Знаете, иногда сны настолько реальны и настолько красивы, что не хочется просыпаться.

За окном Киото живёт своей жизнью — в бешеном, сбивающем дыхание ритме. Где-то там, за тонким стеклом, гудят поезда, звенят велосипедные звонки, стучат каблучки по асфальту. Люди спешат, разговаривают по телефонам, пьют кофе на ходу. Я знаю этот город наизусть. Его запахи, его шум, его вечную спешку. Я и сама часть этого ритма, когда с головой ухожу в работу, сутками не выпуская перо из пальцев, вывожу контуры новых персонажей в блокноте.

Но стоит мне уснуть и реальность отступает.

Там, во сне, расцветают сады. Простираются бесконечные рисовые поля, зелёные и влажные, с отражающимся в воде небом. Шепчутся густые леса, и где-то среди всего этого прячется старинный храм неизвестного бога. Я не знаю, чей он. Никогда не видела такого вживую — только там, в зыбком мире грёз.

И снова, каждую ночь, стоит мне только закрыть глаза, я вижу одну и ту же картину. Один и тот же сюжет. Он стопорится в один и тот же момент — как заезженная пластинка, как старый фильм, застрявший на одном кадре, но эта пластинка уже до боли знакомая. Привычная.

Я знаю этот сон наизусть. И жду его.

Сначала — лёгкий ветерок, пахнущий травой. Потом — земля под босыми ступнями, мягкая и тёплая. Я иду мимо полей с полевыми цветами и яркие мазки красок колышутся вокруг меня: алые, лиловые, золотистые. Касаюсь их пальцами и лепестки вздрагивают. Иду мимо рисовых плантаций, где вода зеркально блестит, отражая облака. Иду вперёд, ведомая смутным, тянущим чувством внутри — туда, к горному лесу.

Наверх ведёт песчаная тропинка. Песок под ногами мягкий, утопающий, но идти легко. Чем дальше я поднимаюсь, тем гуще становится лес, смыкаются кроны деревьев, отсекая солнечный свет. Становится тихо — так тихо, что исчезают даже шорохи. Нет птиц. Нет ветра. Только моё дыхание и мягкий шелест шагов.

А потом я вижу их.

Тории. Красные тории — врата перед храмом. Они тянутся в ряд, одна за другой, уходя вверх, в глубину леса. Ярко-алые на фоне тёмной зелени, они светятся, будто изнутри. Я прохожу под первой аркой, и воздух меняется. Становится гуще. Слаще. Пахнет старым деревом, ладаном и чем-то ещё — чем-то, чему я не знаю названия. Энергия здесь другая. Будто само время замедляется, уступая место чему-то вечному.

Рядом стоят статуи кицунэ — вестников Инари. Лисы.

Они как живые. Не камни, не изваяния, замершие существа. Кто в прыжке, вытянув хвост струной. Кто свернувшись калачиком, положив острую мордочку на лапы. Кажется, моргни и они оживут. Смотрят на меня пустыми, но такими внимательными глазами. Я невольно задерживаю дыхание.

Они знают, что я здесь. Всегда знали.

Прохожу дальше, и вот он сам храм.

Он не похож на храм Фусими Инари. Я видела его десятки раз на фотографиях и вживую. Тот — величественный, шумный, полный туристов и молитв. Этот… другой. Он как будто потерян. Скрыт от посторонних глаз. Или спит глубоко, беспробудно, а я хожу по его сну.

Будто само время замерло в этом месте. Нет ветра, нет звуков, нет движения. Только я и этот храм. Старый, заброшенный, но такой красивый, что щемит сердце. С него слезает краска, дерево потемнело от влаги, но от него веет такой силой, такой древней, глубокой энергетикой, что у меня подкашиваются ноги.

Я подхожу ближе. Ступеньки скрипят под ногами.

Внутри, в полумраке, спиной ко мне стоит мужчина.

Он в каригину — старинном одеянии, и по светлой ткани текут лепестки пламени, вышитые алым и золотым. Длинные белые волосы ниспадают с плеч тяжёлой волной, перетянутые алой лентой. Они почти светятся в темноте храма.

Я замираю. Сердце пропускает удар. Я не могу сказать ни слова. Воздух застревает в горле. Я знаю, что сейчас будет — я видела это столько раз, что могу пересказать по секундам, но каждый раз это как впервые.

Он медленно оборачивается. Я не вижу лица — только силуэт, только движение. И слышу голос — низкий, глубокий, обволакивающий, как лесной туман. Голос, от которого дрожит что-то внутри, в самой глубине, там, где не бывает слов.

— Ты пришла… жена.

И я просыпаюсь.

Всегда на этом моменте. Всегда. Рывком распахиваю глаза, задыхаясь, прижимая ладонь к бешено колотящемуся сердцу. За окном всё тот же Киото — серый, гудящий, живой. На тумбочке вибрирует телефон, оповещая о дедлайне. Я снова в своей квартире. Снова одна. Снова мангака Мэй, у которой горят сроки.

Но я знаю, что завтра ночью я снова пойду по песчаной тропинке. Снова увижу красные тории и белые волосы, перетянутые алой лентой. Снова услышу его голос.

И может быть, однажды… он скажет что-то ещё.

Я моргаю. Потолок. Моя квартира. Серая, утренняя — или уже не утренняя? — мгла за окном.

Телефон на тумбочке вибрирует. Противно, настойчиво. Я поворачиваю голову, и сонная одурь слетает в один миг. Экран горит непрочитанными сообщениями и пропущенными звонками. Одиннадцать штук. От одного контакта.

Такахаси-сан.

Чёрт.

Я подскакиваю на кровати, хватаю телефон и смотрю на часы. Два часа дня. Два часа! Как⁈ Я же легла вчера в десять вечера — уставшая, выжатая, мечтающая хоть немного поспать перед сдачей раскадровки. И вот — проспала полдня. Никогда. Никогда со мной такого не было. Я просто… исчезла в этом сне? Растворилась!

Телефон вибрирует снова. Двенадцатый звонок.

Я делаю глубокий вдох, задерживаю дыхание и нажимаю «принять».

— Алло… Такахаси-сан, доброго вам дня, — голос у меня хриплый, сонный, предательски дрожит. Я прочищаю горло и кланяюсь в пустоту, потому что по-другому с редактором нельзя, даже по телефону. — Прошу меня простить… я… я не услышала будильник. Мне нет оправдания.

На том конце тишина. Густая, тяжёлая. Потом сухой вздох.

— Мэй-тян. Ты вообще помнишь, что сегодня крайний срок?

Такахаси-сан — мужчина лет сорока, всегда безупречно вежливый, но умеющий одной интонацией вогнать в землю по самую макушку. Я сжимаюсь, кусая губу.

— Да… конечно помню. Пожалуйста, простите меня, — я снова кланяюсь, телефон прижат к уху. — Это полностью моя вина. Я уже работаю. Через два часа пришлю всё на почту.

— Через час, Мэй-тян. Типография не ждёт.

— Да. Пожалуйста, берегите себя в это время года, — я машинально произношу вежливую формулу заботы о здоровье, всё ещё кланяясь невидимому собеседнику.

Он смягчается. Чуть-чуть. Я слышу это по тону.

— Ладно. Жду файлы. И пожалуйста, Мэй-тян… не заставляй меня седеть раньше времени.

— Да… спасибо вам большое, Такахаси-сан.

Отбой.

Я роняю телефон на кровать и падаю лицом в подушку. Сердце всё ещё колотится. Не от звонка — от сна. От голоса. От этого «жена». Кто он? Что это за храм? И почему я сплю полдня и не могу проснуться, будто сон не хочет меня отпускать?

Трясу головой. Работа. Сначала работа, Мэй. Потом ты сойдёшь с ума.

Я поплелась на кухню, включила чайник, открыла блокнот с раскадровкой. Чистый лист смотрит на меня с укором. Я беру перо, макаю в тушь. И замираю.

Потому что рука сама выводит не диалог из манги. Не сцену очередной главы.

Она выводит контур лисьих ушей. И алую ленту в длинных белых волосах.

За окном была весна.

Она вползала в мою квартиру запахом влажной земли и чего-то сладкого, цветочного, едва уловимого. Ещё неделя и зацветёт сакура. Киото накроет розовой пеной и весь город выйдет на ханами. Я обожала это время, когда лепестки кружатся в воздухе, как розовый снег, а люди достают бэнто и бутылки с сакэ, усаживаясь на синих брезентовых пледах под деревьями.

А ещё весной фестиваль в храме кицунэ.

Я думала о нём, машинально водя кисточкой по бумаге. Лисьи уши на наброске получались слишком чёткими. Я убрала кисточку в сторону и потянулась до хруста в спине.

Фестиваль кицунэ… В этом году он выпадал на начало апреля. Я ходила туда в прошлом году одна, с блокнотом в рюкзаке и камерой на телефоне. Мне нужны были референсы для манги про духов-хранителей, и лисий храм казался идеальным источником вдохновения. Красные тории, статуи лис — сотни каменных кицунэ с хитрыми мордами и красными фартуками. Запах благовоний, жареного моти, девушки в юкатах с лисьими масками, дети с барабанами и фонари — оранжевые огоньки вдоль аллеи торий, похожие на светящиеся лисьи глаза.

Надо сходить и в этом году и заодно развеяться, а то я совсем заработалась. Последний месяц — сплошные дедлайны, кофе и бессонные ночи. Ничего удивительного, что снятся такие яркие сны. Мозг просто перерабатывал всё, что я видела и читала за последнее время.

Кицунэ, храмы, старинные одежды — я же мангака, у меня в голове целая библиотека визуальных образов. Плюс я реально фанатела от всего, что связано с лисами. У меня дома целая полка с фигурками, масками и старыми книжками про лис-оборотней. Неудивительно, что подсознание подкидывало такие картинки. Даже персонаж интересный получился — мужчина в каригину с белыми волосами и алым узором пламени. Надо записать в блокнот, пока не забыла. Вдруг пригодится для нового сюжета.

Я взяла телефон и открыла календарь. Фестиваль через 10 дней. Отлично. Как раз успею сдать текущую главу Такахаси-сану и освободить себе день.

Может, Харуку позвать? Она давно жаловалась, что я мало выхожу из дома. Посмеёмся, поедим уличной еды, я сделаю пару зарисовок. Просто хороший весенний день.

Я отпила уже остывший чай и вернулась к работе. Набросок с лисьими ушами перевернула чистой стороной. Сначала раскадровка. Потом всё остальное.

Я наконец-то выслала раскадровку. Позже, чем поанировала… Пальцы ещё дрожали над клавиатурой, когда я нажала «отправить» и откинулась на спинку стула. Всё. Готово. Такахаси-сан получит файлы и, надеюсь, не убьёт меня за опоздание.

Старая манга шла тяжело. Очень тяжело.

Я вела её уже третий год. История про студентку художественного колледжа и её соседа по общежитию — романтика, повседневность, бытовые зарисовки. Фанаты любили её. По выходным я получала письма от читателей, видела фан-арт в соцсетях, на фестивалях ко мне выстраивалась очередь за автографами. Им нравилась эта история. Они ждали каждую новую главу, переживали за героев, писали трогательные отзывы.

А у меня как отрезало.

Я смотрела на чистый лист — и не чувствовала ничего. Ни азарта, ни волнения, ни желания узнать, что будет дальше с моими персонажами. Просто пустота. Они там встречались, ссорились, мирились, ходили в кафе, говорили какие-то слова… А я сидела и думала: зачем? Кому это интересно? Мне — уже нет.

Бытовуху писать — скучно.

Пусть и с рейтингом восемнадцать плюс. Постельные сцены, страсти, всё как полагается. Но это не спасало. Откровенные сцены можно рисовать красиво, технично, но если за ними нет ничего — какой смысл?

Я потянулась к кружке с остывшим чаем, сделала глоток и поморщилась. Холодный. Как и мой энтузиазм к старой манге.

На столе всё ещё лежал перевёрнутый набросок с лисьими ушами. Я перевернула его обратно. Посмотрела на тонкие линии. Потом достала чистый лист и быстро, почти не задумываясь, набросала ещё один эскиз. Красные тории, уходящие вверх. Силуэт мужчины спиной. Длинные белые волосы. Каригину с лепестками пламени.

Вот оно. Вот что меня заводит. Вот что заставляет сердце биться быстрее.

Надо поговорить с Такахаси-саном. Серьёзно. Не по телефону — лично. Пусть поставит меня на фантастику. Тем более и сюжет уже есть.

Я взяла телефон и открыла чат с редактором. Пальцы зависли над экраном. Такахаси-сан только что получил от меня задержанную раскадровку, а я уже собираюсь грузить его новой идеей. Не лучший тайминг, Мэй. Не лучший.

Но если не сейчас, то когда? Я так больше не могу. Ещё одна глава про свидания, ссоры и совместные походы в супермаркет и я просто сойду с ума. Или вообще брошу рисовать.

Набрала сообщение коротко, без деталей:

«Такахаси-сан, спасибо за ожидание. Файлы отправила. Есть важный разговор. Можно завтра зайти в редакцию?»

Отправила.

Сердце колотилось. Я снова посмотрела на набросок с ториями и беловолосым мужчиной. Лисья нечисть. Храмы. Заброшенные святилища. Духи, боги, грань между сном и явью. Вот что мне интересно. Вот что я хочу рисовать. В конце концов, если твой собственный сон подкидывает тебе готовый сюжет, грех не воспользоваться.

Телефон пиликнул. Ответ от Такахаси-сана:

«Получил. Завтра в три. И да, Мэй-тян… последняя глава была откровенно сухой. Ты сама это знаешь. Жду объяснений.»

Я вздохнула. Он прав. Он всегда прав.

Завтра в три. Значит, у меня есть время привести мысли в порядок и подготовить питч для нового проекта. А может… может, и новые наброски показать.

Я потянулась, встала из-за стола и подошла к окну. Закатное солнце красило крыши Киото в оранжевый. Где-то там, в горах, стоял храм из моего сна.

Я заглянула в холодильник. В нём мышь повесилась. Не буквально, конечно, но пусто было именно так: одинокая упаковка натто сиротливо жалась к стенке, в ящике для овощей завалялся подсохший имбирь, а на дверце сиротливо позвякивала полупустая бутылка соевого соуса. Всё. Ни яиц, ни риса готового, ни остатков вчерашнего ужина. Даже лапши быстрого приготовления не осталось.

Чёрт.

Я закрыла дверцу и привалилась лбом к прохладному пластику. Желудок напомнил о себе жалобным урчанием. Есть хотелось, а рисовать на голодный желудок — то ещё удовольствие. Придётся идти в магазинчик. Я натянула толстовку, сунула ноги в кроссовки и вышла за дверь.

Квартиру я снимала у доброго старичка по имени Ямада-сан. Ему было под восемьдесят, он жил в основном доме, а флигель с отдельным входом сдавал за символическую плату. Место оказалось практически на окраине, почти рядом с лесом. Тишина. Покой. Никаких тебе шумных соседей, лающих собак, грохочущих поездов, только ветер в кронах деревьев, шорох листвы и далёкое пение птиц.

Красиво.

Я остановилась на крыльце и вдохнула полной грудью. Вечерний воздух пах хвоей и чем-то сладким — кажется, зацветали первые кустарники. Узкая улочка уходила вниз по склону холма, петляя между старыми домами. Фонари уже начинали загораться. Где-то вдалеке темнела полоса леса густого, древнего, подступающего почти вплотную к заднему двору.

Одиноко, конечно, но это то, что нужно для вдохновения. Я всегда так говорила. В Токио, где я жила раньше, было слишком шумно, слишком много людей, слишком много отвлекающих факторов. Здесь, на окраине Киото, в старом флигеле с деревянными полами и видом на лес, думалось лучше. И рисовалось лучше. По крайней мере, так было раньше, до того, как старая манга начала высасывать из меня душу.

Я зашагала вниз по улице. Магазинчик «У Судзуки» работал допоздна — маленький семейный бизнес, где продавали всё: от свежих онигири до батареек и моющих средств. Хозяйка, Судзуки-сан, знала меня в лицо и всегда делала скидку на просроченный моти.

Лес шумел справа. Тёмный, влажный, полный теней. Я бросила взгляд в его сторону — просто так, без задней мысли. И замерла на полшага. Между стволов мелькнуло что-то белое.

Я прищурилась. Ничего. Только ветки покачиваются. Только тени сгущаются.

Показалось.

Я тряхнула головой и пошла дальше, сунув руки в карманы толстовки. Вот до чего доводит работа на износ — уже белые пятна в лесу мерещатся. Надо поесть. Надо выспаться. И ни в коем случае не думать о лисьих ушах и алых лентах.

Магазинчик «У Судзуки» встретил меня тёплым жёлтым светом и привычным дребезжанием колокольчика над дверью. Пахло свежей выпечкой и старыми деревянными полками. Я схватила корзинку и пошла вдоль рядов.

Набрала всего и побольше. Онигири с лососем и с умэбоси про запас, в холодильник. Упаковку лапши быстрого приготовления на крайний случай, когда лень готовить. Свежие яйца, рис в пакете, тофу, зелёный лук, овощи для быстрого приготовления. Ещё взяла пачку любимых рисовых крекеров и шоколадку для настроения.

И соджу. Бутылку холодного, прямо из холодильника у кассы — для творческого настроя.

Судзуки-сан, хозяйка, пробила товары, поправила очки и улыбнулась.

— Мэй-тян, ты сегодня поздно. Заработалась опять?

— Ага, — я выдохнула, доставая кошелёк. — Дедлайн горел. Пришлось гнать раскадровку.

— Молодёжь, — покачала она головой. — Совсем себя не бережёте. Купила бы хоть нормальной еды, а не лапшу эту.

— Я и нормальной купила, — я кивнула на пакет с овощами.

— Вижу-вижу. Соджу — это тоже нормальная еда, да?

— Для вдохновения, Судзуки-сан. Исключительно для работы.

Она рассмеялась и протянула мне сдачу. Я поблагодарила, подхватила пакеты и вышла в прохладный весенний вечер.

Назад шла медленнее — пакеты оттягивали руки. Лес справа стоял тёмный и спокойный. Никаких белых пятен, никаких теней. Обычный лес. Обычный вечер. Я даже улыбнулась сама себе — вот дура, мерещится всякое.

Дома разобрала покупки, загрузила рис в рисоварку, овощи отправила в холодильник. Соджу поставила на стол. Посмотрела на бутылку. Потом на блокнот с раскадровкой. Потом снова на бутылку.

Старая манга. Бытовуха. Студентка и её сосед.

Я села за стол, открыла соджу, налила в стакан. Сделала глоток. Холодная, чуть сладковатая, обжигающая.

Может, если немного расслабиться, старая манга наконец взорвётся цветом и эмоциями? Может, я просто слишком зажата, слишком устала, слишком давлю на себя? Может, ей просто не хватает… огня?

Я сделала ещё глоток. Потом взяла перо.

И начала рисовать.

Не раскадровку. Просто — для себя. Пусть рука идёт, куда хочет. Пусть линии будут свободными, пусть эмоции льются через край. Соджу приятно согревал изнутри и впервые за долгое время я чувствовала, как уходит напряжение из плеч. Как отпускает.

Завтра в три — разговор с Такахаси-саном. Завтра я скажу ему, что хочу фантастику. Что старая манга больше не моя. Что у меня есть новая идея, и она гораздо сильнее.

А сегодня…

Сегодня я просто порисую. Для души. Под соджу и шорох весеннего ветра за окном.

За окном что-то бухнуло.

Я вздрогнула, чуть не опрокинув стакан с соджу. Звук был глухой, далёкий, но ощутимый — будто где-то тяжело ухнуло железо о железо. Я прислушалась. Тишина. Только ветер шумит в кронах.

Я нацепила халат поверх домашней футболки и вышла на крыльцо.

Ничего. Абсолютно ничего. Двор пустой, фонарь у калитки горит ровным жёлтым светом, кусты сирени колышутся от ветра. Я поёжилась — весенний вечер всё-таки прохладный. Уже собралась возвращаться, когда заметила свет.

Там, в стороне железной дороги, что-то светилось. Ярко, неестественно ярко для этого времени. Видать, на железной дороге что-то случилось.

Я сунула ноги в тапочки и пошла посмотреть.

Сюжеты есть везде, главное увидеть их. Так я всегда говорила. Вдруг там что-то интересное, а я не посмотрю? Да-да, знаю, любопытство — враг, но я же чуть-чуть. Только гляну одним глазком и сразу обратно.

Я спустилась по склону. Тапочки скользили по влажной траве, приходилось идти осторожно. Огляделась — никого. Улочка пустая, окна соседних домов тёмные. Я пошла дальше.

Железная дорога со скоростными поездами была примерно в километре от моего дома. Днём туда можно было дойти за пятнадцать минут по тропинке через рощу, ночью — чуть дольше. Обычно мерный стук колёс здорово убаюкивал, особенно когда я рисовала допоздна и ложилась под утро. Ритмичный, успокаивающий перестук. Сейчас его не было слышно. Тишина стояла такая, что звенело в ушах.

Свет от станции становился ярче.

Я прошла мимо закрытого ларька с напитками, обогнула старый указатель и вышла к путям.

И замерла.

На рельсах стоял какой-то странный вагон. Нет, не вагон — целый поезд. С паровозом. Я нахмурилась. Может, новая модель? Какая-нибудь ретро-серия для туристов? Или спецсостав, который гоняют по ночам для тестов?

Но выглядел он… необычно. Слишком старый. Слишком настоящий. Чёрный металл, поблёскивающий в свете станционных фонарей. Медные поручни. Деревянная обшивка. Никаких электронных табло, никаких современных опознавательных знаков. Просто поезд. Просто старый паровоз, который будто сошёл с картинки в учебнике истории.

Я стояла и смотрела. Двери открыты. Свет внутри горит мягкий, тёплый. И никто не выходит.

Никто.

Я огляделась. Станция пустая. Турникеты работают, лампочки горят, табло над платформой показывает какое-то странное время. На скамейке никого. В будке дежурного тоже темно.

И поезд стоит с открытыми дверями.

Я сделала пару шагов вдоль платформы. Заглянула в ближайшую дверь. Внутри чисто, аккуратно. Деревянные сиденья с красной обивкой. Старинные светильники под потолком. Ни души.

— Эй? — позвала я негромко. — Есть кто?

Тишина.

Только пар от паровоза тихо шипит, оседая на платформе лёгким туманом.

Я поёжилась. Халат совсем не грел. Надо было куртку накинуть. И, наверное, надо развернуться и пойти домой. Мало ли — может, съёмки какие-то. Или историческая реконструкция. Или я просто выпила больше соджу, чем думала.

Но вместо этого я стояла и смотрела на открытые двери.

Потому что из вагона пахло не машинным маслом и не железом.

Пахло полевыми цветами. И старым лесом.

Как во сне.

Я отступила от поезда, обогнула его и зашла со стороны паровоза. Заглянула в окна — никого. Пусто. Только ровный тёплый свет горит внутри…

— Ха, — выдохнула я вслух. — Ну точно. Реконструкция. Или к съёмкам дорамы готовятся.

Точно. Сейчас весна, сезон новых сериалов. Наверняка какая-нибудь историческая дорама про эпоху Тайсё или Мэйдзи. Или романтическая история про студентку и машиниста паровоза. У них там всегда красивые костюмы, старинные поезда, ветер развевает волосы героини, герой поправляет фуражку…

Может, айдолы какие приедут. Популярные актёры, которых я видела в журналах и по телевизору.

Я мечтательно вздохнула.

Актёры всегда красивые. Высокие, статные, с идеальными причёсками и поставленными голосами. Я представила, как по платформе идёт кто-нибудь вроде Ямаситы Томохисы или Сато Такэру в старинной форме машиниста, с серьёзным взглядом и лёгкой улыбкой.

Эх.

Может, когда-нибудь и по моей манге тоже снимут сериал. Или полнометражный фильм. И на премьеру я приеду на такой же красивой ретро-машине, в шикарном платье, а фанаты будут выкрикивать моё имя…

Я одёрнула себя. Размечталась. Сначала надо старую мангу добить. Или новую начать — фантастику, с лисами, духами и старыми храмами. Вот где простор для воображения. Вот где красивые герои. Не то что бытовуха про студентку и соседа.

Я ещё раз оглядела пустую платформу. Тишина. Только пар от паровоза стелется по асфальту. Красиво, кстати. Атмосферно.

Ладно, хватит с меня ночных приключений. Завтра в три — редакция. Надо выспаться и привести мысли в порядок.

Я развернулась и пошла к тропинке, засунув руки в карманы халата. За спиной тихо шипел паровоз, и жёлтый свет от вагонов ещё долго маячил между деревьями, пока я поднималась по склону к дому.

Я уже почти дошла до тропы, когда обернулась.

Поезд всё так же стоял на месте.

Чёрный паровоз, окутанный паром, тёплый свет льётся из окон, пустая платформа, жёлтые фонари. Тишина. И этот мягкий туман, стелющийся по рельсам, подсвеченный изнутри.

Красивый кадр. Как в анимации Хаяо Миядзаки.

Я замерла. Вот оно — то самое чувство, когда реальность вдруг становится похожей на рисунок. Когда композиция, свет, цвет — всё складывается идеально, как на раскадровке. Так и хотелось достать телефон и сфотографировать. Или запомнить. Или зарисовать прямо сейчас, пока не выветрилось из головы.

Пар клубился у колёс. Фонари отражались в мокром асфальте платформы. И поезд — тёмный, старый, таинственный — стоял неподвижно, будто ждал кого-то.

— Удивительно, — прошептала я сама себе.

Вот так просто. Ночь, случайный звук, любопытство и ты уже стоишь посреди сцены, достойной пера Миядзаки. Может, это знак? Может, мир подсказывает мне, что пора рисовать что-то другое? Что-то волшебное, воздушное, не от мира сего?

Я улыбнулась. Завтра Такахаси-сан. Завтра я ему всё скажу.

Развернулась и пошла к дому. Ветер шумел в кронах, где-то вдалеке наконец застучали колёса обычного поезда и ночь снова стала обычной весенней ночью на окраине Киото.

Но перед глазами ещё долго стоял тот самый кадр, как в анимации Хаяо Миядзаки.

Я встала в десять. Голова после вчерашнего соджу была ясной — то ли выпила мало, то ли организм уже привык. Быстрый душ, лёгкий макияж, волосы собрала в небрежный пучок. Оделась по-простому: джинсы, свободный свитер, рюкзак с блокнотом и набросками. Всё. К редактору не на показ мод идти.

Сборы в редакцию заняли минут двадцать. Центр города — это не моя окраина с лесом и тишиной. Там шумно, людно, высокие здания, офисные работники с кофе в руках. Я быстро дошла до остановки, села в автобус и заняла место у окна.

Ехать долго. Утренние пробки в Киото — то ещё испытание. Автобус полз медленно, дёргался в такт светофорам, за окном мелькали витрины, велосипедисты, школьники с ранцами. Я уткнулась в телефон.

Сообщение от Харуки.

Харука — моя школьная подруга. Мы дружили уже лет десять. Она работала в небольшом издательстве, занималась дизайном обложек, и была, пожалуй, единственным человеком, который мог вытащить меня из дома.

— Мэй! Может, в кафе? Посидим, поболтаем? А то ты из-за своей манги света белого не видишь.

Я улыбнулась. Харука всегда беспокоилась обо мне. И была права — я действительно засиделась. Последний раз мы виделись недели три назад, и то я тогда постоянно смотрела на часы.

Набрала ответ:

— Сегодня в три в редакцию к Такахаси-сану. После — свободна. Давай в «Хатори»? Часов в пять?

Ответ пришёл мгновенно:

— Отлично! Только попробуй не прийти — приеду к тебе домой и вытащу силой. У меня есть новости!

— Какие?

— В кафе расскажу. Всё, работай, не отвлекаю. Целую!

Я хмыкнула и убрала телефон в карман. Новости у Харуки — это всегда что-то интересное. То она влюбилась, то её повысили, то она нашла новый сорт чая с лепестками сакуры и теперь всем об этом рассказывает. В любом случае — хороший повод отвлечься.

Автобус наконец вырвался из пробки и покатил быстрее. За окном поплыли центральные улицы — широкие проспекты, офисные здания, рекламные щиты с айдолами. Ещё пара остановок и моя.

Я проверила рюкзак. Блокнот на месте. Наброски с лисьими ушами — тоже. Осталось только собраться с духом и сказать Такахаси-сану то, что я должна сказать.

Я вышла на остановке. И сразу пожалела, что не взяла с собой наушники.

Куча людей. Толпа людей. Боже.

Центр Киото в час пик — это муравейник. Люди текли сплошным потоком по тротуарам, обтекали меня с двух сторон, спешили, толкались, говорили по телефонам. Офисные работники в строгих костюмах, студенты с папками, туристы с картами и фотоаппаратами, женщины с колясками. Все куда-то неслись, и я вместе с ними просто потому что иначе нельзя. Остановишься — снесут.

Я прижала рюкзак к груди и нырнула в поток.

Господи, как же я отвыкла. У себя на окраине я видела от силы трёх человек в день: Ямада-сан, Судзуки-сан из магазинчика, иногда почтальона. А тут — сотни, тысячи лиц. Мелькают, сменяются, исчезают. Запах кофе, духов и выхлопных газов. Гул голосов. Визг тормозов.

Я шла, лавируя между людьми, и мечтала только об одном — поскорее добраться до редакции. Там хотя бы тихо. Ну, относительно.

На перекрёстке застряла на светофоре. Огляделась. Высокие здания уходили в небо стеклянными фасадами. Огромные рекламные экраны мигали яркими цветами. Где-то играла музыка из кофейни. Красиво, конечно. Энергично. Но не моё.

Я скучала по своему лесу. По тишине. По скрипу старых половиц и шороху ветра в кронах.

Зелёный. Поток людей снова пришёл в движение. Я перешла дорогу и свернула в переулок, где находилось здание издательства. Здесь было потише. Всего пара кафе, книжный магазин и небольшой сквер с лавочками.

Я остановилась перед стеклянными дверями, поправила рюкзак и посмотрела на своё отражение. Ну, Мэй. Давай. Скажи ему. Фантастика. Новый сюжет. Лисы. Храмы. Ты сможешь.

Глубокий вдох. Выдох.

И я толкнула дверь.

Внутри редакции было шумно.

Я даже замерла на пороге, прижимая рюкзак к груди. Беру свои слова назад — здесь не тихо. Здесь вообще не тихо. Крики, возмущение, споры — всё смешалось в один гул, разносящийся по опенспейсу.

— Я сказал — не пойдёт! Где динамика⁈ Где эмоции⁈ — надрывался чей-то редактор, размахивая листами раскадровки перед носом бледного паренька-мангаки.

— Но Танака-сан, вы же сами просили больше диалогов…

— Диалогов! А не пустой болтовни на три страницы!

В другом углу два автора спорили до хрипоты, тыкая пальцами в общий набросок.

— Этот поворот сливает всю арку!

— Ничего он не сливает! Это гениально!

— Гениально? Да это бред! Читатели нас сожрут!

— Пусть жрут! Это искусство!

Пролетел скомканный лист бумаги. Кажется, в кого-то попали. Кажется, никто даже не заметил.

Я прошла мимо кофейного автомата, возле которого усталый ассистент редактора пытался запихнуть в себя онигири, одновременно отвечая на три звонка. Девушка за соседним столом плакала, уткнувшись в клавиатуру, а её редактор стоял над душой и монотонно повторял: «Ну и что, что плачешь. Дедлайн через час».

Типичный день в издательстве манги.

Я пробралась сквозь этот хаос, стараясь никого не задеть и не привлечь внимания. Кабинет Такахаси-сана был в конце коридора, за стеклянной перегородкой. Я остановилась перед дверью, перевела дух и постучала.

— Войдите.

Голос спокойный, ровный. Как островок тишины посреди всего этого безумия.

Я открыла дверь и вошла.

Такахаси-сан сидел за столом, прямой как струна. Белая рубашка с закатанными рукавами, галстук чуть ослаблен — единственная уступка концу рабочего дня. Перед ним на столе лежали распечатки моей последней главы. Я сразу их узнала по красным пометкам на полях. Много пометок. Очень много.

— Садись, Мэй-тян.

Я села. Рюкзак пристроила на коленях, руки сложила, как примерная ученица перед строгим учителем. В кабинете было тихо, только кондиционер гудит да приглушённый шум редакции за дверью.

Такахаси-сан поправил очки и посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, потом взял распечатку, пододвинул ко мне и ткнул пальцем в первую же страницу.

— Это что?

Я посмотрела. Сцена в кафе. Диалог на три страницы. Герои обсуждают, что будут есть на ужин.

— Это… сцена в кафе, Такахаси-сан…

— Я вижу, что сцена в кафе. Я спрашиваю — это что? Три страницы диалога о еде. Три страницы, Мэй-тян. Твои читатели ждали эту главу два месяца. Два! И что они получили? Разговор о том, какие онигири вкуснее — с лососем или с тунцом.

— Там ещё был момент с зонтиком…

— Один момент! — он поднял палец. — Одна страница из трех. Всё остальное — вода. Пустая, пресная, никакая вода. Где развитие? Где конфликт? Где то, за что читатели полюбили эту историю?

Я молчала. Крыть было нечем, потому что он прав.

— Мэй-тян, — он вздохнул и снял очки. — Я работаю с тобой три года. Ты талантливый художник. У тебя отличное чувство композиции, ты умеешь рисовать эмоции, ты знаешь, как построить кадр. Но это, — он постучал пальцем по распечатке, — это рисовал не талантливый художник. Это рисовал человек, которому всё равно.

Я опустила голову.

— Мне не всё равно…

— Тогда что? Объясни. Я слушаю. Зачем ты просила о встрече?

Я сжала колени. Сейчас или никогда.

— Я хочу сменить жанр, Такахаси-сан.

Тишина.

— Что?

— Я больше не могу писать бытовуху. Я… вы правильно сказали. Мне всё равно. Уже полгода всё равно. Я сижу над каждой главой и выдавливаю из себя сюжет, которого нет. Мне скучно. Персонажи не развиваются, потому что мне нечего им дать. Я исчерпала эту историю. Я хочу… я хочу фантастику.

Такахаси-сан молчал. Смотрел на меня, сложив руки на столе. Потом вздохнул.

— Фантастику.

— Да.

— Фэнтези? Духи? Мистика?

— Да. Лисы. Храмы. Сны и реальность. У меня уже есть идея. И наброски.

Я полезла в рюкзак, достала блокнот и протянула ему. Он открыл. Долго смотрел на эскиз лисьих ушей. На тории. На мужской силуэт в каригину.

— Хм.

— Это ещё сырое, — быстро добавила я. — Но я чувствую — это моё. Вот здесь, — я прижала руку к груди. — Здесь горит. Старая манга не горит уже давно. А эта идея горит. Дайте мне шанс. Хотя бы пилотную главу.

Он перевернул страницу. Потом ещё одну.

— Кицунэ?

— Да.

— Главный герой — лис?

— Да. Дух храма. Или бог. Или… я ещё продумываю.

Такахаси-сан закрыл блокнот, снял очки и потёр переносицу.

— Знаешь, Мэй-тян… обычно я не разрешаю авторам перескакивать с жанра на жанр, пока они не закончат текущий проект.

Я замерла.

— Но.

Сердце ёкнуло.

— Твоя последняя глава была настолько плоха, что продолжать в том же духе — значит убить серию. Поэтому… — он посмотрел на меня. — Принеси мне пилот через неделю и мы посмотрим, стоит оно того или нет.

Я выдохнула, кажется, впервые за весь разговор.

— Спасибо, Такахаси-сан!

— Не благодари раньше времени. Если пилот будет таким же сухим, как эта глава, — никакой фантастики. Добьёшь старую мангу. Поняла?

— Поняла. Будет не сухим. Обещаю.

— Иди уже. И да, Мэй-тян…

— Да?

— Лисья идея — интересная. Не запори.

Я кивнула, схватила блокнот, рюкзак и вылетела из кабинета, пока он не передумал.

Кафе находилось за углом от редакции. В кафе пахло кофе и свежей выпечкой. Я заняла наш любимый столик у окна, заказала латте и стала ждать. За окном всё ещё шумел город, но здесь, внутри, было уютно и спокойно — приглушённый свет, джаз из колонок, тихий смех посетителей.

Харука ворвалась в кафе как ураган. Растрёпанная, с горящими глазами, в ярко-жёлтом платье.

— Мэй! — она плюхнулась на стул, бросила сумку на соседнее кресло и тут же подозвала официанта. — Мне то же самое и ещё чизкейк! Два чизкейка! Нет, три!

— Три чизкейка? — я подняла бровь. — У тебя праздник или ты собралась топить в них печаль?

— Праздник! — она засмеялась и подалась вперёд. — Вернее… это просто что-то с чем-то. Я должна тебе рассказать. Я больше не могу молчать.

— Давай. Ты же обещала новости.

— Новости? — она всплеснула руками. — Это не новости, Мэй. Это сюжет для твоей манги. Честное слово. Записывай.

Я хмыкнула и достала блокнот. Больше для вида — Харука любила, когда её драматично слушают.

— Короче. Ты же знаешь, у меня сосед за стенкой. Я тебе говорила. Новый жилец, заехал месяц назад.

— Говорила. Ты ещё сказала, что он симпатичный.

— Симпатичный? — она закатила глаза. — Мэй, он не симпатичный. Он как с обложки журнала. Высокий, плечи — во, волосы тёмные, взгляд такой… ну ты понимаешь. Я как его в первый раз увидела, чуть почту не выронила. Но я же скромная. Я же не знакомлюсь просто так. Я жду судьбу.

— И судьба пришла?

— Судьба пришла в виде моей кошки, — Харука сделала драматическую паузу и отпила латте. — Короче. Вчера вечером. Я после душа, сижу в халатике, смотрю дораму, ем мороженое. Всё чинно, благородно. И тут эта мелкая зараза — Микан — решает, что ей срочно нужно исследовать лестничную клетку.

— О нет.

— О да! Я выхожу из квартиры, чтобы её поймать. В халатике. В одном халатике, Мэй. Коротеньком таком, розовеньком. Ну думаю — сейчас быстро схвачу кошку и обратно. Кто меня увидит? Ночь. Тишина. Все спят.

— Но не все.

— Но не все, — она трагически кивнула. — Я бегу за Микан по лестничной клетке, она скачет как ненормальная. Я за ней. И тут — бах! — дверь соседа открывается. И он выходит. Просто выходит мусор вынести, представляешь⁈

— Представляю, — я уже начинала смеяться.

— Я замираю. Он замирает. Микан — единственная, кто радуется жизни, — трётся об его ноги. Он смотрит на меня. Я смотрю на него. И тут… — Харука спрятала лицо в ладонях. — Мой халатик развязывается.

— Нет.

— Да! Просто берёт и развязывается! Поясок — фьють! — и я стою в одних трусах, Мэй. В одних трусах! Перед соседом, которого вижу второй раз в жизни. На лестничной клетке. С кошкой, которая орёт как ненормальная.

Я зажала рот ладонью, но смех всё равно прорвался.

— А он?

— А он… — Харука отняла руки от лица и уставилась в потолок с видом мученицы. — Он поймал мою кошку. Посмотрел на меня. На мой халатик. На мои трусы. А потом поднял глаза и говорит: «Вот это подарочек мне от соседки».

Я захохотала в голос. Люди за соседним столиком обернулись.

— Он так и сказал⁈

— Слово в слово! Вот это подарочек! А сам улыбается, гад такой красивый. Я стою, прикрываюсь спадающим халатиком, красная как помидор. Микан орёт. Он протягивает мне кошку и говорит: «Может, познакомимся? А то я даже имени твоего не знаю, а уже почти всё увидел».

— О боже, — я вытерла выступившие слёзы. — И что дальше?

— Дальше? — Харука расплылась в улыбке. — Дальше он пригласил меня на ужин. Сегодня. В восемь.

— Серьёзно?

— Серьёзно! Я полтора часа выбирала платье. Мэй, он невероятный. И он поймал мою кошку. И он не убежал с криком, когда увидел меня в одних трусах. По-моему, это судьба.

— По-моему, это сюжет для моей манги, — я подняла блокнот. — Можно я запишу?

— Только имя поменяй, — она засмеялась. — И дай героине хотя бы нормальный халат. Который не развязывается.

— Ни за что. Халат — ключевая деталь.

Мы заказали ещё кофе. Харука болтала без умолку — о соседе, о работе, о новых туфлях. А я сидела и думала, что вот оно — живое, настоящее. Не придуманное, не вымученное. Просто жизнь. Просто случай на лестничной клетке. Просто два человека, кошка и развязавшийся халат.

Может, в моей новой манге тоже должно быть что-то такое? Не только лисы и храмы, но и смех. Неловкость. Случайность. Жизнь.

Я открыла блокнот и сделала пометку на полях: «Халат. Лестничная клетка. Кошка. Подарочек».

Харука, заметив это, подмигнула.

— Если станешь знаменитой — с меня чизкейк.

— Естественно.

Я вышла из кафе, попрощавшись с Харукой. Она упорхнула в сторону своего свидания. Я проводила её взглядом и достала телефон. Набрала маму.

Гудки. Два, три, четыре. Сейчас возьмёт трубку, и начнётся…

— Мэй! Наконец-то!

— Привет, мам.

— Я уж думала, ты забыла, как пользоваться телефоном. Третью неделю не звонишь. Я уже хотела сама ехать, проверить, жива ли ты вообще.

— Жива, мам. Работаю.

— Знаю я твою работу. Сидишь в своей квартире, рисуешь круглые сутки, ешь одну лапшу. Кстати, ты ешь нормально? Хотя бы рис варишь? Или опять один фастфуд?

— Варю, мам. И овощи покупаю. Вчера вот купила целый пакет.

— Овощи — это хорошо, — в трубке послышалось сомнение. — Но ты всё равно худая, тощая и бледная. Приезжай, я тебя откормлю.

Я улыбнулась, прислонившись к фонарному столбу.

— Обещаю. Кстати, как папа?

— Папа в порядке. Спрашивал о тебе вчера. И дедушка приезжает.

— Дедушка?

— Да. Из деревни. На следующей неделе будет здесь. Хочет повидать всех. Так что собирайся — надо посетить семью, Мэй. Ты совсем забыла про нас.

Я вздохнула. Мама была права. Я действительно давно не была дома. Последний раз на Новый год, и то всего на два дня. Дел было много, манга, дедлайны… Но дедушка — это другое. Он редко выбирался из своей деревни, и если уж приезжал — это было событие.

— Хорошо, мам. Я приеду. На следующей неделе. Обещаю.

— Вот и славно, — голос мамы сразу стал мягче. — Ой, кстати! Ты же помнишь Ямамото-сан? Нашу соседку?

— Помню. А что?

— У неё сын приехал. Из Токио. Молодой, красивый, образованный. Работает в какой-то крупной компании. Архитектор, кажется. Или инженер… Не помню. Но мальчик — загляденье.

Я почувствовала, куда дует ветер.

— Мам…

— Что «мам»? Я просто говорю. Красивый мальчик. Высокий, вежливый, с хорошей работой. Приехал к матери помогать по хозяйству. Разве не чудо? В наше-то время и такой почтительный сын.

— Мам, я знаю, к чему ты клонишь.

— Я ни к чему не клоню! — мама изобразила оскорблённую невинность, но я слишком хорошо её знала. — Просто говорю: пора бы о семье подумать, Мэй. Тебе уже двадцать один. Я в твоём возрасте уже замужем была и тебя ждала.

— Мам…

— Не мамкай. Я не говорю — прямо завтра замуж, но присмотреться стоит. Мальчик-то хороший. Приедешь — познакомлю. Просто как соседи. По-дружески. Чаю попьём.

Я закатила глаза, глядя в тёмнеющее небо.

— Мам, у меня вообще-то работа. Новая манга. Сроки горят.

— А жизнь она не только работа, Мэй. Манга твоя подождёт. А хорошие мальчики на дороге не валяются. Всё. Решено. На следующей неделе жду. И не спорь.

— Я и не спорю…

— Вот и умница. Целую. Передай Харуке привет. И ешь нормально!

— Хорошо, мам. Люблю тебя.

— И я тебя. До встречи.

Я нажала отбой и убрала телефон в карман.

Красивый мальчик. Сын соседки. Архитектор или инженер. Мама в своём репертуаре. Каждый раз одно и то же — стоило мне задержаться без парня дольше полугода, как она начинала сватать всех окрестных молодых людей. В прошлый раз это был племянник почтальона. В позапрошлый — сын хозяйки пекарни. Теперь вот Ямамото-сан и её загляденье-сын.

Я усмехнулась и пошла к остановке.

Впрочем, съездить домой и правда надо. Дедушка. Родители. Деревенский воздух. Может, это даже поможет с новой мангой. Тишина, природа, старые дома. Вдохновение.

И от маминой стряпни я бы не отказалась.

А что касается красивого мальчика… посмотрим. Может, он действительно такой, каким его описывает мама. Но сердце у меня сейчас занято другим.

Занято лисами, храмами и беловолосым мужчиной, который называет меня женой.

Даже если он существует только во сне.

Я доехала до своей станции уже в сумерках. Автобус высадил меня на той самой остановке, где утром я ныряла в толпу. Сейчас народу было меньше — несколько человек с работы, пара студентов, старушка с сумкой. Я спрыгнула на платформу и пошла привычным маршрутом.

Мимо ларька с напитками. Мимо старого указателя. И вот она — та самая станция, где ночью стоял странный поезд.

Я замедлила шаг. Платформа была пуста. Никакого паровоза. Никакого пара. Обычная станция — турникеты, скамейки, табло с расписанием. Тусклый свет фонарей отражался в мокром асфальте. Словно и не было ничего.

— Ну точно съёмки, — пробормотала я себе под нос. — Разобрали декорации и увезли.

Я пошла дальше по тропинке через рощу. Вечерний воздух был прохладным, пахло сырой землёй и первой зеленью. Где-то вдалеке стучали колёса обычного поезда — мерно, убаюкивающе. Я думала о разговоре с Такахаси-саном, о Харуке и её соседе, о мамином «красивом мальчике». Мысли текли вяло, спокойно.

И вдруг я остановилась.

Прямо посреди тропинки, свернувшись калачиком, что-то лежало.

Маленькое. Белое. Пушистое.

Я присела на корточки. Котёнок. Совсем крошечный — помещается в ладонь. Белая шёрстка, мокрый нос, маленькие ушки прижаты к голове. Он спал, свернувшись в клубок и тихо сопел. Хвост был аккуратно обёрнут вокруг тела.

— Эй, малыш, — прошептала я. — Ты откуда тут?

Котёнок не проснулся. Даже не шевельнулся. Я осторожно коснулась его пальцем — тёплый. Живой. Просто спит. Я огляделась. Никого. Только деревья и тропинка. Откуда он здесь взялся? Ближайший дом — мой, а у Ямада-сан кошек не было. Может, подбросили? Или потерялся?

— Ну и что мне с тобой делать? — спросила я у спящего котёнка. — Не оставлять же тебя тут. Лисы тут водятся, между прочим и дикие собаки. Съедят тебя, такого беленького и беззащитного.

Котёнок не ответил. Я вздохнула, сняла рюкзак, расстегнула молнию. Осторожно, чтобы не разбудить, подхватила тёплый комочек и устроила у себя на коленях. Потом так же осторожно переложила в рюкзак, оставив его приоткрытым для воздуха.

— Посиди пока тут. Дома разберёмся.

Котёнок приоткрыл один глаз, яркий, янтарный, совсем не кошачий по цвету, посмотрел на меня и снова заснул.

Я поднялась и пошла домой, стараясь не трясти рюкзак.

Дома я первым делом расстелила на столе старое полотенце и аккуратно вытащила найдёныша. Котёнок наконец проснулся. Зевнул, показав крошечные острые зубки. Сел, обернул хвост вокруг лап и уставился на меня своими янтарными глазами.

И тут я замерла.

Уши. У него были не кошачьи уши. Слишком большие. Слишком треугольные. И мордочка не кошачья — вытянутая, острая, совсем как у…

Я наклонилась ближе.

— Ты не котёнок, — прошептала я.

Пушистый хвост. Белая шерсть. Янтарные глаза. Вытянутая мордочка. Острые уши, которые то вставали торчком, то прижимались к голове. Лисёнок. Самый настоящий лисёнок. Белый.

Я выпрямилась и уставилась на него. Он смотрел на меня. Спокойно. Изучающе. Будто не я его нашла, а он меня ждал всё это время.

— Так, — сказала я в пустоту. — Белые лисы только в питомниках. Или на фермах. Или… откуда ты вообще взялся?

Лисёнок склонил голову набок.

Я села на стул и потёрла виски. Белые лисы — это редкость. В дикой природе они не встречаются. Их разводят специально на фермах, в питомниках, для меха или для красоты. Может, сбежал откуда-то? Сбежал, забрёл в лес, потерялся…

— Ты чей, а? — спросила я. — С питомника сбежал? Хозяева тебя ищут, наверное.

Лисёнок зевнул. Потом встал на все четыре лапы, потянулся, выгнув спину, и совершенно по-хозяйски улёгся на полотенце. Положил мордочку на хвост. Прикрыл глаза.

Я смотрела на него.

Белый. Белый как снег. Как лунный свет. Как…

Как волосы того, из сна.

Я тряхнула головой. Нет. Это просто совпадение. Белый мех. Янтарные глаза. Обычный лисёнок-альбинос. Такие бывают в питомниках. Наверняка кто-то разводит их неподалёку. Завтра обзвоню, узнаю. Или дам объявление.

А пока…

— Ладно, — вздохнула я. — Переночуешь у меня. Покормлю чем-нибудь. Но завтра ищем хозяев.

Чёрт. Чем питаются лисы?

Я стояла перед открытым холодильником и тупо смотрела на его содержимое. Тофу. Яйца. Овощи. Соевый соус. Соджу. Ничего из этого, подозреваю, лисы не едят. Разве что в корейских дорамах лисы-кицуне любят печень, но это вообще не в ту степь.

Лисёнок сидел на полотенце и наблюдал за мной. Терпеливо. С достоинством. Будто ждал, когда глупый человек наконец сообразит, что делать.

— И не смотри на меня так, — пробормотала я. — Я мангака, а не ветеринар. Я рисую лис, а не кормлю их.

Лисёнок склонил голову набок. В янтарных глазах ни капли сочувствия.

Я закрыла холодильник. Порылась в шкафчиках. Рисовые крекеры. Шоколад. Лапша. Сухие завтраки. Ничего подходящего. Может, мясо? Откуда у меня мясо в холодильнике, если я почти его не ем?

Надо звонить дедушке.

Я взяла телефон, нашла в контактах «Дедушка» и нажала вызов. Гудки пошли…

— Алло? — раздался в трубке родной, чуть хрипловатый голос.

— Дедушка! Привет. Это Мэй.

— Мэй? — он явно обрадовался. — Внучка! А я как раз про тебя думал. Мне мама твоя сказала, что ты на следующей неделе приедешь. Это правда?

— Правда, дедушка. Обязательно приеду. Но я сейчас по другому поводу. У меня тут… эм… чрезвычайная ситуация.

— Какая? — голос у него сразу стал серьёзным. — Что-то случилось? Ты в порядке?

— Я в порядке. Просто я нашла кое-кого. Точнее, он меня нашёл. В общем… дедушка, чем кормить лис?

В трубке повисла пауза.

— Лис?

— Маленького. Белого. Лисёнка. Я шла домой, он лежал на тропинке. Я думала, котёнок. А оказался лисёнок. Настоящий. Белый.

— Белый лисёнок? — дедушка присвистнул. — Редкость какая. У нас в горах таких отродясь не водилось. Откуда ж он взялся?

— Понятия не имею. Думаю, может, из питомника сбежал. Но сначала надо его покормить, а я понятия не имею чем. В холодильнике тофу и соджу. Лисы такое не едят, да?

Дедушка рассмеялся.

— Не едят, внучка. Лисам нужно мясо. Сырое. Курица подойдёт. Или говядина нежирная. Можно варёное яйцо. Только без соли. И воду обязательно поставь. Молоко не давай — от молока у них живот болит.

Я схватила ручку и быстренько записала на полях блокнота: «Мясо. Курица. Яйцо варёное. Без соли. Вода. НЕ молоко».

— А ещё ему тепло нужно, — продолжал дедушка. — Замёрз, небось. Ты его в коробку какую посади, тряпок мягких накидай. Пусть спит.

— Поняла. Коробка, тряпки.

— А завтра обзвони питомники в округе. Может, правда сбежал.

— Обзвоню. Дедушка, спасибо. Ты меня спас.

— А как же, — я прямо слышала, как он улыбается. — Ты ж моя внучка. Мы с тобой помнишь сколько котят выходили, когда ты мелкая была?

— Помню, — я улыбнулась. — Мама ругалась, а ты говорил, что у тебя сарай большой и ей не видно.

— И ведь работало! — дедушка снова рассмеялся. — Эх, Мэй. Приезжай скорее. Я тут без тебя скучаю. И мать с отцом тоже. И соседский парень приехал — слышала уже, небось?

— Слышала, дедушка. Мама мне все уши прожужжала.

— Ну, мама у тебя женщина настойчивая, но ты не поддавайся. Если не хочешь — не надо. Я на твоей стороне, ты же знаешь.

— Знаю, дедушка. Ты мой герой.

— А ты моя внучка. Ладно, беги, корми найдёныша. И звони, если что. Я всегда на связи.

— Спасибо. Люблю тебя.

— И я тебя. Всё. До встречи.

Я положила трубку и посмотрела на лисёнка. Тот по-прежнему сидел на полотенце, обернув хвост вокруг лап. Ждал.

— Значит так, — сказала я, поднимаясь. — У меня для тебя плохие новости — курицы в доме нет, но есть яйцо. Сварю. Будешь есть?

Лисёнок моргнул. Кажется, согласился.

Я пошла ставить кастрюлю на плиту, думая о дедушке. Шестьдесят пять лет, а всё такой же — надёжный, тёплый, с вечной усмешкой в голосе. В детстве он прикрывал все мои шалости. Прятал от мамы найденных котят в сарае. Учил меня рисовать птиц и деревья. Рассказывал старые легенды о горных духах и лисах-оборотнях.

Самый настоящий герой для своей внучки.

И сейчас, спустя столько лет, он снова пришёл на помощь. Пусть и по телефону.

Я улыбнулась и положила яйцо в кастрюлю. Лисёнок за моей спиной тихо тявкнул. Кажется, он был согласен с моим выбором героя. Вода закипела, я подождала 7 минут и подставила кастрюльку под холодную воду остудить. Затем достала его, очистила, разрезала пополам и вышла в комнату.

Лисёнка не было.

Полотенце пустое. Только маленькая вмятина осталась там, где он лежал.

— Эй, ты где?

Тишина.

Я поставила тарелку на стол и оббежала свою небольшую квартирку. Кухня — нет. Ванная — нет. Под столом — нет.

Чёрт. Где же ты?

Я натянула кроссовки прямо на босые ноги и выбежала на улицу. Двор пустой. Кусты сирени колышутся от ветра. Калитка приоткрыта. Я выскочила за калитку, огляделась.

Никого.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Сбежал. Точно сбежал. Маленький, глупый, белый. А если он дом не найдёт? Вдруг я далеко унесла его от питомника или от того места, где он жил? Он же крошечный совсем. Потеряется. Заблудится. Пропадёт. Я бегом обогнула соседние дома. Заглянула под кусты, под заборы, под старую скамейку у дороги. Окликнула. Присвистнула. Даже на корточки присела, как будто это могло помочь.

Никаких следов.

Боже. Боже. Боже.

А вдруг его собаки раздерут? Или птицы — коршуны или вороны? Я своими глазами видела, как коршун унёс мышь с поля. А лисёнок не сильно-то больше мыши. Ноги гудели, кроссовки натёрли пятки, потому что без носков. Фонари горели уже в полную силу, и лес за домом стоял чёрный, глухой, равнодушный.

Никого.

Я вернулась домой. Уставшая. Расстроенная. Злая на себя — надо было в коробку посадить, как дедушка сказал. А я дура, оставила на полотенце.

Зашла в комнату.

И замерла.

На моём диване лежал лис.

Не лисёнок. Большой лис. Огромный. Белый как снег. Пушистый хвост свисал с подлокотника и почти касался пола. Острые уши стояли торчком. Янтарные глаза смотрели прямо на меня — спокойно, изучающе, с лёгкой скептической искоркой. Будто это не он у меня дома, а я у него.

Я взвизгнула.

— Я ничего не сделала! Я люблю Инари! Честно! Я всегда жертвую в храм! Боже, откуда ты⁈

Лис моргнул. Медленно. Снисходительно. И даже не пошевелился.

Я прижала ладонь к бешено колотящемуся сердцу и вдруг разозлилась.

— Это мой диван! Мой! Слышишь? Иди в поля! Тебе там лучше! Там мыши, природа, свежий воздух! А это моя квартира!

Лис зевнул. Широко, показывая впечатляющий набор клыков. Потом опустил морду на лапы и прикрыл глаза.

Самый невозмутимый лис во Вселенной.

Я стояла посреди комнаты, всё ещё в кроссовках на босу ногу, и смотрела на него. Он лежал на моём диване так, будто этот диван всегда принадлежал ему. Будто это я тут гость. Будто весь дом, лес за окном и весь мир — его территория. А я так, мимо проходила.

— Ты… — начала я и осеклась.

Лис приоткрыл один глаз. Посмотрел на меня. И снова закрыл.

Я села на стул и просто смотрела на белого лиса, который спал на моём диване, как у себя дома.

Надо позвонить в питомники. Спросить, может, заберут. Или хотя бы объяснят, что делать с белым лисом, который занимает твой диван быстрее, чем ты успеваешь моргнуть.

Я потянулась за телефоном.

Лис поднял голову. И рыкнул.

Негромко. Но очень, очень убедительно. Низкий горловой звук прокатился по комнате, и я взвизгнула, телефон вылетел из рук и упал на пол.

Лис слез с дивана.

Я замерла. Сердце ухнуло в пятки. Всё. Самая глупая смерть в истории человечества: покусана лисом в собственной квартире на окраине Киото. Завтра меня найдёт Ямада-сан. Или не найдёт. И мама скажет: «Я же говорила — не живи одна около леса».

Лис прошёл мимо.

Просто прошёл мимо меня. На кухню. К столу, где стояла тарелка с нарезанным яйцом. Понюхал. И съел.

Я так и осталась сидеть, вжавшись в стену. Он реально съел яйцо. Аккуратно, с достоинством, даже не чавкая. Потом облизнулся, развернулся и прошёл обратно в комнату, даже не взглянув на меня.

Я выдохнула. Кажется, первый раз за последние две минуты.

Ладно. Ладно. Яйцо ему понравилось. Уже плюс. Может, он не будет меня есть, если я буду его кормить? Так ведь работает дружба с дикими животными?

Я тихонько, вдоль стеночки, пробралась в ванную. Сполоснула ноги — кроссовки на босу ногу сделали своё дело, пятки горели. Вымыла руки. Посмотрела на себя в зеркало. Вид был дикий: растрёпанная, бледная, с безумными глазами.

— Мэй, — сказала я своему отражению. — У тебя в квартире белый лис. Ты понимаешь, что это ненормально?

Отражение не ответило. Только вздохнуло. Я вытерла руки и пошла в спальню.

И замерла на пороге.

На моей кровати, развалившись как кот, лежал лис. На подушке. На моей подушке. Белая шерсть на тёмном покрывале, пушистый хвост свешивается на пол, глаза закрыты. Как ни в чём не бывало.

— Э-э-э… — протянула я. — Я сплю на диване. Ладно. Хорошо. Отлично. Прекрасно.

Лис не ответил. Даже ухом не повёл.

Я прошла в гостиную. Сердце всё ещё выпрыгивало, но мозг уже начал сдаваться. Если дикий зверь хочет спать на твоей кровати — пусть спит. Ты всё равно не сможешь его оттуда выгнать. Ты видела его клыки. Ты слышала его рык. Ты знаешь своё место в пищевой цепочке. И оно где-то между яйцом и диваном.

Я легла на диван. Укрылась пледом. Долго смотрела в потолок, слушая тишину. За стеной, в спальне, спал белый лис и это было самой странной вещью, которая случалась со мной за последние… да вообще за всю жизнь.

Сон пришёл быстро. Тот самый сон. Без изменений.

Цветущие сады. Рисовые поля. Тропинка в горный лес. Красные тории. Статуи кицунэ. Храм, затерянный во времени. И мужчина в каригину с лепестками пламени. Белые волосы. Алая лента. Голос: «Ты пришла… жена».

Но сегодня что-то было иначе.

Тепло. Мягкое, обволакивающее тепло. Будто кто-то лежал рядом, прижавшись к боку. Будто большая, пушистая, тёплая… лиса.

Я распахнула глаза.

На диване, вытянувшись вдоль моего бока, спал лис. Белый. Огромный. Тёплый. Его хвост лежал у меня на ногах, а нос почти касался моего плеча.

Я взвизгнула так, что зазвенели стёкла.

Грохнулась с дивана. Запуталась в пледе. Вскочила. Схватила табуретку — первое, что попалось под руку.

— Не ешь меня! Я невкусная! Честно! Я ем лапшу и пью кофе! Я горькая!

Лис поднял голову. Посмотрел мне в глаза. Медленно. Спокойно. Даже немного лениво. А потом перевёл взгляд ниже.

Я замерла.

Его взгляд скользнул вниз — туда, где на моей груди четвёртого размера съехала футболка после сна. Я машинально посмотрела вниз. Потом на него. Потом снова вниз.

Лис не сводил взгляд.

И облизнулся. Медленно. Со вкусом.

Я взвизгнула громче прежнего.

— Ты!.. Ты!.. Я тебе не еда! Иди ешь яйца! У меня грудь не для лис! Совсем не для лис!

Лис зевнул. Снова положил морду на лапы. И прикрыл глаза с видом глубочайшего удовлетворения.

А я так и стояла с табуреткой в руках, красная как помидор, и понимала, что только что меня разглядывал лис. И, кажется, оценил.

Боже. Боже. Боже.

Я схожу с ума. Мама права. Харука права. Я становлюсь дикарём. Сижу в своей квартире на окраине леса, рисую мангу сутками, не вижу людей неделями и вот результат. Меня преследует лис. Огромный белый лис, который ест мои яйца, спит на моей кровати и разглядывает меня так, будто я — главное блюдо в меню.

Класс. Просто класс.

Я прикрыла грудь руками. Без лифчика, в одной тонкой футболке, которая после сна съехала с плеча и теперь вообще непонятно что прикрывала. Лис не сводил взгляда. Янтарные глаза смотрели внимательно, изучающе и совершенно не по-звериному.

А потом он перевёл взгляд ниже.

На мои трусики.

Я пискнула. Честное слово, пискнула, как мышь.

— Так! Всё! Хватит! — я попятилась, одной рукой прикрывая грудь, другой всё ещё сжимая табуретку. — Это просто животное. Просто лис. Просто… дикая… белая… лиса…

Лис склонил голову набок. Уши встали торчком. В янтарных глазах мелькнуло что-то такое, от чего мне стало ещё более неловко. Будто он прекрасно понимал, что я говорю. И его это забавляло.

Мне точно мерещится.

Это просто животное. Просто лис. Лисы не разглядывают женские трусики с таким… с таким интересом. Это всё моё воображение. Моя богатая, извращённая мангакская фантазия. Я слишком много рисую. Слишком много думаю о сюжетах. Вот и мерещится всякое.

— Ты лис, — сказала я вслух, медленно отступая в сторону спальни. — Ты животное. Ты не понимаешь, что такое грудь и трусики. Ты понимаешь только яйца и курицу. Да?

Лис моргнул. Медленно. Снисходительно.

— Вот именно, — я добралась до двери спальни. — А теперь я пойду оденусь. Как нормальный человек. А ты… ты сиди тут. На диване. Как нормальный лис.

Я юркнула в спальню, захлопнула дверь и прижалась к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Я сползла вниз по двери и села на пол, всё ещё прижимая ладони к груди.

Мама права. Мне нужен парень. Харука права. Мне нужно чаще выходить из дома. Я сижу тут одна, и мой единственный собеседник — белый лис, который, кажется, положил на меня глаз.

В прямом смысле.

Я закрыла лицо руками и тихо застонала.

Надо позвонить дедушке. Надо позвонить в питомник. Надо что-то делать. Но сначала — лифчик. И штаны. Штаны — это важно. Потому что если лис будет смотреть на меня так всё время, пока он здесь… Я не выживу. Я отошла от двери. Выдохнула. Всё. Спокойно. Это просто лис. Дикое животное. Красивое, редкое, белое — но животное. Сейчас я надену лифчик, потом нормальные штаны, потом…

Я стянула футболку через голову.

И тут дверь открылась.

Лис вошёл. Просто толкнул мордой ручку — и вошёл. Встал на пороге. Янтарные глаза уставились прямо на меня.

Я взвизгнула и закрыла грудь руками.

— Ты!.. Как ты!.. Дверь!.. — я попятилась, врезалась спиной в шкаф и замерла. — Ты вообще офигел⁈ Это спальня! Женская спальня! Иди на диван! Иди есть яйца! Иди куда угодно, только не сюда!

Лис не двинулся. Сидел в дверном проёме, хвост аккуратно обёрнут вокруг лап. Смотрел. Просто смотрел. Я зажмурилась. Может, если закрыть глаза, он исчезнет? Может, это всё сон? Может, я всё ещё сплю на диване, и сейчас проснусь, и никакого лиса нет, и…

Открыла глаза.

Лис по-прежнему сидел в дверях.

— Ты не исчез, — констатировала я. — Ты вообще не собираешься исчезать, да?

Лис склонил голову набок. В янтарных глазах — ни стыда, ни совести. Только спокойное, изучающее любопытство. Я сползла по шкафу вниз, на корточки, всё ещё прижимая руки к груди. Футболка валялась на полу. Лифчик лежал на кровати. Между мной и лифчиком — три метра и один белый лис.

— Послушай, — сказала я максимально спокойным голосом. — Я понимаю, что ты животное. Ты не разбираешься в человеческой… хм… этике. Но у людей есть правила. Когда девушка переодевается — смотреть нельзя. Понимаешь? Нель-зя. Фу. Плохо.

Лис зевнул.

— Вот именно, — я попыталась улыбнуться. — Мы друг друга поняли. А теперь — вышел. Выйди. Пожалуйста.

Лис не вышел. Лис лёг. Прямо в дверном проёме. Положил морду на лапы. Прикрыл глаза. Но я готова была поклясться, что он всё ещё смотрит на меня сквозь ресницы.

— И что мне делать? — спросила я в потолок. — Сидеть тут весь день? Без футболки? Пока ты не решишь, что тебе надоело?

Тишина.

— Ты невозможный, — прошептала я. — Ты самый невозможный лис во всей Японии. Может, во всём мире. Может, вообще в истории человечества.

Лис чуть повёл ухом. Кажется, ему понравилась эта характеристика. Он открыл глаза. И снова облизнулся. Медленно, со вкусом, глядя прямо на меня.

Я прижалась спиной к шкафу так сильно, что ручка впилась в лопатку.

— Может, ты голодный? — голос дрожал, но я пыталась говорить разумно, спокойно, как с диким зверем. — Я не еда! Понимаешь? Не еда! Я девушка! Живая! Мангака! А ты… ты, судя по всему, мальчик! Я видела! Ты мальчик-лис! А это комната девочек! Выйди туда! Выйди, пожалуйста!

Лис приподнял голову.

— Рррр.

Тихо. Низко. Утробно. Звук прокатился по комнате и ухнул куда-то в район моего живота.

Я замерла. И пискнула. Это был не страшный рык. Не агрессивный. Это было что-то другое. Что-то, отчего по спине побежали мурашки, а коленки стали ватными.

— Хороший лис, — прошептала я, всё ещё прижимая руки к груди. — Хороший мальчик. Иди на кухню. Там… там ещё яйцо есть. Хочешь яйцо? Сварю тебе целых два. Три! Три яйца! Только выйди, пожалуйста.

Лис не шевелился. Смотрел. В янтарных глазах плясали золотые искры. И мне совершенно не нравилось то, что я в них видела. Потому что это был не голод. Во всяком случае — не тот голод, который утоляют яйцами.

Он встал на лапы и направился ко мне.

Я сжалась в комок на полу, колени подтянула к груди, руками изо всех сил прикрывалась. Сердце колотилось где-то в горле. Футболка валялась в другом углу комнаты. Лифчик — на кровати. Между мной и спасением — белый лис, который приближался медленно, плавно, бесшумно. Он подошёл сбоку, я зажмурилась, ожидая чего угодно — укуса, рыка, атаки.

Вместо этого он начал меня обнюхивать.

Горячее дыхание коснулось плеча. Я почувствовала, как он ведёт носом по шее — медленно, тщательно, будто запоминает запах. По плечам. По рукам, которыми я всё ещё прикрывала грудь. Влажный нос скользнул по моему предплечью.

Я сидела и не дышала.

Он лизнул мою руку. Один раз. Шершавый язык прошёлся по коже — горячий, осторожный, совсем не такой, как у собаки. Я вздрогнула, но не пошевелилась. Он снова повёл носом — теперь у виска. У волос. У уха. Дыхание было тёплым, размеренным, и от него пахло не зверем. Пахло лесом.

Я распахнула глаза. Лис стоял прямо надо мной, заслоняя свет из окна. Янтарные глаза были так близко, что я видела в них своё отражение — сжавшаяся, полуголая, с безумным взглядом. А потом он отступил. Просто развернулся и вышел из спальни. Хвост мелькнул в дверном проёме и исчез.

Я выдохнула. Сердце колотилось. Кожу на руке, там где он лизнул, всё ещё покалывало. В коридоре послышался звук — он улёгся на диван.

Я сидела на полу спальни, голая по пояс, босая, с красными пятнами на щеках, и пыталась понять, что это вообще сейчас было. Потому что лисы так себя не ведут. Дикие животные так себя не ведут.

Надо позвонить в питомник. Надо сказать, что у меня белая лиса. Надо, чтобы её забрали. Прямо сейчас. Срочно. Пока она не съела меня.

Я быстро натянула лифчик. Руки дрожали, крючки не попадали в петли, я тихо ругалась сквозь зубы, поглядывая на дверь. Лис в гостиной затих. Это настораживало ещё больше. Футболка. Штаны. Всё. Я одета. Я человек. Я контролирую ситуацию.

Схватила телефон, экран цел — уже чудо. Открыла браузер, вбила дрожащими пальцами: «питомник лис Киото». Высветилось несколько номеров. Первый же — «Питомник Киото, дикие животные, консультация».

Нажала вызов.

Гудки. Один. Два. Три.

— Добрый день, питомник Киото, — раздался в трубке бодрый женский голос. — Чем могу помочь?

Я открыла рот, чтобы ответить.

В гостиной что-то грохнуло. Что-то тяжёлое. Кажется, моя тумбочка. Или стол.

— Алло? — переспросила девушка. — Вы меня слышите?

Телефон выпал из рук. Грохот стих. Тишина. Я выглянула в гостиную. Осторожно, одним глазом, из-за дверного косяка.

Никого.

Ни лиса. Ни голоса. Ничего.

Диван пустой. Плед, которым я укрывалась, скомкан и сброшен на пол. Подушка на месте. Табуретка, которую я хватала для обороны, сиротливо стоит посреди комнаты. На столе — тарелка из-под яйца. Всё как обычно. Всё как всегда.

Я вышла из спальни. Медленно. Огляделась. Заглянула на кухню. Пусто. В ванную. Пусто. Входная дверь заперта. Окна закрыты. Никаких следов белого меха. Никаких признаков того, что последние сутки в моей квартире жил огромный белый лис.

Я встала посреди гостиной и закрыла лицо руками.

Ну всё. Приплыли. Я схожу с ума.

Сначала сны, которые не отпускают. Потом странный поезд на станции. Потом лисёнок на тропинке. Потом белый лис на диване, который ест мои яйца, спит на моей кровати, заходит в спальню без стука, обнюхивает мою шею и облизывается на меня. А теперь ещё и голос. Голос, который назвал меня по имени. Голос, который я слышала только во сне.

Всё. Точка. Диагноз ясен.

Я работаю на износ. Я не сплю нормально уже несколько недель. Я пью слишком много кофе и слишком мало ем. Мой мозг перегрелся, как старый ноутбук, и начал выдавать галлюцинации. Завтра же запишусь к врачу. Или к психотерапевту. Или к храмовому священнику — пусть проведёт обряд очищения. А может, ко всем сразу.

Я села на диван. Тот самый, где спал лис. Потрогала подушку. Холодная. Никакой шерсти. Никакого тепла. Никаких следов.

Может, и не было ничего?

Может, я просто заснула на диване и всё это мне приснилось? И лисёнок на тропинке, и яйцо, и грохот, и…

Телефон пискнул с пола. Я наклонилась, подняла его. На экране — пропущенный звонок в питомник. И время — одиннадцать утра. Я что, проспала до одиннадцати? После той ночи на станции?

Я поднесла руку к лицу. Повернула ладонью вверх. На запястье — там, где лис лизнул меня — кожа была чуть влажной, будто отголосок прикосновения ещё не прошёл.

Я схожу с ума. Точно. Окончательно и бесповоротно.

Телефон снова завибрировал. Я посмотрела на экран — Харука. Вот кто мне сейчас нужен. Живой человек. С нормальным голосом. С нормальными проблемами. С кошками и халатиками.

— Мэй! — затараторила она, как только я приняла вызов. — На встречу выпускников школы идёшь?

Я моргнула.

— Что?

— Встреча выпускников! Ты что, забыла⁈

Чёрт. Я совсем забыла.

В голове пронеслась куча мыслей: школа, одноклассники, учителя, старый спортзал, школьный фестиваль, на котором я впервые выиграла конкурс рисунков. И встреча выпускников. Очередная. Кажется, мне присылали приглашение месяц назад. Или два. Я его даже не открыла.

— Мэй! Ты там?

— Да, да, я тут. Просто… замоталась совсем. Со сном, с работой, с… неважно. Когда встреча?

— Через три дня! Ты вообще в курсе, что школе триста лет исполняется? Триста, Мэй! Они такой праздник закатывают — вся деревня будет, выпускники всех лет, наши семпаи приедут. Даже те, кто выпустился лет десять назад. Говорят, из Токио специально приезжают. И из Осаки. Будет большой фестиваль на школьном дворе — как раньше, помнишь? Фейерверки, лапша, сладкая вата…

— Триста лет школе, — повторила я. — Ничего себе.

— Вот именно! Так что ты обязана быть. Я уже платье выбрала. Кстати, о платьях…

Я услышала в её голосе знакомые нотки.

— Что? — спросила я. — Я по голосу слышу, что ты сияешь.

— Мы поцеловались! — выпалила Харука. — Вчера. После ужина. Он проводил меня до двери, а потом… Мэй, это было как в дораме. Он взял моё лицо в ладони, посмотрел так внимательно и сказал: «Харука, спасибо за вечер. И за кошку. И за халатик». А потом поцеловал. И я чуть не умерла.

— Харука! — я засмеялась. — Это же прекрасно! Как его зовут?

— Хиро. Его зовут Хиро. Представляешь? Сосед Хиро. Звучит как название манги.

— Звучит как название очень романтичной манги. Ты счастлива?

— Очень. Мэй, он такой… он такой внимательный. И смешной. И у него руки тёплые. И кошка его обожает, а она у меня вообще чужих не любит. Это судьба, я тебе говорю.

— Кошка — главный индикатор, — согласилась я. — Если кошка одобрила — всё серьёзно.

— Вот и я так думаю! Кстати, о серьёзном. Встреча выпускников. Ты идёшь. Без отговорок.

— Харука, у меня пилот через неделю…

— Пилот подождёт. Школе триста лет, Мэй. Такое раз в жизни бывает. Ты что, хочешь пропустить? Там все наши будут. И семпаи приедут. Помнишь Ямамото-семпая из художественного кружка? Который тебе ещё краски подарил, когда ты в средней школе была?

Я помнила. Ямамото-семпай — высокий, с тёплой улыбкой, всегда ходил с этюдником. Он окончил школу на семь лет раньше нас и уехал поступать в художественный университет в Токио. Я тогда ещё думала: «Вот бы и мне так».

— И Накамура-семпай будет, — продолжала Харука. — Ну тот, который дзюдо занимался. Говорят, он теперь тренер. И Киёми-семпай, которая была президентом школьного совета. Она теперь в банке работает, представляешь?

— С ума сойти, — пробормотала я. — Столько лет прошло.

— Вот именно. Так что ты идёшь. И надень что-нибудь красивое. Не халат. И не футболку с лисьим принтом.

— У меня нет футболки с лисьим принтом.

— Ну ну, не верю, Мей. Всё. Через три дня. Встретимся у школы. И попробуй только забыть.

— Не забуду. Обещаю.

Я осталась стоять с телефоном в руке.

Но мысли о встрече выпускников немного отвлекли. Школе триста лет. Выпускники всех лет. Семпаи, которых я не видела годами. Фестиваль, фейерверки, школьный двор, украшенный фонариками.

Может, это именно то, что мне нужно: выбраться из дома, увидеть людей, вспомнить, что мир не состоит из снов и белых лисов. Я взяла блокнот и записала на полях: «Встреча выпускников. Через три дня. Платье.» и усмехнулась. Харука права. Мне нужно отвлечься. А пилот… пилот я успею. У меня ещё целая неделя.

Я перебрала гардероб. Джинсы, толстовки, футболки, пара старых юбок, которые я не носила со времён школы, что-то бесформенное, что мама подарила на прошлый день рождения… Ага. Вот оно.

Платье.

Я вытащила его из глубины шкафа и встряхнула. Тёмно-синее, с шифоновыми рукавами-воланами мягкими, струящимися, как вода. Строгое, чуть выше колена, с аккуратным вырезом. Я покупала его год назад для какой-то издательской вечеринки, но так и не надела, тогда заболела и осталась дома.

Красивое. Очень красивое.

Я приложила платье к себе и покрутилась у зеркала. Длинные чёрные волосы растрепались после всех этих приключений с лисом, но я уже представляла, как уложу их мягкими волнами — пусть спадают на плечи, пусть блестят в свете школьных фонариков.

Я уже не та угловатая девочка, которая рисовала в блокноте на задней парте и прятала глаза, когда её хвалили на школьных конкурсах. Грудь пышная. Талия узкая. Попа круглая. Всё при мне. Всё на месте. Я повернулась боком, потом ещё раз — платье красиво легло по фигуре, подчеркнуло всё, что нужно, и скрыло всё, что не нужно.

Да, ростом не вышла — всего сто шестьдесят сантиметров, но это даже мило. Харука вечно дразнила меня, что я похожа на фарфоровую куколку, а я обижалась. А теперь… теперь я думаю, что это не так уж и плохо. Маленькая, но фигуристая. Компактная. Как говорил дедушка: «Не ростом славятся, а тем, что внутри».

Я улыбнулась своему отражению. Интересно, что скажут семпаи, те, которые помнили меня тощим подростком с вечно испачканными тушью пальцами. Ямамото-семпай, который дарил мне краски. Накамура-семпай, который таскал мольберты на школьный фестиваль. Киёми-семпай, которая всегда говорила, что у меня талант.

Интересно, они меня вообще узнают?

Я ещё раз покрутилась перед зеркалом, поправила складку на юбке и осталась довольна. В конце концов, встречу выпускников никто не отменял и если уж выходить в люди — то красиво.

А лис… лис подождёт. Если он вообще существует.

Я села за рисование пилота. Чистый лист. Перо в руке. За окном вечерело, лес шумел, где-то далеко стучали колёса поезда.

С чего начать?

Я покрутила перо в пальцах. Дорога к храму — это красиво. Красные тории, уходящие вверх. Песчаная тропинка. Статуи кицунэ. Таинственный мужчина спиной. Атмосфера, загадка, сон. Это то, что я видела десятки раз. Это то, что я знаю наизусть.

Но…

Я вспомнила вчерашнего лиса. Как он сидел на диване. Как прошёл мимо меня на кухню. Как зашёл в спальню без стука. Как смотрел — нагло, пристально, жадно. Как облизывался, глядя на мою грудь. Как обнюхивал шею и лизал руку.

Я закусила губу и улыбнулась.

Нет. Дорога к храму — это слишком просто. Слишком предсказуемо. А вот лис в квартире — это что-то новое. Что-то живое. Что-то, от чего у читательниц точно захватит дух.

Я обмакнула перо в тушь и начала рисовать.

Первая сцена. Девушка-мангака находит на тропинке белого лисёнка. Приносит домой. Кормит. Укладывает спать. А наутро обнаруживает в своей квартире огромного белого лиса. И лис этот ведёт себя… странно. Ходит за ней по пятам. Смотрит. Изучает. Заходит в спальню, когда она переодевается. И смотрит так, будто хочет облизать. Всю. С головы до ног.

Я рисовала быстро, размашисто, не останавливаясь. Кадр за кадром. Вот она стоит перед ним, прикрывая грудь руками. Вот он делает шаг вперёд. Вот его янтарные глаза — крупным планом. Вот он облизывается. Медленно. Со вкусом. А в следующем кадре — он обнюхивает её шею. И лижет руку. А она сидит ни жива ни мертва, колотится сердце у героини и у читательниц вместе с ней.

Я откинулась на спинку стула и посмотрела на готовую раскадровку. Четыре страницы. Живые. Горячие. С юмором и напряжением. То, что нужно. Не просто фэнтези про лисов и храмы — а история про столкновение двух миров. Обычной девушки и необычного зверя, который, кажется, совсем не зверь.

— Такахаси-сан, — прошептала я, — кажется, вы будете довольны.

Я потянулась, размяла затёкшие пальцы. Пилот пошёл. Дело сдвинулось с мёртвой точки и что самое приятное, я точно знала, откуда брать вдохновение для следующих сцен.

Если лис снова придёт — я не буду визжать, я буду рисовать.

Как же назвать лиса?

Это важно. Имя — это не просто слово. Имя задаёт тон всей истории. Особенно если это романтика. А это будет романтика. Я точно знала — после сцены в спальне, после этого взгляда, после этого облизывания, история не может быть просто фэнтези. Она должна быть горячей. Должна быть про чувства. Про притяжение. Про то, чего нельзя объяснить словами, но можно нарисовать.

Лис. Белый лис. Таинственный. Наглый. Красивый.

Я перебирала имена в голове. Акира — слишком просто. Кайто — уже было в чьей-то манге. Хаято — не то. Широ — «белый», слишком буквально. Юки — «снег», красиво, но не цепляет.

А потом я подумала о том, что это романтика. О том, что он пришёл ко мне, то есть к героине, и остался. О том, как он смотрел на неё там, в спальне. Как облизывался. Как обнюхивал шею. О том, что всё это значит.

Любовь.

— Рэн, — прошептала я вслух.

И замерла. Потому что имя легло на язык идеально. Мягко. Тепло. С намёком. Рэн — любовь. Не просто лис. Любовь, которая пришла сама. Любовь, которая нашла тебя на тропинке и осталась.

Я записала в блокноте: «Лис — Рэн. Любовь». Обвела в рамочку. Посмотрела на имя и улыбнулась, а потом подумала — интересно, если у лиса есть имя, значит ли это, что он станет более… ручным? Или наоборот? Потому что любовь, как известно, бывает очень, очень дикой.

От размышлений меня отвлек звук в гостиной. Я вскочила со стула. Опять. Сердце ёкнуло, но я уже не визжала — надоело. Просто встала и пошла посмотреть.

Лис сидел на диване. На полу валялась книга — та, что лежала на подлокотнике. Судя по всему, он сбросил её.

— Ты, — сказала я, скрестив руки на груди.

Лис посмотрел на меня. Спокойно. Даже с некоторым вызовом.

— У тебя теперь есть имя. Будешь знать — зовут тебя Рэн. Означает «любовь». Так что имей в виду. И перестань ронять мои вещи. И подглядывать. И облизываться. Ты — любовь, а не какой-нибудь там… извращенец.

Лис Рэн склонил голову набок, потом зевнул и, положив морду на лапы, закрыл глаза. Будем считать этот знак одобрением.

Я подняла книгу с пола, поставила на место и вернулась к столу. Имя выбрано. Пилот начат. Рэн — любовь. Осталось только написать так, чтобы Такахаси-сан не смог отказать.

— Итак, лис, — я села на стул напротив дивана и посмотрела на него. — Раз ты повадился ко мне, буду тебе рассказывать. Будешь моим первым слушателем.

Он сел. Ровно. Как собака по команде «сидеть». Уши встали торчком. Янтарные глаза уставились на меня. Я покосилась на него. Может, и правда ручной. Может, и правда сбежал из питомника. Слишком уж понятливый для дикого зверя.

— Значит так. Тебя зовут Рэн.

Он даже ухом не повёл. Видимо, имя уже утвердили и обсуждать его он не собирался.

— Героиню назову Мэй.

Он фыркнул. Прямо по-настоящему — сморщил нос, мотнул головой.

— Это одобрение? — я подняла бровь. — А пофиг. Это моя манга и не важно, что там ты думаешь. Ну, то есть моя фантазия, как хочу, так и пишу.

Он перестал фыркать. Просто смотрел. Ждал.

— Короче, — я прокашлялась и заглянула в блокнот, — Мэй и Рэн встречаются. Сначала не ладят: она его боится, он её разглядывает, всё как у нас. Потом влюбляются. Постепенно. Красиво. С напряжением. А потом…

Я сделала драматическую паузу.

— … у них постельная сцена.

Я покосилась на лиса. Он сощурил глаза и облизнулся. Медленно. Протяжно. С тем самым выражением в янтарных глазах, от которого мне вчера хотелось лезть на шкаф. Смущает же, пусть и лис.

— Так, всё! — я захлопнула блокнот. — Ничего тебе больше не скажу. Ты странно смотришь. Мне жутко!

Он фыркнул. Снова. На этот раз, готова поклясться, с явной издёвкой. Ну точно с ума схожу…

Я начала рисовать. Он подошёл и сел рядом. Близко. Так близко, что я чувствовала тепло, исходящее от его белой шерсти. Он положил морду на край стола и стал смотреть. Внимательно. Не отрываясь. Янтарные глаза следили за каждым движением моего пера.

— Нравится? — спросила я, не отвлекаясь от листа. — Смотри, это ты. То есть Рэн. В каригину. С лепестками пламени. Красивый, между прочим. Я таким кицуне во сне видела.

Он не ответил, только перевёл взгляд на рисунок. Я рисовала храм. Красные тории. Мужчину спиной — длинные белые волосы, алая лента. Ту самую сцену, которую видела каждую ночь.

Потом пошли другие зарисовки. Быстрые. Лёгкие. Я рисовала их встречи — как он ждёт её у торий, как берёт за руку, как ведёт вглубь храма. Набросала поцелуй — её ладони на его груди, его пальцы в её волосах. Потом быт, как она сидит на веранде старого храма, а он кладёт голову ей на колени.

А потом я начала рисовать сцену, где он раздевает её.

Медленно. Осторожно. Каригину сползает с его плеч. Её кимоно распахивается. Его руки на её талии. Её голова запрокинута назад. И тени, много теней, чтобы передать жар, желание, запретность.

Лис придвинулся вплотную. Я замерла, не донеся перо до бумаги. Он потянулся мордой к моей шее. Горячее дыхание обожгло кожу, а потом он лизнул. Медленно. От ключицы до уха. Шершавый язык прошёлся по шее — горячий, влажный, тягучий. Я выронила перо. Тушь капнула на стол. Сердце ухнуло куда-то в живот.

Он отстранился. Посмотрел на меня. Потом на рисунок. Потом снова на меня. И облизнулся.

— Ты… — прошептала я, прижимая ладонь к шее. — Ты что творишь?

Лис — Рэн — посмотрел на меня своими янтарными глазами и я могла бы поклясться, что если бы лисы умели улыбаться, он бы сейчас улыбнулся. Нагло. Довольно. По-лисьи.

— М-да, — я отодвинулась на стуле и упёрла руки в бока. — Ты слишком по-хозяйски ведёшь себя. Наглая лисья морда.

И ткнула его в нос. Прямо в мокрый, чёрный кончик.

Он замер на секунду. Янтарные глаза скрестились на моём пальце, а потом он фыркнул. Тёплый воздух обдал мою ладонь и затем он лизнул. Прямо по пальцу. Шершавым, горячим языком.

Я одёрнула руку.

— Ты!.. Ты вообще нормальный⁈ Я тебя ругаю, а ты лижешься!

Он зевнул. Широко, со вкусом.

Я посмотрела на свой палец, потом на него, потом на рисунок с раздеванием, который так и остался лежать на столе и поняла — этот лис абсолютно, стопроцентно, бесповоротно наглый. И, кажется, мой палец ему понравился больше, чем мои нотации.

— Итак, — я пододвинула к себе чистый лист и обмакнула перо в тушь, — мы остановились на первой постельной сцене.

Лис поднял голову. Уши встали торчком.

Я принялась прорисовывать. Медленно. Тщательно. Его мышцы — широкие плечи, сильные руки, линия спины, уходящая вниз. Героиню — её изгибы, её распущенные волосы, её пальцы, вцепившиеся в его плечи. Его руки на её талии. Его губы на её шее. Кадр за кадром — напряжение, жар, дрожь.

Я рисовала, и с каждой линией в комнате становилось всё жарче. Фух. Я отодвинула ворот футболки, подула на себя. Лис не сводил глаз с листа. Потом перевёл взгляд на меня. Потом снова на рисунок.

— Что? — я покосилась на него. — Реалистично? Так и задумано.

Он облизнулся.

Я молча отодвинулась от стола ровно на пару сантиметров. На всякий случай.

Далее пошли сцены без одежды. Я прорисовывала каждую линию — изгиб её бедра, его ладонь на её животе, сплетённые пальцы, смятые простыни. Тени, полутени, свет луны из окна старого храма. М-да. Манга уверенно переходит в рейтинг двадцать один плюс. Ну-у-у… редактор одобрит. Я более чем уверена. Такахаси-сан сам говорил — нужен огонь. Вот он. Пожалуйста. Полыхает.

Я продолжила прорисовывать дальше. Следующий кадр — он держит её за подбородок. Ещё один — она выгибается назад, его губы на её ключице. Я так увлеклась, что забыла обо всём.

Лис замер.

Я почувствовала это краем сознания — он перестал дышать. Просто замер и уставился на рисунок. Янтарные глаза горели.

И вдруг он мурлыкнул. Низкий, грудной звук прошелся по комнате. Совсем не по-кошачьи — глубже, богаче, будто внутри него завёлся маленький мотор, а потом он заурчал и потёрся головой о моё плечо.

Я замерла с пером в руке.

— Ты… ты чего?

Он снова потёрся. Белая шерсть скользнула по моей руке — мягкая, тёплая. Урчание стало громче.

Я сидела неподвижно, глядя на наполовину законченную откровенную сцену, на лиса, который тёрся о моё плечо как огромный кот и понимала — этот зверь только что оценил мою работу. Более того, он ее одобрил.

— О-о-о-о, — протянула я, глядя на лиса. — Ты одобряешь? Не быстро, как думаешь? Может, этот момент перенести на скажем 20 главу и добавить свидание, прогулку под луной по полям, разговоры о жизни? А то сразу в постель — это как-то…

Он фыркнул. Прямо в лицо. Возмущённо. Потом ткнул носом в рисунок — туда, где были самые откровенные кадры. Ткнул настойчиво, требовательно, будто говорил: «Вот это. Оставь. Не порть. Сразу к этому пусть переходят. Зачем тянуть», а потом положил лапы мне на грудь.

Я ахнула, потеряла равновесие и повалилась на пол вместе со стулом. Блокнот отлетел в сторону. Перо покатилось под стол. Я лежала на спине, на старом ковре, а надо мной стоял белый лис. Огромный. Тяжёлый. Его лапы упирались в пол по обе стороны от моих плеч. Янтарные глаза сверлили меня сверху вниз пристально, жадно, не мигая.

Я не могла пошевелиться. Не могла вздохнуть. Только смотрела на него, а он смотрел на меня.

Он наклонил морду ниже. Я зажмурилась, ожидая чего угодно. Рыка. Укуса. Чего-то страшного и дикого.

А он лизнул меня в щёку.

Шершавый язык прошёлся от скулы до подбородка горячий, влажный, неожиданно нежный. И было щекотно. Ужасно щекотно. Я дёрнулась, фыркнула, попыталась отвернуться. А он лизнул ещё раз. И ещё.

И я засмеялась. Прямо под ним — распластанная на полу, с растрёпанными волосами, в сбившейся футболке я хохотала, как девчонка, пока огромный белый лис вылизывал мою щёку, будто я была не человеком, а котёнком, которого нужно срочно умыть.

— Хватит! Хватит! Рэн! Щекотно! Прекрати!

Он остановился. Посмотрел на меня. Янтарные глаза сияли. Я тяжело дышала, всё ещё улыбаясь, и вдруг поняла, я больше не боюсь. Вообще. Совсем.

Вот так, лёжа на полу под огромным белым лисом, с обслюнявленной щекой и счастливой улыбкой, я осознала: кажется, я к нему привыкла. Кажется, он стал… своим.

— Ладно, ладно, — я встала, отряхнула футболку, поправила волосы. — Я поняла. Ты домашний лис. Как кот, просто большой, белый и наглый. Ведь так?

Он отошёл, сел, хвост аккуратно обернул вокруг лап и посмотрел на меня.

Его глаза были сощурены. Янтарные, тёплые, с золотыми искорками. Он не щурился как зверь, который готовится к атаке. Он щурился иначе — мягко, хитро, довольно, будто улыбался самой настоящей лисьей улыбкой.

Я упёрла руки в бока.

— Вот значит как. Домашний. Ручной. Только не говори, что ты ещё и мышей ловить умеешь.

Он фыркнул.

— Ну конечно. Куда тебе мыши. У меня тут лис-аристократ поселился. Ест яйца, спит на кровати, критикует мангу. Обычное дело.

Он продолжал смотреть на меня своими сощуренными глазами. Улыбался. Точно улыбался.

Я покачала головой, подняла стул, подобрала с пола блокнот и перо. На душе было странно — легко, тепло и немного безумно, потому что я только что лежала на полу под огромным белым лисом, а теперь он сидит на моём ковре и улыбается мне, как старый друг.

— Я аж есть захотела, — сказала я, потягиваясь. — Ты будешь есть?

Он фыркнул типа: «Глупый вопрос».

— Значит, пойду в магазин. Куплю курицы тебе. Будешь курицу? Ты же мясоед. Настоящий хищник. Приготовлю тебе.

Он развалился на диване. По-хозяйски. Лапы вытянул, хвост свесил, голову положил на подушку. Всем своим видом говорил: «Иди. Иди. Я пока посторожу диван. И подушку. И вообще всё, что здесь есть».

Я хмыкнула, натянула кроссовки, взяла кошелёк.

— Только без фокусов. Ничего не ронять, не грызть, не разглядывать моё нижнее бельё. Ты меня понял?

Он зевнул.

— Вот и договорились.

Я вышла за дверь, но уже на крыльце улыбнулась. Домашний лис. Курицу ему подавай. И диван. И подушку. И мангу рейтинга двадцать один плюс. Может, мне всё-таки это снится? Но если это сон — пусть он пока не заканчивается.

Я быстро сбежала вниз по улице и зашла в магазинчик «У Судзуки». Колокольчик над дверью звякнул привычно, и я с ходу направилась к холодильнику с мясом. Куриное филе. Две упаковки. На всякий случай.

— Мэй-тян! — Судзуки-сан приветливо помахала мне из-за кассы. — Ты сегодня рано. Опять за лапшой?

— Нет, Судзуки-сан. За курицей.

— За курицей? — она поправила очки. — Ты же вроде не ешь мясо почти.

— Это не мне, — я выложила упаковки на прилавок. — Это лису.

— Кому?

— Лису. Белому. Он у меня теперь живёт.

Судзуки-сан замерла с упаковкой курицы в руках. Посмотрела на меня. Потом на курицу. Потом снова на меня.

— Белый лис? У тебя в доме?

— Ага. Большой. Пушистый. С янтарными глазами. Наглый — жуть.

— Ого, — она расплылась в улыбке. — Покажи!

— Что?

— Лиса! Покажи лиса! Я за сорок лет в этом магазине кого только не видела, а белого лиса — никогда. Пошли!

Я даже не успела возразить. Судзуки-сан перевернула табличку на двери «Закрыто», схватила меня под руку и потащила вверх по улице.

— Он у тебя ручной? Не кусается? А что ест? Только курицу? А может, ему ещё чего надо? У меня в подсобке печень говяжья есть — для собак брала, но лису тоже подойдёт, наверное…

— Судзуки-сан, вы не понимаете, он странный. Он смотрит как человек. И облизывается. И мангу мою оценивает.

— Тем более хочу посмотреть! Мангу он оценивает, скажешь тоже!

Мы поднялись к моему дому. Я открыла дверь, вошла первой.

— Рэн? Я вернулась. Я тут не одна, ты это… веди себя прилично.

Тишина.

Я прошла в гостиную. Диван пуст. Подушка на месте. Плед свёрнут. Кухня пуста. Ванная пуста. Спальня пуста. Никакого лиса. Нигде.

Судзуки-сан заглянула через моё плечо.

— Э-э-э… — протянула я. — Наверное, сбежал…

— Мэй-тян, — Судзуки-сан посмотрела на меня поверх очков. — А ты, может, работаешь много, мм?

— Нет! Он был! Домашний! Сидел вот тут, на диване!

— Может, кот?

— Нет, лис!

— Может, приснился?

— Да нет же! — я всплеснула руками. — Большой! Пушистый! С янтарными глазами! И ещё щурится так, будто улыбается! И облизывает меня!

Судзуки-сан вздохнула. Тяжело. По-матерински. Положила руку мне на плечо.

— Мэй-тян. Тебе парень нужен. Совсем от одиночества с ума сходишь. Я серьёзно. Сидишь тут одна, в лесу, только работа и работа. Вот и мерещится всякое.

— Но…

— Никаких «но». Познакомься с кем-нибудь. Симпатичным. Человеком. А не лисом.

Я открыла рот. Закрыла. Потому что возразить было нечего. Лис исчез. Следов нет. Свидетелей нет. Только я, Судзуки-сан и две упаковки куриного филе в моих руках.

— Вот курицу себе приготовишь, — она потрепала меня по плечу. — И отдохни. Без лисов. Без манги. Хотя бы вечер.

— Да, Судзуки-сан…

Она ушла, покачав головой. А я осталась стоять в пустой квартире с курицей в руках.

— Рэн? — тихо позвала я.

Тишина.

Ни белой шерсти. Ни янтарных глаз. Ничего.

Я села на диван и уставилась в стену. Может, права Судзуки-сан. Может, я и правда схожу с ума.

— Ну, засранец! Ты меня подставил!

Я швырнула упаковки с курицей на стол и встала посреди комнаты, уперев руки в бока.

— Я тебя кормлю! Я тебя рисую! Я тебе имя дала! А ты сбежал, когда пришли свидетели⁈ Теперь Судзуки-сан будет думать, что я психопатка! Одинокая мангака, которая придумала себе белого лиса! Прекрасно! Просто прекрасно!

Тишина.

— И где ты вообще⁈ — я заглянула за диван. Пусто. — В шкафу? — открыла шкаф. Нет. — Под кроватью?

Я встала на четвереньки и заглянула под кровать.

Там, в темноте, свернувшись калачиком, лежал белый лис. Хвост обернут вокруг носа. Глаза закрыты. Дышит ровно. Спит.

— Ты серьёзно⁈ — я села на пятки. — Ты спишь⁈ Ты меня опозорил перед соседкой, а сам спишь под кроватью⁈

Лис приоткрыл один глаз. Посмотрел на меня. Зевнул. И закрыл обратно.

— Невероятно, — пробормотала я. — У меня живёт самый наглый лис в истории человечества. Я тебе курицу купила! — я встала с колен и упёрла руки в бока. — Две упаковки! Специально для тебя! А ты специально спрятался, когда Судзуки-сан пришла! Как это понимать, а⁈

Я заглянула снова под кроват. Он демонстративно отвернулся. Прямо под кроватью — развернул морду к стене, хвостом ко мне. Белый пушистый зад и ни капли совести.

— М-да-а-а, — протянула я. — Ну и характер. Теперь меня весь квартал будет считать сумасшедшей. Поздравляю.

Кончик хвоста чуть дёрнулся. Кажется, ему было всё равно. Или даже нравилось.

Я подошла к столу, чтобы убрать наброски, и замерла.

На верхнем листе, прямо под моим рисунком — тем самым, где Рэн стоит у торий, — кто-то написал. Чёрной тушью. Аккуратно. Чётко. Не моим почерком.

*Рэн Камисиро*

Я отшатнулась. Сердце заколотилось. Кто-то залез в квартиру. Кто-то чужой был здесь, пока я ходила в магазин. Трогал мои вещи. Писал в моём блокноте.

Я огляделась. Окна — закрыты. Дверь — я сама запирала, точно помню. Замок цел. Всё на месте. Ноутбук не тронут. Кошелёк в сумке. Ничего не украли.

— Какого чёрта… — прошептала я. Кто залезает в чужую квартиру только для того, чтобы оставить надпись в блокноте? Псих какой-то? Или… маньяк? Фанат?

Я на цыпочках подошла к двери спальни. Лис по-прежнему лежал под кроватью. Свернулся калачиком. Спит. Даже ухом не повёл. Сторож из него никакой.

— Рэн, — прошептала я, присев на корточки. — Тут кто-то был. В дом залез. Написал в моём блокноте, а ты спишь. Отличный охранник. Просто великолепный.

Он зевнул.

Я выпрямилась и ещё раз оглядела квартиру. Вроде тихо. Вроде пусто. Но запереть дверь на замок и на щеколду я всё равно пошла немедленно. И окна проверила. Все до единого.

Я опустилась на стул и уставилась на блокнот. «Рэн Камисиро» — выведено аккуратно, твёрдой рукой. Не дрожащей. Не торопливой. Будто тот, кто писал, никуда не спешил и совершенно не боялся, что его застукают.

— Камисиро… — прошептала я. — Посланник бога.

Красиво. Звучит как имя из старой легенды. Из тех, что дедушка рассказывал в детстве — о лисах-хранителях, о духах Инари, о вестниках, что ходят между мирами.

Мурашки пробежали по спине.

Может, и правда какой-то сталкер? Или фанат? Я знала, что у мангак бывают одерживые поклонники. Читала где-то в новостях: пишут письма, караулят у дома, присылают подарки, но чтобы вот так — залезть в квартиру средь бела дня, пока хозяйка в магазине и оставить надпись в блокноте?

Я поёжилась.

— Рэн, — позвала я тихо. — Ты хоть кого-нибудь видел? Или ты всё проспал?

Из спальни донёсся звук — не то вздох, не то фырканье. Я заглянула в комнату. Лис сидел на кровати. На моей кровати. Смотрел на меня. Совершенно спокойно, будто никаких сталкеров не существовало. Будто всё в порядке.

— Тебе-то хорошо, — пробормотала я. — Ты большой и зубастый, а я маленькая и беззащитная. И у меня, кажется, завёлся псих-поклонник.

Лис склонил голову набок. В янтарных глазах мелькнуло что-то похожее на… насмешку? Нет. Показалось. Просто лис. Просто животное. Хватит пытаться разгадывать эмоции дикого зверя.

Я закрыла блокнот и убрала его в ящик стола. Вечер перестал быть томным. Завтра позвоню Харуке. И Такахаси-сану. И, наверное, в полицию. На всякий случай.

В дверь постучали. Я даже не успела дойти до прихожей, как прозвучал звук замка и она распахнулась.

— Подруга! — Харука влетела в квартиру как ураган, с пакетами в обеих руках. — Не могла ждать! Я с едой, соджу и новостями!

— Харука, ты вообще когда-нибудь ждёшь, пока тебе откроют?

— Ни-ко-гда, — она уже скидывала туфли в прихожей. — Не зря же ты мне ключ дала. Кстати, где твой лис? Судзуки-сан сказала, что ты его выдумала.

— Ничего я не выдумала, — буркнула я, забирая у неё пакеты. — Он просто… прячется.

— Ага, конечно. Прячется. Как моя кошка, когда я планирую ее искупать, — Харука прошла на кухню и начала выгружать еду. Онигири, жареный тофу, какие-то булочки, чипсы, коробка моти и две бутылки соджу.

— У нас праздник? — я подняла бровь.

— У нас — да! Потому что у меня такой вечер был, Мэй! Такой вечер! — она плюхнулась на стул и схватила меня за руку. — Хиро меня в ресторан водил. В настоящий ресторан! Со свечами! И с официантами в белых перчатках! Я чуть не умерла, когда меню увидела — там цены как моя зарплата за месяц.

— И что ты заказала?

— Самое дешёвое! Но он сказал — нет, Харука, бери что хочешь и я взяла стейк. Мэй, это был лучший стейк в моей жизни. А потом он меня до дома проводил. И поцеловал. Опять. У двери. И сказал, что хочет познакомиться с моими друзьями.

— Это серьёзно, — я улыбнулась.

— Это очень серьёзно! — она сияла. — Он сказал: «Харука, ты самая удивительная девушка, которую я встречал и всё благодаря твоему халатику и твоей сумасшедшей кошке». Представляешь?

— Представляю.

Мы разлили соджу по стаканам. Харука закинула ноги на диван и вдруг стала серьёзной.

— Так. Еда есть. Соджу есть. Теперь новости. Важные.

— Давай.

— Я в чате выпускников прочитала. Ты не поверишь. На день школы приедет какой-то инвестор. Крупный. Говорят, он из центральной части Киото.

— Инвестор? — я нахмурилась. — Зачем школе инвестор?

— Ой, Мэй, ты совсем отстала от жизни, — Харука закатила глаза и потянулась за онигири. — Ты что, не помнишь? Ещё когда мы учились, слухи ходили. Нашу школу всегда поддерживали инвесторы. Частные. Серьёзные. Из Токио, из Осаки. Потому что школа-то с уклоном.

— Ну да, уклон. Рисование, музыка, театральный кружок.

— Вот именно! — она ткнула в меня палочкой. — А ты думаешь, откуда у нас были новые компьютеры в компьютерном классе? Или оборудование для художественных мастерских? Или эти мольберты дорогущие, которые ты обожала?

— Я как-то не задумывалась…

— А зря. Всё за счёт инвесторов. Они модернизацию проводят, оборудование закупают, фестивали финансируют. Помнишь школьный фестиваль на третьем году? С приглашёнными художниками из Токио? С выставкой? С призами за лучший проект? Это всё они оплатили. Частные инвесторы, которые вкладываются в талантливую молодёжь.

Я задумалась. Действительно. В нашей школе всегда было как-то… богато. Не как в обычных государственных школах. Хорошие материалы, новые технологии, приглашённые лекторы. Я просто привыкла и не спрашивала, откуда это всё берётся.

— И теперь, — продолжала Харука, — говорят, приедет новый инвестор. Прямо на день школы. Триста лет — это же событие. Он хочет посмотреть на выпускников, на их работы. Может, кого-то под крыло возьмёт. Грант даст. Или студию откроет. Или контракт предложит.

— И все наши семпаи едут из-за этого?

— И семпаи, и не только. Я слышала, даже из Киотского университета искусств кто-то приедет. Конкуренция будет — будь здоров. Так что ты со своей новой мангой как раз вовремя. Покажешь наброски, вдруг ему понравится?

— Показать наброски инвестору? Харука, они даже Такахаси-саном ещё не одобрены.

— Такахаси-сан подождёт. А инвестор — нет. Шанс выпадает раз в жизни, Мэй. Не упусти.

Я отпила соджу. Наброски у меня есть. Пилот почти готов. Если этот загадочный инвестор действительно ищет таланты… почему бы и нет? В конце концов, что я теряю?

— Ладно, — сказала я. — Покажу. Если он вообще захочет смотреть работы бывших учеников.

— Захочет, — Харука уверенно кивнула. — Я слышала, он специально просил принести портфолио. Все, кто хочет — могут показать. Так что готовься.

Я сидела на диване, подобрав под себя ноги, и смотрела на Харуку. Она допила вторую порцию соджу, закусила моти и теперь требовательно тянула руки к моему блокноту.

— Ну покажи! Ты же уже что-то нарисовала для пилота? Я знаю, что нарисовала. У тебя глаза горят. А когда у тебя горят глаза, ты рисуешь сутками. Показывай давай.

— Харука, там ещё сырое…

— Мэй. Мы дружим десять лет. Я видела твои рисунки ещё в школе, когда ты стеснялась даже учителю показать. Давай сюда.

Я вздохнула и протянула ей блокнот. Харука открыла его, и её брови поползли вверх.

— Ого. Это тории? Красиво… А это кто? — она перевернула страницу. — Мэй! Это он⁈ Тот самый лис-мужчина?

— Ну… да. Рэн.

— Рэн… — она провела пальцем по рисунку. — Красивое имя. Любовь, да?

— Ты знаешь значение?

— Конечно. Я же не совсем безграмотная, — она перевернула ещё страницу и вдруг замерла. — О-о-о-о.

Я залилась краской, потому что знала, что она увидела. Первая постельная сцена. Та самая, которую я прорисовывала сегодня. Где он держит её за подбородок. Где её голова запрокинута. Где его губы на её ключице. И ниже. И ещё ниже.

— Мэй! — Харука уставилась на меня круглыми глазами. — Это что⁈

— Это… это пилот. Для новой манги. Такахаси-сан просил огня…

— Огня⁈ — она расхохоталась. — Да тут не огонь! Тут пожар! Лесной пожар! Вызывай спасателей! Ого! Ты посмотри на эти мышцы! А эти руки! А как он её держит! Мэй, ты вообще кого рисовала? У тебя был натурщик?

— Нет у меня никакого натурщика! — я попыталась выхватить блокнот, но Харука не отдала.

— Врёшь. Так в жизни не рисуют с воображения. Слишком детально. Слишком… реалистично. Вот эта линия плеча — откуда ты её взяла? И вот эти пальцы на её талии — кто так держал тебя, а?

— Никто меня так не держал!

— Жаль, — она подмигнула. — Потому что я бы не отказалась, чтобы меня так держали. Мэй, он шикарный. Серьёзно. Посмотри на его глаза. У него даже во взгляде что-то такое… животное. Дикое. Но нежное. Как ты это нарисовала?

— Сама не знаю, — честно призналась я. — Просто села и нарисовала. Будто видела его где-то.

— Во сне?

Я промолчала. Харука перевернула ещё одну страницу, и её брови снова поползли вверх.

— Ого! А это уже совсем откровенно! Мэй, у тебя тут рейтинг двадцать один плюс, честное слово. Ты уверена, что Такахаси-сан такое пропустит?

— Уверена. Он сам просил смелее.

— Ну, смелее некуда, — Харука обмахнулась блокнотом как веером. — Вот бы такой мужчина в жизни был, а не только на бумаге.

— Харука, у тебя Хиро есть.

— Хиро — это прекрасно. Хиро — это солнышко. Но Хиро — парень с лестничной клетки. А это, — она постучала пальцем по рисунку, — это божество. Лисье божество. Ты посмотри, какой красивый.

— Я старалась.

— Старалась? Да ты вложила в него всю душу! И, кажется, не только душу…

— Харука!

Мы расхохотались, как в школе, когда обсуждали одноклассников за спиной, хихикали над неприличными картинками в журналах и мечтали о прекрасных принцах. Харука тыкала пальцем в рисунки, я отбивалась подушкой, соджу расплёскивался по столу, и было так хорошо, так легко, так…

Фыр.

Мы замерли.

Звук раздался за нашими спинами. Совсем близко. Как будто кто-то стоял прямо за диваном и тихо, сдержанно выдохнул.

Мы обернулись одновременно.

За диваном стоял Рэн.

Большой белый лис. Огромный. Пушистый. С янтарными глазами. Он склонил голову набок и смотрел на нас. Вернее — на блокнот в руках Харуки. А потом перевёл взгляд на неё. Медленно. Оценивающе.

Харука взвизгнула. Подпрыгнула на месте. Схватилась за моё плечо.

— ОГО! — закричала она. — МЭЙ! Это он⁈ Это твой лис⁈ ОГО! КАКОЙ!..

Она задохнулась словами. Просто стояла и смотрела на белого лиса, который смотрел на неё. А потом Рэн фыркнул снова — на этот раз, готова поклясться, с явным самодовольством — и перевёл взгляд на меня, будто спрашивал: «Ну что, теперь ты не психопатка?»

Харука всё ещё держалась за моё плечо и не дышала. А Рэн, ни на кого не обращая внимания, обошёл диван и подошёл ко мне, потом, не спрашивая разрешения, опустил свою огромную голову мне на колени.

Тяжело. Тепло. Белая шерсть защекотала голые колени. Я замерла с подушкой в одной руке и стаканом соджу в другой.

— Мэй, — прошептала Харука. — Он… он что, твой⁈

— Я же говорила.

— Говорила! Но я думала — ну, фантазия, бывает! А он… он настоящий! Огромный! Живой!

Рэн прикрыл глаза и вздохнул. Тяжело. Умиротворённо, будто он весь день ждал момента, когда можно будет положить голову именно сюда, на мои колени, и теперь наконец получил желаемое.

Я осторожно опустила ладонь на его голову между ушами. Шерсть была мягкая, густая, тёплая. Он не дёрнулся. Не зарычал. Только вздохнул ещё глубже.

— Офигеть, — выдохнула Харука. — Можно я его поглажу?

— Спроси у него.

Она осторожно протянула руку. Рэн открыл один глаз, посмотрел на неё, потом на меня. И снова закрыл. Разрешение дано. Харука кончиками пальцев коснулась белой шерсти и замерла.

— Мэй… он как облако. Как живое облако. И тёплый. И… он мурлычет?

Я прислушалась. Из груди лиса доносился низкий, вибрирующий звук. Урчание. Он урчал, как огромный довольный кот.

— Белый… — прошептала Харука, не сводя глаз с лиса. — Как в легендах. Помнишь, нам в школе рассказывали? Белые лисы — посланники Инари. Священные животные. Они приходят к тем, кого выбрали.

— Да, — я продолжала гладить Рэна между ушами. — Наверное, из питомника. Совсем ручной.

Лис фыркнул. Громко. Возмущённо. Прямо мне в колени.

Харука засмеялась.

— Смотри, Мэй! Ему не понравилось слово «ручной»! Ой, не понравилось! Ты видел его морду? Он сейчас как твой редактор, когда ты опаздываешь с главой!

Я посмотрела на Рэна. Он поднял голову с моих колен и уставился на меня. В янтарных глазах — ни капли покорности. Только возмущение. «Ручной? Я? Ты серьёзно?»

— Ладно-ладно, — я примирительно подняла ладони. — Не ручной. Дикий. Свободный. Сам по себе. Просто временно проживающий на моём диване.

Он фыркнул ещё раз уже тише, но всё ещё с достоинством и снова положил голову мне на колени.

— Временно проживающий, — повторила Харука и хихикнула. — Мэй, у тебя на коленях лежит посланник бога, а ты ему про питомник рассказываешь. Неудивительно, что он обижается.

— Да перестань, — сказала я, отмахиваясь от Харуки. — Легенды легендами, а реальность — реальностью. Надо будет развесить объявления. Вдруг он и правда сбежал из питомника? Или пропал у кого-то? Или выкрали и выбросили? Такое тоже бывает. Заведут экзотическое животное, а потом не справляются и выбрасывают на улицу.

Лис дёрнулся. Резко. Всем телом. Голова соскользнула с моих колен, и он уставился на меня. Янтарные глаза горели.

— Что? — я посмотрела на него. — Что я такого сказала?

Он не моргал. Смотрел на меня так, будто я только что произнесла что-то немыслимое. Будто идея о том, что его могли выкрасть и выбросить, была личным оскорблением.

— Мэй, — тихо сказала Харука, — по-моему, он не хочет, чтобы ты развешивала объявления.

— Но должны же быть какие-то хозяева…

Рэн поднялся. Встал на все четыре лапы. Посмотрел на меня, потом развернулся и пошёл в спальню. Хвост мелькнул в дверном проёме.

— Ну вот, — пробормотала я. — Обиделся.

— Не обиделся, — Харука покачала головой. — Просто ты его недооцениваешь. Он не из питомника, Мэй. Ты сама это знаешь.

— Ой, Харука, — я махнула рукой и откинулась на спинку дивана. — Ты фантастики перечитала. Это просто лис. Большой. Белый. Наглый. Который почему-то живёт у меня. Но всё равно лис.

— Ну а вдруг? — Харука прищурилась и подалась вперёд. — Вдруг в нашем мире тоже магия есть? Просто мы её не замечаем? Вдруг он и правда посланник? Или дух? Или оборотень?

— Ага, ага, — я закивала с серьёзным лицом. — А я тогда балерина.

Мы переглянулись и засмеялись. Харука схватилась за живот, я чуть не опрокинула остатки соджу на блокнот. Отсмеявшись, мы ещё долго сидели, глядя на дверь спальни, за которой скрылся белый лис.

— Балерина, — повторила Харука, вытирая слёзы. — С твоим-то ростом? Ты скорее гимнастка.

— А ты тогда принцесса из дорамы.

— Я и так принцесса. Мне Хиро вчера так и сказал.

— Серьёзно?

— Серьёзно. «Ты моя принцесса с лестничной клетки».

Я подпрыгнула в кровати рано утром. Стук в дверь… Я протерла глаза и глянула на часы. Восемь утра. Кого принесло в такую рань? Харука вчера ушла поздно, вряд ли вернулась бы. Может, Судзуки-сан с печеньем? Или Ямада-сан решил проверить, не сожгла ли я флигель?

Я прошла в прихожую, щёлкнула замком и открыла дверь.

На пороге никого.

Пустой двор. Мокрая от росы трава. Кусты сирени. Тишина. Только ветер шумит в кронах. Я уже собиралась закрыть дверь, когда опустила взгляд. На коврике лежала коробочка. Маленькая. Тёмно-красная. Перевязанная фиолетовой лентой.

Я взяла её, огляделась. Никого. Ни шагов, ни шороха. Тишина. Я закрыла дверь, заперла замок и прошла в гостиную. Лиса не было. Опять убежал. Видать, по лисьим делам в лес. Мышей ловить. Или духов навещать. Или чем там занимаются белые лисы по утрам.

Я села на диван, открыла коробочку и замерла.

Внутри, на тёмном бархате, лежало кольцо. Платиновое. Тонкая, изящная работа — не массовое производство, не ширпотреб. Лисья голова, выгравированная с невероятной детализацией — острые уши, вытянутая мордочка, хитрый прищур. А вокруг — языки пламени, обрамляющие лисью морду, будто она возникает из огня. И глаза. Два маленьких жёлтых камушка, которые горели даже в тусклом утреннем свете.

— Какая красота… — выдохнула я. — Боже…

Я перевернула кольцо. Никаких надписей. Никаких инициалов. Просто кольцо. Просто великолепное, явно дорогое, уникальное кольцо.

— Харука, что ли, прикалывается? — пробормотала я, хотя в глубине души знала, что Харука не могла. У Харуки не было денег на платину и янтарь. И она бы обязательно подписала открытку с сердечком и шуткой про лисов.

Я вытащила кольцо из коробочки и примерила на безымянный палец. Оно село идеально. Как влитое. Словно его делали специально для меня. Лисья морда смотрела на меня с моего собственного пальца и жёлтые камушки-глаза сверкали так, будто подмигивали.

— Красиво… — прошептала я. — Очень красиво.

Я покрутила рукой, разглядывая кольцо со всех сторон. Лисья морда смотрела на меня, жёлтые камушки-глаза сверкали. Интересно, сколько оно стоит? Такая работа явно не из дешёвых. И кому пришло в голову оставить его на моём крыльце в восемь утра?

Я ещё раз посмотрела на коробочку. Ни записки. Ни подписи. Ни намёка. Только фиолетовая лента, как символ любви и страсти и тёмно-красный бархат.

— Харука, — пробормотала я, — если это ты, я тебя убью. А если это сталкер, который написал «Рэн Камисиро» в моём блокноте, то ты вообще псих.

Я сняла кольцо, положила обратно в коробочку и закрыла крышку. Надо будет спросить у Харуки. И у Судзуки-сан. И, может, у Ямады-сан — вдруг он видел, кто приходил.

Но колечко красивое. Очень.

Я услышала движение. Лис зашёл в комнату. Он остановился, посмотрел на коробочку в моих руках. И рыкнул.

— О-о-о, — я открыла коробочку. — Смотри, Рэн. Видать, фанаты прознали про новую мангу. Смотри, какое кольцо прислали. Красивое, да?

Он подошёл ближе. Аккуратно зубами вытащил кольцо из коробочки и положил мне на колени. Потом сел. Уставился на меня. Ждал.

— Ты хочешь, чтобы я надела?

— Фыр.

— Ладно. Уговорил.

Я надела кольцо на палец. Платина холодно скользнула по коже. Лисья голова с янтарными глазами уставилась на меня.

— Доволен?

Он наклонил голову и лизнул мою руку. Прямо туда, где теперь сидело кольцо. Шершавый язык прошёлся по платине и по моей коже, а потом он посмотрел на меня.

— Ох, Рэн, — я улыбнулась и почесала его за ухом. — Тебе бы пару найти. Интересно, есть ещё белые лисички где-нибудь в лесу? Или в том же питомнике, откуда ты сбежал?

Он замер и уставился на меня.

— Что? — я невинно захлопала ресницами. — Тебе нужна подруга. Такая же белая, пушистая, с янтарными глазами. Будете вместе по лесу бегать мышей ловить, лисят растить.

Он фыркнул. Громко. Резко. Совсем не так, как обычно. Отвернулся. Прошёл к дивану, запрыгнул на него и демонстративно улёгся спиной ко мне. Хвост свесился с подлокотника.

— Ты чего? — я подавила смех. — Я же как лучше хочу. Одинокому лису нужна пара. Это закон природы.

Он не шевелился, только хвост чуть дёрнулся. Я готова была поклясться, что если бы лисы умели хлопать дверьми, он бы именно это сейчас и сделал.

— Ладно, ты как хочешь, а я вздремну. Вечером встреча выпускников, надо быть в форме.

Он вильнул хвостом, но с дивана не слез.

Я прошла в спальню, зевая. Стянула шорты, бросила их на стул. Потянулась к футболке. И тут заметила, что Рэн уже не на диване. Он стоял в дверях спальни. Смотрел.

— Что? Так и будешь смотреть?

Он подошёл. Мягко, бесшумно и потёрся о мою ногу головой, боком — всем своим огромным пушистым телом. Тёплая шерсть скользнула по голой коже, хвост обвил мою лодыжку.

— Ты как кот, честное слово, — пробормотала я. — Только большой. И наглый.

Он снова потёрся. Урчание разлилось по комнате низкой вибрацией.

— Лис-извращенец, — сказала я, залезая под одеяло в лифчике и трусах. — Я запомню. Добавлю в мангу. Будет у меня персонаж — наглый белый лис, который подглядывает за героиней. И пусть все читательницы знают, с кого я его рисовала.

Рэн не ответил. Запрыгнул на кровать, потоптался, устраиваясь, и лёг рядом — большой, тёплый, пушистый. Я повернулась на бок, поправила подушку и провалилась в сон.

И мне приснился он.

Не лис. Мужчина. Тот самый — из храма. Но теперь всё было иначе. Я не стояла у торий, не смотрела на него со спины. Я была с ним. Рядом. Близко. Так близко, что чувствовала тепло его тела сквозь шёлк каригину.

Он обнимал меня. Его руки лежали на моей талии — горячие, сильные, надёжные. Я не видела его лица — сон не показывал, будто скрывал в тумане. Но я чувствовала его. Запах леса и благовоний. Дыхание, которое касалось моего виска. Длинные белые волосы, что щекотали мою щёку, когда он наклонялся ближе.

А потом он поцеловал меня.

Медленно. Нежно. Его губы нашли мои — тёплые, мягкие, уверенные. Он целовал так, будто ждал этого. Будто имел право. Будто я действительно была его женой — не в шутку, не в легенде, а по-настоящему.

Его пальцы скользнули по моей спине — едва касаясь, очерчивая линию позвоночника. Я выгнулась навстречу. Он целовал мои веки. Мои скулы. Мою шею. Я слышала его дыхание — неровное, глубокое. Чувствовала, как его руки сжимают меня крепче, притягивая ближе, вжимая в его грудь.

Мы опустились на что-то мягкое. Его белые волосы рассыпались по моим плечам, смешиваясь с моими чёрными. Алая лента соскользнула и упала куда-то в темноту. Я пыталась разглядеть его лицо — но видела только глаза. Янтарные. Горящие.

Он целовал мои плечи. Мои ключицы. Ниже. Его губы были горячими, требовательными, но осторожными. Я запустила пальцы в его волосы, притянула ближе. Он прошептал что-то — я не разобрала слов, только звук, только низкий вибрирующий голос, который прошёл сквозь меня, как тёплый ветер.

Всё, что я рисовала в своей манге, происходило со мной. Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Каждая линия, которую я выводила пером на бумаге, ожила и обрела вкус, запах, жар. Он любил меня — не торопясь, не жадно, а так, будто у нас была вечность. Будто мы встречались так уже сотню жизней подряд и встретимся ещё сотню после.

А потом он замер, прижавшись лбом к моему лбу. Его дыхание смешалось с моим. И я услышала — отчётливо, ясно, как никогда:

— Ты моя. Всегда была моя. Всегда будешь.

Я проснулась.

Резко. С колотящимся сердцем. С пылающими щеками. Одеяло сбилось, подушка съехала. В комнате было жарко, душно, хотя окно было приоткрыто. Я лежала, глядя в потолок, и пыталась отдышаться.

Это был сон. Просто сон. Очень… детальный сон.

Я скосила глаза в сторону. Рэн лежал рядом. Не спал. Его голова покоилась на подушке, в каких-то сантиметрах от моего лица. Янтарные глаза смотрели прямо на меня и сверлили взглядом. Пристально. Не мигая.

Я натянула одеяло до подбородка.

— Даже не спрашивай, что мне снилось.

Он облизнулся. Медленно. Протяжно.

— Рэн!

Он положил морду на лапы и прикрыл глаза, но кончик хвоста, свесившийся с кровати, тихо и довольно покачивался.

Я посмотрела на часы. Уже за полдень. Вот это я поспала. Встреча выпускников через пару часов, а я ещё даже не красилась.

Села на кровати, потянулась. Рэн всё так же лежал рядом, прикрыв глаза и притворялся спящим. Я точно знала, что притворялся, потому что кончик хвоста всё ещё покачивался.

Взяла телефон с полки. Сообщение от Такахаси-сана.

«Мэй-тян. Посмотрел наброски и синопсис. Это совершенно другой уровень. Совершенно. Огонь есть. Загадка есть. Постельная сцена — смело, но не пошло. И лис хорош. Жду полную первую главу через три дня. p.s. Фамилия Камисиро — отличный выбор. Звучит, как настоящая.»

Я глянула на Рэна. Тот открыл один глаз. Посмотрел на меня. Закрыл обратно.

— Такахаси-сан одобрил пилот, — сказала я.

Он фыркнул, не открывая глаз.

Я вскочила с кровати. Рэн тут же поднял голову. Наблюдал.

Я бегала по комнате как угорелая. Платье полетело на кровать. Туфли скромные, на небольшом каблуке, чтобы не мучиться весь вечер, нашлись в глубине шкафа. Я натянула платье, покрутилась перед зеркалом. Сидит идеально. Грудь, талия, бёдра — всё при мне. Волосы — длинные, чёрные — я крутила в локоны, ругаясь на плойку, которая никак не хотела нагреваться.

— Почему ты не сказал, что уже полдень? — бросила я через плечо. — Лежишь, смотришь, а времени вообще нет!

Рэн лежал на кровати, положив морду на лапы, и смотрел. За каждым моим движением. Как я бегаю в лифчике и трусах по комнате. Как натягиваю платье. Как крашу ресницы перед зеркалом, высунув язык от усердия. Глаза его не отрывались от меня ни на секунду.

Кольцо — платиновое, с лисьей головой и янтарными глазами — я так и не сняла. Пусть будет. Как знак, что я пишу мангу про лиса. Что это мой талисман.

Супер.

Я подвела губы блеском, поправила локон, ещё раз оглядела себя в зеркале. Хороша. Реально хороша. Давно я такой себя не видела.

Повернулась к кровати, развела руки в стороны.

— Ну что? Нравится?

Лис поднял голову. Оглядел меня с головы до ног медленно, придирчиво. Задержал взгляд на кольце. На вырезе платья. На завитых локонах. И фыркнул.

— Что значит «фыр»? Это одобрение или критика?

Он спрыгнул с кровати, подошёл ко мне. Обошёл вокруг. Остановился. Посмотрел снизу вверх. И снова фыркнул на этот раз тише, мягче, почти довольно.

— Ладно, — я улыбнулась. — Засчитаем как комплимент. Веди себя хорошо, пока я буду на встрече выпускников. Никого не кусать, ничего не ронять. Понял?

Он зевнул и вернулся на кровать, всем видом показывая: без тебя тут будет скучно, но так и быть, иди, раз надо.

Я вышла из дома, оставив Рэна дрыхнуть на кровати. Автобус, как назло, опаздывал, так что до школы я добиралась в лёгком волнении — поправляла локоны, проверяла телефон, крутила кольцо на пальце. Платиновая лисья морда грела кожу.

Школа встретила меня праздничным гулом. Триста лет — не шутка. Двор был украшен фонариками и лентами с гербом школы — кисть и лисья голова, наш старый символ творчества и хитрости. Выпускники толпились у входа, обнимались, смеялись, хлопали друг друга по плечам. Кто-то приехал с детьми, кто-то с мужьями и жёнами. Пахло жареным моти, сладкой ватой и весенними цветами.

Харуку я заметила сразу. Она стояла у ворот в ярко-алом платье, которое кричало «я тут!» громче любого фейерверка, и отчаянно махала мне рукой.

— Мэй! Ты выглядишь потрясающе! — она подлетела ко мне, схватила за плечи и покрутила. — Я же говорила, что это платье — бомба! А волосы! А туфли! Мэй, да ты у нас красавица, когда не в толстовке!

— Харука, успокойся. Ты сама выглядишь как звезда дорамы.

— Я и есть звезда дорамы. У меня Хиро есть. Кстати, он тоже придёт позже. Сказал, что хочет посмотреть на мою школу. И на тебя. Я ему уже все уши прожужжала про свою лучшую подругу-мангаку.

— Харука!

— А что? Он должен знать, с кем имеет дело. Слушай, — она вдруг понизила голос и схватила меня за локоть, — инвестор скоро прибудет. Все уже на ушах. Семпаи портфолио приготовили, Киёми-семпай вообще целую презентацию сделала, представляешь? А Накамура-семпай где-то мольберт раздобыл. Я боюсь, что они его просто разорвут.

— Инвестора или мольберт?

— Инвестора! Мольберт не жалко.

Мы засмеялись. Харука тараторила без умолку — кто приехал, кто как выглядит, кто с кем разговаривает. Ямамото-семпай действительно приехал из Токио, стоял у художественного крыла с кожаной папкой под мышкой, всё такой же высокий, с тёплой улыбкой. Я хотела подойти поздороваться, но не успела, так как толпа мягко начала двигаться в стороу ворот школы, словно поток реки.

К воротам школы подъехал белый «Мерседес».

Не просто белый. Ослепительно белый. Сияющий. Дорогой. Такой, что все головы повернулись разом. Толпа затихла. Дверца открылась и из машины вышел парень.

На вид лет двадцать семь. Короткие платиновые волосы, почти белые, уложены небрежно, но явно в салоне. Широкие плечи. Костюм — тёмно-серый, сидящий идеально, явно сшитый на заказ. Без галстука, верхняя пуговица рубашки расстёгнута — стильно, смело, неформально. Но главное глаза. Карие, светлые, тёплые, почти медовые, и в них, когда он повернул голову к заходящему солнцу, отразился янтарь.

Харука вцепилась в мой локоть мёртвой хваткой.

— Мэй, — прошептала она. — Смотри. Смотри какой. Для манги — самое то! Ты только посмотри! Платиновые волосы! Плечи! А глаза! Ты видела его глаза⁈ Это же готовый персонаж! Бери, пока никто не увёл!

— Харука, он не персонаж, он инвестор.

— А я о чём! Инвестор — это ещё лучше! Персонаж денег не приносит, а этот приносит! Мэй, познакомься с ним! Покажи ему свои наброски! Про лиса! Про Рэна! Он должен это увидеть!

Парень тем временем обвёл взглядом школьный двор, улыбнулся и направился к группе учителей, которые уже спешили ему навстречу. Директор жал ему руку, учителя кланялись. Он отвечал кивками, говорил что-то негромкое, и было видно, что он привык к вниманию, но не кичится им.

— Мэй, — Харука всё ещё сжимала мой локоть, — я серьёзно. У тебя с собой наброски? Покажи ему. Такой шанс выпадает раз в жизни. Он же ищет художников! А ты — художник! Всё сходится!

— У меня с собой ничего нет. Только телефон.

— Телефон — это всё! Откроешь фотки, покажешь! Он должен увидеть твоего лиса. Твой стиль. Твой огонь. Мэй, я тебя умоляю. Ради меня. Ради твоей манги. Ради всех одиноких мангак, которые мечтают, чтобы их заметили.

Я засмеялась и покачала головой. Харука была неудержима.

Я отбивалась от Харуки, но куда там. Харука тащила меня как буксир, пробиваясь через толпу выпускников, учителей и семпаев с портфолио. Её алое платье мелькало в толпе, как сигнальный флаг, и люди расступались, кто с удивлением, кто с улыбкой, а кто и с завистью. Ещё бы — не каждая подруга готова идти на таран ради твоей карьеры.

— Харука, перестань! Я не готова! У меня даже визитки нет!

— Какая визитка⁈ У тебя есть талант! Это главное!

— Харука!

Но она уже не слушала. Она врезалась в группу людей, окружавших инвестора, как ледокол в арктические льды, и громко, на весь школьный двор, объявила:

— Господин инвестор! Господин инвестор! Вот талантливая девушка!

Я замерла. Просто замерла, как статуя, которую случайно поставили не в тот зал музея. Инвестор обернулся. Те самые карие глаза с янтарным отливом посмотрели прямо на меня. Брови чуть приподнялись. На губах появилась лёгкая, вежливая улыбка.

— Талантливая девушка? — переспросил он. Голос у него оказался низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. — Это всегда интересно.

Харука подтолкнула меня в спину. Я чуть не споткнулась о собственные туфли.

— Мэй, — сказала я, пытаясь собрать остатки достоинства. — Мэй Аикава. Мангака. То есть… я рисую мангу.

— Мангу, — он кивнул. — Какую именно?

— Сейчас… сейчас работаю над новой. Фэнтези. Про лисов. И храмы. И…

— Про лисов, — он вдруг улыбнулся чуть шире. — Любопытно. У вас есть с собой что-то, что можно посмотреть?

Я не успела открыть рот, как Харука защебетала как птичка. Она расхваливала меня на все лады — талантливая, подающая надежды, лучшая мангака своего поколения, её работы ждёт весь мир. Я стояла рядом и мечтала провалиться сквозь землю. Асфальт под ногами, к сожалению, был прочным.

— У неё совершенно новый проект! С лисами! С храмами! С такой романтикой, что закачаешься! Вот, смотрите!

Она вырвала у меня телефон. Прямо из рук. Я не успела даже пискнуть. Харука открыла галерею, нашла фотки набросков и сунула телефон прямо в лицо инвестору.

— Вот! Смотрите! Это главный герой! Красивый, да? А вот это их первая встреча! А вот здесь они уже в храме! А здесь…

Она перелистнула на постельную сцену.

Боже.

Ту самую. Где он держит её за подбородок. Где её голова запрокинута. Где его губы на её ключице. И ниже. И ещё ниже. С анатомическими подробностями, которые я так тщательно прорисовывала.

Я стояла вся красная как рак. Уши горели. Щёки пылали. Шея пошла пятнами. Я пыталась выхватить телефон, но Харука держала его крепко, как чемпион по армрестлингу.

— А это, — она сияла, — постельная сцена! Видите, как прорисовано? Какой свет? Какая композиция? У Мэй талант! Настоящий талант!

Инвестор медленно перевёл взгляд с телефона на меня. Я готова была поклясться, что в его светлых глазах мелькнула искра.

— Постельная сцена, — повторил он, и уголки его губ дрогнули. — Очень… детально.

— Я… это… редактор просил… — пробормотала я, мечтая, чтобы асфальт наконец сжалился и разверзся подо мной. — Это пилот новой манги. Пока не опубликовано.

— Жаль, — сказал он и вернул телефон. — Было бы интересно прочитать.

Он хотел сказать что-то ещё, но его взгляд вдруг опустился на мою руку, где было кольцо. Платиновая лисья голова с янтарными глазами блестела на пальце.

— Красивое кольцо, — он чуть склонил голову. — Вы в браке?

Я вспыхнула ещё сильнее. Казалось, краснее уже некуда, но организм нашёл резервы.

— Нет! Нет-нет. Это подарок. Просто подарок. Никакого брака. Я не замужем. Вообще.

Он улыбнулся. Спокойно. Сдержанно. Но в светлых глазах снова мелькнула та самая искра.

— Просто подарок, — повторил он. — Что ж, Мэй-сан. Ваша подруга права. У вас талант. Я бы хотел обсудить ваш проект подробнее. Когда у вас будет время?

Я открыла рот.

— У меня много времени! Сегодня… завтра… послезавтра… в любой день!

— Сегодня, — он чуть улыбнулся. — Сейчас, если вы не против.

— Она не против! — тут же вклинилась Харука.

Я бросила на неё взгляд, который должен был испепелить подругу на месте, но Харука была невосприимчива к моим испепеляющим взглядам уже десять лет.

Инвестор слегка поклонился — вежливо, по-деловому, но с какой-то неуловимой грацией.

— Позвольте представиться. Рэнносукэ. Рэнносукэ Сирояма. Можно просто Рэнносукэ.

— Рэнносукэ, — повторила я, пробуя имя на вкус. Длинное, старомодное, благородное. — Красивое имя.

— Благодарю. А ваше имя — Мэй, верно?

— Да. Просто Мэй.

— Просто Мэй, — он снова улыбнулся. — Редкое имя для редкого таланта. Ну что, Мэй-сан, может, отойдём в более тихое место? Там, кажется, есть скамейки у художественного крыла и вы расскажете мне о своём проекте. Без посредников, — он бросил весёлый взгляд на Харуку.

— Я вас оставлю! — Харука замахала руками и попятилась. — Мне ещё Хиро встречать! Мэй, я в тебя верю! Покажи ему всё! Всё-всё!

И она исчезла в толпе, оставив меня наедине с платиновым незнакомцем по имени Рэнносукэ.

Мы сели на скамейке у художественного крыла. Старая сакура цвела вовсю: розовые лепестки мягко опадали на асфальт, на скамейку, на моё тёмно-синее платье. Ветер подхватывал их, кружил в воздухе и уносил куда-то к школьному пруду. Рэнносукэ сидел рядом — чуть поодаль, соблюдая дистанцию, но достаточно близко, чтобы я чувствовала лёгкий запах его парфюма. Что-то древесное. Тёплое.

Я рассказывала о манге. Сначала сбивчиво: про сны, про храм, про лиса, который приходит к героине. Но постепенно разошлась, увлеклась, начала жестикулировать, как всегда, когда говорила о работе. Он слушал. Внимательно. Не перебивал. Только изредка кивал, и в его светлых глазах отражались лепестки сакуры.

— У вас очень живая история, — сказал он, когда я наконец замолчала, чтобы перевести дух. — Чувствуется, что вы вложили в неё что-то личное.

— Наверное. Сама не знаю, откуда это берётся. Просто садишься и рисуешь.

— Так бывает, когда история хочет быть рассказанной. Не вы её выбираете, она вас.

Я улыбнулась. Он говорил, как редактор. Или как писатель. Интересно, он сам что-то пишет?

— Вот моя визитка, — он протянул мне карточку. Плотная бумага, строгий шрифт, минимум деталей. Наши пальцы соприкоснулись, когда я её принимала. У него были тёплые пальцы. Совсем не холодные, как можно было ожидать от человека в деловом костюме.

— Спасибо, — я убрала визитку в сумочку. — Я позвоню. Обязательно.

Он снова посмотрел на мою руку. На кольцо.

— Простите, что возвращаюсь. Но ваше кольцо… Оно выглядит редким. Ручная работа, верно?

— Вы разбираетесь в украшениях?

— Немного, — он чуть улыбнулся. — Но это не просто украшение. Вернее, не обычное. Лис в огне — символ кицунэ, храмов Инари. Такие вещи не делают массово. Это ручная работа и очень старая техника.

Я посмотрела на кольцо. Платиновая лисья морда в обрамлении пламени. Два янтарных глаза.

— В летописях такие кольца называли кольцами жён духов, — продолжал он. Голос его стал тише, мягче, будто он рассказывал старую сказку. — По преданию, его дарили тем, кого выбирали кицунэ. Не просто людям. Избранным. Жёнам.

— Красивая легенда, — сказала я.

— Да, — он кивнул. — Очень красивая. Это вам для раздумий, — он кивнул на кольцо. — Может, отразите в манге. Будет хорошая деталь.

— Обязательно подумаю над этим, — я всё ещё разглядывала лисью морду на пальце. — Спасибо за идею.

— Вы сейчас работаете в издательстве?

— Да, как фрилансер. Сотрудничаю с одним редактором уже три года. Такахаси-сан. Строгий, но справедливый.

— Фрилансер, — повторил Рэнносукэ. — Это свобода, но и нестабильность. Дедлайны, переработки, никаких гарантий.

— Это моя жизнь, — я пожала плечами. — Я к ней привыкла.

Он помолчал, глядя на падающие лепестки сакуры. Потом повернулся ко мне.

— Хорошо. Я был бы рад взять вас в штат. Здесь, в Киото. Люблю этот город. У меня тут бизнес и скоро будет запуск нового проекта — анимационная студия. Мне нужны талантливые художники с живым воображением, с огнём. Вы подходите.

Я моргнула. В штат? В Киото? Анимационная студия?

— Вы… вы серьёзно?

— Абсолютно. Подумайте над этим. Визитка у вас есть. Когда будете готовы — позвоните.

Он встал, поправил пиджак и ещё раз взглянул на кольцо.

— Приятно было познакомиться, Мэй-сан. Надеюсь, не в последний раз.

И пошёл обратно к школьному двору, где его уже ждали учителя и выпускники с портфолио, а я осталась сидеть на скамейке, с визиткой в одной руке и кольцом на другой, и смотрела, как платиновые волосы исчезают в толпе.

Я встала со скамейки и пошла искать Харуку. Лепестки сакуры хрустели под туфлями, школьный двор гудел голосами, где-то играла музыка — кажется, духовой оркестр репетировал на заднем дворе. Я пробиралась сквозь толпу, рассеянно кивая знакомым лицам.

Харуку я нашла у ларька с жареным моти. Она стояла, держа в одной руке бумажную тарелочку, а другой вцепившись в руку высокого парня. Тёмные волосы. Широкие плечи. Тёплая улыбка. Он что-то говорил ей, наклонившись к самому уху, и Харука смеялась.

— Мэй! — она заметила меня и замахала рукой с тарелкой. — Иди сюда! Знакомься! Это Хиро!

Я подошла. Хиро обернулся и вежливо поклонился. Высокий — мне пришлось задрать голову. Волосы тёмные, чуть вьющиеся у висков. Глаза — глубокие, тёплые, шоколадного оттенка. Черты лица — мягкие, но волевые. И улыбка — открытая, располагающая. Одет просто, но со вкусом: тёмные джинсы, светлая рубашка с закатанными рукавами.

— Так вот вы какая, Мэй-сан, — сказал он. Голос у него оказался приятный, баритональный. — Харука про вас столько рассказывала, что я уже чувствую себя вашим фанатом. Мангака, да? Про лисов?

— Про лисов, — подтвердила я.

— Обожаю лисов. У меня в детстве книжка была — старые легенды про кицунэ. Зачитал до дыр.

— Хиро, ты не представляешь! — Харука дёрнула его за рукав. — Мэй только что разговаривала с инвестором! Один на один! Под сакурой!

— Правда? — Хиро одобрительно кивнул. — Поздравляю. Если что, я тоже за вас. Харука говорит, вы очень талантливая. А она в таких вещах не ошибается.

Я посмотрела на них — Харука, сияющая, с крошками моти на подбородке, и Хиро, спокойный, улыбчивый, с ладонью на её плече. Они смотрелись вместе очень гармонично, как пазл, который наконец сложился.

— Спасибо, Хиро-сан, — я улыбнулась. — И, кстати… вы правда готовый персонаж для манги. Симпатичный сосед, который ловит кошек и целует на лестничной клетке.

Хиро расхохотался, а Харука густо покраснела.

— Мэй! Ты же обещала не рассказывать!

— Я не рассказываю. Я беру на заметку.

— Где учились, Хиро-сан? — спросила я, когда мы отошли от ларька с моти и устроились на свободной скамейке у спортивной площадки.

— В Токио, — он кивнул куда-то вдаль. — Токийский университет. Архитектурный факультет. Шесть лет без продыху.

— Ого, — я присвистнула. — Серьёзный вуз.

— Да, но Киото мне нравится больше, — он обвёл взглядом школьный двор, старые корпуса, сакуру, лепестки которой всё ещё кружились в воздухе. — В Токио всё быстро, шумно, люди бегут, даже не смотрят по сторонам. А здесь — история. Традиции. Тишина. И воздух другой. И люди другие. Теплее, что ли.

— Согласна, — я кивнула. — Я сама из пригорода. Рядом лес, тишина. В Токио, наверное, не выжила бы.

— Привыкаешь, — он пожал плечами. — Но привыкать не хочется.

— А кем работаете сейчас?

— Архитектором. В небольшой фирме здесь, в Киото. Проектируем жилые дома, иногда — общественные здания. Сейчас вот работаем над проектом библиотеки в Осаке.

— Архитектор… — протянула Харука и мечтательно закатила глаза. — Мой парень — архитектор. Звучит же!

— Харука, не смущай меня, — он улыбнулся и слегка покраснел.

— А сколько вам лет? — спросила я.

— Двадцать семь. Старый уже.

— Старый? — я засмеялась. — В двадцать семь?

— Ну, по сравнению с некоторыми. Харука вон говорит, что у неё душа ребёнка.

— Душа ребёнка — это навсегда, — Харука показала ему язык. — Зато со мной не соскучишься.

— Это точно, — он взъерошил ей волосы, и она шутливо отбилась.

Мы зашли в школу. В коридорах пахло старым деревом и мелом — совсем как раньше. Только стены перекрасили в светло-кремовый, да на окнах появились новые жалюзи. Харука шла впереди, таща Хиро за руку и показывая ему каждый угол.

— Вот здесь я разбила коленку в седьмом классе! А вот тут мы с Мэй прятались от физрука! А здесь — смотри, смотри! — наш старый класс!

Мы заглянули в кабинет. Парты стояли ровными рядами, доска блестела, на задней стене — стенгазета с фотографиями выпускников. У окна стояла Ямада-сэнсэй, наш классный руководитель. Она почти не изменилась — всё та же строгая причёска, те же очки на цепочке, только седины прибавилось.

— Мэй! Харука! — она всплеснула руками. — Девочки мои! Дайте-ка на вас посмотреть!

Мы подошли, поклонились. Ямада-сэнсэй обняла нас обеих разом неожиданно крепко для её хрупкого телосложения.

— Мэй, я слышала, ты мангака! Настоящая! Помню, как ты рисовала на полях тетрадей. Я ещё ругалась, а теперь горжусь.

— Простите за те тетради, Ямада-сэнсэй.

— Ничего. Зато теперь у тебя работа такая — рисовать. Харука, а ты у нас кто?

— Дизайнер обложек! — Харука гордо вскинула подбородок. — И у меня парень есть! Вот он.

Она вытолкнула Хиро вперёд, и он вежливо поклонился. Ямада-сэнсэй оценивающе оглядела его и одобрительно кивнула.

— Хороший мальчик. Сразу видно — воспитанный. Береги её, она у нас хоть и шумная, но золото.

— Я знаю, — Хиро улыбнулся.

Мы проговорили с Ямада-сэнсэй ещё минут десять — о школе, о старых учителях, о том, кто куда поступил. Потом пошли дальше по коридору, встречая других преподавателей. Физрук Сато-сэнсэй, который когда-то гонял нас кроссами, теперь ходил с тростью, но всё так же громогласно хохотал. Учительница рисования Танака-сэнсэй, увидев меня, чуть не прослезилась и попросила автограф на старой программке школьного фестиваля, где когда-то победил мой рисунок.

Я как раз выходила из кабинета рисования, когда краем глаза заметила движение в холле.

Там, у окна, стоял Рэнносукэ и его облепили девочки: выпускницы, студентки, молодые учительницы — человек десять, не меньше. Они окружили его плотным кольцом, смеялись, поправляли волосы, теребили сумочки. Кто-то протягивал ему портфолио, кто-то просто пытался заговорить. Одна особо смелая уже держала его под локоть.

Рэнносукэ держался вежливо: улыбался, кивал, отвечал что-то, но я заметила, как его пальцы чуть крепче сжали папку с документами, а плечи стали чуть более напряжёнными.

— Мэй, ты чего замерла? — Харука подошла сзади и проследила за моим взглядом. — А-а-а. Конкурентки. Смотри, как облепили. Как пчёлы на мёд.

— Никакие не конкурентки.

— Ну да, ну да. А ты почему тогда смотришь?

— Просто смотрю.

— Ага. Просто смотришь. Случайно.

Я пихнула её локтем, но Харука только засмеялась. Рэнносукэ в этот момент поднял голову, заметил меня, и на его лице мелькнула лёгкая улыбка. Совсем короткая. Почти незаметная. Но Харука, конечно же, заметила.

— О! Он тебе улыбнулся! Мэй, он тебе улыбнулся!

— Харука, тише! На нас все смотрят!

— И пусть смотрят! Инвестор улыбнулся моей подруге, а не им!

Харука схватила меня за локоть и оттащила в пустой класс. Дверь захлопнулась за нами. Она упёрла руки в бока.

— Ну всё. Колись. О чём вы говорили? Полчаса под сакурой, один на один — я чуть не лопнула от любопытства, пока ждала! Что он сказал? Что ты сказала? Он тебе нравится? Ты ему понравилась? Что он про мангу сказал?

— Харука, ты как допрос ведёшь!

— Это и есть допрос. Отвечай немедленно, иначе я позову Хиро, и он сделает своё архитекторское лицо. Оно очень серьёзное, ты не выдержишь.

Я вздохнула, села на край парты и улыбнулась. Скрывать что-то от Харуки было бесполезно. Да и не хотелось.

— Ладно. Он смотрел мои наброски. Сказал, что история живая и что у меня талант. Потом про кольцо спросил. Потом про работу. Предложил место в штате. Здесь, в Киото. Сказал, что открывает анимационную студию и ищет художников.

— Что⁈ — Харука всплеснула руками. — Место в штате⁈ В анимационной студии⁈ И ты молчала⁈

— Я не молчала! Я только что рассказала!

— Мэй! — она схватила меня за плечи и затрясла. — Ты понимаешь, что это значит⁈ Это же прорыв! Это же всё, о чём ты мечтала! Полная занятость, никаких фрилансов, своя студия, работа с профессионалами!

— Я ещё не согласилась. Сказала, что подумаю.

— Что тут думать⁈ Мэй, думать тут не надо! Тут надо брать! Хватать обеими руками и бежать!

— Харука, у меня ещё манга не закончена. И Такахаси-сан…

— Такахаси-сан поймёт! Это же шанс всей твоей жизни! И знаешь что? — она вдруг прищурилась и ткнула пальцем мне в грудь. — Инвестор красавчик. Платиновые волосы, плечи, глаза эти… А он случайно не просил твой номер?

— Он дал мне визитку. И сказал звонить.

— Визитку! — Харука закатила глаза. — Мэй, это же сто процентов знак! Парень даёт тебе визитку — значит, хочет, чтобы ты позвонила. Не редактору. Не в офис. Лично. Понимаешь?

— Понимаю. Но…

— Никаких «но»! Завтра же звони. И про работу договаривайся. И про ужин. Или хотя бы кофе. Он на тебя так смотрел, Мэй. Так смотрят, когда девушка нравится. Очень нравится. Я знаю, у меня Хиро так же смотрит.

Я засмеялась и спрыгнула с парты. Харука была неудержима.

Мы вышли из пустого класса и направились в актовый зал. Харука всё ещё тараторила про инвестора, про визитку, про то, что я должна позвонить ему завтра же утром, а лучше сегодня вечером, а ещё лучше — прямо сейчас. Я только отмахивалась.

Актовый зал встретил нас гулом голосов. Огромное помещение с высокими потолками и старыми деревянными балками было украшено флагами с гербом школы, гирляндами из бумажных фонариков и живыми цветами. На сцене уже стояла трибуна, увитая лентами, а за ней — огромный баннер: «300 лет школе — спасибо, что вы с нами».

Выпускники рассаживались рядами. Кто-то занимал места с детьми, кто-то — с бывшими одноклассниками. Стоял весёлый гул: люди перекрикивались через ряды, махали друг другу, смеялись, обнимались.

Мы нашли свободные места ближе к середине зала. Харука села между мной и Хиро, положила сумочку на колени и тут же закрутила головой по сторонам.

— Смотри, вон там семпаи сидят! Ямамото-семпай! Накамура-семпай! О, и Киёми-семпай! Мэй, она совсем не изменилась — такая же строгая, как в студсовете!

Я посмотрела туда, куда она показывала. Наши семпаи сидели в первых рядах — видимо, как почётные гости. Ямамото-семпай держал свою папку на коленях, Киёми-семпай поправляла очки и что-то деловито говорила Накамуре-семпаю, который, кажется, всё ещё надеялся показать инвестору свой мольберт.

— А вон там, смотри, — Харука снова дёрнула меня за рукав, — семпаи, которые на пять лет старше. Я их не знаю, но они выглядят солидно. Наверное, тоже из Токио приехали.

— Слушай, а сколько всего выпускников? — спросил Хиро, оглядывая зал.

— Много. Но сегодня, говорят, собралось около трёхсот человек. Со всех уголков Японии. Даже из-за границы кто-то приехал.

На сцену поднялся директор — пожилой мужчина в строгом костюме, с седыми висками и добрыми глазами. Он постучал по микрофону, и гул в зале начал стихать.

— Дорогие выпускники! Уважаемые гости! — его голос разнёсся под сводами зала. — Триста лет — это не просто цифра. Это три века истории. Три века талантов. Три века людей, которые вышли из этих стен и сделали мир немного красивее. Сегодня мы собрались здесь, чтобы вспомнить прошлое, отметить настоящее и посмотреть в будущее. Я рад приветствовать каждого из вас.

Зал взорвался аплодисментами. Кто-то свистнул, кто-то крикнул «Банзай!», и директор улыбнулся, поправляя очки.

— У нас сегодня особый гость, — продолжил он. — Человек, который продолжает традицию поддержки нашей школы и наших талантов. Господин Рэнносукэ Сирояма, инвестор, меценат и основатель новой анимационной студии в Киото. Поприветствуем его!

Зал снова зааплодировал. Рэнносукэ поднялся со своего места в первом ряду, слегка поклонился и помахал рукой. Девочки в зале тут же зашептались, кто-то даже тихонько взвизгнул. Харука толкнула меня локтем, но я и так смотрела. Платиновые волосы блестели в свете софитов, костюм сидел идеально, и он снова улыбался — спокойно, сдержанно, но очень тепло.

— Он красивый, — прошептала Харука мне на ухо. — И богатый. И ищет художников. Мэй, если ты его упустишь, я за себя не ручаюсь.

— Харука, тише!

Директор тем временем продолжал речь. Он рассказывал об истории школы, о знаменитых выпускниках — художниках, писателях, режиссёрах, которые когда-то сидели за этими же партами. Потом на сцену вышли ученики — показали небольшой концерт: традиционный танец с веерами, игра на кото, выступление хора. Я слушала, смотрела, и где-то глубоко внутри меня шевелилось странное чувство — будто я вернулась домой. Будто все эти годы, проведённые за манговыми листами, не прошли зря. Будто я на своём месте.

А ещё я чувствовала, что кто-то смотрит на меня. С первого ряда. Сквозь ряды, сквозь людей, сквозь музыку и аплодисменты.

Я подняла глаза. Рэнносукэ чуть повернул голову и смотрел прямо на меня. Всего на секунду. Но достаточно, чтобы я снова покраснела, а Харука снова толкнула меня локтем.

— Он смотрит, — прошептала она. — Опять смотрит. Мэй, честное слово, ты ему нравишься.

Я не ответила. Просто смотрела на сцену, где девочки в кимоно танцевали танец цветов, и крутила кольцо на пальце. Платиновая лисья морда была тёплой от моей кожи.

Хиро вдруг наклонился ближе и посмотрел на мою руку.

— Ого, — сказал он, и его глаза загорелись профессиональным интересом. — Я видел зарисовки этого кольца. В легендах. В старых книгах по архитектуре храмов, представляешь? Там целый раздел был про ритуальные украшения. И это кольцо там было. Лис в огне. С янтарными глазами. Один в один.

— Да? — я удивлённо подняла бровь.

— Да. Его ещё называют «Кольцо супруги духа». По легенде, его дарили смертным женщинам, которых выбирали кицунэ. Не просто так — это был знак. Символ того, что она принадлежит духу. И дух принадлежит ей. В вечности. Такие кольца не продавались и не покупались. Их нельзя было украсть или подделать. Считалось, что они появляются сами — когда дух находит свою избранницу.

— Ого, — выдохнула Харука, переводя взгляд с кольца на меня. — Мэй, ты слышала? Это что ж получается… твой лис…

— Мой лис — просто лис, — сказала я. — А кольцо — просто подарок. Красивое совпадение.

Хиро посмотрел на меня. Внимательно. Потом перевёл взгляд на кольцо, потом снова на меня.

— В легендах не бывает «просто совпадений», Мэй-сан. Архитектор вам говорит. Я старые чертежи читаю — там каждая линия что-то значит. А это кольцо… оно слишком точное. Даже количество языков пламени совпадает.

Я посмотрела на кольцо. Девять языков пламени обрамляли лисью морду. Восемь. Я не считала их раньше. Просто не приходило в голову.

— Это подарок от фаната. Он залез в дом и написал фамилю для Рэна в манге…

Хиро и Харука уставились на меня.

— Что? — Харука нахмурилась. — Кто залез? Куда?

— Фанат, — я покрутила кольцо на пальце. — Или сталкер. Не знаю. Ничего не украл. Только написал в моём блокноте фамилию для главного героя. «Рэн Камисиро». А потом оставил на пороге это кольцо. В коробочке. Без записки.

Харука открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Подожди-подожди. Кто-то залез в твою квартиру⁈ И ты молчала⁈ Мэй, надо было сразу звонить в полицию! Ты понимаешь, что это мог быть кто угодно⁈ Маньяк! Псих! Одержимый фанат, который…

— Харука, тише, — Хиро мягко положил ладонь на её плечо. — Дай ей договорить.

— Я проверила замок, — сказала я. — Окна тоже. Никаких следов взлома. Всё на месте. Только надпись и потом кольцо. Я думала, может, кто-то из поклонников старой манги. Бывает же такое. Фанаты узнают адрес, присылают подарки…

— Но не вламываются в дом! — Харука всё ещё кипела.

— Я не знаю, вламывались ли. Дверь была заперта. Я сама запирала. И окна закрыты. Просто… кто-то был внутри. И ушёл. Оставил надпись. А потом кольцо.

Хиро молчал. Смотрел на кольцо. Потом на меня. Потом перевёл взгляд на сцену, где всё ещё выступал хор, но мысли его были явно далеко.

— Надпись, — повторил он. — Камисиро. Посланник бога. И кольцо жены духа. Мэй-сан, а вы не думали, что это может быть связано?

— С чем? С моей мангой? Я мангака, Хиро-сан. Я пишу про лисов. Про храмы. Про духов. У меня воображение работает как печка. Может, я сама себе это всё придумала.

— А лис? — тихо спросила Харука. — Твой лис. Рэн. Он же настоящий. Я его гладила. Он тёплый. Он урчит. Он не из воображения.

Я замолчала. Потому что на это у меня не было ответа.

— Харука, ты перечитала манги, — сказала я, качая головой.

Она надулась на секунду, а потом мы все втроём рассмеялись. Прямо посреди актового зала, пока на сцене хор допевал торжественную песню, а сидящая перед нами пожилая пара обернулась с укоризненным взглядом.

— Простите, простите, — Харука замахала рукой и прикусила губу, пытаясь унять смех.

— Но согласись, — прошептал Хиро, отсмеявшись, — сюжет получается отличный. Мангака, таинственный поклонник, кольцо из легенд, белый лис в квартире… Я бы прочитал.

— Я напишу, — пообещала я. — Как только закончу текущую мангу. Или параллельно. Или вообще брошу всё и начну новую.

— Вот это правильно, — Харука толкнула меня плечом.

Директор снова подошёл к трибуне, поправил микрофон и торжественно объявил:

— А сейчас — вручение почётных грамот выпускникам, которые добились особых успехов в творческих профессиях! Грамоты будет вручать наш уважаемый гость, господин Рэнносукэ Сирояма!

Зал взорвался аплодисментами. Рэнносукэ поднялся на сцену, слегка поклонился и встал рядом с директором. В его руках появилась стопка грамот — плотная бумага, золотое тиснение, алые ленты. Свет софитов падал на его платиновые волосы, и они сияли, как лунный свет.

Директор начал зачитывать имена. Первым вызвали Ямамото-семпая — за достижения в иллюстрации. Он поднялся на сцену, пожал руку инвестору, получил грамоту и замер на секунду, явно пытаясь вручить заодно и своё портфолио. Рэнносукэ вежливо улыбнулся, что-то сказал, и Ямамото-семпай отошёл с видом человека, который не теряет надежды.

Потом вызвали Киёми-семпай — за успехи в издательском деле. Она прошла через сцену как королева, пожала руку коротко и по-деловому, грамоту приняла с достоинством. Никаких портфолио, никаких лишних движений — чистая эффективность.

Потом пошли другие имена. Кого-то я знала, кого-то нет. Харука сжимала мой локоть и шептала: «Ну давай же, Мэй, тебя тоже должны, ты же мангака, ты же наша звезда…»

И тут директор объявил:

— Мэй Аикава, мангака. За создание популярной серии и вклад в развитие современной манги.

Харука взвизгнула и захлопала так громко, что на нас обернулся весь ряд. Хиро одобрительно кивнул. Я же сидела как в тумане, не веря своим ушам. Вклад? В развитие? Я? Я, которая ругалась с Такахаси-саном из-за сухих диалогов и просила перевести меня на фантастику?

— Иди! — Харука подтолкнула меня. — Иди, чего сидишь!

Я встала. Ноги были ватные. Каблуки стучали по деревянному полу актового зала. Проход до сцены показался мне длиной в километр. Вокруг хлопали, кто-то даже свистнул, и я услышала, как Ямада-сэнсэй гордо сказала соседке: «Это моя ученица.».

Я поднялась на сцену. Рэнносукэ стоял у трибуны и держал грамоту. Смотрел на меня — прямо, открыто, с лёгкой улыбкой. Протянул руку.

Я тоже протянула. Моя ладонь скользнула в его — тёплую, уверенную, сухую. Он пожал её — крепко, но не сильно и вдруг его большой палец скользнул по тыльной стороне моей ладони. Едва заметно. Медленно. Задержался дольше, чем требовало рукопожатие. Горячая волна пробежала от пальцев к плечу, к шее, к щекам.

Он наклонился чуть ближе — будто передавал грамоту — и тихо, едва слышно, одними губами:

— Позвони мне, Мэй.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он отпустил мою руку — не сразу, чуть помедлив — и передал грамоту. Я поклонилась, развернулась и пошла обратно к своему ряду. Ладонь всё ещё горела. Сердце колотилось где-то в горле.

Когда я села, Харука тут же вцепилась в меня.

— Он что-то сказал! Я видела! Он что-то тебе сказал! Что⁈

— «Позвони мне», — прошептала я.

Харука издала звук, похожий на ультразвук. Хиро усмехнулся и покачал головой.

— Ну вот. Теперь точно надо звонить.

Я сидела, щёки горели. Грамота дрожала в руках, и я не могла понять, откуда взялась эта дрожь — от волнения, от неожиданности или от того, как его большой палец скользнул по моей ладони. До сих пор чувствовала это прикосновение — тёплое, уверенное, чуть дольше, чем нужно.

Харука наклонилась ко мне и заглянула в лицо.

— У-у-у-у! Да он тебе понравился! Мэй, ты вся красная! Как помидор! Как тот плакат на стенде про сельское хозяйство! Я тебя такой не видела со школы, честное слово!

— Харука, прекрати, — пробормотала я, прижимая прохладную грамоту к щеке. Не помогало.

— Прекратить? — она засмеялась. — Да я только начинаю! Хиро, ты видел? Он ей руку гладил! Прямо на сцене! При всём зале! При директоре! Это же романтика уровня «моя первая любовь»!

— Я заметил, — Хиро улыбнулся. — Довольно смелый жест для деловой встречи.

— Это был не жест! — я попыталась оправдаться. — Просто… рукопожатие. Обычное. Ну, может, чуть дольше. И палец… случайно…

— Случайно, — повторила Харука с ангельским лицом. — Случайно погладил. Случайно наклонился. Мэй, ты сама-то в это веришь?

Я закрыла лицо грамотой. Щёки пылали так, что, кажется, бумага сейчас загорится. Харука тихо смеялась, Хиро улыбался, а я думала о том, что визитка лежит в сумочке. И телефон тоже там. И что, кажется, я действительно позвоню. Завтра. Или даже сегодня. Или… боже, о чём я вообще думаю?

— Харука… — простонала я, всё ещё пряча лицо за грамотой.

Харука рассмеялась звонко, заливисто, на весь ряд.

— Да ладно тебе! Ты ему тоже понравилась, Мэй. У меня глаз намётан на такое. Я десять лет наблюдаю за людьми, которые влюбляются. Я сама влюбилась на лестничной клетке в халатике. Я знаю, о чём говорю.

— Ты про халатик уже сто раз рассказывала…

— И расскажу ещё двести! Потому что это работает! Посмотри на меня — я с Хиро. Посмотри на Хиро — он счастлив. Потому что я не сидела и не пряталась за грамотой, а взяла и вышла на лестничную клетку. В халатике. Без ничего. И вот результат.

— Харука, — Хиро усмехнулся, — ты сейчас сравниваешь нашу историю с вручением грамоты?

— А что? Принцип тот же! Судьба даёт шанс — хватай. Не думай. Не анализируй. Не прячься. Просто хватай.

Я опустила грамоту. Щёки всё ещё горели, но на губах уже расползалась улыбка.

— Ты невыносима.

— Я лучшая подруга в твоей жизни. И ты мне ещё спасибо скажешь. Завтра. Когда позвонишь ему и назначишь свидание.

— Он сказал «позвони мне», а не «приходи на свидание». Это деловой контакт.

— Деловой контакт не гладит руку большим пальцем, — парировала Харука. — Всё. Тема закрыта. Завтра звонишь. Я проверю.

Я вышла из актового зала. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Мне нужен был воздух. Срочно. Эти аплодисменты, эти грамоты, эти шёпоты за спиной — всё смешалось в один гул, от которого кружилась голова.

Я прошла через школьный двор, мимо фонариков, мимо ларьков с едой, мимо смеющихся выпускников. Туда, где у художественного крыла стояла старая раскидистая сакура. Та самая, под которой мы сидели с ним полчаса назад. Я опустилась на скамейку, выдохнула и достала визитку из сумочки.

«Рэнносукэ Сирояма». Плотная бумага. Строгий шрифт. Номер телефона.

Сердце колотилось.

Да не могла я ему понравиться. Глупости. Бред. Он просто вежлив. Он инвестор, меценат, бизнесмен — он со всеми вежлив. С Ямамото-семпаем был вежлив. С Киёми-семпай была вежлив. С теми девочками, что облепили его в холле, тоже был вежлив. И руку им жал. И улыбался. Это ничего не значит.

Но сердце предательски стучало.

Я убрала визитку обратно и достала блокнот. Когда мозг не справлялся, всегда помогало рисование. Я открыла чистую страницу, достала карандаш и начала набрасывать. Мы на скамейке. Его профиль. Мои руки, сжимающие сумочку. Лепестки сакуры, падающие на его платиновые волосы. Его слова про кольцо, про лисов, про жён духов.

И да — я вдруг подумала, рисуя, — он вполне бы сгодился на роль лиса в человеческом мире. Те же глаза — светлые, с янтарным отливом. Те же платиновые волосы — как лунный свет, как белая шерсть Рэна. Те же широкие плечи. Та же сдержанная грация. Если бы мой лис был человеком, он выглядел бы именно так.

— Красиво…

Я подпрыгнула. Блокнот взлетел, рисунки рассыпались по воздуху. Он стоял за моей спиной — Рэнносукэ собственной персоной и смотрел на мои наброски, а потом ловко, одним движением, поймал листок, который уже уносил ветер.

— Это мы с тобой? — спросил он, разглядывая рисунок. Там, на бумаге, он сидел рядом со мной под сакурой, и в его светлых глазах отражались лепестки. Боже… он перешел на ты… Я вся залилась краской от кончиков ушей до ключиц.

— Я… я просто сделала зарисовки. Для манги. Ничего особенного. Просто деталь. Фон. Персонаж…

Он продолжал смотреть на рисунок. Молча. Долго. Его большой палец скользнул по краю листа — почти так же, как скользнул по моей ладони там, на сцене.

— У тебя талант, Мэй. Настоящий. Не наигранный. Живой. Я таких, как ты, искал долго.

— Спасибо, господин Сирояма.

Он поднял глаза от рисунка. Светлые, с янтарным отливом, совсем как у того лиса, что ждал меня сейчас дома.

— Просто Рэн. Мэй. Для тебя — просто Рэн.

Я покраснела сильнее. Казалось, ещё немного и от моих щёк можно будет прикуривать.

Он подал мне рисунок. Я убрала его в блокнот дрожащими пальцами. Он стоял рядом — слишком близко для делового разговора, слишком близко для случайного знакомства. От него пахло древесным парфюмом и весенним ветром.

— Позвони мне, — сказал он. А потом добавил, чуть тише, с лёгкой хрипотцой, с едва заметной запинкой: — Я хочу тебя… в штат.

Всё. Мой мозг поплыл. Он сказал это так. С придыханием. С паузой. С этой хрипотцой, от которой у меня всё внутри сжалось в тугой комок. «Я хочу тебя… в штат». Даже если он имел в виду работу, мой организм уже не разбирал деталей.

Я сглотнула. Кивнула. Язык отказал. Голос пропал. Просто кивнула, как болванчик, как китайский фарфоровый котик, который качает головой на витрине. Он улыбнулся. Легко. Тепло. И ушёл обратно к школе — туда, где его ждали директор и толпа выпускников, а я осталась сидеть под сакурой, прижимая к груди блокнот, визитку и сердце, которое колотилось так, будто хотело выпрыгнуть и побежать за ним.

После официальной части все разбрелись по классам на небольшой банкет. Школьные коридоры наполнились смехом, звоном бокалов и торопливыми шагами — выпускники искали свои бывшие кабинеты, чтобы снова, как в старые времена, посидеть за партами, только теперь с соджу и закусками вместо учебников.

В нашем классе уже собралась толпа. Парты сдвинули к стенам, на учительском столе выстроились бутылки и тарелки с онигири, снеками и фруктами. На окнах всё ещё висели наши старые стенгазеты — кто-то специально достал их из архива. На доске мелом было написано: «Выпускники, с возвращением!»

Я сидела за своей старой партой — третья от окна, левый ряд. На деревянной крышке до сих пор виднелась едва заметная царапина, которую я оставила циркулем в девятом классе. Харука сидела прямо на моей парте, болтая ногами и держа в руке пластиковый стаканчик с соджу. Рядом с ней стоял Хиро — одной рукой он опирался на парту, другой придерживал Харуку за талию, чтобы она не свалилась.

— А помните, как Мэй на школьном фестивале нарисовала портрет директора, а он оказался похож на борца сумо? — Харука засмеялась, и несколько человек вокруг подхватили.

— Это была не я! — я попыталась оправдаться. — Это Ямамото-семпай меня попросил! Сказал — сделай карикатуру для стенгазеты! А директор увидел и вызвал меня в кабинет!

— И что ты ему сказала? — спросил Хиро.

— Что это метафора. Что он не толстый, а великий, как гора Фудзи.

Класс взорвался смехом. Харука чуть не опрокинула стаканчик, Хиро успел его подхватить.

За соседними партами сидели ребята из параллельных классов и несколько семпаев, которые решили присоединиться к нам. Ямамото-семпай наконец-то расслабился — без папки с портфолио, с бутылкой пива в руке, он рассказывал, как работает в Токио над иллюстрациями для игровой компании. Киёми-семпай сидела у окна с одноклассницами и обсуждала что-то серьёзное — кажется, фондовый рынок. Накамура-семпай громогласно хохотал в углу, вспоминая, как мы все вместе провалили контрольную по физике.

— А помните, как Харука влюбилась в учителя физкультуры и три месяца делала вид, что любит бегать? — я решила отомстить подруге.

— Мэй!

— А что? Это правда! Ты тогда кросс сдала лучше всех в классе!

— Потому что мотивация была! — Харука драматично прижала руку к сердцу. — Сато-сэнсэй был в отличной форме! А теперь он с тростью ходит… жизнь жестока.

— Эй, — Хиро приподнял бровь, — может, мне начать беспокоиться? У вас там ещё какие-то учителя в отличной форме были?

— Только ты, только ты! — Харука замахала руками. — Все остальные — просто история!

Мы болтали, смеялись, ели онигири и моти, запивали соджу из пластиковых стаканчиков. За окном темнело, зажигались школьные фонари, а в классе было тепло, шумно и уютно. Как в старые времена. Только теперь мы были взрослыми — с работами, проектами, парнями, мечтами. Но здесь, за этими партами, мы снова становились теми девчонками, которые рисовали на полях тетрадей, боялись контрольных и верили, что всё впереди.

К вечеру все вывалились на территорию. Школьный фестиваль в честь юбилея школы развернулся на полную — с музыкой, фонариками, ларьками и толпами людей в кимоно и масках. Оказывается, темой фестиваля выбрали посланников Инари — кицунэ. Повсюду мелькали лисьи морды: на флагах, на гирляндах, на бумажных фонариках, что качались на ветру. Даже сладкая вата продавалась в форме лисьих ушей.

Харука, довольная как ребёнок, что-то болтала про традиции и про то, что организаторы явно на одной волне со мной. Я слушала её вполуха, а потом заметила импровизированный ларёк с масками кицунэ и кимоно напрокат. Фестивалю нужно соответствовать.

Я подошла к ларьку. Пожилая женщина с добрыми глазами помогла мне выбрать кимоно. Я остановилась на нежном, цвета сакуры — розовом с белыми цветами по подолу. Пояс — широкий, золотистый. К кимоно прилагалась маска кицунэ — белая, с красными узорами на лбу и прорезями для глаз. Я заплела волосы в высокий хвост, надела маску и вышла из-за ширмы.

Харука ахнула.

— Мэй! Какая ты красотка в этом нежном кимоно! Я серьёзно! Ты как сошедшая с гравюры! Хиро, ты только посмотри!

— Очень красиво, — Хиро одобрительно кивнул. — Вам идёт. И маска. Загадочно.

— Ты так думаешь? — я покрутилась, разглядывая себя в отражении стеклянной витрины. Кимоно и правда сидело отлично. Цвет сакуры оттенял мои чёрные волосы и делал лицо мягче, нежнее.

— Да! Я тоже сейчас что-нибудь выберу!

Харука нырнула в ларёк и через десять минут вышла оттуда в огненно-красном кимоно с золотыми лисами по рукавам и в чёрной маске с золотыми ушами. Хиро выбрал тёмно-синее мужское кимоно и простую белую маску — сказал, что не хочет перебивать Харуку.

— Ну всё, — Харука покрутилась перед нами, — теперь мы настоящая лисья стая! Пошли!

Мы вышли на большую территорию возле школы, где уже вовсю кипел фестиваль. Алые фонарики качались на ветру, гирлянды из бумажных лис тянулись от дерева к дереву. С разных сторон аллеи стояли ларечки со сладостями — жареное моти, сладкая вата, карамельные яблоки на палочках. Пахло корицей, жжёным сахаром и весенними цветами. Где-то в центре площади танцевали выпускники, учителя, даже директор, который неумело, но старательно выбивал ритм под старую народную мелодию. Оркестр на небольшой сцене играл что-то весёлое, с барабанами и флейтами, и люди в масках кицунэ кружились в танце, размахивая рукавами кимоно.

Харука схватила Хиро за руку и потащила в круг танцующих. Я осталась стоять у края площади, глядя на огни, на маски, на лепестки сакуры, которые всё ещё падали с неба, смешиваясь с искрами от фонариков. В этом фестивале было что-то магическое. Что-то, от чего хотелось верить в легенды. В лисов. В духов. В судьбу.

— Позволишь пригласить тебя на танец?

Я обернулась. Ну точно. Рэн. То есть Рэнносукэ. В кимоно. Тёмно-синее, почти чёрное, и поверх — хаори. Моё сердце ёкнуло и пропустило удар. На хаори — огненные лепестки пламени, вышитые золотом и алым. Золотой пояс, белые рукава с красным узором лис. И маска — белая, лисья, с янтарными прорезями для глаз.

Я замерла. Огненные лепестки на хаори. В точности как на каригину в моём сне. В моей манге.

— О-о-о… да, конечно, — выдохнула я.

Он взял мою руку. Его пальцы были тёплыми, знакомыми.

— Ты прекрасна, Мэй. Тебе идёт традиционная одежда.

— Спасибо…

Мы пошли в толпу танцующих. Там уже не было традиционных танцев — просто медленная музыка, льющийся из динамиков джаз, мягкий свет фонариков. Пары кружились в свободном ритме, кто-то просто покачивался, кто-то тихо разговаривал. Лепестки сакуры падали с неба, как розовый снег.

Его рука легла на мою талию. Притянула. Ближе. Ещё ближе. Я почувствовала тепло его тела сквозь слои шёлка, услышала его дыхание — ровное, глубокое. Моя ладонь легла на его плечо, туда, где по тёмной ткани хаори бежали золотые языки пламени.

Мы не разговаривали. Просто танцевали. Медленно. Почти на месте. Его рука на моей талии была уверенной и бережной одновременно. Маска кицунэ скрывала его лицо, но не скрывала глаз. Светлых, с янтарным отливом, смотревших на меня так, будто мы танцевали этот танец уже тысячу раз. И ещё тысячу раз станцуем.

Медленная музыка обволакивала площадь, фонарики покачивались на ветру, лепестки сакуры падали на его плечи и запутывались в моих волосах.

— Знаешь, — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, прямо над моим ухом, — я весь вечер искал повод подойти, но ты сидела в классе, окружённая друзьями. Потом пропала в ларьке. А потом вышла в этом кимоно, и я забыл, зачем вообще сюда приехал.

— Вы приехали на юбилей школы, господин Сирояма, — я попыталась улыбнуться, но голос предательски дрогнул.

— Рэн, — поправил он. — Просто Рэн. И я приехал не ради школы. Школа — приятный бонус.

— А ради чего же?

— Ради талантливых художников, — он чуть склонил голову, и в янтарных прорезях маски мелькнула искра. — Ради одного конкретного талантливого художника. Который рисует лисов. Который краснеет, когда ему гладят руку и который носит кольцо жены духа, даже не зная, что это значит.

— Я знаю, что это значит, — прошептала я. — Мне уже рассказали.

— И что же ты думаешь?

— Думаю, что это красивая легенда.

— А я думаю, — он наклонился ближе, и его дыхание коснулось моей щеки, — что легенды не появляются на пустом месте и что ты сама похожа на легенду, Мэй. В этом кимоно. С этой маской. С этим кольцом на пальце. Будто сошла со страниц моей любимой сказки.

— Вы… ты говоришь так, будто мы знакомы сто лет.

— Может, так и есть. Может, мы просто не помним.

Музыка стала ещё тише. Толпа вокруг словно растворилась. Остались только мы — две фигуры в масках кицунэ, в кимоно, под цветущей сакурой. Его рука скользнула чуть выше по моей спине. Притянула ближе. Я запрокинула голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

Он склонился. Медленно. Давая мне время отстраниться. Я не отстранилась. Его губы коснулись моих — легко, едва ощутимо. Тёплые. Мягкие. Вкус сакуры и чего-то пряного. Мгновение замерло, растянулось в вечность.

А потом он углубил поцелуй. Притянул меня ближе — так, что я почувствовала биение его сердца сквозь шёлк. Его пальцы скользнули по моей шее, зарылись в волосы. Поцелуй стал глубже, настойчивее, горячее. Я смутилась, замерла на долю секунды, но потом ответила. Мои пальцы сжали ткань его хаори, притягивая ещё ближе. Голова кружилась. Весь мир сузился до его губ, его рук, его дыхания.

Где-то далеко играла музыка. Где-то падали лепестки. Где-то смеялась Харука. А здесь, посреди фестиваля кицунэ, я целовалась с человеком, который носил на плечах огненные лепестки, а на лице — лисью маску.

Мы целовались. Его губы были тёплыми, требовательными, но не грубыми — он целовал так, будто имел право. Его пальцы скользнули по моей шее вверх, зарылись в волосы, распуская высокий хвост. Шпилька выпала и звякнула о каменную плитку площади, но никто из нас не обратил на это внимания.

Он прижал меня к себе крепче. Сквозь слои шёлка я чувствовала жар его тела. Его грудь — твёрдая, широкая — вжималась в мою. Его рука на моей талии сжалась сильнее, пальцы впились в пояс кимоно. Я потеряла опору под ногами, но он держал меня.

Его язык коснулся моих губ — сначала осторожно, потом смелее. Я ахнула, и он воспользовался этим, углубляя поцелуй. Голова кружилась. Сердце колотилось так, что, казалось, он слышит его сквозь кимоно.

Он оторвался от моих губ лишь на секунду — чтобы скользнуть поцелуем по скуле, по краю челюсти, по шее туда, где бешено бился пульс. Я выгнулась в его руках и с моих губ сорвался стон. Тихий. Сдавленный. Совершенно неприличный.

Я замерла. Щёки вспыхнули. Боже, я только что застонала посреди фестиваля. В толпе людей. В маске кицунэ. Как героиня моей собственной манги, честное слово.

Он услышал. Конечно, услышал. И вместо того чтобы отстраниться, притянул меня ещё ближе. Вплотную. Так, что между нашими телами не осталось и миллиметра шёлка. Его губы снова нашли мои — глубоко, страстно, жадно. Он целовал меня так, будто я была воздухом, а он задыхался. Будто весь вечер, весь фестиваль, весь этот день он ждал только одного — этого момента.

Он тихо, гортанно выдохнул мне в губы, и я почувствовала, как его пальцы дрогнули на моей талии. Не от холода. Не от волнения. От желания. Я почувствовала всё это в том, как он прижимал меня, как дышал, как его сердце колотилось в такт моему и растворилась в этом моменте окончательно, без остатка.

— Мэй… — выдохнул он, всё ещё держа меня в объятиях. Его лоб прижался к моему лбу, дыхание было тяжёлым, неровным. — Прости. Не сдержался.

— Всё хорошо, — прошептала я. Голос дрожал, но я не отстранялась. Не хотела.

— Ты ответила мне, — он чуть отодвинулся, заглянул мне в глаза сквозь прорези маски. — Спасибо.

— Рэн…

— Может, этот день — начало чего-то большего, Мэй?

Сердце пропустило удар. Вот так прямо. Без увиливаний. Без деловых интонаций. Настоящий вопрос. Настоящий момент.

— Может, — прошептала я.

— Дашь мне свой номер?

— Да… конечно.

Я полезла в сумочку за телефоном. Он всё ещё держал меня за талию. Его пальцы чуть сжимали шёлк кимоно, не отпуская, а потом его губы снова коснулись моей щеки. Легко. Невесомо. Прошлись по скуле. Я ахнула, телефон чуть не выпал из рук.

— Рэн…

— Ты вкусная, Мэй, — прошептал он прямо мне в ухо. — Не смог удержаться.

Я покраснела. От кончиков ушей до самых пят. Пальцы дрожали, когда я диктовала номер, а он вбивал его в свой телефон одной рукой, потому что вторая всё ещё лежала на моей талии.

— Завтра, Мэй, приезжай в мою компанию, — сказал он, всё ещё не выпуская меня из объятий. — Я скину адрес. Посмотришь студию, обсудим детали. Всё официально. Возьми документы и черновики. Без телефонов.

— Хорошо, — я улыбнулась, вспоминая, как Харука тыкала ему в лицо постельной сценой.

— И Мэй… — он чуть помедлил. — Пошли на свидание? Завтра. После встречи в издательстве. Не как инвестор и художник. Просто как мужчина и женщина.

Я стояла, сердце выпрыгивало из груди. Он смотрел на меня сквозь прорези лисьей маски — ждал. Серьёзно. Без улыбки. Только глаза горели тем самым янтарным огнём.

— Да… — выдохнула я. — Хорошо… Рэн.

Он снова поцеловал меня. Притянул к себе — крепко, сильно, будто мой ответ был тем самым словом, которое он хотел услышать. Его губы накрыли мои, и на этот раз поцелуй был другим — не страстным, не жадным. Благодарным. Счастливым. Настоящим.

Где-то за нашими спинами взорвался фейерверк — первый, пробный, рассыпался золотыми искрами над школьным двором. Толпа ахнула. Кто-то захлопал, а мы стояли под сакурой обнявшись и над нами расцветали огненные цветы.

Я попрощался с Мэй у ворот школы. Она стояла под сакурой, в нежно-розовом кимоно, с растрёпанными после поцелуев волосами и улыбалась. Моя Мэй. Как долго я ждал свою жену.

Время в мире духов замедлилось, когда я потерял её. Дни превратились в годы, годы — в столетия. Я искал её в каждом перерождении, в каждой новой жизни. Иногда находил — но слишком поздно. Иногда не находил вовсе. А иногда она была рядом, но не помнила. Не узнавала. Проходила мимо и я не мог ничего сделать, только смотреть, как она уходит.

Тогда я не успел. Не успел сделать её бессмертной в мире духов. Она оттягивала этот момент — говорила, что ещё не готова, что хочет пожить земной жизнью, что мы ещё успеем. А потом погибла. Глупо. Случайно. По-человечески. Я не смог её спасти.

Но сейчас… Сейчас я сделаю всё правильно и как можно скорее. Она станет моей женой и на земле, и в мире духов. Она будет жить вечно, как и я. И там, и здесь. Без перерождений. Без потерь. Без прощаний. Просто Мэй. Моя Мэй.

Я сел в «Мерседес» и назвал водителю адрес моего дома в центре Киото. Машина тронулась, мягко покатилась по ночным улицам. За окном мелькали фонари, витрины, лепестки сакуры. Я откинулся на спинку сиденья.

В голове — она. Её голос. Её руки. Её губы. Как она ахнула, когда я поцеловал её глубже. Как застонала мне в рот и смутилась собственных звуков. Как её пальцы сжимали моё хаори, сминая золотые языки пламени. Как она ответила на поцелуй — робко, но искренне. По-настоящему.

Моя Мэй. Ты пока не знаешь. Не помнишь. Но я помню. Я помню всё. Каждую твою улыбку за последние пять столетий. Каждую слезу. Каждое «люблю». Каждое «прощай».

Завтра ты приедешь ко мне в студию, а потом у нас будет свидание, первое в этой жизни. И я сделаю всё, чтобы оно стало началом. Не конца — конца больше не будет.

Я закрыл глаза. На губах всё ещё был её вкус. В пальцах — тепло её талии. В ушах — её тихое «да, хорошо, Рэн».

Моя Мэй. Моя жена. Моя вечность.

Я доехал до дома. Водитель открыл дверь, я вышел и прошёл на территорию особняка. Высокие стены скрывали его от посторонних глаз, старый сад окружал каменную дорожку, в пруду отражалась луна. Тишина. Покой. Здесь я мог быть собой.

Я вошёл внутрь, закрыл дверь и скинул человеческий образ.

Длинные волосы упали на спину тяжёлой волной. Плечи расправились. Из-под одежды выскользнули девять хвостов — пушистые, серебристые, переливающиеся в полумраке прихожей. Я встряхнул ими, разминая после долгого дня в тесном человеческом теле.

Маленькие духи цукумогами и кодзама уже суетились вокруг. Один принял моё хаори, другой пододвинул домашние тапочки, третий уже спешил с подносом, на котором дымился чай. Они всегда знали, когда я возвращаюсь. Чувствовали.

Это была моя человеческая резиденция. Особняк в центре Киото — элегантный, старый, с историей. По документам я владел им уже семьдесят лет, каждые пятнадцать лет меняя имя и выдумывая наследника. Люди не задавали вопросов — у них всегда находились дела поважнее. Но даже здесь, среди человеческих вещей и человеческих стен, я предпочитал оставаться тем, кто я есть.

Кицунэ. Посланник Инари. Первый из посланников.

Я прошёл в гостиную, сел у окна, выходящего в сад. Девять хвостов улеглись вокруг меня серебристым покрывалом. Луна смотрела сквозь ветви старой сосны, и где-то вдалеке, на окраине Киото, в маленькой квартире у леса, моя Мэй, наверное, уже вернулась домой.

Я закрыл глаза. Завтра. Завтра всё начнётся. Я ждал пятьсот лет. Подожду ещё одну ночь.

— Хозяин нашёл жену?

Я не обернулся. Маленький дух — хранитель очага, старый, сморщенный, с глазами-бусинками и тонкими лапками — стоял у порога гостиной. Он всегда задавал вопросы, которые другие боялись произнести вслух. Слишком долго служил. Слишком много видел.

— Да, — сказал я спокойно. Голос в истинной форме звучал глубже, свободнее.

Дух приблизился, шурша по татами.

— Когда госпожа прибудет?

Я открыл глаза и посмотрел на луну за окном.

— Она ещё не готова. Не знает. Не помнит.

Дух помолчал. Потом тихо, осторожно:

— Но вспомнит?

— Вспомнит, — сказал я. — Я сделаю всё, чтобы вспомнила. На этот раз — вспомнит.

— Хозяин… — ещё один дух, помоложе, с янтарными глазами и длинным хвостом, выскользнул из тени. Он поклонился и замер у порога. — Вам бы наследника. Богиня грустит, что у её первого посланника нет детей.

Я усмехнулся. Богиня. Инари. Она всегда находила способ передать мне свои пожелания. Через духов, через сны, через знаки. Больше тысячи лет я был её первым посланником, её правой рукой, её мечом и щитом. Я выполнял её волю, хранил храмы, защищал врата и всё это время она терпеливо ждала, когда я исполню своё собственное предназначение. Не слуги. Мужа. Отца.

— Богиня грустит? — я покачал головой. — Передай богине, что я работаю над этим. Прямо сейчас. В этой самой жизни.

Дух склонил голову ещё ниже.

— Она будет рада. И ещё… она просила передать, что кольцо выбрано правильно. Госпожа приняла его. Это добрый знак.

— Знаю, — я снова посмотрел в окно. — Она надела его и не сняла. Даже когда не понимала, что оно значит.

— Госпожа всегда чувствовала истину, — прошептал старый дух. — Даже когда не помнила. Она всегда чувствовала вас, хозяин.

Я ничего не ответил, только провёл пальцем по краю своего собственного кольца — невидимого в человеческом мире, но реального здесь, в истинной форме. Такого же. Лис в огне. Девять языков пламени.

На этот раз всё получится. И богиня получит своего наследника. И Мэй получит вечность. И я получу свою жену.

— У вашего брата уже трое, — добавил старый дух и чуть склонил голову набок. В его голосе не было укора, только лёгкая, едва уловимая хитринка. Он служил в этом доме слишком долго и знал, когда можно позволить себе чуть больше, чем простому слуге.

Я хмыкнул и повёл плечами. Девять хвостов качнулись разом.

— Знаю и люблю каждого племянника. Сору, Кайто и маленькую Юки. Особенно Юки — она напоминает мне Мэй в детстве. Такая же упрямая. Такая же светлая.

— Ваш брат говорит, что вы балуете их больше, чем он сам.

— Я имею право. Я старший.

Духи переглянулись. Тот, что помоложе, тихо фыркнул, но тут же сделал вид, что поперхнулся чаем. Старый дух лишь покачал головой.

— Когда госпожа вернётся, — сказал он тихо, — у вас будут свои. Столько, сколько пожелаете. Богиня благословит.

— Сначала госпожа, — я поднялся, и девять хвостов улеглись за моей спиной серебристым шлейфом. — Сначала я верну её. Сделаю женой. Навсегда. А потом — хоть десятерых.

Я прошёл к окну и посмотрел на луну. Где-то там, в маленькой квартире у леса, спала моя Мэй.

Я обратился в лиса. Девять хвостов втянулись, тело стало легче, гибче, звериным. Когти мягко щёлкнули по деревянному полу особняка. Я открыл портал — воздух дрогнул, поплыл, разошёлся золотистой дымкой — и шагнул в него.

В следующий миг я уже стоял в её квартире. Тихо. Темно. Только луна светит сквозь тонкие занавески и она на кровати, под одеялом.

Мэй открыла глаза.

— Лис! — её голос был сонным, но радостным. Она приподнялась на локте, и одеяло соскользнуло с плеча. — Ты пришёл!

Я мягко запрыгнул на кровать, потоптался, устраиваясь, и лёг рядом. Положил морду на лапы, как делал всегда. Она тут же повернулась ко мне, и её пальцы зарылись в мою шерсть. Гладили. Трепали за ухом. Перебирали белую шерсть на загривке.

— Ох, лис… сегодня такое было. Такое! Ты даже не представляешь.

Я смотрел на неё янтарными глазами. Если бы ты знала, Мэй. Если бы ты только знала.

— Там, на фестивале, был он. Инвестор. Рэнносукэ. Представляешь, какое совпадение? Имя почти как у тебя. Я тебе дала имя Рэн, а он — Рэнносукэ. Забавно, да?

Я чуть повёл ухом. Совпадение. Конечно.

— И он… — она вдруг замялась, и даже в лунном свете я увидел, как её щёки заливает румянец. — Он пригласил меня на танец. В кимоно. С лисьей маской. А потом… ох, лис… он меня поцеловал.

Её пальцы на моей шерсти задрожали.

— Прямо там. Под сакурой. При всех. И я… я ответила. И он целовал меня так… так глубоко. Так страстно. У меня колени подкосились, честное слово.

Я лежал и слушал. Моя Мэй рассказывала мне обо мне. Её голос трепетал, она то улыбалась, то прятала лицо в подушку, то снова гладила меня, будто искала опору. Она рассказывала, как он — я — прижимал её к себе. Как его губы скользили по её скуле. Как она застонала и смутилась. Как он сказал, что она вкусная.

— А потом… — она выдохнула и уткнулась носом в мой мех. — А потом он пригласил меня на свидание. Завтра. После встречи в его студии. Лис, у меня завтра свидание. С ним. С Рэном.

Я еле сдержался. Мои когти впились в простыню под лапами. Девять хвостов, скрытых в теле лиса, дрожали от желания вырваться наружу. Обратиться. Взять её. Сделать своей прямо сейчас. Она лежала рядом, в тонкой футболке, с кольцом на пальце, и рассказывала мне, как трепетала в моих руках.

Боже. Мэй. Знала бы ты, что я давно уже рядом с тобой. Что этот лис, которому ты рассказываешь свои девичьи секреты, и есть тот самый мужчина, от которого у тебя подкосились колени. Знала бы ты, как мне хочется тебя. Как трудно лежать вот так, изображая зверя, когда каждое твоё слово, каждый твой жест, каждый твой запах сводит меня с ума.

Она продолжала говорить — про фестиваль, про Харуку, про Хиро, про то, какое красивое было кимоно. А я лежал и думал только об одном. Завтра. Завтра я снова поцелую её. Как человек. И, возможно, уже не смогу остановиться.

Она уснула. Её дыхание стало ровным, пальцы, всё ещё зарывшиеся в мою шерсть, расслабились. Губы чуть приоткрылись. Ресницы подрагивали — ей снился сон. Надеюсь, хороший. Надеюсь, я был там.

А я не спал. Я лежал рядом, положив морду на лапы, и смотрел на неё. На её лицо в лунном свете. На её плечо, что выскользнуло из-под одеяла. На кольцо, что блестело на пальце.

Я помнил всё.

Твои губы. Мягкие, податливые. Как они раскрывались под моими, как ты неумело, но страстно отвечала в прошлой жизни. Как шептала моё имя — не Рэнносукэ, не Рэн, а то, древнее, истинное, которое знала только ты. Как твои губы скользили по моей груди, по шее, по плечам — и каждый раз это было откровением.

Твои стоны. Тихие, сдавленные, будто ты боялась, что нас услышат духи храма. Хотя духи и так всё знали. Вся свита Инари знала, что первый посланник любит свою смертную жену. Твои стоны становились громче, когда я целовал тебя ниже, когда мои руки скользили по твоему телу, когда ты выгибалась мне навстречу. Тот самый звук — рваный, гортанный, беспомощный — что я услышал сегодня на фестивале. Тот же самый. Ты не изменилась.

Твоё тело. Каждую родинку на нём. Ту, что под левой ключицей. Ту, что на внутренней стороне бедра — маленькую, почти незаметную, которую я находил губами в темноте. Ту, что на спине, между лопатками — ты о ней даже не знала, пока я не показал. Твою грудь, твою талию, изгиб бёдер — я помнил всё. Я рисовал тебя по памяти пятьсот лет.

Твои руки. Как они сжимали мои плечи. Как скользили по спине. Как вцеплялись в простыни, когда я доводил тебя до края. Как гладили мои волосы. Как ты перебирала их пальцами и шептала: «Красивые… как лунный свет…»

И как ты трепетала подо мной. Не от поцелуев — глубже, сильнее. Когда мы становились одним целым. Когда между нами не оставалось ни одежды, ни времени, ни смерти. Когда ты выкрикивала моё имя, а я держал тебя так крепко, будто мог удержать саму жизнь.

Я помнил всё. Каждую ночь. Каждое утро. Каждый раз, когда ты засыпала в моих объятиях, а я лежал и думал: «Я сделаю тебя бессмертной. Я не потеряю тебя. Никогда». И каждый раз откладывал. Потому что ты просила. Потому что боялась. Потому что думала, у нас ещё есть время.

Времени не было.

Теперь есть. Теперь я не опоздаю.

Я склонил голову и осторожно, едва касаясь, лизнул её пальцы. Туда, где на безымянном было кольцо. Ты моя, Мэй. Всегда была. Всегда будешь. Завтра ты узнаешь. А скоро и вспомнишь. И я больше никогда не отпущу твою руку.

Я не сдержался. Невозможно было больше лежать рядом, притворяясь зверем, когда каждое её дыхание, каждый вздох, каждый сонный шёпот жгли изнутри. Я обратился. Девять хвостов вырвались на свободу, серебристые, пушистые, и укутали её — как тогда, в прошлой жизни, когда она засыпала в моих объятиях, завёрнутая в мой мех, как в самое тёплое одеяло.

Она открыла глаза. Сонные. Удивлённые. Но не испуганные.

— Ох… — выдохнула она, глядя на меня. На мои длинные белые волосы. На алую ленту, что сдерживала их. На каригину с лепестками пламени. — Это сон… я во сне…

— Во сне, Мэй, — прошептал я.

И поцеловал её. Сгрёб в охапку, прижал к себе — крепко, сильно, не в силах больше сдерживаться. Пусть думает, что это сон. Пусть считает это грёзой, фантазией, игрой воображения. Я хотел целовать её. Прижимать. Чувствовать, как она тает в моих руках, как подаётся навстречу, как её пальцы скользят по моей шее, путаются в волосах.

Она застонала мне в губы — тот самый рваный, гортанный звук, что я слышал сегодня на фестивале. Тот самый, что помнил пятьсот лет. Я целовал её глубоко, жадно, и не мог насытиться. Мои руки скользили по её спине, прижимали ближе, ещё ближе. Хвосты укутывали её, прятали от всего мира, создавали кокон, в котором были только мы.

— Ты красивый… — прошептала она, отрываясь от моих губ. Её глаза, затуманенные сном и желанием, смотрели на меня с тем самым выражением, что я помнил. — Как тебя зовут?

Я замер на секунду. Пятьсот лет. Пятьсот лет я ждал этого вопроса. И сейчас, в этом сне, в этой квартире, в этой жизни, я мог наконец ответить. Не как лис. Не как инвестор. А как тот, кем я был для неё всегда.

— Рэн, — сказал я, касаясь губами её лба. — Для тебя просто Рэн.

— Рэн… — прошептала она, и в её голосе было столько надежды, столько невысказанной тоски, что моё сердце сжалось. — Может, мы встретимся в жизни? Не во сне? По-настоящему?

— Обязательно, Мэй, — я коснулся губами её виска. — Очень скоро. Обещаю.

Мои руки скользнули по её телу. Я больше не мог ждать. Не мог держать дистанцию. Моя ладонь прошла по изгибу её спины, ниже, к бёдрам, и я притянул её за ягодицу — крепко, собственнически, так, как держал её сотни раз в прошлой жизни.

Она ахнула. Громко. От неожиданности. От удовольствия. Её пальцы вцепились в мои плечи, а глаза — сонные, затуманенные, но такие живые, распахнулись шире.

— Рэн…

— Тш-ш-ш, — я поцеловал её в уголок губ. — Это просто сон, помнишь? Во сне можно всё.

Я снова притянул её ближе, чувствуя, как она дрожит в моих руках. Девять хвостов обвили её ноги, талию, плечи — мягко, бережно, но крепко. Она не отстранялась. Напротив — подалась вперёд, прижалась грудью к моей груди, и её дыхание стало частым, неровным.

— Какой реалистичный сон, — прошептала она, и в её голосе смешались смущение и желание. — Ты… ты снишься мне каждую ночь. С того самого дня. И каждый раз… всё реальнее.

— Потому что это не просто сон, Мэй, — я заглянул в её глаза. — Когда-нибудь ты поймёшь. А пока — спи. И пусть тебе снится только хорошее.

Я поцеловал её снова — нежно, медленно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Всю любовь. Всю тоску. Всё ожидание. Она ответила — и на этот раз в её поцелуе не было сна. Была только она. Моя Мэй. Моя жена. Моя вечность.

Я гладил её ягодицы — медленно, с наслаждением, вспоминая каждый изгиб, каждую ложбинку, каждую родинку, которую знал наизусть. Мои пальцы сжимали её плоть, притягивая ближе, ещё ближе, вдавливая в себя так, будто я хотел впечатать её в своё тело навсегда.

Рука скользнула под её футболку. Горячая кожа. Мягкая. Нежная. Такая знакомая. Я коснулся её талии, провёл вверх по позвоночнику, чувствуя, как она вздрагивает под моими пальцами. Из моей груди вырвался рык.

Как же я скучал.

Чёрт. Как же я скучал по ней. По её телу. По её запаху. По её теплу. По тому, как она подается мне навстречу, как её дыхание сбивается, как она шепчет моё имя в темноте. Пятьсот лет. Пятьсот лет я хранил в памяти каждую секунду, каждое прикосновение, каждый звук. И теперь, когда она снова была в моих руках я не мог насытиться.

Мои губы прошлись по её шее. Она застонала, запрокинула голову, подставляясь. Моя ладонь скользнула выше и я почувствовал, как бешено колотится её сердце в такт моему.

— Моя Мэй, — прошептал я, не узнавая собственный голос. — Моя. Только моя.

Она не ответила — только выдохнула и прижалась ко мне крепче и я продолжил гладить, целовать, ласкать, вспоминая каждую клеточку её тела. Заново. Как в первый раз. И как в последний. Одновременно.

Моя рука скользнула ниж. Она была горячей. Из моей груди вырвался низкий, утробный рык.

Чёрт.

Сейчас нельзя. Не так. Не во сне.

Я замер. Закрыл глаза. Вдохнул её запах — глубоко, до самого дна лёгких. И всё понял. Она была чистой. Нетронутой. В этой жизни она ещё не знала мужчины. Снова ждала меня. Пусть неосознанно, пусть не помня, но её тело помнило. Её душа помнила.

Я осторожно провёл пальцами едва касаясь. Она застонала. Громче, чем раньше. Её бёдра дрогнули…

— Рэн…

— Моя Мэй, — прошептал я, убирая руку. — Не сегодня. Не во сне. Когда ты будешь готова. Когда ты вспомнишь. Когда ты сама придёшь ко мне.

Я поцеловал её в лоб, в кончик носа, в припухшие от поцелуев губы. Она смотрела на меня затуманенными глазами — сонными, но полными желания.

— Я хочу, чтобы наш первый раз в этой жизни был настоящим. Ты заслуживаешь этого, Мэй. Ты заслуживаешь всего.

Она моргнула, пытаясь понять, пытаясь удержать ускользающий сон. Её пальцы всё ещё сжимали моё каригину.

— Ты… ты приснишься мне завтра?

— Каждую ночь, — я улыбнулся. — Пока ты сама не найдёшь меня наяву.

Я укрыл её хвостами, прижал к себе и зашептал древние слова — те, что помогали ей спать, те, что охраняли её сны, те, что я шептал ей в прошлой жизни, когда она была моей. Она закрыла глаза. Дыхание выровнялось. Уснула.

А я остался. Держал её в объятиях до самого рассвета. Не спал. Смотрел. Ждал. Завтра. Завтра всё начнётся по-настоящему.

Чёрт. Какая же это пытка быть рядом с ней в постели, трогать её и не переступить грань. Не сделать своей. Не погрузиться в неё полностью, как я делал сотни раз в прошлой жизни.

Я навёл на неё глубокий сон — древнее заклинание, которому научился ещё в первые века своей службы у Инари. Теперь она не проснётся до утра. Не почувствует. Не узнает. Будет думать, что это был просто сон. Красивый. Чувственный. Нереальный.

Я провёл ладонью по её волосам — чёрным, шёлковым, рассыпавшимся по подушке. Погладил плечи. Ключицы. Спустился ниже, к груди. Мягкая. Тёплая. Идеальная. Мои пальцы скользнули по её животу, по изгибу талии, по бёдрам — туда, где под тонкой тканью скрывалось тело, которое я знал лучше своего собственного. Каждое прикосновение было пыткой и блаженством одновременно. Моя Мэй. Моя женщина. Моя жена. Лежит здесь, рядом, тёплая, живая, настоящая и я не могу её взять. Пока не могу. Пока она не вспомнит. Пока не скажет «да» осознанно. Пока не посмотрит на меня теми глазами — не сонными, а настоящими, — и не произнесёт: «Я хочу быть твоей. Навсегда».

Я склонился над ней и поцеловал в висок.

— Спи, моя хорошая. Спи. Завтра. Завтра всё начнётся.

Мои руки ещё долго гладили её тело, а я смотрел в темноту и считал часы до рассвета.

Я обратился в лиса перед самым рассветом. Девять хвостов втянулись, тело уменьшилось, когти мягко коснулись простыни, и я лёг рядом с ней, как делал теперь каждую ночь. Большой белый лис. Её лис. Её Рэн.

Она открыла глаза. Сонные. Затуманенные. Увидела меня и тут же вспыхнула.

— Рэн… боже… — она прижала ладони к пылающим щекам и зарылась лицом в подушку. — Такой сон приснился… боже, боже… я что, извращенка?

Я лежал и смотрел на неё. Моя девочка. Моя жена. Смущается так, будто мы вчера не целовались посреди фестиваля. Будто не отвечала на мои поцелуи. Будто не стонала мне в губы.

Я про себя рассмеялся.

Если бы ты знала, Мэй. Если бы ты только знала, какая ты и на что способна, когда я тебя раскрою. Когда сделаю своей. По-настоящему. Когда твоё тело вспомнит то, что помнит душа. Когда ты перестанешь смущаться и начнёшь требовать. Брать. Любить так же жадно, как я люблю тебя.

Да-а-а, ты извращенка, моя жена. Ещё какая. В прошлой жизни ты сама стаскивала с меня каригину и шептала такое, от чего у меня — у первого посланника Инари — горели уши. Ты просто не помнишь. Но вспомнишь. Я тебе помогу.

Я зевнул, положил морду на лапы и прикрыл глаза, делая вид, что ничего не понимаю. А сам наблюдал сквозь ресницы, как она прячет лицо в подушку, как её плечи дрожат от смущения, как она тихо шепчет: «Боже, боже, мне приснилось, что он меня трогал… и мне понравилось…»

Понравилось, Мэй? Подожди. Ты ещё не знаешь, что такое «понравилось». Скоро узнаешь. Очень скоро.

Она подскочила с кровати. Резко. Решительно. И, не глядя на меня, стянула футболку через голову. Бросила на стул. Потянулась за лифчиком.

А я смотрел.

Чёрт. Неправильно. Нельзя. Она думает, что я просто лис. Просто зверь. Что передо мной можно не стесняться. Что лис не понимает, не оценивает, не хочет.

Но я понимал. Я оценивал. Я хотел.

Её грудь оказалась прямо передо мной. Та самая, которую я гладил ночью. Та самая, которую знал наизусть. Тело моей жены. Моё тело. То, что принадлежало мне пятьсот лет назад и будет принадлежать снова.

Я готов был выть. По-лисьи. По-звериному. Вцепиться когтями в простыню и запрокинуть голову к потолку, издавая тот самый звук, которым кицунэ призывают луну. Я хотел её. До дрожи в хвостах. До ломоты в когтях. До боли.

Она стояла в одних трусиках, спиной ко мне, и застёгивала лифчик, даже не подозревая, что за её спиной лежит не зверь, а мужчина, который сходит с ума от желания. Движения её рук — такие обыденные, такие женские — сводили меня с ума. Изгиб талии. Лопатки. Позвоночник, по которому я ночью проводил пальцами.

Я вжался мордой в простыню и зажмурился. Дыши. Считай до десяти. Вспомни, кто ты. Первый посланник Инари. Хранитель врат. Бессмертный дух. Ты ждал пятьсот лет — подождёшь ещё немного.

Но когда она обернулась, уже в лифчике, и улыбнулась мне — просто, открыто, ласково, как улыбаются домашнему питомцу, — я понял: нет. Не подожду. Эта пытка сильнее меня. Нужно ускорить план. Сегодня. Сегодня я приду к ней как человек и начну возвращать её. По-настоящему.

Я чмокнула лиса в нос — он фыркнул и зевнул, делая вид, что ему всё равно, хотя хвост предательски качнулся, — выбежала на улицу и пошла к автобусу.

Всю дорогу до центра я смотрела в окно, не видя ни улиц, ни витрин, ни людей. Боже, боже, снова его увижу. Рэнносукэ. Платиновые волосы. Светлые глаза с янтарным отливом. Голос с хрипотцой. И руки — горячие, уверенные, которые вчера прижимали меня к себе на танцполе.

Я вышла на нужной улице в центре Киото. Небоскрёб. Верхний этаж. Стеклянные двери, мраморный пол, панорамные окна, за которыми весь город лежал как на ладони. На ресепшене сидела девушка с идеальной укладкой и вежливой улыбкой.

— Добро пожаловать в «Сирояма Интертеймент». Вы Мэй-сан? Вас ожидают.

Она проводила меня до кабинета. Я шла по коридору и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Боже, лишь бы и правда приняли на работу. Лишь бы я не опозорилась. Лишь бы не начала заикаться.

Я постучала.

— Войдите.

Я вошла. Он сидел за столом — в тёмно-сером костюме, безупречном, дорогом. Перед ним лежали какие-то бумаги, на стене висел огромный экран с раскадровками. Кабинет был огромным, светлым, панорамным. Да, уровень совсем другой. Не тот, что в маленьком издательстве Такахаси-сана, где всё вечно вверх дном и кто-то плачет у кофейного автомата. Это крупная фирма. Настоящая корпорация.

— Мэй, — он поднял голову, и его светлые глаза вспыхнули. — Ты пришла.

— Да.

Он встал. Я замерла. Он обошёл стол — медленно, плавно, как хищник, — и подошёл вплотную. Его рука легла на мою талию и он тут же поцеловал меня.

Я ахнула. В его кабинете. Посреди рабочего дня. Без предупреждения. Без «здравствуйте, как дела». Просто взял и поцеловал — глубоко, жадно, будто ждал этого всё утро. Будто не мог дождаться.

Мои пальцы машинально вцепились в его пиджак. Бумаги на столе шелестнули. Где-то в приёмной звякнул телефон, а я стояла, прижатая к нему, и отвечала на поцелуй, забыв про собеседование, про контракт, про всё на свете.

— Мэй… — он оторвался от моих губ, но не отпустил. Его рука всё ещё лежала на моей талии, прижимая меня к нему. — Куросава-сан подготовит все документы. Ты принята.

— Рэн… — я смотрела на него, не в силах поверить. Вот так просто? Без тестового задания? Без собеседования? Без мучительного ожидания ответа?

— Я думал о тебе, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой, глаза смотрят прямо в мои.

— Я тоже, — вырвалось у меня раньше, чем я успела прикусить язык. Щёки тут же вспыхнули.

Он улыбнулся. Не просто вежливо. Не как на фестивале. В его улыбке мелькнула какая-то хищная искра. Он смотрел на меня так, будто я была не новым сотрудником, а чем-то гораздо более ценным.

Я закусила губу. Он опустил взгляд на мой рот. Искра в его глазах стала ярче.

— Не делай так, — прошептал он.

— Что?

— Не кусай губы. Я не смогу сосредоточиться на документах.

— Рэн… — выдохнула я, и это прозвучало как мольба. Как просьба. Как признание.

Он прижал меня сильнее. Его пальцы впились в мою талию, впечатывая меня в его тело и он смял мои губы в поцелуе. Не нежном. Не осторожном. Глубоком. Жадном.

Мои руки обвили его шею. Пальцы зарылись в платиновые волосы — мягкие, прохладные, совсем как… как мех. Я отогнала эту мысль, потому что думать было невозможно. Только чувствовать. Только отвечать. Только прижиматься ближе, ещё ближе, пока его губы творили со мной что-то невообразимое.

Где-то на краю сознания мелькнула мысль: мы в его кабинете. Посреди рабочего дня. За дверью — секретарша, документы, контракт. Но когда его язык коснулся моего, я забыла обо всём. О работе. О правилах. О приличиях. Остался только он. И я. И этот поцелуй.

— Рэн…

— Пошли, — сказал он и вдруг отпустил мою талию. Взял за руку. Переплёл пальцы.

— Куда? — я всё ещё не могла отдышаться после поцелуя.

— На свидание, Мэй.

— Сейчас? — я растерянно оглянулась на дверь, за которой ждали документы и Куросава-сан.

— Да, — он уже подхватил пиджак со спинки кресла. — Я заказал ресторан.

— Ресторан?

— Ресторан, — подтвердил он, и в его глазах снова мелькнула та самая хищная искра. — А потом прогулка по парку. Или куда захочешь. Хочешь — к храму Фусими Инари. Хочешь — к горам. Хочешь — просто гулять по Киото, пока не устанем. У меня весь день свободен. Весь день для тебя.

Я замерла. Он заказал ресторан. Он спланировал прогулку. У него весь день свободен. Весь день — для меня.

— Рэн, но документы… контракт…

— Куросава-сан всё подготовит к вечеру. Ты уже принята. Это формальность. А свидание, — он поднёс мою руку к губам и поцеловал прямо в кольцо, — это не формальность. Это самое важное на сегодня. Идём.

Он шёл быстро, широким шагом, совершенно не заботясь о том, что на нас смотрят. Его пальцы крепко держали мою ладонь. Я едва поспевала за ним на каблуках, путаясь в собственных ногах и в собственных мыслях. Он тянул меня за собой через весь офис — мимо стеклянных перегородок, мимо столов, мимо сотрудников.

Подчинённые смотрели. Удивлённо. С любопытством. Кто-то приоткрыл рот. Кто-то переглянулся с коллегой. Девушка с чашкой кофе замерла на полпути и чуть не выронила кружку. Ещё бы: генеральный директор, всегда сдержанный, всегда безупречный, мчится через офис, таща за руку какую-то незнакомку в деловом костюме, с растрёпанными после поцелуя волосами и пылающими щеками.

Я шла вся красная. От ушей до кончиков пальцев. Красная, как тот плакат на школьном стенде про сельское хозяйство. Красная, как пион. Как закат над Киото. Как…

— Рэн, — прошипела я, пытаясь не споткнуться. — На нас все смотрят!

— Пусть смотрят, — бросил он через плечо, даже не сбавляя шага. — Я директор. Мне можно.

— Но…

— Мэй, я ждал этого свидания пятьсот… — он осёкся на полуслове. — Я ждал этого свидания очень долго. Никакие подчинённые мне не помешают. Идём.

Двери лифта открылись. Он втянул меня внутрь, нажал кнопку первого этажа, и только когда створки закрылись, прижал меня к стене и снова поцеловал — коротко, но так же жадно.

— Ты прекрасна, когда краснеешь, — прошептал он. — Я буду делать так почаще.

Боже. Боже. Боже.

Это было как в дорамах. В тех самых, что мы с Харукой смотрели ночами напролёт, закутавшись в пледы, с чашками чая и открытыми ртами. Богатый, красивый, властный мужчина. Скромная, талантливая девушка. Его офис. Его лифт. Его рука на моей талии.

Я стояла, прижатая к стене лифта, вся красная, с бешено колотящимся сердцем. Его большой палец выводил круги на моём бедре сквозь ткань юбки. Светлые глаза с янтарным отливом смотрели на меня сверху вниз с откровенным удовольствием.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Это от неожиданности.

— От неожиданности? — его бровь чуть приподнялась. — Или от меня?

— От тебя, — честно призналась я.

Он улыбнулся и поцеловал меня в висок

— Привыкай, Мэй. Я не собираюсь быть вежливым и сдержанным. Только не с тобой.

Лифт пиликнул, двери открылись. Он взял меня за руку и повёл к выходу из небоскрёба, а я шла за ним, всё ещё красная, всё ещё дрожащая, и думала только об одном: Харука мне не поверит. Абсолютно не поверит.

Он усадил меня в машину. Не на переднее сиденье — на заднее. И сам сел рядом. Водитель — молчаливый, в тёмном костюме, даже не обернулся, только кивнул и поднял перегородку между салоном и передними сиденьями. Она поднялась мягко, бесшумно, отсекая нас от всего мира.

Машина тронулась, а его губы накинулись на меня.

Он целовал так, будто мы не виделись месяц. Будто в лифте ему было мало. Будто каждая секунда без моих губ была пыткой. Его пальцы зарылись в мои волосы, притягивая ближе. Другая рука легла на моё бедро, сжала сквозь юбку-карандаш, и я ахнула ему в губы.

— Рэн… мы в машине…

— Водитель не смотрит. Перегородка звуконепроницаемая. Можешь стонать, Мэй. Никто не услышит. Только я.

Я покраснела. Опять. Казалось бы, краснеть дальше некуда, но организм находил резервы. Он заметил это и улыбнулся прямо в поцелуй.

— Моя скромная девочка, — прошептал он, касаясь губами моей скулы. — Вчера на фестивале ты была смелее.

— Вчера была магия фестиваля…

— А сегодня наша магия.

И он поцеловал меня снова. Глубоко. Долго. Его ладонь скользнула выше по бедру, и я перестала думать о том, что мы в машине, что мы едем по центру Киото, что за окном белый день и прохожие. Остались только его губы. Только его руки. Только этот миг.

— Рэн… это… слишком быстро, — выдохнула я, пытаясь отдышаться. Его губы всё ещё были в миллиметре от моих, его дыхание смешивалось с моим. Машина мягко катила по улицам Киото, а я горела от его прикосновений.

— Смотря с чем сравнивать, Мэй, — прошептал он, и его глаза вспыхнули янтарным огнём. — Я скучал. Очень скучал. Ты пленила меня. С первого взгляда. С первого слова. С первого рисунка, который твоя подруга сунула мне в лицо.

Я хотела возразить, хотела сказать что-то про то, что мы знакомы всего день, что так не бывает, что это безумие. Но его губы снова накрыли мои, и слова растворились в поцелуе. Его пальцы чуть сжались, притягивая меня ближе, и сквозь юбку-карандаш я чувствовала жар его ладони. Это было слишком. Слишком быстро. Слишком откровенно.

— Рэн…

— Просто дай мне быть рядом, Мэй. Просто позволь. Я не сделаю ничего, чего ты не захочешь. Но я не могу не трогать тебя. Не могу. Слишком долго ждал.

Я смотрела в его светлые глаза — и не видела там ни лжи, ни игры. Только желание. Только нежность. Только что-то древнее, глубинное, что пульсировало под слоем делового костюма и платиновых волос. И я кивнула, сама не зная, на что соглашаюсь, но сердце знало. Оно колотилось в груди и кричало: «Да. Да. Да».

Машина затормозила. Я всё ещё была в его руках — раскрасневшаяся, взъерошенная, с припухшими от поцелуев губами. Он прижимал меня к себе, и его дыхание было таким же неровным, как моё.

— Приехали, — прошептал он и нехотя разжал объятия. — Пошли, Мэй.

Он вышел первым, обогнул машину и открыл дверь с моей стороны. Подал мне руку — широкую, тёплую, надёжную. Я вышла на негнущихся ногах, чувствуя, как горят щёки и как сбилась юбка-карандаш. Поправила её, стараясь не смотреть на водителя, который стоял с абсолютно невозмутимым лицом, будто каждый день возил директора с растрёпанными девушками на заднем сиденье.

Перед нами возвышался ресторан. Не просто ресторан — старинное здание в традиционном стиле, с деревянными балками, бумажными фонариками и табличкой, на которой значилось что-то, чего я не смогла прочитать — глаза ещё не сфокусировались после всего.

— Это… это очень дорогое место, да? — тихо спросила я.

— Это место, достойное тебя, — он взял мою ладонь и переплёл пальцы. — Идём. Нас ждут.

Я сделала шаг и чуть не споткнулась. Юбка всё ещё сидела криво. Он заметил, остановился, поправил складку на моём бедре и улыбнулся.

— Теперь идеально. Ты готова?

Я кивнула, хотя внутри всё дрожало. Готова? К нему? К этому ресторану? К этому дню? Я не была готова ни к чему из этого, но когда он смотрел на меня так: с этой хищной нежностью, с этой собственнической заботой, я понимала, что готова на всё.

Мы вошли в ресторан. Это было не просто заведение — это был островок старого Киото посреди современного города. Деревянные перегородки, раздвижные двери сёдзи, тёплый свет бумажных фонарей. Полы из тёмного дерева, на стенах старинные гравюры с лисами и храмами. Пахло благовониями, свежей рыбой и чем-то цветочным. Нас провели в отдельный кабинет с видом на крошечный сад камней и пруд с карпами.

Я села на подушку, поправила юбку и огляделась. Рэн сел напротив, но тут же передумал, поднялся и сел рядом. Вплотную. Его бедро коснулось моего. Его плечо — моего плеча. Я снова покраснела.

— Здесь красиво, — сказала я, пытаясь вернуть себе способность говорить.

— Ты красивее.

— Рэн…

— Что? — он повернул голову, и его глаза оказались слишком близко. — Это правда. Я не говорю комплиментов ради комплиментов. Я говорю то, что вижу.

— Мы знакомы всего день. Разве можно так…

— Можно, — он взял мою руку и положил себе на колено. Его большой палец начал выводить круги по моей ладони. — Я же сказал — ты пленила меня. С первого взгляда. С первого «да, конечно», которое ты сказала на фестивале. С первого румянца, который я увидел на твоих щеках, когда твоя подруга показывала мне твои рисунки.

Я спрятала лицо в свободной руке.

— Боже, не напоминай про рисунки. Я думала, что умру от стыда.

— А я думал, что умру от любопытства, — он усмехнулся. — Постельная сцена была очень убедительной. У тебя был натурщик?

— Нет! — я вспыхнула. — Это всё воображение!

— Значит, у тебя очень, очень хорошее воображение. Потому что анатомия там… впечатляющая.

Он произнёс это с таким лицом, что я не поняла — он серьёзно или дразнит, но его большой палец всё ещё выводил круги по моей ладони, и по телу разливалось тепло.

— Расскажи мне о себе, Мэй, — сказал он тише. — Не как художник. Как человек. О чём ты мечтаешь? Что любишь? Чего боишься?

— Я… — я замялась. Он смотрел так, будто действительно хотел знать. Будто мои слова были самой важной вещью в мире. — Я люблю тишину. Лес за домом. Запах старой бумаги. Лисов.

— Лисов? — его бровь чуть приподнялась, а в глазах мелькнула искра.

— Да. У меня дома живёт лис. Белый. Огромный. Он спит на моей кровати и ест курицу.

— Белый лис? — он чуть склонил голову. — Это редкость.

— Он не из питомника. Мне кажется, он сам меня выбрал. Просто пришёл и остался.

Рэн помолчал, потом поднёс мою руку к губам и поцеловал прямо в кольцо.

— Умный лис. Я бы тоже остался.

Официант принёс первые блюда — сашими, тонко нарезанное, прозрачное, как лепестки сакуры. Рэн подвинул ко мне тарелку, наполнил мою чашку сакэ, и его пальцы каждый раз чуть задерживались на моих. Он флиртовал — мягко, настойчиво, не переходя границ, но давая понять, что границы эти его совершенно не пугают.

— Ты всегда такой? — спросила я, попробовав сакэ.

— Какой?

— Такой… прямолинейный.

— Нет. Обычно я холодный, сдержанный и страшно деловой. Спроси моих подчинённых — они тебе подтвердят. Но с тобой я не могу. Ты растапливаешь меня, Мэй, как весеннее солнце — лёд.

Я чуть не поперхнулась сакэ.

— Ты… ты серьёзно сейчас сказал это?

— Абсолютно. Ты дрожишь, когда я говорю такие вещи. Мне нравится, как ты дрожишь.

— Я не дрожу!

— Дрожишь, — он провёл пальцем по моему запястью, и я действительно задрожала. — Вот. Снова.

Я одёрнула руку, но он перехватил её и переплёл наши пальцы. Мы сидели в тихом зале с видом на сад, нас разделяли тарелки с сашими и чашки сакэ, но между нами уже не было никаких преград. Только тепло. Только искры. Только это странное, невозможное чувство, что мы знакомы не день, а вечность.

— Рэн… расскажи о себе, — попросила я, глядя на него поверх чашки с сакэ. — Ты знаешь обо мне уже столько, что мне страшно, а я о тебе почти ничего.

Он усмехнулся, откинулся на подушку, не выпуская моей руки.

— Что ты хочешь знать?

— Всё. Кто ты? Откуда? Почему Киото? Почему анимационная студия? Почему… я?

— Много вопросов, — он чуть склонил голову, и свет фонарей отразился в его платиновых волосах. — Хорошо. Я расскажу. Но предупреждаю — это длинная история.

— У нас весь день.

— У нас вечность, Мэй, — сказал он тихо, и от этих слов у меня по спине пробежали мурашки.

Он помолчал, глядя в сад за окном. Карпы в пруду лениво шевелили плавниками.

— Моя семья очень старая. Древняя. Одна из тех, о которых слагают легенды. Мы родом из этих мест — из Киото. Из гор. Из храмов. Я вырос среди традиций, среди старых книг, среди историй о духах и богах. Моя… семья всегда была связана с храмами Инари. С лисами. С кицунэ.

Я чуть не поперхнулась сакэ.

— С лисами?

— Да, — он улыбнулся, и в его глазах мелькнула та самая искра. — Ты удивлена? Мангака, которая рисует лисов, носит кольцо жены духа и держит дома белого лиса, удивлена, что её инвестор тоже связан с лисами?

— Я не… я просто… совпадение?

— В этом мире не бывает совпадений, Мэй. Только судьба.

Он отпустил мою руку и взял чашку с сакэ. Сделал глоток.

— Я учился в Токио. Бизнес, финансы, управление. Потом вернулся сюда. Киото — мой дом. Здесь мои корни. Здесь храмы, которым я… которым моя семья служила веками. Здесь я открыл студию. Хочу создавать анимацию. Истории о духах. О легендах. О любви, которая длится дольше жизни.

— О любви? — мой голос дрогнул.

— Да, — он посмотрел на меня. — О любви, которая не заканчивается смертью. О любви, которая ждёт. Которая помнит. Которая находит снова и снова, в каждой жизни.

Я замерла.

— А почему… почему я? — прошептала я.

— Потому что ты — это ты, — он поднёс мою руку к губам и поцеловал. — Ты единственная. Ты всегда была единственной. Ты поймёшь. Не сегодня. Может, не завтра. Но ты поймёшь.

Я смотрела на него. На его светлые глаза. На его платиновые волосы. На его губы, которые только что касались моей кожи. И где-то глубоко внутри, в том самом месте, где рождаются сны, что-то шевельнулось.

— А сколько тебе лет? — спросила я, всё ещё чувствуя тепло его губ на своей руке.

— Двадцать семь, — ответил он. — А тебе?

— Двадцать один.

— Двадцать один, — повторил он, пробуя число на вкус. — Прекрасный возраст. В прошлой жизни ты была старше, когда мы встретились.

Я рассмеялась.

— В прошлой жизни? Ты говоришь так, будто мы правда уже встречались.

— Может, и встречались, — он улыбнулся и провёл пальцем по моему кольцу. — Может, и не раз. Может, я ждал тебя пятьсот лет, Мэй.

Я закатила глаза, но сердце предательски ёкнуло.

— Двадцать семь и такой романтик. Не похоже на делового человека.

— Я сложный, — он чуть склонил голову. — Но тебе со мной будет интересно. Обещаю.

— А почему анимация? — спросила я, отпивая сакэ и чувствуя, как тепло разливается по телу. — Почему ты выбрал издательство и анимацию, а не другой бизнес? Ты мог бы заниматься чем угодно. Недвижимостью. Технологиями. Банками. У тебя же наверняка есть возможности.

Рэн отставил чашку и посмотрел в сад. Карп в пруду плеснул хвостом, разгоняя лепестки сакуры по воде.

— Потому что истории, — сказал он наконец. — Истории живут дольше, чем деньги. Дольше, чем здания. Дольше, чем люди. Ты можешь построить небоскрёб — через сто лет он рухнет. Можешь заработать состояние — через три поколения его растратят. Но историю… хорошую историю… её будут помнить веками. Передавать шёпотом. Перерисовывать. Переснимать. Она будет жить, Мэй. Как легенды о кицунэ. Как сказки, которые рассказывают детям в храмах. Как твоя манга.

Он повернулся ко мне.

— Я хочу создавать миры. Не просто бизнес. Не просто прибыль. Миры, в которые люди будут возвращаться. Которые будут их утешать, вдохновлять, заставлять верить в невозможное. Анимация — это магия. Ты берёшь рисунок и он оживает. Ты берёшь историю и она становится реальностью. Разве это не чудо?

Я смотрела на него и не могла оторваться.

— И ты хочешь, чтобы я… помогала тебе? Создавать эти миры?

— Не помогала, — он взял мою руку. — Творила. Ты — художник, Мэй. Ты чувствуешь истории так, как не чувствуют другие. Твои рисунки… они живые. В них есть душа. В них есть огонь. Тот самый огонь, — он коснулся моего кольца, — который я искал долгие годы.

— Ты говоришь так, будто искал именно меня.

— Так и есть, — сказал он просто. — Я искал именно тебя. И нашёл.

Я смутилась. Отвела взгляд в чашку с сакэ, но она была пуста и прятаться было некуда.

— Ты точно романтик. Бизнесмены так не говорят. По крайней мере, в моём издательстве никто так не говорит. Такахаси-сан вообще считает, что «огонь» — это когда диалоги не сухие.

Он рассмеялся.

— Возможно, Мэй. Но только с тобой. Спроси моих партнёров — они скажут, что я холодный, расчётливый и невыносимый. Спроси мою секретаршу — она подтвердит, что я никогда не улыбаюсь на совещаниях. Но с тобой… — он провёл пальцем по моей щеке, — с тобой я не могу быть холодным.

Я закусила губу. Он тут же опустил взгляд на мой рот. Его глаза потемнели.

— Я же просил не кусать губы.

— Я не специально.

— Знаю, — он наклонился ближе. — В этом и проблема. Ты всё делаешь не специально. И от этого ещё сильнее сводишь меня с ума.

Он приблизился. Медленно. Неотвратимо. Как волна, что накатывает на берег — знаешь, что сейчас накроет, и не можешь пошевелиться. Я замерла.

Он поцеловал меня. Аккуратно. Нежно. Его губы коснулись моих едва ощутимо, будто спрашивали разрешения. Будто давали мне шанс отстраниться. Я не отстранилась. Он провёл языком по моим губам. Медленно. Горячо. От уголка до уголка. Я ахнула — не ожидала, не была готова, хотя, казалось бы, после всего, что было в машине и в лифте, пора бы привыкнуть. Но нет. Каждый его поцелуй был как первый. Каждое прикосновение — как открытие.

Он воспользовался моим вздохом и углубил поцелуй. Его язык скользнул внутрь, и я перестала думать. Забыла про ресторан. Про сакэ. Про то, что мы вообще-то в общественном месте. Мои пальцы сами вцепились в его пиджак, притягивая ближе.

Когда он отстранился — на секунду, на полвздоха, — я уже дышала часто и неровно.

— Ты обещал… что не сделаешь ничего, чего я не захочу…

— А ты не хочешь? — прошептал он. Его губы всё ещё были в миллиметре от моих.

Я промолчала, потому что ответ был очевиден. Хочу. Ещё как хочу. И он это знал.

Я подалась вперёд. Сама. Без приглашения. Без его обычного «Мэй, можно?», которое он не произносил вслух, но всегда спрашивал глазами. На этот раз я не ждала. Я просто сократила расстояние между нами и поцеловала его. Мои губы накрыли его — неуверенно, но решительно. Я вложила в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. Всю благодарность за этот день. Всё смущение. Всю смелость, которую он разбудил во мне. Всё желание, которое тлело внутри с того самого момента, как он впервые коснулся моей руки на сцене. Он замер на долю секунды. А потом ответил. Глубоко. Жадно. Его руки скользнули по моей спине, притягивая ближе. Я услышала его тихий, низкий стон — звук, который прошёл сквозь меня, как электрический разряд. Когда мы оторвались друг от друга, тяжело дыша, он посмотрел на меня горящими глазами.

— Мэй… — его голос охрип. — Ты не представляешь, что ты со мной делаешь.

— Кажется, представляю, — прошептала я, всё ещё держась за его пиджак. — И мне нравится.

— Мэй… — он взял моё лицо в ладони. Большие пальцы гладили скулы. — Ты красива. Не замужем. Будем встречаться?

Я кивнула, как китайский болванчик, которого поставили на витрину. Щёки снова горели, сердце колотилось, и я не могла поверить, что всё это происходит со мной.

Он выдохнул. Длинно. Облегчённо. Его плечи чуть расслабились, а в светлых глазах вспыхнула радость — не та хищная искра, что я видела раньше, а что-то другое. Тёплое. Настоящее. Мальчишеское даже.

— Хорошо, — сказал он, и его голос дрогнул. — Первый шаг сделан.

— Первый шаг? — я улыбнулась. — А сколько их всего?

— Много, — он коснулся губами моего лба. — Но первый — самый важный. Ты согласилась. Теперь я тебя не отпущу. Никогда.

— Ты звучишь, как герой моей манги.

— Я и есть герой твоей манги, — он усмехнулся. — Просто ты ещё не всё про меня знаешь. Но узнаешь. Постепенно. Шаг за шагом

Я хихикнула, пряча улыбку за рукой. Он смотрел на меня с таким выражением, будто я была самым удивительным созданием на свете.

— Ты сейчас выглядишь как маленькая девочка, которая стащила печенье и думает, что никто не заметил.

— Ничего я не стащила! — я рассмеялась. — Просто… ты так официально спросил. «Будем встречаться?» Как в старой дораме.

— Я серьёзный человек, Мэй. Встречаться — это серьёзно.

— О да. Особенно когда на первом свидании целуешь девушку в лифте, в машине и в ресторане.

— Я ждал этого… — он осёкся. — Я ждал этого долго.

После ресторана мы вышли на улицу. Солнце уже клонилось к закату, Киото купался в золотом свете. Мы гуляли по старому кварталу — мимо храмов, мимо маленьких лавочек, мимо каналов с прозрачной водой. Его рука лежала на моей талии, и каждый прохожий оборачивался нам вслед. Ещё бы — высокий платиновый мужчина в дорогом костюме и скромная девушка.

— Ты живёшь на окраине, у леса? — спросил он.

— Да. Снимаю флигель у старичка Ямады-сан. Тихо, спокойно, только птицы поют и лис на диване храпит.

— Хорошо. Я живу в центре. Старый семейный дом. Ему больше ста лет. Если хочешь, могу показать.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Я кивнула. Мы сели в машину, и через пятнадцать минут она остановилась перед высокими каменными воротами. За ними открылся сад — старые сосны, пруд с кувшинками, каменные фонари, мох на камнях. Дом был деревянный, двухэтажный, с тёмными балками и раздвижными дверями. Всё в нём дышало. В прямом смысле — казалось, что стены живые, что воздух здесь гуще и теплее, что за каждым углом прячется какая-то тайна.

Краем глаза я увидела, как что-то пробежало. Маленькое. Пушистое. Я обернулась — никого. Где-то что-то брякнуло. Я обернулась снова — ничего. Потом где-то что-то шикнуло и крякнуло.

— Не бери в голову, это птицы, — сказал Рэн.

— Птицы?

— Да. Много птиц.

Я сузила глаза, но он был абсолютно невозмутим. Мы прошли в гостиную. Огромную, с высокими потолками, с деревянными балками и старинными свитками на стенах. И везде — узоры кицунэ. Лисы, вырезанные на деревянных панелях. Лисы, вышитые на подушках. Лисы, нарисованные на шёлковых ширмах. Девять хвостов, янтарные глаза, языки пламени.

— Как же красиво, — выдохнула я.

— Можешь вдохновляться для манги. Приходи сюда, рисуй. Здесь тебя никто не потревожит.

— Правда?

Он кивнул.

— Чай?

— Да, можно.

Он отошёл к чайному столику, а я осталась стоять посреди гостиной, разглядывая резных лисов. И тут из-за ширмы вышел котёнок. Рыжий. Яркий, как осенний лист. Пушистый, как одуванчик. Два глазика — янтарные, сияющие. Я ахнула.

— У тебя котёнок⁈

Рэн обернулся. Посмотрел на котёнка. Потом на меня. На его лице мелькнуло выражение, которого я раньше не видела — что-то среднее между «я сейчас всё объясню» и «я не понимаю, откуда он взялся».

— Сам в шоке, — сказал он.

Я хихикнула. Котёнок зевнул, прошлёпал мимо меня, и за ним — цепочкой, один за другим — прошли ещё пять котят. Разного цвета. Чёрный, белый, серый, пятнистый, рыже-белый. Все пушистые, с янтарными глазами. Все целеустремлённо протопали ко мне и облепили мои ноги, мурча как маленькие моторчики.

— О боже, — я опустилась на колени, и котята тут же полезли ко мне на руки. — Какие вы…

Краем глаза я видела, как Рэн спрятал лицо за ладонью и покачал головой. Усмехался.

— Просто ты им нравишься, — сказал он. — Они ждали гостью.

— Ждали? Ты им говорил про меня? — я подняла голову.

— Ну, знаешь… разговаривал с питомцами…

Я прищурилась. Он говорил это с абсолютно серьёзным лицом, но плечи чуть вздрагивали — он еле сдерживал смех.

— Ты разговариваешь с котятами?

— А что такого? Ты сама сказала, что разговариваешь со своим лисом.

— Это другое! Мой лис… он… он особенный.

— Мои котята тоже особенные.

Самый рыжий котёнок в этот момент забрался мне на колено и уставился на Рэна с выражением, которое я могла бы описать только как «хозяин, ты дурак». Я засмеялась.

— Ладно. Я разговариваю с лисом. И, кстати, рассказывала ему о тебе.

Рэн замер с чайником в руке.

— Правда?

— Правда. Он лежал на подушке, а я рассказывала, как ты поцеловал меня на фестивале. Он даже фыркнул. Кажется, одобрил.

Рэн медленно поставил чайник и посмотрел на меня. В его глазах горел тот самый янтарный огонь.

— Значит, лис одобрил. Это хорошо. Значит, я на правильном пути.

Чёртовы духи. И вот надо же — превратились в котят и вышли к своей госпоже. Я еле сдерживал смех, глядя на это невозмутимое шествие. Рыжий первым. За ним чёрный. Потом белый, серый, пятнистый и рыже-белый. Все с янтарными глазами. Все целеустремлённо протопали прямо к ней, как будто репетировали.

А ведь репетировали. Я же знаю их.

Вот ведь проказники. Я же сказал — вести себя тихо. Не высовываться. Не выдавать. Она пока не готова. Она пока не помнит. А они тут же придумали, как обойти мой приказ. Формально я сказал «не показываться в истинном облике». Про котят я ничего не говорил и они воспользовались этим. Превратились в пушистые комочки и вышли к ней, мурча и ластясь, будто всегда были просто котами.

Старый дух — тот, что всегда задаёт вопросы, — сейчас сидел в облике рыжего котёнка у неё на коленях и смотрел на меня с выражением, которое я слишком хорошо знал. «Хозяин, ты дурак. Госпожа здесь. Госпожа тёплая. Госпожа нас гладит. А ты стоишь с чайником.»

Остальные облепили её ноги, тёрлись о лодыжки, мурчали как маленькие моторчики. Белый котёнок — это Таро, самый молодой дух в доме, вечно любопытный и непослушный — уже пытался забраться ей на плечо. Пятнистый лизнул ей палец. Чёрный просто сидел и смотрел на неё снизу вверх с обожанием. Они узнали её. Сразу. С первого шага, с первого вздоха. Они узнали свою госпожу, которую не видели пятьсот лет.

— У тебя котёнок⁈ — она смотрела на рыжего с таким восторгом, что у меня сердце сжалось.

— Сам в шоке, — сказал я, и это была чистая правда. Я был в шоке. От их наглости. От их любви к ней. От того, как она сидела на полу моего дома, окружённая духами-котятами, и смеялась.

Я спрятал лицо за ладонью и покачал головой, усмехаясь. Ну что ж. Вы хотели к госпоже — вы её получили. Только не переборщите. Не превращайтесь обратно. Не начинайте говорить. Не выдайте меня раньше времени.

Хотя, глядя на то, как она гладит рыжего и шепчет ему «какой ты хороший», я почти хотел, чтобы они выдали. Чтобы она узнала. Чтобы всё закончилось. Чтобы она сказала: «Я помню. Я вернулась. Я твоя».

Но нет. Ещё рано. Она должна вспомнить сама. Не через духов. Не через кольцо. Через меня.

— Просто ты им нравишься, — сказал я. — Они ждали гостью.

— Ждали? Ты говорил им обо мне?

— Ну, знаешь… разговаривал с питомцами.

Я еле сдерживал смех, потому что это тоже была правда. Я разговаривал с ними. Каждый вечер. Пятьсот лет. О ней. О том, что она вернётся. О том, что мы снова будем вместе. И теперь она здесь. А они лезут к ней на руки.

Чёртовы духи. Я вас люблю, но если хоть один из вас заговорит — ужина не будет.

— Рэн! Я навестить!

Я замер. Чайник в руке застыл над чашкой. Голос доносился от входа — громкий, жизнерадостный, совершенно не подходящий для этого момента. Брат. Средний. Лин. Чёрт. Как не вовремя.

Я быстро поставил чайник и почти бегом прошёл к выходу из дома. Успел. Он стоял на пороге, в своём лисьем облике — девять хвостов распущены, серебристая шерсть переливается в вечернем свете, янтарные глаза сияют.

— Лин! — прошипел я, выскакивая за дверь и закрывая её за собой.

— Рэн! — он радостно вильнул хвостами и сделал шаг ко мне.

— Ну-ка быстро в человеческий вид!

— А что такое? — он склонил голову набок, и в его глазах мелькнуло любопытство. — У тебя тут запрет на истинную форму или у тебя гости?

— Лин! — я рыкнул так, что листья с сосны посыпались. — Мэй. Я нашёл её.

Он замер. Все девять хвостов встали торчком. А потом его глаза вспыхнули.

— О-о-о-о-о! Она здесь⁈ Малышка Мэй⁈ — он завертелся на месте, как щенок, хотя был старше большинства духов в этом городе. — О-о-о, как классно! Я помню, как она печенье пекла! С корицей! И мне давала целых три штуки!

Он уже двинулся к двери. Я схватил его за шкирку.

— Она ещё не помнит. Не порти всё.

Лин замер. Оглянулся на меня. Потом на дверь. Потом снова на меня.

— Совсем не помнит?

— Совсем. Думает, что я просто инвестор. Думает, что я человек. Думает, что мы познакомились вчера на фестивале.

Лин присвистнул.

— И ты сдерживаешься? Пятьсот лет ждал — и сдерживаешься? Брат, я тобой горжусь. Я бы уже обратился и утащил её в храм.

— Лин!

— Всё, всё, молчу. Не порчу. Я — само молчание. Я — могила. Я — рыба. Немая. Как камбала.

Он принял человеческий облик — высокий, светловолосый, с такими же янтарными глазами и вечной усмешкой на губах. Одернул пиджак, поправил волосы.

— Я просто зашёл поздороваться с братом. Просто братский визит. Никаких лисов, никаких хвостов, никаких легенд.

— Точно. Просто брат. Просто зашёл.

— И печенье. Можно я попрошу её испечь печенье? Не сейчас. Потом. Когда вспомнит.

— Лин!

— Всё! Иду! Уже иду! — он поднял руки и попятился. — Но ты ей скажи. Скоро. Она заслуживает знать.

— Знаю. И скажу, когда будет готова.

Я не успел его остановить. Лин распахнул дверь с той самой энергией, с которой делал всё в жизни — громко, радостно, снося все преграды.

— О-о-о-о-о! Да у брата гостья!

Я закрыл глаза. Мысленно досчитал до десяти. Потом до ста. Не помогло.

Мэй сидела на полу гостиной, окружённая уже пятнадцатью котятами. Пятнадцатью! Духи окончательно сошли с ума. Все, кто был в доме, все, кто прятался по углам, все, кто клялся мне, что будет сидеть тихо, — все выползли, превратились в пушистые комочки и теперь мурчали, тёрлись, лезли на колени и на плечи. Моя жена сидела в море котят, розовая от смущения, и пыталась гладить всех одновременно.

Лин замер на пороге. Уставился на это зрелище. Потом заржал.

— О-о-о-о-о! Сколько э-э-э-э… котят! — он схватился за дверной косяк, потому что смех сгибал его пополам. — Рэн! Это нечто! Я такого ещё не видел! Пятнадцать! Нет, шестнадцать! Вон ещё один из-за ширмы лезет! Это не дом, это кошачье царство!

Я стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на всё это. На брата, который ржал как ненормальный. На Мэй, которая стала цвета пиона. На духов, которые, кажется, задались целью меня убить смехом.

— Лин, — сказал я ледяным тоном. — Это мой брат. Он… эм… зашёл без приглашения.

— Я Лин! — он отвесил шутовской поклон. — Младший брат этого зануды. Приятно познакомиться! А вы, я так понимаю, Мэй? Та самая Мэй?

— Та самая? — Мэй подняла брови, всё ещё прижимая к себе трёх котят.

— Ну… — Лин осёкся, встретив мой взгляд. — Та самая… гостья. О которой Рэн рассказывал. Много рассказывал.

— Лин!

— Всё, молчу. Я — рыба. Немая. Как камбала.

Он плюхнулся на подушку рядом с Мэй, и на него тут же взобрались ещё два котёнка. Он почесал одного за ухом, и тот замурчал.

— Знаешь, Мэй, — сказал Лин, отсмеявшись, — у моего брата никогда не было столько… котят. Это ты их приманила. Точно тебе говорю. У тебя талант.

Лин заржал снова. В голос. Так, что стёкла задрожали, а котята, сидевшие на его коленях, подпрыгнули от неожиданности и возмущённо зашипели.

Я покачал головой. Боже. Боже. Теперь всё. Теперь все на небесах прознают про Мэй. И про то, как духи превратились в котят. И про то, как первый посланник Инари стоял с чайником в руках и делал вид, что всё под контролем. И про то, как его средний брат ржал на весь дом, пока его жена сидела на полу в окружении полутора десятков пушистых предателей.

Завтра же Инари вызовет меня и спросит — с той самой улыбкой, с которой она спрашивает всё, что ставит меня в неловкое положение: «Рэн, дорогой, а правда ли, что твои духи устроили кошачий парад перед твоей женой? И правда ли, что Лин смеялся так громко, что было слышно в храме Фусими?»

И я буду стоять и думать, как объяснить богине, что её первый посланник не может справиться с собственным домом.

А Лин всё ржал. У него уже слёзы текли.

— Ой, не могу, — он вытирал глаза. — Рэн, ты бы видел своё лицо! Ты стоишь с чайником, как будто это не чайник, а последняя надежда на спасение! А вокруг — котята! Шестнадцать штук! Нет, семнадцать! Вон ещё один из сада заходит! С цветком в зубах! Он ей цветок несёт!

Я обернулся. Серый котёнок — дух старого фонаря, который вообще-то должен был охранять вход — гордо прошествовал к Мэй с веточкой сакуры в зубах. Положил перед ней. Сел. Поднял янтарные глаза.

Мэй ахнула и прижала руки к сердцу.

— Это… это мне?

Котёнок кивнул. Кивнул.

Лин заржал с новой силой. Я закрыл глаза и начал обратный отсчёт. Сто. Девяносто девять. Девяносто восемь…

Лин схватился за живот, согнулся пополам и заржал так, что даже котята на его коленях подпрыгивали в такт.

— Боже, я сейчас умру от смеха! Рэн, я такого представления в доме ещё не видел! Даже мои э-э-э-э… котята… такого себе не позволяют!

Он осёкся на слове «котята», потому что котята у него были, конечно, не совсем котята. Как и у меня. Но Мэй об этом не знала, и Лин, надо отдать ему должное, попытался исправиться. Правда, смех мешал.

— Твои… котята? — переспросила Мэй, всё ещё прижимая к себе трёх пушистых духов, которые даже не думали возвращаться в истинную форму.

— У него тоже много… котят, — я поспешил вмешаться, пока брат не ляпнул что-нибудь про храм, богиню или девятихвостых лисов. — Фамильная черта.

— Да-да! — Лин закивал, всё ещё хихикая. — Фамильная! У нас у всех… котята. Но таких наглых, как у тебя, Рэн, я ещё не встречал. Один с цветком! С цветком! И он ей кланяется! Это не котята, это театр кабуки!

Я посмотрел на серого котёнка, который всё ещё сидел перед Мэй, выпрямив спину, как маленький самурай. Веточка сакуры лежала у её ног. Дух старого фонаря явно пересмотрел человеческих дорам.

— Это всё очень мило, — сказала Мэй, и её голос дрогнул от смеха и смущения одновременно. — Но я не понимаю… почему они все ко мне?

— Ты им нравишься, — хором сказали мы с Лином.

Переглянулись. Лин снова заржал. Я вздохнул. Боже. Дай мне сил.

— Считай, что они тебя приняли в дом, — сказал Лин, всё ещё утирая слёзы смеха. — Это высшая степень одобрения. У нас в семье котята просто так ни к кому не выходят. А тут целый парад. С цветами. С поклонами. Ты, Мэй, прошла кастинг.

Мэй рассмеялась, всё ещё розовая от смущения.

— Кастинг? На что?

— На звание хозяйки, — Лин подмигнул и тут же осёкся под моим взглядом. — Ну, то есть… гостьи. Почётной гостьи. Самой почётной. Которой можно гладить котят и пить чай.

— Я уже поняла, что ты умеешь заговариваться, — Мэй улыбнулась и почесала серого котёнка за ухом. Тот замурчал так громко, что заглушил даже смех Лина.

— Это у нас семейное, — признался Лин, поднимаясь. — Ладно, Рэн, я пойду. Не буду вам мешать. Мэй, приятно было познакомиться! Заходи в гости! У меня тоже… котята! Познакомишься!

Он исчез за дверью, и в комнате стало тихо.

— У тебя невероятная семья, — сказала она.

— Ты даже не представляешь насколько, — пробормотал я. — Я бы хотел тебе показать наш храм, — сказал я осторожно, наблюдая за её реакцией. — Семейный.

— Храм? — она подняла голову и рыжий котёнок тут же воспользовался моментом, чтобы забраться ей на плечо.

— Да. Он спрятан. Но если знать дорогу — найдёшь.

— Таинственно звучит, — она улыбнулась.

Я улыбнулся в ответ.

— Только добраться до него можно на специальном поезде.

— На поезде? — её брови поползли вверх.

— Да. Он… старинный. Паровой. Такой, каких уже не делают.

— О! — её глаза загорелись. — Я недавно видела старинный поезд! На станции, у нас, в Киото! Ночью! Стоял на путях, с паровозом, с деревянными вагонами, с жёлтым светом в окнах. Как в анимации Миядзаки. Это он?

— Да, — сказал я и моё сердце пропустило удар. — Это он.

Ты видела его. Ты стояла на платформе. Ты чуть не вошла. Моя Мэй была в шаге от меня ещё тогда, сама того не зная.

— Я думала, это съёмки дорамы! Или реконструкция! А он настоящий?

— Настоящий. Очень старый. И очень… личный. Я отвезу тебя туда через пару дней. Там, в горах, как раз зацветёт сакура. Позже, чем в городе. Будет красиво.

— Я согласна, — сказала она сразу, не раздумывая. — Я люблю храмы, — сказала она тихо, поглаживая серого котёнка, который всё ещё сидел у неё на коленях. — Он посвящён Инари?

Я помедлил. Вопрос был простым, но ответ — нет. Не совсем. Не только.

— Не совсем, — сказал я, глядя на неё. — Её посланникам. Кицунэ. Вернее… первому из посланников.

Она подняла глаза. В них мелькнуло любопытство.

— Первому? Я думала, у Инари много посланников.

— Много. Но первый — особенный. Он самый верный. Самый древний. И, говорят, самый упрямый. Он ждал свою жену пятьсот лет, — я сделал паузу. — И дождался.

Мэй смотрела на меня. Котёнок на её коленях замер и тоже смотрел — янтарными глазами, точно такими же, как у меня.

— Красивая легенда, — прошептала она.

— Это не легенда, Мэй. Это история. Его история. — Хочешь увидеть храм первого посланника?

— Очень хочу, — сказала она.

И я знал — она увидит. Совсем скоро. И, возможно, вспомнит. Всё.

— Рэн… спасибо, — сказала она тихо, оглядывая гостиную, котят, меня. — За свидание. За дом. За всё. Это был самый удивительный день в моей жизни.

— Не благодари, — я взял её руку и поцеловал прямо в кольцо. — Я рад, что ты согласилась. На встречу. На свидание. На всё.

Котята мурчали довольные. Пушистые духи разлеглись вокруг неё, как живое одеяло. Серый всё ещё сидел на коленях. Рыжий устроился на плече. Чёрный свернулся калачиком у бедра.

— Мне, наверное, пора… — она осторожно пошевелилась, пытаясь встать.

Котята разом вцепились в её юбку. Когтями. Зубами. Всеми лапами. Пятнадцать пар янтарных глаз уставились на неё с выражением: «Нет. Ты никуда не идёшь. Ты остаёшься здесь. Навсегда.»

— Ой! — она засмеялась, пытаясь отцепить серого, который вцепился в подол особенно крепко. — Они меня не отпускают!

— Они знают, кого держать, — я усмехнулся и даже не попытался помочь. — Мои котята плохо прощаются. Придётся тебе остаться.

— Рэн! У меня завтра работа! И лис некормленый!

— Лис подождёт. А работа… — я подошёл ближе, — я твой работодатель. Я разрешаю тебе опоздать.

Она рассмеялась, всё ещё пытаясь отцепить котят. Но я видел — она не торопится. Ей нравится здесь. Нравится этот дом. Нравятся котята. Нравлюсь я.

— Боже, ну мне же домой, котятки, надо, — она беспомощно оглядывала пушистую армию, которая висела на её юбке, как новогодние игрушки на ёлке.

Котята недовольно фырчали. Цеплялись когтями, зубами, лапами. Серый вцепился в подол с таким видом, будто от этого зависела его жизнь. Рыжий перебрался с плеча на её руку и обвил хвостом запястье, как пушистый браслет. Белый вообще разлёгся на её туфлях — попробуй сделай шаг.

Мэй смеялась. Беспомощно. Заливисто. Пыталась отцепить одного — на его место тут же цеплялись двое новых.

— Боже, ну я не могу остаться… — она подняла на меня глаза, смущённая, раскрасневшаяся, счастливая. — Ну рано это…

Я стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел. На неё. На котят. На эту картину, которую хотел запомнить навсегда. Моя Мэй стоит посреди моего дома, облепленная моими духами, и говорит «рано». А духи говорят «нет, не рано, сиди тут, мы тебя никуда не отпустим».

— Слышишь? — я кивнул на котят. — Они со мной не согласны. Они считают, что в самый раз.

— Рэн! Скажи им!

— Не могу. У нас демократия. Я уважаю их мнение.

— Это не демократия, это лисья диктатура!

— Добро пожаловать в мой дом, Мэй.

Она рассмеялась. Нежно, искренне, и от этого смеха даже самый упрямый серый котёнок на секунду ослабил хватку. Она осторожно отцепила его, одного за другим, погладила каждого по голове.

— Я домой, но я вернусь, если Рэн пригласит, обещаю.

Котята переглянулись, потом посмотрели на меня, потом снова на неё. И разом, все пятнадцать, вздохнули. Грустно. Тяжело. Так, будто она уезжала не на один вечер, а на ближайшие сто лет.

— Я приглашу, — сказал я тихо. — Завтра. И послезавтра. И каждый день после этого.

Она улыбнулась мне. Поправила юбку, всё ещё хранящую следы когтей. Подошла ближе. Привстала на цыпочки и поцеловала меня в щёку.

— Тогда до завтра, Рэн.

— До завтра, Мэй. Я подвезу.

— Не нужно, Рэн, здесь остановка, я доеду на автобусе

— Но…

— Все хорошо, мне все равно в магазинчик нужно.

Котята проводили её до самых ворот. Сидели рядком, пятнадцать пушистых комочков с янтарными глазами, и смотрели вслед.

Она скрылась за воротами, помахав на прощание рукой. Я стоял на пороге и смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился в вечерних сумерках.

И тогда котята разом стали духами.

Пушистая иллюзия растаяла, как утренний туман. Вместо пятнадцати котят в саду стояли пятнадцать духов — кодзама и цукумогами, маленькие хранители моего дома. Кто в своём истинном облике, кто ещё не до конца вернулся в привычную форму — с лисьими ушами, с хвостами, которые всё ещё подёргивались от удовольствия.

— Ушла… — прошептал старый дух, тот самый, что был рыжим котёнком. Он смотрел на ворота с такой тоской, будто она ушла не домой, а в другое перерождение.

— Наша госпожа, — добавил другой, прижимая лапки к груди. — Она вернулась. Спустя столько лет.

— Она меня гладила! — третий дух кружился на месте, пританцовывая. — Вот здесь! За ухом! Она меня гладила! Я больше никогда не буду мыться!

— А мне она сказала «какой хороший»! — пискнул четвёртый. — Я хороший! Госпожа сказала!

— Я уже скучаю, — прошептал серый дух, тот самый, что нёс веточку сакуры. Он всё ещё держал её в лапках.

А кто-то уже ревел. Откровенно. В голос. Маленький дух, самый молодой — тот, что был белым котёнком, — сидел на каменном фонаре и размазывал слёзы по щекам.

— Она ушла-а-а-а… А вдруг она не вернётся? А вдруг опять? Как тогда? Я не переживу ещё пятьсот лет!

— Вернётся, — сказал я. — Она обещала. Завтра. И послезавтра. И каждый день после этого.

Духи всхлипнули, переглянулись и старый дух, вытерев глаза, строго посмотрел на остальных:

— Слышали? Госпожа обещала. Готовьте дом, чтобы всё блестело. Чтобы цветы были свежие. Чтобы чай лучший. Она вернётся. Завтра.

— Завтра! — подхватили духи и разлетелись по дому с такой скоростью, будто за ними гнались все демоны преисподней.

Я вернулась домой после свидания. Щёки всё ещё горели, на губах — фантомное тепло его поцелуев, на юбке — следы когтей от пятнадцати котят. Я вошла в квартиру, прислонилась спиной к двери и глупо улыбнулась в потолок.

Рэн сидел на диване. Настоящий. Лис. Мой лис. Смотрел на меня своими янтарными глазами. Фыркнул.

— Даже не спрашивай, — сказала я, сбрасывая туфли. — У меня было свидание. С Рэнносукэ. С генеральным директором. И там были котята. Много котят. И его брат. И старый дом. И всё это было… как во сне.

Лис зевнул. Я показала ему язык и пошла на кухню. Телефон зазвенел. На экране высветилось: «Мама».

Я нажала «принять» и тут же услышала родной, громкий, требовательный голос:

— Мэй! Мы тебя завтра ждём! Дедушка уже приехал, я приготовила твой любимый пирог, и не вздумай отмазываться работой!

— Мамочка…

— Что «мамочка»? Ты обещала! Я уже и Ямамото-сан предупредила, что ты приедешь. Её сын будет! Тот самый, красивый! Архитектор! Ты же помнишь?

— Мам, я… — я набрала воздуха. — Я устроилась на работу. В крупную корпорацию.

На том конце повисла пауза. Потом мама ахнула.

— Боже мой, дочка! Как это здорово! А начальник? Молодой?

— Мам, э-э-э-э… — я замялась, чувствуя, как щёки снова заливает румянец. — Я ходила с ним на свидание.

Тишина. Долгая. Звенящая. А потом мама закричала так громко, что я отдёрнула телефон от уха:

— Ичиго! Ичиго, ты слышал⁈ Наша дочь на свидание ходила!!! С генеральным директором!!!

Где-то на заднем плане послышался голос папы — спокойный, удивлённый: «С каким директором? Подожди, дай трубку…»

— Мам, успокойся!

— Успокоиться⁈ Моя дочь, которая сидела в лесу и рисовала свои манги, пошла на свидание! С начальником! Мэй, рассказывай! Кто он? Сколько ему лет? Красивый? Богатый? Когда свадьба?

— Мам!

— А что? Я бабушкой хочу быть! Мне внуков надо уже!

Я включила громкую связь и положила телефон на тумбочку. Начала раздеваться — юбка-карандаш полетела на стул, блузка следом. Лис с дивана наблюдал за мной с таким выражением, будто я была самым интересным сериалом в его жизни.

— Красивый, — сказала я, расстёгивая лифчик. — Двадцать семь лет. Зовут Рэн.

— Дочка! Дочка! — мама верещала так, что динамик телефона дрожал. — Я хочу его увидеть! Привози! Завтра же! Вместе с дедушкой познакомимся! Ичиго, ты слышал⁈ Её молодого человека зовут Рэн! Красивое имя!

— Мам, мы два дня знакомы, — я натянула домашнюю футболку и взяла телефон в руку.

— И уже на свидание позвал⁈ Какой решительный! — мама даже не думала успокаиваться. — Значит, со свадьбой тянуть не будет! Это хорошо! Это правильно! А то некоторые три года встречаются, а потом расходятся! А этот — два дня, и уже свидание! Деловой! Серьёзный! Мне нравится!

— Мама…

— Что «мама»? Я хочу внуков! Мэй, мне уже шестьдесят! Я пенсионерка! Я имею право!

— Тебе пятьдесят пять, мам. И ты не пенсионерка, ты работаешь.

— Это не важно! Внуки — это важно! Особенно если от такого мужчины — генеральный директор, двадцать семь лет, красивый, решительный! Вы мне таких внуков родите — я их сама воспитаю!

Лис на диване фыркнул. Я готова была поклясться, что он смеётся.

— Мама, я слишком молода. Может, я карьерой хочу заниматься. У меня новая работа, новая манга, студия анимационная…

— Карьерой муж будет заниматься! — отрезала мама. — А ты детей рожай! Успеешь ещё со своей карьерой. Я в твоём возрасте уже тебя родила и ни о чём не жалею. Молодость — она для детей! Пока силы есть, пока здоровье… а потом тяжело уже. Вот родишь мне внуков, а сама хоть в космос лети!

— Мама!

— Всё! Что б внуки были! Я жду! — она сделала драматическую паузу и вдруг спросила совершенно другим, деловым тоном: — Какая у него фамилия?

— Сирояма, — ответила я, уже понимая, что лучше не спорить.

— Сирояма! — мама пробовала фамилию на вкус, как дорогое сакэ. — Благородно звучит! Очень благородно! Ичиго, ты слышал⁈ Сирояма! Может, это родственники тех самых, у которых поместье в центре Киото? Ну, старый дом, ещё довоенный. Я слышала, они очень богатые…

— Мам, не начинай.

— Я не начинаю! Я интересуюсь! Должна же я знать, в какую семью моя дочь входит! Всё, Мэй, завтра жду с подробностями! И фотографию! И дедушке не забудь показать! Он так обрадуется! Всё, целую, пока!

Гудки.

Я рухнула на диван рядом с лисом и закрыла лицо подушкой.

— Ты слышал? — глухо спросила я. — Она уже внуков планирует. Внуков, Рэн! Мы знакомы два дня!

Лис положил морду мне на колени и фыркнул. Очень довольно.

— Значит, придётся ехать, — вздохнула я, всё ещё лёжа на диване. — Завтра после работы поеду к родителям. Дедушка ждёт. Мама с пирогом. И с Ямамото-сан. И с её сыном-архитектором, который, по маминому плану, должен был стать моим парнем.

Я погладила Рэна по голове, за ухом, там, где шерсть была самой мягкой.

— Значит, завтра не смогу прийти к нему в дом. К Рэнносукэ. К котятам. Придётся отложить до послезавтра.

Рэн поднял голову. Рыкнул. Негромко, но очень, очень выразительно.

— Что? — я посмотрела на него. — Ты против? Ты хочешь, чтобы я снова пошла к нему?

Он смотрел на меня янтарными глазами не моргая.

— Рэн, ты ревнуешь? Ты — лис — ревнуешь меня к человеку?

Он фыркнул. Отвернулся. Но хвост предательски дёрнулся.

— Ты не представляешь, — я почесала его за вторым ухом, — он такой же наглый, как ты. И глаза такие же. И имя такое же. Бывает же такое совпадение…

Я услышал зов Инари. Древний, глубокий, как звук колокола на ветру. Он проходил сквозь миры, сквозь время, сквозь саму суть моего существа. Богиня звала.

Я встал. Потянулся, разминая лапы. Мэй смотрела на меня удивлённая, с телефоном в руке.

— Тебе пора? — спросила она, и в её голосе была лёгкая грусть.

Я подошёл к ней. Лизнул в щёку. Она замерла, прижала ладонь к мокрому следу, а я прыгнул в окно. Ночь приняла меня. Я растворился в лунном свете, в тенях сосен, в прохладном весеннем воздухе. И побежал — через лес, через горы, через невидимые врата, что открываются только для таких, как я. Богиня ждала. И я знал — разговор будет важным.

Я вошёл в чертоги Инари. Мир духов встретил меня привычным золотистым светом — бесконечные рисовые поля, цветущие сады, красные тории, уходящие в небо. Храм богини возвышался впереди — величественный, древний, пульсирующий силой.

Она сидела на своём троне. Вальяжно раскинувшись, закинув ногу на ногу. В одной руке — чаша с сакэ, в другой — гроздь винограда, которой она лениво играла. Богиня Инари. Покровительница лисов. Выглядела она, как всегда, небрежно-великолепно — длинные чёрные волосы рассыпаны по плечам, кимоно расшито золотыми лисами, глаза сияют древней мудростью и вечной хитринкой.

— Мой первый посланник, — она улыбнулась. — Старший из кицунэ.

— Госпожа Инари, — я опустился на одно колено.

— Ой, брось, Рэн. Зачем этот официоз? — она махнула рукой, и виноградная кисть описала в воздухе дугу. — Встань. Сядь рядом. Выпей со мной. Мы знаем друг друга тысячу лет, а ты всё кланяешься, как в первый день.

Я поднялся и сел напротив. Она пододвинула мне чашу. Я принял.

— Я слышала, ты нашёл её, — сказала Инари, и её голос стал мягче. — Свою истинную. Спустя столько лет. Свою Мэй.

— Да, госпожа.

— Живая. Здоровая. Красивая. И всё ещё носит кольцо, которое ты ей подарил. Я видела.

— Она пока не помнит.

— Помнит, — Инари улыбнулась. — Просто не головой. Сердцем. Ты заметил? Она ответила тебе. Она пришла в твой дом. Она гладила твоих духов. Упрямая, конечно, как и в прошлой жизни. Но сердце помнит. Сердце никогда не забывает.

Я молчал. Богиня отпила сакэ и посмотрела на меня.

— Ты долго ждал, Рэн. Очень долго. Дольше, чем кто-либо из моих посланников. Я горжусь тобой.

— Благодарю, госпожа.

— Но я вижу, ты хочешь о чем то попросить? — она прищурилась.

— Да. Я хочу провести ритуал. Сделать её бессмертной, как можно скорее.

Инари поставила чашу, сложила руки на коленях.

— Ты уверен? Ритуал свяжет вас навсегда. Не только здесь, на земле. В вечности. Она станет твоей женой в обоих мирах. Она перестанет перерождаться. Она будет с тобой — навсегда. Но и ты будешь с ней. Без возможности уйти. Без возможности забыть. Это не просто брак, Рэн. Это вечность вдвоём. Ты готов? Она готова?

— Я готов, — сказал я. — Я был готов пятьсот лет назад. А она… она будет готова. Я помогу ей вспомнить.

Инари улыбнулась. Тепло. По-матерински.

— Тогда я благословляю этот союз. Проводи ритуал, когда она будет готова. Я буду ждать приглашения на церемонию. И, Рэн…

— Да, госпожа?

— Постарайся не тянуть с наследниками. А то твой брат уже хвастается, что у него трое. А ты всё ждёшь. Я тоже хочу понянчить твоих лисят.

— Да, Инари, я понял, — улыбнулся я.

— Иди уже к своей Мэй, — она махнула рукой, и виноградная кисть снова описала в воздухе дугу. — Хватит сидеть в моих чертогах, когда твоя женщина одна в квартире, гладит лиса и не знает, что гладит собственного мужа. Это, между прочим, немного нечестно с твоей стороны.

— Я откроюсь ей. Скоро.

— Знаю, что откроешься. Ты всегда был честным. Даже когда это было невыгодно. — Она улыбнулась. — Именно за это я тебя и ценю, мой первый посланник. Иди. И передай Мэй, что богиня Инари ждёт её на чай. Когда вспомнит. Или даже раньше. Пусть приходит. Я расскажу ей, каким ты был невыносимым в первые сто лет службы.

— Госпожа…

— Всё, иди! — она рассмеялась и щёлкнула пальцами. Золотистая дымка окутала меня. Храм, трон, богиня — всё растворилось. И я снова стоял в ночном лесу, под луной, на тропинке, что вела к её дому. К моей Мэй.

Я вышел из леса. Ночь была тёплой, весенней, полной запахов цветущей сакуры и влажной земли. Я обратился в человека — привычным, почти автоматическим движением. Девять хвостов втянулись, белые волосы укоротились и потемнели до платинового оттенка, тело обрело человеческие очертания. Достал телефон. Набрал сообщение.

«Мэй. Уже скучаю.»

Ответ пришёл почти мгновенно.

«И я скучаю, Рэн… Я боюсь, завтра не смогу прийти в дом к котятам… Мне нужно к маме. Она ждёт. И дедушка приехал. Обещала.»

Я улыбнулся. Моя Мэй. Всегда думает о других. Всегда переживает. Даже перед котятами чувствует себя виноватой, хотя котята — это духи, которые пятьсот лет ждали её возвращения и готовы ждать ещё.

«Не волнуйся. Котят можно посетить и днём. И вечером. И в любой день. Они никуда не денутся. С завтрашнего дня ты сотрудник моей компании, но если хочешь — можешь и дальше подрабатывать в другом издательстве. Я не собираюсь запирать тебя в башне.»

«А так можно? Правда?»

«Да. Ты свободный художник, Мэй. Я не тюремщик. Я твой… работодатель, который очень хочет видеть тебя счастливой.»

«Тогда я пока попробую поработать и там. Не хочется подводить редактора. Такахаси-сан строгий, но он верил в меня, когда я сама в себя не верила. Я не могу просто взять и уйти.»

«Хорошо. Ты всегда думаешь о других. Это одна из причин, почему ты мне нравишься. Береги себя, Мэй. Завтра в восемь тридцать в моей редакции. Я буду ждать.»

«Я буду. Спокойной ночи, Рэн.»

'Спокойной ночи, Мэй. Пусть тебе приснится что-нибудь хорошее.'Я убрал телефон в карман. Посмотрел на её окно — там всё ещё горел свет. Моя Мэй. Скоро. Очень скоро ты узнаешь всё. А пока — спи. Пусть тебе снятся красные тории, белые лисы и мужчина, который любит тебя пятьсот лет.

Я спустился к железнодорожной станции. Ночной Киото спал — ни огней в окнах, ни прохожих на улицах, только луна отражалась в рельсах, уходящих в темноту. Я произнёс заклинание — древние слова, что были стары ещё тогда, когда этот город только начинал строиться.

Воздух дрогнул. Замерцал золотистой дымкой. И из этой дымки, мягко и бесшумно, выплыл поезд. Старый. Волшебный. Паровоз с медными поручнями, деревянные вагоны с красной обивкой, жёлтый свет в окнах. Тот самый, что возит души и духов через грань миров.

Я мог бы просто открыть портал и шагнуть в свой особняк. Мог бы обратиться лисом и пробежать через лес. Но я спустился к станции и вызвал поезд, потому что он напоминал мне о Мэй.

О том, как я впервые привёз её в мир духов — пятьсот лет назад, когда она ещё была жива в первый раз. Как она стояла на этой самой платформе, прижимаясь ко мне, и её глаза горели восторгом. «Рэн, это волшебный поезд? Он настоящий? Мы правда поедем на нём?» Как она гладила деревянные сиденья и разговаривала с духом-поездом, будто он был старым другом.

Дух-поезд — древний, добродушный, с голосом, похожим на гудок паровоза, — в тот день впервые за сотни лет дал короткий, мелодичный свисток. «Она мне нравится, первый посланник. Привози её чаще». Я привозил. Много раз. А потом перестал. На пятьсот лет.

Двери вагона открылись. Я вошёл. Сел на деревянную скамью с красной обивкой. Поезд тронулся — мягко, беззвучно, унося меня в мир духов, в мой особняк, в мою лисью реальность.

Ко мне подлетели маленькие духи — помощники поезда. Они были крошечными, с прозрачными крылышками, в крохотных форменных фуражках, какие носили проводники сто лет назад. Один сел мне на плечо, другой пристроился на спинке сиденья, третий завис прямо перед лицом, разглядывая меня глазами-бусинками.

— От тебя пахнет Мэй, — сказал первый, принюхиваясь. — Сладко. Цветами… От тебя пахнет домом и госпожой.

— Ты нашёл её, посланник Инари? — второй вспорхнул выше, и его фуражка чуть не слетела. — Нашу Мэй? Нашу госпожу, которая гладила нас и называла «маленькими проводниками»?

— Она помнит нас? — третий смотрел на меня с такой надеждой, что у меня сжалось сердце.

Я покачал головой.

— Пока нет. Пока не помнит. Но узнает. Скоро.

Духи переглянулись. Первый вздохнул. Второй поправил фуражку. Третий сел мне на колено и затих.

— Мы ждали, — прошептал он. — Пятьсот лет ждали. Поезд без неё грустил. Мы все грустили. Она всегда улыбалась, когда ехала. Всегда говорила, что это самый красивый поезд на свете.

— Она скоро вернётся, — сказал я. — Я привезу её, как тогда. Она сядет на это самое сиденье, поезд даст свисток и вы снова её увидите. Обещаю.

— Она всё та же? — спросил первый дух, склонив голову набок.

— Нет, — я покачал головой. — Она младше. Тогда ей было двадцать семь. Сейчас — двадцать один.

— Молоденькая, — протянул второй дух и поправил фуражку.

— Маленькая, — добавил третий, задумчиво потирая подбородок крошечной лапкой.

Четвёртый дух, тот, что сидел на спинке сиденья, вдруг хмыкнул и подмигнул мне.

— В самый раз. Для нашего посланника — в самый раз. Он у нас древний, ему молодая жена нужна. Чтоб энергичная была. Чтоб смеялась.

— Ей всего двадцать один, — я усмехнулся. — А мне по человеческим документам двадцать семь. Не такой уж я древний.

— По человеческим, — духи захихикали. — А по настоящим? Пятьсот с хвостиком? Шестьсот?

— Не важно, — отрезал я. — Главное — она есть. Она жива. Она рядом. И скоро она вспомнит. Всё.

— Рэн нашёл Мэй! Рэн нашёл Мэй! — разнеслось по вагону, и маленький огненный дух влетел в открытую дверь, как искра из костра. Он кружился под потолком, рассыпая золотистые всполохи, и кричал во весь свой крошечный голос: — Рэн нашёл Мэй! Все слышали⁈ Первый посланник нашёл свою жену! Госпожа вернулась!

Духи-проводники вспорхнули разом и закружились вокруг него, подхватывая новость. Кто-то захлопал в ладоши, кто-то засвистел, кто-то уронил фуражку. Поезд дал короткий, мелодичный гудок — дух-поезд тоже радовался. Я откинулся на спинку сиденья и рассмеялся.

Пятьсот лет я не смеялся так. Пятьсот лет этот поезд возил меня одного — молчаливого, мрачного, вечно ждущего. А теперь они все кричат, свистят, роняют фуражки и разносят весть по всему миру духов. Рэн нашёл Мэй. Моя Мэй. Скоро. Скоро ты снова сядешь на это сиденье. И поезд даст самый длинный, самый счастливый гудок в своей жизни.

Я смотрел на ликующих духов, на золотистые искры, что всё ещё кружились под потолком вагона, на счастливые лица проводников, которые хлопали в ладоши. Поезд мягко качался на невидимых рельсах, унося меня сквозь миры от человеческого Киото к духовным чертогам.

И всё, о чём я мечтал, о чём мы мечтали — тогда, пятьсот лет назад, в той, первой жизни, — всё это будет. Семья. Дети. Наш дом. Не просто особняк в центре Киото, а настоящий дом, где по утрам пахнет свежей выпечкой, где маленькие лисята бегают по саду, путаясь в моих хвостах, где Мэй стоит на веранде и улыбается мне той самой улыбкой, которуя я помнил все это время и ради которой я прожил пять столетий в ожидании.

Я закрыл глаза. Представил, как она держит на руках нашего первенца — с янтарными глазами и белыми волосами. Как духи носятся вокруг, помогая с колыбелью. Как Лин и Кай приходят в гости. Как Инари сидит в нашем саду, пьёт чай и делает вид, что она просто богиня, а не бабушка, которая тайком балует внуков сладостями.

Всё это будет. Я сделаю для этого всё.

Остаётся только одно: уговорить её в этой жизни стать бессмертной, принять ритуал, перестать перерождаться и остаться со мной навсегда.

В прошлой жизни она боялась. Оттягивала. Думала, что у нас ещё есть время. Времени не было. Теперь я не дам ей бояться. Я покажу ей, что вечность — это не страшно. Вечность — это мы. Вместе. Навсегда.

Дух-проводник — самый старый, тот, что помнил ещё первую поездку Мэй, — сел на подлокотник моего сиденья и посмотрел на меня. Без хитринки. Без веселья. Серьёзно.

— А как ты её уговоришь? — спросил он тихо. — Я знаю вашу историю, посланник. Я помню, чем всё закончилось в прошлый раз.

— Не знаю, — ответил я. — Пока не знаю. Она ещё не помнит. Она даже не знает, кто я. Для неё я просто человек. Просто Рэнносукэ. Когда она вспомнит… тогда я спрошу.

Дух помолчал. Остальные затихли.

— Думаешь, согласится? Вечность для человека — это страшно. Она увидит, как стареют её родители. Как уходят друзья. Как меняется мир вокруг, а она остаётся прежней. Это тяжело, посланник. Даже для самой сильной души.

— Знаю, — я посмотрел в окно на проплывающие за стеклом золотистые поля мира духов. — Знаю. Я думал об этом. Но я не могу потерять её снова. Не в этот раз.

Я перевёл взгляд на духа.

— Я не буду давить. Не буду торопить. Дам ей время. Пусть сначала вспомнит. Пусть примет меня настоящего. Пусть сама решит, что хочет быть со мной. А потом… потом я покажу ей, что вечность — это не только потери. Это ещё и любовь. Семья. Дети. Дом, который не рухнет. Я покажу ей, что у неё будет новая семья со мной. Что она не останется одна. Никогда.

Дух долго смотрел на меня. Потом поправил фуражку и тихо сказал:

— Ты изменился, посланник. Раньше ты был просто воином. А теперь ты муж. Настоящий. Она согласится. Я в это верю. И поезд верит. И все мы верим. Но помни, — дух посмотрел на меня своими древними, мудрыми глазами, и в них не было ни укора, ни осуждения, только тихая печаль, — это и эгоизм, посланник. Ей будет больно расстаться с человеческой привычной жизнью. С её скоротечностью. С её простыми радостями. Родители однажды уйдут. Друзья состарятся и покинут этот мир, а Мэй останется. Молодой. Вечной. С тобой.

Я сглотнул. Я понимал это. Слишком хорошо понимал.

— Ты хочешь дать ей вечность. Но вечность для смертного — это ещё и прощание со всем, что он знал. С тем, к чему привык. С самим понятием «жизнь», у которой есть начало и конец. Ты просишь её отказаться от человечности. Не от тела — от души смертной. От права стареть, болеть, уходить. От права быть человеком.

Я молчал. Поезд мягко качался, за окном проплывали поля, а в вагоне стояла тишина — даже огненный дух перестал кружиться и замер на спинке сиденья.

— Я знаю, — сказал я наконец. — Я знаю, что это эгоизм. Я знаю, что прошу у неё невозможного. Но я не могу иначе. Не в этой жизни. Я не могу снова стоять над её могилой и знать, что опоздал. Я не могу снова искать её по всему свету, не зная, в каком теле она родилась и вспомнит ли она меня. Я не могу, — я поднял глаза на духа. — Я просто не могу.

Дух медленно кивнул.

— Я не осуждаю, посланник. Я просто хочу, чтобы ты помнил. Когда она узнает. Когда она спросит — дай ей время. Дай ей поплакать. Дай ей позлиться. Дай ей испугаться. И только потом — дай ей выбрать. Без уговоров. Без магии. Если она выберет сама — это уже не эгоизм. Это любовь. Настоящая. Та, ради которой стоит жить вечно.

Поезд затормозил. Мягко, почти неслышно. Двери открылись, и я вышел уже в мире духов.

Та самая картинка. Та, что я посылал в её сны каждую ночь. Бесконечные рисовые поля, простирающиеся до самого горизонта. Полевые цветы — алые, лиловые, золотистые — колышутся на ветру. Гора впереди, покрытая густым лесом. Песчаная тропинка, уходящая вверх и мой храм.

Здесь, в мире духов, он не спал. Красные тории сияли в лунном свете, каменные фонари горели живым огнём, и сам храм — древний, величественный, с деревянными балками и резными лисами — дышал. Ждал. Жил.

Я прошёл через первые тории. И духи-лисы тут же очнулись.

Каменные изваяния ожили. Зашевелились. Стряхнули с себя вековую пыль и сошли с пьедесталов.

— Господин! — первый лис склонил голову.

— Хозяин! — второй вильнул хвостом.

— Вы вернулись! — третий, самый маленький, тот, что всегда ждал у самых ворот, бросился ко мне и закружился вокруг ног.

— Вернулся, — я погладил его по голове. — И у меня новости. Она нашлась. Мэй. Наша госпожа. Скоро она будет здесь. По-настоящему. Не во сне. Наяву.

— Я видел её во сне! Видел! — первый лис запрыгал вокруг меня. — Она шла по тропинке, и от неё пахло сакурой! Прямо как в прошлой жизни!

— А я еле сдержался, чтобы не обратиться в духа прямо перед ней! — второй лис, тот, что всегда был самым нетерпеливым, замахал хвостом. — Она смотрела на мою статую и сказала: «Какие красивые!» А я внутри камня чуть не рассыпался от счастья!

— Я тоже! Я тоже! — третий подпрыгивал на месте. — Она прошла мимо меня и коснулась пальцем моего носа! Моего каменного носа! Я думал, что умру! Снова! Во второй раз!

Они наперебой рассказывали, перебивая друг друга, размахивая хвостами и сверкая глазами. Я слушал их, улыбаясь. Обратился в кицунэ — в свою истинную форму, с девятью серебристыми хвостами, с белыми волосами до пояса, с алой лентой в волосах. Прошёл в храм и сел на возвышение, скрестив ноги.

Вокруг тут же засуетились духи: домовые духи, что веками хранили этот храм, духи-хранители дома и огня и маленькие духи-лисы — те, что не имели силы обратиться в каменные статуи, но были преданы мне так же, как и старшие. Они несли чай, поправляли подушки, зажигали фонари. Храм ожил.

Я закрыл глаза и глубоко вздохнул. Запах старого дерева, благовоний и полевых цветов. Запах дома. Нашего дома. Её и моего.

— Скоро, — сказал я в темноту. — Скоро она придёт сюда по-настоящему. Не во сне. Наяву. И вы все сможете говорить с ней, и получать от неё печенье. Обещаю.

— Ура! Ура! Поздравляем, господин! — духи запрыгали, закружились, захлопали в ладоши. Маленькие лисы завертели хвостами, домовые засуетились с чаем и даже старый храмовый фонарь замерцал ярче.

— Пока рано, — я поднял руку, и они затихли. — Путь длинный и сделан лишь первый шаг. Она ещё не помнит. Не знает. Не выбрала.

— Всё равно она вернулась! — пискнул самый маленький лисёнок-дух, протискиваясь вперёд. Его шёрстка была серебристой, а глаза — янтарными, как у всех посланников Инари. — Может, и малыш будет! Маленький! Пушистенький! С вашими волосами! И с её улыбкой! Я буду его нянчить!

Остальные духи радостно загудели, подхватывая эту мысль. Кто-то уже начал обсуждать, где поставить колыбель, кто-то — какие игрушки нужны маленькому лисёнку, кто-то спорил, будет ли он больше похож на отца или на мать.

Я вздохнул. Мечта. Такая тёплая, такая живая, такая близкая. Но пока лишь мечта. Мечта, что пока не обрела плоть. Сначала — ритуал. Сначала — её согласие. Сначала — вечность. А потом — всё остальное: и малыш, и колыбель, и смех в нашем храме. Но пока — рано. Пока — только первый шаг.

Я проснулась рано. Солнце только-только показалось над лесом, заливая комнату мягким золотистым светом. Я потянулась, зевнула и первым делом посмотрела на кровать. Лиса не было.

Пусто. Только смятая подушка и несколько белых шерстинок на покрывале.

— Опять по лисьим делам ушел, — пробормотала я и спустила ноги на пол.

Встала, умылась, выпила кофе, глядя в окно на лес. Мысли путались. Вчерашний день прокручивался в голове, как сцена из дорамы. Ресторан. Поцелуи в машине. Котята. Его брат Лин. Его старый дом, полный резных лисов. Его голос: «Будем встречаться?» И моё «да». Я улыбнулась в чашку, потом засобиралась. Деловая юбка-карандаш, тёмно-синяя. Белая блузка. Туфли на небольшом каблуке. Волосы уложила в аккуратный пучок. Сегодня мой первый рабочий день в «Сирояма Интертеймент». И сегодня я снова увижу его.

В автобусе я пыталась унять сердцебиение. Выходило плохо. Небоскрёб встретил меня прохладой кондиционеров и вежливой улыбкой секретарши, которая вчера провожала меня до кабинета.

— Доброе утро, Мэй-сан. Господин Сирояма ожидает вас.

— Доброе утро. Спасибо.

Я подошла к знакомой двери. Постучала. Тот же голос, что и вчера: «Войдите».

Я вошла. Он стоял у окна — в тёмно-синем костюме, с чашкой кофе в руке. Платиновые волосы блестели в утреннем свете. Обернулся и улыбнулся — не вежливо, не сдержанно. Тепло. По-настоящему.

— Мэй.

— Доброе утро, Рэн.

Он поставил чашку на стол, пересёк кабинет в три шага и обнял меня. Крепко. Сильно. Его руки сомкнулись на моей талии, притягивая к себе. Я уткнулась носом в его плечо, вдыхая запах древесного парфюма.

— Я скучал, — прошептал он мне в волосы. — Всю ночь. Очень.

— И я скучала, — ответила я, чувствуя, как его ладони гладят мою спину.

Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза, а потом поцеловал. Медленно. Нежно. Без вчерашней жадности, но с тем же чувством — будто он ждал этого поцелуя всю жизнь.

— Ты прекрасна, — сказал он, отрываясь от моих губ. — Готова к первому рабочему дню?

— Готова. Но если ты будешь целовать меня каждое утро, я вряд ли смогу сосредоточиться на работе.

— Значит, буду целовать каждый вечер, — он улыбнулся. — Идём, я покажу тебе твой кабинет.

Я пошла за ним. Коридоры «Сирояма Интертеймент» были светлыми, просторными, с панорамными окнами на Киото. Где-то вдали виднелись горы, храмы, пятна цветущей сакуры. Мы прошли мимо опенспейса, где уже работали художники, аниматоры, сценаристы — кто-то рисовал на графическом планшете, кто-то обсуждал раскадровку, кто-то пил кофе и смеялся. Всё дышало творчеством.

— Здесь твой кабинет, — Рэн открыл дверь в небольшую, но очень уютную комнату с окном на город. — А это твой ассистент. Кенто-кун, познакомься — это Мэй-сан. Наш новый ведущий художник.

Из-за стола поднялся молодой парень лет двадцати пяти. Тёмные волосы чуть растрёпаны, очки в тонкой оправе, на щеках — лёгкий румянец. Он явно нервничал. Поклонился — чуть ниже, чем требовал этикет.

— Кенто. Приятно познакомиться, Мэй-сан. Я ваш ассистент. Буду помогать с раскадровками, фонами, материалами. Всё, что скажете — я сделаю. Я читал вашу мангу. То есть… я ваш фанат. То есть… я давно слежу за вашим творчеством.

Он покраснел. Я улыбнулась.

— Спасибо, Кенто-кун. Приятно познакомиться. Надеюсь, сработаемся.

— Обязательно! — он снова поклонился и чуть не уронил стопку бумаг со стола.

Рэн, стоявший у меня за спиной, наклонился к моему уху и шепнул — так, чтобы слышала только я:

— Пообедаем вместе. Покажу, где здесь самый вкусный кофе. Я смутилась. Щёки вспыхнули. Кенто, заметив это, смутился тоже — ещё сильнее. Отвернулся к бумагам, поправил очки и сделал вид, что очень занят сортировкой файлов. Рэн выпрямился, усмехнулся и вышел из кабинета. Я осталась стоять посреди комнаты, красная, счастливая и совершенно растерянная. Первый рабочий день обещал быть интересным.

Я села за своё место. Стол был просторным, с новеньким графическим планшетом, удобным креслом и видом на горы. Я провела ладонью по гладкой поверхности стола и улыбнулась. Моё. Моё рабочее место. В крупной компании. С ассистентом. С Рэном за стенкой.

— Кенто-кун, — позвала я, и он тут же поднял голову от своих бумаг.

— Да, Мэй-сан?

— Расскажи о себе. Давно здесь работаешь? Чем занимаешься, кроме ассистирования?

Он поправил очки и чуть расслабился — видимо, вопрос помог ему выдохнуть после знакомства.

— Я здесь около года. Пришёл сразу после университета искусств. Вообще-то я хочу стать полноценным художником, но пока… учусь. У вас, у других профи. Делаю фоны, обрабатываю лайн, крашу. Всё, что скажут. А ещё я слежу за вашим творчеством, Мэй-сан. Правда. Ваша манга — «Сосед» — у меня в закладках.

— Серьёзно? — я удивилась. — Я думала, её только девушки читают.

— Нет-нет, — он замотал головой. — У вас очень живой стиль. И диалоги. Даже в бытовых сценах. Я учился по вашим раскадровкам. И когда узнал, что вы придёте… честно, я целый день волновался.

— Зря волновался, — я улыбнулась. — Я простая мангака из леса. И у меня дома лис живёт.

— Лис? Настоящий?

— Настоящий. Белый. Наглый. Сопит на моей кровати.

Кенто засмеялся. Лёд был сломан. Мы ещё немного поболтали о работе, о его любимых мангах, о том, как он однажды опоздал с дедлайном и чуть не поседел. А потом он спросил:

— Мэй-сан, а над какой мангой вы сейчас работаете? Я слышал, у вас новый проект.

— Да. Фэнтези. Про кицунэ. Про лисов, храмы, духов. Но она пока в другой редакции — я сотрудничаю с Такахаси-саном, это мой старый редактор. Я ему обещала пилот. А дальше… — я задумалась. — Может, часть манги выпущу под редакцией «Сирояма Интертеймент» или сделаем экранизацию, если одобрят.

— Это было бы здорово! — Кенто загорелся.

— Но пока — пилот. Сначала надо, чтобы Такахаси-сан одобрил. А потом — посмотрим. Может, действительно, часть здесь, часть там. У меня теперь два дома.

— Как у кицунэ, — сказал Кенто и тут же смутился. — Ну, в смысле… кицунэ же живут между мирами. Между духовным и человеческим. Вот и вы — между двумя издательствами.

Я замерла. Между мирами. Между духовным и человеческим. Слова отозвались внутри чем-то странным. Чем-то знакомым.

— В этом что-то есть, — сказала я задумчиво и улыбнулась Кенто.

Он снова поправил очки и покраснел — кажется, это становилось его привычным состоянием.

До обеда я погрузилась в работу. Сначала — знакомство с корпоративной системой. Кенто показал мне, как устроен сервер, где хранятся файлы, как подписывать слои, чтобы аниматоры не прокляли меня на всех языках. Я записывала всё в блокнот — по старинке, ручкой, потому что так информация лучше укладывалась в голове.

Потом — разбор текущих проектов. Кенто принёс мне папку с концепт-артами: фоны для нового анимационного сериала про духов гор. Горы, поросшие туманом. Заброшенные храмы с красными ториями. Лисы, выглядывающие из-за камней. Я смотрела и чувствовала, как пальцы чешутся — хотелось немедленно сесть и начать рисовать.

— Вот этот кадр, — я ткнула в один из эскизов, — тут перспектива немного плывёт. Если храм на горе, линия горизонта должна быть ниже. И тени длиннее — действие же на закате?

Кенто посмотрел на эскиз и хлопнул себя по лбу.

— Я же говорил им, что тени не совпадают! А они мне — «и так сойдёт». Мэй-сан, вы с первого взгляда заметили! Я так рад, что вы здесь!

Я засмеялась и продолжила разбор. Мы прорабатывали фоны, обсуждали цветовые палитры, я делала пометки на полях. Кенто записывал за мной каждое слово так старательно, что у него кончик языка высунулся от усердия.

Потом был созвон с отделом анимации. Девушка по имени Акане — яркая, с короткой стрижкой и энергией десяти человек — показывала мне тестовые наброски движения. Я критиковала мягко, но честно. Она кивала и обещала переделать к вечеру.

Потом — кофе. Кенто сбегал к автомату и принёс две чашки: мне с молоком, себе чёрный. Мы пили кофе у окна и болтали о пустяках. Он рассказывал о своей собаке — старом шиба-ину по кличке Моти. Я рассказывала о своём лисе. Кенто, кажется, до сих пор не верил, что лис настоящий.

— Мэй-сан, вы серьёзно? Белый лис? В квартире?

— Абсолютно. Приходите в гости — увидите. Только предупреждаю: он наглый. Может лизнуть в щёку.

Кенто чуть не подавился кофе.

Потом я села за планшет и начала делать быстрые наброски для нового проекта. Просто идеи. Просто линии. Лисья морда. Тории. Девушка в кимоно. Мужчина с длинными белыми волосами. Кенто заглядывал через плечо и восхищённо вздыхал. Я поймала себя на мысли, что рисую Рэна. Не Рэнносукэ — другого. Того, из сна. Того, кто стоит в храме и говорит: «Ты пришла… жена».

— Это для вашей новой манги? — спросил Кенто тихо.

— Да, — ответила я. — Для неё.

Время до обеда пролетело незаметно. Я была увлечена, сосредоточена, счастлива. И когда в дверь постучали, я даже не сразу поняла, кто это. Рэн стоял на пороге — со своей хищной улыбкой, в расстёгнутом пиджаке, со знакомым блеском в светлых глазах.

— Обед, Мэй. Я обещал тебе самый вкусный кофе.

Кенто замер с чашкой в руке. Я отложила перо, поправила волосы и улыбнулась.

— Иду. Кенто-кун, продолжим после обеда?

— Д-да, конечно, Мэй-сан! — он поклонился и чуть не уронил чашку.

Рэн взял меня за руку прямо на глазах у Кенто и повёл к выходу. Я снова покраснела.

— Как тебе первый день? — спросил Рэн, когда мы вышли из кабинета. Его рука всё ещё держала мою, и я не возражала.

— Мне всё нравится, — я улыбнулась. — Коллектив хороший, проекты интересные. А Кенто — приятный собеседник и отличный помощник. Такой старательный. И краснеет постоянно.

— Заметил, — Рэн усмехнулся. — Он на тебя смотрит как на божество.

— Не преувеличивай.

— Не преувеличиваю. Я сам на тебя так смотрю.

Я пихнула его локтем, но щёки уже горели. Мы спустились в лифте на этот раз без поцелуев, просто держась за руки, как обычная пара и от этого было ещё теплее.

— Заскочим ненадолго в дом? — спросил он, когда мы вышли на улицу.

— А можно? — я подняла брови. — У меня обед всего час.

— Нужно, Мэй. Котята скучают. Я им обещал, что ты придёшь.

Я хихикнула, представив пятнадцать пушистых комочков, которые вчера не хотели меня отпускать.

— Тогда конечно. Нельзя заставлять котят ждать.

Мы зашли в кофейню — маленькую, уютную, с ароматом свежих зёрен и корицы, взяли кофе и еду на вынос: два латте, сэндвичи, круассаны и, по настоянию Рэна, эклеры — «для котят». Я не стала спрашивать, едят ли котята эклеры. После вчерашнего я уже ничему не удивлялась.

Через десять минут машина остановилась у знакомых каменных ворот. Старый дом встретил нас тишиной сада, шорохом сосен и едва уловимым мельканием теней за раздвижными дверями. Котята ждали. Я знала это. Чувствовала.

Я только переступила порог — и на меня тут же накинулась стая котят. Стайка пушистых комочков атаковали меня с такой радостью, будто я вернулась после долгой разлуки. Они карабкались по моим ногам, цеплялись за юбку, мурчали, тёрлись о руки. Я пошатнулась, попыталась удержать равновесие — и в итоге просто села на пол, смеясь в голос.

— Вы невозможные! — я пыталась гладить всех одновременно, но котят было слишком много. Рыжий залез на плечо. Серый пристроился на коленях. Белый уже тащил откуда-то новую веточку сакуры. — Вы что, всю ночь меня ждали?

Рэн сел рядом прямо на пол, скрестив ноги, и потрепал чёрного котёнка за ухом. Тот замурчал как трактор.

— Говорю же — скучали. Они у меня вообще-то ленивые. Но с тобой превращаются в активных любвеобильных комочков.

— Это не котята, это пушистая армия, — я смеялась, отбиваясь от пятнистого, который пытался залезть мне на голову. — Армия захвата и обнимания.

— Именно. И ты их генерал.

Мы играли с ними, смеялись, Рэн достал откуда-то ленточку и дразнил самого мелкого, белого с чёрным пятнышком на ухе. Я гладила серого, который перевернулся на спину и требовал чесать пузико. Всё было идеально. Уютно. По-домашнему.

А потом я вдруг замерла. Краем глаза заметила движение. Из прохода, что вёл к лестнице, показался маленький живой огонёк. Знаете, как в мультфильмах Миядзаки — тёплый, золотистый, пульсирующий. Он плыл по воздуху, оставляя за собой лёгкий светящийся след, и явно направлялся к нам.

Я ахнула. Потом взвизгнула. Вскочила на ноги, чуть не уронив рыжего котёнка с плеча.

— Дух огня! Дух огня! Боже! Рэн, это дух огня! Его надо тушить! Водой! Он же всё здесь сожжёт! Дом! Котят! Тебя!

— Чёрт! Калеб! — Рэн вскочил следом.

— Простите! — пискнул огонёк, вспыхнул ярче от испуга и тут же испарился с тихим хлопком.

Я стояла, прижав руки к груди, и пыталась отдышаться. Котята замерли. Серый наклонил голову набок. Рыжий зевнул с моего плеча, будто ничего не произошло.

— Это что⁈ Это кто⁈ — я обернулась к Рэну. — У него есть имя⁈ Ты назвал его Калеб⁈ У тебя в доме живёт огненный дух с именем⁈

— Мэй, тихо, всё хорошо, — он взял меня за плечи. — Успокойся.

— Это дух! Настоящий дух! Боже, боже, боже! — я схватилась за голову. — У тебя в доме живут не только котята! У тебя ещё и духи! Огненные! Которые могут сжечь всё к чёртовой матери!

— Просто здесь тонкое место, — сказал Рэн спокойно, поглаживая мои плечи большими пальцами. — Духи иногда появляются. Это старый дом. Очень старый. Такое бывает.

— Огненные духи бывают⁈ — я всё ещё не могла успокоиться.

— И огненные тоже. Это нормально. И этот добрый. Он испугался не меньше тебя. Видела, как он пискнул? Он теперь неделю будет прятаться в лампе и извиняться.

Я перевела дыхание. Котята уже снова тёрлись о мои ноги, делая вид, что ничего особенного не случилось. Рыжий зевнул. Серый начал вылизывать лапу. Рэн смотрел на меня — спокойно, тепло, с лёгкой усмешкой в уголках губ.

— Добрый дух, — повторила я. — С именем Калеб. Который живёт в твоём доме. И пугает гостей.

— Он не хотел. Он просто любопытный. Как котята. Только горячий.

— Горячий, — я истерически хихикнула. — У тебя дом, как в аниме Миядзаки. Котята, духи, старые лестницы. Кого я ещё не видела? Дракона в подвале?

— Дракона нет, — Рэн усмехнулся. — Только лисы. И я. И котята. И Калеб. И ещё пара… птиц.

— Птиц. Конечно. Птицы, которые крякают и шипят. Я помню.

Я глубоко вздохнула и медленно опустилась обратно на пол. Котята тут же облепили меня снова. Рэн сел рядом, взял мою руку и поцеловал ладонь.

— Прости. Я должен был предупредить. Просто не знал, как сказать. «Кстати, у меня в доме живут духи» — не лучшая тема для второго свидания.

— Вообще-то это тема для отличного сюжета, — я слабо улыбнулась. — Мангака во мне уже придумывает диалоги.

Он рассмеялся. Котята на его коленях подпрыгнули от этого смеха, но не слезли.

— Значит, здесь бывают духи? — я всё ещё не могла успокоиться. — Прям настоящие?

— Да, — он кивнул, всё ещё улыбаясь.

— Много?

— Достаточно. Я не считал. Они приходят и уходят. Некоторые живут здесь постоянно. Как Калеб.

— Разные? — я подалась вперёд, и рыжий котёнок на моём плече чуть не съехал. — И домовые? Как в легендах? Маленькие, с лапками, которые помогают по хозяйству?

— Конечно, — Рэн пожал плечами, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. — Домовые, хранители очага, духи старой утвари.

— И тебе не страшно? — я посмотрела на него во все глаза. — Жить в доме, где по углам прячутся духи? Где огоньки летают? Где кто-то шипит и крякает?

Он рассмеялся снова. Тепло. Ласково.

— Нет. Это семейное наследие притягивать маленьких духов. У нас в роду все такие. Лин, Кай, я, наша… мама… Они приходили к нам, когда мы были детьми. Помогали. Играли. Иногда проказничали. Я привык. Для меня это норма.

— Ого… — только и смогла выдохнуть я.

— Ты тоже привыкнешь, — он взял мою руку и переплёл пальцы. — Они тебя уже приняли. Ты теперь часть этого дома. Часть семьи. Духи это чувствуют, поэтому и выходят к тебе. Не бойся их. Они не причинят вреда. Они просто… рады. Очень рады. Что ты здесь.

— А… котята? — спросила я, и мой голос дрогнул.

И в этот момент все пятнадцать котят разом повернули головы ко мне. Почти два десятка пар янтарных глаз уставились на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. Я ойкнула. Рыжий, что сидел на моём плече, мягко спрыгнул на пол. Серый, что лежал на коленях, встал и отступил на шаг.

А потом они начали обращаться.

Первый — рыжий — вспыхнул мягким золотистым светом и превратился в маленького духа с лисьими ушами и тремя хвостиками. Второй — серый — растворился в воздухе и возник снова уже в виде крошечного домового в фартуке. Третий, четвёртый, пятый — все они, как мыльные пузыри, лопались и возникали заново. Не котята. Духи. Настоящие. С лисьими мордочками, с хвостами, с янтарными глазами.

— Госпожа! Госпожа! — запищали они наперебой, бросаясь ко мне. — Мы вас любим! Простите, что обманывали! Мы не хотели вас пугать! Мы просто очень хотели, чтобы вы нас погладили!

— И Калеб любит! — пискнул откуда-то сверху знакомый голос, и огненный дух снова высунулся из-за лестницы, но тут же спрятался.

— Мы все любим! — хором закричали духи. — Вы наша госпожа! Наша Мэй-сама! Вы вернулись! Вы наконец-то вернулись!

Я смотрела на них. На этот хор. На эти лисьи уши и хвостики. На эти сияющие глаза. И чувствовала, как в голове всё плывёт. Как тьма медленно подступает к краю сознания. Как реальность смешивается со сном, с легендами, с мангой, которую я рисую.

— Это всё… взаправду? — прошептала я.

И провалилась в тьму…

Очнулась на диване. На лбу лежала прохладная тряпочка. В голове гудело. Я открыла глаза и увидела Рэна — он склонился надо мной, обеспокоенный, но с лёгкой улыбкой в уголках губ.

— Как ты? — спросил он тихо.

— Я… — я облизала пересохшие губы. — Кажется, переутомилась. Мне духи мерещатся. Маленькие. С хвостиками. И огневик по имени Калеб, который хотел меня сжечь, но потом испугался и извинялся.

Рэн усмехнулся.

— Это не галлюцинации, Мэй. Это реальность.

Тут же на диван забрались мелкие духи. Осторожно, по одному. Они карабкались по подлокотникам, по моим ногам, по плечам. И хором запищали:

— Госпожа! Госпожа! Простите нас! Мы не хотели вас напугать! Правда-правда! Мы просто соскучились! Вы нас гладили, и мы не удержались! Мы плохие духи! Пожалуйста, не прогоняйте нас! Мы будем хорошо себя вести! Честно-честно!

Я замерла. Открыла рот и ничего не сказала. Просто смотрела на них — на этих крошечных существ, что жались ко мне, заглядывали в глаза, теребили лапками мою одежду. Настоящие. Живые. Духи.

— Рэн, — прошептала я, не отрывая от них взгляда. — Это… это что, правда?

— Правда. Это мой дом. И это моя семья. И ты им нравишся, Мэй. Очень.

— Боже, боже… — прошептала я, оглядывая толпу крошечных созданий. Они сидели на моих коленях, на плечах, на подлокотниках дивана, на полу, на спинке. Лисьи ушки, хвостики, блестящие глазёнки. Все смотрели на меня с обожанием. — Сколько вас?

— Нас много! — хором ответили духи и захихикали. — Очень много! И это только те, кто в доме! А есть ещё в саду! И у господина Лина, господина Кая…

— Так, — Рэн хлопнул в ладоши и поднялся. — Нам с Мэй пора на работу. У неё первый день, между прочим. А вы её в обморок отправили.

Духи виновато притихли. Серый домовой потупил глазки. Огневик Калеб, выглянувший из-за лампы, тихо пискнул: «Я больше не буду…»

— Хозяин, — самый маленький дух, тот, что был белым котёнком, дёрнул Рэна за штанину. — А Мэй ещё придёт? Она правда вернётся?

Рэн посмотрел на меня. В его светлых глазах мелькнуло что-то тёплое, чуть уязвимое.

Я наклонилась к духу и улыбнулась.

— Приду. Обещаю. Вы меня ещё попросите перестать приходить, а я всё равно буду.

Духи ахнули. Запищали от радости. Запрыгали. Завертелись волчком. А Рэн смотрел на меня — и в его глазах горел огонь, от которого я смутилась.

Я вышла с Рэном из дома. За моей спиной всё ещё слышались радостные голоса духов — они перекрикивались, смеялись, спорили, кто первый меня встретит, когда я вернусь. Тяжёлая деревянная дверь закрылась с глухим, основательным стуком, отсекая этот шум. В саду вдруг стало тихо — только ветер шумел в кронах старых сосен, да карпы в пруду лениво плескали хвостами, разгоняя лепестки сакуры по воде. Солнце уже перевалило за полдень, и свет, пробиваясь сквозь ветви, рисовал на каменной дорожке причудливые золотые узоры.

Я остановилась на ступенях. Сделала глубокий вдох. Потом ещё один. Посмотрела на свои руки — они не дрожали, но внутри всё вибрировало, как натянутая струна.

— Рэн… я не сплю? — спросила я, не оборачиваясь.

Он подошёл ближе. Встал за моей спиной. Его ладони легли на мои плечи — тёплые, уверенные, реальные.

— Нет, — сказал он тихо, и я почувствовала его улыбку, даже не видя её. — Не спишь.

Мы прошли через сад, мимо каменных фонарей, мимо зарослей азалий, что только начинали распускать первые бутоны. Он открыл передо мной дверцу машины. Я села, поправила юбку, пристегнулась. Он обошёл машину и сел рядом. Его бедро коснулось моего. Плечо — моего плеча. Водитель молча поднял перегородку, и мы остались вдвоём в тишине кожаного салона, наполненного запахом древесного парфюма и весеннего тепла.

Машина тронулась. За окном поплыли старые кварталы Киото — узкие улочки, храмы, деревянные дома с черепичными крышами. Я смотрела на всё это и чувствовала, как мир изменился. Буквально час назад он был обычным. Понятным. А теперь в нём жили духи, котята-оборотни, огненное создание по имени Калеб и этот мужчина, что сидел рядом и по-прежнему держал мою ладонь в своей.

— Это же… так нереально, — прошептала я, глядя на проплывающий за окном храм с красными ториями.

— Это мой мир, Мэй, — он повернулся ко мне, и его большой палец начал выводить круги по тыльной стороне моей ладони. — И теперь ты — часть моего мира. Если, конечно, ты не против.

Я перевела взгляд на него. Он смотрел спокойно, но в глубине его светлых глаз пряталось что-то очень осторожное.

— Не против, — улыбнулась я, и слова прозвучали сами собой, легко и правильно.

— Хорошо, — он поднёс мою ладонь к губам и поцеловал.

И тут завибрировал телефон. Я вздрогнула, выныривая из этого тумана, и глянула на экран. Такахаси-сан. Чёрт. Чёрт. Чёрт.

— Я забыла про главу, — выдохнула я и прижала ладонь ко лбу.

Рэн деликатно отвернулся к окну, давая мне возможность ответить. Я открыла сообщения и быстро набрала, стараясь, чтобы пальцы не дрожали:

«Такахаси-сан, добрый день. Приношу глубочайшие извинения за задержку. Глава практически готова и будет отправлена сегодня до конца дня. Благодарю вас за терпение и понимание. С уважением, Мэй.»

Я перечитала дважды, поправила иероглифы и нажала «отправить». Телефон тихо пиликнул. Я откинулась на спинку сиденья и выдохнула.

Ответ от Такахаси-сана пришёл через минуту. Короткий. Сухой. В его стиле:

«Мэй-тян. Жду файл до 18:00. Без опозданий.»

Я тихо рассмеялась и убрала телефон в сумочку. Рэн повернулся ко мне.

— Всё хорошо?

— Да, сроки горят, но я успею.

— Я помогу, — он заправил прядь волос мне за ухо. — Вернёмся в офис, и ты поработаешь.

— Рэн… — я замялась, покрутила кольцо на пальце. — Сегодня вечером я уеду. К родителям. К маме. К дедушке. Я обещала.

Он кивнул, не перебивая.

— Но завтра обязательно вовремя приду на работу. Обещаю. С утра. Самая первая.

— Я буду очень скучать, Мэй, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни капли наигранности.

— И я… — вырвалось у меня раньше, чем я успела прикусить язык.

Я смутилась. Опустила глаза. Щёки залило теплом. Он улыбнулся.

— Ты так смущаешься. Мне нравится, Мэй.

Я не нашлась, что ответить, и просто улыбнулась в ответ.

Машина мягко катила по улицам Киото. За окном мелькали витрины, храмы, люди, спешащие по своим делам, а в салоне было тихо, тепло и очень уютно.

— После твоей поездки… — начал он задумчиво, всё ещё перебирая мои пальцы. — Хочешь, отведу тебя в семейный храм?

Я подняла глаза. Он смотрел на меня — спокойно, но в глубине его глаз снова мелькнуло что-то очень важное.

— Да. Очень хочу.

— Тогда после поездки съездим, — он улыбнулся. — Там красиво. Тебе понравится.

— Я не сомневаюсь.

Машина остановилась у небоскрёба. Я поправила юбку, одёрнула блузку и приготовилась выходить. Но Рэн задержал мою руку ещё на секунду.

— Я рад, что ты здесь, Мэй. В моём офисе. В моём городе. В моём мире.

— Я тоже рада, — прошептала я.

И мы вышли в шумный, солнечный, совершенно реальный Киото. Но теперь я знала: рядом с этим миром есть другой. И он теперь и мой тоже.

Я вернулась в офис и сразу погрузилась в работу. Кенто уже ждал меня с кипой распечаток, правок и вопросов. Я села за планшет, глубоко вздохнула и начала.

Сначала — глава для Такахаси-сана. Я открыла файл с пилотом, перечитала написанное и начала прорисовывать раскадровку. Сцена за сценой: храм, тории, лис на тропинке, первая встреча героев. Пальцы летали по графическому планшету, линии ложились ровно, и я чувствовала то самое — огонь. Тот самый, о котором говорил Такахаси-сан. Манга оживала, дышала, говорила со мной. Я так увлеклась, что не заметила, как пролетел час.

Потом Кенто принёс правки по фонам для нового анимационного проекта. Мы склонились над монитором, обсуждая каждую деталь. Горный лес. Туман. Храм на вершине. Я вспомнила свой сон и чуть поправила композицию — теперь храм выглядел точь-в-точь как тот, что я видела каждую ночь. Кенто ахнул и сказал, что это самый атмосферный фон, который он видел в жизни.

— Мэй-сан, у вас талант к таинственному, — сказал он, записывая мои правки. — Этот лес прямо дышит. И храм… он как настоящий. Будто я сам там был.

Я улыбнулась про себя.

Потом пришла Акане из отдела анимации и принесла тестовый ролик. Мы вместе смотрели, как лис — нарисованный, но уже почти живой — бежит по лесу, и я давала комментарии по движению, по теням, по пластике. Она кивала, смеялась, обещала всё переделать и убегала, оставляя после себя запах кофе и энергию десяти человек.

Я как раз допивала вторую чашку латте, когда дверь открылась и вошёл Рэн. Без стука. По-хозяйски. С планшетом в руке. Кенто, увидев его, выпрямился по струнке и чуть не уронил стопку бумаг.

— Мэй, можно тебя на минуту? — спросил он, и в его голосе была та самая деловая интонация, с которой он говорил на совещаниях, но глаза улыбались.

— Да, конечно.

Мы вышли в коридор. Он прикрыл дверь и повернулся ко мне.

— Я думал о твоей манге. О той, что ты делаешь для Такахаси-сана.

— Что с ней?

— Раз уж ты выпускаешь мангу под другой редакцией, не будем переносить ее в мое издательство, а анимацию сделаем здесь, полноценный сериал, — сказал он, и в его глазах мелькнул знакомый огонь. — У нас студия. У нас художники. У нас есть ты. Я хочу, чтобы «Кицунэ» стала нашим первым совместным анимационным проектом.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Рэн, я… я ещё даже не закончила пилот.

— Знаю, — он улыбнулся. — Поэтому я прошу тебя прислать мне пилот, почитать и главы в разработке. Всё, что уже есть. Даже если это наброски. Я хочу видеть историю. Хочу понять, как её можно перенести на экран. Сделай это, когда будешь готова. Без спешки. Но знай — я жду.

— Хорошо, — я кивнула, всё ещё не веря. — Я пришлю. Сегодня же вечером. Или завтра. Как только доработаю.

— Договорились, — он коснулся моего плеча — легко, мимолётно, но достаточно, чтобы я снова покраснела. — А теперь иди работай. У тебя глава горит.

Он ушёл, а я осталась стоять в коридоре, прижимая ладонь к груди. Анимационный сериал. Моя манга станет анимацией. Здесь. В «Сирояма Интертеймент». Под его руководством. Я сделала глубокий вдох и вернулась в кабинет. Кенто как раз раскладывал распечатки на моём столе — аккуратно, по цветам, с маленькими стикерами-пометками. Он явно перфекционист, и меня это радовало.

— Кенто-кун, — я села за планшет и потянулась. — У нас задача: добить главу для моего старого редактора. И фоны для второго эпизода. И ещё кое-что…

— Я готов, Мэй-сан! — он поправил очки и замер с ручкой наизготовку. — С чего начнём?

— С главы. Мне нужно закончить раскадровку и отправить до шести.

Я открыла файл и погрузилась в работу. Пальцы летали по планшету, линии ложились одна за другой. Храм. Тории. Лисья морда крупным планом. Рука героини, касающаяся белой шерсти. Я работала быстро, но тщательно — знала, что Такахаси-сан не простит небрежности.

Кенто сидел рядом и помогал с мелочами: подчищал лайн, проверял перспективу на фонах, подбирал референсы для храма. Я попросила его найти старые гравюры с ториями Фусими Инари, и он через пять минут уже вывел на мой монитор целую подборку.

— Мэй-сан, а этот храм… он настоящий? — спросил он вдруг, вглядываясь в мои наброски. — У вас так детально прорисован. Каждая балка. Каждая трещина на камне.

— Он мне снится, — ответила я, не отрываясь от планшета. — Каждую ночь. Уже несколько месяцев.

— Снится? — Кенто замер. — Один и тот же храм?

— Один и тот же. С красными ториями. С лисами. С мужчиной в каригину. Я просто рисую то, что вижу.

Кенто помолчал. Потом тихо сказал:

— Это немного жутко, но очень красиво. Может, это какое-то место из прошлой жизни?

Я подняла голову и посмотрела на него. Прошлая жизнь. Слова повисли в воздухе. Раньше я бы рассмеялась, но после сегодняшнего дня, после духов, после Калеба и котят-оборотней, я уже ни в чём не была уверена.

— Может быть, — сказала я тихо и вернулась к работе.

Через час глава была готова. Я откинулась на спинку кресла, потянулась до хруста в спине и пробежала глазами последние кадры. Хорошо. Очень хорошо. Такахаси-сан будет доволен. По крайней мере, я надеялась.

— Кенто-кун, посмотри свежим взглядом? — я развернула монитор к нему.

Он склонился над экраном, поправил очки и начал читать. Я следила за его лицом — вот он нахмурился на одной сцене, вот улыбнулся на другой, вот задержал дыхание на финальном кадре. Когда он закончил, то снял очки и протёр их.

— Мэй-сан, это… это потрясающе. Я не преувеличиваю. Тут и динамика, и нежность, и эта сцена в храме… у меня мурашки. Такахаси-сан будет в восторге.

— Думаешь? — я нервно покрутила кольцо на пальце.

— Уверен. Отправляйте.

Я открыла почту. Прикрепила файл. Написала сопроводительное письмо — вежливое, формальное, как положено:

«Уважаемый Такахаси-сан, добрый вечер. Направляю вам готовую главу с раскадровкой. Надеюсь, она соответствует вашим ожиданиям. Пожалуйста, дайте знать, если потребуются правки. С уважением, Мэй.»

Пальцы зависли над кнопкой «Отправить». Я зажмурилась и нажала.

— Готово, — выдохнула я.

— Теперь ждать, — Кенто сел на соседний стул. — Я могу принести ещё кофе?

— Неси. И себе тоже.

Мы пили кофе у окна, глядя, как солнце медленно клонится к закату над Киото. Горы вдали порозовели. Где-то в офисе играла тихая музыка, кто-то смеялся, кто-то обсуждал раскадровку. Кенто рассказывал про свою собаку Моти, которая вчера стащила у него носок и спрятала в миске с кормом. Я смеялась, но мысли были далеко — там, в почтовом ящике, куда должен был прийти ответ.

И он пришёл.

Телефон пиликнул. Я схватила его быстро. Уведомление от Такахаси-сан. Я открыла письмо и замерла.

«Мэй-тян. Я прочитал. Это лучшее, что ты делала за последние два года. Огонь вернулся. Сюжет живой. Герои настоящие. Даю добро на публикацию. Назначаю дату первого выпуска — через две недели. Обложку рисовать тебе. Жду эскизы. Чем быстрее, тем лучше. Без опозданий. p.s. Лис хорош. Очень хорош.»

Я перечитала трижды. Потом ещё раз. Кенто замер рядом, глядя на моё лицо.

— Мэй-сан? Что там?

— Он… — я подняла на него глаза. — Он одобрил. Дал добро. Через две недели первый выпуск. И обложку рисовать мне.

— Ура!!! — Кенто подпрыгнул на месте и чуть не опрокинул кофе. — Мэй-сан! Это же прорыв! Это же ваша новая манга! Я так рад! Я так за вас рад!

— Обложка, — прошептала я, всё ещё глядя в телефон. — Мне нужно нарисовать обложку. Что я туда помещу? Храм? Лиса? Героев?

— И то, и другое, и третье! — Кенто уже схватил блокнот и начал набрасывать идеи. — Вот смотрите: крупным планом лисья морда, а в глазах — отражение храма. Или героиня стоит спиной, а перед ней — тории и лис. Или…

— Кенто-кун, — я засмеялась и подняла руки, — дай мне хотя бы допить кофе. И главу доработать. И фоны для второго эпизода.

— Точно! Фоны! — он хлопнул себя по лбу. — Простите, я слишком взволнован. Но обложка — это важно. Это лицо манги. Я помогу вам с референсами. У меня есть отличные архивные фото храмов. И лис. И кимоно. Всё принесу.

— Спасибо, — я улыбнулась. — Ты отличный ассистент, Кенто-кун и хороший друг.

Он покраснел до корней волос и снова поправил очки. Я рассмеялась и откинулась на спинку кресла. Первый выпуск через две недели. Моя новая манга — «Кицунэ» — увидит свет. А здесь, в «Сирояма Интертеймент», её ждёт анимация. Я посмотрела в окно на закатное небо и улыбнулась. Всё складывалось. Всё, о чем я и мечтать не могла.

День закончился. Я встала из-за стола, потянулась и оглядела кабинет. Кенто собирал свои вещи — планшет, зарядку, неизменную папку с референсами.

— Кенто-кун, спасибо за сегодня. Ты очень помог.

— Это вам спасибо, Мэй-сан, — он поклонился и поправил очки. — Я рад работать с вами. До завтра?

— До завтра. Отдохни хорошо.

Он ушёл, а я ещё минуту постояла у окна. Закат догорал, окрашивая Киото в розово-золотую акварель. Горы вдали горели солнечным ареолом. Где-то зажигались первые огни.

Я взяла сумку, поправила юбку и вышла из кабинета. Коридоры «Сирояма Интертеймент» уже опустели — только пара художников задержалась допоздна, склонившись над планшетами. Я спустилась в лифте, вышла через стеклянные двери на улицу и замерла.

У входа стоял белый «Мерседес», а рядом, прислонившись к дверце, ждал Рэн.

— Рэн? — я удивилась. — Ты разве не уехал?

— Я хотел увидеть тебя, — сказал он, отталкиваясь от машины. — Прежде чем ты уедешь.

Он протянул руку. Я вложила свою ладонь в его, и он мягко, но уверенно притянул меня к себе. Его руки сомкнулись на моей талии. Я оказалась в кольце его объятий — тёплых, надёжных, пахнущих древесным парфюмом и весенним ветром. Улица была пуста. Только мы, фонари и лепестки сакуры, что всё ещё кружились в воздухе.

— Ты не испугалась моих… духов? — спросил он тихо, глядя на меня сверху вниз.

— Немного, — честно призналась я. — Это было… странно. И неожиданно. Я не думала, что такое бывает в реальности.

— Просто мир сложнее, чем кажется, Мэй, — он провёл ладонью по моей спине. — Гораздо сложнее. И гораздо волшебнее.

Я помолчала, глядя на его лицо. На его платиновые волосы, на светлые глаза с янтарным отливом, на лёгкую улыбку в уголках губ.

— Как думаешь, а кицунэ… могут тоже существовать? По-настоящему?

Он улыбнулся. Шире. Теплее. В его глазах вспыхнули золотые искры.

— Думаю, да. Очень даже. Этот мир полон чудес, Мэй и некоторые из них ходят рядом с нами. Может быть, даже ближе, чем ты думаешь.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то отзывается. Что-то знакомое.

— Мне пора, — прошептала я, хотя уходить не хотелось.

— Знаю, — он коснулся губами моего лба. — Поезжай к маме. К дедушке. А я буду ждать. Водитель отвезет тебя, куда скажешь.

Я улыбнулась.

— Тогда до завтра, Рэн.

— До завтра, Мэй.

Он открыл дверцу машины для меня. Я села, поправила юбку, помахала ему через стекло и назвала адрес водителю — тихий пригород Киото, где в старом доме у подножия гор жили мои родители. Водитель, молчаливый мужчина в тёмном костюме, кивнул и мягко тронулся с места. Рэн отдал своё авто, чтобы я доехала с комфортом, и этот жест тронул меня больше, чем любые слова.

Я достала телефон и набрала сообщение:

«Спасибо за заботу, Рэн. Ты не обязан был отдавать машину. Я могла бы доехать на автобусе.»

Ответ пришёл мгновенно:

«Автобус — это долго и неудобно, а ты заслуживаешь самого лучшего. Возвращайся скорее и береги себя, Мэй.»

Я улыбнулась и прижала телефон к груди.

Белый «Мерседес» мягко катил по вечерним улицам. Мы миновали центр, проехали мимо храма Фусими Инари с его знаменитыми красными ториями, что уходили вверх по склону горы, и выбрались на окраину. Город постепенно отступал, уступая место рисовым полям, бамбуковым рощам и маленьким домикам с черепичными крышами. За окном замелькали знакомые с детства пейзажи: узкая речушка с каменным мостиком, старый магазинчик у перекрёстка, деревенский храм с покосившейся торией. Воздух здесь был другим — чище, прохладнее, с лёгким ароматом влажной земли и полевых цветов.

Машина свернула на улочку, обсаженную старыми криптомериями, и остановилась у дома моего детства. Двухэтажный, деревянный, с широкой верандой и черепичной крышей, на которой рос мох. В окнах горел тёплый жёлтый свет. У калитки уже стояла мама.

Я вышла из машины, и она тут же всплеснула руками.

— Мэй! Дочка! На такой машине! — она обняла меня так крепко, что я чуть не задохнулась. — Я думала, это какой-то министр приехал! Ичиго! Ичиго, иди сюда! Посмотри, на чём наша дочь приехала!

Из дома вышел папа — спокойный, улыбчивый, в неизменной клетчатой рубашке. Он обнял меня, похлопал по плечу и сказал своё обычное: «С возвращением, Мэй. Выглядишь хорошо». Потом посмотрел на удаляющийся «Мерседес» и присвистнул.

— Это твой новый начальник так о тебе заботится?

— Пап…

— Молодец начальник, — папа усмехнулся. — Правильный начальник.

— Ичиго, не смущай ребёнка! — мама схватила меня за руку и потащила в дом. — Идём, идём! Дедушка тебя заждался! И ужин стынет! И у меня столько вопросов!

В прихожей пахло жареной рыбой, соевым соусом и чем-то сладким — кажется, мама пекла свой фирменный пирог с красными бобами. Я скинула туфли, надела домашние тапочки и прошла в гостиную. За низким столиком, на подушке, сидел дедушка. Он поднял голову, увидел меня, и его лицо осветилось улыбкой.

— Мэй! Внучка! Иди-ка сюда, дай на тебя посмотреть.

Я опустилась на колени рядом с ним, и он взял мои руки в свои — сухие, тёплые, шершавые от многолетней работы в саду.

— Совсем взрослая стала, — сказал он тихо. — И кольцо у тебя красивое. Необычное.

Я вздрогнула. Его взгляд задержался на лисьей морде с янтарными глазами. Он ничего не спросил, только улыбнулся таинственно.

— Рассказывай, дочка, — мама уже хлопотала вокруг, расставляя тарелки. — Как новая работа? Как начальник? Как свидание?

— Дорогая, дай ей хотя бы чай выпить, — папа сел за столик и подмигнул мне. — Но начальника покажи. Фотография есть?

Я засмеялась и достала телефон, открыла официальный сайт «Сирояма Интертеймент». На главной странице, в разделе «Руководство», красовалась фотография Рэна. Строгий тёмно-синий костюм, безупречная рубашка, лёгкая тень улыбки в уголках губ. Платиновые волосы зачёсаны назад, но одна прядь, как всегда, выбилась и упала на лоб. Светлые глаза смотрели прямо в камеру — спокойно, уверенно, с той самой хищной искрой, которую я знала слишком хорошо.

Мама выхватила телефон у меня из рук и поднесла к глазам. Папа заглянул через её плечо. Дедушка достал очки и тоже придвинулся ближе.

— Бо-о-оже! — мама прижала свободную руку к груди. — Да он красавчик! Как актёр из дорам! Вылитый герой-любовник из той, новой, про адвоката и медсестру! Помнишь, Ичиго? Мы смотрели!

— Не помню, — папа взял телефон и прищурился, изучая фотографию с придирчивостью человека, который всю жизнь проработал инженером и привык оценивать детали. — А сколько ему?

— Двадцать семь, — ответила я, чувствуя себя так, будто сдаю экзамен.

— Хм… — папа вернул телефон маме и почесал подбородок. — Молодой ещё. Но видно — серьёзный. Взгляд прямой. Плечи широкие. Не вертопрах.

— Ичиго, ты говоришь так, будто коня покупаешь! — мама отмахнулась от него и снова уставилась в экран. — Ты посмотри на него! Порода! Сразу видно. Высокий, красивый, богатый. И глаза… глаза светлые, как янтарь. Вроде японец, а как будто из Европы. Может, у него мать иностранка?

— Не знаю, — честно ответила я. — Мы не обсуждали его семью. Только брата видела. Лин. Волосы тоже платиновые и те же глаза.

— Брат? — мама всплеснула руками. — У него ещё и брат есть? Мэй, ты должна узнать всё! Семья — это важно! Кто родители? Чем занимаются? Есть ли наследство?

— Мам!

— А что «мам»? — она положила телефон на стол и упёрла руки в бока. — Брак — это серьёзное дело. Надо знать, в какую семью входишь. Тем более такой человек! Я слышала про Сироям — это старая фамилия, очень уважаемая в Киото. Говорят, у них дом в центре города, ещё довоенный. И храм семейный где-то в горах. И бизнес процветает. Мэй, ты вообще понимаешь, какого мужчину ты отхватила?

— Мама, мы знакомы три дня!

— А я твоего отца за три дня окрутила, — мама подмигнула. — И ничего. Тридцать лет вместе.

— Ты меня не окручивала, — папа хмыкнул. — Ты мою маму окрутила, а я просто сдался.

Мы рассмеялись. Дедушка, сидевший в углу на подушке, тихо улыбнулся и погладил свою седую бороду.

Я рассказала им про дом Рэна — без упоминания духов, разумеется. Про старые деревянные балки, про сад с прудом и каменными фонарями, про огромную гостиную с резными панелями.

— Это тот самый дом, — мама торжествующе кивнула. — Я же говорила! Старая резиденция Сироям. Ей больше ста лет. Ещё мой дед рассказывал, что туда просто так не попасть, а тебя пустили. Ну, дочка, — мама взяла меня за руку и посмотрела в глаза, — отхватила ты золотой билет. Я серьёзно. Красивый, богатый, воспитанный, с домом, с бизнесом и заботится о тебе — машину прислал. Такой мужчина на дороге не валяется.

— Мам!

— Ну что «мам»? Это практично — думать о деньгах и возможностях. Тебе главное выбрать хорошего мужа. Такого, чтобы и любил, и обеспечил, а этот, я вижу, и влюблен, и обеспечит хорошо. Посмотри, как он на фотографии смотрит. Сразу видно — мужчина с головой и с сердцем.

— Мама, мы ещё даже не пара. Просто встречаемся. Первый день. Второе свидание.

— Второе? — мама подняла бровь. — А первое где было?

— В ресторане. И на фестивале. И в его офисе. И…

— В офисе? — папа хмыкнул. — Вы там работаете или свидания устраиваете?

Я покраснела. Мама засмеялась. Дедушка молча улыбался, глядя на меня поверх чашки с чаем и в этом смехе, в этом уютном родительском доме, в запахах жареной рыбы и сладкого пирога, я вдруг почувствовала, как сильно люблю их всех.

— Вы невыносимы, — простонала я и спрятала пылающее лицо в ладонях.

Дедушка, сидевший в углу с чашкой чая, тихо хмыкнул и сделал вид, что очень занят разглядыванием чаинок на дне.

— Мы просто хотим тебе счастья, — сказала мама и погладила меня по голове, как в детстве. Её рука была тёплой, мягкой, пахла тестом и корицей. — И внуков надо, и мужа хорошего, богатого, чтобы я была спокойна за тебя.

— Мам, я сама могу о себе позаботиться. У меня работа. Две работы вообще-то. И манга скоро выходит.

— Знаю, дочка. Ты у меня умница. Талантливая. Самостоятельная. Но жизнь — она длинная. И трудная. А когда рядом есть человек, который тебя любит и на которого можно положиться, всё иначе. Легче. Теплее.

— Мама права, — неожиданно подал голос папа. — Я не про богатого. Я про надёжного. Этот твой Рэнносукэ… он вроде производит впечатление.

— Ичиго, — мама повернулась к нему, — ты сейчас комплимент сказал или анализ провёл?

— И то, и другое. Я инженер. Я всегда провожу анализ.

Мы рассмеялись. Я отняла ладони от лица и посмотрела на свою семью. Мама, раскрасневшаяся от готовки и волнения, с блестящими глазами и вечной улыбкой. Папа, спокойный, надёжный, с седыми висками и тёплым взглядом. Дедушка, тихий, мудрый, с руками, что помнили землю и сад, и с глазами, что, казалось, видели больше, чем говорили.

— Ты у меня одна, Мэй, — сказала мама тише, уже без напора. — Одна-единственная. Я хочу, чтобы ты была счастлива. По-настоящему. А этот твой Рэн… мне кажется, он хороший. Очень хороший. Я просто чувствую.

Я сглотнула комок в горле.

— Спасибо, мам. Я тоже… я тоже так чувствую.

— А кольцо откуда? — спросил вдруг дедушка. Он сидел в углу, на своей любимой подушке, и смотрел на мою руку. Глаза у него были старые, выцветшие, но острые — ничего не упускали.

Я машинально коснулась кольца.

— О, это… — я замялась, чувствуя, как мама и папа тоже повернулись ко мне. — Подарок. От фаната. Или от поклонника. Не знаю точно. Его оставили на пороге в коробочке и без записки.

— М-м… — дедушка поставил чашку на столик и подался вперёд. — Такое кольцо, Мэй, не дарят просто так. Лис в огне. Девять языков пламени. И глаза — янтарь. Очень редкая работа. Очень древняя. Очень… особенная.

— Да, мне говорили, — я сглотнула. — Что это кольцо как будто для жены духа. Что такие кольца дарили посланники Инари своим избранницам.

— Да, — дедушка кивнул, и его глаза потеплели. — Ты помнишь, я рассказывал тебе их в детстве. О посланниках Инари. О кицунэ. О том, что у них были истинные жёны. Те, которых они выбирали. Одну и на всю жизнь. Не на одну человеческую жизнь — на вечность. Они дарили им кольца — такие, как твоё. С лисом. С огнём. И кольцо это было не просто украшением. Это был знак. Обещание. Клятва.

— Романтично, — прошептала я, глядя на лисью морду, что смотрела на меня с пальца.

— Очень романтично, — дедушка улыбнулся. — И очень серьёзно и если верить легендам, тот, кто подарил тебе это кольцо, выбрал тебя. Навсегда. И будет ждать, пока ты примешь его выбор. Пока ты сама скажешь «да». Не ему — вечности. С ним.

Мама всхлипнула. Я подняла голову — у неё на глазах блестели слёзы.

— Мам, ты чего?

— Ничего, — она шмыгнула носом. — Просто… красиво. Очень красиво. Фанат подарил такое кольцо… Мэй, а вдруг это не просто фанат?

— Мам, духи не ходят по улицам Киото и не оставляют кольца на пороге.

— Откуда ты знаешь? — дедушка хитро прищурился, и я не нашлась с ответом. Откуда я знаю. После сегодняшнего дня — откуда я вообще что-то знаю? — Духи, Мэй, существуют, — сказал дедушка.

Я замерла. Пальцы, что крутили кольцо, остановились. Мама вздохнула и закатила глаза.

— Пап, ты слишком набожный. Всю жизнь в храмы ходишь, все легенды наизусть помнишь. Духи, лисы, боги… Это всё красивые сказки. Для детей. Для туристов. Для фестивалей.

— Это ты не видишь дальше своего носа, дочка, — дедушка посмотрел на маму поверх очков, и в его выцветших глазах мелькнуло что-то острое, молодое. — Мир не заканчивается на том, что можно потрогать руками и духи не обязаны показываться тем, кто в них не верит. Они просто живут рядом. Всегда жили.

— Ну вот опять, — папа вздохнул и откинулся на подушку. — Снова вы спорите. Тридцать лет одно и то же. Мэй, не обращай внимания. Твой дедушка — мистик, твоя мама — скептик, а я — инженер. Я вообще не понимаю, о чём речь.

— Ты — агностик, — сказала мама. — Это другое.

— Я — реалист. Вижу то, что вижу. А чего не вижу — того, значит, и нет.

— Ты не видишь электричество, — возразил дедушка. — Но оно есть и чайник греет.

— Электричество можно измерить приборами!

— А духов можно измерить верой. Это тоже прибор, просто другого типа.

Я переводила взгляд с мамы на дедушку, с дедушки на папу. Они спорили так уже, наверное, всю жизнь и в этом споре было что-то родное, домашнее, уютное.

Дедушка повернулся ко мне. Посмотрел на кольцо. Потом на моё лицо.

— Мэй, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я, — ты знаешь, что я прав. Я вижу по твоим глазам. Ты что-то видела, что-то, что не объяснить. Я не спрашиваю что, но знай — я тебе верю и если тебе понадобится совет… ты знаешь, где меня найти.

Я смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Только кивнула. Дедушка улыбнулся и погладил меня по руке, а потом снова взял чашку с чаем. Спор продолжался — мама что-то доказывала папе, папа отмахивался, но я уже не слушала. Я смотрела на дедушку и думала о том, что он что-то знает.

— Мэй, ты же помнишь историю своего появления? — мама вдруг отвлеклась от спора и повернулась ко мне с той особенной улыбкой, которую всегда приберегала для этого рассказа. Она её обожала. Готова была пересказывать снова и снова.

— Вы мне все уши ею прожужжали, — я закатила глаза, но тоже улыбнулась. — Я знаю её наизусть.

— Ну и что? — мама подперла щёку ладонью и мечтательно посмотрела в потолок. — Это же наша семейная легенда. Самая красивая. Я никогда не устану её рассказывать.

— О, снова, — папа хмыкнул, но по его лицу было видно, что он тоже не против послушать.

— Да-а-а… — мама сделала драматическую паузу, как заправский рассказчик. — Так красиво было. Цвела сакура. Стоял солнечный день. Я лежала после родов, ты спала в колыбельке у открытого окна. И вдруг порыв ветра — тёплого, весеннего — влетел в комнату и с ним — лепестки сакуры. Розовые, нежные, как шёлк. Они закружились под потолком и опустились прямо на твою колыбельку. Усыпали твою головку, твои щёчки, твои крошечные пальчики. Ты спала и улыбалась во сне. Акушерка сказала, что никогда такого не видела, что это знак, что ты особенная.

— Мам, это просто ветер, — я улыбнулась, хотя в горле что-то дрогнуло. Каждый раз, когда она рассказывала эту историю, я чувствовала странное тепло. Будто и правда — знак. Будто и правда — особенная.

— Это не просто ветер, — мама покачала головой. — Это была сакура с горного храма. Там, выше в горах, за нашим домом. Она всегда зацветает позже, но в тот день её лепестки долетели до нас. До тебя. Ты родилась под цветущей сакурой, Мэй и лепестки сами нашли тебя.

— Может, это духи? — папа усмехнулся и подмигнул дедушке. — Прилетели поздравить?

— Может, и духи, — дедушка погладил бороду. — В день рождения особенных людей всегда что-то происходит, а Мэй у нас особенная. Всегда была.

— Вы все невыносимы, — я засмеялась и уткнулась в чашку с чаем. Но внутри что-то дрожало. Лепестки сакуры. Ветер с гор. И храм, что стоит там, в лесу, спрятанный от посторонних глаз. Может, они правы.

Я ехала домой на поезде. За окном проплывали вечерние поля, тёмные силуэты гор, огни далёких деревень. Вагон был полупустой — только я, пожилая пара да студент, уснувший над учебником. Колёса мерно стучали, убаюкивали, и в этом ритме было что-то успокаивающее. День был хорошим. По-особенному уютным. Когда я навещала родителей, всегда было такое ощущение — тепла, дома, заботы. Оно обволакивало, как старый плед, и долго не отпускало. Даже сейчас, сидя в холодном вагоне под неоновым светом ламп, я чувствовала внутри этот тёплый огонёк.

Я думала о маминых пирогах, о папиных шутках, о дедушкиных глазах, которые явно видели больше, чем он говорил. О лепестках сакуры, что когда-то усыпали мою колыбель. И о Рэне. О том, как он ждал меня у машины. Как сказал: «Я хотел увидеть тебя». Как его руки лежали на моей талии, а глаза светились янтарным огнём.

Поезд замедлил ход. Моя станция. Я вышла на платформу. Фонари горели тусклым жёлтым светом, отбрасывая длинные тени на асфальт. Вокруг — ни души, только ветер шумел в кронах деревьев да где-то вдалеке лаяла собака. Я поёжилась, поправила сумку на плече и пошла по знакомой тропинке через рощу. Лес стоял тёмный, влажный, полный ночных шорохов.

Интересно, лис забегал? Или, увидев, что дома никого нет, ушёл по своим делам в лес? Может, охотится на мышей. Может, навещает своих лисьих друзей. А может, просто спит на моей кровати, развалившись, как хозяин.

Я открыла дверь. В доме было темно. Тихо. Только холодильник гудел на кухне да половицы тихо скрипнули под ногами. Я скинула туфли, бросила сумку на стул и прошла в комнату.

Из темноты на меня смотрели два янтарных глаза.

Они горели, как два маленьких фонарика, — знакомые, тёплые, живые. Огромный белый лис лежал на моём диване, положив морду на лапы, и ждал.

— Рэн! — я улыбнулась, и усталость вдруг отступила, растворилась в этом янтарном свете. — Ты ждал? Я вернулась.

Я подошла к нему, опустилась на колени рядом с диваном и почесала за ухом — туда, где шерсть была самой мягкой. Он зажмурился, наклонил голову мне навстречу и тихо, низко, довольно заурчал. Как огромный кот. Как верный друг.

— Ты неподражаем, Рэн, — я потрепала его за ухом, и лис склонил голову набок, подставляясь под ласку. — Я была у родителей. Мы хорошо поговорили. Обсуждали Рэнносукэ. Они как с цепи сорвались, представляешь? Мама уже свадьбу планирует. Папа провёл анализ его фотографии и вынес вердикт: «Серьёзный, не вертопрах». А дедушка… дедушка сказал, что духи существуют.

Лис внимательно смотрел на меня янтарными глазами и в их глубине мне почудилась искра.

Я встала с колен и потянулась. День был долгим, насыщенным, и тело просило отдыха. Я начала раздеваться, попутно продолжая болтать.

— Уже строят планы на мою свадьбу. Представляешь? Мы знакомы три дня! А мама уже внуков требует. Говорит: «Мэй, ты у меня одна, хочу, чтобы ты была счастлива». А папа сказал, что Рэнносукэ производит хорошее впечатление. Это высшая оценка, знаешь ли. Папа у меня инженер, человек серьезный и не многословный. Он просто так словами не разбрасывается.

Я расстегнула блузку и бросила её на стул. Потом сняла юбку-карандаш, оставшись в лифчике и трусиках. Потянулась за домашней футболкой.

Рэн смотрел не сводя глаз. Его янтарный взгляд скользнул по моим плечам, по изгибу талии, по бёдрам. Он лежал всё так же неподвижно, положив морду на лапы, но его хвост чуть дёрнулся.

— Что? — я замерла с футболкой в руках. — Ты чего так смотришь?

Лис облизнулся. Медленно. Очень медленно.

— Рэн! — я прижала футболку к груди. — Ты опять! Ты такой же наглый, как… как тот, другой Рэн. Просто невероятно.

Лис фыркнул и положил морду обратно на лапы, но взгляда не отвёл.

Я натянула футболку, устроилась на диване и похлопала по подушке рядом с собой. Лис не заставил себя ждать — запрыгнул, потоптался, устраиваясь, и лёг рядом, прижавшись тёплым боком к моему бедру. От него пахло лесом, ночным ветром и чем-то едва уловимым — как от старого храма, где курится ладан.

— Знаешь, всё-таки день был насыщенным, — пробормотала я, поглаживая его по голове. Пальцы зарылись в густую белую шерсть, и лис прикрыл глаза от удовольствия. — Устала неимоверно. Сначала работа, потом духи, потом родители… Даже не верится, что всё это случилось за один день.

Лис лизнул меня в щёку — шершавый язык прошёлся по коже, тёплый и чуть влажный. Я засмеялась, отпихивая его морду.

— Рэн! Ты невозможен.

Он спрыгнул с дивана. Мягко, бесшумно, как умеют только лисы и не спеша, по-хозяйски, прошествовал в спальню. Его белая шерсть мерцала в лунном свете, льющемся из окна.

— О, класс. Теперь ты ведёшь меня в мою собственную спальню. Просто супер. Ты ещё более наглый лис, чем я думала.

Я поплелась за ним. Спальня встретила меня прохладой, запахом свежих простыней и мягким серебристым светом луны, что пробивался сквозь тонкие занавески. Лис уже лежал на кровати, заняв ровно половину, и смотрел на меня с выражением: «Ну, и чего ты ждёшь?»

Я забралась под одеяло, поправила подушку и положила руку на его тёплую пушистую спину. Под ладонью мерно вздымалось дыхание — глубокое, ровное, успокаивающее. Я закрыла глаза. Усталость накрыла мягкой волной, и я провалилась в сон.

И мне снова приснился храм.

Красные тории, уходящие вверх по склону горы, в бесконечность. Каменные статуи кицунэ — замершие в прыжке, свернувшиеся калачиком, вытянувшие хвост струной. Песчаная тропинка, тёплая под босыми ступнями. Полевые цветы, что колыхались на ветру — алые, лиловые, золотистые. И тишина. Глубокая, звенящая, как перед грозой.

И он — мужчина в каригину с огненными лепестками, вышитыми по шёлку. Длинные белые волосы ниспадали с плеч тяжёлой волной, перетянутые алой лентой. Он стоял спиной, но теперь я не замерла. Теперь я смогла.

— Кто ты? — спросила я, и голос прозвучал ясно, без дрожи.

Он обернулся. Но лица я не увидела. Снова. Как всегда. Словно туман скрывал его черты, оставляя только контур — высокий лоб, линию подбородка, изгиб губ. Я хотела посмотреть, хотела разглядеть, но как только поднимала голову — образ ускользал, таял, уходил из фокуса. Но его руки… его руки я чувствовала. Они легли на мою талию — горячие, уверенные, родные. Его губы коснулись моей шеи — мягко, нежно, обжигающе. Он целовал медленно, тягуче. Я выгнулась в его объятиях, чувствуя, как сильные руки прижимают меня ближе, как его дыхание касается моего виска.

— Твой муж, Мэй, — прошептал он, и голос этот прошёл сквозь меня, как тёплый ветер. — Разве ты не помнишь?

Я не помнила. Но… Как-будто тело помнило. Сердце помнило. Каждое его прикосновение отзывалось внутри дрожью узнавания. Его руки скользнули по моей спине, притянули ближе. Его губы нашли мои — тёплые, мягкие, требовательные. Я отвечала, не думая, просто отдаваясь этому сну, этому мужчине, этой невозможной, прекрасной грёзе.

А потом мы гуляли. По бескрайнему рисовому полю, что серебрилось под луной, отражая звёзды в тёмной воде. По горной тропинке, что вилась между сосен, и хвоя мягко пружинила под ногами. По берегу ручья, где вода пела тихую песню, переливаясь лунным серебром. Он держал меня за руку. Его пальцы были переплетены с моими. Мы не говорили — слова были не нужны. Только мы, только эта ночь, только этот бесконечный мир сна вокруг.

И его глаза. Его глаза я видела отчётливо. Янтарные. Горящие. С золотыми искрами в глубине. Так похожие на глаза Рэнносукэ. Так похожие на глаза моего лиса. Может, просто образ Рэнносукэ наложился на этого незнакомца из сна? Может, теперь мне мерещится он даже здесь, в моих грёзах? Я не знала. Но эти глаза… я знала их.

Я проснулась. Резко. Вся красная. Смущённая до кончиков пальцев. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, футболка прилипла к влажной коже. За окном серело — скоро рассвет. Птица в лесу затянула первую, робкую трель. Лис лежал рядом, прижавшись к моему боку, и смотрел на меня своими янтарными глазами.

— Бо-о-оже… — простонала я и спрятала пылающее лицо в подушку. — Снова. Снова он. Снова этот сон. Снова этот… мужчина. Это уже не смешно. Мне нужен психиатр. Или священник. Или… или кто-то, кто скажет, что я не сошла с ума.

Лис тихо, довольно фыркнул, а потом лизнул мою руку — туда, где на безымянном пальце сидело кольцо с лисьей мордой.

— Это все влияние моих родителей! Они мне все мозги прожужжали с этим замужеством! «Мэй, тебе нужен хороший муж», «Мэй, внуков хотим», «Мэй, этот Рэнносукэ — золотой билет»! Вот и снится непонятно что! Мозг просто перерабатывает дневную информацию. Никакой мистики. Просто перегруз.

Лис, лежавший рядом, поднял голову и посмотрел на меня долгим, совершенно скептическим взглядом. В его янтарных глазах читалось: «Ну да, конечно. Рассказывай себе дальше».

— Что⁈ — я приподнялась на локте и уставилась на него. — Ты что на меня так смотришь⁈ Как будто я дура! И вообще, ты лис! Ты не должен так смотреть! Это ненормально!

Лис зевнул. Широко, со вкусом, демонстрируя внушительный набор зубов, а потом положил морду на лапы и прикрыл глаза, но даже с закрытыми глазами он умудрялся выглядеть так, будто знает что-то, чего не знаю я.

— Вот именно, — я снова рухнула на подушку. — Молчи. Ты просто лис. Просто домашний лис. И нечего на меня так смотреть.

Хвост, свесившийся с кровати, чуть качнулся.

Я уставилась в потолок. За окном медленно светлело. Где-то вдалеке простучал поезд. Я перебирала в голове события вчерашнего дня — духи в доме Рэна, Калеб, разговор с родителями, дедушкины слова, сон. Особенно сон. Его руки. Его губы. Его голос: «Твой муж, Мэй. Разве ты не помнишь?»

— Бред, — прошептала я в потолок. — Это всё мама. И папа. И дедушка со своими легендами. И Рэнносукэ со своими духами. Я просто впечатлительная. Очень впечатлительная мангака с перегруженным воображением. Вот и всё.

Лис тихо фыркнул, не открывая глаз.

Пора вставать. Лис спрыгнул с кровати, прошел вперед меня на кухню к холодильнику и сел у него с видом голодающего аристократа. Я усмехнулась, достала куриное филе и быстро приготовила ему завтрак. Это уже входило в привычку — кормить наглого белого лиса, который, кажется, окончательно прописался в моей квартире. Он съел всё быстро, аккуратно, облизнулся и уставился на меня с выражением: «Добавки не будет?»

— Нет, — сказала я строго. — Ты и так съел две порции. Я скоро разорюсь на курице.

Он фыркнул и пошёл обратно на диван.

Я собралась быстро: лёгкий макияж, строгая юбка, белая блузка, туфли на каблуке, волосы в аккуратный пучок. Сегодня второй рабочий день в «Сирояма Интертеймент», и я твёрдо намерена быть на высоте. Никаких опозданий, никаких обмороков, никаких духов.

Автобус домчал меня до центра быстрее обычного — утренние пробки ещё не успели сковать город. Я вошла в небоскрёб, поднялась на лифте, поздоровалась с Куросавой-сан, которая приветливо кивнула мне из-за стойки ресепшена. Коридор был пустым и тихим — я пришла раньше почти всех. Подошла к двери своего кабинета, открыла её, шагнула внутрь — и взвизгнула.

Прямо над моим столом, в воздухе, висел маленький огненный дух. Золотистый, пульсирующий, с крошечными лучиками-лапками. Калеб. Тот самый, что вчера прятался за лампой в доме Рэна. Он замер, увидев меня, и заметался под потолком, рассыпая искры.

— Ой! Простите! Простите! — запищал он, пятясь в воздухе. — Я просто хотел увидеть! Я не хотел пугать! Я уже ухожу! Я уже исчезаю! Простите меня, госпожа!

Он начал таять, растворяться в воздухе, и я, сама не ожидая от себя такого, выбросила руку вперёд.

— Не исчезай! Стой! Я не буду тушить! Ты… ты Калеб, да?

Огонёк замер. Перестал таять. Завис в воздухе на уровне моих глаз и тихо, робко пискнул:

— Да. Я Калеб. Вы меня помните, госпожа.

— Помню, — я медленно опустила сумку на стул, стараясь не делать резких движений. — А почему ты называешь меня госпожой? Я просто… я работаю здесь. Я Мэй. Просто Мэй. Не госпожа.

Калеб мигнул. Его золотистое пламя чуть дрогнуло, будто он наклонил голову набок.

— Ну, так вы же жена нашего господина, — сказал он так, будто это было очевидно. Как то, что солнце встаёт на востоке, а рис — белый.

— Чего-о-о⁈ — я чуть не выронила телефон. — Какого господина⁈ Стой, стой… ты про Рэнносукэ? Про господина Сирояму?

— Не знаю никакого Рэнносукэ, — Калеб чуть потускнел от растерянности. — Только господина Рэна. Первого посланника Инари. Старшего из кицунэ. Хозяина дома. Хозяина храма. Вашего мужа. Вы же его жена. Мы вас пятьсот лет ждали.

— Стоп, стоп, — я выставила руку вперёд и попятилась к столу. — Я точно сплю. Мне нужно кофе. Много кофе. Это… это ненормально — видеть духов в офисе. Утром. До кофе. Это всё нервное истощение. Переработки. Нехватка сна. Вот что это такое.

— Госпожа, простите! — Калеб заметался под потолком, рассыпая золотистые искры. — Я что-то не то сказал? Я не хотел вас расстроить! Мне просто так радостно вас видеть! Я могу уйти! Я правда могу уйти! Только не волнуйтесь!

— Нет-нет, — я помотала головой и вцепилась пальцами в край стола. — Просто галлюцинация. Нервное истощение. Мне нужно больше спать. И меньше работать. И меньше общаться с духами. И с лисами.

Я ущипнула себя за руку. Сильно. Кожа покраснела, но Калеб не исчез. Он всё так же висел в воздухе, переливаясь золотом, и смотрел на меня с тревогой.

— Пф… — выдохнула я, потирая место щипка. — Жена Рэна. Рэнносукэ. Ну всё. Мир поплыл и стал подстраиваться под желания моих родителей. Они вчера прожужжали мне все уши про замужество, про внуков, а теперь ещё и духи… Это просто проекция. Мой мозг взял их слова, смешал с моими снами и создал… это. Галлюцинацию. Огненную. С именем. Духи привязаны к месту, здесь не может быть духов.

— Но госпожа… — Калеб тихо пискнул, — я не галлюцинация. Я настоящий.

— Ты не понимаешь, — я схватилась за голову. — Я не могу быть женой Рэна. Я знаю его три дня! Три дня, понимаешь? Мы познакомились на фестивале. Он пригласил меня на свидание. Всё. Какая жена?

Калеб помолчал. Его пламя чуть потускнело, стало мягче, а потом он тихо сказал:

— Как же, как же… Это же вы. Мэй-сама. Господин ждал вас очень долго. Он никого другого не хотел. Только вас. Всегда вас.

Я попыталась сесть на стул, но промахнулась. Мимо. Каблук подвернулся, рука схватила воздух, и я с глухим стуком плюхнулась на пол. Боль отозвалась в копчике тупой вспышкой.

— Ауч…

— Госпожа! — Калеб метнулся ко мне, рассыпая искры, но завис в воздухе, не зная, чем помочь.

— Нет, — простонала я, потирая ушибленное место, — я не госпожа. Ты путаешь. Определённо путаешь. Я просто Мэй, которая сидит на полу в собственном кабинете, потому что её мозг перегрелся.

И тут дверь открылась. На пороге стоял Кенто — с неизменной папкой, очками на носу и стаканчиком кофе. Калеб тихо пискнул и испарился, оставив после себя только лёгкий запах гари и одинокую золотистую искру, что медленно погасла в воздухе.

Кенто замер. Посмотрел на меня — сидящую на полу, с растрёпанным пучком и безумным взглядом.

— Мэй-сан? — он осторожно поставил кофе на стол и поправил очки. — Всё хорошо? Вы… почему на полу?

— Да, да, — я быстро поднялась, отряхнула юбку и попыталась изобразить безмятежную улыбку. — Я просто сонная. Недосып. Долгая дорога к родителям. Перегруз. Решила вот… помедитировать на полу. Это новая техника. Очень полезно для спины.

Кенто смотрел на меня. Его глаза за очками стали круглыми.

— Кенто, — я глубоко вздохнула, встала, отряхнула юбку и посмотрела на него самым серьёзным взглядом, на который была способна. — Вот скажи… ты видел огневика, когда зашёл?

Кенто замер. Медленно поставил папку на стол. Поправил очки.

— Нет… — протянул он осторожно. — Какого огневика?

— Духа. Маленького. Огненного. Зовут Калеб. Он только что висел вот здесь, — я ткнула пальцем в воздух над столом. — Разговаривал со мной. Называл госпожой. Утверждал, что я чья-то жена.

Кенто смотрел на меня. Долго. Очень долго. На его лице медленно проступало выражение, какое бывает у людей, которые случайно зашли в психиатрическую лечебницу и не знают, как оттуда выйти.

— Мэй-сан… — начал он тихо, подбирая слова. — Вы… хорошо себя чувствуете? Может, вам водички? Может, вам… к врачу?

Я смотрела на его растерянное, обеспокоенное лицо и вдруг осознала, как это выглядит со стороны. Идеальный сюжет для выпуска новостей: «Мангака сошла с ума на второй день работы».

Я широко улыбнулась. Слишком широко.

— Это шутка, Кенто-кун! — я рассмеялась, и смех получился чуть более истеричным, чем хотелось бы. — Розыгрыш! Понимаешь? Я решила тебя разыграть! У нас в старой редакции так постоянно делали. Приходишь утром — а тебе говорят: «Ой, тут дракон пролетал» или «Тут дух чай пил». Традиция. Понимаешь? Шутка.

Кенто моргнул. Раз. Другой. А потом медленно, неуверенно улыбнулся.

— А-а-а… — протянул он. — Шутка. Понял. Розыгрыш. Смешно. Очень смешно, Мэй-сан. У вас такое… живое воображение. Сразу видно — мангака.

— Вот именно! — я села на стул, как нормальный человек. — Живое воображение. Профессиональное. Так что не обращай внимания. Лучше расскажи, что там с фонами для второго эпизода. Я готова работать. Очень готова. Просто сверхготова.

Кенто кивнул, поправил очки и открыл папку. Он начал показывать правки по фонам для второго эпизода — что-то про горный лес, про тени, которые падают не под тем углом, про туман, который надо сделать гуще. Его голос звучал ровно, деловито, а пальцы быстро перебирали распечатки, раскладывая их передо мной на столе.

— Вот здесь, Мэй-сан, я подправил перспективу и тени сдвинул, как вы говорили, а с туманом пока проблема — он получается слишком… плоским, что ли. Я думаю, может, использовать другую кисть? У меня есть набор для атмосферных эффектов…

Я кивала, поддакивала, но краем глаза посматривала вбок. Туда, где в углу кабинета, за большим фикусом с глянцевыми листьями, прятался Калеб.

Он не исчез. Просто спрятался. Его золотистое пламя чуть мерцало в тени листвы, и он, прижимая крошечные лучики-лапки ко рту, беззвучно хихикал, а потом улыбнулся — широко, довольно, сверкая крошечными острыми зубками. Он выглядел как ребёнок, который залез в запретную комнату и теперь подслушивает взрослые разговоры, страшно гордый своей хитростью.

— Мэй-сан? — Кенто поднял голову от распечаток. — Вы меня слушаете?

— Да-да, конечно, — я перевела взгляд на него. — Туман. Кисть. Атмосферные эффекты. Всё слышу.

Кенто проследил за моим взглядом. Посмотрел на фикус. Нахмурился.

— Там что-то есть? Лист пожелтел?

— Нет-нет! — я быстро схватила ближайшую распечатку и сунула ему в руки. — Лист отличный. Фикус прекрасный. Всё в порядке. Давай про туман. Я думаю, надо взять мягкую аэрографию и наложить поверх тёмного слоя. И прозрачность снизить до тридцати процентов. Тогда будет глубина.

Калеб за фикусом беззвучно захлопал лучиками-лапками, будто аплодируя моей находчивости. Я бросила на него короткий взгляд и едва заметно погрозила пальцем. Он замер, пискнул что-то едва слышное и снова захихикал.

Рэн вызвал меня по селектору. Его голос прозвучал из динамика: «Мэй, зайди ко мне, пожалуйста. Есть разговор». Я поправила юбку, одёрнула блузку и вышла из кабинета.

Калеб тут же увязался за мной. Он плавно передвигался за столами, прятался за мониторами, просачивался сквозь офисные растения, оставляя за собой лёгкий золотистый след. Я шла через опенспейс, чувствуя его присутствие спиной — то он мелькнёт за принтером, то выглянет из-за кофейного автомата, то прошмыгнёт под стулом аниматора, который, к счастью, был слишком увлечён работой. Его крошечные зубки поблёскивали в вечной улыбке, а лучики-лапки подрагивали от едва сдерживаемого хихиканья.

Я ускорила шаг. Он ускорился следом. Я почти бежала. Он летел.

Я быстро скользнула внутрь кабинета, захлопнула дверь за собой и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша.

— Мэй? — Рэн поднял голову от бумаг. — Ты встревожена чем-то?

— Рэн, там… там… — я пыталась отдышаться и одновременно показать рукой куда-то в сторону двери.

И тут Калеб, как ни в чём не бывало, хихикая, пролез прямо сквозь стену. Его золотистое пламя просочилось сквозь гипсокартон, как вода сквозь песок, и он завис посреди кабинета, всё ещё улыбаясь своими острыми зубками.

Рэн замер. Его лицо окаменело. Светлые глаза вспыхнули янтарным огнём.

— Калеб! — рыкнул он так, что стёкла в шкафу задрожали.

— Ой! — огневик подпрыгнул в воздухе и заметался, рассыпая искры. — Упс! Я не знал, что вы уже здесь! Простите, господин! Я-я-я просто хотел посмотреть! Я не мешал! Я тихо! Я вообще молчал! Почти!

— Ты должен был оставаться в доме! Я тебе ясно сказал!

— Но там ску-у-у-учно… — пискнул Калеб, пятясь к стене.

— Калеб!

— Всё! Я ухожу! Я уже ушёл! Меня нет! — и он испарился с тихим хлопком, оставив после себя только запах гари и одинокую золотистую искру, что медленно погасла в воздухе.

Я всё ещё стояла, прижавшись спиной к двери. Рэн закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Потом ещё один. Потом посмотрел на меня — и в его взгляде читалась смесь раздражения и нежности.

— Прости, — сказал он тихо. — Он… он очень любопытный и очень тебя полюбил.

— Я заметила, — выдохнула я. — Он назвал меня госпожой. И сказал, что я твоя жена.

Я ждала, что Рэн посмеётся. Ну, или хотя бы улыбнётся. Или скажет что-то вроде: «Калеб, ты опять?» — и мы вместе посмеёмся над этим нелепым недоразумением.

Но он даже бровью не повёл.

— Мэй… — сказал он тихо, и в его голосе не было ни насмешки, ни удивления.

Я стояла посреди кабинета, чувствуя, как щёки заливает краской. Густой, горячей, предательской. Я только что выпалила ему в лицо, мужчине, с которым мы знакомы четыре дня, — что его личный дух назвал меня его женой. Как будто я хотела этого. Как будто я намекала. Как будто я уже мысленно примеряла белое кимоно и выбирала цветы для церемонии.

— Нет, нет, всё это… — я замахала руками с такой скоростью, что чуть не сбила папку с его стола. — Это всё дух! Не я! Ты не думай! Я вовсе не хочу за тебя замуж! То есть… не то чтобы не хочу… то есть… мы же только встречаемся! Четыре дня! Четыре! Я не планирую свадьбу! Я не выбираю кимоно! Я не думаю о детях! Это всё мама! И Калеб! А я — просто я! Я вообще не…

Рэн рассмеялся. Негромко. Тепло. Его плечи чуть дрогнули, а в светлых глазах заплясали искры.

— Мэй, — он подошёл ко мне и взял за руки. Его ладони были тёплыми, сухими, уверенными. — Успокойся. Калеб просто болтливый и иногда чересчур. И слишком рано.

— Слишком рано? — я замерла и подняла на него глаза.

— Слишком рано, — повторил он, и в его улыбке мелькнуло что-то, от чего моё сердце пропустило удар. — Для тебя. Пока. Я хотел поговорить насчёт анимации, — Рэн отпустил мои руки и вернулся к столу, но глаза его всё ещё улыбались. — Ты пришлёшь мне сегодня пилот и наработки? Я хочу посмотреть всё. Каждую страницу. Каждый набросок.

— Да, да, конечно! — я выдохнула с облегчением. Работа. О работе говорить было легко. О работе я могла говорить часами. — У меня всё готово. Пилот, раскадровка, несколько концептов обложки. Я скину на почту, как вернусь в кабинет.

— Отлично, — он кивнул и обошёл стол. Подошёл ближе. Остановился в шаге от меня, и его голос стал тише, интимнее. — А вечером… поедем в храм? Семейный. Тот самый, о котором я рассказывал.

— В храм? — я вспомнила его слова: старый, спрятанный в горах.

— Да. Там очень атмосферно. Тебе понравится. Сакура как раз цветёт. И вид на горы. И тишина. Никаких домашних духов, — он усмехнулся. — Кроме тех, что живут там постоянно, но они будут вести себя прилично. Обещаю.

— Да, хорошо, — я улыбнулась. — Спасибо, Рэн. Я очень хочу увидеть.

— Вот и договорились, — он заправил прядь волос мне за ухо, и его пальцы задержались на моей щеке. — И, Мэй… не переживай насчёт духов. Я поговорю с ними, чтобы не докучали тебе, по крайней мере, в офисе.

— Нет, нет, всё нормально! — я замотала головой, чувствуя, как к щекам снова приливает тепло. — Просто… непривычно. Я не привыкла, что духи существуют. И что они называют меня госпожой. И что у них есть имена. И что они хихикают за фикусом. Но это… это даже мило. Наверное. Когда не падаешь в обморок.

Рэн рассмеялся.

— Ты удивительная, Мэй. Другая бы убежала. А ты говоришь «мило».

— Я мангака. У меня воображение гибкое и я уже рисую лисов. Так что духи — это просто… дополнительный референс.

— Тогда вечером у тебя будет много референсов, — он улыбнулся. — Очень много. Храм полон ими.

— Боже… — я прижала ладони к щекам, которые всё ещё горели после всего этого разговора. — А они будут не против, если я их нарисую? Ну, духов. Для манги. Как персонажей. Это же… это же готовые герои! У них есть характер, внешность, имена! Калеб — комичный помощник. Котята-оборотни — пушистая армия поддержки. Домовые — хранители дома. Это же золотая жила для сюжета!

Рэн смотрел на меня с такой улыбкой, будто я была самым удивительным созданием в его вселенной.

— Вот сама и спросишь, — сказал он, скрещивая руки на груди. — Но Калеб будет рад. Абсолютно точно. Он, по-моему, только и мечтает, чтобы его нарисовали, включили в историю и дали побольше реплик.

— Правда?

— Правда. Он тщеславный. Все огневики такие.

Я хихикнула, представив, как маленький золотистый дух позирует для раскадровки, вытягиваясь в струнку и поправляя искорки на макушке.

— Тогда я подготовлю вопросы. Для каждого. У меня будет целое интервью. «Духи дома Сирояма: эксклюзивное интервью для манги». Звучит как заголовок.

— Звучит как начало большого проекта, — Рэн подошёл ближе и коснулся губами моего лба. — А теперь иди работай. У тебя пилот горит. И Такахаси-сан ждёт обложку. А вечером… вечером я отвезу тебя в храм.

— Договорились, — я улыбнулась и направилась к двери, но на пороге обернулась. — Рэн… спасибо. За терпение. За духов. За то, что не смеёшься надо мной.

— Я никогда не буду над тобой смеяться, Мэй, — сказал он серьёзно. — Никогда.

Остаток рабочего дня превратился в весёлый, но абсолютно безумный балаган.

Я вернулась в кабинет, полная решимости: пилот для Рэна, правки фонов, обложка для Такахаси-сана. Чёткий план. Железная дисциплина. Никаких духов.

Кенто сидел за своим столом и разбирал цветовые палитры. Я села за планшет, открыла файл и начала прорисовывать титульный лист. Тишина. Покой. Солнечный свет лился сквозь жалюзи, рисовал полоски на полу. Всё было идеально.

А потом Кенто вышел за кофе.

И в ту же секунду фикусы зашуршали.

Из-за горшков, из-за штор, из-за книжных полок полезли они. Маленькие духи. Не только Калеб — целая делегация. Серый домовой в фартуке, что вчера лежал у меня на коленях. Белый пушистик с тремя хвостиками, тот самый, что был самым маленьким котёнком. Два лисёнка-духа с янтарными глазами и серебристой шёрсткой. И ещё кто-то, кого я раньше не видела — крошечное создание, похожее на оживший клубок тумана с парой любопытных глаз.

Они высыпали из своих укрытий и устремились ко мне.

— Госпожа работает! Смотрите, госпожа рисует! — пискнул один.

— Ой, это храм! Это наш храм! — подхватил другой, забираясь на край планшета.

— А это господин? Нет, не похож. У господина девять хвостов, а тут только один.

— Так это же для человеческой манги! В ней нельзя наверное девять хвостов рисовать, секрет же!

Они расселись кто где: один на мониторе, другой на планшете, третий — прямо на моей голове. Я почувствовала, как крошечные лапки перебирают мои волосы, и замерла.

— Я не могу так работать, — прошептала я, пытаясь удержать равновесие. Не помогло. — Я не могу так работать! — взвизгнула я громче.

Духи тут же разбежались. Кто под потолок, кто за фикус, кто прямо в стену. Только серый домовой остался сидеть на краю стола, виновато теребя фартук.

— Простите, госпожа! — запищал он. — Мы скучали! Очень-очень! Пятьсот лет не видели, а теперь вы здесь, и мы не можем удержаться!

— Мы любим вас, госпожа! — донёсся голос из-за фикуса.

— Вы такая эмоциональная стали, госпожа! — добавил белый пушистик, выглядывая из-за книжной полки. — В прошлой жизни вы были спокойнее. А теперь кричите, краснеете, падаете. Это так мило!

— В прошлой жизни⁈ — я схватилась за голову, и с неё тут же слетел крошечный дух-туман и шлёпнулся на клавиатуру.

Дверь открылась. Кенто вошёл с двумя стаканчиками кофе. Духи испарились. Все разом. Только фикусы ещё покачивались.

Кенто остановился на пороге. Посмотрел на меня — растрёпанную, красную, с безумным взглядом. Посмотрел на качающиеся фикусы. Медленно поставил кофе на стол.

— Мэй-сан… у вас тут… всё в порядке?

— Да, — я поправила волосы и нервно улыбнулась. — Просто… работаю. Очень увлечённо. Знаешь, когда входишь в поток, иногда качаешься и разговариваешь сама с собой. Это нормально для творческих людей.

Кенто осторожно, медленно кивнул.

— Я принёс кофе. С двойным сахаром. Мне кажется, вам нужно.

— Спасибо, Кенто-кун. Ты лучший ассистент.

Он сел за свой стол, бросил ещё один взгляд на фикусы и на меня. Я нервно улыбнулась, пытаясь показать, что я адекватная.

Время обеда наступило быстрее, чем я ожидала. Кенто убежал в столовую с коллегами, а мне на телефон пришло короткое сообщение: «Жду тебя в своём кабинете. Обед. Рэн». Я поправила волосы, одёрнула блузку и вышла в коридор, стараясь не замечать золотистый огонёк, который тут же увязался следом и теперь прятался за горшками с пальмами.

В кабинете Рэна пахло чем-то вкусным. На низком столике у окна уже стояли коробочки с едой — суши, сашими, онигири, нарезанные фрукты, чайник с зелёным чаем. Сам Рэн сидел на диване, закатав рукава рубашки и ослабив галстук. Выглядел он расслабленно и почти по-домашнему.

— Проходи, — он улыбнулся и похлопал по дивану рядом с собой. — Я заказал всего понемногу.

— Всё выглядит потрясающе, — я села рядом, взяла палочки и потянулась к сашими.

Мы ели и разговаривали — о работе, о манге, о том, как продвигается обложка. Рэн расспрашивал про Такахаси-сана, про пилот, про то, как мне работается с Кенто. Я рассказывала, смеялась, и на какое-то время почти забыла про утреннее безумие.

А потом Рэн вдруг вздохнул, поставил чашку на столик и откинулся на спинку дивана.

— Я знаю, что вы здесь, — сказал он громко, глядя в потолок. — Выходите. Хватит прятаться.

Тишина. Потом шорох. Из-за книжного шкафа робко выглянул Калеб. Из-за горшка с орхидеей высунулся серый домовой. С книжной полки свесился белый дух с тремя хвостиками. Из-за жалюзи выскользнул туманный комочек с глазами-бусинками и ещё трое: маленькие лисьи духи с серебристой шёрсткой, что прятались за портьерой.

— Боже, — Рэн закрыл ладонью глаза и покачал головой. — С вами хоть о чём-то можно договориться⁈ Я же сказал: не докучать. Не мешать. Не появляться в офисе. А вы что устроили? Целое паломничество!

— Мы тихо! — пискнул Калеб.

— Мы незаметно! — добавил белый дух.

— Мы просто смотрели! — подхватил домовой.

— Отправлю всех вас к Каю, — рыкнул Рэн, и духи разом притихли. — Будете ходить по струнке! Месяц! Без выходных! Без сладкого! Без чая!

— Но господин… — прошептал Калеб и так жалобно моргнул, что даже мне стало его жалко.

— Никаких «но»! Вы нарушили прямой приказ. Вы мешали Мэй работать. Вы чуть не раскрыли себя перед её ассистентом. Этому есть оправдание?

Духи молчали. Кто-то потупился. Кто-то спрятался за другого. Калеб тихо всхлипнул.

Я не выдержала и хихикнула. Рэн обернулся ко мне.

— Ты смеёшься?

— Прости, — я прикрыла рот ладонью. — Просто… ты возмущаешься, как будто они — маленькие непослушные дети. А они — древние духи. Им, наверное, сотни лет.

— Почти тысяча лет, — хором поправили духи.

— Вот именно, — Рэн снова повернулся к ним. — Столько лет, а ума как у котят. Вон. Живо. Все домой. И чтобы до вечера я вас не видел. И не слышал. И Мэй чтобы не трогали. Ясно?

— Ясно, господин, — прошептали духи и начали исчезать один за другим. Калеб уходил последним, волоча за собой золотистый шлейф и тихо шмыгая носом.

— И не реветь! — бросил Рэн ему вдогонку. — Сам виноват.

Калеб пискнул и испарился.

В кабинете стало тихо. Я всё ещё хихикала, прижимая ладонь ко рту. Рэн посмотрел на меня, вздохнул и улыбнулся.

— Никакого сладу с ними. Честное слово. Столко лет — и всё как в первый день. Непослушные. Любопытные. Везде лезут. Особенно когда речь о тебе.

— Я им нравлюсь.

— Ты им больше, чем нравишься. Они тебя любят. И ждали очень давно.

— Рэн, — я замерла с палочками в руках и посмотрела на него внимательно. — Ты говоришь так, будто они знали меня раньше. Это же… это же невозможно. Мы познакомились недавно, а они ведут себя так, будто я их хозяйка.

— Может, так и есть? — он откинулся на спинку дивана, и в его светлых глазах заплясали золотые искры. — Знаешь, духи есть. Это факт. Ты видела их. Говорила с ними. Если существуют духи — почему бы не существовать перерождению?

Я молчала. Он продолжал — тихо, задумчиво, глядя не на меня, а куда-то в окно, где за стеклом проплывали облака.

— Ты сама видела: мир сложнее, чем мы думаем. В нём есть магия. Есть духи. Так почему бы душе не прожить больше одной жизни? Почему бы ей не вернуться? Не найти тех, кого любила? Не вспомнить?

— Ты в это веришь? — спросила я тихо.

— Да. Верю.

Я опустила взгляд на свои руки. На кольцо с лисьей мордой, что сияло на пальце. На языки пламени, выгравированные вокруг янтарных глаз.

— Не знаю… — прошептала я. — Никогда об этом не думала. В смысле — серьёзно. У нас в семье рассказывали легенды. Дедушка верит в духов. Мама — нет. Папа говорит, что всё можно объяснить наукой. А я… я где-то посередине. Или была. До этой недели.

— А теперь?

— Теперь? — я подняла глаза. — Теперь у меня в кабинете прячутся духи. В квартире живёт белый лис. В снах приходит мужчина, которого я не видела в жизни. И ты… ты говоришь со мной о перерождении, как будто это самая обычная вещь на свете.

— Ну вот, — Рэн мягко улыбнулся, — а что, если ты в прошлой жизни была близка духам? Ведь такое возможно — раз уж духи существуют. Раз уж ты носишь кольцо жены духа. Раз уж тебя называют госпожой. Может, это не просто слова. Может, это память. Их память. И твоя. Просто ты пока не вспомнила.

Я смотрела на него. На его платиновые волосы. На его светлые глаза с янтарным отливом. На его лицо — спокойное, открытое, но хранящее какую-то тайну.

— Ты говоришь загадками, Рэн.

— Знаю, — он взял мою руку и поцеловал прямо в кольцо. — Но когда-нибудь они станут ответами. Обещаю.

— Ты таинственный, — сказала я, глядя на него поверх чашки с чаем. — Очень. Слишком. Иногда мне кажется, что ты знаешь что-то, чего не знает больше никто в мире.

— Может, так и есть, — он улыбнулся одними уголками губ.

— И ты не расскажешь?

— Сегодня, — он подался вперёд, и его голос стал тише, интимнее, — я приоткрою тебе одну из тайн. Ты увидишь мой храм. Тот самый, о котором я говорил. В нём никогда не бывало других людей. Только моя семья. И духи, конечно. Но из людей — никто и никогда.

— Личный храм? — я чуть не поперхнулась чаем. — У тебя есть личный храм, куда не пускают людей? Как у императора? Как у божества?

— Да, — он сказал это просто. Без гордости. Без пафоса. Как будто речь шла о дачном домике. — Это фамильное место. Очень старое. Очень тихое. Оно спрятано в горах, и посторонние не могут его найти. Даже если будут стоять в двух шагах — не увидят. Только те, кого пригласили.

— И ты приглашаешь меня?

— Я приглашаю тебя. Сегодня. После работы. Ты готова?

Я поставила чашку на стол. Сердце забилось быстрее. Личный храм. Секретное место. Тайна, которую он обещал приоткрыть.

— Готова, — сказала я. — Очень готова.

— Вот и хорошо, — он улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то очень личное. Что-то, что он доверял мне. — Я рад. Правда. Это место особенное. Очень. Это мой настоящий дом. Здесь, в Киото.

— Я думала, тот особняк в центре — твой дом, — я нахмурилась, пытаясь осмыслить его слова. — Ты там живёшь.

— Особняк — это семейный дом, — он покачал головой. — Для жизни в городе. Для работы. Для встреч. Но это не мой настоящий дом. Это просто… дом. Крыша. Стены. А храм…

Он замолчал, потом продолжил:

— Я там родился. Очень давно. Это место, где прошло моё детство. Где меня знают не как Рэнносукэ Сирояму, а просто как Рэна. Я никогда не приводил туда посторонних. Никого. Только семью. Только тех, кто мне по-настоящему дорог.

— И ты хочешь показать его мне? — прошептала я, чувствуя, как внутри всё замирает.

— Да. Потому что ты мне дорога, Мэй. Очень. Даже если мы знакомы всего несколько дней. Ты важна для меня и я хочу, чтобы ты увидела. Почувствовала. Поняла.

Я смотрела на него. На его лицо, освещённое солнцем. На его светлые глаза, в которых горел тёплый огонь и понимала: он говорит правду. Настоящую. Ту, что пугает и завораживает одновременно.

— Тогда я хочу увидеть, — сказала я тихо. — Очень хочу.

— Тебе что-то ещё снилось? — спросил он вдруг, отставляя чашку. — О том мужчине в каригину? Ты рассказывала, что видела его во сне.

— Да, — я кивнула и почувствовала, как к щекам снова приливает тепло. — Знаешь, буквально сегодня. Снилось поле. Бесконечное, серебристое под луной. Мы гуляли по нему. Он держал меня за руку. И называл… называл своей женой.

— М-м-м, — Рэн откинулся на спинку дивана, и в его глазах мелькнула знакомая хищная искра. — Интересно. И как мне к этому относиться? Я могу ревновать?

— Нет! Что ты! — я вспыхнула и замахала руками. — Это же просто сон! Галлюцинация! Перегруз мозга! Я даже лица его не вижу! Только руки, голос, глаза… и это всё влияние родителей! Они мне про замужество твердят, вот и снится всякое!

— Шучу, Мэй, — он улыбнулся, и улыбка вышла мягкой, тёплой, но с хитринкой. — Просто, может, это твоя прошлая жизнь? Кто знает. Вдруг ты и правда была женой какого-то таинственного мужчины в старинной одежде, а теперь он тебе снится. Напоминает о себе.

Он хитро улыбнулся и отпил из чашки чай, глядя на меня поверх края. В его светлых глазах плясали золотые чёртики.

— Рэн… — я спрятала лицо в ладонях. — Ты меня смущаешь.

— Мне нравится твоё смущение, — сказал он, и по его голосу я поняла, что он улыбается. — Ты становишься розовой, как сакура. Это очень красиво.

— Ты невозможен.

— Знаю. Но ты всё равно согласилась со мной встречаться. Так что я продолжу. Что-то ещё помнишь о том мужчине из сна? — спросил Рэн, и его голос стал чуть тише, чуть мягче, будто он действительно хотел знать.

Я замялась. Взяла чашку, отпила глоток, хотя чай уже остыл. Он ждал. Его светлые глаза смотрели на меня спокойно, внимательно, без тени насмешки.

— О… эм… — я почувствовала, как щёки снова начинают гореть. — Белые длинные волосы. До пояса. Перетянуты алой лентой. Глаза — янтарные. Тёплые. С золотыми искрами. И…

Я запнулась. Потому что следующие детали были уже совсем странными. Те, что я обычно опускала, когда рассказывала про сны. Потому что они не вписывались в реальность. Но сейчас, после духов, после Калеба, после разговора о перерождении…

— И? — мягко подтолкнул он.

— И уши, — выпалила я и зажмурилась. — Лисьи. Белые. И хвосты. Много хвостов. Кажется, девять. Но это же сон, правда? Во сне бывает что угодно. Лисы с девятью хвостами — это же классика. Я просто слишком много рисую. Вот и снится.

Я открыла глаза. Рэн сидел, откинувшись на спинку дивана, и смотрел на меня. На его губах играла лёгкая улыбка. Не насмешливая. Не удивлённая. Понимающая.

— Девять хвостов, — повторил он задумчиво. — Впечатляет. Твоё воображение очень точное.

— Точное?

— Ну, для кицунэ. В легендах у старших лисов девять хвостов. Ты, как мангака, должна это знать.

— Знаю, — я кивнула, радуясь, что он не смеётся надо мной. — Но это же просто легенды.

— Конечно, — он улыбнулся и допил чай. — Просто легенды.

Рабочий день подошёл к концу. Я сохранила файлы, выключила планшет и попрощалась с Кенто, который всё ещё косился на фикусы, но благоразумно молчал. Сумка на плечо, поправила волосы, выдохнула — и вышла в коридор.

Рэн ждал меня у лифта. Он стоял, прислонившись плечом к стене, закатав рукава рубашки и засунув одну руку в карман брюк. В неоновом свете офисных ламп его платиновые волосы отливали серебром, а светлые глаза сияли тем самым янтарным огнём, который я уже научилась узнавать. Он был красив. Слишком красив для обычного человека. Но я уже перестала думать о нём как об «обычном».

— Ты долго, — сказал он, отталкиваясь от стены. — Я уже начал скучать.

— Я работала, между прочим. На тебя. Ты мой начальник.

— А ещё я твой парень и это важнее.

Он шагнул ко мне, сокращая расстояние до нуля. Его руки легли на мою талию — привычным, уже знакомым движением. Он притянул меня к себе и запах древесного парфюма окутал меня.

— Устала? — спросил он, заглядывая в глаза.

— Немного. День был долгим. И странным. Очень странным.

— У меня был приказ прекратить странности, — он улыбнулся. — Духи больше не будут мешать. По крайней мере, в офисе. Калеб получил выговор.

— Бедный Калеб, — я хихикнула. — Он просто хотел посмотреть.

— Он всегда хочет посмотреть, но сегодня вечером он будет сидеть дома и думать о своём поведении. Надеюсь…

Его руки скользнули выше по моей спине, прижимая меня ближе. Я положила ладони ему на грудь и подняла голову.

— Ты готова? — спросил он тихо.

— К храму?

— Ко всему.

— Готова, — сказала я, и это прозвучало как обещание.

Лифт пиликнул, двери открылись. Мы спустились вниз, вышли через стеклянные двери в прохладный весенний вечер. Его белый «Мерседес» уже ждал у входа. Он открыл передо мной дверцу, помог сесть, и через минуту мы уже выезжали из центра Киото.

За окнами мелькали вечерние улицы. Храмы, витрины, фонари, люди, спешащие домой. Постепенно город начал редеть. Дома становились ниже, а потом и вовсе исчезли, уступив место рисовым полям и тёмным силуэтам гор. Мы ехали молча, но молчание было уютным. Его правая рука лежала на руле, левая — на моём колене. Большой палец медленно выводил круги по ткани юбки.

За окнами совсем стемнело. Дорога вилась серпантином, уходя в горы. Фары выхватывали из темноты стволы криптомерий, каменные фонари, красные тории, что стояли прямо у обочины. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то отзывается.

— Мэй, — голос Рэна прозвучал тихо, почти шёпотом. — Ты не боишься?

— Чего? — я повернулась к нему.

— Ну… — он чуть улыбнулся, не отрывая взгляда от дороги. — Вдруг я лис и утащу тебя в горы?

Я хихикнула. Легко. Беззаботно.

— Рэн… — я покачала головой и накрыла его ладонь своей. — Не боюсь. Совсем.

Он повернулся ко мне. В свете приборной панели его глаза сияли янтарным огнём — совсем как у того мужчины из сна.

— Это хорошо, — сказал он и улыбнулся. — Потому что мы почти приехали.

Мы вышли из машины у подножия горы. Вокруг было темно — только луна освещала дорогу, что вела вверх. Песчаная тропинка, усыпанная хвоей, вилась между стволов старых криптомерий и исчезала в темноте. Я огляделась и замерла.

— О-о… так похоже…

— На что, Мэй, похоже? — Рэн подошёл ближе, его голос прозвучал мягко, но в нём слышалось напряжение. Он ждал.

— На дорогу из сна… — прошептала я, вглядываясь в тёмные деревья. — Но я могу сказать точно, что никогда здесь не была. Ни разу в жизни. Я не знаю этого места. И всё же… оно так похоже…

— Может, это память прошлой жизни? — тихо сказал он. — Храму много лет. Очень много.

— Рэн…

— Пошли, — он взял меня за руку и повёл вверх по тропинке.

Я оборачивалась на каждом шагу. Смотрела на песок под ногами, на корни деревьев, что выступали из земли, на полевые цветы, что колыхались в лунном свете. Всё было точь-в-точь. Абсолютно. И такая тишина… Глубокая, звенящая, как в том самом сне. Ни птиц, ни ветра, ни шороха — только наши шаги и моё сердце, что колотилось где-то в горле.

А потом перед нами предстали тории. Красные. Древние. Уходящие вверх, одна за другой. Я ахнула и замерла на месте. Фигурки лис на каменных постаментах — замершие в прыжке, свернувшиеся калачиком, вытянувшие хвост струной. Их янтарные глаза, казалось, следили за мной.

— Пресвятая Инари… — выдохнула я. — Как во сне… Боже… как во сне…

Я как заворожённая шагнула вперёд. Протянула руку и коснулась ближайшей статуи — холодный камень под пальцами был гладким, как шёлк. Я провела пальцем по красной балке тории, и дерево отозвалось теплом. Оно было живым. Дышало. Чувствовало. Как во сне.

— Рэн… — прошептала я, не оборачиваясь. — Я сплю? Это всё ещё сон?

— Нет, Мэй, не спишь, — его голос донёсся откуда-то сзади.

Я прошла дальше по дорожке, минуя одну торию за другой и остановилась у последней, перед самим храмом. Деревянные стены, тёмные от времени, резные панели с лисами, каменные фонари, что горели живым огнём. Всё было точь-в-точь как в том сне. До мельчайшей детали. До трещинки на камне. До изгиба балки.

— Рэн… — позвала я.

Он не откликнулся. Я обернулась — его не было. Может, ещё в начале тропы? Я шла слишком быстро. Я тихонько шагнула дальше, на ступеньки к храму. Сердце колотилось как бешеное. За вазами, за каменными фонарями, за перилами что-то зашевелилось. Я замерла.

Духи. Десятки маленьких духов с лисьими ушами, с хвостами, с янтарными глазами. Они выходили из теней, выглядывали из-за колонн, спускались с балок. Смотрели на меня. А потом один из них, самый старый, с седой шёрсткой и потрёпанным фартуком, прошептал:

— Святая Инари… она вернулась…

И они начали кланяться. Все разом. Низко. Торжественно. Мурашки побежали по моей коже. Я прижала ладони к груди, пытаясь унять сердце. Боже. Боже.

— Стойте, стойте! — я выставила руку вперёд. — Вы путаете! Я не…

— Мэй-сама! Мэй-сама, вы вернулись! — запищали они наперебой. — Госпожа! Наша госпожа! Вы здесь! Вы снова здесь!

— Боже, боже… — я отступала, оглядываясь в поисках Рэна. — Где Рэн? Рэн!

Я обернулась. Он стоял у первой тории, у начала тропы. В лунном свете его фигура казалась выше, тоньше, и на секунду мне почудилось, что вокруг него колышутся тени — длинные, пушистые. Но я моргнула, и видение исчезло.

— Рэн! — я почти кричала. — Духи… они сошли с ума! Они называют меня Мэй-сама! Я не Мэй-сама, я просто Мэй!

Он подошёл ближе. Медленно. Спокойно. Его светлые глаза сияли в темноте. Он улыбнулся — мягко, тепло, с бесконечной нежностью.

— Просто они тебя приняли, — сказал он. — Ты — единственная, кого я привёл сюда. За всю историю этого храма. За всю мою жизнь. Ты — первая. И они это чувствуют.

Я стояла на ступенях храма, прижимая ладони к груди, и смотрела, как духи танцуют. Они кружились в лунном свете — маленькие, пушистые, с лисьими ушками и хвостиками. Одни водили хоровод вокруг каменных фонарей, другие качались на ветках старой сакуры, что росла у самого храма, третьи просто прыгали и кувыркались в траве. Их смех — тихий, мелодичный, как перезвон колокольчиков — наполнял воздух.

Сакура цвела. Поздняя, горная — её лепестки были крупнее и ярче, чем в городе. Они опадали медленно, торжественно, и в свете фонарей казались розовыми снежинками. Ветер подхватывал их, кружил в воздухе, уносил вверх, к самым звёздам. Я протянула руку, и один лепесток опустился прямо на ладонь — нежный, как шёлк, тёплый, как дыхание.

— Это невозможно, — прошептала я. — Этого не может быть. Это как… как фантастическая сказка, которая стала явью.

Рэн стоял за моей спиной. Я чувствовала тепло его тела, его дыхание, его присутствие — надёжное, спокойное, родное. А потом его руки легли на мои плечи, скользнули ниже, обвили талию. Он притянул меня к себе, прижал спиной к своей груди, и я откинула голову назад, упираясь затылком в его плечо.

— Тебе нравится? — спросил он тихо, прямо в ухо.

— Нравится? — я рассмеялась тихо, счастливо. — Рэн, это самое волшебное место, которое я видела в жизни. Оно… оно живое. Оно дышит. Оно как-будто знает меня.

— Знает, — согласился он. — Храм знает. И духи знают. И сакура знает. Посмотри, как она для тебя цветёт.

Я посмотрела. Лепестки падали гуще, кружились быстрее, будто и правда — для меня. Маленький дух с тремя хвостиками подбежал ко мне и протянул веточку сакуры. Я наклонилась и взяла подарок.

— Спасибо, — прошептала я.

Дух пискнул что-то радостное и убежал обратно в хоровод.

— Они счастливы, — сказал Рэн, и его голос вибрировал у меня за спиной. — Посмотри на них. Они танцуют. Они не танцевали так очень, очень давно.

— Почему?

— Потому что не было повода. А теперь есть. Ты.

Я повернулась в его объятиях, чтобы видеть его лицо. Его глаза сияли в лунном свете — янтарные, глубокие, полные такого чувства, что у меня перехватило дыхание. Он смотрел на меня так, будто я была самой драгоценной вещью в его мире. Будто я была чудом. Будто я была его чудом.

— Ты говоришь такие вещи… — прошептала я. — От них сердце странно ведет себя…

— Не странно, — он коснулся губами моего лба. — Просто бьётся быстрее.

Духи запели. Тихую, мелодичную песню без слов — только звуки, только переливы, только ветер и шёпот листвы. Они танцевали под сакурой, и лепестки падали на их пушистые головы, на каменные фонари, на ступени храма, на нас. Я смотрела на это и чувствовала, как улыбка сама расползается по лицу — широкая, счастливая, детская.

— Я никогда этого не забуду, — сказала я. — Никогда. Даже если это сон. Даже если я сплю. Я запомню каждую секунду.

— Это не сон, Мэй, — он чуть крепче сжал меня в объятиях. — Это реальность. Просто немного другая. Немного более волшебная.

Мы стояли обнявшись под цветущей сакурой, и я чувствовала, как тепло его тела окутывает меня, как его дыхание касается моего виска, как его руки лежат на моей талии. Духи кружились вокруг, напевая свою тихую песню, а потом один из духов — маленький лисёнок с серебристой шёрсткой и тремя хвостиками — отделился от хоровода и подбежал к нам. Он встал на задние лапки, вытянулся в струнку и торжественно, громко, перекрывая музыку и шорох лепестков, объявил:

— Я уже колыбельку подготовил, господин!

Я моргнула. Повернула голову. Рэн замер. Его лицо, только что мягкое и нежное, стало каменным. Абсолютно. Как у статуи. Как у тех лисов на постаментах, что стояли вдоль тропы.

— Что? — переспросила я, ещё не до конца осознав.

Но дух уже перевёл сияющий взгляд на меня.

— Мэй-сама! — он прижал лапки к груди. — Я буду нянчить ваших деток! Я уже всё продумал! Колыбелька из лучшего кипариса! С резными лисичками! С балдахином из лунного шёлка! Я сам сплёл! Я…

— Ли! — резко сказал Рэн.

Дух подпрыгнул на месте и прижал уши.

— Господин, простите! Простите! — запищал он, пятясь. — Я не хотел! Я просто подготовился! Я думал, раз госпожа вернулась, то скоро и маленькие господа появятся! Я же как лучше! Я…

— Ли, — повторил Рэн тише, но с тем же каменным выражением лица. — Исчезни. На пару часов. Пожалуйста.

— Исчезаю! Уже исчез! Меня нет! — дух развернулся и бросился в толпу танцующих, чуть не сбив по пути Калеба, который как раз выглянул из-за фонаря.

Я не выдержала и хихикнула. Потом ещё раз. А потом рассмеялась в голос, уткнувшись лбом в плечо Рэна. Его лицо всё ещё было каменным, но я чувствовала, как его плечи чуть дрожат.

— Колыбелька, — прошептала я сквозь смех. — Из лучшего кипариса. С резными лисичками. Рэн, — я всё ещё смеялась, уткнувшись лбом в его плечо, — они ещё хлеще, чем мои родители! Мои хотя бы просто спрашивают про свадьбу и внуков! А эти уже колыбельку сплели! Из кипариса! С балдахином! — Я подняла на него глаза, всё ещё сияющие от смеха. — Они что, хотят тебя женить?

Рэн посмотрел на меня. Его лицо уже не было каменным — оно смягчилось, и в уголках губ заиграла та самая улыбка, от которой у меня всегда замирало сердце. Тёплая. Хитрая.

— Возможно, — сказал он, и в его голосе прозвучала тысяча непроизнесённых слов. — Возможно, хотят. Они у меня вообще-то очень настойчивые. Если что-то в голову взбредёт — не отступятся. Будут плести колыбельки, вырезать лисичек, готовить лунный шёлк…

— Лунный шёлк! — я снова прыснула. — Это же надо такое придумать!

— Ты даже не представляешь, на что они способны, — он покачал головой, но глаза его смеялись. — Однажды они устроили парад в мою честь. С флагами. С барабанами. С фейерверком из светлячков. Просто потому что у меня было хорошее настроение.

— А теперь у них хорошее настроение, потому что ты привёл меня?

— Именно, — он притянул меня ближе. — И теперь они будут делать всё, чтобы ты осталась. Навсегда. Так что готовься. Колыбелька — это только начало.

— Рэн, — я покачала головой, всё ещё не веря своим глазам, — это самое невозможное, что было со мной. За всю мою жизнь. Духи. Храм. Колыбелька из кипариса. Я серьёзно. Дальше некуда.

— Дальше ещё больше, Мэй, — он улыбнулся, и в его глазах заплясали золотые искры. — Гораздо больше.

— Ещё? — я подняла брови. — Что может быть невозможнее, чем это? Чем духи, что танцуют под луной? Чем храм, который знает меня? Чем мужчина, который привёз меня сюда и говорит, что я единственная?

— Поверь, — он провёл большим пальцем по моей щеке, — есть вещи куда более невозможные. Вещи, от которых твой мир перевернётся, но ты не испугаешься. Ты уже не пугаешься. Ты храбрая.

— Ты сталкивался с такими? — спросила я тихо, глядя ему в глаза. — С невозможными вещами?

— Да, Мэй, — он кивнул, и его взгляд стал глубже, серьёзнее, древнее. — Сталкивался. И не раз. И одна из этих невозможных вещей — ты. То, что ты здесь, со мной, в этом храме, после всего.

— После всего? — повторила я, но он не ответил, только смотрел на меня своими янтарными глазами. — Ты покажешь мне? — спросила я, сама не зная, о чём прошу. — Эти невозможные вещи… Этот твой мир… Всё, что ты знаешь…

— Покажу, — сказал он. — Всё. Когда ты будешь готова.

И поцеловал меня. Под цветущей сакурой. В окружении танцующих духов. В лунном свете. Поцеловал медленно, нежно, но с тем самым жаром, который я чувствовала каждый раз, когда его губы касались моих. И я отвечала — без страха, без сомнений, без оглядки, потому что теперь я знала: невозможное существует и оно прекрасно.

— Ой, они целуются! — раздался громкий шёпот откуда-то из-за каменного фонаря. Голос был писклявый, восторженный и абсолютно узнаваемый. Калеб.

— Да, да! — подхватил второй голос — кажется, тот самый серебристый лисёнок по имени Ли, которого Рэн только что выгнал за колыбельку.

— Это так мило! — запищал третий дух, выглядывая из-за вазы. — Господин целует госпожу! Прямо как в легендах!

— Тише ты! Всё испортишь!

— Я тихо! Я очень тихо! Я вообще молчу! Но это так романтично! Я сейчас заплачу!

— Уже плачу! — всхлипнул четвёртый.

Рэн замер. Его губы всё ещё были в миллиметре от моих, но всё волшебство момента разбилось вдребезги о хихиканье и шёпот, доносящиеся со всех сторон. Я видела, как его плечи напряглись, а глаза — те самые, что только что смотрели на меня с бесконечной нежностью, — вспыхнули янтарным огнём. Но не тем, нежным. Тем, что предвещал бурю.

Он медленно выпрямился и обернулся к духам.

— Исчезните! — рявкнул он. — Вы мешаете! Совершенно! Абсолютно! Невозможно!

Духи брызнули в разные стороны, как стайка вспугнутых воробьёв. Калеб метнулся за фонарь. Ли спрятался за статую лиса. Остальные просто растворились в воздухе, оставляя после себя только дрожащие искорки и тихое хихиканье.

— Простите, господин! — донёсся писк Калеба из-за фонаря. — Госпожа! Мы всё понимаем! Мы уже исчезаем! Мы вообще не здесь! Вы нас не видели!

— Мы немые! — подхватил Ли. — Мы абсолютно немые духи! У нас нет ртов! И глаз тоже нет! Мы ничего не видели!

— Романтично, — всхлипнул кто-то из темноты. — Очень романтично…

Я не выдержала и расхохоталась. Прижалась лбом к плечу Рэна и смеялась так, что слёзы выступили. Его лицо всё ещё было суровым, но я чувствовала, как его грудь тоже вздрагивает — то ли от смеха, то ли от бессилия перед этой армией духов-романтиков.

— Ты их разбаловал, — прошептала я сквозь смех.

— Я знаю, — обречённо ответил он. — Я совершил ошибку. Много ошибок. Целую сотню ошибок.

— За двадцать семь лет столько не совершить, — хихикнула я, всё ещё прижимаясь лбом к его плечу.

Он замер на секунду, потом выдохнул — длинно, медленно, и я почувствовала, как его плечи расслабляются.

— Мэй, — сказал он тихо, и в его голосе больше не было ни раздражения на духов, ни смеха. Только нежность. Только что-то глубокое, тёплое, настоящее.

— Рэн, — я взяла его за руки и сжала их. — Спасибо. Просто спасибо, за то, что показал мне это место. За то, что привёз сюда. За духов. За сакуру. За всё. Я была бы рада приходить сюда. Можно? Иногда? Или часто? Или…

— Нужно, Мэй, — он перебил меня, и его пальцы крепче сжали мои. — Не можно. Нужно. Этот храм — он теперь и твой тоже. Сама видишь — духи счастливы. Они приняли тебя. Они тебя любят. А я… — он поднёс мою ладонь к губам и поцеловал. — Я счастлив. Очень. Так, как не был уже очень, очень давно.

Я смотрела на него — на его лицо, освещённое лунным светом и огоньками фонарей, на его светлые глаза, в которых больше не было ни хитринки, ни искры, а только открытость, только уязвимость, только счастье и понимала: это правда. Он счастлив. Из-за меня. Со мной.

— Поехали, — сказал Рэн. — Я отвезу тебя домой. Уже поздно и завтра снова на работу.

— Мэй-сама уходит! Мэй-сама уходит! — тут же разнеслось по храму, и духи, только что тихо сидевшие по углам, всполошились, как потревоженный улей.

— Не бросайте нас! — взвыл Калеб, вылетая из-за фонаря и рассыпая золотистые искры. — Вы только пришли! А уже уходите!

— Мы так долго ждали! — подхватил Ли, и его серебристая шёрстка встала дыбом от расстройства. — А вы побыли всего ничего!

— Останьтесь! — запищали остальные духи, обступая меня со всех сторон. — Мы будем тихо! Мы будем немыми! Мы будем невидимыми! Только не уходите!

Я замерла, окружённая десятками умоляющих янтарных глаз, и не знала, что делать. Рядом со мной кто-то всхлипнул. Кажется, маленький туманный дух. Калеб уже откровенно шмыгал носом. Ли прижимал лапки к груди с таким трагическим видом, будто я уходила не в Киото, а в иной мир навсегда.

Рэн вздохнул. Глубоко. Тяжело.

— Она ещё придёт, — сказал он, и его голос разнёсся над храмом, как колокол. — Успокойтесь. По местам. Быстро.

— Правда придёт? — пискнул Калеб.

— Правда, — сказала я, опережая Рэна. — Я приду. Завтра. Или послезавтра. Или на выходных. Но обязательно приду. Обещаю.

Духи переглянулись. Вздохнули — разом, как один организм, а потом начали неохотно расползаться по своим углам. Калеб уходил последним, волоча за собой золотистый шлейф и тихо, но всё ещё слышно, шмыгая носом.

Рэн взял меня за руку и повёл вниз по тропинке, к машине. Я оглянулась. Храм стоял в лунном свете, тихий, древний, живой и сотни янтарных глаз смотрели мне вслед.

Я села в машину и от стол многих впечатлений разум устал и я просто задремала в машине. Мерный гул мотора, тепло салона, мягкое покачивание на горном серпантине — всё это убаюкало меня быстрее, чем я думала. Глаза закрылись сами собой, и реальность отступила, уступая место сну.

И снова — храм. Те же тории, те же каменные фонари, та же цветущая сакура. Но теперь я была одна. Только тишина и лунный свет. А впереди, на ступенях храма, стоял он — мужчина в каригину с лепестками пламени. Белые волосы до пояса. Алая лента. Я шагнула ближе, ожидая, что лицо снова скроется в тумане, ускользнёт, останется невидимым, но в этот раз он повернулся.

И я застыла.

У моего мужчины из сна было лицо Рэна.

Те же светлые глаза с янтарным отливом. Те же платиновые волосы. Та же линия подбородка, тот же изгиб губ. Только теперь он был не в деловом костюме, а в древнем каригину, и за его спиной колыхались девять серебристых хвостов, а на голове, чуть подрагивая, стояли белые лисьи уши.

Я резко распахнула глаза и взвизгнула. Машина вильнула.

— Мэй? — Рэн ударил по тормозам и обернулся ко мне, встревоженный. — Что случилось?

— Боже! Боже! — я прижала ладони к пылающим щекам. — Мне ты приснился!

— Я? — его брови поползли вверх. — Я тебя напугал во сне?

— Нет, то есть… не совсем… — я пыталась отдышаться, сердце колотилось где-то в горле. — Ты… ты… ты был кицунэ! С хвостами! С ушами! В том самом каригину! Стоял в храме и смотрел на меня!

— М-м-м, — он откинулся на спинку сиденья, и его губы дрогнули в улыбке. — И ты удивилась?

— Удивилась⁈ — я всплеснула руками. — Рэн, я чуть не выпрыгнула из машины! Мне приснился мой сон, но с твоим лицом! Это… это… боже, я схожу с ума. Окончательно. Бесповоротно. Сначала духи, потом храм, теперь ты в образе кицунэ в моём сне…

Он рассмеялся. Тихо, но очень довольно.

— И как тебе? Мне шёл образ кицунэ?

Я открыла рот. Закрыла. И покраснела. Густо. До корней волос. Потому что да. Очень. Очень шёл. Слишком шёл. До дрожи в коленях. До мурашек по коже. До желания, чтобы этот сон никогда не заканчивался.

— Да, — пискнула я, пряча лицо в ладонях.

Он улыбнулся и завёл мотор.

— Отлично. Значит, мой внутренний лис произвёл впечатление.

— Если и есть прошлая жизнь, то ты явно был лисом, — пискнула я, всё ещё пряча лицо в ладонях. — Прямо вот точно. На сто процентов. С этими глазами, с этими… с этой… с этим всем.

Он рассмеялся и от этого смеха у меня внутри всё перевернулось.

— Кто знает, Мэй. Кто знает, но сейчас я с тобой. Здесь. В этой машине. В этой жизни.

— Ты меня смутил! — я отняла руки от лица и посмотрела на него с укором. — Ты! В моём сне! В образе кицунэ! С хвостами! И ушами! Это вообще-то нечестно — вламываться в чужой сон без приглашения!

— Ну, я же ничего не делал во сне, — он пожал плечами, но глаза его смеялись.

Я промолчала. Потому что… если он «ничего не делал» в этом конкретном сне, то в других снах… в тех, прежних… где его руки касались меня, где его губы скользили по моей шее, где он называл меня женой… О боже. Я покраснела сильнее. Теперь уже не только щёки горели — уши, шея, даже кончики пальцев. Боже. Боже. Боже. Я извращенка. Мне снится мужчина-кицунэ, который трогает меня во сне, а теперь у этого мужчины лицо Рэна, и я сижу рядом с ним в машине и не могу дышать.

Рэн покосился на меня и улыбнулся.

— Мэй, ты сейчас думаешь о чём-то неприличном?

— Нет! — я подпрыгнула на сиденье. — Абсолютно! Вообще! О работе! О манге! О дедлайнах!

— О дедлайнах, — повторил он и усмехнулся. — Конечно, я так и понял по твоему лицу. Очень деловое лицо. Очень рабочее.

— Рэн!

— Всё, всё. Молчу.

И он замолчал, но улыбка так и не сошла с его губ, а я уставилась в окно, в тёмные горы, и пыталась унять сердце. Безуспешно.

— Ты покраснела, Мэй, — сказал он, не отрывая взгляда от дороги, но в его голосе я слышала улыбку. Тёплую, довольную, чуть хищную.

— Это… это от волнения, — пробормотала я, всё ещё глядя в окно. — День был долгий. И храм. И духи. И колыбелька. И вообще.

— Я тебя во сне так взволновал, — он чуть сбавил скорость, и его голос стал ниже, интимнее, — или я волную тебя сейчас?

Я сглотнула. В висках стучало. В салоне вдруг стало очень тесно, очень жарко, очень… интимно.

— Всегда, — вырвалось у меня, и я тут же прикусила язык.

Он притормозил у обочины. Машина мягко остановилась на пустынной горной дороге. Вокруг — ни огней, ни машин, ни людей. Только луна, сосны и тишина.

— Мэй, — сказал он тихо и повернулся ко мне.

Я повернулась тоже. Его светлые глаза горели в темноте — янтарные, глубокие, полные желания и нежности одновременно. Он протянул руку, коснулся моей щеки, провёл большим пальцем по скуле, а потом поцеловал. Глубоко. Долго. Его руки обвили меня, притянули ближе, вжали в его грудь. Я ахнула ему в губы, и он воспользовался этим, углубляя поцелуй. Его пальцы скользнули по моей спине, оглаживая каждый позвонок, спускаясь ниже. Ладонь прошлась по изгибу талии, задержалась на бедре, сжала ягодицу. Я застонала ему в губы, и он ответил низким, гортанным звуком, от которого у меня всё внутри сжалось.

Это было слишком быстро. Слишком откровенно. Мы знали друг друга всего несколько дней. Но я… я почему-то верила ему. Верила его рукам, его губам, его дыханию. Верила этому чувству, что между нами — не просто влечение, не просто флирт.

Он оторвался от моих губ и прижался лбом к моему лбу.

— Моя Мэй, — прошептал он. — Моя. Только моя.

И я не спорила. Потому что была его. Уже была.

Он продолжил целовать меня. Его губы скользнули с моих губ на щёку, на скулу, на шею — туда, где под кожей бился пульс, быстрый, горячий, неровный. Я выгнулась в его руках, чувствуя, как всё тело становится ватным, послушным, отзывчивым на каждое прикосновение. Его руки бродили по моей спине, по бокам, по бёдрам — изучали, гладили, сжимали. Я прижималась к нему всё теснее, хватаясь за его плечи, за рубашку, за всё, что попадалось под пальцы.

Он отстранился на секунду. Тяжело дыша. Его светлые глаза, потемневшие от желания, смотрели на меня. А потом он резким движением ослабил галстук и сдёрнул его с шеи. Белый шёлк скользнул в темноту салона, упал куда-то на сиденье. Ворот рубашки распахнулся, открывая ключицы и верхнюю часть груди — гладкую, сильную, с едва заметным серебристым шрамом у плеча. Я засмотрелась, залипла, замерла, а он уже снова притянул меня к себе и поцеловал — ещё глубже, ещё жарче, ещё требовательнее. Его пальцы зарылись в мои волосы, распуская пучок, путая пряди, а вторая рука всё так же властно лежала на моём бедре, не давая отстраниться.

Я отвечала. Так же жадно. Так же отчаянно. Забыв про всё.

Он дёрнул рычаг, и спинка его кресла с мягким щелчком откинулась назад. Я ойкнула, потеряла равновесие, и в следующую секунду он уже утянул меня на себя. Я оказалась лежащей на нём — на его груди, на его теле, чувствуя, как его сердце колотится под моей ладонью так же бешено, как моё.

— Рэн… — выдохнула я, упираясь ладонями в его плечи.

— Мэй, — прошептал он, и его голос прошёл сквозь меня, как тёплый ветер.

Его руки лежали на моей спине, прижимая меня ближе. Одна ладонь скользнула ниже, на изгиб талии, на бедро, и я почувствовала, как его пальцы чуть сжались. Я лежала на нём, тяжело дыша, и смотрела в его глаза — янтарные, горящие, полные такой нежности и такого желания, что у меня перехватило горло.

Он провёл рукой по моим волосам, заправил выбившуюся прядь за ухо и улыбнулся — мягко, интимно, так, будто мы были одни во всей вселенной.

Его губы снова накрыли мои — на этот раз без нежности, без осторожности. Страстно. Жадно. Его пальцы зарылись в мои волосы, притягивая ближе, ещё ближе, хотя ближе уже было некуда. Юбка сбилась, поползла вверх, но мне было всё равно. Я не поправляла её, не одёргивала, не думала о приличиях. Всё, что имело значение — это он. Его губы. Его руки. Его тело подо мной. Его дыхание, тяжёлое и рваное. Он рычал — низко, гортанно, по-звериному, и этот звук отдавался дрожью в каждой клеточке моего тела. Я никогда не слышала, чтобы мужчина так рычал. Я никогда не чувствовала такого жара — обжигающего, всепоглощающего, сводящего с ума. Я впервые в жизни чувствовала себя настолько желанной. Настолько нужной. Настолько… его.

— Мэй… моя Мэй, — его голос был низким, хриплым, полным такого желания, что у меня всё внутри сжималось в тугой горячий комок.

— Рэн… ах… — только и смогла выдохнуть я, когда его губы скользнули по моей шее, а пальцы сильнее сжали бёдра.

— Нам надо остановиться, Мэй… — выдохнул он, и его руки замерли. — Не так… не в машине…

Я замерла. Дыхание всё ещё было частым, неровным, сердце колотилось где-то в горле. А потом я медленно, очень медленно осознала, в каком положении нахожусь. Я лежала на нём. Мои ноги были по обе стороны от его бёдер. Юбка задралась до середины бедра. Блузка выбилась из-за пояса. Волосы растрепались, а подо мной — мужчина, который тяжело дышал, глядя на меня потемневшими янтарными глазами. Я почти оседлала его. Почти.

Боже. Боже. Боже.

Я скатилась с него с такой скоростью, будто меня подбросило пружиной. Плюхнулась на соседнее сиденье, одёрнула юбку, поправила блузку, прижала ладони к пылающим щекам.

— Я… мы… я… — я не могла связать двух слов.

Рэн медленно поднял спинку кресла, провёл ладонью по волосам и посмотрел на меня. Его губы дрогнули в улыбке — нежной, чуть виноватой и всё ещё полной того самого жара.

— Прости, — сказал он тихо. — Я увлёкся. Ты меня сводишь с ума, Мэй, но я не хочу, чтобы мы перешли черту в машине. Ты заслуживаешь большего. Гораздо большего.

Боже. Боже. Сердце выпрыгивало из груди. Он только что сказал, что не хочет, чтобы наш первый раз был в машине. То есть… он уже думал об этом. О нас. О первом разе.

Я сидела, вжавшись в пассажирское кресло, и чувствовала, как горят щёки, уши, шея — всё, что могло гореть, горело.

— Прости, — выпалила я, заламывая руки. — Я… я… я не такая! Я скромная! Я вообще-то мангака, а не… не… Я не бросаюсь на мужчин в машинах! Это всё ты! Ты меня… ты меня… смутил!

Он рассмеялся.

— Какая же ты смущаешься, — сказал он, отсмеявшись, и посмотрел на меня с такой нежностью, что я чуть не растаяла прямо там, на сиденье. — Я знаю, что ты скромная. Я знаю, что ты не «такая». Ты — Мэй. Моя Мэй. И я никуда не тороплюсь. Совсем. У нас впереди сколько угодно времени.

— Правда?

— Правда. Хоть вечность.

Я выдохнула. Сердце всё ещё колотилось, но теперь уже не от паники — от чего-то другого. От счастья. От облегчения. От осознания, что он понимает. Принимает. Ждёт.

Он завёл машину. Мотор мягко заурчал, фары осветили тёмную дорогу, и мы снова тронулись. Я поправила юбку, провела ладонями по волосам и украдкой посмотрела на него. Лучше бы не смотрела. Его лицо было хитрым. Довольным. Очень довольным. Как у лиса, который только что стащил целую курицу и знает, что ему за это ничего не будет. На губах играла хищная, собственническая улыбка. Он поймал мой взгляд, и его улыбка стала шире. Я тут же отвернулась к окну и уставилась в темноту. Щёки снова залило краской. Он меня трогал. Там, на откинутом сиденье. Его руки были везде — на моей спине, на талии, на бёдрах. Он рычал мне в шею. Он скинул галстук. Я лежала на нём. И ему, судя по всему, понравилось. Боже. Боже. Боже. Я прижала ладонь ко рту, чтобы не издать нервный смешок. Он всё ещё улыбался — я чувствовала это кожей. И от этого смущалась ещё сильнее.

Он остановил машину у моего дома. Фары осветили знакомую калитку, кусты сирени, крыльцо. Двигатель затих. В салоне стало тихо.

— Мэй, не опаздывай завтра, — сказал он, поворачиваясь ко мне. Его голос был низким, тёплым, с лёгкой хрипотцой. — Я буду тебя ждать.

— Не опоздаю, Рэн, — пообещала я, берясь за ручку двери.

— И… — он сделал паузу, и его глаза блеснули в темноте, — то, что было…

Я замерла. Пальцы застыли на ручке. Щёки начали предательски краснеть.

— Я буду мечтать о повторении, Мэй, — сказал он тихо, с той самой хищной, довольной улыбкой, — и о продолжении.

Всё. Я покраснела так, что, казалось, сейчас засвечусь в темноте, как тот самый Калеб. Ни сказать, ни вздохнуть, ни пошевелиться. Просто замерла, глядя на него, а он смотрел на меня и улыбался. Довольный. Очень довольный.

— Спокойной ночи, Мэй.

— С-спокойной ночи, — пискнула я и вылетела из машины быстрее, чем молния.

За спиной послышался тихий смех. Я не обернулась. Просто пробежала по дорожке, взлетела на крыльцо и скрылась за дверью. Прижалась спиной к стене в прихожей. Сердце колотилось. Юбка до сих пор была чуть перекошена. На губах — вкус его поцелуев. На коже — фантомные следы его пальцев. А в голове — его слова «о продолжении».

Я прислонилась спиной к двери и медленно сползла вниз, пока не оказалась сидящей на полу в прихожей. В темноте. В тишине. С бешено колотящимся сердцем и горящими щеками.

— Боже, боже, боже, — прошептала я, обхватывая колени руками. — Я мангака, которая рисовала постельные сцены. Десятки. Сотни! С анатомическими подробностями! С тенями и полутенями! С рейтингом восемнадцать плюс! А в моей жизни… — я уткнулась лбом в колени и простонала, — … не было ни одной постельной сцены! Вообще! Никакой! Я девственица, рисующая страстные поцелуи и раздетых мужчин, а сама краснею, когда он меня трогает! Боже-е-е-е! Катастрофа-а-а-а!

Из гостиной послышался тихий звук. Я подняла голову. В дверном проёме стоял Рэн. Лис. Мой белый лис. Он смотрел на меня своими янтарными глазами, и на его морде — готова поклясться — читалось выражение глубочайшего лисьего скепсиса. «Ты серьёзно сидишь на полу и орёшь в темноте?»

— Что⁈ — я подняла голову и посмотрела на него. — Ты думаешь, это смешно? У меня кризис! Экзистенциальный! Я рисовала то, чего никогда не испытывала! А теперь, когда что-то происходит, я не знаю, как реагировать! Я не знаю, что делать! Я даже не знаю, куда деть руки! А он… а он… он такой… И руки у него… И губы… И он сказал про продолжение!

Лис подошёл ближе, опустился на пол рядом со мной. Положил морду мне на колени и тихо, глубоко вздохнул, будто говорил: «Ну что мне с тобой делать, глупая ты женщина».

— Вот именно, — я почесала его за ухом. — Ты меня понимаешь. Ты единственный, кто меня понимает. Ты — лис. У вас, лисов, наверное, вообще нет таких проблем.

Лис чуть дёрнул ухом и фыркнул.

Машину отправил по своему адресу, вызвав водителя коротким звонком и оставив ключи в замке зажигания, шагнул в тень криптомерий, скинул человеческий облик и обратился в лиса.

Запрыгнул на крыльцо, толкнул лапой приоткрытое окно и скользнул внутрь и тут же услышал её голос из прихожей. Она сидела на полу, прижимая колени к груди, и продолжала причитать. Увидела меня — и тут же протянула руку.

Я подошёл. Лёг рядом. Положил морду ей на колени. Моя девочка смутилась. До дрожи. До писка. Я слушал и пытался не смеяться. Боже. Ну до чего ж милая. Пятьсот лет я ждал её, а она сидит на полу и кричит в темноте о том, что я сказал про продолжение. Моя жена. В прошлой жизни ты сама стаскивала с меня каригину и шептала такое, от чего даже у духов горели уши, а теперь ты краснеешь от одного намека.

— А я… я… я боюсь, — прошептала она вдруг, и её пальцы зарылись в мою шерсть. Ну какая милая. Мэй. Не бойся. Тебе понравится. Я сделаю всё, чтобы тебе понравилось. Я ждал этого пятьсот лет — я не испорчу. Я буду нежным. Я буду осторожным. Я буду всем, чем ты захочешь.

— А ещё он же меня тогда голой увидит, — прошептала она, уткнувшись лбом в мою макушку.

Боже. Мэй. Я тебя уже видел голой. И не раз. И в прошлой жизни, и в этой, когда ты переодевалась перед лисом, думая, что он просто зверь. Я знаю каждую твою родинку. Знаю изгиб твоей талии. Знаю, как ты выгибаешься, когда тебе хорошо, но ты пока не помнишь.

— И я его… — продолжила она, и её голос дрогнул. — Я увижу его… без одежды… О боже, я не переживу. Я рисовала обнажённых мужчин, но это были рисунки. А он… он настоящий. И у него, наверное, всё… всё… идеально. Я не выдержу.

Я еле сдерживался. Честное слово, но фырканье вырывалось само. Ты видела меня голым, Мэй. Много раз. И не только видела. И тебе нравилось. Очень нравилось.

Она сидела на полу, красная как помидор, и гладила меня по голове, а я лежал у неё на коленях, слушал этот бесконечный поток смущённого шёпота и думал только об одном: скоро, скоро ты вспомнишь и тогда ты перестанешь бояться и начнёшь требовать, как тогда, как всегда.

Она лежала на боку, подперев щёку ладонью, и продолжала говорить — тихо, доверительно, как делятся самым сокровенным с лучшим другом.

— Он меня так целовал, — прошептала она, и её глаза в лунном свете блестели. — Боже, Рэн, так целовал… будто не мог насытиться. Будто ждал этого всю жизнь. И трогал… его руки были везде. На спине, на талии, на бёдрах… А потом он сжал мою ягодицу. Вот так, — она показала на себе, — крепко, по-хозяйски. И мне… мне понравилось. Очень. Я не знала, что такое может нравиться, что от этого внутри всё замирает и хочется ещё.

Я лежал и слушал. Её голос. Её слова. Её дыхание. Она описывала меня. Себя. То, что было в машине и с каждым словом во мне закипал огонь. Ещё немного — и я сорвусь. Обращусь. Закончу то, что начал в машине. Прямо сейчас. Прямо здесь. В её постели.

— И я не понимаю, — она вздохнула и уткнулась носом в мою шерсть, — как можно быть такой смущённой и такой… такой желающей одновременно? Это нормально? Или я извращенка?

Я лизнул её в щёку. Нет, Мэй. Ты не извращенка. Ты моя жена. И это абсолютно нормально. Для нас — абсолютно нормально.

— Ты мой самый лучший лис, — прошептала она, зарываясь пальцами в мою шерсть. — С тобой можно говорить обо всём. Ты никому не расскажешь.

Я закрыл глаза. Если бы ты знала. Если бы ты только знала, кому ты это всё рассказываешь. И как трудно мне сейчас сдерживаться.

Я почуял призыв брата. Зов Кая прошёл сквозь пространство, как лёгкий укол в сознание. Он хотел видеть меня. И, судя по тому, что я знал о своём брате, это было срочно.

Мэй уснула в кровати. Её дыхание стало ровным. Я встал с кровати, обратился в кицунэ — девять хвостов вырвались на свободу, белые волосы упали на спину. Подошёл к ней. Она лежала на боку, уткнувшись носом в подушку, и на губах застыла лёгкая улыбка. Я наклонился и поцеловал её в висок — едва касаясь губами.

— Спи, Мэй.

Она улыбнулась во сне. Что-то пробормотала. Я открыл портал — воздух дрогнул, замерцал золотистой дымкой — и шагнул в резиденцию Кая.

Брат жил в другом крыле мира духов — его дом был современнее моего, с элементами человеческой архитектуры, которую он так любил изучать. Просторная гостиная, панорамные окна, выходящие на бесконечные рисовые поля, и вечный тёплый свет, что лился отовсюду и ниоткуда одновременно. Кай сидел на низком диване с чашкой чая. Лин, как всегда, развалился в кресле, закинув ногу на подлокотник. А вокруг них носились трое племянников. Сору, старший, с серебристыми волосами и серьёзными янтарными глазами. Кайто, средний, рыжеватый и вечно улыбающийся. И маленькая Юки, белая как снег. Они гонялись друг за другом по гостиной, кувыркались, смеялись, и на секунду я замер, глядя на них. Когда-нибудь и у меня будут такие. Мои и Мэй.

— О-о-о-о! — Лин заметил меня первым. — Ну наконец-то! Старший брат! Ты добрался! Мы уж думали, ты там навечно в своей человеческой берлоге застрял!

Кай отставил чашку, поднялся и поклонился — сдержанно, уважительно, как всегда.

— Брат. Я слышал от Лина, что ты нашёл Мэй. Это правда?

Я сел на диван, откинулся на спинку и позволил себе выдохнуть. Девять хвостов улеглись вокруг меня серебристым покрывалом. Кай сел напротив, Лин остался в своём кресле, а племянники — Сору, Кайто и маленькая Юки — тут же бросили свою возню и облепили меня со всех сторон.

— Дядя Рэн! Дядя Рэн! — Юки забралась мне на колени и дёрнула за прядь волос. — Папа сказал, ты нашёл свою жену! Это правда? Она красивая? Она добрая? Она будет нас любить?

— Тише, Юки, — Кай улыбнулся, но не одёрнул дочь. — Дай дяде хотя бы чаю выпить.

— Ничего, — я погладил Юки по голове. — Да, я нашёл её. Она красивая. Очень. И добрая. И вы ей понравитесь.

— А когда мы её увидим? — спросил Кайто, забираясь на подлокотник. — Лин сказал, она печенье печёт! С корицей!

— Лин много чего говорит, — я бросил взгляд на среднего брата, который сделал вид, что очень занят разглядыванием потолка.

— Но это же правда? — не унимался Кайто.

— Правда. И гладит за ухом. И духов любит.

Из боковой двери начали выглядывать духи Кая — маленькие домовые, хранители очага, несколько лисьих духов с янтарными глазами. Они подбирались ближе, делая вид, что поправляют подушки или разливают чай, но на самом деле ловили каждое слово.

— Господин Рэн, — один из них, самый старый, с седой шёрсткой, всё же набрался смелости, — а правда, что госпожа Мэй вернулась?

— Правда, — я кивнул.

Духи запереглядывались, зашептались.

— Огневик Калеб уже навещал нас и всё рассказал

— Калеб? — Лин подскочил в кресле. — Этот маленький поджигатель уже проболтался⁈

— Он просто… очень рад.

— Ещё бы! — Лин расхохотался.

Кай улыбнулся. Мягко. Понимающе. Он всегда был самым спокойным из нас. Самым рассудительным.

— Я слышал, — сказал он, — что вы с Мэй посетили храм. В мире людей.

— Да. Вчера. Я показал ей. Она… она почувствовала его. Сказала, что он как во сне. Что она знает это место. Но пока не помнит.

— Ещё немного — и храм в мире духов посетите, — тихо сказал Кай. — Поезд ждёт. Духи в храме ждут. И богиня-мать ждёт. Ты знаешь это.

— Знаю. Я не тороплю её. Она должна прийти сама. Вспомнить сама. Почувствовать.

— Она уже чувствует, — сказал Лин, и в его голосе не было обычной насмешки. — Я видел её тогда, в твоём доме. Она смотрит на тебя так, будто знает. Будто помнит. Просто пока не верит себе.

— Она боится, — я вздохнул. — Не меня. Не духов. А того, что всё это — правда. Что мир сложнее, чем она думала. Что я — не просто человек.

— А ты скоро скажешь ей? — спросил Кай.

— Скоро. Очень скоро. Я больше не могу врать. Каждый раз, когда она называет меня «лисом» и гладит за ухом, я думаю — вот сейчас. Сейчас я обращусь и скажу: «Мэй, это я. Я — тот мужчина из сна. Я — твой муж. Пятьсот лет. Прости, что не сказал раньше».

— И почему не говоришь? — Юки, всё ещё сидевшая у меня на коленях, подняла свои огромные янтарные глаза.

— Потому что боюсь её потерять, — честно ответил я. — Снова.

Кай накрыл мою ладонь своей.

— Не потеряешь. Она — твоя истинная. Она всегда возвращается и в этот раз останется. Навсегда.

— А где твоя жена, Кай? — спросил я, оглядывая гостиную. Обычно Мия, супруга младшего брата, всегда была где-то рядом — с книгой, с чаем, с очередным проектом, от которого у Кая кругом шла голова.

Кай усмехнулся.

— Посещает мир людей. Взяла пример с тебя. Увлеклась миром моды. Сейчас в Париже, на какой-то Неделе моды. Говорит, это вдохновляет. Я не спорю. Она прислала мне вчера фотографию шляпки. Скоро должна вернуться. Говорит, соскучилась по детям и по мне.

Я хмыкнул. Мия всегда была самой энергичной из всех невесток дома Сирояма. Когда-то она была человеческой женщиной, как и Мэй. Теперь — бессмертная, как и все мы, но её тяга к миру людей никогда не угасала.

— А твоя, Лин? — я повернулся к среднему брату.

Лин, который до этого момента очень старательно делал вид, что его нет в комнате, вдруг закашлялся и уставился в чашку с чаем.

— О, э-э-э… ну, в общем… она на сносях.

Повисла пауза. Кай перестал улыбаться. Я медленно поставил чашку на стол. Юки на моих коленях замерла.

— Лин? — переспросил я.

— Ну что? — он попытался изобразить беззаботность, но получалось плохо.

— Давно?

— Семь месяцев, — пробормотал он в чашку.

— Семь⁈ — Кай поднялся с дивана. — Ты хочешь сказать, что твоя жена семь месяцев беременна, а ты нам только сейчас говоришь⁈

— Ну, я как-то… не знал, как сказать…

— Ты не знал, как сказать⁈ — я уставился на него. — «У меня будет ребёнок» — четыре слова, Лин!

— Я боялся сглазить! — он вскинул руки. — Вы же знаете, у нас в семье всё непросто! Я ждал подходящего момента⁈ — Кай уже стоял над ним, скрестив руки на груди.

Я откинулся на спинку дивана и рассмеялся.

— У нас будет ещё один племянник, — сказал я. — Или племянница.

— Племянница, — буркнул Лин из-под ладоней. — Мы уже знаем.

— Племянница, — повторил Кай и медленно опустился на диван. — Богиня будет в восторге.

— Она уже в восторге, — вздохнул Лин. — Она мне каждую неделю снится и спрашивает, выбрали ли мы имя.

Лин — наш вечный мальчишка, беззаботный проказник, который никогда не воспринимал жизнь всерьёз, — станет отцом. Это было невероятно, неожиданно и в то же время так правильно.

— Лин, ты меня удивил. Правда. Передавай благословения своей жене Карин. Ещё немного — и на свет появится новая кицунэ. Первая дочь в твоей семье.

Лин улыбнулся. По-настоящему. Без обычной хитринки, без вечной усмешки. Он был счастлив. Это его первый ребёнок. И я был счастлив за него.

— Я передам, — сказал он тихо.

Кай посмотрел на меня. Серьёзно. Без улыбки. Так, как умел только он.

— Брат, мы ждём твоих.

Я отставил чашку. Знал, что этот разговор неизбежен.

— Кай… ты знаешь… Мэй…

— Не тяни с обращением, — его голос был мягким, но твёрдым. — Я не хочу видеть тебя потерянным. Как тогда, когда она умерла.

Я сглотнул. В горле встал ком. Кай был там. Пятьсот лет назад. Когда я стоял над её телом и не мог поверить, что опоздал, когда я выл на луну так, что богиня спустилась с небес, когда я почти ушёл за грань — туда, откуда не возвращаются.

— Ты едва выжил тогда, — продолжил Кай. — Мы с Лином думали, что потеряем тебя. Ты пятьсот лет ждал, Рэн. Она здесь. Она рядом. Она уже твоя. Не тяни. Сделай её бессмертной, чтобы больше никогда не терять.

— Она пока не готова.

— Ты уверен? Или ты сам не готов?

Я не ответил. Потому что он был прав. В чём-то прав.

Я поднялся с дивана. Девять хвостов, что до этого мирно лежали вокруг меня, дрогнули и пришли в движение.

— Ладно, — сказал я. — Я пойду. Мэй скоро проснётся. Не хочу, чтобы она волновалась, куда делся её лис.

Я уже шагнул к порогу, когда Кай произнёс мне в спину:

— Рэн.

Я обернулся.

— Тебе нужно ей рассказать. Человек никогда не будет готов узнать правду. Никогда. Она будет бояться. Будет сомневаться. Это нормально. Это по-человечески. Но если ты будешь ждать идеального момента — ты его не дождёшься. Лучше… — он выдержал паузу, — лучше раньше, чем поздно, Рэн.

Я встретил его взгляд. Кай. Мой младший брат. Тот, кто видел, как я умирал от горя пятьсот лет назад. Тот, кто помог мне выжить. Тот, кто всегда говорил правду, даже когда она была неудобной.

— Я знаю, — ответил я. — Знаю. Я скажу ей. Скоро. Очень скоро.

— Хорошо, — Кай кивнул. — И знай: мы все ждём. Мы — твоя семья и мы хотим видеть тебя счастливым. Оба мира хотят. И богиня хочет. Она мне вчера приснилась, кстати.

Я усмехнулся. Поднял руку в прощальном жесте. Открыл портал — воздух дрогнул, замерцал золотистой дымкой и шагнул обратно.

Я зашёл в квартиру через портал. Бесшумно. Мягко. Лунный свет лился сквозь занавески, рисовал серебряные полосы на полу, на кровати, на её лице. Она спала. Моя Мэй. Моя жена. Раскинулась на кровати, зарывшись щекой в подушку, и тихо, едва слышно дышала. Одеяло сползло, открывая плечо, и я поправил его — осторожно, кончиками пальцев.

Я сел на край кровати. Девять хвостов улеглись вокруг меня, как серебристое покрывало.

Смотрел на её лицо. На ресницы, что чуть подрагивали во сне. На губы, что всё ещё хранили лёгкую улыбку. На кольцо, что сияло на её пальце.

— Моя жена, — прошептал я. — Скоро. Скоро я расскажу тебе всё.

Она не проснулась. Только вздохнула чуть глубже и повернулась на бок, лицом ко мне.

— И я не знаю, простишь ли ты меня, — продолжал я, и слова лились сами, тихие, горькие, те, что я носил в себе слишком долго. — За то, что я жил в образе лиса в твоей квартире. За то, что видел то, что не должен был видеть. За то, что слышал то, что не должен был слышать. Как ты переодевалась. Как рассказывала мне — лису — о своих снах, о своих страхах, о своих желаниях. Как краснела, говоря о Рэнносукэ, не зная, что я — это он. Что лис, которому ты доверяла, и мужчина, которого ты целовала, — одно существо.

Я провёл пальцем по её щеке. Едва касаясь.

— Я не хотел обманывать. Но я не знал, как иначе. Как подойти. Как сказать: «Здравствуй, Мэй. Я твой муж. Ты умерла пятьсот лет назад. Я ждал тебя всё это время. А теперь ты вернулась, но не помнишь». Разве можно так? Разве это честно — обрушить на тебя всё сразу?

Я вздохнул.

— Ты, наверное, разозлишься. Ты имеешь право. Ты можешь кричать, плакать, прогонять меня. Я выдержу. Я выдержал пятьсот лет — выдержу и это. Только не уходи. Только останься. Дай мне шанс. Один шанс. Я всё объясню. Всё покажу. Весь наш мир. Всю нашу вечность.

Она не отвечала. Спала. И я был рад этому. Потому что пока она спит — она рядом. Пока она спит — она моя. Пока она спит — я могу говорить всё, что не смею сказать наяву. Я наклонился и поцеловал её в лоб.

— Спи, Мэй. Спи. Завтра. Завтра я, возможно, всё расскажу. И будь что будет.

Я приложил руку к её голове. Осторожно, едва касаясь. Пальцы замерли на виске, и я закрыл глаза, посылая ей сон. Не просто сон — воспоминание. Нашу первую встречу. Ту, что случилась пятьсот лет назад. Ту, с которой всё началось…

Я лежал без сознания. Почти. Где-то на грани — слышал звуки, голоса, но не мог пошевелиться, не мог открыть глаза. Рана в боку и в животе горела огнём. Человеческое тело — такое хрупкое, такое нелепое — умирало. Я, бессмертный кицунэ, первый посланник Инари, умирал в человеческом облике от ран, нанесённых обычными разбойниками. Позор.

А потом я услышал её голос.

— Боже… — она продиралась сквозь кусты, и её дыхание было частым, взволнованным. — Эй! Эй, ты! Ты жив? О боже, сколько крови…

Её руки коснулись меня. Маленькие. Тёплые. Они ощупывали рану, и я слышал, как она ахнула.

— В живот… и в бок… боже, кто ж тебя так? Ты слышишь меня? Эй! Не умирай! Слышишь? Не умирай!

Я попытался ответить, но из горла вырвался только хрип. Она замерла, а потом начала действовать. Я слышал, как она побежала к ручью, как плещется вода, как рвётся ткань. Её шаги — быстрые, лёгкие. Её дыхание — взволнованное, но решительное. А потом она вернулась и начала промывать рану. Ледяная вода обожгла, но я не пошевелился.

— Так, так… — бормотала она, и её пальцы осторожно, но настойчиво ощупывали края раны. — Глубоко. Очень глубоко. Но органы не задеты. Кажется. Боже, я не знаю! Я не лекарь! Я просто дочь самурая! Что я делаю⁈ Что я вообще делаю⁈

Она плеснула сакэ на рану. На этот раз я дёрнулся — чисто рефлекторно. Она ойкнула.

— Прости! Прости-прости-прости! Я знаю, это больно! Но надо! Иначе заражение! Ты же не хочешь умереть от заражения?

Она достала мазь. Я слышал, как она открывает баночку — травяной запах ударил в нос. Её пальцы, теперь пахнущие травами и сакэ, начали осторожно наносить мазь на рану.

— Боже, отец меня убьёт… если узнают, что я тут раздеваю мужчину… боже, позор… даже для меня позор… а если кто-то увидит? А если он расскажет? Он же ронин! У него нет чести! Или есть? Боже, я даже не знаю его имени, а уже трогаю его голый живот! И бок! И… и всё остальное!

Она замерла. Её пальцы застыли на моей груди. Я слышал, как она сглотнула.

— Он выдаст меня за первого встречного, если узнает, — прошептала она. — Отец. Он же старый, честь превыше всего. А честь дочери — это… о боже… Он решит, что я опозорена и выдаст меня замуж. За крестьянина! За торговца! За кого угодно! Лишь бы смыть позор!

Она снова забормотала, и её пальцы вернулись к работе — теперь она накладывала повязку, обматывая тканью мой торс.

— А ты даже не знаешь, что я тут паникую, — сказала она, и в её голосе прозвучала странная смесь обиды и облегчения. — Лежишь без сознания. Красивый. С белыми волосами. Как у духа. Может, ты и есть дух? Может, ты мне снишься? О боже, я схожу с ума. Я разговариваю с бессознательным раненым. Мне нужен муж. Срочно. Чтобы я перестала разговаривать с незнакомцами в лесу.

Она затянула последний узел. Я чувствовал, как повязка держит крепко, как кровь больше не течёт. Она спасла меня.

— Всё, — выдохнула она и села рядом, тяжело дыша. — Готово. Живи. Я тебе это… я тебя спасла. Ты мне должен. Когда очнёшься — скажешь спасибо. А пока… — она помолчала, и я услышал в её голосе улыбку, — а пока я посторожу, чтобы тебя не добили и чтобы никто не узнал, что я тут раздевала мужчину. Боже. Какой позор.

Она сидела рядом, и её дыхание постепенно выравнивалось. А я лежал, сознание, затуманенное болью и кровопотерей медленно текло — бессмертный кицунэ, спасённый смертной женщиной, — и впервые за пятьсот лет чувствовал, как внутри что-то тает. Что-то древнее. Что-то вечное. Что-то, что потом станет любовью.

Я открыл глаза. Тело всё ещё болело, но рана уже затягивалась — ещё бы, я же кицунэ. Могла бы и не спасать. Просто тело бы пропало, и появилось новое. Но она не знала. Она бросилась ко мне, испугалась за меня, за незнакомого ронина, за чужую жизнь.

Я приподнялся на локте и огляделся. Ручей журчал. Птицы пели. Солнце клонилось к закату, окрашивая лес в золотые и розовые тона, а она сидела, привалившись спиной к стволу старой криптомерии, и спала. Её голова чуть склонилась набок, руки лежали на коленях, сжатые в кулаки, будто даже во сне она была готова к бою. Длинные чёрные волосы рассыпались по плечам, спутались, и один непослушный локон упал ей на лицо.

Я сел. Осторожно, стараясь не шуметь. Протянул руку и убрал прядь с её лица. Заправил за ухо. Её кожа была тёплой, мягкой, и мои пальцы задержались на секунду дольше, чем следовало.

Она распахнула глаза и отпрыгнула от меня. Танто уже был в её руке, хотя я даже не заметил, когда она успела его выхватить.

— Не трогай! Нет! Нельзя! Не приставай! — взвизгнула она, выставляя клинок перед собой. Её глаза были дикими, испуганными.

— Я… — я поднял руки, показывая пустые ладони. — Рэн. Меня зовут Рэн.

Она моргнула. Опустила танто.

— Ты… — она вгляделась в моё лицо, и её щёки начали медленно краснеть. — Ты живой. Я думала… я думала, ты умрёшь.

— Ты спасла меня.

— Я… — она открыла рот, закрыла, и танто опустился ещё ниже. — Ты слышал? Ты что-нибудь слышал? Я говорила… я там… боже…

— Я ничего не слышал, — сказал я и впервые за этот день улыбнулся. — Я был без сознания. Почти мёртвый. Ты меня спасла. Спасибо.

Она смотрела на меня. Её глаза — тёмные, глубокие, недоверчивые — изучали моё лицо, а потом она выдохнула, убрала танто в ножны и села обратно под дерево.

— Хорошо, — сказала она. — Ты мой должник. Я это уже говорила, кажется. И ты никому не расскажешь.

— О чём?

— О том, что я… что ты был… что я тебя…

— Ты спасла меня. Остальное не имеет значения.

Она посмотрела на меня. Долго. Внимательно, а потом чуть улыбнулась — впервые за всё время.

— Хорошо. Тогда живи, Рэн. И будь осторожнее с разбойниками.

Я видел, как её глаза двигаются под веками. Быстро-быстро — она смотрела сон. Наш сон. Нашу первую встречу. Ту, что случилась пятьсот лет назад у горного ручья, когда она была дочерью самурая, а я притворялся раненым ронином. Её ресницы подрагивали, губы чуть шевелились

Я смотрел на неё и не мог оторваться. Может… может, так она вспомнит меня? Не через слова, не через признание, не через страх. А через сон. Через ту память, что живёт глубже, чем разум. Через то, что никогда не умирало, даже когда она умирала.

Её лицо во сне было спокойным. Не испуганным. Не напряжённым. Она смотрела ту встречу — и не боялась. Может быть, где-то там, в глубине сна, она узнавала меня.

Я убрал руку с её головы. Осторожно, чтобы не разбудить. Сон продолжится и без меня — теперь он её. Её воспоминание. Её прошлое. Её первая встреча с мужчиной, который ждал её пять столетий.

Я обратился в лиса. Девять хвостов втянулись, тело стало легче, компактнее, звериным. Прыгнул на кровать, потоптался, устраиваясь, и лёг рядом. Положил морду на лапы и стал смотреть на неё. Моя Мэй. Ты спишь. Ты видишь наш первый день. И я надеюсь — очень надеюсь, — что когда ты проснёшься, что-то изменится. Что-то в твоих глазах. Что-то в твоей улыбке. И наконец то ты скажешь: «Я помню».

Я проснулась по будильнику. Телефон надрывался на тумбочке, вибрируя и подпрыгивая. Я вслепую нашарила его, выключила и села на кровати. Сердце колотилось как бешеное. В висках стучало. Во рту пересохло.

— Боже… — прошептала я, прижимая ладонь к груди. — Мне снился такой сон… Такой…

Там был Рэн. И я. Но не те, что сейчас — другие. Древние. Я была в странной одежде, с мечом, с танто за поясом. А он лежал у ручья, истекающий кровью, и я спасала его. Перевязывала. Бормотала про отца и про позор. А потом он очнулся, убрал прядь с моего лица, и я отпрыгнула от него, как дикая кошка.

— Боже… — повторила я и уставилась в стену.

Лис лежал рядом. Смотрел на меня своими янтарными глазами. Очень внимательно.

— Рэн, — я повернулась к нему, — мне такое приснилось! Такое… — я схватилась за голову. — Там был Рэнносукэ. И я. Но мы были другими. Как будто в прошлом. Я была дочерью самурая. Или воином. Не знаю. У меня был меч. И я нашла его в лесу. Он был ранен. Разбойники. И я… я спасала его. Перевязывала. А сама паниковала, что отец меня убьёт, если узнает, что я трогала голого мужчину.

Лис чуть наклонил голову набок. Слушал.

— И это было так реально, Рэн! Так, будто я сама там была. Будто это не сон, а воспоминание. Но этого же не может быть, правда? — я вгляделась в его янтарные глаза, будто он мог ответить. — Я, наверное, просто переработала. Или дораму какую-то вспомнила. Или фильм. Точно фильм. Был какой-то исторический фильм про ронина и дочь самурая. Я его смотрела когда то давно. Просто мозг взял и наложил наши лица на героев. Да?

Лис фыркнул. Я не поняла, что это значит, но решила, что он согласен.

— Вот именно, — я кивнула и откинула одеяло. — Но какой кадр… — я замерла на полпути к шкафу. — Знаешь, этот сон надо в мангу добавить. В «Кицунэ». Как флешбэк. Как прошлую жизнь героини, где она воин, а он раненый странник. Это же идеально! Это и романтика, и юмор, и исторический контекст!

Я уже рылась в сумке в поисках блокнота.

— Надо записать, пока не забыла. И тот кадр — когда он очнулся и убрал прядь с моего лица. То есть с её лица. И она отпрыгнула с танто. Это же сцена! Готовая! Для манги! Для анимации! Боже, Рэн, у меня гениальные сны!

Лис зевнул. Кажется, он был со мной согласен.

Я схватила блокнот и начала быстро записывать. Сцена у ручья. Раненый ронин. Дочь самурая. Диалог про позор. И его слова: «Ты спасла меня». Надо будет потом показать Рэнносукэ. Интересно, что он скажет. У меня до сих пор мурашки по коже.

Я быстро собралась: юбка, блузка, туфли, волосы в высокий хвост. Оставила лису курицу — он даже не пошевелился, только хвостом вильнул, — чмокнула его в нос и выбежала за дверь. Утренний воздух пах весной и влажной листвой, где-то пели птицы, лес шумел. Я бежала к остановке, когда телефон зазвонил.

Харука.

— Мэй! Мэй! Я соскучилась! — её голос звенел в трубке, как колокольчик. — Ты где пропала? Мы не виделись со встречи выпускников! Я уже забыла, как ты выглядишь! Ты вообще жива?

— Харука, я тоже по тебе скучала! — я засмеялась, запрыгивая в автобус и занимая место у окна. — Как ты? Как Хиро? Как кошка?

— Хиро — чудо! Кошка — зараза! — она расхохоталась. — Я бегу на работу, поэтому давай быстро: как тебе работа у инвестора?

— Всё отлично! — я улыбнулась, глядя в окно. — Серьёзно, Харука, я даже не ожидала. Коллектив хороший, проекты интересные, ассистент — старательный. И… всё хорошо.

— «Всё хорошо»? — Харука прищурилась, я прямо слышала это по голосу. — Мэй, я тебя знаю. Когда ты говоришь «всё хорошо» таким тоном, значит, всё ОЧЕНЬ хорошо. Особенно с инвестором. Колись.

— Харука, я в автобусе!

— А я на улице! И мне всё равно! Колись!

Я вздохнула и улыбнулась ещё шире.

— Ну… он за мной ухаживает. Очень. Цветы пока не дарил, но зато показал свой дом. И храм. Семейный. В горах. Там сакура цветёт. И духи живут.

— Духи? — Харука хихикнула. — В смысле атмосфера? Или прям настоящие духи?

— И те, и другие, — я загадочно улыбнулась. — Расскажу при встрече. Это долгая история.

— Жду не дождусь! Ладно, Мэй, я уже почти на работе. Давай встретимся на выходных? Посидим в кафе, как раньше. Ты, я, кофе, чизкейки. И ты мне всё-всё расскажешь.

— Пока не знаю, смогу ли, но я постараюсь вырваться! Целую, Харука.

— Целую! И не смей пропадать!

Я убрала телефон в сумку и откинулась на спинку сиденья. Автобус вёз меня к центру, к офису, к Рэну. И я чувствовала, как внутри разливается тепло. Всё и правда было хорошо. Очень хорошо.

Я смотрела в окно на проплывающие мимо храмы, витрины, цветущие сакуры, и пыталась унять сердце. Но оно не слушалось. Оно колотилось где-то в горле, потому что я вдруг вспомнила вчерашнее. Машину. Его руки. Как он дёрнул кресло и утянул меня на себя. Как его ладони скользили по моей спине, по бёдрам, как сжимали ягодицу, как он целовал меня и как потом сказал: «Я буду мечтать о повторении. И о продолжении». Боже. Боже. Боже.

Я прижала ладони к пылающим щекам. Мне же сейчас с ним работать. Смотреть ему в глаза. Обсуждать мангу. Показывать наброски. А он… он же вчера сказал это. Прямо в лоб. Про продолжение. Про то, что хочет меня. Про то, что ждёт. Как я теперь войду в его кабинет? Как я буду стоять рядом и делать вид, что не помню, как он рычал мне в шею? Я закрыла лицо ладонями и тихо застонала. Катастрофа. Полная. Абсолютная.

Я взрослая женщина. Мне двадцать один год. Я взрослая. Меня не пугает близость. Совсем. И я вообще не стесняюсь. Я спокойна. Я уверена в себе. Я…

Мысленно я повторяла это всю дорогу от автобусной остановки до небоскрёба. Повторяла, пока шла через стеклянные двери. Повторяла, пока поднималась по ступенькам. Повторяла, пока…

Пока не вошла в здание и не встретила Рэна у лифта.

Он стоял там — в тёмно-синем костюме, с чашкой кофе в руке, платиновые волосы чуть растрёпаны, будто он только что провёл по ним ладонью. Увидел меня — и улыбнулся.

— Мэй, доброе утро.

— Д-доброе утро, — выдохнула я и почувствовала, как краска заливает лицо. Не просто щёки. Уши. Шею. Всё. Я горела. Как Калеб.

Он подошёл ближе. Медленно. Остановился в шаге от меня. Протянул руку, поднял за подбородок моё лицо. Я смотрела на него снизу вверх и, кажется, забыла, как дышать.

— Тебе жарко? — спросил он, и в его светлых глазах плясали золотые чёртики.

— Да… то есть нет… то есть… боже…

Он усмехнулся. Наклонился. И поцеловал прямо в холле у всех на виду.

— Скучал, — прошептал он мне в губы.

И я растаяла. Окончательно. Бесповоротно.

— Рэн! Ты… — я хотела возмутиться, но голос предательски дрогнул.

— Мэй, — он смотрел на меня сверху вниз, и в его светлых глазах плясали золотые искры, — сегодня ты смущаешься особенно сильно. Это из-за вчерашнего?

Щёки пылали так, что, казалось, сейчас загорятся волосы.

— Рэн… — только и смогла выдавить я.

Он улыбнулся.

— Не смущайся, — сказал он, и его большой палец скользнул по моей скуле, очерчивая линию челюсти. — Просто ты мне нравишься. Очень сильно, Мэй. И то, что было… — он сделал крошечную паузу, и моё сердце пропустило удар, — … это лишь показывает, насколько мне хочется быть ближе к тебе.

Я покраснела. Хотя, казалось бы, дальше некуда и пискнула. Издала какой-то сдавленный, совершенно неприличный звук, похожий на мышиный.

Он тихо рассмеялся. Опустил руку. Взял меня за ладонь и переплёл пальцы.

— Идём. Лифт пришёл. Пора работать.

Двери лифта закрылись. Мы остались вдвоём в замкнутом пространстве — зеркала, неоновый свет, тихая музыка где-то на фоне. И тишина. Звенящая. Наполненная тем, что мы оба знали, но не произносили.

Я стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и не могла отвести от него взгляда. Он смотрел на меня — пристально, жадно, с тем самым огнём в янтарных глазах, от которого у меня плавились кости.

— Рэн… — прошептала я.

И он сорвался. Шагнул ко мне, прижал к себе, обнял. Я подняла глаза, и он тут же поцеловал меня. Вжал в стену лифта. Его губы были горячими, требовательными, нетерпеливыми. Сегодня он был другим — не нежным, не осторожным. Голодным. Он целовал меня так, будто ждал этого всё утро, всю ночь. Его рука скользнула по моему бедру вверх, медленно, но властно, и сжала. Крепко. По-хозяйски. Я ахнула ему в губы и почувствовала, как таю — буквально, как воск на огне. Мои пальцы вцепились в его пиджак.

Он резко ткнул кнопку остановки. Лифт дёрнулся и замер между этажами. Красная лампочка на панели замигала, но я даже не посмотрела на неё. Я смотрела только на него.

— Рэн… — выдохнула я.

Он подхватил меня за ягодицы и приподнял. Мои ноги сами обвили его бёдра, юбка задралась, и он вжал меня в стену лифта — крепко, сильно, так, что между нашими телами не осталось ни миллиметра.

— Мэй… — его голос был хриплым, прерывистым. — Прости. Я… я не должен был… так…

— Не извиняйся, — прошептала я, глядя в его потемневшие янтарные глаза.

И сама поцеловала его. Обхватила его лицо ладонями, притянула ближе и поцеловала. Он замер на долю секунды, а потом ответил, прижимая меня к стене всем телом. Его пальцы впились в мои бёдра, мои руки запутались в его волосах. Лифт стоял. Мир остановился. Были только мы. Только этот момент. Только этот поцелуй.

Я застонала. Сама не поняла, как этот звук вырвался из моих губ — тихий, гортанный, полный желания.

— Мэй… боже… я снова не сдержан… — его голос был хриплым, полным раскаяния и страсти одновременно.

— Рэн… всё хорошо, — прошептала я, всё ещё обвивая его ногами, всё ещё прижимаясь к нему всем телом.

Его губы покрывали моё лицо. Лоб. Веки. Скулы. Подбородок. Он целовал меня так, будто я была святыней, а он — паломником, который ждал этого. Мои губы встречались с его, а потом отрывались и скользили ниже. По его подбородку. По шее. Туда, где бился пульс — быстрый, горячий, такой же неровный, как мой. Я целовала его шею, и он рычал. Его пальцы сильнее сжимали мои бёдра, вжимали меня в стену, и я чувствовала, как его тело дрожит от напряжения. От желания. От меня.

— Рэн… работа… ах… — выдохнула я, всё ещё чувствуя его губы на своей шее, а его руки на своих бёдрах. Мысли путались. Сердце колотилось. Где-то там, за стенами лифта, существовал офис, ассистент Кенто, дедлайны, манга, анимация. Но здесь и сейчас не было ничего, кроме него.

— Да… работа, Мэй… — он поднял голову, и его глаза всё ещё горели тем самым янтарным огнём. Но он остановился. Взял себя в руки. — Продолжим позже?

Он смотрел и ждал ответа. Не давил. Не торопил. Просто ждал. Его дыхание всё ещё было неровным, а пальцы всё ещё сжимали мои бёдра — но он ждал.

Я смущённо кивнула. Щёки горели. Губы припухли от поцелуев. Юбка была в полном беспорядке.

— Моя Мэй, — прошептал он и коснулся губами моего лба.

Потом отпустил меня. Поправил мою юбку, одёрнул блузку, заправил выбившуюся прядь мне за ухо. И только потом нажал кнопку. Лифт мягко дёрнулся и поплыл вверх.

Я сглотнула, пытаясь отдышаться. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, губы горели от поцелуев, а мысли путались. Лифт мягко скользил вверх, отсчитывая этажи, а я не могла собраться с духом.

— Мэй, — он стоял напротив, поправляя пиджак, и его глаза всё ещё были тёмными от желания, но голос звучал мягко, виновато, — я не должен был. Снова. Прости. Ты меня сводишь с ума, но это не оправдание.

— Рэн, всё… всё хорошо. Просто… — я замялась, кусая губу. Боже. Как сказать мужчине, что опыта у тебя ноль? Что все эти постельные сцены, которые ты рисуешь с такой уверенностью, — чистая теория? Что ты девственица в двадцать один год? Может, он сейчас испугается. Может, отшатнётся. Может, решит, что я странная или что со мной слишком сложно.

— Мэй? — он наклонил голову, вглядываясь в моё лицо.

— Я… я ни разу… — выпалила я и зажмурилась, не в силах смотреть ему в глаза.

Повисла пауза. Длинная. Мучительная.

— Мэй… значит, ты берегла себя для кого-то особенного.

Я открыла глаза. Он смотрел на меня без насмешки, без удивления, без разочарования. Только тепло. Только нежность.

Я смущённо кивнула.

— Я ценю это, — сказал он. — Очень ценю. И то, что ты не отталкиваешь меня, что доверяешь, что позволяешь быть рядом. Это… это больше, чем ты думаешь.

Я покраснела. От корней волос до кончиков пальцев. Он шагнул ближе, взял мою руку и поцеловал ладонь — туда, где на безымянном пальце сияло кольцо с лисьей мордой.

— Я никуда не спешу, Мэй. Я же сказал. У нас впереди сколько угодно времени. Хоть вечность.

— Но ты… — начала я, всё ещё чувствуя, как горят щёки. — Ты, наверное, думаешь, что я странная. Что в двадцать один год и ни разу… Это же ненормально, да? Все вокруг уже давно…

— Тш-ш-ш, — он прижал палец к моим губам, и я замолчала. — Важно только то, что хочешь ты, Мэй. И только то, что тебе нравится. Остальное — детали. Не думай об этом.

— Но…

— Никаких «но», — он убрал палец и заменил его лёгким, почти невесомым поцелуем. — Ты — это ты. Твоя жизнь. Твой выбор. Твоё тело. И то, что ты берегла его — это не странность. Это твоя ценность. Твоё право. Я уважаю это. И ценю. Очень.

Я смотрела на него и не могла поверить. Он говорил именно то, что мне нужно было услышать. Именно так, как нужно. Без давления. Без удивления. Без разочарования. Просто — принимал. Просто — ждал.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — он улыбнулся — А теперь — работа. Твой ассистент, наверное, уже гадает, куда ты пропала. И я жду пилот. И анимация сама себя не нарисует.

Я тихо рассмеялась. Напряжение отпустило. Он снова взял меня за руку, и когда двери лифта открылись, мы вышли вместе как ни в чём не бывало, только юбка чуть помята, да губы припухли.

Мы остановились у двери моего кабинета. Я поправила юбку и украдкой глянула в отражение стеклянной перегородки. Волосы растрёпаны, щёки горят, губы припухли — в общем, вид как после того самого, но, кажется, никто в коридоре не обратил внимания. Все были заняты своими делами.

— Обед вместе? — спросил Рэн, всё ещё держа меня за руку. Его большой палец поглаживал тыльную сторону моей ладони.

Я улыбнулась и кивнула.

— Хорошо. Я зайду за тобой в час. Будь готова.

— Буду, — пообещала я.

Он наклонился, коснулся губами моего лба, развернулся и пошёл по коридору к своему кабинету. Я проводила его взглядом. Широкие плечи. Уверенная походка. Платиновые волосы, что блестели в утреннем свете.

Я толкнула дверь кабинета. Кенто уже был там — сидел за своим столом, сортируя какие-то распечатки, и при моём появлении поднял голову.

— Мэй-сан! Доброе утро! Вы сегодня позже обычного.

— Доброе утро, Кенто-кун. Да, автобус задержался, — соврала я, садясь за свой стол и включая планшет. — Что у нас сегодня?

— Фоны для третьего эпизода, правки по цветокоррекции от Акане и… — он замялся, — … вы обещали прислать пилот господину Сирояме. Он ждёт.

— Помню, — я вздохнула и открыла файл. — Сейчас всё отправлю. И обложку для Такахаси-сана надо добить. Дел невпроворот.

Я села за планшет и глубоко вздохнула. Обложка. Такахаси-сан ждал эскизы и лучше отправить как можно раньше — пусть видит, что я ответственный художник.

— Кенто-кун, что у нас с референсами для обложки? Ты говорил, у тебя есть архивные фото храмов.

— Да, Мэй-сан! — он подскочил и начал рыться в папках. — Вот, я отобрал несколько. Храм Фусими Инари, вечерняя съёмка. Тории в тумане. И ещё — старые гравюры с кицунэ. Вот эта особенно хороша: лис смотрит на луну, девять хвостов распущены.

— Девять хвостов… — я задумалась, глядя на гравюру. — Да, это подойдёт. Я хочу сделать обложку загадочной. Тёмные тона, красные акценты. Лисья морда крупным планом, а в глазах — отражение торий и храма. Как будто ты смотришь на мир глазами кицунэ.

— Ого! — у Кенто загорелись глаза. — Это… это очень сильно, Мэй-сан! Очень концептуально! А название где разместим?

— Название внизу, золотым шрифтом. «Кицунэ». Просто и ясно.

Я открыла новый файл и начала набрасывать композицию. Кенто стоял рядом и подсказывал по цветам — где добавить теней, где усилить контраст. Мы спорили о шрифтах. Я хотела классический вертикальный, он предлагал современный минималистичный. Сошлись на компромиссе: классический, но с лёгкой стилизацией под каллиграфию.

Через два часа обложка была готова. Я откинулась в кресле и посмотрела на результат. Лисья морда с янтарными глазами смотрела прямо на зрителя. В глубине её глаз — красные тории, уходящие в бесконечность. Тёмный фон, золотое тиснение, и от всего изображения веяло тайной. Древней магией. Чем-то, что прячется за гранью реального.

— Это… это идеально, — прошептал Кенто. — Такахаси-сан будет в восторге. Я гарантирую.

— Отправляю, — я прикрепила файл и набрала сопроводительное письмо:

«Уважаемый Такахаси-сан, добрый день. Направляю вам эскиз обложки для первого выпуска. Концепция: отражение храма в глазах кицунэ. Жду ваших правок и комментариев. С уважением, Мэй.»

— Всё, — я нажала «отправить» и выдохнула. — Теперь пилот для Рэнносукэ.

— Я подготовил файлы, — Кенто уже протягивал мне флешку. — Раскадровка, синопсис, концепт-арты. Всё в одной папке.

— Ты золото, Кенто-кун. Просто золото.

Он покраснел. Я улыбнулась и начала загружать файлы на почту.

«Рэн, добрый день. Направляю пилот и наработки, как договаривались. Жду твоих мыслей. Мэй.»

Ответ от него пришёл через три минуты:

«Посмотрю и скажу. Обед в час. Я соскучился. p.s. Ты прекрасна, когда работаешь. Я видел через стекло.»

Я уставилась в телефон, перечитала сообщение трижды, потом подняла глаза. Сквозь стеклянную перегородку кабинета, из коридора, на меня смотрел Рэн. Он стоял, прислонившись плечом к кофейному автомату, с чашкой в одной руке и телефоном в другой. Увидел, что я заметила его, и улыбнулся.

Я быстро опустила глаза и набрала ответ:

«Рэн, ты смотрел?»

«Да.»

«Давно?»

«Важно не то, давно или нет, а как часто. Примерно каждые двадцать минут. Автомат с кофе удобно стоит напротив твоего кабинета.»

Я покраснела сильнее.

«Ты смущаешь…» — напечатала я.

«Зато ты знаешь, что я хочу на тебя смотреть.»

Я подняла глаза. Он всё ещё стоял там, у кофейного автомата и медленно смаковал кофе. Увидел, что я смотрю, и чуть приподнял стаканчик — молчаливый салют, лёгкий, невесомый, но полный тепла.

Я улыбнулась, а потом, сама не зная зачем, подняла руку и показала ему сердечко пальцами. Маленькое. Быстрое. Едва заметное. Но он заметил. Замер. Стаканчик застыл на полпути к губам. А потом на его лице отразилась улыбка и глаза засияли так, что у меня перехватило дыхание. В них был настоящий янтарный огонь. Тёплый. Счастливый. Совершенно не деловой.

Я тут же отдёрнула руку и уткнулась в планшет. Щёки горели. Сердце колотилось. Мысль металась: «Не тороплюсь ли я? Не слишком ли это? Мы знакомы всего ничего, а я уже сердечки ему показываю… А вдруг он подумает, что я легкомысленная? Или наоборот — что я слишком серьёзно настроена? Боже, Мэй, ну почему ты не можешь просто работать⁈»

Телефон пиликнул. Я глянула на экран.

«Я видел. Это взаимно. Обед через сорок минут. Жду.»

Я выдохнула и спрятала телефон в ящик стола. Кажется, не тороплюсь. Кажется, всё правильно. Кажется, он рад. Очень рад.

— Мэй-сан! — Кенто подскочил на стуле и уставился в монитор. — Такахаси-сан прислал ответ!

Я оторвалась от планшета и открыла почту. Письмо от редактора было коротким, как всегда:

«Мэй-тян. Обложку посмотрел. Лис хорош, тории хороши, всё красиво, но героиня нужна. Без неё манга напоминает историческую хронику, а нужно демонстрировать романтику. Это сёдзё, Мэй-тян, а не эпос о лисах. Добавь героиню. Можно с героем вместе. Можно их лица. Можно намёк. Но чтобы читательницы сразу видели: это история любви. Жду новый эскиз. Без опозданий. Такахаси.»

Мы с Кенто переглянулись и вздохнули разом.

— Историческая хроника… — пробормотала я, глядя на свою идеальную обложку. — А ведь он прав. Я так увлеклась лисом и храмом, что забыла про главное. Это же романтика. Любовь. История Мэй и Рэна.

— Мэй-сан, — Кенто уже открыл новую папку с референсами, — давайте сделаем так: оставим лиса, но добавим героиню. Может, она стоит спиной, а перед ней — лис? Или они смотрят друг на друга через тории? Или…

— Или, — я схватила перо и начала набрасывать, — героиня сидит на ступенях храма, а лис лежит рядом, положив голову ей на колени. В лунном свете. И сакура падает. Романтика. Нежность. Сёдзё.

— Да! — Кенто просиял. — Это именно то, что нужно! И поза такая… доверительная. Сразу видно — между ними что-то есть. Любовь. Связь.

— Тогда работаем. Ты готовь референсы с храмовыми ступенями, а я набросаю композицию.

— Есть! — Кенто схватился за клавиатуру, и мы снова погрузились в работу.

Я как раз дорисовывала контур героини — она сидела на ступенях храма, и ветер играл её волосами. Высунув язык от усердия, я пыхтела над изгибом её плеча, когда дверь открылась.

— Мэй, ты заработалась.

— Ой! — я подпрыгнула на стуле, чуть не опрокинув планшет.

Рэн стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Пиджак он снял, галстук был чуть ослаблен, рукава рубашки закатаны до локтей. Выглядел он расслабленно, но в глазах горел знакомый и такой привычный огонь.

— Обед, Мэй, — сказал он, и его губы дрогнули в улыбке. — Пошли в мой кабинет. Я заказал всего понемногу. Ты, наверное, голодная. И кофе. Твой любимый, с молоком.

— Да, сейчас! Только сохраню файл и… — я засуетилась, сохраняя наброски и поправляя волосы.

Кенто, сидевший за соседним столом, смущённо отвернулся к своему компьютеру. Он делал вид, что очень занят правкой какого-то фона, но его уши горели ярче, чем у меня. Я встала, поправила юбку и подошла к двери. Рэн взял меня за руку и повёл по коридору к своему кабинету.

— Ты так увлечённо работала, — сказал Рэн, когда мы вошли в его кабинет. На столике у окна уже стояли коробочки с едой, чайник и две чашки. Он пропустил меня вперёд и закрыл дверь. — Покажешь потом, что подготовила?

— Да, конечно! — я села на диван и потянулась к чашке с чаем. — У меня ещё идеи появились. Новые. Не только обложка.

— Слушаю, — он сел рядом, откинулся на спинку дивана и посмотрел на меня внимательно.

— Мне… — я замялась, крутя чашку в пальцах, — может, глупо звучит, но мне сон приснился. Сегодня. И я бы хотела взять его за основу для идеи. Как флешбэк для манги.

— Так, — он чуть подался вперёд. Его голос стал мягче.

— Героиня и герой встречаются в прошлом. В прошлой жизни. Он — ронин, странник без господина. Она — дочь самурая. Она находит его в лесу, раненого. Спасает. Перевязывает. И… это их первая встреча. До храма. До всего.

— Тебе это приснилось? — спросил он тихо.

— Да… — я посмотрела на него. — Сон был таким… реалистичным. Очень. Я видела детали. Запахи чувствовала. Лес. Ручей. Кровь на его одежде. Её пальцы, перепачканные сакэ и мазью. И… и я как будто была там. Как будто это не просто сон, а… как будто я где-то это уже видела. В фильме? В книге? Не знаю.

— Это хорошая идея, — сказал он наконец. — Очень хорошая. Флешбэк в прошлую жизнь. Это добавит глубины истории, героям. Я хочу это видеть. Нарисуй и покажи мне.

— Правда? — я улыбнулась. — Ты не думаешь, что это глупо — брать идеи из снов?

— Нет, — он взял мою руку и поцеловал ладонь. — Сны — это тоже реальность. Просто немного другая. Иногда они показывают то, что мы забыли. Или то, что должны вспомнить. Рисуй, Мэй. Всё, что видела. Всё, что чувствовала. Я хочу это видеть. Знаешь, — сказал он, глядя на меня, — когда ты работаешь, ты высовываешь язык. Совсем чуть-чуть. Вот так. — Он показал кончик языка и улыбнулся.

— Я⁈ — я вспыхнула. — Нет! Я не высовываю!

— Высовываешь. Я же говорил — я смотрел. Каждые двадцать минут. Ты очень сосредоточенная. И очень красивая. Особенно когда не знаешь, что на тебя смотрят.

— Рэн… — я спрятала лицо в свободной руке. — Ты опять меня смущаешь.

— Я не опять, — он убрал мою ладонь от лица и заглянул в глаза. — Я всегда. Это моя миссия смущать тебя, делать твои щечки розовыми. Ты становишься цвета сакуры. Мне нравится.

— Тебе нравится меня мучить!

— Нет, — он стал серьёзным. — Мне нравится, что ты живая. Настоящая. Что ты краснеешь, смеёшься, злишься, работаешь, показываешь мне сердечки пальцами. Что ты — это ты. Не кто-то другой. Просто Мэй.

Он притянул меня к себе. Я оказалась в его объятиях. Его руки обвили мою талию, моя голова легла ему на плечо, и я закрыла глаза. От него пахло кофе, древесным парфюмом и чем-то тёплым, родным, неуловимым.

— Мне хорошо с тобой, — прошептала я. — Так хорошо, что страшно.

— Почему страшно? — его голос прозвучал над ухом, низкий, успокаивающий.

— Потому что так не бывает. Слишком быстро. Слишком сильно. Слишком… правильно.

— Бывает, — он поцеловал меня в висок. — Просто с другими не бывает. А с нами — бывает. Ты привыкнешь. К хорошему быстро привыкаешь.

Его пальцы скользнули по моей спине — медленно, нежно, без требований. Просто гладили. Просто дарили тепло. Я прижалась ближе, и он обнял меня крепче, укладывая подбородок на мою макушку.

— Ты сегодня вкусно пахнешь, — сказал он.

— Это шампунь. С персиком.

— Нет. Это ты. Персик тут ни при чём.

Я тихо рассмеялась ему в плечо. Он поцеловал меня в макушку. Его руки продолжали гладить мою спину. Я чувствовала, как растворяюсь в нём. Как уходит напряжение, страх, неуверенность. Остаётся только он. Только мы. Только это.

— Ты так мило смущалась, Мэй… в лифте, — сказал он, и его голос стал ниже, интимнее.

— Рэн! — я дёрнулась в его объятиях и спрятала лицо у него на груди. — Не напоминай! Я только-только перестала краснеть! Я думала, что умру прямо там, у стены, когда ты меня…

— Когда я тебя приподнял? — закончил он, и я почувствовала, как его губы растягиваются в улыбке где-то у моего виска. — Когда ты обвила меня ногами? Когда твоя юбка…

— Рэн!!!

— Почему же? — он чуть отстранился, заглянул мне в лицо, и его глаза сияли тем самым янтарным огнём. Нежным, но с хищной искрой. — Мне очень нравится, как ты смущаешься. Очень. И я буду врать, если буду делать вид, что не хочу тебя. Я хочу. Очень. Но ты знаешь, что я не тороплю. Что я жду. Что я уважаю твой выбор и твой темп.

— Знаю, — прошептала я. — Именно поэтому ты меня так… так…

— Так что?

— Так сводишь с ума, — выпалила я и снова уткнулась в его плечо.

Он тихо рассмеялся и резко дёрнул меня за талию. В следующий миг я уже сидела у него на коленях. Мои ноги оказались по обе стороны от его бёдер, юбка задралась, а его руки легли на мою талию, удерживая меня на месте.

— Рэн… — выдохнула я, упираясь ладонями в его плечи. Сердце колотилось где-то в горле. Я снова была в том самом положении, что вчера в машине, только теперь при свете дня, в его кабинете.

— Не смущайся, — сказал он тихо, и его большой палец начал выводить круги на моём бедре. — Просто попробуй привыкнуть. Ты же моя девушка.

— Рэн… — только и смогла выдохнуть я.

— А я твой парень, — он чуть склонил голову набок — Мы встречаемся. Это нормально сидеть на коленях у своего парня. Целоваться в лифте — это нормально. Хотеть друг друга — это нормально.

— Ты… ты так спокойно об этом говоришь…

— А ты так очаровательно краснеешь, — он улыбнулся и поцеловал меня в уголок губ. — Я никуда не спешу, Мэй. Я просто хочу, чтобы ты привыкла. Ко мне. К моим рукам. К моим поцелуям. К тому, что ты моя. А я твой.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то тает. Не от страсти — от нежности. От его слов. От его терпения. От его желания не просто обладать, а быть со мной.

— В конце концов, — он чуть сжал мои бёдра и посмотрел на меня снизу вверх, — мы взрослые люди, Мэй. И нечего смущаться от того, что это желание есть. Оно есть у меня. Оно есть у тебя. Это нормально. Это естественно. Это… правильно.

— Ты опять меня успокаиваешь, — прошептала я.

— Я просто говорю правду, — он убрал прядь с моего лица. — Ты красивая женщина, Мэй. Очень. И я хочу тебя. Это факт. Но я также хочу, чтобы ты была готова, чтобы тебе было хорошо, чтобы ты не боялась. А для этого нужно время и доверие, и разговоры. Вот как этот.

Я медленно выдохнула. Напряжение, которое я даже не замечала, ушло из плеч.

— Ты удивительный, — сказала я. — Я думала, мужчины… не такие.

— Я — не все мужчины, — он улыбнулся. — Я твой, а это совсем другое дело. Ведь не страшно просто сидеть? — спросил он тихо, и его руки всё так же бережно лежали на моей талии. Никакого давления. Никаких требований. Только тепло и этот взгляд — янтарный, глубокий, терпеливый.

Я смущённо кивнула. Страшно не было. Было волнительно. Было жарко, но не страшно. С ним — никогда.

— Просто я… — начала я и запнулась. Слова застряли в горле.

— Я помню, — он погладил большим пальцем мою скулу. — Никогда. Ни с кем. Значит… я первый, кто тебя так целует и обнимает?

Я покраснела густо и кивнула. Он был первым. Первым, кто поцеловал меня по-настоящему. Первым, чьи руки касались моего тела.

— И мне это нравится, Мэй, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то глубокое, собственническое, но одновременно нежное. — Очень. То, что я первый. То, что ты доверяешь мне. То, что ты здесь, на моих коленях, и не убегаешь. Это… это больше, чем ты думаешь.

Я смотрела на него и не знала, что ответить. Да и не нужно было. Он всё понимал. Без слов.

Я наклонилась и сама поцеловала его. Без раздумий. Без страха. Просто подалась порыву чувств — тех, что копились с самого утра, с самого лифта, с самой первой встречи на фестивале. Мои губы накрыли его, и я почувствовала, как он замер на долю секунды, а потом ответил. Его руки на моей талии сжались чуть крепче, и он притянул меня ближе. Я запустила пальцы в его платиновые волосы — мягкие, прохладные, совсем как у того лиса, что ждал меня дома. Поцелуй длился и длился, и я не хотела, чтобы он заканчивался. Я отпустила сомнения. Отпустила страхи. Отпустила мысли о том, правильно ли это, быстро ли, нормально ли.

Он застонал. Низко, гортанно, и этот звук прошёл сквозь меня, как электрический разряд.

— Мэй… — его голос был хриплым, сдавленным. Он чуть отстранился, но рук не убрал. Его ладони всё ещё лежали на моей талии, а глаза — потемневшие, горящие — смотрели на меня.

Я смущённо опустила глаза и замерла, заметив его возбуждение — явное, твёрдое, прижатое мне между ног. Сердце ухнуло куда-то в пятки.

— Ты… я… — он выдохнул и провёл ладонью по лицу. — Я возбудился, Мэй…

Я покраснела от его прямоты.

— Так что, думаю, лучше остановиться, — продолжил он, и его губы дрогнули в слабой, чуть виноватой улыбке. — Пока я ещё могу остановиться, пока я ещё могу думать, потому что ещё немного — и я не смогу, а я обещал тебе, что не буду торопить и я сдержу слово.

Он осторожно, бережно помог мне подняться с его колен и отошел к окну, повернувшись ко мне спиной.

— Прости, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не хотел тебя смущать, но ты должна знать, я не железный.

Я стояла посреди кабинета, красная, взволнованная, но… не испуганная. Напротив. Где-то глубоко внутри разливалось тепло.

Он обернулся. Его глаза всё ещё горели, но теперь в них была усмешка. Тёплая. Нежная. Чуть виноватая.

— Как же ты смущаешься, — сказал он и покачал головой. — А ведь смущаться сейчас должен я. Потому что ты меня довела лишь одним поцелуем. Представляешь, что будет дальше?

Я открыла рот. Закрыла. Щёки горели так, что, кажется, ещё немного — и задымятся.

— Я… я не специально… — пробормотала я.

— Знаю, — он шагнул ко мне, взял моё лицо в ладони и поцеловал в лоб. — В этом и прелесть. Ты всё делаешь не специально и от этого сводишь меня с ума. А теперь иди, работай, рисуй обложку, пока я не передумал и не утащил тебя обратно на диван.

Я хихикнула. Он подтолкнул меня к двери, и я вышла в коридор — всё ещё красная, всё ещё взволнованная, но счастливая. Очень. Потому что он хочет меня. И я хочу его. И когда-нибудь — скоро — это случится. Но не сейчас. Сейчас — работа. И это тоже прекрасно.

Я вернулась в кабинет на ватных ногах. Кенто, к счастью, был слишком увлечён правками фонов, чтобы заметить моё состояние. Он только бросил короткий взгляд поверх очков и спросил:

— Мэй-сан, как обед? Вы отдохнули?

— Да, очень, — я села за планшет и постаралась сосредоточиться. — Так, давай добивать обложку. Такахаси-сан ждать не любит.

— Как скажете! — Кенто тут же пододвинул ко мне распечатки с референсами храмовых ступеней.

Мы погрузились в работу. Я перерисовывала героиню: теперь она сидела на ступенях старого храма, её голова была чуть склонена, а на коленях лежал белый лис. Его морда покоилась на её бедре, глаза были прикрыты, но в них угадывалось доверие, покой, любовь. Вокруг падала сакура. Лунный свет заливал всю сцену мягким серебром.

Кенто помогал с тенями: мы спорили о том, как правильно подсветить волосы героини, чтобы они казались чёрным шёлком, и о том, сколько лепестков должно быть в кадре. Я настаивала на пяти — «символ пяти чувств», он предлагал семь — «счастливое число». Сошлись на шести.

Через час обложка была готова. Я отправила её Такахаси-сану с короткой запиской: «Исправленный вариант. Героиня добавлена. Жду комментариев». Кенто выдохнул с облегчением и откинулся на спинку стула.

Ден покатился к вечеру. Мы доделывали фоны для анимации, обсуждали цветокоррекцию с Акане по видеосвязи, я вносила правки в раскадровку пилота. Кенто постепенно затихал — я слышала, как его дыхание становится ровнее, как он всё реже стучит по клавиатуре. Когда я подняла голову, он уже спал, уронив голову на сложенные руки. Очки съехали набок. Со стороны системного блока тихо гудел вентилятор.

Я улыбнулась и укрыла Кенто его же пиджаком, что висел на спинке стула. Пусть поспит. Заслужил.

А я осталась сидеть за планшетом, глядя в темнеющее небо за окном. Скоро можно идти домой. К лису. К тишине. К одиночеству. Или… не к одиночеству. Мысли о том, чтобы остаться с Рэном наедине — не в офисе, не в лифте, а где-то, где нет коллег, нет секретарш, нет Кенто, что может проснуться в любой момент, — кружились в голове. Я вспоминала его руки. Его губы. Его шёпот: «Я возбудился, Мэй» и снова краснела.

Боже, что со мной делает этот мужчина?

Я собрала вещи, поправила волосы, бросила последний взгляд на спящего Кенто и вышла за дверь. В коридоре было тихо — рабочий день закончился, сотрудники разошлись по домам, только неоновые лампы мягко гудели под потолком.

Он ждал у двери кабинета. Пиджак перекинут через локоть, галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута.

— Мэй… духи дома скучают. Навестишь?

Я улыбнулась смущённо и кивнула.

Он взял меня за руку и повёл к лифту. Мы вошли внутрь, двери закрылись, и в ту же секунду он притянул меня к себе. Его руки обвили мою талию, мои ладони легли ему на грудь.

— Я скучал, — прошептал он мне в губы.

— Мы виделись в обед.

— Это было давно.

Лифт мягко затормозил на подземном этаже. Двери открылись. Мы вышли, и я тут же узнала знакомый белый «Мерседес», но сегодня водителя не было. Рэн открыл передо мной пассажирскую дверь, помог сесть, и через минуту мы уже выезжали из парковки в вечерний Киото.

Его правая рука лежала на руле, левая — на моём бедре. Большой палец выводил круги по ткани юбки, и каждое его прикосновение отдавалось дрожью во всём теле. Мы говорили о работе, о духах, о том, что Калеб, наверное, опять напроказничал, но слова были не важны. Важны были его взгляды — короткие, но горячие. Его пальцы, что сжимали моё бедро чуть крепче на светофорах. Его дыхание, что становилось чаще, когда я поправляла волосы или кусала губу.

К тому моменту, как машина остановилась у его дома, воздух между нами стал плотным, как перед грозой. Он заглушил двигатель, отстегнул ремень и повернулся ко мне. В свете уличных фонарей его глаза горели.

— Мэй, — сказал он тихо, и мой позвоночник прострелило от одного его голоса. — Ты понимаешь, что со мной происходит?

— Понимаю, — прошептала я. — Со мной то же самое.

Он потянулся ко мне. Поцеловал. Его рука легла на мой затылок, притягивая ближе, другая скользнула по бедру вверх. Я застонала ему в губы — тихо, гортанно, и он ответил низким рыком. Желание, что копилось весь день, стало осязаемым. Оно висело в воздухе, оно дрожало между нами, оно пульсировало в каждой клеточке тела.

— Идём, — выдохнул он, отрываясь от моих губ. — В дом. Пока я не взял тебя прямо здесь.

— Рэн… — выдохнула я, всё ещё чувствуя его губы на своих.

— Идём, Мэй, — он вышел из машины, обошёл её, открыл дверь с моей стороны и подал мне руку. Его ладонь была тёплой, крепкой, надёжной. Я вышла на негнущихся ногах, поправила юбку, подняла глаза и в следующую секунду он вжал меня в машину.

Его тело прижалось к моему — горячее, твёрдое, требовательное. Губы накрыли мои в жадном, глубоком поцелуе, а руки уже путешествовали по телу. Сжимали талию. Гладили бёдра. Скользнули выше, к груди, и я ахнула ему в губы. Он рыкнул в ответ и поцеловал ещё глубже. Мы стояли у машины, посреди его двора, под старыми соснами и луной, и он целовал меня так, будто мы не виделись месяц. Будто не мог насытиться.

Мои пальцы вцепились в его рубашку.

— Моя Мэй, — прошептал он, отрываясь от моих губ и прижимаясь лбом к моему лбу. — Пошли, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, отчего у меня по спине пробежали мурашки, волны мурашек, смешанные с жаром. Он взял меня за руку и быстро повёл в дом.

В доме стояла тишина. Ни одного духа. Ни Калеба, ни Ли, ни маленьких лисьих духов, что обычно выглядывали из каждого угла. Ни шороха. Ни тени. Будто они знали. Будто понимали: сейчас не время для игр.

Он провёл меня через холл, через коридор, где на стенах темнели старинные гравюры с лисами. Остановился перед дверью. Открыл её. Я замерла на пороге. Спальня. Его спальня. Огромная кровать с тёмным балдахином, приглушённый свет от каменного фонаря за окном.

Он обернулся ко мне.

— Мэй… я… — он осёкся, будто подбирая слова. Будто боясь спугнуть. Будто давая мне последний шанс отступить.

Но я не отступила. Я подошла к нему сама. Встала на носочки, положила ладони ему на грудь и поцеловала. Медленно. Нежно. Слова не нужны, когда я чувствую то же самое. Когда моё сердце колотится в том же ритме, что его. Когда каждая клеточка тела поёт: «Да. Да. Наконец-то».

Он замер на секунду. А потом его руки обвили меня, и он ответил. Дверь за нами закрылась.

Он повалил меня на кровать. Мягко, но неудержимо, как волна, что накрывает берег. Я утонула в его руках, в его губах, в его запахе. Балдахин над нами качнулся, пропуская лунный свет, и тот рисовал серебряные узоры на его плечах, на моих волосах, на смятых простынях.

Он целовал меня. Его губы скользили по моему лбу, по векам, по скулам, по шее — туда, где бился пульс. Я выгибалась ему навстречу, и он тихо, гортанно выдыхал моё имя, как молитву.

Его пальцы начали расстёгивать пуговицы на моей блузке. Одну за другой. Я лежала под ним, смущённая, взволнованная, но не испуганная. Блузка распахнулась, и он на секунду замер, глядя на меня так, будто я была сокровищем, которое он боялся повредить. Я прикрыла глаза, чувствуя, как его ладонь ложится на мою талию — горячая, бережная, чуть дрожащая.

Он стянул блузку с моих плеч, и она скользнула куда-то в темноту. За ней последовала его рубашка. Я слышала, как она упала на пол. Потом — юбка. Его брюки. Шорох ткани, прерывистое дыхание, тихие стоны, что срывались с моих губ, когда он целовал мою ключицу, плечо, запястье.

В комнате было темно, лишь луна и каменный фонарь за окном дарили свой свет. Я чувствовала его. Каждой клеточкой. Его тепло. Его силу. Его нежность. Его руки вели меня за собой, и я доверилась. Полностью. Без остатка.

Он приподнялся надо мной, и его глаза — янтарные, потемневшие от желания — смотрели на меня так, будто я была единственной женщиной во вселенной. Его пальцы коснулись края моего белья — последней преграды между нами. Он замер, давая мне время. Спрашивая без слов. Я сглотнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, но не отвела взгляд. Я хотела этого. Его. Нас. И он это понял.

Ткань скользнула вниз — сначала с меня, потом с него. Я зажмурилась, не от страха, а от смущения. От того, что теперь он видел меня всю, без защиты, без прикрас, но он не дал мне испугаться.

А потом его тело прижалось к моему, и я почувствовала его всего — горячего, сильного, желанного. Я хотела его. Я сама подавалась навстречу его прикосновениям, его губам, его тихим стонам. Мои пальцы скользили по его плечам, по спине, по белым волосам, что рассыпались по подушке. Он целовал мою шею, мои ключицы, и каждое его прикосновение было как обещание.

А потом он стал моим. Первая вспышка боли — острая, неизбежная — заставила меня замереть и вскрикнуть. Он остановился. Замер. Прижался лбом к моему лбу и прошептал моё имя — как заклинание, как клятву. И я выдохнула. Боль ушла. Осталась только наполненность. Только близость. Только он.

Он двигался, и весь мир двигался вместе с ним. Медленно. Глубоко. Каждое его движение было как прилив — накатывал, заполнял, отступал, чтобы вернуться снова и я плыла в этом ритме, забыв, где кончаюсь я и начинается он.

— Моя Мэй, — шептал он, и его голос дрожал, срывался, был то нежным, то хриплым от желания. — Моя… только моя…

— Рэн… ах… — я не могла связать слов, только его имя, только этот звук, что рвался из груди помимо воли.

— Да… как же я ждал этого… — он зарылся лицом в мои волосы, и его дыхание обожгло висок.

— Рэн… — я выгнулась ему навстречу, и он застонал.

— Моя девочка… моя… — он целовал мои щёки, скулы, уголки губ, и каждое его прикосновение было как обещание. Как клятва. Как молитва.

Он не останавливался. Даже когда первая волна накрыла меня — ослепительная, горячая, сметающая всё на своём пути, — он лишь на секунду замедлился, давая мне прочувствовать каждое мгновение этого падения. Я выкрикнула его имя, вцепилась пальцами в его плечи и разлетелась на тысячу осколков, а он держал меня, ловил губами мои стоны, ждал, пока дрожь утихнет.

А потом заново. Медленно, глубоко, неумолимо. Его тело всё ещё дрожало от собственного освобождения, но он не останавливался.

— Рэн… я… я только что… я не могу… — я задыхалась, пальцы скользили по его влажной спине.

— Я знаю, — прошептал он, и его губы прошлись по моей скуле, по уголку губ, по шее. — Знаю, моя Мэй. Но я хочу ещё. Я слишком долго ждал.

И он продолжил. Снова и снова. Я уже не понимала, где заканчивается одно удовольствие и начинается другое. Они слились в один бесконечный поток — волны, что накатывали одна за другой, не оставляя передышки. Я стонала, вскрикивала, шептала его имя как молитву. Моё тело больше мне не принадлежало — оно было его.

И я снова разлеталась — на куски, на искры, на звёзды. И он ловил меня. Всегда ловил. Всегда возвращал. Всегда был рядом. Моя первая ночь. Мой первый мужчина.

Я проснулась от того, что солнечный свет пробивался сквозь тонкие занавески и рисовал золотые полосы на полу, на смятых простынях, на его плече. Я лежала, прижавшись к нему, и первые секунды просто не понимала, где я. А потом нахлынуло.

Боже.

Я с Рэном.

В его постели.

Голая.

Мы…

— Боо-о-оже… — простонала я, и мой голос прозвучал как мышиный писк.

— Малышка, — его голос был низким, сонным, но в нём уже звучала та самая хрипотца, от которой у меня всё внутри переворачивалось.

Его губы коснулись моего плеча.

— Ты жалеешь? — спросил он тихо, и в его голосе не было ни давления, ни страха. Только забота. Только желание знать правду.

— Нет! — я вскрикнула и резко натянула одеяло до самых ушей. — Я… я… я смущена! Очень! До ужаса! Я голая! Ты голый!

Он тихо рассмеялся. Его руки под одеялом обвили мою талию и прижали меня к нему.

— Ты прекрасна, Мэй, — прошептал он, и его губы коснулись моего виска. — И была великолепна. Настолько, что я теперь хочу ещё. И ещё. И ещё.

Я пискнула и спрятала лицо в подушку. Он снова рассмеялся, а его руки начали медленно, нежно гладить мою спину под одеялом и я поняла: он не шутит. Он действительно хочет ещё. И я… я, кажется, тоже.

Так прошло наше первое утро. В его объятиях. Под его губами. С его именем на моих устах и моим — на его.

Солнце медленно ползло по комнате, а мы не могли оторваться друг от друга. Его руки блуждали по моему телу, изучая, запоминая, лаская. Мои пальцы зарывались в его волосы, скользили по плечам, по спине, по всему, до чего могли дотянуться. Он снова и снова шептал моё имя, и каждый раз оно звучало по-новому — как вопрос, как ответ, как клятва.

Мои стоны смешивались с его рычанием. Утренний свет заливал комнату, и в этом свете всё было иначе — откровеннее, ближе, реальнее. Мы снова становились одним целым, снова теряли счёт времени, снова тонули друг в друге. И когда я в очередной раз выкрикивала его имя, а он ловил мой крик губами, я поняла: это и есть счастье. Вот такое. Простое. Тёплое. Настоящее.

Потом мы лежали, обессиленные, переплетённые, и его большой палец выводил круги на моём плече. За окном пели птицы. Где-то в доме, кажется, наконец проснулись духи — послышался тихий шорох и сдавленное хихиканье.

Я лежала в его объятиях, уткнувшись носом в его плечо, и чувствовала, как его пальцы медленно, успокаивающе гладят мою спину. Утро было тихим, солнечным, совершенным. А потом я замерла. Краем глаза я заметила движение у двери.

Калеб. Маленький золотистый огневик просочился сквозь стену — медленно, осторожно, явно стараясь не шуметь. За ним, так же крадучись, следовали ещё двое: серебристый лисёнок Ли и пушистый домовой в фартуке. Они двигались на цыпочках, переглядывались и хихикали, прикрывая рты лапками.

— Господин и госпожа этой ночью дали жару, — прошептал Калеб, и его пламя вспыхнуло ярче от восторга.

— Да, да, — поддакивал Ли, и его хвостики дрожали от сдерживаемого смеха. — Очень! Очень!

— Аж дом трясся, — добавил домовой, и все трое захихикали, как дети, стащившие сладости.

Я лежала вся красная от корней волос до кончиков пальцев. Они ещё не видели, что мы не спим. Что я слышу каждое слово. Что Рэн уже медленно, очень медленно открывает глаза.

Он резко сел на кровати. Одеяло соскользнуло с его плеч, и духи замерли. Их глаза расширились. Калеб икнул и чуть не погас.

— Вы что здесь забыли⁈ — рыкнул Рэн, и его голос разнёсся по спальне, как гром.

— А-а-а-а-а!!! — завопили духи хором и бросились врассыпную. Калеб метнулся в стену и застрял на полпути, Ли споткнулся о собственный хвост, а домовой просто испарился с тихим хлопком.

Я лежала красная, как тот самый помидор, что мама выращивала в теплице. Щёки горели, уши пылали, даже кончики пальцев на ногах, кажется, порозовели. Рэн всё ещё сидел на кровати, грозный, взъерошенный, и сверлил взглядом стену, в которой только что исчез Калеб.

А потом меня пробрало. От абсурда. От нелепости. От того, что духи, маленькие пушистые духи, обсуждали нашу ночь. Я всхлипнула. Зажала рот ладонью, но смех прорвался — сначала тихий, потом громче, а потом я уже хохотала в голос, уткнувшись лицом в подушку, и слёзы катились по щекам.

— Мэй? — Рэн обернулся ко мне, и его грозное выражение сменилось удивлением.

— Они… они сказали… — я задыхалась от смеха, — … что дом трясся! А Калеб… Калеб чуть не погас! Ты видел его лицо⁈

Рэн смотрел на меня секунду. Потом другую. А потом его плечи дрогнули, и он рассмеялся тоже. Мы хохотали вместе, как сумасшедшие, в его спальне, под солнечным светом, и где-то за стенами духи, притихшие после побега, слышали этот смех и, наверное, улыбались.

— Мэй… — он всё ещё улыбался, но глаза его стали серьёзными, тёплыми, глубокими. — Они просто за нас рады. Очень. А ты? Ты рада?

— Да… — прошептала я и почувствовала, как щёки снова заливает румянец. — Очень.

— Вот и хорошо, — он наклонился и поцеловал меня в лоб. — Значит, всё правильно. А сейчас — завтрак и мы с тобой, кажется, опоздали на работу.

— Ой! — я резко выхватила одеяло, завернулась в него и вскочила с кровати. — Я никогда не опаздываю! Никогда! Меня начальник уволит!

И только договорив, я поняла, что Рэн остался лежать на кровати абсолютно голый. Одеяло, которое мы только что делили на двоих, теперь было намотано на мне. Он лежал на смятых простынях, закинув одну руку за голову, его бровь поднялась вверх а на лице отобразилась довольная, хищная усмешка. Солнечный свет скользил по его телу — широким плечам, рельефной груди, узким бёдрам — и я замерла, краснея всё сильнее.

— Тебе идёт моё одеяло, — сказал он.

— Рэн! Ты… ты голый!

— Я в курсе. Ты тоже была голой пять секунд назад. Это нормально. Мы взрослые люди, Мэй. И я — твой начальник, — он сел на кровати, и я тут же отвела глаза. — Разве я могу тебя уволить после такого продуктивного утра?

— Ты невозможен! — я попятилась к двери, путаясь в одеяле, а его смех разносился по спальне.

Я запнулась об одеяло, запуталась в нём и с глухим стуком повалилась на пол. Хорошо, что одеяло было толстым — оно смягчило падение. Я лежала на спине, завёрнутая в белый кокон, как гусеница, и не могла пошевелиться.

Рэн рассмеялся. Я слышала, как скрипнула кровать — он встал, — и через секунду его фигура нависла надо мной. Он стоял, склонившись, и смотрел на меня сверху вниз. Абсолютно голый. А я лежала на полу, зажмурившись так крепко, что перед глазами плясали искры.

— Оденься! — взвизгнула я.

Он смеялся. Тихо, но очень, очень довольно.

— Сначала подниму тебя, — сказал он, и в его голосе было столько нежности, что у меня сердце сжалось. — Моя смущающаяся Мэй.

Он наклонился, подхватил меня вместе с одеялом, поднял на руки и поставил на ноги. Одеяло сползло с одного плеча, и я вцепилась в него, как в спасательный круг.

— Вот так, — он поправил одеяло, укутал меня получше и поцеловал в лоб. — А теперь я оденусь. А ты иди в ванную.

Прошла неделя. Та самая неделя, что перевернула мою жизнь. Мы перешли на новый уровень — не просто встречи, не просто свидания. Мы стали парой. Настоящей. Я всё так же работала в «Сирояма Интертеймент», но теперь каждый день начинался с его поцелуя, а заканчивался в его объятиях. Я оставалась у него почти каждую ночь, и лис — мой белый лис — куда-то пропал. Я скучала по нему, но Рэн говорил: «Не волнуйся, он вернётся, когда будет нужно». И я верила.

Духи в доме радовались, видя меня. Калеб больше не прятался — он встречал меня у порога, рассыпая золотистые искры, и докладывал, что «госпожа сегодня особенно красивая». Ли таскал мне цветы из сада. Домовые пекли печенье — с корицей, моё любимое. Они суетились, заботились, и я чувствовала себя дома.

Рэн… Рэн только сильнее заботился. Он был нежным, внимательным, но в его глазах всегда горел тот самый янтарный огонь. Он ждал меня после работы, водил в храм — тот самый, семейный, в горах, — и мы сидели на ступенях, глядя на закат, пока духи танцевали вокруг. Он рассказывал о духах, о легендах, о том, что мир сложнее, чем кажется. И я слушала. И верила.

Сюжет манги лился, как горный ручей. Я рисовала дни и ночи напролёт, и каждый новый кадр был пропитан тем, что происходило между нами. Кенто удивлялся моей продуктивности. Такахаси-сан хвалил обложку. Анимационная студия уже делала тестовые ролики, и героиня на экране двигалась, как я, — у неё были мои жесты, моя мимика, моя душа.

Сюжеты я находила во снах. Они стали ярче, глубже, реальнее. Каждую ночь я видела его — Рэна в образе кицунэ. Белые уши. Девять хвостов. Каригину с лепестками пламени. Сны становились жарче, страстнее, и я просыпалась в его постели, а его руки уже находили меня и повторяли то, что было во сне. Я засыпала — и там, во сне, снова был он. Он стал моим сном наяву, только без хвостов и ушей.

А вчера он сказал:

— Мэй, я хочу тебе кое-что показать. Особенное место. Мы прокатимся на поезде.

— На поезде? — я подняла бровь. — На том самом? Старинном? Что я видела на станции?

— Да. На том самом. Он отвезёт нас в храм. Мой настоящий храм. Не тот, что в горах. Другой. Там очень красиво. И я хочу, чтобы ты его увидела.

— Я согласна, — сказала я.

После работы мы поехали к станции. Той самой, где когда-то ночью я видела старинный поезд, похожий на кадр из анимации Миядзаки. Тогда я думала, что это съёмки дорамы. Теперь я знала — этот поезд был настоящим.

От него исходил мягкий, тёплый свет, и в вечерних сумерках он казался пришельцем из другого мира. Рэн взял меня за руку, и как только мы подошли ближе, паровоз издал долгий, мелодичный гудок. Я ахнула — этот звук прошёл сквозь меня, отозвался где-то глубоко внутри, будто я слышала его уже тысячу раз.

— Пошли, Мэй, — сказал Рэн. — Нас ждут.

— Нас ждут? Кто?

— Духи, конечно же, — он улыбнулся. — Ты же знаешь: они повсюду.

Он помог мне взойти в вагон и забрался следом. Внутри было тепло, горели старинные светильники, и воздух пах полевыми цветами и старым деревом. Мы прошли в вагон, и я замерла.

В воздухе висели духи. Крошечные, с прозрачными крылышками, в форменных фуражках, какие носили проводники сто лет назад. Они смотрели на меня и в их взглядах был восторг. Благоговение. Счастье.

— Она вернулась… — прошептал один из них. — Наша Мэй…

— Боже, какие они милые! — вскрикнула я, указывая на духов-проводников. Один из них пискнул и чуть не уронил фуражку.

Рэн рассмеялся. Духи, кажется, смутились — они засуетились, зашептались, кто-то спрятался за фонарь, но было видно: они счастливы. Очень.

Мы сели на мягкое сиденье с красной обивкой. Рэн устроился рядом, его рука легла на мою — привычным, уже родным жестом. Я оглядывалась, не в силах скрыть восторг. Деревянные панели, старинные светильники, запах полевых цветов и старых книг. И духи — они парили под потолком, перешёптывались, поправляли фуражки и делали вид, что очень заняты.

— Рэн, это невероятно! — я крутила головой, пытаясь рассмотреть всё сразу. — Это настоящий поезд? Он что, из другого времени?

— Можно и так сказать, — он улыбнулся. — Он очень старый. И очень верный. Он возит особенных пассажиров.

— Особенных? — я подняла бровь.

— Тех, кто готов увидеть чуть больше, чем обычно, — он чуть сжал мою ладонь. — Ты готова?

— Кажется, да, — я улыбнулась. — После духов, после Калеба, после всего… я уже ничему не удивлюсь.

К нам подплыл маленький дух-проводник. Он нервно теребил свою фуражку и явно пытался подобрать правильные слова.

— Госпо… то есть… уважаемая пассажирка, — начал он, и его голос дрогнул. — Мы… мы очень рады вас видеть. Очень. Давно. То есть… не то чтобы давно, но… В общем, мы рады. Чай? Печенье? У нас есть!

— Чай было бы чудесно, — я улыбнулась, и дух, кажется, чуть не расплакался от счастья. Он метнулся в другой конец вагона, и я услышала, как он шепчет остальным: «Она сказала „чудесно“! Наша… наша пассажирка сказала „чудесно“!»

— Они такие милые! — я повернулась к Рэну. — Но почему они так волнуются?

— Потому что ты особенная, — сказал он просто. — Они это чувствуют.

Поезд мягко тронулся. За окном поплыли вечерние поля, но я заметила, что они изменились — стали ярче, золотистее, и небо за стеклом было не просто тёмным, а каким-то глубоким, звёздным, с двумя лунами.

— Рэн… — я прижалась к стеклу. — Там… две луны?

— Да, — сказал он спокойно. — Мы уже не в твоём мире. Вернее, не совсем в твоём. Это пограничное место. Но ты не бойся. Здесь безопасно. Здесь всё — для тебя.

Я смотрела на две луны, на золотистые поля, на духов, что суетились с чаем, и чувствовала, как внутри разливается странное, тёплое чувство.

— Рэн… куда мы едем? — спросила я.

— Ты боишься? — он повернулся ко мне, и его глаза в свете старинных ламп сияли особенно ярко.

— Немного, — честно призналась я.

— Не бойся. Ты же мне веришь?

— Да… — ответила я без колебаний. Это была правда. Я верила ему. Полностью.

— Мы едем в мир духов, Мэй.

Я ахнула. Воздух застрял в горле.

— В мир духов? Но… это же… это легенды… сказки…

— Это мой мир, Мэй, — сказал он тихо. — Ты уже видела его части. Духов в моём доме. Храм в горах. Поезд. Ты была на границе. Теперь я хочу показать тебе всё.

— Рэн… ты… ты не человек? — пискнула я.

— В какой-то мере я человек, — он чуть улыбнулся. — Ноги, руки, голова — всё есть. Даже работа. Даже офис. Даже галстук.

— Кто ты?

Он замер. Посмотрел на меня долгим, глубоким взглядом. В вагоне стало тихо — даже духи перестали шептаться.

— Не думаю, что ты готова узнать, кто я, — сказал он наконец. — Вернее… ты должна вспомнить, Мэй. Так было бы лучше. И я хочу верить, что ты вспомнишь.

Я смотрела на него и не знала, что сказать. Вспомнить? Что вспомнить? Я никогда не была в мире духов. Я никогда не видела этот поезд, эти поля, эти две луны. И всё же… где-то глубоко внутри что-то дрожало.

— Рэн, — я смотрела на него, и сердце колотилось где-то в горле, — что я должна вспомнить? Мы были знакомы раньше? Но я не помню… я бы запомнила. Я бы тебя запомнила. Такого, как ты, невозможно забыть.

Он вздохнул. Тихо. Тяжело. А потом улыбнулся.

— Ты вспомнишь, — сказал он. — Обязательно. А сейчас не волнуйся. Я сделаю всё, чтобы ты вспомнила меня. Вспомнила нас.

— Рэн… — я сглотнула, собираясь с духом. — Если ты не человек… то… сколько тебе лет?

Он замер. Духи за его спиной перестали дышать. Повисла пауза — долгая, звенящая. А потом он вздохнул и посмотрел мне прямо в глаза.

— Около тысячи.

Я взвизгнула. Громко. На весь вагон. Один из духов-проводников выронил поднос с чашками, другой подпрыгнул и повис в воздухе вверх ногами, третий пискнул и спрятался за фонарь.

— Тысяча⁈ — я схватилась за голову. — Тысяча лет⁈ Ты… ты… ты древний! Ты старше моего дедушки! Ты старше храма Фусими Инари! Ты старше…

— Я в хорошей форме, — он усмехнулся. — И выгляжу на двадцать семь.

— Боже, боже, боже… — я обхватила голову руками и уставилась на него круглыми глазами. — Около тысячи… Это же… боже… ты помнишь самураев? Настоящих? И императоров? И войны? И… и… боже, я по сравнению с тобой песчинка! Младенец! Мне двадцать один! Ты старше меня в пятьдесят раз! В пятьдесят, Рэн!

Он рассмеялся.

— Ну, если так считать, то да, — он вытер уголок глаза. — Ты младенец. Очень красивый, очень талантливый и очень любимый младенец.

— Рэн! — я пихнула его в плечо, но от этого стало только смешнее. — Я серьёзно! Ты… ты видел эпоху Хэйан? Ты видел, как строили первые храмы? Ты видел, как…

— Я видел многое, — он взял мою руку и поцеловал ладонь. — Но самое прекрасное, что я видел за тысячу лет, — это ты. Вчера. Сегодня. Всегда.

— Тебе тысяча лет, а ты говоришь как герой дорамы…

— Я практиковался, — он улыбнулся и обнял меня. — Тысячу лет.

— Это всё взаправду? — спросила я тихо, всё ещё прижимаясь к его плечу. За окном проплывали золотистые поля, две луны отражались в тёмной воде рисовых плантаций, и духи-проводники тихо звенели чашками в другом конце вагона, стараясь не мешать.

— Да, Мэй, — он погладил мою ладонь большим пальцем. — Взаправду. Поезд, духи, две луны — всё настоящее. И я настоящий.

— А ты… — я замялась, подбирая слова. — Божество? Дух? Демон?

Он рассмеялся и в его глазах заплясали те самые золотые искры.

— Узнаешь позже, Мэй. Скоро. Очень скоро. Я обещал, что покажу тебе невозможное. И я покажу. Но всему своё время. Ты пока не готова. Но будешь. Я в тебя верю.

— Ты меня съешь? — спросила я и сама не поняла, шучу я или серьёзно. Просто это был самый логичный вопрос, который пришёл мне в голову после слов «мир духов» и «около тысячи лет». В конце концов, в легендах демоны, да и духи ели людей. Или заманивали.

— Боже, Мэй! Нет! — он вытер выступившие слёзы. — Я не ем людей. Тем более тебя. Ты вообще не вкусная в плане еды. Слишком сладкая. Да и нужна мне не для пищи.

— Эй! — я пихнула его в плечо, но уголки губ уже ползли вверх. — Я серьёзно! Ты везёшь меня в мир духов на старинном поезде. Мне нужно знать твои намерения. Ты меня похищаешь?

Он уже откровенно ржал. Духи-проводники, забыв про конспирацию, хихикали за его спиной, и один из них, кажется, даже всхлипывал от смеха.

— Ну, — он отсмеялся и посмотрел на меня сияющими глазами, — технически — да. Я тебя похищаю. В мир духов. На поезде. Но обещаю вернуть обратно. Целую. Невредимую. И очень счастливую.

— Это звучит как угроза, — пробормотала я.

— Это звучит как обещание, — он поцеловал меня в висок, и я почувствовала, как краснею.

— Э-м-м… — я замялась, крутя кольцо на пальце. — А у тебя… ну, за тысячу лет… наверное, жена была? Дети? Семья? Ну, как у всех… только у всех за обычную жизнь, а у тебя за тысячу лет…

— Детей не было, — сказал он и его голос стал ниже, глубже, интимнее. — Но я надеюсь это когда-нибудь исправить.

Повисла пауза. Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Его большой палец всё так же выводил круги по моей ладони, а в светлых глазах горел янтарный огонь, который я уже научилась узнавать. Я покраснела сильнее. Гораздо сильнее.

— Ты… ты сейчас про… про…

— Про тебя, Мэй, — сказал он просто. — Про нас. Про наше будущее. Я ждал долго. Очень долго. И теперь, когда ты здесь, я не собираюсь упускать ни одной возможности. Ни одной.

— В смысле — я? — я уставилась на него круглыми глазами. — Я? Я? Почему я?

— Ты особенная, — сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни флирта. Только правда.

— Я обычная! — я всплеснула руками, чуть не задев пролетающего мимо духа-проводника. — Я мангака. Я рисую лисов. Я живу в квартире у леса.

— Но ты мне нравишься, Мэй, — он сжал мою ладонь. — Очень сильно. Так, как никто и никогда за тысячу лет.

— Мы знакомы три недели! — мой голос сорвался на писк.

— А как будто вечность, — он улыбнулся.

— А боги существуют? — спросила я, всё ещё переваривая новость о тысяче лет. — Настоящие? Прям совсем?

— Да, — ответил он спокойно. — Множество пантеонов. Разные народы, разные культуры. Каждый в своём измерении. Но все — настоящие.

— Ого-о-о… — я прижалась к спинке сиденья. — И Инари?

— О да, — он улыбнулся, и его глаза блеснули. — Инари существует. И она ближе, чем ты думаешь. И она наблюдает за тобой.

— За мной⁈ — я чуть не поперхнулась воздухом. — Зачем ей я?

— Может, потому что ты любишь лисов? Может, у неё на тебя особые планы. Может, ты ей нравишься. Ты многим нравишься, Мэй. Даже богам.

— Рэн… — я сглотнула. — А твои братья? Лин и Кай? Они…

— Тоже не люди, — сказал он просто.

— Боже… — я закрыла лицо руками. — У меня парень — не человек. Его братья — тоже не люди. Я сплю с… с кем-то, кому тысяча лет.

— Ты счастлива? — перебил он меня.

Я отняла руки от лица и посмотрела на него.

— Да, — честно ответила я. — Очень.

— Тогда остальное — детали.

Поезд затормозил. Мягко, почти бесшумно, и духи-проводники засуетились, открывая двери.

— Пошли, Мэй, — он встал и протянул мне руку. — Пора показать тебе мой дом. Ты готова?

— Готова, — я взяла его ладонь и поднялась.

Я вышла из вагона и замерла, потрясённая. Это была та же дорога, что снилась мне каждую ночь, но теперь она была живой. Цветущей. Дышащей. Песчаная тропинка, что вилась вверх по склону горы, была усыпана лепестками сакуры и излучала мягкое свечение. Полевые цветы — алые, лиловые, золотистые — колыхались на ветру, и каждый из них светился мягким внутренним светом. Деревья склоняли ветви, и их листва шелестела приветственно.

Я шла по тропинке, и каждый шаг отдавался внутри дрожью узнавания. Красные тории впереди сияли, как живой огонь. Каменные статуи лис по обе стороны дороги оживали, поворачивали головы, провожали меня взглядами. Их янтарные глаза горели в полумраке, и в этих взглядах было столько любви, столько надежды, столько ожидания.

— Вернулась… — прошептал один из них.

— Наша Мэй… — подхватил другой.

— Госпожа… мы ждали вас…

— Боже, — прошептала я, оглядываясь. — Снова это обращение. Почему вы называете меня госпожой? Я просто Мэй. Я обычный человек.

— Разве вы не помните, госпожа? — маленький лисёнок-дух с серебристой шёрсткой подбежал ко мне и заглянул в глаза. — Неужели забыли?

— Нас забыли? — второй дух, чуть старше, с седой мордочкой, всхлипнул. — Мы же вас так любим…

— Я не… я не знаю… — я растерянно оглядывалась, а духи уже окружили меня и мягко, но настойчиво вели дальше по тропинке.

— Смотрите, госпожа! — они указали на старое дерево, что росло у одной из торий. Его кора была покрыта резными знаками. — Здесь вы оставили надпись с господином!

Я подошла ближе. На стволе, прямо в сердечке, было вырезано: «М + Р».

— Это… это я сделала? — мой голос дрогнул.

— Это вы с господином сделали, — духи закивали. — Пятьсот лет назад. Вы смеялись. Вы были так счастливы…

— Боже… — я коснулась пальцами старой коры, и что-то внутри меня дрогнуло. — Этого не может быть. Я никогда здесь не была. Я бы запомнила. Я бы…

— А здесь, — духи потянули меня дальше, к небольшой площадке перед храмом, — здесь вы танцевали с веерами! Для господина! Он сидел на ступенях, смотрел на вас, и улыбался, и мы все танцевали вместе с вами!

— Я? Танцевала? — я уставилась на них. — Я не умею танцевать!

— Умели! — они захихикали. — Очень даже умели! Было весело! Вы уронили веер, а господин поднял его и поцеловал вашу руку, и вы покраснели, как сейчас!

Я прижала ладони к щекам. Они горели.

— Боже… это сон… это точно сон… я сплю… я уснула в поезде, и мне всё это снится…

— Господин скоро придёт! — вдруг зашептались духи и начали рассаживаться по местам. — Смотрите! Вот он!

Я обернулась. И замерла.

Передо мной стоял Рэн. Но не тот Рэн, которого я знала, — не в деловом костюме, не с чашкой кофе. Он был в своём истинном облике. Выше, чем обычно. Шире в плечах. Длинные белые волосы струились по спине, перетянутые алой лентой. На нём было древнее каригину с вышитыми лепестками пламени — алым и золотым. А за его спиной колыхались девять серебристых хвостов и на голове стояли два белых лисьих уха. Его глаза — янтарные, горящие — смотрели прямо на меня.

Я сглотнула. Кицунэ. Настоящий. Я стояла в храме кицунэ, перед существом из легенд, и не могла дышать.

— Рэн?.. — прошептала я.

Он шагнул ко мне. Медленно. Плавно. Его хвосты колыхались за спиной, как серебристый шлейф. Он протянул ко мне руку — точь-в-точь как тогда, во сне. И сказал — тем самым голосом, низким, глубоким, обволакивающим, который я слышала каждую ночь:

— Ты пришла… жена.

Я ахнула. Те же слова. Тот же голос. Та же интонация. Всё, что я видела во сне месяцами, — всё было здесь. Всё было реальным. Он подошёл ко мне. Остановился в шаге.

— Мэй… — сказал он тихо. — Ты боишься меня?

— Нет… — выдохнула я, и это была правда. Я не боялась. Я была потрясена, ошеломлена, раздавлена масштабом происходящего, но не напугана. — Я… я просто… боже… ты…

— Я кицунэ, Мэй. Первый посланник Инари. Старший из своих братьев. И… — он сделал крошечную паузу, и его голос дрогнул, — я твой муж. Ты моя жена. Пятьсот лет назад. И сейчас. И навсегда.

Я ахнула. Мир покачнулся. Слова, которые я слышала во сне, слова, которые шептали духи, — всё это вдруг сложилось в одну картину.

— Рэн… — прошептала я, и слёзы сами потекли по щекам. — Это всё… правда? Всё, что я видела во сне? Всё, что говорили духи? Мы… мы были женаты?

— Были, — он взял моё лицо в ладони и вытер слёзы большими пальцами. — И будем снова. Если ты примешь меня таким, какой я есть. Кицунэ. С хвостами. С ушами. С тысячей лет за плечами. С храмом и духами. С богиней, которая ждёт приглашения на нашу свадьбу. Если ты примешь всё это — я буду твоим. Навсегда.

— Рэн… — прошептала я, и мурашки побежали по коже. Сердце трепетало где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Я смотрела на него — на его белые волосы, на янтарные глаза, на девять хвостов, что колыхались за спиной, — и не могла поверить, что это реальность. Что это происходит со мной.

— Но я не помню… — прошептала я. — Я ничего не помню…

— Ты вспомнишь, — он провёл большим пальцем по моей щеке. — А пока я спрошу лишь раз. Примешь ли ты мою любовь в этой жизни?

— Боже… да, Рэн… да! Я принимаю!

Он обнял меня. Притянул к себе и улыбнулся той самой улыбкой, которую я видела во сне и наяву. Его лицо было так близко, что я заметила, как чуть удлинились его клыки — белые, острые, завораживающие. Я, как загипнотизированная, подняла руку и осторожно коснулась его уха. Белого. Пушистого. Тёплого. Оно дрогнуло под моими пальцами.

— Мэй… — его голос стал хриплым, низким, и он сжал меня сильнее. — Уши… они чувствительные.

Я пискнула и тут же убрала руку, покраснев до корней волос. Он поцеловал меня и его клыки прошлись по моей губе, чуть прикусывая. Его рука с когтями сжала мою талию сильнее, и по телу пробежала сладкая дрожь.

— Рэн… ах…

— Моя Мэй, — прошептал он.

Духи вокруг нас тихо испарились. Мы остались одни — посреди храма, под лунным светом, в окружении цветущей сакуры. Он поцеловал меня смелее, требовательнее, и я ответила, прижимаясь к нему всем телом. Его хвосты — мягкие, серебристые — обвивали нас, укрывая от всего мира, создавая кокон, в котором были только мы.

Он подхватил меня на руки. В этом облике он был другим — выше, крепче, шире в плечах. Его тело казалось высеченным из камня и лунного света, и от него исходила древняя, первобытная сила. Но глаза — те же. Тёплые. Любящие.

Он целовал меня, и я отвечала — жадно, трепетно, не в силах оторваться. Его губы были горячими, его клыки чуть царапали мою нижнюю губу, и от этого по телу бежали мурашки. Он нёс меня через храм, мимо торий, мимо замерших в поклоне каменных лис. Девять хвостов струились за его спиной серебристым шлейфом, и некоторые из них касались моих ног — мягкие, как шёлк, тёплые, как летний ветер.

Дом внутри храма был старым, деревянным, наполненным ароматом благовоний и свежих цветов. Он переступил порог, и двери за нами закрылись сами собой — мягко, бесшумно. Я не спрашивала, куда он меня несёт. Я знала. Я доверяла. Я хотела этого так же сильно, как он.

— Рэн… ты… — прошептала я, глядя на него снизу вверх. Он был прекрасен. Нечеловечески, пугающе, завораживающе прекрасен.

— Мэй… — его голос стал ниже, глубже, и в нём звучала та самая древняя сила, что дремала тысячу лет. — Как раньше… помнишь?

— Рэн… — я не помнила. Но моё тело помнило. Моё сердце помнило. Каждая клеточка дрожала от узнавания.

Он уложил меня на татами — мягкие, пахнущие свежим сеном и лавандой. Каригину соскользнуло с его плеч и упало к ногам. Я замерла, не в силах отвести взгляд. Его тело изменилось — оно стало рельефнее, мощнее, шире в плечах. Мышцы перекатывались под кожей при каждом движении. Длинные белые волосы рассыпались по плечам и спине. Мой взгляд сколзнул по его груди, очерчивая мышцы, опустился ниже. Я сглотнула и смутилась.

А его хвосты… девять серебристых хвостов извивались за его спиной, как живые, каждый со своим характером. Один коснулся моей лодыжки, другой скользнул по бедру, третий лёг на мою талию. Они были мягкими, тёплыми, нежными.

— Боже… — выдохнула я, краснея всё сильнее.

Он склонился надо мной. Его волосы упали, отгородив нас от всего мира.

— Не бойся, — прошептал он, и его клыки блеснули в лунном свете. — Я всё тот же. Просто теперь ты видишь меня настоящего. Таким, какой я есть. Таким, каким ты меня любила. И каким я люблю тебя. Всегда.

Я была в коконе из лунного света и лисьей нежности, и каждое прикосновение его хвостов отзывалось дрожью в самых глубинах моего тела.

Он целовал меня. Медленно. Тягуче. Как мёд, что стекает с ложки. Его губы находили самые чувствительные места и задерживались там, пока я не начинала дрожать. Он знал моё тело.

— Моя Мэй… — его голос был низким, хриплым, и каждое слово прокатывалось по моей коже, как тёплый ветер. — Ты чувствуешь? Ты чувствуешь, как бьётся моё сердце?

— Да… — выдохнула я, прижимая ладонь к его груди. Под пальцами бился древний, сильный ритм — сердце кицунэ, что любило меня пять столетий.

— Оно бьётся для тебя. Только для тебя. Всегда.

Его губы снова накрыли мои, и поцелуй стал глубже, жарче, требовательнее. Его клыки чуть царапали мою нижнюю губу, и эта лёгкая, сладкая боль смешивалась с удовольствием, создавая пьянящий коктейль. Мои пальцы зарылись в его волосы, скользнули к ушам — и когда я коснулась их, он вздрогнул всем телом и застонал мне в губы.

— Мэй… ты меня сводишь с ума…

Я тонула в ощущениях.

— Ты не представляешь, что ты со мной делаешь, — прошептал он, и в его голосе была сладкая мука.

— Представляю, — ответила я, и сама потянулась к его ушам.

Его движения ускорились, стали более жадными, но всё ещё нежными. Он брал меня — и отдавал себя. Он был моим — и я была его. И в этом обмене, в этом слиянии, в этом танце двух тел и одной души не было ничего, кроме любви. Чистой. Древней. Вечной.

Волна поднималась из самой глубины — медленно, неотвратимо. Я чувствовала её приближение каждой клеточкой. Она росла, ширилась, заполняла всё моё существо. Его губы были на моей шее, его руки — на моей талии, его хвосты — вокруг нас. И когда волна наконец накрыла меня, я перестала существовать.

Мы лежали, сплетённые, как корни старой сосны, и две луны за окном сияли для нас одних.

— Моя Мэй, — прошептал он, и его голос был полон такой нежности, что у меня защипало в глазах.

— Рэн… — я лежала в его объятиях, всё ещё окутанная его хвостами, всё ещё чувствуя его тепло каждой клеточкой. — Значит, ты меня любишь? По-настоящему? С самого начала? С той самой первой встречи пятьсот лет назад?

— Больше всего на свете, Мэй, — он коснулся губами моего лба, и его дыхание было тёплым, родным. — Больше, чем кого-либо за всю мою тысячу лет. Ты — моя жена. Моя пара. Моя судьба. Я ждал тебя пять столетий. Я искал тебя в каждом перерождении. И я люблю тебя. Всегда любил. Всегда буду.

— Я вспомню… — прошептала я, и голос дрогнул. — Обязательно вспомню. Всё, что было. Всё, что мы пережили. Но сейчас… сейчас… ты мне нравишься. Очень. Очень-очень. Так, как никто и никогда. Ты… ты самый удивительный мужчина, которого я встречала.

Я покраснела ещё сильнее, осознав, что ляпнула. Он тихо рассмеялся.

— Мэй, ты такая милая, — он прижал меня крепче и поцеловал в макушку. — Я люблю тебя.

И тут я заметила. Краем глаза. В щели между ставнями мелькнул золотистый огонёк. Калеб. А за ним — ещё с десяток маленьких любопытных глаз. Они подсматривали. Притаились за балками, за фонарями, за статуями лис. И хихикали.

Я взвизгнула и резко прикрылась его каригину, которое валялось рядом. Щёки вспыхнули с новой силой.

— Рэн! Они… они подсматривают!

Он обернулся. Его янтарные глаза вспыхнули. Хвосты напряглись.

— Вы! — рыкнул он так, что стены храма задрожали.

Духи брызнули врассыпную. Калеб метнулся за фонарь и чуть не погас от страха. Ли споткнулся о собственный хвост. Кто-то с тихим писком провалился сквозь пол.

— Простите, господин! — донёсся откуда-то из-под потолка жалобный голос. — Мы не хотели! Просто вы такие красивые!

— Вон! — рявкнул Рэн. — Все! Чтобы я вас не видел и не слышал! До утра!

В храме мгновенно стало тихо.

Я сидела, завёрнутая в его каригину, красная как помидор, и не знала, смеяться мне или плакать. Рэн повернулся ко мне, всё ещё тяжело дыша, и вдруг рассмеялся.

— Прости. Они невыносимы. Тысяча лет — и никакого уважения к приватности.

— Это… это был Калеб? — пискнула я.

— Калеб. И Ли. И, кажется, ещё пара домовых. Я с ними завтра поговорю. Серьёзно. Очень серьёзно.

Я хихикнула. Он улыбнулся и притянул меня обратно в объятия.

— Рэн… а я… могу оставаться в мире духов? — спросила я, всё ещё завёрнутая в его каригину. За окнами храма сияли две луны, и где-то вдалеке духи пели тихую колыбельную.

— Недолго, но можешь, — он погладил мои волосы. — Чтобы быть здесь постоянно… ты должна… если ты захочешь… стать бессмертной. Со мной.

— Рэн… — я замерла.

— Позже, — он прижал меня крепче. — Не сейчас. Ты только что узнала обо всём. Тебе нужно время. Я не тороплю. Главное, что ты здесь. Что ты жива. Что ты со мной.

Я смотрела на него. На его лицо в лунном свете. На его глаза, в которых всё ещё тлела древняя боль.

— Рэн… получается, я… умирала? И возрождалась? Снова и снова?

Он закрыл глаза. На секунду. Всего на секунду. Но я увидела тень. Тень той боли, которую он носил в себе пять столетий.

— Да, — сказал он тихо. — Это самое ужасное, что случалось со мной — видеть твою смерть, Мэй. Снова. И снова. И снова. Каждый раз, когда ты рождалась, я искал тебя. Иногда находил слишком поздно. Иногда — когда ты была уже в преклонном возрасте. Иногда — когда ты не помнила и у тебя была другая семья. И я просто стоял в стороне и смотрел, как ты живёшь свою короткую человеческую жизнь. Это было… невыносимо.

— Рэн… — я коснулась его щеки, и он прижался к моей ладони.

— Но сейчас ты здесь. Молодая. Живая.

Я обняла его крепко, как могла.

— Не покидай меня, Мэй, — прошептал он, и в его голосе была такая уязвимость, такая древняя, застарелая боль, что у меня сердце сжалось.

— Не покину… — ответила я и провела ладонью по его щеке, чувствуя, как он дрогнул под моими пальцами.

Он усмехнулся.

— Пятьсот лет назад ты сказала то же самое.

Я замерла. Внутри что-то оборвалось.

— А что было потом?

— Ты погибла, Мэй, — его голос стал глуше, тяжелее. — Мы не успели. Я не успел. Ты откладывала… а потом было поздно.

— Что откладывала? — прошептала я, хотя уже знала ответ. Чувствовала его.

— Обряд. Тот, что сделал бы тебя бессмертной. Ты говорила — ещё не время. Говорила — давай подождём. Ты хотела пожить обычной жизнью. Ты была молода, полна сил, тебе казалось, что у нас впереди ещё столько всего… А потом ты просто не вернулась из города. Разбойники на дороге. Случайность. Глупая, нелепая случайность. Я нашёл тебя слишком поздно. Ты умерла у меня на руках и я ничего не мог сделать.

Он замолчал. Его хвосты, что обвивали меня, чуть дрогнули. Я видела, как тяжело ему это говорить. Как свежа эта рана даже спустя пятьсот лет.

— Рэн… — я взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть на меня.

— Мэй, — он накрыл мою ладонь своей, — я не настаиваю сейчас на обряде. Не сейчас. Ты только что узнала обо всём. Ты ещё не помнишь. Я понимаю. Я подожду.

Он замолчал. Его хвосты, что обвивали нас, чуть сжались.

— Когда я встретил тебя впервые, тебе было двадцать семь. Ты была взрослой. Сильной. Решительной. Ты знала, чего хочешь. А сейчас тебе двадцать один. Ты такая юная… Я не хочу давить на тебя. Но…

— Но? — прошептала я.

— Но я боюсь ждать долго, — его голос дрогнул. — Боюсь, что снова не успею. Что опять случится что-то — случайность, болезнь, несчастье, — и я потеряю тебя. Снова. А я не переживу этого, Мэй. Второй раз — не переживу.

— Я… я подумаю, Рэн… — прошептала я, и голос дрогнул. — Обещаю. Я не откладываю. Я просто… мне нужно время. Совсем немного, чтобы привыкнуть, чтобы осознать, чтобы вспомнить.

— Спасибо, Мэй… — он выдохнул, и в этом выдохе было облегчение. Надежда. Любовь.

Я прижалась к его груди, слушая, как бьётся его сердце — древнее, сильное, живое. Его губы коснулись моего лба.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я не говорил тебе этого пятьсот лет. Вернее, говорил, но ты не слышала. А теперь — слышишь. Я люблю тебя, Мэй. И буду любить всегда. Даже если ты не согласишься на обряд. Даже если останешься смертной.

Я закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, но я не вытирала их. Я просто лежала в его объятиях, слушала его сердце и думала: «Я согласна. Я уже согласна. Но я скажу ему позже. Когда буду готова. Когда вспомню. Когда пойму до конца».

— И я должен признаться, — сказал Рэн, и в его глазах плеснуло озорство. То самое, лисье, которое я уже научилась узнавать. — Обещай, что не убьёшь меня.

Я напряглась.

— В чём?

— Лис… это…

— Нет! — взвизгнула я, догадываясь. — Не говори, что…

— Да, — он улыбнулся. Той самой хищной, довольной улыбкой.

— Нет! Боже! — я закричала, и стыд мгновенно заполнил всё моё существо. — Ты! Ты был тем лисом⁈ В моей квартире⁈ Всё это время⁈

— Всё это время, — подтвердил он, и его хвосты довольно вильнули.

— Ты меня видел! Я перед тобой раздевалась! Я тебе рассказывала! Я… я рассказывала лису о том, как ты меня целовал! О том, как ты мне снился! О том, что я чувствую! Боже! Боже! Боже!

Я визжала, пыталась вырваться из его рук, но он держал крепко и смеялся, прижимая меня к себе всё сильнее.

— Мне понравилось, — сказал он сквозь смех, и его глаза сияли. — Особенно когда ты описывала, как я тебя целовал. И как я тебе снился. И как тебе было жарко. И как ты смущалась. Это было… очень информативно. И очень мило.

— Боже, нет, нет, нет! Ужас-то какой! Боже, как стыдно! — я спрятала лицо в ладонях, а он всё смеялся, и его хвосты щекотали мои бока. — Ты! Ты извращенец! Лис-извращенец! Я говорила это тогда и скажу сейчас! Ты подглядывал! Ты слушал! Ты…

— Я был рядом, — сказал он, и его голос стал мягче. — Я всегда был рядом. И буду. Привыкай, Мэй. Твой муж — лис. Со всеми вытекающими.

— Бо-о-оже! — я попыталась вырваться из его объятий, но он держал крепко, и все девять хвостов обвивали меня, не давая сбежать. — Я тебя прибью! Я тебя поколочу! Нет, я тебя покусаю! Ты! Ты! Лисья морда! Я тебе душу открывала! Как он… как ты… как твои руки… А ты лежал на моей кровати и улыбался своей лисьей мордой!

Он рассмеялся и прижал меня к себе ещё крепче. Его плечи дрожали от смеха, его хвосты виляли, и даже уши дёргались от удовольствия.

— Я не улыбался, — сказал он сквозь смех. — Я фыркал. Это другое.

— Одно и то же! — я попыталась ткнуть его кулаком в грудь, но он перехватил мою руку и поцеловал пальцы. — Ты! Ты всё слышал! Даже то, что я… что мне… что я…

— Что ты хочешь меня? — закончил он, и его глаза блеснули. — Да, слышал и был очень, очень рад это слышать, потому что я хотел тебя не меньше

Я застонала и уткнулась лицом в его плечо.

— Я никогда не переживу этот позор.

— Переживёшь, — он поцеловал меня в макушку. — И даже привыкнешь, у нас впереди вечность.

— Ты подсматривал! — я задыхалась от возмущения, пытаясь вырваться из его объятий, но его руки и хвосты держали меня крепко, как стальной капкан. — За мной подсматривал мужик! Ты сталкер-извращенец!

Он уже не смеялся — он ржал. В голос. Его плечи тряслись, слёзы выступили на глазах, он откинул голову назад и хохотал так, что, казалось, весь храм дрожит.

— Сталкер! — выдавил он сквозь смех. — Я — твой муж! Я имею право!

— Не имеешь! Ты мне тогда мужем не был! Мы были… мы были… я думала, ты просто лис!

— Я и был просто лис, — он вытер слёзы и посмотрел на меня сияющими глазами. — Очень влюблённый лис. Который пятьсот лет ждал, когда его жена перестанет рассказывать ему о нём же и наконец поцелует. Не в лисьем облике.

Я застонала и спрятала лицо в его плече.

— Я тебя когда-нибудь поколочу. Серьёзно.

— Договорились, — он поцеловал меня в висок. — Но перед этим я ещё раз тебя поцелую. Можно?

— Стыдно-то как… — простонала я. — Ты глазел на меня голую!

— О-о-о, да-а-а-а, — протянул он с таким довольным выражением, что я готова была его стукнуть

— И тебе даже не стыдно! — я подняла голову и уставилась на него с праведным возмущением. — Ни капельки! Ты сидишь тут и улыбаешься, как будто это нормально — подглядывать за своей… за своей…

— За своей женой, — закончил он. — Нет. Не стыдно. Только самую малость. — Он показал двумя пальцами крошечный промежуток. — Вот столько.

— Рэн!

— А ты бы предпочла, чтобы я НЕ смотрел? — он склонил голову набок, и в его глазах заплясали чёртики. — Когда ты ходила по квартире в одном полотенце? Или когда ты переодевалась перед сном? Или когда ты…

— Рэн!!! — я зажала ему рот ладонью, но он лизнул её, и я с визгом отдёрнула руку.

— Я не жалею ни о чём, — сказал он и поцеловал меня в нос. — Ты прекрасна. Всегда была прекрасна. И я буду смотреть на тебя ещё тысячу лет. Если позволишь. Ну и мне понравилось слушать, какой я, — продолжил он, и его глаза сияли тем самым озорным огнём. — И как тебе хочется меня. И особенно после того поцелуя в машине, помнишь? Когда ты лежала на мне, а юбка задралась, и ты рассказывала лису — то есть мне — как тебе было жарко, как ты смущалась, как тебе хотелось, чтобы я продолжал…

— А-а-а-а-а! — я закричала и попыталась вырваться, но он держал меня крепко. — Извращенец! Лис-извращенец! Я тебе душу открыла! Я думала, ты мой единственный друг! Мой молчаливый, пушистый, понимающий друг! А ты! Ты сидел и… и… наслаждался!

— Очень, — подтвердил он, и его уши довольно дёрнулись. — Очень наслаждался. Ты так мило краснеешь. И так откровенно рассказываешь. Я еле сдерживался, чтобы не обратиться и не закончить то, что начал в машине.

— Боже! — я закрыла лицо ладонями. — Я тебя ненавижу. Нет, я тебя люблю. Нет, я тебя всё-таки прибью.

— Открывай душу ещё, — он поцеловал мои пальцы, отнимая их от лица. — Я только за. Мне нравится, когда ты делишься. И я обещаю — теперь, когда ты знаешь, что лис — это я, я буду слушать ещё внимательнее и возможно, отвечать. Словами. А не фырканьем.

Я замерла. В голове что-то щёлкнуло, и все кусочки пазла вдруг сложились в одну картину. Сны. Те самые сны, где он — кицунэ — трогал меня, целовал, шептал «моя жена». Где его руки были везде, а я просыпалась красная и смущённая. Где я думала, что схожу с ума, что это просто воображение, что это…

— Стоп… — медленно произнесла я, поднимая на него глаза. — А… сны? Те, где ты… в облике кицунэ… трогал меня? Где ты меня целовал? Где ты… где твои руки…

— А, — он улыбнулся. Той самой улыбкой. — Это был не сон.

— Чего-о-о-о-о?!!! — я взвизгнула так, что где-то за стенами храма испуганно пискнули духи. — Это был не сон⁈ Ты! Ты приходил ко мне по ночам⁈ В мою постель⁈ И… и… трогал меня⁈ А я думала, что схожу с ума! Что я извращенка! Что у меня галлюцинации! Ах ты! Ах ты извращенец старый! Тысячелетний!

Его плечи тряслись, хвосты виляли, слёзы текли по его щекам, и он не пытался их вытирать.

— Тысячелетний извращенец! — выдавил он сквозь смех. — Это новый титул. Мне нравится. Надо будет записать.

— Я тебя поколочу! — я колотила его кулаками в грудь, а он только смеялся и прижимал меня к себе.

— Ты был в моей постели! — кричала я. — Ты меня трогал! Ты… ты… а я потом краснела перед лисом и рассказывала ему об этом! Ты слушал мои рассказы о том, как ты меня трогал!!!

— Это было очень познавательно, — признался он, вытирая слёзы. — Ты очень лестно описывала мои… хм… техники. Я делал заметки. Мысленно.

— Боже, я тебя убью! — взвизгнула я и бросилась на него с кулаками.

Он смеялся. Мои кулаки молотили его по груди, но он даже не пытался защищаться — только хохотал и прижимал меня к себе всё крепче. Его руки обвили мою талию, его хвосты щекотали мои бока, и я уже сама начала смеяться, хотя всё ещё пыталась сохранять возмущённый вид.

— Ты! Ты! — я задыхалась от смеха и злости одновременно. — Ты подсматривал! Ты подслушивал! Ты вламывался в мои сны! Ты… ты… ты лис!

— Я лис, — согласился он и поцеловал меня в нос. — Твой лис. Навсегда. Привыкай.

— Я тебя покусаю! — пригрозила я.

— Обещаешь? — он улыбнулся, и его клыки блеснули в лунном свете. — Это будет справедливо. Я тебя кусал. Теперь твоя очередь.

Я застонала и уронила голову ему на плечо.

— Ты невозможен.

— Я знаю, но ты меня любишь.

— Люблю, — прошептала я, и это была самая чистая правда.

— И раз уж ты знаешь… — он замялся, и в его глазах мелькнуло что-то непривычное. Неуверенность. Уязвимость. Совсем не лисья. Человеческая. — Может… переедешь ко мне?

— Рэн… — я замерла.

— Знаю, это быстро, — он говорил торопливо, будто боялся, что я перебью. — В этой жизни мы знакомы всего три недели. По человеческим меркам это безумие — съезжаться так скоро. Но я… я ждал тебя пятьсот лет. Я не хочу ждать больше. Я хочу, чтобы ты была рядом. Не только по ночам. Не только на выходных. Всегда. Каждое утро. Каждый вечер. Ты, я, духи…

— Я согласна, — сказала я.

Он замолчал. Посмотрел на меня. Его глаза распахнулись шире.

— Правда?

— Правда. Я согласна. Я хочу быть с тобой. Всегда. Я хочу просыпаться в твоих объятиях и засыпать с тобой.

Он выдохнул длинно, прерывисто. Будто пятьсот лет держал этот вдох в груди и поцеловал меня.

Я уснула в его объятиях, укрытая девятью хвостами, под светом двух лун, в старом храме, в мире духов и мне приснилась наша жизнь. Не обрывки, не фрагменты — всё. От первой встречи у ручья, где я, дочь самурая, спасала раненого ронина, до последнего дня, когда я ушла в город и не вернулась. Наши дни — солнечные и дождливые. Наши ночи — жаркие и нежные. Наши разговоры у огня. Наши танцы с веерами. Наши ссоры и примирения. Его глаза — янтарные, горящие, — что смотрели на меня с бесконечной любовью. Его голос, что шептал моё имя, как молитву. Всё промелькнуло передо мной, как фильм. Каждая секунда. Каждое прикосновение. Каждое «люблю».

Я проснулась с криком. Слёзы текли по щекам, сердце колотилось, трепетало, горело. Я села на татами, задыхаясь, и первое, что увидела — его встревоженные глаза.

— Рэн… — выдохнула я.

— Мэй! Боже, что с тобой? — он сел рядом, его руки легли на мои плечи, его лицо было бледным. — Тебе приснился кошмар? Что-то случилось?

Я обняла его. Крепко. Отчаянно. Сдерживая рыдания, что рвались из груди. Мои пальцы вцепились в его плечи, моё лицо уткнулось в его шею и я дышала им — его запахом, его теплом, его присутствием.

— Мэй? — его голос дрогнул. — Мэй, что с тобой?

— Рэн… мой Рэн… — прошептала я сквозь слёзы.

— Мэй? — он чуть отстранился, заглянул в моё лицо, и в его глазах была тревога.

— Я… я… боже… я люблю тебя. Тогда. Пятьсот лет назад. И сейчас. И всегда. Я люблю тебя, Рэн.

Его рука дрогнула. Он замер.

— Ты… вспомнила?

Я кивнула. Слёзы текли, но я улыбалась. Он сжал меня сильнее — так, что рёбра затрещали, — и уткнулся лицом в мои волосы. Его плечи вздрагивали. Первый посланник Инари, древний кицунэ, дрожал в моих объятиях.

— Мэй… моя Мэй… — он гладил мои волосы дрожащими пальцами, и его голос срывался.

— Мой ронин… — прошептала я, всё ещё плача, всё ещё смеясь. — Мой глупый, раненый ронин, которого я нашла у ручья. Мой муж. Моя любовь. Моя вечность. Мой… Рэнтаро-но-Кицунэ.

Он замер. Абсолютно. Даже его хвосты перестали двигаться. Даже дыхание остановилось. Он смотрел на меня, и в его глазах — янтарных, древних, — что-то дрогнуло.

— Ты… — его голос был едва слышен. — Ты назвала меня…

— Рэнтаро-но-Кицунэ, — повторила я, и это имя — древнее, величественное, полное силы — прозвучало в тишине храма, как колокол. — Первый сын Инари. Старший из лисов. Хранитель врат. Ты назвал мне его в нашу первую брачную ночь. Ты сказал: «Это моё истинное имя. Никто не знает его, кроме богини-матери. А теперь — и ты, потому что ты моя жена. Навсегда».

Он выдохнул. Длинно. Прерывисто. Его лоб прижался к моему.

— Ты вспомнила… — прошептал он, и в его голосе было столько облегчения, столько счастья, столько благодарности, что у меня сердце разрывалось. — Ты правда вспомнила. Всё. Моё имя. Нашу ночь. Нас.

— Всё, — я гладила его щёки, его уши, его волосы. — Я вспомнила всё. Каждую секунду. Каждое прикосновение. Каждое «люблю». Я твоя, Рэнтаро. Тогда. Сейчас. Навсегда.

Он целовал меня жадно, сжимая в объятиях так, будто боялся, что я снова исчезну. Его губы были везде — на моих щеках, на веках, на шее. Он рычал — низко, гортанно, по-звериному, — и этот рык вибрировал во мне, отдаваясь дрожью в каждой клеточке. Его клыки покусывали мою шею не больно, но ощутимо, оставляя на коже следы, которые я буду носить с гордостью.

Его руки бродили по моему телу — жадные, требовательные, но в то же время трепетные. Он касался меня так, будто я была святыней, которую он ждал пять столетий. Его пальцы скользили по моей спине, по талии, по бёдрам, и каждое прикосновение было как обещание. Как клятва. Как молитва.

В храме стало светлее. Огни в каменных фонарях вспыхнули ярче, выше, заплясали золотыми языками. Это была его сила — древняя, первозданная, — что вырывалась наружу от переполнявших его чувств. Она текла от него ко мне, окутывала нас обоих, ласкала, а не обжигала. Я чувствовала её — тёплую, живую, пульсирующую. Она была как его хвосты. Как его губы. Как его любовь.

Его глаза сияли — янтарные, с золотыми искрами в глубине. Клыки удлинились, стали заметнее, и когда он улыбнулся, в этой улыбке было что-то первобытное. Что-то, что было древнее Киото, древнее храмов, древнее самих богов.

— Моя Мэй, — прошептал он, и его голос был глубже, чем обычно. — Моя жена. Моя вечность. Ты помнишь. Ты вернулась. Ты здесь. Навсегда.

— Навсегда, — повторила я, и он снова поцеловал меня.

— Мэй… — он взял моё лицо в ладони, и его глаза, полные древней боли и древней надежды — смотрели прямо в мою душу. — Я прошу… об обряде. Ради всего святого. Ради нашей любви. Ради нас. Дай мне вечность с тобой. Ибо вечность без тебя — это пытка.

— Рэн… — я коснулась его запястий, чувствуя, как дрожат его пальцы.

— Прошу, — его голос сорвался. — Подумай. Но не оставляй меня больше. Я не переживу. Не в этот раз.

Он коснулся моего виска — и я увидела. Он показал мне. Не словами. Образами. Тем, что было с ним, когда я погибла пятьсот лет назад.

Я увидела храм — тот самый, в котором мы сейчас сидели. Только тёмный. Холодный. Пустой. Я увидела его — Рэна, моего Рэна, — стоящего на коленях перед алтарём. Его лицо было белым как мел. Его глаза — пустыми. Мёртвыми. Он не плакал. Он не кричал. Он просто стоял и смотрел в пустоту, и это было страшнее любых слёз.

Я увидела Лина и Кая — они ворвались в храм, схватили его за плечи, трясли, кричали что-то. Он не отвечал. Он смотрел сквозь них. А потом он шагнул. К самому краю. Туда, где заканчивался мир духов и начиналась пустота. Он хотел уйти. Исчезнуть. Умереть. Лишь бы не быть одному. Лишь бы не жить без меня. Братья держали его силой. Держали, пока он рычал и вырывался. Держали, пока он не рухнул на пол и не завыл так, что содрогнулись стены храма.

Я плакала. Слёзы текли по щекам, и я не могла их остановить.

— Прошу… Мэй… — прошептал он, и в этом шёпоте было 500 лет одиночества.

— Рэн… — я обняла его, прижалась к нему всем телом. — Я подумаю. Обещаю. Я… я должна подготовиться. Должна осознать. Должна… попрощаться. С человеческой жизнью. С семьёй. С друзьями. Это… это большой шаг.

— Знаю, Мэй. Знаю. — Он уткнулся лицом в мои волосы. — Но не тяни так больше. Я ждал пятьсот лет. Я подожду. Но, прошу… не оставляй меня. Никогда.

Его лоб прижимался к моему, мои пальцы запутались в его волосах, его хвосты обвивали нас, как одеяло. Слёзы текли по моим щекам, по его щекам, смешивались, падали на деревянный пол, и в каждой капле была наша история. Пятьсот лет ожидания и одна любовь — такая огромная, такая древняя, такая сильная, что она пережила смерть, перерождение, время и саму реальность.

Я плакала о нас. О том, что мы потеряли. О тех жизнях, что я прожила без него, не помня, не зная, не чувствуя. О том, как он ждал — один, среди духов и храмов. О том, как он искал меня в каждом перерождении, иногда находя слишком поздно. О том, как он стоял на краю пустоты и хотел уйти, лишь бы не быть одному.

И в то же время я плакала от счастья. Потому что теперь мы вместе. Потому что я вспомнила. Потому что он здесь — живой, настоящий, мой. Его сердце билось под моей ладонью, его дыхание касалось моей щеки, его голос шептал моё имя. Я любила его. Кажется, даже больше жизни. Больше, чем что-либо в этом или любом другом мире. Я любила его так, как любят раз в тысячу лет. Я любила его так, как любила пятьсот лет назад. Я любила его так, как буду любить ещё пятьсот, тысячу, вечность.

Прошла неделя. Я всё так же работала в «Сирояма Интертеймент», сидела за своим планшетом, обсуждала фоны с Кенто, спорила о цветокоррекции с Акане, отправляла правки Такахаси-сану. Но теперь всё было иначе. Потому что каждый раз, поднимая глаза от работы, я встречала его взгляд. Рэн заходил в мой кабинет под разными предлогами — обсудить пилот, показать новые референсы, просто поздороваться, но в его янтарных глазах, за всеми деловыми разговорами, я видела ее. Надежду. Тихий, терпеливый вопрос. Ожидание.

Манга для Такахаси-сана вышла. Первые главы «Кицунэ» появились на прилавках и в цифровых магазинах. Читатели были в восторге. Я получала письма, полные любви к героям, к истории, к миру, который я создала. Но никто не знал, что я не создавала его. Я просто переносила на бумагу то, что жило во мне. То, что было моей собственной историей. Нашу историю.

Анимация в студии Рэна шла своим чередом. Отрисовка фонов, проработка персонажей, тестовые ролики — всё это было пропитано магией, которую я теперь узнавала. Я видела духа в каждом кадре, который мы создавали. Видела храм — наш храм, — что оживал на экране. Видела героиню, которая была мной, и героя, который был им. Через месяц планировалась полноценная премьера первой серии. Наша история должна была воплотиться на экране. Для всего мира.

Мы жили вместе. Я переехала в его дом и каждое утро просыпалась в его объятиях, под его хвостами, под его поцелуями. Духи носились вокруг, таскали мне цветы, пекли печенье, совали свои маленькие носы во все двери. Это был хаос. Но это был наш хаос. Любимый. Родной. Настоящий.

Харука была в шоке, когда узнала, что мы съехались так быстро. Она пришла в гости, увидела духов — Рэн разрешил им показаться, и они старательно притворялись обычными котами, — и выпалила: «Мэй, ты живёшь в дораме! В самой настоящей дораме!» Я смеялась и не спорила. Но я пока не рассказала ей всей правды. Я не знала как.

И родителям я не знала как сказать. Что он… мой муж. Уже. Тогда, пятьсот лет назад. И сейчас. Что я принадлежу ему — и он мне. Что его настоящее имя — Рэнтаро-но-Кицунэ. Что ему тысяча лет, что он первый посланник богини Инари, и что я скоро, возможно, стану бессмертной и уйду в мир духов. Как объяснить это маме, которая мечтает о внуках и свадьбе в человеческом храме? Как объяснить папе, который привык всё измерять приборами? Как объяснить дедушке, который верит в духов, но даже он не готов к тому, что его внучка — жена кицунэ?

Я не знала. Но с каждым днём, видя надежду в глазах Рэна, я понимала: мне придётся. Скоро. Очень скоро. И я должна быть готова.

Время текло своим чередом. Дни складывались в недели, недели — в месяц. И вот настал день, когда Рэн надел свой лучший костюм, взял меня за руку и сказал: «Пора. Я должен познакомиться с твоими родителями. По-человечески. Как твой жених».

Мы приехали в родительский дом в пригороде Киото — тот самый, где я выросла, где пахло старым деревом и мамиными пирогами, где в саду всё так же цвели азалии, а на веранде сидел дедушка с неизменной чашкой чая.

Мама открыла дверь и замерла.

— Ой! — она всплеснула руками и чуть не уронила фартук. — Мэй! Ты! С ним! Вы!.. Ичиго! Ичиго, иди скорее! Тут к нам гость! Сам господин Сирояма!

— Мам, не кричи так, пожалуйста…

— Я не кричу! Я радуюсь! — она уже тащила нас в гостиную, попутно разглядывая Рэна так, будто он был экспонатом в музее. — Ох, какой вы статный! Какой красивый! А костюм! А осанка! Мэй, ты говорила, что он симпатичный, но это… это другое! Это как из дорамы!

— Мам…

— Проходите, проходите! Садитесь! Чай? Кофе? У меня пирог с красными бобами! Свежий! Сегодня пекла! Ичиго! Ну где ты⁈

Папа вышел из кабинета, поправил очки и протянул Рэну руку.

— Ичиго. Отец Мэй. Рад познакомиться.

— Рэнносукэ Сирояма, — Рэн пожал его руку с лёгким поклоном. — Рад знакомству. Мэй много о вас рассказывала.

— Только хорошее, надеюсь? — папа усмехнулся.

— Исключительно.

Дедушка сидел в своём углу, у окна, и молча смотрел на Рэна. Его глаза, выцветшие от времени, но всё ещё острые, изучали гостя. Я заметила, как он чуть прищурился.

— Ну, рассказывайте, — мама уже разливала чай, — как вы познакомились? Как работается вместе? Мэй, ты почему молчишь? Ты же мангака, у тебя слова должны литься рекой!

— Мы познакомились на встрече выпускников, — сказал Рэн, и его губы дрогнули в улыбке. — Точнее, на фестивале в честь юбилея школы. Мэй была в кимоно цвета сакуры и в лисьей маске. Она была самой красивой там.

— О-о-о! — мама прижала руки к сердцу. — Как романтично! Прямо как в твоей манге, Мэй! Ичиго, ты слышал?

— Слышал, — папа отпил чай. — А работа? Как вам работается вместе?

— Мэй — удивительный художник, — сказал Рэн, и я почувствовала, как краснею. — У неё настоящий талант. Её новая манга — шедевр. И анимация, которую мы делаем по ней, — это… это для меня очень личный проект.

— Почему личный? — спросил дедушка.

Повисла крошечная пауза. Рэн посмотрел на него. И я увидела — они поняли друг друга. Без слов.

— Потому что эта история мне близка, — ответил Рэн. — Очень.

Дедушка кивнул. Медленно. Задумчиво. А потом отхлебнул чай и вдруг сказал:

— Ты не так прост, Рэн. Я чую.

Рэн улыбнулся. Ничего не ответил, только склонил голову — чуть-чуть, едва заметно. Между ними пронесся немой диалог, который я не поняла… Но кажется дедушка принял его.

Дедушка вздохнул. Посмотрел на меня. Потом на него. Потом куда-то в окно, где в саду цвели азалии.

— Да… духи явно вас благословили.

— Не духи, — сказал Рэн тихо, и его глаза блеснули янтарным огнём. — Сами боги.

Я покраснела. Густо. До корней волос. А мама всплеснула руками:

— Какой романтик! Вы слышали, Ичиго⁈ Сами боги! Он говорит, что их благословили сами боги! Это же… это же как в легендах! Мэй, он под стать тебе!

— Ичиго, у них всё серьёзно! Они уже вместе! Они живут вместе! Я чувствую — скоро свадьба! Я права? Господин Сирояма, вы же не против, если я начну планировать?

— Мам!

— А что «мам»? — она упёрла руки в бока. — Я хочу внуков! И свадьбу! И чтобы всё было красиво! Господин Сирояма, вы не тяните! Назначайте дату!

Рэн рассмеялся.

— Хорошо, — сказал он и взял меня за руку. — Через месяц.

— Ох, какой вы всё-таки романтик! Мне это нравится! Ичиго, ты слышал? Через месяц! Я начинаю готовить!

Папа только покачал головой, но на его губах была улыбка. Дедушка молчал, но его глаза смотрели на нас с теплом. А я сидела, красная, счастливая, и думала: «Вот так. Моя семья приняла его. Моего кицунэ. Моего мужа. Моего Рэна».

Мы попрощались. Мама расцеловала меня в обе щеки, папа пожал Рэну руку и сказал своё обычное: «Береги её». Дедушка молча стоял на веранде, опираясь на трость, и смотрел на нас. Я уже взяла Рэна под руку и собиралась идти к машине, когда услышала за спиной:

— Задержись.

Дедушка спустился с веранды. Медленно. Тяжело опираясь на трость. Его выцветшие глаза смотрели на Рэна — пристально, остро, совсем не по-стариковски. Я замерла.

— Мою внучку в жёны… — сказал он тихо, и его голос дрогнул, — взял сам первый посланник Инари.

Рэн замер. Его глаза сузились. Плечи напряглись. Я не дышала.

— Ты думал, я не чую? — дедушка усмехнулся, и в его улыбке было что-то древнее. Что-то, чего я никогда раньше не видела. — Я чую больше, чем ты мог представить, старый лис.

Глаза Рэна вспыхнули янтарным огнём. Клыки удлинились. Тен за его спиной колыхнулась, показывая девять хвостов. Он склонил голову — низко, почтительно, как равный перед равным.

— Да, — сказал он. — Я — Рэнтаро-но-Кицунэ. Первый посланник богини Инари. А ты…

— А я — Такао-но-Мидори, — спокойно ответил дедушка. — Посланник бога плодородия. Уже на покое, как видишь. Давно не у дел. Но чутьё не пропьёшь. Я знал, что ты придёшь. Знал с того дня, как она родилась в нашей семье.

Я ахнула.

— Дедушка… ты… тоже?

— Прости, Мэй, — он улыбнулся. — Не хотел пугать, но когда твой жених — первый лис Инари, а твой дед — старый дух рисовых полей, это, знаешь ли, надо как-то объяснять. Я просто ждал подходящего момента.

— Боже… — я схватилась за голову. — У меня дедушка — божество⁈ Плодородия⁈ Риса⁈ Вы все сговорились⁈

— Мы не сговаривались, — Рэн улыбнулся. — Просто так вышло. Ты особенная, Мэй. Ты притягиваешь нас всех.

— Помнишь историю своего рождения, Мэй? — спросил дедушка, и его голос стал мягче, теплее, будто он рассказывал сказку на ночь.

Рэн замер. Он ещё не слышал этой истории.

— Тебя благословили боги и духи, — продолжал дедушка, и его выцветшие глаза смотрели на меня с бесконечной любовью. — Тебя ждали, Мэй. Ты родилась в нашем роду не случайно. В тот день, когда ты появилась на свет, цвела сакура. Помнишь? Мама рассказывала. Лепестки залетели в окно и усыпали твою колыбель. Это был знак. Не просто ветер. Это мы пришли. Я, духи полей, посланники богов. Мы благословили тебя. Мы ждали тебя очень долго. Рэнтаро плутал, было принято решение связать твой дух с одной из семей посланников. И вот ты появилась у нас.

— А мама? — прошептала я. — Она знает?

— Мама не знает. И не верит. Да и незачем ей. — Дедушка покачал головой. — Моя сила утекла мимо неё. Она не чувствует духов, не видит знаков, не слышит голосов. Она обычный человек. А вот ты… ты в меня. Вся сила, что была в нашем роду, — она ушла в тебя, Мэй. Ты особенная. Всегда была. Вот почему ты видела сны. Вот почему духи тянулись к тебе. Вот почему он, — он кивнул на Рэна, — нашёл тебя в этой жизни так просто и раньше, чем полагалось. Ты — маяк. Ты светишь для тех, кто может видеть.

Рэн стоял неподвижно. Его глаза горели.

— Я не знал, — сказал он тихо. — Я думал, это просто удача. Просто чудо. Но это… это было спланировано. Богами. Духами. Тобой, — он повернулся к дедушке. — Ты знал. Ты ждал.

— Я знал, что она родится, — дедушка кивнул. — И я знал, что ты придёшь за ней. Я ждал этого дня и вот вы здесь. Оба.

Я смотрела на них — на своего дедушку, посланника бога плодородия, и на своего мужа, первого лиса Инари, — и не могла вымолвить ни слова. Только слёзы текли по щекам. Счастливые.

— Дедушка… — прошептала я, всё ещё не веря.

— Мэй, — он взял мои руки в свои, и его ладони были тёплыми, шершавыми, такими родными. — Эта любовь ваша… она уже стала легендой. Её рассказывают в царстве духов. Боги шепчут её вестникам, вестники — смертным, а смертные слагают о ней песни. Первый посланник Инари и дочь самурая, что полюбили друг друга пятьсот лет назад и нашли друг друга снова. Это история, которую будут помнить, пока стоят храмы.

Он отпустил мои руки и посмотрел на Рэна.

— Идите. Вас ждёт Инари. Она, наверное, уже заждалась. Передавайте ей привет от старого Такао. Скажите — я ещё жив и внучку свою я вам доверяю. Береги её, лис.

— Буду, — ответил Рэн, и в его голосе была клятва. — До скончания времён.

Дедушка улыбнулся, потрепал меня по щеке и медленно, опираясь на трость, пошёл обратно к дому. А мы стояли у калитки, держась за руки, и смотрели ему вслед. Два мира — человеческий и духовный — переплелись в этом старом человеке. И во мне. И в нас.

— Рэн… — прошептала я, всё ещё глядя на дверь, за которой скрылся дедушка. — Я не знала… что он… что всё это…

Рэн усмехнулся. Его пальцы переплелись с моими, и он поднёс мою ладонь к губам.

— Ты стала легендой, Мэй. Моей легендой. Моей звездой во тьме. Пятьсот лет я шёл на этот свет. И вот ты здесь. Дочь рода, благословлённого богами. Внучка посланника. Жена кицунэ. Ты — легенда. Ты — всё это. И для меня ты — целый мир.

Я всхлипнула. Слёзы снова навернулись на глаза, но это были хорошие слёзы.

— Пошли, — сказал он и потянул меня к машине.

— К богине? — я замерла. — Серьёзно? Прямо сейчас? К самой Инари?

— Да, — он улыбнулся той самой улыбкой. — Она своего рода моя мама в мире духов и богов. И она ждёт тебя очень давно.

Он повёл меня не к машине, а в лес. Туда, где старые криптомерии скрывали от посторонних глаз всё, что не предназначалось для людских взоров. Мы отошли подальше от дороги, от дома, от мира людей. Он остановился, отпустил мою руку и скинул человеческий облик.

Это произошло мгновенно — как будто он сбросил плащ. Тело стало выше, плечи шире, волосы длиннее и белее. Девять серебристых хвостов развернулись за спиной, два белых уха встали торчком. Он был прекрасен.

Рэн протянул мне руку — теперь с чуть удлинёнными когтями — и открыл портал. Воздух дрогнул, замерцал золотистой дымкой, и в этой дымке открылся проход. За ним я увидела бесконечные рисовые поля, цветущие сады, красные тории, уходящие в небо. Я пискнула.

— Не бойся, любовь моя, — сказал он, и его голос был низким, обволакивающим, полным силы и нежности.

И мы шагнули. Вместе. В мир богов.

Мы вышли из портала прямо в чертоги Инари. Бесконечные золотистые поля, цветущие сады, красные тории, уходящие в самое небо, и храм — огромный, величественный, сияющий, как тысяча лун. Духи-лисы сновали повсюду, и все они, завидев нас, замирали и кланялись.

А потом я услышала крик. Радостный. Звонкий. Совсем не божественный.

— Ну наконец-то!!!

Из храма выбежала женщина. Молодая. Прекрасная. С длинными чёрными волосами, что развевались на бегу, и с глазами, что сияли, как расплавленное золото. На ней было роскошное кимоно с вышитыми лисами, и подол его подметал ступени. Она бежала к нам, и её босые ноги едва касались земли.

— Мэй!!! — Инари подлетела ко мне и схватила за руки. — Жена моего старшего! Ка-а-ак я рада! Наконец-то! Ты вернулась! Ты помнишь! Ты с ним! Ты здесь!

Я стояла, ошарашенная таким напором. Богиня Инари вела себя как девчонка, которая встретила лучшую подругу после долгой разлуки. Она сияла. Буквально. От неё исходил золотистый свет.

— Я… э-э-э… — я не знала, кланяться мне, падать на колени или просто улыбаться. — Для меня честь, госпожа…

— Ой, брось! — она отмахнулась. — Какая «госпожа»? Зови меня мамой! Или Инари! Я ждала тебя пятьсот лет! Ты даже не представляешь, как Рэн мне надоел со своим: «Я найду её, Инари. Я подожду, мама. Я её люблю». Я уже думала, он никогда тебя не вернёт!

— Инари, — Рэн вздохнул за моей спиной. — Ты меня позоришь.

— Я твоя мать, ну почти, я имею право! — она показала ему язык. Совсем не по-божественному, а как будто они были старыми приятелями, а потом снова повернулась ко мне и просияла: — Ты такая красивая! Даже красивее, чем в прошлой жизни! Мой сын — счастливчик! Ну, рассказывай! Как ты? Как родители? Как дедушка? Я с ним, кстати, знакома, передавай привет! Он хороший дух. То есть посланник. В общем, наш!

Я хихикнула смущённо. Вся эта ситуация была настолько невероятной, что мой мозг просто отказывался воспринимать её всерьёз. Богиня Инари, названная госпожа и мать Рэна, стояла передо мной босиком, сияла, как начищенная монета, и вела себя как взволнованная свекровь на смотринах.

— О-о-о, смущается! — Инари всплеснула руками. — Какая прелесть! Только ты сейчас моложе, чем тогда. В прошлой жизни мы не успели познакомиться — ты погибла до того, как я смогла тебя обнять. Но сейчас… сейчас всё будет иначе! Лин! Кай! Все сюда! Быстро!

Воздух дрогнул, и в чертогах появились братья Рэна. Лин — как всегда, с хитрой улыбкой и растрёпанными волосами, — и Кай, спокойный и сдержанный, с лёгкой улыбкой на губах.

— Сестрица! — Лин радостно раскинул руки и тут же заключил меня в объятия, приподнимая над полом.

— Лин! — пискнула я.

— Она пищит так же! — Лин обернулся к Рэну и захохотал. — Брат, она пищит точно так же, как пятьсот лет назад! Это потрясающе!

— Конечно так же! — я наконец вырвалась и упёрла руки в бока. — Я помню тебя! Ты всё такой же несносный! Тогда ты спрятал мои веера перед танцем, и мне пришлось выступать без них! А теперь ты чуть не выдал всё раньше времени в доме Рэна!

— Я ж твой братик, сестрёнка! — он подмигнул. — Мне можно. Кстати! — он вдруг стал серьёзным, но глаза всё равно сияли. — У меня дочка родилась! Вы приглашены на торжество! Оба! Карин будет рада вас видеть! И Мэй, ты должна с ней познакомиться! Она человек, как и ты! Вернее… была человеком. Ну, ты понимаешь!

— Поздравляю, Лин! — я улыбнулась. — Обязательно придём.

— Кстати, о людях, — Инари подошла ближе и взяла меня за руку. — Мэй, мы все здесь — твоя семья. И я хочу, чтобы ты это знала, что бы ты ни решила насчёт обряда, насчёт бессмертия, насчёт всего… Ты уже одна из нас. Навсегда.

Мы сели в чертогах Инари — богиня, её названные посланники-сыновья и я, обычная мангака из Киото, которая только недавно узнала, что её парень — кицунэ, да к тому же и муж, а теперь пила чай с самой Инари. Духи суетились вокруг, подливали чай, подкладывали сладости, и было так тепло, так уютно, будто мы собирались так каждую неделю последние пятьсот лет.

— Лин, передай мне моти, — сказал Кай, и Лин, разумеется, метнул моти через весь стол. Кай поймал его, не глядя.

— Ты всё такой же, — вздохнул Рэн.

— А ты всё такой же зануда, — парировал Лин. — Мэй, как ты с ним живёшь? Он же расписание на год вперёд составляет!

— Он составляет расписание на пятьсот лет вперёд, — усмехнулась я. — Но я привыкла.

— О-о-о, она привыкла! — Инари засмеялась. — Слышите? Она уже говорит как жена.

Кай, который до этого молча пил чай, вдруг поставил чашку и посмотрел на меня.

— Мэй, я хочу, чтобы ты знала, — сказал он спокойно, — я рад, что ты вернулась. Я не так экспрессивен, как Лин, и не так… глубок, как Рэн. Но я видел, что с ним было, когда ты ушла. И я видел, что с ним стало, когда ты вернулась. Ты — лучшее, что с ним случалось. Спасибо тебе.

Я сглотнула.

— Кай… ты меня сейчас до слёз доведёшь.

— Не надо слёз! — Лин тут же влез. — У нас праздник! Кстати, о празднике — вы уже назначили дату свадьбы? Мама, ты слышала? Они женятся через месяц! В человеческом мире! А потом будет церемония здесь!

— Я знаю, посланник Мидори уже рассказал! — Инари захлопала в ладоши. — Я уже готовлю наряд! Мэй, ты должна быть в белом кимоно с лисами. Это традиция.

— Мама, — Рэн поднял руку. — Дай ей привыкнуть. Ты её пугаешь.

— Я не пугаю! Я помогаю!

— Ты пугаешь, — хором сказали Лин и Кай.

Инари вдруг взяла меня за руку и хитро прищурилась.

— Пойдём-ка, поболтаем. По-девичьи. Без этих мальчишек.

— Инари, — Рэн подозрительно посмотрел на неё. — Что ты задумала?

— Ничего! — она отмахнулась и утянула меня за ширму, подальше от любопытных лисьих ушей. Мы сели на подушки, и Инари взяла мои ладони в свои. Её глаза сияли, и в них была бесконечная, материнская нежность.

— Мэй, — сказала она тихо. — Он скучал. Он любил тебя. Пятьсот лет. Каждую секунду. Я видела, как мой старший сын, мой первый посланник, мой гордый, сильный мальчик, умирал каждый раз, когда ты уходила. И я рада. Очень рада, что вы нашли друг друга. Снова.

— Спасибо, — прошептала я.

А потом она хитро прищурилась. Точь-в-точь как Рэн, когда собирался сказать что-то, от чего я покраснею.

— Ты ещё не сказала ему одну вещь…

— Какую? — я насторожилась.

— Ты не знаешь, что ждёшь малышей?

Я замерла. Кровь отхлынула от лица, а потом прилила обратно — с такой силой, что щёки загорели.

— В смысле… жду малышей?

— О-о-о, — Инари прикусила губу, но глаза её сияли. — Так ты сама ещё не знала? Ну, упс… Секрет раскрыла. Двое в тебе, Мэй. Моя сила. Кровь Рэна.

Я ахнула и прижала руку к животу. Двое. Во мне. Дети. Его дети. Наши дети. Маленькие… лисята⁈

— Я… я… — я не могла связать слов.

— Тсс, — Инари прижала палец к губам. — Я не скажу Рэну. Скажи ему сама, когда будешь готова. Но знай… — она наклонилась ближе и прошептала, — он мечтает об этом уже пятьсот лет. Каждую ночь. Каждый день. Он не говорил тебе, но я знаю. Я его мать, хоть и не по крови. Так что, когда ты ему скажешь… — она улыбнулась, — будь готова к тому, что он будет самым счастливым существом во всех мирах.

Слёзы текли по моим щекам. Я не знала, что сказать, просто сидела, прижимая руку к животу.

— Мей. То что должно было случиться тогда, 500 лет назад, случилось сейчас. Я не говорила тогда Рэну… Это бы его уничтожило… Но скажу лишь тебе. Когда ты умерла тогда… в тебе бились уже сердечки его детей… если б он знал, это бы его погубило… Но сейчас… Они вернулись спустя 500 лет. Ваши дети.

— Что?.. — прошептала я. — Тогда… пятьсот лет назад… я была…

— Да, — Инари смотрела на меня, и в её золотых глазах больше не было хитринки. Только древняя печаль. Только материнская боль. — Ты была беременна, Мэй. Когда ты ушла в город и не вернулась. Когда тебя убили на той дороге. В тебе уже бились сердечки. Два сердца. Его дети. Ваши дети.

Я не могла дышать. Рука, прижатая к животу, дрожала. Внутри меня — сейчас, в эту самую секунду — зарождалась та же жизнь? Те самые, что замолчали пятьсот лет назад?

— Ты… ты знала? — прошептала я. — И ничего ему не сказала?

— Я не могла, — Инари покачала головой. — Это убило бы его, Мэй. Он и так едва не шагнул в пустоту. Если бы он узнал, что потерял не только жену, но и детей… нерождённых, крошечных… он бы не выжил. Я сохранила эту тайну. И вот теперь… — она взяла мои руки в свои, и её ладони были тёплыми, как солнечный свет. — Теперь они вернулись. Ваши дети. Те же души. Та же кровь. Кровь Рэна. Твоя кровь. Они ждали. И дождались.

Я всхлипнула. Прижала обе руки к животу.

— Я скажу ему, — прошептала я сквозь слёзы. — Я скажу ему сегодня. Он имеет право знать.

Я вытерла слёзы. Глубоко вздохнула. И вышла из-за ширмы. Рэн тут же поднялся, его глаза тревожно скользнули по моему лицу.

— Присвятая Инари, ты довела Мэй до слёз? — он уже шагнул ко мне.

— Нет-нет, — я улыбнулась и покачала головой. — Это слёзы радости. Правда. Инари… Кай… Лин… спасибо вам за всё. Мы… мы пойдём.

— Мэй? — Рэн взял меня за руку, вглядываясь в моё лицо.

— Рэн…

Инари поднялась и посмотрела на нас — на меня, на него, — и её золотые глаза сияли.

— Идите, дети. Впереди у вас только счастье. Я благословляю вас.

Мы вернулись в наш дом. В наш старый особняк в центре Киото, где духи уже зажгли фонари и разбежались по углам, делая вид, что не подглядывают. Я шла медленно, и Рэн шагал рядом, но его взгляд был тревожным. Он ждал. Он чувствовал — что-то изменилось.

— Рэн… — я остановилась посреди гостиной и повернулась к нему. — Я люблю тебя. Мы с Инари говорили… про обряд. Про будущее. Сядь, пожалуйста. Я хочу поговорить. Про обряд.

Он сел. Медленно. Напряжённо. Его плечи были каменными, а хвосты — девять серебристых хвостов — замерли, как струны. Я взяла его за руку и переплела наши пальцы.

— Расскажи мне, — попросила я тихо. — Расскажи ещё раз. Не про то, что будет. А про то, как это работает. Как связывают души. Как ты даёшь мне бессмертие. Я хочу знать. Всё.

Он выдохнул. Длинно. Медленно. Его большой палец начал выводить круги по моей ладони — привычный, успокаивающий жест.

— Обряд — это слияние, — заговорил он, и его голос стал глубже, спокойнее, будто он читал древний свиток. — Я отдаю тебе часть своей силы. Часть своей души. Мы становимся одним целым. Не просто мужем и женой — единым существом. Две души, сплетённые в одну. Моё бессмертие становится твоим. Моя сущность — твоей. Ты перестаёшь быть смертной. Ты перестаёшь стареть, болеть, умирать. Ты остаёшься такой, какая ты есть сейчас. Навсегда. Со мной.

— А если… — я замялась, подбирая слова. — А если душа не одна?

— Что ты имеешь в виду? — он нахмурился.

— Ты сам сказал, — я взяла его ладонь и медленно, осторожно приложила к своему животу. — Для обряда душа должна быть одна. Две души сливаются в одну. Правильно?

— Да, — он кивнул, всё ещё не понимая.

— Рэн… — я накрыла его руку своей и посмотрела ему прямо в глаза. — Я ношу в себе ещё две души.

Он замер. Его пальцы дрогнули под моей ладонью. В янтарных глазах что-то вспыхнуло — непонимание, тревога, а потом…

— Мэй… — прошептал он. — Ты… ты хочешь сказать…

— Да, — я улыбнулась, и слёзы — счастливые, горячие — потекли по щекам. — Поэтому обряд нужно отложить. Не навсегда. Пока эти две маленькие души не появятся на свет. Наши дети, Рэн.

Он смотрел на меня. На свою ладонь, прижатую к моему животу. На мои слёзы. На мою улыбку. А потом его плечи дрогнули.

Вокруг нас замерли духи. Калеб, что выглядывал из-за лампы, застыл, и его пламя трепетало, как свеча на ветру. Ли, что прятался за диваном, прижал лапки к груди и не дышал. Домовые, хранители, лисьи духи — все, кто был в доме, — замерли в благоговении. Никто не смел пошевелиться. Никто не смел нарушить этот миг.

— Мэй… — его голос был едва слышен. — Ты… ты правда…

— Правда, — я провела ладонью по его щеке, чувствуя, как он дрожит. — Ты станешь отцом, Рэн. Двоих. Я стану мамой. У нас будет семья. Настоящая. Здесь и сейчас.

Он бросился ко мне, обнял, прижал к себе так крепко, будто боялся, что я растворюсь, исчезну, окажусь сном. Я ахнула, и в следующую секунду уже сидела у него на коленях, а его руки обвивали меня, его лицо уткнулось в мою шею.

— Моя Мэй… — прошептал он, и в этом шёпоте было всё: пятьсот лет ожидания, боль потерь, радость встречи и счастье, такое огромное, что оно не умещалось в словах. — Моя… моя… ты… я…

— Ты станешь отцом, — прошептала я, гладя его по волосам. — Ты. Первый посланник Инари. Мой муж. Мой лис. Ты станешь отцом.

Духи вокруг нас взорвались. Не криком — шёпотом. Они передавали новость друг другу, как священный огонь. «Первый посланник Инари станет отцом». «У господина и госпожи будут малыши». «В этом доме будут дети». Их голоса дрожали от благоговения. Калеб тихо всхлипывал в своём углу, рассыпая золотистые слёзы. Ли прижимал лапки к сердцу, а старый домовой, что служил в этом доме веками, просто стоял и беззвучно плакал.

Рэн поднял голову. Его глаза — янтарные, сияющие, — смотрели на меня так, будто я была чудом.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Больше, чем кого-либо за тысячу лет. Больше, чем саму вечность. Ты подарила мне всё, о чём я даже не смел мечтать. Себя. Детей. Будущее. Я… я не знаю, как благодарить тебя.

— Просто будь рядом, — я улыбнулась и поцеловала его в лоб. — Всегда. Как обещал.

— Всегда, моя Мэй… — прошептал он и поцеловал меня. Глубоко. Нежно. Его руки прижимали меня к себе, его хвосты обвивали нас обоих, создавая кокон, в котором были только мы. Я отвечала на поцелуй, чувствуя, как его губы дрожат от переполняющих его чувств.

— Наше продолжение, — сказал он, отрываясь от моих губ и касаясь лбом моего лба. — В них. В наших детях. Наша кровь. Наша любовь. Наше будущее. Когда ты узнала?

— Инари заметила, — я улыбнулась. — У неё глаз намётан. Говорит, что богиня всё-таки.

— Мать всегда обо всем раньше времени узнаёт, — он вздохнул и покачал головой, но на губах его играла тёплая улыбка. — Думал, она просто радуется, что мы вместе.

— А теперь?

— А теперь я самый счастливый кицунэ во всех мирах, — он поцеловал меня в висок. — У меня есть ты. У нас будут дети. И ты согласна на обряд — пусть и позже. Я ждал пятьсот лет. Девять месяцев — это миг. Я подожду. С радостью.

Рэн повернулся к духам.

— Вы слышали? — его голос разнёсся по гостиной, и в нём была та самая сила, от которой когда-то дрожали стены. — Первый посланник Инари станет отцом.

Духи ахнули.

— Разнесите эту весть, — продолжал он, и его хвосты расправились за спиной, как серебристый веер. — Во все миры. Во все храмы. В каждый уголок царства духов. Пусть знают все: у нас будут наследники. Пусть храмы готовятся. Пусть алтари будут украшены. Пусть боги и духи знают: наш род продолжается. Наша любовь принесла плоды. Наша семья растёт.

— Господин… — прошептал Калеб, и его пламя вспыхнуло ярче. — Мы… мы можем?..

— Можете. Летите. Кричите. Пойте. Танцуйте. Делайте что хотите, но чтобы через час все — от самого малого духа до самой богини — знали: Мэй носит под сердцем моих детей. Наших детей.

Духи взорвались. Взлетели под потолок, закружились вихрем, захлопали в ладоши, засвистели. Калеб метнулся в окно, рассыпая золотые искры. Ли вылетел за ним. Домовые бросились к алтарям — готовить подношения. Хранители дома — украшать порог цветами, а где-то далеко, в мире духов, уже звучали колокола. Весть разлеталась. Первый посланник Инари станет отцом.

В мире духов была вечная весна. Лепестки сакуры кружились в воздухе, золотистые поля колыхались под тёплым ветром, и две луны — серебряная и золотая — сияли в небе, как два божественных ока. В старом храме, том самом, где пятьсот лет назад Рэн впервые назвал меня женой, было тихо и светло. Духи сновали повсюду, но сегодня они двигались особенно осторожно. Сегодня в храме появились новые голоса.

Две колыбельки стояли у алтаря, украшенные живыми цветами и благословениями богов. В них, завёрнутые в лунный шёлк, лежали два крошечных малыша. Два будущих посланника Инари. Два сердца. Рин и Сора.

Рин — старший, с белыми как снег волосиками и серьёзными янтарными глазами, что уже сейчас смотрели на мир с тем же спокойствием, что и у его отца. Он не плакал. Он изучал. Сору — младшая, с серебристым пушком на голове. Она, в отличие от брата, была громкой, требовательной и абсолютно уверенной, что весь мир вращается вокруг неё. И, в общем-то, была права.

Я сидела на подушках между колыбельками и не могла оторвать от них взгляда. Мои дети. Наши дети. Рэн стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на них с выражением, которое я никогда раньше не видела на его лице. Гордость. Нежность. Благоговение. И лёгкая паника — когда Сору снова начинала хныкать.

— Она хочет есть, — сказал Рэн.

— Она ела десять минут назад.

— Значит, хочет ещё.

Дверь храма распахнулась, и внутрь ворвалась Инари. В своём обычном стиле — босиком, с растрёпанными волосами, сияющая, как тысяча солнц. За ней — Лин, Кай, их жёны, их дети, и целая армия духов.

— Где мои внуки⁈ — закричала богиня и, не дожидаясь ответа, уже оказалась у колыбелек. — О-о-о! Рин! Сора! Вы ещё прекраснее, чем я видела во сне! Рин, ты на отца похож. Серьёзный. Сору — на мать. Красивая и громкая. Идеально!

— Инари, дай им поспать, — вздохнул Рэн.

— Они не хотят спать! Они хотят к бабушке! — Инари уже держала Сору на руках, и та довольно гулила, вцепившись крошечными пальчиками в бабушкино кимоно.

— Сестрица! — Лин подошёл ко мне и обнял. — Как ты? Выглядишь потрясающе. Двое детей, а ты как будто только что с прогулки.

— Это магия, — я улыбнулась. — И твоя жена мне помогала. Карин, спасибо тебе ещё раз.

— Не за что, — Карин, жена Лина, стояла рядом с дочкой на руках и улыбалась. — Мы, смертные, должны держаться вместе. Даже если теперь мы жены бессмертных.

— Кстати, об этом, — Кай подошёл ближе. — Обряд? Когда? Дети родились, Мэй восстановилась. Мы все ждём.

— Через неделю, — ответил Рэн и взял меня за руку. — Мы назначили дату. Обряд пройдёт здесь, в храме. При всех. После этого Мэй станет бессмертной. Окончательно.

— Я стану бессмертной, — повторила я, пробуя слова на вкус. — Звучит до сих пор странно.

— Привыкнешь, — хором сказали Лин и Кай.

Я засмеялась, потом посмотрела на колыбельки, на Рина и Сору, на мужа, на нашу семью, — и поняла: я уже привыкла. Пятьсот лет мы шли к этому моменту и вот он здесь. Наш храм. Наши дети. Наша любовь. Наша вечность.