[10]^, [11]

Пожалуй, ни одна область современной мысли не демонстрирует влияние работ Фрейда более отчетливо, чем сфера ухода за детьми и их воспитания. Всегда были те, кто знал, что «ребенок — отец мужчины»[12] и материнская любовь дает нечто незаменимое растущему младенцу, но до Фрейда эти вековые истины не были предметом научных исследований; поэтому их легко отбрасывали как необоснованную сентиментальность. Фрейд не только настаивал на очевидном факте, что корни нашей эмоциональной жизни лежат в младенчестве и раннем детстве, но и стремился систематически изучить связь между событиями ранних лет и структурой и функционированием личности в будущем.

Хотя, как мы все знаем, формулировки Фрейда подверглись критике — еще в 1950 году именитые психиатры утверждали, что нет никаких доказательств влияния событий ранних лет на психическое здоровье, — сегодня многие из его основных положений воспринимаются как само собой разумеющиеся. Например, популярные журналы, такие как Picture Post[13], сообщают своей аудитории, что «несчастный ребенок становится несчастным невротичным взрослым» и что важно «поведение тех, среди кого растет ребенок… в самые ранние годы — особенно матери»; эти взгляды нашли отклик и в публикациях журнала Whitehall. Министерство внутренних дел, описывая работу своего Детского департамента, отмечает: «Прошлый опыт ребенка играет жизненно важную роль в его развитии и продолжает оставаться для него важным…» — и советует: «Цель должна состоять в том, чтобы обеспечить, насколько возможно, ситуацию, при которой о каждом младенце регулярно заботится один и тот же человек». Наконец, существует отчет, который подготовлен комитетом, назначенным министром образования, где всесторонне рассмотрены проблемы ребенка с нарушениями адаптации[14]. Свои рекомендации он бескомпромиссно основывает на таких постулатах: «Современные исследования показывают, что наиболее сильное формирующее влияние ребенок испытывает еще до того, как пойдет в школу, и к тому времени складываются определенные установки, которые могут решающим образом повлиять на все его дальнейшее развитие» и «Будет ли ребенок счастлив и стабилен в этот период (позднее детство) или же несчастен и идти не в ногу с обществом или учебой, в значительной степени зависит от одного: адекватности его раннего воспитания». Празднуя столетие со дня рождения основателя психоанализа, уместно зафиксировать эту революцию в современной мысли.

Психоаналитики и их последователи уже солидарны в отношении по крайней мере некоторых ключевых вопросов ухода за детьми. Все, например, признают жизненную важность стабильных и постоянных отношений с любящей матерью (или лицом, ее замещающим) в младенчестве и детстве, а также необходимость дождаться созревания ребенка, прежде чем решаться на такие вмешательства, как отлучение от груди и приучение к туалету, — и, по сути, на любые другие шаги в «воспитании» ребенка. Однако по другим вопросам мнения расходятся. Учитывая относительную новизну научного изучения этих проблем и их сложность, было бы удивительно, если бы их не было. Это часто сбивает с толку и озадачивает родителей, особенно тех, кто жаждет определенности. Насколько легче было бы, если бы мы знали все или хотя бы немного больше ответов на вопрос, как растить наших детей. Но пока ситуация далека от идеала, и я ни в коем случае не хочу создавать впечатление, будто это не так. И все же я верю, что работа Фрейда дала нам прочные знания; более того — что, возможно, еще важнее — она показала нам плодотворный способ рассмотрения проблем ухода за детьми и поиска их дальнейшего понимания.

Дональд Винникотт в своей лекции о психоанализе и чувстве вины[15] обсуждал жизненно важную роль, которую играет в человеческом развитии рост здоровой способности чувствовать вину. Он ясно дал понять, что способность испытывать вину — необходимый атрибут здоровой личности. Какой бы неприятной она ни была, как бы ни напоминала физическую боль и тревогу, она биологически необходима. Это часть цены, которую мы платим за привилегию быть людьми. Далее Винникот перешел к описанию того, как способность чувствовать вину «подразумевает переносимость амбивалентности» и принятие ответственности как за свою любовь, так и за свою ненависть. Это темы, которые, во многом благодаря влиянию Мелани Кляйн, представляли большой интерес для британских психоаналитиков.

Продолжим обсуждение роли амбивалентности в психической жизни — этой неудобной склонности, присущей всем нам: злиться, а иногда и ненавидеть именно того человека, который нам дороже всех, — и рассмотрим те методы воспитания, которые, по-видимому, облегчают или затрудняют для ребенка задачу вырасти способным регулировать этот конфликт зрелым и конструктивным способом. Я считаю, что главный критерий оценки ценности различных методов ухода за детьми заключается в том влиянии — благотворном или пагубном, — которое они оказывают на развивающуюся способность ребенка регулировать свой конфликт любви и ненависти и через это — на его способность здоровым образом переживать свою тревогу и вину.

Кратко проследим идеи Фрейда на тему амбивалентности. Из бесчисленных тем, проходящих красной нитью через его работы, ни одну нельзя назвать более яркой и неизменной, чем эта. Впервые она появляется на заре психоанализа. В ходе исследования сновидений Фрейд[16] понял, что сон, в котором умирает любимый человек, часто указывает на бессознательное желание смерти этого человека. Возможно, сейчас это открытие уже не кажется таким удивительным — но тревожит оно не менее, чем раньше. В поисках источника этих непрошеных желаний Фрейд обратился к эмоциональной жизни детей и выдвинул смелую для того времени гипотезу: в детстве гнев и ненависть по отношению к родным наравне с любовью и заботой — скорее правило, чем исключение. Действительно, именно в этом контексте Фрейд впервые открыл миру уже привычные темы соперничества братьев и сестер и эдипальной ревности.

В течение нескольких лет после публикации великого труда о сновидениях интерес Фрейда к инфантильной сексуальности привел к тому, что тема амбивалентности стала менее заметной в его работах. Она вновь возникла в 1909 году, когда в статье о неврозе навязчивых состояний он напомнил: «При любом неврозе в качестве носителей симптомов мы выявляем одни и те же подавленные влечения… ненависть, которую подавляет и удерживает в бессознательном любовь…»[17] Несколько лет спустя, чтобы подчеркнуть ключевое значение этого конфликта, Фрейд[18] ввел термин «амбивалентность», который незадолго до этого был придуман Эйгеном Блейлером.

Клиническая значимость, которую Фрейд придавал амбивалентности, отражена в его теоретических построениях. В более ранней из двух его основных формулировок мы видим, как он постулирует, что интрапсихический конфликт происходит между сексуальными инстинктами и инстинктами Эго. Поскольку тогда Фрейд считал, что агрессивные импульсы — часть инстинктов Эго, он заявил: «Сексуальные инстинкты и инстинкты Эго легко развивают антитезу, которая повторяет антитезу любви и ненависти»[19]. Тот же базовый конфликт присутствует и во второй из его формулировок — той, что касается конфликта между инстинктами жизни и смерти. Мы обнаруживаем, что амбивалентность, встречающаяся у пациентов с неврозами, рассматривается Фрейдом как следствие либо неудачи в процессе слияния инстинктов жизни и смерти, либо более позднего распада этого слияния — а именно разделения[20]. Таким образом, он вновь видит решающую клиническую и теоретическую проблему в понимании того, как конфликт между любовью и ненавистью регулируется — удовлетворительно или нет.

Мнения по поводу достоинств этих метапсихологических формулировок Фрейда разнятся и будут разниться еще многие десятилетия. Иногда я задавался вопросом: не способствуют ли теоретические споры, которые они породили, и абстрактный язык, которым они изложены, затушевыванию суровой наготы и простоты конфликта, который угнетает человечество, — злости на человека, которого мы любим больше всего, и желания причинить ему боль? Эта склонность человеческой натуры всегда занимала центральное место в христианском богословии и хорошо известна нам по таким обиходным фразам, как «кусать руку, которая тебя кормит» и «убить курицу, несущую золотые яйца». Это тема «Баллады Редингской тюрьмы» Оскара Уайльда, один из куплетов которой звучит так:

Именно благодаря Фрейду значение этого конфликта в жизни человека было осознано заново, и благодаря ему же этот конфликт впервые стал предметом научного исследования. Теперь мы знаем, что именно страх и вина, проистекающие из этого конфликта, лежат в основе многих психических заболеваний, а неспособность встретиться лицом к лицу с этим страхом и виной лежит в основе многих расстройств характера, включая устойчивую делинквентность[22]. Мы сделаем большой шаг вперед, когда теоретические вопросы станут более ясными, но я полагаю, что во многих случаях мы можем успешно продвигаться, используя такие повседневные понятия, как любовь и ненависть, а также конфликт — неизбежный, — который развивается внутри нас, когда они направлены на одного и того же человека.

Отсюда ясно, что шаги, посредством которых младенец или ребенок продвигается к регуляции своей амбивалентности, имеют решающее значение для развития его личности. Если он следует по благоприятному пути, он вырастет не только осознающим существование внутренних противоречивых импульсов, но и способным направлять и контролировать их, а тревога и вина, которые они порождают, будут терпимыми. Если же его развитие протекает менее благоприятно, его начнут осаждать импульсы, над которыми, как ему кажется, он имеет недостаточный контроль или не имеет его вовсе; в результате он будет испытывать острую тревогу за безопасность любимых людей, а также страх неизбежного возмездия. Здесь таится опасность того, что личность прибегнет к одной из серии уловок, каждая из которых создает больше трудностей, чем решает. Например, страх наказания, которое ожидается как следствие враждебных действий, и, конечно, враждебных намерений, поскольку ребенку всегда нелегко четко отличить одно от другого, часто приводит к усилению агрессии. Так, сплошь и рядом мы обнаруживаем, что агрессивный ребенок действует исходя из того, что нападение — лучшее средство защиты. Точно так же чувство вины может привести к компульсивному требованию утешения и демонстрации любви, а когда эти требования не удовлетворяются — к ненависти и, следовательно, к еще большему чувству вины. Таковы порочные круги, возникающие, когда способность регулировать любовь и ненависть развивается неблагоприятно.

Более того, когда маленькому ребенку не хватает уверенности в своей способности контролировать собственные угрожающие импульсы, существует риск, что он невольно обратится к одному или нескольким из множества примитивных и довольно неэффективных психических приемов, предназначенных для защиты близких от ущерба, а себя — от болезненного конфликта, который кажется неразрешимым иными средствами. Эти приемы, включающие вытеснение одного или обоих компонентов конфликта — иногда ненависти, иногда любви, а иногда и того и другого вместе, — смещение, проекцию, гиперкомпенсацию и многие другие, имеют одну общую черту: вместо того чтобы вывести конфликт наружу и разобраться с ним, по сути, позволяют уклониться от конфликта или отрицать его существование. Неудивительно, что они столь неэффективны!

Прежде чем перейти к главной теме — условиям, которые в детстве благоприятствуют или задерживают развитие способности регулировать конфликт, — подчеркну: в конфликте нет ничего нездорового. Совсем наоборот: он нормален для всех нас. Каждый день мы заново открываем для себя, что, следуя одному курсу, мы вынуждены отказываться от других, также желанных; мы обнаруживаем, по сути, что нельзя и рыбку съесть, и в воду не лезть. Поэтому каждый день нам приходится выбирать один из противоречащих друг другу внутренних интересов и регулировать конфликты между непримиримыми импульсами. У других животных есть та же проблема. Конрад Лоренц описал, как раньше считалось, что только человек может стать жертвой конфликтующих импульсов[23], но теперь известно, что все животные постоянно осаждаемы импульсами, не совместимыми друг с другом, такими как нападение, бегство и сексуальное сближение.

Красивый пример — ухаживание зарянки (Erithacus rubecula)[24]. Самец и самка «одеты» одинаково — у обоих красные грудки. Весной самец закрепляет за собой территорию и атакует всех чужаков с красными грудками. Это означает, что, когда потенциальная партнерша проникает на его территорию, его первый импульс — атаковать ее, а ее — бежать. Только когда она становится скромной и застенчивой, враждебные импульсы самца подавляются и пробуждаются реакции ухаживания. Таким образом, на ранних фазах ухаживания оба пола находятся в состоянии конфликта: самец разрывается между атакой и сексуальным сближением, а самка — между флиртом и бегством.

Многие исследования в сферах психологии и биологии безошибочно продемонстрировали, что поведение любых животных, включая человека, — результат почти непрерывного конфликта взаимодействующих импульсов: ни человек как вид, ни невротики как страдающая подгруппа не обладают монополией на конфликт. Психически больных характеризует лишь их неспособность удовлетворительно регулировать свои конфликты.

Что же нам известно об условиях, создающих трудности? Едва ли можно сомневаться, что главная особенность конфликта, затрудняющая его регуляцию, — величина его компонентов. В случае амбивалентности, если импульс к получению либидинозного удовлетворения[25] или к причинению боли и разрушению любимого человека необычайно силен, проблема регуляции конфликта возрастает. Фрейд понимал это с самого начала. Еще в ранних своих работах он отверг идею о том, что психически здоровых людей отличает от менее удачливых само наличие или природа переживаемых конфликтов; по его мнению, разница заключалась в том, что психоневротики «в утрированной форме показывают нам то, что более или менее интенсивно происходит в душе большинства детей»[26]. Этот взгляд был многократно подтвержден клиническими работами в XX веке.

Поэтому один из ключей к уходу за детьми — обращаться с ними так, чтобы ни один из двух импульсов, угрожающих любимому человеку (либидинозная жадность и ненависть), не становился слишком интенсивным. В отличие от некоторых психоаналитиков, которые довольно пессимистично оценивают врожденную силу детских импульсов, я считаю, что это условие у большинства детей выполняется довольно легко в одном случае: при наличии любящих родителей. Если у младенца и малыша есть любовь и общество матери, а вскоре и отца, он вырастет без чрезмерного давления либидинозной тяги и слишком сильной склонности к ненависти. Если нет, велика вероятность того, что его либидинозная тяга будет высока. Тогда он будет постоянно искать любви и привязанности и ненавидеть тех, кто, по его мнению, их не обеспечивает.

Хотя первостепенная потребность младенца и ребенка в любви и безопасности уже хорошо известна, некоторые протестуют против нее. Почему младенец должен предъявлять такие требования? Почему он не может довольствоваться меньшими заботой и вниманием? Как организовать все так, чтобы родителям было легче? Возможно, однажды, когда мы будем знать больше о либидинозных потребностях маленького ребенка, мы сможем точнее описать его минимальные требования. А пока нам следует с мудростью уважать его потребности и понимать, что отказать в них — часто означает породить в нем мощные силы либидинозного требования и склонность к ненависти, которые позже грозят серьезными трудностями и для него, и для нас.

Не будем преуменьшать трудности для женщин, порождаемые необходимостью удовлетворения потребностей младенца. В былые времена, когда высшее образование было им недоступно, конфликт между притязаниями семьи и карьеры был меньше, хотя фрустрация способных и амбициозных женщин от этого не уменьшалась. Сегодня все совсем иначе. Мы приветствуем женщин в профессиях, где они стали незаменимыми. Действительно, во всех областях, связанных со здоровьем и благополучием детей, они были среди наших лидеров. И все же этот прогресс, как любой рост и развитие, создал напряжение, и многие из нас не понаслышке знают о проблеме регулирования конфликтующих требований семьи и карьеры. Решение непростое, и тем из нас, кому посчастливилось не столкнуться с этой проблемой, не стоит диктовать другому полу, как ее решать. Будем надеяться, что со временем наше общество, все еще во многом организованное под мужчин и отцов, приспособится к потребностям женщин и матерей, и сложатся социальные традиции, которые направят людей на мудрый курс действий.

Вернемся к нашей теме и рассмотрим, что происходит, когда по какой-либо причине потребности младенца не удовлетворяются в достаточной мере и в нужное время. Я с интересом изучал пагубные последствия разлуки[27] маленьких детей с матерями в то время, когда у них уже сформировалась эмоциональная связь. У меня было несколько причин выбрать эту тему для исследования: во-первых, результаты имеют немедленное и ценное практическое применение; во-вторых, это область, в которой мы можем получить сравнительно надежные данные и тем самым показать тем, кто все еще гиперкритично относится к психоанализу, что он имеет веские основания претендовать на научный статус; наконец, опыт разлучения маленького ребенка с матерью дает нам драматический, если не трагический пример центральной проблемы психопатологии — возникновения конфликта столь сильного, что нормальные инструменты его регуляции разрушаются.

Сейчас кажется очевидным, что именно из-за интенсивности как либидинозного требования, так и ненависти, которые при этом возникают, разлучение маленького ребенка с матерью после формирования эмоциональной связи с ней может быть столь разрушительным для развития его личности. Мы знаем о сильной тоске и беспокойстве, которые проявляют многие маленькие дети при поступлении в больницу или интернат, и об отчаянии, с которым позже, когда их чувства «оттаивают» по возвращении домой, они цепляются за матерей и ходят за ними по пятам. Возросшая интенсивность их либидинозных требований очевидна. Точно так же мы узнали о том, как эти дети отвергают своих матерей, когда видят их снова впервые, и выдвигают горькие обвинения в адрес матерей за то, что те их бросили.

Многие примеры сильной враждебности, направленной против самой любимой фигуры, были описаны Анной Фрейд и Дороти Берлингем в отчетах Хэмпстедских детских домов во время войны. Особенно пронзителен пример Реджи, который, за исключением двухмесячного перерыва, провел всю жизнь в детских домах с пятимесячного возраста. Во время своего пребывания там он сформировал…

Подобные переживания, особенно повторяющиеся, приводят к чувству, что тебя не любят, бросили и отвергли. Именно они выражены в трагикомических стихах одиннадцатилетнего мальчика-делинквента, чья мать умерла, когда ему было пятнадцать месяцев, и у которого с тех пор сменилось несколько замещающих матерей. Вот один из куплетов (не уверен, оригинальный или нет), который он написал во время лечения у моей коллеги Яны Поппер; он, кажется, выражает то, в чем мальчик видел причину того, что его передавали от одной материнской фигуры к другой:

Позже, когда его терапевт уезжала в отпуск, он выразил свое отчаяние от того, что его никогда не любили, словами традиционной песенки:

Стоит ли удивляться, что такое глубокое отчаяние сочетается с не менее сильной ненавистью. Чем больше он привязывался к своему терапевту, тем больше был склонен к вспышкам яростной ненависти, порой даже опасным. Казалось очевидным, что повторяющиеся разлуки в ранние годы породили у мальчика склонность к сильной амбивалентности такого масштаба, который его незрелый психический аппарат не был способен гармонично регулировать, а патологические паттерны регуляции, принятые в ранние годы, сохранились.

Дальнейшие свидетельства того, как разлука с матерью вызывает у маленького ребенка одновременно и острую либидинозную потребность, и ненависть, дает исследование моего коллеги, Кристофа Хайнике[29]. Он сравнил реакции двух групп детей в возрасте от пятнадцати до тридцати месяцев; одна находилась в интернате, другая — в яслях дневного пребывания. Дети из обеих групп проявляли желание вернуть потерянных родителей, но постояльцы интерната плакали существенно больше и интенсивнее — и в разных ситуациях скорее были готовы проявлять враждебность. Мы можем лишь предполагать, что враждебность изначально направлена на отсутствующих родителей, но некоторые выводы этого статистического исследования согласуются с гипотезой, выдвинутой ранее[30]: что одно из главных последствий разлуки матери и ребенка — значительное усиление конфликта амбивалентности.

До сих пор, изучая, что именно в раннем детстве создает трудности в регуляции амбивалентности, мы сосредоточивались на опыте (например, материнской депривации), который приводит к тому, что либидинозная тяга и ненависть достигают особенно высокого уровня. Естественно, есть много других событий, способных вызвать проблемы. Стыд и страх, например, тоже порой создают огромные трудности. Ничто не помогает ребенку больше, чем возможность выражать враждебность и ревность откровенно, прямо и спонтанно, — и нет у родителей задачи более ценной, чем невозмутимо принимать такие выражения «сыновней почтительности», как «Я ненавижу тебя, мамочка» или «Папочка, ты скотина». Терпимо относясь к этим вспышкам, мы показываем детям: мы не боимся ненависти и уверены, что ее можно контролировать; более того, мы создаем для ребенка терпимую атмосферу, в которой может развиваться самоконтроль.

Некоторым родителям трудно поверить, что такие методы мудры или эффективны; по их мнению, детям нужно внушить, что ненависть и ревность не только плохи, но и потенциально опасны. Есть два распространенных варианта. Один — решительное выражение неодобрения путем наказания; другой, более тонкий и эксплуатирующий чувство вины ребенка, — через внушение ему мысли о его неблагодарности и указание на физическую и моральную боль, которую его поведение причиняет его преданным родителям. Хотя оба метода направлены на контроль «злых страстей» ребенка, клинический опыт показывает, что ни один из них нельзя назвать очень успешным и что оба взимают тяжелую плату в форме несчастья. Оба метода, как правило, заставляют ребенка бояться и стыдиться своих чувств, загонять их в подполье и тем самым скорее затрудняют, чем облегчают задачу их контроля. Оба метода, как правило, формируют трудных личностей: первый (наказание) плодит бунтарей, а если оно очень суровое, то и преступников; второй (стыд) создает невротиков, охваченных виной и тревогой. Как в политике, так и с детьми в долгосрочной перспективе терпимость к противостоянию приносит щедрые дивиденды.

Несомненно, многое из сказанного покажется вам знакомым: детям нужны любовь, безопасность и терпимость. Вы можете сказать: «Очень хорошо, но неужели мы никогда не можем фрустрировать наших детей и должны позволять им делать все, что им заблагорассудится? Избегание фрустрации приведет лишь к тому, что они вырастут варварами, отпрысками забитых родителей». Я считаю это ошибочным выводом (non sequitur), но, поскольку такие заключения делаются часто, стоит разобраться в них подробно.

Прежде всего фрустрации, которые действительно имеют значение, — те, которые касаются потребности ребенка в любви и заботе родителей. Если эти потребности удовлетворены, фрустрации другого рода мало что значат. Не то чтобы они особенно полезны. Действительно, искусство быть хорошим родителем отчасти заключается в способности отличать неизбежные фрустрации от тех, которых можно избежать. Огромного количества трений и гнева у маленьких детей и потери самообладания родителями можно избежать с помощью таких простых процедур, как предложение подходящей игрушки перед тем, как отобрать лучший мамин фарфор, или укладывание в постель с помощью тактичного юмора вместо требований, или разрешение самому выбирать еду и есть ее по-своему, включая использование бутылочки до двух лет или дольше, если ему это нравится. Суета и раздражение, возникающие из-за ожидания того, что маленькие дети будут соответствовать нашим представлениям о том, что, как и когда они должны есть, смехотворно и трагично — тем более сейчас, когда у нас много подробных исследований, демонстрирующих эффективность, с которой младенцы и маленькие дети могут регулировать свой рацион, и удобство для нас самих, когда мы принимаем эти методы[31].

Однако, признавая, что существует очень много ситуаций, когда фрустрации можно избежать без неудобств для нас и с благотворным влиянием на настроение всех, есть и другие, когда этого сделать нельзя. Огонь опасен, фарфор бьется, чернила пачкают ковер, ножи могут поранить другого ребенка, а также самого малыша. Как избежать таких катастроф? Первое правило — организовать быт так, чтобы огонь был огражден, а фарфор, чернила и ножи оказались вне досягаемости. Второе — дружелюбное, но твердое вмешательство. Любопытно, как много умных взрослых думают, что единственная альтернатива тому, чтобы позволить ребенку одичать, — прибегнуть к наказанию. Политика твердого, но дружелюбного вмешательства всякий раз, когда ребенок делает то, что мы хотим остановить, не только создает меньше горечи, чем наказание, но в долгосрочной перспективе гораздо эффективнее. То, что наказание — действенное средство контроля, я считаю одной из великих иллюзий западной цивилизации. Для детей старшего возраста и взрослых оно полезно как дополнение к другим методам; для малышей оно неуместно как потому, что оно не нужно, так и потому, что оно может породить в виде тревоги и ненависти зло гораздо большее, чем то, которое оно призвано исцелить.

К счастью, с младенцами и малышами, которые намного меньше нас, дружелюбное вмешательство легко практиковать: в крайнем случае мы можем поднять ребенка и унести его. Плата за это — наше постоянное присутствие, и я убежден, что эта цена разумна для родителей. В любом случае представление о том, что маленьких детей можно дисциплинировать так, чтобы они соблюдали правила и «ходили по струнке» даже в наше отсутствие, необоснованно. Маленькие дети быстро усваивают, что нам нравится, а что нет, но у них нет необходимого психического аппарата, чтобы всегда выполнять наши желания в наше отсутствие. Если не запугать ребенка до состояния инерции, дисциплинирование маленьких детей обречено на провал, а те, кто пытается этим заниматься, — на изнуряющую фрустрацию. В качестве образца практики твердого, но дружелюбного вмешательства лучше всего подойдет опытный воспитатель детского сада, и у него родители могут многому научиться.

Следует отметить, что эта техника дружелюбного вмешательства не только позволяет избежать стимулирования гнева и горечи (пусть и бессознательных), которые, по моему мнению, неразрывно связаны с наказанием, но и предоставляет ребенку модель для эффективной регуляции его конфликтов. Она показывает ему, что насилие, ревность и жадность можно обуздать мирными средствами и что нет нужды прибегать к тем радикальным методам осуждения и наказания, которые, будучи скопированными ребенком, склонны искажаться его примитивным воображением в патологическую вину и безжалостное самонаказание. Это, конечно, техника, основанная на гипотезе, которую, следом за Мелани Кляйн, представил нам Дональд Винникотт: что в человеческих существах есть зародыш врожденной морали, который, если дать ему возможность расти, обеспечивает эмоциональные основы морального поведения ребенка. Это понятие ставит рядом с концепцией первородного греха, свидетельства которого психоанализ обнаруживает в человеческом сердце, концепцию «первородной заботы» о других или «первородной доброты», которая при благоприятных условиях возьмет верх. Это осторожно оптимистичный взгляд на человеческую природу, и я считаю его оправданным.

До сих пор мы подробно рассматривали некоторые условия воспитания ребенка, которые, вероятно, способствуют здоровому развитию способности регулировать конфликты. Пора проанализировать проблему с точки зрения родителей. Можно спросить: предписываем ли мы им быть вечно любящими, терпимыми и дружелюбно контролирующими? Думаю, нет. И, как родитель, надеюсь, что нет. У нас тоже есть чувства гнева и ревности, и, нравится нам это или нет, иногда они проявляются — порой бессознательно. Я верю и, безусловно, надеюсь, что, если общий фон чувств и отношений хороший, случайная вспышка или шлепок не принесут особого вреда. У них, безусловно, есть преимущество: они облегчают наши чувства и, возможно, демонстрируют нашим детям, что у нас есть те же проблемы, что и у них. Такие спонтанные проявления — возможно, с последующим извинением, если мы зашли слишком далеко, — легко отличить от наказания с формальным утверждением о том, где «правильное», а где «неправильное». Изречение Бернарда Шоу о том, что никогда не следует бить ребенка, кроме как в порыве гнева, — хорошее правило.

Если у вас нет детей, учтите: заботиться о чужих детях всегда гораздо проще, чем о собственных. Благодаря эмоциональной связи ребенка и родителя дети всегда ведут себя более по-детски с родителями, чем с другими людьми. Слишком часто доброжелательные люди замечают, что определенный ребенок прекрасно ведет себя с ними, а его ребяческое и трудное поведение с матерью объясняется ее глупым обращением с ним: обычное обвинение состоит в том, что она его балует! Такая критика обычно неуместна и гораздо чаще становится проявлением невежества критика в отношении детей, чем некомпетентности родителя. Присутствие матери или отца неизбежно провоцирует примитивные и бурные чувства, которые не вызываются другими людьми. Это верно даже для мира птиц. Молодые зяблики, вполне способные кормиться самостоятельно, тут же начинают «по-детски» выпрашивать пищу, если замечают родителей.

Многие клевещут на родителей, особенно на матерей; боюсь, чаще всего этим занимаются профессиональные работники, и не только медики. Но было бы глупо притворяться, что мы не совершаем ошибок. Некоторые ошибки рождаются из невежества; но, возможно, большее их число проистекает из тех бессознательных эмоциональных проблем, которые уходят корнями в наше детство. Хотя при обследовании детей в консультационных клиниках порой кажется, что их трудности возникли из-за невежества родителей в таких сферах, как пагубные последствия материнской депривации или преждевременного и чрезмерного наказания, гораздо чаще корень проблем в том, что сами родители имеют эмоциональные трудности, которые они лишь частично осознают и не могут контролировать. Некоторые прочли все новейшие книги по уходу за детьми и посетили все лекции психологов в надежде узнать, как управлять своими детьми, но все идет наперекосяк. Действительно, неудача многих родителей с «психологическими идеями» в том, чтобы хорошо воспитать своих детей, привела циников к порицанию самих идей. Я считаю это ошибочным. Однако мы должны понимать: важно не только то, что мы делаем, но и то, как мы это делаем. Кормление по требованию встревоженной и амбивалентной матерью, вероятно, приведет к гораздо большим проблемам, чем кормление по расписанию, регламентируемое часами, той, которая расслаблена и счастлива. То же касается современных методов приучения к туалету по сравнению со старомодными. Это не означает, что современные методы не лучше; но они лишь часть того, что имеет значение, и люди с младенчества наиболее чувствительны к эмоциональному отношению окружающих, чем к чему-либо еще.

Тут нет ничего загадочного; нет нужды взывать к шестому чувству. Очень маленькие дети даже более восприимчивы к тону голоса, жестам и выражению лица, чем взрослые, и с самого начала младенцы остро чувствительны к тому, как с ними обращаются[32]. Одна очень тревожная мать, которую я лечу, рассказала мне, как обнаружила, что ее 18-месячный мальчик, ужасно плаксивый и прилипчивый, реагирует совершенно по-разному в зависимости от того, как она выходит из комнаты. Если она вскакивает и выбегает, чтобы остановить убегающую кастрюлю, он плачет и требует, чтобы она вернулась. Если она выходит из комнаты спокойно, он почти не замечает этого. Помимо интеллектуального понимания, которое я не принижаю, именно из чувствительности родителя к реакциям ребенка и его способности интуитивно приспосабливаться к его потребностям рождается умелый уход.

Тут нет ничего нового. Снова и снова мы слышим от учителей и других людей, что ребенок страдает из-за отношения одного из родителей, обычно матери. Нам говорят, что она слишком тревожна или строга, чрезмерно собственнически настроена или отвергающая, и снова и снова такие комментарии оправданны. Но критики обычно не принимают во внимание бессознательное происхождение этих неблагоприятных установок. В результате слишком часто заблуждающиеся родители подвергаются смеси увещеваний и критики, одинаково бесполезных и неэффективных.

Психоаналитический подход сразу проливает свет на происхождение трудностей родителей и предоставляет рациональный способ помочь им. Очень многие трудности, с которыми сталкиваются родители (вас они вряд ли удивят), проистекают из их неспособности регулировать свою амбивалентность. Когда мы становимся родителями, пробуждаются мощные эмоции — такие же сильные, как те, что связывают малыша с матерью или влюбленных друг с другом. У матерей присутствует то же желание полного обладания, та же преданность и тот же уход интереса от других. Но, к сожалению, к этим восхитительным чувствам слишком часто примешиваются — порой сомневаюсь, стоит ли это говорить, — обида и даже ненависть. Вторжение враждебности в чувства матери или отца к ребенку кажется странным и часто настолько ужасающим, что некоторым трудно в это поверить. И все же это реальность, иногда мрачная — как для родителя, так и для ребенка. Каково ее происхождение?

Объяснить эту враждебность все еще трудно, но кажется очевидным, что чувства, которые пробуждаются в нас, когда мы становимся родителями, имеют очень много общего с теми, которые мы испытывали в детстве к родителям и братьям / сестрам. Родитель, который страдал от депривации, может, если он не утратил способность чувствовать привязанность, испытывать острую потребность в любви своего ребенка и может пойти на многое, чтобы гарантировать ее. Родитель, ревновавший к младшему брату или сестре, может начать испытывать необоснованную враждебность к новому «маленькому незнакомцу» в семье — чувство, которое особенно часто встречается у отцов. Родитель, чья любовь к матери была пронизана антагонизмом к ее требовательности, может начать возмущаться и ненавидеть требовательность младенца.

Я считаю, что беда — не в простом повторении старых чувств (отчасти они, возможно, присущи каждому родителю), а в неспособности родителя проживать и регулировать эти чувства. Те, кто в детстве пережил сильную амбивалентность по отношению к родителям или сиблингам и кто затем бессознательно прибегнул к одному из многих примитивных и ненадежных способов разрешения конфликта, о которых я говорил ранее, — вытеснение, смещение, проекция и т. д., — оказываются неподготовленными к возобновлению конфликта, когда сами становятся родителями. Вместо того чтобы осознать истинную природу своих чувств к ребенку и соответственно скорректировать свое поведение, они обнаруживают, что ими движут неведомые силы, и приходят в замешательство оттого, что не могут быть такими любящими и терпеливыми, как хотели бы. Проблема в том, что с повторным возникновением амбивалентных чувств они справляются, сами того не осознавая, теми же примитивными и ненадежными методами, к которым прибегали в раннем детстве — в те времена, когда у них не было лучших методов. Так, мать, которая постоянно опасается, что ее ребенок может умереть, не осознаёт собственного импульса навредить ему[33] и, принимая то же решение, которое она приняла в детстве, по поводу своего желания смерти собственной матери, бесконечно и бесплодно борется, чтобы отвести опасности извне — несчастные случаи, болезни, небрежность соседей. Отец, который возмущается монополией ребенка на его жену и настаивает на том, что ее внимание вредно для малыша, не осознаёт, что им движет та же ревность, которую он испытывал в детстве, когда родились младший брат или сестра. То же верно и для матери, желающей получить любовь своего ребенка, которая своим бесконечным самопожертвованием пытается гарантировать, что у ее ребенка не будет повода ни для каких чувств, кроме любви и благодарности. Эта мать, которая на первый взгляд кажется любящей, неизбежно вызывает у ребенка сильнейшее негодование своими требованиями любви и столь же огромное чувство вины из-за своих претензий на то, чтобы быть настолько хорошей матерью, что никакое чувство к ней, кроме благодарности, не оправдано. Поступая так, она, конечно, не осознаёт свое желание доказать, что достойна любви, которой у нее не было в детстве. Повторю: на мой взгляд, трудности для детей создает не просто то, что родители руководствуются такими мотивами; их корень — невежество родителей в отношении собственных мотивов и их неосознанное прибегание к вытеснению, рационализации и проекции для разрешения своих конфликтов.

Вероятно, нет ничего более разрушительного для отношений, чем когда одна сторона приписывает свои недостатки другой, делая из нее козла отпущения. К сожалению, младенцы и малыши становятся идеальными кандидатами на эту роль, поскольку так обнаженно проявляют все грехи, свойственные плоти: они эгоистичны, ревнивы, чувственны, грязны и склонны к вспышкам гнева, упрямству и жадности. Родитель, который несет груз вины за какой-то из этих недостатков, нередко становится неразумно нетерпимым к его проявлениям у своего ребенка. Он мучит ребенка своими тщетными попытками искоренить порок. Я вспоминаю отца, который, всю жизнь мучимый проблемой мастурбации, пытался остановить ее у своего сына, ставя его под кран с холодной водой каждый раз, когда заставал его с рукой на гениталиях. Тем самым родитель усиливает чувство вины ребенка, а также его страх и ненависть к авторитету. Некоторые из самых токсичных отношений «родитель — ребенок», ведущих к серьезным проблемам у детей, проистекают из того, что родители видят соринки в глазах своих детей, чтобы не видеть бревна в собственных.

Никто из тех, кто имеет психоаналитическую подготовку и работал в детской консультационной клинике, не мог не поразиться частоте, с которой эти и подобные эмоциональные проблемы встречаются у родителей стремящихся к ним детей, или тому, насколько проблемы родителей создавали или усугубляли трудности своих чад. Действительно, они настолько часты, что во многих клиниках помощи родителям в решении их эмоциональных проблем уделяется столько же внимания, сколько и помощи детям с их проблемами. Поэтому любопытно поразмышлять над тем, что этот аспект психологической болезни, судя по всему, был почти неизвестен Фрейду — и, возможно, поэтому психоаналитики должны уделить ему должное внимание. И все же я верю, что этот аспект полон надежд на будущее. Ограниченный опыт, который у нас есть, позволяет предположить, что квалифицированная помощь, оказанная родителям в критические месяцы до и после родов, а также в первые годы жизни ребенка, может многое сделать для того, чтобы помочь им развить нежные и понимающие отношения с младенцем, которых желают почти все они. Мы знаем, что ранние годы младенца, когда без его ведома закладываются основы его личности, — критический период в его развитии. Кажется, что первые месяцы и годы после рождения ребенка — критический период в развитии матери и отца. На этом самом раннем этапе чувства родителей кажутся более доступными, чем в другое время, дети часто ищут помощи и получают ее, и, поскольку отношения в семье все еще пластичны, она эффективна. Относительно небольшая помощь, если она квалифицированна и оказана в это время, может принести большую пользу. Если мы правы, то семья с новорожденным — стратегический пункт для разрыва порочного круга: тревожные дети, вырастая, становятся тревожными родителями и, в свою очередь, обращаются со своими детьми так, что следующее поколение развивает те же или схожие проблемы. Преимущество лечения детей в раннем возрасте теперь хорошо известно; сейчас мы выступаем за то, чтобы родителям тоже помогали вскоре после их «рождения» (как родителей)!

Главная причина родительских ошибок кроется в том, что их чувства к своим детям искажены бессознательными конфликтами, проистекающими из их детства. Пока эта мысль не усвоена нашей наукой. Это не только тревожит и пугает родителей (многие из которых вполне естественно надеются увидеть причину семейных трудностей где угодно, но не в собственных сердцах), но и ставит в тупик профессиональных работников, как медицинских, так и немедицинских, когда они обнаруживают, что корни многих проблем, с которыми они сталкиваются, лежат в, казалось бы, неосязаемой, незнакомой и неподвластной им сфере. Однако очевидно, что это так, и, если родители хотят получить проницательную помощь, которая позволит им стать такими, какими они стремятся быть, профессиональному персоналу придется достичь гораздо большего понимания бессознательного конфликта и его роли в создании нарушений в воспитании родителями своих детей. Это создает проблему первостепенной важности, и она слишком велика, чтобы изучить ее за пару часов.

Моя точка зрения основана на убеждении, что многие психические проблемы и несчастья обусловлены влиянием окружающей среды, которое мы способны изменить. В психоанализе, как и в других сферах психиатрии и во всех биологических науках, постоянно ведутся споры о вкладе соответственно природы и воспитания. Наша задача — понять, почему один человек вырастает без серьезных трудностей в своей импульсивной жизни, а другой постоянно сталкивается с ними. Несомненно, вариации в наследственных задатках и во влиянии среды играют большую роль. Однако сам Фрейд — возможно, из-за того, что его первая гипотеза о среде (та, что относилась к влиянию соблазнения в детстве) оказалась ошибочной, — опасался возлагать ответственность за трудности своих пациентов на различия в окружающей среде и с возрастом, казалось, все больше склонялся к мысли, что изменение среды мало поможет смягчить силу инфантильного конфликта. Многие аналитики с ним согласились. Некоторые действительно не только считали, что те из нас, кто настроен более оптимистично, ошибаются, но и опасались, что, подчеркивая значение среды, мы отвлекаем внимание от решающего факта внутрипсихического (интрапсихического) конфликта. Эта опасность существует, и аналитики написали немало книг по уходу за детьми, в центре внимания которых был главным образом внепсихический (экстрапсихический) конфликт — между потребностями ребенка и ограниченными возможностями среды для их удовлетворения. Хотя, как я уже указывал, я считаю этот внепсихический конфликт между внутренними потребностями и внешней возможностью их удовлетворения вполне реальным, подчеркну: на мой взгляд, сам по себе он имеет лишь ограниченное значение для психического развития. Во внешней среде важно то, насколько фрустрации и другие ее влияния ведут к развитию интрапсихического конфликта такой формы и интенсивности, что незрелый психический аппарат младенца и маленького ребенка не может удовлетворительно его регулировать. Именно по этому критерию мы должны оценивать достоинства или недостатки практик ухода за детьми, и именно при таком подходе к проблеме психоанализ может внести свой главный вклад.

Я убежденный и даже восторженный сторонник мнения, что реальные ситуации, которые проживает младенец или маленький ребенок, имеют решающее значение для его развития, и не хочу создавать впечатление, будто мы уже знаем, как сделать так, чтобы все дети вырастали без эмоциональных нарушений. Конечно, я считаю, что мы уже знаем немало, и, если бы мы могли применить имеющиеся знания (а из-за нехватки обученных работников я боюсь, что вероятность этого не очень высока), последовало бы огромное увеличение человеческого счастья и сокращение частоты психологических заболеваний. Но было бы глупо полагать, что мы уже знаем достаточно, чтобы гарантировать: если опыт ребенка будет соответствовать определенным заданным критериям, он вырастет без серьезных проблем. Нам приходится иметь дело со сложными проблемами, возникающими из-за искажающего эффекта детских фантазий и его ошибочной интерпретации окружающего мира[34], но вполне могут возникать трудности, о происхождении которых пока ничего не известно. Даже о тех, которые мы хоть в какой-то степени понимаем, наши знания всё еще скудны и недостаточно основаны на систематически собранных данных. Поэтому потребность в изучении велика, и чем больше мы знаем об этих проблемах, тем больше у нас появляется возможностей для плодотворных исследований.

Какие научные подходы окажутся наиболее плодотворными? Это покажет будущее. Все исследования — азартная игра, и мы вынуждены ставить деньги на тех «лошадей», которые нам приглянулись. Лично я скорее склонен ставить на «полукровок». Мне кажется вероятным, что исследования мотивации у маленьких детей, особенно изучение того, как мать и младенец развивают свои сильно заряженные отношения, которые представляют центральный интерес для психоанализа, значительно выиграют в точности и ясности от применения концепций и методов исследования, заимствованных из европейской школы исследований поведения животных во главе с Лоренцем и Тинбергеном — часто ее называют этологией. Подозреваю, что и наше понимание когнитивного мира, который младенец и малыш строит для себя, а затем заселяет и в итоге формирует, значительно продвинется благодаря концепциям и методам исследования, впервые предложенным Жаном Пиаже. Точно так же можно ожидать, что теория научения прольет свет на процессы, которые происходят в критические месяцы и годы, когда рождается новая личность. Но сколь бы незаменимыми, по моему мнению, ни были вклады такого рода, они будут бесплодны, если их не интерпретировать постоянно в свете знаний, полученных в ходе тесного контакта с эмоциональной жизнью детей и родителей в клинических условиях, с использованием методов, которые были введены Мелани Кляйн, Анной Фрейд и другими детскими аналитиками, черпающими высшее вдохновение в работах Зигмунда Фрейда.

Большинство тем, затронутых выше, поднимаются в следующих главах. Обзор более поздних работ по развитию отношений матери и младенца приведен в работе Дэниела Стерна[35].

[36]

Центральная проблема как клинической, так и социальной психологии — природа и развитие отношений ребенка с другими людьми. В своем подходе к ней психологи обычно выбирают один из двух путей: если они ориентированы на академическую науку и эксперимент, то, вероятно, предпочтут ту или иную форму теории научения; если же они ориентированы клинически, то следуют той или иной форме психоанализа. Оба подхода привели к ценным результатам. Однако попытки связать один взгляд с другим были немногочисленными и не очень успешными, а взаимное недоверие и критика между приверженцами оказались обычным делом.

Психоаналитики с самого начала представляли социальные отношения человека как опосредованные инстинктами, которые «растут» из биологических корней и побуждают к действию. Психоаналитическая теория во многом касалась этих инстинктов, их последовательного и постепенного появления в онтогенезе, постепенной и не всегда успешной организации в более сложные целостности; конфликтов, возникающих, когда два или более инстинкта активны и несовместимы; тревоги и вины, которые они порождают; и защит, призванных справляться с ними. Поглощенные этими примитивными человеческими страстями, которые из-за грубых инструментов, доступных для управления ими, способны, как мы знаем по горькому опыту, спровоцировать нас на поступки, о которых мы позже сожалеем, психоаналитики часто проявляли нетерпимость к подходу теоретиков научения. В их постулатах мало места для человеческих чувств или мотивации, проистекающей из бессознательных и иррациональных глубин. Клиницисту кажется, что теоретик научения всегда пытается втиснуть галлон буйной человеческой натуры в пинтовую кружку чопорной теории.

Теоретики научения, в свою очередь, критикуют психоаналитиков. Определения инстинкта заведомо неудовлетворительны и склонны вырождаться в аллегории. Клинические отчеты объемны, но записи систематических наблюдений немногочисленны. Экспериментальный метод отсутствует в принципе. Хуже того: гипотезы часто сформулированы так, что они не поддаются проверке. А это фатально для научного прогресса. Теория научения, как справедливо утверждается, определяет свои термины, формулирует гипотезы операционально и переходит к их проверке с помощью правильно спланированных экспериментов.

Я стремился быть и клиницистом, и ученым, поэтому остро ощущал этот конфликт. Как клиницист я считал подход Фрейда более плодотворным. Во-первых, он привлек внимание к психологическим процессам, имеющим непосредственное клиническое значение. Во-вторых, ряд его понятий, использующих динамическое бессознательное, был практичным и полезным способом упорядочивания данных. И все же как ученый я ощущал беспокойство по поводу ненадежного статуса многих наших наблюдений, неясности гипотез и, прежде всего, отсутствия какой-либо традиции, требующей проверки гипотез. Полагаю, что этим недостаткам мы обязаны спорам, слишком часто жарким и бесплодным, которые характеризовали историю психоанализа. Как, спрашивал я вместе со многими моими коллегами, мы можем подчинить психоанализ более строгой научной дисциплине, не жертвуя его уникальным вкладом?

Именно пребывая в таком умонастроении, я впервые узнал о работах этологов. Я сразу пришел в восторг. Здесь была группа биологов, изучающих поведение диких животных, которые не только использовали понятия, такие как инстинкт, конфликт и защитный механизм, необычайно похожие на те, что применяются в повседневной клинической работе, но и создавали прекрасно детализированные описания поведения и разработали экспериментальную технику для проверки своих гипотез. Сегодня их работы меня так же восхищают, как и тогда. Этология, на мой взгляд, изучает соответствующие явления научным способом. Поскольку она исследует развитие социального поведения, особенно семейных отношений у низших видов, на мой взгляд, она изучает поведение, аналогичное, а возможно, иногда даже гомологичное многому из того, что касается клинической практики; поскольку она использует полевые исследования, гипотезы с операционально определенными понятиями и эксперимент, она применяет строгий научный метод. Правда, только после того, как этот подход будет испытан на практике, мы узнаем, окажется ли он таким же плодотворным для людей, как и для низших видов. Достаточно сказать, что он мне наиболее симпатичен, поскольку я верю, что он может предоставить понятия и данные, которые необходимы, если данные и идеи, внесенные другими подходами (в частности, психоанализом, теорией научения и Пиаже), должны быть использованы и интегрированы.

Кратко рассматривая основные характеристики этологического подхода, начнем с работы Дарвина[37]: не только потому, что он был этологом еще до того, как само слово было придумано, но и потому, что основная задача этологии — эволюция поведения через процесс естественного отбора.

В «Происхождении видов» Дарвин посвящает главу Инстинкту, отмечая, что каждый вид наделен своим специфическим репертуаром поведенческих паттернов точно так же, как и собственными особенностями анатомического строения. Подчеркивая, что «инстинкты так же важны, как и телесное строение, для благополучия каждого вида», он выдвигает гипотезу, что «все самые сложные и чудесные инстинкты» возникли в процессе естественного отбора, сохранившего постоянно накапливающиеся биологически выгодные вариации. Он иллюстрирует свой тезис ссылками на поведенческие характеристики различных видов насекомых, таких как муравьи и пчелы, и птиц, например кукушки.

Со времен Дарвина зоологи занимались описанием и каталогизацией паттернов поведения, которые характерны для определенного вида и которые, хотя отчасти изменчивы и модифицируемы, оказываются такой же отличительной чертой вида, как красная грудка зарянки или полосы тигра. Мы не можем спутать откладывание яиц самкой кукушки с таковым у самки гуся, мочеиспускание лошади с мочеиспусканием собаки, ухаживание поганки с ухаживанием домашней птицы. В каждом случае демонстрируемое поведение носит печать конкретного вида и поэтому видоспецифично (термин удобный, хотя и громоздкий). Поскольку эти паттерны развиваются характерным образом почти у всех особей вида, даже выросших в изоляции, очевидно, что они очень во многом невыученные и наследственные. С другой стороны, мы встречаем особей, у которых такие паттерны не смогли развиться или приняли странные формы, поэтому мы можем заключить, что среда также важна. Это напоминает нам, что в живых организмах ни структура, ни функция не могут развиваться вне среды и что, какой бы мощной ни была наследственность, точная форма, которую примет каждый признак, будет зависеть от природы этой среды.

Видоспецифичные паттерны поведения, с которыми мы имеем дело, часто на удивление сложны. Рассмотрим действия длиннохвостой синицы, которая строит свое красивое куполообразное гнездо, покрытое лишайником. Они включают выбор места, сбор сначала мха, а затем паутины для формирования платформы, далее постепенное вплетение мха в чашу боковыми движениями, сидя на платформе. Чаша неуклонно растет, когда птица плетет гнездо вокруг себя, пока над головой оно не станет куполообразным. Тем временем снаружи добавляются лишайники, а входное отверстие остается открытым. Наконец, боковые стенки входа укрепляются, и гнездо выстилается множеством мягких перьев. В этом поразительном действе есть четырнадцать различных типов движений и их комбинаций; некоторые — общие с другими видами, другие специфичны, при этом каждое адаптировано к конкретной среде гнездящейся пары, и все они так организованы во времени и пространстве, что результатом становится целостная структура, непохожая на то, что встречается в природе где-либо еще, и служащая жизненно важной функции выживания рода длиннохвостых синиц[38].

Другие паттерны намного проще. Когда мы трясем гнездо черного дрозда, несколько маленьких уродливых головок подпрыгивают, у каждой гигантский разинутый рот; когда мы помещаем суточного цыпленка на стол с зернами пищи, он вскорости начинает клевать каждое зернышко аккуратно и точно. Но даже эти более простые паттерны далеко не просты. Реакция раскрытия рта у птенцов черного дрозда вызывается и ориентируется визуальным гештальтом, а также встряхиванием гнезда; клевание цыпленка так организовано в пространстве и времени, что каждое зерно захватывается точно. Очевидно, что такие поведенческие паттерны не могут быть простыми рефлексами. Во-первых, их организация сложнее и направлена на поведение на молярном уровне[39]; во-вторых, кажется, что, будучи активированными, они часто обладают собственным мотивационным импульсом, который прекращается только при особых обстоятельствах.

Этологи изучают эти видоспецифичные паттерны поведения. Сам термин происходит от греческого слова «этос» (ethos), которое означает «природа вещи»[40]. Со времен Дарвина главной целью этого исследования оставалась таксономия, а именно упорядочивание видов по отношению к их ближайшим родственникам, живым и вымершим. Было обнаружено следующее: несмотря на потенциальную изменчивость, относительная устойчивость этих паттернов у различных видов рыб и птиц такова, что их можно использовать для целей классификации с такой же степенью надежности, как и анатомические структуры. Посетив исследовательскую станцию Конрада Лоренца в Германии, легко заметить его неизменный интерес к пересмотру таксономической классификации уток и гусей на основе их поведенческих паттернов. А основной интерес Нико Тинбергена — составление полной описи поведения многих видов чаек. Я подчеркиваю это, чтобы донести до вас, насколько эти поведенческие паттерны специфичны для вида, наследуются и являются такой же частью природы организма, как и его кости.

Тут я осознаю, что некоторые из вас могут проявить нетерпение. Мол, все это очень интересно и может быть верно для рыб и птиц, но уверены ли мы, что это применимо даже к млекопитающим, не говоря уже о человеке? Разве поведение млекопитающих не отличается своей вариабельностью и ролью, которую играет научение? Уверены ли мы, что у них есть врожденные паттерны поведения? Этолог ответит: да, поведение млекопитающих более вариабельно, и научение играет большую роль, однако каждый вид демонстрирует поведение, свойственное только ему — например, в отношении передвижения, кормления, ухаживания и спаривания, а также ухода за потомством, — и кажется невероятным, что эти паттерны целиком выучены. Более того, как показал Ф. Бич[41] для крыс, а также Николас Коллиас и Хелена Блаувельт для коз, продуктивно изучать это поведение теми же методами и концептуализировать данные так же, как это успешно делается для низших позвоночных. Что касается паттернов поведения, то здесь нет признаков резкого разрыва между рыбами, птицами и млекопитающими, как и в отношении анатомии. Напротив, несмотря на введение важных новых черт, есть все признаки эволюционной преемственности. Встроенные паттерны поведения, по-видимому, остаются такими же важными для опосредования основных биологических процессов млекопитающих, как и для других видов; и, поскольку существуют сходства в анатомических и физиологических компонентах этих процессов у человека и низших млекопитающих, было бы странно, если бы не было сходств и в хотя бы некоторых поведенческих компонентах.

Для таксономических целей точного описания поведенческих паттернов достаточно. Однако для науки о поведении нам нужно знать гораздо больше — в частности, о природе условий (как внутренних, так и внешних по отношению к организму), которые управляют паттерном.

Этологи внесли огромный вклад в наше знание условий, внешних по отношению к организму. Оскар Хайнрот одним из первых указал на то, что видоспецифичные паттерны поведения часто активируются восприятием довольно простых визуальных или слуховых гештальтов, к которым они чувствительны от рождения. Хорошо известные примеры, проанализированные с помощью экспериментов с использованием муляжей различных форм и цветов, — реакция спаривания самца колюшки, которая вызвана восприятием формы, напоминающей беременную самку; реакция разевания рта птенца серебристой чайки, вызванная восприятием красного пятна, похожего на пятно на клюве взрослой чайки; и реакция атаки самца зарянки, обусловленная восприятием на его территории пучка красных перьев, похожего на те, что на груди у соперника-самца. Во всех трех случаях реакция, по-видимому, вызвана восприятием довольно простого гештальта, известного как «знаковый стимул» (sign stimulus).

Большая часть этологической работы была посвящена выявлению знаковых стимулов, которые вызывают различные видоспецифичные паттерны поведения у рыб и птиц. Поскольку многие из них опосредуют социальное поведение — ухаживание, спаривание, кормление птенцов родителями и следование птенцов за родителями, — стала понятнее природа социального взаимодействия. У десятков видов было показано, что поведение, служащее спариванию и родительству, контролируется восприятием знаковых стимулов, предъявляемых другими представителями того же вида, таких как расправление хвоста или цвет клюва, песня или зов, существенные характеристики которых представляют собой довольно простые гештальты. Такие знаковые стимулы известны как «социальные релизеры» (social releasers).

Американский психолог Ф. Бич, чья работа по брачному поведению самцов крыс и возвращению детенышей самками основана на методах и концепциях, схожих с теми, что использует европейская и зоологически укорененная школа этологии, рассуждал о том, можно ли сказать, что внешний стимул у млекопитающих так же прост, как у рыб и птиц. После множества экспериментов он пришел к выводам, которые на первый взгляд ставят крыс в иную категорию, чем зарянок[42]: обе реакции зависят от стимульного паттерна, который по своей природе мультисенсорный. Однако вывод этот очень осторожный, и в личном общении Бич указал на возможность, впервые озвученную Николасом Тинбергеном: если бы мы фрагментировали общую материнскую реакцию взрослой самки на отдельные секции или сегменты, вполне могло бы оказаться, что каждый элемент последовательного паттерна на самом деле контролировался простым сенсорным сигналом. Кроме того, он заметил, что поведение очень молодых млекопитающих вполне может управляться более простым сенсорным контролем, чем у взрослых особей, и более чем вероятно, что некоторые из них вызваны чем-то близким к знаковому стимулу. Подобные гипотезы именитых исследователей, однако, не свидетельствуют о том, что этологический подход неприменим к млекопитающим.

Эксперимент также может быть использован, чтобы определить условия, внутренние по отношению к организму, которые необходимы для активации поведенческого паттерна. К ним относятся созревание тела и центральной нервной системы, как в случае с полетом у подрастающих птиц, и эндокринный баланс, как в случае с сексуальным поведением большинства, если не всех позвоночных; а также то, был ли паттерн недавно активирован или нет, поскольку хорошо известно, что многие инстинктивные действия вызываются труднее после того, как они недавно совершались, чем после периода покоя. После копуляции немногие животные возбуждаются так же легко, как и раньше. Эта и подобные перемены явно обусловлены изменением состояния организма, и часто эксперименты показывают, что оно происходит внутри центральной нервной системы. Чтобы объяснить их, Конрад Лоренц[43] постулировал серию резервуаров, каждый из которых заполнен «реакционно-специфической энергией», соответствующей определенному поведенческому паттерну. Каждый мыслился как управляемый клапаном (врожденный высвобождающий механизм, или ВВМ), который мог быть открыт в результате восприятия соответствующего знакового стимула, так что реакционно-специфическая энергия могла быть разряжена при выполнении конкретного поведения. Когда энергия вытекала, поведение прекращалось. Впоследствии, как он предполагал, клапан закрывался, энергия накапливалась заново, и через некоторое время процесс можно было повторить. Эта психогидравлическая модель инстинкта с резервуаром и накоплением «энергии» явно схожа с теорией инстинкта, выдвинутой Фрейдом, и кажется вероятным, что и Фрейд, и Лоренц пришли к схожим моделям в результате попыток объяснить схожее поведение.

Как бы то ни было, эта психогидравлическая модель уже опровергнута. Ее перестали поддерживать и Лоренц, и Тинберген, и я надеюсь, что однажды от нее откажутся и психоаналитики. Ведь она не только механистически груба, но и не соответствует фактам. Множество экспериментальных работ продемонстрировали: поведенческие паттерны прекращаются не потому, что у них закончилась некая гипотетическая энергия, а потому, что они были «заглушены» или «выключены». Различные психологические процессы могут приводить к этому результату. Один из них, влияющий на поведение в долгосрочной перспективе, — привыкание. Другой, влиятельный в краткосрочной перспективе, иллюстрируется экспериментами[44] с собаками, которым сформировали постоянную эзофагостому. Они показали, что акты еды и питья прекращаются проприоцептивными и/или интероцептивными[45] стимулами, возникающими во рту, пищеводе и желудке, которые у интактного (неоперированного) животного становятся результатом самих действий; иными словами, существует механизм отрицательной обратной связи. Это не вызвано ни усталостью, ни насыщением потребности в еде и питье; сам акт порождает стимулы обратной связи, которые его прекращают[46].

Не менее интересны наблюдения этологов о том, что поведение может быть не только активировано экстероцептивными[47] стимулами, но и прекращено ими. Мартин Мойнихан[48], например, продемонстрировал, что инстинкт насиживания у озерной чайки снижается только при нахождении на полной кладке правильно расположенных яиц. Пока условия сохраняются, птица сидит спокойно. Если яйца убрать или нарушить их порядок, она становится беспокойной и начинает совершать движения по строительству гнезда. Это продолжается до тех пор, пока она снова не испытает стимулы, возникающие от полной кладки, расположенной правильно. Роберт Хайнд[49] наблюдал, как ранней весной простое присутствие самки зяблика приводит к ослаблению ухаживающего поведения самца, такого как пение и поиск. Когда она рядом, он спокоен; когда ее нет, он становится активным. В этом случае, когда социально значимый поведенческий паттерн подавляется знаковыми стимулами, исходящими от другого представителя того же вида, мы, возможно, могли бы говорить о «социальном супрессоре» как о термине, параллельном «социальному релизеру».

Не исключено, что понятия социального релизера и социального супрессора окажутся ценными в изучении невербального социального взаимодействия у людей, особенно эмоционально окрашенного; я вернусь к ним, когда буду обсуждать возможное применение этих идей к исследованиям развития ребенка.

Таким образом, наша базовая модель инстинктивного поведения — единица, включающая видоспецифичный паттерн поведения, управляемый двумя сложными механизмами: один контролирует его активацию, другой — прекращение. Нередко обнаруживается, что различные паттерны, каждый из которых заслуживает детального изучения, связаны вместе таким образом, что в результате формируется сложное поведение, например строительство гнезда или ухаживание. Биологическая функция этих паттернов и их высшей организации — обслуживать основные жизненные процессы метаболизма и размножения; это аналоги — на уровне молярного поведения — физиологических процессов, также связанных с метаболизмом и размножением, которые давно стали предметом физиологии. Подобно последним, у каждого вида их основные формы наследуются, и, как предположил Дарвин более века назад, их наследуемые вариации так же подвержены естественному отбору, как и любая другая наследуемая характеристика.

Естественно, эта модель не уникальна для этологии. Она была независимо выдвинута по крайней мере одним экспериментальным психологом[50], и большая часть экспериментальных данных, касающихся роли интероцептивных стимулов, собрана психологами и физиологами. Это иллюстрирует комплементарную природу этологического и психологического подходов. Они не только дополняют друг друга: начиная с Уильяма Джеймса, психологи живо интересовались явлениями, изучаемыми этологами, и некоторые, например Р. Йеркс[51] и Ф. Бич[52], внесли заметный вклад в эту дисциплину. Главным же вкладом этологов стал анализ сложной последовательности инстинктивного поведения, такого как ухаживание или строительство гнезда, как ряда сложных паттернов, каждый из которых управляется своим сложным механизмом и которые вместе организованы в большее целое; выделение наследуемых черт паттерна; и открытие того, что и в их активации, и в их прекращении главную роль играют экстероцептивные стимулы.

Прежде чем рассматривать применение этих концепций к исследованиям развития ребенка, кратко коснусь двух других понятий, в которые внесли вклад как этологи, так и психологи: сенситивные фазы развития[53] и регуляция конфликта. Оба понятия — центральные для психоанализа, и для клиницистов особый интерес представляет то, что мы всё лучше их понимаем.

Было обнаружено, что у растущего индивида видоспецифичные поведенческие паттерны часто проходят через сенситивные фазы развития, в течение которых некоторые их характеристики определяются либо навсегда, либо почти навсегда. Сенситивные фазы, которые возникают обычно — хотя и не обязательно — очень рано в жизненном цикле, влияют на развитие по крайней мере в четырех различных аспектах:

• разовьется ли реакция в принципе;

• интенсивность, с которой она позже проявляется;

• точная моторная (двигательная) форма, которую она принимает;

• конкретные стимулы, которые ее активируют или прекращают.

Таковы основные понятия, выдвинутые этологами. Вместе они обеспечивают подход, сильно отличающийся от теории научения или психоанализа, но в принципе совместимый с существенными компонентами каждого из них. Мы еще увидим, приведет ли этот подход к лучшему пониманию данных о развитии ребенка и послужит ли он стимулом для более многочисленных и качественных исследований. Но в силу того, что он дает другую оптику, через которую можно смотреть на вещи, мы и предпринимаем другие виды исследований. Я проиллюстрирую это, рассмотрев две хорошо известные характеристики социального поведения младенцев: улыбку и тенденцию примерно с шести месяцев привязываться к знакомой материнской фигуре.

Джеймс Барри рассказывал нам: когда первый ребенок улыбнулся, улыбка разбилась на тысячи кусочков, и каждый стал феей. Вполне вероятно. Улыбки младенцев — мощный инструмент, они завораживают и покоряют матерей. Кто усомнится в том, что именно тот ребенок, который охотнее всего вознаграждает свою мать улыбкой, получает больше всего любви и заботы?

Я сразу перешел к этологическому описанию и объяснению улыбки младенца. Я представляю ее вам как социальный релизер — поведенческий паттерн, вероятно видоспецифичный для человека, который в обычных обстоятельствах созревает в первые недели жизни и одна из функций которого состоит в том, чтобы вызывать материнское поведение у матери. Далее я предположил, что он развился в процессе эволюции человеческого вида благодаря дифференциальной выживаемости, благоприятствующей тем младенцам, которые хорошо улыбаются. Рассматривая тему таким образом, я, конечно, буду стремиться определить условия, внутренние и внешние по отношению к младенцу, которые необходимы для вызова реакции улыбки, и тех, которые ведут к ее прекращению. В частности, мы рассмотрим, реагирует ли она на визуальные и слуховые знаковые стимулы и подвержена ли в каком-либо отношении сенситивным фазам развития. Более того, я ожидаю, что она действует как компонент в более высокой организации поведенческих паттернов, которые составляют «поведение привязанности» у младенца чуть старшего возраста — а именно комплекс поведения, объединяющий ребенка с материнской фигурой. Над этой темой работал в Тавистоке мой коллега Энтони Амброуз[59].

Этот подход, легко интегрируемый с теорией научения, контрастирует с тем, который строго ограничен ею.

В середине 1930-х У. Деннис[60] заметил, что маленькие дети (от семи до шестнадцати недель) улыбаются человеческому лицу и голосу. Поскольку, будучи теоретиком научения, он был уверен, что это не безусловные стимулы, он предпринял эксперименты, чтобы увидеть, сможет ли он определить, чем же был безусловный стимул. Его метод — воспитывать младенцев так, чтобы как можно большая часть их кормления и другого ухода осуществлялась в условиях, не позволяющих им видеть человеческое лицо или слышать разговор. Он ожидал, что со временем можно будет определить, чему младенцы улыбаются естественно. Результаты, однако, не подтвердили его ожиданий; младенцы, воспитанные таким образом, все равно улыбались человеческому лицу, и никакое другое условие стимула не было столь эффективным. Поэтому он отметил, что не получил доказательств существования безусловного стимула для реакции улыбки, к которому человеческое лицо могло бы стать условием.

Но он не мог поверить своим глазам. Не зная о работах Хайнрота и Лоренца, он продолжал отвергать возможность того, что человеческое лицо само по себе становится эффективным невыученным стимулом, на (ошибочном) основании, что не было доказательств подобной специфичности в сенсорном контроле невыученных реакций у животных. И он выдвинул спекулятивную теорию о том, что улыбка вызывается через процесс обусловливания «любым стимулом, который возвещает об освобождении младенца от дистресса». Очевидно, что исключительная опора на теорию научения, вдохновив его на интересные эксперименты, не позволила ему придать должный вес как его собственным открытиям, так и альтернативным объяснениям.

Десять лет спустя Р. Спитц и К. Вольф[61] опубликовали еще одну экспериментальную работу об улыбке младенца. В ряде экспериментов с использованием масок они продемонстрировали, что у младенцев в возрасте от двух до шести месяцев, взятых из различных расовых и культурных сред, улыбка вызывается визуальным конфигурационным качеством человеческого лица. Они утверждали далее, что эта конфигурация должна включать в качестве элементов два глаза в положении анфас и в движении. Эти наблюдения с тех пор были подтверждены и расширены Р. Аренсом[62], который также показал, как конфигурация, необходимая для вызова улыбки, становится сложнее с возрастом. То, что по крайней мере один из экстероцептивных стимулов, вызывающих улыбку у двух-трехмесячного младенца, становится довольно простым визуальным гештальтом, кажется неизбежным выводом и принимается как таковой обоими исследователями. Поэтому нас удивляет, что при рассмотрении моторного компонента улыбки Спитц не считает его встроенным видоспецифичным паттерном. В личном общении он ясно дал понять, что рассматривает ее как моторную реакцию, выученную в результате инструментального обусловливания. Сравнивая это с изучением языка посредством отбора и специализированного использования естественных фонем, Спитц отмечает следующее.

Как мы видим, он не принимает с готовностью идею о том, что улыбка «встроена» в человеческого младенца и к возрасту шести недель или около того уже может быть вызвана соответствующими стимулами.

И все же вероятность этого очень велика. В конце концов, в ходе эволюции человек принял на себя большие риски. В его «оснащении» чаша весов склонилась далеко в пользу гибкости поведения, а значит, и научения, и прочь от встроенной фиксированности. Однако было бы странно, если бы биологическая безопасность, исходящая от фиксированных паттернов, была полностью отброшена. Думаю, плач, сосание и улыбка — некоторые из множества встроенных моторных паттернов, за счет которых сама природа страхует нас от того, чтобы оставлять все на волю научения.

Но я признаю, что это не доказано и, возможно, никогда не будет доказано абсолютно. Более того, подчеркну, что в представленной мной картине нет ничего несовместимого с тем, что на улыбку влияет научение. Действительно, у нас есть веские основания полагать, что это так. Недавно Ивонна Брэкбилл[64] сообщила об эксперименте, в котором две группы младенцев в возрасте от 14 до 18 недель получали в течение двух недель две разные формы «вознаграждения» за свои улыбки в виде дополнительного внимания экспериментатора. В конце периода группы, как и ожидалось, значительно различались в отношении частоты и устойчивости их улыбок. Вывод о том, что на улыбку влияет инструментальное обусловливание, судя по данным Брэкбилл, хорошо обоснован. Любое дальнейшее предположение о том, что улыбку следует понимать исключительно в терминах инструментального обусловливания, не подтверждается ее данными и, как я уже сказал, кажется невероятным. Из того, что навыки ходьбы и бега улучшаются практикой, мы не делаем вывод, что они приобретаются исключительно путем научения, — он был бы ошибочным!

От того, как мы концептуализируем улыбку младенца, зависит многое; вопросы социального развития, на которые мы ищем ответы в исследованиях, будут сформулированы по-разному, все наши концепции человеческого социального взаимодействия, вероятно, окажутся другими, и клинические и образовательные методы, которым мы отдаем предпочтение, будут иметь разные акценты. Кратко рассмотрим, как это повлияет на исследования раннего социального развития.

Если мы примем точку зрения тотальной теории научения, то будем представлять Человека как животное без встроенных социальных реакций. Тогда мы столкнемся, как признали Глен Хезерс[65] и Джейкоб Гевирц[66], с проблемой понимания того, почему к возрасту семи или восьми месяцев у ребенка развивается сильная эмоционально окрашенная связь с матерью. Большая часть нашей экспериментальной работы будет тогда направлена на то, чтобы выяснить, как это развитие обусловлено процессами научения, основанными на удовлетворении физиологических потребностей.

Если же мы примем этологическую точку зрения, то будем действовать совершенно иначе. В первую очередь мы станем искать у младенцев ряд видоспецифичных поведенческих паттернов, которые, подобно улыбке, служат взаимодействию с матерью. (Два паттерна, которые, согласно нашей гипотезе, имеют такой характер и которые мы в Тавистоке надеемся изучить, — плач и склонность младенцев вытягивать руки, что взрослые, по-видимому, всегда интерпретируют как желание быть взятыми на руки.) Выявив их, мы попытаемся проанализировать высвобождающие и подавляющие стимулы, к которым они чувствительны. Мы ожидаем обнаружить, что такие стимулы обычно предъявляются матерью, и будем искать их в таких характеристиках, как ее внешность, тон ее голоса и давление ее рук. Более того, мы станем выявлять сенситивные фазы, через которые могут проходить эти реакции (как в отношении их созревания, так и в отношении их выученных компонентов); процесс, в рамках которого несколько социальных реакций интегрируются в более сложное целое; ситуации, когда они конфликтуют с несовместимыми реакциями, такими как враждебность или бегство; «стрессовые» ситуации, которые могут привести к их временной или даже постоянной дезинтеграции, их влияние на материнское поведение и т. д.

Очевидно, что это две очень разные исследовательские программы. Помимо того, что этологический подход согласуется с концепциями, вытекающими из психоаналитического и другого клинического опыта, главное основание для его выбора заключается в том, что он уже доказал свою эффективность в анализе социального развития и социального взаимодействия у других видов, тогда как теория научения, как отмечает сам Гевирц, разработана для объяснения явлений, которые относительно проще, и поэтому еще должна доказать свою релевантность.

Разумеется, выбирая этологический подход, мы не отбрасываем теорию научения. Напротив, для понимания многих процессов изменения, которым подвержены компоненты инстинктивных паттернов, она необходима и, следовательно, комплементарна этологии.

Работа Жана Пиаже[67] также комплементарна этологии. Даже если мы правы, полагая, что в первые месяцы жизни ребенка высвобождающие и подавляющие стимулы паттернов социального поведения имеют природу простых гештальтов, в дальнейшем картина меняется. Уже к шести месяцам стимулы, опосредующие его социальное поведение, включают сложные перцептивные образы, а на втором году жизни он развивает способность к символическому мышлению, что значительно расширяет стимулы, имеющие социальную значимость. Для понимания этого изменения концепции Пиаже, вероятно, незаменимы. Тем не менее не стоит предполагать, что, поскольку индивид стал способен использовать более сложные перцептивные образы и понятия, более примитивные стимулы на него уже не воздействуют. Напротив, есть все основания полагать, что, подобно шимпанзе, так сочувственно описанным Робертом Йерксом[68], мы продолжаем находиться под их влиянием, а в условиях тревоги и стресса особенно чувствительны к ним.

Это подводит нас к отношению этологии к психоанализу. Понятно, что, поскольку последний имеет дело с Человеком как с животным, использующим символы, с выдающимися способностями к научению и, следовательно, отсрочиванию, искажению и маскировке выражения инстинктивных реакций, он исследует область, смежную и комплементарную этологии. Однако, поскольку он изучает инстинктивные реакции как таковые, вероятно, эти две дисциплины перекрываются. В этом контексте интересно поразмышлять над убеждением Фрейда, выраженным в начале XX века[69], что для дальнейшего понимания инстинкта психологии нужно искать помощи у биологии. Благодаря разработкам в биологически укорененной науке этологии психоаналитическая теория инстинкта может быть переформулирована. Возможно, не сейчас, но позже. Однако будет очевидно, что такие понятия, как первичный нарциссизм и контроль инстинкта исключительно как результат социального научения, не будут пользоваться популярностью, а понятия первичных человеческих отношений, неизбежности внутрипсихического конфликта, защит от конфликта и способов его регуляции станут центральными. Результатом такой работы могло бы стать более экономное и последовательное теоретическое построение.

Проверка всех этих направлений мысли эмпирическими исследованиями — задача для целого поколения. Будет ли она решена в Великобритании? Это зависит от климата мнений в британской психологии, от того, будем ли мы ценить все эти подходы, признавать их комплементарными друг другу и передавать их принципы студентам и аспирантам.

Описанный здесь подход был принят с заметным успехом Мэри Солтер Эйнсворт, ряд публикаций которой перечислен в примечаниях, а также Николасом Блертон Джонсом[70]. Более современное изложение этологических концепций и открытий в отношении человека приведено в работе Роберта Хайнда[71].

[72]

На протяжении полувека или даже дольше существовала научная школа, сторонники которой полагали, что опыт младенчества и детства во многом определяет, вырастет ли индивид предрасположенным к развитию психического заболевания. В ее развитие внес большой вклад Адольф Мейер. Настаивая, что психиатрический пациент — прежде всего человек, а его нарушенное мышление, чувства и поведение необходимо рассматривать в контексте среды, в которой он живет и жил, Мейер призывал нас обращать внимание на все сложные детали истории жизни пациента как на возможные ключи к его болезни. «Наиболее ценная определяющая черта, как правило, форма эволюции комплекса [симптомов], время, продолжительность и обстоятельства его развития». И хотя я не нахожу свидетельств того, что сам Адольф Мейер глубоко интересовался переживаниями раннего детства, они явно находятся в поле его зрения и, по сути, представляют собой логическое продолжение его работы.

С годами убежденность в том, что опыт раннего детства имеет существенное значение для развития психических заболеваний, крепла. Однако эта базовая гипотеза всегда была предметом острых споров. Одни утверждали, что гипотеза ошибочна и корни психических заболеваний лежат вовсе не в раннем детстве; другие же, считая ее плодотворной, всё еще не могут прийти к согласию относительно того, какой именно опыт значим. Во многом споры возникают из-за трудностей проведения удовлетворительных исследований в этой области — обусловленной главным образом большим временным разрывом между событиями, которые считаются важными, и началом явного заболевания. Поэтому для психопатологии как науки проблема заключается в том, как лучше исследовать эту область, чтобы встать на твердую почву. Моя задача здесь — дать обзор последних достижений в одном из направлений исследований: том, которое ставит своей целью понять влияние утраты материнской заботы в раннем детстве на развитие личности.

За последние двадцать лет накопилось много доказательств, указывающих на причинно-следственную связь между потерей материнской заботы в ранние годы и нарушениями развития личности[73]. Многие распространенные отклонения, по-видимому, следуют за опытом такого рода — от формирования делинквентного характера до склонности к тревожным состояниям и депрессивным заболеваниям. Хотя некоторые психиатры оспаривали этот общий вывод, более распространенная позиция такова: признать, что в этом, вероятно, что-то есть, и запросить дополнительную информацию. В частности, существует запрос на гипотезу, которая могла бы дать правдоподобное объяснение тому, как именно пагубные последствия, приписываемые сепарации и депривации, возникают вслед за подобным опытом. Ниже я представлю набросок того, к чему, по-видимому, ведут имеющиеся данные.

Это исследование не следует обычной практике психиатрических изысканий, которые начинаются с более или менее определенного клинического синдрома, а затем пытаются очертить лежащую в его основе патологию. Напротив, оно начинается с определенного рода переживаний — потери материнской фигуры в младенчестве и раннем детстве — и попыток отсюда проследить психологические и психопатологические процессы, которые обычно становятся следствием этого. В физиологической медицине подобный сдвиг в исследовательской ориентации произошел уже давно. Например, при изучении патологии хронической инфекции легких исследователь вряд ли начнет с группы конкретных примеров и попытается обнаружить действующий инфекционный агент или агенты. Скорее всего, он начнет с конкретного агента, возможно туберкулезной палочки или недавно выявленного вируса, чтобы изучить вызываемые им физиологические и патофизиологические процессы. Благодаря этому он может обнаружить множество вещей, не имеющих непосредственного отношения к хроническим инфекционным легочным заболеваниям. Он не только может пролить свет на определенные острые инфекции и субклинические состояния, но и почти наверняка обнаружит, что инфекции других органов, помимо легких, — дело рук того же патогенного организма, который он выбрал для изучения. Его интерес больше не сосредоточен на конкретном клиническом синдроме; скорее это многообразные последствия конкретного патогенного агента.

Патогенный агент в нашем случае — потеря материнской фигуры в период между примерно шестью месяцами и шестью годами. В первые месяцы жизни младенец учится выделять определенную фигуру, обычно свою мать, и у него развивается сильное желание находиться в ее обществе. Примерно после полугода он проявляет свои предпочтения недвусмысленно[74]. Во второй половине первого года жизни, а также в течение второго и третьего года он тесно привязан к своей материнской фигуре: доволен в ее компании и испытывает дистресс в ее отсутствие. Даже кратковременные разлуки часто вызывают у него протест, а более длительные — всегда. После третьего дня рождения поведение привязанности вызывается несколько менее легко, чем раньше, хотя это изменение лишь количественное[75]. Примерно с первого дня рождения и далее другие фигуры, например отец или бабушка, также могут стать для него важными, так что его привязанность не ограничивается единственной фигурой. Однако обычно существует хорошо заметное предпочтение к одному человеку. В свете филогенеза вероятно, что инстинктивные узы, связывающие человеческого детеныша с материнской фигурой, построены по той же общей схеме, что и у других видов млекопитающих[76].

Большинство детей в первые годы жизни практически не сталкиваются с разрывом этой первичной привязанности. Они живут со своей материнской фигурой и в течение относительно коротких периодов ее отсутствия получают уход от знакомой второстепенной фигуры. С другой стороны, меньшинство детей все же переживает подобные разрывы. Мать может бросить их или умереть; их могут оставить в больнице либо интернате или передавать от одной материнской фигуры к другой. Разрывы могут быть долгими или короткими, единичными или повторяющимися. Таким образом, опыт, подпадающий под общую категорию материнской депривации, многообразен, и ни одно отдельное исследование не может охватить все его виды. Поэтому для проведения эффективного исследования изучаемый опыт должен быть довольно узко определен для каждого конкретного проекта.

Ученый может сам выбирать стратегии исследования[77]. Очевидная возможность — обследовать выборку детей старшего возраста и взрослых, переживших подобный опыт в ранние годы, чтобы выяснить, отличаются ли они от сопоставимой выборки тех, кто такого опыта не имел. Эта стратегия была блестяще применена Уильямом Голдфарбом[78], она сопряжена с рядом практических трудностей. Основные — поиск подходящей выборки, подбор и обследование соответствующих контрольных групп, а также поиск надежных инструментов для измерения черт личности, которые, как ожидают исследователи, покажут различия. Альтернативный подход — изучить реакции ребенка непосредственно в момент переживания опыта и в период, следующий сразу за ним. Потратив несколько не слишком продуктивных лет на следование первой стратегии, моя исследовательская группа сосредоточилась на второй. Этот подход оказался гораздо более плодотворным.

Базовые данные, с которыми мы работали, — наблюдения за поведением здоровых детей определенного возраста, а именно второго и третьего года жизни, помещенных в определенную ситуацию: пребывание ограниченной длительности в круглосуточных яслях или больничной палате, где за ними ухаживали традиционными способами. Это означает, что ребенок был изъят из-под опеки материнской фигуры и всех второстепенных фигур, а также из привычной среды и вместо этого получал уход в незнакомом месте от череды незнакомых людей. Дополнительные данные были получены из наблюдений за поведением ребенка дома в течение месяцев после его возвращения, а также отчетов его родителей. Благодаря работе Джеймса Робертсона и Кристофа Хайнике мы теперь располагаем значительным массивом наблюдений, часть из которых была опубликована[79]^, [80]. Мы чувствуем себя достаточно уверенно в отношении общих паттернов, поскольку наблюдения ряда других исследователей[81] фиксируют во многом схожие последовательности реакций.

В описанных условиях ребенок в возрасте от 15 до 30 месяцев, у которого сформировались достаточно надежные отношения с матерью и который ранее не разлучался с ней, обычно демонстрирует предсказуемую последовательность поведения. Ее можно разбить на три фазы в соответствии с тем, какое отношение к матери доминирует. Мы описали их как фазы протеста, отчаяния и отчуждения[82].

Поначалу со слезами и гневом он требует вернуть ему мать — и, кажется, надеется, что ему удастся добиться желаемого. Это фаза протеста, и она может длиться несколько дней. Позже ребенок начинает вести себя тише, но проницательному наблюдателю ясно, что он, как и прежде, поглощен мыслями об отсутствующей матери и все еще тоскует по ней; но его надежды угасли, он в фазе отчаяния. Часто эти две фазы чередуются: надежда сменяется отчаянием, а отчаяние — вновь вспыхнувшей надеждой.

Однако в какой-то момент происходит более значительная перемена. Кажется, ребенок забывает свою мать, и, когда она приходит за ним, он остается странно безразличным к ней и может даже делать вид, что не узнает ее. Это третья фаза — отчуждение. В каждой фазе ребенок склонен к истерикам и эпизодам деструктивного поведения, часто пугающе агрессивным.

Поведение ребенка по возвращении домой зависит от того, какой фазы он достиг в период сепарации. Обычно какое-то время он остается неотзывчивым и незаинтересованным; степень и продолжительность этого состояния зависят от продолжительности разлуки и частоты посещений. Например, если он находился вдали от дома без посещений несколько недель или месяцев и достиг ранних стадий отчуждения, вероятно, неотзывчивость сохранится от часа до суток или дольше. Когда она наконец прорывается, становится явной интенсивная амбивалентность его чувств к матери. Наблюдаются буря чувств, сильное цепляние, а когда мать оставляет его, даже на мгновение, — острая тревога и ярость. С этого момента в течение недель или месяцев ребенок может нетерпеливо требовать от матери, чтобы она была рядом, и гневно упрекать ее за отсутствие. Однако если ребенок был разлучен с ней более шести месяцев или разлуки повторялись, так что он достиг продвинутой стадии отчуждения, есть опасность, что он может остаться отчужденным навсегда и никогда не восстановит привязанность к родителям[83]. Теперь при интерпретации этих данных и их соотнесении с психопатологией ключевое понятие — скорбь (mourning). Действительно, есть веские основания полагать, что описанная последовательность реакций — протест, отчаяние и отчуждение — в том или ином варианте характерна для всех форм скорби. Вслед за неожиданной утратой, по-видимому, всегда наступает фаза протеста, во время которой понесший утрату человек стремится — в реальности или в мыслях и чувствах — вернуть утраченного человека[84] и упрекает за то, что тот его покинул. На этой и последующей фазах отчаяния чувства амбивалентны, а настроение и действия варьируются от непосредственного ожидания, выраженного в гневном требовании возвращения человека, до отчаяния, выраженного в тихой тоске — или даже не выраженного вовсе. Чередование надежды и отчаяния может продолжаться долгое время, но в конце концов развивается определенная степень эмоционального отчуждения от утраченного человека. После дезорганизации, пережитой на фазе отчаяния, поведение реорганизуется с учетом постоянного отсутствия человека. Хотя эта картина здорового горевания не совсем привычна для психиатров, доказательства ее истинности представляются убедительными[85].

Если этот взгляд верен, реакции маленьких детей при помещении в больницу или интернат должны рассматриваться как варианты базовых процессов горевания. По-видимому, независимо от возраста возникают одни и те же реакции и в одной и той же последовательности. Как и взрослые, младенцы и маленькие дети, потеряв любимого человека, испытывают горе и проходят через периоды скорби[86]. Похоже, существуют лишь два взаимосвязанных различия. Одно заключается в том, что у маленьких детей временной масштаб сокращен, хотя и в гораздо меньшей степени, чем иногда считалось. Другое различие, в котором и кроется значимость для психиатрии, состоит в том, что в детстве процессы, ведущие к отчуждению, склонны развиваться преждевременно, поскольку они совпадают с сильной сохраняющейся тягой к утраченному лицу и гневом на него, а также маскируют их; и то и другое продолжает существовать, готовое к выражению, на бессознательном уровне. Из-за этого преждевременного отчуждения процессы скорби в детстве обычно[87] принимают такое течение, которое у детей старшего возраста и взрослых считается патологическим.

Как только мы признаём, что сепарация маленького ребенка от любимой материнской фигуры обычно провоцирует процессы горевания патологического типа, мы получаем возможность соотнести наши выводы с результатами многих других исследований. С одной стороны, это выводы ученых, которые приняли горе взрослых в качестве отправной точки для изучения психопатологии[88]. С другой — работы более многочисленных исследователей, которые следовали традиционной схеме психиатрических изысканий: начинали с больного пациента и пытались распознать, какие предшествующие события имели причинную значимость, и выдвигали гипотезу, что утрата любимого человека в некотором роде патогенна.

Исследования, указывающие на утрату любимого человека как на вероятный патогенный фактор, бывают нескольких видов. Во-первых, многие работы основаны на «Скорби и меланхолии» Фрейда[89] и связывают психиатрический синдром относительно острого начала (такой как тревожное состояние, депрессивное расстройство или истерия) с более или менее недавней тяжелой утратой и постулирующие следующее: клиническую картину следует понимать как результат того, что горевание приняло патологическое течение. Во-вторых, существуют почти столь же многочисленные исследования, которые связывают психиатрический синдром более хронического характера (например, склонность к эпизодической депрессии или трудности в переживании чувств) с утратой в подростковом возрасте или раннем детстве пациента. В-третьих, имеется обширная психоаналитическая литература, которая стремится связать предрасположенность к психическим заболеваниям в более позднем возрасте с некой неудачей психического развития в раннем детстве. В-четвертых, уже есть множество публикаций, показывающих повышенную частоту детских утрат в жизни тех, у кого впоследствии развиваются психические заболевания; и, наконец, поразительное наблюдение, что индивиды склонны заболевать психическими расстройствами в том возрасте, который, по-видимому, определяется эпизодом из их детства, когда они пережили утрату родителя, — так называемые реакции годовщины.

Разумеется, в одной главе невозможно системно обсудить релевантность данных, полученных из каждого источника. Максимум, что можно сделать, — привлечь несколько типичных исследований из каждой области (исключая реакции годовщины) и кратко указать, как эти выводы, по-видимому, согласуются друг с другом. Однако, поскольку тезис строится вокруг природы процессов, действующих при скорби, особенно тех, что присутствуют в первой фазе, необходимо уделить им дополнительное внимание.

Не все осознают, что гнев — непосредственная, распространенная и, возможно, неизбежная реакция на утрату. Вместо того чтобы указывать на патологическое течение скорби (это точка зрения, предложенная Фрейдом и довольно широко распространенная), гнев, в том числе на утраченного человека, согласно имеющимся данным, — неотъемлемая часть реакции горевания. Функция его, по-видимому, заключается в том, чтобы придать энергии напряженным усилиям, направленным на то, чтобы вернуть утраченного человека и убедить, чтобы он (или она) больше никогда нас не покидал; это отличительные признаки первой фазы скорби. Поскольку этой фазе до сих пор уделялось мало внимания, но она представляется решающей для понимания психопатологии, необходимо исследовать ее более полно.

Поскольку в случаях смерти гневная попытка вернуть утраченного человека явно тщетна, возникла тенденция рассматривать ее как патологическую. Я считаю это ошибкой. Данные свидетельствуют о том, что открытое выражение этого мощного побуждения — каким бы нереалистичным и безнадежным оно ни было — отнюдь не патологично, а служит необходимым условием для того, чтобы горевание протекало по здоровой модели. Похоже, что только после того, как были предприняты все усилия для возвращения утраченного человека, индивид готов признать поражение и заново сориентироваться в мире, в котором любимый человек принят как безвозвратно отсутствующий. Протест, включающий гневное требование о возвращении человека и упреки в его адрес за отсутствие, — такая же часть реакции взрослого на утрату, особенно внезапную, как и реакции маленького ребенка.

Это может показаться загадкой. Как получается, что подобные требования и упреки высказываются даже тогда, когда человека явно невозможно вернуть? К чему такая вопиющая нереалистичность? На это, думаю, есть хороший ответ: он исходит из эволюционной теории.

Во-первых, обзор поведенческих реакций на утрату, демонстрируемых птицами, низшими млекопитающими и приматами, позволяет предположить, что они имеют древние биологические корни. Это пока не слишком хорошо задокументировано, однако доступная информация показывает, что многие, если не все черты, описанные у людей — тревога и протест, отчаяние и дезорганизация, отчуждение и реорганизация, — правило и для многих других видов[90].

Во-вторых, нетрудно понять, почему эти реакции должны были развиться в ходе эволюции. В дикой природе потеря контакта с непосредственной семейной группой крайне опасна, особенно для детенышей. Поэтому в интересах как безопасности индивида, так и размножения вида необходимы прочные узы, связывающие членов семьи или расширенной семьи; а это требует, чтобы на любую разлуку, какой бы краткой она ни была, следовала немедленная, автоматическая и мощная реакция, направленная как на возвращение семьи (особенно того ее члена, к которому привязанность наиболее сильна), так и на то, чтобы отбить у него охоту уходить снова. Именно поэтому, как предполагают ученые, унаследованные детерминанты поведения (часто называемые инстинктивными) эволюционировали так, что стандартной реакцией на утрату любимых людей стали побуждения сначала вернуть, а затем отчитать их. Но если такие побуждения — автоматические реакции, встроенные в организм, следовательно, они будут вступать в действие в ответ на любую утрату, без различий между действительно обратимыми и статистически редкими необратимыми. Именно такая гипотеза, на мой взгляд, объясняет, почему человек, понесший утрату, обычно испытывает непреодолимое побуждение вернуть ушедшего, даже когда знает, что попытка безнадежна, и упрекать, даже зная, что это иррационально.

Если же ни тщетная попытка вернуть утраченного человека, ни гневные упреки в его адрес за уход — не признаки патологии, чем же патологическое горевание отличается от здорового? Изучение данных свидетельствует о том, что одна из главных характеристик патологического горевания — неспособность открыто выразить эти побуждения вернуть и отчитать утраченного человека, со всей тягой к нему и гневом на него. Вместо открытого выражения, пусть бурного и безрезультатного, но все же ведущего к здоровому исходу, побуждения вернуть и упрекнуть со всей их амбивалентностью чувств оказываются отщепленными и вытесненными. С этого момента они продолжают существовать как активные системы внутри личности, но, будучи не в состоянии найти открытое и прямое выражение, начинают влиять на чувства и поведение странными и искаженными способами. Отсюда проистекают многие формы расстройств характера и невротических заболеваний.

Приведу краткую иллюстрацию одной из таких форм: этот случай был описан Хелен Дойч[91]. Когда мужчина пришел на психоанализ в возрасте слегка за тридцать, у него не было явных невротических проблем. Клиническая картина, однако, показывала «деревянный» и бесчувственный характер. Хелен Дойч описывает, как «он демонстрировал полную блокировку аффекта без малейшего понимания этого… У него не было любовных отношений, дружбы, реальных интересов. На все виды опыта он выдавал одну и ту же тусклую и апатичную реакцию. Не было ни стремлений, ни разочарований. Не было ни реакций горя при утрате близких: ни недружелюбных чувств, ни агрессивных импульсов». Как сформировалась эта опустошенная и искалеченная личность? В свете гипотезы о детской скорби история жизни вместе с материалом, полученным в ходе анализа, позволяют нам построить правдоподобное объяснение.

Во-первых, вот его история: когда ему было пять лет, умерла его мать, и сообщалось, что он отреагировал на ее утрату без каких-либо чувств[92]. Более того, с тех пор он не сохранил никаких воспоминаний о событиях, предшествовавших ее смерти. Во-вторых, вот материал анализа: он описывал, как несколько лет в позднем детстве он обычно оставлял дверь своей спальни открытой «в надежде, что к нему придет большая собака, будет очень добра к нему и исполнит все его желания». С этой фантазией было связано яркое детское воспоминание о суке, которая оставила своих щенков одних и беспомощных, когда умерла вскоре после их рождения. Хотя в этой фантазии скрытая тоска по утраченной матери кажется очевидной, она не выражена напрямую. Вместо этого все воспоминания о матери исчезли из сознания, а поскольку сознательные аффекты по отношению к ней можно было различить, они стали враждебными.

Для объяснения хода развития в этом случае я выдвигаю гипотезу (и она не сильно отличается от гипотезы Хелен Дойч), что после смерти матери, вместо того чтобы выразить побуждение вернуть мать и гнев на нее за то, что она его покинула, его горевание стремительно трансформировалось в состояние отчуждения. При этом тяга и гнев оказались запертыми внутри него, потенциально активными, но отрезанными от мира, и лишь остаток его личности был свободен для дальнейшего развития. В результате он вырос глубоко обедненным. Если эта гипотеза верна, задача лечения — помочь пациенту восстановить его латентную тоску по утраченной матери и его скрытый гнев на нее за то, что она покинула его, иными словами — вернуться к первой фазе горевания со всей ее амбивалентностью чувств, которая во время утраты была либо пропущена, либо скомкана. Опыт многих аналитиков, хорошо проиллюстрированный в статье Натана Рута[93], подсказывает, что только таким путем подобного человека можно вернуть к жизни чувств и привязанностей.

Веское подтверждение этой гипотезы дают наши наблюдения за маленькими детьми, разлученными с матерями и лишенными посещений, особенно то, что мы знаем о ранних стадиях отчуждения, следующих за протестом и отчаянием. Как только разлученный ребенок входит в фазу отчуждения, он, кажется, больше не поглощен мыслями об отсутствующей матери и вместо этого удовлетворительно адаптируется в новом окружении. Когда мать приходит за ним, он вовсе не приветствует ее, а, кажется, едва узнает, и вместо того чтобы льнуть к ней, остается отстраненным и неотзывчивым; это состояние большинство матерей находят мучительным и непостижимым. Но если разлука длилась не слишком долго, это состояние обратимо, и особый интерес представляет именно то, что происходит после перемены.

После того как ребенок пробудет с матерью несколько часов или дней, отчужденное поведение сменяется не только всей прежней привязанностью, но и значительно более интенсивной. Из этого ясно, что во время отчуждения узы, связывающие его с матерью, не угасли тихо, как предполагает Анна Фрейд (1960)[94], и не произошло простого забывания. Напротив, данные показывают, что в фазе отчуждения реакции, которые привязывают ребенка к матери и побуждают его стремиться вернуть ее, подвергаются защитному процессу. Каким-то образом они удаляются из сознания, но остаются латентными и готовы вновь активизироваться, с высокой интенсивностью, когда обстоятельства изменятся[95]. Это означает, что у младенцев и маленьких детей опыт разлуки обычно запускает защитные процессы, которые приводят к тому, что и тоска по утраченному человеку, и упреки за уход становятся бессознательными. Иначе говоря, в раннем детстве ответом на утрату становятся процессы горевания, которые обычно принимают такое течение, которое у взрослых считается патологическим.

Тут возникает вопрос: отличаются ли по своей природе защитные процессы, столь поразительные после утраты в детстве, от того, что наблюдается при здоровом горевании, или же они встречаются и при здоровом горевании, но с некоторыми отличиями в форме или времени. Данные свидетельствуют о том, что они действительно встречаются[96], но в здоровом процессе их наступление отложено. В результате остается достаточно времени, чтобы выразить побуждения вернуть утраченного человека и упрекнуть его, так что, сталкиваясь с неудачами, они постепенно отбрасываются (в терминах теории научения — угасают). С другой стороны, в детстве (и при патологическом горевании в более поздние годы), по-видимому, наблюдается ускорение развития защитных процессов. В результате побуждения вернуть и упрекнуть утраченного человека не имеют шанса угаснуть и сохраняются, причем с серьезными последствиями.

Посмотрим, насколько применимы эти идеи к пациенту Хелен Дойч. После смерти его матери, когда ему было пять лет, похоже, и тоска, и гнев исчезли из его сознательного «Я». Однако фантазия о визите собаки показывает, что они сохранялись на бессознательном уровне. Это, а также другие случаи, позволяет предположить: даже будучи угасшими, и его любовь, и его гнев оставались направленными на возвращение умершей матери. Таким образом, запертые на службе у безнадежного дела, они были потеряны для развивающейся личности. С потерей матери он утратил свою чувственную жизнь.

Для обозначения действующих процессов используются два общепринятых технических термина: фиксация и вытеснение. Бессознательно ребенок остается фиксированным на утраченной матери: его побуждения вернуть ее и упрекать ее, а также связанные с ними амбивалентные эмоции подверглись вытеснению.

Другой защитный процесс, тесно связанный с вытеснением и являющийся его альтернативой, также может возникать после утраты. Это «расщепление “Я”»[97]. Суть его в следующем: одна часть личности, тайная, но сознательная, отрицает, что человек действительно потерян, и утверждает, что с ним все еще есть связь или что он скоро вернется; а другая часть личности при этом разделяет с друзьями и родственниками знание о том, что человек потерян безвозвратно. Эти две части, какими бы несовместимыми они ни казались, могут сосуществовать в течение многих лет. Как и вытеснение, расщепление «Я» приводит к психическим заболеваниям.

Почему в одних случаях часть, все еще жаждущая вернуть утраченного человека, должна быть сознательной, а в других — бессознательной, неясно. Неясны и условия, которые приводят одних осиротевших детей к удовлетворительному развитию, а других — нет[98]. Эту проблему изучает Джозефина Хилгард[99]. Однако несомненным представляется то, что стремительное начало защитных процессов — вытеснения или расщепления — с результирующей фиксацией запускается в детстве гораздо легче, чем в более зрелые годы. В этом, полагаю, кроется главное объяснение того, почему и как опыт утраты в раннем детстве приводит к дефектному развитию личности и предрасположенности к психическим заболеваниям.

Следовательно, моя гипотеза состоит в том, что у маленького ребенка опыт разлуки с материнской фигурой особенно склонен вызывать психологические процессы такого рода, которые столь же критичны для психопатологии, как воспаление и образующаяся в результате него рубцовая ткань — для физиопатологии. Это не означает, что неизбежным результатом становится искалеченная личность; однако, как и в случае, например, ревматической лихорадки, слишком часто образуется «рубцовая ткань», которая в дальнейшем приводит к более или менее тяжелой дисфункции. Рассматриваемые процессы, по-видимому, представляют собой патологические варианты тех, что характеризуют здоровую скорбь.

Эта теоретическая позиция тесно перекликается со многими другими, уже существующими в данной области, однако представляется отличной от них. Ее сила — в соотнесении патологических реакций, с которыми мы сталкиваемся у более взрослых пациентов, с реакциями на утрату, которые можно наблюдать в раннем детстве. Тем самым мы можем надежнее отследить связь между психиатрическими состояниями позднего возраста и детским опытом. Теперь обратимся к сравнению этой формулировки с некоторыми из ее предшественниц.

В XX веке ряд психоаналитиков и психиатров стремились связать воедино психические заболевания, утрату любимого человека, патологическое горевание и детский опыт. Почти все они брали в качестве отправной точки больного пациента.

Еще в XIX веке Фрейд впервые озвучил идею о том, что и истерия, и меланхолия — проявления патологического горевания после относительно недавней тяжелой утраты[100], а в начале XX века, в работе «Скорбь и меланхолия», выдвинул эту гипотезу системно[101]. С тех пор появилось множество других исследований, которые так или иначе подтверждают ее[102]. Клинический опыт и изучение фактов практически не оставляют сомнений в истинности главного утверждения: многие психические заболевания представляют собой выражение патологического горевания, — а также в том, что такие заболевания включают многие случаи тревожных состояний, депрессивных расстройств и истерии и несколько видов расстройства характера. Очевидно, что здесь была открыта большая и важная область; для ее полного исследования требуется гораздо больше работы.

Полемика начинается, когда мы исследуем, почему одни индивиды реагируют на утрату этими патологическими способами, а другие — нет. И именно к числу гипотез, стремящихся объяснить происхождение такой дифференцированной реактивности, относится и та, которую выдвигаю я.

Гипотеза, повлиявшая на всех более поздних исследователей психологической ориентации, была намечена Карлом Абрахамом[103]. В результате анализа нескольких меланхолических пациентов он пришел к выводу, что «меланхолическая депрессия проистекает из неприятных переживаний в детстве пациента». Поэтому он постулировал, что в детстве меланхолики страдали от «первичной паратимии». Однако в своих публикациях Абрахам никогда не использовал слова «горе» и «скорбь»; также неясно, признавал ли он, что для маленького ребенка опыт потери матери (или ее любви) на самом деле становится тяжелой утратой.

С тех пор ряд других психоаналитиков, пытаясь проследить детские корни депрессивных заболеваний и личностей, склонных к их развитию, обращали внимание на переживания несчастья в ранние годы жизни пациентов. Однако если не считать традиции теоретизирования, инициированной Мелани Кляйн, немногие концептуализировали эти переживания в терминах тяжелой утраты и патологического горевания. Тем не менее когда мы приступаем к изучению опыта, на который они ссылаются, кажется очевидным, что именно эта система отсчета лучше всего подходит для него. В качестве примеров я приведу трех пациентов, описанных в литературе.

В работе Г. Герё (1936 год)[104] сообщается о двух пациентах, страдающих депрессией. Один из них, согласно заключению исследователя, в детстве «голодал без любви»; другой был отправлен в интернат и вернулся домой только в три года. Оба демонстрировали сильную амбивалентность по отношению к любому человеку, которого любили, — и это состояние, по мнению Герё, можно было проследить до раннего опыта. Во втором случае речь шла как о фиксации на матери, так и о неспособности простить ее за разлуку. Эдит Якобсон в своих обширных трудах по психопатологии депрессии регулярно упоминала пациентку Пегги, работу с которой она описывает в двух статьях[105]. При обращении Пегги, 24 лет, находилась в состоянии тяжелой депрессии с самоповреждающими импульсами и деперсонализацией; симптомы были спровоцированы утратой, фактически потерей возлюбленного. Детский опыт, на который Якобсон делает основной упор, имел место, когда Пегги было три с половиной года. В это время ее мать легла в больницу, чтобы родить нового ребенка, а она и ее отец остались с бабушкой по материнской линии. Начались ссоры, и отец уехал. «Ребенок остался один, разочарованный отцом и с нетерпением ожидающий матери. Однако та вернулась с младенцем». Пегги вспоминала, что чувствовала в то время: «Это была не моя мама, а другой человек» (это чувство, как мы знаем, нередко встречается у маленьких детей, разлученных с матерями на несколько недель). Эдит Якобсон считала, что вскоре после этого «маленькая девочка сорвалась в свою первую глубокую депрессию».

Конечно, можно поставить под сомнение как то, были ли события раннего детства этих пациентов точно воспроизведены в памяти, так и то, были ли аналитики правы, приписывая им столь большую значимость для эмоционального развития своих пациентов. Но если мы примем (а я склоняюсь именно к этому) и достоверность событий, и их значимость[106], полагаю, концепция патологического горевания лучше всего подойдет для описания реакций пациента в то время, а также для того, чтобы связать событие детства с психическим заболеванием во взрослой жизни. Однако ни один из авторов не использует эту концепцию. Оба применяют такие понятия, как «разочарование» и «утрата иллюзий», которые, по-видимому, имеют другое значение.

Несколько других аналитиков, хотя так или иначе и осознавали патогенную роль таких событий в детстве, также не отождествляют реакцию ребенка на утрату с гореванием. Один из них — Рональд Фэйрберн[107]. Второй — Эрвин Штенгель, который в исследованиях компульсивного бродяжничества[108] обращает особое внимание на побуждение вернуть утраченный объект. Третий — это я сам в моих ранних работах[109]. Другие — это Анна Фрейд[110] и Рене Спитц[111]: оба, оспаривая представление о том, что младенцы и маленькие дети горюют, исключили гипотезу о том, что невротическое и психотическое развитие характера иногда становится результатом того, что горевание в детстве приняло патологическое течение.

Главной причиной того, почему реакция ребенка на утрату так часто не отождествляется со скорбью, по-видимому, стала традиция, ограничивающая понятие «скорби» процессами, имеющими здоровый исход. Такой подход, как и любой другой, допустим, но имеет серьезный недостаток: логически становится невозможным обсуждать любые варианты горевания, которые могут казаться патологическими.

Трудности, порождаемые таким словоупотреблением, иллюстрируются в статье Хелен Дойч «Отсутствие горя»[112] (я уже цитировал ее). В ее публикации есть твердое признание как центрального места детской утраты в возникновении симптомов и отклонений характера, так и защитного механизма, который вслед за утратой может привести к отсутствию аффекта. Дойч соотносит этот механизм с гореванием, однако он представлен скорее как альтернатива, чем как патологический вариант. На первый взгляд это различие может показаться лишь терминологическим, но на самом деле оно гораздо существеннее. Ведь рассматривать защитный процесс, следующий за детской утратой, как альтернативу скорби, означает упускать из виду то, что схожие защитные процессы, но меньшей интенсивности и более позднего начала, входят и в здоровое горевание, а также то, что патологичны не столько сами защитные процессы, сколько их интенсивность и преждевременность их начала.

Фрейд, с одной стороны, глубоко интересовался патогенной ролью скорби, а с другой — особенно в последние годы — также осознавал патогенную роль детской утраты, но, по-видимому, так и не указал на детскую скорбь и ее предрасположенность принимать патологическое течение как на концепции, связывающие эти два набора идей воедино. Это хорошо видно в его обсуждении расщепления «Я» в защитном процессе, которому он уделял особое внимание в конце жизни[113].

В одной из своих работ на эту тему Фрейд описывает двух пациентов, у которых расщепление «Я» последовало за утратой отца. «Из анализа двух молодых мужчин я узнал, что оба они не приняли к сведению смерть любимого отца, один в два года, другой в десять лет… однако, ни одни из них двоих не развил у себя психоза. Таким образом, Я отклонило несомненно значительный пласт реальности…» Однако «в их душевной жизни был не только тот поток, который не признал смерть отца, но и другой, который всецело учел этот факт; друг рядом с другом существовали две установки: верная желанию и верная реальности»[114]. Однако в этой и родственных работах Фрейд не связывает свое открытие таких расщеплений «Я» ни с патологией скорби в целом, ни с детской скорбью в частности. Тем не менее он признал их нередкими последствиями тяжелых утрат, перенесенных в раннем возрасте. «Я подозреваю, — замечает он при обсуждении своих находок, — что подобные случаи отнюдь не редки в детстве». Недавние статистические исследования, как мы видим, показывают, что его подозрение было обоснованным.

Таким образом, литература показывает: несмотря на приписывание большой патогенной значимости утрате родителя и потере любви, в основной традиции психоаналитического теоретизирования происхождение патологической скорби и последующего психического заболевания у взрослого не связывается со склонностью процессов скорби принимать патологическое течение, когда они возникают после утраты в младенчестве и раннем детстве.

Я полагаю, что установление этой связи было главным вкладом Мелани Кляйн[115]. По ее словам, младенцы и маленькие дети горюют и проходят через фазы депрессии, и их способы реагирования в такие моменты определяют, как в дальнейшей жизни они будут реагировать на новые утраты. Определенные методы защиты следует понимать как «направленные против “тоски” по утраченному объекту». В этом отношении мой подход схож с ее подходом. Однако есть различия в интерпретации конкретных событий, которые считаются важными, возраста, в котором они предположительно происходят, а также природы и происхождения тревоги и агрессии.

Утраты, которые Мелани Кляйн назвала предположительно патогенными, относятся к первому году жизни и в основном связаны с кормлением и отлучением от груди. Агрессия рассматривается как выражение инстинкта смерти, а тревога — как результат его проекции. Я не нахожу это убедительным. Во-первых, доказательства, которые она выдвигает относительно подавляющей важности первого года жизни и отлучения от груди, при ближайшем рассмотрении далеко не впечатляют[116]. Во-вторых, ее гипотезы относительно агрессии и тревоги нелегко вписать в рамки биологической теории[117]. Думаю, именно потому, что многие находят неправдоподобными усложнения, которыми Мелани Кляйн окружила гипотезу о роли детской скорби, принимают ее подход неохотно. Это прискорбно.

Поэтому моя позиция такова: хотя я не считаю детали теории депрессивной позиции Мелани Кляйн удовлетворительным способом объяснения того, почему индивиды развиваются столь разнообразными путями, что одни реагируют на позднейшую утрату здоровым гореванием, в то время как другие — патологичным в той или иной форме, я считаю, что ее теория содержит семена очень продуктивного способа упорядочивания данных. Альтернативные разработки, которым, по моему мнению, благоприятствуют факты, заключаются в том, что наиболее значимый объект, который может быть утрачен, — не грудь, а сама мать (и иногда отец); что уязвимый период не ограничивается первым годом, а распространяется на ряд лет детства (как считал и сам Фрейд[118]); и что утрата родителя порождает не только первичную сепарационную тревогу и горе, но и процессы скорби, в которых агрессия, функция которой — достичь воссоединения, играет главную роль. Опираясь на факты, эта формулировка имеет дополнительное достоинство: она легко вписывается в биологическую теорию.

Какими бы существенными ни были различия между точкой зрения Мелани Кляйн и моей, во многом мы согласны. Мы оба принимаем в качестве основной гипотезы, что процессы скорби именно в эти ранние годы, а не позже, более склонны принимать патологическое течение и тем самым способствовать предрасположенности индивида таким образом реагировать на утраты впоследствии. Версия этой теории, которую я сейчас выдвигаю, представляется совместимой со многими клиническими материалами, опубликованными в литературе и уже упомянутыми. Сюда входят случаи расщепления «Я», описанные Фрейдом, случаи компульсивного бродяжничества у Штенгеля, депрессивные пациенты Абрахама, Герё и Якобсон, а также пациенты с дефектами характера, описанные Дойч, Кляйн, Фэйрберном и мною. Это также согласуется с многочисленными исследованиями, которые показывают, что частота детских утрат в жизни пациентов, страдающих психическими заболеваниями и дефектами характера, значительно выше, чем в общей популяции. [Поскольку статистические данные до 1967 года представлены в следующей главе, те, что были в первоначальной версии этого материала, опущены. Однако некоторые комментарии сохранены.]

Тем не менее при рассмотрении релевантности статистических данных для моего аргумента могут возникнуть сомнения. Во-первых, мы должны остерегаться ошибки post hoc ergo propter hoc («после этого — значит по причине этого»). Во-вторых, даже если мы правы, утверждая причинную связь между ранней утратой и последующим заболеванием, из этого не следует, что она всегда опосредована патологическими процессами, описанными ранее. Действительно, существуют два других типа процессов, которые почти наверняка в некоторых случаях вызывают патологию. Один из них — процесс отождествления с родителями, неотъемлемая часть здорового развития — но часто приводящая к проблемам после того, как один из них умирает[119]. Другой тип вызывается выжившим родителем, вдовой или вдовцом, чье отношение к ребенку может измениться и стать патогенным.

Есть еще одна потенциальная проблема. Даже если действительно отмечается повышенная частота смерти родителей в детских историях индивидов, склонных впоследствии развивать определенные типы личности и определенные формы заболеваний, абсолютная частота таких случаев низка. Как же объяснить остальные случаи? Вариантов несколько.

Прежде всего, чтобы обосновать свой аргумент твердыми доказательствами, я намеренно ограничился в основном частотой смерти родителей. Если включить другие причины утраты в ранние годы, процент затронутых случаев значительно возрастает. Более того, для многих случаев, где не было эпизода фактического пространственного разлучения ребенка с родителем, часто есть доказательства того, что имело место разлучение иного и более или менее серьезного рода. Отвержение, утрату любви (возможно, при появлении нового ребенка или из-за депрессии матери), отчуждение от одного родителя другим и иные подобные ситуации объединяет потеря ребенком родителя как объекта любви и привязанности. Если понятие утраты расширить, чтобы охватить потерю любви, эти случаи больше нельзя назвать исключительными.

Однако кажется маловероятным, что такое расширение охватит все случаи, подпадающие под соответствующие психиатрические синдромы. Если это окажется правдой, необходимо искать другое объяснение для тех случаев, которые не учтены данной гипотезой. Возможно, при ближайшем рассмотрении клиническая картина таких случаев окажется существенно отличной от тех, что учтены. Или же клинические состояния могут оказаться по сути схожими, но патологические процессы, действующие в неучтенных случаях, были инициированы событиями иного рода. Пока эти и другие возможности не будут исследованы, проблемы останутся. Однако, поскольку редко существует простая связь между синдромом, патологическим процессом и патогенным опытом, эти проблемы ничем не отличаются от тех, что постоянно возникают в других областях медицинских исследований.

Вероятно, подавляющее большинство исследований в области психиатрии по-прежнему начинается с конечного продукта — больного пациента — и стремится распутать последовательность событий, психологических и физиологических, которые, по-видимому, привели к его заболеванию. Возникает ряд гипотез, наводящих на размышления, но, как и у любого метода исследования, здесь есть свои ограничения. Один из признаков развивающейся науки — использование как можно большего числа методов, которые можно разработать. Когда в соматической медицине исследования были расширены и стали включать систематическое изучение того или иного вероятного патогена и его последствий, был собран богатый урожай знаний. Возможно, недалек тот день, когда это станет возможным и в психиатрии.

В силу своих практических и научных последствий изучение реакций на потерю материнской фигуры в ранние годы остается многообещающим. С точки зрения практики есть вероятность того, что мы сможем разработать меры предотвращения по крайней мере некоторых форм психического нездоровья. Для науки же открываются возможности, проистекающие из выявления потенциально патогенного события детства, которое может быть четко определено и последствия которого для развивающейся личности можно систематически изучать путем прямого наблюдения.

Разумеется, есть веские основания полагать, что, помимо утраты, существует множество других событий детства, которые также способствуют развитию нарушений личности и психических заболеваний. Примерами можно считать ситуации, когда ребенок подвергается воздействию того или иного родительского отношения, которые уже давно стало предметом озабоченности и терапевтических усилий в детских психиатрических клиниках. Исследовательская задача состоит в том, чтобы, во-первых, определить событие или последовательность событий; во-вторых, найти выборку случаев, в которых это происходит, чтобы изучить влияние на психологическое развитие; и, наконец, соотнести процессы, запущенные этим событием, с присутствующими у пациентов с выраженным заболеванием. У такого расширения исследований есть далекоидущие последствия.

[120]

Семейные врачи, священники и проницательные люди, далекие от науки, давно знают: мало какие удары по человеческому духу так же сильны, как потеря близкого и дорогого человека. Традиционная мудрость гласит, что горе способно сломить нас и можно умереть от разбитого сердца; она также знает, что отвергнутый возлюбленный склонен совершать поступки, безрассудные или опасные для него и окружающих. Известно и то, что люди не испытывают ни любви, ни горя по отношению к любому другому человеку, только к одному или нескольким. Ядром того, что я называю «аффективной связью»[122], можно назвать влечение, которое один индивид испытывает к другому.

В первой половине XX века науке было мало что сказать по этому поводу. Ученые-экспериментаторы, придерживающиеся традиций физиологии или теории научения Халла, никогда не проявляли интереса к аффективным связям, а иногда говорили и действовали так, словно их вовсе не существует. Психоаналитики, напротив, давно признали огромную важность аффективных связей в жизни и проблемах пациентов, однако не спешили с разработкой адекватной научной концепции, в рамках которой можно было бы понять формирование, поддержание и разрыв таких связей. Этот вакуум заполнили этологи, начав с классической работы Лоренца «Компаньон в мире птиц»[123], продвигаясь через множество экспериментов по импринтингу[124] к исследованиям поведения привязанности у приматов[125] и вдохновляя психологов на аналогичные исследования на людях[126].

Прежде чем обсуждать последствия разрыва связей, уместно сделать замечание об их формировании и распространенности. Упомянутые работы показывают, что сильные и устойчивые связи — правило для очень многих видов, даже если они не универсальны для всех птиц и млекопитающих. Типы образуемых связей разнятся; наиболее распространены связи между одним или обоими родителями и их потомками, а также взрослыми особями противоположного пола. У млекопитающих, включая приматов, первой и наиболее устойчивой обычно оказывается связь между матерью и детенышем, которая часто сохраняется и во взрослой жизни. Благодаря всем этим работам теперь можно рассматривать сильные и устойчивые аффективные связи, создаваемые людьми, со сравнительно-эволюционной точки зрения.

Образование аффективных связей — результат социального поведения каждого представителя вида, которое меняется в зависимости от того, с какой другой особью своего вида он взаимодействует; это, разумеется, подразумевает способность узнавать индивидов. Каждый член связанной пары стремится оставаться в близости к другому и вызывать у партнера поведение, направленное на сохранение близости; а индивиды, не имеющие такой связи, не проявляют подобных тенденций. Более того, когда два индивида не связаны друг с другом, один часто оказывает сильное сопротивление любой попытке сближения, которую может предпринять другой. Примеры — отношение родителя к приближению чужого детеныша или самца к приближению другого самца.

Важная черта аффективной связи заключается в том, что два партнера стремятся оставаться в близости друг к другу. Если по какой-либо причине они оказываются разлучены, каждый из них рано или поздно начнет искать другого, чтобы восстановить близость. Любая попытка третьей стороны разделить связанную узами пару встречает яростное сопротивление: нередко более сильный партнер нападает на вторгшегося, а более слабый спасается бегством или, возможно, цепляется за более сильного партнера. Очевидные примеры — ситуации, когда чужак пытается отнять детеныша у матери (например, теленка у коровы) или отделить самку от самца в связанной гетеросексуальной паре (например, гусыню от гусака).

Как ни парадоксально, поведение агрессивного типа играет ключевую роль в поддержании аффективных связей. Оно принимает две различные формы: во-первых, нападение на чужаков и их отпугивание; во-вторых, наказание заблудшего партнера, будь то жена, муж или ребенок. Существуют доказательства того, что значительная доля агрессивного поведения загадочного и патологического характера берет свое начало в одном из этих двух механизмов[127].

Аффективные связи и субъективные состояния сильных эмоций, как правило, идут рука об руку, что известно каждому романисту и драматургу. Так, многие из наиболее интенсивных человеческих эмоций возникают в процессе формирования, поддержания, разрыва и восстановления аффективных связей — которые по этой причине иногда называют эмоциональными. С точки зрения субъективного опыта формирование связи описывается как влюбленность, поддержание связи — как любовь к кому-то, а потеря партнера — как горевание о ком-то. Угроза утраты вызывает тревогу, а фактическая утрата — скорбь; при этом обе ситуации, вероятно, спровоцируют гнев. И наконец, беспрепятственное сохранение связи переживается как источник безопасности, а восстановление — как источник радости. Таким образом, любой, кто занимается психологией и психопатологией эмоций, у животных или человека, вскоре сталкивается с проблемами аффективных связей: что заставляет их развиваться, для чего они нужны и особенно — какие условия влияют на форму их развития.

Поскольку психологи и психоаналитики пытались объяснить существование аффективных связей, они почти всегда ссылались на мотивы питания и секса. Так, пытаясь объяснить, почему ребенок привязывается к матери, и теоретики научения[128], и психоаналитики[129] независимо друг от друга предполагали, что это происходит, поскольку именно мать кормит малыша. В попытках понять, почему взрослые привязываются друг к другу, секс обычно рассматривался как очевидное и достаточное объяснение. Однако при тщательном изучении фактов эти объяснения оказываются несостоятельными. Сейчас существует множество доказательств того, что не только у птиц, но и у млекопитающих детеныши привязываются к материнским объектам, даже если не получают от этого источника пищу[130], и что отнюдь не все аффективные связи между взрослыми сопровождаются сексуальными отношениями; тогда как последние часто возникают независимо от каких-либо устойчивых аффективных связей.

То, что нам известно сегодня об онтогенезе аффективных связей, позволяет предположить, что они развиваются, поскольку юное существо рождается с сильной предрасположенностью приближаться к определенным классам стимулов (прежде всего знакомым) и избегать других (прежде всего странных и чуждых). Что касается функции, наблюдение за животными в дикой природе убедительно свидетельствует о том, что биологическая функция многих, если не всех связей — защита от хищников. Она столь же важна для выживания популяции, как питание или размножение, но ее обычно упускали из виду исследователи, ограниченные стенами лабораторий и интересующиеся только людьми, живущими в экономически развитых обществах.

Независимо от того, подтвердятся ли эти гипотезы дальнейшими работами, способность индивида создавать аффективные связи типа, соответствующего каждой фазе жизненного цикла его вида и его полу, так же типична для представителей видов млекопитающих, как и их способность, например, видеть, слышать, есть и переваривать пищу. И вероятно, способность к образованию связей имеет такую же высокую ценность для выживания вида, как и любая из этих других давно изученных способностей. Продуктивным оказывается подход, рассматривающий многие психоневротические и личностные расстройства людей как отражение нарушенной способности к созданию аффективных связей, вызванной либо неправильным развитием в детстве, либо последующим расстройством.

У тех, кто страдает психическими расстройствами — психоневротическими, социопатическими или психотическими, — всегда наблюдается нарушение способности к образованию аффективных связей; оно часто оказывается и тяжелым, и длительным. Хотя в некоторых случаях оно явно вторично по отношению к другим изменениям, во многих оно, вероятно, первично и проистекает из дефектов развития, которые возникли в детстве, проведенном в нетипичной семейной среде. Хотя разрыв связей, привязывающих ребенка к родителям, — не единственная форма неблагоприятного воздействия среды, это наиболее достоверно зафиксированная форма, о последствиях которой мы знаем больше всего[131].

При рассмотрении возможных причин психических расстройств в детстве детские психиатры рано осознали, что предшествующие условия, встречающиеся со значительной частотой, — либо отсутствие возможности для создания аффективных связей, либо длительные и, возможно, повторяющиеся разрывы уже созданных[132]. Хотя мнение о том, что такие условия не только ассоциируются с последующим расстройством, но и становятся его причиной, широко распространено, этот вывод остается дискуссионным.

В последние годы умножилось число исследований, посвященных частоте утрат в детстве, среди различных выборок психиатрических популяций. Поскольку эти выборки и контрольные группы формируются совершенно по-разному, критерии утраты определяются неодинаково, а из-за множества демографических и статистических подводных камней интерпретировать их непросто. Однако определенные результаты, полученные независимыми исследователями, сообщаются настолько последовательно, что мы можем быть в них уверены. Постоянно обнаруживается, что двум психиатрическим синдромам и двум типам ассоциированных симптомов предшествует высокая частота разрывов аффективных связей в детстве. Синдромы — психопатическая (или социопатическая) личность и депрессия; симптомы — стойкая делинквентность и самоповреждающие наклонности.

Психопат (или социопат) — человек, который, не будучи психотиком или умственно отсталым, настойчиво совершает: а) действия против общества, например преступления; б) действия против семьи, например пренебрежение обязанностями, жестокость, сексуальная распущенность или перверсии; в) действия против себя, например зависимости или попытки покончить с жизнью, неоднократный уход с работы. У таких людей способность создавать и поддерживать аффективные связи всегда нарушена, а нередко и вовсе отсутствует.

Чаще всего обнаруживается, что детство таких людей было омрачено смертью, разводом или раздельным проживанием родителей либо другими событиями, приведшими к разрыву связей. Причем частота таких нарушений намного выше, чем в любой другой сопоставимой группе, будь то выборка из общей популяции или пациенты с другими психиатрическими расстройствами. Например, в исследовании более тысячи последовательно обратившихся амбулаторных психиатрических пациентов моложе 60 лет А. и Б. Эрл[133] диагностировали 66 человек как социопатов и 1357 как страдающих другими расстройствами. Приняв за критерий отсутствие матери в течение полугода или более до шестого дня рождения ребенка, исследователи обнаружили частоту в 41% для социопатов и 5% для остальных.

Когда критерий расширяется, частота возрастает. Так, Майкл Крафт, Джеффри Стивенсон и Клайв Грейнджер[134] приняли в качестве критерия отсутствие матери или отца (либо обоих) до десятого дня рождения ребенка. Из 76 мужчин — пациентов специальных больниц для агрессивных психопатов — не менее 65% имели такой опыт. В исследовании нескольких контрольных групп Крафт показывает, как частота детского опыта такого рода растет вместе со степенью антисоциального поведения, демонстрируемого членами группы.

Другие исследователи, сообщившие о схожих статистически значимых результатах для групп психопатов и стойких делинквентов, — С. Несс[135], С. Грир[136], Ф. Браун и П. Эппс[137]; а для людей с зависимостями — К. Деннехи[138].

Среди психопатов высока частота рождений вне брака и перебрасывания ребенка из одного «дома» в другой. Не случайно Иэн Брэйди, совершивший «убийства на болотах», был одним из таких людей.

Еще одна группа, демонстрирующая заметно повышенную частоту утрат в детстве, — пациенты с саморазрушительным (аутоагрессивным) поведением: те, кто совершает попытки самоубийства и те, чьи попытки привели к летальному исходу[139]. Утраты чаще всего происходили в первые пять лет жизни и были вызваны не только смертью родителя, но и другими долговременными причинами, в частности рождением вне брака и разводом. В этом смысле такие пациенты, как правило, напоминают социопатов и, как вы увидите позже, отличаются от депрессивных больных.

Из многих исследований, в которых сообщается об очень высокой частоте детских утрат среди лиц, совершивших попытку самоубийства[140], С. Грир, Дж. Ганн и К. Коллер[141], пожалуй, наиболее тщательно контролировали процесс. Серия из 156 таких случаев сравнивалась с сопоставимыми по численности выборками несуицидальных психиатрических пациентов, а также хирургических и акушерских пациентов без психиатрического анамнеза; обе контрольные группы были подобраны в соответствии с группой суицидентов по возрасту, полу, социальному классу и другим релевантным переменным. Приняв как критерий утраты непрерывное отсутствие одного или обоих родителей в течение по крайней мере двенадцати месяцев, Грир обнаружил, что такие события происходили до пятого дня рождения в три раза чаще в группе совершивших попытку самоубийства, чем в любой из контрольных групп — 26% против 9% для остальных (табл. 1).

Таблица 1. Частота утраты или непрерывного отсутствия одного или обоих биологических родителей в течение по крайней мере 12 месяцев до 15-го дня рождения

Кроме того, утраты в этой категории пациентов чаще касались обоих родителей и носили постоянный характер, а в других они чаще касались только одного родителя и были временными, вызванными такими обстоятельствами, как болезнь или работа[142].

В дальнейшем исследовании той же группы лиц, совершивших попытку самоубийства[143], было обнаружено, что те, кто пережил родительскую утрату до своего пятнадцатилетия, значимо отличались в определенных отношениях от тех, кто этого не пережил. Одно из таких различий, согласующееся с другими данными, заключается в том, что тем, кто пережил утрату в детстве, чаще ставили диагноз социопатии, чем тем, кто не пережил такой утраты (18% против 4%).

Еще одно состояние, ассоциированное со значительно повышенной частотой детских утрат, — депрессия. Однако тип пережитой утраты, как правило, отличается от распада семьи, типичного для детства психопатов и суицидентов. Во-первых, в детстве депрессивных больных утрата чаще вызвана смертью родителя, чем незаконнорожденностью, разводом или раздельным проживанием. Во-вторых, у депрессивных больных частота тяжелой утраты обычно возрастает во втором пятилетии детства, а в некоторых исследованиях — и в третьем. О результатах такого рода сообщали Ф. Браун[144], А. Мунро[145], К. Деннехи[146], а также О. Хилл и Дж. Прайс[147]. Данные указывают на то, что смерть родителя встречается в группе депрессивных больных примерно вдвое чаще, чем в популяции в целом[148].

Таким образом, теперь кажется вполне достоверным, что в нескольких группах психиатрических пациентов частота разрыва аффективных связей в детстве значимо повышена. Более поздние исследования подтверждают ранние выводы относительно повышенной частоты потери матери в раннем детстве, а также расширяют их. Для нескольких видов расстройств повышенная частота разорванных связей теперь касается также отцов и обнаруживается в период от пяти до четырнадцати лет, как и в первые пять лет. Более того, при крайних состояниях — социопатии и самоповреждающих наклонностях — вероятна не только первоначальная утрата в раннем возрасте, но и то, что человек ушел навсегда и за потерей последовала череда сменяющихся родительских фигур в жизни ребенка.

Однако продемонстрировать повышенную частоту какого-либо фактора — это одно, а доказать, что он играет причинную роль, — совсем другое. Хотя большинство авторов упомянутых исследований полагают, что повышенная частота детских утрат имеет причинную связь с последующим психическим расстройством, и существует множество клинических записей, указывающих на это[149], альтернативные объяснения также возможны. Например, повышенная частота материнской и отцовской смертности у психиатрических пациентов может быть результатом того, что их родители были старше среднего возраста на момент их рождения. В таком случае не только ранняя смерть родителя была бы более вероятной, но и существовал бы больший риск рождения потомства с неблагоприятной генетической нагрузкой. Таким образом, детерминанта, которая представляется средовой, может оказаться генетической.

Проверить эту гипотезу непросто. Для ее подтверждения требуется, во-первых, чтобы средний возраст матерей и/или отцов психиатрических пациентов на самом деле оказался выше среднего по популяции в целом; во-вторых, чтобы было показано, что старший возраст родителей оказывает неблагоприятное влияние на генетику потомства так, что вероятность психической инвалидности возрастает. Первое требование вполне может быть выполнено: полученные данные[150] предполагают, что средний возраст родителей психиатрических пациентов может превышать таковой для их социальной группы. Однако получить доказательства по второму параметру сложнее. Очевидно, для решения этого вопроса необходимо время.

Однако те, кто считает, что связь между разрывом аффективных связей в детстве и нарушением способности поддерживать их, типичным для расстройств личности в более позднем возрасте, — причинная, указывают на другие доказательства в поддержку своей гипотезы. Они касаются того, как ведут себя человеческие детеныши и приматы, когда аффективная связь разрывается в результате разлуки или смерти.

Когда маленький ребенок оказывается среди незнакомцев и без привычных родительских фигур, он не только испытывает сильный дистресс в моменте. Его дальнейшие отношения с родителями нарушаются, по крайней мере временно. Поведение двухлетних детей во время и после кратковременного пребывания в круглосуточных яслях стало предметом систематического описательного и статистического исследования, проведенного в Тавистоке Кристофом Хайнике и Илзе Вестхаймер[151]. Особого внимания заслуживает та часть их отчета, где они сравнивают поведение по отношению к матери у десяти детей, находившихся в яслях и затем вернувшихся домой, с поведением контрольной группы из десяти малышей, которые все это время оставались дома.

У разлученных детей наблюдались две формы нарушения аффективного поведения, ни одна из которых не была отмечена в контрольной группе. Одной формой стало отчуждение[152]; другой — его очевидная противоположность, а именно неотступное требование близости с матерью.

1. При первой встрече с матерью после пребывания вдали от дома с незнакомыми людьми в течение двух-трех недель двухлетний ребенок обычно остается дистанцированным и отчужденным. В первые дни разлуки он чаще всего жалобно плачет, зовя мать; когда она возвращается, он, кажется, не узнаёт или избегает ее. Вместо того чтобы броситься к ней и прижаться (как он, вероятно, сделал бы, если бы потерялся в магазине и провел в одиночестве полчаса), он часто смотрит сквозь нее и отказывается дать ей руку. Поведение, направленное на поиск близости, которое типично для аффективной связи, отсутствует, обычно к глубокому огорчению матери; так может продолжаться несколько минут или часов, но порой и несколько дней. Иногда привязанность внезапно вновь вспыхивает, но чаще возвращается медленно и постепенно. Длительность отстраненности положительно коррелирует с длительностью разлуки (табл. 2).

Таблица 2. Количество разлученных и неразлученных детей, проявивших отчужденность в первые три дня после воссоединения (или в течение эквивалентного периода)

2. Когда — как обычно бывает — поведение привязанности возобновляется, ребенок, как правило, «липнет» к матери гораздо сильнее, чем до разлуки. Ему не нравится, когда та оставляет его, и он либо плачет, либо ходит за ней по всему дому. Развитие этой фазы во многом зависит от реакции матери. Нередко возникает конфликт: ребенок требует постоянного общества матери, а она отказывает ему в этом. Это легко вызывает враждебное и негативное поведение, которое, в свою очередь, еще больше испытывает терпение матери. Из десяти разлученных детей, за которыми наблюдали Хайнике и Вестхаймер, шестеро демонстрировали сильное и устойчивое враждебное поведение по отношению к матери и негативизм после возвращения домой; у неразлученных детей его не наблюдалось (табл. 3).

Таблица 3. Количество разлученных и неразлученных детей, проявивших сильную и устойчивую враждебность к матери после воссоединения (или в течение эквивалентного периода)

Безусловно, между демонстрацией того, что связи ребенка с матерью (а часто и с отцом) теряют равновесие из-за короткой разлуки, и недвусмысленным доказательством того, что длительные или повторяющиеся разлуки причинно связаны с последующими расстройствами личности, все еще лежит большая дистанция. Однако отчуждение, типичное для маленьких детей после разлуки, имеет более чем мимолетное сходство с отстраненным поведением некоторых психопатов; при этом трудно отличить агрессивно-требовательное поведение многих маленьких детей, недавно воссоединившихся с матерью, от агрессивно-требовательного поведения многих истерических личностей. Полезен постулат о том, что в каждом типе случаев нарушенное поведение взрослого представляет собой сохранение на протяжении многих лет девиантных паттернов поведения привязанности, которые закрепились в результате разрывов связей в детстве. С одной стороны, это помогает систематизировать данные и ориентировать дальнейшие исследования; с другой — предоставляет руководящие принципы для повседневного ведения таких людей.

Для расширения наших знаний в этой области бесценной станет длинная серия экспериментов по изучению краткосрочных и долгосрочных последствий разрыва аффективной связи для поведения, учитывая возраст субъекта, характер связи, длительность и частоту разрывов, а также множество других переменных. Однако не менее очевидно, что любые подобные эксперименты на людях исключены по этическим соображениям. Поэтому нужно приветствовать сопоставимые эксперименты с участием нечеловеческих приматов. Предварительные результаты показывают, что воздействие временной потери матери (шесть дней) на шестимесячных детенышей макаки-резус — как во время, так и после разлуки — во многом похоже на воздействие на двухлетних человеческих детей[153], например: дистресс и сниженный уровень активности во время разлуки, а также исключительно сильное стремление цепляться за мать после ее окончания. Более того, реакции матери-обезьяны не отличаются от реакций женщины. Однако к концу 1960-х не было опубликовано свидетельств того, что детеныш обезьяны способен демонстрировать отчужденность, и в этом может заключаться видовое различие.

Как у человеческих, так и у обезьяньих детенышей наблюдаются очень широкие индивидуальные вариации в реакции на разрыв связи. Часть их, вероятно, обусловлена влиянием на младенца событий, происходивших во время беременности и родов. Так, Лоррейн Уко[154] обнаружила, что мальчики, у которых при рождении была зафиксирована асфиксия, гораздо более чувствительны к изменениям окружающей среды, включая разлуку с матерью, чем не имевшие таких проблем (табл. 4). Однако какая-то часть этой вариативности вполне может быть детерминирована генетически.

Таблица 4. Дистресс при временной разлуке с матерью, отцом или сиблингом у маленьких мальчиков с аноксией[155] и без нее при рождении

В самом деле, разумна гипотеза о том, что основной способ влияния генетических факторов на развитие психического здоровья и нездоровья — их воздействие на поведение, направленное на установление связей в какой степени и форме и при каких обстоятельствах индивид способен создавать и поддерживать аффективные связи и как он реагирует на разрыв связей. Исследования такого рода, возможно, позволят в будущем объединить средовые и генетические исследования поведенческих расстройств.

[156]^, [157]

Вероятно, все мы сегодня остро осознаём тревогу и дистресс, которые могут быть вызваны разлукой с любимыми людьми, глубокое и длительное горе, которое может последовать за тяжелой утратой, и те угрозы для психического здоровья, которые могут представлять эти события. Если открыть глаза, то мы увидим, что многие беды наших пациентов, которые мы призваны облегчить, по крайней мере частично, восходят к разлуке или утрате, произошедшей либо недавно, либо в более ранний период жизни. Хроническая тревога, периодическая депрессия, попытки уйти из жизни, в том числе завершенные, — одни из самых распространенных видов проблем, которые, как мы теперь знаем, восходят к подобному опыту. Более того, известно, что длительные или повторяющиеся разрывы связи «мать — дитя» в первые пять лет жизни особенно часто встречаются у пациентов, которым впоследствии ставят диагноз психопатической или социопатической личности.

Доказательства этих утверждений, особенно касающиеся существенно повышенной частоты потери родителя в детстве в выборках пациентов с этими расстройствами по сравнению с контрольными выборками, рассматриваются в другой работе[158]. Мы особенно хотим подчеркнуть: хотя утраты в первые пять лет, вероятно, особенно опасны для будущего развития личности, в более позднем возрасте они также потенциально патогенны.

Причинная связь между психологическим расстройством и разлукой или утратой в детстве, подростковом возрасте или позже уже надежно подтверждена как статистически, так и клинически, остается очень много проблем в понимании и действующих процессов, и точных условий, определяющих, будет ли исход благоприятным или нет. И все же мы не в полном неведении. Наша задача — уделить особое внимание тому, как мы можем помочь нашим пациентам любого возраста (и пережившим утрату на любом этапе жизни). Мы полагаем, что теперь способны определить некоторые принципы, на которых следует основывать нашу терапию.

Мы начнем с описания процесса горевания у взрослых, а далее перейдем к детству.

Уже есть немало достоверной информации о том, как взрослые реагируют на тяжелую утрату. Она имеется в ряде источников, в частности в публикациях Эриха Линдеманна[159] и Питера Марриса[160], а также Колина Мюррея Паркса[161]^, [162]. Хотя интенсивность горя значительно варьируется у разных людей и длительность каждой фазы также различается, существует базовая общая схема.

В своей работе 1961 года[163] я предполагал, что протекание скорби можно разделить на три основные фазы, но теперь мы понимаем, что эта нумерация упускала важную первую фазу, которая обычно кратковременна. Так что теперь список фаз выглядит следующим образом.

1. Фаза оцепенения — обычно от нескольких часов до недели, может прерываться вспышками крайне сильного дистресса и/или гнева.

2. Фаза тоски и поиска утраченной фигуры — несколько месяцев, а часто и лет.

3. Фаза дезорганизации и отчаяния.

4. Фаза реорганизации (в большей или меньшей степени).

Непосредственная реакция на известие о смерти мужа в нашем исследовании очень сильно варьировалась, а также менялась со временем. Большинство чувствовали себя ошеломленными и в разной степени неспособными принять эту новость. В одном случае эта фаза длилась дольше обычного: вдова сообщила, что, когда ей сказали о смерти мужа, она оставалась спокойной и «совсем ничего не чувствовала» — поэтому удивилась, обнаружив, что плачет. По ее словам, она сознательно избегала своих чувств, боясь, что они переполнят ее или она сойдет с ума. В течение трех недель она оставалась сдержанной и относительно спокойной, пока наконец не потеряла самообладание на улице и не разрыдалась. Вспоминая эти недели, она позже описала их как «хождение по краю черной ямы».

Многие другие вдовы сообщали, как новость поначалу не доходила до их сознания. Однако это затишье перед бурей иногда прерывалось вспышкой сильнейших эмоций: обычно страха, но часто и гнева, а в одном или двух случаях — бурной радости.

Через несколько дней или неделю-другую после утраты происходит перемена, и скорбящий начинает, пусть эпизодически, осознавать реальность утраты: это приводит к приступам сильного душевного страдания и плаксивости. Однако почти в то же время возникают сильное беспокойство, зацикленность на мыслях об утраченном человеке, часто в сочетании с ощущением его реального присутствия, и попытки интерпретировать сигналы или звуки как указание на то, что утраченный человек вернулся. Например, звук поднимаемой дверной задвижки в 5 часов вечера интерпретируется как возвращение мужа с работы, порой человек на улице ошибочно воспринимается как пропавший муж.

Некоторые или все эти особенности были обнаружены у подавляющего большинства опрошенных вдов. Поскольку о них сообщают и некоторые другие исследователи, не может быть сомнений в том, что это типичная черта горя и ни в коем случае не патология.

В своей работе 1961 года[164] я выдвинул гипотезу, что во время этой фазы скорби человек охвачен побуждением искать и вернуть утраченную фигуру. Иногда он осознаёт это побуждение, но часто нет: порой охотно поддается ему, например посещая могилу или другие места, тесно связанные с утраченной фигурой, но в другие моменты пытается подавить его как иррациональное и абсурдное. Но как бы человек ни относился к этому побуждению, он чувствует себя вынужденным искать и, если возможно, возвращать.

Эта точка зрения была выдвинута в 1961 году. Насколько нам известно, она не была поставлена под сомнение, хотя мы сомневаемся, что она уже широко принята. Однако новые данные показали, что она обоснованна.

Цитата ниже взята из статьи, в которой изложены доказательства гипотезы поиска.

Приводится пример женщины, ищущей своего пропавшего маленького сына: она беспокойно передвигается по вероятным местам в доме, сканируя их взглядом и думая о мальчике; она слышит скрип и тут же определяет его как звук шагов сына на лестнице; она кричит: «Джон, это ты?» Компоненты этой последовательности таковы:

• беспокойное передвижение и сканирование окружающей среды;

• интенсивные мысли об утраченном человеке;

• развитие перцептивной «установки» на человека, а именно предрасположенности воспринимать и обращать внимание на любые стимулы, предполагающие присутствие человека, и игнорировать все те, которые не имеют отношения к этой цели;

• направление внимания на те уголки окружающей среды, в которых человек может находиться;

• призыв к утраченному человеку.

В 1960 году один из нас[175] подчеркнул, что маленькие дети не только горюют, но и часто гораздо дольше, чем иногда предполагалось. В подтверждение этого мнения он привел некоторые наблюдения своих коллег — Робертсона[176] и Хайнике[177] — об устойчивом горевании по матери у детей одного-двух лет в круглосуточных яслях, а также отчеты о детях в Хэмпстедских яслях во время войны. Эти исследования, по-видимому, четко показывают, что в подобных обстоятельствах совсем маленькие дети открыто горюют по отсутствующей матери в течение минимум нескольких недель, плача о ней или показывая другими способами, что они всё еще тоскуют по ней и ожидают ее возвращения. Представление о том, что горе в младенчестве и раннем детстве кратковременно, не выдерживает критики в свете этих наблюдений. В частности, был процитирован отчет Анны Фрейд и Дороти Берлингем[178] о мальчике трех лет и двух месяцев, чье горе явно сохранялось в течение некоторого времени, хотя и в приглушенной форме. Мы цитируем его, поскольку считаем, что он содержит много важного. Оставшись в яслях, Патрик получил наставление быть хорошим мальчиком и не плакать — иначе мама его не навестит.

Мои ранние работы вызвали немало споров; вероятно, нескоро все поднятые проблемы будут прояснены. Из множества обсуждаемых вопросов мы хотим прокомментировать здесь только два. Первый касается употребления термина «скорбь»; второй — сходств и различий между детской скорбью и скорбью у взрослых.

Ранее авторы считали полезным использовать термин «скорбь» в широком смысле, чтобы охватить различные реакции на утрату, включая те, которые ведут к патологическому исходу, а также те, которые следуют за утратой в раннем детстве. Преимущество такого подхода заключается в том, что оно позволяет связать воедино ряд процессов и состояний, которые, как показывают данные, взаимосвязаны, — подобно тому, как термин «воспаление» используется в физиологии и патологии для объединения ряда процессов: некоторые ведут к здоровому исходу, другие протекают неправильно и приводят к патологии. Альтернатива — ограничение термина «скорбь» конкретной формой реакции на утрату, а именно той, «при которой утраченный объект постепенно детектируется посредством мучительной и длительной работы памяти и тестирования реальности»[180]. Однако опасность такого употребления заключается в том, что оно может привести к ожиданиям относительно того, какой должна быть здоровая скорбь, которые полностью расходятся с тем, что, как мы уже знаем, на самом деле происходит у многих людей. Более того, если предпочтение отдается конвенции об ограниченном использовании, мы сталкиваемся с необходимостью найти, а возможно, и придумать новый термин; ведь мы считаем необходимым, если мы хотим обсуждать эти вопросы продуктивно, иметь какое-то удобное слово, которым можно было бы обозначить весь спектр процессов, приводимых в действие при понесении утраты. В данном случае мы будем использовать в этом смысле термин «горевание»[181], поскольку он уже применялся видными аналитиками в довольно широком смысле, и нет никаких споров о том, что совсем маленькие дети горюют.

Все эти дискуссии не только привлекли внимание к центральной области психопатологии, но имели и ряд других явно положительных эффектов. Они показали, насколько мало мы знаем о том, как дети всех возрастов, включая подростков, реагируют на серьезную утрату и какие факторы ответственны за то, что исход в одних случаях более благоприятен, чем в других[182]; вдобавок они стимулировали ценные исследования.

Мы уже подчеркивали, насколько трудно даже взрослым полностью осознать, что кто-то из близких умер и не вернется. Детям это, несомненно, еще труднее. Марта Вольфенстайн[183] сообщает о реакциях ряда детей и подростков, потерявших одного из родителей и поступивших на психоанализ, многие — в течение года после утраты. Среди моментов, поразивших группу наблюдателей, было то, что «печальные чувства были купированы; плача было мало. Погружение в повседневную деятельность продолжалось…». И все же постепенно психоаналитики, лечившие их, осознавали, что явно или скрыто эти дети и подростки «отрицали окончательность утраты» и что ожидание возвращения умершего родителя все еще присутствовало на более или менее сознательном уровне. Такие же длительно сохраняющиеся ожидания зафиксированы Мэрион Барнс[184] у двух детей дошкольного возраста, потерявших мать в возрасте двух с половиной и четырех лет соответственно. Снова и снова эти дети продолжали выражать надежду и ожидание, что мама вернется.

Когда со временем, благодаря помощи психоаналитиков или других людей, эти дети постепенно осознавали, что мама на самом деле не вернется, они реагировали так же, как и описанные выше вдовы: паникой и гневом. Рут, пятнадцатилетняя девочка, описанная Вольфенстайн, спустя несколько месяцев после смерти матери заметила: «Если бы моя мама действительно умерла, я осталась бы совсем одна… Я была бы ужасно напугана». В другом фрагменте рассказывается, как Рут, лежа ночью в постели, иногда чувствовала отчаяние от «фрустрации, ярости и тоски. Она срывала с кровати постельное белье, скатывала его в форме человеческого тела и обнимала».

Таким образом, хотя, безусловно, существуют различия между реакциями на утрату у детей и взрослых, есть и фундаментальные сходства.

На одно из них мы хотим обратить особое внимание. Мы полагаем, что не только ребенку, но и взрослому для того, чтобы оправиться от утраты, нужна помощь другого доверенного лица. Обсуждая реакции детей на утрату и оптимальные способы помощи им, почти каждый автор подчеркивал, насколько важно, чтобы у ребенка была единственная и постоянная замещающая фигура, к которой он мог бы постепенно привязаться. Только в таких обстоятельствах мы можем ожидать, что ребенок в итоге примет утрату как непоправимую, а затем соответственно реорганизует свою внутреннюю жизнь[185]. Мы подозреваем, что то же справедливо и для взрослых, хотя во взрослой жизни, возможно, немного легче найти поддержку и в общении с несколькими другими людьми. Это подводит к двум взаимосвязанным и очень практическим вопросам: что мы знаем о факторах, которые помогают или мешают здоровой скорби? Как нам лучше всего помочь скорбящему?

Психиатры признают: чтобы скорбь привела к более благоприятному исходу, человеку, понесшему утрату, необходимо — рано или поздно — выразить свои чувства. «Волю дай отчаянию, — писал Шекспир, — та скорбь, что не рыдает, закравшись в душу, сердце разрывает»[186].

И все же, хотя пока мы согласны с этим, у того, кто не может выразить свои чувства, и у того, кто пытается помочь ему в этом, остаются вопросы: как дать скорби прорваться наружу? Какие чувства должны быть выражены? Что мешает их выражению?

Уже доказано, что наиболее интенсивные и тревожащие аффекты, вызываемые утратой, — страх быть покинутым, тоска по утраченной фигуре и гнев оттого, что ее невозможно найти. Они связаны, с одной стороны, с побуждением искать утраченную фигуру, а с другой — со склонностью гневно упрекать любого, кто кажется скорбящему ответственным за утрату или препятствующим возвращению утраченного человека. Кажется, всем своим эмоциональным существом скорбящий борется с судьбой, отчаянно пытаясь повернуть вспять колесо времени и вернуть счастливые дни, которые были внезапно у него отняты. Не глядя в лицо реальности и не пытаясь примириться с ней, скорбящий человек заперт в борьбе с прошлым.

Очевидно, что, если мы хотим оказать скорбящему ту помощь, которую мы все хотели бы оказать, важно видеть вещи с его точки зрения и уважать его чувства — какими бы нереалистичными мы ни считали некоторые из них. Ведь только если скорбящий чувствует, что мы можем хотя бы понять его и посочувствовать ему в тех задачах, которые он ставит перед собой, велика вероятность, что он сможет выразить чувства, которые переполняют его: тоску по возвращению утраченной фигуры, его надежду (вопреки всему), что чудесным образом все еще может наладиться, его ярость от того, что его бросили, гневные, несправедливые упреки в адрес «этих некомпетентных врачей», «этих бесполезных медсестер» и в адрес своего виноватого «Я»: если бы он сделал то-то и то-то или не сделал того-то и того-то, катастрофу, возможно, удалось бы предотвратить.

Мы можем быть другом человека, недавно пережившего утрату, или психотерапевтом того, кто перенес ее много лет назад и потерпел неудачу в своей скорби. Но и в том, и в другом случае не нужно и бесполезно брать на себя роль «представителя реальности»: не нужно, поскольку скорбящий какой-то частью себя прекрасно осознаёт, что мир изменился; бесполезно, поскольку, игнорируя мир таким, каким его видит одна часть его существа, мы отчуждаем себя от него. Мы должны принять роль компаньона и помощника, готового исследовать в наших обсуждениях все надежды, желания и смутные маловероятные возможности, которые он все еще лелеет, вместе со всеми сожалениями, упреками и разочарованиями, которые его терзают. Приведем два примера.

В одной моей работе был описан случай миссис Кью, женщины лет тридцати пяти; ее отец умер неожиданно после плановой операции, пока ее терапевт (я) был за границей. В течение года она держала свои чувства и мысли при себе, но в годовщину утраты открылась истинная картина.

Теперь ее терапевту не было нужды вмешиваться от имени реальности: другие уже сделали это, и она достаточно хорошо знала, каких взглядов на мир придерживаются ее родственники и друзья. Ей нужна была возможность выразить тоску, надежды и горький гнев, которые ее родственники и друзья не могли понять. Она описала, как неделю назад ей показалось, что она видела отца, смотрящего в витрину магазина, и как она перешла дорогу, чтобы рассмотреть мужчину поближе. Она описала свою ярость на старшую медсестру, которая сообщила ей о смерти отца, и как ей захотелось швырнуть ее на бетонный пол и вышибить ей мозги. Она описала, как чувствовала, что терапевт подвел ее, уехав именно тогда, когда он был ей нужнее всего; и она описала многое другое, что, как она сама понимала при холодном свете дня, было нереалистичным и несправедливым. Ей нужен был человек, который мог бы понять и посочувствовать ее нереалистичности и несправедливости (и терапевт стал таким человеком). Шли месяцы, ее надежды и гнев угасали, и она начала примиряться с реальностью утраты.

В той же роли терапевт выступил в случае с шестнадцатилетним мальчиком, которого мы назовем Билл. Впервые его осмотрел психиатр (я) в клинике, когда ему было четыре года, потому что дела в его приемной семье шли плохо. История была неясной, но мы поняли, что мать Билла, женщина легкого поведения, поместила сына в приемную семью, когда ему было два года, а затем исчезла. Билл доставлял большие проблемы, и приемные родители отказались от него. Была организована специальная приемная семья, а позже — лечение в учреждении интернатного типа для детей с серьезными нарушениями. Несколько раз в год его осматривал в клинике тот же психиатр, и тем самым мы обеспечивали преемственность. В шестнадцать лет он уже заканчивал школу.

В той беседе Билл рассказал психиатру о своем плане поехать в Америку, чтобы найти мать. Он уже ходил в пароходную компанию и договаривался отработать проезд. Он был умным мальчиком, и его планы казались осуществимыми. Но можете представить себе изумление психиатра! Перед ним стоял мальчик, который в последний раз видел свою мать, когда ему было два года, и с тех пор ничего о ней не слышал, понятия не имел, где она может быть, даже не был уверен, как ее зовут. Очевидно, что эта затея была погоней за призраком. И все же психиатр прикусил язык. Это был мир Билла и план Билла, и он поверял его своему терапевту; роль последнего заключалась не в том, чтобы развенчивать его. Фактически целая сессия была потрачена на обсуждение плана. Билл верил, что его отец был американским военнослужащим, и предполагал, что мать вернулась с ним после войны. Его планы пересечения Атлантики были рассмотрены снова, а также способы заработать в Америке достаточно, чтобы продолжить поиски. Психиатр не высказал сомнений, но Билла пригласили прийти для дальнейшего разговора через неделю или около того. Он вернулся. Он описал, как много думал о плане, но у него начали появляться сомнения. Возможно, будет трудно найти мать; возможно, даже если ему это удастся, она поведет себя не слишком приветливо. В конце концов, он для нее чужой. И снова, когда появился шанс исследовать в сочувствующей компании все чувства и планы, которые он тайно вынашивал годами, пациенту оказалось достаточно собственного чувства реальности.

Естественно, у других пациентов, особенно пожилых, перенесших утрату много лет назад в детстве или подростковом возрасте, помощь в восстановлении утраченных чувств, надежд на воссоединение и гнева из-за того, что их бросили, может быть долгой и технически сложной задачей. Но общие цели остаются прежними.

Тоска по невозможному, безудержный гнев, бессильный плач, ужас перед перспективой одиночества, жалобная мольба о сочувствии и поддержке — вот чувства, которые скорбящему человеку необходимо выразить, а иногда сначала обнаружить, если он хочет добиться прогресса. И все же они нередко рассматриваются как недостойные. В лучшем случае их проявление может показаться унизительным; в худшем — навлечь критику и презрение. Неудивительно, что такие чувства часто остаются невыраженными, а позже могут уйти в подполье.

Это подводит нас к вопросу, почему одним людям труднее — часто намного — выражать свое горе, чем другим.

Мы убеждены, что основная причина, по которой некоторым так трудно выразить горевание, состоит в том, что в семье, в которой они воспитывались и с которой всё еще общаются, к поведению привязанности ребенка относятся без сочувствия, как к тому, что нужно перерасти как можно быстрее. В таких семьях плач и другие протесты по поводу разлуки нередко называют ребячеством, а гнев или ревность — предосудительными. Более того, чем активнее ребенок требует, чтобы мать или отец были рядом, тем чаще ему говорят, что это глупо и неоправданно; чем больше он плачет или устраивает истерики, тем чаще ему говорят, что он ведет себя как маленький и плохо. В результате такого давления он, скорее всего, примет эти стандарты; плач, требования, злость из-за того, что они не удовлетворены, обвинения будут расцениваться им как необоснованное, ребяческое и плохое поведение. Поэтому, когда он переносит серьезную утрату, вместо того чтобы выражать чувства, которыми переполнен каждый скорбящий человек, он склонен подавлять их. Более того, его родственники, продукты той же семейной культуры, скорее всего, будут разделять тот же критический взгляд на эмоции и их выражение. Поэтому именно тот человек, который больше всего нуждается в понимании и поощрении, с наименьшей вероятностью их получит.

Яркой иллюстрацией этого процесса интернализации упрекающего контроля можно назвать случай Патрика, трехлетнего мальчика из Хэмпстедских яслей, описанный выше. Ему дали наставление быть хорошим мальчиком и не плакать — иначе мама его не навестит. Весьма вероятно, что это было типично для ее отношения к его проявлениям дистресса. Поэтому неудивительно, что он старался подавить все свои чувства и вместо того, чтобы выразить их, выработал ритуал, становившийся все более оторванным от эмоционального контекста, в котором он возник.

Избегание скорби — один из важных патологических вариантов горя, но мы полагаем, что не единственный. Есть много взрослых, понесших утрату и ищущих помощи у психиатров, которые не обнаруживают явных признаков того торможения эмоций, которое было описано выше. Напротив, как задокументировано в публикации Паркса[188], эти люди демонстрируют все признаки горевания в тяжелой и затяжной форме. Проблема здесь не в том, почему пациентка не может выразить горе, а в том, почему она (а это, как правило, женщина) не может оправиться от него. Возможно, конечно, что даже в этих случаях есть какой-то пока нераспознанный компонент горя, который подавляется; но есть три характеристики, которые, по-видимому, отличают эти реакции хронического горя и могут предполагать альтернативное объяснение.

Во-первых, привязанность пациентки к умершему супругу обычно оказывается чрезвычайно сильной, причем самоуважение и ролевая идентичность выжившего во многом зависят от постоянного присутствия супруга. Такие пациенты, скорее всего, сообщат, что испытывали сильный дистресс даже во время коротких временных разлук в прошлом. Во-вторых, у пациентки нет близких отношений с другим членом семьи, на которого она могла бы перенести некоторые узы, связывавшие ее с мужем. Ее интенсивные отношения с ним, похоже, были настолько исключительными, что даже оставшиеся члены семьи отдалились, так что после утраты выжившая не нашла ни человека, ни интересов, которые отвлекли бы ее от горя. Наконец, брачные отношения, скорее всего, были амбивалентными, возможно, потому, что мужа возмущала собственническая позиция жены. Во всяком случае, выжившая обычно находит какой-то повод для упреков в свой адрес и бичует себя за то, что не смогла быть лучшей женой, или за то, что позволила мужу умереть. Горевание таких людей часто, кажется, содержит элемент самонаказания, как будто вечная скорбь стала священным долгом перед умершим, а может, и возмездием.

Лечение таких пациентов, вероятно, окажется трудным, поскольку они часто как будто наслаждаются возможностью повторить еще раз болезненную драму своей утраты. Хотя нет общего согласия относительно ценности психотерапии для них, многое можно сделать, чтобы помочь восстановить их приверженность миру. Семья, местное духовенство или служба поддержки организации вроде Cruse или Samaritans[189] могут быть мобилизованы, чтобы действовать как посредник; а поминальная служба, отпуск с друзьями или даже ремонт дома могут стать поворотным моментом, rite de passage (обрядом перехода), из роли плакальщицы к новой роли вдовы.

В этом свете тяжелая утрата становится семейной проблемой. Следовательно, нам нужно знать, какие изменения происходят в динамической структуре семьи, когда умирает ее ведущий член. Соответствующая информация поступает из исследования молодых бостонских вдов и вдовцов[190]. Помимо эмоциональных неурядиц, самая неотложная проблема — это проблема ролей. Кто, например, возьмет на себя роли умершего мужа? Некоторые из них, такие как ведение домашних дел, обычно переходят к пережившей утрату вдове. Другие остаются незаполненными: так, многие вдовы спят с подушкой или валиком. Молодая вдова обычно пытается воспринимать умершего мужа как постоянного помощника в принятии решений и делать его желания и предпочтения основой своего поведения. Когда необходимо принять решения, выходящие за рамки компетенции этого «внутреннего судьи», она чаще всего обращается к деверю как к человеку, наиболее близкому мужу по культуре и по крови. А вдовец склонен рассматривать свояченицу как наиболее полезного члена семьи его супруги и искать ее помощи в принятии решений по поводу детей и домашних дел.

Однако со временем эти роли стираются, и далее часто следует постепенный распад расширенной семьи. Вдова или вдовец больше не рассматривают семью супруга как источник поддержки и развивают большую степень самостоятельности, несмотря на одиночество и внутрисемейное напряжение. Друзья и дети становятся важным источником подтверждения значимости, по мере того как вдова или вдовец вырабатывают более стойкую позицию и снова начинают взаимодействовать с миром.

Способность вдовы или вдовца справляться с новыми ролями и обязанностями явно зависит частично от личности и предыдущего опыта, а частично — от требований, предъявляемых семейным окружением, и поддержки, которую можно найти в нем. Дети могут быть бременем или благословением, как и родственники супруга; а женщине без опыта работы вне дома предстоит преодолеть множество препятствий. Неудивительно, что многим вдовам не удается найти удовлетворяющий их образ жизни. Когда через 13 месяцев после утраты их спросили, как они себя чувствуют, 74% молодых бостонских вдов согласились с тем, что «от этого никогда не оправишься».

Исследование, иллюстрирующее роль друзей и родственников во влиянии на исход утраты, было проведено Мэддисоном и Уокером[191]. Они изучили две группы вдов, по двадцать испытуемых в каждой, которые согласились на интервью; группы были подобраны, насколько это возможно, по обычным социологическим переменным. Одна группа была отобрана потому, что по истечении двенадцати месяцев все они, судя по их медицинским картам, достигли довольно благоприятного исхода; другая — поскольку их медицинские карты предполагали, что исход не был благоприятным. Интервью подтвердили, что записи о состоянии здоровья — на самом деле хороший показатель того, как человек справляется с эмоциональными проблемами утраты.

В ходе длительных полуструктурированных интервью интервьюер выяснял, кто был доступен женщине в первые три месяца ее вдовства, и в отношении каждого человека — считала ли она его полезным, бесполезным или нейтральным. Кроме того, вопросы были направлены на то, чтобы выяснить, было ли вдове легко или сложно выражать свои чувства с каждым упомянутым человеком, поощряли ли они ее задерживаться мыслями на прошлом, стремились ли направить ее внимание на проблемы настоящего и будущего и предлагали ли практическую помощь. Поскольку цель опроса состояла лишь в том, чтобы выяснить, как сами вдовы запомнили свое общение с окружающими, не предпринималось никаких попыток проверить, насколько их рассказы совпадали с рассказами людей, с которыми они контактировали.

При сравнении ответов двух групп вдов наметились следующие различия. Те, чье состояние через двенадцать месяцев было неблагоприятным, сообщали, что получали слишком мало поощрения как для выражения своего горя и гнева, так и для разговоров об умершем муже и о прошлом. Они жаловались, что вместо этого окружающие, казалось, осложняли выражение чувств, настаивая на том, чтобы она взяла себя в руки или контролировала себя, напоминая, что в конце концов не одна она страдает и что было бы разумно взглянуть в лицо проблемам будущего, а не непродуктивно зацикливаться на прошлом. Напротив, вдовы с довольно хорошим исходом сообщали, как люди, с которыми они контактировали, облегчали им возможность плакать и выражать всю полноту своих чувств; и они описывали, каким облегчением была возможность свободно и подолгу говорить о прошлых днях с мужем и обстоятельствах его смерти.

Как нам интерпретировать эти данные? Очевидное объяснение, и, возможно, наиболее вероятное, заключается в том, что отношение этих друзей и родственников заставляло вдову подавлять или избегать выражения горя и что патологический исход наступил вследствие этого. В качестве альтернативы вдова могла приписывать друзьям и родственникам свой страх выражения чувств и винить их в собственном бессилии. Или оба процесса могли происходить одновременно.

Тем не менее формы патологического исхода, описанные Мэддисоном и Уокером, не всегда объясняются торможением или избеганием горевания; были несколько вдов, у которых наблюдался синдром хронического горевания, описанный выше. В этих случаях возможно, что переживания, о которых сообщали вдовы, отражают нарушение коммуникации, при котором семья не воспринималась как сочувствующая и помогающая. Не получая понимания и поддержки, вдова вполне могла испытывать трудности с тем, чтобы найти стимул начать все сначала, решиться на новые эмоциональные вложения в мир со всеми опасностями дальнейших разочарований и утрат. Похоже, она была склонна оглядываться назад, постоянно искать мужа, которого она могла найти только в памяти, и обрекать себя на постоянное горевание.

Это подводит нас к заключительному пункту. Нас настораживают некоторые теоретические положения, представленные в психоаналитической литературе, и термины, используемые в клинических дискуссиях. Например, нередко плач взрослых после катастрофической утраты называют «регрессией», а сильное желание общества другого человека, цепляние, описывают как выражение «инфантильной зависимости». Мы считаем такое теоретизирование ошибочным с научной точки зрения; вдобавок, если перенести его в клиническую работу, оно может лишь усилить тенденцию скорбящего чувствовать вину и стыд за те чувства и поведение, выражение которых, по нашему мнению, поможет ему лучше всего.

Есть и другие слова и понятия, которые, по нашему мнению, ведут к тем же трудностям. Термины «магическое мышление» и «фантазия» следует использовать крайне осторожно. Фантазия — по определению нечто совершенно нереалистичное; поэтому называть надежды и ожидания ребенка о возвращении умершей матери «фантазией, основанной на желании» — на наш взгляд, несправедливо. Вера миссис Кью в то, что ее отец может быть все еще жив, была, как мы полагаем, ошибочной (как она и сама подозревала), но не абсурдной. Ошибки иногда случаются, и пропавшие люди действительно возвращаются, когда этого меньше всего ждут. Идеи Билла, шестнадцатилетнего мальчика, который надеялся найти свою мать, вероятно, были ошибочными, но, учитывая определенные предпосылки, это был вполне обоснованный план. Если мы избегаем таких нагруженных терминов, как «отрицание реальности» и «фантазия», и используем вместо них такие фразы, как «неверие в то, что X произошло», «вера в то, что Y все еще может быть возможным» или «составление плана для достижения Z», нам кажется, что мы способны лучше видеть мир таким, каким его видят наши пациенты, и сохранять ту нейтральную и эмпатичную позицию, с которой, как мы знаем по опыту, мы лучше всего можем им помочь.

[192]

Появляется все больше свидетельств того, что люди всех возрастов наиболее счастливы и способны с наибольшей пользой применять свои таланты, когда они уверены, что есть один или несколько доверенных людей, которые придут на помощь, если возникнут трудности. Человека, которому доверяют, также известного как фигура привязанности[193], можно рассматривать как того, кто обеспечивает своему компаньону надежную базу, с опорой на которую тот может действовать.

Потребность в фигуре привязанности, надежной личной базе, не ограничивается детьми, хотя из-за ее остроты в ранние годы именно в этот период она наиболее очевидна и лучше всего изучена. Но есть веские основания полагать, что эта потребность распространяется также на подростков и зрелых взрослых. У последних, по общему признанию, она обычно менее очевидна и, вероятно, различается как у разных полов, так и на разных этапах жизни. По этим причинам, а также по тем, которые вытекают из ценностей западной культуры, потребность взрослых в надежной базе часто упускается из виду или даже обесценивается.

В картине функционирования личности, которая вырисовывается перед нами, присутствуют две основные группы влияний. Первая касается наличия или отсутствия, частичного или полного, заслуживающей доверия фигуры, желающей и способной обеспечить своего рода надежную базу, которая необходима на каждом этапе жизненного цикла. Это внешние, или средовые, влияния. Вторая группа касается относительной способности или неспособности индивида, во-первых, распознать, когда другой человек заслуживает доверия и готов обеспечить базу, во-вторых, после распознавания сотрудничать с этим человеком так, чтобы инициировались и поддерживались взаимовыгодные отношения. Это внутренние, или организменные, влияния.

На протяжении всей жизни эти две группы влияний взаимодействуют сложным и циклическим образом. В одном направлении тот вид опыта, который человек получает, особенно в детстве, сильно влияет и на то, ожидает ли он впоследствии найти надежную личную базу или нет, и на уровень компетентности, которой он обладает, чтобы инициировать и поддерживать взаимовыгодные отношения, когда представляется возможность. В обратном направлении природа ожиданий человека и степень компетентности, которую он привносит, играют большую роль в определении как типа людей, с которыми он общается, так и того, как они затем с ним обращаются. Из-за этих взаимодействий, какой бы паттерн ни был установлен первым, он имеет тенденцию сохраняться. Это главная причина, по которой модель семейных отношений, переживаемая человеком в детстве, имеет такое решающее значение для развития его личности.

Рассматриваемое в этом свете здоровое функционирование личности в любом возрасте отражает, во-первых, способность индивида распознавать подходящие фигуры, желающие и способные обеспечить ему надежную базу, во-вторых, его способность сотрудничать с такими фигурами во взаимовыгодных отношениях. Напротив, многие формы нарушенного функционирования личности отражают ослабленную способность индивида распознавать подходящие и готовые помочь фигуры и/или ослабленную способность сотрудничать в выгодных отношениях с любой такой фигурой, когда она найдена. Такое нарушение может быть любой степени и принимать множество форм: они включают тревожное цепляние, чрезмерные или слишком интенсивные для возраста и ситуации требования, отчужденную безучастность и вызывающую независимость.

Парадоксально, но здоровая личность, рассматриваемая в этом свете, оказывается вовсе не такой независимой, как предполагают культурные стереотипы. Существенные составляющие — способность доверять и полагаться на других, когда того требуют обстоятельства, и знать, на кого уместно положиться. Таким образом, здорово функционирующий человек способен меняться ролями при изменении ситуации. В одно время он обеспечивает надежную базу, опираясь на которую может действовать его спутник или спутники; в другое время он рад положиться на кого-то из своих спутников, чтобы они, в свою очередь, обеспечили ему именно такую базу.

Способность принимать ту или иную роль по мере изменения обстоятельств хорошо иллюстрируется многими женщинами в течение последовательных фаз их жизни, идущих от беременности через роды и далее в материнство. Женщина, способная успешно справляться с этими сдвигами, как отмечает Н. Веннер[194], вполне способна во время беременности и послеродового периода как выражать свое желание поддержки и помощи, так и делать это прямо и эффективно по отношению к подходящей фигуре. Ее отношения с мужем близкие, и она охотно и с удовольствием полагается на его поддержку. В свою очередь, она способна спонтанно отдавать другим, включая своего ребенка. Напротив, как утверждает Веннер, женщине, которая испытывает серьезные эмоциональные трудности во время беременности и послеродового периода, особенно тяжело полагаться на других. Она либо не умеет выразить свое желание поддержки, либо делает это в требовательной агрессивной манере, в любом случае отражая свою неуверенность в том, что поддержка будет предоставлена. Как правило, она и недовольна тем, что ей могут дать, и сама не способна спонтанно отдавать другим.

Чтобы обеспечить непрерывность потенциальной поддержки, которая составляет суть надежной базы, отношения между заинтересованными людьми должны сохраняться в течение определенного периода, измеряемого годами. Для ясности изложения теорию часто лучше формулировать в терминах, не затрагивающих чувства, но необходимо постоянно иметь в виду, что многие из наиболее сильных человеческих эмоций возникают во время формирования, поддержания, разрыва и возобновления отношений, в которых один партнер обеспечивает надежную базу для другого или они чередуют роли. Беспрепятственное поддержание таких отношений переживается как источник безопасности, угроза утраты порождает тревогу и часто гнев, а фактическая утрата — то смятение чувств, которое можно назвать горем.

Предлагаемая теоретическая позиция включает ряд понятий, знакомых по психоаналитической теории объектных отношений; например, концепцию зрелой зависимости Рональда Фэйрберна и концепцию поддерживающего окружения Дональда Винникотта[195]. Однако она отличается от традиционной клинической теории по ряду пунктов. Один из них — избегание терминов «зависимость» и «потребности в зависимости», которые, по мнению специалистов, отчасти ответственны за очень серьезную путаницу в существующей теории. Второй — придание важности для развития опыту в течение всего детства и подросткового возраста, а не почти исключительно самым ранним месяцам или годам. Другие заключаются в том, что предлагаемая схема построена в терминах теории управления и опирается не только на клинические данные, но и на результаты широкого спектра описательных и экспериментальных исследований как людей, так и приматов[196].

Цели этой главы — указать на доказательства намеченной точки зрения, кратко рассмотреть то, что известно об условиях, которые благоприятствуют или препятствуют развитию здоровой личности в том виде, как она здесь понимается, и, если возможно, прояснить теоретические вопросы, которые оказались проблематичными.

В последние десятилетия ряд клиницистов обратили внимание на изучение людей, которые предположительно обладают хорошо функционирующей и здоровой личностью. Эти люди не только не выказывают обычных признаков расстройства личности ни в настоящем, ни, насколько можно судить, в прошлом, но и явно опираются на себя и успешны как в своих человеческих отношениях, так и в работе. Хотя в этих исследованиях есть явные пробелы, результаты наводят на размышления. Во-первых, эти хорошо адаптированные личности демонстрируют слаженный баланс, с одной стороны, инициативы и самостоятельности, а с другой — способности как искать помощи, так и использовать ее, когда того требуют обстоятельства. Во-вторых, изучение их развития показывает, что они выросли в сплоченных семьях с родителями, которые, по-видимому, никогда не отказывали им в поддержке и поощрении. В-третьих (правда, здесь доказательств меньше), сама семья была и остается частью стабильной социальной сети, в которой растущему ребенку рады и он может общаться как с другими взрослыми, так и со сверстниками, многих из которых он знает с ранних лет.

Насколько можно судить, каждое исследование дает одну и ту же картину: стабильная семейная база, с которой сначала ребенок, затем подросток и, наконец, молодой взрослый совершает серию все более длительных вылазок. Автономия, очевидно, поощряется в таких семьях, но не насаждается силой. Каждый шаг следует за предыдущим в серии легких этапов. Домашние узы могут ослабевать, но никогда не разрываются.

Астронавты занимают высокое место в ряду самостоятельных людей, способных эффективно жить и работать в условиях большой потенциальной опасности и стресса. Их деятельность, личности и истории были изучены C. Корчином и Дж. Раффом[197]. Они публикуют предварительные результаты по небольшой выборке из семи человек.

Несмотря на высокую степень самостоятельности и явное предпочтение независимых действий, все эти мужчины описываются как чувствующие себя «комфортно, когда требуется зависимость от других» и обладающие «способностью сохранять доверие в условиях, которые могли бы показаться условиями недоверия». Действия экипажа «Аполлона-13», с которым случилась авария по пути к Луне, — свидетельство их способностей. Они не только сохраняли эффективность в условиях огромной опасности, но и продолжали доверительно и эффективно сотрудничать со своими товарищами на базе на Земле.

Обращаясь к биографиям этих мужчин, мы обнаруживаем, что они «росли в относительно небольших, хорошо организованных сообществах, с ощутимой семейной солидарностью и сильной идентификацией с отцом… [Они демонстрировали] относительно плавный паттерн роста, при котором могли справляться с вызовами, повышать уровень притязаний, добиваться успеха, обретать все большую уверенность и тем самым наращивать компетентность».

Другое исследование, на сей раз посвященное молодым людям в колледже, которые казались своим преподавателям людьми с хорошим общим психическим здоровьем и подающими надежды как молодежные лидеры и социальные работники, описано Роем Гринкером[198].

Среди 65 опрошенных студентов Гринкер счел лишь немногих имеющими невротическую структуру характера. Подавляющее большинство казались прямыми юношами, честными и точными в самооценке, со «способностью к близким и глубоким человеческим отношениям… с членами своих семей, сверстниками, учителями и интервьюером». Их сообщения о переживании тревоги или печали предполагали, что такие чувства возникали в соответствующих ситуациях и не были ни тяжелыми, ни продолжительными.

Что касается их домашнего опыта, общая картина, о которой говорили студенты, удивительно похожа на ту, о которой сообщили астронавты. Почти в каждом случае оба родителя были еще живы. Типичная картина представляла собой счастливый мирный дом, в котором родители разделяли обязанности и интересы и воспринимались детьми как любящие и дающие. В детстве с матерью они ощущали себя прежде всего в безопасности. В то же время они сильно отождествляли себя с отцом. Гринкер приводит много других доказательств в поддержку этих выводов.

Результаты как исследования развития (с десяти до семнадцати лет) 34 подростков с очень разными характерами[199], так и небольшого исследования успешных студентов во время их перехода из средней школы на первый курс колледжа[200] очень похожи на результаты Гринкера. Представленные данные свидетельствуют о том, что и самостоятельность, и способность полагаться на других — в равной степени продукты семьи, которая обеспечивает сильную поддержку отпрыскам в сочетании с уважением к их личным устремлениям, чувству ответственности и способности взаимодействовать с миром. Очевидно, что сильная семейная поддержка отнюдь не подрывает опору ребенка на себя, а может поощрять ее. Аналогичные результаты приводятся в более позднем исследовании 73 мальчиков-подростков[201].

Этот же паттерн самостоятельности, покоящейся на безопасной привязанности к доверенной фигуре и развивающейся из нее, можно увидеть уже в первый день рождения ребенка. Являются ли эти ранние паттерны истинными предшественниками более поздних или нет — покажут дальнейшие исследования. Однако тем, кто имеет опыт в семейной психиатрии, это кажется вероятным.

Начиная с самых ранних работ Фрейда, главным постулатом психоанализа было утверждение, что основы личности закладываются в ранние годы детства. Однако специалисты расходились во мнении относительно того, какие годы наиболее важны, какие психологические процессы задействованы и какой опыт влияет на результат. Пока отсутствовали соответствующие эмпирические данные, дебаты неизбежно должны были зайти в тупик. Однако благодаря работе психоаналитиков, клинически ориентированных психологов и этологов ситуация изменилась. Появилось достаточно данных, чтобы предпринять попытку систематически согласовать данные и теорию. Более того, благодаря достижениям в теоретической биологии саму теорию можно переформулировать так, чтобы она лучше соотносилась с данными. Таким образом, перспективы для продвижения сейчас хороши.

В авангарде этого движения оказалась Мэри Солтер Эйнсворт, которая после работы в Тавистоке в период с 1950 по 1954 год продолжила изучать проблемы привязанности и сепарации. В результате она опубликовала натуралистическое исследование взаимодействия матери и младенца в Уганде[202] и представила результаты спланированного исследования взаимодействия матери и младенца в белых семьях среднего класса в Балтиморе, штат Мэриленд.

Во время исследования младенчества в Уганде Эйнсворт заметила, как младенцы, начав передвигаться, обычно используют мать в качестве базы, от которой можно совершать исследования. Когда условия благоприятны, они удаляются от матери в исследовательских вылазках и время от времени возвращаются к ней. К восьми месяцам почти каждый наблюдаемый младенец, у которого была стабильная материнская фигура для формирования привязанности, демонстрировал это поведение; но стоило матери отлучиться, как организованные вылазки становились гораздо менее заметными или прекращались. Впоследствии Джон Андерсон[203] провел аналогичные наблюдения за исследованиями от «базы» у детей в возрасте от пятнадцати месяцев до двух с половиной лет, играющих в уединенной части лондонского парка, пока мать спокойно сидит на скамейке.

В своем тщательно спланированном проекте в Балтиморе Эйнсворт не только получила возможность изучать этот вид поведения более детально, но и описала множество его индивидуальных вариаций в выборке из 23 младенцев[204] в возрасте 12 месяцев. Велись наблюдения за исследовательским поведением и поведением привязанности младенцев, а также балансом между ними, как тогда, когда младенцы находятся дома с матерью, так и когда они помещены в слегка незнакомую тестовую ситуацию. Кроме того, с данными о типе материнской заботы, которую каждый младенец получал в течение первого года жизни (в рамках длительных сессий наблюдения с трехнедельными интервалами в доме ребенка), у Эйнсворт появилась возможность выдвигать гипотезы, связывающие определенные типы организации поведения в двенадцать месяцев с определенными типами предшествующего опыта материнской заботы. Проект был описан, предварительные выводы сформулированы[205]; индивидуальные различия и их предпосылки обсуждались в более поздних публикациях[206].

Результаты исследования показывают: за редким исключением, поведение конкретного годовалого младенца с матерью и без нее дома и в слегка незнакомой тестовой ситуации имеет много общего. Опираясь на наблюдения в обоих типах ситуаций, можно классифицировать младенцев на пять основных групп в соответствии с двумя критериями: а) насколько часто они исследуют, находясь в разных ситуациях; б) как они относятся к матери — когда она рядом, когда уходит и когда возвращается[207].

Пять групп с количеством младенцев, классифицируемых в каждую из них, выглядят так.

Группа P: исследовательское поведение младенца в этой группе варьируется в зависимости от ситуации и наиболее очевидно в присутствии матери. Он использует мать как базу, следит за ее местонахождением и обменивается с ней взглядами. Время от времени он возвращается к ней и наслаждается контактом. Когда она возвращается после краткого отсутствия, он тепло приветствует ее. Никакой амбивалентности по отношению к ней не заметно. N = 8.

Группа Q: поведение этих младенцев очень похоже на поведение младенцев из группы P. Отличие заключается, во-первых, в том, что младенцы, как правило, исследуют более активно в незнакомой ситуации, во-вторых, они, как правило, несколько амбивалентны по отношению к матери. С одной стороны, если она игнорирует младенца, тот может стать крайне требовательным; с другой, он может в ответ игнорировать или избегать ее. Тем не менее в другое время пара способна счастливо общаться друг с другом. N = 4.

Группа R: младенец в этой группе очень активно исследует как в присутствии, так и в отсутствие матери, в знакомой и незнакомой ситуации. Более того, он, как правило, мало взаимодействует с матерью и часто не заинтересован в том, чтобы его брали на руки. В другое время, особенно после того, как мать оставила его одного в незнакомой ситуации, он ведет себя очень противоречиво, то ища близости к ней, а затем избегая ее, то ища контакта, а затем вырываясь. N = 3.

Группа S: поведение младенцев в этой группе непоследовательно. Иногда они кажутся очень независимыми, хотя обычно лишь на короткие периоды; в других случаях они кажутся заметно тревожными по поводу местонахождения матери. Они отчетливо амбивалентны в отношении контакта с ней, часто ищут его, но не кажутся довольными, когда получают, или даже сильно сопротивляются ему. Как ни странно, в незнакомой ситуации они, как правило, игнорируют присутствие матери и избегают как близости, так и контакта с ней. N = 5.

Группа T: эти младенцы, как правило, пассивны и дома, и в незнакомой ситуации. Они демонстрируют относительно мало исследовательского поведения, но много аутоэротического[208]. Они явно тревожатся о местонахождении матери и много плачут в ее отсутствие; тем не менее они могут быть заметно амбивалентны к ней, когда она возвращается. N = 3.

Если попытаться оценить эти различные паттерны поведения как предвестники будущего развития личности, то восемь детей из групп S и T кажутся наименее вероятными кандидатами на развитие стабильной самостоятельности в сочетании с доверием к другим. Некоторые пассивны в обеих ситуациях; другие исследуют, но недолго. Большинство из них кажутся тревожными по поводу местонахождения матери, и отношения с ней, как правило, чрезвычайно амбивалентны.

Трое детей в группе R наиболее активны в исследованиях и выглядят независимыми. Тем не менее их отношения с матерью осторожные, даже слегка отстраненные. У клинициста создается впечатление, что они не способны доверять другим и развили преждевременную независимость.

Четырех детей в группе Q оценить сложнее. Они, по-видимому, находятся на полпути между детьми из группы R и группы P.

Если наша гипотеза окажется верной, то именно восемь детей из группы P с наибольшей вероятностью со временем разовьют устойчивую опору на себя, сочетающуюся с доверием к другим; ведь они свободно и уверенно перемещаются между интересом к исследованию окружающей среды (и людей, и вещей) и поддержанием тесного контакта с матерью. Они часто проявляют меньше самостоятельности, чем дети из групп Q и R, а в незнакомой ситуации сильнее, чем последние, реагируют на кратковременное отсутствие матери. Тем не менее их отношения с матерью, похоже, всегда остаются радостными и уверенными, могут выражаться в ласковых объятиях или обмене взглядами и вокализациями на расстоянии, и это, кажется, сулит хорошие перспективы для их будущего.

Когда исследуется тип материнской заботы для каждого из этих младенцев (с использованием данных, полученных во время длительных визитов наблюдателей на дом каждые три недели в течение первого года жизни малыша), появляются интересные различия между младенцами в каждой из пяти групп.

Для оценки поведения матери по отношению к ребенку Эйнсворт применяет четыре различные девятибалльные рейтинговые шкалы. Однако оценки по ним настолько сильно коррелируют между собой, что мы здесь используем только одну. Это шкала, измеряющая степень чувствительности или нечувствительности, которую проявляет мать к сигналам и сообщениям своего ребенка. Чувствительная мать, кажется, постоянно «настроена» на прием сигналов своего ребенка, интерпретирует их правильно и реагирует быстро и уместно, а нечувствительная часто не замечает сигналов, неверно интерпретирует их, когда замечает, и реагирует с опозданием, неуместно или вообще не реагирует.

При изучении оценок по этой шкале для матерей младенцев в каждой из пяти групп обнаруживается, что матери восьми младенцев в группе P имеют стабильно высокие оценки (от 5,5 до 9,0), матери одиннадцати младенцев в группах R, S и T — стабильно низкие (от 1,0 до 3,5), а матери четырех младенцев в группе Q находятся посередине (от 4,5 до 5,5). Эти различия статистически значимы (с использованием U-критерия Манна — Уитни[209]).

Различия между группами в том же направлении и примерно того же порядка величины обнаруживаются, когда матери оцениваются по трем другим шкалам. Так, матери младенцев в группе P получают высокие оценки по шкалам «принятие — отвержение», «сотрудничество — вмешательство» и «доступность — игнорирование». Напротив, матери младенцев в группах R, S и T получают оценки от средних до низких по каждой из этих трех шкал. Матери младенцев в группе Q получают оценки, которые находятся примерно посередине между оценками матерей младенцев в группе P и в группах R, S и T соответственно.

Очевидно, что потребуется очень много работы, прежде чем можно будет делать уверенные выводы. Однако общие паттерны развития личности и взаимодействия матери и ребенка, видимые в двенадцать месяцев, достаточно похожи на то, что наблюдается в развитии личности и взаимодействии родителей и детей в более поздние годы; поэтому можно достаточно уверенно предполагать, что первые — предшественники вторых. По крайней мере, выводы Эйнсворт показывают, что младенец, чья мать чувствительна, доступна и отзывчива к нему, которая принимает его поведение и сотрудничает с ним, не станет требовательным и несчастным, как предполагают некоторые теории. Напротив, материнская забота такого рода, очевидно, приведет к тому, что ребенок к своему первому дню рождения разовьет определенную самостоятельность в сочетании с высокой степенью доверия к матери и наслаждением ее обществом[210].

Дальнейшие убедительные доказательства, указывающие в этом направлении, представлены Дайаной Баумринд[211], которая провела очень подробное исследование 32 детей детсадовского возраста (трех и четырех лет) и их матерей.

Таким образом, насколько позволяют судить имеющиеся (пока слишком скудные) данные, гипотеза о том, что прочная самостоятельность развивается параллельно с опорой на родителя, который обеспечивает ребенку надежную базу для исследований, подтверждается.

Хотя представленная здесь теоретическая схема не сильно отличается от той, которой неявно придерживаются многие практикующие клиницисты, она расходится по ряду пунктов с теорией, которая преподается в настоящее время. К числу различий относятся следующие.

• Акцент в настоящей схеме на средовом параметре «знакомое — незнакомое», который не находит места в традиционной теории.

• Акцент на множестве компонентов взаимодействия матери и младенца, помимо кормления, чрезмерное внимание к которому, по мнению специалистов, сильно препятствовало нашему пониманию развития личности и условий, которые на него влияют.

• Замена понятий «зависимость» и «независимость» понятиями привязанности, доверия, опоры на кого-то и самостоятельности (опоры на себя).

• Замена теории внутренних объектов, происходящей из оральной фазы, теорией рабочих моделей мира и себя, которые, как считается, конструируются каждым индивидом в результате его опыта, определяют его ожидания и на основе которых он строит планы.

Многочисленные наблюдения за поведением маленьких детей, когда их забирают от родителей и помещают в незнакомую обстановку с незнакомыми людьми, описанные Джеймсом Робертсоном и его коллегами, к 1970-м не были полностью интегрированы в клиническую теорию. Не было согласия относительно того, почему этот опыт должен быть настолько мучительным для ребенка в тот момент и почему впоследствии он должен испытывать такой сильный страх, как бы это не случилось снова.

Был проведен ряд экспериментов на молодых обезьянах, в которых испытуемых приматов разлучали с матерью, обычно примерно на неделю. Какими бы ни оказались различия между реакциями обезьян и людей в такой ситуации, сразу бросаются в глаза сходства. У большинства изученных видов обезьян протест при разлуке и депрессия во время нее очень выражены, а после воссоединения цепляние за мать значительно усиливается. В последующие месяцы, хотя индивидуальные особенности варьируются, разлученные детеныши в среднем склонны меньше исследовать и больше цепляться за мать; и они остаются заметно более робкими, чем молодые обезьяны, не пережившие разлуки[215].

Эти исследования на обезьянах имеют большую ценность в силу ряда причин.

• Они предоставляют четкие доказательства, полученные в ходе спланированных экспериментов, в которых остаются стабильными многие переменные, затрудняющих формулирование твердых выводов в наблюдениях за реальной жизнью людей.

• Они демонстрируют, что, даже когда все остальные переменные остаются постоянными, период разлуки с матерью вызывает протест и депрессию во время разлуки и значительно усиленную сепарационную тревогу после нее.

• Они проясняют, что те виды реакции на разлуку, которые наблюдаются у людей, могут у других видов опосредоваться на примитивном, предположительно досимволическом уровне.

[228]

С тех пор как я впервые начал изучать психиатрию в больнице Модсли, мои интересы были сосредоточены на вкладе, который вносит окружение человека в его психологическое развитие. Много лет этой областью пренебрегали, и лишь в середине 1970-х она получила заслуженное внимание. В этом нет вины того стойкого сторонника научного исследования психических расстройств, чью жизнь и труды мы вспоминаем сегодня. Из некоторых фрагментов публикаций Модсли можно было бы сделать вывод, что он придавал мало значения факторам среды, но это ошибка. Чтобы понять это, стоит изучить его влиятельную книгу «Ответственность при душевных болезнях»[229], впервые опубликованную еще в XIX веке. Действительно, с самого начала карьеры Модсли подходил к вопросу как биолог — чего и стоило ожидать от сына фермера; и он знал, что в психиатрии, как и во всем биологическом, необходимо рассматривать «и субъекта, и его окружение, человека и его обстоятельства», а это требует от нас принятия подхода с точки зрения развития[230]. Таким образом, при подготовке этой лекции, приглашение прочитать которую я счел за большую честь, меня поддерживала вера в то, что ее тема — социальное и эмоциональное развитие в различных типах семейного окружения — согласуется со всем тем, за что выступал Генри Модсли.

То, что я для удобства называю теорией привязанности, — способ концептуализации склонности человеческих существ образовывать сильные аффективные связи с определенными другими людьми и объяснения многих форм эмоционального дистресса и личностных расстройств, включая тревогу, гнев, депрессию и эмоциональную отстраненность, которые возникают вследствие нежелательной разлуки и утраты. Как совокупность теоретических положений она имеет дело с теми же феноменами, которые до сих пор рассматривались в терминах «потребности в зависимости», или «объектных отношений», или «симбиоза и индивидуации». И хотя теория включает многое из психоаналитического мышления, она отличается от традиционного психоанализа принятием ряда принципов, заимствованных из этологии и теории управления; благодаря этому она получает возможность обойтись без понятий психической энергии и влечения, а также наладить тесные связи с когнитивной психологией. Заявляемые достоинства теории состоят в том, что, хотя ее понятия психологические, они совместимы с понятиями нейрофизиологии и биологии развития, а также в том, что она соответствует обычным критериям научной дисциплины.

Сторонники теории привязанности утверждают, что многие формы психических расстройств могут быть отнесены либо к отклонениям в развитии поведения привязанности, либо (реже) к неудачам в его развитии; а также то, что теория проливает свет как на происхождение, так и на лечение этих состояний. Если мы хотим терапевтически помочь такому пациенту, необходимо дать ему возможность детально рассмотреть, как на его нынешние способы восприятия эмоционально значимых лиц (включая терапевта) и обращения с ними могут влиять — и, возможно, серьезно их искажать — переживания, полученные им в отношениях с родителями в детстве и подростковом возрасте и порой сохраняющиеся всю жизнь. Это влечет за собой пересмотр им этого опыта настолько честно, насколько возможно, — и терапевт может либо способствовать, либо препятствовать этому. В кратком изложении можно лишь обозначить принципы и лежащее в их основе обоснование. Мы начнем с краткого очерка того, что подразумевается под теорией привязанности[231].

Вплоть до середины 1950-х преобладал лишь один четко сформулированный взгляд на природу и происхождение аффективных связей, и в этом вопросе существовало согласие между психоаналитиками и теоретиками научения. Считалось, будто связи между индивидами развиваются, поскольку индивид обнаруживает, что для ослабления определенных влечений, например потребности в пище в младенчестве и в сексе во взрослой жизни, необходимо другое человеческое существо. Этот тип теории постулирует два вида влечений: первичные и вторичные; он классифицирует пищу и секс как первичные, а «зависимость» и другие личные отношения — как вторичные. Теоретики объектных отношений (Балинт, Фэйрберн, Гантрип, Кляйн, Винникот) пытались модифицировать эту формулировку, но понятия зависимости, оральности и регрессии сохранились.

Исследования пагубного влияния депривации (лишения) материнской заботы на развитие личности заставили меня усомниться в адекватности традиционной модели. В начале 1950-х стала широко известна работа Конрада Лоренца об импринтинге, впервые опубликованная в 1935 году[232], которая предложила альтернативный подход. Он обнаружил, что по крайней мере у некоторых видов птиц сильные связи с материнской фигурой развиваются в первые дни жизни без какой-либо связи с пищей, просто благодаря тому, что детеныш находится рядом с этой фигурой и привыкает к ней. Утверждая, что эмпирические данные о развитии связи человеческого ребенка с матерью могут быть лучше поняты в терминах модели, заимствованной из этологии, я изложил теорию привязанности в своей статье, опубликованной в 1958 году[233]. Одновременно и независимо Гарри Харлоу[234] опубликовал результаты своих первых исследований младенцев макак-резусов, выращенных на макетах матерей (dummy-mothers). Он обнаружил, что детеныш обезьяны будет цепляться за макет, который его не кормит, при условии, что он мягкий и за него удобно держаться.

В 1960-е и 1970-е были опубликованы результаты ряда эмпирических исследований человеческих детей[235], теория была значительно расширена[236], а взаимосвязь теории привязанности и теории зависимости изучена[237]^, [238]. Были выдвинуты новые формулировки, касающиеся патологической тревоги и фобий[239], а также скорби и ее психиатрических осложнений[240]. Колин Паркс[241] расширил теорию, охватив диапазон реакций, наблюдаемых всякий раз, когда человек сталкивается с серьезными изменениями в своей жизненной ситуации. Было проведено множество исследований сопоставимого поведения у разных видов приматов[242].

Коротко говоря, поведение привязанности понимается как любая форма поведения, которая приводит к достижению или сохранению близости с неким другим дифференцированным и предпочитаемым индивидом, который обычно воспринимается как более сильный и/или мудрый. Будучи особенно очевидным в раннем детстве, поведение привязанности, по мнению специалистов, характеризует человеческие существа от колыбели до тризны. Оно включает плач и призыв, которые вызывают заботу, следование и цепляние, а также сильный протест, если ребенка оставляют одного или с незнакомцами. С возрастом частота и интенсивность проявлений такого поведения неуклонно снижаются. Однако все эти формы поведения сохраняются как важная часть поведенческого комплекса человека. У взрослого они особенно очевидны, когда человек расстроен, болен или напуган. Конкретные паттерны поведения привязанности, демонстрируемые индивидом, зависят отчасти от его возраста, пола и обстоятельств, а отчасти — от опыта, который он имел с фигурами привязанности ранее.

Как способ концептуализации сохранения близости теория привязанности, в отличие от теории зависимости, подчеркивает следующие особенности[243]:

• Специфичность. Поведение привязанности направлено на одного или нескольких конкретных людей, обычно в четком порядке предпочтения.

• Длительность. Привязанность сохраняется, как правило, на протяжении значительной части жизненного цикла. Хотя в подростковом возрасте ранние привязанности могут ослабевать и дополняться новыми, а иногда и заменяться ими, от ранних привязанностей нелегко отказаться, они обычно сохраняются.

• Эмоциональная вовлеченность[244]. Многие из наиболее интенсивных эмоций возникают во время формирования, поддержания, разрыва и возобновления отношений привязанности. Формирование связи описывается как влюбленность, поддержание — как любовь к кому-то, а утрата партнера — как скорбь по кому-то. Точно так же угроза утраты вызывает тревогу, а фактическая утрата порождает скорбь; при этом обе ситуации, вероятно, вызовут гнев. Беспрепятственное поддержание связи переживается как источник безопасности, а возобновление связи — как источник радости. Поскольку такие эмоции обычно отражают состояние аффективных связей человека, психология и психопатология эмоций оказываются в значительной степени психологией и психопатологией аффективных связей.

• Онтогенез. У подавляющего большинства человеческих младенцев поведение привязанности к предпочитаемой фигуре развивается в первые девять месяцев жизни. Чем больше опыта социального взаимодействия имеет младенец с человеком, тем выше вероятность, что он станет привязан к этому человеку. Поэтому тот, кто главным образом осуществляет материнскую заботу о ребенке, становится его главной фигурой привязанности. Поведение привязанности остается легко активируемым до конца третьего года жизни; при здоровом развитии оно постепенно становится менее легко активируемым впоследствии.

• Научение. Хотя научение отличать знакомого от незнакомого — ключевой процесс в развитии привязанности, обычные награды и наказания, используемые экспериментальными психологами, играют незначительную роль. Более того, привязанность может развиваться, несмотря на повторяющиеся наказания со стороны фигуры привязанности.

• Организация. Изначально поведение привязанности опосредуется реакциями, организованными по довольно простым схемам. С конца первого года оно начинает опосредоваться все более сложными поведенческими системами, организованными кибернетически и включающими репрезентативные модели окружающей среды и себя. Они активируются определенными условиями и прекращаются другими. Среди активирующих условий — новизна (незнакомая обстановка), голод, усталость и все пугающее. Условия прекращения (терминации) включают вид или голос материнской фигуры, а особенно счастливое взаимодействие с ней. Когда поведение привязанности сильно активировано, для его прекращения могут потребоваться прикосновение к матери, цепляние за нее и/или ее объятия. И наоборот, когда материнская фигура присутствует или ее местонахождение хорошо известно, ребенок прекращает демонстрировать поведение привязанности и вместо этого исследует окружающую среду.

• Биологическая функция. Поведение привязанности встречается у детенышей почти всех видов млекопитающих, а у ряда видов сохраняется на протяжении всей взрослой жизни. Хотя существует много различий в деталях между видами, сохранение незрелым животным близости к предпочитаемому взрослому, почти всегда матери, становится общим правилом, что предполагает наличие у такого поведения ценности для выживания. В другой работе[245] я утверждал, что наиболее вероятная функция поведения привязанности — защита, главным образом от хищников.

Таковы элементы психопатологии, построенной на теории привязанности. Какое же руководство к действию она дает для оценки проблем пациента и помощи ему?

Во-первых, мы должны решить, применима ли к предъявляемой проблеме теория привязанности. Этот вопрос все еще требует тщательного исследования. Если ответ положительный, мы рассматриваем, какую форму обычно принимает поведение привязанности пациента, учитывая как то, что он рассказывает о себе и отношениях, которые строит, так и то, как он относится к нам как к потенциальным помощникам. Мы также исследуем значимые жизненные события, в частности отъезды, серьезные болезни или смерти, а также прибавления в семье, и степень, в которой предъявляемые симптомы могут быть поняты как недавние или запоздалые реакции на них. В ходе этих исследований у нас может появиться определенное представление о паттернах взаимодействия, которые имеют место в его окружении — родительской семье, или новой, которую он помог создать, или (возможно, особенно в случае женщин) и та, и другая. Любой материал из истории жизни, проливающий свет на то, как могли возникнуть текущие паттерны, обостряет наше восприятие.

Главная трудность в этом процессе оценки заключается в том, что в предоставленной информации могут быть опущены или сфальсифицированы жизненно важные факты. Не только родственники — родители или супруги — склонны умалчивать, скрывать или лгать, но и сам «обозначенный пациент» может поступать так же. Это, конечно, не случайно. Во-первых, очевидно, что многие родители, которые по той или иной причине пренебрегали ребенком или отвергали его, угрожали ему тем, что бросят, пытались покончить с собой, постоянно ссорились или цеплялись за ребенка из-за желания иметь опекающую фигуру, — будут крайне неохотно допускать, чтобы истинные факты стали известны. Они неизбежно ожидают критики и осуждения и поэтому искажают правду — иногда невольно, иногда намеренно. Дети таких родителей выросли, зная, что правду нельзя разглашать, и, возможно, наполовину веря также в то, что они сами виноваты во всех бедах, как, возможно, всегда настаивали их родители. Распространенный метод сохранения семейных проблем в тайне — приписывание симптомов какой-то другой причине: он боится мальчиков в школе (а не того, что мать может покончить с собой); она страдает от головных болей и расстройства желудка (а не от того, что мать угрожает отречься от нее, если она уйдет из дома); он был трудным ребенком с рождения (а не нежеланным и брошенным); она страдает эндогенной депрессией (а не оплакивает с опозданием отца, потерянного много лет назад). Снова и снова то, что описывается как симптом, оказывается реакцией, которая, будучи оторванной от ситуации, вызвавшей ее, кажется необъяснимой. Или же симптом возникает в результате того, что пациент пытается избежать реакции с подлинным чувством на действительно тревожную / мучительную ситуацию. В любом случае первая и главная задача — выявить ситуацию или ситуации, на которые пациент либо реагирует, либо подавляет реакцию.

Очевидно, что любому клиницисту, берущемуся за такую работу, желательно обладать обширными знаниями о девиантных паттернах поведения привязанности и заботы, а также о патогенном семейном опыте, который обычно способствует их возникновению; он также должен быть знаком с теми видами информации, которые часто опускаются, скрываются или фальсифицируются. При наличии таких знаний часто становится очевидно, что какая-то часть критически важной информации отсутствует и что утверждения определенного рода сомнительны или явно ложны. Прежде всего, опытный в этой работе клиницист знает, когда ему еще только предстоит узнать факты, и готов либо ждать, пока появится соответствующая информация, либо аккуратно исследовать вероятные области. Новички склонны делать поспешные выводы и ошибаться.

При построении клинической картины психиатру разумно не полагаться только на традиционные методы интервьюирования, но, по возможности, проводить одно или несколько семейных интервью. Никакая другая техника не способна с большей вероятностью быстро раскрыть текущие паттерны в истинном свете и дать ключи к тому, как они могли развиться. Сейчас доступно множество книг по семейной психиатрии и семейной терапии. Хотя они обращают внимание на огромное влияние, которое различные паттерны взаимодействия могут оказывать на каждого члена семьи, и описывают техники интервьюирования и способы вмешательства, используемые ими концепции не относятся к теории привязанности. Поэтому для целей данного изложения они имеют ограниченную ценность.

Предстоит проделать огромную работу, прежде чем мы сможем уверенно сказать, какие расстройства поведения привязанности и заботы поддаются лечению психотерапией, а какие нет, и если поддаются — какой метод предпочтителен. Многое зависит от опыта клинициста, его способностей и условий работы. В целом мы можем, вслед за Дэвидом Маланом[261], использовать в качестве основного критерия то, проявляют ли «обозначенный пациент» и/или члены его семьи готовность исследовать предъявленную проблему в указанном направлении; верно это или нет, обычно выясняется в ходе нашей оценки. Иногда и пациент, и родственники реагируют, охотно или неохотно, на идею о том, что проблема или симптомы, на которые они жалуются, обретают смысл в контексте описываемых событий и семейных нарушений. Нередко такие идеи неприятны для одного или нескольких членов семьи, а иногда отвергаются как неуместные и абсурдные. В зависимости от этих реакций мы выбираем терапевтическую стратегию.

Здесь нет смысла рассматривать пользу и ограничения множества возможных паттернов терапевтического вмешательства, с родителями и потомством (всех возрастов) или с супружескими парами, которые уже стали установившейся практикой. Совместные и индивидуальные интервью, чередование того и другого имеют свое место, как и длительные сессии, продолжающиеся несколько часов; но мы еще далеки от понимания того, какой паттерн может стать лучшим для конкретной проблемы. Однако существуют определенные принципы, которые актуальны для любой из этих терапевтических процедур. Для простоты изложения я возьму случай индивидуальной терапии; хотя заметьте, что можно перефразировать каждый принцип так, чтобы он относился к членам семьи, а не к отдельному человеку.

На мой взгляд, перед терапевтом стоит ряд взаимосвязанных задач.

• Прежде всего и превыше всего — обеспечить пациенту надежную базу, из которой он сможет исследовать как себя, так и свои отношения со всеми, с кем он создал или мог бы создать аффективную связь; и одновременно дать ему понять, что все решения по поводу того, как лучше истолковать ситуацию и какие действия стоит предпринять, должны быть его собственными, а при оказании помощи мы верим, что он способен их принять.

• Присоединиться к пациенту в таких исследованиях, поощряя его рассматривать как ситуации с участием значимых лиц, в которых он часто оказывается, так и роль, которую он может играть в их возникновении, а также то, как он реагирует чувствами, мыслями и действиями, находясь в этих ситуациях.

• Привлечь внимание пациента к тому, как, возможно неосознанно, он склонен истолковывать чувства и поведение терапевта по отношению к нему, а также к предсказаниям, которые он (пациент) делает, и действиям, которые предпринимает в результате; и затем предложить ему рассмотреть, могут ли его способы истолкования, прогнозирования и действий быть частично или полностью неуместными в свете того, что он знает о терапевте.

• Помочь ему рассмотреть, как ситуации, в которые он обычно попадает, и его типичные реакции на них, включая взаимоотношения с терапевтом, могут быть поняты в терминах реального жизненного опыта с фигурами привязанности в детстве и юности (и, возможно, до сих пор), и того, какими были его реакции на них тогда (и, возможно, остаются сейчас).