Нам повезло найти заброшенную хижину лесника в заповеднике Маунт-Худ, иначе пришлось бы ночевать в машине. Сидя у костра, я временами бросала взгляд на домик-развалюху с покосившейся дверью: выглядит не ахти, но на пару дней сгодится. Наш GMC(1) отдыхал в сторонке после долгой поездки.

Вечерело, и нам едва хватало света от костра. Келли чистила ремингтон(2), а я перечитывала Ошо и еще надеялась, что на нас не набредет местный егерь. Просить фонарь не решалась, поэтому приходилось вглядываться в буквы, разбирая меткие мудрости. Понаблюдала за четкими движениями Келли и снова принялась за книгу: пока она не закончит, мы не потушим костер. Келли экономила батарейки.

Завтра схожу на озеро и подберусь поближе к вулкану. И поищу жулана (3), вдруг повезет.

— Точка встречи?

Излюбленный прием Келли: неожиданный вопрос, зато всегда начеку.

— Риплбрук. Двадцать шесть миль на восток. Заправка в полумиле от города на южном шоссе, — отрапортовала я, наблюдая за ее лицом. В свете догорающего костра Келли выглядела моложе лет на тридцать и походила на ястреба на охоте.

Она кивнула. Подробные карты Орегона лежали в бардачке. Сегодня днем я их досконально изучила.

— Французская революция? — похоже, Келли решила устроить экзамен.

— Какая из?

— Давай про все, — усмехнулась Келли.

Я остановилась, когда поняла, что она меня не слушает. Келли отложила собранный ремингтон и смотрела в темный лес, бездумно перебирая стрелы для арбалета. Я делала их сама — и шестнадцатидюймовое древко, и оперение — и знала, что там Келли не найдет повода для выговора.

— Побудем здесь несколько дней, — тихо произнесла она, и я подняла голову от книги. — Потом поедем в Портленд.

— К моему отцу?

Он жил в Портленде, но мы никогда не встречались. Все, что я знала: когда-нибудь он заберет меня к себе. Келли говорила об этом много раз, но это «когда-нибудь» все не наступало. Сколько я себя помнила, мы колесили по стране, а последние два года и вовсе держались от Орегона подальше. Но несколько дней назад что-то изменилось, мы повернули на север, и надежда на встречу вновь проснулась.

— Он с чего-то решил, что в этот раз твое происхождение тебе поможет. С чего бы? — Келли отшвырнула щетку, которой чистила винтовку и взялась за смазку. Ее явно раздражала тема, но я совершенно не представляла, о чем она говорит. — Мы же сидим в этом лесу!

— Происхождение?

— Чушь все это! — фыркнула она. — Человека личностью делает он сам, а не буквы в его фамилии.

И как происхождение связано с лесом? На такой дурацкий вопрос Келли точно не ответит. Пока я пыталась сформулировать что-то поконкретнее, она отложила винтовку и уставилась на меня, поджав губы.

— Ты должна будешь все держать в секрете. — Не знаю, как у тебя это выйдет среди людей. Боюсь, у нас только один путь.

— Какой? — по спине пробежали мурашки.

— Изоляция, — Келли строго глянула на меня. — И осторожность. Для тебя может быть опасно находиться на виду.

Я нахмурилась. Изоляция меня не пугала, я привыкла к одиночеству и тишине, и Келли это знала. Почему тогда в ее голосе слышалось беспокойство?

— Думаешь, отцу не понравится то, что я умею?

Келли фыркнула и некоторое время недовольно разглядывала костер.

— Боюсь, ему не понравится то, что ты не умеешь, — она посмотрела на меня так, словно готовилась сказать что-то неприятное. — Этот список внушительнее. Два года слишком мало, а я не чертова гувернантка.

Я не обратила внимания на грубость. Келли частенько ругалась, но мне запрещала.

— Мало для чего? Для того, чтобы выучить все на свете? — последнее время она гоняла меня по учебникам усерднее, чем обычно, словно боялась что-то упустить. Или не успеть. Ошо в программу не входил, это была моя инициатива, к тому же все учебники я уже выучила. Нужны новые. — Я стараюсь, ты же знаешь.

Келли молчала. Костер почти потух и уже не разгонял темноту. Захлопывая книгу, я не могла отделаться от неприятного ощущения.

— Утром съезжу в Грешам. Нужны припасы, — она сложила стрелы в колчан и явно намеревалась закончить разговор.

— Можно мне с тобой? — быстро спросила я. — Я буду сидеть в машине и ни с кем не заговорю.

— Ты же знаешь, что нет. Зачем спрашиваешь?

— Я хочу зайти в книжный, — от обиды защипало глаза. — Неужели даже продавец в магазине опасен?

— Твоя трогательная наивность прелестна, — Келли криво улыбнулась и, мотнув густыми, но уже седеющими кудрями, склонила голову набок, — но лучше избавься от нее. Для тебя опасны все.

Я насупилась и уставилась на догорающие угли. Я и сама не рвалась в город. Обычно Келли ничего не запрещала, но, когда делала это, хотелось поступить наоборот до зуда в ладонях.

— Тебе предстоит еще многое узнать о себе, — неожиданно мягко заговорила она, и я, забыв обиду, пыталась в полутьме разгадать выражение ее лица, — но сейчас ты должна понять кое-что очень важное: ты сильная и умная, и смелая молодая леди. Куда как сильнее и смелее меня. И наверняка умнее.

Только что мне сказали больше добрых слов, чем за весь прошлый год. Это так отличалось от нашей обычной манеры общения, что ощущение реальности немного сместилось. Картинка окружающей действительности дрогнула и тщетно пыталась встать на место.

— Что мне предстоит узнать? Это связано с моим отцом? — я затаила дыхание. Келли всегда уходила от ответа, но сейчас сама подняла эту тему, так может наконец скажет хоть что-нибудь.

— Да уж, — она скептически поджала губы, скрывая улыбку, — тебе и правда стоит держаться подальше от людей. Тебе шестнадцать, а ведешь себя как пятилетка.

Я фыркнула, продумывая план, как спрячусь утром в багажнике и отправлюсь в город тайком. Келли встала с бревна и, забросав костер землей, пошла к хижине. Проходя мимо меня, она замешкалась. Хотела положить руку на плечо, но передумала. Не хочет, чтобы я узнала, что она чувствует. Конечно, как всегда.

— Завтра привезу тебе новые книги и учебники. Знаю, ты ждешь. Не уходи далеко в лес. И вообще от хижины. К вулкану сходим в другой день.

Келли ушла спать, оставив меня наедине с темнотой и вопросами. Обычно каждый вечер я брала фонарь и читала до полуночи, но у меня кончились книги, да и настроения не было. Я размышляла над странным поведением тети. Она не склонна к перепадам настроения, но сегодня ее что-то беспокоило.

Келли велела держаться подальше от людей. Когда-то она сказала, что я не такая, как все, и люди будут меня бояться, потому что не поймут. Не очень-то и надо мне их понимание. Мне и в лесу хорошо.

* * *

Келли уехала затемно, выдав мне задание по математике и биологии. Почти все я уже сделала, так что у меня появился целый день на прогулку по заповеднику. Я искупалась в озере, наблюдая как лучи солнца превращают темную неразбериху леса в яркие и сочные краски. Плавая на спине, разглядывала темно-розовое небо. Свобода не только во мне, но и вокруг, я вся состою из покоя и мягкого пурпура рассвета. Но потом стало холодно и пришлось выбраться на берег. Хотелось сплавать на другую сторону, но вода была слишком прохладная, даже для мая. Вот если мы останемся тут хотя бы на месяц…

Я долго бродила по лесу, высматривая жулана в кронах деревьев, а потом по берегу — в поисках клювача. Из справочника североамериканских птиц я видела каждую, кроме этих двух вертких пташек, но сегодня попались только зимородок, ястреб-тетеревятник и бурый дрозд. Пять национальных заповедников к северу давали повод для оптимизма. На поляне меня поджидал сюрприз: олененок и его встревоженная мать. От восторга у меня побежали мурашки по спине. Осторожно понаблюдав за ними, я отправилась дальше.

Мы с Келли так много путешествовали и видели столько разных мест, что я уже привыкла думать о каждом из них, как о временном убежище, но здесь, в Орегоне, мне по-настоящему нравилось. Решено! Как только Келли вернется, попрошу ее, чтобы мы остались у озера подольше. Хотя, если у нее другие планы, спорить с ней бесполезно. Я пробовала и ни разу не выиграла. Келли тверда, словно кремень, хотела бы я быть такой же.

Между деревьев показался вулкан. Хотелось подобраться поближе, побродить у подножья, а лучше залезть как можно выше. Вдруг мы снова сорвемся с места, не посмотрев Маунт-Худ? Келли частенько меняла планы без предупреждения и редко учитывала мои желания. Вчера вечером она просила не отходить от хижины, но она в городе на целый день. Ничего не случится, если я проведу время около вулкана и вернусь засветло.

Через час я почти добралась до подножья. С такого расстояния Маунт-Худ казался белым облаком на зеленом покрывале леса. Если продвигаться дальше, то придется карабкаться по предгорью. Я раздумывала, сомневаясь, хватит ли мне времени. Раздался гудок, подозрительно похожий на гудок нашего GMC. Наверное, показалось. Я подождала. Опять. Вроде чуть ближе. Это Келли? Зачем она шумит?

Я побежала на звук, но он все время перемещался, словно Келли ездила туда-сюда. На траве в пролеске я увидела свежую колею от шин. И судя по размеру, следы GMC. Странно, что Келли так рано вернулась и ищет меня. Я встревожилась и заколебалась: идти быстрее, чтобы узнать, что происходит или бежать прочь?

Ничего не случилось, Келли просто вернулась раньше, чем рассчитывала. Я осторожно пошла дальше.

Гудок раздался совсем близко, и я ринулась на звук. GMC мчался прямо по подлеску, подскакивая на корнях и ямах. Келли, конечно, эксцентрична, но зачем она ломает наше единственное средство передвижения?

Машина резко затормозила рядом.

— Черт тебя подери, Тереза! Быстро в машину! — Келли выглядела злой и раздраженной. Ее кудри тревожно топорщились в разные стороны, словно тоже разозлились. — Быстрее тащи свою задницу!

Я шмыгнула на сидение, чувствуя себя виноватой. В животе появилось неуютное чувство. Но я ведь ничего не сделала.

— Что случилось?

— Случилось то, что ты никогда не слушаешь! Я велела тебе сидеть у хижины. — Келли вдавила педаль, и машина ринулась по бездорожью. — С какой стати тебя понесло в лес?

— Я просто гуляла! — от злости захотелось плакать. Мало того, что меня не пускают в город, теперь еще и в лес нельзя?

Келли открыла рот, собираясь сказать что-то злое, судя по выражению ее лица, но сдержалась.

— Хорошо, что ты предсказуема, — она выдохнула, уворачиваясь от ямы. — Мы уезжаем.

— Уже? Мы же только вчера приехали, — обида и сожаление накрыли с головой. — Ты же говорила, нам нужно в Орегон.

— Да, — она поморщилась. — И это было ошибкой. Снова…

— Снова?

Келли молчала, борясь с бездорожьем.

— А наши вещи?

Неужели мы бросим их в пустой хижине в лесу? Ремингтон, книги, арбалет, силки, ножи?

— Я все забрала, — Келли кивнула на кузов. — Надеялась, ты тоже у хижины. Но только потеряла время.

Она со злостью вдавила газ в пол, и на очередной кочке я ударилась головой о потолок. Разговаривать было почти невозможно. Келли вела слишком быстро для пересеченной местности, и я подскакивала на сиденье, как теннисный мячик, но это не мешало страху щекотать нервы. Страх выиграл в гонке с сожалением о том, что я покидаю предгорья Маунт-Худ.

Келли сосредоточилась на дороге и молчала.

— Нас нашли? — мой голос почти не дрожал.

Келли поморщилась. Я знала, она чувствовала ответственность за мою безопасность, а раз нас нашли, значит, она плохо справилась. Келли терпеть не могла делать что-то не идеально.

— Похоже, но могу ошибаться.

Она никогда не ошибается.

— Поедем по пятьдесят седьмому, — Келли яростно повернула направо.

Спустя целую вечность из кочек и ям мы свернули направо и выехали на асфальтовую дорогу. Старенький GMC натужно заревел, едва справляясь с повышенными оборотами.

Келли молчала, сосредоточившись на зеркалах заднего вида, а я боролась с ужасом. Мир съежился до прищуренных глаз Келли. Я тоже посмотрела в зеркало, и мне показалось, что за нами едет машина, но поворот дороги перекрыл видимость.

— Тереза, — голос Келли звенел, как струна, и я почувствовала себя стеклянным сосудом, готовым разбиться, — ты помнишь наш экстренный план?

— Да, — выдавила я, потому что Келли ждала ответа. — Ты уходишь через пятьдесят седьмое шоссе и отвлекаешь их на себя. Я жду в Риплбруке. Ты приедешь, как только убедишься, что все безопасно. — Эта игра больше не казалась забавной. От деталей вдруг стало зависеть очень много. — А если тебе не удастся от них уйти? Или мне? Что тогда? Ты скажешь, что делать?

Отдаленная угроза окончательно обрела реальность. Усилием воли я остановила поток вопросов. Так от Келли ничего не добиться.

— Ты знаешь, что делать. — Келли серьезно посмотрела на меня. — Мы обсуждали другой экстренный план. На случай, если я буду недоступна, у тебя есть решение. Держи.

Она достала из кармана куртки деньги и фотографию и протянула мне. Я не могла поверить, что дошло до такого, но боялась спорить. Взяла фотографию в кучке смятых банкнот и запихнула в задний карман, к перочинному ножу и кулону. Оба — подарки Келли. Раньше она не доверяла мне денег. Внутри металась паника и не находила выхода.

— А если меня поймают? — в голове вертелись вопросы. Про людей, которые нас преследуют и про причины этого, но Келли перебила.

— Если поймают, ты сбежишь! Но они тебя не поймают. Ты знаешь, что нужно делать, Тереза. Ты готова.

— Я не готова, — пролепетала я. От страха свело живот. — Келли, ты меня пугаешь.

Она кивнула, будто соглашаясь.

— Ты должна понять, что все всерьез. Угроза существует. Тебя ищут, но не должны найти. Ты справишься. Я тебе помогу.

Я мотала головой как японский болванчик.

— Что им нужно? Это из-за способностей? — я смогла найти силы только на шепот и засомневалась, услышала ли меня Келли.

— Им нужна ты. Но ты ни в коем случае не должна оказаться в их руках.

Я покрылась холодным потом. Абсурдность ситуации не укладывалась в голове. Интонации Келли изменились, и она деловито спросила:

— Где мы сейчас?

Я с трудом сосредоточилась, развернув карту в голове.

— Тереза?

— Да… Нэшнл Форест сорок два восемьдесят, едем на юго-восток. Скоро будет выезд на пятьдесят седьмое шоссе.

Келли кивнула.

— Где-то поблизости есть крутые повороты?

— Через пару миль почти на девяносто градусов.

— Отлично. Как только повернем, я приторможу. Твоя задача: быстро выбраться из машины и скрыться в лесу. Поняла? — она смотрела на меня, ожидая согласия. — Я уведу их, а ты отправишься в Риплбрук и будешь ждать в условленном месте.

Навернулись злые слезы. Как обычно, Келли решила все за меня. Она собирается играть в кошки-мышки с таинственными преследователями, пока я прячусь в кустах. Келли не дала мне никакого выбора, кроме как убежать и бросить ее одну. Обожгло горячее возмущение.

— Я могу помочь! Если ты скажешь, что делать… Ты же ничего не объяснила...

И замолчала, понимая, что теряю над собой контроль.

— Нет времени, Тереза, — сказала она мягче, — просто сделай то, о чем я прошу. Это очень важно.

Келли сосредоточилась на дороге.

Мир рассыпался на глазах. Келли обычно запрещала лезть к себе в душу, но стоит мне коснуться ее, узнаю, что она чувствует, может, пойму в чем дело. Даже последствия погружения в чужие эмоции сейчас не пугали. Я протянула руку и дотронулась до ее колена. Прикосновение обрушило на меня тревогу и страх. В первую секунду она возмутилась, что я без разрешения «проникла» в ее чувства, но потом сдалась и полностью открылась. На меня опрокинулся непривычный шквал эмоций, который на минуту выбил опору из-под ног. Закружилась голова, словно я не сидела, а крутилась в воздухе, как волчок. Келли сохраняла самообладание, это успокаивало. Еще я ощутила, что она хотела защитить меня, и не просто из чувства долга. Нет, чувство, которое ею овладело, было мне незнакомо. Оно как будто возникло из непостижимых глубин и обволакивало приятной негой, обещая защиту и безопасность, принятие и понимание. Келли словно говорила последнее «прости». У меня дрожали руки, когда я подняла на нее глаза.

— Я все сделаю, — решительно заявила я, — а ты обещай, что мы встретимся в Риплбруке.

— Я постараюсь, — серьезно кивнула Келли. — Меня гложет любопытство, что произойдет с этим миром, когда ты решишься нарушить его законы.

Ее слова прозвучали бессмыслицей. Я молчала, пытаясь вернуть на место сердце, которое неожиданно переместилось наверх и теперь мешало дышать.

Келли нервно мотнула головой, и я проследила за ее взглядом. «Не может быть. Почему?» — примерно в полумиле за нами ехала черная машина, ехала ровно, не нагоняя, но и не отставая. Нужно задать кучу вопросов, но у нас совсем не осталось времени. Келли вдавила педаль в пол, выжимая из грузовичка все его возможности. Придется подождать, пока мы снова встретимся.

— Пора! — скомандовала она. — И не оглядывайся. — Келли резко свернула на крутом повороте и почти прокричала: — Давай! — нажимая на тормоза.

Я выскочила из машины на ходу. Сила инерции толкнула на гравий и обожгла руки. Машина взвизгнула покрышками за спиной, срываясь с места. Не оглядываясь, я нырнула в густой подлесок.

На бегу я развернула в голове карту. Ярдов через шестьсот(4) дорога, поворачивая еще раз на юго-запад, делала петлю. И я как раз внутри нее. Не подумав, чего именно хочу добиться, я сломя голову понеслась к узкой стороне петли. Если побегу очень быстро, то успею увидеть, как Келли проезжает мимо. Может быть, даже смогу разглядеть, кто нас преследует.

Я так разогналась, что чуть не вылетела из леса, но вовремя опомнилась и юркнула обратно. Ветви разлапистых елей отлично скрывали меня от посторонних глаз. С небольшого возвышения просматривалось футов триста дороги. Наш GMC вот-вот появится слева.

Я напряглась, прислушиваясь. С удивлением заметила кровь на руках. Ладони — сплошное месиво из крови и мелких пыльных камешков. Тихий звук шуршания покрышек по асфальту отвлек от боли. Машина появилась справа.

Точь-в-точь такой же черный «Джип Чироки», что преследовал нас, ехал с другой стороны. Мне понадобилась целая секунда, чтобы понять — Келли едет в засаду.

Я дернулась было вперед, но вспомнила ее слова, что у каждой из нас есть план действий. От этих незнакомцев следует держаться подальше, тут я с Келли была солидарна. Она сильная, она выберется из любой передряги. Я верила в нее. Тем более если дело во мне и моих способностях, трогать ее у них нет повода.

Она выехала из-за поворота; ее подрезали, почти отправив в кювет, вытащили из машины. Четверо незнакомцев устроили досмотр нашего старенького GMC. Неужели искали меня? Я сжимала кулаки от возмущения и злости пока не защипало ладони. Келли заговорила. Слов я не слышала, до меня доносились только ее гневные интонации. Что же делать? Мне оставалось сидеть в кустах и нервно кусать губы. Один из мужчин, рыжий, постоянно переспрашивал Келли, и она несколько раз отвечала отрицательно. Зачем она грубит? Может, не стоит распалять их еще больше? Они начинали злиться, и я испугалась, что Келли ввяжется в драку. Она умела драться, даже учила меня приемам самообороны. Келли была мастером, в отличие от меня. Но сейчас это было плохой идеей, их же четверо.

Рыжий и Келли орали друг на друга. От напряжения стало больно дышать. Я прикидывала варианты как помочь, с ужасом осознавая, что помочь я могу только одним способом — отвлечь их на себя. Рыжий совсем распалился — схватил Келли и начал запихивать в свою машину. Подручный Рыжего тоже подключился, но она раскидала обоих. На нее накинулись еще двое. Я вскочила, пытаясь рассмотреть, что происходит. Ее хотят забрать. Зачем? Чтобы выманить меня? И у них получалось, потому что я обнаружила, что спускаюсь с холма прямиком им навстречу. Но ведь план был не такой. Что делать? Я быстренько вскарабкалась обратно.

Келли угрожали пистолетом, но она сопротивлялась, и там творилась куча мала.

Раздался выстрел.

Я вскочила на ноги и попыталась рассмотреть, что происходит за машинами. Рыжий сначала застыл, а потом заорал на своих людей. Я поперхнулась горечью, когда до меня дошло, что случилось.

Он выстрелил в Келли?! Они же хотели ее забрать. Я неосознанно сделала несколько шагов вперед и остановилась, пытаясь перебороть ужас. Ноги Келли на земле у машины не шевелились. Жгучая боль, взорвавшись в груди, скрутила меня, и я осела на землю. Заныли виски, и свело челюсти.

Огромным усилием воли я сдержалась, чтобы не броситься вниз, на Рыжего. Что я могу? Раз уж Келли с ними не справилась, разве у меня получится? Я отшатнулась обратно к дереву и вцепилась в него, пытаясь унять дрожь и вернуться в реальность, вдыхая терпкий запах ели и ощущая колючий ствол под ладонями. Мысли метались как сумасшедшие. Келли мертва? Как же так? За что? Что теперь делать? Пойти в полицию? А если они найдут меня?

Последняя мысль встряхнула. Келли говорила, что этого не должно случиться, значит, не дам себя поймать. Я встала, преодолевая дрожь в коленях. Один из преследователей сел в нашу машину. Келли больше не лежала на дороге. Он забрал ее с собой? Оставшиеся двое слушали Рыжего и кивали. Он показывал им что-то на капоте, возможно, карту. Собирались искать меня? Ощущая соленый привкус на губах, я наблюдала, как вся моя жизнь скрывается за поворотом вместе с нашим стареньким GMC. Я осталась один на один с реальностью.

Не дожидаясь, пока они начнут шарить по зарослям, я развернулась и побежала на запад. До Портленда семьдесят миль (5). Мне понадобится трое суток.

1 - Американский внедорожник производства корпорации General Motors

2 - Охотничья винтовка

3 - Американский жулан — птица семейства сорокопутовых

4 - 548 метров

5 - 112 километров

«Северо-Восток-Нотт-Стрит двадцать девять девяносто четыре», — повторяла я трое последних суток, как волшебное заклинание. Только эти магические слова помогали не расклеиться и держать курс на Портленд. В каждом шорохе и треске веток чудилась погоня. Из-за дятла у меня чуть не случился сердечный приступ. Я почти не спала, пробираясь по лесу ночью, а днем прячась в зарослях или на деревьях. Искала ягоды, но был не сезон, приходилось перебиваться грибами и терпеть голод.

Карты Орегона остались в бардачке, но все улицы Портленда вставали перед внутренним взором, когда закрывала глаза. Благодаря фотографической памяти я знала, куда идти, но не знала, что меня там ждет. Если все это происходит из-за моих способностей, то не приведу ли я неприятности за собой?

Когда лес кончился, стало совсем плохо. Под открытым небом ощущение опасности усилилось — если Рыжий и его дружки найдут меня посреди поля, спрятаться будет негде. Строения пугали еще больше, и я обходила их за милю, но потом начался пригород Портленда, и деваться стало некуда. Окруженная домами, я задыхалась от страха, пот стекал градом и, казалось, в меня целятся из всех окошек и дверей. Заметив фермера, в первую секунду я приняла его за Рыжего и долго бежала, пока не кончились силы. Потом обнаружила, что сбилась с курса, и пришлось возвращаться вдоль поля. Поймала себя на том, что постоянно оглядываюсь, не только опасаясь погони, но и ожидая увидеть Келли. Словно мне приснился кошмар, а Келли сейчас нагонит меня и скомандует: «Не расслабляться! Марш заниматься английским!» И я бы послушалась, зная, что все идет своим чередом.

Но Келли не приходила.

Добравшись до Портленда, я растерялась. Мы никогда не заезжали в большие города. И как бы хорошо я не изучила карту, такое количество домов и улиц сбивало с толку. В лесу всегда привычно и понятно, а в городе постоянно возникали препятствия, которые приходилось обходить.

Порядочно поплутав, уже в сумерках, я добралась до цели. Пробравшись на задний двор, я притаилась за кустами и наблюдала за темными окнами дома Ника Эберта. Потом послышался шорох гравия на подъездной дорожке: хозяева вернулись. В окне зажглась лампа, осветив большую уютную кухню. К столу подошла женщина и остановилась, выкладывая продукты из сумок. Она повернулась, и я разглядела темную кожу. Неожиданно, но я ведь ничего не знаю о семье Ника и его жене.

Я выбралась из кустов. Обойду дом и постучусь в дверь. Главное, не задерживаться на открытых участках. Завернув за угол и чуть не угодив в открытую дверь подвала, я наткнулась на темнокожего мужчину. Увидев меня, он испуганно открыл рот. Я испугалась не меньше, и мы так и стояли, разинув рты и смотря друг на друга.

— Ты кто такая? — он опомнился первым. — Как ты тут оказалась?

— Я ищу Ника, — пискнула я, отступая. На лице мужчины все больше проступали недовольство и злость.

— Здесь нет никакого Ника, — возмутился он. — Ты что, через забор перелезла? — и помахал рукой в воздухе, словно очерчивая мой путь.

Неужели я ошиблась домом? Я сделала еще шаг назад. Глупо, чтобы выбраться нужно идти вперед, а лучше бежать.

— Кимми! — взревел мужчина. — Вызывай полицию! У нас взломщик!

Я подскочила от испуга и возмущения. В доме хлопнула дверь, послышался женский голос и в окне над нами зажегся свет. Я отвлеклась и пропустила как мужчина метнулся ко мне. Попыталась проскочить под его рукой, но он вцепился в мое запястье мертвой хваткой. Его возмущение усилило мое, горячая волна его злости пробежала по венам. Перехватило дыхание, перед глазами заплясали темные точки, я вспотела и зарычала, осознав, что эмоции разрывают на части — мои вперемешку с чужими. Голова чуть не взорвалась. Нельзя меня трогать!

Со всей силы я наступила ему на ногу. Он заорал, и я пнула его локтем в живот. Он схватил меня за шиворот, словно котенка, и встряхнул в воздухе. Я беспомощно забарахталась.

— Кимми, она хочет сбежать. Запру ее в подвале, — орал мужчина.

Он толкнул меня в открытую дверь. Я чуть не свалилась со ступенек, но в последний момент уцепилась за ручку. Одарив возмущенным взглядом, мужчина захлопнул дверь подвала, оставив в кромешной темноте.

— Кимми, ты вызвала полицию?

Я вслушивалась в звук удаляющихся шагов, сжимая виски и сдерживая ярость. Он не имел права меня запирать! Двери не поддавались, даже когда я налегла посильнее плечом. Я заорала от бессилия и несправедливости. Пихая и царапая дверь, ощутила момент, когда чужие эмоции рассеялись, и остался только мой страх.

Я влезла не в тот дом! Теперь я преступница? Меня посадят в тюрьму? Но я должна найти Ника, чтобы он отвез меня к отцу. А если не найду? Я больше никого не знаю в Портленде. Да и вообще больше никого не знаю. Ник знаком мне только по фотографии, а об отце известно только имя. У меня была Келли, но теперь я осталась одна. Одна в темном и холодном подвале. Я скорчилась на верхней ступеньке, остро ощущая одиночество и беспомощность, не представляя, что делать дальше.

Минут через пятнадцать послышались голоса. Я уставилась в темноту, готовая бежать, как только откроют дверь.

— Не пугайте ее, пожалуйста, — послышался женский голос.

— Она влезла в наш дом, Кимми! Что значит, не пугайте? — возмутился знакомый бас. Я вспомнила его злость и сжала кулаки.

— Во-первых, не факт, что она была в доме. Я все проверила, ничего не пропало. А во-вторых, Руфус, ты же сам сказал, что она ребенок.

Мне нравились ее интонации. Складывалось впечатление, что она хороший человек.

— Да нынче такие дети, — пробурчал Руфус.

— Позвольте, мы сами разберемся, — вклинился напряженный голос. — Открывайте.

Замок щелкнул, и фонарик осветил подвал.

— Мисс, пожалуйста, не делайте резких движений. Выйдите из подвала и поднимите руки, — говоривший держался подальше, не пытаясь меня схватить. Прикрываясь рукой от света, я выбралась наверх. Двое полицейских и хозяева дома не спускали с меня глаз, наверное, бежать сейчас — плохая идея. Я почти ничего не видела, к тому же до сих пор находилась на чужой территории.

Пусть выведут за ограду.

— У вас есть оружие?

Я помотала головой и чуть не зарыдала, вспомнив свой арбалет и ремингтон Келли. Их забрали чужаки.

— Мы проверим, — один из полицейских держал меня на мушке. Он кивнул напарнику, и тот двинулся ко мне. Я оторопело наблюдала за его приближением.

— Да она же просто ребенок, — воскликнула женщина. — Откуда у нее оружие?

Меня собираются обыскать? Я отпрыгнула, боясь, что чужие эмоции снова вышибут из меня дух. С Келли такого никогда не было. Только в последний раз в машине. Я моргнула, сбрасывая тяжелые воспоминания.

— Мисс, пожалуйста, не двигайтесь и держите руки на виду, — нервно скомандовал полицейский с оружием. Второй застыл, опасливо поглядывая на меня. Глаза привыкли к полутьме, и я разглядела на его груди табличку: офицер Стивенсон. Складывалось впечатление, что полицейские чего-то боятся. Неужели в Портленде дети ходят с оружием, и взрослые опасаются, как бы они кого не пристрелили? Или сами готовы пристрелить ребенка? Что за безумный мир?

Я прикидывала, успею ли прошмыгнуть до калитки или они выстрелят в спину? Судя по всему, полицейский напротив готовился пустить оружие в ход. Он снова кивнул напарнику, и тот решительно шагнул ко мне. Я зажмурилась и перестала дышать, когда руки офицера Стивенсона похлопали по спине и животу, а потом спустились к лодыжкам. Все оказалось не так плохо: прикосновения были мимолетными и он держал себя в руках. Пока не дотронулся до задних карманов джинсов.

— Посмотрим, что тут у нас, — от его прикосновения меня затопило азартом, и я поймала руку офицера, когда он вытащил нож Келли.

Я попыталась отнять нож, но полицейский стряхнул мою руку.

— До выяснения побудет у нас, — он продемонстрировал нож напарнику и убрал в свой задний карман. Во мне поднимались злость и негодование. Я ведь не сделала ничего плохого, а со мной обращаются, будто с преступником.

Офицер Стивенсон достал наручники и, заведя мне руки за спину, защелкнул на запястьях. Они звякнули, охватывая руки холодом. От унижения запылали щеки и застучало в висках.

— Мисс, вы осознаете, что проникли на чужую территорию? — полицейские расслабились. — Что вы здесь делаете?

Я думала лишь о побеге, осматривала двор и искала пути отступления. Как только они хотя бы на пару секунд отвлекутся, рвану к калитке. Но как быть с наручниками? Я смогу бежать? К тому же они забрали нож.

— Она ищет какого-то Ника, — недовольно пробурчал Руфус. Полицейские снова напряглись.

— Ника? — переспросил у Руфуса офицер Стивенсон: — Что за Ник? Может это прежний владелец дома?

— Мне почем знать? — Руфус выказывал нетерпение, его жена печально качала головой. — Мы купили дом через агентство три года назад.

— Как тебя зовут? — спросил тот полицейский, который целился в меня две минуты назад. Я молчала. Мое имя — не его дело. — Сколько тебе лет?

Пристальное внимание нервировало. Я дергала цепочку, пытаясь понять, можно ли ее оторвать. Они ждали ответа, но я только плотнее сжала губы. Понятия не имею, что будет, когда они пробьют мое имя по базам. Всю жизнь я чувствовала себя призраком среди людей, избегая их и прячась в лесу да в кемпингах, где никому нет дела. Вдруг окажется, что официально я мертва?

— Ладно, заберем ее в участок, — вздохнул офицер Стивенсон. — Выясним, кто такая.

Он жестом пригласил на выход. Я только этого и ждала и ринулась к калитке. Второй полицейский подскочил и схватил за руку.

— Тише, тише, не так быстро, — я почувствовала его горячее рвение и запах чеснока. Попытка выдернуть руку ничего не дала, он схватил сильнее и потащил к выходу.

— Да она же просто ребенок, — воскликнула вслед хозяйка дома. — Осторожнее.

Ребенок? Сейчас я ощущала себя взрослым усталым мужчиной, полным раздражения. Хозяева дома сами полицию вызвали, нечего теперь возмущаться.

— Мэм, мы делаем свою работу, — офицер Стивенсон отправился за нами.

Руфус ворчал про истоптанный газон, а я пыталась сбросить чужие эмоции и делала вид, что послушна, как овечка. Пока не дергалась, полицейский был сдержан и невозмутим.

Вот и калитка. Как только мы шагнем на улицу, сбегу. С наручниками разберусь потом.

На пустынной улице стояла только полицейская машина, беззвучно мигая лампочками сирены. Полицейский потянул за собой, когда я застыла посреди тротуара.

У меня не будет второго шанса.

Я выдернула руку и рванула в сторону. И успела сделать всего два шага, прежде чем увидела его. Рыжего! Того, кто убил Келли. Он смотрел на меня из медленно проезжающей мимо машины и, казалось, только и ждал, когда я подойду ближе.

— Не делай глупостей, — подскочил офицер Стивенсон и, не дотрагиваясь, выставил вперед руку. — Не заставляй меня за тобой бегать. Никому из нас это не нужно. Просто сядь в машину.

В горле пересохло. Келли говорила бежать, но, убежав сейчас, я попаду прямо в лапы к убийцам. Удастся ли сбежать из полицейского участка? Я посмотрела на Рыжего и приняла решение.

Офицер Стивенсон отскочил в сторону, когда я нырнула в салон. Его напарник держал дверь. Он же сел за руль. Забираясь в машину, офицер Стивенсон бросил на меня укоризненный взгляд.

— Пост, это пятнадцатый. Код сорок три(1). Возможно, четыреста восемьдесят четыре(2), — сказал он в рацию. — Едем в участок.

Прозвучало как абракадабра. Но что бы это ни значило, в полицейском участке я надолго не задержусь. Буду молчать и сбегу при первой возможности.

Я вспомнила взгляд Рыжего: он спокойно смотрел мне вслед, словно знал, что я никуда не денусь. И как он меня нашел? Тоже шел по следу Ника? А если я приведу убийц к Нику и его семье? Тогда мне и про него следует молчать.

От ужаса я вспотела. В горле запершило, и я закашлялась. Офицер Стивенсон адресовал мне еще один укоризненный взгляд. Я демонстративно отвернулась к окну. В уши словно ваты напихали: звуки стали глуше и доносились, будто через бутылочное горлышко. Отзвуки чужих эмоций заворочались во мне, как медведь в тесной берлоге, ударяя по нервам и царапая кожу. Я испугалась, что упаду в обморок. Скорчилась на сиденье, больше всего желая, чтобы все стало как прежде. Чтобы вернулась Келли, отругала меня за побег и своеволие и засадила за учебу.

Провожая улицы Портленда взглядом, я осознала, что уже ничего не будет как прежде.

* * *

В полицейском участке меня опять обыскали. Я отпихнула одного офицера и наступила на ногу второму, но они все равно добрались до фотографии, денег и кулона. А потом пристегнули наручники к крюку в столе и оставили одну в безликой комнате с зеркалом. В гнетущей тишине мысль о том, как сильно я подвела Келли, нещадно сверлила черепную коробку. Она просила меня бежать, добраться до Ника, но я не справилась и попалась, как идиотка. Что они собираются со мной делать? А если спросят про отца? Я даже не знаю, можно ли признаваться в родстве.

Ощущение ваты в ушах немного отступило, и я услышала гудение ламп под потолком.

Открылась дверь. Офицер Стивенсон подошел к столу, поставил передо мной пластиковый стаканчик и бросил на стол папку. Я вздрогнула от порыва воздуха. Потом он достал из кармана ключи и отстегнул наручники. Запястья покраснели, отлично дополнив еще не зажившие ладони. Только сейчас я рассмотрела Стивенсона как следует: выцветшие волосы и обветренное лицо, словно офицер очень любил солнце, но оно не отвечало взаимностью. Наверное, поэтому он переехал в дождливый Портленд.

Он сел напротив, с интересом разглядывая меня, словно незнакомое животное в зоопарке.

— У тебя целая куча неприятностей, — довольно сообщил он, откинувшись на стуле. — Хочешь услышать весь список?

Я отвернулась к стене.

— Кроме незаконного проникновения на частную территорию и нападения на офицера на тебе еще подозрение в краже и бродяжничестве. Если скажешь свое имя и дашь телефон родителей, будет проще. — Он подождал. — Надеюсь, капитан полиции девятого участка прольет свет на загадку. — Он открыл папку, там лежала фотография, которую они отняли, и ткнул в нее. — Один из моих людей узнал Ника Эберта. И он уже едет сюда.

Чем Ник так известен, что его узнают в лицо? И Рыжий неспроста был у того дома. Словно знал куда идти. Он тоже знает Ника? Даже если не знает, я приведу убийц прямо к нему. Тогда никакой капитан полиции девятого участка не поможет.

Офицер Стивенсон вопросительно поднял бровь, когда я на него посмотрела. Что же делать? Перевела взгляд на закрытую папку. Если в ней лежала фотография, то нож и кулон наверняка тоже там.

— Откуда у тебя фотография? — офицер подвинул ее в мою сторону.

Я схватила со стола папку и фотографию и кинулась к двери. Офицер Стивенсон отреагировал слишком поздно, попытавшись поймать мою руку. Но я уже распахнула дверь и вывалилась наружу.

Коридор в обе стороны. Куда бежать?

Я ринулась направо и оказалась в большой комнате с полицейскими. Они ходили, стояли или сидели за столами. В противоположном углу виднелась дверь. Вдруг это кладовка? Но назад тоже нельзя. Я двинулась через комнату, делая вид, что меня здесь нет.

— Остановите ее! — донеслось за спиной, и все полицейские, как по команде, посмотрели на меня. — Остановите!

Я попыталась прошмыгнуть мимо, но меня ухватил за руку ближайший полицейский. Чужое недовольство садануло по нервам, как удар грома. Я дернулась в сторону и услышала треск ткани. Хватка ослабла, и я нырнула под стол от очередных рук. Пробралась по полу до следующего прохода. Схватили за ногу, но я вцепилась в ножку стола и брыкалась что есть мочи. Отстаньте, мне нужен выход!

Выставив перед собой и полицейским стул, я нырнула обратно под стол. Папка выпала из рук, и я не успела ее подобрать, уворачиваясь от очередного ловца.

— Да поймайте ее уже кто-нибудь, — басил офицер Стивенсон. — Не участок, а детский сад.

Стол, под которым я пряталась, окружили. Со всех сторон раздавался гомон, топтались ботинки и заглядывали лица. Фотография смялась в руке, от всей моей жизни остался только клочок скомканной бумаги. Я все потеряла, меня загнали в ловушку, но я не собиралась сдаваться.

— Вылезай, — офицер Стивенсон заглянул под стол и тоже попытал счастья, протянув ко мне руку. Я его укусила.

Он вскрикнул и отскочил.

— Забудь о социальной службе! — заорал он. — Угодишь в колонию для несовершеннолетних!

Стол надо мной неожиданно пропал, когда его сдвинули в сторону, и офицер Стивенсон схватил меня за плечо. Его гнев прошил как тысяча мелких иголок, и я завопила от злости и возмущения. Цеплялась за столы и стулья, они с грохотом тащились по полу.

Меня оттащили обратно в комнату с зеркалом и пристегнули наручниками к крюку. Я дергала цепь, пинала ножки стола и рычала. Стаканчик упал на пол, вода разлилась, но я не могла остановить злость. У меня заболела голова, я осипла, от света резало глаза. Горел каждый дюйм кожи, словно я попала под облучение. И где чертова фотография? Я разозлилась на себя и на весь мир, жалея, что отправилась на поиски Ника. Нужно было остаться в лесу, переждать пару недель. Или месяцев. Или вообще никогда не приходить в город. Келли была права, когда говорила про изоляцию и осторожность — люди для меня опасны. Особенно их эмоции.

— …и перевернула весь участок, — донесся голос офицера Стивенсона. — Надеюсь, вы ее не знаете, потому что я гарантирую ей неприятности.

Пусть все убираются к черту! Рык уже зародился в горле, но тут я разглядела вошедших. У меня перехватило дыхание, когда я узнала Ника. Тот самый юноша с фотографии, но лет на пятнадцать старше. Он выглядел как взъерошенный щенок, только выросший и набравшийся мудрости. Он озадаченно смотрел на меня, и на его лице все больше проступали изумление и растерянность.

— Тереза? — еле слышно произнес Ник, и я удивилась тому, что он меня узнал. Его фотография была со мной, сколько себя помню. А что ему известно обо мне? Он окинул меня цепким взглядом. — Как ты здесь оказалась? Что произошло?

Офицер Стивенсон с готовностью открыл рот, но Ник поднял руку.

— Вашу версию я уже слышал, — он многозначительно посмотрел на Стивенсона, — и методы обращения с задержанными отметил. Я спрашиваю у нее.

— Удачи, — фыркнул Стивенсон. Наверняка выставил меня воровкой и чудовищем. — Она ни слова не сказала.

Ник подошел и присел на корточки. Он так внимательно заглядывал мне в глаза, что погасил злость офицера Стивенсона, которая все еще бурлила внутри, не находя выхода.

— Тереза, ты знаешь, кто я? Что случилось?

— Меня прислала Келли, — сухие губы с трудом разомкнулись. Казалось, я не говорила тысячу лет. — Я шла к тебе.

— Я так и понял, — Ник мягко кивнул и повернулся к офицеру Стивенсону, произнеся совсем другим тоном. — Снимите с нее наручники. Вы совсем из ума выжили?

Офицер Стивенсон возражал, но Ник настаивал. Забрал у офицера ключи и открыл замок, а потом тревожно смотрел на меня, пока я потирала запястья. Они узнают его по фотографии и слушаются приказов? Может, стоит рассказать ему о Рыжем с дружками, а не ломиться в лес? Вдруг он поможет?

— Прости, мы переехали несколько лет назад, а от вас долго не было вестей, — Ник выглядел подавленно, разглядывая меня и нервно подергивая пальцами.

Они ждали от нас вестей? Кто «они»? Келли общалась с сыном чаще, чем я думала?

— Раз вы ее знаете, то вразумите, — начал офицер Стивенсон. — Со мной она разговаривать не хочет.

— Оформите перевод, я ее забираю, — отрезал Ник. Я подняла глаза на офицера, опасаясь его реакции. Конечно, он разозлился. Его злость, словно эхо, поднималась и во мне, и я изо всех сил пыталась ее унять. Задержала дыхание и зажмурилась. Пока они пререкались, представила, что я в лесу, сижу в засаде и караулю жулана. Слышу только трепетание листвы и пение птиц.

— Тереза, — беспокойство и волнение коснулись меня вместе с рукой Ника. Я открыла глаза. — Где Келли?

Я растерялась. Как сказать человеку, что его мать мертва? Особенно если офицер Стивенсон буравит недовольным взглядом, а на улице рыщут убийцы?

— За нами следили. Сейчас они в Портленде.

— Люди Виктора, — Ник кивнул и скривился.

— Виктора? — я открыла рот от удивления.

— Келли тебе не рассказывала?

— Не особо, — я не могла понять, что чувствую. Страх? Обиду? Меня ищут, а я даже не знаю зачем. Как можно такое скрыть? Что нужно этому Виктору? Наверняка дело в способностях. От ужаса волоски на руках встали дыбом, и я поежилась.

— А она рассказала тебе, что ты… — он смутился и перебил сам себя. Покосился на Стивенсона и полез за телефоном: — Я должен позвонить, — и направился к выходу.

— Что происходит? — офицер Стивенсон преградил ему дорогу.

— Просто оформите перевод, — бросил Ник, нажимая на вызов. — Этим займется девятый участок.

— Они знают о тебе, — крикнула я вдогонку. Ник кинул на меня взгляд и быстро вышел. Он не выглядел испуганным, скорее, недовольным, словно ожидал неприятностей, но надеялся, что до них не дойдет.

Офицер Стивенсон тоже выглядел недовольным. Наверное, злился, что я не хотела с ним говорить, но если он думал, что я в курсе событий, то пусть подумает еще. Три дня назад моя жизнь состояла из книг, наблюдений за животными и бесконечной дороги. Сейчас я сидела в маленькой серой комнате, со следами наручников на руках и с убийцами на хвосте и совершенно ничего не понимала.

С удивлением я обнаружила, что левый рукав рубашки болтается на паре ниток и вот-вот оторвется. Когда это случилось? Наверное, при попытке бегства. Я снова разозлилась, вспомнив, как меня ловили и негодование офицера Стивенсона.

— Вы его слышали, — процедила я сквозь зубы. — И отдайте мои вещи.

Взгляд офицера вспыхнул, он скривил губы и усмехнулся.

— Думаешь, выпуталась? Надеешься, всегда кто-то будет решать твои проблемы? Мир не так устроен, — презрительно добавил он и вышел из комнаты.

Ник вернулся еще мрачнее. Он видел убийц? Узнал о Келли? Снова поругался со Стивенсоном? Я не знала, что и думать, пытаясь прочитать по его выражению лица. Вопросы теснились в голове, перебивая сами себя и умирая от страха перед ответами. Ник в раздумьях рассматривал оторванный рукав моей рубашки.

— Где Келли? Вы разделились? — Не дождавшись ответа, он снова заглянул мне в глаза. — Уверена, что они проследили за тобой до участка?

Я кивнула, с трудом проглотив горькую слюну. Сказать все равно придется, но лучше выбрать подходящий момент.

— Я отвезу тебя к отцу. Пойдем, — хмуро бросил он и скрылся из виду. Я нерешительно последовала за ним. Мы просто выйдем на улицу?

Подбирая стулья, полицейские провожали меня косыми взглядами. Ник подошел к офицеру Стивенсону.

— У вас есть свободная патрульная машина?

Я затаила дыхание.

— Ну, допустим, — последовал недовольный ответ.

— Попросите кого-нибудь подогнать ее к черному входу, — невозмутимо произнес Ник и повернулся ко мне.

Я наблюдала за офицером с содроганием. Он явно мечтал, чтобы мы с Ником провалились сквозь землю, и как можно глубже, но просьбу выполнил, кивнув полицейскому за соседним столом. Я уважительно покосилась на Ника. И вздохнула — надо рассказать про Келли. Полицейский участок — совершенно неподходящее место, но я не слышала, чтобы кто-нибудь составил список мест, подходящих для трагичных новостей.

Я набралась решимости и открыла рот, но тут Ник достал телефон.

— Лорейн, — тихо сказал он в трубку, — быстро собери все необходимое, бери детей и езжай на ферму. — Из трубки донесся недовольный женский голос, и Ник поморщился. — Просто делай как я сказал. Я скоро приеду.

Подошел полицейский и отдал Нику ключи и пакет. Ник кивнул и сунул пакет мне. Я заглянула внутрь: фотография, деньги, нож Келли и кулон. Наконец-то! Только сейчас я сообразила, что вряд ли они находились в папке. Папка была слишком плоская. Чтобы опять не разозлиться, я посмотрела на Ника. Он задумчиво крутил в руке ключи. Развернулся и сделал шаг, но тут же остановился и обернулся.

— Где Келли? — он сжал губы и напряженно ждал ответа. Я должна все ему рассказать. Пока я собиралась с духом, он произнес: — Шестнадцать лет назад моя мать увезла младенца из города — тебя. Последний раз я видел ее три года спустя, но вам снова пришлось уехать. Конечно, я надеялся когда-нибудь еще увидеть ее, как и Шон тебя. Где она?

У меня забилось сердце и защипало глаза. Я отняла у Ника мать. Странно, что он возится со мной, а не бросил в полицейском участке.

Но я должна сказать это вслух. Только произнесенное вслух становится реальностью.

— Они убили ее. Застрелили.

Ник шумно втянул воздух, гримаса боли исказила его лицо. Он закрыл глаза и склонил голову. Я сжалась в комок и едва дышала, боясь пошевелиться. Сцена убийства Келли, как карусель, прокручивалась и прокручивалась в голове.

— Они хотели ее забрать, но она сопротивлялась. Их было четверо, наверное, я могла бы помочь, но из оружия у меня был только нож, — я боялась расплакаться, поэтому начала кусать губы. — Наверное, если бы я отвлекла их на себя, они бы не стали…

Он схватил меня за руку, и я вздрогнула. Его скорбь обжигала.

— Ты все сделала правильно, Тереза. Ты правильно поступила, что нашла меня. Ведь Келли именно это и просила тебя сделать?

— Я ошиблась, — Ник расплывался, то ли от слез, то ли от оглушающих эмоций, которые опять превратили мир в размытую дождем картину. Если сейчас мы станем обсуждать Келли, голова разорвется от боли. — Помоги мне выбраться из города, и я уйду.

Раньше, чем Ник ответил, я ощутила его несогласие. По какой-то неведомой причине он чувствовал ответственность за меня. Почти как Келли. Почему? Ведь он меня не знает.

Я выдернула руку и отшатнулась. Было невыносимо ощущать его сочувствие. Словно пытаться надеть чужое платье: вроде оно тебе нравится, но ты всегда будешь помнить, что оно предназначено другому.

— Ты никуда не пойдешь, — Ник шагнул за мной. — Я должен отвезти тебя к отцу. Ты не представляешь как это важно.

— Важно? — это звучало бессмыслицей. Важнее куда-нибудь спрятаться. Мысли рассыпались, и подкосились ноги. Мир словно отодвинулся, став отражением самого себя, и меня охватила бесконечная усталость. Так бывает, если проплыть пару миль без отдыха и выйти на берег — мышцы устают настолько, что отказываются держать тело.

Я почти не понимала что происходит: я куда-то шла, Ник тащил меня за собой, я чувствовала его скорбь и страх. Потом он прошептал: «Пригнись и не вставай». Наверное, это машина, и я упала на заднее сидение. Везде ловушки, люди для меня опасны. Надо бежать!

1 — полицейские позывные - операция завершена

2 — кража

Я проснулась в кромешной темноте. Враждебная тишина окутала со всех сторон. Это дом Ника? Или меня забрал Рыжий, пока спала? Страх парализовал, и, как ни пыталась, не получалось встать. В висках пульсировало, в горле пересохло, стянуло кожу на затылке, сердце так громко застучало, что казалось, стук раздается вокруг. Я пришла в себя от скрипа пружин. Ладонь нашарила гладкую и мягкую простынь. Всего лишь кровать.

Темнота оказалась вовсе не такой кромешной. Из окна шел тусклый свет, похожий на раннюю зарю. Постепенно из темноты проступили шкаф, ковер на полу, дверь. Я была одета, но босиком. Наверное, Ник принес меня сюда, как маленькую девочку. Я смутилась.

Мои кроссовки стояли на полу. Я обулась и тихонько прошла к двери. Как только ее открыла, услышала голоса, вышла в коридор и спустилась на несколько ступенек.

— Нам это не нужно. Подумай о детях, — донесся женский голос, и я замерла на ступеньке. Говорившая сдерживалась, но ощущалось, что она готова заорать во все горло. Разговор вели под лестницей, и я никого не видела.

— Лорейн, я думаю о детях, — произнес Ник. — Поверь мне. Но она тоже ребенок. Я же не могу просто выгнать ее на улицу. Она и так много перенесла. Видела бы ты ее.

— Мне все равно, — заявила Лорейн. — Ты подвергаешь риску нашу семью. Нужно отдать ее отцу, пусть разбирается.

— Шона нет в городе, он прилетит завтра.

— И она должна провести с нами сутки? — возмутилась Лорейн. Голос приблизился, и русая голова появилась под лестницей. — Знаешь, вся эта история с Шоном мне порядком надоела. Ты ему ничем не обязан. Он просто тобой пользуется, когда ему удобно.

— Думаешь, ему удобна смерть моей матери? Или своей дочери? — Ник подошел к ней, почти прокричав последнюю фразу. Я видела только их затылки: темный Ника и светлый его жены. — Лорейн, опомнись!

Она шумно вздохнула.

— Мне очень жаль твою мать, но виноват в этом только Шон.

— Но не Тереза! — отрезал Ник.

Лорейн долго молчала.

— Если что-нибудь случится с детьми, виноват будешь только ты!

Она развернулась и ушла. Под лестницей остался один Ник. Он немного постоял и ушел в другую сторону.

Я впервые увидела Ника несколько часов назад, но фотография была со мной, сколько себя помню. Келли в порывах откровенности (что случалось очень редко, но все же случалось) рассказывала о сыне. О том, каким он был ребенком, как учился в школе, и как хотел стать физиком, не потому что любил эту науку, а потому что мечтал изобрести телепорт. Я знала, что она тоскует, и не понимала, почему они не могут быть вместе. Все, что я могла — это говорить с ней о Нике. За столько лет я привыкла к нему, как к еще одному члену семьи, который все время в разъездах. В какой-то степени я считала его старшим братом, а теперь из-за меня он и его семья в опасности.

Я вернулась в комнату. Пакет лежал на тумбочке рядом с кроватью. Если я что и поняла за время пребывания в Портленде, так это то, что мне следует держаться от людей подальше. И не важно, какие у них намерения и чего они хотят, я боялась уже самого факта их присутствия. Я вспомнила раздражение Руфуса и злость офицера Стивенсона, и страх Ника. Если дотронусь до его жены, то наверняка почувствую ненависть. А если до Рыжего? Пакет в руке задрожал, когда я бесшумно закрыла за собой дверь.

Широкие деревянные ступени мягко пружинили под ногами, включенные бра на темных стенах почти не разгоняли темноту. Чувствуя себя привидением, я ступила на ковер в холле. Дверь прямо передо мной. Что я буду делать, когда выберусь? Прятаться от Рыжего до скончания веков?

— Тереза!

Я подпрыгнула от испуга и обернулась. В проеме комнаты стоял сердитый Ник. И откуда только взялся? Караулил? Сердце колотилось как сумасшедшее, и я потеряла драгоценные секунды. Могла бы сбежать, но Ник сделал несколько шагов и оказался между мной и дверью.

Только опасение снова пережить его эмоции останавливало от бегства. Он наверняка попытается меня схватить. Ну и ладно, в доме есть другие двери. Я сделала шаг назад.

— Ты напоминаешь мне ее. Мою мать, — произнес Ник.

Мысли заметались в поисках логики. Я удивилась. Разве?

— Принимая решение, она никогда не думала, как они отразятся на других. Чаще ее поступки были верными, но некоторые вредили окружающим и ей самой.

Я подумала обо всех решениях Келли, которые она принимала без меня, и мысленно согласилась с Ником. Келли говорила, что вся наша жизнь — цепочка решений, которые делают нас теми, кто мы есть. Как выбрать путь, который не приведет к ошибкам? Я чувствовала себя лишней здесь, в этом доме. В этой жизни.

— Ты не обязан меня защищать. И Келли была не обязана. Твоя жена права.

— Возможно, — Ник поморщился, когда понял, что я слышала их разговор. — Но твой отец тебя защищает. А я обязан ему.

— Мой отец меня бросил! — бессилие и злость были моими собственными. И слезы, которые я безуспешно пыталась сдержать. — А Келли тебя.

— Нет, — Ник покачал головой, печально глядя на меня. — Все было не так. Он не бросал тебя, он тебя защищал. И наши ситуации нельзя сравнивать. Когда уехала моя мать, мне было за двадцать, я жил отдельно.

— От чего отец меня защищал? Те люди и меня хотят убить?

Ник должен был улыбнуться и сказать, что это плохая шутка, но он только нахмурился и тяжело вздохнул, словно подыскивал ответ.

Я почувствовала себя пустым и бесполезным сосудом. Все, чем он был наполнен до сих пор, испарилось, превратившись в зыбкие воспоминания, да и им больше нельзя доверять. Новая реальность состояла из шаткой ненадежности, и это страшило и злило одновременно.

— Кто такой Виктор? Его люди убили Келли и охотятся за мной?

Ник хмуро молчал, но во взгляде сквозило сомнение.

— Слушай, я очень хочу тебе все рассказать, правда. Но лучше пусть тебе расскажет отец. Все не так просто, и к тому же я не знаю всех нюансов, связанных с твоей семьей, — он смутился, словно уже ляпнул лишнее.

Семьей? Значит, моя мать жива? Есть другие родственники? И что значит «все не так просто»? Все настолько сложно, что Ник не берется рассказать? И что мне делать с таким ответом? Он запутал еще больше. Хотя от понимания, что какой-то таинственный Виктор хочет меня убить, в голове вообще мыслей не осталось. Чем я ему так насолила? Может, он ищет и убивает таких, как я — людей со способностями?

— Рановато, конечно, — Ник бросил быстрый взгляд на часы, — но пойдем-ка, позавтракаем.

Он упомянул еду, и я поняла, что буквально умираю с голоду. Позавчера я поймала и зажарила кролика, и до сих пор сожалела. Пока мастерила силки, почти передумала, но уже ощущала рези от голода. В мае в лесу не найдешь ягод. Я могла бы подстрелить птицу, но арбалет остался во внедорожнике. Вместе с Келли. Пришлось наступить на горло своим принципам и поймать кролика. Я вспомнила быстрое трепетание пульса в маленьком и хрупком тельце, застрявшем в силках, и в горле встал ком.

Под пристальным взглядом Ника я взвесила все за и против. Бежать в лес и прятаться от Рыжего или остаться здесь, нормально поесть и расспросить о себе и Келли. Ник направился вглубь дома, наверное, на кухню. Я оглянулась на входную дверь, вздохнула и пошла за ним.

Уминая холодные бутерброды, я слушала про Келли. Я знала, что она была криминалистом. Более пятнадцати лет помогала раскрывать убийства и считалась одним из лучших экспертов. Советоваться с ней приезжали специалисты со всей страны. Келли рассказывала об этом с гордостью, и я всегда удивлялась, зачем же она променяла успешную работу на жизнь в дороге от кемпинга к кемпингу.

Оказалось, что Келли уехала из Портленда не только из-за меня. Ей попалось одно «гнилое» дело, она никому ничего не говорила, пока не стало слишком поздно. Ее шантажировали — вынуждали подделать улики, скрыв причастность паршивого чиновника. Угрожали семье.

— Тогда я этого не знал, — зло усмехнулся Ник. — Только начинал карьеру в полиции. Она решила пойти на уступку и уехать. И тут как раз возникла ситуация с Шоном…

— Какая ситуация? — от неожиданности я открыла рот и чуть не потеряла остатки бутерброда.

Ник бросил на меня задумчивый взгляд.

— Что ты знаешь о своем отце?

— Только имя — Шон Рейнер. Но кто он? Почему меня бросил? И что с моей матерью? — зачем вообще ждать отца, если на меня объявлена охота? Я могу убежать и спрятаться, и забыть обо всем. И никто меня не найдет. Или отец тоже объявит охоту?

— Что ж, может и правильно, — вслух размышлял Ник. — Это тебе совершенно не было нужно.

— Думаешь, если бы я знала, что меня хотят убить, моя жизнь была бы хуже? — взяла досада, быстро превратившаяся в злость. Я кинула остатки бутерброда на тарелку. — По-моему, и сейчас ничего хорошего. Может, стоит попросить о помощи полицию?

— Я и есть полиция, Тереза, — устало вздохнул Ник.

— Так это ты капитан девятого участка?

Ник кивнул, и все стало на свои места. Я-то думала, офицер Стивенсон говорил про кого-то еще, и с минуты на минуту ждала, что к нам вломится таинственный капитан. Так вот почему его слушали.

— Тем более! Значит, ты сможешь поймать убийц!

Ник молчал, что меня возмутило. О чем тут думать?

— Все не так просто. Тебе лучше сначала поговорить с отцом. А после, если захочешь, мы еще раз это обсудим.

— Мой отец тебе кто? — фыркнула я. — Начальник? Без его разрешения ты не можешь делать свою работу?

Ник поморщился и напряженно произнес:

— Я понимаю тебя, Тереза, поверь, правда, понимаю. Убийство женщины, которая тебя вырастила, не должно остаться безнаказанным. Она моя мать, и я полностью разделяю твою скорбь. Обещаю тебе, я сделаю все, что в моих силах, чтобы наказать виновных. Но сейчас я должен передать тебя отцу целой и невредимой. Ты не представляешь, насколько это важно.

— И чем это важнее правосудия? — Ник опять завел волынку, я разозлилась и вскочила. — Я расскажу все, что знаю, и ты начнешь расследование.

— Это делается не так. К тому же твой отец… — Ник поморщился и застыл, словно раздумывая. Может, ему, как и мне, больно думать про смерть, если речь шла о Келли? — Ладно, давай так. Покажи точное место, где все произошло. Секунду.

Он вышел из кухни и вернулся с черной тонкой книжкой в руках. Положил ее передо мной, только это оказалась не книжка, а устройство, которое показывало кусочек карты. Аэропорт, река Колумбия, граница с Канадой…

— Это маленькая карта. Ее недостаточно.

Ник вскинул бровь.

— Даже так, — пробормотал он. — Смотри, я покажу.

Он дотронулся пальцами до экрана, и картинка изменилась. Сначала все стало ближе, потом наоборот — взлетело наверх.

— Ого! — я забрала у него устройство и попробовала сама. Карта двигалась, подчиняясь движению моих пальцев. У нас с Келли такой штуки не было, мы всегда пользовались бумажными картами. — Ничего себе! Что это такое? Как оно работает? Здесь много карт?

Ник рассмеялся.

— Невероятно найти в наше время подростка, который не умеет пользоваться планшетом.

Я не обратила внимания на его изумление. Слишком увлеклась, рассматривая устройство со всех сторон, ведь оно позволяло указать место с точностью до пятидесяти ярдов.

— Вот, — ткнула я на точку. Ник внимательно следил за моим пальцем. Я рассказала ему все, что произошло.

— Ты не запомнила номера машин?

— Нет, прости, — я растерялась. Честно говоря, мне такое даже не пришло в голову.

— Сколько их было? — спросил Ник деловито, но я видела, чего это ему стоило.

— Четверо. Одного я видела в Портленде, около твоего бывшего дома. Остальные, наверное, тоже тут. Я смогу их опознать, если увижу.

Он поднял на меня взгляд и нахмурился.

— Это тебе лучше обсудить с отцом.

— Что именно? — я оторопела. И если уж отец виноват в смерти Келли, как считает Лорейн, он не будет против моей помощи Нику. — Думаешь, он не разрешит мне помогать?

— Нет, не в этом дело.

— А в чем? — я его решительно не понимала.

В коридоре раздался шорох. Ник напрягся и вытащил из-за пояса пистолет. Сердце забилось как сумасшедшее, когда он сделал знак молчать и неслышно двинулся вдоль стены. Неужели Рыжий? У меня похолодели пальцы.

— Что? Пристрелишь на месте? — раздался ехидный голос. В кухню стремительно зашла светловолосая женщина, окинула меня недовольным взглядом прищуренных глаз и направилась к холодильнику. — Хотя лучше пристрели. Скоро проснутся дети, а я так торопилась, что из еды у нас только брокколи и кукуруза. Вы же съели все бутерброды.

Я поперхнулась последним кусочком и закашлялась. Схватила стакан сока, который до этого налил Ник, но он словно вольная птица выскочил из рук и полетел на пол. Сок разлился, стакан закатился под стол. Я испуганно уставилась на Лорейн.

— Ты мечтала сбросить пару фунтов, — Ник невозмутимо взял другой стакан, налил сок и поставил передо мной. — А овощи полезны.

— Не могу сказать того же о преданности, — произнесла Лорейн, выделяя каждую букву; с шумом захлопнула холодильник и одарила Ника взглядом, от которого он должен был сгореть на месте. Но, судя по его спокойствию, за годы совместной жизни он научился отражать такие выпады. Лорейн криво усмехнулась и направилась к выходу, холодно осмотрела меня по дороге и вышла из кухни — прямая спина и гневно вздернутый подбородок.

Я обнаружила себя в углу между раковиной и плитой. Если бы Лорейн еще осталась на кухне со своим драконовым огнем, пришлось бы вылезти в окно.

— Мне надо поспать хотя бы пару часов, — Ник потер глаза и подавил зевок. Он не сердился и не пугался, а выглядел усталым. — И тебе тоже не помешает. И, прошу, — он посмотрел на меня красными от усталости глазами, — не сбегай. Патрульная машина приехала, они подежурят. Здесь ты в безопасности.

В безопасности? Наверное, безопасно там, где нет его жены, офицера Стивенсона, Руфуса и Рыжего с дружками. И где бы это могло быть? Мне пришла в голову только глухая чащоба или верхушка вулкана Маунт-Худ.

Восходящее солнце добралось до кухонного окна, осветило темную кухню и все мои сомнения. Я не понимала многого из того, что говорил Ник, не знала всех мотивов Келли и, как выяснилось, не знала ее саму. Но она была права во многом, так может не стоит обвинять ее во лжи?

Убрав с пола пролитый сок, я спряталась в комнате, в которой проснулась. Мне захотелось остаться в одиночестве и поразмышлять над тем, что произошло. Я привыкла неторопливо обдумывать каждое происшествие в своей жизни, пусть и не слишком значительное, анализировать, как событие повлияло на меня. Раньше у меня хватало времени. Сейчас жизнь неслась вперед бешеными скачками, поминутно меняя темп и сбивая с ног.

Несколько часов я сидела на кровати и наблюдала за солнечным светом. За окном расстилались бесконечные поля. Потом совсем близко, под окнами, залаяла собака, и я очнулась. Раздались и другие звуки: вдалеке переговаривались, ходили по дому. Я остро ощутила покой этого места. Казалось невероятным, что несколько дней назад я в панике бежала по лесу, удаляясь от прежней жизни.

Келли больше нет. Раньше я всегда знала, что могу положиться на нее. Она поможет, если возникнет необходимость, а сейчас я осталась одна между поверженным прошлым и туманным будущим.

Я вытащила из кармана подарок Келли на двенадцатилетние: кулон — капля янтаря на простом кожаном шнурке. Внутри навечно застыла маленькая пестрая бабочка. Я долго не верила Келли, когда она убеждала меня, что бабочка ненастоящая. Выглядела она, словно живая. Когда я вглядывалась в янтарь, казалось, бабочка шевелит усиками. Сейчас она застыла, так же, как и я, с трепетом ожидая прихода нового дня.

Сложно представить, что он принесет. Завтра я встречусь с отцом. Интересно, я похожа на него? Так странно думать, что где-то есть незнакомый мне человек, который может ограничить мою свободу. А если мы с ним не поладим?

Вдруг ему не понравятся мои способности? Хотя с чего они должны ему понравиться, если из-за них на меня объявлена охота, и гибнут люди.

И почему Ник отговаривался туманными намеками? Он ведь явно что-то знал. Хотя, если он хранил чужие тайны, нечестно заставлять его отвечать. Или там что-то настолько страшное, что он предпочитал держаться подальше? И хотела ли я знать?

Слишком неуютно и непонятно. Желание остаться одной проиграло попытке отвлечься от тягостных размышлений. Нужно занятие. Я тщательно обыскала комнату, обнаружив одеяла, пледы, полотенца и прочий хлам. Заглянула в дверь за шкафом и обомлела. Душ! Не веря своему счастью, подскочила и выкрутила краны. Так и есть, настоящий душ с горячей водой!

Выходить не хотелось. Таким душем я пользовалась от силы несколько раз в жизни. Келли не стеснялась поливать меня холодной водой и уверять, что так гораздо полезнее. Я тяжело вздохнула. Я больше никогда не узнаю, что она думает обо мне или своем сыне. Острое чувство потери настигло внезапно и неотвратимо. На секунду стало больно дышать: в груди будто возник тяжелый камень и перекрыл доступ воздуха. Я судорожно вздохнула и стало легче. Но камень все равно останется внутри: пока я жива, буду помнить, что Келли больше нет.

Потом я попыталась отстирать одежду. Грязь размазалась по джинсам, а левый рукав рубашки оторвался окончательно. Я потянула правый, но он не поддавался. Я тянула и тянула, пока не послышался треск ниток. Чертова рубашка, почему ты не слушаешься? Еще немного усилий, и рукав отлетел в другой конец комнаты. Рубашка изъездила со мной Колорадо, Юту и Неваду. Оторванный рукав на полу вызывал чувство беспомощности и потери. Я подобрала его и долго сидела в обнимку с вырванными крыльями.

* * *

При дневном свете дом выглядел сердито. Словно он приготовился к приему жильцов, распахнул все двери, но никто не приходил, проигнорировав надежды деревянного великана. Куда все делись? Я бродила по комнатам, рассматривая старые диваны, громоздкие шкафы с толстыми ручками, темные деревянные стены. На стенах висели фотографии. Повсюду как попало стояли разные безделушки. Большие и круглые часы на каминной полке пробили два как раз, когда я на них смотрела. Над ними висела картина с пионами. Рядом с часами стояла маска, отороченная перьями, а с другой стороны — костяная фигурка слона. Это что-то значило для людей, которые здесь живут, напоминало им о чем-то важном. Может быть, они недавно посещали Африку? У меня ничего не осталось от прошлой жизни, кроме перочинного ножа, кулона и фотографии, да смятых долларов, которые я даже не успела потратить. Я проверила задний карман — все на месте. Джинсы почти высохли, но не стали чище. Нечесаные волосы лезли в глаза. Я чувствовала себя неряхой и ничего не трогала, боясь испачкать.

Хлопнула дверь, и я притаилась в углу за креслом, тревожно вслушиваясь. Вроде похоже на крики детей. Донесся голос Лорейн и другие незнакомые голоса. Я присела на корточки, но тут же отругала себя за глупость. Я же не вломилась в чужой дом, и меня не арестуют. А если Лорейн найдет меня на полу за креслом, то истратит весь запас драконьего огня. Я прокралась на шум и выглянула из-за двери.

Лорейн хозяйничала на кухне, видимо, найдя выход из ситуации с брокколи и кукурузой. За столом сидели дети: парень-подросток, девочка, наверное, уже школьница, и совсем малыш. Я не могла понять мальчик это или девочка. И не могла определить, сколько им всем лет, слишком мало я была знакома с детьми. Подросток, возможно, чуть младше меня, а малыш едва ли доставал мне до бедра. Он держал в руках игрушку и бил ею по столу. На него никто не обращал внимания. Подросток рассказывал Лорейн о школе, девочка свою историю. Лорейн отвечала то одному, то другому, расставляя на столе тарелки и приборы, и даже успевала пожурить малыша. Интересно, что он ощутил, когда Лорейн до него дотронулась?

Маленькая девочка, видимо, сказала что-то смешное, потому что все разом засмеялись. Я наблюдала за ними и теряла ощущение реальности. Никогда не видела как большая семья собирается вместе. Но это я — ненастоящая. Я пришла из другого для них мира и ничего не понимаю в их делах.

— Тереза, не хочешь присоединиться к нам?

Испуг пригвоздил к месту. В кухне воцарилась тишина. Лорейн смотрела на меня так, словно прицеливалась. Они все смотрели. Я несмело сделала вперед несколько шагов и замерла, не понимая, чего именно они ждут. Я должна сесть за стол или помочь Лорейн? Или стоит уйти и не мешать? Я чувствовала себя косулей на водопое в засуху: вроде положено перемирие, но ведь всем известно, что на самом деле это сказки, и косулю съедят.

Подросток окинул меня ироничным взглядом и отвернулся. Девочка смотрела широко распахнутыми глазами, а малыш забыл про игрушку, показывая на меня пальцем. С криками приветствия девочка бросилась в мою сторону. Малыш посмотрел на нее и ринулся следом. Я отпрянула и уткнулась в стену. Их горячие прикосновения превратили меня в звенящую струну, и крики вызывали болезненную вибрацию. Пока я по очереди становилась каждым из них, мир вокруг терял понятные очертания, а ощущение воды в ушах оказалось очень кстати, заглушив какофонию. Неожиданно идея побегать, издавая бессмысленные звуки, показалась не такой абсурдной.

Я подняла голову и наткнулась на недовольный взгляд Лорейн. Если бы я знала, чего она от меня хочет, сделала бы сразу. Лорейн что-то сказала. Я с ужасом послушала ее гудение, и меня замутило от неловкости.

Девочка загудела, я видела как быстро двигаются ее губы, но не слышала слов. Малыш прыгал рядом, хватал меня за руки и тянул за собой, его сестра тоже потянула за руку. Я позволила им усадить себя за стол и застыла, вслушиваясь в проступающие сквозь гудение слова. Девочка поставила передо мной стакан с соком, тарелку и положила кукурузу и тефтелю. Подошел малыш и пихнул в руку игрушку. Я растерянно рассматривала плюшевого слоненка, борясь с желанием выковырять ему глаз и посмотреть что внутри. Думаю, это было не мое желание. Девочка сунула вилку, но я долго не могла сообразить, что с ней делать. Так и сидела с вилкой в одной руке и со слоненком в другой, пережидая эффект гудения и ваты, а когда рискнула поднять голову, увидела, что все смотрят на меня. Не представляю, что они обо мне думали. Наверное, считали полной кретинкой. И я даже спорить не буду.

Я пыталась есть, прислушиваясь к беседе. Малыш оказался мальчиком по имени Бен, девочку звали Саманта, а подростка Джереми. Они обсуждали пропущенные в Портленде события — тренировку, детский спектакль, визит к врачу. Я уставилась на одинокую тефтелю на тарелке. Несправедливо обвинять меня в их неурядицах. Я не хотела ничего менять, не хотела прятаться от убийц и уж точно не хотела тонуть в чужих эмоциях.

— Тереза, ты не ешь мяса? — вдруг спросила Лорейн.

Я испуганно посмотрела на нее, опасаясь драконова огня. Но выражение лица Лорейн не проясняло, насколько все плохо.

— Э-э-э, ем, просто не хочу, спасибо, — пробормотала я. В руках снова появилось ощущение хрупкого трепетного тельца кролика и плоских эмоций существа, которое никак не может изменить свою судьбу, как и осознать ее. Зато олени могут. И единственный убитый мною олень до сих пор смотрел из темноты укоризненными глазами.

Лорейн нахмурилась, смутив еще больше, но ничего не сказала. Когда все поели, она выставила нас из-за стола и велела идти во двор. Саманта и Бен вцепились в меня мертвой хваткой. Я для них как новая игрушка, и еще интереснее, что я умею говорить и ходить.

— Тебе нужна экскурсия, — безапелляционно заявила Саманта.

Спустившись с крыльца, я обнаружила себя посреди настоящей фермы: амбар, еще несколько строений, трактор на поле. Над всем этим властвовал большой двухэтажный дом с зелеными клумбами под окнами.

Во дворе жили две огромные собаки. Я любила животных, но эти сначала испугали. Они вели себя шумно и слишком дружелюбно. Погладив одну, я ощутила сытое довольство и поистине щенячий восторг от ласки. Любопытно, но не более того.

Саманта таскала меня по ферме, показывая посадки и рассказывая о тайниках под камнями и досками. Бен бегал за нами, а Джереми остался в доме. Я изо всех сил старалась избегать физического контакта с детьми, но они словно поставили себе цель — обнимать меня без остановки. Каждый раз мир превращался в вибрирующую струну или я в нее превращалась. Это с какой стороны посмотреть.

Часа через два Саманта усадила меня за домом и разложила передо мной «сокровища»: заколки, банты, записные книжки и блокноты с рисунками, марки, разноцветные пуговицы, стекляшки, бусины, монеты. Я безучастно внимала ее рассказам о том, как к ней попала каждая вещь, не в состоянии разделить восторг и опасаясь прикосновений. Тогда его придется испытать, а звуки уже утратили четкость, значит, апатия не за горами. Сегодня на меня обрушилось слишком много эмоций. Своих и чужих. Хотелось уйти, забраться на дерево и пересидеть там, но я так устала, что совершенно не было сил подняться.

— Ты чем-то больна? — Саманта прервала рассказ о разноцветных камнях, которые собирала в прошлом году в Майами.

— Нет, — наверное, так я выгляжу со стороны. — Извини, просто устала.

— Я попрошу маму тебя не ругать, — доверительно произнесла Саманта и добавила: — Ты странная, — она произнесла фразу так, будто это снимало с меня все обязательства. Как будто странности делали меня сродни ненормальным, которых нельзя упрекать, потому что они не в себе.

Я не нашла, что ответить. Завидев вдалеке Бена, который, судя по всему, тащил весь запас игрушек в нашу сторону, я все же встала. Если сейчас не останусь одна, то окончательно потеряю себя. До вечера я пряталась за сараем, под лестницей большого дома и на дереве у курятника. Пока сидела на дереве, показалось, что из окна второго этажа на меня смотрит Джереми, но, когда я глянула второй раз, там никого не было. Патрульная машина сверкала на солнце за сараем. Я удобно устроилась в ветвях и впервые за последние четверо суток почувствовала себя в безопасности.

Жизнь этих людей была совершенно другой. Но они семья, они есть друг у друга, и у них есть дом. Они всегда будут частью этого места и смогут вернуться, если захотят. Мне же, шептал внутренний голос, вряд ли суждено обрести пристанище. Я могу уйти прямо сейчас, и Нику больше не нужно будет волноваться за безопасность близких. Но тогда я ничего не узнаю о своих родителях и о таинственном Викторе. Выходит, все, что делала для меня Келли, было зря?

На крыльцо вышел Ник. К нему подбежали Бен и Саманта. Он поговорил с ними и внимательно оглядел двор. Если он ищет Джереми, то тот так и проторчал целый день в комнате. Не представляю, что там можно делать столько времени.

Ник отправил детей в дом и спустился с крыльца, озираясь по сторонам. Он подошел ближе, и я впервые заметила, как он похож на Келли. Будет несправедливо, если уйду. Келли отругала бы, прознав, что я замышляю побег.

Я тихонько спустилась с дерева и обошла сарай. Ник стоял ко мне спиной и оглядывал поле.

— Тереза! — крикнул он. Так он меня ищет?

— Да.

Он дернулся и обернулся. Во взгляде мелькнуло удивление, как будто он ожидал увидеть кого-то другого. Когда замешательство на его лице потухло, Ник недовольно произнес:

— Лорейн зовет ужинать, — развернулся и направился к дому.

Я стояла, мучительно раздумывая, что делать. Встречаться с Лорейн совершенно не хотелось. Да и с детьми тоже. Будет ли грубостью, если я приду позже, когда все поужинают? Или вообще откажусь от ужина? Сегодня я уже ела. Ник обернулся и остановился, вопросительно глядя на меня. Он слишком похож на Келли, чтобы это игнорировать.

— Когда ты отвезешь меня к отцу?

— Завтра утром.

Я вздохнула и поплелась за ним.

Лорейн встретила меня непроницаемым взглядом, Джереми усмехнулся, Саманта дулась, а Бен снова поделился игрушкой. Я шмыгнула за стол, представляя, что я маленькая-маленькая и меня никто не видит. Одна из кукурузин на тарелке.

— Тереза, тебе не нравится кукуруза? — звонкий голос Лорейн напомнил, что я вовсе не желтый кругляшок на белом поле. Я испуганно дернулась, подыскивая ответ. Никогда не рассматривала еду с точки зрения «нравится — не нравится». Еда нужна для поддержания сил, не более.

В голове пронеслось то, что мне по-настоящему нравилось: прогулки в одиночестве, купания в горных озерах, новорожденный олененок и его заботливая мать, пение птиц на рассвете, удовольствие от понравившихся книг, усталость от пробежки, восторг от преодоления высоты, когда залезала на высокое дерево или карабкалась на скалу. Я любила все, что становилось частью меня. Значит ли это, что я люблю кукурузу? Ведь, когда я ее съем, она станет частью меня.

— Лорейн, я еще раз тебя прошу, спокойнее, — Ник устало откинулся на стуле.

— Я всего лишь стараюсь быть приветливой хозяйкой, — Лорейн едко улыбнулась, и я уставилась в тарелку. Лучше не лезть, чтобы не попасть под драконов огонь жены Ника.

Саманта вспомнила смешной случай про кукурузу в школе, и все отвлеклись на нее. Я вздохнула с облегчением. В доме пахло теплом и уютом. Хотелось закрыть глаза и не двигаться, а еще убрать всех людей и остаться в тишине и одиночестве.

— А теперь спать, — Лорейн выхватила у меня из-под носа тарелку и добавила ее в стопку грязной посуды у раковины.

— Хочу купаться, — заявил Бен.

— Горячей воды нет, — голос Лорейн сочился недовольством. Я огорчилась. Жалко, я надеялась еще постоять под горячим душем. — Кто-то все слил!

Неужели Джереми? Не мог же он торчать целый день в ванной? Я глянула на него. Он смотрел на меня с ехидной улыбкой, вертя в руках вилку.

— И теперь этот кто-то моет посуду холодной водой, — Лорейн забрала у Джереми вилку и застыла, глядя на меня. Джереми улыбнулся еще шире, а Ник скривился, не решаясь спорить. — Новая порция нагреется только через пару часов.

И тут до меня дошло. Запылали щеки, и предыдущее желание стать незаметной показалось жалким подобием по сравнению с безумным чувством неловкости и стыда, которое затопило сейчас.

Я еле дождалась пока все уйдут с кухни, быстро перемыла посуду и спряталась в комнате. Скорее бы это закончилось, скорее бы уехать. Я ощущала себя воробьем в орлиной стае — боялась привлечь внимание и выдать себя неловким жестом. Вообще-то, все это уже случилось. Я забралась на подоконник, с тоской рассматривая поле за окном.

И подпрыгнула от стука в дверь. Лорейн по-хозяйски зашла в комнату и решительно направилась к кровати.

— Нашла тебе одежду, — не смотря на меня, она положила на кровать разноцветное тряпье. — Выбери, что подойдет.

Развернулась и молча ушла.

Подождав, я поворошила кучу, с удивлением рассматривая платья. Никогда их не носила и не собираюсь. Так, платья и юбки прочь. Нашла рубашку в клетку, почти как у меня, и в раздумьях уставилась на свою. Нельзя же ее просто выбросить. Джинсы еще послужат.

* * *

Проснувшись в три часа ночи вполне бодрой и отдохнувшей, я долго лежала, боясь нарушить покой этого дома. Не хотелось бродить призраком по чужому пристанищу. Волнение сбивало дыхание, неизвестность нового дня пугала. В конце концов, неуютное беспокойство выгнало из кровати. Я побродила по дому, рассматривая фотографии на стенах, цветы в вазах и подушечки на диванах.

У входа висела куртка Ника. Я вытащила из заднего кармана джинсов фотографию: Ник — подросток и молодая Келли улыбались, стоя рядом на фоне солнечного дня. Фотография принадлежит не мне, я была лишь временным хранителем. Я попыталась разгладить ее и выправить уголок, но безуспешно. Тогда просто положила ее Нику в карман. Достала бумажник и изучила водительские права: судя по адресу в правах, теперь Ник живет на другом конце города. Я с самого начала шла не в ту сторону. Перед глазами снова встала сцена, когда убили Келли, и тот Рыжий. Может, он и не хотел убивать, но случившееся совершенно его не смутило, он просто дал указания найти меня. Что за человек такой?

Я залезла на крышу и долго сидела, наблюдая рассвет и думая о том, что меня ждет. Сегодня я встречусь с отцом. Он расскажет, почему меня вырастила Келли, а не он. Наверняка мои способности помешали нам быть вместе, недаром Келли не разрешала их использовать. Почему, когда мне было три года, мы снова не смогли остаться в Портленде? А моя мать? Кто она? Что с ней? Вдруг она умерла? Келли ничего о ней не знала или просто делала вид. Келли много чего скрывала, возможно, она просто не хотела говорить о ее смерти, и новая информация не принесет облегчения, а сделает только хуже. И что делать после встречи с отцом? Если мы не поладим, я с ним не останусь. Просто не смогу.

Солнце пыталось меня согреть, но я все равно неуютно ёжилась под его лучами.

В доме зашевелились, застучали, заговорили. Голоса звенели и перекликались, в них появились тревожные нотки. Что случилось? Я аккуратно спустилась к краю крыши, чтобы послушать. Во двор выбежал Ник, за ним Лорейн, и Саманта. Они вертели головами во все стороны. Ищут собак?

— Лорейн, я просил тебя быть помягче!

— Ты носишься с ней как с писаной торбой, — рявкнула Лорейн. — Не вижу в этом смысла!

— И ты добилась своего! Она сбежала!

Они говорят обо мне!

— Если ищешь причину обвинить меня, — воскликнула Лорейн, — то….

Раздосадованная собственной глупостью, я крикнула:

— Я не сбежала.

Саманта и Ник завертели головами, а Лорейн сразу посмотрела наверх. Я встретила ее яростный взгляд. Ник тревожно распахнул глаза, Саманта открыла от удивления рот.

— Пожалуйста, слезай, Тереза, — преувеличенно вежливо сказала Лорейн. — Завтрак через пятнадцать минут.

Она скрылась в доме. Ник и Саманта смотрели на меня, пока я слезала с крыши по лестнице.

Завтрак прошел в безмолвии. Я чувствовала себя ужасно. Меня нужно изолировать от общества, я совершенно не приспособлена к совместному существованию с другими Homo Sapiens.

— Тереза, собирайся, нам пора, — Ник поднялся из-за стола, многозначительно не глядя на жену. — Отвезу тебя к отцу.

Я вернулась в комнату и надела новую рубашку, а старую замотала в комок и пихнула подмышку. Не могла оставить ее здесь, даже поверженную. Зашла в ванную и уставилась на себя в зеркало. Всклокоченные волосы и чумазые щеки не лучший вид для первой встречи с отцом. Умылась и причесалась. Вот так вроде лучше.

Убедившись, что кулон и ножик лежат в заднем кармане, я спустилась. Ник ждал у двери.

— Готова?

Я кивнула, но, скорее, автоматически, чем по-настоящему.

Ник положил мне руку на плечо, и меня пригвоздило к полу сердитой настойчивостью, виной и решимостью. От неожиданности я споткнулась и чуть не упала. Ник подставил руку, но я схватилась за дверь, избегая прикосновений. Почти скатившись с крыльца, я юркнула в машину и застыла, глядя перед собой.

Ник молча завел машину. Нас никто не провожал. Я думала о его детях: наверное, хорошо, когда есть семья, которая о тебе заботится. У меня такого не было. Неужели все матери такие? Почему дети ее не боятся?

— Шон все подготовил, — произнес Ник. — Он тебя спрячет. Не переживай по поводу тех людей, они тебя не найдут.

Я вздрогнула. У Ника не очень хорошо получалось успокоить, наоборот, внутри зарождалась паника. А вдруг все же найдут? Но поводов для волнений хоть отбавляй. А если я не понравлюсь отцу? А если он мне не понравится? И что тогда делать? Я ведь никогда его не видела. Келли говорила, что я должна отстаивать свою свободу, но можно ли бороться против родителей? Если он не знает о способностях, придется искать способ встретиться с матерью.

Провожая в окно бесконечные деревья, я боролась с желанием выскочить из машины и скрыться в лесу. Страх — вот, что я чувствовала все время с того момента как услышала гудок GMC у подножья Маунт Худ и увидела напуганное лицо Келли. Она сдерживала чувства, скрывая от меня безнадежность ситуации, не давая моему страху осознать себя. Или это я такой тугодум, что только сейчас осознала опасность. Наверное, они выследили ее в Грешаме, когда она приехала за покупками. Сколько же времени нас «пасли»?

Машина позади привлекла мое внимание. Она давно ехала за нами. Меня пробрала дрожь.

— Ник!

— Да? — он напрягся.

— Та машина нас преследует, — мне казалось, я контролирую панику в голосе.

Он посмотрел в зеркало заднего вида и улыбнулся:

— Нет, это Хэнк. Я попросил друга из полиции прикрыть и проверить, не будет ли кто-то ехать за нами. Если бы он заметил «хвост», он бы уже позвонил. Так что все нормально, не переживай. — Он покосился на меня. — Молодец, что заметила.

Что ж, можно надеяться, что сегодня никто не умрет. Я закрыла глаза, чтобы выровнять дыхание.

Ник задумчиво спросил:

— Как считаешь, она была счастлива?

Келли почти ничего не рассказывала о себе, но я надеялась, что знала ее лучше, чем кто-либо другой. Даже лучше Ника. Она была аскетична и строга, требовательна и сурова, проповедовала минимализм и не терпела ложь и притворство, казалась холодной и отстраненной. Но у меня было преимущество: я знала, что она нашла свое призвание, строго следовала выбранному пути и жила в гармонии с собой.

— Да, она была счастлива, — произнесла я с уверенностью, и он благодарно кивнул. — Но скучала по тебе. Очень сильно. И если бы могла, была с тобой.

Ник помолчал и тихо произнес:

— Тогда ты сможешь понять своего отца.

Я опешила, разглядывая профиль Ника, но он больше ничего не сказал.

Через полчаса мы съехали с дороги и свернули на поляну, на которой уже стояла другая машина — темно-серая «Тойота Камри». Я ожидала, что сердце тут же выскочит из груди от волнения, но вместо этого почувствовала уверенность и спокойствие. Потянулась к дверце, однако Ник предостерегающе поднял руку.

— Подожди, — он взял телефон, набрал номер и произнес в трубку: — Хэнк? — Немного послушал и только после кивнул. — Хэнк говорит, все чисто, за нами никто не ехал.

Что ж, пора. Я смело открыла дверцу.

В эту же секунду открылась водительская дверь «Тойоты», и оттуда вышел высокий статный мужчина в светлом коротком плаще поверх темного классического костюма и направился в нашу сторону. Я во все глаза смотрела на него, боясь отвести взгляд и что-то упустить. Он двигался непринужденно, почти как танцор, и обманчиво неторопливо. Казалось, он не спешит, однако очень скоро очутился рядом. Все это время он не сводил с меня глаз.

— Все чисто? — спросил мужчина, и я не сразу поняла, что он обращается не ко мне. Так сосредоточилась, что совершенно забыла о Нике.

— Похоже на то, — они пожали друг другу руки, приветствуя. — Хэнк прикрыл. Мы старались быть незаметными. А у тебя как?

Я не поняла вопрос. По их взглядам читалось, что речь идет о чем-то большем, чем обмен любезностями.

— Официально я все еще в Сиэтле на конференции по спортивному питанию.

— Уверен? — усмехнулся Ник.

— Ты прочитаешь об этом в газете, — спокойно ответил мужчина. Потом резко переменил интонацию и произнес с большим чувством: — Спасибо. — И уже мне: — Здравствуй, Тереза, — прозвучало серьезно и обстоятельно, словно он долго репетировал. — Я Шон Рейнер, твой отец.

— Да, я знаю, — вырвалось у меня. Пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в глаза, такой он оказался высокий. Или я слишком маленькая. — Вот мы и встретились.

Я произнесла это совершенно бездумно, даже не знаю, зачем. Наверное, хотела подчеркнуть важность момента. Его глаза вспыхнули, но прежде чем я успела сообразить, что бы это значило, его лицо снова стало непроницаемым.

— Нам лучше поторопиться, — сухо сказал Рейнер и развернулся к машине. — Не возражаешь?

Я удивилась. Он спрашивает, согласна ли я сесть в его машину? Что это — вежливость или сомнения? Я прошла длинный путь ради встречи и теперь не отступлю.

Сделав шаг к машине Рейнера, я обернулась к Нику и как можно более искренне сказала:

— Спасибо за все, что ты для меня сделал.

Ник печально улыбнулся и пожал мою руку. И, прежде чем я вспомнила драконов огонь его жены, которому он так невозмутимо противостоял, меня накрыло его сочувствие и облегчение. Почему бы и нет? Прятать меня — занятие рискованное. Я поняла Ника и совершенно не обиделась.

— Я выделю тебе людей из личной охраны, — произнес Рейнер, обращаясь к Нику.

Тот поджал губы и бросил на Рейнера быстрый взгляд.

— Справлюсь, — Ник поморщился, — вам нужнее.

Рейнер помедлил и кивнул. Я в растерянности переводила взгляд с одного на другого, прижимая к груди старую рубашку.

— Пойдем? — теперь Рейнер пристально смотрел на меня.

Они обменялись взглядами, и мы разошлись в разные стороны. Теперь я шла с таинственным незнакомцем — моим отцом.

Конечно, у машины он оказался раньше, с его-то длинными ногами, и галантно открыл мне дверь. Я немного замешкалась — раньше никто не делал для меня такого — и неуклюже плюхнулась на сиденье.

Мы медленно выезжали с поляны. Это место и это событие навсегда запечатлелись в памяти, стали частью меня, застыв, словно в янтаре.

Машина двигалась на запад. Мысленно я развернула карту. В том направлении перед Государственным Заповедником Тилламук осталось не так уж много мест, куда бы мы могли поехать — Бэнкс, Хейуорд, возможно, Гленвуд.

Я размышляла как себя вести, но Рейнер молчал, не давая подсказок, и я решилась.

— Куда мы едем?

Он не отрывал взгляда от дороги.

— Я подготовил безопасное место, оно совсем рядом.

— Безопасное? — я пыталась понять, вкладывает ли он тот же смысл, что и я.

Он кивнул:

— Дом оформлен на человека, с которым меня нельзя связать, и там работают надежные люди. — И тихо добавил, словно разговаривал сам с собой: — Нет явных следов.

Его ответ привел меня в замешательство. Мы думали о разном, когда употребляли слово «безопасность». Впечатление, что он рассуждал об уликах, словно полицейский, тогда как я надеялась на безлюдное и удаленное место. Я озадаченно молчала. Открыла было рот, чтобы спросить, что он имеет в виду, говоря о следах, но вспомнила, как Келли отчитывала меня, когда я начинала серьезные разговоры в машине. Она говорила, что собеседники должны смотреть друг другу в глаза, а не в разные стороны. Я поразмыслила и решила, что сейчас такая тактика подходит как нельзя лучше. Не готова начинать самый важный разговор в жизни, пялясь на деревья за окном.

Рейнер больше не заговаривал, и я пыталась понять, что кроется в этом молчании. Наблюдала украдкой за человеком по имени Шон Рейнер, по совместительству моим отцом. Было катастрофически мало информации для анализа — движения казались небрежными, поза расслабленной, мимика скупой. Что же он сейчас чувствовал?

Очень скоро мы свернули под указатель Хейуорд, проехали через небольшой городок и минут через десять подъехали к уютному, как на картинке, двухэтажному дому с большой террасой наверху и цветочными клумбами у крыльца. На общем зеленом фоне они казались разноцветными кляксами, отчего создавалось впечатление, что смотришь на детский рисунок.

Рейнер подошел, когда я захлопнула дверцу машины, начал говорить и осекся, и начал снова:

— Пойдем, нужно тебя устроить. Но сначала познакомлю с персоналом и покажу комнаты.

Он поднялся по ступенькам, приглашая за собой. Распахнул дверь и замер в ожидании, адресуя мне собранный и спокойный взгляд. Переступая порог домика в местечке Хэйуорд, тридцать миль от Портленда, я буквально физически чувствовала, как переступаю порог новой жизни. Делаю шаг, который изменит всё.

Оторвавшись от рассматривания наличника входной двери, который теперь тоже стал частью моей жизни, я заметила двух людей, терпеливо ожидающих в холле. Мужчина и женщина, на вид обоим за пятьдесят. Оба казались серьезными и сосредоточенными.

— Тереза, это Грета — экономка, повар и ключница.

— Мисс, — Грета кивнула, сохраняя на лице отстраненное выражение.

— А это Герман, — продолжал Рейнер, — слесарь, охранник и садовник.

Герман улыбнулся, но в его улыбке я не увидела искренности. Она была пустой и формальной. Я абсолютно ничего не знала о домашнем персонале и их манерах, не считая информации, которую почерпнула из книг, но там такие люди назывались прислугой и, судя по романам, они либо были безмерно преданы хозяину, либо предавали его при первом удобном случае. И какими окажутся эти двое? Что-то особого раболепия не заметно. Я в замешательстве взглянула на Рейнера. Он смотрел на меня, как и Герман, и Грета. В его взгляде, в отличие от вежливого равнодушия персонала, отражалась пытливая настойчивость. Хорошо, что они не лезут ко мне с рукопожатиями. Я ощутила неловкость от того, что являюсь предметом пристального внимания трех человек и растерялась. Мне следует что-то сказать?

— Здравствуйте, — пролепетала я.

— Можешь обращаться к ним, когда тебе что-то понадобится, — Рейнер словно выдохнул, услышав мой голос. — Грета отвечает за порядок в доме, еду, одежду, ванные комнаты. Зови Германа, если что-то сломается или если захочешь выйти в сад.

Сомневаюсь, что решусь попросить Германа составить мне компанию на прогулке или смогу предъявить ему претензию по поводу неисправности.

— Грета, как скоро ты сможешь накрыть нам поздний завтрак? — осведомился Рейнер у экономки.

В голове возникло именно слово «осведомился». Оно как нельзя лучше подходило к ситуации. Я живо представила картинку из старой книги, когда монарх осведомляется у мажордома о меню на обед.

— Через тридцать минут вы сможете позавтракать в большой гостиной, — отчеканила Грета и протянула руку. — Мисс, позвольте, я возьму ваши вещи.

О чем она говорит? Я в ужасе уставилась на ее пальцы, похожие на когтистую воронью лапу. Грета вежливо прокашлялась и ухватила кончик моей старой рубашки, которую я так и прижимала к себе. Я взглянула на отца, он еле заметно кивнул.

— Она порвана, — пролепетала я в растерянности. Зачем ей мои вещи?

— Посмотрю, что с этим можно сделать, — Грета наконец заполучила рубашку и удовлетворенно застыла.

— Спасибо. Вы свободны. — Рейнер повернулся ко мне, а Грета и Герман мгновенно испарились.

В этот момент отец показался мне великим полководцем, мановением руки указывающий людям, что и как им следует делать, а я чувствовала себя маленькой птичкой, выпавшей из гнезда. Надеюсь, мне повезет, и я когда-нибудь снова смогу взлететь.

Так я и стояла посреди коридора, смущенная и растерянная. Нужно время на принятие нового.

Рейнер наблюдал за мной с тенью улыбки на лице, и я была безмерно благодарна ему за отсутствие снисходительности или пренебрежения. Наверное, он пытался меня поддержать, но терялся в догадках, как это сделать. Честно говоря, я и сама не очень-то понимала, что для этого нужно. Тяжело обрести равновесие, однажды утратив его. Вдруг и у него аналогичное затруднение?

Мучительно захотелось дотронуться до него, чтобы перестать строить пустые предположения, а просто понять: какой он? что я значу для него? есть ли между нами что-то общее? Знает ли он о моих способностях: чувствовать эмоции при прикосновении и фотографической памяти? Вдруг сам такой же? Тогда это явно пошло ему на пользу: он выглядел уверенным и успешным человеком.

Этот высокий галантный мужчина, говорящий на литературном английском, отдающий приказы как монарх, и обращающийся со мной бережно и деликатно, словно с хрупкой вещью, просто не может быть моим отцом. Рука дернулась, но застыла, так и не решившись. Вдруг он просто вежлив, а я отрываю его от важных дел? Даже не знаю, какой тогда реакции ожидать от себя.

— Тебе нужна экскурсия, — тепло сказал он. Вряд ли он вкладывал в эту фразу особый смысл, но я вспомнила, что вчера именно такими же словами меня приветствовала Саманта и не сдержала улыбку. Сравнивать моего отца и школьницу казалось нелепым.

Он приостановился, изогнув бровь, ожидая моих слов.

— Мне нужна экскурсия, — смиренно кивнула я.

Мы осмотрели гостиную, столовую и кухню на первом этаже. Еще там были разные подсобные помещения, но туда мы не заглянули. В дальнем углу дома оказалась большая спальня.

— Я буду спать здесь? — я с интересом окинула светло-зеленые занавески и покрывало на кровати в тон.

— Нет, это гостевая спальня, — казалось, его коробит сама мысль.

Потом мы поднялись на второй этаж. И даже раньше, чем вошли в помещение справа, я уловила запах, который невозможно ни с чем спутать. Библиотека! Я остановилась на пороге, ахнув от изумления. Пару раз я бывала в маленьких сельских библиотеках, но ничто не сравнится с настоящей большой коллекцией книг в твердых переплетах. Я подошла к ближайшей полке: Философия, Политическая история, История искусств... Я бросилась к другой: История Древнего Рима, Колониальная Англия, Византия, Эпоха Возрождения... На третьей — Томас Манн, Кафка, Гессе, Кант... У меня разбежались глаза, и заколотилось сердце. А это только три полки из множества, что открывались взору. Затаив дыхание, я нежно водила по корешкам кончиками пальцев, лениво размышляя, какую книгу первой взять в руки, открыть, вдохнуть ее запах и начать неспешное знакомство.

Взгляд зацепился за Пруста «В поисках утраченного времени». Я давно хотела ее прочитать. Цитата из книги, которая когда-то попалась на глаза, глубоко тронула и разбудила интерес. Слова сами всплыли в голове: «Единственное подлинное путешествие вовсе не в том, чтобы навестить дальние края, а в том, чтобы получить иные глаза. Увидеть ту же вселенную с точки зрения другого человека, сотни других людей, и воспринять сотню различных вселенных, которые видят они и которыми сами являются». Я уже протянула руку к книге, но тут легкое движение слева отвлекло, и, подняв глаза, я наткнулась на внимательный и заинтересованный взгляд.

С усилием опустив руку, я сделала шаг назад.

— Ты любишь читать, — скорее, не спросил, а констатировал Рейнер. Судя по выражению лица, ситуация доставляла ему удовольствие.

— Люблю.

— Библиотека твоя, — улыбнулся он. — Можешь читать сколько хочешь.

— Правда? — я с недоверием осмотрелась.

Просто невероятно жить рядом с такой библиотекой, а не ждать неделями, когда появится возможность попасть в книжный магазин.

— Если не захочешь заняться чем-нибудь другим.

Я нахмурилась. Кажется, мы говорим о разном. Я подумала об убийцах на хвосте и засомневалась, что чтению стоит отдать приоритет. Но в любом случае перспектива остаться здесь и открывать для себя мир за миром казалась упоительной.

— Завтрак готов, — меня напугала фигура, внезапно возникшая в дверях, но это была всего лишь Грета.

— Спасибо, мы подойдем через пять минут, — небрежно бросил через плечо отец, и экономка исчезла.

С сожалением я окинула взглядом книжные полки. Не могу остаться, простите. Потом мы осмотрели кабинет и две спальни. Насколько я поняла, в одной из них мне предстояло жить, и отец предложил занять большую.

— Мне не нужно столько места, — попыталась протестовать я. — А потом, разве не ты будешь ночевать в большой спальне?

Мой вопрос явно его смутил.

— Занимай ту, которая тебе больше понравится, — в конце концов сдался он.

Мы снова спустились вниз, и меня усадили за накрытый стол в гостиной. От разнообразия разбегались глаза: фрукты, оладьи, булочки, яичница с беконом, молоко, сок и газированная вода. Как раз когда мы садились, Грета поставила на стол кофейник. Этого нам с Келли хватило бы на пару недель. Наш последний совместный ужин состоял из орехов, сыра и травяного чая.

— Что-то не так? — вопрос Рейнера вывел меня из глубокой задумчивости.

— Все в порядке, — мой голос прозвучал хрипло, и Рейнер не спускал пристального взгляда.

Я взяла булочку со стола и спряталась за ней от его взгляда, делая вид, что очень увлечена едой.

Не знаю, много ли съел отец, но я смогла домучить только булочку и выпить чашку молока. Когда мы поедим, откладывать дальше будет уже просто невозможно. Ему придется все рассказать, а мне — узнать. И что там могут быть за секреты, о которых даже Ник не хотел говорить?

Рейнер вздохнул, и я подняла на него глаза. Он смотрел в сторону, и вид у него был недовольный, хотя я все еще сомневалась в его эмоциях. Слишком скупо он их проявлял. Возможно, он продумывал тяжелый разговор, а возможно, ему было скучно, ведь за последние пятнадцать минут мы не обменялись ни единым словом. Я раздумывала, как способности разрушили нашу семью. Наверное, таких как я просто убивают, а родители пытались спасти мне жизнь.

Наши взгляды пересеклись, и снова я терялась в догадках. Он злится или опечален? А может, разочарован? Наверняка представлял дочь другой: черноглазой красавицей, умеющей вести светские беседы и быть душой общества. Вместо этого ему досталась сероглазая молчунья, только и мечтающая о том, как бы запереться в библиотеке.

Я терпеливо смотрела на отца, ожидая, что он скажет.

— Пойдем в кабинет, — мягко произнес он.

Окна кабинета выходили в противоположную от входа сторону и открывали чудесный вид на лес. Я спрятала трясущиеся руки подмышками и сделала вид, что очень увлечена пейзажем. Рейнер встал рядом.

— Тереза, сложилась непростая ситуация, и, к сожалению, ты находишься в самом ее центре. Мне жаль Келли и жаль, что тебе пришлось все это пережить. Я планировал устранить опасность быстрее, чтобы вы смогли вернуться.

Он замолчал, напряженно глядя на меня. Я в самом центре? Он планировал устранить опасность? А если он не смог, как теперь от нее спасаться? Келли говорила, что поможет изоляция. Но я и так жила в лесу! Я никому не мешала! Мысли разбежались, пытаясь нащупать здравый смысл в моей жизни, но натыкались лишь на растерянность и пустоту.

— Но ты больше не останешься одна. Я готов защищать тебя столько, сколько потребуется. И не отступлюсь. Ты понимаешь?

— Понимаю, — машинально ответила я. Разве я честна с ним? — Хотя нет. Я ничего не понимаю. Ты знаешь, кто эти люди, которые убили Келли?

Его взгляд стал жестким, глаза потемнели. Если это гнев, то я рада, что он направлен не на меня.

— Я просил Келли Эберт прятать тебя от всех, даже от себя. Особенно после того, что случилось два года назад. Но она еще и ничего тебе не рассказала.

Вопросы наскакивали один на другой, я не успевала их осознать.

— Почему даже от тебя? А что случилось два года назад? — Мне не понравился его осуждающий тон. — Только благодаря Келли я сумела сбежать. У нас всегда был план, — начала оправдываться я, — и он сработал, потому что сейчас я здесь. Живая!

Я защищала Келли как могла. Он понял, и вид у него стал растерянный.

— Прости меня. Конечно, ты права. Я не имею права судить Келли и ее решения. Она сделала невероятное и прятала тебя целых шестнадцать лет. Даже я чаще всего не знал, где ты. Значит, и он не знал.

— Он? — я растерялась. Виктор?

Рейнер снова вздохнул.

— Давай присядем, — и указал на небольшой кожаный диванчик в глубине кабинета. Занес руку над моим плечом, будто желая развернуть в нужном направлении, но не закончил движение. Я расслабилась, когда волна его эмоций так и не коснулась. Свело челюсти от опасения и любопытства одновременно. Впервые желание дотронуться до другого человека и испытать его эмоции перевесило страх потерять себя.

Мы сели. Подняв глаза на отца, я наткнулась на его напряженный взгляд. Он нервничал. Я постаралась придать лицу как можно более благожелательное и доверительное выражение, чтобы ему помочь, хотя нервничала не меньше.

Сейчас он скажет, что люди со способностями под запретом и скрываются кто как может, а Виктор охотится на них и убивает.

— Я родился в местечке Торхау в Этерштейне, — начал он. — Это небольшая страна между Австрией и Германией. Моя мать София, твоя бабушка, работала школьной учительницей, а еще — была волонтером при Фонде ООН, помогала детям. Так они и встретились с моим отцом, на одном из благотворительных мероприятий ЮНИСЕФ. Много лет скрывали отношения, даже когда появился я, но, в конце концов, все стало достоянием общественности. После им пришлось пережить много неприятных моментов: осуждение, пересуды, унижение. Отстаивание отношений, когда весь мир против, не способствует личному счастью.

— А почему... — я запнулась, пытаясь разобраться в шквале информации, — почему они просто не могли быть вместе?

Отец вздохнул.

— Мой отец — король Этерштейна. За пять лет до встречи с моей матерью он женился на датской принцессе Луизе Саксен-Альтенбургской. Это был династический брак, и… — он задумчиво посмотрел на меня. — Ты знаешь, что такое династический брак?

Я ошарашенно кивнула. Я прочитала много исторических романов, но разве сейчас так бывает? Хотя, наверное, король уже старый, и его свадьба состоялась несколько десятилетий назад. Все, что я слышала, казалось невероятным.

— Я рос в Торхау, — продолжал отец, — мама, по-прежнему, работала в школе, а отец пытался… — он запнулся, подыскивая слова, — ...поддержать нас, но двор и королева были категорически против второй семьи. Что, впрочем, вполне понятно. Королю пришлось нас оставить, он выбрал долг перед отечеством. — Отец замолчал, словно смакуя отголосок своих слов. На его лице отражалась сложная смесь уязвленного самолюбия и понимающего смирения. — Много лет мы вели уединенный образ жизни. Мне кажется, моя мать считала ошибкой связь с королем. Возможно, именно это подточило ее здоровье или это была просто судьба. Она заболела и умерла, когда я учился в старших классах. Меня забрали в королевский замок, но мое присутствие все время напоминало королеве о неверности, а королю… — он снова запнулся. — Впрочем, не важно. Как ни странно, я поладил с единокровным братом Эриком. Он был старше всего на пару лет. Его растили и воспитывали как следующего правителя. Отец настоял на признании меня законным наследником и избавил от позорного звания внебрачного сына, несмотря на протесты королевы и правительственных советников. Ради репутации короны решение в итоге поддержали. Я и сам не горел желанием, ведь это налагало на меня определенного рода обязательства, а отец ясно дал понять, что я не подхожу для трона, даже как запасной план. Меня признали законным сыном и частью семьи, ведь королю было важно зафиксировать в семейном древе представителя династии Ольденбургов. Теперь я мог претендовать на трон, но меня начали воспринимать еще хуже, чем прежде. Я стал угрозой для Эрика. И даже смерть королевы, моего самого ярого противника, не изменила ситуацию.

Рейнер замолк и, казалось, ушел в свои мысли. Судя по всему, не самые радужные. Он злился: я наблюдала за гневной складкой вокруг рта и подрагивающими крыльями носа. Его вышвырнули из семьи, пренебрегли им и его матерью. Вряд ли у него случилось веселое детство, зато у него была мать.

Признаться, изначально я ожидала совсем не этого и сейчас ощущала себя очевидцем исторических событий, и это было невероятно захватывающе. Хотя уже начала подозревать, что скоро на голову королю или Эрику, или самому рассказчику свалится еще больше неприятностей, иначе отец не становился бы все мрачнее и мрачнее.

— И что случилось? — нетерпеливо спросила я.

— Много чего. Нет нужды вдаваться в суть королевских интриг. Важнее, что в итоге я принял решение официально отречься от всех прав на трон, чтобы ни у Эрика, ни у прочих заинтересованных лиц не возникло опасений, что я на что-то претендую. Я закончил школу и, как только мне исполнилось восемнадцать, подписал отказ от трона, — он замолк, погруженный в тягостные воспоминания. — Покинул Этерштейн и начал новую жизнь в другой стране. С тех пор прошло больше двадцати пяти лет.

Печаль в его глазах отражала тоску по стране, в которой он родился и вырос, и по людям, которых больше не увидит.

— И ты никогда не возвращался в Этерштейн?

— Нет, не возвращался. Пути назад не было. Однако как бы я ни старался держаться в тени, происхождение невозможно игнорировать, и оно по-прежнему определяло мою судьбу. Боюсь, тебе это еще предстоит познать.

— Почему? — удивилась я. — Что такого в моем происхождении?

— Тереза, разве ты еще не поняла? — Рейнер озадаченно нахмурил брови. — Ты ведь моя дочь и унаследовала не только мои гены, но и родословную.

— Значит, у тебя тоже...? — у него есть способности!

— Значит, ты принцесса, — медленно и раздельно объяснил он. Как маленькому ребенку.

— Я? Принцесса? — я открыла рот от изумления. Звучало так нелепо, что просто не укладывалось в голове. При чем тут принцессы?

— Строго говоря, твой титул звучит как герцогиня Эттерская, принцесса Этерштейна, но... Да, просто принцесса — более понятно.

— Разве принцессы — не недотроги в красивых платьях с кружевами? Они умеют петь и танцевать, — я рассмеялась. — Ходят на балы, у них есть слуги…

Я поместила себя в эту картинку и не удержалась от хихиканья.

Отец не разделял моего веселья. Напротив, его лицо стало темнее тучи.

— Так и должно было быть, — глухо произнес он. — Ты должна была расти как принцесса. Получать все самое лучшее. Твоя жизнь должна была сложиться по-другому.

Она сложилась по-другому из-за способностей. История про принцессу звучит неправдоподобно. Неужели он лжет? Зачем?

Огонь в его глазах разгорелся с новой силой. Что это — ярость или ненависть? Так хотелось понять его, познать, сделать частью себя. Это была почти физическая потребность, как потребность во сне или воде, и я больше не могла сдерживать ее и протянула руку. Он тут же схватил ее, как будто только этого и ждал.

На минуту я ослепла, оглохла и потеряла чувство равновесия, окунувшись в его эмоции. Гнев, стыд, чувство вины, тоска, ярость и ненависть разом обрушились на меня в жуткой какофонии. За сильными и разрушительными чувствами я чуть не проморгала другие — надежду, признательность и воодушевление. Слишком сильно… Мое «Я» забило тревогу. Я теряю себя, я таю!

Тут отец сильнее сжал мою руку, вряд ли осознанно. Но я вынырнула из омута его чувств и омута темных глаз, осознав, что я — все еще я, все еще сижу на диване в кабинете с видом на лес на втором этаже дома в Хейуорде. Держу отца за руку и смотрю ему в глаза. Словно рябь в мутной воде — всколыхнулось и пропало воспоминание о похожем, но забытом переживании. Отпечаток знакомых эмоций вспышкой мелькнул на краю сознания. Мы встречались раньше?

На мучительную секунду я стала своим отцом. Он тяжело переживал последствия принятых решений; разрывался между страстями и долгом; питал отвращение к себе и испытывал муки совести за взятую ответственность. И в то же время был наполнен облегчением из-за возможности обрести надежду; испытывал восторг и воодушевление от увиденного шанса на искупление; находил силы, чтобы почувствовать умиротворение и нежность. И переживал все совершенно искренне. Мгновение изменило все. Окунувшись в его личный ад, я вернулась другим человеком.

И перестала относиться к отцу с опаской. Ощутив эйфорию от такой близости, я захотела испытать еще.

— А моя мать? Кто она?

Он все еще держал меня за руку, поэтому я четко уловила вспышку хорошо контролируемого раздражения и презрения вкупе с уязвленным самолюбием. Это сказало о многом. Разочарование прошило меня холодными иглами.

— Ее зовут Адаберта Ланге, она шведка. Выросла в Стокгольме в семье мелких дворян, не имеющих реального веса при дворе. — Он помолчал, подбирая слова, нащупывая в воспоминаниях что-то хорошее, чем мог бы поделиться. — Я хотел бы рассказать тебе о большой и светлой любви между нами, но этого не было. Мы провели вместе несколько недель, нам было хорошо, потом… она уехала, — он странно запнулся, ощущая обиду. При случае нужно узнать обстоятельства их расставания. — Я даже не знал, что она беременна, пока, спустя несколько месяцев, мои люди не сообщили об этом. Адаберта уехала в Этерштейн, пыталась добраться до короля в попытках стать частью семьи. Но ее перехватили. Ты родилась в Торхау, там же, где и я. Как будто все это было предопределено, — Рейнер устало усмехнулся, а я ошарашенно переваривала новую информацию. — Вскоре после твоего рождения мои люди привезли вас сюда, в Портленд. Я пытался найти с Адабертой общий язык, обеспечить ей приемлемый уровень жизни, достучаться до нее. Ради тебя. Но ее не интересовала семья... — он запнулся, — ...со мной.

Я снова ощутила его презрение и раздражение. Было совершенно ясно, что воспоминания ему неприятны, он без конца подавлял вспышки злости.

— Тогда все закрутилось вокруг вероятного наследника трона — тебя. Кое-кому твое появление на свет сильно мешало.

Я запуталась окончательно. Келли говорила, что людям свойственно бояться всего нового и непонятного, поэтому мне следует быть осторожной. Но зачем убивать принцесс?

Сейчас мне хотелось только одного: чтобы отец перестал мучиться, а для этого нужно завершить рассказ. Значит, нужно скорее обсудить все причины.

— Виктору?

Глаза Рейнера сверкнули:

— Ты знаешь о Викторе?

— Ник упоминал. Он сказал, что нас с Келли преследовали люди Виктора. Кто это?

Рейнер держал мою руку, как держат крохотных птиц со сломанным крылом — осторожно и деликатно. Перебирая воспоминания, он ощущал печаль, скорбь и тоску.

— За несколько месяцев до твоего рождения случилась катастрофа — погиб наследный принц Эрик.

В нем поднялся такой шквал эмоций, что я не решилась спрашивать о деталях. Эрик был важен для него, и он умер. Отец вздохнул и собрался с силами для продолжения.

— Смерть наследника резко изменила ситуацию в Этерштейне. Все, кто мог, хотели урвать кусок чужого пирога. И их методы были не всегда… — он замялся, — … корректны. Отзвуки битвы докатились даже до меня.

Я почувствовала, как неприятно ему вспоминать о том времени, его досаду.

— После нескольких громких скандалов и разоблачений на место самого вероятного наследника престола выдвинулся Виктор Кёниг — мой двоюродный брат, племянник короля и самый близкий кровный родственник. На тот момент. — При упоминании имени Виктора в нем каждый раз вспыхивала холодная ярость. — Тогда я плохо его знал. Но как только он вышел на политическую арену, я следил за ним через своих людей в Этерштейне.

Он посмотрел на меня, и я сначала ощутила, а потом увидела в его глазах: чувство вины за то, что не смог защитить, уберечь; стыд за проявленную слабость, презрение к самому себе.

— Твое появление на свет совпало с грызней вокруг трона. Если бы заявил о тебе, ты сразу оказалась бы под ударом. — На меня пролилось злое бессилие и жгучая ненависть. — Адаберта не добралась до короля, но Виктор узнал и не смог стерпеть такого конкурента.

— Конкурента? — непослушными губами прошептала я.

Рейнер обреченно кивнул:

— Отказ от трона имеет четкую формулировку: нельзя просто отказаться, нужно отказаться в чью-то пользу. Я отказался в пользу своих возможных детей. Ведь во мне течет кровь Ольденбургов Эттерских, можно сказать, вымирающий вид. — Он горько усмехнулся. — Король настоял на этом пункте. Несмотря на наши разногласия, разбрасываться возможными кровными родственниками он не рискнул. С твоим рождением все изменилось. Учитывая смерть Эрика и мой отказ от трона, ты стала единственным прямым наследником короля Этерштейна Фредерика Седьмого. И указ короля два года назад вернул тебе эти права. Виктор больше не может ни на что претендовать.

— Два года назад? — именно с тех пор Келли проходу не давала, впихивая в меня учебник за учебником. Выходит, она предполагала, что меня заставят стать принцессой?! — А как же ты? — понимание разворачивалось во мне, обволакивая липкой горечью.

— Я отрекся от всех притязаний на престол двадцать пять лет назад. Мне оставили мои титулы, но это просто громкие слова. Но внучка по крови вписалась в ожидания короля. Ты — часть династии, — снова презрение к себе.

— Так вы поэтому меня прятали? Из-за того, что я принцесса? Но это же чушь! Принцесс не убивают! Они счастливо живут в замках и катаются на пони! — Я возненавидела всех принцесс мира за их безупречное совершенство и беспечную жизнь. — Ты уверен, что больше ничего не было? Может, Виктор ищет меня по другой причине?

Отец смутился и растерянно нахмурился. Я чувствовала его колебания, но он лишь тяжело вздохнул.

— Он до тебя не доберется, — сказал он твердо, еле сдерживая гнев, ярость, почти бешенство.

— А если доберется? Что тогда? Убьет? — паника возникла на краю сознания и грозила затопить целиком. Я выдернула ладонь из его руки и вскочила. — Келли всю жизнь защищала меня от убийцы? Ее убили вместо меня?

Слезы потекли по щекам. Унижение и бессилие вспыхнули с такой силой, как никогда прежде. В голове бушевала неразбериха из новой информации, домыслов и фантазий. Все это вертелось в сумбуре, сбивая с толку, не давая возможности перевести дух. Я хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на сушу.

Как удар током пронзили испуг и растерянность, я не сразу поняла, в чем дело, пока не услышала взволнованный голос:

— Тебе нечего бояться…

Он держал мое лицо в ладонях и, заглядывая в глаза, что-то говорил. Я воспринимала только отдельные куски.

— …буду защищать тебя… чего бы мне это ни стоило …не грозит…

Мир съежился до одной точки. В голове крутился последний разговор с Келли. Неужели она знала, на что идет, и предполагала, что не выберется?

— Но они убили Келли! Так просто. А если Виктор прикажет убить кого-то еще? И все из-за меня?

Голос мне больше не подчинялся, меня затрясло, я попыталась сжать челюсти, но дрожь перешла на скулы и плечи. Наверное, это и называется истерикой. Меня накрыл ужас, когда я поняла, что все это время мы с Келли находились в опасности.

Отец пытался сохранить самообладание и выдержку, но был слишком расстроен и напуган моей реакцией. Переживая смятение, он не знал, что делать. Я сама не знала. Я вцепилась ему в плечи и продолжала неразборчиво бормотать про Келли, убийства, опасность для Ника и его семьи. Через меня прошла волна отвращения, настолько не к месту, что я невольно потянулась за ней, чтобы понять истоки. Ну конечно! Отец ненавидит себя. За то, что позволил мне оказаться в такой ситуации; за то, что оставил в наследство опасность и смерть.

Я замотала головой, пытаясь что-нибудь сказать, но язык не слушался.

В этот момент он сдался. Бастион самообладания, который он удерживал из последних сил, рухнул. Он прижал меня к себе так крепко, так яростно, как будто меня вырывали из его рук. Затопили боль, сопереживание, тоска; волна гнева, чувства вины и стыда вывернули наизнанку. Бессилие и негодование стали общими.

Меня коснулось чувство, похожее на то, какое Келли испытала во время нашего последнего разговора, что-то глубокое и непостижимое. Подразнило и ускользнуло.

Сквозь туманную пелену я чувствовала, что отец понимает все мои страхи и разделяет их. Так мы и стояли. Я рыдала у него на груди, он обнимал меня и утешал. Слова не доходили до сознания, только гудение, но я сосредоточилась на интонациях и неуловимом запахе отца, который тоже казался смутно знакомым. Словно он уже обнимал меня когда-то, словно это все уже было. Целительная сила сопереживания и принятия помогла прийти в себя. В конце концов я снова оказалась на диване, а отец, сидя рядом, рассказывал о том, как решился отдать меня Келли, чтобы спрятать, и та уехала в неизвестном направлении.

— Шестнадцать лет назад я совершил ошибку. Я планировал скрыть тебя от королевского двора, потому что не хотел втягивать в свару вокруг трона. Король не интересовался моей жизнью, и я рассчитывал, что так будет и впредь. Но о тебе узнал Виктор. Я рискнул бороться с ним сам, понимая, что поддержка короля еще больше подставит тебя под удар. Ты должна была исчезнуть, будто тебя и не было.

Он тяжело вздохнул, а я переживала очередной шок. Отец был лишним в своей семье, как и я. Бежать, исчезнуть, раствориться — вот наша с ним судьба.

— Твоя мать не видела опасности, даже когда убийцы пришли к нам домой. Наверное, считала, что я разыграл спектакль, не верила мне. Со мной тебе было опасно, я слишком заметен. Если бы бросился в бега, меня бы искали. Я не знал как еще защитить тебя от всех угроз. И решил отдать Келли, в надежде, что когда-нибудь увижу свою дочь живой. Наверное, официально это считается похищением, ведь я забрал ребенка против воли матери. Она пыталась угрожать, заявила в полицию. Но к тому времени ты была уже далеко и в безопасности. Это самое главное. Адаберта уехала, и с тех пор мы не общались.

Рассказ нелегко ему давался, его самобичевания снова задели меня мощной волной. Слушать про войну между родителями было уже выше моих сил. Опустошенность вызывала звенящую боль во всем теле от любой эмоции. Я инстинктивно отодвинулась, успев ощутить обиду и досаду. Но мне требовался перерыв, как птице, попавшей в шторм, нужно время, чтобы восстановить силы.

— Ты хочешь остаться одна? — жестко спросил он.

Теперь, без физического контакта, когда я больше не чувствовала его эмоций, он снова казался собранным и спокойным, каким и виделся вначале. Его голос звучал напряженно, но сейчас я была не в состоянии думать о причинах. Я просто кивнула, хотя понимала, что, скорее всего, причиню ему боль.

Он ничего не сказал, просто встал и вышел.

Тепло его рук осталось со мной. Я продолжала чувствовать его физическое присутствие. Вторгшись в личное пространство, перевернув с ног на голову все представления о реальности, изменив душевное состояние, этот человек неожиданно стал значительной частью моей жизни. Я попыталась понять, что это значит.

Сомнения и неуверенность навалились тяжким грузом. Словно Вселенная решила посмеяться и представила доказательства того, что мое существование сплошное недоразумение. Одно мое появление на свет лишило покоя кучу народа. Меня пытались убить, когда я только родилась. Но я никто! Я ничего собой не представляю. Просто маленькая испуганная девочка, которая только и умеет, что оставаться одна. Как мне защититься и спрятаться? И нужно ли? Разве моя жизнь чего-то стоит? Разве я имею значение?

Келли умерла из-за меня, а меня хотят убить, потому что я наследница трона, о котором даже не подозревала.

Эксцентричность Келли обрела смысл — домашнее обучение, неожиданные отъезды, месяцы в лесу без электричества и связи, назначение точек встречи и путей отхода, резкие смены планов. Меня муштровали, чтобы я могла выбраться сама. С той секунды, как Келли решилась увезти и спрятать меня, обстоятельства вынуждали ее постоянно быть начеку. Она отдала жизнь, чтобы я могла сбежать. А если бы я была еще слишком маленькой?

Выходит, дело не только в моих способностях, хотя новость про принцессу до сих пор не укладывалась в голове. Это глупости: где короли, а где я? Отец либо ничего не знал о способностях, либо тщательно скрывал. Но зачем? Может, чтобы не давать Виктору лишнего повода?

Скорее всего, Келли каким-то образом общалась с моим отцом. Иначе как она узнала об указе короля, о том, что два года назад он назначил меня своей наследницей? Судя по эмоциям отца, он был о короле не лучшего мнения: в нем таилась обида сына на могущественную семью, которая, на самом деле, семьей и не являлась, а приняла в свои ряды «для галочки», ради учета крови.

Не знаю, сколько я сидела, переосмысливая свою жизнь, все слова и поступки Келли, пытаясь прояснить расплывчатые воспоминания детства, но когда подняла глаза, чтобы снова увидеть дневной свет, оказалось, что солнце уже перевалило зенит. У солнца всегда есть курс и предназначение. А что есть у меня? Сомнительная семейная история и незнакомец, обещавший меня защищать? Конечно, никакой наследницы престола из меня не выйдет. Это просто глупость.

Келли говорила, что каждый человек видит свою правду, и что истинно для одного, для другого может быть ложью. Хорошо бы поговорить с матерью и услышать ее версию. Или с Виктором. Или он просто застрелит меня, не раздумывая?

В голове вертелась куча вопросов, и я отправилась на поиски отца. Пока новая реальность казалась зыбкой и ненадежной. Что мне делать? И сможет ли он помочь, если за шестнадцать лет не смог? Теперь мы с ним оба беглецы? Он был искренен, когда рассказывал свою правду, и я благодарна, но на просьбу встретиться с матерью, скорее всего, отреагирует отрицательно. Вряд ли они вообще поддерживают отношения.

Я спустилась по лестнице. Греты и Германа нигде не было видно.

Рейнер сидел в гостиной перед пустым столом. Я вошла очень тихо, и он меня не услышал. Все так же сидел, уставившись в стол, пока я не подошла совсем близко, и еле заметно вздрогнул, обнаружив меня рядом. Вопросы смешались в кучу, я никак не могла их сформулировать. Хотелось сказать, что я ему верю, но, наткнувшись на непроницаемый и колючий взгляд, растерялась. Мы застыли, смотря друг на друга. Через пару минут он произнес:

— Я привез кое-какие фотографии. Тебе будет интересно взглянуть.

Он встал, подошел к своему портфелю на диване и достал оттуда папку.

— Это твоя мать, — он вытащил фото светловолосой женщины и положил на стол.

Прозрачные голубые глаза, длинные светлые волосы, белая кожа, тонкая шея, так и хотелось сказать — «голубая кровь». Она была одета в синее блестящее платье с глубоким декольте и сидела на розовой кушетке в большом сверкающем зале, похожем на бальный. Женщина показалась мне невероятно красивой. Конечно, вся моя заурядность — всего лишь неудачная копия прекрасного шедевра. Даже с цветом волос природа промахнулась — у меня они каштановые.

— А это Виктор, маркиз Лауэнбургский.

С фотографии смотрел представительный господин с идеальной стрижкой и аккуратной бородкой. Он держал в руке бокал и улыбался, но будто для того, чтобы продемонстрировать превосходство и убедить в своей правоте. Так улыбаются, лишь когда хотят казаться снисходительными к чужой глупости. Фотография явно была сделана на званом вечере: вокруг стояли мужчины в смокингах и женщины в вечерних нарядах.

Я разглядывала лица матери и маркиза и не могла поверить, что мы родственники. Они же из совершенно другого мира.

Свои способности я унаследовала от кого-то из них. Если не от отца, то от матери. Впрочем, могла и от деда, и даже от Виктора. Может именно поэтому он на меня и охотится, потому что знает об этом, и я для чего-то ему нужна. Отец хмуро разглядывал шкаф в противоположном углу гостиной, и я не рискнула спросить прямо. Надо быть осторожной со всеми, даже с ним. Мы знакомы несколько часов, неизвестно, как он отреагирует на признание, раз сам об этом молчит.

— Пойдем-ка прогуляемся.

Отец легко вскочил на ноги и, не оглядываясь, вышел из гостиной.

Я догнала его уже за домом, пройдя мимо Германа, который возился с цветами. Отец пошел медленнее, чтобы я могла приноровиться к его шагу, и сосредоточенно молчал. Я могла лишь предположить, о чем он думает. Наверное, оценивает все нюансы слова «безопасность».

— Где ты успела побывать? — спросил он.

Я растерялась. Не привыкла, что мною интересуются.

— Большой каньон, Ниагарский водопад, плотина Гувера, почти все национальные парки: Мамонтова пещера, Йеллоустоун, заповедник секвойи и много чего еще. Кроме Аляски. Мы никогда не пересекали границу.

— Я много где бывал, но в основном в крупных городах. Не видел и половины тех мест, которые ты перечислила.

— Мне нравится кочевая жизнь, — я замолчала, потому что мои слова его явно расстроили. Он скривился, устремив невидящий взгляд на горизонт. Мы остановились.

— А чем вы с Келли еще занимались? — глухо спросил он после паузы.

Я разрывалась между желанием говорить ему правду и желанием не расстроить.

— Разговаривали, охотились, я много читала…

— Охотились? — его брови взлетели вверх.

— Ну, ведь надо было чем-то питаться, — я смутилась. С желанием не расстроить Рейнера придется распрощаться.

Он пристально разглядывал меня, будто увидел первый раз.

— Мне казалось, денег, которые я вам отправлял, должно было хватать на еду. Но нам с Келли удалось пообщаться всего четыре раза за эти годы.

Стало ясно, почему у нас всегда хватало на необходимое, но зная Келли, не думаю, что ей было легко жить на подачки. Она учила охотиться вовсе не от скуки.

Отец замолчал, погрузившись в воспоминания. Я пыталась сообразить, когда они успели пообщаться аж четыре раза.

— Слишком мало, я понимаю. Виктор пытался вас выманить, нападая на меня, но Келли была осторожна, да и я не хотел рисковать. Два раза из четырех мы разговаривали по телефону.

Нападая на него? Нет, новостей определенно слишком много для одного дня.

— Ты ходила в школу? — строго спросил Рейнер.

— Нет, — осторожно ответила я.

— Видимо, просьбу тебя прятать Келли восприняла слишком буквально, — с непонятной интонацией произнес Рейнер и отвернулся.

Я-то знала, почему еще Келли прятала меня так тщательно; почему ограничивала контакты с другими людьми, хотя теперь считала это ошибкой. Если бы я оказалась готова к такому количеству чужих эмоций, возможно, было бы легче пережить все, что свалилось на меня за последнюю неделю. Я словно теряла себя, прикасаясь к людям, а возвращение обратно походило на попытку не утонуть. Келли говорила, что такие, как я, почти не встречаются, и отец, видимо, все же не в курсе. Но ведь должен быть кто-то, кто знает, что с ними делать. Моя мать? Виктор?

— У нас все было хорошо. Мы объехали всю страну, много времени проводили у океана. Мотели Келли не очень любила, мы останавливались больше в кемпингах или снимали летние домики, — я не торопясь подбирала слова, и отец внимательно слушал. — Я безмерно ей благодарна за все, что она для меня сделала.

— Я тоже, — глухо сказал Рейнер, изучая клумбу под ногами. — Чего бы тебе хотелось?

Вопрос выбил последнюю опору из-под ног. Тяжело осознать, что ты плод случайной любви и твоя жизнь всего лишь преграда для достижения цели.

— Не знаю, — печально ответила я. — Мои желания что-то значат?

Отца ответ привел в неистовство. Его ноздри раздулись, глаза потемнели.

— Конечно значат! — разозлился он. — Даже не смей думать иначе.

— Разве? — саркастично спросила я. Будто мало было неприятностей из-за способностей. — Я всего лишь препятствие, которое Виктор пытается устранить. Недоразумение, которого не должно существовать. Мне вообще все это не нужно.

Мой сарказм превратился в злые слезы.

— Виктор недостоин даже пыли под твоими ногами! Он всего лишь раб своего тщеславия. Каждый твой волос стоит больше, чем все его чванство! — Горячность отца удивила. Я, широко распахнув глаза, смотрела на него. — Тереза, твое появление на свет стало главным событием в моей жизни. Если бы я мог, то провел бы каждую минуту с тобой, оберегая и помогая. И ты должна понять, что все эти обстоятельства ничего не значат. Ты сама вершишь свою судьбу. Не грехи твоих родителей и не гордыня завистников, а ты сама отвечаешь за свои поступки и решения, сама выбираешь, кто ты.

Сердце бешено забилось, не в состоянии решить, бояться ему или радоваться. Человек передо мной пугал и вдохновлял одновременно. Пугал решимостью придать моей жизни смысл. Я же не видела в ней никакого смысла, только если…

Я заколебалась, но его искренность притягивала как магнит. Я несмело приблизилась к нему и положила руку на рукав пиджака. На меня тут же обрушились гнев и бессилие, растерянность и негодование. Я подождала, пока утихнет шквал.

— Выходит, с кем бы я ни осталась, этот человек будет в опасности? Значит, я не могу остаться с тобой?

Он вздрогнул, и сожаление об упущенных возможностях ударило неожиданно.

— Ты — все, что у меня есть, Тереза, — просто сказал он.

Потом мы гуляли по саду. Я больше не решалась на физическое прикосновение. Каждый раз он выплескивал на меня такое количество сильных эмоций, что я уже перестала различать границы своего «Я». Он расспрашивал о детстве: о местах, где я бывала, о книгах, которые читала. Только из-за его искреннего интереса я смогла выдавить из себя ответы. Он слушал молча и сосредоточенно, не оспаривая каждое слово, как делала Келли. Наверное, за пару часов я сказала больше, чем за всю жизнь.

В его вопросах не было и намека на способности. Все-таки он не в курсе. Я раздумывала, рассказать ли сразу или сначала попытаться увидеться с матерью.

Незаметно мы переместились в столовую. На улице начали сгущаться сумерки, и Грета накрыла ужин. Выходит, мы пропустили обед и даже не заметили. Во всяком случае я. Мне не сильно хотелось есть. Нервные встряски не способствовали аппетиту, поэтому я просто наблюдала за мужчиной напротив. Казалось, отец родился для того, чтобы вся эта суета и мелкие хлопоты, вроде смены блюд и наполнения бокала, проходили мимо, тогда как я дергалась всякий раз, как Грета приближалась к моей стороне стола.

Одно не давало покоя. Я подождала, пока Грета выйдет из комнаты.

— Я могу отказаться?

— Отказаться от чего? — он вскинул на меня взгляд, оторвавшись от тарелки, которую перед ним только что поставила Грета.

— От трона. Как ты.

Его лицо посуровело, он поджал губы.

— Можешь. Существует специальная процедура. В королевской резиденции в Холлертау собирается комиссия, где ты заявляешь о своем намерении, — рассказывая, он делал длинные паузы, будто говорил через силу. — Комиссия рассматривает положение дел, издает указ, а затем король подписывает его.

— Так просто?

— Не совсем, — отец нахмурился и чуть заметно качнул головой. Он взял в руки ложку, но застыл в раздумьях. — Есть несколько препятствий.

— Каких?

Его лицо сделалось непроницаемым, словно портрет на тему отрешения. Судя по моему маленькому опыту с Шоном Рейнером, сейчас внутри него бушевал ураган эмоций. Что такое неприятное он скрывал?

— Например, династических. Я уже упоминал, что после моего отречения и гибели наследного принца у короля не осталось прямых наследников, — ему было тяжело говорить об этом, но он старался изо всех сил. — Вопрос престолонаследия встал ребром. Раньше, за всю историю страны, ни разу не возникало подобной ситуации. Парламент внес в Конституцию указ о том, что трон может перейти и к непрямым родственникам. Это была отчаянная и ошибочная мера. — Его жесткий тон говорил о многом. — И она повлекла трагичные последствия.

— Какие? — и тут же пожалела, что спросила. Отец то ли брезгливо, то ли скорбно поджал губы и сощурился, наблюдая за мной. За моей реакцией на его слова.

— Стремление к власти делает людей… жестокими. Способными на любой аморальный поступок.

Кажется, я поняла.

— Например, на убийство младенца?

Да уж, на сказку о принцессе точно не похоже.

— И это в том числе, — он буквально выплюнул слова. — Но ты — именно та, кто прекратит все династические споры. Также не стоит забывать и о репутации королевского дома Эттеров. Внутрисемейные распри негативно влияют на страну и внешнюю политику. Король — противник выносить семейные вопросы на публику, поэтому пока о тебе официально не объявлено. Несколько лет он думал, что слухи о моей дочери — всего лишь слухи, и это меня устраивало. Какое-то время. Но два года назад я сам пришел к нему и все рассказал, надеясь на его защиту. Правда, его действия только усугубили ситуацию.

Мне показалось, что отец ненавидел себя в этот момент, так сильно он стиснул зубы и судорожно сжал вилку, задрожал даже стол. Он не общался с королем почти двадцать лет, но ему пришлось заткнуть обиду, чтобы просить о помощи. Но что-то все равно пошло не так.

— Король тебя не поддержал? — осторожно уточнила я.

Взгляд его стал рассеянным, словно он вспоминал то, что давно осталось в прошлом.

— Интересная постановка вопроса, — отец криво усмехнулся. — Пожалуй, можно сказать и так. Я просил помочь сдержать Виктора, чтобы найти тебя и вернуть в семью, не опасаясь ежеминутно киллеров на спиной. И король не посмел отвернуться от наследника по крови. Он начал искать тебя сам, облегчив поиски и для Виктора.

Последнюю фразу он буквально процедил сквозь зубы. Стало неуютно.

Я покосилась на пюре и шницель на тарелке. Выглядело аппетитно и пахло хорошо, но порция для меня слишком большая. Такого количества хватит на целый день. Только вот есть совершенно не хотелось. Я пыталась отвлечься и найти во всем этом что-нибудь хорошее.

— Выходит, если бы не попросил короля о помощи, мы бы так и не встретились?

Он посмотрел на меня с легким удивлением, а потом чуть улыбнулся краешком губ.

— Это было бы весьма печально.

Зато Келли была бы жива. У нас с отцом из-за трона сплошные неприятности.

— Так я могу отказаться?

Отец долго смотрел на меня, и я не могла понять выражение его лица. Он недоволен?

— Ты хочешь? — наконец спросил он.

— Ты сам сказал, что моя жизнь должна была сложиться по-другому, — пожала я плечами. — Но она такая, какая есть. И в ней я не принцесса, и не наследница трона. Посмотри на меня, это вообще смешно.

Я поперхнулась смехом под тяжелым взглядом Рейнера.

— Понимаю, — кивнул он. — Естественно бояться того, что тебе не знакомо.

Показалось, что он не согласен.

— Дело не в этом. Я не боюсь. Если кому-то нужен трон, пусть забирает.

Рейнер вздохнул и хмуро уставился в тарелку, к которой так и не притронулся. Мы посидели в молчании, а я проиграла в голове сказанное. Зачем король подписал такой указ? Зачем ему нужна я? Неужели на всю страну больше нет других вариантов, кроме несмышленой девчонки и безумного маркиза-убийцы? Отец явно многое недоговаривает. Может, мама ответит на вопросы? Подходящий ли момент попросить о встрече с матерью?

— Если ты так хочешь, я этим займусь, — голос отца прервал размышления, и мы снова посмотрели друг на друга. — Не уверен, что король поддержит инициативу. Если ты заявишь об отречении от своих прав, Виктор оставит тебя в покое, но решить это может только король, не я. — Он помолчал. — Тереза, я понимаю, для тебя слишком много нового, но ты должна разбираться в ситуации. И тем более, если собираешься принять важное решение.

Вошла Грета. Поменяла блюдо отцу, а потом поставила передо мной пудинг вместо недоеденного пюре и шницеля. Отец хмуро разглядывал стену за моей спиной, а я думала, насколько глубоко мне нужно разбираться в ситуации, если я не хочу в это влезать. Неожиданно у меня оказалась куча родственников, один другого могущественнее, и кто-то из них охотился за мной из-за способностей.

— Ты ведь не будешь скучать, если в твоем распоряжении вся библиотека?

Я растерялась и вопросительно посмотрела на отца.

— Ночью я уеду, — пояснил он. — Ты должна остаться в Хэйуорде.

— А как же твое обещание меня защищать? — обида и разочарование ранили больнее, чем я предполагала. — Ты просто бросишь меня здесь?

— Именно потому, что я собираюсь сдержать обещание, я и должен уехать, вернуться в Портленд и быть на виду. Я оставлю тебе мобильный, буду звонить.

Я медленно положила вилку на стол.

— Зачем тебе быть на виду? Я думала, нам следует скрываться.

— Мне кажется, я упустил одну деталь, — отец вскинул брови и склонил голову, словно каясь. — Приношу извинения. Я — директор крупной компании, публичный человек. Виктор постоянно следит за мной. Я не должен давать ему поводов усилить слежку.

— Ты директор компании? — удивление отвлекло меня от разочарования.

Отец развел руки, как будто признаваясь в нелепой оплошности.

— Что ж, — обреченно промолвила я. — Значит, ты уедешь, а я останусь здесь.

— Я приеду, как только смогу, — заверил он. — Оставайся в Хэйуорде, и я прослежу за твоей безопасностью. Можешь обращаться к Герману или Грете, если что-нибудь понадобится. Я постараюсь сдержать Виктора, он не должен добраться до тебя.

Конечно, ведь в этом случае он меня убьет.

— А если он доберется до тебя?

— Не беспокойся. Я разберусь. Главное, я должен знать, что ты в безопасности.

Я уже слышала нечто подобное. Подумала о Келли и Нике, и стало тоскливо.

* * *

Когда я проснулась в три утра, «Тойоты» на лужайке перед домом уже не было. Я посидела у окна, тревожно всматриваясь в предрассветные сумерки, как будто пытаясь разглядеть следы Шона Рейнера. Я снова осталась одна. Хотя где-то спали Грета и Герман, но их присутствие, скорее, смущало, нежели помогало.

Новость про принцессу все еще выглядела бессмыслицей. Я не могла представить себя в красивом платье, на балу в замке, верхом на пони. Или что там положено делать принцессам? Меня больше беспокоило, как теперь жить в окружении людей. Келли называла мою способность ощущать эмоции при прикосновении эмпатией, и после общения с детьми Ника и вчерашнего разговора с отцом я поняла, что совершенно не умею ею управлять. До сих пор моим подопытным была только Келли — хладнокровная, собранная и отстраненная Келли. За столько лет мы научились осторожности: она не навязывала свои эмоции, а я не «подглядывала» за ней без разрешения. Я не справлюсь, оказавшись в центре всеобщего внимания. Все посчитают меня, как минимум, идиоткой, а потом сдадут в сумасшедший дом. Наверное, раньше, таких, как я, объявляли ведьмами и сжигали на костре.

Когда-то Келли строго-настрого запретила использовать эмпатию и касаться людей. Значит, в способности нет ничего хорошего. Возможно, это облегчит отказ от трона, такое противопоказание. К тому же меня не готовили к правлению. Королева принимает решения за сотни и тысячи других людей, а я едва ли в состоянии решить за себя. Стать заложницей непрошеных обязательств и чужого долга? Утратить свободу? Изменить себе? Мне вообще нельзя брать на себя такую ответственность. Поддавшись чужим эмоциям, я могу принять неверное решение. Думая об этом, я ощущала, как клейкая и липкая паутина безысходности покрывает меня с головы до ног и закрывает доступ к свету и воздуху.

Вчера с отцом мы так и не обсудили дальнейшие планы. Надолго ли он уехал? Что делать мне? Просто сидеть в доме? А потом? Я так сосредоточилась на новой информации, что все остальное вылетело из головы. Как отец отнесется к моему желанию уйти и жить самостоятельно? Или мне стоит остаться с ним? Взвесив обе возможности, я склонилась к первой. И вовсе не потому, что не верила отцу. Причин сомневаться в его искренности у меня не было. Обвинять в моих несчастьях не имело никакого смысла: он справляется с этим и без моей помощи. С удивлением я осознала, что он мне небезразличен, и чаша весов качнулась в другую сторону. Все это время, пока я и не подозревала о его чувствах, он в одиночестве нес печальный груз ответственности.

Напряжение, возникшее между нами после вчерашних откровений, помешало мне быть искренней. И сейчас я жалела об этом: оставлять чувства невысказанными — неправильно, нечестно. Постараюсь поговорить с ним при следующей нашей встрече.

До утра еще много времени. Я могу осуществить, по крайней мере, одну мечту — читать столько, сколько влезет, раз уж мне так повезло с библиотекой. Но сначала еще кое-что.

Привычка осматриваться и изучать места, в которых мы с Келли останавливались, хоть и ненадолго, укоренилась слишком глубоко. Стараясь передвигаться бесшумно, я обошла все помещения, кроме закрытых, и тех, где, по моим прикидкам, спал персонал. Тщательно осмотрела все спальни и кабинет наверху, а потом и все комнаты внизу. Не знаю, что конкретно я искала, но, обнаружив, что почти все шкафы и ящики пустуют, я испытала разочарование. Это — всего лишь еще одно временное убежище. С чего я взяла, что появление в моей жизни отца подарит мне дом? И на что надеялся отец, оставив меня одну в большом и пустом доме? Что я буду сидеть и ждать? А буду ли я?

Я зашла в библиотеку и застыла, окидывая взглядом длинные шеренги слов, сгорающих от нетерпения. Прохаживаясь между полок и легко дотрагиваясь до корешков книг пальцами, я вспоминала Келли. Каждый раз мысли о ней отзывались болью. В голове все еще не укладывалось, что ее больше нет, что она никогда не похвалит меня и не отругает. В окружении книг воспоминания были не такими болезненными. Книги словно возрождали частичку Келли, ведь почти каждая отзывалась в памяти разговором с ней. Возвращаясь из поездок за припасами, она привозила новые миры: американская, французская, русская и английская классика; мировая история, философия, психология; эссе, военные хроники, биографии и беллетристика. Я не могла прожить без магии слов ни дня. Мы разбирали героев по косточкам, спорили и даже ругались. До последних событий я считала эти моменты самыми захватывающими приключениями в своей жизни. Предвкушение от знакомства с новой книгой защекотало в животе, по спине забегали мурашки. Я окидывала взглядом бумажные сокровища на полках и счастливо вздыхала. Представляла, как беру новый мир в руки, аккуратно раскрывая на первой странице и вдыхая чарующий аромат тайн.

Я читала «В поисках утраченного времени» Пруста, когда Грета напугала неожиданным появлением в дверях и дежурным:

— Мисс, завтрак готов.

Завтракать в одиночестве было и привычно, и странно. Частенько я ела одна, но день с отцом сдвинул приоритеты, и мне не хватало его внимательных глаз напротив. Пару часов после завтрака я провела, изучая книги и выбирая самые интересные. Но потом остановилась и уставилась в окно: какой смысл сидеть тут и читать, если меня ищут убийцы? Если они застанут меня за чтением книги и пристрелят, то все старания Келли пропадут зря.

Но не могу же я просто уйти. Или могу?

Днем я спустилась в гостиную и с удивлением посмотрела на стол, полный яств. Зачем Грета каждый раз готовит так, как будто с минуты на минуту ожидает пару десятков гостей? Еды было так много, что как бы я ни старалась съесть побольше, это совершенно не отражалось на общем количестве. Наверное, Грета была слишком трудолюбива, а я слишком застенчива, поэтому никто из нас не предпринял попыток экономии.

Так и прошел мой первый день в Хэйуорде — за чтением и размышлениями. Грета не тревожила, и пару раз я видела Германа, который копался в клумбах.

Утром я снова сидела в библиотеке. На коленях лежал первый том Пруста из семи, но я не читала, пытаясь выкинуть из головы сомнения.

Грета снова напугала неожиданным появлением, подойдя совершенно бесшумно и протягивая телефонную трубку. Отец интересовался, как у меня дела. Я очень хотела узнать — как долго мне придется оставаться здесь, запертой в четырех стенах, но он меня не понял, решив, что мне скучно, и предложил подключить телевизор. Разговор вышел осторожным, с паузами. В конце мы обменялись тактичными прощаниями. Глубоко вздохнув, я отдала трубку Грете, стараясь не касаться ее руки.

Отец не знает, что со мной делать, мы абсолютно чужие друг другу люди. Зачем я теряю время и даю убийцам возможность подобраться ближе? И не важно в чем именно причина: в способностях или в троне.

Следующий день начался точно так же. Я немного посидела у окна, размышляя, насколько уместным будет встретить рассвет на крыше. Решила ограничиться прогулкой. Когда, обследовав территорию на несколько миль вокруг дома, я вернулась к полудню, меня встретил укоризненный взгляд Греты и ее сухое:

— Мистер Рейнер просил вас не покидать пределов сада. Поздний завтрак подан в большой гостиной, мисс.

Потом я пыталась читать, но в голову лезли мысли об отце и Нике. Нашел ли он Келли? Когда я представляла, как она лежит где-то, одна, меня начинало мутить от негодования. И все больше терзали сомнения: стоит ли оставаться? Пока я гуляла, раз десять порывалась сбежать. Не понимаю, что меня останавливало. Оставаясь здесь, я навлекала опасность на отца и добавляла ему проблем. Одной мне будет проще скрываться в лесу и избегать разговоров о троне.

В гостиной я обнаружила включенный телевизор с приглушенным звуком. Сделав громче, я развлекалась тем, что пыталась найти что-нибудь интересное. Но немного послушав двух солидных джентльменов с бакенбардами, глубокомысленно рассуждающих о влиянии лодочников с Темзы на творчество Шекспира, а потом, посмотрев нелепое ток-шоу с карикатурными ведущими и абсурдным поведением участников, я выключила телевизор и поднялась к себе.

На кровати лежала моя старая рубашка, и ее рукава снова были на месте. Видимо, Грета постаралась. Я надела рубашку и стало спокойнее, словно она окутала уверенностью. Нож, кулон и деньги лежали в заднем кармане джинсов. Я посмотрела на дверь.

* * *

Из дома я выбралась очень осторожно, избегая Германа и Грету. Они доложили бы отцу, а я намеревалась уйти как можно дальше, прежде чем обнаружится мое отсутствие. Прячась в зарослях, я обернулась и посмотрела на дом. Лжец и обманщик, он пытался заманить меня в ловушку, но просчитался, ему нечего мне предложить. И нет смысла искать встречи с матерью. Какой бы ни была ее правда, она не вернет Келли и не изменит прошлое. Мне будет проще одной.

Есть масса мест, где я могу укрыться — почти все места по стране, где мы прятались с Келли. Даже после смерти она продолжает заботиться обо мне. Она предупреждала, что люди для меня опасны, и только сейчас я осознала насколько. Вот только отец…

Я остановилась.

Перебирая его эмоции, я ощутила вину. Он ведь точно так же, как и Келли, заботился о моей безопасности, надеялся когда-нибудь встретиться, а я его просто брошу? Пока я думала о нем, ноги сами понесли в обратную сторону.

В просвете деревьев снова проступила черепичная крыша. Если вернусь, придется принять его правила игры. Готова ли я довериться незнакомцу, сделать его частью своей жизни и позволить принимать решения за меня?

— Тереза!

Я вздрогнула. На долю секунды во мне вспыхнула надежда, что это Келли. Но голос не ее. В десяти шагах от меня стояла невысокая элегантно одетая женщина и протягивала ко мне руки.

— О, девочка моя, ты не представляешь, как я рада тебя видеть. Я так долго этого ждала.

Сердце зашлось в стаккато, когда она подошла ближе. Я словно в зеркало посмотрелась: то же лицо, фигура, рост, и даже такие же серо-голубые глаза. Только волосы светлые, и красота — абсолютная.

— Мама???

Она бросилась ко мне и начала гладить лицо, руки, плечи, ласково улыбаясь. Я отпрянула от неожиданности, но ее это не смутило, она просто схватила меня сильнее. Она испытывала волнение и нетерпение, но эмоции были слабые, как будто мне досталось только эхо.

— Ты такая красавица. Боже, посмотри на себя, ты совсем взрослая. Твой отец лишил меня материнства, вырвал из рук. Я мечтала о нашей встрече столько лет, — она тараторила, не переставая, не давая вставить ни слова, да и не ожидая моих комментариев. — Мне столько нужно тебе рассказать. Мы уедем прямо сейчас. Твоя жизнь изменится, я обещаю.

Она тянула за рукав, приглашая идти за ней. Я ждала встречи, но эта выходила какой-то поспешной.

— А отец знает, что ты здесь? — внутри зашевелился страх. — Нужно ему сказать.

Вспышка раздражения с ее стороны не удивила. Они явно относились друг к другу прохладно.

— Милая, твой отец тут совершенно ни при чем. Все эти его глупости… Я говорю о тебе. Ты ведь хочешь наладить свою жизнь?

Она поможет со способностями? Я пошла за ней. Но отцу надо хотя бы записку оставить.

— Нет, подожди, — возмутилась я, останавливаясь и упираясь. Меня прошило ее разочарование, которое также ясно отразилось и на ее лице. — Я никуда не пойду! Если хочешь поговорить, говори здесь.

— Тереза, не веди себя как ребенок. Тебе будет лучше, если ты сейчас же пойдешь со мной. Ты меня потом поблагодаришь.

Я чувствовала, что напряжение в ней растет, она начинает негодовать и злиться. Меня ошарашило такое давление. Тут она посмотрела мне за спину. Я попыталась вырваться и оглянуться, но в это мгновение почувствовала укол в плечо и прикосновение. Герман! Мой страх и облегчение матери смешались в нелепом коктейле, прежде чем я провалилась во тьму.

Я открыла глаза. Пахло пылью и старым деревом. Недоуменно разглядывая деревянный потолок и светло-бежевые занавеси по бокам кровати, я окончательно очнулась. Что-то было не так. Я начала вставать, но испугалась движения слева. Незнакомая темноволосая женщина, сидевшая на скамеечке у кровати, пристально смотрела на меня. Я застыла. Она молча поднялась и скрылась за дверью.

Деревянный пол чуть скрипнул, когда я спустила ноги с кровати. Мутило от слабости. Так бывает, если долго не есть, и очень хотелось пить. Я недоуменно разглядывала каменную стену и большой деревянный стол. Где я? Пока не перестала кружиться голова, я наблюдала за танцем пылинок в солнечном луче. Напротив — камин; слева — дверь, за которой скрылась женщина. Кое-как переборов тошноту, я доплелась до двери и дернула ручку, но дверь не открылась. Как странно.

Большая комната с окном: в одном углу огромная кровать, в другом — массивный шкаф и еще одна дверь рядом. Я добрела до окна, оно оказалось зарешечено снаружи. Зачем так делать, если комната не на первом этаже? Судя по солнцу — почти полдень. Я прикинула высоту — третий или четвертый этаж. Взору открывался чудесный вид на поля и леса. Вроде все выглядело обычно, те же деревья, то же солнце. Но меня не покидало ощущение, что с деревьями что-то не так, или с солнцем. Смутное подозрение, которое не выразишь словами, словно что-то неуловимо изменилось.

Я дотронулась до заднего кармана и похолодела. Вывернув его наизнанку, я окончательно удостоверилась: ножа нет. Его забрали! Но кулон был на месте. Я сжала его в руке, когда смутное подозрение превратилось в уверенность.

— Ты проснулась! Наконец-то!

Я обернулась на знакомый голос и увидела Адаберту. Красивая, элегантная, раздосадованная. Она подошла ближе, критически меня оглядывая. Следом зашла темноволосая женщина. Она внесла темно-синий сверток и положила на кровать, а потом молча встала рядом.

— Приведи себя в порядок, милая, — деловито произнесла Адаберта, — а затем тебе следует поесть. Ты, наверное, очень голодна.

Я в ужасе уставилась на нее, поражаясь ее спокойствию.

— Ты меня похитила?! — не укладывалось в голове. Я открыла рот, чтобы возмутиться, но у меня даже не нашлось слов.

— Я поступила так, как будет лучше для тебя, — назидательно произнесла Адаберта. — Сабина, — Адаберта сделала знак рукой, и молчаливая женщина ринулась ко мне, начав расстегивать мою рубашку, вернее, попытавшись. Я дернула на себя с намерением не отдавать. Сабина тянула за рукав, пока Адаберта возмущенно не вскинула руки.

— Господи ты, боже мой, все приходится делать самой, — она поджала губы. — Sabine, raus!

Молчаливая женщина, взглянув на меня без всякого выражения, повернулась и вышла.

— Зачем ты это сделала?! — еще немного и я зареву. Растерянность и злость боролись во мне в попытках завоевать первенство.

Адаберта отошла к кровати и молча расправила то, что принесла Сабина. Часть моего сознания отметила, что это платье. Она возилась и возилась с ним, казалось, платье для нее сейчас важнее всего остального.

— Тереза, у тебя появилась чудесная возможность. Ты не должна ее упускать, — она вещала тоном оракула, предрекающего милость богов. — Теперь твоя жизнь станет настоящей сказкой.

— О чем ты говоришь? Где отец? Я хочу поговорить с ним. Он знает, что я здесь?

При упоминании отца Адаберта резко подняла голову и развернулась ко мне.

— Забудь о нем. Сейчас важны только ты и твое благополучие. — Она изменила тон и произнесла почти умоляюще: — Я так долго ждала, когда мы сможем быть вместе.

Она подошла с царственной улыбкой и нежно погладила меня по щеке. Наверное, обычно такой прием срабатывает и успокаивает, но сейчас я была слишком взбудоражена. К тому же ее недовольство и нетерпение сбивали с толку.

— Тереза, — ласково говорила Адаберта, — тебе невероятно повезло оказаться здесь и получить возможности, которых ты была лишена. Тебя ждут захватывающие перспективы, но нужно взять себя в руки, перестать сверлить меня глазами и успокоиться. У нас много дел.

Вот уж, и правда, хороший совет. Я пыталась осознать то, что она говорит, но слова, теряя по дороге смысл, просто текли мимо, не оставляя следов. Я никак не могла ухватить суть, но одна мысль все же не давала покоя.

— Я хочу поговорить с отцом!

— Тереза, не глупи, — Адаберта начала терять терпение. — Переодевайся и выходи. Не заставляй нас ждать.

— Вас? Кого — вас? — снова нахлынула злость. — Объясни, что происходит. Я не понимаю.

— Ты меня разочаровываешь, — она изогнула бровь. — Я так старалась устроить все это для тебя и ожидала большей благодарности.

— Благодарности?

Одуревшее сознание пыталось выхватить из окружающей бессмыслицы то, за что бы я могла испытать благодарность. Адаберта вздохнула, явно подавляя раздражение. Меня кольнула досада: если уж я так ее разочаровала, пусть отпустит, и я уйду.

— Тереза, понимаю, для тебя все непривычно. Но сегодня все наконец-то пойдет своим чередом. Мы начнем готовить тебя к исполнению королевских обязанностей. Как и должно было быть с самого начала, — на ее лице отразилось презрение. — Твой отец виноват, что все так сложилось.

Королевских обязанностей?! Да они все сговорились!

— Ты меня поэтому похитила? — со злой иронией уточнила я.

— Называй как хочешь, — отрезала Адаберта. — Но я сделала так для твоего же блага. Твой отец все равно никогда этого не поймет. — И добавила нетерпеливо: — Переодевайся. Мы ждем.

Адаберта тряхнула волосами. Я же словно приросла к месту, переживая боль от ее неожиданного предательства. На меня нахлынул ужас и задрожали колени, когда я представила, что сейчас испытывает отец. Гадает, сбежала я или случилось что-то еще. Наверное, он в панике. Я ведь и правда сбежала.

— Кто мы? — почти прокричала я.

Абсурдность ситуации вызывала во мне яростный протест.

— Тереза, успокойся, не нужно устраивать скандал. Ты…

— Что за шум? — нас прервал красивый мужской баритон из-за двери. Тон был удивительно приятным, обертоны мелодичны. — Что происходит?

Владелец голоса — холеный мужчина за сорок — бодро зашел в комнату. Он держался уверенно и источал благодушие и любезность. Небольшая аккуратная бородка придавала ему весьма интеллигентный вид. При его появлении комната как будто стала меньше. Виктор!

— Адаберта, любовь моя, ты обещала, что все пройдет гладко. Я рассчитываю на твою поддержку, — небрежно произнес он, но с ним не хотелось спорить. Адаберта напряглась.

— Ей нужно время, — она ответила ему вальяжно, как будто играла роль равнодушного зрителя, но у меня сложилось ощущение, что здесь было что-то еще.

Мужчина пристально смотрел на меня, все еще вжимавшуюся в стену у окна. На его лице застыло выражение почтения и заботы.

— Тереза, — произнес он так проникновенно, что у меня засосало под ложечкой то ли от страха, то ли от желания услышать его голос еще раз, — я безмерно рад наконец-то познакомиться с тобой. Счастлив представиться — Виктор Цуельсдорфф, маркиз Лауэнбургский. — Он сделал элегантный жест рукой и слегка поклонился. — Ты находишься в моем родовом поместье Хольц-Линден, что почти на самом севере Этерштейна. И я буду безгранично благодарен, если ты согласишься разделить трапезу со мной и твоей матерью в гостиной. Выходи, как только будешь готова. Мы с твоей матушкой ответим на все вопросы. — Он благосклонно улыбнулся и подмигнул. — Нам с тобой непременно следует подружиться.

Бросив взгляд на Адаберту, он степенно и не торопясь покинул комнату.

Эффект неожиданности от встречи с Виктором походил на сильный удар, от которого вышибает дух. Задрожали колени и заболел живот. Если бы я уже не находилась в состоянии полного замешательства и растерянности, то сейчас для этого наступило подходящее время. Но было уже просто некуда. Мысли метались как сумасшедшие, сравнивая этого лощеного благообразного мужчину с тем образом, который возник у меня после разговора с отцом. Я не находила совпадений. Я помнила все, что говорил о нем отец, но разве можно плохо подумать о человеке, который только что разговаривал со мной!? Он внушал доверие уже одним своим видом, его харизма подавляла. Так и хотелось назвать его дядюшкой и безропотно принять приглашение.

Я была сбита с толку. Все мое сопротивление угасло.

— Мы ждем тебя в гостиной. Переоденься, приведи себя в порядок и выходи, — Адаберта направилась вслед за Виктором, оставив дверь открытой.

Я стояла в оцепенении у окна и пыталась упорядочить реальность. Почему я все еще жива? Совсем не похоже, что Виктор собирается меня убить. Сколько времени прошло? Что сейчас делает и думает отец? Мысль о нем отозвалась чувством вины. От усталости, голода и шока ощущение реальности сместилось. Я огляделась, с удивлением фиксируя элементарные вещи — свет, цвет, запах.

Если в мыслях беспорядок — займи руки, говорила Келли. Нужно двигаться, нужно разобраться, что происходит. Оставаясь на месте в растерянности, делу не поможешь.

Даже не посмотрев на платье на кровати, я подошла к дальней двери. Ничего особенного — всего лишь ванная и гардеробная. Я отправилась за Адабертой и оказалась в широком коридоре, застланным бордовым ковром. По бокам на полу стояли большие горшки с растениями, я машинально отметила шеффлеру и бонсай. На стенах висели портреты в тяжелых рамах. Сосредоточившись, я направилась на звук голосов. Свернула в единственную открытую дверь и увидела, как Виктор заботливо наполняет чашку Адаберте.

Они заметили меня, и Виктор, доброжелательно улыбаясь, встал и выдвинул один из стульев. Я не сразу поняла, что он приглашает меня сесть.

— Прошу, — произнес он тоном, который не оставлял сомнений: он счастлив принимать такую гостью, как я.

Я несмело вошла и очутилась в большой, светлой и очень красивой гостиной. На потолке все те же деревянные балки и люстра с лампами-свечами; на полу красивый ковер более легкого оттенка, чем в коридоре; деревянные стол и стулья с резными ножками; камин вдалеке; много зелени и всякой мелочи, украшающей интерьер. В таком великолепии я оказалась первый раз.

Усаживаясь, я бросила взгляд на Адаберту. Она выглядела недовольной и поморщилась, увидев, что я так и не переоделась. Во мне всколыхнулось чувство, похожее на злорадство.

За столом Виктор наполнил мне чашку, подвинул ближе корзинку с булочками и тарелку с ветчиной.

— Обед будет в два, но мы с твоей мамой подумали, что ты захочешь немного перекусить, — покровительственным тоном заметил он. Пожалуй, я почти готова была испытать благодарность, если бы не обстоятельства. От голода подвело живот. Не хотелось есть здесь, но, судя по всему, выбора не было. Жажда вынудила взять чашку, но, отпив, я поморщилась. Кофе. Адаберта, сидящая рядом, подвинула ко мне маленький кувшинчик с молоком. Если бы это не выглядело странно, я бы вылила кофе и выпила бы все молоко. Но мне было безумно неловко под пристальным вниманием двух пар глаз, поэтому пришлось разбавить кофе молоком и давиться дальше.

— Сегодня обещают великолепную погоду, — лениво и в то же время с энтузиазмом проговорил Виктор. — Можем погулять в саду.

Он обращался к Адаберте, поэтому я не стала отвечать, наслаждаясь вкусом булочки. Только сейчас я заметила у окна клетку с попугаем, скрытую большим деревом бонсая. Нахохлившись, попугай неподвижно сидел, наблюдая за нами пустыми глазами.

— Агератум уже должен распуститься, — в тон Виктору проговорила Адаберта. — Надо обязательно сходить и посмотреть. Я давала задание садовнику проследить за ними. Эти цветы такие хрупкие.

Виктор покивал. Не знаю, намеренно или нет, но он занял место за столом напротив нас, и во время беседы периодически бросал на меня внимательные взгляды. Каждый раз мне становилось не по себе от двойственности и неопределенности. С его же лица не сходило выражение благожелательного интереса.

Я немного поела, и мне стало легче. Было бы еще лучше, если бы удалось достать сока или хотя бы воды. Но приходилось медленно пить кофе, стараясь не обращать внимания на вкус.

Я совершенно не представляла как себя вести. После поступка Адаберты я опасалась ее. Сама ситуация злила и вызывала протест, даже если считать, что она похитила меня из лучших побуждений. И зачем ей это понадобилось? История с принцессой — не повод. Если принцесса — конкурент, ее проще убить, значит, Виктор и Адаберта в курсе способностей.

— Хотя, вполне возможно, придется рассчитать Йоргена, — деловито заметила Адаберта. — В прошлом месяце он умудрился загубить ростки амеллюса. Я не понимаю, кто взял его на должность садовника, если он в этом ничего не понимает.

— Адаберта, любовь моя, поухаживай за нашей девочкой. Она совсем растеряна, — озабоченно произнес Виктор.

Во мне вспыхнула досада от его внимания. Я не была растеряна, скорее, чувствовала ярость и пыталась понять, какую линию поведения выбрать. Я подняла глаза и встретила оценивающий взгляд Виктора, который тут же сменился на любезно-заботливый. Всего доля секунды, но я успела заметить. По спине пробежали мурашки.

Адаберта выглядела расслабленной, аккуратно беря тонкими пальцами печенье и отпивая маленькими глотками из чашки, которую потом изящно поставила на стол. Обстановка подходила Адаберте, или, вернее, она подходила под обстановку, как арбалетный желоб и созданная для него стрела. Она подвинула ко мне тарелку с круассанами. Виктор одобрительно склонил голову, и я снова посмотрела на Адаберту. Они оба выглядели совершенно естественно в этой обстановке, но у меня все равно появилось ощущение, что я нахожусь в театре. Акт первый «Похищение» закончен. Акт второй «Застольная беседа» открыт.

— Я очень рад, что ты с нами, Тереза, — Виктор словно почувствовал, что пора переходить к основному действию. — Это должно было случиться, как только ты родилась. Твоей маме пришлось много страдать в разлуке, но, к сожалению, никто из нас не может повернуть время вспять. Так что отныне наша с твоей мамой основная обязанность — сделать твою жизнь максимально комфортной и счастливой.

Виктор встретил мой взгляд ласковой улыбкой. Он выглядел искренне обеспокоенным моими печалями и тяжелой судьбой Адаберты. Но ведь Рейнер говорил совсем другое, и я знала, что он не обманывал. Я перевела взгляд на Адаберту. Она кивала, выражая признательность и согласие с Виктором.

— Теперь для тебя начнется новая жизнь. Ты ведь принцесса и должна получать привилегии, полагающиеся тебе по рождению. Твоя мама все устроит и покажет все необходимое, чтобы ты чувствовала себя как дома.

— Разве это мой дом?

Я сделала акцент на слове «мой». Хотелось проверить Виктора на прочность. Как он отреагирует, если я не буду вести себя как Адаберта, если буду спорить, а не молча соглашаться с каждым словом.

— Конечно, — широко улыбнулся Виктор и развел руками. — Здесь все твое — замки, земля, города, даже воздух, — он остановился, очевидно, ожидая моей реакции.

— Мне ничего не нужно, — слова вырвались сами, раньше, чем я их осознала, но я бы не стала забирать их обратно.

У Виктора появилось такое выражение на лице, как будто любимый щенок только что отказался выполнить команду «на место». Легкое изумление пополам с брезгливостью. Покровительственно улыбнувшись, он закончил:

— Я бы хотел подарить тебе все это еще шестнадцать лет назад, но раз уж обстоятельства сложились таким образом, то дарю тебе все сейчас.

Я разозлилась, не находя логики ни в его словах, ни во всей ситуации. Если все с таким упорством разыгрывают карту «принцесса», то почему бы и мне не поиграть.

— Как вы можете дарить мне то, что уже и так мое?

На лице Виктора мелькнуло удивление, он явно ожидал другой реакции, но, взяв чувства под контроль, снова принял благодушный вид. Стоило ему чуть повернуть голову, как Адаберта с готовностью включилась:

— Милая, маркиз немного лукавит. Тебе не нужно ничего дарить, это все действительно твое. Ты герцогиня, и унаследовала не только это поместье, но и другие по всей стране, — она благосклонно улыбнулась. — Как только ты поешь, мы устроим тебе экскурсию по Хольц-Линдену и покажем, как здесь все устроено.

Серьезно? Они меня похитили, а теперь хотят устроить экскурсию? Я еле удержалась, чтобы не вскочить и бежать куда глаза глядят, главное — подальше. Все это какая-то глобальная ошибка, меня не должно быть здесь.

— С чего вы вообще взяли, что я — та самая принцесса? — я уцепилась за надежду, что все это недоразумение, и меня просто отпустят. — Я могу быть кем угодно. Вы раньше меня не видели.

— Поверь, мы знаем, кто ты, — Виктор широко улыбнулся. — Современная медицина способна дать точный ответ на этот вопрос. Достаточно любой твоей вещи или волоса с твоей головы.

Если люди Виктора увезли Келли в нашей машине, то у них оказалась масса моих вещей.

— Вы выдрали у меня волос? — я сжала зубы. Что еще они заберут?

— Милая, маркиз выразился фигурально, — встряла Адаберта. — С твоими волосами все в порядке. Не считая того, что они никогда не слышали о слове «прическа». — Она закатила глаза. — Есть куча методов, не обязательно выдирать волосы, — и назидательно посмотрела на Виктора. Тот сделал вид, что смутился. — Ты Ольденбург, Тереза, — гордо добавила она, — никто в этом не сомневается.

Я сомневалась, но кого это волнует? А отец тоже выдирал у меня волосы?

— Я хочу поговорить с отцом.

Мой протест был встречен удрученными взглядами и поджатыми губами. Адаберта выглядела так, как будто я сделала что-то неприличное и ей за меня стыдно. Виктор казался опечаленным. Но поскольку он молчал, немного презрительно поглядывая на Адаберту, отчитывать меня пришлось ей:

— Тереза, забудь о нем. Он испортил мне жизнь, разлучив с единственной дочерью. Он лишил тебя матери и отправил в изгнание на много лет. Он лишил тебя наследия.

— Я хочу поговорить с ним.

Адаберта поморщилась. За столом возникло напряжение.

Протест внутри меня рос. Еще немного, и я выйду за рамки уготованной роли. Не знаю, что случится потом, но мне было все равно. Попугай издал скрипучий звук, показавшийся мне зловещим, и неуютные мурашки снова побежали по спине.

— Он чудовище, — зашипела Адаберта, но Виктор поднял руку и она сразу замолчала.

— Адаберта, любовь моя, — вкрадчиво произнес Виктор, — не стоит быть такой грубой. Неужели не видишь, девочка переживает за отца. Свяжись с Рейнером и предупреди, что Тереза здесь, в полном здравии. Никому ни о чем не нужно волноваться.

— Связаться с ним? — в ее голосе явственно слышалось удивление.

— Чуть позже, — насмешливо глядя на меня, небрежно бросил ей Виктор. — Для меня будет удовольствием знать, что ты, Тереза, счастлива, но для этого нужно прояснить вопрос с Шоном Рейнером. Что он наговорил обо мне?

— Что вы хотите меня убить, — я не видела смысла отпираться.

Виктор совершенно искренне захохотал, запрокинув голову. Адаберта рассмеялась вместе с ним.

— Ну что за глупость, — фыркнул Виктор, и от смеха у него выступили слезы на глазах. — Твоему отцу следует писать детективные романы. — Все еще посмеиваясь, он покачал головой. — Надо же такое выдумать.

— Человеку, который вырывает детей из рук матери, нельзя доверять, — подхватила Адаберта. — Он поступил как последний мерзавец.

— Адаберта, любовь моя, не стоит так нервничать. У тебя появятся морщины. Никто никого ни в чем не обвиняет, — мягко, но настойчиво произнес Виктор. — Все это дело прошлого. Теперь Тереза с нами, жива и невредима.

Он улыбнулся обворожительной улыбкой. Я не хотела сдаваться.

— А кто же тогда убил Келли? Женщину, которая меня воспитала? Разве не вы послали за нами своих людей? Она погибла, защищая меня.

И сама ужаснулась вопросу. Спрашивать у убийцы про его деяния жутко. Я была уверена, что вопрос его смутит, но недооценила Виктора.

— Мне очень жаль, что близкий тебе человек погиб, — тоном, полным соболезнования, произнес он. — Я был очень огорчен, узнав об этом, — он приложил руку к груди, распахнул глаза и покачал головой. — Уверяю тебя, я не имею к этому никакого отношения. Слышал только, что люди короля тоже искали принцессу, ведь твой отец прятал тебя даже от родного деда. Вероятно, это просто трагическое недоразумение. Здесь ты в полной безопасности и тебе ничего не грозит.

У меня внутри все похолодело. В смерти Келли может быть виноват король?

Адаберта выглядела возмущенной до глубины души.

— Ах, Тереза, прекрати! Ты что не видишь, что расстраиваешь маркиза? Как тебе вообще пришло в голову, что он с этим связан? Как грубо!

Виктор опустил голову, словно каясь. Неужели заплачет? Адаберта подскочила к нему, а он так и застыл в позе понурой печали. Она заботливо положила руку ему на плечо, и Виктор небрежно накрыл ее руку своей, слегка похлопав.

— Милый, не стоит так переживать, — проворковала Адаберта, — Тереза просто расстроена. Уверена, что стоит ей узнать тебя поближе, она тебя полюбит, как и я.

Я с трудом подавила порыв подойти к нему и дотронуться, но понимала, что это может быть неправильно истолковано, тогда как я желала только удостовериться в искренности его чувств. Келли всегда была честна со мной, как и Ник, и отец. Сейчас до звона в ушах, до головокружения хотелось, чтобы жизнь снова стала простой и понятной; чтобы не приходилось сомневаться в ситуациях, когда необходима уверенность; чтобы люди, кажущиеся искренними, таковыми и являлись.

Пока я колебалась, Виктор выпрямился и продолжил свою партию с еще большим усердием.

— Конечно, милая, ты абсолютно права. Уверен, мы с Терезой подружимся, — он посмотрел на меня. — Как только устроишься, твоя матушка займется расписанием. У нас большие планы. Не правда ли, любовь моя? — деловито и доброжелательно осведомился он у нее.

Та с энтузиазмом подхватила, поглаживая его по плечу:

— Нужно пригласить портниху и парикмахера. Я позову Гертруду. Она стригла меня в прошлом месяце, а прическа до сих пор держит форму.

— Можно сразу звать стилиста. Ты ведь хочешь, чтобы твоя дочь прослыла первой красавицей. Хотя, — непонятным тоном добавил он, — с ее данными, она — уже красавица.

Он обворожительно улыбнулся, и в его глазах засветился темный огонь.

— О, стилист, конечно же, — засияла Адаберта. — Он займется ее прической, макияжем и одеждой. Как думаешь, — задумчиво проговорила она, — может, стоит позвать учителя музыки?

— И танцев, несомненно, — промурлыкал Виктор, глядя на меня с лучезарной улыбкой. — Как будущей королеве, Терезе необходимо много знать. Пригласим учителей экономики, дипломатии, истории. — Он задумался и улыбнулся. — Для начала хватит.

Меня затошнило от всех этих радостных перспектив. Они обсуждали меня как скаковую лошадь, как породистую собаку в ожидании выставки. Хотелось закричать и швырнуть в них чашкой. Пришлось сжать кулаки и подавить чувство унижения. Я была близка к тому, чтобы устроить истерику.

Зачем я здесь? Какова моя роль в этом спектакле? Почему Виктор так печется о моем благополучии, хотя отец утверждал прямо противоположное? Я нужна им из-за способностей или потому что принцесса? Я совсем запуталась. Так хотелось поговорить с отцом, что свело скулы. Он бы дал совет, как вести себя и что делать. Но его здесь не было. Он снова один, снова переживает мое исчезновение. Я закрыла глаза, пытаясь изгнать образ из головы, не в силах ничего изменить.

Адаберта снова уселась рядом, а я нашла в себе силы еще на один вопрос:

— Я надолго здесь?

Виктор лучился счастьем, отвечая:

— Драгоценная моя племянница, мы с твоей мамой надеемся, что ты скрасишь нашу тихую старость. Твое общество будет самым лучшим подарком, о котором может мечтать престарелая матушка и любимый дядюшка.

Я сжала кулаки под столом, испытывая острое несогласие. Адаберта скрипнула зубами. Возможно, ей не понравился эпитет, которым наградил ее Виктор.

— Милый, не стоит фамильярничать, Терезе нужно осваивать этикет. Ей следует называть тебя маркиз.

— О, чепуха, — отмахнулся Виктор. — Мы ведь одна семья. Пусть называет меня дядей. Договорились?

Он широко мне улыбнулся, встал и поманил пальцем.

— Пора устроить небольшую прогулку.

Виктор направился в другой конец комнаты. Пока я растерянно пялилась на его спину, Адаберта подхватила меня под руку и потянула за ним. Она испытывала раздражение, но не понятно, в чей адрес.

Мы прошли вдоль огромных стрельчатых окон и мини-оранжереи. Минуя бесстрастных охранников, вышли в коридор. Я открыла от удивления рот, заметив фигуру рыцаря, вернее, латы, воссоздающие фигуру. Опустив забрало и браво держа в руках копье, рыцарь стоял под огромным портретом. На портрете — гордый взгляд, вальяжная осанка. Я не сразу поняла, что это Виктор. Я шла по толстому темно-бордовому ковру и чувствовала себя как в музее. Фигуры рыцарей и портреты попадались каждые несколько ярдов. Это настоящий средневековый замок?

По широкой лестнице, уходящей вниз полукругом, мы спустились на первый этаж. Между этажами я заметила, что за нами следуют два охранника. Интересно, от кого они охраняют Виктора в его родовом замке?

В огромном холле на первом этаже я растерялась. До потолка ярдов двадцать. Огромная стеклянная люстра сверкала даже в полумраке, ибо маленькие окна, больше похожие на бойницы, не справлялись с предназначением. На стенах висели бордовые портьеры, повсюду резная деревянная мебель на гнутых ножках. Она блестела и переливалась. Высоченная двустворчатая дверь, украшенная сложным орнаментом, распахнулась перед нами, едва мы к ней подошли.

Виктор оглянулся и поманил за собой. Адаберта снова пихнула меня вперед, и мне захотелось пихнуть ее в ответ. Только посильнее.

Мы вышли на огромную площадку, вымощенную светлым мрамором. С двух сторон вниз вели лестницы. Дойдя до балюстрады, Виктор остановился и повел руками, словно приглашая посмотреть вокруг. Я и так пялилась изо всех сил. Замок стоял на холме и впереди, сколько хватало глаз, расстилался зеленый ковер. Всмотревшись, я заметила дорожки через лес, а вдалеке поселок или деревню.

— Не красота ли? — удовлетворенно заметил Виктор и двинулся к одной из лестниц.

Не дожидаясь, когда Адаберта снова меня пихнет, я пошла за ним. Аккуратные дорожки, цветочные клумбы, фонтаны. Акт третий «Экскурсия».

Виктор несся вперед, словно вознамерился как можно быстрее похвастать своими владениями. Или моими. Он сам еще не до конца определился. Мне надоело, и я резко остановилась, увернувшись от тычка Адаберты. Виктор тоже остановился, словно так и планировал, и с преувеличенным вниманием уставился на замок.

— Хольц-Линден строили тридцать пять лет более двухсот каменотесов, плотников и подсобных рабочих. Мрамор возили из-под Зальцбурга. Рыцарский зал и башня с церковью так и не закончены. Зато какой зал для певцов! А полтора века назад здесь производился знаменитый Линденский фарфор.

Я переминалась с ноги на ногу, наблюдая за павлинами и не знала, что сказать. Обойдя фонтан, две птицы важно ковыляли в нашу сторону. Ни разу не видела, как павлин распускает хвост, надеюсь и не увижу, потому что это уже слишком.

— Ты только посмотри на замок! — воскликнул Виктор.

Я и так смотрела. Замок и правда впечатлял. Из-за высокой каменной стены виднелись остроконечные крыши и башни разной высоты с фигурными окнами. Если бы я не злилась, восхитилась бы открывающимся видом и красотой местности. Но это все равно, что рассказывать рыбе о прелестях континента. Она просто не сможет понять.

— Тереза, здесь есть все, что нужно для достойной жизни, — промурлыкала Адаберта, поглядывая на Виктора и лопаясь от гордости.

— Разве не прелестно жить в таком великолепии? — опять восторгался Виктор. — Каждый день иметь все, о чем только можно мечтать? Наслаждаться видами и дышать полной грудью.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. В голове прозвучал голос Келли: «Если поймают, ты сбежишь».

— Здесь нет того, что мне нужно.

— Уверен, что смогу достать, — Виктор вскинул брови. — Что же тебе нужно?

— Свобода.

Он застыл на секунду, а потом расплылся в широкой улыбке.

— Милая племянница, как я тебя понимаю! Жизнь без свободы невыносима, согласен. А твоя свобода сделает меня счастливым. Только из-за действий твоего отца ты оказалась лишена подобающего уровня жизни и, конечно, свободы воли. Но теперь, — он улыбнулся еще шире, — ты сможешь выбирать сама. Я уверен, ты сделаешь верный выбор. И я тебе помогу.

Павлин под ногами противно гаркнул, и я подскочила от неожиданности.

Виктор, заложив руки за спину, не торопясь направился дальше, оставив меня в растерянности. Я нужна ему как эмпат! Только никому не приходит в голову спросить моего мнения.

Адаберта потянула за ним, и я не сдержалась, вырвав руку. В присутствии Виктора она сама любезность, но стоило ему отвернуться, начинала меня шпынять. Мне это надоело.

— Так отпустите меня. Я уйду, а вы будете счастливы.

— Милая, маркиз предлагает свою помощь. Нельзя отказываться от таких возможностей, — с возмущенным видом зашипела Адаберта.

— Каких возможностей? — зашипела я ей в ответ. — Наслаждаться видами и дышать полной грудью я могу где угодно.

— Маркиз вовсе не об этом…

Виктор повернулся, и Адаберта тут же замолчала.

— Теперь мы — одна команда, и нам предстоит столько сделать вместе, — он премило улыбался, словно в предвкушении невероятно волнующих событий. — Мы подружимся и сможем разрешить все разногласия. Так ведь, Тереза? Твоя мама позаботится, чтобы у тебя было все необходимое, — Виктор склонил голову, изучая мою реакцию. — Можешь обращаться ко мне с любым затруднением или просьбой. Я всегда рядом и готов помочь. — Тут он бросил взгляд мне за спину, словно его позвали. — Великодушно прошу меня извинить, дела, дела, — проговорил он и ушел.

Я обернулась ему вслед, а Адаберта дернула меня за руку.

— Перестань ему грубить. Ты ведешь себя крайне невоспитанно. И позоришь меня.

Я снова вырвала руку. Почему она все время меня хватает? Хотелось закричать и толкнуть ее со всей силы. Я представила, как она шлепается в клумбу со своим хрупким агератумом, и решила, что зрелище почти искупит неудачный день. Но сдержалась. Это все из-за ее постоянного раздражения, которое передается мне.

Интересно, каким настроением я наполнюсь, если дотронусь до Виктора? Смогу относиться к себе терпимее? Может быть, даже полюблю себя? Стану уверенной и счастливой? И разберусь, врет он или нет.

— Привыкай. Я всегда себя так веду, — бросила я, высматривая путь побега. До леса далековато, но если быстро рвануть…

Адаберта всплеснула руками в ответ на мою реплику.

— Ты невозможна. Королевам непозволительно так себя вести. Сколько же работы мне предстоит?

Я пыталась погасить раздражение и не стала ей отвечать, думая о побеге. Вряд ли она прислушается, если я скажу, что мне все равно. Я просто пошла обратно.

Не доходя до лестницы, я резко свернула влево и бросилась к лесу. И успела пробежать ярдов двадцать, прежде чем охранник меня догнал и, не обращая внимания на попытки вырваться, принес обратно к лестнице. Его равнодушие хлестнуло по нервам. Он поставил меня рядом с испуганной и негодующей Адабертой и демонстративно остался рядом.

— Тереза, — она несколько раз открыла и закрыла рот, словно не в силах выразить чувства. — Ты… — одернув платье, она натянула на лицо дежурную улыбку. — Сделаем вид, что этого не было. И больше не повторится.

Я оглянулась на охранника. Он внимательно следил за моими движениями. Значит, они охраняют не Виктора, а меня. От осознания нового препятствия, от злости и протеста закружилась голова. Кулаки снова сжались, и из горла вырвался рык.

Адаберта отскочила в сторону, когда я ринулась мимо нее вверх по лестнице. Кровь кипела так, что хотелось крушить и ломать, но вряд ли есть смысл бороться с бугаем в три раза крупнее себя.

— Ты должна переодеться к обеду, — раздался снизу голос Адаберты. — Здесь так принято.

Я фыркнула. Похищения видимо, тоже.

Во мне клокотали ярость и раздражение. Я даже испугалась, что столкну Адаберту с лестницы, поэтому бежала сломя голову, чтобы скорее остаться одной. Адаберта явно не питала ко мне симпатии, а воспринимала как неразумное дитя, которое хочет отправиться на прогулку, но упрямится и не желает завязывать шнурки. Если даже после эмоций отца, который доброжелательно ко мне относился, мне пришлось приходить в себя пару часов, то, сколько же понадобится сейчас? Быть Адабертой больше не хотелось.

Я добежала до комнаты, в которой проснулась, и захлопнула дверь. Взгляд уперся в вазу на полке над камином и, подбежав, я схватила ее и со всей силы швырнула в дверь. Пусть провалятся со своим замком, и видом, и всем прочим. Ваза разлетелась вдребезги, и я ненавидела каждый осколок. Пометавшись, я умылась и немного пришла в себя. Не такого я ожидала от матери. И что теперь делать?

И как быть с Виктором? Если он до сих пор меня не убил, может никогда и не хотел? Может, у него другой план, а Адаберта была права, когда спорила с Рейнером? Может, шестнадцать лет назад произошло катастрофическое недопонимание? Может, Виктор не охотник на эмпатов?

Но как же убийство Келли? Неужели людей в черных джипах прислал король? Тогда нужно опасаться его, а вовсе не Виктора. Узнаю, что Виктору известно об эмпатах и уговорю меня отпустить, скажу, что я не опасна, и трон мне не нужен. Сейчас у меня складывалось впечатление, что мое восшествие на престол нужно только Адаберте.

Голова шла кругом. Я не знала, что и думать. Пока единственное, в чем была уверена — это то, что Виктор не желал мне зла. По крайней мере, сейчас, но что будет, если я не смогу дать ему то, чего он хочет?

Когда открылась дверь, я все еще ничего не решила. Сидела на кровати и злилась на весь мир.

— Я дала тебе время подумать.

При звуках голоса Адаберты снова вспыхнуло раздражение. Пока она недовольно оглядывала осколки на полу, я не могла оторвать глаз от ее платья: коралловое великолепие, перехваченное в талии тонким коричневым ремешком, спускалось пышными складками до пола; на груди была то ли вышивка, то ли брошь — что-то вроде осыпающихся лепестков, и похожие браслеты охватывали ткань на запястьях. Адаберта стала похожа на фею из сказок — взмахнет рукавами и взлетит. Волосы она уложила в высокий пучок, что подчеркивало длинную тонкую шею. Я с трудом стряхнула оцепенение. Помогло брезгливое выражение лица матери.

— Зачем я здесь? — сейчас выдаст чушь про принцессу. Дотрагиваться до Адаберты не хотелось, но, видимо, придется. Я встала.

— Тереза, я же тебе объяснила, — она поджала губы. — Ты наследница престола, а споря из-за ерунды, мы теряем время. Ты даже не умылась!

— Дело только в этом? В том, что я наследница престола? — от прикосновения по венам побежало раздражение и негодование. Видимо, Адаберту бесило все, что не укладывалось в ее представления о беззаботной жизни.

— Господи, может у тебя проблемы со слухом или интеллектом? — Адаберта расстроилась, но ее огорчение было похоже на упрямое желание следовать своим планам, невзирая на объективную невозможность. — Это твой отец виноват. За тобой нужно было присматривать с самого рождения. Надлежащим образом.

Она не врала. По крайней мере, искренне верила в историю о троне. Выходит, о способностях ей тоже неизвестно?

— Нас ждут к ужину, — она сняла мою руку со своего рукава и демонстративно подтолкнула к платью, которое я швырнула на кресло у окна.

К ужину? Выходит, на обед меня не позвали. Маркиза отвлекли дела, а Адаберта взяла перерыв в родительских обязанностях? Разве от матерей не ожидают, что они позаботятся о своих детях? Что отец в ней нашел?

Я вывернулась и пошла к двери.

— Ты так и не переоделась, — остановила меня Адаберта. — Выйдешь к ужину в старых джинсах?

— Я ведь герцогиня, и это мой замок. Маркиз так сказал. Я отменяю правило переодевания к ужину. И к обеду тоже.

У Адаберты расширились глаза, но, как я и думала, спорить с авторитетом Виктора она не решилась. Нужно еще раз поговорить с ним, только сначала набраться храбрости.

Маркиз ждал нас в гостиной и обернулся, как только услышал мои шаги.

— Прошу прощения за отсутствие на обеде, — он любезно отодвинул мне стул. — Но до вечера я в твоем полном распоряжении.

Выходит, без Виктора Адаберта даже не потрудилась меня покормить? Может, я бы и сама отказалась, но ее отношение бесило. Виктор никак не прокомментировал мой внешний вид, хотя я наверняка смотрелась неуместно рядом с Адабертой в вечернем платье и маркизом в смокинге. Напугала неожиданно возникшая вереница людей с тарелками в руках. Одетые в одинаковые костюмы — черный низ, белый верх — они ставили на стол одно блюдо за другим. Потом они ушли, кроме одного, который в неподвижности застыл неподалеку.

— Я связалась с Густавом Швайбе. Он один из лучших стилистов, мне его очень рекомендовали. Он как раз вернулся из турне с Валентино, и мне повезло, что удалось с ним договориться. Он подъедет через пару дней.

Адаберта горделиво вскинула голову, а Виктор покивал, выражая вежливый интерес.

— Чудесно, чудесно…. Адаберта, поухаживай за нашей девочкой.

Внимание Виктора нервировало, а вот еда выглядела довольно аппетитно и необычно. Я даже не могла предположить, что это за блюда, но уж помощи Адаберты точно не хотела.

Она подвинула ко мне пару тарелок и, видимо, посчитала, что заботы достаточно. Взяла бокал, и человек, стоящий за ее спиной, кинулся к ней и наполнил его. Виктор наблюдал, как я растерянно оглядываю стол.

— Очень рекомендую рибай, — промурлыкал он. — Мой повар — отменный специалист.

От вида и запаха мяса меня замутило. Захотелось выпить простой воды, но пока я соображала, будет ли уместно попросить, Виктор поинтересовался:

— Любезная племянница, тебе нравится твоя комната? Если тебя что-то в ней не устраивает или она слишком мала, только скажи. В западном крыле есть несколько свободных покоев побольше.

— Что произошло шестнадцать лет назад? — выпалила я заготовленный вопрос.

Виктор застыл с выражением недоумения на лице, словно услышал нечто, не поддающееся уразумению. Но спустя секунду его лоб разгладился.

— Я и сам задаюсь этим вопросом. Честно говоря, для меня это такая же загадка, как и для тебя. Верно, любовь моя?

Он бросил на Адаберту томный взгляд, и она с готовностью подключилась.

— Я приехала в Этерштейн, чтобы представиться королю. Только познакомилась с Виктором, как меня схватили люди Рейнера и заперли в Торхау. И не выпускали, пока ты не появилась на свет, а потом, против воли, увезли обратно в США. Он вбил себе в голову, что есть какой-то заговор. Думаю, он просто сошел с ума. И то, что он наговорил тебе про маркиза, только подтверждает предположение.

Виктор удовлетворенно кивнул.

— Жаль, что тебе пришлось вырасти вдали от матери, но твое место здесь — в Этерштейне, среди родственников. Поверь, нет более заинтересованных в твоем благополучии людей, чем я и эта прекрасная дама рядом с тобой.

Адаберта засияла, с трудом сдерживая торжествующую улыбку и пожирая Виктора глазами. Я задумалась: разве отец — не родственник? Не нравилось, как они о нем говорят. И с какой стати маркиза так волнует мое благополучие? Он ведь меня не знает.

— Так значит я — будущая королева?

Слова дались нелегко, словно я произносила их на незнакомом языке, и вслух звучали еще более нелепо, чем в уме.

Я внимательно смотрела на Виктора, поэтому успела заметить, как вспыхнули его глаза.

— Конечно, многое упущено, — деловито заметила Адаберта. — Столько лет мы просто теряли время, но теперь, когда перед нами такие возможности, — она сделала паузу и многозначительно посмотрела на Виктора, — и поддержка, я уверена, у нас все получится.

— Но я не хочу быть королевой. Я готова отдать трон следующему в очереди. И вам не нужно будет так стараться.

Последние слова я адресовала Адаберте. Пусть достает кого-нибудь еще. Она всплеснула руками и возмущенно фыркнула.

Виктор премило улыбнулся.

— Быть королевой — тяжкий труд, твоя мать права. К тому же это отнимет все твои силы и время, — он участливо поцокал языком. — Не представляю, как в таком случае ты сохранишь свободу? Боюсь, это тебя шокирует.

— Ей просто нужно перестать упрямиться, — отмахнулась Адаберта. — Не думаю, что все настолько безнадежно.

Виктор усмехнулся, а я покосилась на Адаберту. Она готова дать мне шанс? Какое великодушие.

— Поэтому мы здесь, — со счастливой улыбкой заключил Виктор, — чтобы наши мечты исполнились.

Прозвучало как тост. Адаберта кивнула и сделала глоток из бокала, Виктор же с удовольствием выпил весь.

Пытаясь пропихнуть в себя еду и тщательно отбирая мясо, я терялась в догадках. Сложно не заметить, как Виктор все время уходит от ответов, переадресовывая их Адаберте, а та радостно твердит про принцессу. Зачем Виктор поднял разговор про свободу? Словно давит на болевую точку. Какая ему выгода, если я стану королевой? Проще меня убить. Но в таком случае он не стал бы тратить время и ломать комедию. Наверное, выбраться на свободу я смогу только если сделаю для него что-то как эмпат. И на что я готова ради свободы?

Больше всего угнетало, как отец мог так ошибиться? Что, если убрать меня с дороги пытался вовсе не Виктор? Неужели права Адаберта?

— На десерт прошу к камину, — объявил Виктор и встал. Я вскочила, Адаберта же дождалась, пока ей отодвинут стул, и грациозно проплыла мимо в образе коралловой феи, держа в руках наполненный бокал. Я вздохнула и поплелась за ними.

Вокруг столика у камина стояли кресла. Когда Виктор устроился, я выбрала самое дальнее от него место, и, конечно, передо мной поставили кофе. Я отодвинула чашку, чувствуя себя инопланетянкой.

Виктор раскурил сигару, и ему подали бокал с коричневой жидкостью на два пальца. Кажется, раньше я никогда не видела, как пьют коньяк. Или, может, это было бренди или виски.

— Я бы хотел, чтобы ты чувствовала себя комфортно, милая племянница. Замок в твоем распоряжении, — Виктор выдохнул клубы дыма, и я чуть не закашлялась. — Когда освоишься, мы могли бы съездить в Зёльден. Нет ничего лучше спуска с горы на лыжах, не находишь? Я вот большой поклонник.

— Я могу воспользоваться телефоном?

Адаберта фыркнула и бухнула бокал на столик перед камином. Коралловый рукав взлетел и возмущенно обвис: он вовсе не собирался улетать, ему и здесь хорошо.

— Да сколько можно, Тереза!

Виктор с непроницаемым лицом положил сигару в пепельницу и встал. Подошел к стеклянной двери балкона за камином, открыл ее и застыл на пороге, ожидая меня. Я нерешительно пошла за ним. Адаберта не проявляла никакого интереса к моциону, зато я смогу дотронуться до Виктора и узнать его.

На балконе я застыла перед великолепием: до горизонта простирались зеленые поля и леса, освещенные закатным солнцем.

— Твоя мама очень рада, что ты с нами, — мягко заметил Виктор. — Может, тебе кажется, что иногда она перегибает палку, но она старается, поверь. Ей тоже тяжело. Она переживает за тебя и хочет, чтобы ты была счастлива.

— Она меня не знает, — я нахмурилась. Зачем он оправдывает Адаберту? Что между ними за отношения?

— Уверен, вы поладите, — тепло улыбнулся Виктор. — Тебе стоит узнать ее поближе. Она особенная женщина.

Я не могла выкинуть из головы мысль, что отец ошибся. Адаберта та еще заноза, но Виктор казался хорошим человеком, заботливым и щедрым. Разве стал бы он проявлять ко мне такое внимание, если бы собирался убить?

— А я очень хочу узнать поближе тебя. И буду счастлив, если смогу дать тебе то, о чем ты мечтаешь. Дать тебе свободу. Когда придет время.

Смутная догадка мелькнула и исчезла. Показалось, вот-вот пойму, зачем я здесь и что им нужно, но Виктор отвлекся, окидывая глазами горизонт и глубоко вздыхая.

— Посмотри, какая здесь природа, какие богатства лежат прямо на поверхности. Разве захочешь покидать такую благодать? И целой жизни будет мало. А ты владычица всего этого.

Его проникновенные интонации доходили до самых глубин, я слышала ласку и участие в голосе. Он повернулся, и я напряглась в ожидании. И тут он взял мои руки и прижал к груди. Мое «Я» отступило под натиском холодного нетерпения и раздражением ко всем вокруг.

— И моя владычица тоже, Тереза.

Я чувствовала презрение и ненависть Виктора к мерзкому недоразумению рядом — ко мне. Его эмоции оглушили так сильно, словно рядом выстрелили из ружья. Я попыталась вырвать руки, но он держал крепко и ласково заглядывал в лицо. Уши заложило, и его слова доносились глухо, словно мы стояли далеко друг от друга.

— Я уверен, мы подружимся, — говорил Виктор, и черная враждебная глубина обволакивала, погружая в пучину честолюбия и тщеславия.

Грудь стянуло стальными обручами, я не смогла вдохнуть, в висках запульсировала боль, отдаваясь на затылок и глаза, задрожали ноги.

— Цель моей жизни — твое благополучие, Тереза. Твое и твоей мамы, разумеется.

Произнеся мое имя, он испытал вспышку раздражения и презрения и устремил на меня полный искренности взгляд, уверенный в своем превосходстве и очаровании.

— Ты ведь согласишься отдать дядюшке кусочек своего сердца?

Заглядывая в его лицо, полное внимания и заботы, я пыталась найти в его душе сострадание или сочувствие, но натыкалась на глубокое равнодушие ко всему, что не касалось его персоны. На дне черной глубины было только лицемерие. Он лгал. С самого начала каждое его слово было ложью. Я почувствовала глубокое отвращение к Виктору и попыталась сбросить отпечаток его сущности. Вырвала руки, и мне захотелось их помыть. Так и не дождавшись ответа на вопрос — хотя я уже и не помнила, о чем он спрашивал — Виктор усмехнулся и что-то сказал. Я услышала только гудение.

Сбоку возникла Адаберта. Я боролась с подступающей тошнотой и пыталась сморгнуть пелену перед глазами. Виктор небрежно подтолкнул, и меня снова окатило презрение. Адаберта покровительственно протянула руку. Он передал меня ей, как вещь, к которой потеряли интерес, потому что она перестала развлекать. Виктор что-то прогудел, и Адаберта прогудела в ответ.

От головной боли потемнело в глазах, и не осталось ни одной связной мысли. Я не осознавала, что куда-то иду, пока не оказалась снова в той комнате, которая, теперь, видимо, считалась моей. Адаберта усадила меня на кровать. Ее слабые эмоции струились сквозь меня, не оставляя отклика. Она что-то говорила, что-то делала, но я не слышала. Неужели она не видит? Неужели не замечает? Это же фарс! Чистой воды фарс! Виктор использует и меня и ее.

Нужно выбираться отсюда. Не знаю как, с Адабертой или без, но от Виктора необходимо держаться как можно дальше.

Обида и бессилие подавляли. Они, и еще гадливое послевкусие Виктора, отняли силы. На автомате я добрела до ванной, чтобы умыться и вымыть руки, а потом просто заползла на кровать, свернулась клубочком и застыла.

Не знаю точно, сколько продолжалось оцепенение. Чувство времени подвело, но когда я пришла в себя, в комнате никого не было. Камин горел, несмотря на конец мая, за окном занимался рассвет. На столе стоял кувшин с водой, и я жадно осушила целый стакан, потом еще один.

Воспоминания о Викторе вызвали дрожь отвращения. Я не представляла, что есть люди, внутренний мир которых настолько отличается от поведения. Словно Виктор не умел сомневаться, сопереживать. Это выглядело даже не лицемерием, а каким-то отклонением личности. Отец был абсолютно прав — от Виктора нужно держаться как можно дальше.

Я направилась к двери и нажала на ручку.

Заперто!

Какое-то время я просто тупо пыталась открыть дверь и дергала ручку. Но спустя несколько секунд вся тяжесть положения обрушилась на меня. Я в ловушке! В ловушке у социопата, которому нужна для каких-то неведомых целей. И он пойдет на все что угодно, чтобы получить желаемое.

Я в ярости кричала и рвалась в запертую дверь. Я била по ней руками и ногами, дергала ручку, но все было бесполезно. Никто не придет за мной, чтобы выпустить на свободу. Адаберта не позвонит Рейнеру и не расскажет ему, что я здесь. Мне не у кого попросить помощи и совета. Я попалась как птица в силки, и мне придется скрасить старость престарелой матушке и «любимому» дядюшке.

* * *

Адаберта в этот день не приходила. То ли ждала, пока я успокоюсь, то ли у нее были другие дела. Или Виктор решил, что так будет лучше.

Зато пришла Сабина с завтраком. Я лежала на кровати, безучастно разглядывая потолок. Сабина привезла маленькую тележку, уставленную тарелками и мисочками, выставила все на стол и молча покинула комнату. От вида еды замутило. Нервное напряжение не оставляло места для голода.

Когда оцепенение прошло, темная смута в душе заставила метаться по комнате, словно зверя в клетке.

Я подвела Келли и ненавидела себя за это. Она отдала жизнь, чтобы я не попалась в лапы Виктору, а я не оправдала надежд. «Если поймают, ты сбежишь». Слова набатом отдавались в ушах, я металась по комнате, дергала решетку на окне и дверную ручку. Все бесполезно. Я заперта в клетке один на один со своей глупостью. Разочарованный и укоризненный взгляд Келли преследовал меня каждую минуту.

Я ненавидела отца, который обещал защищать и всегда быть рядом. Зачем давать обещания, которые не можешь выполнить? Зачем дарить надежду, а потом снова бросать? Теперь я в западне, а он про меня просто забыл?

Разрывали угрызения совести за попытку побега из Хейуорда, стыд за проявленную глупость и надежда, что придет отец и заберет меня. Но когда я представила себе их встречу — Виктора, Адаберты и Шона Рейнера — мне стало страшно. Ничем хорошим такая встреча не закончится.

Немного успокоившись, я рассудила, что отец не виноват. Мои и только мои действия привели к этой ситуации. Однако обида на него не проходила, порождая горечь разочарования каждый раз, когда я о нем думала. Он ведь обещал защиту, но его нет рядом, когда он так нужен.

Днем Сабина привезла обед, без каких-либо комментариев меняя одни полные тарелки на другие. Она отвернулась, и я подобралась поближе к приоткрытой двери. Еще не дойдя до проема, заметила двух рослых мужчин, которые равнодушно смотрели на меня из коридора. Охрана наготове. Конечно же! Вдруг я снова попытаюсь сбежать? Я почти поддалась бессознательному порыву проверить, что сделают охранники, если попытаюсь прорваться, но очнулась, когда мимо проехала Сабина. Они просто скрутят и закинут обратно. Сабина вышла из комнаты и щелкнула замком, оставив в одиночестве предаваться гневу.

После тоскливого дня и бессонной ночи я была почти благодарна посетителю, кем бы он ни был. Возможность отвлечься от бесконечного цикла горьких дум казалась благом. Пришла Сабина со своей неизменной тележкой, заставленной тарелками.

Следом появилась Адаберта. Она была, как всегда, подтянута и элегантна. Новое бордовое платье до колен облегало фигуру и подчеркивало грудь. Блеск ее великолепия неприятно поразил. Пусть сама становится королевой.

— Доброе утро, милая, — она сама любезность. — Хорошо спала?

Следом за ней по-хозяйски вошел Виктор. Я застыла, больше всего на свете желая оказаться как можно дальше отсюда.

— Доброе утро, дамы, — произнес он и поцеловал руку Адаберте. Ей это явно польстило.

Я инстинктивно отступила назад, опасаясь, что и мне придется такое пережить. Виктор, смотря на меня в упор, усмехнулся, но попыток делать не стал.

— Я зашел убедиться, что у нашей девочки есть все, что она пожелает. Только в этом случае мое сердце будет спокойно.

Интересно, его манера говорить обо мне в моем присутствии в третьем лице намеренный ход или он всегда так изъясняется?

— Тебе не нужно волноваться, Виктор. Я обо всем позабочусь. Ты и так уже много сделал для нас. Предоставь теперь и мне возможность быть полезной.

Я видела, что Адаберта очень хотела быть полезной.

— Пребывание Терезы здесь должно быть комфортным, — Виктор произнес с ударением на слове «здесь».

— У нас еще будет время это обсудить, — с очаровательной улыбкой ответила Адаберта.

Я смотрела на них, обсуждающих меня, как будто меня здесь не было, и испытывала глухую злость.

— Зачем нужна охрана? — с вызовом спросила я.

Виктор и Адаберта уставились на меня так, будто не ожидали, что мебель заговорит.

— Для твоей безопасности, — покровительственно улыбнулся Виктор.

— И какая опасность может здесь появиться? Вы ведь сами говорили, что мне ничего не угрожает.

Виктор скользнул по мне саркастическим взглядом.

— Мир полон неожиданностей, иногда довольно неприятных для таких милых созданий, как ты, — с заботой в голосе произнес Виктор. — Я не переживу, если с тобой случится беда. Адаберта, любовь моя, я на тебя надеюсь, — промурлыкал он и направился к выходу. — Дамы.

Он сделал элегантный полупоклон и скрылся за дверью.

— Ты слишком бледная, — преспокойно, как будто я только что спросила у нее про цвет лица, сказала Адаберта, — тебе нужно больше дышать свежим воздухом. Сегодня отличная погода, как раз для прогулок по саду.

Сабина закончила ритуал с перестановкой тарелок и вывозила тележку из комнаты. Вчерашний нетронутый ужин бросался в глаза. Адаберта, несомненно, заметила и теперь с недовольным видом поджимала губы.

— Не следует вести себя опрометчиво и устраивать бунт. Ты ведь разумная девочка?

— Зачем ты это сделала? — от злости сводило скулы. — Зачем привезла меня сюда и отдала Виктору? Он пообещал тебе награду за мою голову?

И сколько получил Герман за помощь в похищении? Я была возмущена и обижена, поэтому злые слова вырывались сами собой. Я смогла ее уязвить. Она сморщилась, будто надкусила лимон.

— Не говори глупостей. Ты не в курсе всей ситуации.

— Так расскажи.

Она сердито посмотрела на меня. Но мое негодование не шло ни в какое сравнение с ее. Адаберта гневно сверкала глазами и снова возмущенно поджимала губы.

— Когда твой отец отдал моего ребенка какой-то неизвестной женщине, я была разбита. Пыталась тебя найти, заявила в полицию. Но у твоего отца связи. Только Виктор всегда был на моей стороне, помогал тебя искать и заботился обо мне. И теперь, когда мы наконец-то тебя нашли, он радеет за восстановление твоих прав на трон. Он — наш единственный защитник и благодетель.

— Зачем? — я чувствовала, что попала в театр абсурда. — Я не понимаю.

— Ну как же, — Адаберта была раздосадована моей глупостью, — ты ведь наследница трона. К тому же моя дочь. Тебе мало?

Что-то здесь не сходилось. Я никак не могла понять, кто из нас заблуждался. Неужели отец ошибался с самого начала, и из-за его ошибки все пошло кувырком, а Адаберта пытается это исправить? Как-то слабо верилось в ее благие намерения. И в то, что для Виктора имеет значение наше с Адабертой родство. Дело в способностях, я уверена, иначе выходит какая-то бессмыслица.

— В любом случае я жду, что ты будешь проявлять уважение к маркизу, как он проявляет уважение и заботу к нам, — Адаберта потеряла терпение и выглядела раздраженной. — А сейчас тебе необходимо поесть.

— Я не хочу! — при мысли о еде все еще подташнивало, хотя голод уже давал о себе знать: кружилась голова, и я злилась на Адаберту, даже когда она меняла позу.

— Вот уж не думала, что ты склонна к драматизму, — с усмешкой произнесла моя царственная мать. — Давай так: ты поешь и сходишь на прогулку. — И подозрительно добавила: — Только без фокусов.

Она что, серьезно? Правда рассчитывала мотивировать меня прогулкой по тюремному двору?

— Нет, спасибо, — сухо ответила я. И не удержалась от ядовитого вопроса: — А что сказал отец, когда узнал, где я?

Адаберта проигнорировала вопрос и приняла вид оскорбленной до глубины души жертвы.

— Что ж, — она поджала губы, — я не скажу маркизу о твоем поведении. Не стоит его расстраивать. Дам тебе время. Но имей в виду, мы с тобой всем обязаны Виктору, поэтому я надеюсь, что ты одумаешься и начнешь вести себя разумно.

Она развернулась к двери, и я выкрикнула ей вдогонку:

— Верни мои вещи. Ты стащила мой нож.

Она фыркнула и ушла, щелкнув замком, предоставив мне возможность испепелять дверь гневным взглядом. Интересно, что она считала разумным поведением? Принимать пищу при появлении чувства голода или преданность социопату? Я кое-как доползла до кровати и свернулась калачиком. У меня уже не было сил на злость. Не было сил даже на то, чтобы думать. Обида на Адаберту и тоска по свободе, которую у меня отняли, сокрушили мой дух.

Сабина приносила обед, потом ужин, забирая нетронутую еду, никак это не комментируя. Промучившись в бессилии еще одну ночь и обдумав все горькие мысли по миллиону раз, я поняла, что передо мной стоит дилемма: умереть от голода, жажды и тоски, либо попытаться выбраться. Отстраненно поразмыслив, я остановилась на втором варианте. Перед внутренним взором возникла Келли, довольная решением.

Когда следующим утром в комнату зашла Адаберта, сверкающая новым платьем, драгоценностями и улыбкой, я бодро поедала омлет, гренки и фрукты, которые пятью минутами раньше привезла на тележке Сабина.

— О, другое дело, — обрадовалась Адаберта. — Наконец, ты одумалась.

Я кивнула. Играя по их правилам, я получу больше возможностей покинуть комнату и составить план побега. Хотя она, вероятно, боялась обижать Виктора, а я решила, что не буду сидеть и ждать его следующего хода.

Адаберта с довольной улыбкой уселась напротив. Я подвинула к ней кофейник.

— Я не пью кофе. Можно приносить мне чай или сок? Я просила Сабину, но, по-моему, она меня не поняла.

— Сабина не говорит по-английски, — прозвучало немного презрительно. — Но не волнуйся, я распоряжусь.

Я задумалась: насколько далеко распространяются ее полномочия? И насколько это может оказаться полезным для меня?

После завтрака Адаберта повела меня на прогулку, словно глупого щенка, заслужившего поощрение за выполненный трюк. Мы прошли весь коридор мимо гостиной и вышли на большую веранду. Я активно вертела головой, запоминая все, что вижу, фиксируя детали: количество дверей, закрыты они или открыты, расстояние между ними, расположение окон. С веранды мы спустились по лестнице. Вспыхнувшая было надежда быстро погасла: всего лишь сад, полностью закрытый со всех сторон глухими стенами. Похоже на внутренний двор размером примерно пятьдесят на пятьдесят ярдов. В противоположном углу виднелась дверь, по размерам больше похожая на ворота. Но она была заперта — даже отсюда маячил замок. В любом случае надо будет подобраться поближе.

Двое охранников все время следовали за нами по пятам. Вернее, за мной.

Адаберта водила меня по дорожкам, демонстрируя то или иное чудо флоры. В обычной ситуации я с удовольствием послушала бы ее, но сейчас была слишком увлечена изучением окон на уровне второго этажа и попыткой составить в голове план всего строения. Прикидывала, сколько понадобится, чтобы добежать от моей комнаты до выхода. Благодаря фотографической памяти даже с закрытыми глазами я видела каждый дюйм замка, по крайней мере тех мест, где побывала.

Когда меня выгуляли, мы направились обратно — лестница, веранда, коридор, мое узилище. Пообещав все блага земные позже, Адаберта снова заперла меня на ключ.

Нужно выяснить, что находится за закрытыми дверьми в коридоре и найти предлог снова попасть на балкон в гостиной. В прошлый раз я не обратила внимания, есть ли через него выход куда-нибудь, и отругала себя за невнимательность. Самый простой путь на свободу через переднюю дверь, но я сомневалась, что охрана меня пропустит, значит, надо искать другие возможности. Я закрыла глаза и еще раз мысленно прошлась по тем местам замка, где побывала. Теперь я ничего не забуду.

После одинокого обеда, когда Сабина увозила тарелки, в комнату впорхнула воодушевленная Адаберта в сопровождении импозантного незнакомца. Слушая их болтовню на немецком, я рассматривала зеленый галстук-бабочку, яркий пиджак и торчащие в разные стороны волосы гостя. Хоть какое-то разнообразие в моей унылой жизни. Через какое-то время Адаберта снизошла до меня и торжественно объявила:

— Тереза, это Густав — лучший стилист, которого я смогла найти так быстро. Он займется тобой и, в итоге, ты себя просто не узнаешь.

Перспектива так себе. Борясь с досадой и унижением, я попыталась найти плюсы в ситуации. Раз уж решила бороться, играя по их правилам, придется смириться.

Тем временем Густав увлеченно рассматривал меня со всех сторон, лучезарно улыбался и непрерывно бормотал. Адаберта периодически вставляла комментарий. Вопрос или ремарку — я судила по ее интонации. В конце концов, Густав обмерил меня везде, где можно, и записал цифры в тетрадь, затем что-то победно провозгласил и вышел. Адаберта, преисполненная чувством гордости, сообщила:

— Густав говорит, что ты — чудо. Очень хвалил твои идеальные пропорции. Не удивительно, с твоей-то родословной, — самодовольно заявила она и добавила деловито: — Повседневную одежду он подберет к завтрашнему дню, а уже через неделю ты будешь одета как королева.

Наверное, для Адаберты все это было интригующе, я же испытывала глухую ярость и протест, злорадно представляя, как порву шикарные платья, чтобы сплести из них веревку и спуститься из окна. Если удастся спилить решетку.

Следующим утром в комнату внесли кипу одежды: белье, блузки, юбки, костюмы, платья. Разбирая ворохи разноцветной ткани, я удивлялась красоте и элегантности этого великолепия. Не особо разбираясь в тканях, я понимала, что здесь только натуральные материалы, сшитые очень добротно. Адаберта заставила примерить несколько платьев и пару юбок. Я делала это неохотно, но, посмотрев на себя в зеркало, убедилась, что они сидят идеально. Одетая по-новому, я видела в зеркале неуклюжую копию матери. Адаберта же с упоением предвкушала платья, которые шились на заказ и ожидались через неделю, восторженно расписывая качество ткани и изящество стиля. Я только дивилась: зачем еще платья? Разве недостаточно?

Нарядив в легкую блузку и укороченные брюки светлых тонов, она повела меня завтракать. Я разволновалась, покидая наконец опостылевшую комнату. И пусть за мной следуют двое бугаев, они не испортят настрой.

Но меня поджидал другой сюрприз. Лучезарно улыбаясь и источая заботу и внимание, посреди гостиной стоял Виктор. Все еще не отошедшая от темы одежды, я машинально отметила качество его костюма. Несомненно, он стоил немало, и я задумалась, сколько же Виктор тратит на меня? Зачем я так ему нужна, что он готов выбрасывать целые состояния? И чем все это закончится, когда Виктор поймет, что я не собираюсь сдаваться без боя и становиться его комнатной собачонкой?

Видеть Виктора было неприятно. Я заранее знала, что каждое сказанное им слово будет пронизано фальшью.

— Любезная племянница, я безмерно рад видеть тебя в добром здравии, — поклонился мне Виктор, приглашая за стол. Я покосилась на Адаберту. Она трепетно принимала его внимание. — Твоя матушка сообщила, что ты приболела. Но не будем о грустном в такой чудесный день. Я рад, что все обошлось. Прошу к столу.

Завтрак прошел под светскую болтовню Виктора и Адаберты. Они снова обменивались пустыми фразами, не слушая друг друга, будто повторяя реплики, предназначенные другим персонажам.

— Густав превзошел сам себя. У него отменное чувство стиля. Посмотри, какой великолепный костюм он выбрал для Терезы, — восторгалась Адаберта.

— Наша девочка уже устроилась? Не нужно ли еще что-то? — участливо вопрошал Виктор.

— Я обзвонила всех ювелиров в Далленберге. Все, как один, бестолковые неумехи. Никак не могли понять, что мне нужно. Пришлось обратиться к ювелиру в Лангдорфе, представляешь? Просто безобразие, что толковых специалистов, понимающих разницу между гравировкой и филигранью, осталось так мало, — удрученно жаловалась Адаберта.

— У Терезы должно быть все, что она захочет, — поддакивал сам себе Виктор.

Акт четвертый «Фарс» в самом разгаре.

Виктор предлагал мне то булочку, то сливки, я все время чувствовала его взгляд. Отношения между Виктором и Адабертой были мне непонятны. Она вела себя как хозяйка, распоряжаясь слугами и даже, как мне показалось, финансами. Мысль, что Виктор настолько ей доверяет, не укладывалась в голове. Или это тоже часть спектакля?

Дверь в другом конце гостиной, за камином, манила. Стоит только спуститься по лестнице, и я на свободе. Но ничего нельзя делать сгоряча. Нужно все тщательно продумать.

После завтрака Виктор нас покинул. А меня ожидали сюрприз за сюрпризом, которые я старалась стоически переносить. Меня познакомили с учителем танцев Мартином, который, как неожиданно, тоже не говорил по-английски. Одна из комнат рядом с моей оказалась бальной залой. По крайней мере, я никак по-другому не могла назвать помещение с гладким блестящим полом и зеркалами во всю стену. Два часа неловкого топтания, и я смогла разглядеть то, что было за окнами — все те же поля и леса. Мартин почти не испытывал эмоций, демонстрируя профессиональную бесстрастность. После обеда меня ждал ювелир, с которым общалась Адаберта. Они подбирали кольца и браслеты, руководствуясь непонятными мне принципами. Прокалывать уши для серег я категорически отказалась.

Мне было жаль мертвые камни, которые когда-то были частью природы, а сейчас вынуждены служить орудиями тщеславия. Они такие же заложники, как и я. Я жалела их, но, на самом деле, жалела себя.

Потом ко мне привели учителя истории — пожилую немку фрау Кёхлер. Она бодро обсудила со мной на английском план занятий, но как только я спросила, можно ли мне заниматься в школе, сразу забыла английский.

Дни стали походить один на другой. Завтраки всегда проходили в обществе Адаберты. Она развлекала разговорами о событиях в мире культуры, разведением цветов, подборе одежды, украшений, светских манерах. Например, она могла заявить:

— Никогда не надевай желтый и зеленый цвета одновременно, кто бы что тебе ни говорил.

Или:

— Никогда не надевай юбку с оборками и колье.

Или:

— При составлении букетов никогда не сочетай розы, лилии, тюльпаны, нарциссы и орхидеи между собой или с другими цветами.

Большей частью, все, что она говорила, казалось бессмыслицей. Я просто слушала ее, не сосредотачиваясь на смысле. Совсем как Виктор. И точно так же, как и с ним, мы с Адабертой были словно из разных миров и никак не могли понять друг друга.

После завтрака я отбывала повинность на занятиях с Мартином или Симоной. Симона пыталась научить меня играть на фортепиано, которое стояло в зале. Хотя я без труда запоминала последовательность нот без чтения нотной грамоты и могла бы сыграть «Сказки Венского леса» Штрауса по памяти, если бы она проиграла его несколько раз, просто не стала этого делать. По крайней мере, здесь я могла выбирать как поступить. И через несколько занятий Симона сдалась, сказав, что у меня нет ни малейшей надежды при полном отсутствии слуха. Вернее, она сказала Адаберте, а та огорченно передала мне. Физического контакта с учителем музыки было избегать проще, чем с учителем танцев, и я запоздало пожалела, что не предпочла ее. Зато Мартин, казалось, был преисполнен оптимизма, обучая меня поворотам и переменам. Сосредотачиваясь на танцах, я немного отвлекалась от бессильной злости.

На обед иногда приходил Виктор. Я задумалась, какие у него могли быть дела, но слишком мало знала о его жизни. Адаберта всегда находилась рядом, навязчивым и раздражающим способом пытаясь приобщить к своему миру. Выводя на трапезы в гостиную, она читала лекции об этикете и даже устраивала экзамены.

— Тереза, ты герцогиня. Давай представим, что мы на приеме у Его Величества, — говорила Адаберта, благосклонно наблюдая, как перед нами ставят вереницу блюд. — Веди себя соответственно.

Резко пропал аппетит, когда я попыталась вести себя соответственно. Попугай подкрепил мою неуверенность хриплым воплем. Я так и не успела увидеть жулана и клювача. Глупо, но на глаза навернулись слезы. Некоторых птиц мы выслеживали вместе с Келли, иногда часами просиживая в засаде ради всего лишь нескольких минут наблюдения.

— Да что же такое? — Адаберта напугала, бухнув рукой по столу. — Этой вилкой салат не едят.

Я швырнула вилку на стол, жалея, что она не воткнулась ей в руку. Адаберта ответила гневным взглядом. Остаток трапезы прошел в неодобрительном молчании.

Перед ужином Адаберта обычно выводила меня во внутренний дворик, а один раз приехал маленький оркестр и несколько часов развлекал инструментальной музыкой прямо в гостиной. Ужинали мы всегда втроем, и каждый раз я ненавидела минуты, когда приходилось сидеть перед Виктором и терпеть его изучающий взгляд.

За дверью, которая была ближе всего к моей комнате, находилась всего лишь спальня матери. Мою комнату перестали запирать, но, если я выходила, следом таскались два охранника, и ежеминутно я чувствовала спиной их тяжелые взгляды. Охранники периодически менялись, но некоторые дежурили чаще. Доступ я имела только к знакомым помещениям, за исключением выхода из замка. За дверь у камина меня больше не пускали. Один раз я попробовала подобраться к ней поближе, делая вид, что меня привлекла картина за камином, но бугай с непроницаемым выражением лица заранее встал в проеме, смотря в стену над моей головой. Я скрипнула зубами и отвернулась. Веранда в гостиной никуда не вела. Это была просто площадка с парапетом на высоте трех или четырех ярдов без спуска вниз. Окна с другой стороны гостиной смотрели все на тот же внутренний сад. Гуляя по саду, я обошла каждый дюйм. Дверь напротив — не вариант. Закрыта наглухо. В саду оказался еще один выход, прямо рядом с лестницей, но он тоже был закрыт на замок.

И, конечно, жуткие ночи, когда, проспав четыре часа, и ни часом больше, я коротала время, пытаясь не тосковать по свободе. Страх, что мне не выбраться, что я навсегда останусь пленницей, проникал все глубже, впервые в жизни вызывая ночные кошмары. Мне снилось, что я задыхаюсь, большие ступни в жестких сапогах вдавливают меня в грязь, и наступает темнота. Если бы я могла хоть ненадолго выбраться на волю, пройтись по лугу или посидеть в лесу, то нашла бы в себе силы на продолжение борьбы. Вместо этого я училась извлекать силу из отчаяния и надежду из уныния, когда, просыпаясь каждое утро, уговаривала себя, что шансы сбежать есть, просто я их не вижу.

Несмотря на разочарование, мне хотелось поговорить с отцом, хотя бы просто оказаться рядом. Все его чувства оставили яркий след, и мне этого не хватало. Не хватало его искренности, беспокойства обо мне, сопереживания. Но вряд ли удастся раздобыть телефон. К тому же какой смысл? Он снова меня бросил, и нам не о чем разговаривать. Мысль просить помощи у короля я отмела: даже если Виктор соврал про причастность короля к смерти Келли, еще один могущественный родственник со своими планами вряд ли мне поможет.

Эмоции Адаберты я чувствовала очень слабо, как отраженное не один раз эхо. Она и была словно эхо человека — не склонного к бурным переживаниям, глубоким размышлениям, длительным волнениям. Вначале ее чувства показались такими слабыми на фоне бурного внутреннего мира отца. Адаберта быстро расстраивалась, но еще быстрее забывала о причинах. Она все время огорчалась моим нежеланием разделять ее ценности и приходить в восторг от нового платья или побрякушки, но также быстро забывала об этом, отвлекаясь на комплимент Виктора, обсуждения с Густавом нового фасона костюма или размышлением над выбором цвета блузки. Она была в своей стихии, она жила этим. Я честно пыталась найти в сердце понимание и прощение, но тщетно. Это была абсолютно незнакомая и непонятная мне женщина. Не думаю, что стоило рассчитывать на ее помощь.

Изучив все возможности, которые пришли в голову, я с трудом сдержала слезы, не увидев ни одного способа бежать. Келли не понравилась бы моя капитуляция, но я больше ничего не могла придумать. Только если отрастить крылья и улететь.

Как-то за завтраком, как обычно слушая Адаберту вполуха, я неожиданно заинтересовалась тем, что она говорит.

— Это многолетняя традиция Этерштейна. Каждый год туда съезжается знать со всей Европы: князья, графы, даже принцы. Получить приглашение на такое мероприятие очень почетно. Как бы я хотела, чтобы ты тоже оказалась в их числе.

— Получить приглашение куда? — Показалось, что я пропустила что-то важное.

Адаберта возмущенно воззрилась на меня, оторвавшись от трюфелей.

— На летний бал в Далленберге. Нельзя же быть такой невнимательной. Ты могла бы иметь там успех как герцогиня Эттерская. — Тщеславная улыбка блуждала по ее лицу. Но Адаберта тут же строго добавила. — Хотя, если ты будешь сидеть с таким мрачным видом, то все сочтут тебя невоспитанной грубиянкой.

Во мне затеплилась надежда. Вдруг это шанс на побег?

— Вы с маркизом хотите, чтобы я стала настоящей принцессой, не так ли? Но мне нужна практика. Я уже довольно неплохо танцую, у меня есть несколько великолепных платьев для выхода. Так жаль, что все пропадает здесь, где этого никто не видит. Организуй мне выезд на летний бал, обещаю стать самой великолепной дамой.

Я врала неуклюже, не ожидая, что она поверит, ведь раньше я демонстрировала неприязнь к такого рода мероприятиям. Адаберта заинтересованно склонила голову:

— Пожалуй, идея неплоха. Надо представить тебя в обществе. Но что скажет маркиз?

Я лихорадочно пыталась придумать, что он может сказать, чтобы заранее подготовить контраргументы.

— Он должен думать, что тратит деньги на мое обучение не зря. К тому же я смогу попрактиковать все, чему ты меня обучала, разве не чудесно?

Адаберта, казалось, серьезно задумалась над такой возможностью.

— Да уж, практика тебе точно не помешает. Вчера ты опять перепутала вилки за ужином, — таким тоном, по меньшей мере, уличают в убийстве. — Но, если мы поедем, мне тоже понадобятся новые платья. — Она с сомнением покачала головой. — Не думаю, что Виктор поддержит идею.

— Но ты ведь спросишь у него? — я старалась скрыть отчаяние в голосе. Стоит поучиться у маркиза лицемерию. Ему это так легко дается.

До вечера я надеялась, что идея с балом сработает.

Утром я оттачивала мастерство зиншнерца под бодрый счет Мартина. Зиншнерц — удивительно скучный народный танец Этерштейна входил в обязательную программу от Адаберты. Не представляю, как этерштейнцы переносили двадцатиминутное топтание на месте и вокруг партнера, наверное, высыпались в процессе. Меня начало клонить в сон в середине.

Дверь в залу распахнулась, и на пороге возник Виктор. Излучая бодрость и оптимизм, он целенаправленно зашагал ко мне. Мартин шмыгнул в сторону, оставив меня посреди зала в ожидании нового удара по нервам. Подойдя вплотную, Виктор чуть поклонился и произнес:

— Говорят, любезная племянница, ты делаешь успехи в танцевальном искусстве. Могу я пригласить тебя на танец?

С трудом подавив порыв отойти как можно дальше, я сделала легкий реверанс. Заиграла музыка, и Виктор начал первую перемену: ритмичные шаги вокруг партнера. Дамам полагалось отстукивать темп, но я сбилась сразу, вспоминая следующее движение. Через два круга партнер обнимет даму. Я покрылась испариной от ужаса.

Танец, пять минут назад казавшийся нелепым, превратился в западню.

— Очень красивое платье, — с улыбкой произнес маркиз, чуть прищурив глаза. — Оно тебе нравится?

Виктор остановился, нетерпеливо постукивая ногой. За спиной кашлянул Мартин, и я запоздало начала свой круг.

— Я заходил в твою комнату только что. Твоя мать отлично постаралась. У тебя есть красивые наряды, украшения. Я обеспечил все это, ты ведь понимаешь?

Мой круг закончился. Виктор ослепительно улыбнулся и поднял руки. Сейчас капкан захлопнется, а мне даже бежать некуда. Кольнула запоздалая мысль: вдруг он тоже эмпат? Мы же родственники, хоть и далекие. Он поймет, что я хочу сбежать, и отберет те жалкие остатки свободы, что еще остались.

Мартин снова кашлянул. Виктор шагнул ближе, и капкан клацнул, захлопываясь вокруг моей талии. Раздражение заструилось по венам, приглушая музыку, забирая краски.

— Я забочусь о тебе и о твоем благополучии сильнее, чем кто-нибудь еще в твоей жизни, — Виктор танцевал уверенно, почти грубо, доминируя, не сводя с моего лица пристального взгляда. В глубине его глаз разгорался темный огонь.

— Я не просила вас, — от злости на свою беспомощность ляпнула я. Или, скорее, от злости Виктора. Она взяла верх, из-за нее чаще застучал пульс и кровь прилила к щекам.

Виктор прижал меня сильнее и презрительно произнес:

— Тебе стоит быть более благодарной. Я твой единственный союзник здесь, по-настоящему заинтересованный в твоем благополучии. Не стоит рубить сук, на котором сидишь.

Мне захотелось плюнуть ему в лицо.

— Зачем же вы так себя утруждаете? Скажите прямо, что вам нужно, и я подумаю, могу ли это дать.

Виктор премило улыбнулся и повел меня на новый круг. Его лицо перед глазами расплылось, а музыка доносилась издалека, словно из соседнего зала. Нужно вынести еще семнадцать минут презрения и лицемерия.

Я пропустила вступление в новый круг, и Виктор тряхнул меня, как тряпичную куклу. Я попыталась вырваться, но он только крепче прижал меня, широко и фальшиво улыбаясь. Злоба и презрение, переполняющие Виктора, превратили его лживую улыбку в гримасу превосходства. Беспомощность словно клеймила меня раскаленным железом, и терпеть это было невозможно.

Я резко остановилась, хотя мы не закончили круг.

— Я могу поехать на летний бал? — как угодно, но танец надо прекратить. Пусть он откажет, главное, чтобы ушел.

— Раз мои дамы хотят бал, — промурлыкал он со злорадной усмешкой, — устроим бал.

Неужели?

Виктор шагнул назад, отпустил талию, но тут же перехватил мое правое запястье. Захотелось рассмеяться, потому что этого хотел Виктор.

— Он пройдет здесь. Я уже дал твоей матери поручение все организовать и разослать приглашения. Незачем куда-то ехать. Пусть все едут к нам.

Разочарование походило на хлесткую пощечину. Отвращение к маркизу вытеснило все остальные эмоции. Неожиданно я поняла, что боюсь его.

— Ты совсем не похожа на свою мать. Но в этом твое очарование, — не отрывая от меня взгляда, Виктор галантно поцеловал мою руку и отпихнул в сторону. — Спасибо за танец. Твои умения улучшаются день ото дня, но не стоит себя переоценивать.

И удалился.

— Фройляйн, вы меня огорчаете, — запричитал над ухом Мартин. — Вы забыли все, что мы учили?

Вот и все. Я получила щелчок по носу и мягкое предупреждение, что из замка нет выхода. По крайней мере, для меня. Мне не выбраться. Что бы я ни придумала, Виктор найдет способ обыграть.

Унижение не испортило радости от этого маленького протеста. Зато я поняла, что у маркиза нет надо мной никакой власти. Я — не Адаберта, обменявшая свободу воли на мишуру. Мне не нужно ничего из того, что он мог бы предложить. Впервые в жизни я испытывала к кому-то такую сильную неприязнь, практически ненависть. Я думала, о таком пишут только в романах, но унижение, досада и злость на Виктора были такими сильными, что у меня потемнело в глазах и выступили слезы.

Выбежав из залы, я направилась к Адаберте. Неужели она окажется настолько бессердечной, что не захочет даже выслушать?

Она сидела за столом и, обложившись журналами и открытками, быстро писала на листке бумаги.

— Мама?

Зачем я так ее назвала? Это вырвалось против воли.

— Милая, я буду занята какое-то время. Нужно столько всего сделать. Представляешь, маркиз предложил устроить бал здесь! Так чудесно! — Затея явно вызывала у нее воодушевление. — Побудь пока у себя. Я подойду, когда освобожусь.

— Мама, я больше не могу тут находиться, — я надеялась на ее снисхождение или хотя бы на то, что она обратит на меня внимание. — Мы можем уехать? Куда угодно, но как можно дальше.

Она подняла на меня изумленное лицо:

— О чем ты говоришь? Разве ты не поняла, что бал состоится здесь?

Я подошла к ней и положила руку на плечо, чувствуя ее недоумение и досаду от моей нерадивой глупости.

— Пожалуйста, помоги уехать, — у меня больше не осталось сил. Если бы я была кувшином, наполненным горечью и гневом, то сегодня туда попала последняя капля.

— Тереза, не глупи, — она раздраженно дернула плечом. — Что за странная идея? Здесь есть все, что тебе необходимо и вовсе незачем куда-то уезжать. Ни одна девушка в здравом уме не откажется от таких возможностей. Тебя нужно подготовить к балу. Я позвоню Густаву и попрошу его сшить тебе новое платье. Иди, подумай над цветом. Я скоро подойду.

Безнадежно. Наверное, она желала мне добра, в каком-то своем извращенном смысле, но все ее цели были целями Виктора. Осознавать ее безразличие ко мне оказалось не так больно, как я ожидала. Я с самого начала понимала, что она играет на другом поле.

Добравшись до своей комнаты, я в бессилии опустилась на кровать. Бороться с унынием и подавленностью становилось все сложнее и сложнее. Два месяца в Хольц-Линдене походили на целую жизнь. Все приятное и любимое, что было раньше, погребено под слоем фальши и равнодушия. Я чувствовала себя раненой птицей.

Ощущение, что нахожусь в театре абсурда, нарастало. Родная мать холодна и равнодушна, отец снова бросил, Виктор же пугал до звона в ушах. Он был хорош на публике, рассчитывая каждое движение, даже если оно казалось ненамеренным. Но его чрезмерная любезность, напускная забота и четко выверенная небрежность наполняли меня ужасом. Я не ощущала в нем человечности. Боялась, что если сегодня он дарит колье, то завтра с точно таким же любезным выражением лица прикажет охране меня застрелить.

Страх сковывал, уничтожая воспоминания о свободе. Я здесь не останусь! Протест внутри рос, вынуждая поднять голову и высушить слезы. Я должна стать сильнее, хитрее и смелее. Буду пробовать раз за разом и, в конце концов, у меня получится.

* * *

Адаберта пришла только на другой день, вероятно, улучив минутку среди хлопот по организации бала. Я бы с радостью не видела ее и дальше. Зато у меня было время подумать над дальнейшими действиями. С порога она торжественно заявила, что бал назначен на двадцать пятое июля и у нас есть всего три недели, чтобы подготовиться.

— Мне нужна библиотека, — сообщила я ей, отворачиваясь от нового бирюзового великолепия в пол. Серьги и брошь в тон прилагались.

— Библиотека? — удивилась Адаберта. — Зачем? Тебе нужны Мартин и Густав, а вовсе не библиотека.

— Я совершенно ничего не знаю о балах и танцах. Хочу прочитать. Раз я владелица замка, разве я не могу посетить библиотеку?

Адаберта растерялась. Притворство с каждым разом удавалось мне все лучше.

— Даже не знаю, зачем тебе это. Разве там можно найти что-то полезное? Я принесу тебе журналы.

— Принеси. Но я хочу читать их в библиотеке.

Она продолжала смотреть с сомнением.

— Скажи маркизу, что я обещаю не делать глупостей. Я просто хочу иногда читать.

— Знаешь что?! — оживленно воскликнула Адаберта. — У меня появилась идея. Библиотека тебе ни к чему, а вот подучить немного немецкий не помешает. В конце концов, это твой родной язык. Я тебе помогу. Ну разве не чудесно? Мы сможем заниматься вместе.

Адаберта аж в ладоши захлопала от переполняющего ее энтузиазма. Мой же поутих, когда я представила, что терпеть ее присутствие придется еще и на уроках немецкого. Именно эта идея пришла мне в голову ночью, когда я искала хоть какое-то преимущество. Если вокруг все говорят по-немецки, значит, я тоже должна, но намеревалась справиться сама. Я ведь без труда запоминала карты, названия трав и деревьев. Почему бы не попробовать с иностранным языком? Впрочем, она помогла бы с произношением.

На следующий день охранники напугали меня, втаскивая в комнату громоздкий шкаф. Его поставили прямо у дверей, а потом стали вносить книги. Много книг. На секунду кольнуло разочарование. Но это не проигрыш, это компромисс. По крайней мере, я добилась своего и получила доступ к книгам, хоть это было не единственной целью. Оставалось только надеяться, что тюремщики не слишком критично подошли к выбору литературы или предоставят возможность делать спецзаказы.

Когда шкаф полностью заполнили и закрыли дверь, я отправилась изучать содержимое. Почти все книги оказались романами на английском языке, но было и несколько на немецком. Ни одного учебника. Видно, Адаберта не подозревала об их существовании, а собиралась учить меня по принципу: «Смотри — это я, а это стол». Одна книга особенно заинтересовала — «Замок» Франца Кафки. Закрыв глаза, я разворачивала ее перед внутренним взором на английском страницу за страницей. Сопоставив с этим экземпляром, я смогу прочесть ее по-немецки. Конечно, выбор некоторых слов покажется странным, но это уже маленькая победа. Я улыбнулась, пролистывая страницы. Уже что-то. Акт пятый «Возрождение надежды» прошу считать открытым.

Может, найду другие интересные книги? Я разворошила угол и что-то глухо стукнуло о деревянную поверхность. Рука нащупала предмет, совершенно не похожий на книгу. Телефон!

Я открыла от удивления рот и даже огляделась, хотя в комнате кроме меня никого не было. Экран засветился, в телефонной книге был только один номер — «Шон Рейнер».

Отец про меня не забыл! Нашел способ обмануть охрану, чтобы поговорить. Или один из охранников — его человек. Наверное, тот, который носил книги. Надо спросить.

Я ринулась к двери, но не успела дойти — она открылась. Зашла Адаберта с кипой журналов, как обычно, сверкая улыбкой и великолепием. Я спрятала телефон за спину. Вот же растяпа, так и попасться недолго.

— Милая, все, как ты хотела, — царственным жестом она указала на шкаф с книгами. — Маркиз готов выполнить любую твою прихоть.

Я не стала спорить, пятясь к стенке. Надо незаметно спрятать телефон, но в шикарных платьях для принцесс нет карманов.

— Пора заниматься, — заявила Адаберта, свалив на стол журналы: Cosmopolitan, Vogue, Vanity Fair. Названия мне ни о чем не говорили. Видимо, ей они казались вполне подходящими для урока немецкого.

Пока Адаберта перечисляла предметы вокруг и заставляла меня повторять за ней, я добралась до кровати и сделала вид, что поправляю подушку. Спрятала телефон под одеялом, играя паиньку, лишь бы Адаберта не обратила внимания на мои топтания. Скоро отец заберет меня отсюда, скоро я снова буду свободна.

Я подскакивала от нетерпения. Акт пятый набирал обороты.

Еле дождавшись полуночи, я вытащила телефон из-под одеяла. В Портленде разгар дня — отец должен взять трубку. Я нажала на вызов.

— Тереза, — показалось, голос прозвучал в трубке даже раньше первого гудка. — Как ты?

В душе поднялась такая буря чувств, что даже голова закружилась.

— Ты можешь забрать меня отсюда?

— Виктор тебе ничего не сделал?

Отец будто находился в людном месте — я с трудом разбирала слова сквозь гомон толпы, — и голос звучал нечетко. От вопроса почему-то захотелось плакать.

— Нет. Забери меня! Я не хочу тут оставаться.

Пауза.

— Слушай внимательно. Виктор так просто тебя не отпустит, надо действовать осторожно. Мой человек, Шлоссер, тебе поможет. Я попрошу его разработать план побега. Как только он будет готов, тебя вывезут и спрячут, я прилечу, и мы отправимся к королю. Но потребуется время, нельзя просто ломиться на выход.

— Сколько времени? — я понимала, что он прав, но осознание, что нужно торчать в этой комнате еще, изматывало.

— Не знаю. Дни, недели. У вас будет только один шанс и его нельзя упустить. Пожалуйста, наберись терпения.

Недели? Хотелось вскочить с кровати и бежать что есть мочи. В трубке больше не шумели. Теперь голос отца звучал ясно и близко, словно он стоял рядом.

— Почему ты не можешь забрать меня прямо сейчас?

— Если я прилечу в Этерштейн, Виктор об этом узнает и усилит охрану. Тогда у Шлоссера ничего не выйдет. Я прилечу, когда ты покинешь замок. Пусть Виктор думает, что все контролирует.

Я молчала, пытаясь осознать, что может быть известно маркизу. Вдруг он и о звонке узнает?

— Пожалуйста, не делай ничего, пока Шлоссер все не подготовит. Ты поняла?

Я стиснула зубы. Если сорву единственную попытку побега, никогда себе не прощу. Если затея провалится, второго шанса Виктор не даст.

— Почему маркиз меня не убил? Ты говорил, он хочет меня убить.

Пауза.

— Он тебя не убьет, — голос отца казался бесконечно усталым. — Теперь нет.

— Тогда что ему от меня нужно?

— Тереза, сейчас главное — вытащить тебя. Дождись сигнала Шлоссера. Я ему доверяю, он поможет.

Придется терпеть ложь Виктора и безразличие Адаберты. Как бы самой не стать лживой и безразличной от такого соседства.

— Тереза?

— Да. Буду ждать сигнала Шлоссера.

В телефоне снова зашумели, показалось, что кто-то громко произнес фамилию Рейнер, будто позвал.

— Мне нужно идти, — произнес он, словно ненавидя каждое слово. — Я тебя не оставлю, слышишь? До встречи.

— До встречи, — пробормотала я в замолкшую трубку.

По щекам катились слезы, руки дрожали, пока я снова запихивала телефон под подушку. Нет, там его может обнаружить Сабина, когда придет менять белье. Я положила телефон туда, где нашла — в дальний угол книжного шкафа. Это тоже ненадежно, ведь принести книги может другой охранник или вездесущая Адаберта сунет нос. Я металась по комнате в поисках подходящего места, пока не обнаружила его за декоративным цоколем у комода. Планка закрывала ножки, но при нажатии у пола откидывалась, демонстрируя глубокую пыльную нишу. Здесь искать не станут.

Заснуть удалось только под утро. Желание выбраться и убежать как можно дальше от непредсказуемых людей, которые по странному стечению обстоятельств оказались моими родственниками, было невыносимо. Отвращение к Виктору и негодование на Адаберту стали топливом, не дававшим потухнуть моей решимости.

* * *

Потянулось тоскливое ожидание.

По ночам я читала Кафку, а днем демонстрировала всем обложки английских книг. Уже через пару недель, одолев всю книгу два раза и начав в третий, я поняла, что большая часть прочитанного не требует перевода. Немецкий стал понятен. Еще я обнаружила «Вильгельма Телля» Шиллера на языке оригинала. Мне не очень нравилось произведение, поэтому когда-то в прошлой жизни я читала его невнимательно. Но это было даже на руку. Почему бы не проверить знания немецкого без возможности обратиться к переводу? На чтение «Вильгельма» ушло три ночи, и я поняла почти весь текст. От воодушевления в животе летали бабочки. Все-таки эйдетическая память годна не только, чтобы запоминать карты, даты и названия.

Немецкие журналы я изучила от корки и до корки, чтобы восполнить запас разговорных слов. С их страниц я почерпнула много чепухи про косметику и стили в одежде. Адаберта восхищалась моими новыми знаниями и усердием. Пока она была довольна, не утомляла лекциями о признательности маркизу и моей избранности.

Поговорить с отцом удалось еще раз, потом телефон сел. Охранники ходили следом всегда вдвоем, и никто из них ко мне не обращался. Приходилось наблюдать и ждать.

Наступило двадцать пятое июля. Не знаю, в чем состояла подготовка к балу. От меня каждый раз отмахивались, когда я предлагала помощь в надежде отыскать новые возможности для побега. Утром в день бала Сабина в сопровождении Адаберты внесла в мою комнату роскошное синее платье с пышной юбкой и обтягивающим лифом. По нему струился причудливый узор, украшенный мелкими стразами, юбка тяжелыми складками ниспадала до пола. Я ахнула от такого великолепия.

— Одевайся. Скоро подойдет Гертруда, чтобы заняться волосами.

Адаберта поставила на пол туфли из бархата в цвет платья такого же глубокого синего оттенка.

Надеть платье помогали и Адаберта, и Сабина, и это оказалось весьма непросто. Выяснилось, что у него есть корсет, а я думала, такие штуки остались в прошлом.

Расправив на мне складки, Адаберта чуть отошла и с гордостью оглядела дело своих рук.

— Ты такая красавица, просто невероятно!

Ее улыбка выглядела настоящей, и я даже заинтересовалась своим внешним видом. Дернулась было к зеркалу, но Адаберта остановила, ухватив за локоть.

— Погоди, сначала прическа. Все должно быть идеально, — она задумчиво смотрела на меня. — Ты и правда будешь самой великолепной дамой на балу.

Я почувствовала, как она расстроена, думая, вероятно, о потерянных надеждах и неосуществившихся мечтах. Но, несмотря на это, она нашла в себе силы на искреннее восхищение. Одна настоящая эмоция воодушевила.

Сабина помогла мне обуться и молча вышла. Гертруда и Густав колдовали над прической. Они обсуждали пробор и высоту, шпильки и укладку, а мне было невероятно хорошо в этот момент. Сидя перед зеркалом с накидкой на плечах, закрывающей платье, я улыбалась почти безумной улыбкой. Я была счастлива, ведь я понимала почти все, что они говорят.

Когда с прической закончили, мне разрешили посмотреть на себя. Я в недоумении разглядывала темноволосую незнакомку в зеркале напротив. Узкий лиф делал ее похожей на тонкую осинку, а пышная юбка до пола вызывала ассоциацию со сказкой. Цвет платья превратил глаза в два сапфира на идеальном лице. Волосы, подобранные наверх, лежали изящным каскадом, выпуская отдельные завитки на свободу. И даже изумление на лице прекрасной незнакомки не портило общего впечатления. На моем лице. Понимание, что это я, приходило с трудом.

Заходя в уже опротивевшую залу, я даже дышать боялась, чтобы ненароком не испортить великолепия наряда. Я так сильно сосредотачивалась на каждом шаге, что толком не могла разглядеть, что творится у меня перед носом. Звучала музыка: похоже, сегодня играл настоящий оркестр.

Виктор с дежурной лучезарной улыбкой нарисовался передо мной, предложив руку. Воодушевление испарилось. Не найдя другого выхода, я взяла его под локоть. Он торжественно провозгласил по-немецки:

— Позвольте представить вам свет очей моих, мою дорогую гостью и милого друга. Настоящий бриллиант Хольц-Линдена. Она любезно согласилась провести со мной время и украсить мое скромное поместье своим присутствием. Этот бал — в ее честь.

Со всех сторон послышались аплодисменты и восторженные восклицания.

Виктор повел меня через зал, не выпуская руку. Накрыл ужас, когда я разобралась в его эмоциях. Он насмехался над всеми присутствующими. Его ленивое довольство тем, что мною восхищаются, убило во мне последнюю наивность. Он согласился поиграть в игру под названием «Бал», чтобы заткнуть меня и скоротать время. Его уверенность в безраздельном владении мною была непоколебима.

Ошеломительное унижение прошило тело, отозвавшись пульсацией в висках. Я ненавидела Виктора, себя, зал, платье и всю свою жизнь. Я игрушка без права голоса. И маркиз демонстрировал это снова и снова, закидывая мишурой красивых нарядов, драгоценностей и комплиментов.

Видимо, я пыталась вырваться, потому что он еще крепче прижал меня, делая больно и со странной усмешкой заглядывая в лицо. На каблуках я стала почти одного роста с ним, и его лицо, очутившееся ближе, чем я привыкла, показалось мне лицом дьявола. Наверняка он понял, что со мной что-то не так, потому что темное чувство внутри него вспыхнуло сильнее, превратив улыбку в злую гримасу.

— Милый друг, позвольте представить вам графа Артау из Кремс-ан-дер-Донау. Мне повезло застать графа проездом через Этерштейн и пригласить в мое скромное имение.

Он снизошел до меня, вернувшись к английскому языку, но забыл, что подарил мне свое имение. Я не хотела знакомиться с графом Артау. Зачем? Скорее всего, он просто часть спектакля. Он нужен, чтобы сыграть шестой акт под названием «Бал».

Однако, когда бледный пожилой человек в дорогом костюме взял мою руку, я ощутила его искреннее восхищение и признательность за предоставленную возможность. Он просто пленник обстоятельств и даже не подозревает об этом.

— Рада знакомству, — я испытала благодарность за его настроение.

Эмоции Виктора ворочались внутри, лишая сил, сбивая с толку. В глазах двоилось, я с трудом разглядела пожилого господина в сторонке и парочку стареющих кумушек за ним. Дальше на стуле сидел совсем дряхлый старец, наверное, лет за девяносто и просто смотрел в пол. Я обвела взглядом зал — вычурно и богато одетые гости демонстрировали всем желающим открытые морщинистые плечи и декольте, неестественные прически, обвисшие животы. Здесь собрались одни старики и старухи. Как это понимать? Но потом я представила картинку: юный принц, влюбившийся в принцессу на балу, помогает ей сбежать, чтобы сыграть свадьбу, а злобный дядя остается с носом.

Я расхохоталась так громко и с таким удовольствием, что весь зал затих и посмотрел на меня. Продолжая посмеиваться, я бросилась к господину, ожидающему своей очереди, а потом к следующему, и к следующему. Приседая в реверансах, пожимая руки, восклицая, как я рада их видеть и кивая всем напропалую, я начала задумываться, не переусердствую ли, но бес внутри не хотел останавливаться. Острые вспышки чужих эмоций проносились во мне, оставляя тяжелые отпечатки. Эмоции гостей колебались от почтительной признательности до завистливой ненависти, вынуждая сдерживать то слезы, то смех. Музыка стала глуше, словно уши заткнули ватой. Мир отодвинулся, превратившись в театральные подмостки, и безликие статисты возникали ниоткуда, чтобы, опалив чувствами, тут же исчезнуть в туманной дымке. Не различая лиц и слов, я вертелась сапфировым вихрем в толпе возбужденных гостей. У нас бал, разве можно стоять столбом?

Кто-то повел меня танцевать. Его волосы сползли на бок, и я не удержалась. Парик оказался мягким и приятным на ощупь. Бес внутри меня снова протянул руку, но парик сменился новым кавалером с тусклой признательностью и запахом обезболивающей мази. Вспышка — и у меня в руке появился бокал. Смех рвался наружу вместе с пузырьками воздуха в шампанском. Я расхохоталась и осушила бокал до дна. И тут же осознала ошибку. Ударило в голову и бросило в пот. Я застыла, ожидая реакции тела на такую неожиданность. Оно ответило тяжестью и ощущением эйфории.

Мир съежился, и я поняла, что куда-то двигаюсь, только когда гнев и ярость Виктора проникли под кожу острыми когтями. Он тащил меня из залы, даже не пытаясь быть деликатным, впившись пальцами в плечо и ругаясь сквозь зубы. Его шипение вгрызалось в уши, а блестящий пол и бордовый ковер в коридоре показались чрезмерно яркими и ненастоящими. Затащив в комнату, Виктор швырнул меня на кровать и яростно зашипел:

— Ты ведешь себя безобразно, позоришь меня и свою мать. Ты потеряла всякий стыд. Что на тебя нашло? Здесь собрался весь цвет европейской знати, а ты ведешь себя как умалишенная. Я ведь предупреждал, что со мной не стоит портить отношения.

Упрямый инстинкт вопил не сдаваться. Я села и расхохоталась Виктору в лицо. Впервые за все время его эмоции выражали то, что он чувствовал на самом деле. Без дежурной маски благодушия и вежливости он оказался заурядным скучным человеком с гримасой испуга на лице. Он так боялся утратить контроль над ситуацией, что стал смешон, когда я заставила его страх показаться наружу.

— Здесь все ненастоящее, и ты не настоящий. У тебя нет надо мной власти, — заявила я, продолжая хохотать.

Виктор вцепился в меня и встряхнул. Мой смех оборвался, когда клацнули зубы, но снова прорвался с новой силой вместе с колючим недоумением Виктора.

— Ты выбрала неверный путь, — прошипел он в лицо. — Как бы тебе не пришлось пожалеть.

Меня рассмешила угроза, и я снова захохотала, упиваясь его растерянностью.

Донесся голос Адаберты, но Виктор отпихнул меня и вышел, захлопнув дверь. Хохот превратился во всхлипы, неконтролируемая дрожь сотрясала тело. В большом и тяжелом платье было неудобно, но попытавшись расстегнуть молнию сбоку, я не справилась. Зубы стучали, и эта дрожь пугала. Я не могла ее сдержать, хотя она и забирала все силы. Пытаясь успокоиться и взять себя в руки, я делала только хуже, поэтому просто легла и ждала, когда все закончится.

Видимо, я впала в забытье, потому что потом реальность представлялась вспышками: Сабина наклонилась надо мной, голос Адаберты, незнакомый мужчина с заботливым взглядом и добрыми руками, пылинки в солнечном луче, ночь.

Когда я открыла глаза и поняла, что нахожусь в текущем моменте и реальность остановила бег, то огляделась по сторонам. Я одна, за окном сумерки. Непонятно, начало или конец дня. Тело ломило, словно накануне я преодолела все одиннадцать тысяч футов Маунт-Худа. На мне было что-то вроде пижамы, и я не помнила, когда ее надела. Последние воспоминания представлялись сумбурными и скомканными. Я болела или это последствия эмоционального срыва?

Когда за окном рассвело, я поняла, что начинается новый день. День, который не принесет ничего хорошего. Я застонала и вцепилась зубами в подушку. Тоска по свободе и желание покинуть это место рвали на части. Ненависть к Виктору ослепляла. Я оказалась не готова к таким сильным эмоциям и провалилась в вязкую черноту. Когда я наконец выбралась из колодца забытья, оказалось, что по комнате ходит Адаберта и делает вид, что наводит порядок.

Увидев, что я смотрю на нее, она укоризненно произнесла:

— Ты разочаровала нас, Тереза. Твое поведение просто непростительно. Я три дня вымаливаю у Виктора прощение за позор, который пал на него по твоей вине, — она сокрушенно склонила голову. — Видимо, ты уже заболевала, и все это оказалось для тебя слишком тяжело. У тебя была сильная лихорадка. Нам даже пришлось вызвать врача...

Я отвернулась от нее и перестала слушать.

Несколько дней из-за слабости я не могла встать с постели. В голове ворочались тяжелые мысли, от которых ночами снились кошмары. Унылое однообразие нарушала только Сабина со своей неизменной тележкой. Есть не хотелось, во рту все время стоял железистый привкус. Когда я смогла встать, первым делом проверила дверь: заперта. Решетка на окне не поддавалась, и я долго изучала каминную трубу, пока не поняла, что не пролезу.

Меня больше не выводили на трапезы в гостиную и на выгул в саду. Я словно лишилась всех привилегий. Красивые платья висели на вешалке, и я с отвращением смотрела на них по дороге в уборную. У Адаберты пропал интерес к занятиям немецкому, уроки танцев тоже отменились, как и уроки истории. Про других учителей никто уже и не заговаривал. У меня появилась уйма свободного времени. Я пробовала читать, но не могла сосредоточиться. Развлекала себя тем, что швырялась в запертую дверь фарфоровой посудой и злорадно ухмылялась, наблюдая, как осколки разлетаются по всей комнате. Представляя, что швыряю ее в лицо Виктору. На третий раз Сабина привезла еду в пластиковой посуде.

Ждать было невыносимо. Почему Шлоссер возится так долго? Неужели нужно так много времени, чтобы организовать побег? Не копает же он тоннель. Я уже и сама была готова рыть землю, только бы сбежать. Я же в средневековом замке! Вдруг тут уже есть тайные ходы? Глупо, но хоть какое-то отвлечение. Если Шлоссер не справится, найду другой выход — просочусь в вентиляцию или отыщу окно без решетки. Что угодно, только бы не оставаться рядом с Виктором.

Я начала простукивать пол и искать любые подозрительные щели. Только эта цель давала силы вставать с кровати и жевать то, что приносили. Этому занятию я отдавала все ночи, застывая днем в блаженном оцепенении. Я обследовала каждый дюйм комнаты и ванной. Оставалась только гардеробная. Я старалась не думать о том, что буду делать, если не найду ничего и там, а Шлоссер так и не выйдет на связь. Тогда у меня больше не будет цели.

Играть по их правилам становилось все тяжелее. Обдумывая перспективу застрять в замке надолго, я испытывала тошноту и отвращение. Даже способность связно думать терялась, не выдержав отчаяния. Такая жизнь — стихия Адаберты. Я представляла себя на ее месте, пропускала через себя ее тщеславие и восторг от мишуры, и становилось легче. Если бы еще можно было научиться лицемерию Виктора, чтобы мать от меня отстала.

Спустя неделю Адаберта снова вывела меня в гостиную и в парк, словно щенка на поводке. Вопрос с балом тактично не поднимался. Виктор отправился на прогулку с нами, развлекая историями строительства замка и жизни своих предков. Некоторые рассказы звучали увлекательно, да и Виктор преподносил каждый, как истинную жемчужину. Он пытался подружиться со мной, старался изо всех сил, но я помнила, как искусен он во лжи, и понимала, что он просто пудрит мне мозги, поэтому лебезить перед ним не собиралась.

Как только Виктор нас покинул, за дело взялась Адаберта. По ее мнению, я вела себя неподобающим образом: не расшаркивалась перед маркизом, не внимала каждому его слову, не выказывала благодарности. Адаберта пыталась меня вразумить, но использовала не те слова и не те доводы.

— Тереза, ты делаешь только хуже, когда продолжаешь упрямиться. Ну что тебя не устраивает? Ведь ты могла бы получить все, что хочешь, а вместо этого устраиваешь глупые истерики, — завела она свою песню, одергивая на моем платье несуществующие складки.

— Думай, что хочешь, — глухо отвечала я.

Она сокрушенно всплеснула руками и удивленно покачала головой:

— Вот уж не ожидала, что ты окажешься такой недальновидной девочкой. Ты же будущая королева, ты должна пользоваться преимуществами своего рождения. А благодаря милости маркиза перед тобой невероятные перспективы.

— Этого хочешь ты, а не я, — безжалостно парировала я.

Мои ответы Адаберту раздражали.

— Ну подумай сама, что тебя ждет без поддержки Виктора? Хочешь состариться, ведя унылую жизнь в изгнании и бедности?

— Да, — твердо отвечала я.

Адаберта пришла в ужас.

— А как же маркиз? Он ведь столько для тебя сделал. Неужели в твоем сердце нет ни капли благодарности?

— Мне ничего от него не нужно. Пусть забирает все обратно.

Адаберта с негодованием встала в позу оскорбленной добродетели.

— С тобой совершенно невозможно разговаривать. Ты не желаешь слушать голос разума. Я начинаю думать, что Виктор был прав, когда называл тебя дикаркой. Я не знаю, каким еще способом из тебя можно сделать благовоспитанную девушку, достойную знатного рода. Будущую королеву!

Я еле сдержалась, чтобы не заорать ей в лицо, что думаю по поводу благовоспитанности. Пусть устроиться в пансион для юных девиц и командует там. Или она слишком горда, чтобы работать? Адаберта отвела меня обратно в мою комнату, одаривая возмущенными взглядами. Не забыв запереть замок напоследок.

Почему она верит Виктору? Ведь у них совершенно разные цели. Неужели он так искусно задурил ей голову? Для моей матери возможность носить красивые платья оказалась ценнее, чем собственная дочь. Лучше бы она умерла. Тогда я могла бы обманывать себя, представляя, что она походила на Келли или Лорейн.

В комнате больше не осталось бьющихся предметов, а то я швырнула бы парочку в дверь. Пытаясь успокоиться, я ворошила книги в шкафу, надеясь найти еще один сюрприз от Шлоссера. Под дверь подсунули записку.

«Сегодня в 2:00 дверь твоей комнаты будет не заперта. Охраны не будет. Направо до конца коридора, по боковой лестнице в подвал, к гаражу. У нас будет несколько минут».

Сердце забилось как сумасшедшее. Наконец-то! Я переоделась в старые джинсы и рубашку, запихнула записку в карман, проверила, что кулон лежит там же, и обнаружила, что нужно убить еще четыре часа. Никогда в моей жизни секундная стрелка не двигалась так медленно, каждое ее движение — словно поход через пустыню, туда и обратно.

* * *

В два я нажала на дверную ручку, и она повернулась. В коридоре стояла гулкая тишина. Дверь за мной бесшумно захлопнулась, а толстый бордовый ковер поглотил шаги. Я кралась вдоль стен и прислушивалась к каждому звуку, улавливая лишь свое дыхание, да легкий шорох подошв. Неужели получится? От волнения затряслись руки.

Скрипучие ступени привели в подвал. Из освещенной тусклыми желтыми лампочками полутьмы пахло резиной и бензином, вдоль стен и прямо посреди небольшой комнатушки стояли стеллажи с хламом — видимо, гараж. И где Шлоссер?

Впереди раздались резкие и громкие голоса. От испуга я застыла, а потом нырнула за стеллаж. Дальше за комнатушкой оказался целый зал, уставленный машинами. До ближайшей было футов десять. Вот он — билет на свободу. Теперь еще и ноги затряслись. Где могут висеть ключи?

Мужские голоса переговаривались где-то за машинами. Говорили по-немецки то ли двое, то ли трое. Может, Шлоссер занят и надо подождать? Но сколько? Я и так ждала слишком много. Голоса замолкли. Несколько секунд стояла тишина, и я заволновалась сильнее. Может, я пришла рано? Или, наоборот, поздно? Я перебежала к соседнему стеллажу. Удалось разглядеть три фигуры за машинами.

— Твое предательство даже не достойно обсуждения. И давно ты работаешь на Рейнера? — я узнала властный голос Виктора и вцепилась в стеллаж. Нет! Виктор тут, значит, все пропало!

— Я всегда был предан ему, — ответил мужской голос.

Перед глазами от страха запрыгали звездочки.

— Ты же понимаешь, что это значит? — зловеще произнес Виктор, и у меня мурашки побежали по спине.

Я заметила его: даже в полутьме угадывались очертания фигуры и характерная осанка. Перед ним на коленях стоял человек, который показался знакомым. Позади маячили еще две фигуры. Шлоссер привел меня в ловушку!

— Делай то, что тебе велит совесть. Я со своей в мире, — спокойно ответил человек на коленях, и я поняла, почему он кажется знакомым.

— Как бы я хотел, чтобы на твоем месте был Рейнер, — его тон не оставлял сомнений — он в восторге от того, как складывается ситуация.

— Этого никогда не произойдет, — с достоинством ответил Шлоссер. Он рискует из-за меня и словно даже не боится Виктора. Такой смелый!

— Увидим, — отрезал Виктор.

Раздался выстрел, и преданный сторонник отца как подкошенный упал на пол. Я охнула и отпрянула назад, наткнувшись спиной на что-то жесткое. В ушах застучал пульс, я до боли закусила губу, чтобы себя не выдать. От ужаса волосы на руках встали дыбом, и никак не получалось сделать вдох. Виктор убил человека! Застрелил как бешеную собаку. Походя, словно делает так каждый день. Я испугалась, что закричу и зажала ладонями рот. Виктор и меня убьет, если обнаружит. Последняя мысль встряхнула, я снова услышала его деловитый голос.

— ...терпеть. Соберите команду и отправляйтесь в Портленд. Убейте, наконец, Рейнера. И его дружка Эберта тоже. Он вечно лезет, куда не просят.

Я похолодела. Может, я что-то не расслышала?

— Можете взять «Цесну», — небрежно произнес Виктор.

Одна из теней что-то спросила, ни Виктор в бешенстве гаркнул:

— Отправляйтесь немедленно! Доведите уже дело до конца!

И тень не решилась спорить, приняв позу безусловной покорности.

— И приберите тут, — брезгливо бросил Виктор и развернулся, вытирая руки о платок.

Перед глазами все поплыло: маркиз пройдет к лестнице за моей спиной? Куда он дел пистолет? Наверняка там остались пули, а мне хватит и одной. Я почти ощутила холодный свинец в теле и успела подумать, что, возможно, скоро увижу Келли. Тело окаменело.

Виктор ушел в темноту в другую сторону.

Я уставилась перед собой, переводя дух. Что делать? План сорвался, и вряд ли я сумею вернуться незамеченной, да и не собираюсь возвращаться. Теперь только вперед.

Две тени, вступив в круг света, превратились в рослых мужчин, в одном из которых я с содроганием узнала того Рыжего, который убил Келли. Я поперхнулась негодованием. С самого начала Виктор ломал комедию, изображая святую наивность и наговаривая на короля, а убийца Келли находился прямо за стеной. Пришлось опять зажать рот, только теперь я боялась, что из горла вырвется рык. Ненависть к Рыжему и к Виктору вспыхнула с новой силой, хотелось, выбежав из укрытия, исцарапать Рыжему все лицо и бить его, пока он не перестанет дергаться. Три месяца среди лжи и насилия определенно изменили меня к худшему.

— Разберись с этим, — кивнул Рыжий на тело на полу. — Я договорюсь с Бруком и позвоню в Кефлавик.

— Почему я? — обиженно спросил второй.

— Потому что ты новенький, де Йонги, а я тот, кому Виктор передает приказы, — угрожающе зашипел Рыжий. И добавил на ходу: — И принеси ключи от «Транспортера». Там полный бак.

Он ушел за Виктором. Де Йонги, продолжая бурчать себе под нос, оттаскивал тело в сторону. Я искренне жалела о смерти Шлоссера, к тому же оказавшемся таким благородным и честным. Мой путь устлан кровью и трупами. Меня передернуло. Но от сожалений толку мало, надо действовать. Ноги подкашивались, колени дрожали, пришлось уцепиться за стеллаж и пережидать головокружение. Потные ладони скользили по металлу. От шока даже подташнивало и хотелось плакать, но сидеть тут и рыдать бессмысленно. Под одной крышей с убийцами не останусь больше ни секунды.

Адреналин сгорел, накатила жуткая слабость. Я выбралась из укрытия и огляделась. В дальнем углу за машинами маячила дверь. Если выйду, придется блуждать по чужой стране без денег и документов, надеясь встретить сторонников отца. Это глупо. Что сказала бы Келли, узнав, что я поступила как последняя трусиха и бросила отца и Ника в беде, даже не попытавшись помочь? Можно отправиться к королю, но пока буду добиваться встречи, упущу время.

«Фольксваген Транспортер» стоял недалеко. Как раз между мною и дверью. Возможность сама шла навстречу, будто бы искупая неудачи перед этим. Если удастся пробраться на самолет, о котором говорил Виктор, они сами привезут меня к отцу. Но если поймают, предыдущая жизнь здесь покажется раем, по сравнению с тем, что устроит мне маркиз, а я не сомневалась, что его извращенная фантазия далеко зайдет. Внутри вспыхнули его ненависть и злость, смешались с моим страхом и оставили только один вариант — бежать. Я решительно пошла к «Фольксвагену».

Акт седьмой «Побег» прошу считать открытым.

Я осторожно распахнула заднюю дверь грузовичка. Интересно, почему Рыжий упомянул Исландию?

Мы ехали целую вечность. В багажнике «Фольксвагена» я цеплялась за грязный коврик, пахнущий маслом и резиной, и надеялась, что никому не придет в голову сюда заглянуть, чтобы положить сумки. Багажник уже занят беглой и напуганной принцессой. Мне казалось, что я огромная, что мои ноги торчат наружу, и все их видят, и слышат мое дыхание. Я скрючилась, как могла, и вжалась в пол. Пыталась разобрать, что говорят в салоне, но гул двигателя заглушал речь.

«Фольксваген» остановился. Послышались глухие голоса, машина чуть качнулась, когда из нее выходили «шестерки» Виктора, хлопнули двери. Голоса отдалились, и долго стояла тишина, поэтому я решилась вылезти. Багажные двери щелкнули и распахнулись в ночь. От страха я прикусила губу: только бы не увидели.

Огромный самолет, стоящий ярдах в сорока, казался музейным экспонатом. «Фольксваген» припарковали у ангара, куда, видимо, все и ушли. Значит, мне туда не надо. Я пошла к самолету, стараясь, чтобы машина закрывала мой путь от тех, кто может выйти из ангара. Если меня заметят, придется бежать куда глаза глядят. В прямом смысле. За периметром огней взлетной полосы скрывалась неизвестность, но лучше туда, чем обратно к маркизу. Пустой трап звал внутрь, но опасение нарваться в салоне на людей Виктора останавливало.

Внимание привлек открытый люк под крылом самолета. Заглянув в него, я увидела пустую темную нишу. Багажный отсек! В голове всплыло несколько книг, в которых фигурировали самолеты. В одной из них писали, что багажные отсеки прогреваются вместе с салоном и даже кондиционируются, ведь частенько там перевозят животных. Ангелы-хранители сегодня определенно бросили все дела, чтобы мне помочь. Я заползла в самый дальний и темный угол и вжалась в стену в надежде слиться с ней как хамелеон.

— Крюгер, вы ничего не забыли? — послышался окрик вдали.

— Нет, — произнес голос Рыжего совсем рядом. — Только одна сумка. Багажник не нужен.

И, прежде чем я успела по-настоящему испугаться, люк щелкнул. Самолет загудел, и мы взлетели.

Осталось только посмеяться над шутками судьбы. Я выбралась из плена, но все равно придется провести много часов под замком в кромешной темноте и тесноте. Я могла вытянуть ноги, но не могла встать и выпрямиться. Приходилось лежать на полу, свернувшись калачиком от холода. Нервная дрожь перестала сотрясать тело, а звук выстрела звучать в голове, и я смогла оценить иронию. Иначе как колоссальным везением всю эту рисковую авантюру не назовешь.

Я развлекала себя разыгрыванием в голове сценок, в которых Виктор обнаруживает, что пленница пропала. Вот он заходит утром в комнату, пожелать доброго утра, но в комнате никого не оказывается. Он зовет охранников, а потом Адаберту, и та всплескивает руками и начинает заглядывать в шкафы и под кровать. Конечно, никого там не находит и застывает, испуганно смотря на Виктора. Я не сдержала злорадного хихиканья, когда представила выражение лица маркиза. Кольнула мысль: как бы он не стал отыгрываться на окружающих — Адаберте или других охранниках. Охранников было жалко больше, чем мою холодную и отстраненную мать.

Как отец смог обмануть Виктора и внедрить своего шпиона, я не могла даже представить. А теперь, по моей вине, просто потому что я существую, оборвалась человеческая жизнь. Попытки уснуть не увенчались успехом, только замучили полубессознательным бредом. Мешали угрызения совести и неизвестность.

Гудение и вибрация пола напугали до чертиков. Адреналин шарахнул в кровь. Вряд ли самолет разваливается, наверное, выдвигаются шасси. Все грохало и бухало, потом меня чуть-чуть покидало от стенки к стенке, и, когда бояться уже не осталось сил, все затихло. Мы приземлились? И как теперь выбраться? За стеной раздались глухие удары, гул и шуршание. Потом они прекратились, и спустя целую вечность самолет снова загудел, разгоняясь и взлетая. На секунду я запаниковала, а потом сообразила: Кефлавик — аэропорт Исландии. Скорее всего, мы приземлялись на дозаправку. Путь из Этерштейна на западное побережье США не близок. Следующие часы, чтобы отвлекать себя от голода и жажды, я пыталась сообразить, что буду делать в Портленде. Сложная задача: сорвать готовящееся покушение на отца и Ника. В конце концов, пришла к неутешительному выводу — вызвать огонь на себя будет самым надежным способом.

Сейчас бы я согласилась на все. Было темно и холодно, мышцы затекли, а еще очень хотелось пить, есть и в туалет. Нетерпение и страх не давали покоя: за время полета я сто раз ощупывала крышку люка, надеясь, что она открывается изнутри. Умереть в багажном отсеке самолета, почти добравшись до цели, было бы обидно.

Наконец мы приземлились. Гудение и грохот затихли. Ручка посередине люка повернулась, когда я ее покрутила, крышка щелкнула, откидываясь наверх, и чуть не заехала мне по зубам.

Я осторожно выглянула, жмурясь от солнечного света. Вылезла и чуть не упала: ноги отказывались стоять ровно.

По посадочному полю ходили люди в оранжевых жилетах, занятые таинственными делами, стояли самолеты, еще какой-то транспорт. Нужно куда-то спрятаться. Я поковыляла в сторону длинной приземистой машинки, похожей на огромную тележку из магазина. На переднем сиденье никого не было, зато лежала оранжевая жилетка. Не останавливаясь, надела ее на ходу и заметила, какая я ужасно грязная. Руки и джинсы были в темных разводах, наверняка еще и лицо чумазое. Шагая по бесконечному взлетному полю, я с трудом сдерживала слезы от усталости и страха. Только злость и ненависть к Виктору придавали сил, а еще огромная надпись «Аэропорт Портленда». Побег удался! Просто невероятно! Значит, и дальше повезет.

В кармане жилета обнаружилась бутылка воды. Это очень кстати, но лучше бы судьба не разменивалась на такую ерунду, а приберегла свою милость для самого главного.

Я спряталась за погрузчиком и судорожно выдохнула. Нужен план, сомневаюсь, что по взлетному полю можно просто так ходить. Внутри аэропорта наверняка спросят документы, которых у меня нет. Я устала и, что самое главное, у меня не было времени. Люди Виктора прямо сейчас направлялись к отцу и Нику. Что же делать? Как выбраться из аэропорта?

Ярдах в тридцати проехал полный автобус. Я проследила, откуда он взялся: на поле, в полумиле от меня, стоял самолет с открытым люком и спущенным трапом. Наверное, автобус забрал пассажиров. Можно попытаться прикинуться пассажиром самолета и сесть на такой автобус. Что делать внутри здания, решу потом. Сейчас главное — убраться с поля.

От тошноты и слабости заболела голова, перед глазами замелькали темные круги. Еще не хватало бухнуться в обморок. К самолету ехал второй автобус, видимо, в один все не поместились. Далековато, но больше ждать нельзя. После всего пережитого я устала осторожничать и бояться, словно это уже была не я. Вынырнув из-за погрузчика, я направилась к цели.

Автобус приближался к самолету, пассажиры начали спускаться по трапу. Им помогали два охранника. Пришлось сделать крюк и обойти самолет, чтобы никто из них не заметил меня раньше времени. Жилетка осталась валяться на поле, а я спряталась за шасси. Дождалась, когда никто не будет смотреть в мою сторону, и встала у края толпы, делая вид, что стояла тут с самого начала. Никто не обратил на меня внимания, когда я зашла в автобус вместе с толпой. Встала ко всем спиной, вжавшись в угол, и слушала, как обсуждают погоду в Сан Диего. Похоже, самолет прилетел оттуда. Через пять минут автобус распахнул двери у здания аэропорта, и я вышла вместе с толпой.

Пассажиры направились ко входу с вывеской «Терминал для внутренних рейсов». Я пошла за ними. Шум в аэропорту показался чужеродным и нелепым, словно я прилетела на другую планету. Заметив значок женской фигуры на двери, я ринулась туда, уворачиваясь от путешественников. В туалете я привела себя в порядок, кое-как смыв с рук и лица грязь, но даже после из зеркала на меня смотрело бледное и растрепанное чучело. Я показала отражению язык и выбежала из туалета.

Несмотря на раннее утро, внутри здания было полно народу. На минуту я растерялась, пытаясь разобраться, и направилась туда, где, по моему предположению, находился выход. Толпа стала гуще. Пришлось снизить темп, и вместо бега выходило бессистемное метание в попытках избежать контакта. Но, даже маневрируя и огибая, я все равно сталкивалась со спешащими и озабоченными проблемами путешественниками, каждый раз получая то заряд утренней бодрости, то панический страх полета, то радостное предвкушение отпуска. Каждая такая вспышка понемногу отнимала у мира насыщенность, пока он не стал похож на картинку, искаженную куском бутылочного стекла.

По пути попалась телефонная кабинка, и я забежала в нее, чтобы немного прийти в себя. Слишком много чужих ощущений вызвало покалывания по коже, словно на все тело напялили что-то колючее, например, тесный шерстяной свитер. Отдышавшись, я вцепилась в телефонную книгу, но только расстроилась. Куда звонить, я не знала. Пока буду разбираться, потеряю время. Я выбралась из кабинки и помчалась дальше. Наконец-то выход. Я выскочила на улицу. Заметив такси, метнулась к нему, но меня тут же оттеснили.

Длинная линия беспокойных путешественников кидала на меня нервные взгляды. Я растерянно проследила за очередным уехавшим такси. У меня нет на это времени. Я помчалась вдоль дороги, надеясь на очередное чудо. Силы заканчивались, когда я добежала до шлагбаума на выезде со стоянки аэропорта. Проскочив его, буквально налетела на пустое такси, но вовремя остановилась. Пока таксист ругался, заскочила внутрь и выпалила адрес, подсмотренный в правах Ника. Мое любопытство в кои-то веки сослужило хорошую службу.

— Ты что, на пожар опаздываешь? — недовольно выкрикнул таксист, оборачиваясь.

— Да! — почти прокричала я. — Можно, пожалуйста, побыстрее.

Он сощурил глаза. Представляю, какое зрелище ему открылось: грязное и всклокоченное нечто, с трудом переводящее дух.

— У тебя деньги-то есть? — скептически спросил водитель.

— Я заплачу.

Если буду вежливой, меньше шансов, что он просто вышвырнет меня из такси.

Обернувшись, чтобы посмотреть на огромную надпись «Аэропорт Портленда», я осознала, что сбежала. Но радоваться пока не получалось. Слишком многое еще предстояло сделать.

На меня пролился поток жалоб водителя на постоянные кражи, обнаглевших воришек, ленивых полицейских. С некоторых пор у меня появился хороший опыт игнорирования отдельных людей, поэтому я перестала слушать и нетерпеливо дрыгала ногой на каждом светофоре.

Подъезжая к дому Ника, я увидела, как Лорейн вместе с детьми выходят на улицу. Я выскочила из такси, не дожидаясь остановки, и проигнорировала гневные выкрики водителя.

— Лорейн, Лорейн! Мне срочно нужен Ник. Где он?

Она испугалась и отпрянула, загораживая детей. Дети смотрели на меня широко открытыми глазами.

— Тереза, — Лорейн окинула меня удивленным взглядом, — мы думали, ты… разве ты была не в…

— Да, да, мне нужен Ник. Где Ник? — я подпрыгивала от нетерпения.

— Он на работе. Что случилось? — она сердито сощурила глаза.

— Ты можешь ему позвонить? Он нужен мне прямо сейчас. И отец. Он мне тоже нужен. Где он? Ты знаешь? Вопрос жизни и смерти.

Лорейн не успевала отвечать. Она только полезла в сумку за телефоном, но водитель такси напомнил о себе:

— Эй, мне кто-нибудь заплатит? Счетчик еще включен, имейте в виду.

Я в отчаянии посмотрела на Лорейн. Она перевела взгляд на таксиста, и я вспомнила ее драконов огонь. Таксист поутих, пока она рассчитывалась, а я нервно следила за ней, преодолевая желание попросить поторопиться.

— Папа говорил, что ты принцесса. Но что-то ты не очень похожа на принцессу. Где твое красивое платье? — разочарованно протянула Саманта. — И ты опять грязная. У тебя нет ванны?

Мне захотелось рассмеяться, но я сдержалась, опасаясь, что смех перерастет в истерику.

— Прости, Саманта. Сегодня я не надела красивое платье.

Джереми молча рассматривал меня, а Бен прятался за ногами брата. Наверное, он успел меня позабыть.

— Дети, придется нам отложить поездку. — Лорейн вернулась обратно. — Мне нужно помочь Терезе.

Я удивилась: почти приготовилась к тому, что меня прогонят.

— Мам, мы же договаривались, — обиженно буркнул Джереми.

— Прости. Попрошу миссис Грин присмотреть за вами. Давайте-ка, идите в дом, — увещевала детей Лорейн, и с ней не хотелось спорить. Ей бы в армии командовать.

Они недовольно надули губы, но послушались.

Я вилась вокруг Лорейн, не сводя глаз с телефона в ее руке, пока она звонила миссис Грин и просила ее срочно подойти. Хорошо, что она жила недалеко, и нам не пришлось долго ждать.

— Тереза, что произошло? Ты можешь объяснить? — недовольно спросила Лорейн, набирая Ника. Она слишком медленно нажимала на клавиши, а телефон слишком долго устанавливал соединение. — Может, зайдешь в дом?

— Нет! Звони!

Для усиления эффекта я грозно уставилась на нее. Она хмыкнула и произнесла:

— Ник не отвечает.

— Где отец? — я в отчаянии замотала головой. — Ты можешь отвезти меня к нему? Его собираются убить. И Ника.

Я ринулась к ее красному «Форду Фиеста», дергая за ручку водительской двери.

— Давай я поведу, — подскочила она, уверенно отпихивая меня. — Начало рабочего дня. Шон, вероятно, направляется в офис. Перехватим его там.

В машине я немного расслабилась. Самое сложное позади. Нужно всего лишь поговорить с отцом или с Ником, и все наладится.

— Откуда ты знаешь про покушение? — голос Лорейн звенел от волнения, хотя внешне это никак не проявлялось. По-моему, даже ее проняло, хотя я отчетливо представляла, как она, стоя на руинах разрушенного мира, хладнокровно строит планы на будущее детей. — Шон говорил, что ты в Этерштейне. Он знает, что ты здесь?

— Нет, но должен узнать как можно скорее. Нам долго ехать?

— Почти приехали, — Лорейн сосредоточилась на дороге. У меня даже мелькнула мысль, что это я слишком бурно реагирую. Тут она бросила на меня настороженный взгляд. — Ты поэтому вернулась? Из-за покушения?

— Вернулась, потому что хотела, — пусть только кто-нибудь попробует со мной поспорить.

Она нахмурилась, как будто ожидая другого ответа и спросила:

— Им угрожает Виктор?

— Ты знаешь его? — я удивилась.

— Лично нет, слава богу. Но наслышана. По-моему, от него одни неприятности.

— Не то слово.

— Тогда странно, что ты решила его навестить.

— Что? — я задохнулась от неожиданности.

— Приехали, — напряженно сказала Лорейн, паркуя машину. — Офис Шона.

Я выскочила из машины.

— Что ты собираешься делать? — Лорейн выскочила вслед за мной. Она спросила деловито и собранно. Видимо, жен полицейских не так легко испугать, или, возможно, это особенность самой Лорейн. Интересно, где они с Ником познакомились? В армии?

— Собираюсь это предотвратить. Мне нужно предупредить отца. Он — первая цель, — меня сковал ужас. А если я опоздала? Если они уже добрались до него? — Дозвонись до Ника. Скажи ему, чтобы опасался рыжих.

Лорейн открыла было рот, чтобы переспросить, но я уже убежала к девятиэтажному стеклянному зданию.

В огромном холле было пусто. Впереди за стойкой администрации маячила секретарша. Мужчина на лавочке в центре зала читал газету. Из-под нее виднелись только его ноги. В противоположном углу справа несколько человек, стоя в кружочке, что-то оживленно обсуждали. Я оглядывалась по сторонам, пытаясь сообразить, как поступить. Наверное, лучше будет просто спросить. Интересный вопрос — пускают ли к директорам компаний нищенок вроде меня?

По дороге к стойке я пыталась привести себя в порядок: пригладить волосы, оттереть грязь с джинсов. Вряд ли вышло.

Мужчина на лавочке увлеченно читал. Страница с заголовком «Сенаторы штата Орегон на открытии обновленного Орегонского Центра Собраний» скрывала его с головой. Газета опустилась, и меня бросило в пот: тот самый второй из подвала — де Йонги. Он выпучил глаза и открыл рот от удивления. Мы смотрели друг на друга, пока я не метнулась в сторону. Инстинкты сработали быстрее и принесли меня к двери, которую я заметила раньше, но не придала значения.

Дернув ручку, я вывалилась на парковку. С дико бьющимся сердцем подпирая дверь, я проклинала неведомые силы, которые решили, что сегодня их помощь больше не нужна.

Что делать? Бежать и отвлечь де Йонги на себя? Идея неплоха, но есть еще Крюгер, чье местонахождение не понятно, и кто-то третий, про которого мне вообще ничего не известно. Если уж бежать, то с фанфарами.

Я нажала кнопку пожарной сигнализации.

Сирена послушно завыла, а я торопливо пробиралась сквозь стоящие машины и озиралась, мечтая стать невидимкой.

— Мисс, сработала пожарная сигнализация. Вы должны покинуть здание.

Я дернулась от неожиданности. Вот разиня. Преисполненный чувством долга охранник стоял в пяти шагах от меня.

— Я покину, обещаю.

И осталась стоять, прижавшись к колонне, но охранник не сдавался.

— Пойдемте, я вас выведу.

Он схватил меня за локоть, но я вырвалась. Послышалось или хлопнула дверь?

— Не стоит беспокоиться, я сама.

Но охранник даже не думал идти на попятную. Цепко схватил меня за локоть и потащил к выходу.

— Даже если это учебная тревога и реальной опасности нет, вы все равно должны покинуть здание. Это может спасти вам жизнь.

— Я вижу дверь, я выйду сама. Может быть вам стоит проверить, нет ли здесь еще кого-нибудь?

Он посмотрел на меня так, как будто я только что открыла ему тайну вселенной, но уходить не спешил. Почему он не отстает? Его эмоции — плоские и однообразные — почти не затронули меня. Слишком сильно я была озабочена своими.

Крюгер и де Йонги вынырнули из-за машины впереди. Я отпрянула назад, но охранник не отпустил, предупреждающе выставив вперед свободную руку.

— Вы должны немедленно покинуть здание.

Раздался выстрел, и охранник, издав резкий икающий звук, медленно осел на пол. Опалив недоумением и растерянностью, он выпустил мой рукав в последний момент. Я в ужасе уставилась на него, замершего на полу в нелепой позе. На рубашке расползалось темное пятно. Я даже не успела понять, кто стрелял, и с недоумением разглядывала капли крови на тыльной стороне ладони. Крюгер и де Йонги деловито шагали в мою сторону. Я попятилась.

Во мне взвыл первобытный инстинкт выживания. Я не вернусь, ни за что не вернусь! Я вспомнила, чему учила Келли и встретила де Йонги резким ударом в горло. Он отпрянул, не сводя с меня тяжелого взгляда. Ударила Крюгера в колено и приготовилась ко второму удару — в живот, но первый удар оказался слишком слаб. Полный гневного возмущения, Крюгер схватил меня за руку. Я со всей силы лягнула его в пах. Тогда он отпустил и согнулся. Самое время бить в шею.

Но тут де Йонги резко толкнул меня, швырнув на капот машины. Я распласталась на животе, в самой незащищенной позе — раскинув руки. И тут же он подхватил меня, не дав сползти на пол. Я чувствовала недоумение де Йонги от моего сопротивления. Инстинктивно я уперла ноги в капот и со всей силы оттолкнулась назад. Если выпустит, убегу. Мы упали навзничь, но он держал цепко, ругаясь сквозь зубы. Я попыталась ударить его головой, но подоспевший Крюгер с размаху влепил мне болезненную пощечину, из-за которой во мне вспыхнул гнев и на несколько секунд я выпала из реальности. Когда очухалась, они уже связали мне руки за спиной. Я лежала на капоте, и де Йонги, испытывая удовлетворение от успешно проделанной работы, прижимал меня к нему еще сильнее, чтобы не дергалась.

Унижение было ошеломляющим, звенящим. Ломающим.

Я безнадежно заерзала, пытаясь сбросить с себя де Йонги, но он как будто и не замечал. Крюгер возился в машине. Я не поняла, что он там делает, пока машина не завелась и де Йонги не начал запихивать меня внутрь. Я сопротивлялась, как могла, даже звала на помощь, но ведь я сама включила сирену. Все, кроме нас и мертвого охранника, уже покинули здание.

С громким визгом покрышек машина выскочила со стоянки. Глотая злые бессильные слезы, я лягалась и лягалась, пока Крюгер не бросил с переднего сиденья:

— Утихомирь ее.

Услужливый де Йонги сжал мне ребра так, что сперло дыхание. Я затихла, ощущая, как ненависть плавит мозг, лишая последних остатков разума.

— Есть проблема. Встречаемся через десять минут, — сказал Крюгер по-немецки. В его руке был телефон.

Я могла только пережидать бурю внутри и радоваться, что успела все рассказать Лорейн и включить сирену. Теперь с каждой секундой эти головорезы все дальше от отца и Ника.

Машина остановилась у реки, съехав под мост. Там уже стоял тот самый третий, видимо, Брук. Он кисло наблюдал за машиной, а когда подошел ближе, я его узнала. В тот день, когда Крюгер убил Келли, Брук был там, стоял рядом, а потом уехал на нашей машине вместе с Келли. Я сжала челюсти так, что хрустнули зубы.

— Какого дьявола вы меня дергаете? Я работал, — хмуро бросил Брук, когда Крюгер вышел из машины.

— Я же говорю, у нас проблема.

— И вы не можете решить ее сами? — кисло переспросил Брук.

Несмотря на то, что они говорили по-немецки, я отлично их понимала.

Крюгер нервно оглянулся на машину. Де Йонги вышел, оставив дверь открытой. Мне некуда было деться, и я сидела на заднем сиденье, когда Крюгер продемонстрировал Бруку проблему, то есть меня.

У того глаза вылезли на лоб.

— Святые небеса, вы что, издеваетесь? Как она сюда попала?

— Я не знаю, — развел руками Крюгер.

— Где вы ее нашли? — удивлялся Брук.

— В офисе Рейнера, — нервно бросил Крюгер.

Брук присвистнул и с любопытством спросил:

— Откуда она узнала?

— Даже не представляю, — еще более нервно сказал Крюгер.

— Может, спросим у нее? — предложил Брук и все трое, как по команде, уставились на меня.

— Как ты сюда попала? — грозно спросил Крюгер по-английски.

— Вы сами меня привезли, — с готовностью ответила я.

— Не конкретно сюда, а в Портленд? — злобно уточнил он.

— Я уже ответила, — пожала я плечами.

У Крюгера раздулись ноздри, а лицо превратилось в кровожадную маску. Он протянул ко мне руку, и я испугалась, что меня снова будут бить, но Брук перехватил его, переходя на немецкий.

— Погоди, что будем делать с Виктором? Надо ему доложить.

У Крюгера исказилось лицо. Как хорошо, что есть кто-то, кого он боится.

— А что мы скажем ему о том, как она здесь оказалась? — подал голос де Йонги, и Крюгер злобно посмотрел на него, словно мечтая, чтобы тот провалился сквозь землю.

— Она летела с нами на самолете, — уверенно сказал Брук. — Это единственный вариант.

— Как она на него попала? — удивлялся де Йонги. — Она же вроде сидела под замком. Может, ее Шлоссер выпустил?

Они опять посмотрели на меня. Я угрюмо им усмехнулась. Брук задумался.

— А это точно она? Мало ли похожих…

— Надо позвонить Виктору. Тогда мы точно узнаем, — довольно заявил де Йонги.

Я не поняла, чему он так радуется. Крюгер рассвирепел и вскинул руку. Мне показалось, он ударит де Йонги, но он только угрюмо бросил:

— Звони.

— Я? — удивился де Йонги. — Он же передает приказы через тебя. Ты и звони.

У Крюгера заиграли желваки на скулах.

— Звони, — Брук в упор смотрел на Крюгера.

Крюгер решился и достал телефон. Я слышала напряженный голос Виктора даже на расстоянии.

— Маркиз, возникла непредвиденная ситуация, но мы ее решили, — голос Крюгера почти не дрожал, когда на него из трубки полился шквал ярости и гнева. — Да, она здесь.

Я судорожно вздохнула, ненавидя себя за то, что попалась.

— Да, похоже на то... Не знаю... Даже не представляю… Что нам делать?

Брук и де Йонги напряженно вглядывались в лицо Крюгера. Конечно, ведь ему достаются все шишки. На последний вопрос Виктор так громко рявкнул в трубку, что услышала даже я:

— Везите ее обратно! Немедленно!

И продолжал с яростью и негодованием выговаривать что-то еще. У Крюгера по виску стекала капля пота. Закончив разговор, он выглядел пробежавшим кросс.

— Задание меняется, — переведя дух, угрюмо заявил Крюгер и мотнул головой на де Йонги. — Мы везем ее обратно. — Он ткнул в Брука: — Ты остаешься здесь до дальнейших распоряжений.

— И что мне делать? — возмутился Брук. — Я же должен заняться Эбертом.

— Хочешь перезвонить Виктору и уточнить? — ехидно поинтересовался Крюгер.

— Ладно, забирайте ее и валите. Вам придется объяснять, кто ее выпустил, — злорадно посмеивался Брук.

Крюгер бросил на него бешеный взгляд, и все трое подозрительно уставились друг на друга.

Я уже почти добралась до противоположной двери и приготовилась выскочить, как вдруг де Йонги сел рядом и дернул меня на себя.

— Куда собралась, принцесса?

Я насупилась и отвернулась. Пока они болтали, я пыталась освободиться от пут, но поняла, что это не так-то просто.

Крюгер и де Йонги везли меня обратно, в аэропорт. От досады хотелось плакать. Я была так близко и вот все закончилось. Внутри крепла решимость сделать все что угодно, чтобы не оказаться снова в поместье Виктора.

В аэропорту я жадно искала любую возможность для побега. Много места, много людей — идеальный вариант. Но оказалось, что для частных рейсов существует особый гейт, абсолютно пустынный, где нас даже не стали особо досматривать, а просто пропустили. Я попыталась привлечь внимание охраны, но только пискнула, де Йонги сжал меня так, что я не смогла вдохнуть. Дернув мои связанные руки, он проверил, что они скрыты курткой и потащил дальше. Я даже не могла злиться на него. Он всего лишь старался выслужиться перед Крюгером, немного его побаиваясь. Наверное, планировал сделать карьеру.

Мы вышли из здания на взлетное поле, и я поняла, что упустила все возможности.

Сделав последний отчаянный рывок, я побежала к дальнему терминалу международных рейсов, надеясь затеряться среди людей. Пока де Йонги приходил в себя, хромая на одну ногу, после того как я со всей силы лягнула его в колено, Крюгер догнал меня, ругаясь на чем свет, и, не особо церемонясь, доволок до самолета.

Меня пристегнули в первом ряду к креслу у иллюминатора и оставили сидеть под пристальным взглядом обиженного де Йонги, потирающего колено. Я провожала пробегающее мимо здание портлендского аэропорта и искала поводы для оптимизма. Срыв покушения на отца и Ника и пара часов свободы — не так уж и плохо.

Но я не могу вернуться обратно. И не вернусь!

— Развяжи меня, — я поднесла связанные руки де Йонги под нос. Он скривился. — Я в самолете, куда я денусь?

— А вдруг ты снова что-нибудь выкинешь? — он подозрительно покосился.

— Выкину, если не развяжешь, — пообещала я. Он нахмурился и отправился спрашивать у Крюгера, можно ли меня развязать. Крюгер раздраженно рявкнул на де Йонги и ушел в кабину пилота.

— Ничего не выйдет, принцесса, — де Йонги с довольным видом бухнулся обратно на соседнее кресло. — Ты себя плохо вела, поблажки отменяются.

В груди стало больно, словно де Йонги снова сжал меня, как тогда в машине. От ненависти к нему, к ситуации, к собственной беспомощности хотелось заорать, разбить де Йонги лицо и выпрыгнуть из самолета. Что угодно, только не лететь обратно! И не видеть Виктора! Я стиснула зубы, пережидая шквал эмоций.

На руках остались капли крови охранника. Оттереть их не вышло: они только больше размазались по коже. Охранник пострадал из-за меня, отец и Ник в опасности из-за меня. Больше такого не произойдет!

Де Йонги пялился на включенное табло «Пристегните ремни». Край его куртки задрался, и под ней поблескивала рукоятка пистолета. Со связанными руками много не сделаешь, но мне много и не надо — только убраться с самолета. Запру де Йонги в туалете, найду парашют и прыгну. В плане было два слабых места: Крюгер может выйти из кабины пилота в любую секунду, и я не умею прыгать с парашютом. Будем надеяться, что Крюгер занят, а прыжок — ерунда. Подумаешь, всего-то шагнуть в бездну. Приятнее, чем прикосновение Виктора.

Я щелкнула ремнем безопасности. Де Йонги тут же развернулся и схватил за руку.

— Сиди спокойно!

— Я хочу в туалет.

— Еще нельзя.

Его холодная сосредоточенность прояснила голову. Я словно смотрела на себя со стороны. Лучшего шанса не будет: на весь салон только двое пассажиров — де Йонги и я.

Раздался звуковой сигнал и табло погасло. Де Йонги с досадой поморщился и вставать не торопился. По-моему, он выбрал не ту работу, если не любит быть на побегушках.

— Или сделаю это прямо тут.

Де Йонги убрал руку и встал, демонстративно пропуская вперед. Я пошла по проходу. Замутило, руки задрожали от страха. Весь мой план был чистой импровизацией от начала и до конца, так не будем останавливаться.

Самолет слегка тряхнуло, будто он подталкивал меня к действиям, и де Йонги прижался к креслу. Я проскочила под рукой де Йонги ему за спину. Пока он поворачивался, выхватила у него из-за пояса пистолет, отскочила и направила прямо ему в грудь.

— Принцесса, не дури, — он растерялся всего на секунду, поднял руки и с нервной ухмылкой шагнул ко мне. — Ну-ка, отдай.

— Стой, — я щелкнула предохранителем. Спасибо Келли.

Де Йонги напрягся и застыл.

— Иди назад, — я направила пистолет ему между глаз и попыталась успокоить дрожь в руках. Де Йонги и не думал слушать: стоял и сверлил меня укоризненным взором. С какой стати я решила, что он послушает и даст себя запереть? И что делать? Я покрылась холодной испариной.

Он посмотрел мне за спину. Крюгер?

Де Йонги подскочил и ударил по рукам. Дуло ушло в сторону. Я вцепилась в пистолет до боли в зубах, наступила де Йонги на ногу и пихнула локтем. Но чертов наемник даже не поморщился, вжал меня в спинку кресла и навалился сверху. Крюгера не было, обманщик!

— Отдай, пока не поранилась, — прошипел он. — И я умолчу об этом инциденте.

Де Йонги не злился, скорее, побаивался. Зато злилась я — на свою беспомощность; на отца, который не помог; на мать, которая даже ни разу по-настоящему не поинтересовалась дочерью; на Келли, которая умерла и оставила меня одну в этом аду; на Крюгера, который отнял все, что у меня было, а теперь собирался отнять даже то, что могло бы быть. Де Йонги мне ничего не сделает, ему велено привезти принцессу живой, а вот я могу делать все.

Удар лбом в нос не получился, скорее я попала по подбородку. Зато де Йонги недоуменно дернулся и отвлекся. Хватка вокруг запястий ослабла, и я рванула пистолет на себя. Де Йонги начал злиться и так меня тряхнул, что зубы клацнули. Мысль мелькнула в голове — ужасная, неправильная — но за секунду завладела волей. От де Йонги надо избавиться, а пистолет у меня.

Я перестала сопротивляться. Де Йонги не ожидал и замер на секунду. Тогда я опять его пихнула и попыталась навести на него пистолет, но он резко ударил по нему снизу вверх.

Выстрел прогремел неожиданно. Послышался глухой хлопок и шипение. Де Йонги замер, расширив глаза.

Какой ужас! Куда я попала?

Распахнулась дверь кабины пилота. Крюгер в ярости остановился на пороге.

— Какого черта тут происходит?

Мир застыл, а потом резко пустился галопом.

Де Йонги перестал церемониться, вжал меня в кресло и вывернул из рук пистолет. Указательный палец застрял в спусковой скобе и чуть не остался в ней. Крюгер размашисто шагал по проходу, и я не могла отвести глаз от его лица. Что же делать?! Запереться в туалете? Просочиться в иллюминатор?

Крюгер ударил наотмашь. Зубы клацнули, в голове зазвенело. Я отлетела к иллюминатору, подлокотник ткнул под ребра, и по скуле разлилась горячая боль. Но Крюгер тут же сгреб меня в охапку и как куль приподнял над полом.

— Чертова сучка, ты что творишь?! — орал он. — Хочешь нас всех убить? Я могу устроить персональный финал для тебя прямо сейчас, хочешь?

Искаженное гневом лицо было совсем рядом. У меня задрожали руки. Я пыталась вырваться, но он только сильнее разозлился. Прижал меня к креслу и навис сверху, не отпуская рубашку. Нет, нет, нет, я не вернусь!

— Что?! — Крюгер отвернулся и проорал что-то в кабину. Ему проорали в ответ. Гудение заглушало звуки, но страх Крюгера колючей щекоткой пробрался под кожу. — Попробуй дублирующие системы.

Он потащил меня к кабине. Я уцепилась за кресло, но пальцы заскользили по мягкой обивке. От боли в пальце и от злости хотелось заорать. Прыгну без парашюта. Что угодно, но не выйду из самолета в Этерштейне. Куда угодно, только не туда!

Подскочил ошалевший де Йонги.

— Что происходит?

— Происходит то, что ты идиот, де Йонги! — заорал вконец рассвирепевший Крюгер. Ни одно кресло не хотело мне помочь, все равнодушно наблюдали, как Крюгер швыряет меня по салону.

Пилот крикнул, что ничего не работает. От счастья даже боль в пальце показалась пустяковой: на сломанном самолете океан не перелететь. Да!

От ярости Крюгера потемнело в глазах. Я очнулась, когда услышала свой хрип: Крюгер вжимал меня в переборку, и его ладонь сдавливала горло. Он же сломает мне шею! Я пыталась разжать его руку, но вышло только поцарапать. Вдох застрял где-то в горле, легкие жгло, я почти потеряла сознание.

Де Йонги дернул Крюгера в сторону, хватка ослабла:

— Ты обалдел? Она нужна живой.

Крюгер прорычал, но отпустил. Я упала на пол, кашляя и жадно хватая воздух. Кроме руки, теперь болели грудь и горло. Крюгер выговаривал де Йонги, но у меня заложило уши, и я ничего не слышала, зато прекрасно чувствовала, что с самолетом что-то не то. Гул больше не был равномерным, в нем ощущались хрипы и покашливания, совсем как у меня сейчас. Такое сходство обрадовало, несмотря на боль и все остальное. Я рассмеялась. Они посмотрели на меня как на умалишенную.

Крюгер отвернулся и говорил не де Йонги, а кому-то еще. Пилоту? Пусть болтают, я радовалась, что мы падаем, наслаждаясь неравномерной вибрацией пола в ладонях. Крюгер и де Йонги напряглись, заходили туда-сюда, завозились с красными рюкзаками. Пол чуть накренился. Я услышала свой смех, но рваный гул звучал красивее.

Де Йонги резко поднял меня с пола, тыча в руки красным рюкзаком.

— Ну что, принцесса, добилась своего? — Я почувствовала его укор и негодование. — Устроила себе адскую поездочку?

Им пришлось развязать мне руки. Крюгер сверлил меня безумным взглядом все время, пока де Йонги помогал надеть парашют. Парашют оказался не просто рюкзаком, а сложной конструкцией с лямками через руки и ноги. Сама бы я его точно не надела. Невероятно, но мой план, и правда, удался.

Воодушевление пропало, когда де Йонги вложил в руку кольцо и прокричал в ухо:

— В воздухе посчитаешь про себя: раз кольцо, два кольцо, три кольцо. И дернешь. Поняла?

Я в ужасе посмотрела на кольцо. Как сильно, а как быстро считать, а если оно не дернется?

Крюгер прокричал пилоту:

— Открывай.

И потянул вверх красный рычаг у двери. Дверь открылась, и нас отбросило ворвавшимся в кабину воздухом, заслезились глаза. Крюгер прижал меня к себе. Его лицо расплывалось, но я чувствовала злость, и она лишала последней воли. Хотелось отстраниться, но меня словно парализовало.

— Когда приземлимся, я найду тебя, — проорал он мне в ухо. — Даже не думай, что у тебя получится скрыться. Поймаю и верну обратно туда, где тебе и место — в клетку.

И вышвырнул в люк.

Сознание отключилось. Я кувыркалась и летела, уже не понимая, где верх, где низ, где я, а где бесконечное небо. Холод пробрал до костей, воздух кончился. Считать! Уже надо было считать?!

«Раз кольцо».

Кувыркание прекратилось. Теперь я летела, задрав руки и ноги кверху. Мозг орал, что желудок теперь поселился у горла, а сердце в пятках.

«Два кольцо».

В глазах рябило из-за хаотичного мелькания темных пятен внизу. Что это?

Деревья! Я падала прямо на деревья!

«Три кольцо!»

Секунда паники, и я начала судорожно обшаривать себя в поисках кольца. Где оно? Где это чертово кольцо?

Наконец нащупала и резко дернула. Неожиданный рывок вверх выбил весь воздух из легких. Сердце зашло в стаккато, но купол все-таки раскрылся, несмотря на все опасения.

Деревья были слишком близко, я уже задевала их ногами. Как приземлиться в лесу? А вообще можно приземляться в лесу? Но тут везде лес, до самого горизонта.

Я провалилась в зеленую гущу, цепляясь стропами за ветки. Парашют опускался на кроны впереди, и меня утягивало за ним. Большой сук преградил путь, я попыталась уцепиться за него, но победила инерция — меня несло дальше. Надо снять парашют и слезть с дерева, иначе просто упаду. Как он снимается? Кнопка или карабин? Может, как рюкзак? А как освободить ноги? Почему де Йонги не сказал и об этом?!

На ремнях и лямках ничего подходящего не было. Сук остался позади, меня тянуло к следующему дереву. Парашют лег на кроны, стропы обвисли. Черт! Я попыталась дотянуться до ветки, но пальцы поймали только пустоту.

Я полетела навстречу земле.

* * *

Келли отругает за то, что дрыхну вместо того, чтобы делать уроки. И как я умудрилась заснуть днем? Почему так сильно пахнет хвоей? Щеку уколола ветка, и я открыла глаза.

Сук надо мной треснул и упал рядом, поднимая маленькое облачко из пыли и сухих хвоинок. Вокруг были сплошные ветки, на мне были ветки. Я вспомнила! Келли тут нет, и она больше никогда не придет. Камень в груди, напоминающий о ее смерти, снова потяжелел.

Голова гудела, ее будто распирало изнутри. Боль в руке сконцентрировалась на пальце. Попытки сесть сделали хуже: в боку что-то хрустнуло, а в висках запульсировала тупая боль. Пришлось пережидать пока пройдет тошнота и перестанет двоиться перед глазами. С какой же высоты я упала? Ветки смягчили падение, но головой я, видимо, приложилась знатно.

Застежка парашюта нашлась на животе, но отстегнуть замок все равно не хватило сил. Я с трудом выпуталась из лямок, делая перерывы и пытаясь беречь опухший палец. Наверное, вывих или перелом, но руки и ноги вроде целы. Исцарапанные ладони на общем фоне выглядели пустяком, а вот купол парашюта нет. Он раскинулся сверху на деревьях — отличный ориентир для всех желающих меня найти. Надо убираться. Когда падала, вроде видела, что вдалеке приземлялся другой парашютист. Крюгер или де Йонги неподалеку.

От попытки встать в голове лязгом и грохотом взорвалась боль, и снова замутило. В боку сильно кололо. Я застыла на четвереньках, пытаясь удержать сознание. Отдышавшись и уняв тошноту, я приподняла край рубашки — на ребрах наливался громадный синяк. Вот же дьявол, у меня нет времени на раны и ушибы! Надо бежать!

Кое-как выпрямившись, я попыталась, но выходило не очень. Головная боль ослепляла, а боль в боку не давала держать темп, так что пришлось перейти на быстрый шаг. Я наступала на ветки, но не слышала хруста, вместо этого пульсировали виски и накатывала тошнота при каждом резком движении. Никак не выходило сориентироваться. Я провела большую часть сознательной жизни в лесу, по сути, лес — мой дом, но сейчас простые и понятные вещи теряли смысл, пока я о них думала. Последствия удара головой? Так, мох на деревьях с северной стороны, солнце встает на востоке. Куда мне идти? Где этот чертов Портленд?

Я обернулась и обнаружила, что ушла от купола совсем недалеко, всего-то ярдов пятьдесят. Такими темпами у меня ничего не выйдет. Я сосредоточилась на шагах, и когда обернулась в следующий раз, купола не увидела. Дыхание сбилось, но я не стала отдыхать. Оттолкнулась от дерева и побрела дальше.

Лес кончился. Я стояла на скале, разглядывая далекую линию горизонта. Обрыв вел прямиком в глубокое ущелье. Если бы я шла быстрее, то не успела бы остановиться и свалилась бы прямо с огромной высоты. Даже не знаю, сколько здесь футов. На глаз — больше двухсот пятидесяти. Вздохнув, я отправилась на поиски обходного пути.

В голове шумело, и стучали молоточки, деревья то отдалялись, то вдруг оказывались слишком близко. Я остановилась, когда споткнулась в сотый раз, и подняла голову.

Крюгер!

Он стоял в паре ярдов и буравил меня тяжелым взглядом. Я охнула и подалась назад, наткнулась спиной на дерево и чуть не упала. Словно в замедленной съемке наблюдала, как приближается свирепое лицо. Ноги сами понесли в сторону. Крюгер почти настиг, когда я нырнула вправо, схватившись за тонкий ствол осины на самом краю, а Крюгер не успел. Доля секунды и нелепая поза Рыжего растянулись на бесконечность. Но ему так и не удалось ни за что схватиться и, нелепо взмахнув руками, он рухнул вниз. В тишине вслед за ним с обрыва посыпались мелкие камешки и земля. Потом затих и шелест.

Тяжело дыша, я сидела, вцепившись в осину. Бес внутри ликовал, но мне было не до смеха. Я осторожно заглянула в пропасть. Крюгер висел, уцепившись одной рукой за корень и тщетно пытаясь ухватиться за что-нибудь второй, но ему не удавалось, и он сползал. Бес внутри меня злорадно ухмыльнулся, но я не хотела идти у него на поводу. Убить человека трудно, но еще труднее позволить ему умереть. Несмотря на все аргументы Келли, которые она приводила в спорах, я верила, что ценна любая жизнь, даже если это твой враг. Я протянула руку, с ужасом думая, что будет со сломанным пальцем, когда Крюгер за него уцепится. Он мог бы поймать мою руку, пока еще не поздно, но он только посмотрел на меня тоскливым взглядом загнанного зверя и отпустил корень.

Крюгер падал в полной тишине. Я закрыла глаза, чтобы не видеть удара.

Откатившись назад, я обессилено легла и попыталась привести мысли в порядок. Перед глазами крутилось, как падал Крюгер. Я и сожалела о нем и ликовала от победы, безумно хотела снова увидеть отца и боялась, что не дойду. Мне так много надо ему сказать...

Я резко очнулась. Солнце заметно сместилось, значит, прошло несколько часов. Из-за слабости не вышло сесть, я перевернулась на бок и застыла, пережидая мутную тошноту. Наверное, последствия сотрясения, а еще суток без еды. Меня поддерживали только те несколько глотков воды в аэропорту и адреналин. Но он сгорел, теперь болело все, что только могло болеть, и даже то, о чем я не подозревала.

Руки и ноги будто налились свинцом, а тело, наоборот, стало легким, как воздушный шарик. Я встала на колени, но пришлось скорчиться на земле, пережидая головокружение и уговаривая реальность не ускользать. Еще не хватало рухнуть в пропасть, потеряв сознание на ее краю. Осинка оказалась кстати: я медленно встала, помогая руками, а потом несколько минут просто стояла, вцепившись в дерево — ждала пока прояснится зрение и успокоится пульс. Крюгер лежал на дне ущелья. Даже отсюда я видела изломанный силуэт на камнях. Чувства вины не было, вообще никаких чувств не было. Сил на эмоции не осталось. Даже ужас от осознания, что я убила человека, и гордость за то, что отомстила за Келли, бледнели на фоне всего остального.

Отдыхая каждые несколько ярдов, я брела неведомо куда, на каждом шагу борясь с невероятно сильным желанием прилечь. Пока счет шел в пользу упрямства, но я задумывалась, когда в голове немного прояснялось, насколько меня хватит. И не останусь ли я лежать в лесу, пока звери не обглодают мое тело?

Я вышла на дорогу, серый асфальт выглядел непривычным после зеленого подлеска. Обрадоваться не хватило сил, поэтому я просто огляделась: обычное шоссе в лесу, пустое в обе стороны. По дороге проще добраться до города или деревни, или кто-нибудь проедет мимо. Даже если упаду, здесь меня найти будет проще, чем в лесу.

Асфальт неприятно бил по ногам, я спотыкалась и шаркала. Меня, наверное, всему лесу слышно. Та красная машина вдалеке точно услышит. Машина! Может, меня подбросят до Портленда?

Я машинально обернулась и застонала. Неторопливо, но неумолимо приближаясь, шел де Йонги, сверля меня напряженным взглядом. Это когда-нибудь закончится? Чертов наемник настигнет меня гораздо раньше, чем машина. Придется придумать, как сбросить его с хвоста. Может сказать, что ему больше нет смысла выслуживаться перед Крюгером?

Я нырнула в лес, спотыкаясь на каждом шагу. Теперь ноги превратились в вату: увязали в земле, словно в вязкой глине, и не слушались. В глазах опять потемнело, а тошнота превратилась в рвотные позывы. Надо спрятаться, залечь в какой-нибудь яме. Я упала рядом с кучей прелого валежника и поняла, что больше не встану. Заползла туда, накидала на себя веток и застыла, вдыхая пряный запах хвои. Что бы сказала Келли, обнаружив меня в таком жалком состоянии?

— Принцесса, не глупи, тебе не спрятаться, — произнес уверенный голос де Йонги совсем близко. — Ты устала. Возможно, тебе нужна помощь. Я видел, как ты шла. Неудачное приземление, да?

Голос приближался, я слышала шорох веток. Он обшаривал кусты.

— Ты не можешь прятаться вечно. Выходи, и я позабочусь о тебе.

Пошел к черту, пошел к черту.

— Пошел к черту! — раздался гневный голос отца, и я подпрыгнула от неожиданности. С каких пор мое внутреннее «Я» говорит мужским голосом? — Тереза, если ты меня слышишь, даже не вздумай выходить, пока я не разберусь с этим засранцем.

Сердце пропустило удар, а потом заколотилось часто-часто. Отец! Отец здесь! Как он тут оказался? Или от голода и усталости у меня начались галлюцинации или он каким-то образом меня нашел? Я чуть не расплакалась.

Головная боль отступила и сменилась страхом. Я напряглась, пытаясь высмотреть отца и не шевелиться. Но заметила де Йонги. Затаившись в зарослях, буквально в нескольких ярдах от меня, он пригнулся и активно вертел головой, доставая пистолет.

— Давай, засранец, выходи, и я позабочусь о тебе! — голос отца звенел от ярости. Щелкнул затвор.

И тут де Йонги меня удивил. Он совершенно бесшумно крался на звук голоса, двигаясь в мою сторону. Еще несколько шагов и он буквально наступит на руку. В тишине я услышала отцовское движение. Совсем тихий легкий шорох, но чертов де Йонги тоже его услышал. Он увидел отца и прицелился.

Ну уж нет! Такого удовольствия я Виктору не доставлю. Де Йонги придется найти другой способ выслужиться. Например, поймать беглую принцессу.

Я встала. Прогремел выстрел.

Что-то ужалило в живот. Потрясенное лицо де Йонги сместилось в сторону, а меня накрыло оцепенение. Рука испачкалась в чем-то темном и липком, по телу потекло тепло, но внутри разлился холод. Земля стала ближе. Реальность наконец-то получила возможность ускользнуть в те неведомые дали, куда она уходит, пока мы спим.

Руки, полные смятения и боли, подхватили меня.

— Тереза! Тереза, ты слышишь? Пожалуйста, держись, — закричал отец, и я попыталась сфокусироваться на его лице, но почему-то никак не получалось.

— Шон, — раздался растерянный голос Ника. Я почти сумела удивиться. Ник здесь?

— Разберись с ним, — яростный рокот вибрировал у меня в голове.

— Я не хотел… Она сама... — растерянное бормотание и глухой удар не оставляли сомнений в судьбе де Йонги.

— Тереза, не отключайся, — в смятении взывал отец. Его отчаяние не давало расслабиться и било молоточками по коже. Ветер засвистел в ушах. Я хотела его убрать, он мешал сосредоточиться и задать вопрос, который я, наконец, сформулировала, но до сих пор не было возможности его задать. До слез обидно, что ее больше не представится.

— Прости, — выдавила я. Он услышал, накрыла волна вины и гнева.

— Все будет хорошо, только, пожалуйста, держись, — молил отец.

Как?

— Ты прости меня, — услышала я его шепот.

Что за глупость? Это моя вина.

— Быстрее! Нужна больница! Отвези нас!

Кому он кричит?

— Стреляли! Боже мой, она ранена? — испуганный голос Лорейн. И она здесь? — Ник?

— Он в порядке. Нет времени! Быстрее! Поехали!

Вибрация боли прошла сквозь меня, затихая в кончиках пальцев. Все ускользало. Я больше не ощущала эмоций отца. Я потеряла свою Способность. Я потеряла себя.

Волны все накатывали и накатывали. Их шуршание было цветом, звуком и всем миром. Постепенно рокот стал неравномерным, превратившись в рваный гул, а потом в вибрацию воздуха.

— …вражда привела к этому! Она чуть не умерла на операционном столе! Ты этого добивался?

Тишина откликалась гневом и ненавистью.

— Меня не интересуют твои оправдания... И извинения тоже.

Шуршание волн превратилось в голос, который с сердитым презрением чеканил слова, отдающиеся во мне недоумением. Что такое ужасное произошло?

— Ты слишком далеко зашел, Виктор! — В знакомом голосе ярость смешалась со льдом. — Ты больше не появишься в ее жизни. Никогда! Иначе, клянусь, я не остановлюсь, пока не убью тебя.

Виктор! Он здесь? Имя всколыхнуло ворох мучительных воспоминаний. Куда бежать, если кругом темнота и я не могу найти ног? Нет, наверное, они разговаривали по телефону. Сердце перестало бешено колотиться. Пусть маркиз и мать оставят меня в покое!

Надо сказать отцу, что он был прав — Виктор лжец. Но никак не получалось найти свой голос, несмотря на попытки.

— Тереза? — дрогнувшим голосом позвал отец прямо над ухом. Протянуть руку тоже не получалось, я не смогла найти и ее. Как и открыть глаза. Да что же такое?

Облегчение и надежда расцвели во мне ярким трепещущим цветком, смешавшись с бледными усталыми тенями моих эмоций. Отец взял меня за руку. Значит, она на месте, это я плохо стараюсь. Бурный поток волнения и воодушевления смел все, что вертелось в голове — лживую любезность Виктора, отстраненность матери, Крюгера на дне ущелья, растерянного де Йонги — оставив мне только признательность и благодарность за то, что я есть.

Если бы я могла плакать, заплакала бы, но вместо этого опять провалилась в темноту.

* * *

Внезапно мир снова обрел свет. Я разглядывала нежно-оливковую стену и дверь, ведущую в неизвестность. Впрочем, дверь была закрыта, поэтому неизвестность оставалась пока чисто гипотетической. Захотелось найти другие объекты для внимания и я осторожно повернула голову.

— Лорейн, — скорее подумала, чем сказала я, но она уже вскинула глаза.

— Тереза, — восхитительно искренняя улыбка расцвела на ее лице. — Мы уже заждались тебя. Здравствуй.

Она осторожно взяла мою руку. Я даже не успела испугаться, а меня уже омыли ее облегчение и тревога. Стало легче. Не уверена, что была рада застать у своей кровати Лорейн, но ее эмоции оказались приятным сюрпризом.

— А-а-а? — попыталась спросить я, и она правильно поняла мои потуги.

— Твой отец в порядке, не волнуйся. Он сидел около тебя четыре дня и совсем выдохся. Не хотел уходить, пока опасность не минует. Мы с Ником прогнали его сегодня утром, чтобы он немного отдохнул. Так что он спит. Надеюсь. А тебе, спящая красавица, пора просыпаться. Мы в больнице в Олимпии. Далеко забрались, но сюда тебя было вести ближе, чем в Портленд.

Она рассказывала именно то, что я хотела услышать и заботливо поправляла то подушку, то одеяло, то цветы на прикроватной тумбочке. Ее детям повезло, что она у них есть.

Безопасно ли нам всем в больнице? Или Виктор не рискнет похищать меня у всех на виду? О чем они с отцом говорили по телефону?

— Я позову врача, чтобы он тебя осмотрел, — Лорейн ринулась к двери. — Не беспокойся. Скоро придет Ник и все тебе объяснит.

Все объяснит? А я, получается, не в курсе? Но Лорейн уже убежала.

Пришел врач с сердитым взглядом, но добрыми эмоциями и сосредоточенно изучил монитор и карту.

— Похоже, все хорошо, — сказал он, закончив осмотр. — Через пару дней переведем ее из реанимации.

— Слышишь, у тебя все будет хорошо, — с воодушевлением воскликнула Лорейн, гладя меня по голове. Она старательно скрывала, что переживает. Вроде даже собиралась заплакать, но совладала с собой в последний момент. Интересно, драконы плачут?

— Вам следует лежать, мисс Рейнер, тогда вы быстрее поправитесь, — сердито сказал доктор, пресекая мою попытку сесть. Я не спорила, пережидая головокружение. И добавил еще более сердито, обращаясь к Лорейн: — Я все-таки очень хотел бы еще раз поговорить с ее отцом, и прояснить некоторые детали его рассказа. Вы передадите, чтобы он нашел меня, когда приедет?

— Конечно, доктор, — смиренно сказала Лорейн и тяжело вздохнула, когда он вышел из палаты, печально добавив ему вслед: — Очень хороший доктор, и сыщик из него не хуже моего мужа.

Я попыталась уточнить, что она имеет в виду, но мне будто насыпали песка в горло. Лорейн напоила меня водой из стакана с трубочкой. Пока она стояла рядом, я пыталась найти в ее глазах драконов огонь, но он пропал.

— Наверное, лучше пока не пытайся разговаривать, — она с сомнением наклонила голову. — Отек уже сошел, но связки стоит поберечь. Слушайся доктора и не вставай. На тебе живого места нет.

И это не удивительно. Как, наворотив столько всего, я еще жива осталась? Как мне вообще пришла в голову мысль прыгать с самолета? Наверное, я была не в себе и мозги отключились, особенно когда готова была сигануть без парашюта.

Лорейн печально вздохнула.

— Не очень-то я тебе помогла. Прости.

Я попыталась помотать головой, не соглашаясь с ее словами, но вовремя остановилась, не дав мутной тошноте себя накрыть.

— Тебе пришлось пережить такой кошмар. И Шон.… В него словно бес вселился, когда я сказала ему, что ты в Портленде. Потом все пошло кувырком. Шон поставил на ноги все лесные службы и, наверное, половину полиции штата, чтобы тебя найти.

В ее глазах колыхались тревожные воспоминания. Печальные морщинки делали взгляд виноватым. Я хотела сказать, как благодарна за поддержку, что она совершенно напрасно так мучается, но все еще не могла разобраться с голосом, а еще интересовало, что сделали с моей одеждой и с содержимым карманов. Мог ли кулон пережить стирку? Или что они делают с одеждой пациентов? Но я заснула, пытаясь повернуть голову в поисках шкафа или тумбочки.

Когда позже пришел Ник, я обрадовалась. Для меня он был неразрывно связан с Келли, с отцом и Портлендом.

— Рад видеть твои широко распахнутые глаза, — рассмеялся он, легонько пожимая здоровую руку, и я ощутила его радость и подъем. — Ну и в историю ты влипла, ничего не скажешь.

Я напряглась, а Лорейн укоризненно взглянула на мужа. Он смутился.

— Мы с Шоном все уладим, тебе не о чем волноваться. Главное, выздоравливай.

Я вопросительно смотрела на него, а он на жену, будто бы спрашивая разрешения. Она еле заметно кивнула. Интересно, что у них за секреты?

Ник прокашлялся, поглядывая виновато.

— На самолете тебя не было. Официальная версия — несчастный случай на охоте. А потом, по дороге в больницу, машина, на которой тебя везли, перевернулась. — Он сморщился как от зубной боли, несомненно, понимая, какую чушь несет. И правда, что за нелепость? — Коряво, конечно, но лучше так, чем распутывать всю эту историю с королевскими домами Европы.

Он смущенно взглянул на жену, а та смотрела на меня. Я же представляла как теплая компания в составе директора крупной компании и его дочери, капитана полиции и его жены, а также милого немецкого гостя отправилась на охоту и все, что они сумели, подстрелить девушку и перевернуть машину. Меня душил смех. Так и хотелось громко рассмеяться, если бы я не боялась, что опять что-нибудь заболит. Пришлось прослезиться и громко фыркать, иначе просто лопнула бы от смеха.

Ник и Лорейн благосклонно наблюдали за мной.

— Если уж Тереза не верит в эту историю, как ты убедишь врача? — весело спросила Лорейн.

— Доказательствами и авторитетом, — улыбнулся Ник.

Я больше не могла сдерживаться и рассмеялась. Все оказалось не так плохо. К тому же, наконец, нашелся мой голос, и я рассмеялась еще раз, искренне и с азартом, радуясь тому, что сбежала от Виктора. Но что готовит новый день?

* * *

Когда вечером пришел отец, я полулежала на кровати и поедала странное разноцветное желе, принесенное медсестрой. Ник ушел, разговаривая по телефону. Мы с Лорейн обсуждали портлендский фестиваль роз. Вернее она рассказывала в надежде отвлечь меня от больничной скуки. Отец зашел решительно, но хмуря брови и настороженно прищурив глаза.

— Добрый вечер, — сказал он слишком официально.

Как только Лорейн наткнулась на его взгляд, она тоже прищурила глаза, посмотрела на меня и произнесла:

— Пойду поищу Ника.

И убежала.

Я перевела взгляд на отца. Он выглядел замучено и не так импозантно, как в день первой встречи. Волосы лежали в беспорядке, а под глазами пролегли темные круги. Смотря в упор, он с лихорадочным блеском в глазах наблюдал за моей позой и движениями. Неужели нервничал? Я и сама не знала, как себя вести и что говорить. Медленно положив ложку на столик, я как можно более уверенно улыбнулась. Он вздрогнул и судорожно вздохнул. Я перестала улыбаться.

— Как ты себя чувствуешь? — осторожно спросил он.

— Хорошо, — таким же тоном ответила я. — Доктор сказал, иду на поправку.

— Да, я говорил с ним только что, — казалось, его мысли занимает совершенно другое.

— Думаешь, он поверил в историю про охоту и перевернутую машину?

Мне и правда хотелось узнать. Воспоминание о том, как Ник это рассказывал, до сих пор вызывало смех.

— Что? — отец растерялся, но потом словно вспомнил. — Ах, да. Конечно, поверил. Разве у него были варианты?

Я удивилась, что он так говорит, будто это несущественно. Разве нам всем не нужно придерживаться легенды? Отец хмурил брови и нервно дергал пальцами, уголки его рта скорбно опустились вниз, рождая во мне тревогу.

— Как ты объяснишь свое поведение? Мне казалось, я все тебе объяснил, а ты просто ушла из Хейуорда. Я видел записи с камер. Ты сама выходишь через заднюю дверь. Конечно, Виктор воспользовался возможностью и увез тебя. Ты думала, я шучу?

От неожиданности я растеряла все слова. Он обвиняет меня? Вспомнила нашу единственную встречу, день в Хейуорде, свои колебания, и как почти вернулась обратно. Он не предложил мне ничего, из-за чего стоило бы остаться, но я все равно почти была готова. Из-за него, из-за его честности.

— И опять сейчас. Ты не дождалась сигнала Шлоссера и пустилась в авантюру, из-за которой чуть не погибла.

От злости закружилась голова. Если иметь родителей так больно, то удивительно, как эта традиция укоренилась в человеческой истории. На глаза навернулись слезы, и я отвернулась.

— Все было не так, — я начала жалеть, что вообще предпочла «Фольксваген» в подземном гараже Хольц-Линдена вместо того, чтобы выбраться на свободу. У меня был шанс сбежать тогда и еще три месяца назад в Хэйуорде. В тот раз надо было получше стараться.

— А как? — строго спросил он. — Ты представляешь, что мне пришлось пережить, когда я узнал, что ты пропала? Я думал, что больше никогда не увижу тебя живой. Я прятал тебя от Виктора много лет вовсе не для того, чтобы ты сама, добровольно, согласилась стать его жертвой.

Да, из Хейуорда я собиралась сбежать, и вовсе не для того, чтобы меня похитили. Но упрекать провалом плана Шлоссера? В этом я точно не виновата. Келли никогда не позволяла такого несправедливого отношения. К тому же речь шла о его жизни, и жизни Ника. Но проблема даже не в этом: только сейчас я поняла, что три месяца хотела не просто сбежать от Виктора, а хотела вернуться к отцу.

— Все было не так, — снова буркнула я и забралась с головой под одеяло. Пусть уйдет и оставит меня в покое.

Повисло молчание и уже совсем другим тоном, смущенным и неуверенным, отец добавил:

— Вполне допускаю. Иначе зачем ты бросилась под пулю?

В палате воцарилась тишина. Я размышляла, сколько он будет стоять, ожидая ответов, но, когда открыла глаза и выбралась из-под одеяла, оказалось, что уже светает и пришла медсестра сделать мне укол.

Взвешивая плюсы и минусы своего положения, я вяло ковыряла ложкой очередное разноцветное желе. Почему в больницах кормят такой странной едой? Как бы достать орехов?

— Не деликатес, конечно, — ровный голос отца эхом отразил мои мысли, — но врачи утверждают, что одна порция желе содержит пятьдесят процентов суточной потребности в витаминах.

Он стоял у открытой двери в палату, делая вид, что внимательно изучает мой завтрак. Не уверена, что сегодня ему удалось поспать. Выглядел он еще более помято, чем раньше. Больше не хочу с ним ругаться. Слишком много событий, мы оба сбиты с толку.

— Как ты нашел меня в лесу? — осторожно спросила я, пытаясь нащупать верный путь. — Без тебя я бы не выбралась. Ты меня спас.

Отец помрачнел еще сильнее.

— Я не спас тебя, в том то все и дело. Это ты меня спасла. — Он подошел и спросил звенящим голосом: — Мне не дает покоя один вопрос: зачем ты бросилась под пулю?

Черт, ведь так это выглядело со стороны! Я замотала головой. И тут же пожалела — все еще не стоило делать резких движений.

— Я хотела остановить де Йонги и знала, что он не будет в меня стрелять. Просто выбрала неудачный момент. — И добавила огорченно: — Прости.

Он вздохнул и сердито посмотрел на меня.

— Тебе не за что извиняться. Это целиком и полностью моя вина. Я не смог этого предотвратить. И даже самолет…

Голос отказал ему, и он замолчал, сжимая в карманах кулаки и рассматривая мое одеяло, словно на нем сейчас сосредоточился для него весь смысл, а я с ужасом представляла сумбур, который творился у него в голове. Лучше снова броситься под пулю, чем стать сейчас Шоном Рейнером. Отец потянулся ко мне и хотел что-то сказать, но я спрятала руку под одеяло. Он застыл, его лицо стало жестким, а взгляд суровым. Неужели я его задела? Самой стало неуютно.

— Ты мне не доверяешь, я понимаю, — сухо сказал отец, — а после общения с Виктором, наверное, еще и не веришь.

— Адаберта устроила мне ловушку, ей помог Герман, — таким же тоном произнесла я. — А Виктор убил Шлоссера.

Как же жаль Шлоссера! Если бы я знала о нем, возможно, он остался бы жив, но теперь уже поздно. Остается только сожалеть.

Я поперхнулась словами, потому что увидела лицо отца. Потрясение словно превратило его в другого человека, разгладив лоб и расслабив губы, в кого-то более знакомого, но уже спустя пару секунд напряжение перекосило его черты, вернув привычного собранного Рейнера.

— Вот как! — выплюнул он таким тоном, что я всерьез обеспокоилась за жизнь матери и Виктора. Хотя пусть встает в очередь.

— Я не могла там оставаться, ты же знаешь. И сбежала.

Отец закрыл глаза на пару секунд и вздохнул. На скулах играли желваки, крылья носа подрагивали. Я не мешала, пусть переосмыслит информацию.

— Предотвратив по ходу дела парочку покушений? — со злым сарказмом спросил он.

— Здорово получилось, правда? — я улыбнулась. Меня распирала гордость. Несмотря на все безумства, сложилось не так уж плохо.

Отец напряженно разглядывал меня, как будто видел впервые. Мне так надоело недопонимание между нами, поэтому я задала вопрос, который вертелся в голове еще с разговора в Хейуорде:

— Мы встречались раньше, еще до всего? Когда я была маленькая. Мы ведь уже встречались.

На его лице мелькнуло изумление, но потом осталась только усталость. Слишком много эмоций для одного человека.

— Встречались, — осторожно подтвердил он. — Когда тебе было два, а потом еще через полтора года. Келли привозила тебя, надеясь, что угроза миновала, и ты сможешь вернуться к родителям, но…

Он замолк, тревожно вглядываясь в свои воспоминания.

— Что? — я нетерпеливо ждала ответа.

— Каждый раз приходилось стряхивать людей Виктора с твоего хвоста, чтобы вы с Келли могли уехать, — бесцветно произнес он.

Он стиснул зубы и замолчал, пока я безуспешно копалась в мутной детской памяти. Я помнила эмоции от встречи с отцом, но не сами события. Если бы он рассказал еще какие-то подробности, может что-то прояснилось бы, но отец явно не самый разговорчивый человек на свете, что усложняло мою задачу. Я собиралась принять решение, и мне нужны были причины. Его искренность против всего мира. Но чего хочет он? Внимательно изучая его лицо, я все еще не могла разобраться.

— А ты уверен, что это были люди Виктора? — услышала я свой голос. Зачем я это спросила? Виктор ведь лгал, пытаясь смутить обвинениями в адрес короля.

Отец застыл, раздумывая над моими словами. Потом поднял на меня напряженный взгляд.

— У нас с отцом не самые радужные отношения, — произнес он сквозь зубы, — но все же надеюсь, не он посылал киллеров за мной и моим ребенком.

Стало страшно от его тона и лихорадочного блеска в глазах. Как же он защищался? Убивал людей?

— Да, ты прав, — кивнула я, отводя глаза. — Нелепо подозревать короля.

Келли говорила, что люди опасны, и у меня была возможность в этом убедиться. А что по поводу отца?

— Сожалею, что тебе пришлось все это пережить. Я не смог тебя защитить, — строго, словно снова отчитывая, произнес отец.

Все это время я пыталась понять, что чувствую. Эмоций было так много, и некоторые из них так явно противоречили друг другу, что я никак не могла определиться. Если я была нужна Виктору не из-за способностей, а, действительно, потому что принцесса, может никому из них неизвестно об эмпатии, даже маркизу? Тогда кому может быть об этом известно? Или все не торопятся разыграть этот козырь?

Отец напряженно смотрел на меня, пока я теребила край одеяла, словно тоже во всем сомневался.

— А где моя одежда?

— Одежда? — удивился он.

— В которой я была. Не эта, — для верности я ткнула в больничную пижаму.

— Наверное, в шкафу, — прищурился отец. — Она тебе нужна?

Я кивнула, надеясь, что мои джинсы не кинули в стирку, не проверив карманы. И пережила ли старая рубашка с пришитыми рукавами такую экзекуцию?

Отец неопределенно хмыкнул. Неужели думает, что я хочу сбежать?

— Тебе нужно это? — он вытащил из кармана и протянул мне кулон с бабочкой. Я схватила его, очень аккуратно, не касаясь его руки, и вздохнула с облегчением. — Врачи отдали. У тебя больше ничего не было.

Его тон настораживал, но нас отвлекли Ник и Лорейн. Они приехали узнать, как у меня дела. Я сжала кулон в руке, пряча его под одеяло. Через несколько минут отец извинился и вышел из палаты. Я перехватила взгляд Лорейн, по-моему, она понимала каково ему, лучше, чем я.

Меня снова удивил ее визит. Слабо верилось, что она оставила детей, чтобы навестить того, кто приносил неприятности ее семье. К тому же она отзывалась негативно о Рейнере, но, наблюдая за ней сейчас, я не могла найти признаков ненависти или злости. Она скрывает чувства? Или врала тогда? Зачем? Я ничего не понимала в человеческих эмоциях, и даже моя способность совершенно бесполезна без прикосновения. Но есть ли вообще в ней смысл, если даже понимание не избавляет от сомнений? Стоит ли оставаться с отцом или лучше уйти и забыть обо всем, как о страшном сне? Я очень хотела вернуться к прошлой жизни, к понятным и простым ежедневным истинам: прогулки, наблюдения за животными и птицами, чтение, одиночество. Но в одну воду дважды войти невозможно.

Лорейн и Ник уехали, проболтав о чепухе битых два часа. У меня скопился список вопросов, но отец наотрез отказался отвечать, как бы я ни настаивала, прикрываясь моей усталостью.

— Я позову медсестру, чтобы она вколола тебе снотворное, если ты не угомонишься, — грозился он.

Мне надоело лежать. Я хотела вырваться куда угодно из четырех стен и просто пробежаться по лесу. Моя последняя отчаянная вылазка в счет не шла. Я тосковала даже не по свободе, а по возможности быть свободной. Но кое-как доковыляв до туалета и обратно с помощью медсестры, я поняла, что о пробежках еще рано задумываться и действительно крепко заснула. И спала почти целый день и всю ночь.

* * *

Я проснулась очень рано, но отец уже ходил по коридору и разговаривал по телефону. Слушая его голос, я думала обо всех недоразумениях, которые нужно прояснить. В конце концов нам придется поговорить, и он больше не сможет этого избегать. Между нами накопилось слишком много невысказанного, но я всерьез задумалась о степени откровенности. Что и как ему рассказать? Как быть с Виктором? Отец расскажет, что делать с маркизом-убийцей? Может, его уже арестовали, он сидит в тюрьме и мне нечего бояться?

Когда отец вернулся в палату, вид у него был хмурый, но он улыбнулся, увидев, что я сижу на кровати и жду его. Рассказал, что пилота в самолете не было, когда тот упал, видимо, успел спрыгнуть, и еще, что охранник с парковки жив. Я чуть не расплакалась от облегчения.

Пришел Ник. Они поздоровались, и отец мягко произнес:

— Мы бы очень хотели послушать твой рассказ обо всем, что произошло. И надеюсь, что ты будешь говорить правду, — требовательно добавил он, внимательно глядя на меня.

Я смутилась, но старалась не подавать вида. По-моему, он что-то заподозрил.

— Расскажи, что ты делала, пока жила в Хольц-Линдене? — отец выплюнул вопрос, и мы с Ником одновременно посмотрели на него. Не знаю, что подумал Ник, но я почувствовала себя на допросе.

— Да не о чем рассказывать, — пожала я плечами. Про способности уж точно не при Нике. — Адаберта пыталась приобщить меня к светской жизни, а Виктор… — я замялась.

— Что Виктор? — напряженно спросил отец. — Ты говорила, он врал. И о чем он врал?

— Да обо всем, — я опять пожала плечами. Интереснее было бы понять, о чем он не врал.

— О чем конкретно? Что он говорил? — отец вскинул одну бровь. Интересно, кому он не верит, мне или Виктору?

— Просил остаться с ним в Хольц-Линдене.

— И что ты думаешь? — небрежно бросил отец, но лицо у него стало такое свирепое, что я даже немного отодвинулась.

— По поводу Виктора?

— Виктора, твоей матери, возможности остаться в Этерштейне?

Я уставилась на него. Он что, серьезно?

— Я бы не сбежала, если бы хотела остаться!

— Но если бы это был не Виктор, а, например, я, ты бы осталась?

— В Хольц-Линдене?

— В Этерштейне.

— Я не знаю, — меня возмутила постановка вопроса. — Тебя же там не было. А Виктор отправил за вами убийц! — я не могла понять, зачем он спрашивает. Неужели предпочел бы оставить меня с Виктором? Или дело в Адаберте? И вообще, я не обязана отчитываться. — Тебе мало Шлоссера? Ты рискнул бы еще одним человеком?

Отец шумно выдохнул и сжал губы.

— И поэтому ты пошла ва-банк? — у него появилось такое остервенение на лице, что я даже опешила.

— Слушайте, нам еще много надо обсудить. Поругаетесь позже, когда Тереза окрепнет, — встрял Ник, и отец с досадой отвел от меня взгляд. — Утром де Йонги нашли мертвым. Он повесился в камере.

В голове пронеслось, как де Йонги держал меня на капоте и не отпускал, как не давал сбежать из машины под мостом, как преследовал в лесу. И другие: как по-своему защищал от Крюгера и как испугался, когда понял, что выстрелил в меня. Стало жаль чертова засранца, который всего лишь пытался хорошо выполнить свою работу.

— Чудесная новость, — отец выглядел довольным и только руки не потирал от удовольствия. Ник укоризненно взглянул на него.

Такой выход не похож на де Йонги.

— Его вынудили. Сам бы он не стал.

Они уставились на меня.

— Почему ты так считаешь? — деловито спросил Ник.

— Просто немного знаю де Йонги. Знала, — пожала плечами я. Надо прекращать. — С ними прилетел третий, они звали его Брук. Он остался в Портленде, когда мы снова сели на самолет. — Меня посетила мысль. — Де Йонги кто-нибудь навещал?

— Завтра принесу тебе фото, — нахмурился Ник.

— Я не могу понять одну вещь, — начал Рейнер. — Вернее, я много чего не могу понять, но ты можешь объяснить, как попала в Портленд?

Пришлось рассказать, как я тайком пробралась на самолет, умолчав о деталях. Не уверена, что известие о способе моего бегства разрядит обстановку. Хотя причины лучше прояснить. Отец напряженно хмурился и не спускал с меня глаз.

— Как вы нашли меня в лесу?

Они шли по моему следу от автостоянки бизнес-центра. По видеозаписи отследили машину, в которую меня запихнули, а потом поехали за самолетом. Оставалось только изумляться попытке догнать самолет на машине. Служба полетов сообщила, что наш борт запросил экстренную посадку, и они рванули на место предполагаемого приземления, даже привлекли военных, чтобы получить информацию со спутников. Ничего себе, какой переполох я устроила.

Интересно, что именно видят спутники?

— А если я убила человека, меня посадят в тюрьму?

Повисла напряженная тишина.

— Все зависит от обстоятельств, — сухо проговорил отец, но тут на его лице мелькнуло любопытство. — Что ты натворила?

— Я много чего натворила, — печально вздохнула я и повернулась к Нику. — Убийца Келли мертв. Лежит на дне ущелья в лесу. Крюгер.

— Матиас Крюгер? — жестко переспросил Ник, хмурясь. — Де Йонги говорил о нем. Но мы его так и не нашли. Как он погиб? — Ник тревожно подался вперед.

Пришлось рассказать и о Рыжем. Я вспомнила свою ненависть к нему. Конечно, она ни в какое сравнение не шла с ненавистью, которую я испытывала к Виктору, но и Крюгер изрядно меня пугал. Во время рассказа посетила мысль, что, наверное, не очень правильно признаваться в убийстве в присутствии капитана полиции, и я замолчала.

В палате снова повисла настороженная тишина. Отец сверлил меня пронзительным взглядом, Ник напряженно хмурился. Они обменялись тревожными взглядами, и Ник решился.

— Это был несчастный случай, — уверенно сказал он.

Отец кивнул, наблюдая за мной. Его пристальное внимание скоро просверлит во мне дырку, я уже ощущала неуютную щекотку в области переносицы.

— Тебя не посадят в тюрьму, не волнуйся, — твердо произнес он. — Это даже не несчастный случай, скорее, самооборона. Состава преступления нет. Тебя никто ни в чем не обвинит.

Прозвучало убедительно, но все равно одолевало чувство вины. Из-за того, что я хотела выбраться из плена, пострадало столько людей: Крюгер, де Йонги и Шлоссер мертвы, охранник с парковки в больнице. Причем он попал в замес из-за моих действий. Выходит, не только люди для меня опасны, но я для них?

— Тереза, ты ни в чем не виновата, — сочувственно проговорил отец, наблюдая за мной. — Даже если что-то пошло не так, я уверен, ты не хотела сделать ничего плохого.

Конечно, пресловутая презумпция невиновности. Я читала Декларацию прав человека и Европейскую конвенцию о защите прав человека и Конституцию США. Пусть хоть все суды мира признают меня невиновной, но сама-то я буду знать, что сделала.

— Ты явно не все мне рассказываешь, — вздохнул отец. — А я бы очень хотел услышать детали. — Он помолчал и решительно добавил: — Виктор больше не будет тебя преследовать. Тебе не стоит его бояться.

Зная маркиза, я сильно сомневалась, что он отступится, оставит меня в покое и не доведет до конца свой план, в чем бы он ни заключался. Но посмотрев на отца, на его полные надежды и уверенности глаза, я не смогла сказать ему об этом. В конце концов, мы с ним хотим одного и того же — спокойной жизни. Наверное, стоит попробовать. И я ничего не возразила.

Думала обо всем, что произошло, и многого не понимала. Почему отец так упорно скрывает причастность Виктора? За что посадили де Йонги, если по легенде он был с нами на охоте? И что случилось с Германом после его предательства?

Мне лучше не вмешиваться. Даже не хочу знать подробности. Отец пусть разбирается с этим сам, а мне нужно решить, что делать со своей жизнью.

Я все еще колебалась, перебирая и перебирая сомнения. Теперь я знаю, что отец меня не бросал, нашел способ помочь и готов на многое ради моей защиты. Думая, что я ушла добровольно, он все равно приглядывал за мной. Если сбегу сейчас, мое поведение будет ничем не лучше предательства Германа.

— Можно мне остаться с тобой? — спросила я неожиданно для себя. Разве я это собиралась сказать? Лицо Ника прояснилось. Наверное, такое решение очевидно для всех, кроме меня.

Отец задумчиво нахмурился.

— Ты хочешь этого?

Вместо ответа я протянула ему руку. Теперь я была готова. Он осторожно взял ее, задумчиво поглаживая, и на меня пролился неугомонный вихрь чувств, который, как и раньше, был в полном беспорядке. Я пробиралась через стыд и гнев, растерянность и негодование, ища то, что надеялась там обнаружить. В нем крепли благодарность и признательность, нежность и воодушевление. Что-то похожее испытывала и я. И наши схожие чувства укрепили мою решимость остаться с ним и разделить все, что выпадет на нашу долю.

— Хочу. Если, конечно, — замялась я, и отец вопросительно на меня посмотрел, — меня не посадят в тюрьму.

— Не посадят, я тебе твердо обещаю, — грустно усмехнулся он.

— Тогда я точно хочу остаться с тобой.

Он осторожно приобнял меня и поцеловал в макушку.

— Хорошо, да будет так. Все остальное мы решим.

Ник благосклонно наблюдал за нами.

И тут отец спросил:

— Почему упал самолет?

Я обреченно вздохнула.

* * *

На следующий день приехал Ник и показал фотографии человека, который заходил в полицейский участок и проскользнул к камерам с заключенными. Видеонаблюдение запечатлело, как он разговаривал с де Йонги. Я вздохнула — это был Брук. Наверняка он сказал де Йонги, что тот подвел Виктора и ему лучше не возвращаться. У де Йонги не было вариантов. Нику нужны были доказательства, но я могла предоставить ему только последний взгляд Крюгера из бездны. Тот тоже понял, что подвел Виктора.

Дни в тишине и покое тянулись и тянулись. Больничная библиотека оказалась крайне бедна. Безумно хотелось увидеть небо, или хотя бы выбраться из палаты. Запоздалый страх настиг и теперь сбивал дыхание и крутил живот каждый раз, когда я думала о произошедшем: я же могла умереть! Больше не увидеть неба и гор, а цветы продолжали бы каждый год расцветать без меня. Я все еще не готова расстаться с миром живых. Надеюсь, Келли простит меня за это, и надеюсь, ей там не слишком одиноко.

Из реанимации меня перевели в палату общей терапии, а еще через пару дней отец решительно объявил врачу, что забирает дочь домой. Захватило дух от волнения и защекотало в животе: до сих пор у меня не было места, достойного называться домом.

Когда мы подъехали к двухэтажному дому с большим круглым крыльцом и флюгером на крыше, я воодушевилась и не могла перестать улыбаться. Выйдя из машины, отец собирался посадить меня в коляску, но я фыркнула и пошла сама.

— Ты невероятно упряма, — вздохнул он, подхватывая меня под руку. — Тебе кто-нибудь об этом говорил?

— Говорил, — улыбнулась я, чувствуя его веселость и легкость. — Почти каждый, кто со мной знаком.

— Ну-ну, — он рассмеялся.

Мы медленно добрели до крыльца, поднялись, вошли в дверь.

Большой светлый холл, почти пустой, из-за чего создавалось ощущение необжитого помещения. Лестница! Взвешивая все возможности, я четко осознала, что не смогу ее преодолеть. Придется лечь прямо на первой ступеньке.

— Для тебя приготовили комнату на первом этаже, в гостевой спальне.

Я благодарно взглянула на него, и мы побрели дальше. Отец буквально тащил меня на себе, но, учитывая, что я почти в два раза мельче, он даже не напрягался. У входа мы остановились на отдых: большая светлая комната, окна выходили на южную сторону, значит, будет много солнца. Как раз то, что нужно. Я положила руку на дверной косяк и провела по нему пальцами — гладкий и прохладный, приятный на ощупь. Настоящее дерево — в спиле видны сучки и годовые кольца.

Меня отвлекли эмоции отца. Он переживал состояние эйфории, колеблясь от упоения до блаженства. Эти чувства вызывали нечто непостижимо сильное и глубокое, что сейчас пробуждалось в нем. Они завораживали. Пока он вел меня до кровати, я пыталась разобраться, разыскивая источник такого воодушевления, а когда нашла, меня охватила приятная нега, обещая защиту и безопасность, принятие и понимание.

Такое уже было в моей жизни. Келли! Я вспомнила наш последний разговор. Теперь он представлялся в ином свете, и я понимала, почему обычно такая невозмутимая и хладнокровная Келли испытала невероятно сильные эмоции. Она предполагала, что встреча может оказаться последней, и поддержала, как могла, раскрыв передо мной душу. И тут меня осенило, что это за чувство. Я слишком неопытна в таких делах, поэтому и не догадалась раньше. Любовь! Именно сейчас, заботясь о своей странной и малознакомой дочери, он испытывал любовь.

У меня перехватило дыхание, и я подняла взгляд на отца.

— Что такое? — он тревожно застыл.

Такой простой и такой сложный вопрос. Вся моя природная неуверенность вопила, пытаясь заткнуть достоинство и самоуважение, которые готовы были принять ситуацию с благодарностью.

— Все в порядке. Просто устала.

— Тогда ложись, — отец озабоченно кивнул. — Скоро придет сиделка.

— Сиделка? — я нахмурилась. — Зачем?

Его позабавила моя реакция.

— Она будет помогать, — отец усадил меня на кровать. — Ты ведь хочешь поправиться как можно быстрее? А для этого тебе нужны отдых и помощь.

Я все еще хмурилась, недовольная фактом появления незнакомого человека, который вмешается в мою жизнь, и всеми неловкостями, которые неизбежно возникнут между нами. А вдруг ее отправил Виктор, чтобы следить за мной?

Отец вздохнул.

— Я уволю ее, если тебе что-то не понравится, но, пожалуйста, смирись с ее присутствием хотя бы на несколько дней.

Все равно мне не нравилась идея с сиделкой. У отца зазвонил телефон, и он чуть заметно поморщился.

— Тебе нужно идти.

— Да, — печально усмехнулся он. — Не скучай. Я попросил сиделку первым делом обеспечить тебя книгами.

Он легонько поцеловал меня в лоб и вышел. Отпечаток его чувств остался со мной, даже когда он покинул комнату. Просто невероятно! Когда понимаешь, что тебя любят, даже чувствуешь себя по-другому. Впервые в жизни у меня возникло желание притязать на большее, стать лучше, сделать отца счастливее.

Я тяжело вздохнула. Наверное, стоит начать с откровенности, ведь живя с ним в одном доме, я не смогу долго скрывать способности. Если Виктору о них известно, то и отец должен знать. Но что будет, если он не поверит? Или испугается? Или решит, что я сумасшедшая? Хватит ли мне духа, чтобы бороться еще и с ним?

Сиделка оказалась не так плоха. Она вела себя ненавязчиво, а дотронувшись до нее, я почувствовала чистосердечность и прямоту. Никакого второго дна. Я расслабилась и позволила ей делать свою работу.

Когда следующим утром я посмотрелась в зеркало в ванной, то ужаснулась. Удручали запавшие серые глаза на бледном лице с остатками синяков. Я просто на себя не похожа. Мне необходим свежий воздух.

День я провела на веранде, которую обнаружила при кабинете на первом этаже. Распахнув стеклянные двери, я выдвинула кресло наружу. Если не оглядываться, то можно притвориться, что находишься под открытым небом. Я сидела на веранде целый день, обложившись книгами и едой. Вернувшийся вечером отец там меня и застал.

— Где сиделка?

— Я отпустила ее домой. Она мне больше не нужна, — довольно заявила я. Хотя и испытывала сомнения: безопасно ли мне одной? Но если Виктор отправит за мной людей, лучше, чтобы никого рядом не было.

— Ты ее уволила? — он рассмеялся.

— Нет, нет, она придет завтра. Я имела в виду сегодня, — стало неловко, и я захлопнула книгу. Я перечитывала историю Европы, уделяя особое внимание династии Ольденбургов.

Отец снова рассмеялся и, подвинув стул, сел рядом.

— Хорошо, а то пришлось бы подбирать новую.

Он выглядел довольным и умиротворенным. Не хотелось сваливать на него новые проблемы, но я все решила. Не хочу, чтобы между нами оставались недоразумения. Я вспомнила его эмоции, когда он говорил или думал о Викторе, и поежилась.

— Хотел обсудить с тобой кое-что. Думаешь, подходящий момент? — отец вопросительно посмотрел на меня.

— Мне тоже нужно кое-что обсудить, — я закивала, — но ты первый.

Он вскинул бровь и хитро прищурился:

— Ладно, слушай. Как ты смотришь на то, чтобы обучаться на дому? Через год попробуешь сдать экзамены в колледж.

Я открыла рот от удивления.

— В колледж? Но я ведь даже в школе не училась.

— Посмотрим, что можно с этим сделать, — отмахнулся отец. — Я уже начал искать учителя. Пока по рекомендациям. Важно, чтобы ты тоже хотела.

Я задумалась. Наверняка в колледже есть библиотека, хотя еще там очень много общительных студентов. Не думаю, что колледж хорошая идея, по крайней мере, мое там присутствие. Может, есть варианты удаленной учебы? И как быть с Виктором?

— Думаешь, я смогу учиться?

— Что тебе мешает? — отец вопросительно склонил голову.

Я даже не знала, какую причину назвать первой. Мою растерянность отец воспринял как согласие.

— Еще нужно обсудить твою новую жизнь. Например, найти кого-то, кто поможет с гардеробом. Ты же не можешь выходить из дома в старых джинсах. Для публичных мероприятий нужны наряды.

Публичные мероприятия? В груди появился холодок, словно предупреждающий об опасности.

— И нужно представить тебя публике.

А вот и опасность!

— Что? В каком смысле представить публике? — в конце фразы у меня сел голос.

— Я публичный человек, Тереза, СМИ все время следят за моими действиями. Под их вниманием не только моя деятельность, как главы крупной компании, но и частная жизнь. — И уверенно закончил: — Необходимо провести пресс-конференцию и представить тебя.

Его пояснения запутали еще больше. Зачем представлять меня СМИ? Разве речь шла не о публике? Что вообще под этим имеется в виду?

— Это обычная процедура, — впечатление, что отец хотел меня успокоить. — Пара выступлений и, может, интервью для журнала. С журналистами лучше действовать на опережение.

Для меня это прозвучало бессмыслицей. Перед глазами возникла картинка, где меня выставляют на всеобщее обозрение, словно я экспонат в музее, а вокруг стоит толпа людей, которая называет себя СМИ. Люди по очереди подходят, чтобы представиться и пожать руку, а может даже задать вопрос. А еще «публика» ждет своей очереди. Вереница любопытных лиц перед глазами терялась в туманной перспективе. Ужасно! Такое я пережить не смогу.

— Н-нет, не надо, — пролепетала я, — может, попозже?

Отец окинул меня скептическим взглядом и задумчиво пожевал губами.

— Хорошо, можно и попозже. Но лучше не затягивать.

Потом он спрашивал, что я делала целый день, и что ела, и что сказала по этому поводу сиделка. В голове крутились опасения про колледж, публичные мероприятия и СМИ. Надо ему рассказать и убедить, что публичность — не мое. Не заставит же он?

— Ты хотела что-то обсудить?

Вопрос застал врасплох. Я настолько погрузилась в размышления, что забыла, где нахожусь.

— Да, есть кое-что, что меня беспокоит, — и это еще мягко сказано.

— Не удивляюсь, — он настороженно склонил голову. — И длинный список?

Я колебалась. Потом пути назад не будет.

— Если насчет Виктора… — с угрозой в голосе начал отец.

— Нет, нет, Виктор тут ни при чем. — Хотя как сказать. Может, лучше вернуться к разговору о колледже? Но вечно тянуть нельзя. — Дело во мне.

Он застыл. Наверное, решил, что я дам ему от ворот поворот. Я вздохнула. В Хэйуорде в мыслях был сумбур, и вроде потом я более менее разобралась, но чтобы он меня понял, нужно рассказать с самого начала.

— После нашего разговора в Хэйуорде я хотела встретиться с матерью. Решила, что ты не стал бы мне помогать, поэтому ушла. Но потом передумала. И встречаться с матерью, и уходить, — я замолчала, наблюдая за его лицом. Выражение глухой злобы сменилось растерянностью. — Но дело в том... Мне нужно было узнать свою мать, понять ее. Кто она? Какая она?

Отец пристально смотрел на меня, а потом медленно кивнул.

— Это я могу понять. Твое любопытство вполне естественно. Не могу сказать, что понял остальное.

— Дело не только в простом любопытстве, — слова подбирались с трудом, словно я признавалась в чем-то постыдном. Часто ли дочери признаются отцам в ненормальности? — Есть кое-что, из-за чего Келли прятала меня, не позволяла общаться с людьми. Мы все время переезжали, у меня не было друзей. Она боялась, что, если люди узнают о том, какая я, то... могут быть последствия.

— Я не понимаю. О чем ты говоришь? — отец нахмурился, и его голос чуть дрогнул.

Способность чувствовать чужие эмоции представлялась мне чем-то вроде насморка: случалась без спросу, и причиняла неудобства. Жалко, что ее нельзя вылечить так же легко. Похоже, отец тоже об этом ничего не знает. Я набрала в грудь побольше воздуха — сейчас или никогда.

— У меня есть Способность. Судя по всему, от рождения. Келли называла это эмпатией. Когда я прикасаюсь к человеку, например, держу его за руку, то чувствую его эмоции. Все, какие есть. По сути, я становлюсь этим человеком на время, пока физическая связь между нами не разорвется. — И добавила: — С животными тоже работает. Но не так ярко.

На лице отца сменялись эмоции, хотя он старался держать себя в руках: удивление, сомнение, скепсис, недоверие, смущение, волнение, восторг. Он решил остановиться на скепсисе.

— И это всегда происходит? — он никак не мог собраться с мыслями. — То есть ты всегда знаешь, о чем думают люди?

— Нет, — замотала я головой. — Я не читаю мыслей. Я просто знаю, расстроен человек или счастлив, горюет или вдохновлен. Искренен или что-то скрывает.

Отец хмыкнул и откинулся на стуле, переваривая новую информацию. Хотелось дотронуться до него и понять, как он к этому отнесся. Но я боялась сделать хуже, поэтому сидела, стиснув кулаки, надеясь, что он не решит сдать меня на опыты.

— Значит, Келли приходилось думать еще и об этом, — он выглядел как человек, на которого снизошло озарение. — И как ты с этим живешь?

Раньше, еще до убийства Келли, я даже не задумывалась о сложностях. Возможно, кто-то оспорит утверждение, что жизнь в дороге однообразна, но именно такой она и выглядела для меня. Даже резкие смены планов и отъезды среди ночи не меняли общей предсказуемости. Мне негде было использовать свою Способность, потому что Келли отказывалась быть подопытной, а больше я ни с кем не общалась. Редкие диалоги в кемпингах и на заправках вряд ли считались.

Ощущая, как эмоции всех людей, которых я касалась за последние три месяца, тяжело ворочаются внутри, ударяя по нервам и навязчиво погружая в чужие миры, я задумалась о своем пределе. Апатия от ярких контактов, «вата» в ушах, усталость, сонливость, ощущение, что тону — признаки, с которыми я раньше не сталкивалась. Стоит ли готовиться к другим сюрпризам?

— Я не ожидала, как сильно чужие эмоции могут выбить из колеи, — утверждение прозвучало слишком мягко, но смотря на строгое отцовское лицо, я опасалась делать скандальные заявления. — В Хольц-Линдене я пыталась разобраться, от кого мне досталась эта способность.

— И что думаешь? — озадаченно спросил отец.

— Думаю, вряд ли от матери, — осторожно ответила я.

— Откуда такая уверенность? Неужели от меня? — он удивленно выдохнул, словно смиряясь с существованием инопланетян.

— Мы с Адабертой даже не могли нормально поговорить. Как будто с разных планет, совершенно не понимали друг друга. И ее эмоции…

— Что? — отец нетерпеливо подался вперед.

Мне было неприятно говорить о матери. Разочарование и обида не проходили.

— У нее словно их и нет. Она старалась ради маркиза, а маркиз старался ради себя.

Отец затих и задумчиво смотрел на меня.

— Прости, что тебе пришлось все это пережить, — отец скривился и сжал кулаки, а я не понимала, что не так. — Виктор больше тебя не тронет.

— Почему ты так считаешь? Его словам нельзя верить. Он хотел меня убить, а потом передумал? С чего вдруг? — Хуже всего растерянность и непонимание. Почему Виктор так старался и играл роль доброго дядюшки, как будто чего-то выжидал?

Отец тяжело вздохнул и отвернулся к распахнутой двери веранды, словно избегал моего взгляда.

— Или твоим словам тоже нельзя верить? Ты тоже мне врал? — это не укладывалось в голове, ведь он искренне верил в то, что говорил, но, возможно, и сам заблуждался. Если так, моя жизнь — одно сплошное недоразумение.

Отец дернулся от моих слов, словно я его ударила, и устало посмотрел на меня. Стало неуютно.

— Ты попала под удар, стала заложником обстоятельств из-за чужого тщеславия и чужих амбиций, хотя сама бесконечно далека от такого. Если бы я мог вернуть время вспять, отменить свое отречение и принять удар на себя, я бы это сделал. Но я подписал согласие добровольно, юридическую процедуру нельзя откатить назад. Много лет я пытался найти компромисс между монаршей волей и жизнью своего ребенка. Выбор был не велик.

Значит, способности с самого начала были ни при чем. Я вбила себе в голову, что дело в них, но ошибалась. Виктор хотел получить что-то от принцессы. Но что?

— У тебя был выбор, — злило, что никому не пришло в голову спросить моего мнения. — Ты мог бы просто никому не говорить обо мне. Как Виктор узнал о беременности Адаберты? Ведь до короля она не добралась. Она рассказывала о беременности всем, кого встречала в Этерштейне или берегла эту новость для особого случая?

Отец откинулся на стуле, буравя меня тяжелым взглядом и сосредоточенно поглаживая подбородок. Мне стало страшно, я сама не ожидала, что разговор примет такой оборот.

— У Виктора отличная сеть доносчиков по всей стране, — спокойно произнес отец. — В королевской резиденции сплошь его люди. Отсюда, из Орегона, у меня связаны руки. Я не могу влиять на то, что происходит в Этерштейне.

Он все поглаживал и поглаживал подбородок.

— Ты лжешь. Зачем ты это делаешь?

Отец тяжело вздохнул.

— Ты еще не готова ко всей правде. Я хочу тебя защитить.

— И как ложь меня защитит?

Отец молчал и смотрел на меня, но глаза его лихорадочно блестели. Я даже не знаю, что именно он пытался от меня скрыть, вариантов была масса.

— В Хэйуорде ты сказал, что шестнадцать лет назад совершил ошибку. Какую?

Он нахмурился, вспоминая.

— Заделав ребенка охотнице за сокровищами? — захотелось помыть себе рот с мылом.

Отец поморщился.

— Тереза, я имел в виду не это.

Я ждала. Отец тяжело вздохнул.

— Ошибкой было тебя прятать. Тогда это казалось разумным. Я не был частью королевской семьи и рассчитывать на их поддержку было бы странно. Я и не рассчитывал. Но у короля больше возможностей повлиять на племянника, чем у меня. Поэтому два года назад я попросил у отца помощи и официального признания внучки. — Желваки на скулах так и играли. Складывалось впечатление, что визит в королевскую резиденцию тяжело ему дался. — Если тебя не устраивает, что король хочет тебе помочь, то прости. По крайней мере, ты жива.

Он замолчал, а я размышляла о короле и его поддержке. Два раза он выбирал не сына, а трон, да и сейчас он выбрал не сына, а внучку. Печально.

Выходит, назначение на пост преемницы трона спасло мне жизнь? Виктор не решился убивать герцогиню Эттерскую? Чья же это была инициатива — монарха или отца? Теперь у меня есть две перспективы: умереть или стать королевой. Ни одна не устраивала.

— И что теперь? Меня к такому не готовили, — разве можно взять простую девушку и посадить ее на трон? — Разве Виктор не подходит больше?

Отец поморщился и потер лоб, словно теряясь с ответом. Я и сама смутилась. Каким монархом станет человек, способный на хладнокровное убийство? Черная глубина, живущая в нем, делала его лицемером и социопатом, да попросту опасным для окружающих. До сих пор ему удавалось скрывать это под маской напускного великодушия, прикрываясь титулом и богатством. Для таких, как он, власть — орудие достижения личных целей. Но даже в этом случае он смотрелся бы на троне уместнее, чем эмпат-неумеха. В голове всплыл образ Келли. Она частенько ругала меня за безапелляционные выводы и сейчас наверняка поспорила бы.

— Тебя необходимо представить королю, — отец будто вышел из глубокой задумчивости. — Я ждал сигнала Шлоссера, собирался в Этерштейн, и планировал визит в Холлертау вместе с тобой, но ты села на самолет, поймала пулю, и теперь мы здесь.

Он произнес фразу про короля как нечто само собой разумеющееся и обыденное, словно планировал сходить за почтой на крыльцо. Я покрылась холодным потом. Конечно, ведь он его отец, а я боялась даже егерей: десятки раз они штрафовали нас за разжигание костров в неположенном месте. Один раз я видела издалека шерифа городка Ледвилл, Колорадо, население две тысячи шестьсот два человека. Он распекал какого-то бедолагу за неправильную парковку, и тогда я порадовалась, что мы с Келли пришли от озера пешком. О чем я буду разговаривать с королем?

Отец вздохнул, наблюдая за мной. А мы о чем разговариваем? Как будто я попала на другую планету.

— А у короля есть мой анализ ДНК, подтверждающий наше родство? — я швырнула книгу на свое кресло, собираясь встать. — Адаберта и Виктор делали.

Лучше бы я по-прежнему пряталась в лесу. Лучше бы после смерти Келли топала на юг. Сейчас была бы уже в Техасе!

— Тереза, я понимаю, для тебя все это сложно, — осторожно произнес отец. Я встала, и отец протянул руки, собираясь меня поддержать, но я отодвинулась. Не хочу выяснить, что он скрывает что-то еще. — Давай действовать по порядку. Для начала подумаем об учебе.

— Вряд ли я смогу учиться в колледже, — вышло слишком резко. Отец недовольно прищурился. О стольком нужно подумать, что я не знала, с чего начать. И есть ли вообще смысл.

— Да почему? — отец удивился.

— Я же только что объяснила.

— Из-за эмпатии? — он нахмурился. — Как это работает?

— Что? — растерялась я. Огорошил, так огорошил. Весь разговор вышел сумбурным, почти не дал ответов и породил новые вопросы.

— Твоя способность. Эмпатия. Можешь показать?

Я начала садиться обратно, и отец подхватил, чтобы помочь. На меня выплеснулся такой ворох эмоций, что я опешила и попыталась отгородиться. Мы оба вздрогнули, но вдруг все резко закончилось.

— Прости. Слишком сильно? — он отдернул руку, словно дотронулся до горячего.

Мне пришлось опять выныривать из бурлящего котла отцовских эмоций. Отголоски злости и обиды, возможно, касались короля. Сейчас в нем вспыхнули сомнения, совсем легкие, готовые сдаться под напором доверия.

— Э-э-э, да. Может, сначала определимся, чего ты от меня ждешь?

Он задумался.

— Если бы я знал, — улыбнулся он уже почти прежней открытой улыбкой, хотя горечь все еще блуждала в уголках губ. — Просто хочу понять тебя и твои способности. Давай так, — склонил он голову. — Если я правильно понял, ты чувствуешь эмоции, которые человек ощущает в какой-то конкретный момент. Я буду думать о разных людях, которых ты знаешь, а ты попытаешься понять — кто это.

Я с сомнением кивнула. Никогда не делала такого специально. Даже не знаю, получится ли.

Отец выдохнул, пытаясь привести в порядок голову, и протянул руку. Я осторожно взяла ее, опасаясь новой горячей волны. Все оказалось не так плохо. Похоже, он пытался сконцентрироваться на чем-то конкретном, не переживая, как обычно, все и сразу.

— Давай пробовать, — прокашлялся отец. — О ком я думаю?

Я немного подождала и ощутила брезгливое презрение с ноткой досады.

— Ты думаешь об Адаберте.

Горячее удивление захлестнуло волной.

— А сейчас?

Доверие, уважение, преданность, нотка вины.

— Ник?

Отец хмыкнул, и на меня полилось воодушевление, которое, впрочем, быстро сменилось гневом и яростной ненавистью.

— Виктор. Однозначно Виктор.

— А сейчас?

Тоска, вина и любовь.

— Ты думаешь обо мне?

Отец смотрел на меня широко открытыми глазами, полными ребяческого изумления и восторга. Никакого страха или испуга. Только печаль, которая, как ни парадоксально, разбудила во мне надежду, что мы с отцом поймем друг друга.

* * *

По ночам я бродила по дому. Медленно ковыляя по лестнице или разминая мышцы, присматривалась к нему. Дом Шона Рейнера совсем не походил на ферму Ника. В нем не хватало воспоминаний в виде фотографий и всяких мелочей, вроде сувениров с прошлого отпуска. Практичное жилье для одинокого человека, готового к переезду в любой момент. Его владелец не любил сантиментов, и мне это нравилось, ведь я — точно такая же.

Кабинет привлекал больше всего. Не только из-за библиотеки, манила сама атмосфера. При входе справа стояли старинные напольные часы с кукушкой, напротив двери расположился огромный рабочий стол, а центр комнаты занимал кожаный диван. С него открывался вид на веранду и полки с книгами. Я просиживала на диване часами, с книжкой или без. Кабинет будил в памяти сцены из прочитанных романов, ассоциировался не с каким-то конкретным кабинетом, а со всеми сразу, напоминал о героях книг. Именно в кабинетах они чаще всего встречались, признавались в любви, решали жизненно важные вопросы. Мы с отцом говорили о важном здесь.

Встретив рассвет на любимом месте, я ковыляла в свою комнату. Сверху донесся голос отца. Он спускался по лестнице и говорил по телефону. По-немецки. Инстинктивно я юркнула под лестницу, и он прошел мимо, не заметив. Еще не было и семи утра, не похоже на деловой звонок.

— Это не обсуждается. Ты не имеешь права просить о таком, — он зашел в кабинет и закрыл дверь. Голос стал глуше, но интонации не изменились: хлесткие, негодующие, гневные. Ноги сами понесли к кабинету, и я затаилась, приставив к двери ухо. — Ты слишком зарвался, Виктор, и даже не понимаешь, какую чушь несешь. Тереза больше не невидимка, и если с ней что-то случится, тебя не спасет твоя армия прихвостней. — Я похолодела. Он разговаривает с Виктором! Обо мне! — После всего, что сделал, ты ни на что не имеешь права. Оставь ее в покое! Жаль, что король запретил обсуждать тебя с прессой или полицией. — Он замолк, а потом так яростно прокричал в трубку, что я почувствовала пальцами вибрацию двери. — Отступи! Так распорядился твой король, и ты обязан подчиниться!

Воцарилась тишина. Понадобилось пару секунд сообразить, что разговор окончен. Я в ужасе уставилась на дверь, а потом быстро юркнула обратно в нишу под лестницей.

Что Виктору от меня нужно? О чем он просил? Судя по тону отца, Виктор звонил не для того, чтобы извиниться. Но отец все равно его защищал: закрывал глаза на его преступления, потому что его попросил король. Выходит, Виктору можно творить что угодно? У меня перехватило дыхание, когда я представила, что снова попадусь, и Виктор или Адаберта запрут меня на замок, заставляя плясать под их дудку, и Виктора нельзя будет призвать к ответу.

В подземном гараже Хольц-Линдена я приняла верное решение, выбрав «Фольксваген», но теперь ничто не мешало предпочесть свободу. Никто не заставит меня делать то, чего я не хочу. Голос Келли все еще звучал в голове: «Если поймают, ты сбежишь».

Но меня поймали: Виктору все еще что-то нужно, поэтому он не оставит меня в покое, а отец явно рассказывает не все. Что значит этот разговор? Я сидела в нише рядом со швабрами больше часа, слушая шаги отца. Боялась, что он застукает меня, крадущуюся на цыпочках прочь. Пусть он мой биологический отец, но он меня не знает. Любой из нас может принять неверное решение и выбрать неверный путь. Но я убеждена, что мой путь пролегает как можно дальше от интриг вокруг королевского трона.

Я вздохнула. Если мы с отцом не дадим друг другу шансов, это не отпустит нас до конца жизни. Я выбралась из ниши и побрела в свою комнату. Пусть лучше найдет меня там.

* * *

В ежедневной суете мы опять забыли о важном.

Дозвониться до девятого участка оказалось непросто. Сначала никто не брал трубку, потом меня долго спрашивали о цели звонка, а потом неверно соединили. В конце концов, Ника все равно не оказалось в кабинете, поэтому пришлось перезвонить через час.

Ник испугался, что у меня что-то приключилось, но замолчал, когда я спросила про Келли. Оказалось, он нашел ее два месяца назад и похоронил на портлендском кладбище. Я попросила отвезти меня к ней, но Ник поинтересовался, что по этому поводу думает мой отец. Я настаивала на своем, пока Ник не согласился. Отец ведь не должен контролировать каждый мой шаг. К тому же до смерти надоело сидеть в четырех стенах. Только пару дней назад отец показал, как пользоваться цифровым замком на двери и сообщил пароль. Оказывается, без пароля я даже не смогла бы выйти из дома.

Ник привез меня на кладбище Ривер Вью и не торопил, пока я медленно брела по зеленой траве.

На плоской металлической табличке было написано: Келли Беатрис Эберт. И годы жизни. Отличное место, чтобы остаться здесь навсегда: бесконечный зеленый луг, деревья и голубое небо. С холма, на котором находилось кладбище, был виден Маунт Худ. Постояв немного, я присела и дотронулась до земли над могилой женщины, которая меня вырастила.

— А здесь точно она?

— Ее было уже невозможно опознать, — Ник кивнул, чуть поморщившись, — но анализ ДНК подтвердил. Это точно моя мать.

Мы стояли и смотрели на памятник. Я вздохнула с облегчением. Анализ ДНК сгодился на что-то правильное: теперь Келли не лежит где-то совсем одна, теперь она с нами. И ее убийца наказан.

— Почему твоей жене не нравится мой отец? Почему она считает, что Келли погибла из-за него? — глупо спрашивать об этом на кладбище, но вряд ли отец расскажет.

Ник долго молчал, прежде чем ответить:

— Она считает, он использует людей для своих целей.

Его слова поразили до мерзких мурашек. Он — ее Виктор. Может я всего лишь поменяла клетку?

— А это не так?

Ник опять помолчал, а потом произнес с подкупающей искренностью:

— Его главная цель — твоя безопасность.

И я ему поверила, потому что иначе все потеряло бы смысл.

Хотя все потеряло смысл еще в день смерти Келли. Я подумала о том времени, когда она лежала одна, представила, как они просто бросили ее. Ник обнял меня. Я тихо плакала у него на плече, а он легонько похлопывал меня по спине.

Пока мы выбирались обратно к машине, Ник рассказывал, как познакомился с отцом: оказывается они вместе учились в полицейской академии, но потом отец решил, что бизнес подходит ему больше и дорос до исполнительного директора крупной спортивной фирмы.

У Ника зазвонил телефон.

— Шон? Она со мной. — Пока он слушал, на его лице проступило недоумение. Он покосился на меня. — Давай-ка отвезем тебя домой.

Отец ждал на крыльце, скрестив на груди руки и буравя нас глазами. Ник помог мне выйти из машины, пока комок гнева и тревоги стремительно спускался по лестнице.

— И как это понимать? Я вернулся домой, а моей раненой дочери, которая должна лежать в кровати, нет!

— Все в порядке, Шон, — невозмутимо начал Ник, — мы навещали Келли…

— Не нужно было никуда ее возить! — резко проговорил отец, и я в недоумении посмотрела на него. Он не хотел, чтобы я простилась с Келли?

— Мы с тобой это обсуждали, — недоумевал Ник.

— Она на ногах еле стоит! С чего ты взял, что имеешь право решать?

Отец накинулся на Ника, чуть ли не толкая его на машину, тот опешил.

— Перестань! — я разозлилась. — Ник ни в чем не виноват. Я его попросила.

— Но голова-то у него на плечах есть, — произнес отец с прищуром, но вроде немного остыв. Я потянула его за рукав и ощутила его горячее беспокойство на грани паники. Он испугался! Наверное, решил, что я сбежала или меня опять похитили.

— Ты же сказал, что Виктор меня не тронет, что все хорошо, — внутри зашевелилось неприятное предчувствие. — Разве я не могу выйти из дома?

Он смутился и впервые испытал неловкость от того, что за ним «подглядывают». Я отпустила его, и мы застыли на подъездной дорожке, настороженно всматриваясь друг в друга.

— Пожалуй мне пора в участок, — сухо произнес Ник.

— Если собираешься стать начальником моей охраны, тебе стоит лучше представлять мои приоритеты, — отец отвел от меня взгляд и посмотрел на Ника. Тот стоял с совершенно непроницаемым лицом.

Я сжала зубы от досады.

— Ник, прости меня, — я рассматривала гневного отца. — Я не знала, что нахожусь под домашним арестом.

Ник молча сел в машину.

— Ты не под домашним арестом, — сердито произнес отец. Он недовольно наблюдал, как Ник уезжает и, похоже, стыдился своей вспышки гнева, но гордость не позволяла ему признать, что он не прав.

— Значит, я могу выходить из дома? — злил сам факт того, что кто-то может запретить.

— Конечно, можешь. Просто ты еще не готова, — отец смотрел на меня с сомнением.

— Я в порядке. Со мной ничего не случилось, — не зажившие до конца ребра заныли, когда я пихнула отца в сторону дома. — Пойдем.

Провожая взглядом машину Ника и все еще ощущая послевкусие отцовских эмоций, я осознала, что есть люди, которые мне не безразличны, за которых я переживаю и боюсь потерять. И которым не безразлична я. Кажется, теперь я понимала, что значит ощущать себя частью семьи. Непривычное чувство, от которого начинал болеть живот, и что-то екало в груди. С Келли такого никогда не происходило. Она щепетильно относилась к личным границам — мы жили вместе, но как будто, каждая сама по себе.

— Да, пойдем домой, — произнес отец, и я пережила почти потрясение от мысли, что у меня теперь есть дом.

* * *

Через неделю отец представил мне учительницу — Холли Митчелл из Рид-колледжа. Пока она сидела напротив и задавала вопросы, я размышляла, может ли она шпионить? Она казалась искренней, но после Виктора я боялась делать выводы, не испытав на себе эмоций другого человека. К тому же она говорила на немецком. Вдвойне подозрительно.

Из задумчивости меня выдернули слова мисс Митчелл об Австрии. Они с отцом обсуждали горные лыжи. Как вообще о них зашел разговор? Мисс Митчелл смущалась, а отец ей поддакивал. Что вообще происходит? Разве отец не знает, что Виктор любит горные лыжи? Разве это не означает, что учительница может быть связана с Виктором?

Ночью я спустилась в кабинет и залезла в Интернет, намереваясь изучить биографию Холли Митчелл. Ее имя числилось в штате преподавателей Рид-Колледжа, но смутило, что она работает там всего пять месяцев, а до этого преподавала в Льюисе. Интересно, что заставило ее сменить один частный колледж на другой? Я попыталась найти дополнительную информацию, но все время натыкалась на страницы, которые предлагали мне присоединиться к списку ее друзей. Я обнаружила несколько фотографий мисс Митчелл на фоне гор и цветочных клумб. Под фото стояли даты и названия мест: Канкун, Гудзон, Торонто. А также Ишгль, горнолыжный курорт Австрии. Виктор говорил про другой, но мне это показалось даже более подозрительным. На фото в Ишгле стояла дата двухлетней давности. Интересно, а если я спрошу прямо, бывала ли она в Этерштейне? Или принимала ли немецких гостей? Мог ли Виктор предвидеть такую ситуацию, или я слишком остро реагирую?

Я вспомнила, чем обернулась моя беспечность с Германом. Я так тщательно избегала любого контакта с ним, что пропустила предательство.

Пусть мисс Митчелл приходит. Надо выяснить, что она замышляет.

Утром, когда я спустилась к завтраку, отец уже ушел. Похоже, он такая же ранняя пташка, как и я. Или рабочие обязанности не оставляют ему возможности выспаться. Побродив немного по комнатам, я снова завернула в кабинет. В Хэйуорде библиотека выглядела пообширней, но и здесь найдется много интересного.

Я уже изучила все, что нашла о династии Ольденбургов и истории Этерштейна. Никаких упоминаний о герцогах-эмпатах или сумасшедших принцессах не нашла. Келли была права, когда просила все скрывать и помалкивать, похоже, именно этим все и занимаются. Отвлекусь и почитаю что-нибудь попроще.

Выбирая между немецким романтизмом и английской классикой, я заметила на столе стопку газет. Отец все время их читал. Мне стало любопытно. Если уж исполнительный директор находит газеты интересными, то нечего привередничать. Горничная заглянула в кабинет и позвала к столу. Я захихикала — буду важничать, читая газету за завтраком — и схватила стопку.

Раздался глухой стук. Из-под газет на пол упали часы, обычные наручные часы: с круглым циферблатом и черным кожаным ремешком, который почти оторвался с одной стороны. Выглядели они так, словно пережили пару десятков бурных лет, а потом устали и остановились. Почему отец их хранит? Может, они антикварные? Я покрутила часы в руках и положила на место.

Устроившись в гостиной за завтраком, я развернула газеты. «Business Journal» отложила почти сразу. Новости финансов и экономики, наверное, кажутся захватывающими чиновникам и бизнесменам, но я ничего не поняла. Развернув «The Oregonian», я поперхнулась соком и долго не могла прокашляться. На второй странице красовалась моя фотография.

Статья носила броское название «Они все младше и младше», а на фотографии мы с отцом выходили из машины. Отец привез меня на очередной осмотр врача, как делал два раза в неделю уже почти месяц. Статья изобиловала едкими фразами, словно автор пытался обвинить отца в чем-то незаконном и не стеснялся в выборе слов. В конце подводился итог: «Закрывать глаза на падение нравов уже не получается. Выходит, если ты исполнительный директор, тебе позволено сожительствовать с девушкой, годящейся в дочери? Скрывать можно только любовницу».

Я фыркнула и отбросила газету. Бред какой-то! Что значит, сожительствует? Кем они меня считают? Не думают же они на самом деле, что я любовница? Даже в мыслях я с трудом произнесла это слово.

Весь день не покидало чувство, будто мне плюнули в душу. К возвращению отца неуютная тревога и злость довели до головной боли. Я пряталась в своей комнате, пока сиделка отчитывалась о рабочем дне. Когда голоса замолкли, я решительно вышла, неся источник волнений на вытянутых руках.

— Как это понимать? Что это значит?

Отец обернулся на мой голос. Он собирался подняться наверх, переодеться к ужину. Бросив быстрый взгляд на газету, он поморщился.

— Для тебя ничего не значит. О тебе ничего не известно, вот репортеры и накручивают на пустом месте.

— Потому что отказалась знакомиться со СМИ? — я похолодела. Так это я виновата?

Отец лукаво усмехнулся и забрал у меня газету.

— Зато получила целый разворот и статус таинственной незнакомки.

— Но они же не просто написали обо мне, — я почувствовала, как запылали щеки. — Они же…. Как же так? Не могут же они на самом деле думать…?

Отец снова поморщился, отшвырнул газету и взял меня за локоть, разворачивая в сторону гостиной. Пока мы шли до дивана, я успела почувствовать всю силу его негодования и гнева, а еще замешательства и стыда. Значит, статья ему тоже не нравится. Зачем же он делает вид, что это ерунда?

— Работа журналистов — наполнять газету новостями, — отец усадил меня на диван и сам сел рядом. — И не важно, насколько они правдивы и корректны. Они должны писать хоть о чем-то, чтобы не потерять рейтинг. А если им светит сенсация, то они приложат еще больше усердия.

— Сенсация? — мир переворачивался с ног на голову. — Разве я сенсация?

— В том-то и дело, что никто не знает, — отец объяснял терпеливо и аккуратно, словно боялся выбрать не те слова. — Они провоцируют в надежде поднять рейтинги. Если с предположением вышла промашка, скажут, что ни на что и не намекали. А если попадут в цель, то похвалят себя за старание и забудут через пару недель.

— Забудут? — зато я не забуду. Поблизости случайно нет пожарной станции? Впечатление, что щеки горят по-настоящему.

Отец хмурился, наблюдая за мной, и в его глазах светилось понимание.

— Забудут, — уверенно кивнул он. — Журналисты не интересуются известиями, которые сообщают, как официанты не имеют аппетита к блюдам, которые приносят. Найдут другую новость и переключатся на нее. Я не единственный публичный человек Портленда.

Газета вышла на прошлой неделе. Ее тираж больше полумиллиона. И теперь весь город думает, что я любовница Шона Рейнера? Словно выйти на всеобщее обозрение голой. Отец тоже выглядел недовольным. От него исходили смущение и неодобрение, но он терпеливо ждал, пока я соберусь с мыслями.

— Может, тогда стоит представить меня? Чтобы никто не думал, что это правда?

Отец задумчиво пожевал губами и кивнул.

— Пресс-конференция назначена на завтра. Если хочешь, можешь выступить сама.

Сама? Отец попытался скрыть реакцию, но, чтобы разозлиться, мне хватило даже его легкой улыбки.

— В таком случае они решат, что я еще и умалишенная, потому что не уверена, что смогу общаться вежливо с людьми, которые позволяют себе такую ложь.

— Какая ты грозная, — усмехнулся он, и его облегчение легко коснулось меня, когда он встал с дивана. — Значит, за ужином я расскажу, зачем нужны газеты и как дружить с журналистами, а завтра выступлю на пресс-конференции. Договорились?

Я кивнула. С журналистами, выходит, можно дружить. Значит, есть шанс, что не все так плохо.

— А после твоего официального представления сможем выходить вместе, — добавил он и ушел переодеваться к ужину, оставив меня на диване успокаивать пульс и нервно кусать губы. На это я точно не рассчитывала.

На пресс-конференцию отец привез меня в свой офис, и я прошла через тот самый холл, где столкнулась с де Йонги. Нахлынули паника и отчаяние, когда я вспомнила, как металась здесь два месяца назад, мучительно пытаясь не потерять надежду. Неужели было так плохо? От воспоминаний заболел живот и задрожали руки. Отец вешал мне на грудь бейдж с надписью «Гость» и встретил мой взгляд подбадривающей улыбкой. И чего я боюсь? Встреча с журналистами после Виктора и его команды кажется детским лепетом. Я улыбнулась в ответ.

Отец мягко провел меня на импровизированную сцену, а сам встал впереди. Он отвечал на вопросы, которые сыпались со всех сторон, называл журналистов по именам и оставался невозмутимым, даже когда ему не верили. Сегодня репортеры узнали, что я дочь Шона Рейнера от немки, имя которой он не хотел бы раскрывать, и что я переехала из Европы к отцу. Вся пресс-конференция заняла минут пятнадцать. Если бы меня непрерывно не фотографировали, ослепляя вспышками, то, пожалуй, я даже ощутила бы интерес.

Отец поблагодарил всех за уделенное время и решительно повел меня к выходу. Журналисты бросились за нами, опять задавая вопросы. Сколько можно? Пока мы шли к двери, нас успели окружить плотным кольцом, и, как бы я ни старалась, избежать контакта не удалось. Лица журналистов, их открытые рты и жадно распахнутые глаза слились у меня со злорадством, возмущением и сомнениями. Они не поверили!

Журналист с надписью на бейдже «The Oregonian» схватил меня за руку и обжег злорадным нетерпением, выкрикивая вопрос прямо в лицо.

— Мисс Рейнер, вы подтверждаете информацию?

Я оторопела и остановилась, стряхивая липкий след его эмоций. Отец буквально выволок меня в коридор. Потрясение от такого явного отличия выражений лиц и интонаций от эмоций оглушило. У отца беспрерывно звонил телефон, поэтому он посадил меня в машину, поручив нашему водителю Грегори довезти меня домой, и вернулся на работу. Выбираясь у дома из машины, я все еще не могла скинуть оцепенение.

Неожиданно человек, который шел мимо, ринулся ко мне.

— Мисс Рейнер, почему о вас не было известно? Что случилось с вашей матерью? Почему вы переехали к отцу?

Я отскочила от него как от огня, но он шел за мной, задавая одни и те же вопросы на разный лад. Быстро поднялась на крыльцо и просочилась во входную дверь, надеясь, что он не полезет следом. У нас ведь существует закон о частной собственности? Если попытается, я его вырублю. Минут через пять осторожно выглянула из-за занавески. Пусто. На крыльце, как и на газоне перед домом, никого не было. Я выдохнула. И часто такое придется переживать?

* * *

Отец все-таки уговорил меня переехать в комнату на втором этаже, и, таская наверх вещи, я удивлялась, сколько барахла у меня появилось. Любимые книги, которые я не смогла унести обратно на полку в кабинете; блокноты, испещренные моими записями и набросками вида из окна; карандаши и ручки; футболки и рубашки, которые отец заказал в магазине, а то мне, буквально, нечего было надеть; гребешки и щетки для волос; и даже целых две пары кроссовок. Минусы оседлого образа жизни — ты обрастаешь вещами и с каждым разом тебе нужна сумка все большего размера, и, в конце концов, сумка становится так тяжела, что проще сидеть около нее, чем таскать с собой.

Я со вздохом вспомнила свой арбалет, колчан с самодельными стрелами, ремингтон. На сборы нам с Келли обычно хватало пятнадцать минут. Опасаясь узнать, что наши с Келли вещи уничтожены безвозвратно, я решила не спрашивать об их судьбе. Представлю, что они живут где-нибудь в лесу.

На ужин я надела cтарые джинсы и сиреневую футболку с улыбающейся рожицей медведя. Не знаю, откуда она взялась, но сойдет за новый наряд. Отец каждый вечер переодевался к ужину и постепенно это перестало напоминать о Хольц-Линдене, так ведь делали многие.

Услышав голос отца, я спустилась в гостиную. Оказалось, что он привел гостью на ужин: ее представили как Кэти, коллегу из офиса и специалиста по связям с общественностью. Внимательный взгляд карих глаз и чуть стеснительная улыбка гостьи сопровождали меня весь ужин. Отец без конца задавал Кэти вопросы о недавней учебе в колледже, о том, как она устроилась после переезда из Вашингтона, как проводит свободное время. Через час мы знали о Кэти все. И вдруг выяснилось, что в эту субботу она собирается за покупками. Я покосилась на отца, но он с совершенно невинным видом рассуждал о проблемах парковки в центре города. Кэти не удивила «неожиданная» просьба взять меня с собой. Я разрывалась между злостью на отца и щемящим смущением от его заботы.

Мысль, что Кэти — шпион Виктора, откликнулась тупой головной болью. Они работают вместе с отцом, он видит ее почти каждый день, и не представляю, зачем бы ей это понадобилось. Но Виктор тоже сначала не подозревал Шлоссера, а потом застрелил. Я представила, что Кэти — шпион и реакцию отца, и меня затошнило.

Целый день шопинга принес кучу новых открытий и дикую усталость. Примеряя одежду в торговом центре, выбирая фасон и цвет, я вспоминала Адаберту и ее странные советы. Сейчас ее слова больше не казались такими бессмысленными. Советам не хватало наглядности или искренности.

В торговом центре я набралась решимости дотронуться до Кэти и не почувствовала ничего подозрительного. Хотя потом пришлось сделать вид, что я очень сильно хочу выпить сока в фуд-корте. «Вата» в ушах и усталость на время выбили из колеи. Пока мы сидели за столиком, показалось, что за мной наблюдают, но я списала это на непривычное ощущение толпы. Или договор с Виктором включал непрерывную слежку? Я так устала бояться, что меня могут пристрелить в любую секунду, что уже надеялась на это.

Когда Кэти привезла меня домой, там дежурила стайка репортеров. Прижимая к себе мешки и пакеты с покупками, мне пришлось пробежаться до крыльца под непрерывный град вопросов. Когда же им надоест?

Начались занятия с мисс Митчелл. Как и обещала, она загрузила меня математикой, которую я представляла себе весьма поверхностно. Келли не особо в ней разбиралась и всегда сердилась, если не понимала задачу. Только сейчас я осознала, как много упущено, и погрузилась в математику с головой. Периодически мы переключались на биологию, литературу, английский и немецкий, где я старательно играла роль тугодумки. Я решила придерживаться такой тактики, пока не сниму подозрения с учительницы.

На одном из занятий по немецкому я специально уронила ручку на пол и, выпрямляясь на стуле, «нечаянно» накрыла руку мисс Митчелл своей. Я стала целеустремленной личностью, наполненной внутренней добротой до краев. Сейчас она испытывала сомнения и возмущение, пребывая в мучительных раздумьях, словно решая сложную задачу. Я прервала контакт под ее пристальным взглядом. Подозрения вспыхнули с новой силой. У нее внутри явно шла борьба, и мне не хватило времени, чтобы разобраться. Может, спросить прямо? А если она признается? Она кажется таким хорошим человеком, и еще одно разочарование я не переживу. Так ничего не решив, я тянула время.

Проснувшись ранним сентябрьским утром и потянувшись, я поняла, что у меня ничего не болит. Сломанные ребра и палец срослись, сотрясение больше не давало о себе знать, а на животе остался только розовый шрам. Воздух за окном пах свежестью и предвкушением. Стайка скворцов, напуганная моим появлением и стуком окна, вспорхнула с дерева и скрылась в вышине. Я достала из кармана кулон, и разноцветная бабочка весело затрепетала крылышками. Еще немного и она разрушит оковы, чтобы вылететь на свободу вместе со скворцами. Меня переполняли энергия и сила, мышцы требовали нагрузки. Пересекая улицу за улицей, я наслаждалась ощущением силы в теле и гладкостью асфальта. Вскоре я выбралась за городскую черту и восхитилась упругостью земли и цветом травы под ногами. Пробегая милю за милей в предместьях Портленда, я ощущала как мурашки от солнца и от новой жизни щекочут в животе.

Домой я возвращалась уже ближе к вечеру, голодная и уставшая. Теперь у меня есть все, что только можно пожелать: свобода, дом, солнце и книги. Пусть до скончания времен все так и остается!

У дома я заметила человека, которого сегодня уже видела на мосту Хоторн. Увидев, что я на него смотрю, он остановился и демонстративно уставился в другую сторону. На ремне висела рация. Я уже видела такое. Воспоминания о времени в Этерштейне словно ударили под дых. Охранники, следящие за каждым шагом, невозможность покинуть комнату, постоянный конвой вне…

Машина отца во дворе, значит он дома. Я вихрем взлетела на крыльцо и ринулась в кабинет.

— Что за договор ты заключил с Виктором? — воздух закончился, и я вцепилась в косяк, пытаясь унять дрожь. При моем появлении отец встал из-за стола.

— Не понимаю, о чем ты, — он вопросительно склонил голову набок. На лице мелькнуло опасение.

— За мной следят! И уже давно. Это его люди?

Отец будто бы смутился, прокашлялся и немного виновато улыбнулся.

— Твои?! Ты приставил ко мне охрану? — воздух снова закончился, но теперь по другой причине — от возмущения.

— Разумеется. Ты ожидала чего-то другого? — отец сложил руки на груди.

Я чуть не задохнулась от гнева.

— Отзови их!

Глаза отца потемнели, он наклонил голову и смотрел на меня исподлобья.

— Они тебя охраняют. Ты ведь дочь директора крупной компании, и вполне естественно, что у тебя есть личная охрана.

— Нет, мне не нужна охрана, — замотала я головой. — Я мало куда хожу. Ты и так всегда знаешь, где я.

Отец сложил на груди руки и произнес тоном, не терпящим возражений:

— Нужна для твоей безопасности.

На меня как будто ушат холодной воды вылили. Судорожно вздохнув, я с трудом выровняла дыхание.

— Виктор именно так и говорил, а потом запер на замок.

Отец вздрогнул, вина и боль исказили его черты. В эту же секунду я почувствовала себя отвратительной эгоисткой и ужасной дочерью. Нам обоим разговоры о Викторе причиняли только мучения.

— Прости. Забудь, что я сказала, — и кто меня за язык тянул? Отец выглядел таким расстроенным, что мне стало стыдно. Он старался быть хорошим родителем, сделать мою жизнь комфортной, а я зациклилась на своих проблемах и даже не задумывалась, каково ему. Что чувствует он?

Я подошла к нему и протянула руку. Он застыл на секунду, удивленно приподняв брови, но потом вздохнул и притянул меня к себе. Я спряталась у него на груди, вдыхая его запах и впитывая его благодарность за жест и восторг от неожиданности. Вот только нотка вины портила все дело.

— Нет, ты абсолютно права. Это я не подумал. Поторопился. Стоило познакомить тебя с охраной, чтобы ты не пугалась. И не думала, что тут замешан Виктор. Я же тебе говорил, его не нужно бояться.

Он так искренне сопереживал, что у меня на глаза навернулись слезы. Пусть неверными методами, но он заботился о дочери.

— Папа, — назвать Шона Рейнера папой показалось настолько естественно, что я удивилась, к чему было столько сомнений. Он замер, его сердце забилось чаще, и на меня обрушилась волна смятения и щемящей тоски. Пришлось сглотнуть ком в горле, прежде чем продолжить. — Знаю, ты хочешь меня защитить. Понимаю. Но не так. Когда они ходят за мной, это словно… — голос мне отказал.

Отец молчал, переживая сомнения, недовольство, досаду. Надо что-то придумать, другой выход из положения. Убрать охрану.

— Дело вовсе не в доверии, — произнес он. — Понимаешь? Можешь выходить из дома в любое время и посещать любые места какие захочешь.

Я отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Я буду звонить каждый час. Или писать сообщения. Тебе придется придумать, как будешь оправдываться, постоянно отвлекаясь на совещаниях.

Он все еще колебался. Я отлично понимала его беспокойство. Я разделяла его. Но жить, каждый день осознавая себя мишенью, было выше моих сил. Виктор еще не получил то, что хотел, и вдобавок я унизила его побегом.

Больше всего ужасало, что кто-то еще может пострадать. Список и так был не маленький: Келли, Шлоссер. Кто следующий? Адаберта? Моя охрана? Отец?

— Не отключай на своем телефоне GPS и нигде его не оставляй, — требовательно произнес отец. — Если захочу узнать, где ты, то просто открою приложение. А если меня что-то смутит, то позвоню.

— Хорошо, — удовлетворенно кивнула я.

— Надо купить тебе GPS-датчик. Вставишь в кулон, и я всегда буду знать, где ты.

Я опешила. Он что, собирается чипировать меня как собаку?

— Давай договоримся: если тебя что-то не устроит, то ты сразу скажешь, — говорил отец, пока я приходила в себя от последнего заявления. — Держать в себе переживания не самая лучшая тактика. Будет неплохо, если ты станешь рассказывать о трудностях или сомнениях раньше, чем они испортят тебе жизнь.

Я кивнула, размышляя о GPS-датчиках. Разве их придумали не для животных? Отец же не серьезно предложил?

Он внезапно напрягся, в нем снова вспыхнуло смятение, тут же сменившееся решимостью, сдобренной горечью.

— Раз уж зашел разговор.… Уделишь еще несколько минут? — Он дождался, пока я кивнула. — Присядем?

От его серьезного тона по спине пробежал холодок. Я неохотно прошла к дивану. Начало уже не нравилось.

Отец молчал минуты две, рассматривая ветки за окном.

— Как продвигается учеба?

— Нормально. Хорошо.

— Тебе нравится заниматься с мисс Митчелл?

Я заколебалась. Наверное, пора рассказать о своих подозрениях. Вдруг будет смеяться? Или не поверит? Или, еще хуже — разозлится?

— Тереза, понимаю, тебе сложно. Столько всего произошло. Но я надеялся, что облегчаю тебе жизнь, а не делаю ее невыносимой.

Я замерла, пытаясь понять, к чему он ведет.

— Тебе не нравится жить в моем доме? Ты мне не доверяешь?

Наверное, тоже подозревает мисс Митчелл, иначе, зачем спрашивал про учебу. Но ему нужны доказательства, верить на слово никто не будет.

— Все дело в горных лыжах.

— Что? — он приподнял брови. — В каких лыжах? Я говорю о немецком.

О немецком? Одного знания немецкого недостаточно, чтобы обвинить учительницу в связи с Виктором.

— Зачем ты скрываешь, что знаешь немецкий? — строго спросил он.

Запылали щеки, и я вжалась в угол дивана. Хотела уличить другого, а попалась сама. Пока отец рассказывал, что мисс Митчелл раскусила меня сразу же, но не знала, что с этим делать, я сгорала со стыда. Отец сыпал и сыпал вопросами: почему скрыла, когда успела выучить. Я ведь собиралась быть откровенной, значит нужно признаться.

— Я выучила его в Этерштейне.

Отец затих, и я осторожно глянула на него. Он сидел с непроницаемым лицом, потом хмыкнул и обманчиво небрежно спросил:

— И ты боялась признаться? Почему?

— Из-за эмпатии, — я безнадежно вздохнула.

— Из-за эмпатии? — он оторопел, а потом насупился, откидываясь назад и складывая руки на груди. — Что за чушь? Ты не могла так быстро выучить немецкий. Тебя учила Келли?

— Не думаю, что она его знала, — во мне поднялось возмущение. Ведет себя, словно на допросе.

— Тебя учила мать? — он явно сам удивился предположению. Наверное, размышлял, откуда у Адаберты появились педагогические способности. Мог не трудиться, у нее их и не было. Я мотала головой и злилась все больше.

— А ты не задумывался, какая связь между мисс Митчелл и Виктором? А что, если она шпионит для него?

У отца расширились глаза, и он шумно втянул воздух.

— Так ты этого боишься? Что она — шпион Виктора?

— Может быть шпионом, — я пожала плечами. — Мы же ничего о ней не знаем.

Отец прокашлялся. Выглядел, словно и не переживал.

— Неужели думаешь, я допустил бы ее к тебе, предварительно не проверив? Я знаю о ней все: полную биографию, родителей, друзей, коллег, ее политические взгляды и даже предпочтения в еде.

Вот же я идиотка! Наверняка после случая с Германом папа проверяет всех с еще большим пристрастием. Наверное, и Кэти не стоит подозревать?

— Так что ты совершенно напрасно переживала. — Я хотела напомнить о лыжах, но тут папа добавил: — Нельзя подозревать всех любителей горных лыж в связи с Виктором. Связь должна быть более специфическая. Или ее невозможно увидеть сразу. — Он улыбнулся. — Если бы все было так просто, то все преступники уже сидели бы в тюрьме.

Я тихо злилась, то ли на себя, то ли на папу. Не мог раньше сказать?

— Не стоит беспокоиться о Викторе, — мягко произнес он. — Если он что-нибудь задумает, я узнаю. И уж точно не нужно его бояться. Поняла?

Я неохотно кивнула. Будет ли Виктор столь любезен, что сообщит папе о надежном способе избавиться от его дочери?

Кукушка в больших напольных часах выскочила из домика. Мы прослушали восемь ку-ку, и комната снова погрузилась в тишину.

— Тереза, — папа пересел поближе и взял за руку. На меня тут же вылился ушат ярких эмоций, закружив в водовороте сожалений, беспокойства, нежности и озадаченности. — Я очень стараюсь делать все правильно, но иногда мне нужна твоя помощь. Так как ты выучила немецкий?

Больше доверия не помешает. К тому же все равно собиралась признаться.

— У меня эйдетическая память. Я запоминаю лица, названия, карты, страницы книг, события. И не забываю.

Пока отец боролся с ошеломлением, я размышляла о своей дурацкой памяти. В большинстве случаев это удобно. В Неваде в Рэд Рок Каньоне, когда мы с Келли сошли с туристического маршрута и забрели в дикие места, нашу карту унес ветер, но схема осталась в моей голове, поэтому мы без проблем выбрались. Или с немецким: мне понадобилось меньше месяца, чтобы научится понимать устную речь. Но иногда горы информации лезли в голову в совершенно неподходящий момент, мешая сосредоточиться. Или, например, Келли. Каждый раз, когда я о ней вспоминала, перед глазами проносилась сцена ее убийства. Эмоции не тускнели и не забывались. Неужели и через пятьдесят лет мне суждено вздрагивать при мыслях о Келли? Если, конечно, Виктор не убьет меня раньше.

Отец долго хмурился, а потом попросил меня молчать об эмпатии и эйдетической памяти. Он реагировал как Келли, та тоже запрещала использовать эмпатию и сердилась, когда я за ней «подглядывала». Зачем нужна способность, от которой одни неприятности? Все шарахаются, как от чумной.

Отец пообещал уладить все вопросы с учительницей. Он выпустил мою руку, но его выдавало выражение лица и интонации. Каждый раз, когда он говорил о мисс Митчелл, словно смущался.

Мы молча сидели на диване, пока в кабинет не заглянула кухарка:

— Мистер Рейнер, ужин готов. Я ухожу домой.

— Да, Марина, спасибо, — рассеянно кивнул отец.

Я вскочила с дивана и оглянулась. Отец выглядел таким ошеломленным, что мне стало смешно.

— Да, еще кое-что. — Он застыл в ожидании. — Обычно я сплю не больше четырех часов в сутки. Это тоже с рождения. Келли сходила с ума, пока я не выросла.

И выскочила из кабинета. На сегодня откровенности достаточно.

Проснувшись на рассвете и наблюдая, как несмелый солнечный свет подкрашивает желто-алым стопку книг на столе и голубую футболку на стуле, неожиданно для себя самой я обнаружила, что счастлива. Почти как в детстве, когда сидела на берегу реки и смотрела на течение, или когда наблюдала как птица-мать учит птенцов летать. Но теперь чувство стало интенсивнее, словно, вместе со мной выросла и способность наслаждаться каждой секундой. Проснулся внутренний голос и напомнил, что угрозы не исчезли, ситуация не изменилась, но я быстренько заткнула назойливый шепот. Подумаю об этом позже. Сегодня начинается еще один чудесный день.

Девятого октября, в день, когда мне исполнилось семнадцать, папа подарил мне машину. Пока я приходила в себя от неожиданного подарка, он обещал научить водить. Отметить день рождения папа решил на ферме Ника и Лорейн и сам сел за руль, отпустив Грегори домой. Охрана с нами не поехала. Вряд ли это можно было списать на беспечность, скорее, на уверенность: отец не опасался нападений. Я размышляла над этим всю дорогу и отвлеклась только на недовольные взгляды Лорейн, которая встречала нас, поджав губы. Странно, что она вообще согласилась пустить нас в свой дом. В больнице она вела себя миролюбиво, но не верилось, что гнев просто сменился на милость.

Ник, как всегда, был рад меня видеть. Я начала подозревать, что напоминаю ему о матери. Лорейн держала свой огонь в узде, но пару недовольных взглядов на отца кинула, хотя никто не уличил бы ее в плохом приеме гостей.

Саманта сразу взяла меня в оборот, сообщая о новых тайниках, заботливо закопанных ею под крыльцом и у амбара. Пережив яркий всплеск ее жизнерадостности и детского добродушия, я старалась избегать физического контакта, пока она таскала меня по ферме. Почувствовать себя ребенком, свободным от забот, было заманчиво, но снова появились «вата» в ушах и усталость, а я не хотела лишний раз выглядеть глупо. Отбиваясь от двух ласковых собак, слыша, как переговариваются на веранде взрослые, и ощущая свою причастность к текущим событиям, я остро почувствовала момент — реальность ярко заявила о себе запахами, звуками, прикосновениями, чувствами. Секунда повисла в янтаре… и осталась со мной навеки.

За столом вспоминали Келли, обсуждали особенности фермерской жизни и спектакль, на который мы недавно ходили с папой. Я не знала, куда мне лучше сесть — к детям или к взрослым — и болталась туда-сюда, все время передавая то хлеб, то овощи, тщательно избегая прикосновений, но через пару часов сбежала мыть посуду. Вокруг зашкаливали эмоции, и, даже несмотря на то, что царила дружеская атмосфера, хотелось несколько минут покоя. К тому же я все время боялась, что у Лорейн кончится терпение, и она выставит нас вон.

Именно она застала меня за вытиранием посуды.

— Какая ты молодец! — улыбнулась она, и я чуть не выронила тарелку от неожиданности. — Давай помогу разложить.

Я передавала ей сухие тарелки, а она раскладывала их по местам. Пару минут мы трудились в тишине. Копит ли она драконов огонь, чтобы выплеснуть его на меня или уже истратила весь запас раньше, когда высказывала мужу все, что думает об идее пригласить нас с отцом на ферму?

— Тереза, — позвала Лорейн, и я подняла на нее глаза. — Мне кажется, я тебя обидела.

Я застыла с чашкой в руках, не зная, куда ее деть. Лорейн выглядела недовольной, словно сама удивляясь своим словам.

— Знаешь, когда Саманта была маленькая, мы чуть ее не потеряли, — сердито произнесла она. — Мы возвращались домой и попали в аварию, а она была на заднем сиденье. Все обошлось, но после мы с Ником решили, что нам нужно безопасное место, где мы сможем растить детей. Это наше надежное пристанище, понимаешь? — воскликнула она, обводя глазами кухню, а, скорее всего, окидывая внутренним взором долину. — У нас есть дом в городе, но это место особенное. Именно здесь никогда не случалось ничего плохого и не случится, — убежденно добавила она, чеканя каждое слово.

В тот вечер, когда Ник позвонил ей и попросил укрыться вместе с детьми на ферме, наверняка ей пришлось не сладко. Скорее всего, она паниковала, передумав кучу возможных угроз семье. И угрозой оказалась я, вторгшись в ее дом и почти приведя к порогу головорезов Виктора. Лорейн защищала семью, чего Адаберте даже не пришло бы в голову. Лорейн — мать, которой у меня никогда не было. Пытаясь не расплакаться, я вертела в руках чашку.

— Тереза, — извиняющимся тоном продолжила Лорейн, — прости, что выбрала тебя мишенью для недовольства. Это было очень грубо с моей стороны и совершенно несправедливо по отношению к тебе.

— Ничего страшного, я понимаю, — пробормотала я.

Может быть, Лорейн кажется, что она обошлась со мной несправедливо, но на ее месте я вышвырнула бы семейство Рейнеров из дома и забыла их имена. Только вот Ник, похоже, с ней не согласен. Что же связывает их с отцом, раз он готов терпеть недовольство жены?

— Иногда мне кажется, что мужская дружба сильнее логики, — вздохнула Лорейн, словно подслушав мои мысли. Забрала у меня из рук чашку, чуть не коснувшись моих пальцев, и поставила на стол. — Не мне судить твоего отца и его поступки, особенно, что касается тебя. Надеюсь, он понимает, что делает.

Лорейн захлопнула дверцу шкафчика с тарелками и занялась вилками, оставив меня в недоумении разгадывать смысл ее слов. Вряд ли Лорейн знает больше меня. Не мог же отец выбрать ее конфидентом.

— Думаешь, отец хочет вернуться в Этерштейн? Он когда-нибудь говорил об этом?

Лорейн обернулась и чуть нахмурилась, вглядываясь в мое лицо. Протянула руку и легонько похлопала по плечу. Я стала ею: заботливой матерью и цельным человеком, сейчас переживающей легкое смущение и отнюдь не легкое негодование. Что так сильно могло ее возмутить?

— Представляю, как много на тебя свалилось, — Лорейн задумалась. — Знаешь, нам всем хочется вернуться туда, где мы были счастливы. Только там же мы обычно и несчастны. Счастье и несчастье, как свет и тьма, оттеняют друг друга и существуют рядом.

И что это значит? Лорейн еще и специалист по шарадам? Я открыла рот, чтобы выяснить, что она имеет в виду.

— Мама, мама, ты не видела Терезу? — Саманта шумно вбежала на кухню, и я чуть не заплакала от досады. — О, ты здесь! А я ищу тебя. Пошли, покажу щенков, — возбужденно тараторила Саманта, прыгая вокруг. Она уже знала — лучше меня не хватать.

— Конечно, покажи. — Лорейн повернулась ко мне и лукаво улыбнулась. — Может, захочешь взять одного себе.

Она закрыла все ящики, сложила полотенце и окинула кухню удовлетворенным взглядом. Выходя, я оглянулась на нее. Лорейн стояла в лучах солнечного света и спокойно улыбалась нам вслед. Она уж точно счастлива, а если ее накроет черная полоса, она всегда сможет вернуться сюда, в это пристанище. А мне ведь даже возвращаться некуда, я умею только уходить.

В амбаре мы посмотрели щенков — три пушистых комочка, пахнущих пылью и молоком. Большая лохматая овчарка, их мать, пристально наблюдала за нашей игрой с ее детьми. Щенки скакали вокруг нас с Самантой и тыкались в ладони в поисках еды и тепла. Беспричинное веселье прошло пузырьками сквозь мои руки и поднялось наверх, щекоча горло и нос. Я чихнула, и щенки бросились врассыпную, а их мать предупреждающе зарычала и вскочила на ноги. Мне не стоит брать собаку, ведь я не могу пообещать ей кров и защиту, пока она будет расти, а потом преданность и постоянство до самой смерти. В моей жизни слишком много неопределенности.

Возвращаясь к веранде, где сидели взрослые и уткнувшийся в телефон Джереми, я поймала на себе взгляд отца. Задумчивость сменилась несмелой улыбкой, а потом нахмуренными бровями и настороженностью во взгляде. Отец все никак не мог определиться с эмоциями и, как обычно, пытался пережить все и сразу. Он пропустил шестнадцать лет и триста четырнадцать дней моей жизни, а теперь намерен наверстать упущенное, строя планы на колледж и даже на мой гардероб. Келли никогда не обсуждала со мной ничего подобного. Возможно, она надеялась вернуть меня отцу и вручить его заботам? Но ведь так и вышло. Значит, все хорошо?

Я не дошла до крыльца и забралась на дерево напротив дома. Отсюда было отлично видно веранду и Саманту с Беном, возившихся у амбара со щенками. Только папа заметил, как я карабкалась по веткам, и теперь смотрел на дерево со странной смесью тоски и тревоги. С другой стороны стола сидела Лорейн и демонстративно игнорировала отца, а между ними, словно рефери на матче, сидел Ник, готовый отразить удар с любой стороны.

Я вздохнула и перевела взгляд на горизонт. Вот бы уйти по полю вслед за солнцем, увидеть новые места, найти уже наконец жулана и клювача, искупаться в горном озере. Но я не могу оставить папу и Ника. Им кажется, что моя жизнь стала лучше, и они правы, ведь они сделали ее такой.

Со стороны амбара донесся детский смех, перекликаясь с визгом щенков и замирая где-то в вышине. Я снова посмотрела на веранду, и картина будто совершенно переменилась. Лорейн передавала отцу и Нику маленькие чашечки, из которых поднимался пар. Вся компания собиралась пить кофе. Даже Джереми подвинулся поближе, и Лорейн передала ему чашку. Они выглядели как люди, наслаждающиеся новым днем, мирно ведущими беседу ни о чем, зная, что впереди еще много таких дней. Зачем я придумываю им проблемы? Папа с Лорейн уже наверняка помирились, и нет причин для беспокойства.

Я запечатлела мгновение в памяти и нанизала на воображаемую нитку янтарных бус. День вышел просто чудесным.

* * *

Через неделю компания отца устраивала благотворительный вечер. Концерн по производству спортивного питания, одежды и обуви много лет назад основал общественный фонд, и теперь каждый год событие отмечали балом и сбором средств. За ужином отец рассказал, что собранные деньги идут на исследование болезней или оплату лечения тем, кто не может оплатить его сам. Я слушала рассеянно, пытаясь не думать о том единственном бале, который посещала.

— Позовешь Кэти, чтобы она помогла подобрать платье? — лукаво поинтересовался отец.

Кровь прилила к голове и теперь яростно стучала в висках, грозя довести до головной боли.

— Зачем? Разве я приглашена?

Отец вскинул брови. Казалось, вопрос его оскорбил.

— Тебе не нужно приглашение, ты моя дочь. Бал — отличный повод выйти в свет. Но те платья, которые вы купили в прошлый раз, не годятся.

Я уставилась в тарелку. Сегодня филе окуня кухарке особенно удалось, и пахло блюдо вкусно, но у меня резко пропал аппетит.

— Подойдут платье-футляр, а-силуэт или русалка. Но тебе лучше обсудить с Кэти.

Какие-то бессмысленные слова. Я даже не представляла, о чем он говорит. При чем здесь русалки?

— Тереза?

Узкий лиф мешает дышать, высокие каблуки норовят переломать ноги. Виктор с неизменной дежурной вежливостью на лице протягивает руку, эмоции гостей бьются внутри тигром в клетке, Адаберта негодует от моей непрестанной глупости, угрозы, отчаяние и страх. Я в ловушке!

— Тереза!

Я вздрогнула. Ладони вспотели, и я вытерла их о джинсы.

— Витать в облаках еще рано. У тебя всего неделя на подготовку.

— Я не пойду!

Отец вскинул на меня удивленный взгляд и изогнул бровь.

— Ты живешь в Портленде уже три месяца, но никуда не ходишь.

— Хожу. Мы же вместе ездили к Нику и Лорейн. А еще мы с Кэти были в торговом центре.

Отец устремил на меня укоризненный взгляд.

— Шопинг и одна-единственная поездка на ферму не считаются. Вы с Кэти могли бы встречаться чаще, но ты почему-то предпочитаешь сидеть дома.

Причина была проста: я не хотела опять обнаружить слежку. Даже если отец отозвал охрану, за мной мог следить Виктор.

— Разве это плохо? — я разозлилась от такой постановки вопроса. Меня осуждают за то, что я не шляюсь неведомо где?

— Ты разогреваешь любопытство журналистов, — строго произнес отец. — Затворничаешь, поэтому они думают, что ты что-то скрываешь. До сих пор меня расспрашивают о тебе.

— Разве это повод идти на благотворительный вечер? — выдавила я сквозь плотно сжатые зубы. Скорее, повод не идти. Даже после той пресс-конференции находились журналисты, продолжающие твердить, что я любовница Шона Рейнера. Их даже не смутило, что в Этерштейне подтвердили родство и все мои титулы. Если покину дом, вопросами будут одолевать меня? Поэтому я и не хотела лишний раз выходить — боялась снова застать на лужайке толпу журналистов.

— Мы же с тобой это обсуждали, — вздохнул отец. — Рано или поздно ты должна появиться на публичных мероприятиях.

— Почему?

— Ты принцесса, Тереза! — безапелляционно заявил отец. — Ты словно все время об этом забываешь. Не говоря уже о том, что дочь исполнительного директора крупного концерна, то есть публичного человека. Ты должна поддерживать свой статус. Я не могу делать это за тебя, мне нужна твоя помощь.

Обида все же выжала слезы из глаз: я не соответствую ожиданиям отца и не соответствую этому месту.

— Ты тоже кое о чем забыл. Мне тяжело общаться с людьми, я же эмпат. Я не хочу, чтобы меня касались.

Отец выпрямился на стуле и пару минут пристально изучал мое лицо. У него был такой вид, словно я сказала глупость, но он не хотел меня обижать, указывая на ошибки.

— При мне ты общалась с людьми. С Ником и его семьей, с Кэти. Много часов ты проводишь с мисс Митчелл. И у тебя не возникало сложностей. Или я о них не знаю?

Отец заставил меня сомневаться. С Ником, и правда, сложностей было меньше всего. Когда мы ездили прощаться с Келли, его прикосновения вообще не вызывали у меня никакого отторжения. Я их даже не заметила! Тяжелее всего с детьми, а всех прочих я старалась не касаться. К тому же за последние месяцы меня перестал пугать физический контакт с отцом. Напротив, мне нравилось становиться им, потому что тогда казалось, что весь мир у моих ног и я все смогу. Но стоило его отпустить, накатывала жуткая тоска и разочарование в себе. Мир съеживался до неуверенности и желания запереться в комнате с книгой. Может, стоит чаще общаться с Ником и отцом для повышения самооценки? А что по поводу остальных?

— Я понимаю, с Келли вы жили совсем не так, но теперь все встало на свои места. Что бы ни выделяло тебя среди других, это не должно мешать вести нормальный образ жизни, — увещевал отец. — Пока ты безвылазно сидишь дома, у меня ощущение, что ты все еще болеешь. К тому же благотворительный бал — не рыночный балаган. Не нужно ни до кого дотрагиваться, если не хочешь.

Наверное, отец прав. Может все побочные эффекты просто от редкой практики? Стоит ли научиться управлять своей способностью, чтобы оправдать ожидания? И потом, чего конкретно я боюсь? «Вата» в ушах проходит, да и усталость можно переждать. Даже если люди сочтут меня странной особой, шарахающейся от приветствий, каждый имеет право на эксцентричность.

— Я буду счастлив сопроводить тебя на бал, — закончил отец и словно поставил точку. Похоже, у меня нет выбора и рискнуть самообладанием все же придется.

* * *

Я не стала просить помощи у Кэти. Боялась, что она завалит кучей ненужных подробностей о моде и дизайне. Решила, что выберу в магазине то платье, которое мне понравится. Папа предложил помощь Грегори, нашего водителя, и даже хотел отдать машину на целый день, но я отказалась. Машину Шона Рейнера знают и, разъезжая в ней по магазинам, больше шансов нарваться на газетчиков. К тому же мне самой нужно тренироваться в вождении. Пока подарок одиноко стоял в гараже, мне было его жаль, словно я предала машину и вместо обещанной свободы на дороге предоставила только темный и тесный закуток. Посетила мысль, что аналогия подходит и к нам с отцом, возможно, он чувствует нечто похожее по отношению ко мне, и я окончательно решилась на эксперимент.

Пока я болталась по торговому центру, несколько раз видела того же мужчину, которого встретила на мосту Хоторн, а потом у дома. Он прикидывался покупателем, а когда я зашла в магазин нижнего белья, остался снаружи, разглядывая витрину. Конечно, отец мне наврал. Он и не думал отзывать охрану, несмотря на то, что я писала сообщения каждый час, как и обещала.

Устраивать скандал не хотелось, к тому же неожиданно я поняла, что охранник мне нравится. Один раз я перехватила его взгляд, всего секунду, но этого хватило, чтобы мурашки побежали от многообещающей глубины. Почему-то вспомнился мистер Дарси из романа Джейн Остин. Именно таким он мне и представлялся: обманчиво холодным и отстраненным, но на самом деле полным чувств к Элизабет. Охранник, которого я окрестила про себя «Хоторн» в память о месте, где увидела его первый раз, таким и казался, хотя вряд ли имел какое-то отношение к состоятельному английскому джентльмену. Он так смотрел, будто придумал историю специально для меня, идеальную историю, которая затронет каждый уголок души и вывернет наизнанку. Будто хочет рассказать и знает, что она необходима мне, как воздух, но не решается подойти.

Перед балом отец предложил пригласить на дом визажиста, помочь с макияжем и прической, но я отказалась. Воспоминания о Хольц-Линдене и так все время лезли в голову.

Мой наряд — темно-синее прямое вечернее платье в пол — был тщательно упакован до самого приема. Отец ждал внизу, пока я одевалась и старательно причесывалась. Платье сидело как влитое, делая меня почти невесомым лепестком экзотического растения. Эффект усиливала еле различимая вязь цветов чуть более темного оттенка, чем само платье. Закрывая плечи и руки, вязь спускалась по спине и животу, пока не исчезала совсем в области бедер. И хорошо, что платье такое длинное: я надела балетки, не собираясь ковылять и прихрамывать весь вечер. Провозившись с волосами, которые никак не слушались гребня, я просто подколола их над ушами с двух сторон. Незнакомка в зеркале походила на Адаберту меньше, чем я ожидала, поэтому я решила дать ей шанс. Окинув взглядом набор косметики, я несмело попробовала тушь для ресниц. Вышло неплохо, и я рискнула с подводкой. Потом все смыла и накрасила губы бесцветной помадой. Больше в наборе ничего не было, и хорошо, хватит с меня экспериментов. Когда я спустилась, меня встретил ошарашенный папин взгляд.

Как обычно, я испугалась, что сделала что-то не то.

— Перестаралась? — я нервно оглядывала себя, вертя головой, надеясь обнаружить несоответствие ожиданиям.

— Нет, нет, что ты! Все хорошо, — выдавил отец. И добавил, улыбаясь: — Ты отлично выглядишь. Но, кажется, чего-то не хватает.

— Правда? — я заволновалась. — Чего?

— Украшений. Возможно, колье было бы кстати. У нас есть немного времени, мы могли бы заехать в ювелирный…

Я застыла, резко выдохнув.

— Нет, украшения не нужны. Я не хочу.

Папа наклонил голову, заглядывая мне в глаза. Когда Виктор увешивал меня побрякушками, я чувствовала себя безвольной куклой.

— Хорошо, — он смутился, несомненно, видя мое смятение. — Прости.

Мы немного постояли в коридоре.

— Пойдем? — решительно спросил он, подавая руку.

Я ухватилась за него, нуждаясь в его поддержке и любви, и получила сполна.

— Пойдем, — улыбнулась я.

Пока Грегори вез нас на вечер, я цеплялась за отца и его уверенность, что все чудесно. Она успокоила пульс, выровняла дыхание, убедила, что ситуация под контролем.

Благотворительный бал проходил в Музее Искусств, поэтому, поднимаясь по ступеням, я жадно разглядывала все вокруг в предвкушении знакомства с картинами и скульптурами.

— С кем пришел Шон? — услышала я удивленный голос Ника в холле и обернулась.

Они с Лорейн, оба нарядно одетые, как раз заходили в зал. Изумление на их лицах быстро сменилось довольными улыбками.

— Тереза, тебя не узнать, — восхитилась Лорейн. — Очень красивое платье.

— Платье тут ни при чем, — Ник хихикнул и легонько толкнул ее. Заиграла музыка, и папа многозначительно посмотрел на Ника, тот чуть нахмурился, но спустя секунду воодушевился: — Тереза, я веду тебя танцевать, не вздумай отказываться.

И потянул меня в сторону музыки, даже не дав шанса возразить. Интересно, отец и это заранее продумал? Неужели он пригласил Ника только для того, чтобы я не нервничала? Но Ник танцевал не очень хорошо, так что мы, большей частью, топтались на месте. Несмотря на это, у него было отличное настроение. Он буквально лучился от удовольствия.

— Где тот гадкий утенок, который пугал нас внезапным появлением? — со смехом спросил он.

— Перед тобой, — лукаво улыбнулась я. Мне льстило его отношение. Я и сама едва сдерживалась, готовая лопнуть от восторга. Его воодушевление словно переполняло меня легкими пузырьками воздуха, вызывая щекотку в животе и руках.

Ник усмехнулся.

— Жизнь с отцом явно идет тебе на пользу. Как у вас с ним дела? — спросил он с неподдельным интересом.

— Все хорошо. Мы отлично ладим.

— Заметно, — довольно кивнул он.

Не удержавшись, я рассмеялась, наполнившись искренним сопереживанием Ника. Может быть, он чувствовал ответственность из-за Келли? Считал, что тоже должен заботиться обо мне из-за уважения к матери?

Увлекшись, мы налетели на мужчину в строгом костюме у стола с закусками. Он обернулся и посмотрел на нас с прищуром. Его недовольство коснулось меня совсем легко, но я остро осознала, что нахожусь в месте, полным незнакомых людей. Я вспомнила прикосновения журналистов на пресс-конференции, панику в толпе аэропорта, пресловутый бал в Хольц-Линдене. Избегать контактов в торговом центре или магазине вполне естественно, но здесь, когда от тебя ожидают, что ты будешь танцевать, это может показаться странным.

— Тереза, ты устала? — голос Ника прорезался через намечающуюся вату в ушах. Интересно, можно ангажировать на весь вечер только его?

Ник отвел меня к отцу. Вокруг него уже собралась группка мужчин и женщин. Я даже не успела толком их рассмотреть, слыша, как отец произносит мое имя, и почти приготовилась к рукопожатиям, но все покивали мне и снова уставились на отца. Постепенно я расслышала, о чем они говорили. Речь шла о расширении рынка сбыта и спортивных тренажерах. Я вслушивалась с интересом, но тут ко мне подскочил молодой человек, представившийся личным помощником мистера Грэма, и пригласил танцевать. Было неудобно отказывать прямо под носом у всех папиных коллег, поэтому пришлось принять приглашение. Я не знала, кто такой мистер Грэм, наверное, один из тех серьезных мужчин около отца, но его личный помощник был очень мил и обходителен. Позабавило, что он больше хотел понравиться исполнительному директору, а не мне, нервничая и все время бросая взгляды в сторону отца, проверяя его реакцию.

Не успела отзвучать музыка, как ко мне подскочил еще один молодой человек, решительно схватил руку, опалил горячим нетерпением и отпихнул в сторону личного помощника мистера Грэма.

— Мисс Рейнер, неожиданно увидеть вас сегодня. Мы уж думали, вас так и не выпустят из дома. Почему ваш отец передумал? Неужели он удерживал вас насильно? — веселый голос резко контрастировал с фальшивой улыбкой.

Я остановилась и выдернула руку из его хватки. Злорадный интерес и липкое внимание репортера — а это точно репортер — вызвало тошноту. Среди толпы мелькнуло знакомое лицо — один из журналистов с пресс-конференции. Он буравил меня пронзительным взглядом и даже собирался подойти.

— Извините.

Я сбежала в дамскую комнату и сидела там минут тридцать, боясь вернуться в зал и нарваться на очередные вопросы. Но не могу же я провести весь вечер в туалете? Пришлось выйти. Завидев издали, как ко мне спешит личный помощник мистера Грэма, я юркнула в сторону, затерявшись в толпе. С ним лучше тоже не сталкиваться, иначе придется искать причину для отказа, если он опять пригласит танцевать. Молодой человек повертел головой, высматривая меня, но я затаилась за колонной. Тяжелое занятие — прятаться посреди зала, полного людей. Я спаслась, вернувшись к разговору о спортивных тренажерах. Папа, не отрываясь от обсуждения, адресовал мне вопросительный взгляд. Спрятавшись в угол за его широкую спину, я обнаружила, что звуки стали глуше, а мир словно померк и посерел. Будто колпак сверху надели. Я надеялась, что до такого не дойдет, ведь все так хорошо начиналось.

Остаток вечера я провела, избегая попыток окружающих заговорить со мной. Заметив чей-то взгляд, я сбегала на другой конец зала к столам с закусками или в туалет. Потом обнаружила нишу за гардиной и сидела там, наблюдая за залом и гостями. С этого ракурса благотворительный бал вызывал ассоциацию с театром: казалось, каждый участник действа требовал к себе преувеличенного внимания, делясь с оппонентом только лицемерием. Папа весь вечер был ангажирован обсуждениями доходности и очередной конференции по спортивному питанию, а Ник и Лорейн ушли рано, поэтому никто не помешал мне стать невидимкой.

— Как тебе сегодняшний вечер? — в задумчивости спросил отец, когда Грегори вез нас домой. — Хорошо провела время?

Я пожала плечами. Келли всегда приветствовала новый опыт, но не уверена, что прятки с журналистами и прочими любопытствующими она внесла бы в мое расписание. Мне нравилось наблюдать за людьми издалека, пытаясь угадать, насколько их внешние эмоции соответствуют чувствам, но становиться частью представления, именуемого «благотворительный бал», или «званый ужин», или как угодно еще, казалось нелепым. Если мне не нужно будет ни с кем разговаривать и танцевать, то я могла бы ходить с отцом на подобные мероприятия, если для него это так важно. Но, честно говоря, не видела в этом никакого смысла.

— Раз я уже представлена и побывала на балу, может, теперь тебя перестанут донимать вопросами обо мне? И в следующий раз я смогу остаться дома?

Я пыталась донести свою мысль как можно мягче, рассчитывая на его понимание. Папа внимательно изучал мое лицо, словно ища другие ответы. Я взяла его за руку, и на меня тут же пролились тоска и гнев. Он снова проходил миллионный круг ада и корил себя, что не был рядом.

— Не надо, — сказала я ему. — Сегодня хороший день.

Он нехотя кивнул, явно пытаясь утихомирить чувства. Я ему не мешала, бездумно наблюдая за огнями фонарей на дороге. Папа переживал болезненное чувство неудовлетворения, словно гордость царапала его изнутри.

— Ты могла бы отправиться на настоящий бал в замок Холлертау, — твердо произнес он. — Пора познакомиться с королем. Он ждет.

Мир словно раздвоился: папина уверенность и мой протест столкнулись в лобовую, как два поезда. Я вздрогнула, забрала руку и отодвинулась.

Он нахмурился:

— Что не так?

Я с ужасом представила, как меня переодевают, напяливают тяжелое платье с корсетом, причесывают, вешают на шею мертвые камни, заставляют надеть каблуки, а потом выставляют на всеобщее обозрение.

А еще король запретил изобличать Виктора. Возможно, они в сговоре, и, отправляясь к королю, я попаду прямо в лапы к Виктору.

— Зачем? — выдавила я. Отец ждал продолжения. — Что королю от меня нужно?

Испытывать очередное унижение не хотелось.

— Он твой дед. Он тебя никогда не видел. Его желание можно понять.

Я покосилась на отца. Рада, что он общается с королевским домом Этерштейна и преодолел детскую обиду, но я тут совершенно ни при чем. Ко мне это не имеет никакого отношения.

— Тебе нужно поближе познакомиться с ним, да и с твоей родиной. Давай для начала ты поговоришь с дедом по телефону или по...

— Нет, не стоит!

— Но почему? — он искренне недоумевал. — Холлертау — твой дом и дом твоих предков. Если бы не обстоятельства, ты жила бы там всю жизнь.

— Но не живу! Какой смысл говорить об этом? Мой дом — здесь! В Портленде!

Неужели он хочет отнять у меня то, что стало моим совсем недавно? Место, которое впервые в жизни я могу назвать домом.

— Пока — да, но все изменится, когда ты переедешь в Холлертау. Все привилегии, положенные тебе по рождению…

— Нет! — я слышала в его словах голос Адаберты. — Мне не нужны привилегии, и в Холлертау я не поеду. Я хочу жить самостоятельно.

Отец опешил от моей горячности и поморщился на последнем слове.

— Самостоятельно? — глухо переспросил он. — И что именно ты планируешь, позволь спросить?

Я растерялась. Я ведь ничего не планировала. Меня взяла досада.

— Хочу решать сама!

— Ты и будешь решать сама, — отец выглядел так, словно пытался разгадать ребус. — Я говорю всего лишь о звонке и паре недель в гостях для начала…

Машина подъехала к дому, и я поспешно выбралась наружу, не дослушав. Отец догнал меня на крыльце.

— Тереза, что не так? Я не понимаю.

Я заскочила внутрь, готовая ринуться по лестнице, но он схватил меня за руку.

— Объясни, чем я тебя обидел?

В уши опять словно напихали вату, эмоции стали глуше, но его недоумение, обиду, злость я все равно ощутила.

— Я ведь предлагаю тебе путешествие в прекрасную страну и возможность побыть настоящей принцессой. Разве не об этом мечтают девочки?

Я фыркнула и вырвала руку. Лучше бы предложил пытки.

— Поэтому ты сказал Нику и Лорейн, что я уехала в Этерштейн по своей воле? Потому что это так естественно — погостить в замке и получить приглашение на бал?

Отец шумно вздохнул, его лицо вытянулось. Ну, ясно, обидела.

— Тереза, ты не понимаешь, о чем говоришь.

— Это ты не понимаешь! Я уже была в Этерштейне и гостила у маркиза. И даже танцевала на балу. Поэтому я больше туда не вернусь. Там все ненастоящее. И люди, и эмоции, и слова. Я чувствовала унижение и беспомощность. Ты это допустил. Ты снова оставил меня одну и не помог. Ты меня бросил!

Отец застыл у нижней ступеньки, и я боялась смотреть ему в лицо, пока эхо от последних слов еще отдавалось в голове. Зачем я так сказала? Когда я так думала, то не понимала истинного положения вещей. Его злость, смешавшись с моим страхом, превратила меня в мстительную грубиянку. Я посмотрела на него и на меня навалилась такая жуткая усталость, что захотелось лечь прямо тут, на ступеньке.

Отец выглядел как полководец, которому только что сообщили, что вся его армия пала, страна захвачена противником и жертвы идут на миллионы. Он открыл рот, но не смог ничего произнести и просто смотрел на меня, и внутри него умирал свет.

Нужно уйти. Нужно снова стать самой собой, пока я не наговорила других ужасных вещей. Не чуя ног, я поднялась по лестнице и закрылась в комнате. Сидя на полу у двери, я слышала, как папа поднялся к себе. Зачем я столько наговорила? Зачем сделала ему больно? Меня нужно изолировать от общества, я делаю только хуже. И подтверждения вижу на каждом шагу: Виктор невзлюбил меня только потому, что я родилась на свет, Адаберта раздражалась всякий раз, как меня видела, а для отца я стану вечным напоминанием о его ошибках. И где смысл?

И зачем я совершенно некстати вспомнила Виктора?

Взгляд привлекла небольшая аккуратная коробочка на столе. Еще один запоздалый подарок от папы? Но мой день рождения был неделю назад. Добравшись до стола, я разорвала оберточную бумагу и открыла коробку.

На светло-коричневой подушечке, выгодно оттеняющей блеск драгоценностей, лежало изящное золотое колье с бриллиантами, или чем-то очень похожим на бриллианты. Моему изумлению не было предела. Папа купил подарок, еще не зная, как я отношусь к драгоценностям, но почему исподтишка? Я раскрыла маленькую карточку, которая лежала в коробке.

«Сегодня ты была очаровательна. Не хватало только маленькой детали. Навеки твой, В.»

Я отшвырнула колье в угол, будто испугавшись, что оно ужалит, как ядовитая змея. Оно зазвенело по полу и замерло в углу. Шок окатил ледяной волной ужаса. Произошло то, чего я с таким страхом ждала — Виктор вовсе и не думал сдаваться. Наплел что-то отцу, что тот ему поверил. Или отец не верил, но все равно допустил такую ситуацию. Я для них как поле боя, где на мне оттачивают упорство и фальшь.

Колени задрожали, пришлось сесть на кровать. Почему Виктор меня не убил? Зачем ходит вокруг да около? Мог бы выставить несчастным случаем.

«Сегодня ты была очаровательна…» Скорее всего, Виктор следил за каждым моим шагом с тех пор, как я очнулась в больнице. А сегодня на балу его глазами стал тот репортер с тяжелым взглядом. От этой мысли я покрылась холодным потом. И кто оставил жуткий подарок в комнате? Неужели мисс Митчелл? Сегодня утром у нас были занятия. Выходит, даже в доме небезопасно!

Я запихнула коробочку с колье в самый дальний угол шкафа, прикрыв всяким хламом. Выброшу при первом удобном случае. Направилась к двери, чтобы пойти и рассказать отцу, но, поразмыслив немного, снова села на кровать. У него свои мотивы, которые мне не понять. Кто знает, как он отреагирует на подарок Виктора? К тому же сейчас я все равно не смогу смотреть ему в глаза.

Все нужно как следует обдумать. Меня бил озноб, и я не смогла согреться даже под горячим душем.

Самая кошмарная тюрьма — это клетка, из которой страхам некуда деться, потому что они часть тебя.

* * *

Когда утром я спустилась в гостиную, папа уже уехал в офис. Две женщины из клининговой службы убирали холл и столовую. Я подозрительно покосилась на них. Может одна из них работает на Виктора? Или обе?

Я посидела в кабинете, но неуютная хандра не давала покоя. Села в машину и поехала, даже не следя за поворотами. Через полтора часа наткнулась на границу с Канадой. С трудом вспомнив, что такое Канада и еще несколько секунд потратив на вялые размышления о смысле жизни, я развернулась обратно, и чуть не осталась посреди шоссе. Хорошо, что вовремя подвернулась заправка. Потом я съехала с дороги в лесок и долго стояла, прислонившись к капоту — наслаждалась ощущением одиночества, не чувствуя на себе чужих взглядом. Вокруг только деревья и лесная живность.

Тренькнул телефон. Наверное, охрана доложила, что я уехала и теперь отец интересуется, где меня носит. Не стану ничего писать, пусть почувствует, каково это, когда с твоими просьбами не считаются. Только домой все равно придется вернуться. Я вздохнула и забралась в машину.

Разрывал стыд за вчерашнее поведение и злость на то, что отец навязывает свои решения. Идея с балом принадлежала ему, зря я поддалась на уговоры. Виктору проще следить за мной, когда я вне дома, но отец настаивает, чтобы я выходила как можно чаще. И как совместить слежку Виктора и желание отца? Я представила, как Виктору приносят фотографии, где я спускаюсь с крыльца, сажусь в машину, стою в вечернем платье в зале, полном гостей; как он берет фотографии в руки и внимательно осматривает мой силуэт и позу, прикидывая каким именно способом меня можно заставить плясать под его дудку, угрожая, запугивая. Я представила, как внутри него живет черная глубина, подсказывающая решения, делающая его убийцей. Меня чуть не стошнило прямо на руль. Я не смогу рассказать отцу про подарок Виктора, я даже имя его произнести не смогу.

Во мне росла глухая злость. У меня все только наладилось. Неужели три месяца нормальной жизни — все, что мне отпущено? А отец? Он столько времени меня защищал. Может быть, пора перехватить инициативу и научиться защищаться самой и защищать близких? Когда Виктор придет за мной, я должна быть готова.

Я осознала, что уже давно никуда не еду, а стою на обочине в центре Портленда. Как я ни во что не въехала в таком состоянии, осталось загадкой. Внутри накопилось столько злости, тоски и отчаяния, что хотелось кричать. Я вышла из машины и направилась к двери с надписью «Клуб Айкидо».

* * *

— Как сегодня прошли занятия с мисс Митчелл?

Кухарка принесла последнюю тарелку и, выходя из гостиной, закрыла за собой дверь. Я хмуро разглядывала нежно-сиреневую скатерть и не сразу услышала вопрос. Тихий семейный ужин. Папа каждый вечер интересовался, как прошел день, а я интересовалась его делами. Спросит ли он что-нибудь про вчерашнюю ссору?

— Тереза?

— М-м-м, все прошло хорошо. Как обычно.

— Fräulein Mitchell sagte, du hatte Fortschritt in der Mathematik(1), — прищурившись, произнес папа.

1 (нем.)- Мисс Митчелл сказала, что ты делаешь успехи в математике.

— Un wie oft sprecht ihr ueber mich hinter meinem Rücken?(2) — язвительно поинтересовалась я.

2 (нем.)- И часто вы обсуждаете меня за спиной?

— Fast jeden Tag(3), — немного виновато ответил папа.

3(нем.) - Почти каждый день.

Я вздохнула. Конечно, как же иначе.

— Она просила узнать, на какой факультет ты хотела бы поступить? Какую профессию выбрать?

Хм, хороший вопрос. Я даже и не задумывалась об этом, ожидая, что вот-вот объявится Виктор со своими планами. Стоит ли сейчас? Папа ждал ответа.

— Честно говоря, не знаю. Можно подумать?

— Могу рекомендовать тебе мировую экономику, международные отношения или, возможно, политологию. Это может пригодиться тебе в дальнейшем.

— В дальнейшем? — я растерялась от его уверенного тона.

— Такие знания всегда полезны, — кивнул папа и занялся ужином. — Если понадобится консультация, ты всегда можешь поговорить со мной или с мисс Митчелл.

Каждый раз, когда он упоминал учительницу, у него менялась интонация. Любопытно! Если она ему нравится, это что-нибудь изменит? А если они начнут встречаться? А вдруг они решат переехать? Поможет ли скрыться от Виктора? Хм, а если нам с папой уехать в путешествие? Куда-нибудь далеко... Подальше от Виктора и всех заморочек с троном.

— Что нужно от меня маркизу?

Папа поднял напряженный взгляд от тарелки.

— Для тебя его желания не имеют никакого значения, — он выглядел недовольным, словно я предложила ему поскакать на одной ножке, разбрасывая конфетти, и получила выговор за глупую идею. — Почему ты спрашиваешь?

Я сжала вилку в руке. Возможно, отец говорит так, чтобы меня успокоить.

— А если бы имели значение? Если бы было важно? Чего бы он от меня хотел?

Отец откинулся на стуле и вздохнул, скептически разглядывая куриное рагу, которое сегодня подала кухарка.

— В Этерштейне все решает король, — я прочитала столько книг об этой стране, что уже могла бы вести лекции об абсолютной монархии, но только понимания не прибавилось. — Зачем я была нужна маркизу? Он надеялся, что я замолвлю за него словечко? Он же племянник короля. Что я могу для него сделать?

— А ты внучка короля, — обстоятельно произнес отец, — и наследница трона. И должна думать не о том, как угодить Виктору, а о своем будущем в Этерштейне.

— О своем будущем как королевы? — скептически переспросила я. — Ты серьезно?

— Конечно, серьезно, — кивнул он. — Такими вещами не шутят.

Я покрылась холодным потом и быстренько положила вилку на стол, чтобы он не заметил, как дрожат руки. Пытаясь вернуть самообладание, я разглядывала почти нетронутый рататуй на тарелке. Невероятно, что столько времени он держал это в голове, тогда как мне вопрос казался закрытым. Значит, вот к чему он вел вчера. Упорства ему не занимать.

— Я понимаю, ситуация непростая. Тебе тяжело, — отец вздохнул. — Но ты должна понять, что теперь ты не просто девочка в бегах, ты герцогиня Эттерская. В тебе течет кровь Ольденбургского дома, династии, ветви которой правили в нескольких странах Европы уже более пятисот лет, и кое-где правят до сих пор.

Я слышала интонации отца — весомые, убеждающие — и боролась с подступающей к горлу паникой.

— Нужно представить тебя королю. Поговори с ним хотя бы по скайпу, раз не хочешь ехать.

— Ты же только что спрашивал про колледж, — лучше обсудить что-то более понятное, иначе паника накроет с головой. — Разве мы не планируем мою учебу?

— Именно, — отец кивнул. — Но планируя, нужно помнить о целях. У тебя с рождения двойное гражданство — США и Этерштейна, значит, ты можешь выбрать любой колледж на этом континенте или в Европе. Поэтому и спрашиваю о факультете.

— Зачем? Ты же и так уже все решил за меня, — я швырнула на стол салфетку. — Разве мои желания имеют значение?

Отец так на меня посмотрел, что я почувствовала себя неудачным куриным рагу, по ошибке поданным к столу.

— Хорошо. Скажи, что ты хочешь. Чем ты хочешь заняться?

Наткнувшись на твердый взгляд отца, я снова уставилась в тарелку на остывший рататуй. Стало неуютно, потому что я не знала ответа. Знала только, что точно не королевскими обязанностями.

— Закончу колледж. Найду работу. Как все, — кажется, за меня говорило мое упрямство.

— И какую же работу, позволь спросить? — отец скептически приподнял бровь.

Будто издевается. Я досчитала до десяти, чтобы потом не пожалеть о сказанном.

— Что-нибудь придумаю пока буду учиться. Разве есть закон, запрещающий принцессам работать? Я о таком не слышала.

— Я тоже не слышал, но, когда станешь королевой, можешь издать, если он тебе понадобится.

— Да не могу я быть королевой! Я же ничего об этом не знаю.

Отец кивнул.

— Поэтому я и предлагаю решение: познакомься с дедом, посети Холлертау, посмотри, как там все устроено. Король будет рад тебя видеть.

Я сжала под столом кулаки.

— То есть вариант, что я не хочу, не принимается?

Отец долго молчал, и, в конце концов, я рискнула посмотреть на него. Он хмуро разглядывал недоеденное куриное рагу. Я слышала только учащенный стук своего сердца и тиканье часов на каминной полке. Странно, что он так недоволен моим отказом. Разве с самого начала не было понятно, что я совершенно не подходящий кандидат?

— Ты не можешь отказаться от того, чего не понимаешь, — тихо, но убежденно заговорил отец. — Твое наследие — это сила и слабость одновременно. Ты должна подчинить слабость и научиться пользоваться силой во благо. Это твой долг. Людям, облеченным властью, очень часто приходится делать то, что не хочется, и не делать того, что хочется.

Я склонила голову, разглядывая Шона Рейнера. Сейчас казалось, что между мной и представительным осанистым человеком напротив нет ничего общего. Что я по ошибке попала в его окружение и в элегантный дом, где каждая деталь говорила об изысканном вкусе владельца.

— Ты хочешь сказать, что стать королевой — мой долг?

Он скривился, словно переживая личное оскорбление.

— Я бы очень хотел, чтобы у тебя был выбор, поверь мне, но иногда… Иногда его просто нет.

Где-то я уже слышала эти разговоре о долге. Стало бесконечно тоскливо и горько, когда я поняла, что все альтернативы заканчиваются утратой свободы.

— Помнишь, ты рассказывал, как твой отец выбрал долг, а не семью. Разбил твоей матери сердце, бросил тебя. Два раза. Ты делаешь то же самое — выбираешь трон, а не семью. Ты сын своего отца. Хочешь доказать ему свою значимость?

Мне было так горько, что злые слова вырывались сами собой. И от сказанного стало стыдно и противно. Я же не такая на самом деле, я не оскорбляю людей.

— Тереза, — выдавил отец. Кажется, он не мог справиться с голосом и прокашлялся. — Я тебя никогда не бросал… Ты не понимаешь, о чем говоришь.

— Ты прав, не понимаю, почему вы с королем покрываете преступления Виктора, — меня уже трясло, но я не могла остановиться. — Почему он не сидит в тюрьме? Потому что член королевской семьи? А если я пойду и убью человека, просто так, меня тоже не накажут?

— Тереза, ты переходишь границы, — он сжал кулаки, вытянулся на стуле и застыл.

В этот момент он показался мне таким растерянным и беспомощным, что я сама растерялась и вцепилась в стул, чтобы успокоить дрожь. Зачем я порчу наши отношения? Во мне так много страха, я не знаю, куда его девать, и он разрушает меня так интенсивно, что задевает окружающих.

— Ладно, а что скажет король об эмпате на троне? Я же неуправляема. Если мой оппонент будет злиться, я тоже разозлюсь. Вы готовы отправить меня на переговоры? — Отец молчал, сосредоточенно слушая, только немного побледнел. — Как я смогу оставаться собой, если каждую минуту кто-то будет претендовать на мое внимание? Могут ли королевы держаться особняком и подолгу оставаться в одиночестве?

Отец прищурил глаза, раздумывая над моими словами, и чуть подался в мою сторону.

— Не думаю, что проблема настолько критична, — в конце концов, произнес он. — Твоя изоляция — спорный вопрос. По-моему, ты отлично держишься в обществе.

Я выпрямилась, переживая обиду и возмущение.

— Тебе стоит поговорить с Адабертой. Она скажет, что я безнадежна и все время путаю вилки.

Отец резко выдохнул, словно его ударили в живот.

— Тереза, я виноват перед тобой, ты права… — начал он.

— Так загладь вину! Я хочу отказаться от трона, как ты. Ты говорил, что это возможно. Помоги мне!

Нужно было удостовериться, что мы поняли друг друга, поэтому я тщательно наблюдала за папиными эмоциями. Нас разделяли три ярда деревянного стола, тарелки, бокалы и его непроницаемое лицо.

— Ты пока не готова, я понимаю. Тебе нужно время, — бесстрастно заключил он.

Протест, вспыхнувший внутри, походил на физическую боль. «Нет ничего хуже сказанных сгоряча слов», — прозвучал в голове голос Келли. И я застыла, сосредоточившись на дыхании и на микроскопической выщерблинке идеально гладкого бокала. Сгоряча уже многое сказано.

— Я устала и хочу спать, — я встала, намереваясь покинуть гостиную. Но когда проходила мимо отца, он поймал меня за руку, многозначительно заглядывая в глаза.

— Тереза, я готов помочь тебе пройти по этому пути. Нельзя игнорировать свое предназначение.

Захлестнула его любовь к давно покинутой стране, тоска по добровольно утраченным возможностям и вина за то, что возложил все это на плечи ребенка. Пусть из самых добрых и искренних побуждений, но он хотел отнять у меня свободу, чтобы занять надежное место в семье, которая когда-то отвергла его, стать частью чего-то более значительного, чем отдельный человек, исполнить свой долг. И еще я почувствовала то, что он напрасно пытался скрыть — разочарование. Я не оправдала его надежд, перечеркнув планы.

— Ты говорил, у меня тоже есть право принимать решения, — произнесла я, выдергивая руку. — И я бы хотела оставить это право за собой.

Прикоснувшись к миру отца, к которому никогда не принадлежала и который никогда не понимала, я растерялась. Что произойдет, если я выберу этот путь? Отец будет гордиться мной? А если не справлюсь? А Виктор? Разве он не будет против? Разве он не попытается снова меня убить?

Перед сном я достала кулон. В тусклом свете ночника казалось, что крылья бабочки поникли, и она вся словно выцвела и посерела. Она так же, как и я, не хотела становиться пленницей обстоятельств, но где тот путь, что выведет из лабиринта чужих страстей?

Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. За завтраком отец молчал, бросая на меня настороженные взгляды, но терпеть разногласия слишком мучительно. По крайней мере для меня.

— Давай пока сосредоточимся на колледже, если не возражаешь, — произнес отец, когда уже казалось, что он ничего не скажет, и я придумывала, с чего начать разговор. — Об остальном — побеспокоимся потом.

Я застыла с чашкой в руке, собираясь заварить чай. Тон был примирительный, но взгляд мне не нравился. Взгляд человека, идущего против своих убеждений.

— Не возражаю, — я внимательно изучала его реакцию. Вроде бы на его лице мелькнуло облегчение. Пытаясь разгадать эмоции только по внешним проявлениям, я не чувствовала себя уверенно.

— Подумай о специализации в колледже. Я все еще настойчиво рекомендую мировую экономику, международные отношения или политологию. Но, конечно, решать тебе.

Он посмотрел на меня с выражением выполненного отцовского долга, я же смогла в ответ только промычать: «Подумаю». Тогда он удовлетворенно кивнул и скупо улыбнулся на прощание. Я проводила его взглядом, испытывая облегчение от того, что мы не в ссоре, но опасаясь, что ненадолго. Пока вопрос выбора специализации не встанет ребром. Накануне вечером я пару часов провела в интернете, изучая упомянутые им науки и дисциплины, которые туда входят. Отвлекало от мыслей о Викторе. Но вывод напрашивался сам собой: что скучнее мировой экономики? Разве что политология.

Я начала ходить на занятия по айкидо четыре раза в неделю. Приходилось прятать синяки, но отказываться от нового опыта я не хотела. Услышав однажды от учителя: «Айкидо — искусство примирения. Всякий кто намерен драться, разорвал свою связь со Вселенной. Если ты стремишься властвовать над другими, ты уже побежден» — я осталась в замешательстве, но потом воодушевилась, потому что такие убеждения как нельзя лучше вписывались в мое мироощущение. Я осознала, что, осваивая айкидо, я осваиваю искусство проигрыша, приносящего победу. И это требовало колоссальных усилий и концентрации внимания, не только из-за эмпатии, поэтому пришлось записаться еще и в фитнес-центр в том же здании, чтобы сбрасывать напряжение на тренажерах и в бассейне. К тому же это снимало вопросы о том, где я провожу время. Я помнила про GPS-трекинг.

Глазастый объявился. Он приходил заниматься на тренажерах в то же время, что и я, и усиленно делал вид, что увлечен гантелями, и даже не таился. Я специально смотрела на него и дожидалась его взгляда. Все то же самое: мурашки и нестерпимое желание подойти, услышать его голос и его историю. Что за чертовщина? Со мной такого раньше не происходило. Я так привыкла сторониться людей, что мысль заговорить первой огорошила, как в тот раз, когда я провалилась под лед в Монтане. Мы с Келли умудрились заехать в национальный парк Глейшер зимой и отправились в поход по замерзшему озеру. Келли успела поймать меня за капюшон, прежде чем течение унесло под лед, но ощущения изумления и страха потом долго не отпускали. Почти как сейчас, словно мир повернулся ко мне новой незнакомой стороной, о которой я раньше слышала, но никогда не рассчитывала испытать на себе. И что с этим делать?

Я набралась решимости и на очередном занятии попросила у мисс Митчелл прощения за обман. Сейчас мне казалось, что я поступила ужасно глупо. Она вздохнула с облегчением, услышав робкие извинения, и сама дотронулась до моего плеча.

Побыв мисс Митчелл, я устыдилась своих сомнений. Сложно найти более открытого и благожелательного человека.

— У вас с отцом очень необычные отношения, — заявила она. — Вы как будто все время друг друга оцениваете и взвешиваете каждое слово, прежде чем его произнести. — Я опешила, а она добавила: — Но видно, как сильно он тебя любит.

— Папа слишком беспокоится, — буркнула я, думая о его планах на дочь.

— Для родителей вполне естественно беспокоиться о детях, — она улыбнулась.

Я подумала об Адаберте, но ничего не возразила.

Потом вспомнился Хоторн. Я ведь могу набраться храбрости и дотронуться до него, тогда пойму, нравлюсь ему или нет. Если нет, то и думать о нем забуду. Как же этот вопрос выясняют люди, у которых нет эмпатии? Неужели просто спрашивают? Мне пришла в голову одна мысль, и я решила ее проверить.

— Мне придется уехать в колледж. Не хочу оставлять папу одного.

Я положила руку на запястье мисс Митчелл, как бы возвращая жест, надеясь, что моя неожиданная тяга к физическому контакту не покажется ей неуместной. Я ощутила грусть и трепет, когда она подумала о папе, искренний интерес и желание быть рядом.

— Все дети уезжают от родителей рано или поздно, — печально сказала мисс Митчелл. — С этим ничего не поделаешь.

Ее отношение к папе было таким трогательным, что на глаза навернулись слезы.

— Тереза, — воскликнула мисс Митчелл, — не расстраивайся. Вы сможете навещать друг друга так часто, как захотите.

— Конечно, — покорно кивнула я. С мисс Митчелл все понятно. Только мне стало еще хуже, словно, позволяя мисс Митчелл влезть в нашу жизнь, я лишала чего-то себя. Частички отца?

Дома по ночам я долго размышляла о будущем. В другой жизни, если бы все обстояло иначе, и у меня был реальный выбор, я бы хотела стать экологом и заботиться о животных или растениях. Папа принял мой выбор профессии настороженно, и не очень благосклонно, тогда как мне выбор казался логичным: я бы могла заниматься именно тем, что больше всего люблю, и мне не пришлось бы проводить много времени с людьми. Лучше мечтать о будущей профессии, чем содрогаться, представляя, какой следующий дьявольский план обдумывает Виктор, или пытаться убедить отца, что я — плохая кандидатура на пост королевы Этерштейна. Хотя кого я обманываю? Даже если Виктор не доберется до меня, отец не допустит, чтобы я позорила семейное древо профессией эколога.

* * *

— Тереза, что с тобой происходит? — тревожный вопрос отвлек от печальных размышлений над тарелкой.

— Ничего, — ответ вылетел автоматически.

— Нет, что-то определенно не так, — отец с сомнением склонил голову. — Последнее время ты какая-то хмурая. Может, расскажешь? Что-то случилось?

Он устремил на меня пристальный взгляд.

— Я тут подумала, — протянула я, не зная, куда девать глаза, — было бы неплохо съездить в путешествие. Посмотреть мир. Я ведь не была нигде, кроме США.

— Этерштейн тебя категорически не устраивает? — озадаченно спросил папа, застыв с бокалом в руке.

— В мире еще двести пятьдесят одна страна, — выдавила я, теребя салфетку в руке. На днях я проходила мимо туристического агентства. Удивительно, как много существует мест, куда можно поехать.

— То есть ты определилась с тем, чем хочешь заниматься в будущем? — он поставил бокал на стол. — Собираешься путешествовать.

Его неодобрение словно материализовалось перед нами в воздухе, сгустилось колючей тишиной и намекнуло на очередной выговор.

— Почему бы и нет, — внутри все запротестовало. Не хочу покидать это пристанище — первый настоящий дом в моей жизни. Тем более ради трона. — Я не привыкла так долго находиться на одном месте. Смена обстановки не повредит.

Папа продолжал хмуро смотреть, а я ненавидела себя за каждое слово.

— И куда конкретно ты хочешь уехать? — сухо спросил он.

— Неважно. Можно, например, устроить путешествие по островам на полгода. Но я хотела бы, чтобы ты поехал со мной.

На его лице мелькнуло облегчение, и на долю секунды я поверила, что мой наивный план сработает.

— Тереза, мы обязательно съездим в путешествие, если тебе так хочется, но не сейчас. Я ведь исполнительный директор компании, на мне куча обязательств. Я не могу просто взять и уехать на полгода.

— Понимаю, — разочарование холодком пробежало по телу.

Папа встал и подошел, сев ближе.

— Дело только в этом? В желании сменить обстановку? — он требовательно заглядывал мне в глаза. — Больше ничего не случилось?

Я прокляла его чертов родительский инстинкт и помотала головой.

— Ничего не случилось. Я сморозила глупость. Конечно, ты не можешь уехать надолго.

Я попыталась сделать вид, что ужинаю, и мне, как ни странно, удалось, но папа продолжал наблюдать.

— Ты боишься Виктора? В этом все дело? — с неожиданной злостью спросил он.

— Нет, — быстро ответила я и похолодела: неужели он в курсе подарка?

— Тереза, действия и, тем более, его желания не имеют значения. Пойми, уклоняясь от исполнения своего долга, ты даешь дорогу Виктору. Ты сама видела на что он способен. Неужели хочешь, чтобы такой человек правил страной? Да и мой отец не хочет видеть его на троне. Король рассчитывает на тебя.

Закружилась голова — то ли от страха, то ли от злости. Король не хочет видеть на троне племянника, но согласен на внучку, с которой даже не знаком? Виктор же не согласен. И да, я видела на что он способен.

— С чего он решил, что я подхожу больше? Он меня даже не знает.

— Тереза, ты сама отказываешься с ним знакомиться, — отец приподнял брови.

Я выпрямилась на стуле, швырнув на стол салфетку. Неужели король в таком отчаянии? А когда я стану королевой, Виктор просто отступиться?

— Ты не отозвал охрану. Значит, опасность есть? — и не сказал, что за договор они заключили с Виктором, словно это было неважно.

— Ты член семьи публичного человека, хоть и теоретическая, но опасность всегда есть, — отчеканил отец. — Чего конкретно ты боишься, объясни?

Я уткнулась в тарелку, пытаясь придумать, как выйти из положения и сказать ему то, что он хочет услышать. Ведь очередное заявление о том, что я не могу быть королевой, он снова пропустит мимо ушей.

— Пригласи мисс Митчелл на ужин.

— Что? — он застыл с салфеткой в руке.

— Ты ей нравишься, и она тебе тоже, — заявила я и добавила: — Ужасно смотреть, как вы мучаетесь.

Обескураженный папа откинулся на стуле и ошеломленно смотрел на меня.

Через пару дней за завтраком я нашла около тарелки два билета на Канары. Семь дней на островах? Еще совсем недавно я бы разволновалась от предвкушения, но теперь это казалось последним желанием перед казнью. Фотографии океана и скалолазов выглядели как насмешка. Но разве я не имею права на маленькие удовольствия?

* * *

Наступило и миновало хлопотное и полное неожиданностей Рождество. Келли никогда его не отмечала. Мы и елку-то не наряжали. Зато директора крупной компании приглашали на Рождественские вечера в Городской Совет, в Театр балета, в Музей Искусств, в Хоккейный клуб, в другие компании и холдинги. Иногда я ходила с отцом, памятуя об обещании самой себе больше практиковаться с чужими эмоциями. К тому же у меня появилась отличная возможность отметить все праздники Рождества, которые я пропустила за столько лет. Тщательно избегая любого физического контакта, я отлично проводила время, наблюдая за гостями с подоконников, из-под сцен и закулисья, с галерок и верхних трибун. Журналисты постепенно теряли ко мне интерес, как и предсказывал папа, и вели себя не так назойливо. В последней статье я именовалась «прелестным призраком» и «особой со своеобразным воспитанием», потому что никому из журналистов не удалось меня поймать и допросить.

Я выучила расписание Хоторна и в дни его дежурств сидела дома, избегая его взглядов и ощущения, будто потеряно что-то важное. Но я ведь ничего не теряла. Логика боролась с эмоциями, и эта борьба утомляла, как соревнование с течением. Неужели папе и мисс Митчелл так же тяжело? Они ведь тоже прячут чувства, не высказывают их.

Миновали и наши каникулы на Канарах. Зима в Портленде добавила в расписание дожди и слякоть. Я не возражала, я любила дождь. Даже если он заставал меня на улице, подставляла струям лицо, прислушиваясь к силе ветра, вечным стихиям и бесконечному циклу природы.

Жизнь приобрела цикличность, пусть и не очень надежную, но все же предсказуемую. По крайней мере до тех пор, пока папа и Виктор придерживались тактики наблюдения. Нарезая многочисленные круги в бассейне или оттачивая приставной шаг и шаг со сменой ноги в додзё, я пыталась, уже в который раз, найти выход из сложившейся ситуации. Все дело во мне. Я — источник неприятностей для всех, кого знаю, особенно для одного отрекшегося принца. Я вообще не должна была появляться на свет, но это случилось, и теперь нужно придумать, как свести к минимуму последствия катастрофического факта.

Папа больше не заговаривал о колледже или о престолонаследии, но я чувствовала, что эти темы ему отнюдь не безразличны. А еще он боролся с горьким разочарованием, и мне казалось, что в каждом его взгляде сквозило огорчение. Его нарастающие колебания и двойственность странным образом отдавались во мне головокружениями при касаниях.

Я словно очутилась посреди минного поля, где каждый следующий шаг может привести к катастрофе. Боюсь, в какую бы сторону я не повернула, станет только хуже. Особенно когда Виктору надоест ждать.

* * *

Выйдя из раздевалки фитнес-центра в пустой холл, я застыла. Как будто во сне ощутила, как сзади закрылась дверь, и еще чужое присутствие за спиной. Впереди за кофейным столиком сидел Виктор. Как только я увидела его, сила духа испарилась, оставив только дрожь в коленях и желание бежать.

Виктор, сидя в тесном пластиковом стульчике, словно на троне, небрежно помахал рукой:

— Присядь рядом, милая племянница.

Охранник Виктора равнодушно подтолкнул. Я села, охваченная оцепенением. Даже помощи попросить не у кого: ночью на фитнесе никого нет. Да и кто поможет?

Виктор источал любезность и благодушие. Мне стало тошно от мысли, что на самом деле он этого не чувствует.

— Ты отлично выглядишь, — премило улыбнулся он. — Прогулки и плавание явно идут тебе на пользу.

Что ж, я знала, что он за мной следит, и это не должно было так уязвить.

— Слышал, ты строишь планы на будущее. Думаешь о поступлении в университет?

Я молчала, глядя в пол, и ждала, когда он скажет, зачем пришел.

— Мне кажется, ты не совсем верно понимаешь ситуацию, в которой оказалась. Отец морочит тебе голову. Я расскажу, как все будет.

Игры в доброго дядюшку закончились. Я подняла на него взгляд. Он с большим вниманием встретил его и усмехнулся, ожидая реакции, но я молчала.

— Твое поведение не облегчает нам обоим жизнь.

Мое поведение?? Я не выдержала.

— Что вам нужно? — голос прозвучал на удивление твердо.

Виктор расплылся в улыбке.

— О, сущая мелочь, недостойная отнимать у тебя время. Всего лишь трон.

— Так забирайте, — процедила я. — И оставьте меня в покое.

Я подумала о папе и его планах. Виктор склонил голову, рассматривая меня как экспонат на выставке.

— К сожалению, все не так просто. Тебе нужно подписать отказ.

— Дайте документы. Я подпишу, — только бы ушел.

— Чтобы твоя подпись имела законную силу, нужно подождать, когда тебе исполнится восемнадцать. И сделать это нужно в присутствии королевского юриста и прочих болванов. До тех пор я хочу быть уверен, что мы понимаем друг друга. — Он наклонился ближе. — Король сошел с ума и на склоне лет издает один за другим бестолковые указы. Назначил жалкую девчонку своей преемницей. И даже не задумывается над последствиями. — Он фыркнул и многозначительно посмотрел на меня. — Нужно твое право на рекомендацию. Ты отдашь трон мне, а не просто откажешься. Мы понимаем друг друга?

Теперь ясно, что ему было нужно. Надеялся впечатлить меня добротой и щедростью, а когда не сработало, пошел легким путем. Я уже знала, что он скажет дальше. Вполне вписывалось в его характер. Виктор с усмешкой наблюдал за моими размышлениями.

— Тебе не нужно делать ничего особенного. На следующий день после своего совершеннолетия ты приедешь в аэропорт Портленда. На стойке регистрации тебя будут ждать билеты первого класса. Ты ведь принцесса и достойна самого лучшего. — Меня передернуло. — Сядешь на самолет и прилетишь в Этерштейн, где тебя встретят мои люди и проводят в Холлертау. Там ты подпишешь документы. Твой отец не должен последовать за тобой. Как ты этого добьешься — твоя проблема.

— И как я это скрою? — со злостью спросила я. — Я все время на виду. Он приставил ко мне охрану.

— Твоя забота. Сама выбрала сложный путь. Но не забывай следующее, — он наклонился ко мне, и я увидела карий цвет его радужки и почувствовала его властное торжество и самодовольство без касания, — у тебя есть семь причин сделать все так, как я скажу: твой отец, семья Эбертов и милая учительница, которая ходит к вам почти каждый день. — И небрежно осведомился: — Вроде бы сына Эберта зовут Джереми.

Ужас от его слов медленно заползал в мозг, как яд, выжигая все хорошие воспоминания за последние несколько месяцев. Защипало глаза. Не стану плакать при нем. Так я не унижусь!

— Мы с тобой похожи, милая племянница, — вальяжно заявил Виктор.

— Мы нисколько не похожи, — покоробила мысль, что он нас сравнивает, и я сжала кулаки.

— Мы оба знаем, чего хотим, — он улыбнулся еще шире. — Я знаю, что для тебя важнее свободы. В конце концов, свобода — лишь фикция, самообман. Зачем тебе свобода, если не останется никого, с кем ты могла бы поговорить? И кстати, ты только выиграешь, подписав документы, — продолжил Виктор, рассматривая свои ногти. — И сможешь идти на все четыре стороны. Я ведь знаю, что трон тебе не нужен, и ты была бы рада избавиться от столь тяжкой ноши.

Виктор пребывал в благодушном настроении, широко улыбался и снисходительно смотрел на меня.

— Но король хочет видеть на троне меня, — услышала я свой голос. — Как быть с ним?

Виктор презрительно усмехнулся.

— Король — старик. У него глухота и маразм. Не стоит рассчитывать на его помощь или поддержку. Он того и гляди встретится с праотцами. А я еще раз готов дать тебе возможность поступить правильно.

— Вы не даете мне возможностей. Вы меня шантажируете!

Зачем я с ним спорю? Я прикусила язык, чтобы не ляпнуть что-нибудь еще. Теперь, когда у меня силой пытались отнять то, от чего я в любом случае собиралась отказаться, во мне поднималось упрямое несогласие.

— Я предлагаю сделку, и тебе лучше согласиться, — Виктор скривил губы. — И помалкивать. У нас с тобой уже есть один секрет на двоих. То колье, которое я подарил тебе на семнадцатилетие. Ты ведь не сказала о нем отцу?

— Я его выбросила.

— Но отцу не сказала, — Виктор буквально потирал руки от удовольствия.

Я поняла. Я идиотка, боже, какая же я идиотка! Он проверял, скажу я отцу или нет, испытывал на прочность наши с ним отношения.

— Почему вы так решили? — отчаянно-глупый вопрос.

Виктор слегка пожал плечами:

— Если бы сказала, кузен уже достал бы меня глупыми вопросами, а возможно и визитом. Он слишком щепетилен во всем, что касается тебя, особенно сейчас, когда ситуация так деликатна. Наше перемирие…

— Фикция! Ваше перемирие такая же фикция, как моя свобода.

Правду осознавать горько.

— Да, пожалуй, ты умнее, чем кажешься, — Виктор с интересом посмотрел на меня.

Я попыталась сглотнуть комок в горле. Все это время я жила в мире иллюзий. Наверняка отец понимал с самого начала, но ради меня старался показать, что все хорошо. Какая же я идиотка, просто дура! Бессилие и беспомощность лишили последних сил.

— Отец узнает обо всем. О любой нашей сделке.

— Безусловно, но твоя задача не дать псу сорваться с цепи.

Как Виктор смеет так говорить о папе?

— Твой отец сейчас занят самообманом. Ради собственного успокоения делает вид, что держит ситуацию под контролем. Пусть так и останется. Он мне не нужен, если, конечно, не решит настрогать еще детей. Мне нужна ты.

— И вы никого не тронете, — мои слова, словно последняя попытка утопающего ухватиться за пустоту.

— Не трону, — кивнул Виктор. — Если все сделаешь правильно. Хотя один раз ты уже ослушалась, — он улыбнулся, и по спине пробежал холодок. — Я делаю все ради тебя, хочу, чтобы ты была в курсе и могла управлять ситуацией. В той мере, в какой я тебе позволю. Похищать тебя, знаешь ли, слишком хлопотно. Будет куда проще, если ты придешь сама.

— А если отец вмешается?

Виктор несколько секунд смотрел на меня, и я чувствовала, как он свирепеет, теряя маску благодушия.

— Мне плевать на Рейнера. Вмешается, ему же хуже. — Он премило улыбнулся. — Твой отец ведь ничего тебе не сказал о сделке, которую заключил с королем?

Виктор с неподдельным интересом рассматривал меня, не ожидая ответа на риторический вопрос. Так сделка была с королем, не с Виктором!

— Рейнер рассчитывает вернуться в семью. Он привозит тебя в Холлертау, чтобы ты могла взойти на трон и остается, возможно, как регент, а король гарантирует твою защиту. От меня. Идиоты! Ситуацию в Этерштейне контролирую я. Тебя никто не защитит. Так что выбирай сама, что будет дальше.

Чувства, которые я испытала, было невозможно пережить. Поэтому они просто осели тяжелым камнем в желудке, ожидая часа разрушения. Себя и меня.

Виктор наклонился ближе, и его гнев отбросил меня на спинку стула.

— Ты — единственная, кто стоит между мной и троном. И я с удовольствием убью тебя, как только представится такая возможность. Радуйся, что сейчас живая ты ценнее, чем мертвая.

Весь мир заслонили его глаза, наполненные жаждой превосходства и безумием. От ужаса я не могла пошевелиться, хотя больше всего на свете хотела отвернуться или хотя бы закрыть глаза. Если он сейчас дотронется, если меня коснется его черная глубина, я закричу.

— Так мы договорились? — небрежно спросил он, откинувшись на спинку стула.

Я смогла вздохнуть, когда его аура перестала подавлять. Попыталась кивнуть, но не могла понять, справилась или нет. Но потом Виктор удовлетворенно хмыкнул.

— С тобой приятно иметь дело, милая племянница. Возможно, я предложу тебе работу при дворе. Хм, в канцелярии, например.

Он рассмеялся, довольный собственной шуткой, встал и властным жестом положил руку на мое плечо. Я вздрогнула как от удара. Виктор наслаждался ситуацией. Находясь почти в экстазе, он наверняка уже представлял, что сделает со мной, когда я приеду. Он просто купался в лучах самодовольства.

— Что ж, мне пора, ненаглядная племянница. Надеюсь на скорую встречу.

Я с содроганием ждала еще одного его прикосновения. Этакое дружеское похлопывание по плечу на прощание, вполне в его духе. Но он просто направился к выходу, и четверо охранников, окружив его в кольцо, последовали за ним.

Не знаю, сколько я сидела, оглушенная и растерянная. Слезы вытекли и успели высохнуть. Дрожь в коленях прекратилась.

Сзади открылась дверь, я вздрогнула и повернулась. Девушка в спортивном костюме с полотенцем в руках на секунду застыла у дверей женской раздевалки, испугавшись моего движения, затем просто прошла мимо. Надеюсь, это еще одна любительница ночного фитнеса, а не моя паранойя. Я как будто впервые глубоко вздохнула с того момента, как увидела Виктора и только теперь очнулась. Посмотрела на часы — два ночи. Наверное, уже пора домой. Мозги, сплавленные испугом, никак не хотели работать.

Мысль, что пока я была в душе, Виктор ждал за стеной, вызвала приступ тошноты и головокружения. Как он обошел охрану? Сегодня на смене не Хоторн, и мне стало стыдно за чувство облегчения. Рядом с Виктором всегда кто-то умирает.

Папа наверняка уже волнуется, хотя и знает, что я частенько хожу плавать ночью. У меня защипало глаза. Он не волнуется, а просто пасет, чтобы, когда придет время, я сделала то, что нужно ему; делает вид, что все хорошо, выжидает, как и Виктор. Бес внутри подсказывал, что я должна испытать ненависть, но ненавидеть отца не получалось. Вместо этого накрывало опустошение и бессилие: мои желания ни черта не стоят.

Как же отец поступит, когда я отдам трон Виктору? Порадуется, что его дочь жива, или изгонит из своей жизни, как сделали с ним? Я попыталась задуматься и о других возможностях, но утомленный стрессом мозг отказывался выжать хоть одну здравую мысль.

Выходя из фитнес-центра, я приготовилась ко всему: трупу охранника на дорожке перед парковкой, наряду полиции или гневному Шону Рейнеру, вставшему на мою защиту. Но на улице меня встретили тишина и тусклые фонари на парковке. Звук моих шагов гулко отдавался от стен, пока я шла к машине. Если папа внедрил своего человека в Хольц-Линден, почему бы тоже самое не сделать Виктору?

Заглянув в телефон, я обнаружила, что папа звонил три раза и написал два сообщения. Надо возвращаться домой. Для него ничего не должно поменяться.

Я перезвонила из машины. Он сразу взял трубку.

— Где ты?

— Была на фитнесе, — я прокашлялась. — Еду домой.

— У тебя все хорошо?

Я напряглась. Он что-то знает?

— Д-да, все хорошо, — мой голос прозвучал слишком неуверенно.

— Кое-что произошло. Ты только не переживай, пожалуйста.

— Что случилось? — я похолодела.

— Джереми. Он ехал на велосипеде и… попал под машину. — Я перестала дышать. — Я звонил тебе, хотел рассказать, но ты не брала трубку.

— Он в порядке?

— Пока сложно сказать. Идет операция. Мы ждем в коридоре.

Я представила себе убитых горем Лорейн и Ника, и мне стало плохо. Мутная липкая тошнота поднималась из глубины, превращая в безвольное желе.

— Я сейчас приеду. В какой вы больнице?

Сидеть в коридоре в ожидании приговора, не в силах ничего предпринять — самое худшее, что может случиться с родителями. И я испытала это в полной мере, когда обнимала Ника и Лорейн. Их страхи и горе физически витали вокруг, не давая забыть, что трагедия — моя вина. Виктор не мог уехать просто так, не преподав мне урок. Как всегда, используя других.

Я внимательно наблюдала за папой. Знает ли он, что Виктор прилетал в Портленд? Наверняка он следит за ним, как и Виктор за нами. Но ничто в его поведении не показывало, что он озабочен кем-то еще, помимо Джереми.

Если Джереми умрет, значит, это моя вина. Все равно, что его убила я. Я стиснула челюсти, чтобы успокоить дрожь, но стало только хуже.

Наконец к нам вышли врачи, сообщив, что операция прошла благополучно и Джереми поправится. Конечно, предстоит еще длительный период реабилитации, но это уже не имело значения. Главное, он выживет. Пока родители внимательно слушали, что говорил врач про реабилитацию и уход, я отошла в сторону и прислонилась к стене, отвернувшись от всех. На сегодня у меня закончился адреналин. Внутри поселились пустота и гадкое сосущее чувство под ложечкой. Инстинкт Лорейн с самого начала говорил ей правду: я несу опасность ее семье.

— Тереза? — неслышно подошел папа, и я вздрогнула. — Ты как?

— Все хорошо. Просто… слишком сильно.

Слова прозвучали двояко, и папа понял их так, как я и рассчитывала, предположив, что мне тяжело вблизи такого сильного источника эмоций.

— Тогда езжай домой. Ник и Лорейн не обидятся. Я пока останусь с ними, — он задумчиво смотрел на них, беседующих с врачом. — Я многим им обязан.

Как и я! Но из-за меня мать Ника мертва, а его сын может остаться инвалидом. У меня нет прав быть рядом с ними и утешать, эту вину искупить невозможно.

— Да, я пойду. Извинись за меня перед ними.

— Будь осторожна, — отец легонько меня обнял и отпустил. Со мной осталась его грусть и любовь, но теперь я не могла ее принять.

* * *

Дом встретил темными окнами и тишиной. С чего я взяла, что здесь станет легче? Теперь, когда по дому свободно разгуливали шпионы Виктора, он больше не казался безопасным.

Я устало прислонилась к стене и закрыла глаза. Как только подумала о Викторе, снова возникло гадкое сосущее чувство под ложечкой. Он не оставил выхода, кроме как согласиться с его планом. Но что сказать отцу? Каждый раз, когда я заикаюсь об отречении, он готов предать меня анафеме. Как объяснить ему визит в Холлертау? Сделать вид, что поддалась на уговоры и еду знакомиться с дедом? А что будет, когда он узнает, что я подписала отказ в пользу Виктора? Возненавидит меня?

В отличие от отца и Виктора, я ничего не понимала в королевских интригах. У меня не было ни одного преимущества, а только дикий страх и возмущение против людей, которые втянули меня в свои разборки. Нет никакого смысла оставаться в Портленде, разрываясь меж двух огней.

Нужно бежать! Бежать как можно дальше.

Паспорт. Я ринулась в кабинет. Я видела свои документы, когда мы летали на Канары. Почему не догадалась забрать? Перерыв все полки и обшарив стол, ничего похожего на документы я не нашла, а в одном из ящиков кроме бумажного барахла снова наткнулась на старые часы с оборванным ремешком. Верхний ящик стола оказался закрыт на замок, и ключа поблизости не нашлось. В голове услужливо возникла страница из простенького шпионского романа, который я читала в больнице. С книгами там было плохо, но зато в романе подробно описывалось, как вскрыть замок. Я сбегала к себе и принесла две тонкие шпильки для волос. Делая все точно, как в книге, я с болезненным любопытством ждала, что выйдет. Возиться пришлось почти час, но, в конце концов, замок щелкнул, и я выдвинула ящик. Там лежало три конверта.

Схватив верхний и вытряхнув из него содержимое, я ахнула. Там оказались фотографии, и на них была я. На первой фотографии я сидела за деревянным столом с резными ножками в гостиной Хольц-Линдена. На мне было одно из шикарных платьев для принцесс, на бледном лице застыло хмурое выражение. Я исподлобья смотрела на того, кого здесь не видно. Рядом — Адаберта. Поза изящна, на лице легкая улыбка, годная на все случаи жизни. Сцена из акта «Фарс».

На другой — я стояла в той же гостиной и смотрела вниз из окна, сосредоточенно нахмурив брови. Клетка с попугаем частично попала в кадр, и он, понурый и печальный пленник, уставился туда же. Я помню этот момент. Я изучала внутренний дворик на предмет слабых мест.

На третьей фотографии синеглазая красавица в сапфировом платье гордо шествовала через зал под руку с Виктором. Она была очаровательна настолько же, насколько холодна. И сильно похожа на Адаберту. Я ужаснулась. Эта та самая кукла, которую старательно лепили из меня Виктор и моя мать.

Отец следил за мной, пока я жила у Виктора, видимо, через Шлоссера.

В следующем конверте лежали фотографии Виктора. Он — в большом зале, который я никогда не видела, среди вычурных лепнин и гравюр на стенах. Он — в окружении серьезных мужчин в костюмах, словно на собрании. Он — на фоне портлендского аэропорта у машины. Так отец знает, что Виктор сегодня прилетал? На самом краю фотографии маячило лицо Крюгера. Снимку никак не меньше семи месяцев, а, скорее всего, больше. Было еще много фотографий Виктора в этом конверте и в другом. Никаких документов.

Я бессильно опустилась на пол. Что за затмение на меня нашло? Разве можно сбегать, если Виктор настроен серьезно? Если исчезну, оставив его с носом, он разозлится и пойдет по списку. А вдруг он убьет Саманту?

Собирая фотографии и складывая их обратно в ящик, я задержала взгляд на синеглазой красавице — мой единственный бал в Этерштейне в статусе принцессы. Только значит ли это хоть что-то? Когда я подпишу бумаги, Виктор, скорее всего, меня не отпустит, а просто убьет.

У меня есть еще полгода до совершеннолетия. Я смогу провести их здесь, с папой, Ником и его семьей, сама распоряжаясь своей жизнью. Смогу выходить на улицу и гулять, когда захочу; смогу поехать в гости к Нику; сходить в кино или парк Форест; набраться решимости и заговорить с Хоторном. У меня есть еще шесть месяцев.

Я еле доплелась до своей комнаты, с трудом переставляя тяжелые ноги. Не включая свет, кинула рюкзак в угол, заметив огонек внутри — телефон. Испуг переборол сонливость: вдруг у Джереми осложнения?

— Алло!

— Тереза, как хорошо, что удалось достать твой номер. Только не бросай трубку. Пожалуйста!

Неуверенный голос Адаберты откликнулся ворохом тягостных воспоминаний. Сдавило горло, и я не смогла ничего произнести.

— Пожалуйста, милая, дай мне возможность все объяснить. Я осталась совсем одна и мне так страшно...

— Что тебе нужно? — выдавила я. Сбежав из-под назойливой заботы Адаберты, я вспоминала о ней всего несколько раз, и каждый раз это были горькие воспоминания.

— Тереза, маркиз вовсе не собирался нам помогать. Он меня выгнал, представляешь? После всего, что я для него сделала, он меня просто выгнал, — она тараторила, словно боялась, что я ее остановлю. — Я ему больше не нужна. Но ты могла бы что-то сделать…

— Что-то сделать? — от злости и возмущения в голове резко запульсировала боль. Виктор обложил со всех сторон. Теперь еще и Адаберту подослал? — Что, например?

— Но… — она растерялась и замолчала. — Ты же герцогиня. Ты пойдешь на аудиенцию к королю и объяснишь ему ситуацию. Со мной так нельзя. Я же твоя мать.

— Оставь меня в покое! — Хотелось кричать, и я заорала, швырнув телефон об стену: — Вы все, оставьте меня в покое!

Телефон ударился о стену и мелкими кусочками разлетелся по комнате. Стало горько и грустно, и я сползла на пол. Рыдания душили, я больше не могла сдерживаться. Если сделаю то, что велит Виктор, предам ожидания отца и рода Ольденбургов. Но если решу бороться за трон, пострадает кто-то из близких мне людей. И что делать?

Когда слезы закончились, я задумалась о еще одном пути, которым мне не случилось следовать. Пути, где я стала бы дочерью Адаберты Ланге, а она использовала бы меня, чтобы выбить местечко при королевском дворе и гореть фальшивым светом. А сейчас она не стесняется по заданию Виктора преследовать брошенную дочь звонками среди ночи, чтобы отвлечь себя от подавленности и бессмысленных занятий. Вряд ли ее желание поговорить продиктовано настоящей заботой. Прокручивая в голове ее просящие интонации, я изо всех сил убеждала себя в этом.

Джереми сделали еще две операции. Вставляли костные трансплантаты, надеясь, что компрессионный перелом пятого поясничного позвонка не оставит его инвалидом на всю жизнь. Я прочитала об этом все книги, какие нашла, поэтому, когда Джереми выписали из больницы, заявилась к Нику, вооруженная знаниями, специальными тренажерами и списком тяжелых, но необходимых упражнений. Это оказался мой первый визит в дом Эбертов в Портленде.

Лорейн была полна оптимизма и заряжала им окружающих. Ее драконов огонь и готовность свернуть горы стали моими помощниками в борьбе с горем Ника и злым бессилием Джереми. Оказаться в пятнадцать лет в инвалидном кресле — перспектива кошмарная, но если помощь оказана сразу, то шансы восстановиться почти стопроцентные.

Отец перестал намекать на мое участие в публичных мероприятиях, и на открытие нового магазина и игр Портленд Трэйл Блейзерс ему пришлось сходить без меня. Он видел, в каком состоянии я возвращалась вечером домой. Помогая Джереми и несколько часов ощущая себя подростком, прикованным к кровати, я еле доползала до своей комнаты, чтобы практически потерять сознание до утра. Один раз, возвращаясь за полночь, я полностью утратила ориентацию и заблудилась в трех кварталах от дома. После папа посылал за мной Грегори.

Через полтора месяца Джереми разрешили двигаться, и я помогала Лорейн возить его на массаж и физиотерапию, и все время заставляла заниматься дома. Джереми злился и страшно бесился, но я не отставала. Пусть лучше ненавидит меня, чем родителей. В итоге, я проводила дома у Ника больше времени, чем у себя. Но всеми силами избегала самого Ника, поэтому уходила сразу же, как он возвращался с работы. Боялась смотреть ему в глаза, боялась даже говорить с ним, чтобы он не догадался, что это моя вина.

Я начала по-другому воспринимать реальность. Постоянное напряжение и страх окрашивали все в мрачные тона. Казалось, любое мое действие может негативно отразиться на окружающих, поэтому я перестала ходить на плавание и, вообще, старалась поменьше общаться с людьми, ограничив контакты до необходимого минимума.

В очередной раз, спускаясь по лестнице из комнаты Джереми в кухню и окидывая взглядом семейные фотографии Ника и Лорейн с детьми, развешанные по стенам, я остановилась как вкопанная. Фотографию, которую я отдала Нику, он поместил в рамку и повесил на стену рядом с другими семейными снимками. И как давно она здесь висит? Почему я не замечала? Келли счастливо улыбалась с фотографии, пока меня пробирал озноб. Ей больше не нужно волноваться правильно она поступает или нет, стараясь угодить всем вокруг и понимая, что это невозможно. Она исчезла, оставив о себе лишь воспоминание, и теперь свободна. Я даже позавидовала — она получила то, чего я не могла. После ее смерти прошло меньше года, а впечатление, что несколько жизней. Если бы можно было поменяться с ней местами….

Лорейн позвала с кухни, и я встряхнулась, возвращаясь в реальность. Келли больше нет, а у меня есть заботы поважнее, чем убиваться над старой фотографией.

* * *

У нас с отцом выработалось «золотое» правило — совместный ужин, а потом тихие посиделки в кабинете. Папа работал с документами, а я читала. Все проблемы казались далекими и несущественными под тихий шелест бумаг и страниц книги в моих руках. Каждый вечер — новая секунда в янтаре.

Он всегда ждал меня на ужин, даже если после занятий с Джереми я уже не могла не то что есть, а даже говорить. Но постепенно, с улучшением состояния моего подопечного, мы возобновили традицию, и вскоре я снова начала читать после ужина.

Одним апрельским вечером, выбирая книгу в кабинете, когда папа уже уселся за рабочий стол, я как бы невзначай произнесла:

— Ты так и не пригласил мисс Митчелл на ужин.

Папа поднял на меня взгляд и прищурился.

— Сейчас не самое подходящее время.

Когда же такое наступает? Я так и не набралась смелости дотронуться до Хоторна, разгадать таинственного «мистера Дарси». Я не смогла, но у папы должно получиться с мисс Митчелл, иначе в чем смысл любви.

— Оно никогда не будет подходящим. Это просто отговорка, — в падающем от настольной лампы свете папа показался далеким и загадочным островом, на который мне никогда не попасть.

— Хорошо, — он откинулся на стуле, — давай договоримся. Я приглашу мисс Митчелл на ужин, а ты сходишь куда-нибудь вечером, развлечешься. Ты слишком много сил тратишь на помощь Джереми, тебе самой не мешает немного развеяться.

Упоминание Джереми вызвало яркую вспышку в глазах. Словно молния поразила. Болезненное ощущение хрупкости и недолговечности всего живого на Земле мелькнуло и исчезло, поглощенное чувством вины. Вся тяжесть положения снова обрушилась на меня: лечебные корсеты, физиотерапия, возможность навсегда остаться в инвалидном кресле. С трудом сдержав слезы, я отвернулась к полкам. Почему папа все время выбирает такие болезненные темы для обсуждения? Еще мы могли бы обсудить мое восшествие на престол, чтобы добить окончательно.

— Я хожу на плавание, — выдавила я. Айкидо пришлось бросить из-за сильной нагрузки. Эмоции партнеров отправляли в нокаут в самый неподходящий момент, сбивали с толку и сводили на нет все усилия инструктора. Хотя отец оплачивал мои расходы, и наверняка знал, куда шли его деньги.

Папа вздохнул. Неужели ожидал от меня бурного воодушевления?

— Ладно, я могу сходить в кино с Кэти, но тогда ты точно должен будешь позвать мисс Митчелл на ужин.

— Хорошо, — грустно усмехнулся папа, — я поговорю с ней завтра утром, когда она придет на занятия.

Я кивнула. Не хотелось идти в кино с Кэти из-за того, что я боялась упустить хоть секунду с папой. Пропущу ужин, и на моей ниточке из янтарных секунд не будет хватать одной бусины. Я уже ощущала, как болезненно во мне будет отдаваться ее поиск. Схватив первую попавшуюся книгу, я села на диван.

У меня еще есть время, чтобы придумать, каким именно образом разбить ему сердце и убедить, что королевой я не стану.

Папа снова принялся за документы, а я раскрыла книгу. Но читать было невозможно, буквы расплывались и прыгали перед глазами. Я попыталась сфокусироваться на подставке для ручек на отцовском столе.

— Почему ты не носишь эти часы? — они снова оказались на видном месте, всколыхнув любопытство.

Папа бросил на них короткий взгляд, отвлекаясь от бумаг.

— Все никак не решусь выбросить. — Он покрутил часы в руке. — Купил на первую зарплату, но они давно сломаны. К тому же носить такие часы мне не положено по статусу, — задумчиво добавил он. — Надо выбросить.

И положил их в ящик стола.

* * *

Каждый день был невероятно ценен. Я вставала до рассвета и читала, а если на книгах сосредоточиться не получалась, то уходила на пробежку часа на три. Потом возвращалась домой и завтракала с папой. Приходила мисс Митчелл, а после занятий я ездила в бассейн. К Джереми отправлялась после обеда. Он уже смирился со мной как с неизбежным злом и послушно делал упражнения, только чтобы я отстала. Вечером возвращалась домой.

Сходить в кино с Кэти мне пришлось два раза, потому что папа решил пригласить мисс Митчелл на второе свидание.

После она иногда приезжала ужинать вместе с нами. Он уже называл ее Холли, а она его — Шон. Похоже, у них все складывалось, и я старательно игнорировала ощущение потери. Вот же папа, я его не теряла, всегда могла с ним поговорить. Но по утрам, когда мисс Митчелл приходила на занятия, а папа собирался уходить на работу, они стояли в холле, тихо переговариваясь, а я затаивалась на верхней ступеньке, жалея, что сама же им помогла. Но лучше пусть папа будет счастлив, ведь в противном случае я буду ощущать его печаль как свою. Я вздохнула. Келли отругала бы меня за эгоизм, и была бы права.

Как-то раз на уроке мы разговорились, и мисс Митчелл произнесла фразу, которая засела в голове.

— Время — бесценный дар. И мы слишком поздно это понимаем, наблюдая, как оно уходит, и бессовестно обкрадывает нас.

Я оценила метафору. Каждый день, открывая глаза, я наблюдала, как уходит время. Время — мой самый главный враг, и его поступь неумолимо вела в тупик.

Загоняя себя до изнеможения в окрестностях Портленда, я копила секунды в янтаре. Скоро у меня ничего не останется, кроме них, ведь отказавшись от трона в пользу Виктора, я лишусь поддержки короля и уважения отца. Скорее всего, и дома. Хотя дома я лишусь в любом случае, какой бы выбор не сделала. Каждый раз, когда я думала об этом, изнутри поднималась такая злость, что хотелось орать.

В конце апреля мне предстояло сдать экзамены в колледж. Папа говорил, что совершенно спокоен на этот счет, потому что уверен в моих способностях. Я тоже не нервничала — знала, мне не суждено идти этим путем, так какой смысл переживать?

Я придумала, как выкрутиться из ситуации. Уеду в колледж, не важно, какой. Соглашусь с отцом и поступлю на факультет мировой экономики или международных отношений. Сделаю вид, что прислушалась к его аргументам. А оттуда улечу в Этерштейн, подпишу документы и…

Все равно, что случится после. У меня не было свободы выбора, все решилось еще в момент моего рождения. Даже в момент зачатия. Нет, еще раньше, когда отец подписал отказ от прав на трон. Я просто кукла в руках судьбы.

Но одно решение я могу принять самостоятельно: я сделаю все, чтобы больше никто не пострадал.

* * *

— Ты выбрала колледж?

Вопрос отвлек от бездумного разглядывания букв в книге. Я несколько раз начинала читать первый абзац, но так и не поняла его смысла. Что это вообще за книга? Я перевернула ее, прочитала название, но оно тут же вылетело из головы.

— Тереза?

Очередной семейный вечер: папа работает, я читаю на диване. Только у меня было ощущение, что я сижу на раскаленных углях.

— Мисс Митчелл сказала, что мы пропустили сроки, поэтому выбор особо не велик. Присматриваюсь к местному.

Отец прищурился. Он всегда так делал, когда был недоволен.

— Я уверен, что смогу что-нибудь придумать, о каком бы колледже или университете ни шла речь. Мы ведь это уже обсуждали. Можешь выбирать любой, в том числе и за границей.

Я могла бы сделать вид, что учусь в Этерштейне и избежать осложнений. Только вот выглядело бы это смехотворно. Папа не поверит, что я отправилась туда по своей воле.

— Ты ведь принцесса, а значит, должна иметь не просто хорошее, а блестящее образование, — он снова опустил меня с неба на землю. — Я мог бы отправить тебя в Королевский колледж в Лондоне или в Йелль.

С трудом удерживая жгучие слезы, я пыталась подумать о другом, чтобы отвлечься. Идиотка, зачем я устраиваю истерику?

Папа выпрямился на стуле, напряженно глядя на меня.

— Я больше не могу закрывать глаза и делать вид, что все хорошо. Я думал… я надеялся, что все налаживается, но, очевидно, это не так. — Его жесткий голос пугал, и мир съежился до сурового блеска темных глаз. — С тобой явно что-то происходит, и ты, как обычно, держишь все в тайне. Я так больше не могу. Что происходит?

— Все нормально, — промямлила я, вжав голову в плечи и сглатывая вязкую слюну.

— Я тебе не верю, — еще жестче сказал папа, нахмурившись и сверля меня взглядом. — Ты стараешься что-то скрыть, но это мучает тебя с каждым днем все сильнее. Скажи, что случилось, и я помогу.

Вот она — поворотная точка. Сейчас я должна принять решение, которое изменит мою жизнь: какой путь выбрать? За секунду я увидела множество вариантов. И ни один из них мне не нравился. Как сделать, чтобы отец не терзался после моего выбора, и оставить о себе светлые воспоминания? Хотя вряд ли это возможно.

Он ждал, не отводя взгляда. Словно во сне, я произнесла:

— Не хочу уезжать из Портленда. — И добавила: — И от тебя.

— Ты не хочешь уезжать в колледж, потому что хочешь остаться со мной? — переспросил папа. И я не могла понять, радует это его или огорчает.

— Не хочу уезжать в колледж и не хочу уезжать… из страны. Может быть, родилась я и не здесь, но прожила всю жизнь именно в США. Это моя страна. Ты можешь со мной не соглашаться, ведь твое детство прошло в Этерштейне, и я знаю, что ты хотел бы вернуться. Но не я.

— Но еще совсем недавно ты говорила, что хочешь уехать из Портленда и посмотреть мир. Разве нет?

— Это другое, — я помотала головой, избегая его взгляда.

— Почему? Я не понимаю. Объясни.

Он встал, обошел стол и остановился прямо передо мной. Надо мной. Он был повсюду в моей жизни, принимая за меня решения, оплачивая мои расходы, любя меня, считая, что делает мою жизнь лучше. Как и Виктор, он превращал мою жизнь в ад, потому что я тоже любила отца, но не хотела признаваться в этом самой себе. Боялась каждого его слова, понимая, что никогда не оправдаю его надежд.

Я мучительно пыталась подобрать слова.

— Потому что путешественник всегда может вернуться домой, а изгнанник — нет.

Папа нахмурился. Скрестив на груди руки, он растерянно покачал головой.

— Сейчас ты, и правда, изгнанник. Как и я. Но наш дом в Этерштейне. — Его словно осенила идея. — Ты говорила, что хочешь заниматься экологией, охраной окружающей среды. Поверь, как у королевы, у тебя будут почти безграничные возможности. Ты сама сможешь делать реальные вещи.

Хм, умно. Думает меня подкупить?

— В Этерштейне, — я сделала упор на слове. — Мне придется жить там. Уехать сейчас от тебя в колледж — бесполезная трата времени, ведь мы могли бы провести его вместе. Попытаться наверстать все, что упустили.

Я смешивала полуправду с ложью, и меня тошнило от каждого произнесенного слова. Хотя, по сути, я говорила именно то, что чувствовала. Так и случилось бы, если бы в моей реальности не было Виктора. Я сказала правду о своих чувствах. Всю, какая есть. Независимо от причин, я не хотела оставлять папу одного. Если эмпат живет в одном доме с человеком, который его любит, невозможно оставаться равнодушным.

Папино лицо исказила боль.

— Больше всего на свете я сожалею о потерянном времени, — глухо произнес он, — обо всем хорошем, что могло бы случиться с нами.

Глаза предательски защипало. Папа в два шага преодолел расстояние между нами, схватил меня в охапку и, как пушинку, подняв с дивана. На меня выплеснулась лавина таких ярких и сильных эмоций, что я захлебнулась в них, как в морской волне, кидающей в водоворот. Горькие сожаления омыли мощным потоком отчаяния, следом накатило бессилие и опустошенность, оставив привкус едкой горечи. Где-то на дне таились растерянность и волнение, стыдливо прячущиеся за признательностью. И во всем этом безобразии ярко сияла любовь, которая за прошедшие месяцы перестала стесняться саму себя, а готова была с гордостью заявить о своем существовании.

Что же я делаю? Я собираюсь разбить ему сердце.

— Я уверен, что мы сможем что-нибудь придумать, раз ты так беспокоишься обо мне, — расстроенно говорил папа. — Местный колледж не так плох. А когда тебе придется уехать в Этерштейн, чтобы стать королевой… что ж, я поеду с тобой.

Этого-то я и боялась. Но если он поймет, он поможет. Возможно, еще не поздно найти выход из положения?

— Я не поеду в Этерштейн, чтобы стать королевой, — пробурчала я ему в грудь. — Я поеду, чтобы отказаться. Это мое окончательное решение.

Папа замер, и я застыла. Его эмоции как глыбы, которые ворочает десятифутовая волна, ударяли так, что становилось больно. Я отстранилась, успев ощутить его досаду и горечь.

— Тереза, летом я планировал отправить тебя в Этерштейн. Поживешь в Холлертау, познакомишься с дедом. Посмотришь, что все не так страшно, как тебе кажется. У короля огромный штат сотрудников, которые ему помогают. Он управляет страной не один. У него есть помощники.

Я боялась поднимать глаза и не хотела продолжать разговор. Бесполезно. Он заключил сделку, и ставки слишком высоки. Ощутив горячую тяжесть его разочарования, я вырвала руку. Попыталась отступить, но уткнулась в диван.

— Знакомство с дедом ничего не изменит, — выдавила я. — Даже с помощниками я неподходящая кандидатура.

— Это вопрос времени, — заявил отец. — Маркиз — неподходящая кандидатура. Я готов помочь тебе, скажи только чем.

— Отпусти меня. Поддержи мой отказ.

Пришлось посмотреть ему в глаза, и мне не нравилось то, что я там видела. Холодное упрямство пополам с убежденностью, что я всего лишь капризная девчонка. Я чувствовала себя в ловушке, загнанной в угол дичью, уткой, взятой на прицел.

— Король тот, кто стоит на месте, как бы не горела земля под ногами, а не тот, кто удирает, — жестко сказал он.

Не очень-то это справедливо! Он же удрал двадцать пять лет назад. Келли учила меня, что исправлять ошибки каждый человек должен сам. Зачем вмешивать других?

— Я для вас как мячик в теннисе. Вы просто перекидываетесь мною для получения очков. Кто ловчее кинет!

Отец возмущенно выдохнул, а я убрала руки за спину, чтобы он не мог меня поймать.

— Тереза, у тебя неверное понимание ситуации. Ольденбурги правят Этерштейном с тысячи шестьсот пятьдесят девятого года, — отец гнул свое. — Это небольшая страна, но более трех миллионов подданных заслуживают уважения традиций. Сейчас ты последний представитель Ольденбургов Эттерских. Ты не можешь отвернуться от своего долга, у тебя просто нет других вариантов.

Камень в желудке разбился, разрушился, выжигая слизистую, вены и остатки здравомыслия. Я так разозлилась, что не могла вдохнуть. В глазах потемнело и свело скулы.

— Ты перечеркнул это право, когда отрекся от трона! И потом, когда отдал Келли. Я выросла в лесу, умею читать следы и различать птиц по пению. Могу смастерить силки и поймать кролика. Могу сплести из веток шалаш. Могу отправить тебя в нокаут пятью способами. Что-то из этого нужно королеве? Во мне больше от Эбертов, чем от Ольденбургов. И это твоя вина!

Я остановилась, когда закончилось дыхание. Горло саднило. Эхо крика все еще раздавалось в комнатах, когда я вывернулась из ловушки между отцом и диваном и выбежала из кабинета, распахнула входную дверь и ринулась по улице. Куда угодно, только подальше от ошалелых папиных глаз и его королевской расчетливости.

Я бежала и бежала, пока окончательно не сбилось дыхание, и не закололо в боку. Чуть не вырвало, когда попыталась ровно вдохнуть. Я упала на траву, и на секунду показалось, что больше не смогу дышать, что легкие сгорели, пытаясь прокачать через себя такое количество кислорода. Когда хрипы стали тише, я расслабилась и просто легла на газон, царапая его скрюченными пальцами. Отголоски эмоций отца отзывались эхом в сознании, перекликаясь между собой и сбивая с толку.

Если бы отец не отрекся, то после гибели Эрика уже сидел бы на троне. Но он не может. Один пункт в законах первого герцога Эттерского, изданных в пятнадцатом веке, не давал ему возможности отменить свое решение. И даже действующий король не мог это сделать. Но если отец станет регентом, или хотя бы просто наставником при королеве, которой легко управлять из-за ее неопытности, то исправит ошибку...

Я даже дышать перестала, когда мысль сформировалась окончательно. Виктор говорил об этом, он все понимал с самого начала и никогда не объявлял охоту на эмпата. Все это время он рассчитывал получить трон и пытался избавиться от потенциальной угрозы, а когда отец выторговал мою жизнь у короля — попытался воспользоваться моей наивностью и готовностью на все ради свободы. Если бы он дал мне документы пока я сидела в Хольц-Линдене, я бы их подписала, но нужно было дождаться совершеннолетия. Если бы не отец, я могла просидеть под замком в ожидании смерти больше года.

Ватные ноги подкашивались, мышцы горели. Завтра их будет сводить. Слишком большая нагрузка, даже учитывая тренировки. Я попыталась сориентироваться, но в этой части города раньше не бывала. Сплошь низкие одно- и двухэтажные домики, насколько хватало глаз, да слабые фонари вдоль дороги. Пусто и тихо. Похоже на пригород. Даже непонятно, в какую сторону идти, чтобы вернуться обратно.

Я пошла наугад.

По большому счету, и отец, и Виктор хотели заставить меня делать то, что было нужно им. Отец, как и Адаберта, лепил из меня того, кого представлял на моем месте. Никто не спрашивал моего мнения, и альтернатива заключалась только в выборе наименьшего зла. Осознание ловушки, из которой нет выхода, накрывало все сильнее. И ловушка, где я стала жертвой чужого тщеславия, почти захлопнулась, оставив мне только чувство острого несогласия. Всей моей любви не хватит, чтобы объяснить отцу, почему я не могу стать королевой, а его любовь испытывать на прочность я не хотела. Доказать ему, что я чего-то стою можно только тем единственным способом, который невозможен.

Больше никто не умрет, потому что я подпишу отказ и стану позором династии Ольденбургов. Хотя это, в любом случае, случилось бы, реши я сесть на трон. Виктор борется за то, что его по праву. Представляю, какой шок он испытал семнадцать лет назад, когда узнал о беременности Адаберты. Интересно, кто был тем гонцом? Его судьбе не позавидуешь.

Теперь я жалела, что рассказала отцу про эмпатию и эйдетическую память. Противно думать, что он может использовать это против меня. Например, пригласит «специалистов» для изучения и помощи, и меня запрут в лаборатории. Делая что-то для моей безопасности, отец не стеснялся лгать или просто игнорировать мои потребности.

Я вспомнила Келли, ее фотографию, где она счастлива и свободна. Вот и выход. Он всегда находился перед глазами, но как всякий логичный и правильный вариант, скрывался до последнего. Я заблуждалась, думая, что есть только два пути — рискнуть чьей-то жизнью, но стать королевой, или отказаться от трона и лишиться уважения отца. Есть третий путь, которым Келли уже воспользовалась. Бес внутри меня ухмыльнулся.

Мы старались, но у нас ничего не вышло. И даже не будь Виктора, уязвленное самолюбие отца не оставило поля для маневра. Если бы я не родилась, Виктор получил бы трон, а отцу не пришлось бы годами вести партизанскую войну, рискуя собой. Без меня все вернется на свои места.

Часа через два я добрела до цели: одинокий таксофон около заправки. Цифры сами всплыли перед глазами, несмотря на то, что видела я их только один раз, да и то мельком.

Каждый гудок отзывался гневом и отчаянием, но впервые после смерти Келли я точно знала, что делать.

— Алло.

— Мама! Помнишь, ты говорила, что хочешь помочь? Мне нужна твоя помощь. Я должна исчезнуть.

Я брела по темной и пустынной улице, когда проезжающая мимо машина резко остановилась, и оттуда вышел Хоторн. Его укоризненный взгляд словно намекал, что теперь-то я уж точно не заслужила услышать его историю. Он молча открыл заднюю дверь и замер, готовый ринуться вдогонку. Какой смысл сопротивляться? Только испытывать лишнее унижение, когда он будет меня ловить. К тому же пешком добираться неизвестно сколько.

У машины он схватил меня за локоть и подтолкнул. От неожиданности я дернулась и чуть не ударилась головой о крышу. Смутило его растущее раздражение, смешанное с каким-то болезненным опасением, это смело все предыдущие переживания. Касание длилось всего секунду, мне не хватило времени, чтобы разобраться, но контраст с моими ожиданиями оказался слишком велик. Его вел страх, который так глубоко отпечатался внутри, что стал фоном для принятия решений, фоном для жизни. Хоторн боялся чего-то сильнее, чем выволочки от Шона Рейнера за сбежавшую дочь. Боялся и словно находился в замешательстве, прикидывал варианты, везти меня к отцу или нет.

Он поглядывал на меня в зеркало заднего вида всю обратную дорогу. Теперь его взгляд казался напряженным. Наверное, он и был таким всегда, просто я, как последняя идиотка, решила, что это имело значение для меня лично. Может, и имело. Если он шпион Виктора и отчитывается ему. Если бы сегодня я сбежала, ему бы влетело.

В голове не укладывалось. Наверняка дело в другом, иначе выходило, что он следил за мной весь год. Отправлял Виктору фотоотчеты. Подложил подарок в мою комнату.

Когда машина остановилась у дома, а не где-то около аэропорта, я даже удивилась. Хоторн открыл мне дверь, и тут же распахнулась входная, словно отец караулил у окна. Какой смысл возвращаться домой, жить под колпаком?

Я вышла из машины. Хоторн слегка нахмурился в ответ на мой взгляд, будто опять прикидывал варианты. И какие распоряжения он получил? Не давать мне чудить? Приструнять в случае побега? А что он сделает, если его раскроют?

Хоторн поднялся на крыльцо следом за мной. Отец стоял у двери. Он хотел что-то сказать, но передумал, когда я на него посмотрела. Я сама не знала, что сказать, поэтому молча зашла в дом. Поднимаясь по лестнице, слышала, как отец говорил:

— Спасибо, Дейл.

— Если нужно, я могу остаться на ночь, — произнес низкий голос Хоторна. Дейла. — Подежурю на всякий случай.

Пауза.

— Да, наверное, было бы не лишним.

В комнате я закрылась на замок, сделала пару шагов и остановилась, слыша, как поднимается отец. Станет ли он выламывать дверь, чтобы привести еще аргументы в пользу своего решения? На секунду показалось, что станет, я запаниковала и покрылась испариной, но он молча постоял у двери и ушел.

Зачем остался Хоторн? Раньше охрана не дежурила ночью, дом на сигнализации. Ясно, что отец перестал мне доверять, но у Хоторна могут быть отдельные распоряжения на случай моего побега. Шон Рейнер для Виктора просто еще одно досадное препятствие, причина, по которой я не сижу под замком в Хольц-Линдене в ожидании совершеннолетия, сила, которая не дает мне отказаться от трона. Он мешает Виктору, а раз так, то от него снова попытаются избавиться при первом удобном случае.

В коридоре горели ночники, разгоняя зыбкие тени на лестнице. За дверью отцовской комнаты стояла тишина. Я тихо спустилась в холл, сама пока не понимая — зачем. Если Хоторна получится разговорить или дотронуться еще раз, тогда и решу. Но для допроса больше подошел бы Ник. Может, позвонить ему?

Хоторн стоял у входной двери.

— Почему не спишь? — он увидел, как я спускаюсь и окинул настороженным взглядом.

— Не спится, — брякнула я. — Хочу почитать.

Он наблюдал, как я захожу в кабинет, иду к шкафу и копаюсь на полках. Не глядя, я схватила первую попавшуюся книгу, прижала ее к груди и застыла в нерешительности. Хоторн зашел в кабинет и встал у стола.

— Мне страшно, не могу спать, — услышала я свой голос. — Боюсь, что кто-нибудь причинит вред мне или папе.

— Поэтому он и нанял охрану, — спокойно произнес Хоторн. — Если не надумаешь удрать, с вами ничего не случится.

В его словах таилась двусмысленность. Но не мог же Виктор подкупить или запугать всех частных охранников Портленда.

— Может стоит вызвать подмогу?

На лице Хоторна мелькнуло раздражение.

— Ты взяла книгу? Возвращайся в комнату и не ищи приключений на свою голову.

У двери я остановилась. Хоторн наблюдал. Если не выясню сейчас — придется жить, как муха под стеклом, опасаясь наказания за любой неверный шаг, боясь за жизнь отца или Ника. Похоже на медленную пытку.

— Я передумала, не хочу читать, — я вернулась к столу и пихнула книгу Хоторну в руки. Имя автора и название мелькнули как горькая насмешка — Патриция Хайсмит «Игра Рипли» — история о разоблачении.

Хоторн автоматически перехватил томик, и я коснулась его пальцев. Настороженность и сомнения лежали на поверхности. Если бы Хоторн был простым охранником, в чем бы он сомневался?

— Что делает охрана, когда в дом проникает чужой? — попытаюсь вывести его из роли, вдруг получится.

Смятение Хоторна быстро переросло в недовольство, а потом и в ожесточение. Страх диктовал ему защищаться. Если бы он был честным охранником, чего бы ему бояться?

— Запирают упрямых принцесс под замком, — процедил он и швырнул книгу на стол. Касание прервалось, но он тут же снова схватил меня за плечо и вытолкнул в коридор.

Его злость пробежала по рукам колючей щекоткой. Он был в замешательстве, то приходя к какому-то решению, то снова теряясь — лихорадочно соображал, что со мной делать. Дотащил меня до лестницы и потянул наверх, но я зацепилась за перила. Терять мне уже нечего.

— Уходи сейчас, и я не скажу отцу, кто ты на самом деле. Но только тебе придется далеко убежать. Маркиз провалов не любит.

Он резко отпустил, и я чуть не свалилась со ступеньки. Вжалась в перила, переживая отголосок его отчаяния: понял, что его раскололи.

— Что ты несешь? Совсем рехнулась?

Со стороны Хоторн выглядел искренне возмущенным, но его страх все еще сотрясал меня, выворачивал наизнанку. Что делают люди, когда их загоняют в ловушку?

— Просто уходи, пока не поздно. Твоя жизнь ценнее, чем плата за работу.

Хоторн наклонил голову набок, изучая меня с преувеличенным вниманием.

— Ты никогда не слушаешь старших, — процедил он сквозь зубы. — От этого все твои проблемы. И нелепые фантазии.

— У тебя проблем больше, — прошептала я. — Я скажу отцу, что тебя подослал маркиз. Что думаешь, он сделает?

Страшно было представить, как далеко Хоторн может зайти. В его глазах плескалось сомнение, но уже через секунду они покрылись коркой льда. Передо мной стоял хладнокровный наемник.

— Какая ты нетерпеливая, — Хоторн спокойно улыбнулся. — У тебя было время до октября. Но ты поторопила события. Мы уходим.

Он потянул меня за руку, теперь уже к двери, но я опять вцепилась в перила. От страха перед глазами потемнело. И на что я рассчитывала? Что он просто уйдет?

— Нет! Не уходим!

Хоторн обернулся, опалив меня гневом и нетерпением.

— Сама сказала, маркиз провалов не любит. А ему нужна ты.

Хоторн дернул, и перила выскользнули из рук. Он поволок меня к входной двери. Я попыталась подставить подножку и убежать, но меня тряхнули, как котенка и прижали к стене у двери. Левой рукой Хоторн набирал цифровой код, не обращая внимания на мои попытки вырваться. Отца на помощь звать нельзя, от него Хоторн точно попытается избавиться. Выберемся наружу, что-нибудь придумаю. Хоторн крупный, но я же не зря занималась айкидо.

— Что здесь происходит?

Но отец сам возник на лестнице. Хоторн запаниковал всего на секунду, но тут же бросил на меня жесткий взгляд.

— Она опять собиралась сбежать, — он развернулся, перехватив меня левой рукой, правой доставая из кобуры пистолет. — Отведу ее в комнату.

От страха я покрылась испариной. Отец услышал голоса и вышел из комнаты в брюках и майке, вряд ли у него было оружие.

— Тереза, это правда? — он спускался, сверля нас подозрительным взглядом.

Хоторн спрятал пистолет за моей спиной и замер. Он что, ждет, пока цель подойдет поближе?

— Нет! — я схватила Хоторна за правую руку и всем весом потянула вниз. Мы стояли лицом друг к другу, и я чувствовала его решимость. Он попытался меня стряхнуть, но потом просто перехватил пистолет левой и направил на отца. Я пихнула его в дверь.

От выстрела в голове будто разорвался гром. В ушах зазвенело. Отчаянно-разъяренное лицо Хоторна закружилось перед глазами и резко пропало, когда меня отнесло в сторону яростью и гневом. Я шлепнулась на пол, больно натолкнувшись спиной на что-то жесткое. Отец налетел на Хоторна, впечатав в дверь.

— Я доверил тебе жизнь своей дочери, а ты ее продал!

Голоса звучали словно сквозь вату, и одновременно, как гром.

— К чему приводит твое доверие? — Хоторн с трудом прохрипел, рука отца сжимала его горло. — Шлоссера пристрелили и вышвырнули как мусор.

— Думаешь, тебя ждет что-то другое? — произнес отец с холодной яростью. Я вжалась в стену, с ужасом наблюдая за их возней. — Собирался ее забрать?

— И убить… тебя, — прохрипел Хоторн.

Раздался еще один хлопок. Меня накрыла горячая волна ужаса. Папа!

Хоторн медленно сполз по двери. От облегчения голова закружилась еще сильнее. Или от недостатка воздуха. Я судорожно вдохнула.

— Тереза, — отец повернулся ко мне, подошел, поднял, как пушинку, и захлестнул волнением, облегчением и опустошенностью. Он говорил, но я слышала только гудение и смотрела на Хоторна на полу. Он лежал на придверном коврике и невидящими глазами смотрел в потолок. Неряшливая красная полоса резко выделялась на светлой двери. Еще один человек мертв, мертв из-за меня.

* * *

С дивана в кабинете не было видно входной двери, но я знала, что тело уже унесли. Полиция и коронеры болтались у нас битых полночи. Папа уговаривал поспать, но я свернулась клубочком там, куда он меня посадил, и смотрела на книгу Патриции Хайсмит на столе. Я могла бы подкинуть ей очередной сюжет про киллеров и разоблачения.

Сжимая в руке кулон с бабочкой и пытаясь отвлечься от боли в ухе, я прокручивала в памяти вчерашний разговор с Адабертой.

Когда я убедила ее, что настроена серьезно и не шучу, она расплакалась.

— Прости, я такая ужасная мать… Хотя разве меня вообще можно назвать матерью? Я все сделала неправильно. Я верила Виктору, а он просто использовал меня. И выгнал, когда ты исчезла. Я так испугалась, думала, он меня убьет… Ты сможешь меня простить? У меня ничего нет, только ты.… Прости меня... Твой отец никогда меня не понимал. Он забрал тебя, а я… я ощутила облегчение. Я не была готова к такой ответственности тогда, да и потом. Но ты не такая, Тереза. Ты другая. Я тебя не понимаю. И не понимаю, почему все идет не так, как я планировала. Но Виктор… Он так меня обидел! Чем я такое заслужила?

Я ее не прерывала, давая выговориться. Искала слова утешения, но не знала, что сказать. Ненавидела себя за то, что находила только жалость и раздражение. Скучала по Келли и думала о Лорейн.

— Так ты сможешь помочь или нет?

— Д-да, думаю, да, — с жаром воскликнула она. — У меня еще остались связи.

— Не нужно никого вмешивать. Чем меньше народу узнает, тем лучше.

— Да, ты права, — Адаберта задумалась. — Но совсем без помощи не обойтись... Мне не стоит прилетать в США. Мне кажется, Виктор следит за мной. Я продумаю план и отправлю к тебе надежного человека. Курт, мой телохранитель, все сделает.

— Сколько времени это займет?

— Я не знаю… Месяц?

— Если ты не успеешь до октября, я поеду к Виктору и подпишу отказ в его пользу.

Я не хотела давить, но сделка — есть сделка.

— Нет! Нет! Я успею. Тебе нельзя к Виктору! Он… — у нее задрожал голос. — Я его боюсь. Как я раньше не замечала. Его словно подменили.

— Тогда поторопись.

— Да, конечно. Подожди месяц. Я все сделаю. Тереза, — робко позвала она, — на случай, если мы больше не увидимся... И я ведь даже не смогу позвонить… — Я думала, что она опять начнет вымаливать прощение, но она только прошептала: — Будь счастлива.

И положила трубку.

Удивляло не то, что она смирилась с проигрышем, а что решила пойти против всех своих убеждений и помочь блудной дочери, тогда как ей это было совершенно невыгодно. Оставалось надеяться, что она не врет и не готовит очередную ловушку. Боюсь, если она снова предаст, я не найду в себе силы на дальнейшую борьбу.

Их и так уже не осталось. Отец сражается за трон, но эта цель для меня туманна и абстрактна, зато я ясно вижу, как вокруг умирают люди, и он мог бы оказаться на месте Хоторна. Даже если я сделаю все, что велит Виктор, отца это не спасет. Мой отказ станет для него приговором, потому что он не отступится.

— Тереза, приехал доктор, — я вздрогнула. Пропустила как подошел папа. В ушах все еще шумело, а правое болело и заложило, будто я ныряла на глубину. — Позволь ей тебя осмотреть.

Доктор — флегматичная пожилая женщина — методично провела осмотр, уделив особое внимание ушам. Прикосновения были даже приятны: ее чувства не имели отношения ко мне лично, она пришла помочь и выполняла свою работу. Отстраненность встряхнула, я вспомнила, как все вышло с Хоторном. Его эмоции не стали моими, я не тонула под лавиной чужих сомнений и негодования, а четко разделяла его и свое. Может, дело в адреналине, а может, я научилась управлять эмпатией. Но это не важно, ведь человек все равно умер.

— В правом ухе разрыв барабанной перепонки. Я выпишу капли, — она сложила инструменты в чемоданчик и достала бумажки. — Капайте по инструкции и все заживет. Если будет мучить головная боль — звоните.

Она выписала рецепт, оторвала бланк и вручила отцу. Он все это время стоял рядом.

— Спасибо, — проводил доктора до двери и вернулся обратно, встал у дивана и тихо вздохнул. Я чувствовала его взгляд, но не поднимала головы — боялась, догадается, что я собираюсь его обмануть.

— Я договорился с коронерами, — зашел Ник, — результаты экспертизы они передадут мне. Ты уверен насчет официальной версии?

— Да, — твердо ответил отец, — Роджер Дейл погиб, защищая мою дочь. Полиция разыскивает нападавшего.

Даже не смотря на Ника, я ощущала его неодобрение.

— Сигнализация не сработала. Будет сложно доказать проникновение извне. Да и следы пороха...

— Придумай что-нибудь, — раздраженно перебил отец. — Ты же полицейский.

— Это была самооборона, Шон. В данном случае проще сказать правду.

— Правда правде рознь, — отрезал отец. — Настоящая правда его семье не нужна.

Почему он защищает Хоторна? Хоторн боялся: может, его запугали, шантажировали, может, он не мог по-другому. Он жертва битвы, которая не имела к нему отношения. Может, ему была нужна помощь, а мы его убили. Я подняла голову. Отец рассеянно смотрел в окно, Ник хмурился.

— Ты поедешь в Сиэтл на конференцию? Нужно решить, что делать с остальной охраной.

— Нет, я отменил поездку, обойдутся без меня. — Отец перехватил мой взгляд. — Я уволю всех охранников. Сейчас будет безопаснее без них. Просто почаще меняй патрульных.

Отец тоже боится, что Виктор подкупит или запугает всех вокруг?

— Может вам стоит уехать из Портленда? — с сомнением произнес Ник и тут же покачал головой.

— Если мы куда-то и уедем, то в Холлертау, — отец смотрел на меня. — Когда Тереза будет готова.

Ник вздохнул. Подошел и присел передо мной на корточки.

— Ты молодец. Держись, — потрепал по руке, и меня затопило сопереживание и тревога. — Все будет хорошо.

Я кивнула. От кивка боль в ухе вспыхнула, и я застыла, стараясь не шевелиться. Ник ушел, а папа сел рядом. Спрятаться бы куда-нибудь прямо сейчас: пройти десять шагов до выхода из кабинета, потом еще десять до двери. Я представила, как выхожу на крыльцо, иду по Торнберн-Стрит, добираюсь до шоссе…

— В Холлертау безопасно, — напряженный голос отца разрушил картинку, где я убегала прочь. — Через королевскую охрану до тебя никто не доберется.

Жутко, когда дрожит голос крупного взрослого мужчины.

— А до тебя?

— Твоя безопасность важнее.

Под присмотром королевской охраны я не смогу встретиться с Виктором, чтобы подписать отказ. Но теперь я этого делать и не собиралась, и становиться королевой тоже. Мой новый план после последних событий казался еще логичнее — чтобы перестали умирать люди, всего-то должна умереть я. Но на это не так легко пойти.

— Я не готова.

Отец молчал, не спорил и не возражал. Я набралась решимости и повернулась. Он смотрел так, словно только сейчас по-настоящему был готов услышать мое мнение.

— Я понимаю. Мне тоже нужно закончить дела в Портленде, — тихо произнес он. — После мы улетим в Этерштейн.

Я кивнула, испытывая чувство, похожее на ненависть. Только не совсем понятно, к чему именно.

— Давай где-нибудь через месяц. Мне ведь нужно сдать экзамены, — спорить не было смысла, споры больше не имели значения.

— Договорились, — отец кивнул и вздохнул.

Я подвинулась к нему. Он с готовностью и облегчением обнял. После тревожной ночи в нем больше не осталось гнева, раздражения или негодования. Он довел себя до отчаяния, считая, что подвел дочь. Его разрывали противоречия и сомнения, но он не мог пойти против своей фамильной гордости, которая была сильнее всего остального. Я не винила его, потому что понимала. Мы оба в ловушке, только каждый попался на разную наживку.

Не будь наследия Ольденбургов, дамокловым мечом висящего над головой, мы могли быть счастливы по-настоящему. Ник как-то сказал, что мы с отцом похожи, и я согласна. При полном отсутствии внешнего сходства, кроме, пожалуй, цвета волос, мы сходимся во взглядах и привычках. Мы оба любим тишину, готовы проводить долгие часы за чтением, относимся к категории молчаливых наблюдателей и не терпим, когда наши решения оспаривают. Встретив Виктора раньше, чем отца, я бы, не раздумывая, подписала отказ от престола, но я познакомилась с Шоном Рейнером. Теперь его стремление доказать королю, что он чего-то стоит, рождало во мне чувство, что я предательница. Его убеждения во мне ничем не отзывались, зато его твердости хватало на двоих.

Я уткнулась ему в грудь, без слов прощаясь и умоляя простить. Напряжение последних месяцев разрывало сердце и прожигало дыру в желудке. Нет ничего сильнее разрушительной силы любви.

* * *

Невозможно день за днем жить в страхе. Даже сильные эмоции притупляются со временем. Я ненавидела и презирала себя за то, что обратилась за помощью к Адаберте, но одна я бы не справилась. Обзывала себя трусихой и эгоисткой, потом и эти чувства постепенно затихли, оставив глухое отчаяние и тоску.

Я ненавидела состояние беспомощности, которое испытывала ранним утром, когда просыпалась еще затемно, и ненавидела его весь день, когда не находила никаких других возможностей, кроме выбранной.

Папа замечал мою угрюмость, и, конечно, считал причиной историю с Хоторном. Он разогнал охрану, сам возил меня за покупками или к Нику, а патрульные и работники клининговой службы менялись каждый день.

Через пару недель, когда мы с отцом привезли Джереми на физиотерапию, и я отправилась в кафетерий больницы за напитками, в коридоре на меня налетел незнакомец. Он сунул в мою сумку пакет и скрылся.

Вечером в своей комнате я вытащила пакет. Внутри лежали документы с моим новым именем, деньги, конверт с письмом от Адаберты и инструкция. А еще нож Келли. Когда я его увидела, холод, зародившийся в сердце, разошелся по телу, достигнув кончиков пальцев. Они онемели, а я застыла, ощущая безнадежность и пустоту. Вот и все! Как бы я не оттягивала, надеясь еще пожить с отцом в Портленде — время неумолимо. У меня осталась всего пара недель.

Мисс Митчелл, пользуясь связями, устроила мне экзамен в колледже. Меня привез отец. Он остался дожидаться в машине, поэтому я торопливо заполняла бланки, сбиваясь в счете и путая даты и имена. Результат экзамена не имел никакого значения, ничего больше не имело значения, кроме желания исчезнуть, сойти с пути, где из-за меня калечат и убивают. Мое отсутствие уж точно спасет жизнь Шона Рейнера.

Я сдала наспех заполненные экзаменационные бланки и вышла во внутренний двор Рид-колледжа. Побродила немного по тенистому парку, сожалея, что никогда не стану частью этого места, не поболтаю с подругами о всякой ерунде, не познакомлюсь с парнем, не схожу на свидание.

У центрального входа прогуливались папа и мисс Митчелл. Он что-то ей рассказывал, и она улыбалась в ответ. Мисс Митчелл — хороший человек. Она сможет поддержать папу, если он ей позволит.

Я не стала их прерывать и остановилась за колонной, собирая янтарные секунды. Таким папа навечно останется в моей памяти. Естественным и счастливым. Этот момент сделает меня сильной, что бы ни произошло дальше.

* * *

Утром пришла мисс Митчелл с результатами моего теста. Мы сидели за большим столом в гостиной, за которым обычно ужинали, когда объявили ей наше решение.

— Я не понимаю, почему вы решили остановиться на Венском Университете? — она растерянно покачала головой. — С такими результатами перед Терезой открыты двери почти любого учебного заведения. Плюс знания немецкого позволяют ей выбирать по всей Европе.

Папа посмотрел на меня, как бы говоря — у тебя еще есть возможность передумать. Я покачала головой.

— Холли, я вчера тебе не сказал, но… мы уезжаем. Возвращаемся в Этерштейн. Пора. Вена близко, Терезе будет удобно учиться рядом с домом.

— О, вот как, — она улыбнулась, будто собиралась извиниться. Ей уж точно не за что просить прощения. — У меня там есть знакомый, я могла бы позвонить...

— Не стоит беспокоиться, — остановил ее отец, и она тревожно посмотрела на него. — Я договорюсь сам. Благодарю тебя за помощь.

Фраза прозвучала нелепо и фальшиво. По-моему, это было жестко. Мисс Митчелл выглядела обескураженной, и мне стало ее жаль.

— Что ж, — тихо произнесла она, — в таком случае, я здесь больше не нужна.

Она встала и скрылась за дверью, и папа ее не остановил. Я укоризненно посмотрела на него.

— Зачем ты так? Ты ее обидел.

Я видела, что ему самому неловко, но он продолжал сидеть, хмурый и сердитый.

— Мисс Митчелл, постойте, пожалуйста, — я догнала ее уже у машины. — Не уезжайте так. Папа сказал, не подумав. Он не имел в виду ничего такого.

Она посмотрела на меня мудрым и терпеливым взглядом, от которого мурашки пробежали по спине.

— Все в порядке, Тереза, я понимаю. С самого начала было ясно, что у вас с отцом особые отношения и другие планы. Я даже не понимаю, почему мне пришло в голову, что я смогу занять хоть какое-то место в его жизни.

Она засмеялась, как будто над своей самонадеянностью.

— Не уходите, вы нужны ему, — я готова была умолять ее остаться.

— Нет, — печально покачала она головой, забираясь в машину, — ему нужна ты.

Я хотела вернуться к папе, чтобы отругать за такое поведение, но он молча прошел мимо и сел в машину, чтобы уехать в другую от мисс Митчелл сторону. Он защищал мое решение, не понимая до конца мотивов. Думал, я смирилась с его планом, и на каникулы буду ездить в Этерштейн, познакомлюсь с королем и его командой Советников. А я собиралась предать его доверие и разбить сердце.

Я в бессилии опустилась на ступеньку. Как вышло, что я настолько погрязла во лжи? Вру даже самой себе: про то, что легко покину отца, про то, что мисс Митчелл его поддержит. Папа не захочет ни с кем делить горе и ощущать на себе чужое сочувствие, а я пожалею, что предпочла свободу любви. Но любовь в клетке — не любовь, а необходимость врать, чтобы сохранить свободу — не жизнь.

Папа и мисс Митчелл разъехались. Я поднялась к себе и забралась на подоконник. Конверт с надписью «Терезе» я не вскрыла. Не хотела знать, что там написано. Но сжимая нож в руке, чувствовала, что близка к прощению Адаберты как никогда.

* * *

В мой последний вечер мы как обычно сидели в кабинете. Я делала вид, что читаю, вслушиваясь в звуки дома, в шуршание бумаг, которые смотрел папа, в тиканье напольных часов. В голове крутилась инструкция от Курта, занимая все мысли. Будет сложновато выбраться из дома одной, да еще на машине, но я придумала предлог.

Забытая книга почти выпала из рук. Бесполезно! В таком состоянии все равно ничего не понятно. Я отложила ее и наткнулась на жесткий взгляд внимательных папиных глаз. Кажется, он уже давно на меня смотрит.

— О чем замечталась?

— Ты помирился с мисс Митчелл?

— Я с ней не ссорился, — папа сощурился.

— Да ну? Почему же за всю неделю она ни разу не пришла на ужин?

Папа грустно усмехнулся.

— Это все, что тебя волнует? Моя личная жизнь?

— Меня волнует глобальное потепление, вымирающие журавли и, да, твоя личная жизнь.

Он почти беззвучно рассмеялся. Я тоже улыбнулась. Так устала быть печальной, что решила позволить себе несколько хороших минут, которые станут приятными воспоминаниями.

— Университета в твоем списке нет. Он тебе совсем безразличен? — с сарказмом переспросил папа.

Я пожала плечами.

— Университет — всего лишь место, куда ходят студенты.

— Подожди полгода, — улыбнулся папа. — Спрошу еще раз, ближе к Рождеству. Уже не будешь так равнодушна.

Университет занимал в моем списке проблем первую строчку с конца, но папе знать не обязательно. Мысль, что это последний вечер дома, не укладывалась в голове. Время превратилось в ураганный ветер, сметая и сминая попытки разобраться со своей жизнью, найти компромисс между невозможным и невыполнимым.

— Доктор просила меня заехать завтра, — я уткнулась в книгу, в сотый раз пытаясь осознать название.

— Какие-то проблемы? — папа застыл над ноутбуком.

— Нет, простой плановый осмотр. Ухо больше не болит, наверное, все в порядке.

— Утром у меня встреча, но после обеда я тебя отвезу.

— Нет, не меняй планы. Я сама быстренько съезжу и вернусь. Меня не будет час.

— Скажи Нику. Он отправит патрульную машину для сопровождения.

Полицейские из девятого участка, наверное, уже ощущали себя личной охраной семьи Рейнеров. И завтра они мне точно не нужны на хвосте. Я заставила себя кивнуть.

— Нужно было сделать раньше, но… — он замолчал, и я подняла на него взгляд. — Ты так боялась лишний раз общаться с журналистами, что я откладывал, но это было ошибкой.

— Что? — с опаской переспросила я. Отец хмурился, значит, то, что он хочет сделать, не нравилось даже ему.

— Мы предадим огласке ситуацию и действия Виктора. Едва намекнем, что он пытается захватить трон, то свяжем ему руки.

— Думаешь, его это остановит? — на секунду родилась надежда, что можно остаться и не бежать на другой конец света. Но потом я подумала о Келли, Джереми, Шлоссере, Хоторне. Для Виктора ставки только вырастут, как и для всех остальных, кто меня окружает. К тому же я осознала, что отец лжет. Дело было не в моем страхе перед журналистами, это только подходящее объяснение. Король тоже повышает ставки, разрешая полоскать грязное белье прилюдно.

— Виктор перешел все границы, — процедил отец. — После такого скандального заявления журналисты будут наблюдать за всеми его действиями. Он сам себя подставит.

Если бы я стала светской львицей, это бы всех спасло? Я даже вспотела от мысли, что действительно во всем виновата. Как ни крути, но все происходит именно из-за меня.

— Ты понимаешь, что единственный выход для нас — оказаться под защитой короля? В Холлертау мы будем в безопасности.

Я кивнула и подняла взгляд на отца. Он смотрел внимательно и настороженно.

— Летим в следующую пятницу. Я уладил дела. Потом мне придется еще пару раз прилететь, но компания готова отпустить.

В голове закрутились сценарии нападения на отца, пока он будет разгуливать по Портленду. От Виктора можно ждать всего, даже банальной мести. Заболел живот.

Если меня не станет, то и мстить будет не за что. Я поступаю правильно. Тогда почему так тяжело? Почему так сильно хочется остаться?

— Ты все время ставишь меня в тупик. Что творится в твоей голове? — папа исподлобья смотрел на меня. — У меня ощущение, что ты боишься мне что-то сказать.

— Я боюсь того, что будет дальше, — это была чистая правда. Завтра Терезы Рейнер не станет, и я окажусь лицом к лицу с туманной бездной, именуемой реальностью. В полном одиночестве. — Все кажется таким… пугающим. Я все еще не готова.

— Я буду с тобой, я помогу, — папа выглядел таким обеспокоенным и так жадно вглядывался в меня, что я почти утратила самообладание. Даже несмотря на все его планы на дочь, я была бы ему благодарна за поддержку.

Он не отводил взгляда, и мне стало неловко. Я схватила книжку с дивана и закрылась от его настойчивости. Минут пятнадцать спустя рискнула выглянуть. Отец сидел, хмуро разглядывая карандаш в руках. Я успела уловить растерянность в его взгляде, прежде чем он увидел, что я на него смотрю.

— Знаешь что, позвоню-ка я, пожалуй, мисс Митчелл. Надо попрощаться по-человечески. Не возражаешь? — он словно ожидал бурных протестов.

— Не стоит прощаться. Пусть останется надежда, что вы еще увидитесь.

Слова вырвались сами, я не успела их остановить. Папа задумчиво застыл в раздумьях, а потом улыбнулся.

— Да, пожалуй, в этом есть смысл. Тогда просто попрошу прощения.

Он потянулся к мобильнику на столе, а я встала.

Вот и все. Последнюю песчинку времени смел ураган.

У двери я обернулась. Отец тревожно смотрел мне вслед. Я уже видела такое выражение на его лице. Каждый раз, когда он не понимал меня, он смотрел именно так. Если его сейчас обнять, то наверняка меня накроет смущенной благодарностью и трепетной тоской. Снова закружится голова от того, что папа не может определиться со своими чувствами. Но я знала, что под всеми его сомнениями и задетой гордостью живет любовь, и если можно было бы навсегда остаться в этом мгновении, застыть бабочками в янтаре, ощущая его любовь и признательность, то я бы осталась.

Но отрекшийся от престола герцог Шон Рейнер не оставил мне такой возможности.

Я посмотрела на него в последний раз и вышла, следуя своему же совету — не прощаться.

В коридоре я огляделась. Аскетичное, но элегантное напольное покрытие из сизаля. Бежевая циновка тянулась от входа до лестницы, и выше до второго этажа. На стенах не было фотографий. Шону Рейнеру некого было помещать в рамки, много лет он жил один. Около входа в кабинет стояла мраморная фигура Будды Шакьямуни, и его одухотворенный лик уже год вдохновлял меня, когда я заходила в дом. На стене напротив кабинета скромно висела картина Ньюэлла Конверса Уайета «Дуэль». Двое хладнокровных мужчин направляли друг на друга карабины. Забавная ирония.

Из кабинета не доносилось звуков, словно папа сидел за столом, тоже прислушиваясь к тишине. Через пару минут раздался его приглушенный голос. Он звонил мисс Митчелл. Я не разбирала слов, но различала интонации — немного напряженные вначале и более свободные потом. Возможно, без меня у них появится шанс. Может быть, не сразу, но надежда слишком живучая и неистребимая чертовка и почему-то всегда выходит победительницей.

Папе нужно кого-то любить, кого-то более подходящего, чем я.

Я успела полюбить этот город: мосты над Уилламетт и Колумбией, вид на вулкан, Японский сад и бобровую ферму, канатную дорогу и фестиваль роз, и даже дожди полгода кряду. Портленд стал моим первым домом, но не смог удержать. Передо мной снова лежали дороги, словно проклятие, обрекающее на вечные скитания. И свой багаж — янтарные бусы из воспоминаний и неистребимое желание бежать — будет несложно захватить с собой.

Поднимаясь по лестнице, я задержала пальцы на гладких и прохладных перилах, вдохнула полной грудью запах дома. Дом пах жасмином и одиночеством. Мое недолгое присутствие ничего не изменило. Я словно сон для этого дома, как и он — всего лишь сновидение. Чувствуя себя незваным гостем, я зашла в свою комнату и закрыла дверь.

Часы тикали, отбивая бессмысленные секунды. Шон запустил в них бутылкой. Стекло циферблата разлетелось по кабинету, стрелки перекосились, и часы замолкли. Шон искренне надеялся, что кукушка тоже сдохла. За последние три часа она надоела до жути, особенно отбивая полдень.

Стало лучше. Тишина больше подходила этому дому — пустому пространству между стенами и крышей. Дому, в котором жили одни мертвецы. И пусть один из них еще ходит и дышит, и даже швыряется бутылками, это не доказательство. Так, рефлекс.

Коллекционное виски растеклось по полу, смешиваясь с осколками стекла и пылью. В подвале таких бутылок еще много. Шону дарили виски, скотч и бурбон на благотворительных вечерах, торжественных обедах в честь открытия нового магазина или заключения хорошей сделки, а иногда приносили в офис просто так. В знак уважения, говорили они. Столько он никогда не выпьет, даже если потеряет последнее представление о человечности. Нужно перебить все бутылки. Пусть все попытки произвести впечатление превращаются в грязь.

Он рассмеялся и запустил в часы недопитым стаканом. Так-то лучше. Виски расплескалось, но главное, чтобы кукушка не вылезла.

— Шон, — голос Ника раздался неожиданно и напугал.

Ник возник на пороге кабинета, настороженно поглядывая на учиненный беспорядок.

— Зачем явился? — Шон разозлился, стряхивая с рук капли виски. Черт, еще и на рубашку попало. — Не видишь, я занят. Стучать надо.

Ник шумно вздохнул.

— Я стучал. Долго.

— А-а-а, чертовы журналюги, — проворчал Шон, размышляя, стоит ли переодеваться. Хотя какая разница. — Шныряют тут везде. Я не открываю.

— А что с телефоном? — в голосе Ника звучало подозрение.

— Я весь месяц старательно держу себя в руках, — процедил Шон сквозь зубы, — и делаю все, что от меня ожидают. Но вот сегодня я решил побыть скорбящим отцом. — Он повысил голос на последних словах, адресуя Нику уничижительный взгляд. — Тебя что-то не устраивает?

— Прости, я понимаю. Не хотел тебя отвлекать, — Ник покосился на разбитые часы и несмело протянул Шону кипу бумажек. — Ты не забрал почту с крыльца.

Шон, не глядя, швырнул их на стол. Часть писем упала на пол. Пусть смешиваются с виски и превращаются в грязь. Это будет правильно.

Он хотел взять стакан, но его не оказалось. Как и бутылки. Что за черт? Ах да, уже забыл…

— Нужно в подвал…

Шон встал, но что-то пошло не так, и Нику пришлось его подхватить.

— Знаешь, ты лучше посиди пока, — Ник усадил его обратно и не спешил уходить. Его присутствие мешало сконцентрироваться на главной цели: напиться до беспамятства. Как бы его выпроводить? Может, подарить виски? В знак уважения. Смешно.

— Тебе нужно в подвал. Сходи в подвал. Там слишком много почтительности, тебе понравится.

Ник ничего не ответил. Шону не хватало стакана в руке. Он к нему уже привык.

— Слушай, Лорейн волнуется, что ты все время один. Мы все волнуемся. Может, позвонить Холли?

— Кому? — но потом Шон вспомнил. В нем вспыхнуло отвращение. Она может только сочувствовать и жалеть, а он избегал этого, как огня. — Нет!

Ник помолчал.

— А Адаберте ты звонил? Она прилетит?

Шон вспомнил разговор с этой стервой, с той, которую ненавидел всеми фибрами души. Она отказалась приезжать, и он высказал ей все, что накипело. Она глотала грязь, которую он на нее выплескивал, и будто даже радовалась. Придушил бы голыми руками!

— Шон, прошел уже месяц. Больше тянуть нельзя.

Опять заладил. Сколько можно!

— Это не тебе решать, — рявкнул Шон. Он подпустил Ника слишком близко к своей семье и к себе, и теперь тот беззастенчиво этим пользуется. С трудом Шон погасил ярость.

— Но ты не решаешь, поэтому я договорился сам. Пришлось пообщаться с королевским канцлером, — Ник говорил очень мягко, словно объясняя ребенку. — Похороны на следующей неделе. Здесь, в Портленде.

— Экспертиза не закончена, — Шон задохнулся. — Ее нельзя зарывать!

Ник отпрянул, но в его взгляде Шон видел сочувствие и жалость.

— Закончена, и ты видел результаты. Анализ ДНК сделали три раза. Это она!

Кукушка зажужжала, выскакивая из домика над циферблатом.

— Да чтоб тебя! — Шон вскочил и швырнул в часы тяжелое пресс-папье со стола. — Заткнись уже!

— Ку-…

Пресс-папье отскочило в угол, а кукушка повисла на пружине вниз головой. Упрямица! За что она борется? За возможность каждый час терять свободу воли и прыгать под чужую дудку?

Одного взгляда на Ника хватило, чтобы Шон потерял самообладание.

— Думаешь, можешь являться сюда…

— Шон, она мертва! И ты ничего c этим не сделаешь, — он с трудом произносил слова, словно ему что-то мешало. — Это был несчастный случай. Мне очень жаль, поверь. Я тоже скорблю. Мы все скорбим. Просто отпусти ее.

Его последние слова отдавались в голове Шона многократным эхо, рождая недоумение. «Отпусти ее»… «Отпусти ее»… «Отпусти ее»… Словно он ее когда-нибудь держал. Как можно удержать того, кто создан для свободы? Она была слишком… мимолетна. Как сладкий сон, который приснился один раз, и сколько бы ты не мечтал, чтобы он повторился, этого не происходит.

— Мы что-то упускаем... Еще не все проверили… Я уверен, что что-то упускаю…

— Шон, — Ник тяжело вздохнул, — похороны во вторник. Возьми себя в руки, ради нее…

Ярость разгорелась с новой силой. Шон больше не мог ее удерживать и схватил Ника за грудки:

— Ее похоронят, когда я скажу. Пошел вон из моего дома!

И оттолкнул, игнорируя понимание в глазах.

— Пошел вон!!!

На пороге комнаты Ник обернулся:

— Мне очень жаль.

И исчез.

Наконец-то тишина. Кукушка сдохла, и это радовало.

Неожиданно Шон осознал, что снова сидит за столом, упершись взглядом в кипу разноцветных бумажек на полу — писем, которые принес Ник. «Черт бы его побрал! Думает, я смогу ее похоронить? Зарыть в землю то, что осталось от ее тела? Она не хотела уезжать в колледж, хотела остаться, так пусть остается. Все равно теперь нечем заняться, когда больше нет причин для любви, впрочем, как и для ненависти».

Скорбные мысли прервал испуг. Где кулон? Вдруг потерялся? Шон зашарил по карманам и нашел его в брюках. Он думал, что кулон сгорел в машине, но он нашел его на полу в кабинете. Наверное, выпал у Терезы из кармана. Как-то он спросил у нее, почему она никогда не носит кулон на шее, и она ответила, что боится потерять. Часто, когда думала, что никто не видит, доставала его и рассматривала. Возможно, разговаривала с бабочкой, или вспоминала о чем-то важном, но в любом случае он был ценен для нее. Шон посмотрел на блеклую поникшую бабочку и сжал кулон в руке: теперь это все, что у него осталось.

Кстати, в подвал можно не идти. В ящике стола припрятана еще одна бутылка, для внезапных посетителей. Рванув ручку, он не рассчитал, и ящик вместе со всем содержимым полетел на пол. Бумаги, папки, блокноты разлетелись по комнате, превращаясь в бессмысленную грязь, чем они и являлись прежде. Просто прятались в тени.

А вот бутылки не оказалось. Он рванул следующий ящик. Только бумажный хлам, но возникло ощущение, что чего-то не хватало. Какая-то деталь ускользала от сознания, и он попытался сосредоточиться, прочистить мозги и понять, что именно кажется неправильным.

От этого мусора давно пора избавиться. Может, как раз наступило время? Вытряхнуть на помойку пустоту, что окружала его всю жизнь: амбиции, тщеславие, надежду.

И тут его осенило. Часы! Старые, давно неработающие часы, которые он хотел выбросить, но рука не поднималась. Сложно выбросить то, что когда-то было частью тебя, являлось предметом гордости и первым символом независимости. Теперь казалось смешным, но когда тебе двадцать — это важно. Часы должны лежать в столе. Он сам клал их во второй ящик.

Шон обшарил ящики и стол. Часов не было. На всякий случай проверил книжные полки и секретер в углу, стараясь не смотреть на диван. На то место, где она всегда сидела с книгой в руках. Последняя книга все еще лежала на диване, раскрытая примерно на середине. Каждый раз, проходя мимо, он отворачивался — главное, не увидеть название. Не знать, какую историю она не дочитала.

Кабинет превратился в поле боя. На полу не осталось свободного от бумаг или книг места. Он еще раз переворошил кучи хлама. Письма в луже виски выглядели неопрятно, и запах алкоголя вызывал отвращение. Он понял, что трезв, как стеклышко, и факт отсутствия часов уже нельзя списывать на пьяный бред. Он точно помнил, что не выбрасывал их. Он вообще о них забыл.

Часы исчезли!

И что бы это значило?

Когда Шон рассматривал вариант самоубийства и винил во всем себя, он думал, что слишком давил, заставляя ее быть тем, кем она быть не хотела. Но это не укладывалось в голове. Она не могла выбрать такой изощренный и болезненный способ. Экспертиза не нашла к чему придраться, объявив аварию несчастным случаем. Неопытный водитель въехал в опору моста, машина загорелась…

Шон вспомнил, как Тереза спрашивала про часы. Всего один вопрос и его короткий ответ. Теперь он жалел, что не рассказал больше: о том, как волнительно, получив первую недельную зарплату, потратить половину на дешевые часы и сказать себе «Это начало». И пусть потом случилось много более достойных достижений, первый опыт незабываем.

У Терезы не будет такой возможности. Она не закончит колледж, не получит первую зарплату, не испытает эмоции, которые делают нас теми, кто мы есть — людьми, совершающими ошибки.

Он летал к Виктору три недели назад. Не поверил, когда услышал по телефону о непричастности. Он причастен почти ко всему, что случалось в жизни Рейнеров. И Шон с удовольствием убил бы его за одну мерзкую ухмылку. Или поблагодарил, если бы Виктор сказал, что снова ее забрал, и она жива. Виктор струсил, захватив на встречу десяток охранников. Шон покосился на запястье. Уже не болело, но было чертовски приятно.

К королю Шон не пошел. Какой смысл, если сделка разорвана и планы не исполнятся.

Шон снова задумался: но что, если дело не только во мне?

Он не заходил в ее комнату месяц. Просто не мог. Но сейчас мучительное желание понять и разобраться пересилило страх оказаться в склепе ее вещей. Он медленно поднялся по лестнице, распахнул дверь и замер на пороге. Зайти было трудно, словно в иную реальность. Не укладывалось в голове, что комната та же, но хозяйки больше нет.

Кровать, комод, диван у окна, книжный шкаф — все было залито солнцем и казалось фантасмагорией. Даже мебель не хотела сдаваться, отпуская ее одну в царство теней. Плюшевый мишка на подоконнике словно ждал возвращения хозяйки, высматривая ее в окне, а пылинки сверкали в солнечных лучах, рождая надежду, что весь последний месяц всего лишь страшный сон, и Тереза вот-вот войдет в комнату и улыбнется. Глупо, но он подождал. Она не пришла.

Настораживало отсутствие беспорядка. Будто Тереза специально прибралась перед тем, как въехать в опору моста. Ничего лишнего. Практически жилище аскета.

На комоде лежал раскрытый блокнот. Шон знал, что она рисовала, но видел всего пару раз. Что она рисовала? Он не смог вспомнить и наклонился над страницей — лес, озеро, Маунт Худ. Сдавило горло — вот куда ее тянуло все время.

Нельзя посадить жаворонка в клетку и надеяться, что он будет петь. Так же как нельзя заставить птицу забыть, что у нее есть крылья. Она вылетит из клетки при первой возможности. Тереза всегда представлялась ему птицей — своевольной, независимой, чистой. Нелепо было представлять ее озабоченной подростковыми проблемами вроде прыщей или ревнивого бойфренда, диетой или ссорой с подружкой. Она никому не позволила бы сломить свой дух. Особенно двум свихнувшимся на почве власти старикам.

Так может она и не позволила, а просто вылетела из клетки, оставив грязное белье их владельцам? Нелепо так думать, если на руках все доказательства ее смерти. Но если на секунду, всего на секунду, допустить, что она все еще дышит, перебирая очередную книгу тонкими пальцами, и морщит лоб, обдумывая прочитанное, то надежду можно придержать. И не убьет ли его надежда?

Шон разжал ладонь и посмотрел на кулон. Хотела ли она дать подсказку или это бред помутненного горем рассудка? Возможно, истина никогда не отыщется. Надежда слишком хрупка, чтобы топтать ее попытками перевернуть небо и землю в поисках правды. Упущена целая жизнь и у него больше не будет шанса, но если он сможет заслужить прощение, то готов стать хранителем ее свободы. Оказывается, это больно, если дать надежде шанс.

Теперь кулон принадлежал ему. Шон положил его в карман и на всякий случай прошептал:

— Будь счастлива.

Виктор внимательно изучал человека напротив. Генерал Эммет Хэмстед выглядел как настоящий американец: выражение лица победителя, словно он уже завоевал весь мир. Идеально сидящий китель, прямая спина, ордена на груди. Генерал не избежал греха гордыни, хотя в реальности его власть не шла дальше штаба, к которому его приписали. Мелкая сошка, посмевшая заявиться в дом с вековой историей и сесть в кресло, стоящее его жалования за десять лет.

Вдобавок лез не в свое дело и бормотал о вещах, недоступных его скудному умишке: конституции Этерштейна и наследниках престола. Сдерживая ярость и желание свернуть шею наглецу, Виктор процедил:

— Наследная принцесса мертва, генерал.

Генерал вальяжно расположился на стуле и закинул ногу на ногу.

Виктор с трудом сдержал раздражение. Еще одно его неверное слово, и пуля собьет спесь с выскочки. Виктор представил тяжесть пистолета в руке и испытал чувство сродни оргазму: наглец достоин наказания, что бы он ни сказал, его необходимо проучить. А заодно и тех, кто был с ним слишком откровенен.

— Вы получите трон, маркиз. Принцесса жива.

Впереди ждал еще один бессмысленный день: совещания, прием посетителей, звонки. Отведя взгляд от улиц Портленда в окне машины, Шон недовольно покосился на заголовок и свою фотографию в газете: «Шон Рейнер выступит на заседании экологической комиссии». Заголовок словно решал за него, превращая в бессильного пленника обстоятельств. Придется делать вид, что волнуют статьи расходов на следующий год и маркетинговые исследования конкурентов.

Невыносимо сидеть на месте и ждать звонка. Ждать, пока Шлоссер вывезет Терезу из замка, спрячет в Этерштейне, ждать возможности безопасно привезти ее к королю. Это может занять не одну неделю. Как же хочется рвануть за дочерью самому! Но нельзя! Исчезновение из Портленда чревато последствиями: ее охрану усилят и побег провалится, а Шона снова попытаются убрать с дороги. Так рисковать нельзя — он нужен дочери, даже если она больше не захочет его видеть.

Отбросив газету, он уставился в окно. Черный «Форд Рейнджер», мчавшийся навстречу, резко вильнул и чуть не задел их машину. Шона качнуло, когда его водитель ушел влево.

— Сэр, прошу прощения. Он выскочил из ниоткуда.

— Ничего страшного, Грегори. Я видел.

Шон обернулся. Разве это не машина Чейза, главного бухгалтера фирмы? Куда это он рванул на всех парах? Что у него стряслось? Шон проводил «Форд» взглядом, появилось нехорошее предчувствие.

На улице у офиса толпился народ. Шон заметил свою секретаршу и Чейза. Чейз возмущался и показывал на дорогу. Какого черта? Его «Форд» уехал без него?

Начальник охраны Томпсон схватил Шона за локоть, едва тот вышел из машины.

— Сэр, сработала пожарная сигнализация. Пожарные едут, но вам лучше вернуться домой, пока мы все не проверим.

— Не вижу пожара. Кто включил тревогу?

Пока все, что видел Шон — это толпу возбужденных людей у входа и шевелюру Чейза. Он громко возмущался по телефону.

— Наверное, Грин, но он не отвечает на вызовы.

— Возможно, ложная тревога.

Шон двинулся к Чейзу, но Томсон его не пускал, удерживая за локоть.

— Сэр, я настаиваю.

Хватило одного взгляда, чтобы тот убрал руки.

— Чейз… — Шон сделал шаг.

— Шон, Шон! — Лорейн махала рукой, пробираясь через толпу. Увидеть жену друга в девять часов утра там, где она не бывает, по меньшей мере, неожиданно. Шон застыл, ощущая, как неприятный холодок ползет по спине. Что-то случилось!

— Шон, твоя дочь, Тереза... Она здесь! В Портленде.

Словно колокол прогудел в голове. На секунду отказали зрение и слух. Запыхавшаяся Лорейн уже стояла рядом и говорила что-то еще, но из-за стука в висках он услышал только конец фразы.

— … к нам. Сказала, что ты и Ник в опасности. — Томпсон попытался ее увести, но Шон его отодвинул. — Искала тебя.

— Где она?

Лорейн прищурилась, словно оценивая намерения Шона.

— Я привезла ее к тебе, думала, ты уже в офисе. Она зашла внутрь. Успела сказать только, что Виктор отправил за вами убийц.

Зайти-то зашла, а вот дальше… Интуиция, на которую он так привык полагаться, вопила, что дочери уже нет в здании. Ее увезли. Он подавил порыв сесть в первую попавшуюся машину и рвануть за черным «Фордом», который их подрезал. Это бесполезно. Они могли оказаться в десяти кварталах в любую сторону. Кто они? Как до этого дошло?

— Томсон, мне нужно просмотреть все видеозаписи за утро. Ты смотрел?

— Нет, — Томпсон удивился то ли предложению, то ли тому, что сам не додумался.

Возможно, его придется уволить. Начальник охраны бизнес-центра — его предел.

— А зря! И приведи Чейза!

— Но… — Томпсон попытался остановить, но Шон уже ринулся внутрь. Лорейн бежала следом.

Свернув направо в комнату охраны, Шон рванул дверь. Вспомнить бы как управляться с видеонаблюдением. Для него служба в охране завершилась двадцать пять лет назад. После он ощутимо продвинулся по карьерной лестнице и давно уже не помнил, как просмотреть записи из памяти сервера.

— Сэр, позвольте мне, — Томпсон мягко отстранил Шона и занялся делом.

— Где Чейз?! — рявкнул Шон.

— Я его приведу. Только включу вам… Секундочку. Сирена сработала в восемь сорок. — Он выбрал время восемь тридцать и нажал на проигрывание. — Я за Чейзом.

Шон кивнул, не отрывая взгляда от мониторов. Томпсон вывел на экраны холл, парковку с двух ракурсов и камеру перед входом. Пару минут ничего не происходило.

— Вот она, — воскликнула Лорейн, указывая на нижний левый экран.

Шон и сам видел, как маленькая худенькая фигурка девушки с растрепанными волосами ворвалась внутрь и испуганно застыла у входа. Тереза! Несмело покрутив головой, она выпрямилась и пошла к стойке ресепшн. Когда Тереза прилетела? Почему напугана?

Он отшвырнул прочь стул. Тот отлетел и ударился о стену, потеряв ножку. Если бы так же просто можно было избавиться от всех несчастий.

— Сэр? — Чейз заглянул внутрь. В его голосе слышалось недоумение. — Представляете, мою машину угнали!

Томпсон подтолкнул Чейза к Шону и сам встал рядом. Теперь они смотрели на экраны вчетвером.

— Чейз, скажи этой милой даме номер своей машины, — Шон не отрывал взгляда от монитора. Тереза шла через зал, подергивая плечиками, и все время оглядывалась на вход.

— Сэр? — недоумение в голосе Чейза возросло, и Шон почувствовал, как Лорейн повернула к нему голову.

— Зачем? — удивилась она. — А как же Тереза?

— Мне повторить? — Шон сжал кулаки. Никто не может сложить два плюс два!

— Нет, нет, — нашлась Лорейн. — Не могли бы вы сказать мне номер своей машины?

— Запиши, — рявкнул Шон. Не отрываясь от экрана, он наблюдал как Тереза застыла посреди холла, а потом резко рванула в сторону, и мужчина с газетой, до этого сидевший на лавке, кинулся за ней.

Шон сжал зубы. Челюсти свело так, что щелкнуло за ушами. Он его придушит!

На мониторе Тереза забежала на подземную парковку, включила пожарную сигнализацию и попыталась спрятаться за машинами. Преследовавший ее человек остановился в холле и к нему подошел еще один, рыжий. Шон сразу его узнал. Он частенько мелькал на фотографиях рядом с Виктором. Все встало на свои места, кроме одного: почему не отчитался Шлоссер? Они ведь подготовили план и ждали подходящей возможности. И Тереза должна была ждать: примерять платья и танцевать на балах.

На экране Грин обнаружил Терезу и попытался вывести из здания. Пока она сопротивлялась, не заметила, как ублюдки ее нашли. Лорейн ахнула, когда Грин упал. Скорее всего, его застрелили, угол съемки не давал возможности разглядеть. Томпсон молча выбежал из комнаты. Грин Шона не волновал — его волновали только Тереза и угроза, нависшая над ней в виде двух головорезов Виктора. Ему пришлось наблюдать как она отбивается, неловко раздавая тумаки. У нее был шанс убежать, но она предпочла остаться, чтобы врезать еще. Ее ударили, скрутили и прижали к капоту черного «Форда» за минуту.

Шон впитывал каждую секунду, накапливая заряд ярости. Все, что он видел, каленым железом выжигалось в памяти, вытесняя остальное. «Этим ублюдкам и любому, кто помешает мне добраться до дочери, придется жестоко поплатиться», — мысль крутилась и крутилась, вызывая головную боль.

Дальше все ясно, пора действовать.

Шон проверил пару ящиков и нашел то, что нужно — пистолет. Схватив Лорейн за руку, он потянул ее на выход.

— Записала? Пошли.

У дверей Шон услышал, как Чейз возмущается наглостью угонщиков.

— Что делать с номером? — спросила Лорейн. Она не сопротивлялась, поэтому Шон ее отпустил.

— Звони Нику и проси его отследить перемещение черного «Форда Рейнджер». Номер у тебя есть. — Шон резко остановился. Его водитель стоял на обочине и виновато смотрел на него. Выезд перекрыли пожарные машины. — Где ты припарковалась?

Шон переключился на режим действия, поборов отчаяние: «В этот раз я не буду колебаться. Заберу дочь и больше не оставлю одну. А если Виктор будет мне мешать — убью его».