Однако в истории средневековой Европы мы также видим женщин, которые, не будучи святыми, считались если не идеалами, то исключительно достойными примерами того, какой должна быть добродетельная жена. Один из этих примеров — Матильда Фландрская (ок. 1031–1083), супруга Вильгельма Завоевателя. Авторитет и популярность этой женщины были таковы, что скоро ее именем стали называть знатных девушек по всей Европе.

Около 1048 года молодой герцог Нормандии Вильгельм II находился в активном поиске жены. Он был завидным женихом: к двадцати годам стал полновластным господином своего герцогства, снискал славу смелого и удачливого воина, был здоров и амбициозен. Оставалось произвести на свет наследников, ведь именно это делало средневекового мужчину полностью состоявшимся в жизни. Кроме того, с помощью брака Вильгельм, для которого войны с соседями были любимым развлечением, рассчитывал найти постоянного союзника. Поэтому сватовство к Матильде, дочери графа Фландрии Балдуина V, было дальновидным шагом. Их семьи уже находились в родстве, так как мать Матильды, Адела, дочь короля западных франков Роберта II, в первом браке была супругой или по крайней мере нареченной невестой дяди Вильгельма, Ричарда III Нормандского. У Вильгельма и Матильды был и общий предок — жена Балдуина IV Элеонора, дочь Ричарда II Нормандского. Эта сложная семейная история была довольно обыденна для тогдашней европейской знати. Стремление заключать браки по стратегическим соображениям постоянно порождало ситуации, в которых жених и невеста были родичами, а Церковь запрещала брачные союзы до седьмого колена родства. С этим препятствием столкнулись также Вильгельм и Матильда. Для того чтобы их брак признали законным, требовалось получить диспенсацию — специальное разрешение папы римского.

Мы можем предположить, что молодой герцог встретился с отцом избранницы в 1048 году в городке Санлис, где оба поставили свидетельские подписи на королевской хартии. Граф Балдуин отнесся к сватовству благосклонно. Нормандские рыцари Вильгельма были лучшими воинами в Европе и могли принести пользу Фландрии в ее соперничестве с германскими императорами. Вильгельму же было выгодно породниться с девушкой из знаменитого семейства, находившегося в родстве с королями Франции.

Быстрое сватовство Вильгельма породило миф, который приобрел популярность в позднем Средневековье. Согласно легенде, когда Матильда услышала о том, кто попросил ее руки, она заявила, что никогда не выйдет замуж за бастарда. Конечно, слух о заносчивости девушки достиг ушей герцога, и он решил проучить гордячку. Когда Матильда выходила из церкви в городе Брюгге — столичном городе Фландрии, — Вильгельм напал на нее, повалил на землю и оттаскал за косы. Согласно другому варианту этой легенды, Вильгельм подстерег свою потенциальную невесту на охоте и сбросил с коня. В итоге дочь герцога передумала и заявила, что не выйдет замуж ни за кого, кроме герцога Нормандии.

Легенда о грубом сватовстве впервые зафиксирована в тексте Турской хроники, написанной спустя почти двести лет после описываемых событий. Современному человеку она покажется в высшей мере странной. Во-первых, такое поведение по отношению к девушке, отец которой был едва ли не самым могущественным феодалом в регионе, в лучшем случае привело бы к отказу от брачных планов, а в худшем — к войне. Во-вторых, анахронизмом выглядит упрек Матильды в незаконнорожденности жениха. Чтобы понять отношение современников к происхождению герцога, нам придется вернуться на несколько столетий назад, в те годы, когда на жителей Европы наводили ужас набеги прямых предков Вильгельма — викингов.

В 911 году отряд скандинавов под предводительством Роллона Датского захватил часть побережья королевства франков — ту самую, которая войдет в историю под названием Нормандия («земля людей с Севера»). В отличие от других отрядов, которые захватывали добычу и уходили, люди Роллона прочно закрепились на франкской территории.

Возникла уникальная ситуация: территорию будущего герцогства Нормандии заселили мужчины, жены и семьи которых оставались в Дании и Норвегии. Обосновавшись на новом месте, скандинавы брали себе наложниц из местных женщин. Конкубинат (то есть наличие одной или нескольких наложниц, помимо супруги) был широко распространен в раннесредневековых германских королевствах, а в Скандинавии и Нормандии это явление сохранялось гораздо дольше. После рождения детей конкубина, как правило, получала собственный дом и надел, которые позволяли воспитывать потомство до той поры, пока сыновей не забирал к себе отец. Родичи нормандских наложниц извлекали выгоду из сложившихся союзов, поскольку это позволяло породниться с новыми господами своей земли, а статус и репутация таких женщин практически ничем не отличались от положения жены. Многие конкубины впоследствии удачно выходили замуж вторично — именно так поступила Герлева, наложница герцога Роберта I Великолепного, мать герцога Вильгельма. Герлева и ее второй супруг, рыцарь Эрлуин де Контвиль, неизменно находились в числе приближенных будущего Завоевателя. Их сыновья Одон и Роберт стали ближайшими и самыми верными сподвижниками герцога Вильгельма: Одон — на епископской кафедре города Байе, а Роберт, получивший титул графа Мортена, — в бою.

Итак, большая часть знатных нормандских семей происходила именно от союзов викингов и их конкубин. Понятие законнорожденности станет в полной мере значимым для средневекового общества только тогда, когда в этом обществе прочно утвердится представление о единственном и нерасторжимом христианском браке. Это произойдет, как уже отмечалось выше, лишь в конце XII века, то есть через сотню лет после смерти Вильгельма Завоевателя. К слову, никто из современников не осмеливался назвать его бастардом: это прозвище появится в более поздних исторических текстах.

Единственное, что мы достоверно знаем о сватовстве герцога Нормандии к дочери графа Фландрии, — жених и отец невесты ударили по рукам. Молодые вступили в брак в 1051 году без позволения римского престола. Этого позволения они добились лишь несколько лет спустя. Невеста не принесла с собой приданого в виде земель, но благодаря ей потомок викингов смог на равных вести политические игры с древними семействами, возводившими род к самому Карлу Великому.

Вероятно, со стороны эта пара смотрелась забавно: широкоплечий Вильгельм даже по современным меркам выделялся исключительно высоким ростом (около двух метров), и рядом с ним Матильда выглядела малюткой (152 сантиметра). Оба находились в лучшем по средневековым меркам возрасте: ему исполнилось двадцать три, ей — около двадцати. Сразу стало ясно, что молодые герцог и герцогиня сошлись характерами. Обоих отличала решительность, твердая воля, энергичность и при всем этом — глубокая и искренняя религиозность. В браке родилось девять или десять детей, восемь из которых дожили до зрелого возраста. Внебрачных детей у будущего Завоевателя не было — исключительная редкость для Средневековья. Супруги были сильно привязаны друг другу, а кроме того, сознательно придерживались новой по тем временам концепции единственного и нерасторжимого церковного брака. Забегая вперед, замечу, что своим сыновьям родители не смогли привить добродетель супружеской верности.

Первенцем пары стал Роберт, впоследствии прозванный Кургёзом. Как старший сын, он должен был унаследовать отцовский лен[7] — Нормандию. Дальше родились еще мальчики — Ричард, Вильгельм и Генрих. Все они получили имена в честь предков отца — графов и герцогов Нормандии. Девочки — Сесилия, Аделиза, Констанция, Матильда и Адела — были названы в честь женщин из рода матери. Можно предположить, что имена сыновей выбирал Вильгельм, а имена дочерей — Матильда.

Младших дочерей ждало достойное будущее: Констанция стала женой графа Алана Бретонского, а Аделу сосватали за графа Блуа. Родители выбрали для них партии с умом, так как и Бретань, и Блуа были соседними с Нормандией территориями. Эти браки станут основой для невероятного могущества всего клана потомков Вильгельма и Матильды уже в следующем, XII столетии.

Судьба Сесилии — вероятно, старшей из дочерей герцогской четы — отличалась от жребия сестер. Полученная Вильгельмом и Матильдой диспенсация на брак предписывала им совершить покаяние, которое в случае с герцогской четой заключалось в строительстве монастырей. Матильда основала в городе Кан женский монастырь Святой Троицы («Аббатство дам»), а ее супруг возвел в том же городе мужской монастырь Святого Стефана («Аббатство мужей»). Матильда лично позаботилась о выборе лучших сестер и настоятельницы для своей обители. В 1066 году в стены этого монастыря вступила десятилетняя Сесилия. Это был скорее знаковый жест, так как девочка была еще слишком мала для принятия монашеских обетов. В последующие годы Сесилия жила при дворе своей матери и получила блестящее по тем временам образование под руководством выдающегося интеллектуала Арнульфа Коншского[8]. При этом девушка обожала дорогие наряды и развлечения. Семье пришлось уговаривать ее вернуться в монастырь. Там, после некоторых усилий и новых увещеваний, она смогла привыкнуть к новому стилю жизни и стать образцовой аббатисой.

Как ни странно, нам практически ничего не известно о жизни еще двух дочерей герцогской четы — Аделизы и Матильды. Имя Аделизы появляется в источниках лишь однажды — в 1113 году в поминальной книге «Аббатства дам». Умерла ли она ребенком, или причина молчания крылась в чем-то другом? Имя Матильды фигурирует в нескольких дарственных, и снова — никаких фактов о ее жизни. Случай двух сестер показывает, что жизнь даже столь родовитых женщин могла бесследно исчезнуть со страниц истории.

^{Иллюстрация из книги Ч. А. Стотарда «Гобелен из Байе», 1823 г.}

^{Ingalls Library, The Cleveland Museum of Art}

Появление на свет здоровых ребятишек означало, что миссия герцогини Матильды как жены выполнена. Подданные Вильгельма любили и уважали ее. Очень быстро она стала влиятельным советником и значимой опорой для мужа в управлении Нормандией. Можно предположить, что Матильда была спокойным голосом разума рядом с гневливым и нередко жестоким супругом. Благодаря этому она часто выступала в качестве судьи и решала споры между нормандскими феодалами.

Герцогиня оказалась рачительной хозяйкой. После свадьбы Матильда получила в качестве дара от мужа всего лишь несколько поместий в не самой богатой части Нормандии. Однако в дальнейшем ее владения неуклонно расширялись за счет пожалований от супруга. Постепенно она начала полностью контролировать полуостров Контенен — ближайшую к Англии и потому стратегически важную нормандскую территорию. Матильда извлекала из своих земель материальную выгоду, пользуясь тем, что муж освободил от таможенных сборов тамошних торговцев и рыбаков.

Близкое родство жены с французским королевским домом означало, что герцогу Вильгельму уже не нужно было тратить силы на сдерживание главного конкурента Нормандского герцогства — Франции. Освободившийся ресурс он направил на основное дело своей жизни — завоевание короны Англии. В 1066 году после смерти бездетного Эдуарда Исповедника герцог Вильгельм предъявил права на английский трон, но, чтобы отстоять их, требовалось отправиться в Британию и пересечь с армией Ла-Манш. Герцогиня Матильда лично участвовала в подготовке военной экспедиции мужа. «Мора» — самый большой корабль, на котором через пролив должен был переправиться сам Вильгельм, его ближайшее окружение и дружина, — был выстроен и снаряжен на личные деньги Матильды. Более того, она осталась в Нормандии в качестве регента и впоследствии неоднократно исполняла эту роль в те периоды, когда ее муж был занят управлением островом.

Долгое время считалось, что по заказу или даже при личном участии Матильды был создан главный документ, из которого мы в деталях узнаём историю подготовки и сам ход завоевания Англии. Речь идет о знаменитом гобелене из Байе. В XIX столетии и Викторианскую эпоху Матильду часто изображали как скромную вышивальщицу, покорно ожидавшую мужа за рукоделием в окружении придворных дам. В реальности гобелен, по-видимому, заказал местным мастерицам епископ Одон, сводный брат герцога. Матильда же была слишком занята делами и разъездами. Ее главной задачей было не допустить мятежей или заговоров, и с этой задачей она успешно справилась. Нельзя забывать, что в год завоевания Матильда оказалась в очередной раз беременна и, очевидно, поэтому не решилась сопровождать мужа в его военной авантюре[9].

^{Матильда Фландрская за работой над гобеленом. Иллюстрация из книги «Картины английской истории: с древнейших времен до наших дней», 1868 г.}

^{Toronto Public Library}

Экспедиция Вильгельма закончилась успешно: победив в битве при Гастингсе, он стал королем Англии, за что и получил прозвище Завоеватель. Спустя два года, когда остров был приведен к повиновению, Матильда получила достойное вознаграждение за верность и поддержку. На праздник Пятидесятницы в 1068 году состоялась ее коронация. Хронист Ордерик Виталий (1075–1142) писал так: «Теперь королева Матильда стала могущественной правительницей, в распоряжении которой были огромные средства»[10]. Не каждый король удостаивал свою супругу коронации. Коронация означала, что женщина теперь не просто жена короля, а Божья помазанница, обладательница качественно новых полномочий в королевстве.

Заняв трон королевы Англии, Матильда продолжала преданно поддерживать мужа, ведь теперь им приходилось управлять одновременно королевством на острове и герцогством на континенте. В 1068–1070 годах королевская чета вместе отправилась в поход для усмирения восстания на севере Англии. Король Вильгельм был авторитарным и жестоким государем, которого боялись и знатные подданные, и простолюдины. Матильда же быстро завоевала всеобщее уважение и в своих новых владениях — Английском королевстве. Как и в Нормандии, она справедливо вершила королевский суд, покровительствовала церквям и монастырям, поддерживала церковную реформу в Англии. Свидетельством доверия, которым пользовалась новая королева, служит один интересный документ эпохи. В нем не названная по имени жительница Англии отдает собственное поместье под защиту Матильды, рассчитывая, что королева будет управлять им лучше, чем она сама.

Сила королевы Матильды заключалась в многочисленности и сплоченности ее семьи. Но если в ее жизни случались неприятности, их источником тоже была семья.

Дети подрастали. Старший сын, Роберт, родился в 1051 году, то есть в первый же год брака Вильгельма и Матильды, и на момент завоевания Англии ему было около пятнадцати лет. Второй сын, Ричард, был на три года младше. Вильгельм стал последним сыном, которого в 1057 году Матильда произвела на свет в Нормандии. Младший сын, Генрих, родился уже в Англии в 1068 году. Трое старших сыновей резким и жестоким нравом пошли в отца, и лишь младший, Генрих, унаследовал управленческие таланты родителей.

Любая знатная, а тем более королевская семья Средневековья сталкивалась со сложностью, касавшейся количества детей мужского пола. С одной стороны, высокая детская смертность побуждала зачинать как можно чаще, чтобы хоть один из сыновей дожил до взрослого возраста. Ни простолюдины, ни знать не были застрахованы от несчастных случаев, болезней или убийств, которые могли настичь даже здорового ребенка или мужчину. Но как только сыновья подрастали, они неизбежно начинали конкурировать за власть с отцом. В королевской семье получить полноту власти можно было только двумя способами: дождаться смерти отца или свергнуть его. Сохранить добрые отношения отцу и взрослому наследнику было очень непросто. Бунты сыновей против отцов были подлинной бедой средневековой знати. Матерям при этом отводилась неблагодарная роль семейного дипломата, разводившего по углам конфликтующих мужчин. Из-за соперничества с отцом многие молодые феодалы поддерживали более доверительные отношения с матерью.

Подобная ситуация не миновала и сыновей Матильды. Больше всего хлопот доставил родителям первенец Роберт. Его отношения с отцом не ладились с детства: именно Вильгельм придумал для сына обидное прозвище — Кургёз, или Короткие Чулки, примерно в том смысле, в котором мы говорим «нос не дорос». В 1077 году трое младших братьев неудачно разыграли старшего — вылили ему на голову ночной горшок. Роберт пожаловался отцу, но тот лишь посмеялся. Этот глупый семейный эпизод за несколько лет перерос в настоящую войну. Матильде дважды удалось примирить отца и старшего сына, но и для нее эта вражда не прошла бесследно. Единственный раз она серьезно поссорилась с мужем, когда тот узнал, что королева втайне от него посылает сыну деньги. Однако любовь и верность неизменно побуждали ее снова и снова вставать по правую руку мужа, как, например, в 1082 году, когда Вильгельм заключил в тюрьму своего сводного брата, епископа Одона.

Осенью 1083 года Матильда заболела, слегла и, как подобало доброй христианке, стала готовиться к смерти. Ей было около пятидесяти двух лет — возраст, не считавшийся старостью даже по средневековым меркам. Можно предположить, что большое количество беременностей и хрупкое телосложение, а также неурядицы последних лет подорвали ее силы.

Возможность достойно приготовиться к собственной кончине люди Средневековья считали Божьим даром, и королева его, несомненно, заслужила. Она успела составить и подписать хартии, по которым ее скипетр и кольцо отходили аббатству Святой Троицы в Кане, равно как и остальное движимое имущество. Грозный король Вильгельм неотлучно находился рядом с женой вплоть до ее кончины. Ее смерть сильно повлияла на эмоциональное состояние короля, который лишился привычной опоры и поддержки.

Королеву Матильду похоронили в Нормандии, в стенах ее любимого детища, «Аббатства дам». Для своих современниц она стала примером добродетельной и благочестивой жены, матери семейства, умелой правительницы, рачительной хозяйки. Но самой удивительной мне кажется очень необычная для Средневековья и трогательная история искренней любви огромного, громогласного воителя Вильгельма Завоевателя и маленькой, но решительной Матильды Фландрской.

Сам Айдан был неутомимым путешественником, а главное — воспитателем нового поколения нортумбрийских интеллектуалов. За несколько десятилетий Нортумбрия из языческого королевства превратилась в «страну святых».

В 647 году под влиянием Айдана Хильда приняла решение начать полноценную посвященную Богу жизнь в духе кельтского монашества. У нее был выбор: отправиться в Галлию, где ее овдовевшая старшая сестра уже несколько лет была настоятельницей обители, или остаться в Британии. Уже через год Айдан поставил Хильду аббатисой монастыря в Хартлпуле. Если вы думаете, что от начинающей свой путь монахини королевская семья и общество ожидали лишь жизни в молчании и покорности, то рискуете ошибиться. Хартлпул располагался на самой границе между двумя конкурировавшими между собой частями Нортумбрии — бывшими королевствами Берницией и Дейрой. Хильде, происходившей из знатного дома и уже хорошо известной благодаря благочестивой жизни, предстояла миссия примирительницы и дипломата. Ее монастырь, как и многие другие, был местом важных встреч и переговоров, служил символом единства и мира внутри королевства. Это был двойной монастырь, в котором, по кельтскому обычаю, пребывали и братья, и сестры. Все члены общины принимали участие в миссии — навещали больных и бедных, беседовали с местными жителями, в том числе с крестьянами, и таким образом распространяли христианство. Айдан Айонский регулярно посещал Хартлпул и следил за поддержанием монашеской дисциплины.

Через десять лет после пострига, в возрасте сорока трех лет, Хильда начала дело своей жизни — строительство монастыря в Уитби (в те времена эта местность называлась Стренескальк). Будущая обитель должна была располагаться в живописном месте на берегу Северного моря, на скалах, с высоты которых насельники могли созерцать красоту и величие творения. Строительство аббатства в Уитби было исключительно амбициозным проектом: деньги и землю ему пожаловал король Нортумбрии Освиу (Осви). Это был не единственный дар короля: по обету, который он дал перед сражением с армией соседнего королевства Мерсия, его малолетняя дочь Эльфледа должна была стать монахиней. Освиу выиграл битву, и девочку отдали под покровительство Хильды. Таким образом, новый монашеский дом в Уитби был поистине королевским.

Короля Освиу тревожили не только воинственные соседи-мерсийцы. Он прекрасно понимал, какую поддержку власти может оказывать Церковь, и отсутствие единства между кельтской и римской партией его абсолютно не устраивало. Хильде снова отводилась роль примирительницы: несмотря на кельтский стиль жизни новой обители, церковь в ней была посвящена апостолу Петру — первому епископу Рима, а один из алтарей в ней — святому Григорию, тому самому папе, который отправил на Британские острова первых миссионеров и которого уже почитали в лике святых. Однако церковные нестроения[13] внутри Нортумбрии только усиливались и начали портить жизнь в самой королевской семье. Речь шла о том, что в римской и кельтской традициях использовались разные способы вычисления даты главного христианского праздника — Пасхи. Абсурдным образом Освиу, приверженец кельтского стиля, праздновал Воскресение Христово со своим окружением, а его жена Энфледа — со своими приближенными по римскому календарю. Возможно, именно королева настояла на том, чтобы созвать синод — ассамблею духовенства — для примирения церковных партий. Местом его проведения был избран монастырь Хильды в Уитби. Аббатиса не просто отвечала за организацию события, на которое съехались епископы и аббаты со всей Британии. Она была предстоятельницей на синоде, членами которого являлись исключительно мужчины, и именно она гарантировала легитимность всего процесса.

В 664 году синод в Уитби был созван, и после нескольких дней ожесточенных споров кельтская партия, к которой принадлежали король Освиу и сама Хильда, проиграла. Собор предписал праздновать Пасху по римскому календарю. Примечательно, что настоятельница приняла, вероятно, не близкое ей решение с полным послушанием ради мира и единства Церкви. Тем не менее благодаря синоду аббатство приобрело еще больший авторитет и известность во всей Британии.

^{Руины аббатства Уитби, 1898 г.}

^{Rijksmuseum, Amsterdam}

При Хильде молодое аббатство процветало. Рыбаки, селившиеся на его землях, обеспечивали обильный улов, а крестьяне — необходимые запасы продовольствия. Оно было удачно расположено на пересечении внутрибританских торговых путей, а близость к побережью давала возможность быстрой коммуникации с континентом. В своих стенах монастырь принимал гостей, в том числе короля и его свиту, странников и больных. Можно предположить, что Хильда, как многие ее современницы, вела обширную переписку, но, к сожалению, ни один из написанных ею текстов не сохранился. Она собрала обширную библиотеку и создала школу, где сама преподавала науки и Священное Писание как юношам, так и девушкам. На протяжении столетий аббатису Хильду считали первой и лучшей женщиной-наставницей в Британии.

Беда Достопочтенный так пишет о жизни в Уитби:

«Там она ввела то же правило жизни, что и в первом монастыре, научив всех строго блюсти добродетели праведности, благочестия и чистоты, равно как и другие добродетели, но превыше всего — то, что способствует миру и милосердию. По примеру древней церкви никто там не был богат и никто не нуждался, ибо они пользовались всем сообща и не имели ничего в собственности. Благоразумие ее было столь велико, что не только обычные люди, но и короли с правителями просили и получали ее совет в затруднительных обстоятельствах. Она побуждала своих подчиненных уделять так много времени изучению Святого Писания и творению добрых дел, что порой там было трудно найти кого-либо для выполнения церковных обязанностей, то есть для алтарного служения. Пять человек из этого монастыря впоследствии стали епископами, а именно Боза, Этла, Офтфор, Иоанн и Вилфрид, все мужи редкого благочестия и святости»[14].

Хильда почила в стенах своей обители в 680 году. Созданное ею аббатство Уитби процветало еще двести лет, после чего было полностью разрушено нападавшими на берега Нортумбрии викингами. В XIII веке на его месте был возведен новый монастырь в готическом стиле, руины которого можно видеть и по сей день. Стены могут рухнуть, но пример рачительной хозяйки, дипломата и наставницы останется с нами.

Екатерина Сиенская

Жизнь Екатерины Сиенской (1347–1380) была полна парадоксов. Ее заслуженно считают одним из величайших христианских мистиков, но при этом она не была монахиней и не жила в монастыре. Не умела писать, но оставила огромное литературное наследие. Не принадлежала к знати, но являлась выдающимся политиком. Наконец, она была женщиной и проповедником, к голосу которого прислушивались мужчины, как миряне, так клирики — священники, кардиналы и сам папа.

Девушка с характером — именно так можно было бы описать нашу героиню. Она выросла в богатом купеческом городе Сиена в огромной итальянской семье. Ее родители, Якопо ди Бенинказа и Лапа ди Пьяченти, произвели на свет двадцать пять детей, из которых Екатерина была предпоследней! Семья была дружной, зажиточной и вполне благополучной: Екатерина была искренне привязана к старшим братьям и сестрам, а став взрослой, обожала своих многочисленных племянников и племянниц. Можно вообразить, какой шум и гам стоял в красильной мастерской, которой владел Якопо ди Бенинказа, и как носились вокруг семейного стола его многочисленные отпрыски. Думаю, именно в детские годы Екатерина приобрела важные навыки: умение твердо отстаивать свою точку зрения и разрешать конфликты.

Однако миловидная и жизнерадостная девочка хранила важный секрет: в возрасте шести или семи лет во время заурядной прогулки она удостоилась видения, в котором ей явился Христос, облеченный в царские одежды. Это событие произвело на Екатерину столь сильное впечатление, что она приняла решение посвятить свою жизнь Богу и более никогда не отступала от него. Семья узнала об этом обете чуть позже, когда родители стали планировать замужество дочери. Девушка наотрез отказалась выходить замуж, и в семье началось состязание в упрямстве (да, в любом столетии подросток в семье — нелегкое бремя!). Родители нагружали дочь самыми хлопотными домашними обязанностями — Екатерина находила время для уединенной молитвы. Сестры предлагали ей лучшие платья — Екатерина одевалась в бедную одежду, а потом и вовсе отрезала свои длинные волосы. В Средние века этот символический жест считался знаком религиозного посвящения. Наконец, сеньор Якопо и мона Лапа сдались и разрешили своей упрямой дочери жить так, как она считает нужным. Но как именно? Достойным вариантом было бы вступить в монастырь и жить в затворе, но Екатерина искала свой путь.

По совету святого Доминика, который явился ей в очередном видении, она присоединилась к общине так называемых мантеллаток — терциарок[15] доминиканского ордена, благо огромная церковь, где служили братья-проповедники, находилась в двух шагах от дома Бенинказа. Благочестивые матроны приняли молодую яркую девушку довольно холодно, поэтому большую часть времени Екатерина проводила в родительском доме, в отдельной комнате, которую обустроила как монашескую келью.

Переломный момент в жизни Екатерины Сиенской случился чуть позже, когда ей было около двадцати одного года. Рассказ Екатерины о мистическом обручении со Христом записал и включил в текст жития доминиканец Раймунд Капуанский (1330–1399). В дни карнавала[16] 1368 года, когда девушка, по обыкновению, молилась дома, ей явился Христос и обратился с такими словами:

«“Поскольку из любви ко Мне ты отвергла суету мира и презрела удовольствия плоти, устремив все желания своего сердца ко Мне, сейчас, когда все твои домашние празднуют и веселятся, Я намерен устроить брачный пир для твоей души и обручить тебя Себе в вере, как и обещал”.

Когда Он еще говорил, явилась Его Пречистая Дева Матерь с блаженным Иоанном Евангелистом, славным апостолом Павлом, святым Домиником, основателем ордена, и пророком Давидом, игравшим на арфе.

В то время как Давид перебирал струны арфы, Матерь Божья взяла руку Екатерины в свою святейшую руку и препоручила ее Сыну своему, прося обручить ее Ему в вере. Сын Божий, милостиво согласившись, протянул золотое кольцо с четырьмя жемчужинами, помещенными вокруг дивного бриллианта, и Своей святейшей десницей надел его на указательный палец девы, говоря: “Вот, Я обручаю тебя в вере Себе, твоему Создателю и Спасителю. Сохрани эту веру незапятнанной, пока не будешь со Мною на небесах праздновать супружество, которому не будет конца. С этого дня и впредь, дочь Моя, действуй решительно и уверенно во всем, о чем Я в Своем провидении попрошу тебя”»[17].

Послушная словам своего Жениха, Екатерина действительно стала «действовать решительно и уверенно». Она оставила домашний затвор и с полной самоотдачей посвятила себя тому, чем занимались многие ее благочестивые современницы: посещала больных и заключенных, раздавала милостыню. Очень скоро последовали чудеса исцеления.

Лишь в одном Екатерина не походила на остальных женщин: она проповедовала. Начиная с раннего Средневековья словесная проповедь, вне зависимости от того, произносилась ли она в храме или была обращена к язычникам, была привилегией клириков-мужчин. Обращаясь к уже знакомым ей мантеллаткам, к рядовым жителям Сиены, которых она встречала на улицах города и во время благотворительных дел, Екатерина создала уникальный прецедент женской проповеди, аналогов которому не было в средневековом обществе. Напомню, что она не была образованной, и ее проповеди, а впоследствии письма и сочинения на тосканском диалекте отличались ярким и непосредственным стилем. Она была полна жизни, энергии и очень скоро стала заметной в Сиене личностью. Вокруг нее образовался, как бы мы сказали сегодня, фан-клуб — круг мужчин и женщин, монахов, священников и мирян, которые стали назвать себя caterinati — «екатерининцы». До конца жизни Екатерины они оставались верны своей вдохновительнице, называли ее мамой, а себя — семьей. Впрочем, хватало и недоброжелателей: слухи о мистической жизни девушки у многих вызывали вопросы о том, от Бога ли этот опыт. Ее упрекали в тщеславии, в ложных чудесах и, конечно же, в том, что она переходит границы дозволенного порядочной женщине. Для того чтобы разобраться с необычной сиенской проповедницей, генеральный магистр Доминиканского ордена отрядил специального представителя — уже упоминавшегося выше Раймунда Капуанского. Ему предстояло провести расследование в отношении Екатерины и выяснить, не противоречат ли ее наставления учению Церкви. Раймунд отнесся к поручению ответственно, и в результате дознания Екатерина была полностью оправдана. Раймунд Капуанский и Екатерина Сиенская быстро стали близкими друзьями и сподвижниками: она проповедовала реформу Церкви, призывая к исправлению нравов священников и высших иерархов; он провел реформу доминиканского ордена, вдохновляясь идеями своей подруги. Раймунд был духовником Екатерины и автором ее первого жития. Их отношения были образцом «святой дружбы» — духовного общения и сподвижничества между посвященными Богу женщиной и мужчиной. Похожих примеров в эпоху Средневековья можно назвать множество: Иероним Стридонский и Паула Римская (IV век), аббатиса Леоба и Бонифаций (VIII век), Франциск и Клара Ассизские, Иордан Саксонский и Диана д’Андало (все — XIII век). В такой дружбе женщина не просто становилась равной своему другу и собеседнику, но и нередко оказывалась духовной наставницей мужчины.

^{Мистическое обручение Екатерины Сиенской. Джованни ди Паоло, XV в.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

Раймунд Капуанский оценил и помог раскрыть, возможно, самое яркое призвание Екатерины Сиенской — призвание миротворца. Если в детстве ей приходилось мирить между собой братьев и сестер, то во взрослом возрасте она считала своим христианским долгом примирять враждующие семейства в родной Сиене, ведь в те времена кровная месть оставалась бичом итальянских городов. Но затем ее кругозор расширился. В видении Екатерины мир во всем христианском мире должен был установиться при политическом и духовном лидерстве Папского Престола, однако в 1370-х годах реальность была исключительно далека от этого идеала. С 1309 года римские папы находились в политической зависимости от королей Франции, а резиденция понтификов была перенесена из Рима — главного и неоспоримого центра западного христианства — во французский Авиньон. Престиж папской власти стремительно падал, и итальянские города пытались захватить оставшиеся папские владения в Италии. Нравы и уровень образования духовенства становились предметом насмешек со стороны верующих.

Сталкиваясь с несправедливостью в мире, с кризисами и нестроениями, мы часто говорим себе: я ничего не могу с этим сделать, нужно смириться. Как могла повлиять на политический и духовный упадок Европы простая горожанка Екатерина, за которой не стояли могущественные родственники, которая не имела земель, богатств или армии? «Действуй решительно и уверенно». Екатерина Сиенская становится дипломатом: она ездит по Италии, убеждая городские республики отказаться от антипапских альянсов, и достигает в этом успеха. Ей хватает смелости обращаться напрямую к папе Григорию XI (понтификат 1370–1378) с пламенными просьбами вернуться в святой город Рим, обновить Церковь и стать подлинным пастырем своим духовным чадам. Женщина, которая не просто служит Церкви, а считает своим христианским долгом эту Церковь защищать.

«Недостойная дочь Ваша Екатерина, слуга и раба слуг Христовых, пишет Вашему Святейшеству, желая видеть Вас обретшим мир и примирившимся, Вас и чад Ваших. Мира требует от Вас Бог, это Ему угодно, чтобы Вы сделали то, что можете. Погружаю душу мою в себя и Бога, всем сердцем желая нашего спасения и реформы Святой Церкви, и блага всему миру; похоже, Бог не указывает никакого другого средства, и я не вижу другого средства в Боге, кроме мира. Итак, мир, мир ради любви к распятому Христу!»[18]

Письма, в которых соединена проповедь мира, милосердия, любви и справедливости, она пишет, точнее, диктует Раймунду Капуанскому и другим помощникам. Екатерина адресовала эти письма самым разным людям — сильным мира сего, церковным иерархам, городским властям. И они возымели эффект! Григорий XI лично принял ее в Авиньоне в качестве посла города Флоренции и вскоре после этого начал процесс возвращения папской курии в Рим. В январе 1377 года папа торжественно вступил в пределы Вечного города.

Означало ли это событие, что все цели Екатерины Сиенской были достигнуты? Отнюдь нет. Следующие десятилетия принесли Церкви еще большее бедствие — схизму, войны не прекратились, а люди не перестали грешить. Тем не менее в письмах сиенской святой можно найти замечательные строки о смелости: «Не верьте дьяволу, который видит, что терпит поражение, и поэтому стремится ввести Вас в соблазн и заставить отложить дела, хочет, чтобы Вы утратили милосердие и любовь»[19].

В этом очерке мне хотелось показать, какой деятельной и самостоятельной была Екатерина Сиенская. «А как же мистика?» — спросите вы. Разве настоящий средневековый мистик, тем более женщина, не должен был затвориться в монастырских стенах, предаваясь лишь молитве и молчаливому созерцанию? И вообще, кто такой мистик?

Мистик — это прежде всего человек, у которого возникли совершенно особенные, глубоко личные отношения с Богом. Переживание такой непосредственной встречи может быть очень разным — и поэтому мистики, в том числе средневековые, не похожи друг на друга. Мистический опыт может быть частью жизни человека деятельного, такого как наша Екатерина; здравомыслящего и практичного, какой была, например, Тереза Авильская; или человека, действительно проводившего большую часть жизни в затворе, как Клара Ассизская. Мистический опыт необязательно предполагает видения Бога и святых, но в средневековой культуре большинство мистиков, как мужчин, так и женщин, были также визионерами.

На протяжении жизни Екатерина Сиенская многократно испытывала состояния мистического богообщения. Помимо уже описанного выше мистического обручения, во время одного из видений она ощутила, как Иисус забрал из ее груди сердце, а затем вложил Свое, пылающее любовью. Подобно Франциску Ассизскому, она получила стигматы — раны, подобные пяти ранам Христа; по просьбе Екатерины Бог оставил стигматы невидимыми для посторонних глаз. Во время молитвы она неоднократно испытывала экстатические состояния, во время которых как бы умирала для мира, а также подвергалась атакам демонов и могла видеть, как адские силы искушают людей. Свой опыт непосредственного общения с Богом она изложила в «Диалогах о Божественном Провидении» — книге, состоящей из бесед души со своим Творцом.

^{Екатерина Сиенская меняет свое сердце на сердце Христа. Джованни ди Паоло, XV в.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

Отношение к мистикам и визионерам всегда было и остается неоднозначным. Многие склонны видеть в мистических переживаниях святых Средневековья исключительно признаки психического нездоровья, обусловленного суровыми условиями эпохи. Сами современники также относились к визионерам, а особенно к визионеркам-женщинам, с большой долей подозрений и стремились убедиться, от Бога ли происходит увиденное (о том, как совершалось исследование видений, можно прочитать в протоколах обвинительного процесса над Жанной д’Арк). Сами по себе видения не считались доказательством святости и тем более необходимым элементом святости визионерки. Для мистиков, подобных Екатерине Сиенской, Гертруде Хельфтской (1256–1302), Мехтильде Магдебургской (1207–1282/1294), Юлиане Нориджской (1342/43–?), они были лишь инструментом, помогавшим изменить себя и мир вокруг. «По плодам их узнаете их» (Мф. 7:16): образы, увиденные мистиком, должны были приближать людей к Богу, приводить их к покаянию, утешать и вдохновлять.

Екатерина Сиенская прожила яркую, насыщенную, но очень недолгую жизнь и умерла в 1380 году в возрасте всего тридцати трех лет. Совершенные ею чудеса и испытанные видения стали источником вдохновения для множества художников, а ее дела милосердия — образцом для подражания верующих. Она до сих пор уникальный и мотивирующий пример женщины в Церкви, которая, оставаясь полностью верной католическому вероучению, не боялась искать свой путь и говорить правду.

В 1278 году торговые представители английского короля Эдуарда I приобрели для домохозяйства своего господина огромную партию льняной ткани у Жанны ла Фуасьер. Ткань предназначалась для подготовки рыцарского турнира в Виндзорском замке. Этот заказ — первое упоминание имени Жанны ла Фуасьер[31]: в последующие годы оно будет стоять первым в списке женщин, торговавших льном в Париже, и каждый раз по сумме уплаченных налогов — а значит, и дохода — Жанна будет превосходить всех прочих. То, что именно в ее торговом доме сделал покупку английский монарх, свидетельствовало об уже состоявшемся коммерческом, а главное, репутационном успехе. В последующие годы она стала единственным поставщиком льняных тканей для королевской семьи и графского дома Артуа.

Жанна была вдовой, и это единственный известный нам факт ее жизни, не связанный с деловой активностью. Она самостоятельно составила завещание, по которому существенная часть имущества отходила ее сестре Женевьеве. Сестры, по-видимому, были деловыми партнерами, поскольку имя Женевьевы значится среди поставщиков дома Артуа.

После смерти Жанны ла Фуасьер ее место королевского поставщика заняла Эрембурк де Мустерель. В то время как Изабелла де Трембле и Жанна ла Фуасьер с рождения принадлежали к торгово-ремесленной элите Парижа, Эрембурк начинала как простая ткачиха, платившая самый низкий из возможных налогов. Она трудилась в ткацкой мастерской несколько лет, с 1298 по 1300 год, а затем… удачно вышла замуж. Ее муж был торговцем средней руки, и обычная женщина могла бы спокойно наслаждаться обретенным скромным благополучием. Но Эрембурк использовала ситуацию иначе: она занялась торговлей дорогим льном и преуспела настолько, что ее доход значительно превосходил доход супруга. Она поставляла льняные ткани не только королевскому дому, но и двору папы римского, который в то время находился во французском Авиньоне. Помимо продажи тканей, Эрембурк занималась логистикой — организовывала доставку шелковых тканей. Дело в том, что тончайшую шелковую ткань для транспортировки требовалось завернуть в более прочный лен — и тогда в дело шел товар Эрембурк де Мустерель.

Вопреки традиции, согласно которой налогоплательщиком домохозяйства был мужчина, Эрембурк уплачивала подати самостоятельно, а ее супруг был вписан в податной список как «Феэ де Бодишон, муж Эрембурк де Мустерель». Мы не знаем, как на самом деле складывались отношения Эрембурк и Феэ: работали ли они как равноправные деловые партнеры, или хваткая женщина полностью подчинила себе менее активного мужа, но остается признать — в глазах общества и властей именно Эрембурк была главой семейного предприятия.

Около десятка женщин в конце XIII — начале XIV столетия поставляли в королевский дворец предметы роскоши: перчатки, гобелены, шелк. Все это привносило в дворцовую жизнь блеск, а пряности придавали ей неповторимый насыщенный вкус. Нам известно несколько имен горожанок, которые обеспечивали королевскую кухню драгоценными специями с Востока, но лишь одна из них удостоилась чина официального королевского поставщика пряностей. Она так и значилась в документах: «Перонелла Специарий» (Peronnelle L’Espicière). Перонелла вела дела вместе с братом Пьером, но, как и Эрембурк де Мустерель, именно она уплачивала налог за семейную торговлю. Официальный статус королевского поставщика пряностей не только обеспечивал Перонелле постоянный рынок сбыта, но и служил лучшей рекламой и гарантией репутации.

Нетрудно догадаться, что деловая женщина в средневековом городе должна была обладать теми же качествами, которые требуются от бизнес-леди сегодня. Это практический ум, умение оценивать рынок, налаживать связи и пользоваться знакомствами. Независимость и прагматичность, гордость за собственное дело — все это формировало образ успешной ремесленницы или торговки. Батская ткачиха — героиня «Кентерберийских рассказов» Джеффри Чосера — обобщенный образ такой горожанки, привлекательный, пусть и немного гротескный:

Отдельная страница в истории делового успеха средневековых женщин принадлежит иудейским финансисткам. Как известно, христианам запрещалось заниматься ссудой денег под проценты, и эту нишу, необходимую для развития городской экономики, заняли иудеи. Как и в других сферах экономики, первую скрипку в финансовом бизнесе играли мужчины, дававшие крупные ссуды солидным партнерам-христианам. Однако женщины сумели найти собственную стратегию поведения на финансовом рынке: иудейки давали взаймы менее крупные суммы, необходимые для повседневных нужд в домохозяйствах, лавках и мелких ремесленных производствах, поэтому их клиентками чаще всего также становились женщины. Впрочем, не стоит забывать, что иудейские предпринимательницы находились под двойным давлением. Как и христианки, они были вынуждены преодолевать ограничения, диктуемые патриархальным обществом, а постоянная угроза погромов, бытовой антисемитизм и различные формы дискриминации по религиозному признаку делали их жизнь еще тяжелее.

Одна из первых иудейских предпринимательниц, судьба которой нам довольно хорошо известна, — Дольче (или Дульцея) из Вормса (ум. 1196). Ее семья была очень необычной. Муж Дольче, Элеазар бен Иуда, был духовным лидером иудейской общины Вормса, знаменитым ученым и каббалистом. Дольче могла быть невидимой тенью знаменитого супруга, но таланты и, как можно догадаться, поддержка мужа определили ее занятия. Она стала самостоятельной и заметной фигурой среди вормских хасидов и была религиозной наставницей местных женщин. Тем не менее она была также хозяйкой дома, матерью троих детей и женой интеллектуала, полностью погруженного в книги. Когда семейный бюджет затрещал по швам, Дольче решила действовать. Она начала ссужать деньги, а репутация благочестивой и честной женщины и имя ее ученого мужа работали лучше любой рекламы. Вдобавок Дольче занялась торговлей в той среде, потребности которой она хорошо знала, — в среде учащихся и ученых. Она организовала производство и продажу пергамена — материала из шкур животных, на котором коллеги и студенты ее мужа могли писать свои мудрые книги. Прибыль Дольче снова вкладывала в дело, и при этом жертвовала крупные суммы на благотворительность. Семейство процветало. Элеазар любил и ценил свою умную и предприимчивую жену. Однако счастье оказалось скоротечным и оборвалось трагически.

В ноябре 1196 года в дом рабби Элеазара ворвались чужаки. Глава семейства занимался со своими учениками в отдельной комнате, и, когда услышал звуки борьбы и крики, было уже поздно. Дольче и две ее старшие дочери были жестоко убиты, сын ранен. Неизвестно, действовали ли убийцы под воздействием антисемитских настроений, сопровождавших эпоху Крестовых походов, или были обычными грабителями.

Элеазар был безутешен. Свое горе он облек в поэтическую форму и вплел рассказ о жизни и гибели супруги в текст книги Мишлей (Притчей Соломоновых).

Плач Элеазара о своей жене — уникальный для Средневековья памятник супружеской любви и уважения.

Ликориция из Винчестера (ум. 1277) — пожалуй, самая успешная иудейская финансистка Средневековья — прожила долгую и удивительную жизнь.

Девочка, получившая необычное имя Ликориция (солодка[34]) появилась на свет в Англии, в еврейской общине города Винчестера в первом десятилетии XIII века. В том же Винчестере в 1207 году пришел на свет ее ровесник, христианский младенец, которого нарекли Генрихом. Детьми Ликориция и Генрих могли видеть друг друга в этом процветающем торговом городе или у его стен, когда Генрих, как и все мальчишки, делал первые шаги в воинском обучении, а Ликориция сопровождала старших родственниц в лавку или в гости. В 1216 году детство Генриха закончилось: он был коронован и стал полноправным монархом Англии. Ликориция, дочь Исаака, также не была обычной девушкой: еще до замужества она начала самостоятельно ссужать деньги под проценты. Найти жениха для умной и привлекательной невесты не составило труда. Ликориция вышла замуж за Авраама из Кента, вместе с которым продолжила финансовый бизнес, родила ему троих сыновей и дочь, а в 1234 году овдовела.

Ликориция не просто добилась хорошей прибыли. Она сумела войти в элиту еврейского делового мира, где строились большие планы и заключались крупные сделки. Можно представить себе, что в этом новом кругу молодая вдова встретила богатого, харизматичного и… несвободного мужчину. На Ликорицию положил глаз Давид Оксфордский — самый богатый иудей во всей Англии. Он пользовался доверием короля Генриха, финансировал его проекты — например, строительство королевского замка в Оксфорде — и был своеобразным переговорщиком между королевской властью и еврейской общиной. Его торговые интересы простирались далеко за переделы Британских островов. В жизни Давида было лишь одно досадное обстоятельство. Жена Давида, Мюриэль, была бесплодна, и его огромное состояние некому было передать. Встретив Ликорицию, мужчина решил развестись.

Действительно ли между Давидом и Ликорицией вспыхнула страсть, или их отношения были основаны на здравом расчете? То, с каким упорством Давид Оксфордский добивался права на новый брак, даже скептика наводит на мысль о взаимных и сильных чувствах.

Еврейская средневековая традиция разрешала мужчине развестись при одном условии: его супруга должна была дать согласие на развод. Мюриэль наотрез отказалась расставаться с Давидом, но мужчина обратился в королевский суд, который разрешил ему взять новую жену по своему усмотрению. Мюриэль не сдавалась, привлекла родичей из Линкольна, и под их давлением еврейский религиозный суд запретил развод. В итоге за семейной ссорой богачей увлеченно наблюдала уже добрая половина Англии. В конце концов Давид извлек из кармана последнее и самое действенное оружие — кошелек — и отправился с ним к королю. Генрих III, конечно же, не устоял и дал разрешение на новую женитьбу.

В 1242-м Ликориция и Давид поженились, а в следующем году уже радовались рождению наследника — малютки Ашера. Но судьба неумолима: еще через год, в 1244-м, Давид Оксфордский скончался, оставив вдове и сыну баснословное состояние.

Ликориция потеряла второго мужа, но в одночасье стала самой богатой еврейкой Англии! Для того чтобы получить доступ к наследству, ей пришлось столкнуться с интересами не родственников, не партнеров покойного, а Генриха III. Ликориции предстояло уплатить королю процент — налог на наследование, и, чтобы женщина не попыталась ускользнуть не заплатив, Генрих предпочел запереть ее в Тауэре на несколько месяцев. Стороны хорошо поторговались и пришли к соглашению: Ликориция уплатит требуемый королем процент и еще половину сверху. На деньги, выплаченные иудейской финансисткой, в Вестминстерском аббатстве король обустроил пышную часовню Эдуарда Исповедника, святого покровителя королевской власти Англии.

^{Часовня Эдуарда Исповедника в Вестминстерском аббатстве, Лондон.}

^{Wellcome Collection}

Выйдя на свободу, Ликориция вернулась в родной Винчестер и все последующие годы продолжала заемный бизнес, вкладывая средства в заморскую торговлю и ремесла. Она еще неоднократно ссужала деньги королю Генриху и, несмотря на некрасивый эпизод с заточением в Тауэр, сохранила с ним доверительные отношения. Когда графиня Девонширская не пожелала отдавать Ликориции взятую в долг крупную сумму, Генрих III немедленно приказал должнице расплатиться. Со временем Ликориция стала своей не только в королевском окружении, но и в судах, где самостоятельно отстаивала свои финансовые интересы. Наконец, она неоднократно ходатайствовала перед королем за собратьев-иудеев и была эффективным посредником.

В конце царствования Генриха III и положение самого монарха, и финансовое состояние его многолетней деловой партнерши сильно пошатнулись. Генрих был втянут в войну с собственными баронами (половина из которых также была клиентами Ликориции). Кризис власти повлек за собой волну насилия против иудеев, и семья женщины также пострадала. Эпоха благосклонности королевской власти к иудеям, которая продолжалась с нормандского завоевания Англии до 1260-х годов, подошла к концу. В 1275-м новый король Эдуард I запретил евреям давать христианам ссуды под проценты. В 1290 году иудеям было приказано принять христианство или покинуть остров. Но Ликориция не увидела окончания драмы ее соплеменников в Англии, потому что ее жизнь оборвалась в 1277 году.

Ликориция была убита вместе со служанкой-христианкой в собственном доме. Как и в случае с Дольче из Вормса, убийство могло быть и актом религиозной ненависти, и попыткой грабежа. Преступников не нашли.

Сегодня на месте бывшего еврейского квартала в Винчестере стоит небольшой изящный памятник Ликориции Винчестерской. В 2022 году его торжественно открыл принц Уэльский, нынешний король Англии Карл III.

Придя в себя, король, к великому ужасу всего своего окружения, стал собираться в поход. Мы можем только вообразить реакцию Бланки Кастильской, ведь вместе с королем в Святую землю должны были отправиться и остальные ее сыновья. Вот что пишет Жуанвиль: «Когда королеве, его матери, сказали, что к нему вернулась речь, она обрадовалась этому так, как только возможно. А когда она узнала, что он принял крест, о чем он сам ей сказал, то впала в такую глубокую скорбь, как если бы увидела его мертвым. После того как он принял крест, крестоносцами стали все три брата короля — Робер, граф д’Артуа, Альфонс, граф де Пуатье, и Карл, граф Анжуйский, ставший впоследствии королем Сицилии»[44].

Бланка, не так давно лично управлявшая Крестовым походом против альбигойцев на юге Франции, всеми средствами пыталась отговорить сына от военной авантюры, но напрасно. В 1248 году армия Людовика выступила в дорогу и весной 1249-го добралась до побережья Египта. Поскольку верная жена короля-крестоносца, Маргарита Прованская, отправилась в поход вместе с супругом[45], Бланка, которой к тому времени исполнилось шестьдесят лет, во второй раз оказалась регентшей. Королева получила все права на распоряжение королевской казной и всеми делами во Франции. Ей уже не нужно было столь отчаянно защищать свою семью, как в первый раз, но тем не менее ее внуки, наследники престола, были еще совсем малы: Людовику исполнилось четыре года, а Филиппу, будущему Филиппу III, — всего год.

В 1250 году худшие опасения Бланки стали сбываться. Поход начался победоносно, но в битве при Эль-Мансуре погиб младший брат Людовика, Робер д’Артуа. После первых успехов крестоносное войско было разгромлено у города Дамьетта, а Людовик, истощенный дизентерией, попал в плен. Маргарита Прованская быстро собрала средства на выкуп мужа, но известия о смерти одного сына и пленении другого не могли не отразиться на душевном состоянии их матери. К тому же крестоносный подвиг Людовика стал причиной еще одной проблемы для регентши Бланки. В 1251 году во Фландрии начался так называемый Крестовый поход пастушков — народное движение, навеянное идеей освобождения Святой земли, но очень скоро вылившееся в беспорядки, грабежи в городах и еврейские погромы по всей Франции. Несмотря на весь свой опыт, Бланка не смогла здраво оценить ситуацию, и наведение порядка в стране стоило ей слишком многих сил. Она начала болеть и в 1252 году скончалась в аббатстве Мобюиссон, которое сама же и основала. Людовик IX, узнав о смерти женщины, которая была рядом с ним всю его жизнь, на несколько дней лишился дара речи.

^{Крестовый поход детей. Гравюра, 1527 г.}

^{Rijksmuseum, Amsterdam}

Современные психологи, без сомнения, назвали бы Бланку Кастильскую гиперопекающей матерью и злонравной свекровью. Современники ставили ей в упрек жажду власти, иметь которую не пристало женщине. В ее жизни было много потерь и смертей. Ей приходилось справляться с чрезвычайно сложными политическими задачами, полагаясь лишь на собственное чутье и опыт. Она оставила о себе добрую славу покровительницы Церкви и старалась воспитать всех своих детей добрыми христианами[46]. Бог помиловал Бланку и не дал ей увидеть смерть столь любимого сына уже в следующем Крестовом походе. В истории Франции Бланку Кастильскую будут помнить как одну из самых выдающихся правительниц Средневековья.

^{Лист из антифонария, книги с песнопениями и текстами для богослужения у католиков. Италия, ок. 1320 г.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

Как вы думаете, кто из них оказался поборником равноправия? Мужчина, Ги д’Юссель! Во всех своих строфах он говорит, что любовь накладывает на трубадура и его возлюбленную равные обязательства, а даме не пристало помыкать любящим мужчиной. Оба вносят в отношения равный вклад, и чувства обоих достойны уважения. Мария, в свою очередь, настаивает, что мужчина и женщина не равны, женщина стоит выше, потому что она… женщина. И уже по одной этой причине заслуживает поклонения и восхищенных взглядов. Не кажется ли вам, дорогие читатели, что похожие споры о равенстве мужчин и женщин в отношениях возникают и сегодня?

— Ги д’Юссель, сердит мой упрек: Почему, о пенье забыв, Вы молчите? Талант Ваш жив, И к тому же Вы любви знаток: Так ответьте, должно ль даме в обмен На страстность представленных другом сцен С ним столь же страстный вести разговор? С такой точкой зренья возможен спор. — На[61] Мария, изящный слог Позабыт мной, как и мотив Сладостный, но на Ваш призыв Я откликнусь десятком строк: Итак, дать обязана Дама взамен Любви — любовь, ту назначив из цен, Чтоб равенство соблюдал договор Без счетов, кто кем был до этих пор. — Ги, влюбленный, подав намек Даме, должен быть терпелив И благодарить, получив Милость в должном месте в свой срок; Пусть просит, не поднимаясь с колен: Она — и подруга, и сюзерен Ему; превосходство же ей не в укор, Поскольку он друг ей, но не сеньор. — Дама, или Вам невдомек, Что учтива, как друг учтив, Дама быть должна: ведь порыв Одинаковый их увлек; Если ж попала к нему она в плен, Пусть подчиняется, из-за измен Не начиная с возлюбленным ссор, Должен быть весел всегда ее взор. — Ги д’Юссель, но свершить подлог Может всякий, кто сердцем лжив: Вот влюбленный, руки сложив, Молвит Даме, упав у ног: «Молю Вас мне выделить в сердце лен!» Поднимут же — буркнет: «Любовь — лишь тлен!» Кто нанят слугой, не будь столь хитер, Чтоб хозяин с тобой делил свой двор! — Дама, Вы лишь то, сколь жесток Нрав Ваш, явите, прав лишив Друга, с кем — сердца ваши слив Одарил Вас поровну рок; Хотите ль, чтоб он пред Дамой согбен Стоял всю жизнь и не ждал перемен? Признайтесь, что мысль такая — позор, Он равен любой из ваших сестер[62]. Мария Французская, графиня Шампани

В этой главе мы говорили о том, что в образах героинь рыцарских романов отражались реальные черты влиятельных женщин, при дворах которых процветала куртуазная культура. Женщины становились активными покровительницами искусств, и, пожалуй, самой знаменитой дамой, непосредственным образом повлиявшей на возникновение жанра романа, стала Мария Французская (1145–1198). Она была старшей дочерью Альеноры Аквитанской и ее первого мужа, Людовика VIII, единокровной сестрой короля Франции Филиппа Августа и единоутробной сестрой сыновей Альеноры от Генриха II Английского — Ричарда Львиное Сердце и Иоанна Безземельного. Отец устроил брак Марии, когда той было всего восемь лет; в четырнадцать состоялась свадьба с графом Генрихом Шампанским, который был старше ее на восемнадцать лет. Как и многие слишком юные невесты, Мария фактически начала совместную жизнь с супругом, только когда ей исполнилось восемнадцать или девятнадцать. К этому времени в Труа, главном городе тогдашней Шампани, была построена новая роскошная резиденция, подходившая для комфортной жизни и пышных празднеств. Семейная жизнь шла благополучно: братья и сестры Генриха Шампанского поддерживали его молодую жену, в браке родились дети, четверо из которых дожили до взрослого возраста.

Нам почти ничего не известно о взаимоотношениях очень разных по возрасту и воспитанию супругов, кроме одной детали: они оба любили книги и литературу. У Генриха Шампанского была личная библиотека[63] исторических сочинений (для знатного мужчины того времени — крайне редкое хобби), графиня Мария со временем собрала собственную коллекцию. Генрих предпочитал книги на латыни, Мария свободнее читала на старофранцузском. Их двор притягивал интеллектуалов. В конце 1160-х годов в Шампани нашел убежище изгнанный архиепископ Кентерберийский Томас Бекет. А около 1170 года ранее никому не известный скромный клирик из Труа по имени Кретьен поставил точку в первом в истории Европы рыцарским романе «Эрек и Энида». Легкий ироничный стиль этого произведения, ненавязчивая мораль и счастливый конец отражали атмосферу утонченного шампанского двора.

^{Надгробный бюст Марии Французской, XIV в.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

В 1179 году пятидесятилетний Генрих Шампанский второй раз в жизни «принял крест» и отправился с небольшим войском в Иерусалим. Регентшей он оставил супругу. Единственной удачей графа в Святой земле было участие в свадебных торжествах: его племянница Агнесса выходила замуж за императора Восточной Римской империи Алексея II Комнина. На обратном пути Генрих попал в плен, и императору пришлось заплатить за него выкуп.

Приключения графа Шампани в Святой земле произвели неизгладимое впечатление на его двор и семью. Конечно, они вдохновили и Кретьена де Труа, который перенес действие своего второго романа «Клижес» в Византию. В сюжете причудливым образом связывается экзотический для французов Константинополь и «Бретань» короля Артура — пожалуй, самые увлекательные сюжеты для тогдашних европейцев. В описаниях артуровского Камелота, идеала куртуазии, Мария Шампанская, несомненно, должна была узнать собственный двор.

Герои «Клижеса» в финале обрели свое счастье вопреки волшебным чарам и испытаниям. А вот судьбы реальных людей были более печальны. Вернувшись в Труа в 1181 году, Генрих Шампанский вскоре скончался, оставив жену регентшей во второй раз — теперь при несовершеннолетнем сыне Генрихе. Она умело управляла графством и мудро лавировала между коронованными представителями своей многочисленной английской и французской родни. За несколько лет второго регентства Мария Шампанская стала самостоятельной патронессой куртуазной литературы. Третий роман Кретьена де Труа, «Ланселот, или Рыцарь телеги», открывается посвящением поэта своей покровительнице:

Коль ждет владычица Шампани На языке родном преданий, Я порадею от души Как раб усердный госпожи. Я ей готов служить покорно, Не прибегая к лести вздорной, Хотя б любой на этом месте Не воздержался бы от лести. Кто б ни сказал — порукой я, Что государыня сия Не знает равных в целом мире, Парит, как легкий бриз в эфире, Что веет вешнею порой. Я не из тех, кто день-деньской Льстит той графине повсеместно. Скажу ли: как сапфир прелестный, Что перл и оникс посрамит, Всех королев она затмит? Нет, не обмолвлюсь. Правду ту Опровергать невмоготу. Скажу лишь: дамы наставленья Для моего произведенья Полезнее, чем ум и труд[64].

Но еще более интересно то, что вдохновение для романа, главный герой которого — идеальный рыцарь Ланселот, влюбленный в жену короля Артура Гвиневру, Кретьен де Труа черпал в семейной истории Марии Шампанской. И современники, и исследователи выдвигали предположение, что, помимо кельтских легенд, пересказанных Гальфридом Монмутским, в образе Гвиневры отразились черты матери графини Марии, Альеноры Аквитанской. Альенору подозревали (и небезосновательно) в том, что она ответила взаимностью молодому Генриху Плантагенету в то время, когда ее брак с Людовиком VII еще не был аннулирован. Альенора, побывавшая замужем за двумя королями, уже при жизни стала личностью легендарной, а Кретьен де Труа мог познакомиться с ней лично во время поездок Марии Шампанской к матери. В средневековой культуре образ Гвиневры был скорее отрицательным, ведь ее неверность в конечном счете привела к смерти Артура и падению его царства. Однако в романе Кретьена влюбленный рыцарь и его несвободная дама вызывают симпатию и заставляют сопереживать им.

Кретьен не был единственным придворным поэтом графини Марии. Гас де Брюле (ок. 1160 — после 1213) написал при шампанском дворе около шестидесяти стихотворений в куртуазной стилистике, а также музыку к ним. До нас дошло пятьдесят мелодий, сочиненных Гасом, — огромный для Средневековья корпус! В одном из стихотворений он меланхолично вздыхает о родине:

Птиц моей родной страны Я узнал в Бретани, Заслышав их пение, я вспоминаю, Как в милой Шампани Я внимал им много лет назад[65].

Гас неоднократно упоминает в своих произведениях «графиню де Бри», «приказавшую» ему сочинять стихи, и за этим титулом, скорее всего, скрывается Мария Шампанская, во владениях которой находились данные земли.

Наконец, приближенным Марии Шампанской был Андрей Капеллан — тот самый, что составил процитированные выше правила куртуазной любви. Нам очень мало известно о жизненном пути этого ученого клирика, но он совершенно точно входил в ближний круг графини Марии, поскольку выступал как свидетель при подписании ее хартий. Андрей Капеллан сделал свою госпожу героиней собственного трактата об искусстве любви. Она появляется в главе, озаглавленной «О различных решениях суда любви». В этом вымышленном трибунале знаменитые дамы, среди коих Мария Шампанская — первая, выносят свои суждения относительно неоднозначных любовных ситуаций, а также дают неопытным влюбленным ценные советы, например такие:

«Графине Шампанской был предложен вопрос, какие предметы прилично принимать солюбовнице в дар от солюбовника. На такой вопрос графиня ответствовала нижепоследующим образом: “Солюбовнице от солюбовника прилично принимать такие предметы, как платок, перевязь для волос, золотой или серебряный венец, заколку на грудь, зеркало, пояс, кошелек, кисть для пояса, гребень, нарукавники, перчатки, кольцо, ларец, образок, рукомойню, сосудцы, поднос, памятный значок и, совокупно говоря, всякое невеликое подношение, уместное для ухода за собой, для наружной благовидности или для напоминания о солюбовнике; все сие вправе солюбовница принять от солюбовника, лишь бы не могли за то заподозрить ее в корыстолюбии”»[66].

То, что Мария Шампанская выступает в роли эксперта в куртуазном поведении, говорит о ее заслуженном авторитете хозяйки богатого двора. Ее интересы как покровительницы искусств не ограничивались только куртуазной литературой. В частности, она заказала канонику Эврату перевести с латыни на старофранцузский первую книгу Библии — книгу Бытия и составить к ней комментарий, позволяющий верно понимать содержание священного текста. В этом предприятии графиня Мария шла в ногу со временем, поскольку в этот периоды многие светские сеньоры заказывали перевод отдельных книг Писания на вернакулярные[67] языки. Как и подобало знатной даме, она основывала монастыри и особенно заботилась о хорошем состоянии их книжных собраний и скрипториев.

^{Гребень из самшита. Франция, ок. XV–XVI вв.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

C 1187 по 1190 год она отошла от управления графством, поскольку ее старший сын достиг совершеннолетия. Покой оказался недолгим: по примеру отца Генрих II Шампанский взял крест и с войском Третьего крестового похода отправился на Восток. Мария в третий раз оказалась в роли правительницы Шампани, хотя сын официально не передавал ей регентство. Генрих успел побыть королем и погиб в 1197 году, выпав из окна. Весть о его смерти повергла графиню Марию в пучину горя. Чувствуя приближение кончины, она успела принять постриг в монастыре в Фонтен, где и умерла в возрасте пятидесяти трех лет.

Перспектива написания книги отчаянно пугала Мехтильду. Ее действительно посещали видения, но она не была уверена в их природе. Ей являлись две пары ангелов: двое были Божьими посланниками, а двое — ангелами тьмы. Эти последние постоянно ставили под сомнение способность женщины отличать истину от лжи, дела Божьи от дел сатаны, а один даже выдавал себя за Христа. Мехтильда небезосновательно страшилась впасть в ересь. И когда она все же решилась и написала пять книг на верхненемецком, озаглавленных «Струящийся свет Божества», верующие Магдебурга разделились на два лагеря. Одни приняли сочинение с восторгом, другие — в том числе высшее духовенство города — начали обвинять женщину в гордыне, ложных видениях и ереси. Вот как сама Мехтильда пишет об этом:

Подозрения вызывал стиль текста Мехтильды: отношения Бога и души представали в ней как нескончаемый диалог двух влюбленных, «праздник при Небесном дворе». В нем использовались образы и эпитеты, в ту эпоху совершенно непривычные для религиозной литературы и тут же возмутившие церковных консерваторов. Кардинальное отличие работы над текстами у Мехтильды и Маргариты Порет заключалось в том, что вторая писала «Зерцало простых душ» совершенно самостоятельно, а первой помогал опытный в делах распознания ересей духовник Генрих Галленский.

Еще больше духовенство возмутила рассыпанная по страницам книги критика нравов священников и епископов, например такая:

Мехтильде больше нравилось рассказывать о радостях Небес, но ей приходилось описывать и полученные ею видения ада. Представители духовного сословия занимали там отдельные почетные места:

Впрочем, даже конкретные инвективы бегинки против «магдебургских фарисеев», «магдебургских козлищ», плоть которых «смердит от блуда», укладывались в традицию обличения пророком нравов народа. Самым серьезным поводом, который привел к обвинению Мехтильды в ереси, стало одно из видений, в котором для захворавшей женщины отслужил мессу сам Иоанн Креститель.

В Магдебурге разразился религиозный скандал, о котором Мехтильда завуалированно рассказывает в шестой и седьмой книгах «Струящегося света», дописанных позднее. В отличие от Маргариты Порет, хранившей молчание перед лицом обвинителей, Мехтильда защищала свои взгляды, когда ее вызвали для объяснений. Способность Иоанна Крестителя, умершего до крестной смерти и воскресения Христа, совершать мессу была досадным заблуждением, однако Мехтильде вменили нечто более серьезное: манихейство. Слова о единении любящей души с Богом ученые мужи интерпретировали как приписывание человеческой душе и Богу одной и той же сущности.

К счастью, ей удалось отбиться от всех предъявленных обвинений. Не последнюю роль в этом сыграла группа поддержки, состоявшая из мужчин-доминиканцев. А вот отношения с сестрами-бегинками становились все хуже по мере того, как популярность Мехтильды росла. Несмотря на то что обвинения в ереси были сняты, влиятельная часть магдебургского духовенства продолжала нападки на женщину и ее ближайшее окружение — их однажды даже пытались побить камнями. Около 1270 года ей пришлось покинуть город, в котором она прожила почти сорок лет. Она нашла убежище в цистерцианском монастыре в Хельфте — обители, славившейся прекрасно образованными и благочестивыми сестрами. К этому моменту Мехтильда, измученная постоянными преследованиями и потоками изливаемой на нее ненависти, была тяжело больна и почти ослепла. Последние годы она провела спокойно, но в полном забвении, утешаясь мыслью о том, что вверенную ей Богом миссию написания книги она выполнила.

Истории двух женщин — духовных писательниц показывают, как многое в средневековом мире зависело от стечения обстоятельств. Маргарита Порет могла бы остаться в живых, если бы не громкое дело тамплиеров. Мехтильда Магдебургская могла бы окончить жизнь на костре, будь ее враги чуть более влиятельными. Вмешательство мужчины-«защитника» в лице Гиара де Крессонессара стало роковым для Маргариты, а помощь и консультации братьев-доминиканцев уберегли Мехтильду от непростительных богословских ошибок. Наконец, случай Мехтильды Магдебургской показывает: средневековые женщины были способны защищаться от обвинений в ереси. Исход такой защиты был непредсказуем, а симпатии судей-мужчин, да и общества в целом, чаще склонялись не в пользу обвиняемой.

В период Средневековья большинство инквизиционных судов занималось расследованиями обвинений женщин в ереси. «А как же обвинения в колдовстве?» — спросите вы. Конечно, в эпоху классического Средневековья немало женщин столкнулись с обвинениями в том, что они были колдуньями. Однако ересь и колдовство рассматривались как отдельные виды преступлений. Ведовские процессы и приговоры за наведение чар станут массовыми лишь в конце XV века и достигнут своего пика в раннее Новое время, в XVI и XVII столетиях. Именно в эту эпоху колдовство станут воспринимать как неизбежное следствие приверженности человека еретическим взглядам. Впрочем, печально известная охота на ведьм — это уже совершенно иная и отдельная глава в истории женщин.

В XI веке в Южной Италии конкурировали между собой несколько очень непохожих друг на друга влияний. Княжество Салерно удерживали лангобарды — потомки германских завоевателей. К лангобардской знати принадлежал и род Сишельгайты. Соседние с Салерно Апулия и Калабрия («каблук» и «носок» итальянского «сапога») находились под властью Восточной Римской империи, там был распространен греческий язык и было сильно влияние византийской культуры. В центре и на юге Италии орудовали нормандцы — потомки тех викингов, которые двумя столетиями ранее обосновались на севере Франции и теперь искали новые земли для расселения. Двигателем нормандской экспансии было семейство д’Отвиль, и с мужчинами из этого рода мы вскоре встретимся. Наконец, остров Сицилия был завоеван арабами.

Отец Сишельгайты Гвемар считался успешным правителем. Всю свою молодость он провел, возвращая территориальную целостность княжеству Салерно. Он был смелым, щедрым, обладал хорошими для знатного человека манерами и имел лишь один недостаток, оставшийся в памяти современников: чрезмерную любовь к женщинам. А это означало, что у юной Сишельгайты было множество братьев и сестер, родных и сводных.

Во время своих войн князь Гвемар в 1052 году обрел союзника и формального вассала — Дрого д’Отвиля, второго нормандского графа Апулии. Вместе им удалось серьезно потеснить византийцев, но союз оказался роковым. Сначала в результате заговора греков был убит Дрого, а затем и сам Гвемар пал от рук убийц — четырех братьев своей жены Джеммы. В итоге трон Салерно унаследовал юный сын Гвемара — Гизульф II, а Апулию и Калабрию — брат Дрого, Роберт Гвискар д’Отвиль. «Гвискар» на нормандском наречии означало «мудрый» или «хитрый», но многие, встречая Роберта, шептали другое его прозвище — «ужас мира».

В рассказе о женщине-воительнице Сишельгайте мы не можем обойтись без свидетельства другой женщины, ее младшей современницы, тоже принцессы, но совсем другого рода. Анна Комнина, дочь императора Византии, образованная и талантливая, написала труд, прославляющий деяния своего отца, Алексея Комнина. На страницах «Алексиады» она проницательно и красочно описывает как политические хитросплетения, так и жестокие битвы. Роберта Гвискара и Сишельгайту Анна воспринимала как заклятых врагов империи, но созданные ею их портреты завораживают. Вот что Анна Комнина пишет о Гвискаре:

Чтобы укрепить свое положение на юге Италии, Роберт избрал беспроигрышную стратегию — брак. Сишельгайта, дочь и сестра князя Салерно, была идеальной кандидатурой. Было лишь одно весьма неловкое препятствие: в этот момент Роберт Гвискар уже был женат и имел законного сына Боэмунда. Пришлось спешно объявить брак недействительным на шатком основании близкого родства супругов. В 1057 году Роберт и Сишельгайта вступили в брачный союз, который оказался настолько же счастливым, насколько и необычным.

В браке, который продлился почти тридцать лет, пара произвела на свет восемь или десять детей. Это стало возможным потому, что Роберт, посвящавший все свое время войне, не расставался со своей новой женой. Сишельгайта сопровождала его во всех кампаниях. Дадим слово Анне Комнине:

Нам остается только догадываться, как именно Сишельгайта приобрела военную подготовку, которая позволила ей участвовать в походах Роберта Гвискара. Примеры женщин, хорошо разбиравшихся в военной стратегии, нередки для Средневековья: вспомним героиню четвертой главы Матильду Тосканскую, или саму Анну Комнину. Эти знания девушки приобретали, сопровождая своих отцов, старших родичей и, как в случае с Матильдой, матерей, присоединяясь к военным советам и наблюдая за принятием решений. Но для того чтобы владеть средневековым оружием, требовалась нечто иное — длительная подготовка, которая у мальчиков начиналась с малых лет, и постоянные тренировки. Мы ничего не знаем о том, как прошло детство Сишельгайты, как складывались ее отношения с родителями и какой была атмосфера при Салернском дворе. Вполне возможно, что герцог Гвемар брал дочь с собой, чтобы подготовить ее к взрослой жизни. Не исключено, что рослая и физически крепкая девушка-сорванец могла участвовать в военных играх братьев и других знатных подростков при отцовском дворе.

С уверенностью можно заключить только одно: Роберт Гвискар не видел проблемы в том, чтобы жена стала его сподвижником в войнах. Еще более удивительно, что по крайней мере часть времени, которое супруги проводили вместе в походах, Сишельгайта была беременна. Нужно помнить, что нормандская армия, которая находилась в распоряжении графа Апулии и Калабрии, больше напоминала отряд грабителей, чем регулярное войско. Дисциплина в ней держалась исключительно на удаче и жестокости предводителя. Но Сишельгайта участвовала в походах мужа с момента свадьбы в 1057 году вплоть до его смерти в 1085-м и за это время стала узнаваемой фигурой среди его воинов. Очевидно, что присутствие Сишельгайты не просто не смущало нормандских витязей: в нужную минуту она становилась их лидером. Так, в 1080 году Гвискар оставил жену самостоятельно вести осаду крепости Трани — и город был взят.

В 1081 году Сишельгайта участвовала в грандиозной битве нормандцев с византийцами за калабрийскую крепость Диррахий. Армия Роберта Гвискара уже долгое время осаждала город, в стане началась эпидемия. В момент решающей атаки нормандцы, казалось, дрогнули. Вот что пишет Анна Комнина:

Свидетельство Анны Комнины о Сишельгайте уникально прежде всего потому, что мы слышим высказывание женщины-мирянки о мирянке. Однако она была не единственной, кто отметил участие жены Гвискара в битве при Диррахии. Вильгельм из Апулии, летописец семейства д’Отвилей, знал о сражении гораздо больше:

Битва при Диррахии закончилась триумфом нормандцев и серьезно подорвала позиции ромеев в Италии. Поблагодарил ли Гвискар свою жену за участие в сражении, мы не знаем.

Сишельгайта, впрочем, отличалась решительностью не только на поле боя, но и за его пределами. Когда в 1073 году Роберт Гвискар тяжело заболел, она привела его вассалов к присяге на верность своему сыну, Рожеру Борсе, в обход пасынка Боэмунда. Недоброжелатели поговаривали, что она даже пыталась отравить Боэмунда, но не смогла. Интересы мужа и собственного потомства стали для нее выше кровных уз, когда Роберт Гвискар решил низложить с престола Салерно Гизульфа, брата Сишельгайты, и стать господином этих земель. После смерти мужа в 1085 году она, как и полагалось вдове, отошла от дел и скончалась в 1090 году. Память о ней до сих пор жива в южной Италии, где в честь нее называют улицы и площади, а места, которые она посещала, отмечены памятными знаками.

Чтобы познакомиться со следующей героиней, нам придется перенестись из согретой солнцем южной Италии в туманную и ветреную Бретань. Бретань была одним из двух[94] регионов континентальной Европы, где до конца Средневековья сохранялись древние кельтские традиции и язык. Герцоги Бретани были вассалами французского короля, но сохраняли независимость[95]. Еще со времен Карла Великого бретонцы успешно сопротивлялись французской экспансии, обретая союзников сначала в лице кельтских племен Британии, а затем в лице соседей — герцогов Нормандии, в XI веке ставших королями Англии. Противостояние между Бретонским герцогством и королевством Франции то затихало, то снова разгоралось. Неудивительно, что Столетняя война — конфликт, в который были втянуты практически все западноевропейские державы, — обострила старые франко-бретонские противоречия. На этом неспокойном фоне началась жизнь Жанны де Бельвиль (1300–1359).

Поначалу ее судьба была вполне заурядной для дочери знатного бретонского семейства. В двенадцать лет ее выдали замуж за достойного молодого дворянина Жоффруа де Шатобриана. У пары родилось двое детей, и Жанна вела ничем не примечательную жизнь, пока ее муж не скончался на четырнадцатом году супружества. Вероятно, молодая вдова была хороша собой и привлекала внимание мужчин, поскольку в 1328 году ее супругом стал Ги де Пентьевр, ни больше ни меньше как второй сын герцога Бретани. Это был вопиющий мезальянс, и отношения Жанны и Ги стали поводом для скандала в семействе герцога. О том, насколько разгневан был отец Ги, герцог Артур II, говорит скорость, с которой Пентьеврам удалось получить у папы Иоанна XXII буллу о признании брака недействительным. В 1330 году Жанна вновь была свободна — и теперь она уже была не скромной провинциальной вдовой, а местной знаменитостью, пусть и немного скандальной. В том же году она нашла себе нового мужа — Оливье IV де Клиссона, владения которого находились по обе стороны границы Франции и Бретани, а следовательно, вассала и бретонского герцога, и французского короля. Его земли в совокупности с наследством самой Жанны делали чету самыми влиятельными господами в Бретонском пограничье. Несколько лет супруги наслаждались жизнью, произведя на свет двух сыновей и двух дочерей.

^{Жанна де Клиссон, Жанна де Монфор, Жанна де Пентьевр. Иллюстрация из книги «Бретань», 1844 г.}

^{Janin, J. G. La Bretagne. Paris: E. Bourdin. 1844 / University of Toronto, Robarts Library}

Все изменилось в 1341 году, когда бездетным умер герцог Бретонский Иоанн Добрый и встал вопрос о том, кто унаследует власть в герцогстве. Сам Иоанн хотел сначала передать престол Жанне, дочери своего младшего брата Ги де Пентьевра (второго мужа нашей героини), а затем изменил решение в пользу сводного брата Жана де Монфора. В результате между соперничавшими родственниками началась война. Жанну и ее мужа Карла Блуаского поддержала французская корона, Монфоры выступили как защитники бретонских интересов. Местной знати, в том числе и де Клиссонам, пришлось выбирать сторону. Жанна-Луиза и Оливье присоединились к французской партии. Война за герцогский трон в Бретани совпала с войной между Англией и Францией, которая началась чуть раньше, в 1337 году, и английский король Эдуард III поддержал своих вассалов — клан Монфоров.

Оливье де Клиссон был одним из самых видных людей в стане Жанны де Пентьевр и Карла Блуаского и даже предоставил им свой замок в качестве военной ставки. Как любой знатный мужчина, участвовал в военных действиях. В 1342 году он с другими рыцарями попал в плен к англичанам, штурмовавшим бретонский город Ванн. В средневековых войнах захват пленников был важным и совершенно привычным экономическим аспектом войны, так как каждого можно было обменять или получить за него хороший выкуп[96]. Но с пленниками, взятыми при Ванне, что-то пошло не так. Англичане отпустили лишь одного, обменяв его на захваченного французами графа Стаффорда, и им был… Оливье де Клиссон. Он провел в плену совсем немного, а сумма выкупа была удивительно невелика — и этого было достаточно, чтобы Карл Блуаский начал подозревать верного сподвижника в измене. Предъявить де Клиссону формальное обвинение было невозможно, поэтому герцог Карл решил отложить месть.

Случай представился в 1343 году после перемирия, заключенного Англией и Францией. Де Клиссоны в числе прочих бретонских и нормандских рыцарей получили приглашение на турнир, проводившийся во владениях короля Франции Филиппа VI. Как только Оливье прибыл на место, его схватили, заковали в цепи и отправили в Париж. Там ему наконец предъявили обвинение в измене, спешно судили и казнили, а голову отослали в Нант, где выставили на обозрение публики. Это было неоправданным посмертным унижением, ибо по обычаю так обращались лишь с останками простолюдинов. Поскольку де Клиссон не сознался в предательстве, народ был уверен, что смерти предали невиновного.

^{Казнь Оливье IV де Клиссона. Миниатюра из рукописи, XV в.}

^{Bibliothèque nationale de France. Département des Manuscrits. Français 2643}

Конечно, больше всех в этом была уверена его супруга, Жанна де Клиссон. По легенде, под покровом ночи на лодке она привезла своих сыновей Гийома и Оливье к воротам Нанта, где перед отрубленной головой отца заставила их поклясться в вечной ненависти к Филиппу VI и Карлу Блуаскому. По дороге домой, в Бретань, она собрала отряд численностью в четыреста человек, напала с ними на крепость в Тебо и полностью уничтожила ее гарнизон. Ее следующий шаг на пути мести за мужа был весьма неожиданным. Поскольку после резни в Тебо на поимку Жанны отправили королевскую армию, ей нужно было всеми силами избегать плена. Госпожа де Клиссон предпочла покинуть сушу и искать спасения — а заодно и способа мести — на водах. Она приобрела несколько кораблей и начала нападать на французские суда[97], курсировавшие вдоль бретонских берегов. После серии первых удач корабль, на котором находилась Жанна со старшим сыном Гийомом, попал в шторм. Мальчик погиб. Жанна де Клиссон добралась до крепости и присоединилась к предводительнице бретонской партии Монфоров — своей тезке Жанне[98], графине Фландрской. Обе женщины мстили за мужей и обе защищали права своих малолетних сыновей, и обе отправились в Англию. Там их пути разошлись: Жанна Фландрская вскоре оказалась в заточении, а Жанна де Клиссон собирала силы для продолжения вендетты. Пользуясь покровительством при английском дворе, она сумела оснастить новую флотилию, которую начали называть «черным флотом». В отличие от пиратов более поздних времен целью Жанны было не личное обогащение, а месть, поэтому она последовательно выслеживала корабли, перевозившие французские войска. Она лично выходила в море и при удачном захвате очередного судна отдавала приказ лишать головы всех, кто находился на борту, кроме одного или двух человек, которых отправляла сообщить о случившемся. Если же на захваченном корабле оказывались не только солдаты, то ценные товары можно было выгодно продать, а провиант, по-видимому, переходил в распоряжение английской армии.

За внезапность атак и беспрецедентную жестокость Жанна де Клиссон получила прозвище Бретонская львица. Разумеется, известия о ее деяниях быстро достигли французского двора. Жанну лишили прав на все ее владения и заочно приговорили к смерти за измену. Поскольку к этому времени Жанна сумела обзавестись доходами в Англии, ей оставалось лишь не попадаться в руки французам.

В 1350 году умер король Филипп VI, а Карл Блуаский томился в плену. Казалось бы, миссия Бретонской львицы, которая занималась пиратством уже около пяти лет, была выполнена. Однако она продолжала свои жестокие атаки еще как минимум до 1356 года. Мы не знаем, каковы были ее мотивы: преданность дому Монфоров и их правам на Бретань (сын Жанны Фландрской занял бретонский трон в 1345 году под именем Жана IV) или желание укрепить свое положение среди английской знати. В любом случае именно английская корона в лице Эдуарда III получала наибольшую выгоду от действий Жанны де Клиссон.

Как и в большинстве историй, касающихся женщин Средневековья, мы можем только догадываться, какие чувства они испытывали к своим супругам даже в тех браках, которые считались успешными. Была ли кровавая месть Жанны де Клиссон следствием ее пылкой любви к мужу или исключительно вопросом чести? Была ли крайняя жестокость Жанны, проявившаяся в постоянных декапитациях пленников, свойственна ей изначально или стала следствием травмы, полученной в результате казни супруга?

Как бы там ни было, в середине 1350-х годов воспоминания Жанны де Клиссон о муже, очевидно, померкли. Ей было больше пятидесяти пяти лет, она родила шестерых детей, много дней провела в море, проливала собственными руками кровь, потеряла все и заново обрела благосостояние. После всех этих потрясений она не утратила ни воли к жизни, ни обаяния, поскольку вышла замуж в четвертый раз за английского дворянина Уолтера Бентли, видного участника кампании в Бретани. По легенде, пара провела несколько лет в Бретани, где Бретонская львица мирно скончалась в 1359 году.

Ее сын, Оливье V де Клиссон, стал выдающимся воином и государственным деятелем. Впоследствии он добился реабилитации отца и возвращения прав на наследственные земли.