В тот вечер дворец сиял так ярко, будто пытался ослепить всех, кто пришёл посмотреть на моё падение.

Тысячи свечей горели под высокими сводами Большого зала. Хрустальные люстры дрожали от музыки, от шелеста платьев, от негромкого смеха и перешёптываний. Придворные собрались на праздник весенней клятвы — день, когда король и королева должны были вновь подтвердить перед народом, богами и древней магией, что их союз нерушим.

Я стояла у трона в белом платье, расшитом серебряными ветвями.

Белый цвет для королевы.

Цвет чистоты. Цвет долга. Цвет жертвенного зверя перед ножом.

— Ваше Величество, — тихо сказала моя первая фрейлина Марта, поправляя складку на моём рукаве. — Вы бледны.

— Это свет такой, — ответила я.

Она опустила глаза.

Мы обе знали, что дело не в свете.

С самого утра дворец был слишком вежлив. Слуги кланялись глубже обычного. Придворные замолкали, когда я входила. Старые дамы, которые годами обсуждали мою бесплодность так громко, будто я была не человеком, а неудачным урожаем, сегодня отводили взгляды.

Жена короля редко узнаёт о собственной казни последней.

Просто казнь бывает разной. Иногда голову кладут на плаху. Иногда снимают корону.

Фанфары ударили под потолок. Двери распахнулись.

Король Рейнар Арвент вошёл в зал.

Мой муж.

Мой государь.

Мой самый долгий обман.

На нём был чёрный камзол с золотой вышивкой в виде пламени. Королевский меч висел у бедра, рубин в рукояти ловил свет свечей, будто внутри камня горела свежая кровь. Рейнар шёл медленно, без спешки, как человек, которому не нужно никого догонять: весь мир и так обязан ждать его шага.

Когда-то я любила эту походку.

Мне казалось, в ней есть уверенность защитника.

Теперь я видела другое.

Это была поступь человека, привыкшего проходить по живым сердцам и не пачкать сапоги.

Позади него шла леди Серафина Лаур.

Не слишком близко, чтобы не нарушать приличий.

Не слишком далеко, чтобы все поняли.

Её платье было цвета спелого граната. Волосы, уложенные в тяжёлые локоны, скрепляли шпильки с мелкими коронками. Не настоящими, конечно. Пока нет.

Придворные сделали вид, что ничего не заметили.

В этом и заключался главный талант двора: смотреть прямо на предательство и называть его политикой.

Рейнар поднялся на помост. Его взгляд скользнул по залу и остановился на мне.

Ни улыбки.

Ни приветствия.

Ни той тёплой искры, которую я годами пыталась отыскать в его глазах, убеждая себя, что она просто спрятана под тяжестью короны.

— Элиана, — произнёс он.

Не «моя королева».

Не «жена».

Просто имя. Голое, холодное, выставленное на мороз.

Я сделала шаг вперёд и присела в реверансе.

— Государь.

Шёпот прошёл по залу, как ветер по сухой траве.

Кто-то ждал сцены. Кто-то слёз. Кто-то моего падения на колени. А кто-то, возможно, пришёл лишь затем, чтобы потом пересказать, как именно ломается женщина, если ломать её публично.

Я подняла голову.

— Начнём церемонию? — спросила я.

Рейнар не сразу ответил. Он смотрел на меня внимательно, почти с раздражением.

Да, я была бледна. Да, пальцы мои сжимали ткань платья сильнее, чем следовало. Но я всё ещё стояла.

И это ему не нравилось.

— Церемонии не будет, — сказал он.

Музыка оборвалась.

Не постепенно. Не мягко.

Скрипка вскрикнула последней нотой и умолкла, будто ей перерезали горло.

Марта за моей спиной втянула воздух. Я не обернулась.

— Объясните, государь, — спокойно попросила я.

Рейнар поднял руку.

К нему подошёл верховный канцлер. Старый, сухой, с лицом человека, который похоронил совесть в молодости и с тех пор исправно носил траур только по выгоде. В руках он держал свиток, перевязанный чёрной лентой.

Не белой. Не золотой.

Чёрной.

Я поняла всё за мгновение до того, как он начал читать.

И всё равно сердце ударилось о рёбра так сильно, будто хотело сбежать раньше меня.

— Королевским словом и властью древней крови, — начал канцлер, и его голос разнёсся под сводами, — объявляется расторжение брачного союза между Его Величеством Рейнаром Арвентом, королём Эйрена, и Её Величеством Элианой Вейр, до сего дня именуемой королевой-консортом.

До сего дня.

Как просто.

Двенадцать лет брака, семь лет надежд, бессонные ночи, молитвы, унижения лекарей, холодные взгляды совета, попытки стать нужной, удобной, достойной — всё это поместилось в три слова.

До сего дня.

Канцлер продолжал:

— Основания: отсутствие наследника, неспособность исполнить высший долг перед короной, утрата доверия королевского дома, а также сокрытие обстоятельств, способных нанести вред престолу.

Сокрытие?

Я медленно повернула голову к Рейнару.

— Какие обстоятельства я скрыла?

Он не ответил сразу.

Серафина опустила глаза, но уголок её губ дрогнул. Не улыбка. Нет. Она была слишком умна для открытого торжества.

Это было предвкушение.

— Не вынуждай меня говорить это при всех, — произнёс Рейнар.

Гул усилился. Сотни лиц повернулись ко мне. Любопытство. Жалость. Жадность. Все эти люди ели мой позор маленькими серебряными ложечками.

Я сделала ещё один шаг вперёд.

— Ты уже вынес наш брак на суд зала. Говори при всех.

В его глазах вспыхнуло что-то острое.

Раньше я боялась этого взгляда. Думала, что гнев короля — стихия, перед которой нужно склоняться.

Теперь я вдруг устала бояться.

Очень сильно устала.

Рейнар спустился с верхней ступени помоста.

— У королевства нет наследника, Элиана.

— Я знаю.

— Двенадцать лет.

— Я умею считать.

Кто-то ахнул. Где-то у колонны нервно рассмеялись и тут же замолчали.

Рейнар подошёл ближе. Теперь между нами оставалось не больше трёх шагов. Я чувствовала запах его кожи — холодный кедр, дым, металл. Знакомый запах. Родной когда-то.

Чужой теперь.

— Я дал тебе время, — сказал он. — Дал положение. Защиту. Имя. Я терпел молчание рода, терпел насмешки союзников, терпел пустую колыбель в королевской детской.

Пустую колыбель.

От этих слов где-то внутри меня дрогнула боль, старая, странная, не похожая на ту, которую я привыкла носить. Словно в глубине памяти что-то шевельнулось и тут же спряталось.

— Ты терпел? — тихо переспросила я.

Рейнар сжал челюсть.

— Я был терпелив.

— Нет, — сказала я. — Терпеливой была я.

Зал замер.

Слова вышли сами. Не громко. Не истерично. Почти мягко.

И потому стали опаснее крика.

— Я терпела лекарей, которые обсуждали моё тело при открытых дверях. Терпела советы твоих министров взять вторую жену. Терпела женщин, которых ты приводил во дворец под видом дипломатических гостей. Терпела молитвы о наследнике, где моё имя произносили так, будто я болезнь. Терпела твоё молчание за ужином. Твою постель, в которой становилось холодно раньше, чем гасли свечи. Твою руку, которая отпускала мою всякий раз, когда рядом появлялись свидетели.

Я вдохнула.

Никто не двигался.

— Не говори мне о терпении, Рейнар. Ты его не заслужил.

На миг мне показалось, что он ударит меня.

Не рукой. Нет. Рейнар был слишком король для такого простого насилия.

Но словом — да.

Он умел.

— Вот она, — произнёс он наконец, повернувшись к залу. — Женщина, которую вы называли кроткой. Женщина, которой я доверил корону. А под шелком, как видите, всё это время пряталась гордыня.

— Под шелком пряталась кожа, — сказала я. — И она устала от твоих ножей.

Серафина подняла лицо.

Теперь она смотрела прямо на меня.

— Ваше Величество, — мягко вмешалась она, обращаясь к Рейнару, хотя глаза её оставались на мне. — Быть может, не стоит продолжать? Её состояние понятно. Для женщины подобная утрата тяжела.

Её голос был сладким. Слишком сладким.

Как отравленное вино.

— Утрата? — я повернулась к ней. — Милая леди, я ещё ничего не потеряла. Свиток только читают.

Её пальцы сжались на веере.

Рейнар сделал резкий жест канцлеру.

— Продолжайте.

Канцлер кашлянул.

— С сего дня Элиана Вейр лишается титула королевы-консорта, права на проживание в королевском дворце, доступа к казне, совещательному голосу при троне, права носить знаки дома Арвент, а также права именоваться частью королевской семьи в устной и письменной летописи.

Марта всхлипнула.

Я стояла неподвижно.

Вот оно.

Не просто развод.

Стирание.

Меня не отпускали. Меня вырезали. Как пятно с ткани. Как ошибку из договора. Как имя предателя с памятной плиты.

— На основании милости Его Величества, — продолжал канцлер, — бывшей королеве дозволяется покинуть дворец до рассвета с личными вещами, не превышающими двух дорожных сундуков.

Двух сундуков.

Как щедро.

Мне хотелось рассмеяться.

Не потому что было смешно. Потому что иначе пришлось бы закричать.

— А если я откажусь? — спросила я.

Канцлер осёкся.

Рейнар ответил вместо него:

— Не откажешься.

Я посмотрела на него. Долго. Внимательно. Так, словно впервые видела не мужа, а человека, который годами стоял рядом и каждый день выбирал не меня.

— Почему?

— Потому что ты понимаешь последствия.

— Нет, Рейнар. Сегодня я, кажется, наконец перестала понимать правила, по которым ты решил играть. Объясни.

Его лицо стало каменным.

— Если ты не примешь приказ добровольно, я объявлю тебя изменницей короны.

Шёпот превратился в живое существо. Он пополз по залу, обвивая колонны, касаясь плеч, забираясь в уши.

Изменница.

Это слово было хуже бесплодной.

Бесплодную жалели.

Изменницу уничтожали.

— Какая удобная угроза, — сказала я. — Особенно когда доказательства, вероятно, уже подготовлены.

— Не заставляй меня.

— Я ничего не заставляю тебя делать. Ты прекрасно справляешься сам.

Впервые за вечер Рейнар потерял выдержку.

Он подошёл вплотную, наклонился ко мне и произнёс так тихо, что слышала почти только я:

— Подпиши согласие, Элиана. Сохрани остатки достоинства.

Я посмотрела на его губы.

Эти губы когда-то целовали мои виски, когда я плакала после очередного визита лекаря. Эти губы шептали, что всё будет хорошо. Эти губы обещали мне, что я не одна.

Ложь, оказывается, умеет носить самый нежный голос.

— Остатки достоинства? — повторила я. — Нет. Их я как раз забираю с собой.

Я протянула руку.

— Перо.

Канцлер поспешно подал мне золотое перо. Его пальцы дрожали. Забавно. Не у меня — у него.

Слуга поставил передо мной маленький столик. На нём развернули второй свиток. Согласие на развод. Красивые строки. Чёткие формулировки. Место для моего имени.

Я наклонилась.

И остановилась.

На мгновение весь зал исчез.

Перед глазами вспыхнуло что-то странное: детская комната, залитая лунным светом. Белая колыбель. Тонкая рука на моём животе. Мужской голос, неразборчивый, далёкий. Потом боль. Потом чей-то приказ:

— Сотрите.

Я моргнула.

Свиток снова лежал передо мной.

— Элиана, — резко сказал Рейнар.

— Я здесь.

— Подписывай.

Я обмакнула перо в чернила.

И вместо подписи написала одну фразу:

Я не признаю вину за преступления, которых не совершала.

Канцлер побелел.

Рейнар схватил свиток, прочитал, и его глаза вспыхнули.

— Что ты творишь?

— Подписываю развод.

— Это не согласие.

— Это моя правда. Разве король боится одной строки?

Серафина резко закрыла веер. Щелчок прозвучал как выстрел.

— Ваше Величество, подобная дерзость…

— Молчите, леди Лаур, — сказала я, не глядя на неё. — Вы ещё не королева.

На этот раз зал ахнул по-настоящему.

Серафина побледнела так быстро, что румяна на её щеках стали похожи на пятна крови.

Рейнар смотрел на меня так, будто перед ним вдруг оказалась не женщина, с которой он прожил годы, а незнакомка, вошедшая в тело его жены.

Может быть, так и было.

Может, настоящая я слишком долго спала.

— Ты пожалеешь, — сказал он.

— Вероятно, — ответила я. — Но не сегодня.

Он вырвал перо из моих пальцев и поставил свою подпись на королевском приказе. Затем снял с груди знак дома Арвент — золотое солнце в кольце пламени — и бросил его к моим ногам.

— Снимите корону.

Марта позади меня издала короткий звук, будто её ударили.

Ко мне подошёл церемониймейстер. Старик, который сам возлагал эту корону мне на голову в день свадьбы. Тогда у него были слёзы на глазах. Сегодня он старался не смотреть мне в лицо.

— Простите, — прошептал он.

— Не вы это сделали, — ответила я.

— Но я…

— Снимайте.

Его руки дрожали, когда он коснулся короны.

Она была тяжелее, чем казалась. Я носила её столько лет, что привыкла к боли в шее. Привыкла к шпилькам, впивающимся в кожу. Привыкла к весу чужих ожиданий.

Когда корона покинула мои волосы, я вдруг почувствовала не пустоту.

Лёгкость.

Странную, почти страшную.

Словно кто-то снял с меня цепь, которую я сама называла украшением.

Церемониймейстер отступил. Корона лежала на бархатной подушке. Серафина смотрела на неё слишком жадно, чтобы скрыть желание.

Рейнар заметил.

И всё равно ничего не сказал.

— Браслет, — приказал канцлер.

Я опустила взгляд на запястье.

Королевский брачный браслет был тонким, из белого золота, с крошечными рунами внутренней клятвы. Его надел на меня Рейнар в день свадьбы. Магия замкнула металл на коже, и снять его мог только разрыв брака.

Я поднесла руку к застёжке.

Браслет не поддался.

Канцлер нахмурился.

— Сильнее.

Я нажала.

Металл остался неподвижен.

Рейнар подошёл сам. Его пальцы сомкнулись на моём запястье. Тёплые. Слишком знакомые. На мгновение воспоминание ударило так больно, что я едва не отшатнулась: его рука держит мою после свадьбы, его голос шепчет:

— Теперь ты моя семья.

Семья.

Какое хрупкое слово в руках королей.

Рейнар потянул браслет.

Руны вспыхнули.

Я вскрикнула.

Не громко. Но достаточно, чтобы несколько придворных отступили.

Боль пронзила запястье, раскалённая, живая. Браслет не раскрылся. Он впился глубже, будто металл вдруг пустил корни в кожу. По белому золоту побежали чёрные линии. Одна за другой. Они сложились в знак.

Закрытый глаз.

Весь зал замер.

Канцлер выронил свиток.

Старый придворный маг, стоявший у правой колонны, пошатнулся и вцепился в посох.

— Нет, — прошептал он.

Рейнар резко повернулся к нему.

— Что это?

Маг молчал. Его лицо стало серым.

— Я задал вопрос, мастер Ольвен.

Старик поднял глаза на меня. В них был ужас. Не передо мной. За меня.

— Академия, — выдохнул он.

Серафина сделала шаг назад.

— Какая ещё академия?

Маг облизнул сухие губы.

— Ночная Корона.

По залу прошёл новый шёпот. Но теперь в нём было не любопытство.

Страх.

Даже те, кто не верил в старые сказки, знали это имя.

Академия Ночной Короны стояла за Северным ущельем, там, где солнце зимой поднималось на час и тут же исчезало. Когда-то там учили магов королевской крови. Потом случилась резня. Потом проклятие. Потом череда ректоров, каждый из которых умирал страннее предыдущего.

Детям рассказывали: не смотри в тёмные окна, иначе Ночная Корона посмотрит в ответ.

Я никогда не была там.

Я даже не знала, что академия ещё существует.

— Объясни, — потребовал Рейнар.

Мастер Ольвен с трудом поклонился.

— Знак закрытого глаза появляется только на том, кого академия признаёт своим главой.

— Это невозможно, — сказала Серафина. — Она не маг.

Она.

Не бывшая королева. Не леди Вейр.

Она.

Я впервые посмотрела на неё с настоящим интересом.

Серафина знала больше, чем должна была.

— Академия не выбирала ректора семьдесят лет, — сказал Ольвен. — После последнего пожара её печать спала.

— Значит, знак ложный, — отрезал Рейнар.

Старик покачал головой.

— Печати такого рода не лгут, Ваше Величество.

Рейнар медленно повернулся ко мне.

В его взгляде впервые мелькнуло не раздражение.

Тревога.

Какая странная вещь: мужчина может годами смотреть на твою боль равнодушно, но испугаться твоей силы за одно мгновение.

Я подняла запястье. Кожа вокруг браслета покраснела, но знак закрытого глаза светился ровным тёмным сиянием.

— Похоже, — сказала я, — я всё же ухожу не с двумя сундуками.

Рейнар схватил меня за руку.

— Ты никуда не поедешь.

Вот теперь зал снова ахнул.

Я медленно посмотрела на его пальцы на моём запястье.

— Отпусти.

— Это королевское дело.

— Развод уже подписан. Я больше не твоё дело.

Его хватка стала крепче.

— Элиана.

— Рейнар.

Мы стояли слишком близко. Вокруг нас был двор, закон, магия, унижение, свитки, корона на бархате, женщина в гранатовом платье, которая мечтала занять моё место.

А между нами — двенадцать лет брака, которые в этот момент умерли окончательно.

Я тихо сказала:

— Ты хотел стереть моё имя. Так не тянись к нему руками.

Он отпустил.

Не сразу.

Но отпустил.

Марта подошла ко мне, бледная, с влажными глазами.

— Госпожа…

— Не плачь, — сказала я.

— Я с вами.

— Нет.

Она вздрогнула.

Я повернулась к ней и впервые за вечер позволила голосу смягчиться.

— Тебе нельзя. У тебя младший брат в королевской гвардии и мать на дворцовом содержании. Если пойдёшь со мной, они пострадают.

— Но вы будете одна.

Я посмотрела на браслет.

Знак закрытого глаза будто пульсировал в такт сердцу.

— Кажется, уже нет.

Рейнар сделал шаг к канцлеру.

— Приказ остаётся в силе. Элиана Вейр покинет дворец до рассвета. Но до выяснения обстоятельств ей запрещено вступать во владение академией.

Мастер Ольвен побледнел ещё сильнее.

— Ваше Величество, если академия призвала ректора…

— Я сказал: запрещено.

Старик замолчал.

Я усмехнулась.

— Ты запрещаешь проклятой академии выбирать?

— Я запрещаю тебе использовать это против трона.

— Бедный трон, — сказала я. — Такой большой, а всё время чего-то боится.

На лице Рейнара появилось выражение, которое я хорошо знала. Так он смотрел на врагов перед тем, как отдать приказ об их уничтожении.

Раньше я боялась оказаться по другую сторону этого взгляда.

Теперь оказалось, что там холодно, но можно дышать.

— Уведите её, — сказал он.

Двое стражников двинулись ко мне.

И в этот момент погасли все свечи.

Не по очереди.

Сразу.

Большой зал провалился во тьму.

Крики взвились под потолок. Кто-то уронил кубок. Где-то разбилось стекло. Женский голос начал читать молитву и сорвался.

Я не двинулась.

Потому что в темноте увидела свет.

Не золотой. Не солнечный. Не дворцовый.

Синевато-чёрный, как лунный отблеск на стали.

Он исходил от моего запястья.

Браслет больше не был белым. Металл потемнел, а знак закрытого глаза раскрылся.

И я услышала голос.

Не ушами.

Костями.

Кровью.

Самой старой частью себя, которую дворец не успел приручить.

— Ректорша.

Я вдохнула.

Тьма вокруг стала глубже.

— Ваше место ждёт.

— Кто здесь? — резко спросил Рейнар.

Свечи вспыхнули.

Зал снова наполнился светом, но теперь все смотрели не на меня.

На огромные двери.

Они были закрыты.

Но по золотым створкам медленно проступали чёрные следы, словно кто-то снаружи приложил к ним обугленные ладони.

Один удар.

Второй.

Третий.

Двери распахнулись сами.

За ними стоял не посыльный. Не гвардеец. Не маг.

За ними не стоял никто.

Только тёмный коридор, хотя за дверями должен был быть освещённый вестибюль. И из этого коридора в зал пополз холод. Настоящий северный холод, от которого серебро на столах покрылось инеем, а дыхание придворных стало белым.

Потом появился звук колёс.

Медленный.

Ровный.

Приближающийся.

— Закрыть двери! — приказал Рейнар.

Стражники бросились вперёд.

Двери захлопнулись раньше, чем они добежали.

Но звук колёс не исчез.

Он теперь доносился со всех сторон.

Из стен.

Из пола.

Из-под самого трона.

Марта перекрестилась по-старому, как делали её деревенские бабушки.

Серафина отступила к Рейнару.

— Это она, — прошептала. — Это её магия.

Я рассмеялась.

Тихо. Устало.

— Как удобно. Сначала я была бесплодной. Потом изменницей. Теперь ещё и великой колдуньей. Решите уже, за что именно меня уничтожать.

Рейнар не сводил глаз с дверей.

— Ольвен!

Старый маг поднял посох, но тот треснул посередине. Не сломался — именно треснул, будто внутри дерева прошёл мороз.

— Я не могу остановить призыв, — прошептал он.

— Ты верховный маг короны!

— А это старше короны.

Слова повисли в зале.

Старше короны.

Я посмотрела на Рейнара.

Как странно было видеть его таким: всё ещё прямым, всё ещё красивым, всё ещё королём — но уже не главным в этом зале.

Впервые за долгие годы рядом с ним появилась сила, которой он не мог приказать.

И она звала меня.

Меня.

Ненужную.

Пустую.

Списанную.

Стёртую.

Я наклонилась и подняла с пола знак дома Арвент, который он бросил к моим ногам. Несколько придворных напряглись, решив, что я прижму его к груди и попрошу вернуть всё назад.

Я подошла к трону.

Рейнар следил за каждым моим шагом.

Я положила золотое солнце на подлокотник его трона.

— Это твоё, — сказала я.

Потом сняла с шеи тонкую цепочку с маленьким ключом от королевских покоев. Положила рядом.

— Это тоже.

Марта тихо плакала.

Серафина смотрела на меня так, будто я портила ей заранее написанную сцену. В её версии я должна была упасть, умолять, цепляться за прошлое.

Но прошлое вдруг стало слишком тяжёлым, чтобы тащить его дальше.

Я повернулась к залу.

— Господа, благодарю за внимание к моему разводу. Надеюсь, представление оправдало ваши ожидания.

Никто не ответил.

Я пошла к дверям.

— Элиана! — голос Рейнара остановил меня почти у выхода.

Почти.

Но не остановил до конца.

Я обернулась.

Он стоял у помоста, сжав руку на рукояти меча. Слишком гордый, чтобы попросить. Слишком умный, чтобы не понимать: что-то пошло не так. Что-то вышло из-под контроля. Я вышла.

— Если ты переступишь этот порог, — сказал он, — назад дороги не будет.

Я посмотрела на него. На мужчину, которого когда-то ждала ночами. На короля, ради которого училась молчать. На мужа, который решил, что может сделать меня никем одним росчерком пера.

— Рейнар, — сказала я тихо. — Ты сам сжёг дорогу назад. Я просто больше не стою в огне.

И вышла.

За дверями действительно не было дворцового вестибюля.

Там стояла ночь.

Не обычная дворцовая ночь, пахнущая розами и мокрым камнем, а чужая, северная, глубокая. Под ногами лежал снег, хотя во дворе была весна. Над головой висело чёрное небо, полное низких звёзд.

Передо мной ждала карета.

Старая, высокая, вырезанная из тёмного дерева, на котором серебрились узоры в виде закрытых глаз. Лошадей не было. Кучера тоже.

На дверце светилась надпись:

Ректорша, ваше место ждёт.

Я остановилась.

Позади, в распахнутых дверях, шумел двор. Там оставались король, корона, унижение, моя прежняя жизнь.

Впереди стояла карета без лошадей, ведущая в проклятую академию, где, по слухам, умирали все ректоры.

Странно.

Первое казалось страшнее.

Я подняла руку к дверце.

Браслет на запястье нагрелся, но уже не жёг. Скорее узнавал.

Из темноты внутри кареты донёсся шёпот. Женский. Мужской. Детский. Сотни голосов, сплетённых в один.

— Наконец-то.

Я открыла дверцу.

Перед тем как сесть, обернулась в последний раз.

Рейнар стоял в дверях зала. Свет свечей горел за его спиной, делая его похожим на статую прежнего мира. Рядом с ним застыла Серафина, бледная, злая, испуганная. Чуть дальше плакала Марта. Канцлер держал свиток о разводе так, будто тот превратился в змею.

Я не помахала.

Не поклонилась.

Не сказала прощай.

Некоторые прощания слишком велики для слов.

Я села в карету.

Дверца закрылась сама.

Мягко.

Окон не было, но я всё равно увидела, как дворец начал отдаляться. Не карета ехала прочь — будто сам мир решил передвинуться, оставив короля в его сияющей клетке.

На сиденье напротив лежал чёрный конверт.

Моё имя было выведено серебряными чернилами.

Не бывшая королева.

Не леди Вейр.

Не разведённая супруга Его Величества.

Просто:

Элиане, выбранной ректорше Ночной Короны.

Я сломала печать.

Внутри была одна строка:

Вы не первая, кого пытались стереть. Но вы можете стать последней.

Карета резко тронулась.

Где-то далеко за спиной, во дворце, должно быть, снова заиграла музыка. Придворные наверняка уже придумывали, как расскажут этот вечер: одни — как трагедию, другие — как скандал, третьи — как безумие женщины, не сумевшей достойно принять развод.

Пусть говорят.

Слова больше не держали меня за горло.

Я прижала письмо к груди и впервые за много лет позволила себе не быть красивой, спокойной, удобной.

Слёзы пришли беззвучно.

Не для Рейнара.

Не для короны.

Для той женщины, которая столько лет стояла рядом с троном и верила, что если любить достаточно терпеливо, тебя однажды выберут.

Бедная глупая Элиана.

Её больше не было.

Или, может быть, наоборот — она только начиналась.

Карета неслась сквозь ночь, где не было дороги. За стенками шептал ветер, похожий на дыхание огромного зверя. Браслет на запястье пульсировал всё тише, будто подстраивался под новое сердце.

Я закрыла глаза.

И снова увидела колыбель.

Белую.

Лунный свет.

Маленькую ладонь, тянущуюся ко мне.

Голос, тонкий, далёкий, испуганный:

— Мама?

Я распахнула глаза.

— Кто здесь?

Ответа не было.

Только карета летела быстрее.

А на моём запястье знак раскрытого глаза светился всё ярче, будто кто-то по ту сторону ночи наконец смотрел прямо на меня.

И ждал, когда я вспомню.

Карета остановилась так резко, будто врезалась не в дорогу, а в чужую волю.

Я очнулась от толчка, сжимая в пальцах чёрный конверт. Сначала мне показалось, что прошло всего несколько минут с тех пор, как дворец исчез за спиной. Потом я поняла: за стенками кареты больше не было дворцовой ночи.

Там ждал другой мир.

Холод проникал сквозь дерево, ткань, кожу, кости. Не обычный зимний холод, от которого можно укрыться мехом или огнём. Этот холод был древним и внимательным. Он будто пробовал меня на вкус, решая, достаточно ли во мне страха, чтобы впустить его глубже.

Я медленно подняла руку к запястью.

Браслет потемнел окончательно. Белое золото стало похожим на старое серебро, найденное в могиле. Знак раскрытого глаза больше не светился, но я чувствовала его под кожей, как второе сердцебиение.

— Приехали? — спросила я вслух.

Ответил мне скрип дверцы.

Она открылась сама.

В карету ворвался ветер.

Я зажмурилась, потому что он ударил в лицо снегом, резким запахом хвои, влажного камня и чего-то ещё — горелой бумаги, старой крови, пепла после пожара, который погас много лет назад, но так и не был забыт.

Когда я открыла глаза, передо мной стояла академия.

Ночная Корона.

Дворцовые сказки не врали. Просто они были слишком мягкими.

Замок поднимался над чёрными скалами так, словно его не построили, а вырезали из самой горы. Высокие башни тянулись к небу, кривые и острые, как пальцы мертвеца, застывшие в последней молитве. Окна горели редкими синими огнями. Ветер бился в арки, заставляя их стонать. Над главным входом висел каменный герб: закрытый глаз в короне из семи шипов.

Я невольно сжала письмо.

— Прекрасно, — сказала я в пустоту. — Именно такого гостеприимства мне сегодня и не хватало.

Никто не ответил.

Лошадей у кареты по-прежнему не было. Кучера тоже. Но на снегу передо мной тянулись глубокие следы колёс, словно экипаж прибыл сюда по настоящей дороге, а не вынырнул из невозможной тьмы.

Я осторожно спустилась.

Каблук провалился в снег. Подол платья тут же намок. Белая ткань, ещё час назад уместная в королевском зале, здесь выглядела глупо и жалко. Слишком светлая для этого места. Слишком праздничная для изгнания.

За моей спиной дверца кареты захлопнулась.

Я резко обернулась.

Кареты уже не было.

Только метель.

И пустая дорога, ведущая вниз, в ущелье, где темнота лежала густо, как вода в колодце.

— Значит, вернуться нельзя, — пробормотала я.

Ветер швырнул снег мне в лицо. Почти как ответ.

Я подняла голову к академии.

— Что ж, раз уж вы меня позвали, могли бы хотя бы открыть дверь.

Тяжёлые створки главных ворот дрогнули.

Очень медленно.

С таким звуком, будто внутри просыпалось не здание, а зверь, давно лежавший в цепях и теперь вспоминавший, как ими греметь.

Внутри не было света.

Только длинный коридор, уходящий в глубину, и ряд чёрных колонн, похожих на деревья без коры. Где-то далеко капала вода. Или кровь. В таком месте лучше было не уточнять.

Я сделала первый шаг.

Порог оказался тёплым.

Это было неожиданно. Камень под подошвой хранил жар, словно совсем недавно здесь горел огонь. Браслет на запястье едва заметно сжался.

Как будто академия взяла меня за руку.

— Не привыкай, — сказала я ей. — Я сегодня не в настроении для новых браков.

Где-то в стенах раздался тихий скрип.

Почти смешок.

Я остановилась.

— Это было смешно только в моей голове.

Скрип повторился.

Я не знала, пугает меня это или злит.

Наверное, злит было безопаснее.

Я пошла дальше.

Коридор был огромным. Высокие своды тонули в темноте. На стенах висели портреты в потемневших рамах, но лица на них были закрыты чёрной тканью. Не покрыты пылью, не испорчены временем — именно закрыты. Как покойники перед погребением.

Под ногами тянулась дорожка из серого камня. Вдоль неё были высечены имена.

Альдрен Восс. Ректор. Умер во сне, крича.

Мириана Солт. Ректорша. Найдена в зеркале.

Калеб Роун. Ректор. Сгорел без огня.

Тавия Мерн. Ректорша. Исчезла между вторником и рассветом.

Я замедлила шаг.

Имена продолжались.

Десятки.

Сотни.

Чем дальше я шла, тем свежее становились надписи. Некоторые были такими чёткими, будто камень резали вчера.

Последнее имя находилось прямо перед лестницей.

Орден Валл. Ректор. Академия отказалась вернуть тело.

Я сглотнула.

— Надеюсь, это не список выпускников.

— Нет, — сказал чей-то голос из темноты. — Это список предупреждений.

Я резко обернулась.

У колонны стоял мальчишка лет семнадцати. Худой, высокий, в чёрной ученической форме, которая была ему велика в плечах. Волосы у него были белые, как снег за дверью, а глаза — тёмные, настороженные, слишком взрослые для юного лица.

В правой руке он держал нож.

Не парадный. Не учебный.

Настоящий.

— Ты кто? — спросила я.

Он усмехнулся.

— Здесь первой вопросы задаёт академия.

— А нож она тебе тоже выдала?

— Нет. Это от себя.

Я устало выдохнула.

— Замечательно. Не успела стать ректоршей, а у меня уже есть вооружённый ребёнок в коридоре.

Его лицо дёрнулось.

— Я не ребёнок.

— Все, кто младше двадцати и размахивает ножом перед женщиной в свадебном платье после развода, для меня дети.

— Это не свадебное платье.

— Сегодня уже нет.

Он нахмурился, будто мой ответ сбил его с подготовленной угрозы.

— Ты правда она?

— Кто именно?

— Бывшая королева.

— Если ты пришёл злорадствовать, вставай в очередь. Сегодня желающих было много.

— Я пришёл посмотреть, кого нам прислали умирать.

Эти слова прозвучали слишком спокойно.

Я посмотрела на него внимательнее.

Под глазами тени. На костяшках пальцев свежие ссадины. На воротнике формы серебряная нашивка с тем же закрытым глазом. Студент. Один из тех, кто жил здесь, учился здесь и, судя по выражению лица, не верил, что взрослые способны кого-то защитить.

— Как тебя зовут? — спросила я.

Он сжал нож крепче.

— Не твоё дело.

— Если я теперь ректорша, то как раз моё.

— Ректоры здесь долго не задерживаются.

— Я уже заметила гостевую дорожку.

Он вдруг шагнул ближе.

— Ты не понимаешь, куда попала.

— Сегодня мне это говорят уже второй раз. Обычно после таких слов кто-нибудь начинает преувеличивать свою важность.

— Академия убивает слабых.

— Тогда тебе стоит отойти. Не хочу, чтобы она перепутала нас местами.

На его лице мелькнуло удивление. Потом злость.

Нож поднялся.

Я не успела испугаться правильно. Странно устроен страх: иногда он приходит слишком поздно, будто тоже устал за день. Лезвие блеснуло в тусклом свете, мальчишка бросился ко мне, и я подумала не о смерти.

Я подумала, что Рейнар был бы недоволен.

Развестись с женой при полном дворе — торжественно.

Потерять бывшую жену в коридоре от руки студента — неаккуратно.

Эта мысль была настолько нелепой, что я почти рассмеялась.

А потом стена ударила.

Не меня.

Его.

Из камня вырвалась чёрная тень, похожая на широкую ладонь, и отбросила мальчишку к колонне. Нож вылетел из его руки, зазвенел по полу и остановился у моих ног.

Я замерла.

Студент сполз на камень, хватая ртом воздух.

— Не убивай его! — вырвалось у меня.

Стена дрогнула.

Тень исчезла.

В коридоре снова стало тихо.

Я медленно опустила взгляд на своё запястье. Браслет был горячим.

— Значит, ты не только зовёшь, — прошептала я. — Ты ещё и защищаешь?

С потолка посыпалась пыль.

Похоже, академия не собиралась отвечать словами.

Я подняла нож, подошла к мальчишке и присела рядом. Он смотрел на меня с ненавистью, но теперь в этой ненависти был страх.

— Имя, — сказала я.

— Провались.

— Уже почти. Имя.

Он отвернулся.

Я приставила нож остриём к полу между нами и отпустила. Лезвие дрогнуло, но осталось стоять, впившись в камень.

— Я могу отдать тебя стенам, — сказала я тихо. — Могу позвать стражу, если она здесь существует. Могу потребовать наказания за нападение на ректора. Но мне кажется, ты напал не потому, что очень храбрый.

Его губы побелели.

— А почему же?

— Потому что очень испуганный.

Он резко посмотрел на меня.

Вот теперь я попала.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Верно. Поэтому спрашиваю имя.

Он молчал долго.

Потом процедил:

— Эрик.

— Фамилия?

— Безродный.

— Это не фамилия.

— Здесь достаточно.

Я кивнула.

— Хорошо, Эрик Безродный. Почему ты решил, что меня нужно убить?

— Потому что если ректор умрёт до принятия печати, академия может снова уснуть.

— Кто тебе это сказал?

Он усмехнулся.

— Все знают.

— Все часто знают очень удобную ложь.

— А ты откуда знаешь, что ложь?

Я посмотрела на имена под ногами.

— Потому что если бы всё было так просто, вашу академию давно бы забросали мёртвыми ректорами у порога и спали спокойно. Но меня привезли ночью, в карете без лошадей, после королевского развода, и браслет на моей руке решил стать частью местного интерьера. Значит, здесь всё сложнее.

Эрик моргнул.

— Ты странная.

— Я разведённая. Это хуже.

По коридору прокатился тихий звук. На этот раз я была почти уверена: академия смеялась.

Из темноты впереди послышались шаги.

Много шагов.

Я поднялась.

Из боковых проходов, с лестниц и галерей начали появляться люди. Юноши и девушки в чёрной форме. Преподаватели в тёмных мантиях. Несколько слуг с фонарями, хотя огонь в их фонарях горел синим и не давал тепла.

Они смотрели на меня молча.

Не с почтением.

С ожиданием.

С раздражением.

С усталой обречённостью.

Так смотрят жители деревни на нового лекаря во время чумы: хочется верить, но опыт подсказывает, что скоро придётся копать ещё одну могилу.

Вперёд вышла женщина лет пятидесяти. Высокая, сухая, с седыми волосами, собранными в тугой узел. Её мантия была без украшений, но держалась она так, будто украшения ей были не нужны. Лицо строгое. Глаза серые. Взгляд — как лезвие, проверяющее ткань на прочность.

— Элиана Вейр, — произнесла она.

— Пока да, — ответила я. — Дворец сегодня пытался исправить это недоразумение, но не успел.

Кто-то среди студентов прыснул и сразу замолчал.

Женщина не улыбнулась.

— Я профессор Магда Эш. Старшая наставница Академии Ночной Короны. В отсутствие законного ректора я исполняла обязанности управительницы.

— А теперь?

— А теперь академия совершила ошибку.

— Приятно познакомиться.

Её губы сжались.

— Вы не понимаете серьёзности положения.

— Сегодня это стало моей любимой фразой.

— Здесь не двор.

— Я заметила. Там хотя бы ножи прятали в комплименты.

Профессор Эш перевела взгляд на Эрика, который уже поднялся и держался за плечо.

— Он напал на вас?

— Неудачно.

— Наказание последует.

— Нет.

Теперь заговорили сразу несколько человек. Шёпот, возмущение, недоверие.

Профессор Эш сузила глаза.

— Вы ещё не приняли печать, чтобы отменять дисциплинарные меры.

— Зато я уже поняла, что если первым моим действием будет наказание испуганного студента, который решил спасти остальных глупым способом, вы получите не ректоршу, а ещё один портрет под чёрной тканью.

— Вы называете нападение глупым способом?

— Нет. Я называю глупым способ, который не сработал.

Эрик резко вскинул голову.

Профессор Эш молчала.

В толпе кто-то шепнул:

— Она совсем не такая, как говорили.

— А что говорили? — спросила я.

Все замолчали.

Я улыбнулась без радости.

— Дайте угадаю. Слабая. Бесплодная. Избалованная. Королевская кукла. Женщина, которая умеет только стоять рядом с троном и красиво молчать.

Ни один не ответил.

Значит, угадала.

Я вдруг почувствовала страшную усталость. Она накатила волной. Сначала развод, потом знак, карета, снег, коридор, нож, чужие взгляды. Ноги ныли. Влажный подол прилип к коже. Волосы, лишённые короны и шпилек, выбились из причёски. Я пахла дымом свечей, страхом и дворцовым позором.

Но все смотрели.

И я не могла позволить себе упасть.

Не здесь.

Не сейчас.

— Слушайте внимательно, — сказала я. — Я не просила вашу академию выбирать меня. Я не искала проклятый замок посреди ночи. Я не мечтала управлять студентами, которые встречают меня с ножом. Ещё час назад у меня был муж, трон, имя и очень неприятный праздник. Теперь у меня нет ничего из этого, зато есть вы. Поэтому мы с вами в равном положении: никто из нас не получил того, что хотел.

Молчание стало плотнее.

Я продолжила:

— Я не обещаю быть хорошей ректоршей. Не обещаю снять проклятие к утру. Не обещаю любить это место. Но обещаю одно: пока я здесь, никто не будет распоряжаться моей жизнью вместо меня. И вашими — тоже.

Сказав это, я сама удивилась.

Слова вышли не из королевских уроков. Не из придворного этикета. Не из привычки говорить красиво.

Они вышли из боли.

А боль, как оказалось, звучала убедительнее воспитания.

Профессор Эш смотрела на меня уже иначе. Не мягче. Но внимательнее.

— Академия требует принятия печати, — сказала она.

— Что это значит?

— Вы должны войти в Зал Ректоров. Там будет проведён обряд признания.

— И если я откажусь?

Профессор Эш посмотрела на стены.

— Академия не любит отказов.

— Все сегодня что-то от меня требуют, — сказала я. — Приказ подписать. Дворец покинуть. Печать принять. Может быть, для разнообразия кто-нибудь предложит мне чашку горячего чая?

Студенты переглянулись.

Очень медленно одна девушка у дальней колонны подняла руку.

— На кухне есть настой из чёрного шиповника, госпожа ректорша.

Профессор Эш бросила на неё такой взгляд, что девушка тут же опустила руку.

Я посмотрела на неё.

— Как тебя зовут?

— Лира, — тихо ответила она. — Лира Сейн.

У неё были тёмные кудри, большие глаза и шрам у виска, тонкий, как след от разбитого стекла.

— Спасибо, Лира. Если выживу после вашего обряда, начну с чая.

В толпе снова кто-то фыркнул.

На этот раз профессор Эш не одёрнула.

Она развернулась.

— За мной.

Я пошла следом.

Студенты расступались неохотно. Некоторые смотрели с любопытством, некоторые с открытой неприязнью. Один парень с алым ожогом на щеке прошептал:

— Её до утра не станет.

Я остановилась и повернулась к нему.

— Пари заключили?

Он смешался.

— Что?

— Спрашиваю, заключили ли пари. Если да, поставь на меня. Люблю портить людям расчёты.

Лира закрыла рот ладонью, пряча улыбку.

Парень покраснел.

Я пошла дальше.

Зал Ректоров находился глубоко внутри академии. Мы спускались по лестницам, которые то сужались, то расширялись сами по себе. Иногда ступени под ногами вздыхали. Иногда с потолка сыпался иней. На каждом повороте висели зеркала, завешенные серой тканью.

— Почему зеркала закрыты? — спросила я.

— Чтобы они не отвечали, — сухо сказала профессор Эш.

— На что?

— На всё.

Я решила, что сегодня уже набрала достаточно причин для бессонницы, и не стала уточнять.

Дважды нам попадались двери, за которыми кто-то плакал. Один раз — смеялся. Один раз я услышала детскую песенку, хотя рядом не было детей.

Профессор Эш шла так, будто всего этого не замечала.

— Здесь всегда так оживлённо? — спросила я.

— Сегодня спокойно.

— У нас разные представления о спокойствии.

— У вас дворцовые представления.

— Уже нет.

Она на миг замедлила шаг.

— Вы быстро отказываетесь от прошлого.

— Нет. Просто оно быстро отказалось от меня.

Профессор не ответила.

Внизу лестница закончилась у круглых дверей из чёрного металла. На них не было ручек. Только семь закрытых глаз, выстроенных кругом.

Профессор Эш остановилась.

— Дальше вы пойдёте одна.

— Конечно. Было бы странно, если бы проклятая академия вдруг решила стать гостеприимной.

— Внутри вам зададут вопрос.

— Кто?

— Те, кто был до вас.

Я посмотрела на двери.

— Все умершие ректоры?

— Не все. Только те, кому осталось что сказать.

— Учитывая список в коридоре, им должно быть тесно.

Профессор Эш наконец почти улыбнулась.

Почти.

— Вы боитесь?

Вопрос был неожиданным.

Я хотела ответить привычно. Красиво. По-королевски. Что страх не достоин короны. Что долг выше слабости. Что я готова.

Но короны больше не было.

И мне надоело лгать.

— Да, — сказала я. — Боюсь.

Профессор Эш кивнула.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Академия ненавидит тех, кто приходит сюда без страха. Обычно они первыми сходят с ума.

— Обнадёживает.

Она подняла ладонь и коснулась одного из закрытых глаз на двери.

Металл ожил.

Глаза открылись один за другим.

За дверями не было комнаты.

Там была темнота.

Я сделала шаг вперёд, но остановилась.

— Профессор Эш.

— Да?

— Почему вы не хотите, чтобы я была ректоршей?

Она посмотрела прямо.

— Потому что вы выглядите так, будто ещё умеете надеяться.

— Это недостаток?

— Здесь — смертельный.

Я вошла.

Двери закрылись за спиной без звука.

Внутри пахло пылью и розами.

Не свежими розами. Засушенными. Теми, что хранят между страниц старых писем, пока память не начинает рассыпаться вместе с лепестками.

Сначала я ничего не видела. Потом вокруг один за другим зажглись огни. Не свечи. Маленькие бледные вспышки, парящие в воздухе. Они освещали круглый зал с высоким куполом и множеством портретов.

На этот раз лица не были закрыты.

Мужчины и женщины смотрели на меня из рам. Кто-то с усталостью. Кто-то с презрением. Кто-то с такой тоской, что хотелось отвернуться.

— Новенькая, — произнёс полный мужчина в синей мантии на ближайшем портрете. — Дворянка?

— Бывшая королева, — ответила женщина с серебряными волосами в соседней раме.

— Ещё хуже, — сказал полный. — Они всегда думают, что стены обязаны кланяться.

— Я бы предпочла, чтобы стены хотя бы не убивали студентов, — сказала я.

Портреты замолчали.

Потом кто-то рассмеялся.

Смех разошёлся по залу, сухой, трескучий.

— У неё язык есть, — сказал мужчина с обожжённой половиной лица.

— Пока, — ответила женщина в красном.

Я медленно повернулась, оглядывая их.

— Вы прошлые ректоры?

— Остатки, — сказала сереброволосая. — Обрывки. То, что академия не переварила.

Слово было неприятным.

Переварила.

— Мне нужно принять печать, — сказала я.

— Нужно? — переспросил полный мужчина. — Нужно было не садиться в карету.

— У неё был выбор? — спросила красная женщина.

— Выбор есть всегда.

Я усмехнулась.

— Это обычно говорят те, у кого было больше одного выхода.

Сереброволосая чуть наклонила голову.

— Зачем ты пришла, Элиана Вейр?

— Меня привезли.

— Неправильный ответ.

Воздух в зале стал тяжелее.

Браслет сжал запястье.

Я поняла: это и есть вопрос.

Не церемония. Не формальность. Не подпись под новым приказом.

Зачем ты пришла?

Я могла сказать: потому что король меня изгнал.

Потому что академия позвала.

Потому что мне некуда было идти.

Всё это было правдой.

Но не всей.

Я посмотрела на портреты. На их мёртвые лица, заключённые в рамы. На людей, которые когда-то тоже стояли здесь живыми, напуганными, возможно, дерзкими. А потом стали предупреждениями на камне.

— Я пришла, — сказала я медленно, — потому что сегодня меня попытались стереть.

Портреты слушали.

— До этого меня много лет учили быть удобной. Молчать, когда больно. Улыбаться, когда унижают. Благодарить за крохи тепла. Верить, что если я буду достаточно терпеливой, меня не заменят. Сегодня мне объяснили, что терпение не спасает от предательства.

Я вдохнула.

В зале стало так тихо, что я слышала собственное сердце.

— Я не знаю, зачем вашей академии понадобилась именно я. Не знаю, смогу ли снять проклятие. Не знаю, переживу ли эту ночь. Но если это место действительно пожирает слабых, пусть попробует подавиться мной.

Сереброволосая женщина смотрела долго.

Потом улыбнулась.

— Вот теперь ответ правильный.

Пол под ногами дрогнул.

Из центра зала поднялась чёрная чаша. Каменная, грубая, с тем же знаком раскрытого глаза. Внутри не было воды. Только тёмное отражение, хотя над чашей не горел свет.

— Кровь, — сказал мужчина с обожжённым лицом.

— Разумеется, — пробормотала я. — Почему бы чему-то в моей жизни сегодня не потребовать кровь?

На краю чаши лежала тонкая игла.

Я взяла её и проколола палец.

Капля упала вниз.

Отражение в чаше дрогнуло.

И я увидела не себя.

Сначала — Рейнара. Он стоял в Большом зале, сжимая в руке мой свиток. Его лицо было спокойным, но глаза выдавали ярость. Серафина что-то говорила ему, касалась его рукава, но он не слушал.

Потом видение сменилось.

Я увидела комнату с закрытыми ставнями. Женские руки держали младенческое одеяло. Кто-то плакал. Кто-то произнёс:

— Королева не должна помнить.

Боль ударила в висок.

Я отшатнулась.

— Нет.

— Смотри, — сказала сереброволосая.

— Не хочу.

— Тогда зачем пришла?

Я стиснула зубы и снова наклонилась над чашей.

Теперь там была детская комната. Белая колыбель. Лунный свет. Маленькая ладонь.

Та самая.

И голос.

Не из чаши.

Изнутри меня.

— Мама?

Я вцепилась в край каменной чаши.

— Кто это?

Портреты молчали.

— Кто это? — повторила я громче.

Сереброволосая женщина ответила не сразу.

— То, что у тебя забрали раньше короны.

Внутри меня что-то оборвалось.

Не память. Ещё нет.

Скорее нитка, на которой держалась ложь.

Я вспомнила боль. Белый потолок. Запах горьких трав. Рейнара рядом. Нет, не рядом — у двери. Его лицо в тени. Мастера Ольвена, читающего заклинание. Женский плач. Мой собственный голос:

— Где ребёнок?

Потом темнота.

Я отступила от чаши.

— У меня был ребёнок?

Никто не ответил.

И это молчание было страшнее любого подтверждения.

Зал начал вращаться. Я схватилась за чашу, чтобы не упасть.

— Нет, — прошептала я. — Нет. Мне говорили… все говорили…

— Все лгали, — сказала красная женщина.

Я закрыла глаза.

Рейнар.

Знал ли он?

Эта мысль была хуже развода. Хуже унижения. Хуже того, как он бросил знак дома к моим ногам.

Если у меня был ребёнок, если мне стёрли память, если меня годами называли бесплодной, пока где-то существовала правда…

Я не знала, что со мной станет, когда я вспомню всё.

Но знала, что прежней меня уже не будет.

Браслет раскалился.

Чаша треснула.

Тёмное отражение поднялось из неё, как дым, и коснулось моего запястья. Боль была мгновенной. Я упала на колени, зажимая руку, но не закричала. Крик застрял глубже — там, где только что появилась пустота размером с украденную жизнь.

Голоса портретов заговорили разом.

— Признана.

— Связана.

— Отмечена.

— Последняя или следующая.

— Ректорша Ночной Короны.

Пол подо мной стал холодным.

Потом — тёплым.

Потом зал исчез.

Когда я открыла глаза, я снова стояла перед дверями. Профессор Эш была рядом. Студенты и преподаватели ждали в коридоре.

Все смотрели на мою руку.

Я тоже посмотрела.

Знак раскрытого глаза теперь был не только на браслете. Он проявился на коже над запястьем, тонкий и чёрный, будто его нарисовали чернилами под самой кожей.

Профессор Эш медленно склонила голову.

Не глубоко.

Но склонила.

— Госпожа ректорша.

По коридору прокатился шёпот.

Некоторые студенты повторили за ней. Неуверенно, с опаской.

— Госпожа ректорша.

Эрик Безродный стоял у стены, всё ещё держась за плечо. Его лицо было мрачным, но ножа в руках больше не было.

Лира смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

Я хотела сказать что-нибудь сильное. Достойное момента. Что-нибудь такое, что потом записали бы в летопись.

Но вместо этого спросила:

— А теперь чай?

Несколько студентов нервно рассмеялись.

Профессор Эш вздохнула.

— За мной. Ваши покои подготовлены.

— Академия знала, что я приеду?

— Академия всегда знает больше, чем говорит.

— Ненавижу такие места.

— Привыкнете.

— Не уверена, что хочу.

Мы двинулись обратно по коридору. Люди расступались уже иначе. Не почтительно, нет. До почтения было далеко. Но теперь в их взглядах появилась новая осторожность.

Не перед бывшей королевой.

Перед женщиной, которую академия признала и не убила.

Пока.

Мы поднялись по другой лестнице. На этот раз стены были покрыты не именами, а фресками. На них изображали студентов с горящими глазами, преподавателей с раскрытыми книгами, королей, склоняющих головы перед ректором. Чем выше мы поднимались, тем темнее становились изображения. На последних фресках ректоры уже не принимали поклоны. Они стояли в огне, закрывая собой детей.

— Кто учится здесь сейчас? — спросила я.

— Те, кого не приняли другие академии, — ответила профессор Эш. — Проклятые. Незаконнорождённые. Дети предателей. Маги с нестабильным даром. Наследники обедневших родов. Иногда сироты.

— И корона позволяет?

— Корона предпочитает не помнить о нас.

— Удобно.

— До сегодняшнего дня.

Я поняла.

Пока академия была заброшенным проклятым местом, никому не было дела до её студентов. Но теперь, когда ректоршей стала бывшая королева, Рейнар не сможет просто отвернуться.

Он захочет контролировать меня.

А если не сможет — уничтожить.

Мы остановились у дверей в конце длинной галереи.

— Ваши покои, — сказала профессор Эш.

Двери открылись.

Комната оказалась неожиданно большой. Высокие окна выходили на внутренний двор, занесённый снегом. У камина горел синий огонь. Возле кровати стоял шкаф, у стены — письменный стол, на нём стопка чистой бумаги, чернильница и ключ.

На спинке кресла висела чёрная ректорская мантия.

Я посмотрела на неё.

— Нет.

Профессор Эш подняла бровь.

— Что нет?

— Сегодня я уже достаточно надевала символов чужой власти.

— Это не символ чужой власти. Теперь вашей.

— Особенно нет.

Она помолчала.

— Вам придётся принять должность не только магически, но и внешне. Студенты должны видеть ректора.

— Студенты только что видели женщину в промокшем платье, которую пытался зарезать один из них, а потом признала комната с говорящими портретами. Думаю, впечатлений им хватит до утра.

— Вы невыносима.

— Я только начинаю.

Профессор Эш почти улыбнулась снова. На этот раз чуть заметнее.

— Чай принесут.

Она уже собиралась уйти, когда я спросила:

— Профессор.

Она остановилась.

— Да?

Слова застряли в горле. Я не хотела спрашивать. Не хотела слышать ответ. Не здесь, не сейчас, когда ноги едва держали, а сердце уже было похоже на разбитую чашу.

Но молчание было хуже.

— В академии есть записи о королевских браках? О клятвах крови? О детях?

Профессор Эш долго смотрела на меня.

Слишком долго.

— Есть архивы.

— Мне нужен доступ.

— Архивы открываются только ректору.

Я подняла руку с меткой.

— Похоже, у вас он появился.

— Не сегодня, — сказала она.

— Это приказ?

— Это совет женщины, которая видела, как люди сходят с ума, получив ответы слишком рано.

— Я не сойду с ума.

— Все так говорят.

Я отвернулась к окну.

За стеклом метель кружила над двором. На миг мне показалось, что среди снега стоит маленькая фигура. Девочка. Светлые волосы. Тонкая ладонь на стекле.

Я резко шагнула к окну.

Никого.

Только снег.

— Госпожа ректорша, — тихо сказала профессор Эш.

Я обернулась.

— Что?

Она смотрела не на меня. На стекло.

На нём изнутри медленно проступили буквы, будто кто-то писал пальцем по инею.

Не ищи её одна.

Я коснулась стекла.

Буквы исчезли.

Профессор Эш побледнела.

— Что это значит? — спросила я.

— Значит, академия уже начала с вами говорить.

— Она раньше так не делала?

— Делала.

— И?

Профессор Эш посмотрела на ректорскую мантию, потом на моё запястье.

— Обычно после этого ректоры жили недолго.

В дверь постучали.

Мы обе вздрогнули.

— Войдите, — сказала профессор Эш.

Дверь открылась, и в комнату вошла Лира с подносом. На подносе стояли чайник, чашка и маленькая тарелка с тёмным хлебом и сыром.

— Настой чёрного шиповника, госпожа ректорша, — сказала она и покраснела. — Как вы просили.

— Я, кажется, не просила. Я мечтала вслух.

— В академии мечтать вслух опасно, — сказала Лира. — Она иногда выполняет.

Профессор Эш бросила на неё строгий взгляд.

— Студентка Сейн.

— Простите.

Я взяла чашку.

Тепло обожгло пальцы, и это было прекрасно. Простое, человеческое тепло. Не магическое. Не проклятое. Просто горячая чашка после ночи, в которой рухнула жизнь.

— Спасибо, Лира.

Девушка кивнула и уже хотела уйти.

— Подожди, — сказала я.

Она замерла.

— Ты сказала, что на кухне есть чай. Значит, ты знала, где кухня. Значит, ты здесь не первый день.

— Я на третьем курсе.

— Расскажешь мне завтра, чего здесь боятся студенты?

Профессор Эш резко повернулась ко мне.

— Госпожа ректорша…

— Не преподаватели, — продолжила я, глядя на Лиру. — Не отчёты. Не правила. Студенты. Чего они на самом деле боятся?

Лира сжала край подноса.

— Завтра?

— Если академия не съест меня ночью.

Девушка побледнела, потом неожиданно улыбнулась.

— Тогда расскажу.

Она вышла.

Профессор Эш покачала головой.

— Вы слишком быстро раздаёте доверие.

— Нет. Я слишком долго жила среди людей, которые его не заслуживали. Теперь хочу научиться различать.

— Это место не простит ошибок.

— Ни одно место не прощает. Просто двор делал это вежливее.

Профессор ушла вскоре после этого, оставив меня одну.

Дверь закрылась.

Тишина стала огромной.

Я стояла посреди комнаты, держа чашку обеими руками, и вдруг не знала, что делать с собой дальше.

Во дворце у каждого моего часа был порядок. Проснуться. Одеться. Улыбнуться. Выслушать доклады. Посетить храм. Принять дам. Поужинать рядом с мужем, который смотрит куда угодно, только не на меня. Лечь в холодную постель. Не плакать громко.

Здесь порядка не было.

Только синее пламя, мокрое платье, чёрная мантия на кресле и стекло, на котором ещё недавно были слова.

Не ищи её одна.

Её.

Девочку из колыбели?

Мою дочь?

Я резко поставила чашку на стол, потому что руки задрожали.

Нет.

Нельзя.

Если я сейчас позволю этой мысли стать настоящей, она разорвёт меня изнутри.

Я прошла к камину и села прямо на ковёр перед огнём. Подтянула колени к груди. Впервые за много лет сидела не так, как положено королеве. Не выпрямив спину. Не красиво. Не достойно.

Просто как женщина, у которой не осталось сил.

Слёзы не пришли.

Наверное, все уже закончились в карете.

Я смотрела на огонь, пока веки не начали тяжелеть.

И тогда услышала шаги.

Не за дверью.

В комнате.

Я медленно подняла голову.

У письменного стола стоял мужчина.

Высокий. В тёмной одежде без знаков академии. Волосы чёрные, чуть длиннее, чем позволял дворцовый этикет. Лицо резкое, красивое, но не мягкой красотой придворных любимцев. В нём было что-то от ночного хищника: спокойствие, опасность, терпение.

Глаза — серебряные.

Не серые. Не светлые.

Именно серебряные, как лезвие под луной.

Я вскочила.

— Кто вы?

Он посмотрел на меня так, будто я задала не тот вопрос.

— Люциан Мор.

Имя ударило по памяти.

Даже во дворце я слышала его.

Изгнанный архимаг. Предатель. Человек, чьё имя запрещали произносить при короле. Чудовище без сердца. Убийца собственной невесты.

Я медленно выпрямилась.

— Кажется, сегодня вечер старых проклятий.

Его губы едва заметно дрогнули.

— А вы, значит, новая ректорша.

— А вы, значит, человек, который входит в чужие покои без приглашения.

— Здесь нет чужих покоев.

— Ошибаетесь. Эти уже мои.

Он оглядел меня: растрёпанные волосы, промокшее белое платье, босые ноги у камина, метка на запястье.

— Быстро привыкаете к власти.

— Быстро теряю терпение. Это разные вещи.

Люциан подошёл ближе.

Я не отступила, хотя очень хотела.

От него исходил холод, но не такой, как от академии. Не мёртвый. Собранный. Опасный. Словно этот человек давно заморозил в себе всё лишнее, чтобы не дать миру увидеть, где больно.

— Вы не должны были выжить в Зале Ректоров, — сказал он.

— Мне сегодня часто сообщают, чего я не должна была делать.

— И всё же выжили.

— Разочарованы?

— Заинтригован.

Это прозвучало хуже.

— Если пришли проверить, можно ли меня убить, очередь уже занята студентом с ножом.

— Эрик глуп, но не жесток.

— Утешительно. Следующий пусть будет умнее, но добрее.

Люциан посмотрел на моё запястье.

— Академия связала вас глубже, чем должна была.

— Она вообще многое делает без моего согласия.

— Привыкайте. Это взаимно.

— К чему?

— Вы тоже будете делать то, чего она не ждёт.

Я внимательно посмотрела на него.

— Зачем вы пришли?

На этот раз он ответил не сразу.

Синее пламя осветило его лицо снизу, сделав черты ещё резче.

— Сказать правду раньше, чем вам начнут продавать удобную ложь.

— И какая же правда?

Он сделал шаг ближе.

— Ваше Величество, вас прислали сюда умирать.

Старый титул прозвучал не как насмешка. Не как почтение.

Как напоминание о трупе, который я ещё не успела похоронить.

— Я больше не королева.

— Для дворца — нет. Для тех, кто строит ловушки, — всё ещё да.

— Вы говорите загадками.

— Нет. Просто вы пока слышите только то, что можете выдержать.

Я усмехнулась, хотя внутри всё сжалось.

— Какая забота от человека, которого называют чудовищем.

Люциан склонил голову.

— Чудовища часто честнее королей.

— А вы честны?

— Нет.

Я не ожидала такого ответа.

Он заметил и продолжил:

— Но я выбираю, когда лгать. Ваш бывший муж выбирает, когда говорить правду. Между нами большая разница.

Имя Рейнара ударило больнее, чем должно было.

Я отвернулась к камину.

— Не произносите его здесь.

— Вам придётся.

— Не сегодня.

— Особенно сегодня.

Я резко повернулась.

— Кто вы такой, чтобы указывать мне, что я должна?

Серебряные глаза стали холоднее.

— Единственный человек в этой академии, который знает, почему она вас выбрала.

Тишина упала между нами.

Я забыла, как дышать.

— Почему? — спросила я.

Он посмотрел на стекло, где исчезла надпись.

— Потому что вы потеряли больше, чем помните.

Мир сузился до этих слов.

— Вы знаете про ребёнка.

Люциан молчал.

Этого было достаточно.

Я шагнула к нему.

— Кто она?

В его глазах мелькнуло что-то почти человеческое. Почти жалость. Почти сожаление.

— Пока вы не готовы.

Я ударила его по лицу.

Звук вышел резкий, сухой.

Пламя в камине взметнулось.

Люциан даже не отшатнулся. Только медленно повернул голову обратно. На скуле проступил след от моей ладони.

— Никогда, — сказала я тихо, — никогда больше не говорите мне, что я не готова к собственной жизни.

Он смотрел на меня долго.

Потом произнёс:

— Хорошо.

Одно слово.

Но почему-то от него стало страшнее, чем от отказа.

— Тогда слушайте, Элиана Вейр. В этой академии спрятаны ответы. О вашем браке. О проклятии. О ребёнке, которого у вас забрали. Но каждый ответ здесь берёт плату. Иногда памятью. Иногда кровью. Иногда тем, что человек ещё не успел полюбить.

Я не отвела взгляд.

— Я заплачу.

— Все так говорят, пока не узнают цену.

— Вы пришли отговорить меня?

— Нет.

— Тогда зачем?

Люциан подошёл к двери. На этот раз я заметила, что его шаги не издают звука.

Он остановился на пороге и оглянулся.

— Научить вас выживать достаточно долго, чтобы вы успели пожалеть о своих решениях.

— Как благородно.

— Я не благороден.

— Тогда почему?

Он посмотрел на меня так, будто ответ был старой раной.

— Потому что однажды я не успел спасти женщину, у которой тоже украли ребёнка.

Дверь открылась сама.

Перед тем как выйти, он сказал:

— Заприте дверь, госпожа ректорша. Академия вас признала, но не все здесь согласны с её выбором.

— А вы согласны?

Люциан Мор улыбнулся впервые.

Это не была добрая улыбка.

— Я ещё решаю.

Он исчез в коридоре.

Дверь закрылась.

Я осталась одна с синим огнём, холодным чаем, мокрым платьем и словами, которые уже нельзя было развидеть.

У вас забрали ребёнка.

Академия за стенами тихо дышала.

Где-то далеко, в глубине замка, раздался детский смех.

Я медленно подошла к двери и повернула ключ.

Потом положила ладонь на живот, хотя там давно уже не могло остаться никакой боли.

Но боль была.

Живая.

И впервые за двенадцать лет она имела не форму пустоты.

А форму имени, которое я ещё не знала.

— Я найду тебя, — прошептала я в темноту.

В ответ по стеклу окна снова пополз иней.

На этот раз буквы появились медленнее.

Не все хотят, чтобы ты вспомнила.

Я смотрела на них, пока они не растаяли.

Потом взяла с кресла чёрную ректорскую мантию.

Не надела.

Просто сжала в руках.

И поняла: король забрал у меня корону, но дал мне кое-что опаснее.

Причину вернуться.

Утро в Академии Ночной Короны началось не с рассвета.

Рассвет сюда, казалось, вообще не приходил.

За окнами висел серый полумрак, будто небо забыло, как менять цвет. Снег лежал на выступах башен, на зубцах стен, на чёрных ветвях деревьев во внутреннем дворе. Синее пламя в камине почти погасло, но в комнате всё ещё было теплее, чем внутри меня.

Я не спала.

Несколько раз садилась на кровать, несколько раз вставала, подходила к окну, смотрела на стекло, где ночью появлялись слова, и ждала, что иней снова сложится в послание.

Не сложился.

Академия молчала.

Зато память нет.

Она не возвращалась полностью. Нет. Она была жестока иначе: бросала мне обрывки, достаточно острые, чтобы ранить, но слишком маленькие, чтобы из них собрать правду.

Белая колыбель.

Запах горьких трав.

Чьи-то руки на моих плечах.

Мой собственный голос, слабый, сорванный:

— Дайте мне её увидеть.

Потом тьма.

И чужое заклинание, похожее на нож, входящий не в тело, а в душу.

Я сидела у письменного стола в чужой чёрной мантии, которую так и не надела, а лишь набросила на плечи. Белое платье после вчерашнего вечера висело у камина, отмытое от снега, но не от воспоминаний. Академия каким-то образом оставила в шкафу несколько тёмных платьев моего размера. Это было неприятно. Я не любила, когда вещи знали обо мне больше, чем люди.

На столе лежали чистые листы.

Я взяла перо и написала первое слово:

Рейнар.

Чернила блеснули.

Я смотрела на имя мужа, бывшего мужа, короля, человека, который стоял рядом с моей болью и то ли не видел её, то ли видел слишком хорошо.

Потом написала второе:

Ребёнок.

Рука дрогнула.

Чернильная клякса расползлась по бумаге, словно тёмное пятно крови.

Я скомкала лист и бросила в огонь.

— Слабость не становится меньше, если сжигать бумагу, — сказал голос у двери.

Я даже не вздрогнула.

Наверное, после карет без лошадей, говорящих портретов и детских голосов из пустоты мужчина, входящий без стука, уже не казался главным чудом этого места.

Я медленно повернулась.

Люциан Мор стоял на пороге, как будто комната принадлежала ему, а я была временной неприятностью. Сегодня он выглядел ещё более мрачным. Чёрный камзол без герба, высокие сапоги, перчатки из тёмной кожи. Волосы были собраны у затылка, и это делало его лицо резче, почти безжалостнее.

На скуле всё ещё виднелся слабый след от моей ладони.

Мне не стало стыдно.

— В этой академии не принято стучать? — спросила я.

— Принято. Но я редко делаю то, что принято.

— Какая неожиданность.

Он вошёл и закрыл дверь.

— Вам нужно поесть.

— Вы теперь мой лекарь?

— Нет. Если бы был им, начал бы с успокоительного.

— Если бы вы предложили мне успокоительное, я бы вылила его вам на голову.

— Поэтому я и не лекарь.

Он поставил на стол поднос. Хлеб, сыр, горячий напиток, похожий на вчерашний настой, и маленькая миска с ягодами, покрытыми инеем.

Я посмотрела на еду.

— Кто вас послал?

— Никто.

— Тогда почему вы здесь?

— Потому что сегодня у вас первый урок.

Я подняла бровь.

— Я не записывалась в ученицы.

— Академия записала.

— Передайте академии, что у неё отвратительные манеры.

— Она знает. Гордится.

Я устало потёрла виски.

— Мне нужен архив, не урок.

— Именно поэтому вам нужен урок.

— Я не собираюсь ждать, пока вы решите, что я готова.

Люциан посмотрел на меня спокойно, почти лениво.

— Разумеется. Вы собираетесь ворваться в архив, потребовать правду, открыть первую попавшуюся книгу и потерять голос, память или способность отличать живых от мёртвых.

— Вы драматизируете.

— Нет. Смягчаю.

Я сжала пальцы на краю стола.

— Там есть сведения о моём ребёнке.

— Есть.

Сердце ударило так сильно, что стало больно дышать.

Он сказал это просто. Без сомнения. Без осторожного “возможно”. Без придворного “нам следует проверить”.

Есть.

Одно слово, и весь мир снова пошатнулся.

— Тогда ведите меня туда.

— Нет.

Я встала.

— Вы вчера сказали, что научите меня выживать.

— С этого и начинаю.

— Запирая от правды?

— Правда здесь не дверь, которую можно открыть. Это зверь. Если броситесь к нему с голыми руками, он откусит вам не пальцы, а прошлое.

— Моё прошлое и так украли.

— Именно поэтому вам нельзя терять остатки.

Я подошла к нему почти вплотную.

— Вы слишком много знаете для человека, который утверждает, что не лжёт только иногда.

— Я не утверждал, что не лгу.

— Люциан.

Он едва заметно изменился, когда я произнесла его имя. Не смягчился. Нет. Но взгляд стал внимательнее.

— Если вы знаете, где мой ребёнок, говорите сейчас.

— Я не знаю, где она.

Она.

Снова эта трещина внутри.

Я закрыла глаза на мгновение.

Дочь.

У меня была дочь.

Может быть, есть.

— Но вы знаете, что она существовала.

— Да.

— Откуда?

Люциан молчал.

— Откуда? — повторила я.

— Потому что такие дети исчезали и раньше.

Слова вошли медленно. Сначала я не поняла. Потом поняла слишком хорошо.

— Не только мой?

— Нет.

— Сколько?

— Достаточно, чтобы проклятие не умерло.

Я отступила.

Комната будто стала меньше. Стены приблизились. Воздуха не хватало.

Дети.

Не один. Не одна только моя украденная боль, вокруг которой можно было построить личную месть. Нет. Целая система. Чьи-то колыбели. Чьи-то матери. Чьи-то стёртые крики.

— Корона? — спросила я.

Люциан не ответил сразу.

— Корона, совет, придворные маги, древние клятвы. У зла редко бывает один владелец. Обычно у него много подписей.

— Рейнар знал?

Это был самый страшный вопрос.

Я ненавидела себя за то, что всё ещё боялась услышать ответ.

Люциан смотрел на меня без жалости.

— Не знаю.

— Вы лжёте?

— Нет.

— А если бы знали?

— Сказал бы.

— Почему я должна вам верить?

— Не должны.

Он говорил это так спокойно, что хотелось ударить его снова.

— Вы невыносимы.

— Часто помогает выжить.

— Вам?

— Другим. Мне уже поздно.

В этих словах мелькнуло что-то тёмное. Не показное. Настоящее. Я почувствовала это, как чувствуют сквозняк из-за закрытой двери.

— Что с вами случилось? — спросила я.

Люциан усмехнулся.

— Только что требовали правду о ребёнке, а теперь хотите мою исповедь?

— Я хочу понять, кто стоит передо мной.

— Нет. Вы хотите найти причину доверять мне или окончательно возненавидеть.

— И что бы вы посоветовали?

— Ненавидеть безопаснее.

Я посмотрела на его серебряные глаза.

— Для кого?

Он не ответил.

В дверь постучали.

На этот раз резко, требовательно.

— Войдите, — сказала я, не отводя взгляда от Люциана.

Дверь открылась, и в комнату вошла профессор Эш. За ней стояли двое преподавателей, оба в тёмных мантиях. Один — сухой мужчина с длинным лицом и тонкими губами. Вторая — низкая полная женщина с цепким взглядом и тяжёлой связкой ключей на поясе.

Профессор Эш окинула взглядом комнату, поднос, Люциана и меня.

— Вижу, наставник уже назначил себя сам.

— Наставник? — переспросила я.

Люциан лениво посмотрел на неё.

— Вы опоздали, Магда.

— Я надеялась, что вы проявите редкое благоразумие и не станете лезть в это дело.

— Я тоже иногда надеюсь на невозможное.

Сухой мужчина фыркнул.

— Архимаг Мор не имеет права обучать ректора. Его статус в академии не утверждён советом.

— Мой статус был утверждён раньше, чем ваш дед научился превращать воду в пар, — сказал Люциан.

Мужчина покраснел.

Профессор Эш вмешалась:

— Госпожа ректорша, это мастер Дариан Кроу, преподаватель законов магической защиты. И госпожа Верна Сол, хранительница хозяйственных печатей.

Я кивнула.

— Утро становится многолюдным.

Верна Сол поклонилась коротко, но без теплоты.

— Совет преподавателей соберётся через час. Нужно обсудить ваше положение.

— Моё положение я уже примерно знаю. Разведена, изгнана, признана проклятой академией, плохо спала.

Дариан Кроу поджал губы.

— Это несерьёзно.

— Вы правы. Список неполный. Ещё меня пытались убить, я приняла печать, узнала, что могла иметь украденного ребёнка, и теперь в моей комнате спорят люди, которые явно недолюбливают друг друга. Так лучше?

Верна Сол кашлянула, скрывая то ли смех, то ли возмущение.

Профессор Эш смотрела на меня внимательно.

— Значит, он уже сказал.

Я медленно повернулась к ней.

— Вы тоже знали?

В комнате стало тихо.

Профессор Эш выпрямилась.

— Я подозревала.

— С каких пор?

— С той минуты, как академия выбрала вас.

— Почему?

— Потому что она выбирает не сильных. Она выбирает тех, в ком есть незавершённая клятва.

— Что это значит?

Люциан ответил вместо неё:

— Чья-то боль осталась без имени. Чья-то правда — без свидетеля. Чья-то кровь — без защиты.

Я ненавидела, как красиво звучит ужас, когда его произносит человек с таким голосом.

— И что теперь? — спросила я.

Дариан Кроу сцепил руки за спиной.

— Теперь вы должны подчиниться внутреннему регламенту академии. До окончательного утверждения советом вы не имеете права менять учебный порядок, открывать архивы, вмешиваться в дисциплинарные меры и вступать в прямой контакт с опасными объектами.

Я посмотрела на него.

— Опасные объекты — это студенты, стены или Люциан Мор?

— В зависимости от обстоятельств, всё перечисленное.

— Наконец-то честный ответ.

Профессор Эш сделала шаг вперёд.

— Госпожа ректорша, я понимаю ваше состояние…

— Нет.

Она остановилась.

— Нет? — повторила она.

— Не понимаете. Возможно, сочувствуете. Возможно, догадываетесь. Но не понимаете. Поэтому прошу больше не начинать фразы так, будто моя боль — пункт в вашем расписании.

В её лице что-то дрогнуло.

— Принято.

Это было первое слово в этой академии, которое прозвучало почти с уважением.

Люциан взял с подноса ягоду и равнодушно съел.

— Ей нужен доступ к малому архиву.

Дариан резко повернулся.

— Исключено.

— Я говорил не с вами.

— А я говорю как член совета.

— Тогда говорите тише. Ваш голос раздражает стены.

Где-то над нами действительно посыпалась пыль.

Верна Сол перекрестилась странным знаком.

Я подняла руку.

— Довольно. В архив я пойду. Не сейчас — раз вы все так боитесь, что книги меня съедят. Но сегодня. До заката.

— Здесь закат условен, — заметила Верна.

— Тогда до того момента, когда это место решит, что день закончился.

Профессор Эш вздохнула.

— Прежде вам нужно пройти проверку дара.

— Моего дара?

— Академия не выбирает пустых.

— Вчера весь двор пытался убедить меня в обратном.

— Двор ошибался.

Эти два слова ударили неожиданно сильно.

Двор ошибался.

Сколько лет я ждала, чтобы кто-то сказал это вслух?

Не “вы бедная”. Не “держитесь”. Не “такова воля короля”.

Просто: они ошибались.

Я отвернулась к окну, чтобы никто не увидел, как изменилось моё лицо.

— Хорошо, — сказала я. — Проверка дара. Потом архив.

— Если вы переживёте проверку, — добавил Дариан.

Я посмотрела на него.

— Мастер Кроу, вам кто-нибудь говорил, что вы умеете поддержать?

— Я не обязан поддерживать политическую ссыльную, навязанную нам проклятием.

— Зато обязаны подчиняться ректору?

Он замолчал.

Профессор Эш чуть заметно опустила глаза, скрывая выражение лица.

— Проверка состоится в нижнем тренировочном зале, — сказала она. — Через полчаса.

Все начали выходить.

Люциан остался.

Я дождалась, пока дверь закроется, и спросила:

— Мужчина без сердца — это правда?

Он повернулся ко мне медленно.

— Кто вам сказал?

— Двор. Слухи. Женщины в гостиных, которые шептали ваше имя так, будто оно пачкает язык.

— А вы верите гостиным?

— Нет. Но иногда в самых мерзких слухах прячется кусок правды.

Люциан подошёл к окну. Серый свет лёг на его лицо.

— Правда в том, что сердце у меня есть.

— Уже легче.

— Просто оно мне не принадлежит.

Я не нашлась, что ответить.

Он посмотрел на двор, где снег заметал чёрные плиты.

— В этой академии всё, что имеет цену, рано или поздно становится залогом. Чья-то память, чьё-то имя, чья-то любовь. Моё сердце — тоже.

— Вы отдали его академии?

— Нет.

— Тогда кому?

— Женщине, которая умерла, потому что я опоздал.

Вот она.

Рана.

Я почувствовала её почти физически. Не подробности, не историю, а форму боли. Она стояла между нами, старая и не прощённая.

— Вашей невесте?

Его молчание стало ответом.

— Говорят, вы её убили.

— Говорят много.

— А правда?

Люциан повернулся.

— Правда требует платы. Вы точно хотите начать с моей?

Я не ответила.

Он усмехнулся без радости.

— Умнеете, госпожа ректорша.

— Не обольщайтесь. Я просто выбираю, на что тратить силы.

— Потратьте на еду. Потом на гнев. На проверке он пригодится.

Он пошёл к двери.

— Люциан.

Он остановился.

— Если вы снова будете скрывать от меня правду о ребёнке, я найду способ заставить вас пожалеть.

— Не сомневаюсь.

— Это угроза.

— Я понял.

— И?

Он оглянулся.

— А это первое разумное, что вы сказали за утро.

Когда он ушёл, я поняла, что всё ещё стою у стола и сжимаю пальцы так сильно, что ногти впились в ладони.

Я заставила себя поесть.

Хлеб казался безвкусным, сыр — слишком солёным, настой — горьким. Но тело требовало силы, а моя гордость больше не имела права быть глупой. Если я собиралась драться с академией, королём, прошлым и, возможно, собственными воспоминаниями, падать в обморок от голода было бы неприлично.

Через полчаса за мной пришла Лира.

Она постучала так тихо, что я едва услышала.

— Войдите.

Девушка просунулась в комнату, осторожно, будто ожидала увидеть меня мёртвой или превратившейся в камень.

— Госпожа ректорша, вас ждут.

— Ты назначена моим проводником?

— Нет. Я вызвалась.

— Смелая.

— Скорее любопытная.

На ней была форма академии: чёрное платье до колен, плотные чулки, короткая мантия с серебряным кантом. Шрам у виска сегодня был заметнее, потому что волосы она убрала назад.

Я подошла к шкафу. Там висело тёмное платье без украшений. Простое, удобное. Рядом — сапоги. Академия действительно знала мой размер.

— Отвернёшься? — спросила я.

Лира покраснела и быстро повернулась к двери.

— Конечно.

Я переоделась. Когда сняла белое платье, на миг стало больно — так, будто я снимала не ткань, а последнюю кожу прежней жизни. Потом стало легче.

Тёмное платье село идеально.

Слишком идеально.

Я не стала надевать ректорскую мантию.

Лира заметила, но промолчала.

— Можешь говорить, — сказала я.

— О чём?

— О том, что думаешь.

Она смутилась.

— Я думаю, что профессор Эш будет недовольна.

— Профессор Эш, кажется, недовольна по утрам вместо зарядки.

Лира хихикнула и тут же прикусила губу.

— Простите.

— Не извиняйся за смех. Здесь его явно не хватает.

Мы вышли в коридор.

Днём академия выглядела не менее мрачно, чем ночью, но теперь я замечала детали. Каменные арки были покрыты тонкой резьбой: птицы с человеческими глазами, змеи, кусающие собственные хвосты, женщины с коронами в руках, дети, спящие внутри раскрытых книг.

В стенах шептало.

Не всегда словами. Иногда просто дыханием.

Студенты попадались нам по пути и сразу замолкали. Некоторые кланялись. Некоторые делали вид, что не видят меня. Один мальчишка лет пятнадцати уронил стопку книг и побледнел так, будто я собиралась приказать его казнить.

Я помогла ему поднять верхний том.

Он застыл.

— Держи, — сказала я.

— С-спасибо, госпожа ректорша.

— Как тебя зовут?

— Нолан.

— Нолан, если кто-то внушил тебе, что ректор питается студентами за завтраком, передай ему, что сегодня я уже ела хлеб.

Лира прыснула.

Мальчишка тоже улыбнулся, хотя испуганно.

Мы пошли дальше.

— Они вас боятся, — сказала Лира.

— Потому что я бывшая королева?

— Потому что вы новая.

— Новых здесь не любят?

— Новые здесь часто умирают.

— Тоже причина.

Мы спустились в нижнюю часть академии. Воздух становился теплее, но тяжелее. Камень под ногами был испещрён трещинами, в которых тлел алый свет. Тренировочный зал оказался огромной круглой ареной под землёй. Вдоль стен стояли преподаватели. На верхних галереях толпились студенты.

Прекрасно.

Проверка дара с публикой.

Значит, если я провалюсь, хотя бы никто не пропустит.

В центре арены стоял Люциан.

Рядом с ним — профессор Эш, Дариан Кроу, Верна Сол и ещё трое преподавателей, которых я не знала. На полу были начерчены круги, руны и линии, сходящиеся к чёрному камню размером с человеческую голову.

Камень пульсировал.

Я остановилась у края круга.

— Это точно проверка дара, а не жертвоприношение?

— Грань тонкая, — сказал Люциан.

— Очень утешительно.

Профессор Эш выступила вперёд.

— Камень отклика покажет, какой вид магии признала в вас академия. Вам нужно положить на него руку и не сопротивляться.

— Вчера я уже не сопротивлялась чаше. Закончилось меткой на коже.

— Сегодня будет иначе.

— Почему?

Профессор помолчала.

— Потому что сегодня мы рядом.

Я посмотрела на преподавателей. Не все выглядели желающими меня спасать.

— Как мило.

Дариан Кроу развернул свиток.

— В случае проявления опасного дара совет оставляет за собой право временно ограничить вашу власть до стабилизации состояния.

— Мастер Кроу, вы репетировали эту фразу перед зеркалом?

— Что?

— Она звучит слишком приятно для вас.

На галерее кто-то прыснул. Потом ещё кто-то.

Дариан покраснел.

Люциан отвернулся, но я успела заметить: ему было смешно.

Профессор Эш кашлянула.

— Начнём.

Я подошла к камню.

Чем ближе, тем громче становился стук. Не звук. Ощущение. Будто под каменной поверхностью билось огромное сердце.

— Руку, — сказал Люциан.

— Если камень откусит мне пальцы, я буду недовольна.

— У вас выразительное недовольство. Камень переживает.

Я положила ладонь на чёрную поверхность.

Сначала ничего не произошло.

Потом мир исчез.

Я стояла в королевской детской.

Той самой.

Белая колыбель у окна. Лунный свет на полу. Шторы неподвижны. В воздухе запах молока, розовой воды и горьких трав.

У колыбели стояла женщина.

Серафина.

Только моложе. Без гранатового платья, без шпилек-корон. В простой серой накидке. На руках она держала свёрток.

Младенца.

Моего?

Я попыталась шагнуть к ней, но ноги не слушались.

За спиной раздался мужской голос.

— Быстрее.

Рейнар.

Я не видела его лица. Только силуэт в дверях.

Серафина прижала ребёнка к груди.

— Она проснётся.

— Ольвен сказал, что не вспомнит.

— А если магия брака…

— Я сказал быстрее.

Его голос был ледяным.

Мне стало нечем дышать.

Серафина повернулась.

И вдруг я увидела лицо ребёнка.

Крошечное. Сморщенное. Живое.

На верхней губе — маленькая родинка.

Как у меня.

Я закричала.

Видение треснуло.

Я снова была на арене, но камень под моей рукой уже не был чёрным. Он стал прозрачным, словно лёд, внутри которого бушевала тьма. По полу побежали руны. Галереи загудели.

— Отойти! — крикнул кто-то.

Но я не могла оторвать ладонь.

Камень держал.

Нет.

Не камень.

Боль.

Она поднялась из меня, огромная, бесформенная, голодная. Всё, что я сдерживала во дворце, всё, что проглатывала годами, всё, что называла достоинством, чтобы не признать унижение, рванулось наружу.

Огонь в трещинах пола почернел.

Студенты на галереях закричали.

Профессор Эш подняла защитный щит. Дариан Кроу отступил. Верна Сол схватилась за связку ключей, будто они могли спасти от чужого горя.

Я слышала только ребёнка.

Не плач.

Дыхание.

Маленькое, живое дыхание у меня внутри памяти.

— Отпустите камень! — крикнула профессор Эш.

— Не могу!

Магия хлынула из меня.

Не светом. Не пламенем. Не молниями, как в учебниках.

Тенями.

Но эти тени не были мёртвыми. В них были голоса. Женские. Детские. Хриплые. Забытые.

Они поднимались вокруг арены, как хор.

— Верни.

— Вспомни.

— Назови.

— Найди.

Камень раскололся.

Осколки взлетели в воздух и остановились, зависнув вокруг меня острыми звёздами.

Я увидела испуганное лицо Лиры на краю арены. Эрик Безродный стоял рядом, побледнев, но не убежал. Профессор Эш держала щит обеими руками. Дариан что-то кричал, но его голос тонул в шуме.

И только Люциан шёл ко мне.

Прямо через тени.

— Не подходите! — крикнула я.

Он не остановился.

— Элиана.

— Я не могу это удержать!

— И не удерживайте.

— Они пострадают!

— Нет, если вы перестанете думать, что ваша боль обязана быть тихой.

Он подошёл совсем близко. Осколок камня полоснул его по щеке. Потекла кровь. Он даже не моргнул.

— Посмотрите на меня.

— Уйдите!

— Посмотрите.

Я посмотрела.

Серебряные глаза удержали меня крепче любого заклинания.

— Это не разрушение, — сказал он. — Это отклик.

— На что?

— На правду.

Тени вокруг дрогнули.

— Они забрали её, — прошептала я.

— Да.

— Он был там.

Люциан не соврал.

Не утешил.

Просто сказал:

— Возможно.

И это “возможно” было страшнее обвинения.

Я закрыла глаза.

Видение снова вспыхнуло: Серафина с ребёнком, Рейнар в дверях, Ольвен над моей постелью. Но теперь я заметила другое. Рука Рейнара была сжата в кулак так сильно, что на пальцах выступила кровь. Его лицо в тени. Голос холодный.

Но глаза?

Я не успела увидеть.

Память снова оборвалась.

— Дышите, — сказал Люциан.

— Не могу.

— Можете. Вы дышали двенадцать лет под водой. Сейчас всего лишь воздух.

Это было жестоко.

И почему-то помогло.

Я вдохнула.

Тени опустились.

Осколки камня один за другим упали на пол. Руны погасли. Голоса растворились, оставив после себя тишину, от которой звенели уши.

Я стояла, всё ещё держа ладонь над расколотым камнем.

Люциан был рядом.

Слишком рядом.

Его кровь капнула на пол между нами.

— Что это было? — спросила я.

На этот раз ответила профессор Эш.

Голос у неё был хриплый.

— Магия памяти.

Дариан Кроу побледнел.

— Невозможно. Такая ветвь исчезла после падения первых родов.

— Не исчезла, — сказал Люциан. — Её прятали.

Все смотрели на меня.

Я медленно опустила руку.

— Что она делает?

Профессор Эш не сразу ответила.

— Возвращает забытое. Открывает стёртое. Заставляет ложь проявляться.

Верна Сол прошептала:

— И будит то, что было похоронено.

Студенты на галереях молчали. Даже самые дерзкие. Даже те, кто ещё утром наверняка ставил на мою смерть.

Лира смотрела на меня так, будто увидела не бывшую королеву, а дверь в то, о чём сама боялась спросить.

Эрик Безродный — так, будто впервые понял, что ошибся.

Дариан Кроу собрался первым.

— Совет должен немедленно ограничить доступ госпожи Вейр к архивам. Магия памяти в нестабильном состоянии опасна для всей академии.

— Согласен, — сказал Люциан.

Я резко повернулась к нему.

— Что?

— Она опасна.

— Вы…

— Опасна не значит должна быть заперта.

Дариан возмутился:

— Архимаг Мор, вы не имеете права…

— Зато имею опыт, которого у вас нет.

— Ваш опыт закончился смертью женщины!

Зал замер.

Профессор Эш резко произнесла:

— Дариан.

Но было поздно.

Люциан не изменился в лице.

Именно это было страшно.

Иногда ярость видно по крику. А иногда по тому, как человек становится совершенно неподвижным.

— Повторите, — сказал он тихо.

Дариан понял, что зашёл слишком далеко, но гордость не дала отступить.

— Все знают, что ваша невеста погибла из-за ваших экспериментов с памятью.

Серебряные глаза Люциана стали почти белыми.

Воздух похолодел.

Я почувствовала, как академия напряглась.

Стены слушали.

— Довольно, — сказала я.

Никто не ожидал моего голоса. Даже я.

Я вышла между ними.

— Удивительное место. Я здесь меньше суток, а вы уже успели показать мне нападение студента, список мёртвых ректоров, говорящие портреты, магический камень, который раскололся от моей семейной трагедии, и преподавателя, который считает уместным бросаться чужими покойниками во время служебного спора.

Дариан открыл рот.

— Госпожа ректорша…

— Нет. Теперь говорю я. Мастер Кроу, если вы ещё раз используете мёртвую женщину как довод, я лично назначу вам дисциплинарное занятие по основам человеческого приличия. И поверьте, это будет страшнее моей нестабильной магии.

На галерее стояла гробовая тишина.

Люциан смотрел на меня странно.

Почти с недоверием.

Профессор Эш медленно опустила щит.

— Проверка завершена, — сказала она. — Всем студентам вернуться к занятиям.

Никто не двинулся.

— Немедленно, — добавила она.

Галереи ожили. Студенты начали расходиться, но я чувствовала их взгляды. Теперь в них было больше, чем страх.

Вопрос.

Надежда — опасная, тонкая, нежеланная.

Я не знала, что с ней делать.

Когда зал почти опустел, Люциан подошёл к расколотому камню и поднял один осколок.

— Вы видели что-то.

Это не был вопрос.

— Детскую комнату.

Профессор Эш напряглась.

— Что именно?

Я посмотрела на Люциана.

— Серафину с младенцем. Рейнара у двери. Ольвена. Меня… наверное, меня после родов.

Профессор Эш закрыла глаза.

Верна Сол прошептала что-то молитвенное.

Дариан Кроу больше не выглядел самодовольным.

— Малый архив, — сказала я. — Сейчас.

— Вам нужно отдохнуть, — сказала профессор Эш.

— Мне нужно перестать жить среди чужой лжи.

— Если вы пойдёте сейчас, архив может ударить по свежей ране.

— Пускай встаёт в очередь.

Люциан бросил осколок камня в ладонь и сжал. Когда раскрыл пальцы, там была пыль.

— Я пойду с ней.

Профессор Эш резко сказала:

— Нет.

— Да.

— Люциан, это слишком рано.

— Для неё или для вас?

Они смотрели друг на друга так, будто между ними стояла старая, неоконченная война.

— Я тоже пойду, — сказала профессор.

— Нет, — ответила я.

Она повернулась.

— Госпожа ректорша…

— Вы сказали, архивы открываются только ректору. Я возьму одного сопровождающего. Его.

Магда Эш посмотрела на Люциана.

— Вы понимаете, чем рискуете?

Он усмехнулся.

— Смешной вопрос для человека без сердца.

Я услышала в этом не шутку.

Самонаказание.

И неожиданно разозлилась.

— Прекратите, — сказала я.

Люциан взглянул на меня.

— Что именно?

— Говорить о себе так, будто вы уже умерли. Это раздражает живых.

Верна Сол тихо хмыкнула.

Профессор Эш снова почти улыбнулась.

Люциан молчал несколько секунд. Потом склонил голову.

— Как прикажете, госпожа ректорша.

В его голосе была насмешка.

Но не только.

Мы покинули тренировочный зал вдвоём.

Коридоры академии после проверки казались другими. Или я сама стала другой. Тени больше не просто лежали в углах. Я чувствовала в них движение воспоминаний. Здесь кто-то плакал. Там кто-то давал клятву. На лестнице подросток когда-то сломал руку и рассмеялся, чтобы не показать боль. У окна девушка писала письмо матери и сжигала каждую строку.

Магия памяти.

Возвращает забытое. Открывает стёртое.

Будит похороненное.

— Как выключить это? — спросила я.

Люциан шёл рядом, не касаясь меня.

— Никак.

— Плохой ответ.

— Зато честный.

— Всё время слышать чужие воспоминания невозможно.

— Со временем научитесь закрывать двери.

— А пока?

— Пока не стойте слишком близко к местам, где много боли.

Я остановилась и посмотрела на него.

Он тоже остановился.

Потом понял.

Академия Ночной Короны была построена из боли.

Вся.

— Великолепно, — сказала я. — Может, ещё посоветуете не дышать воздухом?

— Советовал бы, если бы помогло.

Мы пошли дальше.

— Почему вы не сказали, что мой дар связан с памятью?

— Не был уверен.

— Лжёте.

— Да.

Я резко остановилась.

— Вы даже не скрываете?

— Вы спросили. Я ответил.

— Почему солгали?

— Потому что люди с таким даром редко живут долго. И я хотел понять, академия выбрала вас как оружие или как жертву.

— И поняли?

— Пока нет.

— А вы кем хотите, чтобы я была?

Он посмотрел на меня.

— Живой.

Ответ был слишком простым.

И оттого выбил почву.

Мы дошли до узкого моста внутри академии. Он соединял две башни и проходил над внутренним двором. Сквозь высокие окна врывался серый свет. Внизу студенты пересекали двор маленькими тёмными фигурками.

Люциан остановился у середины моста.

— Что? — спросила я.

— Первый настоящий урок.

— Мы же шли в архив.

— Идём. Но если вы войдёте туда в таком состоянии, архив не покажет вам правду. Он покажет то, чего вы боитесь.

— Разница?

— Правда ранит. Страх управляет.

Он встал напротив меня.

— Закройте глаза.

— Нет.

— Элиана.

— Люциан.

— Вы всегда спорите с теми, кто пытается помочь?

— Только если они выглядят так, будто им самим помощь нужнее.

Его губы дрогнули.

— Закройте глаза.

Я закрыла.

Сразу стало хуже.

Темнота принесла колыбель.

Я напряглась.

— Не убегайте, — сказал он.

— Я не бегу.

— Вы вся превратились в побег.

— А вы, видимо, специалист по женщинам в беде.

— Нет. Я специалист по последствиям.

Я открыла глаза.

— Так учите, а не мучайте.

— Магия памяти питается не фактами. Она питается связями. Если вы хотите открыть стёртое, вам нужно найти нить.

— Какую?

— Самую больную.

— Их много.

— Нет. Самая больная всегда одна.

Я замолчала.

Рейнар?

Ребёнок?

Предательство?

Бесплодие, которым меня клеймили?

Корона, снятая с головы?

Или та я, которая всё это терпела?

Люциан будто прочитал ответ по лицу.

— Не король, — сказал он.

— Вы не знаете.

— Знаю. Мужчины вроде Рейнара любят считать себя центром любой женской трагедии. Не дарите ему такую роскошь.

Я медленно выдохнула.

— Тогда что?

— Не что. Кто.

Колыбель.

Маленькая ладонь.

Голос:

Мама?

Я зажмурилась.

Боль поднялась мгновенно, но теперь я не оттолкнула её.

— Я не знаю её имени, — прошептала я.

— Имя не всегда первое. Иногда сначала вспоминают тепло.

— Как?

— Что вы чувствовали?

Я хотела сказать: не помню.

Но это была ложь.

Тело помнило раньше разума.

— Тяжесть, — сказала я. — Здесь.

Я положила ладонь на грудь.

— Не боль. Нет. Будто меня распирало изнутри. Будто весь мир стал слишком маленьким, потому что в нём появилась она.

Голос сорвался.

Я ненавидела это. Ненавидела плакать перед ним. Перед человеком, который видел слишком много и, возможно, жалел слишком мало.

Но Люциан не утешал.

И это было лучше.

— Держитесь за это, — сказал он. — Не за страх. Не за вопрос, кто виноват. За неё.

Я закрыла глаза.

Мост исчез.

Холод исчез.

Осталось только чувство.

Маленькое тепло у груди.

Запах молока.

Слабое движение пальцев по моей коже.

И вдруг я вспомнила звук.

Не слово.

Смех.

Крошечный, почти беззвучный, невозможный.

Моё сердце разорвалось и снова забилось.

Я пошатнулась.

Люциан поймал меня за локоть.

Не обнял. Не притянул. Просто удержал ровно настолько, чтобы я не упала.

— Достаточно, — сказал он.

Я открыла глаза.

На стекле ближайшего окна проступил иней.

Он сложился в одно слово.

Мира.

Я перестала дышать.

Люциан посмотрел на надпись, и его лицо изменилось.

Совсем чуть-чуть.

Но я заметила.

— Это её имя? — спросила я.

Слово на стекле растаяло.

— Возможно, — ответил он.

— Не смейте.

Он посмотрел на меня.

— Что?

— Не смейте снова прятаться за “возможно”.

Люциан молчал.

— Это её имя? — повторила я.

Он медленно произнёс:

— Да.

Мир стал другим.

Не легче.

Не добрее.

Но в нём наконец появилась точка, к которой можно идти.

Мира.

Моя дочь.

Имя было тёплым и страшным. Я боялась произнести его вслух, словно оно могло исчезнуть.

— Мира, — сказала я.

Где-то в глубине академии откликнулся колокол.

Один удар.

Глухой.

Дальний.

Люциан резко повернул голову.

— Что это?

— Вы спрашиваете меня?

Он уже смотрел в конец моста.

Там, в тени арки, стоял Эрик Безродный.

Он был бледен до синевы.

— Госпожа ректорша, — сказал он хрипло. — В западном крыле открылась дверь, которой не было.

Люциан выругался так тихо, что я почти не расслышала.

— Какая дверь? — спросила я.

Эрик сглотнул.

— Детская.

Кровь отхлынула от моего лица.

— Что внутри?

Мальчишка посмотрел на меня, потом на Люциана.

— Колыбель.

Мост под ногами дрогнул.

Из дальних коридоров донёсся тонкий детский плач.

Не воспоминание.

Не видение.

Настоящий.

Я рванулась вперёд, но Люциан схватил меня за руку.

— Нет.

— Отпусти!

— Это ловушка.

— Там ребёнок!

— Там то, что хочет, чтобы вы так думали.

Я попыталась вырваться.

— Если это она…

— Если это она, вы не спасёте её, погибнув в первой же ловушке.

Я смотрела на него с ненавистью.

— Убери руку.

— Нет.

Магия поднялась во мне мгновенно. Тени шевельнулись вдоль стен. Эрик отступил.

Люциан не отпустил.

— Ненавидьте меня потом, — сказал он. — Сейчас дышите и думайте.

Плач повторился.

Тоньше.

Больнее.

— Мама…

Я застыла.

Люциан тоже услышал.

Его хватка ослабла на одно мгновение.

Этого хватило.

Я вырвала руку и побежала.

Я бежала, не разбирая дороги.

Академия вокруг меня менялась на ходу. Коридор, по которому мы только что шли, вытянулся, как живая кишка. Каменные плиты под ногами дрожали. Окна одно за другим гасли, будто кто-то задувал за ними дневной свет. Где-то за спиной Люциан выкрикнул моё имя, но голос его утонул в детском плаче.

— Мама…

Это слово было тоньше волоса и крепче цепи.

Оно тащило меня вперёд.

Мира.

Моя дочь.

Я ещё не видела её лица, не держала её в руках, не знала, какого цвета у неё глаза, как она смеётся, боится ли грозы, любит ли сказки, спит ли на боку или свернувшись клубком. Я знала только имя. Одно имя, возникшее на замёрзшем стекле.

И этого оказалось достаточно, чтобы перечеркнуть осторожность.

— Элиана, стой! — голос Люциана стал ближе.

Я не остановилась.

Он мог сколько угодно говорить о ловушках, о цене, о том, что академия играет на боли. Но если в этой проклятой каменной утробе действительно плакал ребёнок, я не собиралась стоять посреди моста и рассуждать, достаточно ли опасна надежда.

Надежда была опасна.

Я это уже знала.

Я прожила двенадцать лет рядом с мужчиной, надеясь, что он однажды выберет меня.

Теперь надежда имела другое имя.

Мира.

Я свернула в коридор, которого раньше не было. В этом я была уверена. Слева должен был быть пролёт лестницы, справа — глухая стена с фреской, где дети спали внутри раскрытых книг. Но вместо этого передо мной тянулся узкий проход, обитый тёмным деревом. По стенам висели маленькие серебряные колокольчики. Они не звенели, хотя я пробегала мимо так быстро, что воздух должен был задеть их.

Тишина здесь была неправильной.

Не пустой.

Выжидающей.

В конце коридора светилась дверь.

Белая.

Вся академия была чёрной, серой, синей, каменной, холодной. А эта дверь казалась вырезанной из кости или молока. На ней не было ни ручки, ни замка. Только тонкий узор: колыбель, окружённая короной из шипов.

Плач донёсся из-за неё.

Я остановилась так резко, что едва не упала.

Сердце билось в горле.

— Мира? — прошептала я.

За дверью что-то шевельнулось.

Потом голос, детский, слабый:

— Мама, мне холодно.

Мир исчез.

Осталась только дверь.

Я вскинула руку, чтобы коснуться узора, но чьи-то пальцы сомкнулись на моём запястье.

Люциан.

Он догнал меня бесшумно, но тяжело дышал. Серебряные глаза были яркими от гнева.

— Не трогайте.

— Она там.

— Вы не знаете.

— Я слышу её.

— Именно поэтому не трогайте.

Я попыталась вырвать руку.

— Отпусти.

— Нет.

— Люциан, если ты сейчас встанешь между мной и моим ребёнком, я забуду, что ты однажды пытался мне помочь.

— Хорошо, — сказал он. — Злитесь. Ненавидьте. Но сначала посмотрите.

— На что?

Он поднял свободную руку и щёлкнул пальцами.

В воздухе вспыхнула тонкая серебряная нить. Она протянулась от дверного узора к моему запястью. Не к браслету. К коже. К метке.

Потом появилась вторая нить.

Третья.

Десятки.

Все тянулись от двери ко мне.

— Это не зов ребёнка, — сказал Люциан. — Это крючок.

Я смотрела на нити и не хотела понимать.

— Она может быть там.

— Может. А может быть память, подделка, ловушка, кусок вашего страха, который академия обернула в голос.

— Академия хотела, чтобы я стала ректоршей.

— Академия хочет выжить. Это не одно и то же.

За дверью снова всхлипнули.

— Мама…

Я закрыла глаза.

От этого слова внутри меня поднималась не просто боль. Ярость. Дикая, слепая, первобытная. Такая, для которой королевский этикет не придумал красивого названия.

— Если это ловушка, — сказала я, — мы её вскроем.

— Не так.

— А как?

Люциан посмотрел на дверь.

— Нужен ключ.

— Где он?

— В архиве.

Я медленно повернулась к нему.

— Ты специально говоришь то, что я хочу услышать?

— Нет. Если бы я хотел вами управлять, сказал бы, что дверь откроется только кровью.

— А она откроется кровью?

— Скорее всего.

— Люциан.

— Но не вашей. И не сейчас.

В коридоре послышались шаги. Эрик появился первым, за ним Лира и профессор Эш. Лира была бледна, Эрик сжимал в руке короткий ученический жезл, а профессор выглядела так, будто за последние пять минут постарела на год.

— Все назад, — сказала она, едва увидев дверь.

— Что это? — спросила я.

Профессор Эш не ответила.

Люциан сделал это за неё:

— Детская Комната.

— Очень содержательно.

— Место, которого не должно существовать, — сказала наконец профессор. — Оно появляется только перед ректорами, связанными с незавершённой материнской клятвой.

Слова ударили почти физически.

— Значит, у меня была клятва?

— Да.

— Какая?

Профессор смотрела на дверь, а не на меня.

— Защитить ребёнка любой ценой.

Я рассмеялась.

Коротко. Без радости.

— Удобно. Клятву оставили, память забрали.

Лира тихо прошептала:

— Госпожа ректорша…

Я подняла руку, останавливая её.

Если сейчас кто-нибудь произнесёт сочувствие, я могу сорваться.

За дверью плач стих.

Стало хуже.

Молчание ребёнка страшнее крика.

Я шагнула вперёд, но Люциан снова удержал меня.

На этот раз мягче.

— Архив, — сказал он.

Я посмотрела на его руку.

Он отпустил сам.

— Веди, — сказала я.

Профессор Эш покачала головой.

— Малый архив откроется только после утверждения совета.

— Совет может потом написать жалобу на мою могилу, — ответила я. — Веди.

— Госпожа ректорша…

— Профессор, — я повернулась к ней, — я вчера потеряла корону. Сегодня выяснила, что у меня украли ребёнка. Не заставляйте меня тратить остатки вежливости на спор с женщиной, которая явно знает больше, чем говорит.

Её лицо стало жёстким.

— Иногда молчание спасает.

— Меня молчание двенадцать лет хоронило заживо.

Мы смотрели друг на друга.

И впервые я увидела в Магде Эш не только строгую наставницу, не только хранительницу правил. Усталость. Вину. Старую, глубокую, спрятанную под дисциплиной.

— Я не была при дворе, когда это случилось, — сказала она тихо. — Но когда академия начала шептать ваше имя, я поняла, что королевская ложь наконец нашла дорогу к нам.

— Когда она начала шептать?

— За три дня до вашего развода.

По спине прошёл холод.

— Значит, академия знала заранее.

— Академия чувствует трещины в клятвах.

Люциан резко посмотрел на неё.

— Магда.

— Она всё равно узнает.

— Не здесь.

Профессор сжала губы.

Мне надоело, что все вокруг говорят о моей жизни так, будто я стою за закрытой дверью.

— Что ещё?

Профессор Эш опустила взгляд на моё запястье.

— Ваш брак с Рейнаром не должен был разорваться.

— Он разорвал его при всём дворе.

— Нет, — сказала она. — Он попытался. Но браслет не снялся. Значит, магия не признала развод.

Я замерла.

Коридор стал слишком узким.

— Почему?

— Есть несколько причин.

— Назовите главную.

Она ответила после долгой паузы:

— Общий живой наследник.

Лира закрыла рот ладонью.

Эрик выругался шёпотом.

Я не почувствовала радости.

Странно, наверное. Узнать, что ребёнок, возможно, жив, и не ощутить счастья. Но счастье требует безопасности. А у меня была только новая грань ужаса.

Живой наследник.

Значит, Мира не просто существовала.

Она могла быть жива.

Где-то.

У кого-то.

Может быть, одна.

Может быть, напуганная.

Может быть, уверенная, что мать её бросила.

Я прижала ладонь к животу, как делала уже ночью, и почувствовала, что внутри меня поднимается не плач.

Приговор.

— Архив, — сказала я. — Сейчас.

На этот раз профессор Эш не спорила.

Мы ушли от белой двери, но я чувствовала её за спиной ещё долго. Как взгляд. Как открытую рану.

Когда мы свернули за угол, коридор с колокольчиками исчез. На его месте снова была каменная стена с фреской. Дети спали внутри раскрытых книг. Один из нарисованных детей открыл глаза и посмотрел на меня.

Я остановилась.

Люциан проследил за моим взглядом.

— Не отвечайте им.

— Я ничего не сказала.

— Иногда мыслей достаточно.

— Какая чудесная академия.

Эрик, идущий чуть позади, буркнул:

— Мы предупреждали.

Я обернулась.

— Ты пытался меня убить. Это немного отличается от предупреждения.

Он покраснел.

— Я думал…

— Что если я умру, вам всем станет легче.

Он опустил глаза.

— Да.

— А теперь?

Эрик молчал.

Лира толкнула его локтем.

— Теперь я не знаю, — выдавил он.

— Это уже лучше, чем глупая уверенность.

Профессор Эш повела нас вниз по лестнице, которой я раньше не видела. Она начиналась за гобеленом, где была изображена женщина с завязанными глазами и мечом в колыбели. Ступени уходили так глубоко, что воздух становился влажным. Стены здесь были не гладкими, а шероховатыми, словно мы спускались не в подвал, а в горло огромного каменного существа.

Лира шла рядом со мной и нервно теребила край рукава.

— Ты боишься архивов? — спросила я.

Она вздрогнула.

— Все боятся архивов.

— Что там случилось?

— У нас на первом курсе был мальчик, Норрен. Он хотел узнать, почему его мать отдала его в академию и ни разу не написала. Пробрался в малый архив ночью.

— И?

— Утром он вышел стариком.

Я остановилась.

— Что?

Лира быстро заговорила, будто боялась, что я передумаю идти, и одновременно надеялась на это:

— Не совсем стариком. Лицо осталось прежним, но волосы поседели, руки тряслись, а глаза… Он сказал, что прожил всю жизнь матери за одну ночь. Всю. От рождения до смерти. И когда его спросили, что он узнал, он ответил: она не отдала его. Она умерла, защищая его от людей короны.

Я медленно посмотрела на профессора Эш.

— И после этого вы не сожгли архив?

— Архив не виноват в том, что правда бывает жестокой.

— Удобная философия для хранителей опасных мест.

— Не хранить их ещё опаснее, — сказала она. — Короны меняются. Династии лгут. Хроники переписывают. Архивы помнят.

Люциан добавил тихо:

— А память всегда мстит, если её слишком долго запирают.

Я посмотрела на него.

— Ты говоришь как человек, который пытался.

— Я говорю как человек, который не смог.

Ни Лира, ни Эрик не поняли, о чём речь. Профессор Эш поняла. Её лицо стало каменным.

Внизу лестница закончилась залом с низким потолком. Там не было дверей, только семь арок. Над каждой висел символ: перо, глаз, капля крови, ключ, разбитая корона, детская ладонь и пустое зеркало.

— Малый архив за аркой пера, — сказала профессор Эш. — Записи брачных клятв и официальных магических договоров там.

Я посмотрела на арку с детской ладонью.

— А там?

— Нет.

— Я спросила, что там.

Люциан ответил:

— Архив родовых потерь.

— Мне туда.

— Нет, — сказали они с профессором одновременно.

Я усмехнулась.

— Как слаженно.

Профессор Эш встала перед аркой с ладонью.

— Туда не входят без подготовки. Никогда. Даже ректоры.

— Почему?

— Потому что он не показывает документы. Он показывает то, что ребёнок чувствовал в момент потери.

Воздух вышел из лёгких.

Я не сразу смогла вдохнуть.

То, что ребёнок чувствовал.

Мира.

Если её забрали у меня младенцем, что она могла чувствовать? Холод? Голод? Страх? Отсутствие рук, которые должны были держать её?

Нет.

Не сейчас.

Если я войду туда первой, Люциан окажется прав. Архив меня не ранит — он разорвёт.

— Хорошо, — сказала я. — Сначала брачный архив.

Никто не скрыл облегчения.

Это меня разозлило, но я промолчала.

Мы вошли под арку пера.

Малый архив оказался совсем не таким, как я ожидала. Не пыльные шкафы, не бесконечные полки до потолка. Круглая комната с сотнями висящих в воздухе свитков. Они медленно вращались, словно спящие птицы. В центре стоял стол из светлого дерева. На нём лежала тонкая серебряная пластина.

— Положите руку, — сказала профессор Эш. — Назовите то, что ищете.

Я подошла.

— Королевский брачный договор между Рейнаром Арвентом и Элианой Вейр.

Пластина нагрелась под ладонью.

Свитки над нами зашевелились. Несколько вспыхнули, погасли, исчезли обратно в сумрак. Один отделился от остальных и плавно опустился на стол.

Он был перевязан белой лентой.

Той самой.

Я помнила её.

В день свадьбы Рейнар держал этот свиток между нами. Его пальцы были тёплыми. Он смотрел на меня иначе. Или мне хотелось так думать.

“Теперь всё, что будет у меня, будет и твоим”, — сказал он тогда.

А я поверила.

Какая юная, глупая, отчаянно голодная до любви девочка жила во мне тогда.

Я развязала ленту.

Текст был знаком. Первые строки, обычные для королевских браков. Союз крови и престола. Обязанности супругов. Защита королевства. Право наследования.

Потом буквы дрогнули.

И между строк проступил другой текст.

Не чернилами.

Кровью.

Лира тихо ахнула.

Профессор Эш шагнула ближе.

Я читала вслух, потому что иначе слова могли показаться кошмаром.

— “Первенец королевской крови, рождённый от союза Арвента и Вейр, передаётся Хранителям Трона до пробуждения истинной матери”.

Тишина стала мёртвой.

Я перечитала строку.

Потом ещё раз.

— Что значит “передаётся”? — спросила я.

Никто не ответил.

Я ударила ладонью по столу.

— Что значит “передаётся”?

Свитки над нами вздрогнули.

Профессор Эш побледнела, но ответила:

— Старая формулировка. Её использовали в династиях, где ребёнка временно изымали из родительской линии для защиты престола.

— Изымали?

Я почти не узнала свой голос.

— Вы говорите о ребёнке, как о перстне, который можно положить в сейф.

Люциан стоял неподвижно.

Слишком неподвижно.

— Хранители Трона, — сказала я. — Кто это?

Профессор Эш медленно покачала головой.

— Тайный орден при королевской крови. Считалось, что он исчез двести лет назад.

Люциан произнёс:

— Не исчез.

Все посмотрели на него.

— Ты знал, — сказала я.

— Подозревал.

— Не играй словами.

— Я не знал, что строка есть в вашем договоре.

— Но знал об ордене?

— Да.

— Почему молчал?

— Потому что до этой минуты это было не доказательство, а старая рана.

Я взяла свиток обеими руками, заставляя себя не порвать его.

— “До пробуждения истинной матери”, — прочитала я снова. — Что это значит?

Верна Сол, которая до этого молчала, тихо сказала:

— Возможно, мать должна вспомнить.

Я закрыла глаза.

Они украли ребёнка.

Стерли память.

А потом оставили в договоре условие, по которому ребёнок оставался у них, пока я не вспомню.

Безупречная тюрьма.

Жестокость, написанная юридическим языком.

— Кто подписал это? — спросила я.

Пальцы сами побежали к нижней части свитка.

Там были подписи.

Моя.

Рейнара.

Верховного мага Ольвена.

Канцлера.

И ещё одна.

Серафина Лаур.

Я медленно подняла голову.

— В день свадьбы Серафина не имела никакого отношения к королевскому дому.

Профессор Эш смотрела на подпись так, будто видела призрака.

— Её подпись скрыта под печатью свидетеля.

— Почему?

Люциан подошёл ближе.

— Потому что она была не фавориткой. Она была приставлена к браку с самого начала.

Перед глазами вспыхнуло гранатовое платье. Тонкая улыбка. Её “сочувствие” в зале. Шпильки в виде маленьких корон.

Она не появилась потом.

Она ждала.

Все эти годы.

— Я убью её, — сказала я тихо.

Эрик вздрогнул.

Люциан ответил спокойно:

— В очередь.

Я посмотрела на него.

Он не улыбался.

— Что она сделала тебе?

Профессор Эш резко произнесла:

— Не сейчас.

— Нет, — сказала я. — Сейчас. Я устала от людей, которые решают, какое горе можно обсуждать, а какое подождёт.

Люциан взял свиток и указал на подпись Серафины.

— Такая же подпись была в договоре моей невесты.

Лира выдохнула:

— Вашей…

Он не посмотрел на неё.

— Её звали Амира.

Имя упало между нами тихо, но тяжело.

Профессор Эш закрыла глаза.

— Амира тоже родила ребёнка? — спросила я.

— Нет, — сказал Люциан. — Она умерла раньше.

— Тогда почему договор?

Его лицо стало таким пустым, что я поняла: он не хотел говорить. Но сказал.

— Потому что ребёнок был во мне.

Я не сразу поняла.

Люциан посмотрел на меня.

— Не буквально. Магия памяти иногда оставляет жизнь там, где тело уже не может её выносить. Амира была хранительницей родовой клятвы. Её ребёнок должен был стать ключом к печати. Когда её убили, я попытался сохранить то, что осталось. Сердце ребёнка. Её сердце. Своё. Всё смешалось.

Он говорил ровно.

Слишком ровно.

— Поэтому говорят, что у меня нет сердца. Потому что часть его заперта в ритуале, который я не смог завершить.

Я вдруг вспомнила, как он сказал: сердце у меня есть, просто оно мне не принадлежит.

И мне стало холодно.

— Серафина была там?

— Она принесла приказ.

— От Рейнара?

— Нет.

— От кого?

Люциан посмотрел на свиток.

— От тех, кто сидит выше королей и ниже проклятий.

— Хранители Трона.

— Да.

Я медленно провела пальцами по строке о первенце.

— Значит, Мира у них.

— Возможно.

— Люциан.

— Элиана, я не буду давать обещание там, где у меня нет доказательств.

— Но она жива.

Он молчал.

— Браслет не снялся, — сказала я. — Развод недействителен из-за живого наследника. Ты сам это слышал.

— Да.

— Значит, она жива.

— Или магия считает её живой.

Я закрыла лицо руками.

Эта разница была невыносима.

Жива.

Или считается живой.

В магическом мире даже надежда могла оказаться юридической формулировкой.

Лира тихо сказала:

— Госпожа ректорша…

— Не надо.

— Там ещё строка.

Я убрала руки.

Лира стояла с другой стороны стола и смотрела на свиток. Пальцы её дрожали.

Я обошла стол.

Под подписью Серафины действительно проступала ещё одна строчка. Очень мелкая. Такая тонкая, что её можно было принять за декоративную линию.

— “В случае сопротивления матери память передать в хранилище Ночной Короны”.

Профессор Эш прошептала:

— Нет.

Люциан выругался.

Я же вдруг почувствовала странное спокойствие.

Так бывает, когда боль становится слишком большой, и душа перестаёт пытаться вместить её всю сразу.

— Значит, мои воспоминания здесь.

Никто не ответил.

— Не в дворце. Не у Рейнара. Не у Ольвена. Здесь.

Профессор Эш шагнула ко мне.

— Элиана, послушайте. Если память передали академии, значит, она не просто сохранена. Она стала частью проклятия.

— Где?

— Мы не знаем.

— Кто знает?

Тишина.

Ответ пришёл не от них.

Один из свитков над нами вспыхнул и сгорел прямо в воздухе. Пепел не упал. Он закружился, собрался в маленькую серую ладонь и указал на арку с детским знаком за пределами комнаты.

Архив родовых потерь.

Я вышла из-за стола.

Люциан встал передо мной.

— Нет.

— Уйди.

— Сейчас вы не войдёте туда.

— Там моя память.

— Там ваша боль в чистом виде.

— Моя дочь в чистом виде где-то без меня уже двенадцать лет!

Голос сорвался, ударил по стенам, по свиткам, по людям.

Комната вздрогнула.

Свитки начали вращаться быстрее.

Профессор Эш подняла руки.

— Спокойно.

— Я была спокойной двенадцать лет, — сказала я. — Достаточно.

Люциан не отступил.

— Если войдёте туда сейчас, архив покажет момент, когда её у вас забрали. Не документ. Не запись. Её страх. Ваш крик. Всё сразу. Вы можете не выйти.

— А если не войду?

— У вас будет шанс подготовиться.

— Нет. У меня будет ещё один день, когда кто-то решает, что я должна ждать.

Он сжал челюсть.

— Я не ваш враг.

— Тогда не стой как враг.

Серебряные глаза стали жёстче.

— Иногда враг — единственный, кто не даст вам погибнуть от собственной любви.

Я ударила его магией.

Не специально.

Я даже не знала, как.

Тень вырвалась из меня, как хлыст, и отбросила Люциана к стене. Лира вскрикнула. Эрик схватил её за руку и потянул назад. Профессор Эш бросилась к Люциану.

Я застыла.

— Люциан…

Он поднялся почти сразу. Медленно. Из уголка его губы текла кровь.

Он посмотрел на меня без упрёка.

Это было хуже, чем если бы он разозлился.

— Вот почему, — сказал он.

Я отступила на шаг.

Магия дрожала вокруг моих пальцев. Чужая и моя одновременно.

— Я не хотела.

— Хотели. Просто не его.

Эти слова остановили меня.

Не его.

Я хотела ударить не Люциана.

Я хотела ударить Рейнара. Серафину. Ольвена. Хранителей. Двор. Годы. Себя — ту, которая не вспомнила раньше.

Я опустила руки.

Тени исчезли.

— Простите, — сказала я.

Люциан вытер кровь пальцами.

— Не тратьте извинения. Они скоро понадобятся тем, кто заслужил вашу ярость.

Профессор Эш посмотрела на него так, будто он сказал именно то, чего не следовало.

— Что ты предлагаешь?

— Открыть ей часть.

— Люциан, нет.

— Или она войдёт целиком и сломается.

Я не стала спорить. Впервые за последние часы я поняла, что он прав.

Не потому, что имел право решать за меня.

А потому, что я сама чувствовала: если сейчас увижу всё, меня может не остаться.

Профессор Эш устало закрыла глаза.

— Частичный допуск к архиву родовых потерь требует трёх свидетелей и якоря.

— Свидетели есть, — сказал Люциан.

— Якорь?

Он посмотрел на меня.

— Я.

— Нет, — сказала профессор.

— Да.

— Ты не выдержишь чужую материнскую потерю, если твоя собственная не закрыта.

— Не закрыта, значит, дверь уже открыта.

Профессор Эш выглядела так, будто готова ударить его.

— Ты всегда был упрямым идиотом.

— Зато полезным.

Я вмешалась:

— Что значит якорь?

Люциан повернулся ко мне.

— Я буду держать вас в настоящем, пока архив покажет прошлое. Если вы начнёте проваливаться, вы услышите мой голос и вернётесь.

— А если нет?

— Тогда мы оба пожалеем, что утром не ограничились чаем.

Я смотрела на него.

Мужчина без сердца.

Изгнанный архимаг.

Человек, которого обвиняли в смерти невесты.

Тот, кто не утешал, не жалел, не обещал невозможного. И всё же стоял здесь, с кровью на губах, готовый войти со мной в чужой кошмар.

— Почему? — спросила я тихо.

Он понял вопрос.

— Потому что у меня не получилось спасти Амиру.

— Я не она.

— Знаю.

— А Мира не тот ребёнок, которого потерял ты.

— Знаю.

— Тогда почему?

Люциан ответил не сразу.

— Потому что если такие двери снова открываются, кто-то должен наконец пройти до конца.

Мы вышли из малого архива.

Арка с детской ладонью ждала.

Теперь она не казалась просто символом. Ладонь была маленькой, выпуклой, как отпечаток настоящего ребёнка в мягком воске. Я протянула руку, но остановилась, не касаясь.

Профессор Эш встала слева. Верна Сол — справа. Лира и Эрик остались позади, хотя я велела им уйти. Оба отказались. Лира сказала, что принесла чай ректорше и теперь технически отвечает за её выживание. Эрик сказал, что всё ещё не решил, хочет ли моей смерти, и потому должен проследить.

В другое время я бы улыбнулась.

Не сейчас.

Люциан встал напротив меня.

— Дайте руку.

Я протянула.

Он снял перчатку и взял мою ладонь.

Его пальцы были холодными.

Но хватка — живая.

— Слушайте мой голос, — сказал он. — Что бы вы ни увидели, помните: это было. Не есть. Было.

Я кивнула.

Профессор Эш произнесла заклинание.

Верна Сол достала ключ без зубцов и повернула его в воздухе.

Ладонь на арке раскрылась.

За ней была темнота.

Не комната.

Не коридор.

Воспоминание.

Люциан сжал мою руку.

— Дышите.

Я шагнула вперёд.

Сначала пришёл запах.

Горькие травы. Кровь. Мокрая ткань. Воск от свечей.

Потом звук.

Мой собственный крик.

Я лежала на широкой кровати в королевской детской. Не в спальне. Именно в детской, где стояла белая колыбель. Волосы прилипли к лицу. Руки дрожали. Всё тело было разорвано болью и облегчением.

Рядом кто-то сказал:

— Девочка.

И я заплакала.

Не от горя.

От счастья.

Такого полного, огромного, невозможного, что оно не помещалось в груди.

— Дайте, — прошептала я. — Дайте мне её.

Мне положили на грудь тёплый крошечный комочек.

Она была красная, сердитая, живая.

Моя.

У неё были тёмные волосики и крошечная родинка у губы.

Я коснулась её щеки пальцем.

— Мира, — сказала я.

Я вспомнила.

Имя выбрала я.

Не Рейнар. Не совет. Не род.

Я.

Мира открыла ротик и издала тонкий звук. Не плач. Возмущение.

Я засмеялась сквозь слёзы.

— Да, я тоже недовольна этим миром. Но мы с тобой справимся.

Кто-то за спиной тихо всхлипнул.

Марта.

Моя Марта была там.

Молодая, бледная, счастливая.

— Она прекрасна, Ваше Величество.

— Нет, — сказала я. — Она невозможна.

Дверь открылась.

Рейнар вошёл.

Он был без короны. В простой тёмной рубашке, волосы растрёпаны, лицо бледное. Я никогда не видела его таким испуганным.

Он остановился на пороге.

— Девочка? — спросил он.

— Дочь, — сказала я.

Слово было важнее.

Он подошёл медленно.

Я ждала улыбки. Радости. Того, что должно было быть между нами в этот миг.

Рейнар смотрел на ребёнка.

Долго.

Потом на меня.

И в его глазах было что-то такое, от чего счастье во мне дрогнуло.

Не ненависть.

Не разочарование.

Страх.

— Рейнар? — прошептала я.

Он протянул руку и коснулся волос Миры. Так осторожно, будто боялся, что она рассыплется.

— Она не должна была родиться сейчас.

— Что?

В комнату вошёл Ольвен.

За ним — канцлер.

За ними — Серафина.

Я резко прижала ребёнка к себе.

— Что она здесь делает?

Серафина была в сером, как в видении. Лицо спокойное. Слишком спокойное для женщины, стоящей у постели только что родившей королевы.

— Ваше Величество, — сказала она мягко. — Прошу, не волнуйтесь. Это повредит вам.

— Выйдите.

Она посмотрела на Рейнара.

Не на меня.

На него.

— Приказ должен быть исполнен до рассвета.

Я повернулась к мужу.

— Какой приказ?

Рейнар стоял неподвижно.

— Элиана…

— Какой приказ?

Мира завозилась у меня на груди и заплакала.

Я закрыла её собой, насколько могла.

Ольвен поднял посох.

— Простите, Ваше Величество.

— Не подходи.

Марта бросилась между нами.

— Нельзя! Она же ребёнок!

Канцлер ударил её заклинанием.

Марта упала.

Я закричала.

Рейнар шагнул вперёд, но остановился.

Остановился.

Этого я не забуду никогда.

Он мог приказать им выйти.

Мог выхватить меч.

Мог встать рядом.

Но он остановился.

Серафина подошла к постели.

— Девочка не пострадает, если вы отдадите её добровольно.

— Я убью тебя.

— Сейчас вы едва можете поднять руку.

Она была права.

И я ненавидела её за это.

Ольвен начал читать заклинание. Мир поплыл. Пальцы слабели. Мира плакала громче.

— Рейнар! — закричала я. — Сделай что-нибудь!

Он закрыл глаза.

Закрыл.

Глаза.

— Это ради королевства, — сказал он.

Моё сердце умерло в тот миг.

Не вчера в зале.

Тогда.

Я просто не помнила.

Серафина вытащила Миру из моих рук.

Я пыталась удержать. Царапалась. Кричала. Умоляла. Клялась. Приказывала.

Моё тело не слушалось.

Мира плакала.

И вдруг маленькая ладонь сжала мой палец.

На одно мгновение.

Одно.

— Мама, — сказала память голосом без слов.

Потом её забрали.

Я кричала так, что в окнах треснули стёкла.

Ольвен подошёл ближе.

— Королева не должна помнить.

Я увидела Рейнара в последний раз перед тем, как заклинание ударило.

Его лицо было мокрым.

Он плакал.

Но всё равно молчал.

Тьма рухнула.

Я вырвалась из архива с криком.

Не сразу поняла, где нахожусь. Каменный зал. Арки. Профессор Эш. Лира в слезах. Эрик белый как мел. Верна Сол, шепчущая молитву.

Люциан держал меня за плечи.

— Элиана. Это было. Не есть. Слышите меня? Это было.

Я не могла дышать.

— Он видел.

— Дышите.

— Он был там.

— Я знаю.

— Он позволил.

Голос сорвался на рычание.

Магия взметнулась вокруг меня, и все арки раскрылись разом. Свитки, зеркала, ключи, кровавые капли — всё закружилось в воздухе.

Люциан не отпустил.

— Смотрите на меня.

— Я убью его.

— Возможно.

— Не возможно. Обязательно.

— Тогда сначала выживите.

Я вцепилась в его рукава.

— Она плакала.

Гнев исчез так же внезапно, как поднялся.

Осталась только мать, которой вернули самый страшный миг её жизни.

— Она плакала, Люциан. Она звала меня, а я не смогла…

Он притянул меня к себе.

Не как мужчина.

Как человек, который понял, что я сейчас рассыплюсь.

Я уткнулась лицом в его грудь и впервые закричала так, как не позволяла себе даже в памяти.

Никто не сказал мне быть сильной.

Никто не сказал, что ректорше не подобает.

Даже академия молчала.

Когда крик закончился, внутри осталась пустыня.

Люциан тихо сказал:

— Теперь вы знаете.

Я отстранилась.

Слёзы высохли на лице. Руки больше не дрожали.

— Нет, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Теперь я помню.

Профессор Эш медленно подняла голову.

— Это разные вещи?

— Да.

Я повернулась к арке с детской ладонью.

— Знать можно и молчать. Помнить — значит идти.

Из темноты архива донёсся детский голос.

Не плач.

Шёпот.

— Мама?

Все замерли.

Я шагнула к арке, но на этот раз не бросилась внутрь.

— Мира, — сказала я.

Тишина.

Потом голос, едва слышный:

— Ты наконец меня услышала?

Свет в зале погас.

Свет погас так, будто его не просто убрали, а вырвали с корнем.

Архив исчез.

Исчезли арки, свитки, холодный камень под ногами, бледное лицо Лиры, рука Люциана на моём плече. Осталась только темнота, густая и живая, и голос моей дочери, прозвучавший из неё так близко, что я почти почувствовала детское дыхание на щеке.

— Мира, — сказала я.

Голос не ответил сразу.

Где-то далеко капала вода. Или время. В этом месте уже трудно было отличить одно от другого.

— Мама? — повторила она.

Я сделала шаг вперёд.

— Да. Я здесь.

Собственный голос показался мне чужим. Слишком мягким для женщины, которая ещё мгновение назад хотела сжечь королевство. Слишком живым для той, у которой только что заново отняли ребёнка в памяти.

— Ты долго не приходила, — сказала Мира.

Не упрёк.

Именно это было хуже.

Если бы она обвиняла, я выдержала бы. Я уже умела стоять под обвинениями. Двор годами оттачивал на мне это искусство. Но в её голосе была только усталость. Детская, невозможная усталость, которой не должно быть у ребёнка.

— Я не помнила, — прошептала я. — Мне сделали так, чтобы я не помнила.

Тьма дрогнула.

Передо мной проявился слабый силуэт. Не сама девочка. Скорее тень, сотканная из лунного света и пепла. Маленькая фигура в длинной ночной рубашке. Волосы до плеч. Лица не видно.

Я протянула руку.

— Подожди.

Голос Люциана ударил издалека, как камень в стекло.

— Элиана, не трогайте.

Я не обернулась.

— Это моя дочь.

— Это не вся она.

— Мне всё равно.

— Поэтому и опасно.

Силуэт Миры качнулся.

— Он прав, — сказала она.

Я застыла.

— Ты слышишь его?

— Иногда я слышу всех, кто стоит рядом с тобой. Иногда никого. Иногда только стены.

— Где ты?

Тень ребёнка опустила голову.

— Там, где нельзя любить.

У меня перехватило дыхание.

— Кто тебе это сказал?

— Женщина с гранатовыми губами.

Серафина.

Имя вспыхнуло внутри, как яд.

— Она рядом с тобой?

— Не всегда. Она приходит, когда нужно, чтобы я боялась.

— Чего?

— Тебя.

Я не сразу поняла.

— Меня?

— Мне сказали, если я узнаю тебя, король умрёт. Если полюблю тебя, королевство падёт. Если назову тебя мамой по-настоящему, проснётся та, что спит под троном.

Тьма вокруг начала шевелиться.

Люциан снова позвал:

— Элиана. Назад.

Но я уже не могла отступить.

— Послушай меня, Мира. Я не знаю, что они тебе говорили. Не знаю, чем пугали. Но я не причиню тебе вреда. Никогда.

— Все так говорят, когда хотят забрать.

Эти слова ударили больнее ножа.

Моя дочь научилась не верить обещаниям.

Кто учит ребёнка такому?

Тот, кто долго ломает его осторожно.

— Я не заберу тебя силой, — сказала я, хотя каждое слово давалось с кровью. — Я найду тебя. И когда найду, ты сама решишь, подойти ко мне или нет.

Тень подняла голову.

Теперь я увидела глаза.

Не цвет. Только свет.

Слабый, серебристо-тёмный, как звезда под водой.

— Ты правда меня искала?

— С той минуты, как вспомнила.

— А до этого?

Вопрос был детским.

И беспощадным.

Я закрыла глаза.

— До этого я жила в лжи, которую мне оставили вместо памяти. Но пустое место в сердце всё равно болело. Теперь я знаю, почему.

Силуэт дрогнул.

— У меня тоже болело.

Я шагнула ещё ближе, но пространство между нами растянулось. Казалось, до неё всего два шага, но ноги вязли в темноте, как в глубокой воде.

— Мира…

— Мне нельзя долго, — сказала она. — Они узнают.

— Кто?

— Те, кто считает детей ключами.

Воздух стал ледяным.

— Хранители Трона?

Тень испуганно отступила.

— Не называй их.

— Где они держат тебя?

— Не там, где стены. Не там, где двери. Там, где время закрывают на замок.

— Я не понимаю.

— Ты поймёшь, когда откроешь первый урок.

— Какой урок?

Силуэт начал распадаться. Сначала края ночной рубашки превратились в пепел, потом пальцы, потом волосы.

— Мира!

— Найди тех, кого тоже назвали лишними, — сказал её голос. — Они помнят дорогу.

— Кто?

— Твои студенты.

Тьма треснула.

Я вывалилась обратно в архив, хватая воздух ртом.

Люциан удержал меня за плечи, иначе я упала бы на камень. Лира плакала беззвучно. Эрик стоял рядом с поднятым жезлом, будто готов был защищать меня от самой тьмы, хотя ещё вчера хотел убить. Профессор Эш смотрела на арку с таким лицом, словно увидела приговор.

— Что она сказала? — спросил Люциан.

Я не сразу смогла ответить.

Голос Миры всё ещё звучал внутри.

Твои студенты.

Найди тех, кого тоже назвали лишними.

Они помнят дорогу.

Я выпрямилась.

— Мне нужен зал для общего собрания.

Профессор Эш нахмурилась.

— Сейчас?

— Да.

— Вы едва стоите.

— Значит, принесу стул.

— Госпожа ректорша, вы только что пережили частичное погружение в архив родовых потерь. Люди после такого неделями не способны…

— Профессор, — перебила я. — Сколько студентов сейчас в академии?

Она замолчала.

— Сто сорок семь.

— Сколько из них дети изгнанников, бастарды, сироты, проклятые или отданные сюда против воли?

Верна Сол тихо сказала:

— Почти все.

Почти все.

Я оглядела их лица.

— Тогда я хочу говорить с ними.

Дариана Кроу рядом не было, и это, вероятно, спасло нас от очередной речи о регламенте. Профессор Эш же понимала слишком много, чтобы спорить просто из упрямства.

— Общий зал можно собрать, — сказала она. — Но это риск.

— В этой академии есть что-нибудь, что не риск?

Эрик буркнул:

— Завтрак. Иногда.

Лира всхлипнула и вдруг рассмеялась. Смех вышел нервный, сломанный, но живой. Я посмотрела на неё и впервые заметила, что она всё ещё держит поднос, принесённый, видимо, ещё до нашего спуска. Чашка давно остыла. Тонкие пальцы девушки побелели от напряжения.

— Лира, — сказала я.

Она вздрогнула.

— Да, госпожа ректорша?

— Больше не носи за мной чай в подземелья.

— Но вы сказали, что если выживете…

— Я всё ещё не уверена, что это считается.

Её губы дрогнули.

Люциан отпустил мои плечи, но остался рядом.

— Что именно вы собираетесь сказать студентам?

— Правду.

Он усмехнулся без веселья.

— Самое опасное слово в этом здании.

— Тем лучше. Пусть привыкает.

Мы вышли из архива.

На лестнице мне стало плохо. Стены поплыли, ступени сложились друг в друга, и на мгновение я снова увидела белую детскую. Не полностью. Край колыбели. Руку Серафины. Закрытые глаза Рейнара. Кровь на простыне.

Я остановилась, вцепившись в перила.

Люциан оказался рядом.

— Не проваливайтесь.

— Я не планировала.

— Планы редко интересуют память.

— Как закрыть это?

— Найдите якорь.

— Ты уже говорил.

— Теперь ищите свой.

Я раздражённо посмотрела на него.

— Если ты предложишь мне дышать, я столкну тебя с лестницы.

— Было бы жаль. Я полезен.

— Самоуверенность не якорь.

— Для некоторых вполне.

Я хотела ответить, но вдруг услышала где-то наверху студенческий смех. Неровный, тревожный. Потом голос мальчишки. Потом шаги. Реальный звук. Настоящий. Не прошлое.

Я вцепилась в него вниманием.

Лестница перестала плыть.

Люциан заметил.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Живые голоса. Держитесь за них.

Живые голоса.

Я пошла дальше.

Когда мы поднялись в главный коридор, академия уже знала. Не знаю как. Может, стены шепнули. Может, профессора разослали вестников. Может, сама Ночная Корона любила зрителей. Но студенты выходили из аудиторий, собирались у лестниц, переглядывались, провожали меня взглядами.

На этот раз в их глазах было не только любопытство.

Они чувствовали, что что-то случилось внизу.

Дети, привыкшие жить среди проклятий, быстро распознают новую трещину в мире.

Дариан Кроу встретил нас у входа в Общий зал. Конечно же.

Он стоял прямой, злой, с тремя преподавателями за спиной, будто собирался оборонять крепость.

— Это недопустимо, — сказал он, едва увидев меня.

— Добрый день и вам, мастер Кроу.

— Студенты не должны становиться свидетелями ректорских кризисов.

— Они живут в академии, которая пожирает своих ректоров. Боюсь, невинность они потеряли не сегодня.

— Вы не имеете права использовать общее собрание без решения совета.

Я остановилась перед ним.

— Мастер Кроу, мне кажется, мы начали неудачно.

Он насторожился.

— В каком смысле?

— Вы почему-то решили, что я намерена просить разрешение на каждое движение.

— Внутренний устав…

— Устав был написан для академии с ректором?

— Разумеется.

— Отлично. Ректор здесь.

Он покраснел.

— Формально ваша власть ещё…

Я подняла запястье.

Метка раскрытого глаза потемнела, и по стенам зала прошёл глухой звук, похожий на рычание.

Дариан замолчал.

— Вот и договорились, — сказала я.

Люциан склонился к моему уху и тихо произнёс:

— Вы быстро учитесь быть невыносимой.

— У меня хорошие примеры.

Общий зал оказался огромным, но мрачным. Не торжественным, как дворцовый, где меня унижали при свечах, а суровым, почти военным. Высокие окна были закрыты узкими переплётами. На стенах висели старые знамёна без гербов. Длинные столы стояли уступами, как в амфитеатре. В центре находилось круглое пространство из тёмного камня.

Когда я вошла, разговоры стихли не сразу.

Студенты собирались группами. Старшие держались отдельно, младшие жались к ним или делали вид, что не боятся. Я увидела Лиру на первом ярусе, рядом с ней Эрика. Мальчишка с алым ожогом на щеке тоже был здесь. Нолан, которому я помогла поднять книги, сидел у края скамьи и смотрел на меня так, будто пытался понять, стоит ли верить.

Преподаватели заняли места вдоль стен.

Люциан не сел. Остался в тени у колонны.

Как человек, который не принадлежит ни одной стороне.

Или слишком хорошо знает цену принадлежности.

Я вышла в центр зала.

Мантии на мне не было.

Только тёмное платье, метка на запястье и усталость, которую уже невозможно было спрятать.

Профессор Эш встала справа от меня и подняла руку.

— Студенты Академии Ночной Короны, перед вами…

— Подождите, — сказала я.

Она замолкла.

Я посмотрела на зал.

На сто сорок семь лиц.

Изгнанники. Сироты. Дети предателей. Бастарды. Проклятые. Ненужные.

Мои студенты.

Странная мысль.

Ещё вчера я не была нужна собственному мужу. Сегодня на меня смотрели те, кого мир тоже постарался вычеркнуть.

Мира сказала: они помнят дорогу.

— Я не буду начинать с торжественной речи, — сказала я.

Голос прозвучал глухо под сводами.

— Во-первых, я плохо умею притворяться воодушевлённой после двух ночей без сна. Во-вторых, вы бы всё равно не поверили. И правильно сделали бы.

По залу прошёл шорох.

— Меня зовут Элиана Вейр. До вчерашнего вечера меня называли королевой. Потом мой муж, король Рейнар Арвент, публично развёлся со мной и попытался стереть моё имя из летописей.

Кто-то ахнул.

Кто-то уже знал.

Большинство слышало слухи, но слухи всегда слабее живого признания.

— Он назвал меня бесплодной, бесполезной, недостойной короны. При всём дворе. Перед женщиной, которая ждала, когда моё место освободится.

Я не отвела взгляд.

— Я говорю это не для того, чтобы вы меня пожалели. Жалость — странная монета. Её часто дают тем, кому не хотят возвращать украденное.

В зале стало очень тихо.

— Я говорю это потому, что сегодня узнала: мне лгали. Не только о браке. Не только о короне. Мне лгали о ребёнке.

Лира опустила голову.

Эрик перестал дышать.

— У меня была дочь. Её забрали. Мою память стёрли. Двенадцать лет мне позволяли жить с пустотой и называли эту пустоту моей виной.

Слова давались тяжело, но я произносила каждое.

Пусть звучат.

Пусть стены запомнят.

Пусть академия подавится тем, что слишком долго прятала.

— Сегодня я пришла сюда не как спасительница. Не как мудрая ректорша. Не как женщина, которая знает, что делать. Я пришла к вам, потому что моя дочь сказала: найдите тех, кого тоже назвали лишними. Они помнят дорогу.

Шёпот прошёл по залу.

На верхнем ярусе поднялась девушка с коротко остриженными волосами и повязкой на одном глазу.

— Вы хотите использовать нас, чтобы найти своего ребёнка?

Преподаватели напряглись.

Я посмотрела на неё.

— Как тебя зовут?

— Риса.

— Хороший вопрос, Риса. Жёсткий. Честный. Спасибо.

Она явно не ожидала благодарности.

— Ответ: нет. Я не хочу использовать вас. Вас, насколько я понимаю, уже достаточно использовали до меня. Но я хочу узнать, что эта академия, корона и Хранители Трона сделали с детьми, которых назвали лишними.

Зал изменился.

Не внешне.

Внутренне.

Сто сорок семь человек разом услышали нечто знакомое.

— Кто такие Хранители Трона? — спросил кто-то.

Дариан Кроу резко шагнул вперёд.

— Госпожа ректорша, это не тема для общего…

— Сядьте, мастер Кроу.

— Но…

Метка на моём запястье вспыхнула.

Все двери зала одновременно захлопнулись.

Дариан замер.

Я не оборачивалась к нему.

— Хранители Трона, — сказала я студентам, — тайный орден, который веками прятался за королевскими клятвами. Они забирали детей. Стирали память матерям. Переписывали договоры так, чтобы преступления выглядели законом.

На этот раз шёпот стал громче.

Мальчишка с ожогом поднялся.

— Мою мать казнили за то, что она якобы продала меня проклятым магам. Но меня привезли сюда королевские люди. Мне было пять. Я помню их печати.

— Какие печати? — спросила я.

Он сглотнул.

— Корона без середины. Как пустой обруч.

Люциан в тени поднял голову.

Профессор Эш побледнела.

— Это знак Хранителей? — спросила я.

Люциан ответил:

— Один из них.

В зале стало шумно.

Девушка по имени Риса сняла повязку с глаза. Под ней не было пустоты. Глаз был серебряным, полностью, без зрачка.

— Мне сказали, я родилась такой, — сказала она. — Но иногда я вижу женщину, которая отдаёт свой глаз кому-то в маске, чтобы меня оставили жить.

На другом конце зала поднялся Нолан.

— Мне каждую ночь снится дверь с детской ладонью. Я думал, это просто кошмар.

Ещё один голос:

— У меня нет воспоминаний до девяти лет. Только песня.

— Я не помню имя отца, но знаю его голос.

— Меня называли бастардом, а потом оказалось, что родовая печать у меня сильнее, чем у законного наследника.

— Моя мать писала письма, но мне отдавали пустые листы.

Голоса поднимались один за другим.

Не жалобы.

Осколки.

Каждый держал в себе трещину, которую привык считать личной бедой. А теперь трещины начали складываться в карту.

Я стояла в центре и слушала.

Вот он, первый урок власти.

Не приказывать.

Слышать.

Настоящая власть начиналась не с трона, не с короны, не с страха перед наказанием. Она начиналась там, где кто-то наконец переставал говорить людям, что их боль не имеет значения.

— Тихо, — сказала я.

Зал стих не сразу, но стих.

— Я не могу пообещать, что верну каждому прошлое. Не могу пообещать, что правда не сломает. Сегодня я сама едва не сломалась от неё. Но могу пообещать другое: в этой академии больше никто не будет обязан молчать, чтобы кому-то было удобно.

Профессор Эш закрыла глаза.

Люциан смотрел на меня так, будто видел что-то, к чему не хотел привыкать.

— Сегодня вечером, — продолжила я, — каждый, у кого есть странные воспоминания, сны, метки, письма, имена, песни, любые обрывки, связанные с короной, Хранителями или исчезновением семьи, придёт в восточную аудиторию. Не для допроса. Не для наказания. Для записи.

Дариан всё же не выдержал.

— Это безумие. Вы спровоцируете массовый всплеск нестабильной памяти.

— Нет, мастер Кроу. Я начну расследование.

— У вас нет полномочий вести расследование против короны.

Я повернулась к нему.

— У бывшей королевы — возможно. У ректорши Ночной Короны — есть.

Стены ответили гулом.

На этот раз не угрожающе.

Одобрительно.

Я почувствовала, как академия поднимается вокруг меня, как зверь, который ещё не решил, признаёт ли хозяина, но уже повернул голову в сторону общего врага.

— Вы не понимаете, во что ввязываетесь, — сказал Дариан.

Я улыбнулась.

— Сегодня я это слышала мало. Повторите ещё раз для уверенности.

На верхних рядах кто-то засмеялся.

Потом ещё.

Смех был робким, нервным, но он прошёл по залу, как первый тёплый сквозняк в доме, где слишком долго не открывали окна.

И тогда случилось то, чего не ожидал никто.

Каменный пол в центре зала раскрылся.

Не треснул. Не обвалился.

Раскрылся, как книга.

Студенты вскрикнули, отступили. Преподаватели подняли защитные щиты. Люциан оказался рядом со мной быстрее, чем я успела вдохнуть.

Но из-под пола не вышло чудовище.

Поднялся круглый помост.

На нём стояло кресло из тёмного дерева.

Ректорское кресло.

Не трон.

Кресло было старым, без золота, без бархата. На спинке — знак раскрытого глаза. Подлокотники исцарапаны, будто прежние ректоры вцеплялись в них в минуты боли.

Профессор Эш прошептала:

— Оно не поднималось семьдесят лет.

— Что это значит? — спросила Лира.

Люциан ответил, не сводя взгляда с кресла:

— Академия признала первый приказ.

— Я не отдавала приказ.

— Отдали, — сказал он. — Просто не заметили.

Я посмотрела на кресло.

Странная вещь: королевский трон в Большом зале всегда казался мне клеткой. Это кресло, мрачное, старое, пугающее, вдруг показалось не клеткой, а тяжёлым инструментом. Как меч, который нельзя поднять без последствий.

Зал ждал.

Студенты смотрели.

Преподаватели тоже.

Я поняла: если сейчас отступлю, кресло уйдёт обратно. Не потому что я слабая. Потому что я выберу не быть той, кого они только что услышали.

Я поднялась на помост.

Каждый шаг отдавался в костях.

Села.

Кресло было ледяным.

Метка на запястье вспыхнула так сильно, что зал залило сине-чёрным светом.

И тогда я увидела их.

Не глазами.

Памятью академии.

Сто сорок семь нитей тянулись от студентов. Одни красные, как свежая рана. Другие серебряные. Третьи почти прозрачные. Они переплетались, уходили под пол, в стены, в архивы, в закрытые двери. Некоторые тянулись дальше — за академию, к королевскому дворцу, к северным землям, к местам, которых я не знала.

И одна нить была чёрной с лунным краем.

Она шла от меня.

Через зал.

Через камень.

Через тьму.

Куда-то очень далеко.

Мира.

Я вцепилась в подлокотник.

Люциан заметил.

— Что вы видите? — тихо спросил он.

Я хотела ответить.

Но в этот момент нити дёрнулись.

Сразу несколько студентов вскрикнули.

Лира упала на колени, схватившись за висок. Эрик бросился к ней. Риса закрыла серебряный глаз ладонью. Мальчишка с ожогом начал задыхаться.

— Что происходит? — крикнула профессор Эш.

Стены зала потемнели.

На камне перед ректорским креслом начали проявляться слова.

Не чернилами.

Огнём.

Они приходят за теми, кто вспомнил.

Двери зала распахнулись сами.

За ними стояли люди в серых плащах.

Лица закрыты гладкими масками без рта. На груди каждого — знак пустой короны.

Хранители Трона.

Их было двенадцать.

Они вошли в академию так спокойно, будто им здесь принадлежал каждый камень.

Студенты застыли.

Преподаватели не двигались.

Даже Дариан Кроу молчал.

Первый из Хранителей поднял руку. На его пальце сверкнул перстень с королевской печатью.

— Именем Рейнара Арвента, короля Эйрена, — произнёс он глухим голосом из-под маски, — все незаконные собрания прекращаются. Студенты с нестабильной памятью подлежат изъятию. Бывшая королева Элиана Вейр обязана немедленно передать власть академии королевскому совету.

В зале никто не дышал.

Я медленно поднялась с ректорского кресла.

Холод кресла остался во мне, но теперь он не сковывал.

Он собирал.

— Повторите, — сказала я.

Хранитель повернул маску ко мне.

— Вы лишены королевского статуса и не имеете права…

— Не это. Другое.

Он замолчал.

— Вы сказали “изъятию”, — произнесла я. — Как вещи. Как документы. Как когда-то сказали о моей дочери.

Люциан шагнул вперёд.

— Элиана.

Я подняла руку, останавливая его.

Не сейчас.

Не вместо меня.

Хранитель сказал:

— Ребёнок королевской крови принадлежит трону.

В зале кто-то всхлипнул.

Я спустилась с помоста.

— Тогда передайте трону, что он слишком долго воровал чужое.

— Осторожнее, леди Вейр.

— Ректорша Вейр, — сказала Лира вдруг.

Голос у неё дрожал, но прозвучал отчётливо.

Эрик встал рядом с ней.

— Ректорша Ночной Короны.

Потом Риса.

— Наша ректорша.

Один за другим студенты поднялись.

Не все сразу.

Но достаточно.

— Наша ректорша.

— Ночная Корона выбрала её.

— Она услышала нас.

— Она не отдаст нас.

Слова росли, крепли, становились шумом, потом волной.

Хранители напряглись.

Профессор Эш вышла вперёд и встала слева от меня.

Люциан — справа.

Верна Сол подняла связку ключей, и каждый ключ вспыхнул синим огнём.

Даже Дариан Кроу, побледневший и явно несчастный, всё же достал жезл.

Я посмотрела на Хранителя.

— Вы пришли забрать моих студентов?

— Они принадлежат короне.

— Нет, — сказала я.

Одно слово.

Короткое.

Простое.

Возможно, первое настоящее слово власти в моей жизни.

Не “да”, сказанное ради мира.

Не “как пожелаете”, сказанное ради брака.

Не “я понимаю”, сказанное ради приличия.

Нет.

Метка на запястье раскрылась полностью.

Ректорское кресло за моей спиной загорелось чёрным светом.

Пол под ногами Хранителей треснул.

Первый из них сделал шаг назад.

Поздно.

Из стен вышли тени прошлых ректоров.

Не портреты. Не воспоминания.

Силуэты мужчин и женщин в старых мантиях, с пустыми глазами, с ранами, которые убили их когда-то. Они окружили Хранителей молча.

Первый Хранитель поднял перстень.

— Король узнает о вашем мятеже.

Я улыбнулась.

И впервые за долгое время улыбка была моей.

— Пусть узнает.

Хранители начали отступать.

Но перед тем как исчезнуть за дверями, первый повернулся ко мне.

— Вы открываете войну, Элиана Вейр.

Я посмотрела на студентов.

На Лиру, всё ещё бледную, но стоящую.

На Эрика, который сжимал жезл так, будто тот был настоящим мечом.

На всех этих детей, которых мир пытался сделать удобными потерями.

— Нет, — сказала я. — Я открываю журнал посещаемости.

Люциан тихо выдохнул, почти смеясь.

Хранитель не понял.

И это было даже лучше.

— Первый урок, — продолжила я, глядя прямо в пустую маску, — кто пришёл за моими студентами без приглашения, тот покидает академию без добычи.

Стены Ночной Короны ответили гулом.

Хранителей вышвырнуло наружу.

Не грубо. Не хаотично.

С достоинством, почти вежливо.

Как мусор, который академия решила вынести сама.

Двери захлопнулись.

Зал ещё несколько секунд молчал.

Потом студенты закричали.

Не от страха.

От облегчения. От восторга. От того дикого, невероятного чувства, когда кто-то впервые сказал “нет” за тебя и не умер сразу после этого.

Я стояла посреди шума и понимала: назад дороги нет.

Рейнар узнает.

Серафина узнает.

Хранители узнают, что память начала возвращаться.

А где-то там, в месте, где время закрывают на замок, моя дочь, возможно, тоже услышит, что её мать больше не молчит.

Люциан подошёл ближе.

— Поздравляю, госпожа ректорша.

— С чем?

— С первым днём работы.

Я посмотрела на закрытые двери.

— Если все дни будут такими, я потребую отпуск.

— Академия не предоставляет отпусков.

— Тогда я введу.

Он почти улыбнулся.

Почти.

И в этот миг на моей ладони проступила новая метка.

Не глаз.

Маленькая детская ладонь.

Тёплая.

Живая.

Я сжала пальцы, будто могла удержать её.

В зале всё ещё шумели студенты, преподаватели спорили, профессор Эш отдавала распоряжения, Дариан Кроу выглядел так, словно его мир окончательно испортился.

А я слышала только один шёпот.

Очень далеко.

Но уже ближе, чем раньше.

— Мама, они боятся тебя.

Я закрыла глаза.

— Пусть боятся, — прошептала я. — Теперь моя очередь.

Письмо от короля прибыло через час после того, как академия выставила Хранителей за ворота.

Не вороном. Не гонцом. Не через магический портал, как подобало срочному приказу из столицы.

Оно появилось на ректорском столе само.

Тонкий белый конверт лежал поверх пустых листов, будто всегда был здесь, будто ждал меня терпеливо и насмешливо. Печать дома Арвент блестела свежим золотом. Солнце в кольце пламени. Тот самый знак, который вчера Рейнар бросил к моим ногам, а я вернула на подлокотник его трона.

Теперь солнце снова лежало передо мной.

Маленькое. Восковое. Наглое.

Я стояла у стола и смотрела на него, не прикасаясь.

За окнами кабинета метель стучала в стекло. После общего собрания академия будто выдохлась: коридоры притихли, стены перестали шептать так громко, студенты разошлись по аудиториям, хотя я сомневалась, что кто-то сегодня способен слушать лекции. Профессор Эш отправила Лиру в лазарет, Эрика — под присмотр наставника боевой практики, Дариана Кроу — куда-то, где он не будет попадаться мне на глаза и раздражать стены.

Люциан остался.

Разумеется.

Он стоял у книжного шкафа и перелистывал какой-то древний том, словно письмо от короля было скучной соринкой на ковре.

— Ты не удивлён, — сказала я.

— Рейнар всегда быстро реагировал, когда терял контроль.

Я медленно повернулась к нему.

— Ты хорошо его знаешь?

— Достаточно.

— Как именно?

Люциан не поднял глаз.

— Неприятно.

— Это не ответ.

— Зато точное описание.

Я снова посмотрела на письмо.

— Оно может быть ловушкой?

— Всё, что приходит от трона после публичного унижения, попытки изъятия студентов и пробуждения ректорского кресла, следует считать ловушкой.

— Удивительно, как ты умеешь успокаивать.

— Я стараюсь не успокаивать людей перед ударом. От этого они хуже держат равновесие.

Я усмехнулась, но улыбка вышла кривой.

Рука сама потянулась к конверту и остановилась.

Странно. Я больше не была женой Рейнара. Не была его королевой. Не обязана была ждать его слова, его взгляда, его решения. И всё же это письмо лежало передо мной тяжелее меча.

Двенадцать лет брака не исчезали от одного приказа.

Даже когда приказ был ложью.

Даже когда под браком обнаруживалась могила.

— Элиана, — сказал Люциан.

Я подняла взгляд.

Он уже смотрел на меня.

— Открывайте не как жена.

Простые слова.

И снова точные.

Я вдохнула, сломала печать и развернула письмо.

Почерк у Рейнара был знакомым до боли. Ровный, чёткий, без лишних завитков. Даже буквы у него держали строй, как солдаты перед казнью.

Элиана Вейр,

на основании сведений о незаконном вмешательстве в деятельность Академии Ночной Короны, а также о нападении на представителей королевской службы, приказываю вам немедленно явиться ко двору для объяснений.

До вашего прибытия любые распоряжения, отданные от имени ректорской власти, считаются временными и подлежащими пересмотру.

Студенты, имеющие признаки нестабильной памяти, должны быть переданы под защиту короны для предотвращения возможного вреда себе и окружающим.

В случае отказа вы будете признаны лицом, действующим против безопасности государства.

Рейнар Арвент, король Эйрена.

Ни “Ваше Величество”.

Ни “бывшая жена”.

Ни одного личного слова.

И всё же письмо было личным до последней строки.

Я перечитала его медленно.

Потом ещё раз.

— Он требует, чтобы я явилась ко двору.

— Конечно, — сказал Люциан. — На своей территории ему проще делать вид, что он всё ещё выше вас.

— “Студенты под защиту короны”, — прочитала я. — Какая красивая фраза для похищения.

— У короны богатый словарь для преступлений.

Я опустила письмо на стол.

— Он знает.

— Что именно?

— Не всё. Но знает, что я приблизилась к чему-то. Иначе не стал бы требовать студентов с нестабильной памятью.

Люциан закрыл книгу.

— Да.

— Хранители не успели вернуться в столицу за час.

— Не успели.

— Значит, письмо было отправлено раньше.

— Или написано заранее.

Холод пробежал по спине.

— До собрания?

— Возможно, до вашего прибытия сюда.

Я снова посмотрела на почерк.

Теперь строки выглядели иначе.

Не реакция.

Ожидание.

Рейнар знал, что академия может выбрать меня? Или ему сказали? Или он боялся этого с момента развода?

— Он проверяет, — сказала я.

Люциан кивнул.

— Сколько вы вспомнили. Насколько академия вас признала. Готовы ли вы подчиниться старому голосу.

Старому голосу.

Рейнар умел говорить так, что приказ казался заботой, угроза — долгом, а предательство — необходимостью. Двенадцать лет я училась слышать в его холоде усталость, в молчании — глубину, в отстранённости — бремя короны.

Как много труда женщина способна вложить в оправдание мужчины, который даже не просил его оправдывать.

— Я не поеду, — сказала я.

— Знаю.

— Ответить надо.

— Да.

— Что написать?

Люциан усмехнулся.

— То, после чего он не уснёт.

Я взяла чистый лист.

Перо легло в пальцы непривычно легко. Ещё вчера я подписывала развод, и каждая буква была шагом в пропасть. Сегодня я писала не как та, кого выгоняют.

А как та, кто запирает дверь перед чужой властью.

Я вывела:

Рейнар Арвент,

А потом остановилась.

Не “Ваше Величество”.

Просто имя.

Люциан тихо сказал:

— Хорошее начало.

Я продолжила:

Академия Ночной Короны признала меня ректоршей по праву древней печати. Ваши представители нарушили границы академии, попытались изъять студентов и предъявили требования, не имеющие силы на территории, неподсудной короне.

До предоставления полного перечня оснований, на которых королевская служба считает себя вправе распоряжаться детьми и памятью подданных, ни один студент не будет передан за пределы академии.

Ко двору я не явлюсь.

Если короне нужны объяснения, пусть она сначала объяснит, почему в моём брачном договоре скрыта строка о передаче первенца Хранителям Трона.

Перо остановилось.

В комнате стало очень тихо.

Люциан подошёл ближе.

— Вы уверены?

— Нет.

— Тогда зачем пишете?

— Потому что я устала ждать уверенности, чтобы делать необходимое.

Он посмотрел на лист.

— Последняя строка ударит точно.

— Поэтому я её и написала.

Я подписала:

Элиана Вейр, ректорша Академии Ночной Короны.

Пока чернила высыхали, золотая печать на королевском конверте потемнела. Солнце Арвентов будто треснуло изнутри.

— Академии нравится? — спросила я.

Книжный шкаф за спиной Люциана скрипнул.

Он посмотрел на него.

— Кажется, она одобряет грубость в официальной переписке.

— У нас с ней появляется что-то общее.

Я сложила письмо.

— Как отправить?

Люциан протянул руку.

— Можно через меня.

— Нет.

Он поднял бровь.

— Нет?

— Я не хочу, чтобы ты был посыльным между мной и моим бывшим мужем.

— Разумно. Посыльных часто убивают первыми.

— У тебя удивительный талант превращать любое решение в предвестие похорон.

— Опыт.

Я подошла к окну. Снаружи метель закручивалась над двором, но в стекле отражалась не я. Не кабинет. Не Люциан.

Большой зал дворца.

Рейнар стоял у камина. Один. Без короны. В руке бокал, к которому он не прикасался. На столе перед ним лежал другой конверт. Возможно, мой будущий ответ. Возможно, ещё один приказ.

Он поднял голову.

Наши взгляды встретились через стекло, магию и расстояние.

На миг я увидела не короля.

Мужчину, который плакал у дверей детской и всё равно не остановил тех, кто забирал его дочь.

Рейнар резко шагнул к отражению.

Я положила письмо на подоконник.

Стекло покрылось инеем, затем стало чёрным, как вода ночью. Конверт медленно утонул в нём и исчез.

Связь оборвалась.

Я осталась стоять с ладонью на холодном стекле.

Люциан не сказал ничего.

За это я была ему благодарна.

Но тишина продержалась недолго.

В дверь резко постучали.

— Войдите, — сказала я.

Профессор Эш появилась на пороге. Лицо у неё было мрачным.

— У нас проблема.

— Только одна? День улучшается.

— Королевское письмо?

— Уже ответила.

Она посмотрела на пустой стол.

— Быстро.

— Я была мотивирована.

— Тогда вторая проблема. Леди Серафина объявила при дворе, что ждёт наследника.

Комната будто стала меньше.

Не от ревности.

Ревность была бы проще. Ревность принадлежала бы жене, брошенной ради другой женщины. Но я уже прошла дальше этой боли. То, что я почувствовала, было темнее и глубже.

Наследник.

Серафина.

Женщина, забравшая моего ребёнка, теперь носит будущего ребёнка короля.

Или делает вид.

Я села в кресло, потому что ноги вдруг ослабли.

Люциан подошёл к столу.

— Когда объявила?

— Утром, — ответила профессор. — После вашего исчезновения из дворца. До прибытия Хранителей сюда.

— Слишком удобно, — сказал он.

— Слишком быстро, — добавила я.

Профессор Эш кивнула.

— Именно.

Я подняла взгляд.

— Вы думаете, она не беременна?

— Я думаю, что при дворе не объявляют о наследнике в день королевского развода без причины.

Люциан мрачно произнёс:

— Она укрепляет право на трон.

— Или отвлекает от Миры, — сказала я.

Оба посмотрели на меня.

Я медленно выпрямилась.

— Если мой брак с Рейнаром не расторгнут из-за живого наследника, то Серафина не может стать королевой. Её ребёнок, даже если существует, не может быть законным наследником, пока жива Мира.

— Значит, им нужно, чтобы Мира оставалась тайной, — сказала профессор Эш.

— Или чтобы её перестали считать живой, — добавил Люциан.

Я почувствовала, как внутри поднимается холодная ярость.

Не вспышка. Не слепая волна, как в архиве.

Иная.

Собранная.

— Она сказала Мире, что если та полюбит меня, король умрёт.

Профессор Эш побледнела.

— Вы не говорили этого.

— Теперь говорю.

Люциан резко поднял голову.

— Повторите.

Я пересказала слова дочери. Про место, где нельзя любить. Про женщину с гранатовыми губами. Про то, что если Мира назовёт меня мамой по-настоящему, проснётся та, что спит под троном.

Профессор Эш опустилась на стул без приглашения.

— Первая Королева, — прошептала она.

Люциан выругался.

— Вы знали?

— Легенды, — сказала профессор. — Только легенды.

— Расскажите.

Она потёрла лицо руками. Впервые на моей памяти Магда Эш выглядела не строгой и собранной, а просто усталой женщиной, которая слишком долго сторожила дверь, не зная, что за ней.

— До дома Арвентов в Эйрене правила иная династия. Её последнюю владычицу называли Первой Королевой не потому, что она была первой в истории, а потому что она пыталась стать первой во всём: в крови, в магии, в памяти. Считалось, она нашла способ продлевать власть через детей королевских линий.

— Питалась ими? — спросила я.

— Не телами. Возможностями. Дарами. Будущим, которое в них было заложено.

Мне стало дурно.

— Что с ней случилось?

— По легенде, её не смогли убить. Только заперли под троном. Позднее Арвенты построили новую корону на старой печати.

Люциан тихо сказал:

— Хранители Трона не охраняют трон. Они охраняют то, что под ним.

Тишина после этих слов была почти осязаемой.

Всё вставало на места.

Не полностью, нет. Но достаточно, чтобы стало страшно по-настоящему.

Дети не просто исчезали.

Их использовали, чтобы удерживать или кормить древнюю силу.

Мира была не только моей дочерью. Она была ребёнком королевской крови и пробуждённой памяти. Возможно, ключом. Возможно, жертвой. Возможно, обеим сразу.

А Серафина с её “наследником” могла быть не любовницей, не соперницей и даже не будущей королевой.

Сосудом.

— Мне нужно увидеть Рейнара, — сказала я.

Люциан сразу ответил:

— Нет.

— Я не сказала, что поеду ко двору.

— В любом виде — нет.

— Он был в детской. Он знает часть правды.

— И скрывал её двенадцать лет.

— Да.

Слово далось тяжело.

— Но он плакал, Люциан.

— Слёзы не возвращают детей.

— Я знаю.

— Слёзы не отменяют приказов.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

Я поднялась.

— Потому что мне нужно понять, был ли он чудовищем, трусом или пленником. От этого зависит, как с ним говорить.

Люциан смотрел на меня жестко.

— С чудовищем не говорят.

— Говорят, если оно держит карту к твоему ребёнку.

— Он может использовать это против вас.

— Все могут.

— Он особенно.

— Потому что я любила его?

Люциан замолчал.

Профессор Эш вдруг встала.

— Связь через браслет возможна.

Мы оба повернулись к ней.

— Что?

Она указала на моё запястье.

— Брак не расторгнут. Метка изменилась, но брачная связь осталась. Если Рейнар носит ответный знак, вы можете вызвать разговор через внутреннюю клятву.

— Опасно? — спросила я.

Профессор Эш посмотрела на Люциана.

— Очень.

— Тогда подходит, — сказала я.

Люциан провёл ладонью по лицу.

— Вы когда-нибудь выбираете не самый самоубийственный вариант?

— До вчерашнего дня выбирала. Не понравилось.

Профессор Эш принесла мел, серебряную чашу и тонкую иглу. Ритуал оказался проще, чем я ожидала, и оттого неприятнее. Никаких длинных заклинаний, никаких свечей по кругу. Только кровь, имя и связь, которую я считала мёртвой, а она всё ещё шевелилась где-то между мной и человеком, предавшим меня.

Я встала у окна.

Люциан — рядом, но не слишком близко. Профессор Эш начертила на полу круг.

— Если он попытается перетянуть вас в дворцовую печать, разрывайте связь сразу.

— Как?

— Назовёте своё имя без его.

Я поняла.

Не королева Арвент.

Не жена Рейнара.

Элиана Вейр.

Профессор проколола мой палец. Капля крови упала в чашу. Вода стала серебряной.

— Назовите его.

Я смотрела в чашу.

— Рейнар Арвент.

Сначала ничего.

Потом вода почернела.

И я увидела его.

Он стоял там же, у камина. Видимо, моё письмо уже дошло: конверт лежал распечатанным на столе, а рядом — разбитый бокал.

Рейнар медленно повернулся.

Он выглядел хуже, чем вчера. Не сломленным — нет. Короли редко позволяют себе такую роскошь. Но усталым. Очень усталым. Под глазами тени. Волосы чуть растрёпаны. На правом запястье — браслет.

Чёрная линия пересекала его кожу.

Знак не раскрылся, как мой. Но он был там.

— Элиана, — сказал он.

Не “леди Вейр”.

Не “бывшая супруга”.

Имя.

И в этот раз в нём было не только холод.

— Рейнар.

Он шагнул ближе к своему зеркалу или чаше — я не знала, через что он видит меня.

— Ты не должна была отвечать так.

Я почти рассмеялась.

— После всего, что произошло, ты решил начать именно с этого?

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— Великолепно. Эта фраза сегодня переходит из уст в уста.

Его взгляд скользнул за моё плечо.

— Кто с тобой?

— Академия.

— Не играй.

— Я перестала играть, когда вспомнила детскую.

Он побледнел.

Едва заметно.

Но я увидела.

— Значит, вспомнила.

— Да.

Несколько секунд мы молчали.

Я ждала.

Извинения. Объяснения. Лжи. Чего угодно.

Рейнар просто смотрел.

И это молчание снова вернуло меня туда: кровать, крик, Мира в руках Серафины, он у двери.

— Ты был там, — сказала я.

Он закрыл глаза.

— Да.

— Ты видел, как её забирали.

— Да.

— Ты слышал, как я кричала.

Его лицо дрогнуло.

— Да.

Я сжала край стола так сильно, что заболели пальцы.

— И не остановил.

Он открыл глаза.

— Я не мог.

— Неправда.

— Элиана…

— Неправда! У тебя был меч. Власть. Голос. Ты был королём.

— Тогда ещё нет.

Я замолчала.

— Что?

— Мой отец был жив, — сказал Рейнар. — И приказ исходил от него.

Мир на миг сдвинулся.

Я пыталась вспомнить. В год рождения Миры старый король действительно ещё был жив. Болен, почти не появлялся при дворе, но жив. Рейнар стал полновластным правителем позже.

— Ты был наследником, — сказала я. — Не мальчиком.

— Да.

— Ты мог бороться.

— Я пытался.

Люциан за моей спиной тихо произнёс:

— Осторожно.

Рейнар услышал его голос. Лицо стало жёстче.

— Мор.

— Арвент, — отозвался Люциан.

Между ними прошла ненависть, такая старая, что я почти увидела её форму.

— Значит, ты прячешься за ним, — сказал Рейнар.

Я резко подняла руку.

— Ещё одно слово в таком тоне, и разговор закончится.

Он посмотрел на меня.

Впервые за всю связь по-настоящему посмотрел.

Не как на жену. Не как на женщину, которую можно остановить привычной интонацией.

Как на того, кто может уйти.

— Прости, — сказал он.

Это было почти хуже.

Я много лет ждала этого слова. В самых разных вариантах. После холодных ужинов. После его отсутствий. После каждой новой фаворитки, которую двор обсуждал за моей спиной. После взглядов лекарей. После молитв о наследнике.

Теперь слово пришло.

Поздно.

И принесло с собой не облегчение, а пустоту.

— За что именно? — спросила я.

Он не отвёл взгляд.

— За то, что не спас её. За то, что позволил стереть тебе память. За то, что потом был слишком труслив, чтобы вернуть правду.

Профессор Эш втянула воздух.

Люциан молчал.

Я тоже.

Потому что признание — не оправдание. Но оно всё равно меняет воздух.

— Где она? — спросила я.

Рейнар медленно покачал головой.

— Я не знаю.

— Не смей.

— Клянусь.

— Твоим клятвам я больше не верю.

Брачный браслет на моём запястье обжёг кожу.

Рейнар вздрогнул тоже.

Значит, почувствовал.

— Я искал, — сказал он.

— Когда?

— После смерти отца. Когда получил доступ к закрытым архивам. Мне сказали, что она умерла через три дня после изъятия.

Я перестала дышать.

— Ложь, — сказала я.

— Я думал, да. Потом нашёл погребальную запись.

— Подделка.

— Возможно.

— Не возможно. Подделка.

Если я позволю другому варианту существовать хотя бы секунду, я умру.

Рейнар смотрел на меня с чем-то похожим на боль.

— Сегодня Серафина объявила о наследнике, — сказала я.

Его лицо закрылось.

— Я знаю.

— Это правда?

— Что?

— Она беременна?

Он отвёл взгляд.

Вот и ответ.

— Рейнар.

— Я не знаю.

— Как удобно у вас всех получается не знать самое важное.

— Я не был с ней.

Тишина стала оглушительной.

Я медленно выпрямилась.

— Что?

Он смотрел в сторону, будто каждое слово было поражением.

— Я не был с Серафиной так, как думает двор.

Люциан резко усмехнулся.

— Благородная попытка переписать репутацию.

Рейнар бросил на него ледяной взгляд.

— Молчи, Мор.

— Нет, — сказала я. — Ты говори. Очень подробно.

Рейнар перевёл взгляд на меня.

— Серафина была назначена ко мне Хранителями ещё до нашего брака. Она должна была следить за линией крови. После исчезновения Миры отец потребовал, чтобы я расторг брак с тобой, но браслет не позволил. Тогда они решили ждать.

— Чего?

— Пока ты сломаешься окончательно. Пока общество примет мысль, что королевству нужна новая женщина. Пока я…

Он замолчал.

— Пока ты предашь меня достаточно публично, чтобы никто не задал вопросов, — закончила я.

Он не отрицал.

— Вчерашний развод был не твоей идеей?

— Моей.

Это ударило сильнее, чем если бы он солгал.

— Почему?

— Потому что Хранители потребовали тебя.

— Меня?

— Да.

Люциан шагнул ближе.

— Для чего?

Рейнар посмотрел на него.

— Для печати.

Профессор Эш прошептала:

— Первая Королева.

Рейнар побледнел ещё сильнее.

— Ты знаешь?

— Теперь да, — сказала я.

Он закрыл глаза на мгновение.

— Тогда слушай внимательно. После смерти отца печать под троном начала слабеть. Хранители решили, что причина в тебе.

— Во мне?

— В стёртой памяти. Они сказали, пока истинная мать не пробуждена, ребёнок остаётся закрытым ключом. Но если мать начнёт вспоминать сама, печать может сорваться. Поэтому они хотели забрать тебя до пробуждения. Не убить. Использовать.

— А развод?

— Должен был лишить тебя защиты брака и королевского имени. Сделать никем. Тогда исчезновение бывшей жены никого бы не удивило.

Я почувствовала, как пальцы холодеют.

Вчерашний зал.

Чёрная лента.

Два сундука.

Изменница, если откажусь.

Всё было не только унижением.

Это была подготовка к похищению.

— Ты решил спасти меня разводом? — спросила я.

Рейнар молчал.

— Ты вывел меня перед всем двором, назвал пустой, отдал мою корону Серафине глазами, приказал стереть моё имя — и считаешь, что это было спасением?

— Я хотел, чтобы ты уехала из дворца до того, как они пришли.

— Они пришли в академию через несколько часов.

— Я не знал, что Ночная Корона проснётся.

— Но ты знал, что меня будут искать.

— Да.

— И не предупредил.

— За мной следят.

Я засмеялась.

Тихо.

Почти безумно.

— Какая трагедия. Король под присмотром.

— Элиана…

— Нет. Ты не получишь права выглядеть жертвой в моей истории только потому, что твои цепи сделаны из золота.

Он принял удар молча.

Это раздражало.

Легче было бы, если бы он спорил.

— Где Серафина? — спросила я.

— Во дворце.

— Хранители рядом?

— Всегда.

— Её ребёнок?

— Я не знаю, существует ли он.

— Но если ты не был с ней…

— Сущность под троном иногда не нуждается в обычном зачатии.

Профессор Эш тихо выругалась.

Люциан стал совершенно неподвижным.

— Она сосуд, — сказал он.

Рейнар посмотрел на него с ненавистью.

— Да.

Мне стало холодно до костей.

Серафина могла носить не наследника.

А тело для того, что просыпалось под троном.

И если Мира была ключом, то мой ребёнок находился между троном, Хранителями и древней королевой, которую не смогли убить.

— Помоги мне найти Миру, — сказала я.

Рейнар резко поднял взгляд.

В нём вспыхнуло то, что я боялась увидеть.

Надежда.

— Я помогу.

— Не ради меня.

— Я знаю.

— Не ради прощения.

— Знаю.

— И не думай, что это изменит то, что ты сделал.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Я живу с этим двенадцать лет.

— А я не жила. Мне даже этого не оставили.

Он закрыл рот.

Наконец.

Брачная связь дрогнула. В воде чаши появилась рябь.

Профессор Эш сказала:

— Связь нестабильна.

Рейнар быстро произнёс:

— Элиана, слушай. В старой башне дворца есть карта закрытых хранилищ. Я не могу взять её, но могу открыть проход на одну ночь. Завтра, когда двор соберётся праздновать объявление Серафины, охрана сменится.

— Ты зовёшь меня во дворец?

— Нет. Я зову того, кому ты доверяешь.

Мой взгляд сам скользнул к Люциану.

Рейнар увидел.

Лицо его изменилось.

Боль. Ревность. Гнев.

Поздно.

Как же всё в нём теперь было поздно.

— Мор знает тайные ходы, — сказал Рейнар, с трудом удерживая голос. — Пусть придёт. Один.

Люциан усмехнулся.

— Как щедро. Приглашение в ловушку с личной подписью короля.

— Если бы я хотел тебя убить, Мор, я бы не стал звать тайно.

— Ты уже пытался.

— Не я.

— Удобная фраза вашей семьи.

— Довольно, — сказала я.

Оба замолчали.

Как странно.

Король и изгнанный архимаг подчинились моему голосу быстрее, чем вчера двор признавал моё право дышать.

— Я подумаю, — сказала я.

Рейнар напрягся.

— Времени мало.

— У меня двенадцать лет мало времени. Привыкла.

Связь начала темнеть.

Он шагнул ближе к своей стороне.

— Элиана.

— Что?

— Мира… когда её забрали, я слышал, как ты назвала её.

Горло сжалось.

— Не смей произносить её имя.

Он побледнел.

— Хорошо.

— Ты потерял это право у двери детской.

Он кивнул.

Одно короткое движение.

И впервые не стал спорить.

— Береги себя, — сказал он.

Я посмотрела на него.

— Слишком поздно, Рейнар.

Я назвала своё имя без его.

— Элиана Вейр.

Связь разорвалась.

Чаша треснула.

Вода пролилась на стол, и в ней на мгновение отразилась не я, а маленькая девочка в тёмной комнате, смотрящая куда-то вверх.

Потом отражение исчезло.

Я стояла неподвижно.

Профессор Эш молчала.

Люциан тоже.

Мне хотелось упасть. Или закричать. Или немедленно отправиться во дворец и вырвать из камня все тайны, одну за другой.

Вместо этого я медленно села.

— Он лгал? — спросила я.

Люциан подошёл к окну.

— Не во всём.

— Это не ответ.

— Это единственный честный.

— Он знал меньше, чем я думала?

— Возможно.

Я закрыла глаза.

— Я не хочу его оправдывать.

— Тогда не оправдывайте.

— Но правда сложнее, чем мне хотелось.

Люциан повернулся.

— Правда почти всегда хуже мести.

— Ты пойдёшь во дворец?

Он посмотрел на меня долго.

— Да.

— Это ловушка.

— Конечно.

— Тогда почему?

— Потому что там может быть карта к вашей дочери.

Просто.

Без красивых обещаний.

Без требования благодарности.

И почему-то именно от этого стало больно.

— Я не прошу тебя рисковать собой.

— Знаю.

— Люциан…

— Не делайте из этого благородство. Я иду не ради короля. Не ради вашего бывшего брака. И даже не только ради Миры.

— А ради чего?

Он посмотрел на треснувшую чашу.

— Ради всех детей, которых они записали в договоры мелким шрифтом.

Я не нашла, что ответить.

В дверь постучали.

Профессор Эш открыла.

На пороге стояла Лира. Бледная, но упрямая. За её спиной переминался Эрик.

— Госпожа ректорша, — сказала она. — Студенты пришли.

— Какие студенты?

— Почти все.

Я встала.

— Зачем?

Лира сглотнула.

— Они принесли то, что помнят.

Мы вышли в коридор.

Восточная аудитория была заполнена до отказа. На столах лежали письма, сломанные игрушки, ленты, детские медальоны, кусочки ткани, странные метки, старые фотографии в серебряных рамках. Студенты стояли молча, прижимая к себе обрывки прошлого, которое им когда-то запретили понимать.

Когда я вошла, они расступились.

На первом столе лежал маленький деревянный волчок.

Он вращался сам по себе.

На нём был вырезан знак пустой короны.

Нолан тихо сказал:

— Он крутится только тогда, когда кто-то лжёт о моей матери.

Риса положила рядом глазную повязку.

— А это темнеет, когда рядом человек из ордена.

Эрик достал из-за пазухи старый железный ключ.

— Я не знаю, от чего он. Но вчера, когда пришли Хранители, он стал горячим.

Лира протянула мне лист.

— А это я нашла в своих вещах на первом курсе. Думала, просто пустая бумага.

Лист действительно был пустым.

Но когда я коснулась его меткой, на нём проступила фраза:

Не отдавайте детей трону. Королева проснётся.

А ниже подпись.

Марта Вейр.

Моя фрейлина.

Марта знала.

Марта пыталась предупредить.

И где она теперь?

Я подняла голову.

Академия больше не казалась просто проклятым замком.

Она стала хранилищем чужих криков, которые наконец нашли уши.

— Начинаем запись, — сказала я.

Профессор Эш кивнула Верне Сол. Та разложила перед студентами книги учёта. Люциан остался у двери, уже мысленно уходя во дворец. Я видела это по его глазам.

А я села за первый стол.

Не на трон.

Не в ректорское кресло.

За обычный стол, напротив Нолана, который держал волчок дрожащими пальцами.

— Рассказывай, — сказала я.

Он начал тихо.

Потом смелее.

Потом к нему присоединились другие.

И всю ночь академия слушала.

К утру у нас было двадцать семь совпадающих меток, одиннадцать имён Хранителей, четыре упоминания закрытой башни и три детские песни, в которых повторялась одна строка:

Там, где время спит, королевских детей считают не по именам, а по ключам.

Когда последний студент ушёл, я осталась сидеть над записями.

Люциан подошёл ко мне.

— Мне пора.

Я подняла взгляд.

— Во дворец?

— Да.

— Один?

— Так безопаснее.

— Для кого?

Он не ответил.

Я встала.

— Вернись.

Он посмотрел на меня.

Не насмешливо.

Не холодно.

Так, будто это слово оказалось опаснее всех заклинаний академии.

— Это приказ, госпожа ректорша?

— Нет.

Я сделала шаг ближе.

— Просьба.

В его глазах что-то дрогнуло.

Совсем немного.

— Тогда постараюсь.

— Плохой ответ.

— Зато честный.

Я сняла с запястья тонкую нить, оставшуюся от королевского браслета после ритуала связи. Она была почти невидимой, но тёплой.

— Возьми.

— Что это?

— Якорь. Ты же любишь якоря.

Люциан смотрел на нить несколько секунд, потом взял.

Наши пальцы коснулись.

Коротко.

Но академия за стенами вдруг затихла, будто тоже заметила.

— Элиана, — сказал он тихо.

— Что?

— Не доверяйте Рейнару только потому, что он умеет сожалеть красиво.

Я горько улыбнулась.

— А тебе доверять?

Он обмотал нить вокруг пальца.

— Мне тоже не стоит.

— Но я всё равно дала тебе якорь.

— Да.

— Значит, мы оба делаем глупости.

Впервые его улыбка стала почти настоящей.

— Похоже на то.

Он ушёл до рассвета.

А через час на окне моего кабинета проступил иней.

Я подошла ближе.

Буквы появлялись медленно, как будто тот, кто писал, делал это из последних сил.

Не пускай мужчину без сердца в старую башню.

Я застыла.

Ниже появилась вторая строка.

Там его уже ждут.

Иней на стекле растаял не сразу.

Слова держались долго, будто академия хотела, чтобы я прочла их не глазами, а костями.

Не пускай мужчину без сердца в старую башню.

Там его уже ждут.

Я стояла у окна и чувствовала, как холод поднимается от ладони к плечу. За стеклом серело утро. Снег во дворе лежал нетронутый, гладкий, почти красивый, будто ночь не принесла нам список украденных детей, письмо от короля, признание Рейнара и новый приговор для Люциана.

Он ушёл час назад.

Один.

С моей нитью на пальце.

И с ловушкой впереди.

— Прекрасно, — сказала я пустому кабинету. — Академия, если ты собиралась предупредить, могла бы сделать это до того, как он ушёл.

Стены молчали.

Разумеется.

Проклятые здания, как и короли, выбирали удобные моменты для откровенности.

Я резко развернулась и вышла из кабинета. В коридоре пахло холодным камнем, воском и усталостью. Несколько студентов, сидевших прямо на полу возле восточной аудитории, подняли головы. Они не расходились всю ночь, передавая друг другу воспоминания, записки, семейные вещи. У кого-то были красные глаза. Кто-то спал, прислонившись к стене. Лира сидела среди них с книгой учёта на коленях и пером в руке. Заснула, не выпустив его.

Эрик стоял у окна, сторожил.

Когда увидел меня, сразу выпрямился.

— Госпожа ректорша?

— Где профессор Эш?

— В учительской башне. Она сказала, если вы снова решите полезть в архив без подготовки, связать вас.

— Заботливо.

— Она велела передать дословно.

— Тогда передай ей потом, что угрозы должны быть свежими. Архив уже был.

Я пошла дальше.

Эрик двинулся за мной.

— Что случилось?

— Академия предупредила, что Люциана ждут в старой башне.

Он побледнел.

— В дворце?

— Полагаю.

— Вы пойдёте за ним?

Я остановилась.

Эрик замер, будто понял, что спросил лишнее.

Пойти за ним.

Вчера я бы уже приказала седлать несуществующую карету. Сегодня после ночи с записями студентов, после голоса Миры, после разговора с Рейнаром я наконец понимала: если бросаться на каждый зов, Хранители будут водить меня, как собаку на цепи.

Они ждали Люциана.

Возможно, ждали и моего страха за него.

Значит, нужно ударить иначе.

— Нет, — сказала я.

Эрик моргнул.

— Нет?

— Если башня ловушка, я не полезу туда следом. Я заставлю их смотреть в другую сторону.

— Как?

Я посмотрела на студентов у стены. На Лиру с книгой учёта. На Нолана, спящего рядом с деревянным волчком в ладони. На Рису, которая сидела неподвижно, открыв серебряный глаз и глядя куда-то сквозь камень.

— Бал.

Эрик решил, что ослышался.

— Что?

— Бал.

— Какой бал?

— Такой, на который невозможно не обратить внимание.

Он смотрел на меня с искренним ужасом.

— Госпожа ректорша, у нас Хранители, король, украденные дети, старая башня, ловушка для архимага, проклятие академии…

— Вот именно. Самое время танцевать.

— Вы уверены, что архив не повредил вам разум?

— Нет. Но идея всё равно хорошая.

Через полчаса в учительской башне на меня смотрели так, будто я предложила поджечь академию и назвать это отоплением.

Профессор Эш сидела во главе длинного стола. Дариан Кроу мрачно сжимал чашку с настоем. Верна Сол перебирала ключи, каждый из которых позвякивал от её нервов. Ещё трое преподавателей молчали, но их лица говорили достаточно.

— Бал, — повторила профессор Эш.

— Да.

— Сегодня.

— Да.

— После вторжения Хранителей.

— Именно.

Дариан поставил чашку так резко, что настой выплеснулся на стол.

— Это безумие.

— Мастер Кроу, мне кажется, нам пора придумать для ваших возражений более разнообразные формы.

— Вы хотите устроить праздник, когда академия фактически находится на грани войны с короной?

— Нет. Я хочу устроить вызов, который корона не сможет проигнорировать.

Профессор Эш прищурилась.

— Объясните.

Я разложила перед ними записи, собранные ночью.

— Хранители пришли за студентами тайно. Их сила в том, что они крадут людей по одному, прячут правду в договорах и делают вид, будто жертв не существует. Значит, мы создадим событие, на котором все эти “несуществующие” люди появятся вместе. Не в подземелье. Не в архиве. В зале. При свидетелях.

Верна Сол медленно подняла голову.

— Вы хотите пригласить изгнанников?

— Всех, кого королевство предпочло забыть. Родителей студентов, если они живы. Вдов казнённых магов. Незаконнорождённых наследников. Проклятых дворян. Семьи исчезнувших детей. Тех, кому нечего терять, кроме молчания.

— Они не приедут, — сказал Дариан. — Люди боятся Ночной Короны.

— Боятся. Но ещё сильнее люди ненавидят, когда у них забирают детей.

Тишина стала тяжелее.

Профессор Эш посмотрела на записи.

— Вы хотите собрать свидетелей.

— И приманку.

— Для кого?

— Для Рейнара. Для Серафины. Для Хранителей. Если они ждут Люциана в башне, пусть узнают, что академия собирает всех их жертв под своим именем. Они занервничают.

— И придут, — сказала Верна.

— Да.

Дариан побледнел.

— То есть вы сознательно зовёте опасность в академию?

Я посмотрела на него.

— Мастер Кроу, опасность уже вошла вчера с серыми плащами. Разница лишь в том, что теперь мы откроем двери сами и будем знать, куда смотреть.

Профессор Эш долго молчала.

Потом спросила:

— Почему бал?

— Потому что король понимает язык церемоний. Его нельзя напугать жалобой. Нельзя тронуть слезами. Но публичный жест власти он прочитает сразу. Вчера он забрал у меня праздник весенней клятвы. Сегодня я устрою свой.

— Как назовёте?

Я не думала об этом.

Ответ пришёл сам.

— Бал ненужных.

Верна Сол тихо выдохнула.

Профессор Эш откинулась на спинку стула.

— Вы понимаете, что после этого пути назад не будет?

— Мне часто это говорят. Пока ни разу не пожалела.

Дариан мрачно произнёс:

— Пожалеете, когда король приведёт армию.

— Тогда будем танцевать громче.

В другое время преподаватели, возможно, сочли бы это дерзостью. Сейчас же за окнами академии что-то гулко ударило. Не гром. Не обвал. Скорее смех камня.

Верна Сол покосилась на стену.

— Академии нравится.

— Прекрасно, — сказала профессор Эш. — У здания вкус к катастрофам.

Подготовка началась немедленно.

Если Ночная Корона чего-то хотела, она умела быть быстрой.

Приглашения писались сами. Вернее, почти сами: я диктовала, Верна Сол запечатывала ключами, профессор Эш накладывала защитные печати, а студенты разносили письма через старые зеркальные проходы, которыми академия не пользовалась десятилетиями.

Текст был коротким:

Академия Ночной Короны открывает двери для тех, кого королевство назвало лишними.

Сегодня, после третьего удара северного колокола, состоится Бал ненужных.

Приходите не просить милости.

Приходите быть увиденными.

Элиана Вейр, ректорша Ночной Короны.

Когда я написала последнюю строку, Лира, стоявшая рядом, всхлипнула.

Я повернулась к ней.

— Что?

Она покачала головой.

— Ничего. Просто… быть увиденными. Это красиво.

— Это не красиво, Лира. Это необходимо.

— Иногда необходимое тоже красиво.

Я не стала спорить.

Студенты ожили так, будто кто-то распахнул окна в комнате, где годами копился дым.

Те, кто вчера боялся смотреть мне в глаза, теперь спорили о свечах, тканях, музыке, расстановке столов. Риса предложила завесить зеркала не серой тканью, а лентами с именами пропавших. Нолан сказал, что его волчок можно поставить у входа: если кто-то из гостей солжёт о своём имени, он начнёт вращаться. Эрик вызвался отвечать за охрану и так грозно сказал “охрану”, что Лира спросила, не собирается ли он снова встречать гостей ножом.

— Только неприятных, — буркнул он.

— Значит, половину, — сказала я.

Он покраснел, но улыбнулся.

Пока академия готовилась, я ждала вести от Люциана.

Нить молчала.

Я пыталась не смотреть на запястье каждые несколько минут. Плохо получалось.

К полудню профессор Эш принесла список откликнувшихся.

— Уже идут, — сказала она.

— Кто?

— Больше сорока человек. Вдова лорда Тейна, казнённого за незаконную магию. Три семьи из северных земель. Двое бывших придворных архивариусов. Пять изгнанных магов. И…

Она остановилась.

— И?

— Марта Вейр.

Мир качнулся.

— Марта жива?

— Да. Она просит убежища.

Я села, потому что ноги предали меня быстрее гордости.

Марта.

Моя фрейлина.

Женщина, которая была в детской. Которая пыталась остановить Серафину. Которая написала предупреждение: не отдавайте детей трону.

Я оставила её во дворце.

Вчера сказала не идти со мной, чтобы защитить её семью.

А она всё равно нашла дорогу.

— Где она сейчас?

— В пути через северное зеркало.

— Приведите её ко мне сразу.

Профессор кивнула.

— Есть ещё одно имя.

Я подняла взгляд.

— Кто?

— Леди Серафина Лаур.

Я очень медленно положила руки на стол.

— Она ответила?

— Нет. Приглашение, адресованное ей, вернулось пустым, но на обороте проявилась королевская печать допуска. Это значит, она имеет право прибыть как представитель двора.

— Разумеется.

— Запретить?

Я усмехнулась.

— Нет. Пусть приходит.

— Это опасно.

— Всё интересное опасно, профессор.

— Вы слишком часто говорите как Люциан Мор.

От этого имени внутри что-то болезненно сжалось.

— От него есть вести?

Профессор отвела взгляд.

— Нет.

Я встала.

— Если к вечеру не вернётся…

— Вы не покинете академию во время бала.

— Это приказ?

— Это здравый смысл.

— С ним у меня сложные отношения.

— Элиана.

Она впервые произнесла моё имя без титула, и я остановилась.

— Они хотят, чтобы вы бежали за каждым человеком, которого боитесь потерять. Так вас легче разорвать на части.

Я закрыла глаза.

Передо мной возник Люциан: серебряные глаза, кровь на губе, нить на пальце.

Потом Мира: тень в темноте, голос “мама”.

Потом Марта, падающая на пол в детской.

Слишком много людей, за которыми я не успела.

— Я знаю, — сказала я. — Но знание не делает ожидание легче.

— Нет, — ответила Магда. — Не делает.

К третьему удару северного колокола Академию Ночной Короны было не узнать.

И, странным образом, она впервые стала похожа не на могилу, а на место, которое ещё могло выбирать жизнь.

Общий зал расширился. Да, именно расширился: стены отступили, своды поднялись выше, окна стали длиннее. Синие огни сменились тёплым серебристым светом, но академия не позволила развесить золото. Вместо гербов на стенах висели ленты с именами.

Имена исчезнувших.

Имена казнённых.

Имена детей, которых называли бастардами, проклятыми, ошибками.

На центральной стене Риса закрепила пустую чёрную ткань.

— Для тех, чьих имён мы ещё не знаем, — сказала она.

Я кивнула, не сразу сумев ответить.

Студенты не надели дворцовые наряды. Кто-то был в форме, кто-то в перешитых старых платьях и камзолах, кто-то в одежде своих родов, давно запрещённых при дворе. Нолан пришёл с деревянным волчком в руках. Эрик — в чёрном, с жезлом у пояса и таким видом, будто лично собирается проверять каждого гостя на вшивость. Лира надела тёмно-синее платье, простое, но красивое, и впервые убрала волосы так, что шрам у виска был открыт.

— Ты не прячешь его, — сказала я.

Она коснулась шрама.

— Сегодня не хочу.

— Хорошо.

— Вы тоже без мантии?

Я посмотрела на себя.

Платье мне нашла Верна Сол. Чёрное, строгое, с высоким воротом и длинными рукавами. Никакой короны. Никаких драгоценностей. Только метка на запястье и маленький след детской ладони на ладони.

— Ректорская мантия слишком похожа на ответ. А я сегодня хочу быть вопросом.

Лира улыбнулась.

— Красивым?

— Опасным.

Первым гостем стала Марта.

Она вышла из зеркального прохода, опираясь на руку пожилого мужчины, которого я не знала. Бледная, похудевшая, в сером дорожном платье, с тёмными кругами под глазами. Но живая.

Я увидела её и на миг забыла про зал, студентов, бал, королей и ловушки.

— Марта.

Она подняла голову.

Лицо её дрогнуло.

— Ваше Величество…

Я подошла быстро, почти побежала.

— Не надо.

Она упала бы в реверанс, но я удержала её за руки.

— Не надо, — повторила я.

Тогда она заплакала.

Не красиво, не тихо. Так, как плачут люди, которые слишком долго спасались молчанием.

— Простите меня, — сказала она. — Простите. Я пыталась. Клянусь, я пыталась.

— Я видела.

Она замерла.

— Вы вспомнили?

— Да.

Марта закрыла лицо руками.

— Они сказали, если я заговорю, убьют брата. Потом мать. Потом вас. Я писала письма, но их забирали. Я прятала записки. Одну отправила с зеркальщиком, но не знала, дошла ли…

— Дошла.

Я обняла её.

Сначала она застыла, как положено бывшей фрейлине в руках бывшей королевы. Потом вцепилась в меня.

— Она была такая маленькая, — прошептала Марта. — Такая тёплая. Она держала ваш палец. Я думала, сердце разорвётся, когда они…

— Тише.

Но просила я не её.

Себя.

Если она скажет больше, я снова окажусь в той комнате.

Я отстранилась.

— Ты знаешь, куда её унесли?

Марта покачала головой.

— Нет. Но я слышала слово “часовая башня”. И ещё… “закрыть до пробуждения”.

Старая башня.

Та, куда ушёл Люциан?

Или другая?

Я сжала её руки.

— Ты будешь в безопасности здесь.

— Нигде не безопасно, госпожа.

— Тогда здесь будет опасно для тех, кто придёт за тобой.

Она впервые за всё время почти улыбнулась сквозь слёзы.

Гости прибывали один за другим.

Вдовы в чёрном. Мужчины с родовыми перстнями, которые больше нельзя было носить при дворе. Женщины с детьми, спрятанными под плащами. Старики, несущие документы, завёрнутые в ткань. Молодые маги с метками запретных школ. Они входили осторожно, ожидая ловушки, проклятья, насмешки.

И каждый раз студенты встречали их не поклонами, а именами.

— Назовите себя.

— Кого у вас забрали?

— Что вы помните?

Стены слушали.

Ленты с именами тихо шевелились, хотя ветра в зале не было.

Музыка началась неожиданно.

Не оркестр. Его у нас не было. Академия сама открыла старые инструменты на галерее: виолы, флейты, тёмные барабаны. Они заиграли медленно, низко, будто вспоминали мелодию, которую долго запрещали.

Бал ненужных начался.

И в нём не было ничего от дворцовой роскоши.

Никто не смеялся пусто. Никто не прятал ножи в комплименты. Люди говорили слишком тихо или слишком громко, плакали у стен, узнавали чужие фамилии, находили совпадающие печати, показывали друг другу родимые пятна, песни, обрывки писем. Иногда кто-то танцевал. Неловко, напряжённо. Потом всё смелее.

Лира танцевала с Ноланом, который всё время наступал ей на ноги.

Эрик стоял у стены, изображая охрану, пока Риса не подошла к нему и не протянула руку.

— Я не танцую, — сказал он.

— Все так говорят, пока их не заставят.

— Кто заставит?

Она открыла серебряный глаз.

— Я.

Он пошёл.

Я впервые за долгое время засмеялась.

Марта стояла рядом со мной, держа чашку с горячим настоем. Она смотрела на зал и будто не верила, что такие люди вообще могут собраться вместе.

— Вы изменились, — сказала она.

— Вчера я бы обиделась.

— А сегодня?

— Сегодня надеюсь, что это правда.

Она взяла меня за руку.

— Та женщина, которую я знала, не была слабой.

— Была.

— Нет. Она выживала там, где нельзя было быть сильной вслух.

Эти слова почему-то ранили и согрели одновременно.

Я хотела ответить, но в этот момент у входа поднялся шум.

Музыка сбилась.

Ноланов волчок, стоявший у главной двери, начал вращаться так быстро, что стал похож на тёмное пятно.

Ложь.

Очень большая ложь.

Двери открылись.

В зал вошёл Рейнар.

Без короны.

Но короля узнавали не по металлу на голове. По тому, как зал невольно сдвинулся, освобождая ему путь.

На нём был тёмный камзол без парадного золота. Лицо спокойное, взгляд собранный. За ним вошли двое гвардейцев, но остались у дверей. Серафины рядом не было.

Пока.

Шёпот прокатился по залу.

Марта побелела.

Я сделала шаг вперёд.

Профессор Эш появилась слева. Верна Сол — справа. Эрик попытался выдвинуться передо мной, но я остановила его взглядом.

Рейнар остановился в нескольких шагах.

Вчера между нами был тронный зал, приказ, толпа и корона на бархатной подушке.

Сегодня между нами были сто сорок семь студентов, десятки изгнанников и имена мёртвых на стенах.

— Ректорша Вейр, — сказал он.

Хорошо.

Учится.

— Король Арвент, — ответила я.

Он оглядел зал.

Долго.

Я видела, как его взгляд цепляется за ленты с именами, за лица студентов, за вдов, за пустую чёрную ткань. Видела, как в нём что-то меняется, хотя он старательно держал лицо.

— Интересный выбор для вечера, — сказал он.

— Развод освободил расписание.

У кого-то за спиной сорвался смешок.

Рейнар посмотрел на меня. Не зло. Скорее устало.

— Ты получила моё письмо.

— И ответила.

— Получил.

— Судя по тому, что дворец ещё не горит, ответ был воспринят сдержанно.

— Ты всегда недооценивала, как трудно мне бывает сдерживаться.

— Нет, Рейнар. Я слишком долго это переоценивала.

Он принял удар молча.

В зале стояла такая тишина, что слышно было, как вращается волчок у входа.

— Зачем ты пришёл? — спросила я.

— Увидеть.

— Что?

Он посмотрел на студентов.

— Что ты строишь.

— Не строю. Открываю то, что вы прятали.

Слово “вы” ударило его. Я видела.

— Я пришёл не за студентами.

— Тогда зачем гвардия?

— Потому что я король, вошедший в академию, которая вчера вышвырнула королевских представителей.

— Вежливо вышвырнула.

На этот раз Рейнар почти улыбнулся.

Почти.

И это было опасно, потому что я помнила эту улыбку. Ту, прежнюю. Ту, которой он когда-то мог согреть меня на целый день одним поворотом губ.

Нет.

Больше нет.

— Серафина придёт? — спросила я.

В его лице что-то закрылось.

— Не по моему приказу.

— Значит, придёт.

Он не ответил.

Я поняла.

— Ты всё ещё не контролируешь собственный двор.

— А ты уже контролируешь академию?

Я посмотрела на зал.

На людей, которые держались не потому, что я приказала, а потому что им впервые было куда прийти.

— Нет. И в этом разница. Я не хочу контролировать их. Я хочу, чтобы их больше не крали.

Он молчал.

Музыка возобновилась медленно, осторожно. Кто-то из гостей, должно быть, решил, что король не должен останавливать весь зал одним присутствием. Хорошее решение.

Рейнар вдруг протянул руку.

Я посмотрела на неё.

— Что это?

— Танец.

Несколько человек ахнули.

Марта вцепилась в чашку.

Профессор Эш тихо сказала:

— Не обязаны.

Я знала.

И всё же поняла, зачем он это делает.

Танец бывших супругов перед всеми. Последний или первый после развода, который не признала магия. Для двора это был бы скандал. Для Хранителей — знак. Для студентов — испытание: отступлю ли я перед королём, если он протянет руку не с приказом, а с просьбой.

Я могла отказаться.

Но отказ оставил бы между нами старый страх.

Я положила руку на его ладонь.

Зал замер снова.

Рейнар повёл меня в центр.

Музыка сменилась сама. Медленный дворцовый танец весенней клятвы. Тот самый, который должен был звучать вчера до приказа о разводе.

Какая жестокая академия.

Какая точная.

Рейнар держал меня осторожно. Почти слишком осторожно. Как будто боялся, что если сожмёт пальцы сильнее, я исчезну или ударю.

— Ты не должна была приходить сюда, — сказал он тихо.

— Ты уже говорил.

— Я имею в виду бал.

— А я должна была сидеть в комнате и ждать, кого у меня заберут следующим?

— Ты выставила себя мишенью.

— Нет. Я выставила свет.

Он повёл меня в поворот.

Я помнила его шаги. Тело помнило раньше разума. Мы танцевали так много раз, что даже ненависть не сразу разрушила привычку.

И это было больно.

Не потому что я хотела вернуть.

Потому что когда-то это действительно было частью моей жизни.

— Я открыл проход для Мора, — сказал Рейнар.

Сердце дрогнуло.

— Он вошёл?

— Да.

— Где он сейчас?

— Не знаю.

Я едва не остановилась.

— Рейнар.

— Связь оборвалась в старой башне.

Мир сузился.

Музыка стала далёкой.

— Ты сказал, там карта.

— Она там есть.

— И ловушка?

Он сжал челюсть.

— Я понял слишком поздно.

— Удобное проклятие твоей жизни.

Боль мелькнула в его глазах.

— Элиана…

— Что в башне?

— Зеркальная печать. Её использовали, чтобы удерживать тех, кто потерял часть души.

Люциан.

Мужчина без сердца.

Там его уже ждут.

Я хотела вырваться из танца и бежать.

Рейнар удержал меня.

— Не сейчас.

Я посмотрела на его руку.

— Убери.

— Послушай. Если ты побежишь сейчас, Серафина получит именно то, что хочет. Она уже во дворце поняла, что Мор важен для тебя.

— Он важен для дела.

— Не лги хотя бы мне.

Это было так нагло, что я почти рассмеялась.

— Тебе? Именно тебе я должна правду?

— Я заслужил твою ненависть. Не ложь.

— Ты не в положении выбирать, что заслужил.

Он закрыл глаза на мгновение.

— Да.

Это “да” было тихим. Не королевским.

Человеческим.

И потому раздражало сильнее.

Танец продолжался.

Я чувствовала взгляды со всех сторон. Студенты. Гости. Преподаватели. Все читали в нас больше, чем было. Или меньше.

— Люциана нужно вытащить, — сказала я.

— Да.

— Ты поможешь.

— Да.

— Не ради меня.

— Ради Миры.

Я резко посмотрела на него.

— Я сказала тебе не произносить её имя.

Он побледнел.

— Прости.

— Не делай это красивым.

— Я не знаю, как делать иначе.

В этом была вся наша трагедия.

Он умел сожалеть красиво. Умел стоять в боли достойно. Умел признавать вину так, что слабое сердце могло бы принять это за искупление.

Но моя дочь всё ещё была не со мной.

И Люциан, возможно, сейчас умирал в башне, куда его привела карта короля.

— После танца, — сказала я, — ты расскажешь профессору Эш всё о старой башне.

— Хорошо.

— Если солжёшь…

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Если солжёшь, Рейнар, я перестану различать, где король, где бывший муж, где отец моего ребёнка. Останется только человек, который мешает мне вернуть дочь.

Его взгляд стал тёмным.

— И что ты сделаешь?

Я улыбнулась.

— То, чему меня учит академия.

Брачный браслет на моём запястье внезапно вспыхнул.

Рейнар вздрогнул.

И я тоже.

Боль прошла через руку, но не такая, как при попытке снять браслет. Это было другое. Горячая нить между нами, натянутая до предела.

В зале послышался шёпот.

На запястье Рейнара под рукавом тоже загорелась метка.

Магия брака.

Не разорванного.

Ложного развода.

Рейнар замер.

Я посмотрела на наши руки.

— Интересно, — сказала я тихо. — Ты объявил меня ненужной женой, но магия всё ещё считает иначе.

Он не ответил.

И тогда у входа снова завизжал Ноланов волчок.

Не просто завертелся.

Подпрыгнул, ударился о дверь и раскололся надвое.

Музыка оборвалась.

Двери зала распахнулись.

Серафина вошла в красном.

Гранатовое платье обтекало её фигуру, подчеркивая едва заметную округлость живота. На шее — рубины. В волосах — шпильки с маленькими коронами. Губы яркие, тёмные, как в словах Миры.

Женщина с гранатовыми губами.

За ней шли Хранители.

Не двенадцать.

Семь.

В серых плащах, в гладких масках без рта.

Серафина остановилась у входа и посмотрела на наши с Рейнаром соединённые руки.

На брачные метки, горящие у нас на запястьях.

Улыбка исчезла с её лица.

Всего на мгновение.

Но я увидела.

Она испугалась.

Потом снова улыбнулась.

— Как трогательно, — сказала она. — Бывшая королева всё ещё танцует с чужим мужем.

Я отпустила руку Рейнара.

Медленно.

Не потому что испугалась.

Потому что хотела, чтобы весь зал это увидел: я сама выбираю, когда отпускать.

— Леди Лаур, — сказала я. — Вы пришли без приглашения или всё-таки научились читать?

Несколько студентов ахнули. Эрик откровенно ухмыльнулся.

Серафина скользнула взглядом по залу.

— Я пришла от имени будущего наследника.

— Прекрасно. Когда он научится писать, пусть пришлёт собственное письмо.

Её пальцы легли на живот.

— Вы жестоки к ребёнку, которого ещё нет.

— Нет, Серафина. Я жестока к женщинам, которые прячутся за детьми после того, как украли чужого.

Зал будто перестал дышать.

Рейнар сделал шаг.

— Серафина, уходи.

Она посмотрела на него с нежной обидой.

— Ваше Величество, я пришла поддержать мир.

— Ты пришла проверить, сколько я вспомнила, — сказала я. — Давай не будем портить вечер плохой актёрской игрой.

Её глаза стали холодными.

— Вы всегда переоценивали себя.

— А вы всегда ждали за дверью моей жизни, пока кто-нибудь откроет её изнутри.

Хранители за её спиной пошевелились.

Профессор Эш подняла руку, готовя щит.

Студенты начали отступать, но не разбегались. Риса закрыла повязку, оставив серебряный глаз открытым. Лира взяла Марту за руку. Эрик встал впереди младших.

Серафина медленно прошла в зал.

— Посмотрите на них, Элиана. Изгнанники, бастарды, проклятые, сироты. Вы собрали прекрасную коллекцию обид. Но обида — плохой фундамент для власти.

— А украденные дети лучше?

На её лице дрогнула тень.

— Осторожнее.

— Почему? Боитесь, что Мира услышит?

Рейнар резко выдохнул.

Серафина остановилась.

Хранители замерли.

Вот оно.

Имя.

Произнесённое в зале.

Не шёпотом. Не в архиве. Не через стекло.

Вслух.

Мира.

Брачная метка вспыхнула снова. Ректорское кресло поднялось из пола в дальнем конце зала, хотя никто его не звал. Ленты с именами на стенах зашелестели.

Серафина больше не улыбалась.

— Вы не понимаете, что делаете.

— Все так говорят. Начинаю думать, что именно поэтому я на верном пути.

— Девочка не ваша.

Я шагнула к ней.

— Повторите.

— Она принадлежит крови трона.

— Повторите ещё раз, чтобы все здесь услышали, как красиво вы называете похищение.

Серафина побледнела от ярости.

— Вы были слабы. Вы не смогли бы защитить её.

— Я только что защитила сто сорок семь детей от ваших Хранителей. Хотите проверить, стала ли я лучше?

Один из Хранителей поднял руку.

Рейнар выхватил меч.

Это произошло так быстро, что зал ахнул уже после.

Король Эйрена встал между мной и Хранителями.

Не у двери детской.

Здесь.

Поздно.

Но всё же.

— Никто не тронет ректоршу, — сказал он.

Серафина посмотрела на него с настоящей ненавистью.

— Вы всё-таки выбрали её.

Рейнар ответил не сразу.

— Я слишком поздно понял, что выбор был сделан за меня много лет назад.

Она засмеялась.

Красиво.

Пусто.

— Как благородно. Как бесполезно.

Её ладонь легла на живот.

И зал похолодел.

Не как от академии.

Иначе.

Глубже.

Тьма под полом шевельнулась, но не наша, не ректорская. Древняя. Тронная. Голодная.

Люди зашептали. Несколько свечей погасли.

Серафина подняла лицо.

На мгновение её глаза стали золотыми.

Не человеческими.

— Бал окончен, — сказала она, но голос был уже не совсем её.

Семь Хранителей разом ударили посохами в пол.

Зал раскололся светом.

Студенты закричали.

Я вскинула руку, призывая метку, но в тот же миг на пальце вспыхнула тонкая нить.

Та, что я дала Люциану.

Она обожгла меня болью.

Я увидела его.

На миг.

Старая башня. Зеркала. Цепи из света. Люциан на коленях, ладонь прижата к груди, будто кто-то вытягивал из него сердце через старую рану.

И рядом — тень женщины.

Амира.

Его мёртвая невеста.

Она склонилась к нему и прошептала:

— Ты снова опоздал.

Связь оборвалась.

Я пошатнулась.

Рейнар обернулся.

— Что?

Я подняла глаза на Серафину.

Она знала.

Она всё это время знала.

Бал был ловушкой.

Башня была ловушкой.

И теперь обе ловушки захлопывались одновременно.

Серафина улыбнулась.

— Видите, Элиана? Любовь всегда делает женщин неосторожными.

Я выпрямилась.

Внутри больше не было паники.

Только холод.

— Ошибаетесь.

Метка на моей ладони, маленькая детская ладонь Миры, стала горячей.

Где-то далеко девочка прошептала:

— Мама, танцуй.

Я не поняла.

А потом музыка заиграла снова.

Сама.

Громче.

Темнее.

Быстрее.

Академия не хотела, чтобы бал закончился.

Она хотела дуэль.

Я посмотрела на Серафину.

— Вы пришли на бал, леди Лаур.

Сделала шаг вперёд.

— Так танцуйте.

Свет в зале погас, оставив только синие огни, брачные метки, пустые маски Хранителей и золотые глаза женщины, которая носила под сердцем не ребёнка, а древнюю угрозу.

И впервые за вечер Серафина отступила.

Серафина отступила всего на полшага.

Для кого-то другого это было бы почти ничем. Случайным движением, складкой танца, мелочью, которую легко не заметить. Но я увидела. И зал увидел тоже.

Женщина, пришедшая сюда с Хранителями за спиной и древним голодом под сердцем, испугалась.

Не меня прежнюю.

Не бывшую королеву, которую можно было вывести под свечи, назвать бесплодной, лишить короны и отправить в ночь с двумя сундуками.

Она испугалась той, кто стояла сейчас перед ней в центре Академии Ночной Короны, среди изгнанников, сирот, проклятых магов и детей, которых корона пыталась превратить в ключи.

Музыка била по стенам, низкая, тяжёлая, почти живая. Инструменты на галерее играли сами: виолы стонали, барабаны отзывались в костях, флейты выводили тонкую мелодию, похожую на детский плач, спрятанный в колыбельной.

— Танцуйте, леди Лаур, — сказала я.

Серафина медленно выпрямилась.

Золото в её глазах погасло не полностью. Оно осталось тонким ободком вокруг зрачков, как расплавленное кольцо.

— Вы думаете, это игра?

— Нет. Игры заканчиваются, когда кто-то перестаёт подчиняться правилам.

— Вы не знаете правил.

— Зато хорошо знаю цену.

Рейнар стоял чуть сбоку, с мечом в руке. Его лицо было напряжённым, но взгляд не отрывался от Серафины. Впервые за всё время он смотрел на неё не как на придворную проблему, не как на женщину, которую навязали дворцовые обстоятельства, а как на угрозу.

Позднее прозрение всё равно оставалось прозрением.

Хранители за её спиной двинулись одновременно.

Семь серых плащей. Семь гладких масок без рта. Семь посохов, в навершиях которых горели крошечные пустые короны.

Студенты отступили к стенам, но не бросились к выходу. Это тоже было важно. Вчера они, возможно, разбежались бы. Сегодня стояли, бледные, напуганные, но стояли.

Лира держала Марту за руку.

Эрик заслонял младших.

Риса сняла повязку полностью, и её серебряный глаз светился так ярко, будто в нём отражалась не комната, а другая сторона мира.

Профессор Эш подняла защитный круг вокруг гостей. Верна Сол встала у дверей, ключи на её поясе звенели, как маленькие колокола перед бурей. Дариан Кроу, к моему удивлению, оказался рядом со студентами, а не за их спинами.

Не герой.

Но уже не трус.

Серафина вытянула руку.

— Последний шанс, Элиана. Отдайте тех, чья память нестабильна. Передайте записи. Откажитесь от имени девочки. И я позволю академии существовать ещё немного.

Я рассмеялась.

Не потому что было смешно.

Потому что некоторые угрозы настолько наглы, что не заслуживают страха.

— Вы пришли в мой зал, на мой бал, под мою крышу, с моими врагами за спиной и предлагаете мне милость?

— Вашу крышу? — Она оглядела своды. — Милая, это место пожирало ректоров задолго до вашего рождения.

— Значит, подавилось.

Академия ответила гулом.

Серафина сжала пальцы.

Один из Хранителей шагнул вперёд.

— Ректорша Ночной Короны нарушает договор молчания. Все свидетели подлежат очищению памяти.

Гости зашептались.

Марта побледнела.

— Очищению? — переспросила я.

— Ложные воспоминания вредят государству.

— Ложные?

Я подняла руку.

Метка на запястье раскрылась, и вокруг нас на мгновение проявились нити памяти. Сотни тонких линий тянулись от студентов, гостей, лент с именами на стенах. Каждая нить дрожала, каждая была чьей-то болью.

— Тогда давайте проверим.

Серафина резко сказала:

— Не смейте.

Поздно.

Я повернулась к Нолану.

— Волчок.

Мальчик вздрогнул.

Расколотый волчок лежал у дверей двумя половинами, но когда я произнесла слово, обе части поднялись в воздух. Медленно сошлись. Дерево срослось с тонким щелчком. Волчок упал на пол и закрутился.

Сначала медленно.

Потом быстрее.

— Хранитель, — сказала я, глядя на серую маску. — Назовите своё имя.

Он молчал.

Волчок завертелся быстрее.

— Имя, — повторила я.

Серафина шагнула к нему.

— Он не обязан отвечать.

— Тогда пусть молчит. Молчание тоже умеет лгать.

Волчок почернел.

Маска Хранителя треснула у края.

Он отступил.

Я почувствовала, как внутри поднимается магия памяти. Не так, как в архиве — дикая, болезненная, рвущая меня на куски. Сейчас она слушала. Не полностью, нет. Скорее как зверь, который ещё не приручен, но уже признал общий гнев.

— Вы называете их ложными воспоминаниями, — сказала я. — Так покажите, где ложь.

Я коснулась ленты с именем на ближайшей стене.

Имя было написано неровным почерком: Тавия Роун, мать Нолана.

Воздух дрогнул.

Перед залом возникла картина: женщина с рыжими волосами бежит по ночному коридору, прижимая к груди младенца. За ней люди в серых плащах. Один из них произносит заклинание. Женщина падает, но успевает спрятать в одеяло маленький деревянный волчок.

Нолан всхлипнул.

— Мама…

Хранитель поднял посох.

— Запретная демонстрация.

Рейнар сделал шаг.

— Опустите посох.

Хранитель повернул маску к нему.

— Ваше Величество больше не контролирует данное дело.

Вот оно.

В зале это услышали все.

Король больше не контролирует.

Лицо Рейнара стало каменным.

Серафина улыбнулась.

— Иногда даже королям приходится понять своё место.

Я посмотрела на него.

На мужчину, который стоял между мной и серыми плащами, но всё ещё был частью трона, породившего этих людей.

— Рейнар, — сказала я. — Выбирай.

Он резко повернулся ко мне.

— Что?

— Не красиво. Не потом. Не в письмах и не в воспоминаниях. Сейчас.

Зал замер.

— Ты стоял у двери детской и не выбрал. Сегодня дверь снова открыта.

Его лицо побледнело.

Серафина тихо засмеялась.

— Как трогательно. Она всё ещё хочет, чтобы вы стали героем.

— Нет, — сказала я, не глядя на неё. — Я хочу, чтобы он перестал быть оправданием для трусости.

Рейнар медленно опустил меч остриём вниз.

На мгновение я подумала, что он отступит.

Что снова выберет трон, печать, долг, государство — любое большое слово, за которым можно спрятать маленькое предательство.

Потом он развернулся к Хранителям.

— Именем короля Эйрена, приказываю вам снять маски.

Серафина застыла.

Хранители не двинулись.

Рейнар шагнул вперёд.

— Я повторяю приказ.

Первый Хранитель ответил:

— Кровь трона не выше клятвы под троном.

Рейнар ударил.

Не магией.

Мечом.

Лезвие рассекло маску первого Хранителя сверху вниз. Белая гладкая поверхность раскололась, и под ней оказалось лицо старого мужчины с выжженным знаком пустой короны на губах.

Гости ахнули.

— Лорд Вассен, — прошептала профессор Эш.

Дариан Кроу выронил жезл.

— Он же умер пятнадцать лет назад.

Лорд Вассен улыбнулся изуродованным ртом.

— Для короны умирают только те, кого больше не нужно показывать.

Серафина резко подняла обе руки.

— Довольно.

Пол под ней потемнел. Тени поползли от её платья, но это были не тени академии. Они пахли не камнем и снегом, а старым золотом, гнилыми цветами и закрытой гробницей.

Метка Миры на моей ладони обожгла кожу.

Голос дочери прозвучал внутри:

— Она не одна.

Я едва заметно кивнула.

— Кто с тобой, Серафина?

Она посмотрела на меня, и на миг её лицо стало чужим. Черты остались теми же, но выражение изменилось. Слишком древнее. Слишком спокойное. Слишком голодное.

— Девочки всегда задают неправильные вопросы, — сказала она голосом, в котором было сразу два тембра. — Нужно спрашивать не кто со мной. Нужно спрашивать, кто был здесь до вас.

Ленты с именами на стенах задрожали.

Ректорское кресло за моей спиной скрипнуло.

Портреты прошлых ректоров, которых не было в зале, проступили прямо на камне стен. Лица под чёрными рамами открывали глаза одно за другим.

Профессор Эш прошептала:

— Первая Королева.

Серафина улыбнулась чужой улыбкой.

— Наконец-то кто-то воспитанный.

В зале кто-то заплакал.

Не от слабости.

От того ужаса, который приходит, когда сказка из детских страшилок вдруг смотрит на тебя глазами живой женщины.

— Вы прятались под троном, — сказала я.

— Меня заперли.

— За что?

— За желание сохранить королевство.

Люциан бы сказал, что чудовища всегда начинают с благородных формулировок.

— Сохранили? — Я обвела взглядом зал. — Или научили королей воровать детей?

Золотые глаза вспыхнули.

— Дети королевской крови принадлежат не матерям. Они принадлежат будущему.

— Будущее, которое нужно кормить младенцами, слишком прогнило, чтобы жить.

Серафина дёрнулась, будто я ударила её.

И в тот же миг Хранители атаковали.

Семь посохов ударили в пол.

Семь пустых корон вспыхнули белым.

По залу пошла волна заклинания, и там, где она касалась людей, их глаза стекленели.

Очищение памяти.

Я увидела, как вдова лорда Тейна вдруг замерла и перестала узнавать сына рядом. Как один из изгнанных магов прижал руки к голове. Как Нолан пошатнулся, глядя на волчок, будто впервые видел его.

— Нет, — сказала я.

Но голос утонул в гуле.

— Нет!

Магия вырвалась из меня.

Нити памяти вспыхнули.

Каждая.

Я не пыталась удержать их. Не пыталась управлять красиво. Я просто встала между Хранителями и залом, как не смогла встать тогда между Серафиной и Мирой.

— Вы больше никого не сотрёте.

Руны на полу развернулись под моими ногами. Академия отозвалась мгновенно. Стены раскрыли старые печати, ректорское кресло поднялось выше, синие огни стали чёрными с серебряной сердцевиной.

Я подняла обе руки.

— Помните.

Одно слово ударило сильнее заклинания.

Люди в зале закричали.

Не от боли.

От возвращения.

Память хлынула обратно. Вдова Тейна вспомнила лицо мужа на плахе и имя ребёнка, которого у неё пытались забрать. Нолан закричал “мама” и вцепился в волчок. Риса увидела женщину, отдавшую глаз ради её жизни, и упала на колени. Эрик вдруг замер, глядя на свой железный ключ, и прошептал:

— Это от башни.

Я услышала.

Сквозь крики, музыку, гул заклинаний.

— Какой башни? — выкрикнула я.

Эрик смотрел на ключ, будто тот стал змеёй.

— Часовой. Меня оттуда вынесли. Я помню дверь. Там были дети.

Мир сузился.

Мира.

Люциан.

Старая башня.

Часовая башня.

Они сходились.

Серафина тоже услышала.

— Заберите мальчика, — приказала она.

Двое Хранителей бросились к Эрику.

Риса встала у них на пути.

Её серебряный глаз вспыхнул, и первый Хранитель ударился о невидимую стену. Лира схватила Эрика за руку, но он не отступил.

— Я знаю путь, — сказал он мне. — Госпожа ректорша, я знаю путь!

Серафина подняла руку, и золотая тень метнулась к нему.

Рейнар перехватил её мечом.

Лезвие вспыхнуло, его отбросило назад, но он устоял.

— Увести студентов! — крикнул он.

Дариан Кроу очнулся первым.

— Защитный коридор! Быстро!

Преподаватели разом начали строить щиты. Верна Сол бросила ключи в воздух, и они превратились в сияющие дверные проёмы вдоль стены. Гости и младшие студенты побежали к ним.

Но Хранители не собирались отпускать.

Один прорвался к Марте.

Я увидела это слишком поздно.

Серая рука схватила её за горло.

— Свидетельница детской, — произнёс он. — Подлежит удалению.

Марта не закричала.

Она посмотрела на меня.

И в её взгляде было всё: вина, страх, надежда, просьба не дать ей снова исчезнуть.

Я шагнула к ней, но Серафина встала передо мной.

— Сначала я, Элиана.

— С удовольствием.

Она ударила первой.

Золотая магия хлынула из её ладоней, как расплавленное солнце. Я успела поднять щит памяти — не стену, а воспоминание о том, как держала Миру на груди. Тепло ребёнка стало защитой. Золото разбилось о него и рассыпалось искрами.

Серафина побледнела.

— Это невозможно.

— Вы слишком часто употребляете это слово.

Я ответила.

Не огнём. Не тенью. Памятью.

Показала ей детскую.

Не свою боль — её место в ней.

Серафина увидела саму себя со стороны: серое платье, руки, вырывающие младенца, спокойное лицо женщины, которая называла жестокость долгом.

Она вскрикнула.

На миг золотой свет в её глазах погас, и я увидела настоящую Серафину.

Испуганную.

Молодую.

Запертую глубоко внутри собственного тела.

— Помоги, — беззвучно сказала она.

Потом золото вернулось.

Первая Королева выпрямилась её телом.

— Глупая девочка. Думаешь, каждая злодейка мечтает быть спасённой?

— Нет, — сказала я. — Но каждая пленница имеет право сказать, что она пленница.

Она ударила снова.

На этот раз сильнее.

Меня отбросило к ректорскому креслу. Спина ударилась о подлокотник, в глазах вспыхнули искры. Зал закружился. Где-то кричала Лира. Эрик звал меня. Рейнар сражался с двумя Хранителями сразу. Профессор Эш удерживала купол над гостями.

А Марта всё ещё была в руках Хранителя.

Нет.

Не снова.

Не ещё один человек, которого я не успею спасти.

Я вцепилась в ректорское кресло.

— Академия, — прошептала я. — Если ты выбрала меня не только умирать, сейчас самое время это доказать.

Кресло стало горячим.

По стенам прошёл гул.

Портреты ректоров открыли рты.

Их голоса слились в один:

— Назови право.

Я поняла не сразу.

Потом вспомнила.

Ректор Ночной Короны неподсуден короне.

Но власть академии не только защищала ректора. Она защищала тех, кого ректор признавал своими.

Я поднялась.

Кровь текла по виску, платье было порвано у рукава, метка на запястье горела так, будто кожа плавилась.

— Марта Вейр, — сказала я громко. — Под защитой ректора.

Пол под Хранителем раскрылся.

Не пропасть.

Руки.

Каменные руки выросли из плит и схватили его за серый плащ. Он выпустил Марту. Она упала, закашлялась, но Лира успела подхватить её и утащить к защитному коридору.

Хранитель пытался вырваться.

Академия не отпустила.

— Нолан Роун, — сказала я.

Метка вспыхнула.

— Под защитой ректора.

— Риса Терн.

Ещё вспышка.

— Под защитой ректора.

— Эрик Безродный.

Он поднял голову.

В его глазах что-то сломалось и тут же стало сильнее.

— Под защитой ректора.

С каждым именем академия оживала.

Ленты на стенах вспыхивали.

Студенты выпрямлялись.

Хранители отступали.

— Все студенты Ночной Короны, — произнесла я, и голос мой стал не совсем моим, потому что за ним стояла академия, прошлые ректоры и все женщины, которым не дали сказать “нет”. — Все гости, пришедшие под мою крышу. Все дети, которых корона назвала лишними. Под защитой ректора.

Зал взорвался светом.

Хранителей отбросило к дверям.

Серафина закрыла лицо рукой, золотые глаза сузились от ярости.

— Ты не удержишь их всех.

— Посмотрим.

— Ты не знаешь цену такой защиты.

— Знаю. Просто вы привыкли, что платят другие.

Она двинулась ко мне.

Рейнар попытался преградить ей путь, но она взмахнула рукой и швырнула его в сторону. Он ударился о колонну и упал на колено.

— Рейнар! — крикнула Марта.

Он поднялся.

С трудом.

Но поднялся.

Серафина не обернулась.

Она смотрела только на меня.

— Ты думаешь, что материнство делает тебя сильной? Нет. Оно делает тебя управляемой. Достаточно показать тебе детскую руку, и ты побежишь в любую ловушку. Достаточно дать тебе услышать плач, и ты забудешь разум. Любовь — поводок, Элиана.

Я сделала шаг к ней.

— Нет. Любовь — это причина перегрызть поводок.

В этот миг тонкая нить на моём пальце вспыхнула снова.

Люциан.

Я увидела башню ярче, чем раньше.

Зеркальный зал. Цепи. Амира — или то, что носило её лицо. Люциан стоял на коленях, но теперь смотрел не на неё, а прямо на меня, словно чувствовал связь.

Его губы шевельнулись.

Не иди.

Упрямый человек.

Даже умирая, пытался командовать.

Я сжала нить.

— Эрик!

Он подбежал, всё ещё держа ключ.

— Ты сказал, знаешь путь к башне.

— Я вспомнил дверь. Но она не в академии.

— Где?

Он поднял ключ.

— В стене между часами. Она открывается только, когда музыка не заканчивается.

Я посмотрела на играющие инструменты.

Академия всё ещё держала бал.

Мира сказала: танцуй.

Теперь я поняла.

Танец был не вызовом.

Ключом.

Если музыка остановится, дверь закроется. Люциан останется в башне. Возможно, Мира тоже.

Серафина увидела понимание на моём лице.

— Поздно.

Она ударила по галерее.

Инструменты один за другим начали замолкать.

Флейта треснула.

Одна виола рассыпалась пеплом.

Барабаны дрогнули.

Музыка слабела.

— Танцуйте! — крикнула я.

Люди замерли.

— Что?

— Танцуйте! Не останавливайте музыку!

Лира поняла первой.

Она схватила Нолана за руки и закружила его посреди хаоса. Нолан споткнулся, но пошёл за ней. Риса потянула Эрика. Верна Сол, ругаясь, хлопнула в ладони, и ключи зазвенели в ритм. Профессор Эш, не опуская щита, начала отбивать такт посохом.

Потом гости.

Вдова Тейна.

Старый архивариус.

Изгнанные маги.

Они танцевали среди разбитого пола, огня, щитов и серых плащей. Неловко. Отчаянно. Слёзы на лицах, страх в глазах, но ноги двигались.

Музыка подхватила их.

Снова стала громче.

Академия взревела.

На стене за ректорским креслом открылась дверь.

Её не было там раньше.

Круглая, узкая, с циферблатом без стрелок.

Часовая башня.

Эрик подбежал к ней и вставил ключ в пустое место под центром циферблата.

Дверь не открылась.

— Нужна кровь! — крикнул он.

— Чья?

Он побледнел.

— Того, кто был внутри.

Я протянула руку к ножу на поясе одного из Хранителей, но Рейнар оказался быстрее. Он полоснул ладонь и прижал её к двери.

Ничего.

— Я был во дворце, не в башне, — сказал он сквозь зубы.

Эрик смотрел на ключ, как на приговор.

— Я был внутри.

Он занёс жезл, чтобы рассечь ладонь, но я перехватила его руку.

— Нет.

— Госпожа ректорша…

— Ты ребёнок.

— Я студент Ночной Короны.

— Это не отменяет первого.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Вы сами сказали, что мы не вещи. Значит, не решайте за меня.

Вот так они и растут, эти дети, которых мир пытался сломать.

Не спрашивая разрешения у страха.

Я отпустила его руку.

Эрик разрезал ладонь и прижал кровь к циферблату.

Дверь открылась.

За ней была не лестница.

Зеркальный коридор.

Холодный.

Далёкий.

И в самом конце — серебряный свет.

Серафина закричала:

— Закрыть!

Хранители бросились к двери.

Рейнар встал у них на пути.

Профессор Эш крикнула:

— У вас мало времени!

Я повернулась к ней.

— Держите зал.

— А вы?

— Верну мужчину без сердца.

Марта схватила меня за руку.

— Ищите девочку, госпожа. Если башня та самая… дети там были. Я слышала.

Я кивнула.

Люциан был в ловушке.

Мира могла быть ближе, чем когда-либо.

Серафина улыбалась уже не уверенно, а яростно.

— Если войдёшь туда, Элиана, башня покажет тебе то, чего ты не переживёшь.

Я посмотрела на танцующих студентов, на гостей, на Рейнара с окровавленной ладонью, на Эрика, который держался на ногах из упрямства, на Лиру, ведущую Нолана в танце, чтобы музыка не оборвалась.

— Я уже пережила дворец, — сказала я. — Башне придётся постараться.

И шагнула в зеркальный коридор.

Дверь захлопнулась за моей спиной.

Музыка стала далёкой.

Впереди, в серебряном свете, Люциан поднял голову.

А рядом с ним стояла маленькая девочка в ночной рубашке.

Мира посмотрела на меня и прошептала:

— Мама, не верь ему.

Я остановилась.

Люциан медленно повернул лицо ко мне.

И улыбнулся.

Не своей улыбкой.

Дверь закрылась так тихо, что звук показался обманом.

Музыка осталась с той стороны — глухой, далёкой, будто я нырнула под воду, а бал продолжался над поверхностью.

Здесь было холодно.

Не тем холодом, который идёт от камня или ветра.

Другим.

Тем, что живёт внутри воспоминаний, к которым не прикасаются годами.

Зеркальный коридор тянулся вперёд, узкий, бесконечный. Стены отражали меня… но не точно. В каждом отражении я была чуть другой: где-то моложе, где-то в короне, где-то с пустыми руками, где-то с ребёнком на груди.

И только одно отражение не смотрело на меня.

Оно стояло дальше.

Где серебряный свет.

Я сделала шаг.

Пол не издавал звука.

Словно я шла не по камню, а по памяти.

— Мама…

Голос Миры.

Я замерла.

Она стояла там.

Маленькая. Босая. В той самой ночной рубашке. Волосы чуть спутаны, глаза слишком серьёзные для ребёнка.

Та же.

И не та.

Потому что рядом с ней стоял Люциан.

Он поднял голову.

Медленно.

И улыбнулся.

Эта улыбка была неправильной.

Не его.

Слишком спокойной.

Слишком… пустой.

— Опоздала, — сказал он.

Голос звучал как его.

Но в нём не было раздражения. Ни иронии. Ни живого напряжения, которое всегда пряталось в его словах.

Я не двинулась.

Мира шагнула ко мне.

— Мама, не подходи.

Я перевела взгляд на неё.

— Почему?

Она посмотрела на Люциана.

Потом снова на меня.

— Потому что это не он.

Тишина стала плотной.

Я знала.

С первой секунды знала.

Но услышать это от неё — было другим.

— Тогда кто это? — спросила я тихо.

“Люциан” усмехнулся.

— Как грубо. Даже не поздороваешься?

Я сделала шаг вперёд.

Мира схватила меня за руку.

— Нельзя!

Я остановилась.

— Объясни.

Она сжала пальцы.

— Башня показывает то, что ты хочешь увидеть.

— Я не хочу видеть его таким.

— Ты хочешь спасти его.

Прямо.

Без жалости.

Я посмотрела на фигуру впереди.

На лицо Люциана.

На глаза, в которых не было привычного холодного огня.

Только отражение.

— Значит, ты — ловушка, — сказала я.

“Люциан” поклонился.

— Я — возможность.

— Для кого?

— Для тебя.

Он сделал шаг.

Я осталась на месте.

Мира потянула меня назад.

— Он хочет, чтобы ты подошла.

— Зачем?

— Тогда ты забудешь, зачем пришла.

Я закрыла глаза на секунду.

Вспомнила.

Бал.

Хранители.

Серафина.

Музыка.

Эрик.

Ключ.

И…

Настоящий Люциан.

Где-то дальше.

Глубже.

— Где он? — спросила я.

“Люциан” улыбнулся шире.

— Прямо перед тобой.

— Нет.

— Ты видишь меня.

— Я вижу отражение.

Он наклонил голову.

— Разница не всегда важна.

— Для меня — важна.

Я подняла руку.

Метка вспыхнула.

Зеркала вокруг дрогнули.

Отражения задрожали.

“Люциан” впервые чуть отступил.

— Осторожнее.

— Почему? Боюсь разбить тебя?

— Боюсь, что ты разобьёшь себя.

Мира прошептала:

— Мама, не слушай.

Я кивнула.

И сделала ещё один шаг вперёд.

Не к нему.

Мимо.

К следующему отражению.

Стены зашипели.

Коридор изменился.

Теперь я видела другое.

Дворец.

Тронный зал.

Себя.

Вчера.

Чёрная лента.

Сундуки.

Голос Рейнара: “Развод утверждён”.

Я остановилась.

“Люциан” тихо сказал:

— Здесь всё просто. Просто признай, что тебе было бы легче остаться.

Я не повернулась.

— Легче — не значит правильно.

— Ты могла остаться королевой.

— И потерять себя.

— Ты уже потеряла больше.

Я резко обернулась.

— И всё ещё стою.

Его улыбка дрогнула.

Мира потянула меня дальше.

— Это не он.

— Я знаю.

— Тогда почему ты отвечаешь?

Я посмотрела на неё.

— Потому что башня проверяет не его. Меня.

Она задумалась.

Потом кивнула.

— Тогда идём.

Мы пошли вместе.

Коридор снова изменился.

Теперь я увидела детскую.

Ту самую.

Кровь.

Крик.

Серафина.

Марта на полу.

И…

Рейнар у двери.

Я остановилась.

Сердце ударило так сильно, что стало больно.

“Люциан” прошептал:

— Скажи, что он не виноват.

Я сжала зубы.

— Нет.

— Он был слаб.

— Да.

— Он не мог.

— Ложь.

Отражение дрогнуло.

Я шагнула вперёд.

И картина рассыпалась.

Мира сжала мою руку сильнее.

— Ты не дала ей изменить это.

— Это нельзя изменить.

— Тогда зачем показывают?

— Чтобы я захотела.

Она замолчала.

Потом тихо сказала:

— Я тоже это видела.

Я остановилась.

— Что?

— Мне показывали тебя. Как ты не приходишь.

Мир качнулся.

— И?

Она посмотрела на меня серьёзно.

— Я не поверила.

Горло сжалось.

Я опустилась перед ней на колени.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Потому что ты уже пришла.

Я не смогла ответить.

Просто обняла её.

Она была тёплой.

Настоящей.

Не отражением.

Не иллюзией.

Моя дочь.

Живая.

Я закрыла глаза.

На секунду.

Всего на секунду.

И услышала голос.

Настоящий.

— Элиана…

Я резко подняла голову.

Это был не тот голос.

Хриплый.

Слабый.

С болью.

— Люциан.

Мира вздрогнула.

— Это он.

Я встала.

Коридор впереди потемнел.

Отражения исчезли.

Остался один проход.

Глубже.

— Держись за меня, — сказала я.

— Я не отпущу.

Мы пошли.

Шаг.

Ещё.

Ещё.

Воздух становился тяжелее.

И вот…

Зал.

Настоящий.

Не отражение.

Цепи света.

Зеркала, направленные внутрь.

И в центре —

Люциан.

На коленях.

Скованный.

Живой.

Он поднял голову.

Медленно.

Глаза были его.

Настоящие.

С болью.

С раздражением.

С жизнью.

— Ты всё-таки пришла.

Я выдохнула.

— Конечно.

Он усмехнулся.

— Глупое решение.

— Зато моё.

Мира отпустила мою руку.

— Это он.

Я шагнула вперёд.

Цепи зашипели.

Свет усилился.

— Не подходи, — сказал он резко.

— Почему?

— Потому что башня не закончила.

Я остановилась.

— Объясни.

Он сжал зубы.

— Она вытаскивает то, что ты боишься потерять… и делает это рычагом.

— Уже заметила.

— Тогда не делай следующую ошибку.

— Какую?

Он посмотрел на Миру.

И впервые в его взгляде было не только понимание.

Страх.

— Не выбирай между нами.

Я замерла.

Мира тоже.

И в этот момент цепи вспыхнули.

Зеркала разом развернулись.

И голос башни прошёл сквозь всё пространство:

— Один выйдет. Один останется.

Тишина.

Слишком тихо.

Я почувствовала, как сердце начинает биться медленнее.

Холоднее.

Жёстче.

Вот он.

Выбор.

Который они ждали.

Мира смотрела на меня.

Люциан тоже.

Я закрыла глаза.

На долю секунды.

А потом открыла.

И улыбнулась.

— Нет.

Зеркала дрогнули.

Голос стал тише.

— Выбор обязателен.

— Только для тех, кто играет по вашим правилам.

Я шагнула вперёд.

Цепи ударили меня светом.

Больно.

Очень.

Но я не остановилась.

— Я уже делала выбор однажды.

Голос усилился:

— Повтори.

— Нет.

Я подняла руку.

Метка вспыхнула.

— Я больше не выбираю, кого потерять.

Свет взорвался.

Цепи треснули.

Мира закричала.

Люциан рванулся вперёд.

Зеркала начали ломаться.

И в этот момент башня поняла.

Я не играю.

Я ломаю правила.

И тогда она изменила их.

В последний раз.

— Тогда потеряешь всё.

Я рассмеялась.

— Попробуй.

И сделала ещё один шаг.

Прямо в свет.

Свет ударил в меня, как падение с высоты.

На мгновение исчезло всё: зал, зеркала, цепи, Люциан, Мира, башня, академия, бал, Серафина, Рейнар. Осталась только белая боль, такая яркая, что в ней не было места даже крику.

Потом я услышала голос.

Не башни.

Не Миры.

Свой.

— Я больше не выбираю, кого потерять.

Свет треснул.

Я упала на колени, ладонями в холодное стекло. Под пальцами были не каменные плиты, а зеркальная поверхность, и в ней отражалась не я, а женщины до меня.

Королевы.

Матери.

Ректорши.

Служанки.

Безымянные девочки, которых записали в договоры, прежде чем они научились говорить.

Они стояли подо мной, как под водой, и смотрели вверх.

Не просили.

Ждали.

— Помоги, — прошептала одна.

— Назови, — сказала другая.

— Не отдавай, — выдохнула третья.

Я поднялась.

Кровь текла из носа, губы были разбиты, рука горела от метки. Но я стояла.

Люциан всё ещё был в цепях.

Мира — у стены, маленькая, бледная, с огромными глазами.

Зеркала вокруг нас лопались одно за другим, но башня не рушилась. Она сжималась. Давила. Пыталась вернуть нас в старое правило: кто-то должен остаться, чтобы кто-то вышел.

Я посмотрела на Люциана.

— Как снять цепи?

Он усмехнулся, хотя лицо у него было серым от боли.

— Наконец-то практичный вопрос.

— Люциан.

— Они держатся на вине.

Я замерла.

— На чьей?

— Моей.

Цепи вспыхнули, будто подтвердили.

Мира тихо сказала:

— Она говорит ему её голосом.

Я повернулась.

— Кто?

— Башня. Женщина, которую он не спас.

Амира.

Имя прошло между нами, как холодный нож.

Люциан закрыл глаза.

— Не трогай это, Элиана.

— Поздно.

— Я сказал нет.

— А я ректорша проклятой академии и сегодня плохо слушаю мужчин, которые пытаются умереть красиво.

Он открыл глаза.

— Я не пытаюсь умереть.

— Врёшь.

Зеркала дрогнули.

Я шагнула ближе.

— Ты хочешь остаться здесь, потому что считаешь это справедливым.

— Ты ничего не знаешь.

— Тогда скажи.

— Нет.

— Скажи, Люциан.

Цепи сжались.

Он застонал, но не отвёл взгляда.

— Я выбрал не ту дверь.

Тишина.

Мира подошла ближе ко мне.

Люциан смотрел куда-то мимо нас, в зеркало, где уже проявлялась другая комната.

— Когда Амиру забрали, было две двери. За одной — она. За другой — дети, которых Хранители держали для печати. Мне сказали, что успею только в одну.

Я поняла раньше, чем он договорил.

— Ты выбрал детей.

Он усмехнулся.

— Героическая версия звучит лучше, да?

— А настоящая?

— Я выбрал то, что считал большим числом жизней. А когда вернулся за ней, она ещё дышала. Достаточно, чтобы понять, что я пришёл поздно.

Его голос не дрогнул.

И именно поэтому было ясно, что эта боль жила в нём так долго, что стала частью костей.

— Башня держит тебя на этом.

— Нет, Элиана. Я сам держусь.

Я подошла к первой цепи.

Она была из света, но казалась плотнее железа.

— Амира хотела бы этого?

— Не произноси её имя так, будто знала.

— Я знаю женщин, которых заставили платить за чужие клятвы.

Цепь обожгла мне пальцы.

Я не отпустила.

— И знаю, что мёртвые редко хотят, чтобы живые превращали любовь в могилу.

Зеркало перед нами вспыхнуло.

В нём появилась женщина.

Амира.

Тёмные волосы. Тонкое лицо. Глаза, полные усталой нежности.

Люциан перестал дышать.

— Нет, — прошептал он. — Не она.

Женщина в зеркале улыбнулась.

— Опоздал, Люциан.

Он побледнел.

— Знаю.

— Опоздал и теперь хочешь, чтобы я ждала тебя в этой башне вечно?

— Я не…

— Хватит.

Её голос изменился.

Не стал жёстким. Стал настоящим.

— Ты спас детей. А потом наказал себя так, будто моя смерть станет легче, если ты перестанешь жить.

Люциан закрыл глаза.

— Я должен был спасти тебя.

— Да.

Он вздрогнул.

— Должен был. Но не смог. Это правда. А теперь вторая правда: ты не вернёшь меня, если позволишь этой женщине потерять дочь.

Мира всхлипнула.

Я обняла её за плечи.

Амира посмотрела на меня через зеркало.

— Уведите его.

— Как?

— Пусть отдаст вину тому, кому она принадлежит.

Люциан хрипло рассмеялся.

— Красиво. И невозможно.

Амира повернулась к нему.

— Невозможно было любить тебя, когда ты решил, что боль делает тебя благородным. Но я справлялась.

На его лице что-то сломалось.

Не резко.

Тихо.

Как лёд на реке весной.

— Амира…

— Живи, — сказала она. — Это не прощение. Это приказ.

Зеркало погасло.

Цепи ослабли.

Я схватила первую и рванула.

Она лопнула.

Люциан упал вперёд, но ещё две цепи удержали его.

Мира вдруг подбежала ко второй.

— Не трогай! — крикнул он.

Поздно.

Девочка положила ладонь на свет.

Цепь не обожгла её.

Она растаяла.

Мира удивлённо посмотрела на свои пальцы.

— Она меня боится.

Башня завыла.

Не звуком.

Всем пространством.

Третья цепь вспыхнула золотом.

Не башенная.

Тронная.

Серафина.

Первая Королева.

Из зеркал зазвучал её голос:

— Ребёнок остаётся.

Мира прижалась ко мне.

Люциан поднялся на одно колено.

— Элиана, назад.

— Нет.

Золотой свет собрался в фигуру женщины в короне из острых лучей. Лица не было — только сияние, похожее на расплавленную маску.

— Она рождена для печати, — сказала Первая Королева. — Её страх держит трон. Её кровь держит время. Её любовь разрушит всё.

Я крепче прижала Миру.

— Тогда пусть разрушит.

— Ты не понимаешь, что защищаешь.

— Ребёнка.

— Ключ.

— Дочь.

Золотая фигура наклонилась ко мне.

— Если она выйдет, под троном проснётся то, что я удерживала веками.

— Вы удерживали не зло. Вы удерживали власть.

— Без власти мир пожирает слабых.

— Нет. Такие, как вы, называют миром собственный голод.

Золото вспыхнуло.

Меня отбросило назад.

Мира закричала, но я не выпустила её.

Люциан поднял руку, и серебряная магия ударила в золотую фигуру. Он был слаб, едва стоял, но сила в нём всё ещё была страшной.

— Не трогай их.

Первая Королева повернулась к нему.

— Мужчина без сердца снова изображает защитника.

— А мёртвая королева снова притворяется необходимостью.

Она ударила.

Люциан принял удар на себя.

Его отбросило к зеркалам.

Я услышала хруст.

— Люциан!

Он поднял голову.

— Выводи её!

— Вместе!

— Элиана!

— Я сказала вместе!

Мира вдруг вырвалась из моих рук.

— Я могу открыть дверь.

— Нет.

Она посмотрела на меня с такой взрослой печалью, что сердце сжалось.

— Мама, если я не открою, она заберёт его. А потом тебя.

— Я не позволю.

— Ты не всё можешь.

Эти слова должны были принадлежать взрослым.

Не ребёнку.

Не моей дочери.

Я опустилась перед ней на колени.

— Послушай меня. Всю жизнь за тебя решали другие. Хранители. Короли. Проклятия. Страх. Даже я сейчас хочу решить, потому что боюсь потерять тебя. Но я обещала: когда найду, ты сама решишь, подойти ко мне или нет.

Её глаза наполнились слезами.

— Я хочу подойти.

Я протянула руку.

— Тогда иди ко мне. Не к двери. Не к печати. Ко мне.

Она шагнула.

Золотая фигура закричала.

Башня треснула.

Мира вложила свою ладонь в мою.

Тёплую.

Настоящую.

И в этот миг всё изменилось.

Метка детской ладони на моей коже вспыхнула, но не болью. Теплом.

Браслет на запястье раскололся.

Не упал.

Раскрылся.

Из него вырвалась тонкая белая нить и обвила руку Миры.

Потом мою.

Потом потянулась к Люциану.

Он попытался отстраниться.

— Нет.

— Поздно, — сказала я.

Нить коснулась его груди.

Там, где, как говорили, не было сердца.

Люциан вскрикнул.

Зеркала вокруг нас разом показали не прошлое, а настоящее.

Бал в академии.

Студенты танцуют, удерживая музыку.

Рейнар сражается у дверей.

Марта держит Лиру.

Эрик, бледный от потери крови, не выпускает ключ.

Серафина стоит в центре зала, а её тело трещит золотым светом изнутри.

И под всем этим — трон.

Чёрный.

Древний.

С закрытым глазом у основания.

Глаз открылся.

Мира прошептала:

— Она просыпается.

— Кто?

— Не Королева. Та, кого она держала.

Первая Королева вдруг испугалась.

По-настоящему.

Золотая фигура отступила.

— Нельзя.

Я посмотрела на неё.

— Значит, правда была глубже.

Люциан, держась за стену, поднялся.

— Первая Королева не источник проклятия.

— Нет, — сказала Мира. — Она замок.

Тишина рухнула.

Если Первая Королева была замком, то под троном спало нечто, чего боялась даже она.

И моя дочь была ключом.

Не к власти.

К освобождению.

Или гибели.

Башня снова заговорила:

— Один выйдет. Один останется.

Я посмотрела на Люциана.

На Миру.

На золотую фигуру, которая уже не казалась всесильной.

— Нет, — сказала я. — Сегодня выйдут все, кто не пришёл сюда добровольно.

Мира сжала мою руку.

— Я знаю дверь.

Она подняла свободную ладонь.

Зеркальный пол под нами раскрылся кругом.

Не вниз.

Вверх.

Странная вещь: в башне направление не имело значения. Дверь появилась над нами, как люк в небо, за которым звучала музыка бала.

Но до неё было далеко.

Слишком далеко.

Люциан подошёл к нам, шатаясь.

— Я удержу её.

— Кого?

— Королеву.

— Нет.

Он посмотрел на меня с усталой нежностью.

— Ты споришь даже с очевидным.

— А ты слишком быстро предлагаешь себя в жертву.

— Это не жертва. Это задержка.

— Для меня разница существенная.

Мира вдруг сказала:

— Он не останется.

Мы оба посмотрели на неё.

— Я сказала двери: все.

Люциан моргнул.

— Ты сказала двери?

— Она слушает меня.

— Кто?

Мира посмотрела на стены.

— Башня. Ей тоже надоело быть клеткой.

И тогда зеркала начали разворачиваться наружу.

Каждое отражение стало дверью.

В одном — детская.

В другом — бал.

В третьем — коридор академии.

В четвёртом — дворцовая старая башня.

А в последнем — комната, полная детей.

Я перестала дышать.

Дети.

Десятки.

Разных возрастов.

Спящие в стеклянных колыбелях.

Не мёртвые.

Спящие.

Мира посмотрела туда.

— Они ждут, когда их назовут.

Я сделала шаг, но Люциан удержал меня.

— Сейчас не успеем.

— Мы не можем оставить их.

— Если не выйдем, никто не вернётся.

Золотая фигура снова собирала силу.

Первая Королева поднимала корону из света.

— Ребёнок остаётся!

Мира повернулась к ней.

И впервые встала не за меня.

Рядом.

— Я не ребёнок трона.

Голос у неё дрожал, но звучал.

— Я Мира.

Стеклянные колыбели в дальнем отражении вспыхнули.

Одна.

Вторая.

Третья.

Имена начали проступать на стекле.

Не все.

Но некоторые.

Нолан.

Риса.

Эрик.

Лира.

И ещё десятки.

Связанные судьбы.

Украденные линии.

Мира была не единственным ключом.

Она была первой, кто проснулся.

Первая Королева ударила.

Мира подняла руку.

Я подняла свою вместе с ней.

Люциан — свою.

Три силы встретили золото: память, детская кровь и сердце, которое всё ещё билось, хоть и считало себя потерянным.

Золото раскололось.

Дверь над нами распахнулась.

Музыка хлынула вниз.

— Прыгайте! — крикнула Мира.

— Куда?

— Домой!

Люциан схватил меня за руку.

Я схватила Миру.

И мир перевернулся.

Мы падали вверх.

Сквозь свет, зеркала, крики, музыку, треск золота и голоса детей, которые впервые за много лет начинали вспоминать собственные имена.

А потом я ударилась о пол.

Настоящий.

Каменный.

Шумный.

Живой.

Общий зал академии.

Музыка оборвалась на высокой ноте.

Я лежала на полу, прижимая к себе Миру.

Она дышала.

Живая.

Настоящая.

Моя.

Рядом упал Люциан, хрипло выдохнул и попытался подняться, но не смог.

— Все? — спросил он.

Я посмотрела на него и вдруг рассмеялась сквозь слёзы.

— Ты невозможен.

— Это не ответ.

— Все.

Зал замер.

Каждый смотрел на девочку в моих руках.

Рейнар стоял у разбитой колонны.

Окровавленный.

Бледный.

И когда увидел Миру, меч выпал из его руки.

Он сделал один шаг.

Потом остановился.

Не посмел ближе.

Мира посмотрела на него.

Очень долго.

— Это он? — спросила она тихо.

Я закрыла глаза.

— Да.

Рейнар опустился на одно колено.

Не перед наследницей.

Не перед ключом.

Перед дочерью.

— Я не прошу тебя подходить, — сказал он хрипло. — Не прошу прощать. Я просто… я рад, что ты жива.

Мира спряталась ближе ко мне.

Я не заставила её смотреть.

Никогда больше.

Серафина стояла в центре зала неподвижно.

Золотой свет ушёл из её глаз.

Она смотрела на Миру так, будто видела не девочку, а приговор.

— Вы не понимаете, что выпустили, — прошептала она.

Профессор Эш подняла посох.

— Зато мы поняли, кого вы держали.

Хранители начали отступать.

Но академия закрыла двери.

На стенах вспыхнули имена.

И впервые среди них появилось новое:

Мира Вейр.

Дочь Элианы.

Не ключ.

Не наследница трона.

Дочь.

Мира прочитала и заплакала.

Я прижала её к себе.

Люциан, всё ещё лежавший рядом, тихо сказал:

— Хорошая строка.

Я посмотрела на него.

— Ты ранен.

— Это моя привычка.

— Плохая.

— Рабочая.

Я хотела ответить, но не успела.

Пол под Серафиной треснул.

Из трещины поднялся чёрный свет.

Не золотой.

Не академический.

Другой.

Глубже.

Древнее.

Тот самый глаз под троном открылся уже не в видении.

А здесь.

Серафина закричала.

Рейнар бросился к ней, но его отбросило назад.

Мира вцепилась в меня.

— Мама…

— Что?

Она смотрела на трещину.

— Теперь она знает, где я.

Из глубины поднялся голос.

Не женский.

Не мужской.

Не человеческий.

— Верните ключ.

И стены Академии Ночной Короны ответили треском.

Стены Академии Ночной Короны треснули так, будто кто-то огромный сжал замок снаружи и решил проверить, выдержит ли камень память о собственных клятвах.

Из трещины под ногами Серафины поднимался чёрный свет.

Не тьма.

Тьма бывает мягкой. Она прячет, укрывает, ждёт.

Это было другое.

Голод, которому дали форму света.

Мира вцепилась в моё платье обеими руками.

— Мама, оно смотрит.

Я прижала её к себе, заслоняя телом, хотя понимала, как смешно это выглядит перед силой, способной говорить из-под тронов и раскалывать академии.

— Пусть смотрит, — сказала я. — Брать не дам.

Люциан попытался подняться, но его рука подогнулась. На виске у него выступила кровь, губы побелели. Всё же он упрямо встал на одно колено.

— Элиана, отойдите от трещины.

— Я и так не собиралась в неё прыгать.

— Ваш юмор сейчас особенно неуместен.

— Он вообще редко уместен. Но помогает не кричать.

Рейнар поднялся возле разбитой колонны. Меч снова был в его руке. Он смотрел не на меня, не на Миру, а на чёрный разлом под Серафиной.

И впервые я увидела в его лице не королевский гнев.

Ужас.

Настоящий.

Серафина стояла в центре этого света, дрожа всем телом. Гранатовое платье потемнело, будто ткань впитывала не кровь, а ночь. Золото в её глазах исчезло. Теперь она была просто женщиной. Испуганной, бледной, слишком тонкой для той древней силы, которая использовала её, как перчатку.

— Помогите, — прошептала она.

Зал замер.

Даже Хранители.

Серафина подняла глаза на меня.

— Элиана… пожалуйста.

Марта за моей спиной тихо сказала:

— Не верьте ей.

Я не ответила.

Верить Серафине было глупо.

Не видеть, что она сейчас пленница, было удобно.

А удобство слишком часто становилось первым шагом к жестокости.

Чёрный голос повторил:

— Верните ключ.

Мира задрожала.

— Я не ключ.

Я опустилась перед ней на колени, взяла её лицо в ладони.

— Конечно, нет.

— Они все так говорят. А потом смотрят не на меня.

— Я смотрю на тебя.

Она всхлипнула.

— А если из-за меня академия погибнет?

Сердце сжалось.

Вот она, цена материнства: не просто закрыть ребёнка собой, а не позволить ему поверить, что чужой ужас — его вина.

— Послушай меня, Мира. Взрослые любят перекладывать последствия своих преступлений на детей. Это не делает детей виноватыми. Это делает взрослых трусами.

Её губы задрожали.

— Но оно пришло за мной.

— Тогда ему придётся пройти через меня.

— Через нас, — сказал Люциан.

Я обернулась.

Он стоял уже на ногах. Плохо, криво, держась рукой за грудь, но стоял.

Рейнар шагнул ближе.

— И через меня.

Мира посмотрела на него.

Ничего не сказала.

Рейнар принял это молча.

Правильно.

Профессор Эш подняла посох, вокруг гостей и студентов вспыхнул защитный круг.

— Все к дальним стенам! Младших вывести через северный проход!

— Нет! — крикнул Эрик.

Профессор резко обернулась.

— Студент Безродный, это не обсуждается.

Он стоял у двери Часовой башни, бледный, с перевязанной ладонью.

— Если мы уйдём, музыка умрёт. Двери закроются.

Лира поддержала его:

— Он прав. Башня ещё не отпустила всех.

Я посмотрела на зеркало, оставшееся открытым после нашего падения из башни. В нём по-прежнему мерцала комната со стеклянными колыбелями.

Дети.

Не все проснулись.

Не все названы.

Чёрный свет потянулся к зеркалу.

Люциан увидел первым.

— Оно хочет не только Миру.

— Всех ключей, — прошептала профессор Эш.

Серафина вдруг закричала:

— Закройте зеркало! Закройте, иначе оно их почувствует!

Рейнар двинулся к ней.

— Что это?

Она смеялась и плакала одновременно.

— То, что ваша династия кормила, Ваше Величество. То, что Первая Королева пыталась держать голодным, а Хранители — сытым. Вы думали, трон стоит на крови? Нет. Он стоит на пасти.

Хранитель с расколотой маской, лорд Вассен, поднял посох.

— Молчать.

Серафина повернулась к нему.

— Вы проиграли.

— Орден не проигрывает.

— Орден всю жизнь держал дверь, не зная, что замок давно сгнил.

Он ударил её заклинанием.

Серафина рухнула на колени.

Рейнар бросился вперёд, но я опередила его магией. Нить памяти ударила Хранителя в грудь и вырвала из него образ: зал под дворцом, каменный трон, дети в стеклянных колыбелях, старики в масках, подписывающие договоры.

Все увидели.

Весь зал.

Гости закричали.

Вдова Тейна упала на колени.

Нолан прижал волчок к груди.

Риса закрыла серебряный глаз, но видение всё равно отражалось на её лице.

— Вот ваша правда, — сказала я Хранителям. — Больше не спрячете.

Лорд Вассен сорвал остатки маски.

— Правда не спасёт вас.

— Зато уничтожит вас.

Он улыбнулся изуродованным ртом.

— Девочка думает, что миром правят истории. Нет. Миром правят те, кто пережил свидетелей.

Он поднял посох на Марту.

Я не успела.

Рейнар успел.

Меч короля пронзил посох, расколов пустую корону в навершии. Вассена отбросило к стене.

Рейнар посмотрел на Марту.

— Больше нет.

Марта молчала.

Потом едва заметно кивнула.

Не прощение.

Признание поступка.

Иногда это всё, на что человек имеет право.

Чёрный свет усилился.

Пол под Серафиной начал проваливаться, образуя круг. Из глубины тянулись тонкие чёрные нити, похожие на пальцы.

Они искали Миру.

Я подняла дочь на руки.

Она оказалась легче, чем должна была быть в двенадцать лет. Слишком лёгкая. Словно годы в башне не давали ей расти по-настоящему.

Гнев во мне стал тише.

Опаснее.

— Люциан, как закрыть разлом?

Он посмотрел на трещину.

— Нужна печать.

— Какая?

— Та, которую держала Первая Королева.

Профессор Эш побледнела.

— Добровольная королевская кровь, сердце изгнанника или жертва матери.

Я медленно повернулась к ней.

— Повторите.

Она сглотнула.

— В старых текстах было три способа удержать то, что под троном: любовь короля, сердце изгнанника или добровольная жертва матери.

Рейнар сказал сразу:

— Моя кровь.

Люциан одновременно:

— Моё сердце.

Я посмотрела на них обоих.

— Даже не начинайте.

— Элиана, — сказал Рейнар. — Это моя династия.

— Очень жаль, что она вспомнила об ответственности только после того, как потребовалась эффектная смерть.

Люциан шагнул ближе.

— Моё сердце уже связано с печатями. Я могу удержать разлом.

— Ты только что выбрался из башни, где твоя вина пыталась сожрать тебя живьём. Нет.

— Это не вина.

— А что?

— Расчёт.

— У мужчин удивительный талант называть самоуничтожение разумностью.

Мира вдруг тихо сказала:

— Есть четвёртый способ.

Все посмотрели на неё.

Она спряталась ближе ко мне, но продолжила:

— Башня сказала: “Они всегда выбирают смерть, потому что не умеют делиться жизнью”.

Люциан нахмурился.

— Делить печать?

Профессор Эш прошептала:

— Коллективная клятва.

— Что это?

— Очень древняя форма магии. До королей. До тронов. Когда силу удерживает не один жертвующий, а множество добровольно связанных людей.

Рейнар резко сказал:

— Это опасно.

Я посмотрела на него.

— Опаснее, чем приносить детей в жертву вашему трону?

Он замолчал.

Профессор Эш продолжила:

— Такая клятва требует полного согласия. Нельзя принудить. Нельзя подписать вместо другого. Каждый отдаёт часть силы, памяти или жизни, но не умирает, если круг достаточно велик.

Я оглянулась на зал.

Студенты.

Гости.

Изгнанники.

Вдовы.

Маги.

Те, кого королевство годами называло лишними.

Серафина хрипло прошептала:

— Не выйдет. Люди не отдают себя добровольно за чужих детей.

Марта поднялась первой.

— За чужих? Я держала эту девочку в первый день её жизни. Она не чужая.

Лира сделала шаг.

— Я тоже.

Эрик поднял окровавленную ладонь.

— И я.

Риса открыла серебряный глаз.

— И я.

Нолан прижал волчок к груди.

— Моя мать умерла, чтобы я жил. Я могу отдать часть силы, чтобы другие дети проснулись.

Один за другим люди выходили вперёд.

Не все.

Некоторые плакали и оставались у стен. И это тоже было честно.

Но вышло достаточно.

Много.

Больше, чем я могла просить.

Я посмотрела на Миру.

— Ты не обязана.

Она выпрямилась в моих руках.

— Я хочу.

— Ты ребёнок.

— Я та, кого они держали ключом. Я хочу стать дверью.

Слёзы обожгли глаза.

— Ты не должна быть такой смелой.

— Я знаю. Но я всё равно есть.

Рейнар подошёл медленно.

Не к ней.

Ко мне.

— Позволь мне войти в круг.

— Это не искупит.

— Я знаю.

— Это не вернёт ей детство.

— Знаю.

— И не даст тебе права на неё.

Он посмотрел на Миру, но не задержал взгляд, чтобы не давить.

— Я прошу не права. Я прошу долг.

Я ненавидела, что он сказал правильно.

Мира тихо спросила:

— Если он войдёт, ему будет больно?

— Да, — ответил Люциан.

Она посмотрела на Рейнара.

— Тогда пусть.

В зале кто-то резко втянул воздух.

Рейнар склонил голову.

— Как скажешь.

Профессор Эш начала строить круг.

Верна Сол бросила ключи на пол, и они легли по окружности. Ленты с именами сорвались со стен и оплели их серебряными линиями. Студенты и гости встали вокруг разлома.

В центре остались я, Мира, Люциан, Рейнар и Серафина.

Да.

Серафина тоже.

Она всё ещё стояла на коленях у края чёрного света.

Я посмотрела на неё.

— Ты знаешь, что делать?

Она усмехнулась дрожащими губами.

— Хотите взять меня в круг?

— Хочу услышать, войдёшь ли ты сама.

— После всего?

— Именно.

Она смотрела на Миру.

Долго.

— Я ненавидела вас, — сказала она мне. — Сначала потому, что мне приказали. Потом потому, что вы всё ещё любили его, даже когда он не заслуживал. Потом потому, что вашу дочь называли ключом, а меня — сосудом. Мне казалось, если я стану королевой, это будет означать, что я не вещь.

— И?

Серафина горько улыбнулась.

— Оказалось, короны тоже надевают на вещи.

Она протянула руку.

Не мне.

Мире.

— Я не прошу прощения.

Мира смотрела на неё исподлобья.

— И не получишь.

— Знаю.

Серафина опустила руку на ключ у края круга.

— Но я войду.

Чёрный голос из разлома стал громче:

— Ключ принадлежит глубине.

Мира спрыгнула с моих рук и встала рядом.

— У меня есть имя.

Она протянула мне ладонь.

Я взяла её.

Люциан встал слева от меня.

Рейнар — справа от Миры, но на расстоянии.

Серафина — напротив.

Круг замкнулся.

Профессор Эш подняла посох.

— Говорите не титулы. Имена.

Я вдохнула.

— Элиана Вейр.

Мира сжала мою руку.

— Мира Вейр.

Рейнар закрыл глаза.

— Рейнар Арвент.

Люциан сказал:

— Люциан Мор.

Серафина почти прошептала:

— Серафина Лаур.

Потом пошли голоса вокруг.

Лира Сейн.

Эрик Безродный.

Риса Терн.

Нолан Роун.

Марта Вейр.

Магда Эш.

Верна Сол.

Даже Дариан Кроу, хрипло и неохотно, но твёрдо:

— Дариан Кроу.

Имена множились.

Становились стеной.

Не каменной.

Живой.

Разлом взвыл.

Чёрные нити метнулись к Мире, но круг вспыхнул. Каждое имя стало огнём. Не синим. Не золотым. Человеческим.

Тёплым.

Разным.

Несовершенным.

И потому сильным.

Я почувствовала, как из меня уходит что-то.

Не жизнь.

Не вся.

Часть памяти о боли в детской. Самая острая, та, что резала дыхание. Она не исчезла. Просто перестала быть ножом у горла.

Мира ахнула.

— Я больше не слышу башню так громко.

Рейнар согнулся, будто удар пришёлся под рёбра.

Люциан стиснул зубы, но удержал круг.

Серафина закричала, потому что из её тела выходил золотой дым. Первая Королева рвалась прочь, не желая делить печать.

— Нет! — кричал её древний голос. — Власть не делят!

Я посмотрела прямо в золотые глаза, проступившие над Серафиной.

— Поэтому вы и проиграли.

Мира подняла свободную руку.

Все дети в зеркале со стеклянными колыбелями открыли глаза.

Разом.

И назвали себя.

Не вслух.

Но круг услышал.

Десятки имён хлынули через нас, как весенняя река через разбитую плотину.

Разлом под Серафиной сжался.

Чёрный голос ушёл глубже.

— Не навсегда, — прошептал он.

— Значит, встретимся позже, — сказала я.

И круг ударил вниз.

Пол сомкнулся.

Чёрный свет исчез.

Серафина рухнула без сознания.

Люциан упал следом.

Рейнар удержался на ногах только потому, что вцепился в меч.

Мира стояла.

Бледная.

Но стояла.

Зал молчал.

Потом где-то наверху треснуло последнее зеркало.

Комната со стеклянными колыбелями исчезла.

Но на полу перед нами остались маленькие светящиеся следы.

Детские.

Ведущие вглубь академии.

Профессор Эш прошептала:

— Они проснулись.

Я опустилась перед Мирой.

— Ты как?

Она посмотрела на меня.

И впервые улыбнулась.

Осторожно.

Неловко.

По-настоящему.

— Я хочу спать.

Я засмеялась и заплакала одновременно.

— Это лучшее желание за последние три дня.

Рейнар сделал шаг, но остановился.

— Мира…

Она повернулась к нему.

В зале снова стало тихо.

Он опустил меч.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что позволила мне войти в круг.

Она долго смотрела на него.

— Я позволила тебе страдать не за себя.

Рейнар побледнел.

— Да.

— За тех детей.

— Да.

Она кивнула.

— Тогда не потрать это зря.

Он опустил голову.

— Не потрачу.

Сердце сжалось.

Какая страшная вещь — ребёнок, который вынужден говорить с отцом языком приговора.

Люциан закашлялся.

Я резко повернулась.

— Ты должен был лежать спокойно.

— Я лежал. Не понравилось.

Я подошла к нему, помогла сесть.

Он посмотрел на Миру.

— Дверь хорошо слушалась.

Мира серьёзно кивнула.

— Она умнее взрослых.

— Большинство дверей умнее взрослых.

Я неожиданно улыбнулась.

Серафина застонала.

Рейнар сразу насторожился.

— Что с ней?

Профессор Эш проверила её пульс.

— Жива.

— Первая Королева?

Верна Сол подняла один из ключей. Он был расколот, но светился золотой трещиной.

— Не ушла. Ослабла. Часть в ней, часть в печати, часть… возможно, в круге.

— В нас? — спросил Дариан.

— Поздравляю, мастер Кроу, — сказала я устало. — Сегодня вы стали частью древнего проклятия. День у всех сложный.

Он посмотрел на меня с таким несчастным видом, что Лира тихо рассмеялась.

Смех пошёл по залу.

Слабый.

Нервный.

Но живой.

А потом двери Общего зала распахнулись.

Вошёл северный ветер.

И с ним — ворон.

Огромный, чёрный, с серебряным кольцом на лапе.

Он пролетел над залом и уронил письмо прямо перед Рейнаром.

Король поднял его.

Печать была королевская.

Но не его.

Старая.

Печать его покойного отца.

Рейнар сломал её.

Прочитал.

И лицо его стало мёртвым.

— Что там? — спросила я.

Он поднял глаза.

— Приказ, подписанный двенадцать лет назад.

— О чём?

Рейнар посмотрел на Миру.

Потом на меня.

— Если истинная мать пробудится и ребёнок выйдет из башни, король обязан завершить развод кровью.

Мира сжала мою руку.

Я медленно встала.

— Чьей кровью?

Рейнар не ответил.

Но я уже поняла.

Моей.

Или Миры.

За его спиной Серафина открыла глаза и прошептала:

— Теперь он должен выбрать. Дочь или бывшую жену. Таков последний приказ короля.

Слова Серафины упали в зал, как нож, брошенный на мрамор.

Теперь он должен выбрать. Дочь или бывшую жену. Таков последний приказ короля.

Мира сжала мою руку так крепко, что её пальцы побелели.

Рейнар стоял неподвижно, держа письмо покойного отца, и впервые за всё время я увидела, как король не просто теряет власть.

Он терял язык.

— Нет, — сказал он наконец.

Серафина, лежавшая на полу, тихо рассмеялась.

Смех вышел слабым, надорванным, но всё ещё ядовитым.

— Какое знакомое слово. В этой семье его всегда произносят слишком поздно.

Рейнар медленно повернулся к ней.

— Молчи.

— Зачем? Чтобы вы снова сделали вид, будто не слышали приказ?

Мира подняла на меня глаза.

— Мама?

Я опустилась перед ней на колени.

— Всё хорошо.

Люциан, сидевший у разбитой колонны, хрипло произнёс:

— Не лгите ребёнку. Не сейчас.

Я закрыла глаза на миг.

Он был прав.

Ненавижу, когда мужчины правы в самые неподходящие моменты.

Я посмотрела Мире прямо в глаза.

— Всё не хорошо. Но я не позволю им решать за нас.

Она кивнула.

Не как ребёнок, которого успокоили.

Как ребёнок, который слишком рано научился слушать правду.

Профессор Эш подошла к Рейнару.

— Покажите приказ.

Он не сразу отдал письмо.

Пальцы его сжимали бумагу так, будто он мог уничтожить прошлое, просто смяв его в кулаке.

Потом протянул.

Магда Эш развернула лист. Верна Сол подняла один из своих ключей, и над письмом вспыхнуло бледное свечение.

— Печать подлинная, — сказала она.

Дариан Кроу, всё ещё бледный после круга, шагнул ближе.

— Формулировка?

Профессор прочитала:

— “В случае пробуждения истинной матери и выхода первородного ключа из закрытого хранилища, действующий носитель крови Арвент обязан завершить разрыв брачной клятвы через кровь. Если мать сохраняет связь с ребёнком, кровь матери. Если ребёнок сохраняет связь с матерью, кровь ребёнка. Иначе печать под троном признаёт брак действующим, а власть трона — оспоренной”.

В зале повисла тишина.

Потом кто-то из гостей прошептал:

— То есть развод был ложью?

Я поднялась.

Медленно.

Да.

Вот оно.

Не просто предательство.

Не просто украденный ребёнок.

Не просто память, стёртая ради трона.

Развод, которым меня унизили перед всем двором, юридически и магически не существовал.

Рейнар мог кричать приказ. Канцлер мог читать свиток. Двор мог наслаждаться моей казнью без крови.

Но магия брака не признала разрыв.

Потому что Мира была жива.

— Ты знал? — спросила я.

Голос мой прозвучал тихо.

Рейнар поднял глаза.

— Нет.

Серафина усмехнулась.

— Как удобно.

Я не посмотрела на неё.

— Рейнар.

— Я не знал о таком приказе. Клянусь.

Браслет на моём запястье, расколотый после выхода из башни, нагрелся.

Не обжёг.

Просто отозвался.

Ложь бы он не пропустил.

Рейнар говорил правду.

И это не облегчало.

Правда слишком часто приходила в виде нового ужаса.

— Значит, твой отец оставил тебе последнюю ловушку, — сказал Люциан.

Рейнар сжал письмо.

— Моему отцу мало было умереть. Он решил править из могилы.

Серафина поднялась на локте.

— Не только он.

Все посмотрели на неё.

Серафина выглядела изломанной. Без прежнего блеска. Без золотого света в глазах. Платье порвано, волосы выбились, губы побледнели. И всё же в ней оставалась та опасная тонкость придворной женщины, которая даже на руинах знает, куда вонзить слово.

— Приказ писал не старый король, — сказала она. — Он подписал. Текст составили Хранители. А условие предложила Первая Королева.

Профессор Эш нахмурилась.

— Зачем?

Серафина посмотрела на меня.

— Чтобы любая мать стала угрозой сама себе.

Я поняла.

Грудь сжалась от холода.

Если мать просыпается — её нужно убить.

Если ребёнок выбирает мать — ребёнка нужно убить.

Если не убить никого — брак остаётся действующим, трон теряет законность, а печать под ним слабеет.

Идеальная ловушка.

Не для королей.

Для женщин.

Для связи между матерью и ребёнком.

— Значит, выбора нет, — сказала я.

Рейнар резко поднял голову.

— Есть.

— Нет. Выбор “убить меня или Миру” не выбор. Это преступление, переодетое в закон.

Мира шагнула ко мне.

— Я не дам.

— Конечно, не дашь.

— И ты не дашь.

— Нет.

Люциан тяжело поднялся, опираясь на колонну.

— Нужно найти способ признать брак недействительным без крови.

Дариан Кроу нервно рассмеялся.

— Королевские брачные клятвы такого уровня не отменяются словами.

— Спасибо, мастер Кроу, — сказала я. — Ваше умение приносить радость бесценно.

Он кашлянул.

— Я не это имел в виду.

— Очень надеюсь.

Профессор Эш смотрела на письмо.

— Формулировка цепляется за “носителя крови Арвент”. Значит, приказ требует действия Рейнара как наследника линии.

Рейнар сказал:

— Я отказываюсь.

Верна Сол покачала головой.

— Отказ не отменяет приказ. Он просто передаст долг следующему носителю крови, если печать признает ваше уклонение.

Мира побледнела.

— Следующему?

Все замолчали.

Она поняла.

— Мне?

Я схватила её за плечи.

— Нет.

Верна опустила глаза.

— Если магия трона признает Миру наследницей линии Арвент, приказ может попытаться перейти к ней.

Рейнар выругался так, что несколько студентов вздрогнули.

— Этого не будет.

Люциан посмотрел на письмо.

— Тогда нужно не отказаться от приказа. Нужно разрушить основание, на котором он стоит.

— Трон, — сказала я.

Профессор Эш медленно подняла глаза.

— Или брак.

Рейнар замер.

Я почувствовала, как внутри всё стало тихим.

Очень тихим.

Наш брак.

Тот самый, который я вчера считала мёртвым.

Тот, который магия не признала расторгнутым.

Тот, под которым скрыли передачу Миры Хранителям.

Тот, который связал меня не любовью уже давно, а договором, кровью, ложью и украденным ребёнком.

— Как разрушить брак? — спросила я.

Рейнар смотрел на меня, будто я произнесла приговор.

Наверное, так и было.

Профессор Эш ответила осторожно:

— Истинная брачная клятва держится на трёх опорах: имени, крови и добровольном признании связи.

— Добровольном? — я усмехнулась. — Прекрасно. В договоре о передаче ребёнка добровольности было мало.

— Именно, — сказала она.

Люциан выпрямился.

— Если доказать, что одна из ключевых строк была скрыта от невесты, клятва считается осквернённой.

Дариан резко вдохнул.

— Теоретически.

— Сегодня мы любим теорию, — сказала я. — Продолжайте.

Профессор Эш кивнула.

— Осквернённая клятва не расторгается разводом. Она требует суда памяти.

— Где?

Верна Сол ответила:

— В Зале Ректоров.

Я закрыла глаза.

Разумеется.

В этой академии всё важное вело либо в архив, либо к портретам мёртвых ректоров, либо в место, где тебе показывали самую больную правду.

— Что делает суд памяти?

— Показывает момент клятвы таким, каким он был на самом деле, — сказала профессор Эш. — Не по документам. Не по словам. По памяти всех связанных сторон.

— Моя память была стёрта.

— Но теперь пробуждена.

— Рейнар?

Он сказал:

— Я приду.

Слишком быстро.

Я посмотрела на него.

— Ты понимаешь, что суд может показать не то, что тебе хотелось бы помнить?

— Да.

— И не то, что поможет тебе выглядеть лучше?

— Я больше не пытаюсь выглядеть лучше.

Серафина тихо сказала:

— Как благородно.

Рейнар даже не повернулся.

— Ты тоже придёшь.

Она замерла.

— Что?

— Твоя подпись была в договоре, — сказала я. — Ты свидетель.

Серафина усмехнулась.

— Свидетель или обвиняемая?

— Разве одно мешает другому?

Люциан тихо добавил:

— А если в тебе осталась часть Первой Королевы, суд может вытащить и её.

На лице Серафины впервые появилось неподдельное отвращение.

— Вы хотите использовать меня как дверь.

— Как ты использовала мою дочь? — спросила я.

Она не ответила.

Мира стояла рядом со мной, слишком тихая.

Я присела перед ней.

— Ты не обязана идти.

— А если я не пойду, приказ останется?

Я не стала лгать.

— Возможно.

— Тогда пойду.

— Мира…

— Я не хочу, чтобы меня снова защищали так, будто я сплю в стекле. Я проснулась.

Это было больно.

И правильно.

Материнство, оказывается, не только в том, чтобы закрыть ребёнка собой.

Иногда — в том, чтобы не закрывать ему путь к собственной силе.

— Хорошо, — сказала я. — Но рядом со мной.

Она кивнула.

Рейнар смотрел на нас так, словно каждое слово дочери резало его глубже меча.

Пусть.

Некоторые раны полезны, если человек слишком долго ходил невредимым по чужой крови.

Зал начали приводить в порядок.

Гостей отправили в защищённые крылья. Студентов — в общежития, хотя почти никто не хотел уходить. Лира отказалась покидать Миру, заявив, что “после всего произошедшего ребёнку нужен хотя бы кто-то нормальный рядом”. Эрик сказал, что нормальных здесь нет, но он тоже останется. Риса молча встала у двери.

Профессор Эш хотела спорить.

Потом посмотрела на меня.

Я покачала головой.

— Пусть.

— Это не детское зрелище.

— Их детство уже украли взрослые тайны. Пусть хотя бы правду увидят при нас, а не через кошмары.

Она не возразила.

Перед уходом в Зал Ректоров я подошла к Люциану.

Он сидел на скамье у стены, пока Верна Сол накладывала на его грудь удерживающую печать.

— Не делайте такое лицо, — сказал он.

— Какое?

— Будто собираетесь запретить мне идти.

— А если собираюсь?

— Поздно. Я уже решил не слушаться.

— У тебя треснули два ребра.

— Было и хуже.

— Это не аргумент, а признание в плохом жизненном опыте.

Он почти улыбнулся.

— Вам понадобится якорь.

— У меня будет Мира.

— Тем более понадобится ещё один.

Я хотела возразить.

Не смогла.

Правда была в том, что после башни между нами что-то изменилось. Не стало проще. Наоборот.

Но когда Люциан стоял рядом, моя магия памяти не распадалась на крик. Она держала форму.

— Ты можешь идти?

— Нет.

— Тогда…

— Но пойду.

— Невыносимый человек.

— Мы уже это установили.

Я протянула ему руку.

Он посмотрел на неё.

Потом взял.

Коротко.

Осторожно.

И всё равно по коже прошёл жар.

Мира наблюдала за нами слишком внимательно.

— Он тебе нравится? — спросила она.

Я чуть не подавилась воздухом.

Люциан замер.

Рейнар, стоявший неподалёку, стал совершенно неподвижен.

Лира закрыла рот рукой.

Эрик отвернулся, но плечи его подозрительно дрогнули.

Я посмотрела на дочь.

— Сейчас не время.

Мира кивнула с серьёзностью древнего судьи.

— Значит, да, но сложно.

Люциан тихо сказал:

— Умный ребёнок.

— Я не ребёнок.

— Прошу прощения.

— И ты ей тоже нравишься, — добавила Мира.

Теперь уже Люциан выглядел так, будто предпочёл бы вернуться в башню.

В другое время я бы рассмеялась.

Но Рейнар стоял рядом, и воздух между нами стал таким острым, что улыбка умерла, не родившись.

Он ничего не сказал.

И это было лучшее, что он мог сделать.

Зал Ректоров открылся без сопротивления.

Портреты уже ждали.

На этот раз они не переговаривались, не насмешничали, не спорили. Все лица были обращены к центру, где из пола поднялся круглый каменный помост. Вокруг него горели семь чаш с чёрным пламенем.

Сереброволосая ректорша из моего первого испытания заговорила первой:

— Суд памяти требует согласия всех живых участников клятвы.

— Я согласна, — сказала я.

Рейнар шагнул вперёд.

— Я согласен.

Серафина молчала.

Хранители, которых академия удерживала после бала, стояли у стены под печатями. Лорд Вассен смотрел на нас с ненавистью.

— Леди Лаур, — сказала профессор Эш.

Серафина подняла голову.

— А если откажусь?

Люциан ответил:

— Тогда академия решит, что вы сознательно скрываете осквернение клятвы, и оставит вас здесь до тех пор, пока стены не узнают всё сами.

Портрет полного ректора довольно хмыкнул:

— Мы давно не ели придворных тайн.

Серафина побледнела.

— Согласна.

Мира взяла меня за руку.

— А я?

Сереброволосая ректорша смягчилась.

— Ты не участница клятвы. Ты её цена.

Я резко сказала:

— Она не цена.

Портрет посмотрел на меня.

— Тогда докажите.

Круг вспыхнул.

Мы встали на помост.

Я, Рейнар, Серафина.

Мира рядом со мной, но за пределом центральной линии.

Люциан чуть позади — якорь.

Профессор Эш начала заклинание суда.

— Память не судит. Память показывает. Ложь не карается. Ложь раскрывается. Кровь не требует мести. Кровь требует имени.

Чаши вспыхнули.

Мир исчез.

И я снова оказалась в день своей свадьбы.

Не такой, какой помнила.

А настоящей.

Солнце било в витражи дворцового храма. Я стояла в серебряном платье, молодая, счастливая, испуганная. Рейнар рядом был таким же молодым. Не холодным королём. Наследником, ещё не научившимся прятать всё человеческое под камнем.

Он смотрел на меня.

И в его взгляде была любовь.

Я почувствовала это так ясно, что стало больно.

Не потому что хотела вернуть.

Потому что когда-то это было настоящим.

Пусть слабым.

Пусть недостаточным.

Но настоящим.

Молодая я улыбнулась ему.

— Ты нервничаешь? — прошептала она.

— Нет, — соврал молодой Рейнар.

— Ужасно.

— Что?

— Ты уже лжёшь жене.

Он тихо рассмеялся.

Я в настоящем закрыла глаза.

Рейнар рядом со мной в суде памяти тоже смотрел на сцену. Лицо его было почти мёртвым.

Потом появился старый король.

Его внесли в кресле, но слабость тела не делала его слабым. Глаза у него были холодные, ясные, как у хищника, который даже умирая считает чужие горла.

За ним — Ольвен.

Канцлер.

И Серафина.

Совсем молодая.

В сером платье.

Она стояла за колонной, почти незаметная.

— Она была там, — сказала я.

Серафина рядом в настоящем сжала губы.

Свадебная церемония началась.

Клятвы звучали красиво.

До тошноты красиво.

“Делить имя”.

“Делить кровь”.

“Делить будущее”.

Я видела, как молодой Рейнар держит мою руку и верит, что говорит правду.

Потом старый король поднял два пальца.

Ольвен незаметно изменил текст свитка.

Строка появилась на нижнем краю.

Первенец королевской крови передаётся Хранителям Трона до пробуждения истинной матери.

Молодая я её не видела.

Свиток был сложен так, что эта часть лежала под печатью.

Рейнар?

Я повернулась к нему в воспоминании.

Молодой Рейнар смотрел на меня.

Не на свиток.

Не на Ольвена.

На меня.

Он не видел.

Суд памяти дрогнул.

Серафина вдруг вскрикнула.

Её воспоминание ворвалось в сцену.

Она стояла ночью перед старым королём.

— Зачем я нужна на свадьбе? — спрашивала молодая Серафина.

Старый король ответил:

— Чтобы заменить её, когда придёт время.

— А если она родит?

— Тогда ты заберёшь то, что родит.

Молодая Серафина побледнела.

— Я не повитуха.

— Нет. Ты сосуд.

Воспоминание оборвалось.

Серафина в настоящем пошатнулась.

Я не пожалела её.

Но поняла.

Она была не началом зла.

Она была его инструментом, который решил стать хозяйкой чужой боли, потому что свою не смогла вынести.

Суд снова вернул нас к свадьбе.

Мы подписали договор.

Моя подпись.

Рейнара.

Ольвена.

Канцлера.

Скрытая подпись Серафины.

Потом старый король приложил перстень.

И над всем этим возникла тень.

Золотая.

Первая Королева.

Не в теле Серафины ещё. Только в печати.

Она прошептала:

— Связь создана. Ребёнок будет дорогой.

Молодая я ничего не услышала.

Молодой Рейнар тоже.

Но брачная магия услышала.

И в тот миг клятва была осквернена.

Свет рухнул.

Мы вернулись в Зал Ректоров.

Портреты молчали.

Сереброволосая ректорша произнесла:

— Клятва недействительна с момента заключения.

Рейнар закрыл глаза.

Я стояла неподвижно.

Развод, которого не было, оказался не нужен.

Потому что брака, каким я его знала, тоже не было.

Была церемония.

Была любовь, возможно.

Были обещания.

Но под ними с первого дня лежал нож.

— Что это значит для приказа? — спросила я.

Профессор Эш ответила первой:

— Последний приказ короля теряет основание. Рейнар не обязан завершать развод кровью, потому что истинная брачная клятва не была чистой.

Верна Сол подняла ключ.

— Но связь крови с Мирой остаётся.

Мира сжала мою руку.

— Я всё ещё его дочь?

Рейнар вздрогнул.

Я присела перед ней.

— Да.

Она подумала.

— А ты больше не его жена?

Я посмотрела на Рейнара.

Он стоял очень тихо.

Наверное, в этот миг он потерял не власть и не брак.

Он потерял последнюю красивую версию прошлого.

— Нет, — сказала я. — Не его жена.

Мира кивнула.

— Хорошо.

Рейнар принял и это.

Молча.

Серафина вдруг засмеялась.

Мы повернулись к ней.

Она стояла в круге суда, а по её коже снова проступал золотой свет.

— Глупцы, — сказала она чужим голосом. — Вы думаете, сняли цепь? Нет. Вы сняли замок.

Люциан резко шагнул ко мне.

— Назад!

Поздно.

Зал Ректоров треснул.

Портреты закричали.

Из тела Серафины поднялась золотая тень Первой Королевы.

— Чистый брак больше не держит трон. Последний приказ мёртв. Значит, остаётся древнейший закон.

Она повернулась к Мире.

— Кровь первородной наследницы должна занять место под троном.

Рейнар выхватил меч.

Люциан поднял руку.

Я закрыла Миру собой.

Но Первая Королева уже улыбалась.

— Спасибо, Элиана. Ты освободила меня от договора. Теперь я могу забрать ребёнка без условий.

Пол под Мирой раскрылся.

Я схватила дочь за руку.

Она закричала:

— Мама!

И на этот раз вниз потянуло нас обеих.

Падение вниз оказалось падением внутрь.

Я держала Миру за руку так крепко, что боялась сломать ей пальцы, но она держалась не слабее. Вокруг нас не было ни камня, ни воздуха, ни света. Только золотые и чёрные нити, сплетённые в огромную паутину под троном, под академией, под всеми королевскими клятвами, которые когда-либо произносили люди, не собираясь платить за них сами.

— Мама! — крикнула Мира.

— Я здесь!

— Не отпускай!

— Никогда.

Слово вырвалось само.

И сразу стало клятвой.

Нити вокруг вспыхнули.

Где-то далеко, над нами, Люциан крикнул моё имя. Рейнар тоже. Их голоса проскользнули сквозь разлом, но быстро истончились, будто сама глубина не хотела впускать мужские голоса туда, где веками хоронили женские.

Мы упали на чёрный пол.

Не ударились.

Просто оказались стоящими.

Мира прижалась ко мне.

Перед нами тянулся зал, которого не могло существовать. Огромный. Без стен. Без потолка. В центре стоял трон.

Не золотой.

Не королевский.

Чёрный, будто вырезанный из ночи до появления звёзд.

У его подножия был глаз.

Открытый.

Живой.

Он смотрел на Миру.

— Ключ вернулся, — сказал голос.

Я заслонила дочь.

— У неё есть имя.

— Имя — удобная ложь плоти.

— А ты, значит, любишь неудобную правду?

— Я люблю голод.

От этого признания стало легче.

Страшно, но легче.

С чудовищем, которое не притворяется благородством, проще говорить.

За нашими спинами поднялся золотой свет.

Первая Королева возникла на ступенях трона. Высокая, прекрасная, пугающе спокойная. Теперь она была не в теле Серафины. Не тенью. Не голосом.

Она была такой, какой, возможно, стояла перед миром века назад: женщина в короне из тонких лучей, с лицом, высеченным из власти.

— Отойди от ребёнка, Элиана.

— Нет.

— Ты освободила меня от брачного договора. Благодарю.

— Не за что. Я ещё не закончила портить тебе жизнь.

Её губы дрогнули.

— Смешная. Ты думаешь, материнская дерзость сильнее древних законов?

— Нет. Я думаю, древние законы часто писали те, кого никто не бил по рукам вовремя.

Мира тихо спросила:

— Она была королевой?

— Была, — ответила Первая Королева сама. — И останусь, когда твоя мать перестанет мешать.

— Ты боишься меня, — сказала Мира.

Королева замолчала.

Очень ненадолго.

Но я услышала.

Мира тоже.

— Почему? — спросила я.

Глаз у подножия трона моргнул.

Весь зал дрогнул.

— Потому что ребёнок, который знает своё имя, перестаёт быть ключом, — сказал голос из трона.

Первая Королева резко повернулась.

— Молчать.

— Ты удерживала меня веками, женщина-клетка. Но клетка заржавела.

Я посмотрела на неё.

— Значит, ты не охраняла королевство. Ты сторожила это.

— Я спасала мир.

— Сколько детей понадобилось, чтобы мир оценил твою заботу?

Её лицо исказилось.

— Ты ничего не знаешь.

— Тогда расскажи.

— Зачем?

— Потому что иначе расскажет оно.

Глаз под троном расширился.

Королева посмотрела на него.

И впервые я увидела в ней не только власть.

Усталость.

Страх.

И, может быть, память о человеке, которым она была до того, как решила стать необходимостью.

— Когда я взошла на трон, — сказала она, — королевство умирало. Магия рвала детей из утроб. Земля трескалась. Север горел чёрным огнём. Это существо пришло из глубины первой клятвы. Его кормили войнами, жадностью, кровью наследников. Оно хотело выйти.

— И ты заперла его под троном.

— Я связала его собой.

— А потом детьми.

Она резко подняла голову.

— Не сразу.

— Какое утешение.

— Я отдала свою кровь первой.

— Потом закончилась своя?

Она ударила меня взглядом.

— Ты судишь, потому что у тебя был один ребёнок.

Я шагнула к ней.

— Именно поэтому имею право судить.

Мира сжала мою руку.

Первая Королева посмотрела на неё.

— Если оно выйдет, детей не останется вовсе.

Голос из трона засмеялся.

— Ложь удобна, когда в ней есть крошка правды.

Я повернулась к глазу.

— А твоя правда?

— Я не хочу детей.

— Нет?

— Дети были ключами, потому что короны так решили. Мне нужна не девочка.

Глаз переместил взгляд на меня.

— Мне нужна дверь.

Холод прошёл по спине.

— Какая дверь?

Мира прошептала:

— Мама…

Первая Королева улыбнулась.

— Наконец поняла?

Нет.

Не Мира была главным ключом.

Она открывала путь.

Но дверь…

Истинная мать.

Пробуждённая память.

Женщина, которая помнит украденного ребёнка и не соглашается на жертву.

Я.

— Ты хотела, чтобы я вошла сюда, — сказала я.

Глаз не моргнул.

— Ты сама пришла.

— Через ловушки.

— Через любовь. Это надёжнее.

Первая Королева подняла руку.

— Отдай ребёнка мне, Элиана. Я снова закрою печать. Ты будешь жить. Академия будет жить. Королевство тоже.

— А Мира?

— Она уснёт.

Мира прижалась ко мне.

— Нет.

— Не умрёт, — сказала Королева. — Сон мягче смерти.

Я посмотрела на неё.

— Сколько матерей ты убеждала этой фразой?

Она не ответила.

— Сколько?

— Столько, сколько потребовалось.

— Вот поэтому ты проиграешь.

Она рассмеялась.

— Ты всё ещё думаешь, что победа — это спасти всех.

— Нет.

Я подняла Миру за плечи и поставила рядом с собой.

— Победа — это перестать соглашаться, что кого-то обязательно надо отдать.

Зал дрогнул.

Сверху раздался удар.

Потом ещё один.

Голос Рейнара:

— Элиана!

Люциан:

— Держитесь!

Первая Королева резко посмотрела вверх.

— Они не смогут войти.

— Ставлю на то, что ты плохо знаешь упрямых мужчин.

— Они опоздают.

— Один уже опаздывал. Больше не захочет.

Мира вдруг отпустила мою руку и подошла к ступеням трона.

— Мира!

Она обернулась.

— Я не отдамся. Я хочу спросить.

Глаз посмотрел на неё.

— Спрашивай, маленький ключ.

— Если тебе нужна дверь, почему ты говоришь со мной?

— Потому что ты можешь открыть её без смерти.

— Как?

Первая Королева закричала:

— Не слушай!

Мира не отвела взгляда.

Голос из трона стал почти ласковым:

— Назови мать своим домом. Тогда её сердце станет проходом.

Я шагнула к дочери.

— Нет.

Мира побледнела.

— Что будет с ней?

— Она вместит то, что веками держал трон.

— Она умрёт?

— Не сразу.

Это было честно.

Чудовище действительно не притворялось.

Я подошла к Мире и взяла её за руку.

— Даже не думай.

— Но если я не…

— Нет.

— Мама…

— Я только нашла тебя. Не начинай нашу жизнь с попытки меня похоронить.

Она заплакала.

— Я не хочу, чтобы все умерли.

Я обняла её.

— Я тоже. Поэтому будем искать четвёртый путь.

— Какой?

— Ещё не знаю. Но это уже наша семейная традиция.

Сверху снова ударили.

На этот раз потолок, которого не было, треснул серебром.

Люциан.

В трещине мелькнул его голос, его магия, его упрямство.

— Элиана, если вы слышите, отойдите от трона!

Я подняла голову.

— С радостью, если кто-то откроет дверь!

Рейнар крикнул:

— Мира со мной?

Я посмотрела на дочь.

Она смотрела вверх.

— Он спрашивает обо мне?

— Да.

— Зачем?

Горький вопрос.

Я ответила честно:

— Потому что боится за тебя.

Она молчала.

Потом крикнула:

— Я жива!

Наверху наступила тишина.

Короткая.

Такая короткая, что почти незаметная.

Но я знала: Рейнар услышал.

И, возможно, это было первое, что дочь сказала ему не как приговор.

Первая Королева подняла обе руки.

Золотые цепи сорвались со ступеней трона и метнулись к Мире.

Я закрыла её собой.

Цепи обвили меня.

Боль была мгновенной.

Не телесной.

Они тянули память.

Не всю. Самую важную.

Лицо Миры в первый миг после рождения.

Нет.

Я вцепилась в цепи руками.

— Не отдам.

Королева смотрела холодно.

— Отдашь. Все отдают. Память, кровь, детей, любовь. Это и есть власть.

— Нет, — сказал Рейнар за моей спиной.

Он возник из серебряной трещины так внезапно, будто его вышвырнуло само пространство. Упал на одно колено, поднялся, меч в руке.

За ним рухнул Люциан.

Более аккуратно не получилось: он едва удержался на ногах, но всё же умудрился выглядеть раздражённым.

— В следующий раз, — сказал он, — выбирайте бездонные провалы с лестницей.

— Я учту, — выдохнула я.

Рейнар увидел цепи.

Лицо его изменилось.

— Отпусти её.

Первая Королева улыбнулась.

— Наконец-то король пришёл выбирать.

Он шагнул к нам.

— Да.

Я резко посмотрела на него.

— Рейнар.

— Нет, Элиана. На этот раз я договорю.

Он остановился между мной и троном.

— Ты хотела, чтобы я выбрал дочь или жену. Но брака не было. Жены у меня нет.

Я почувствовала, как эти слова ударили по чему-то старому.

Не больно.

Окончательно.

Рейнар посмотрел на Миру.

— А дочь есть.

Мира застыла.

— Я не прошу тебя принять меня, — сказал он. — Не прошу любить. Не прошу даже называть отцом. Но моя кровь участвовала в том, что с тобой сделали. Моя трусость позволила этому случиться. Моя корона защищала тех, кто тебя держал.

Он поднял меч.

— Поэтому сегодня моя кровь будет закрывать дверь. Не твоя.

— Нет! — крикнула Мира.

Я тоже шагнула вперёд, но цепи удержали.

Люциан выругался и бросился к Рейнару, но золотая стена отсекла его.

Первая Королева рассмеялась.

— Как предсказуемо. Король наконец решил стать жертвой.

— Не жертвой, — сказал Рейнар.

Он повернул меч остриём к своей ладони.

— Свидетелем.

И рассёк кожу.

Кровь упала на чёрный пол.

Трон вздрогнул.

Глаз под ним расширился.

— Добровольная королевская кровь, — прошептала Первая Королева.

Рейнар опустился на колено.

Не перед троном.

Перед Мирой.

— Я не отдаю жизнь за тебя, чтобы ты чувствовала долг. Я отдаю кровь, чтобы впервые ничего не взять взамен.

Мира плакала.

— Не надо.

— Надо. Не потому что ты просишь. Потому что я должен был сделать это двенадцать лет назад.

Кровь потекла по полу, складываясь в знак Арвентов.

Но знак изменился.

Солнце в кольце пламени раскололось.

Внутри проявился закрытый глаз.

Академия дотянулась даже сюда.

Люциан поднял руку и ударил серебряной магией по цепям на мне.

— Элиана, сейчас!

Я поняла.

Рейнар отвлёк трон.

Люциан ослабил цепи.

Мира рядом.

Четвёртый путь ещё не найден, но дверь приоткрыта.

Я схватила золотые цепи и вместо того, чтобы рвать, потянула их к себе.

— Что ты делаешь? — крикнул Люциан.

— Забираю свою память обратно.

Цепи вгрызлись в кожу.

Я увидела всё.

Не только детскую.

Годы.

Как Мира росла в башне.

Как Серафина приходила к ней с гранатовыми губами.

Как Хранители называли её ключом.

Как маленькая девочка училась не плакать, потому что стены слушали.

Как она однажды нарисовала мать, лица которой не помнила.

Как подписала рисунок: “Та, которая придёт”.

Я закричала.

Но не отпустила.

Память хлынула в меня, а через меня — в академию, в круг, в живых свидетелей наверху.

Каждый увидел не символ.

Не наследницу.

Не ключ.

Ребёнка.

Миру.

И тогда произошло невозможное.

Зал под троном перестал быть пустым.

В нём появились люди.

Студенты.

Гости.

Марта.

Лира.

Эрик.

Риса.

Нолан.

Профессор Эш.

Не телами.

Памятью.

Свидетельством.

Они стояли вокруг нас, сотни теней живых людей, связанных клятвой, которую мы дали в зале.

Не отдавать.

Голос из трона впервые зарычал.

— Нет.

Люциан улыбнулся кроваво и зло.

— Поздно.

Мира вытерла слёзы.

Потом подошла к Рейнару.

Он поднял на неё глаза.

Она положила маленькую ладонь на его окровавленную руку.

— Не умирай, — сказала она. — Мне ещё надо решить, что с тобой делать.

Рейнар сломался.

Не телом.

Лицом.

Гордостью.

Всем, что держал.

— Как скажешь, — прошептал он.

Я вырвала цепи из трона.

Они лопнули.

Первая Королева закричала.

Глаз под троном закрылся.

Не навсегда.

Я это чувствовала.

Но теперь он не смотрел на Миру.

Зал начал рушиться.

Люциан схватил меня за руку.

— Уходим!

— С удовольствием!

Рейнар поднялся, пошатнулся.

Мира подставила ему плечо, хотя была вдвое меньше.

Он не опёрся.

Но увидел.

И это было важно.

Серебряная трещина раскрылась снова.

Мы бросились к ней.

Первая Королева стояла у трона, теряя золотой свет. Она уже не была всесильной. Но и побеждённой не была.

— Ты думаешь, спасла дочь? — сказала она мне.

Я остановилась на полшага.

— Да.

— Ты сделала хуже. Теперь она не ключ. Теперь она наследница академии.

Мира замерла.

Люциан сжал мою руку.

— Не слушай.

Но я слушала.

Потому что некоторые проклятия побеждаются только тогда, когда их дослушивают до конца.

Первая Королева улыбнулась.

— Академия выбрала тебя, Элиана. Но после сегодняшнего она будет ждать её.

Пол раскололся.

Люциан дёрнул меня в трещину.

Мы вывалились обратно в Зал Ректоров.

Портреты кричали.

Чаши гасли.

Серафина лежала без сознания в круге.

Рейнар упал на камень, кровь из его ладони не останавливалась.

Мира рухнула рядом со мной.

Я прижала её к себе.

— Всё. Мы вышли.

Она посмотрела на меня.

— Я наследница академии?

Я не знала, что ответить.

И тогда стены Ночной Короны сами ответили.

Они склонились.

Не буквально.

Но каждый камень, каждая арка, каждый портрет повернулись к Мире.

И голос академии произнёс:

— Маленькая ректорша.

Мира побледнела.

Я обняла её крепче.

— Нет, — сказала я в стены. — Даже не думай.

Академия молчала.

Но я чувствовала её ожидание.

Как дыхание зверя у двери.

Академия назвала Миру маленькой ректоршей.

И весь мир на мгновение стал слишком тихим.

Тишина бывает разной. Есть тишина после крика, когда воздух ещё помнит боль. Есть тишина перед бурей, когда даже свечи горят осторожнее. А есть тишина приговора, когда сказанное уже нельзя забрать обратно.

Мира стояла в Зале Ректоров, бледная, с растрёпанными волосами, в порванной ночной рубашке, которая за последние часы пережила больше магии, чем иные королевские мантии за века. Она смотрела на стены академии так, будто те только что протянули к ней руки.

— Я не хочу, — сказала она.

Голос её был тихим.

Но академия услышала.

Портреты прошлых ректоров молчали. Даже самый язвительный, полный ректор в синей мантии, который обычно находил повод вставить слово, теперь смотрел в сторону, будто ему впервые стало стыдно за стены, в которых он застрял после смерти.

Я встала перед Мирой.

— Она ребёнок.

Сереброволосая ректорша на портрете медленно произнесла:

— Академия не выбирает возраст. Она выбирает связь.

— Тогда пусть перевыберет.

— Так не бывает.

— Удивительно, как часто люди и проклятые здания говорят мне это перед тем, как я делаю наоборот.

Люциан, сидевший у колонны и прижимавший руку к груди, тихо усмехнулся.

— Не спорьте со зданием слишком громко. Оно впечатлительное.

— Пусть впечатляется.

Рейнар стоял у стены, пока Верна Сол перевязывала ему ладонь. Кровь всё ещё проступала сквозь ткань, но он будто не замечал боли. Его взгляд был прикован к Мире.

Не жадно.

Не властно.

Осторожно.

Так смотрит человек на огонь, у которого уже однажды сжёг дом.

— Если академия требует ректора, — сказал он, — пусть требует меня.

Я резко посмотрела на него.

— Нет.

— Элиана…

— Нет.

— Это моя кровь открыла часть печати. Мой род привёл к этому.

— И поэтому ты снова решил броситься в жертвенную яму первым?

Он замолчал.

Люциан поднял голову.

— Честно говоря, я впервые согласен с королём только в том, что академии нужна замена.

— Ты тоже нет, — сказала я.

— Я ещё ничего не предложил.

— Но собирался.

— Возможно.

— Тогда заранее нет.

Мира посмотрела с меня на Люциана, потом на Рейнара.

— Почему взрослые всё время хотят умереть вместо того, чтобы решить задачу?

Лира, стоявшая у входа, всхлипнула и прикрыла рот ладонью.

Эрик буркнул:

— Потому что взрослые плохо учились.

Мира кивнула.

— Заметно.

И в этом коротком, почти детском обмене было столько нормальной жизни, что у меня защипало глаза.

Но Ночная Корона не дала нам даже минуты.

Пол Зала Ректоров дрогнул.

Чёрные чаши, погасшие после суда памяти, вспыхнули снова. На этот раз огонь был не синим и не золотым. Белый. Холодный. Ровный.

Голос академии прошёл по стенам:

— Печать ослабла. Ректор должен удержать сердце.

— Какое сердце? — спросила я.

Профессор Эш побледнела.

— Сердце академии.

— Разумеется. У нас ведь был слишком спокойный вечер.

Верна Сол выронила один ключ.

Он ударился о камень и раскололся.

— Сердце не открывалось семьдесят лет.

Дариан Кроу, который выглядел так, будто уже несколько раз пожалел о своей профессии, хрипло сказал:

— Потому что его открытие означает, что академия готовится либо к возрождению, либо к гибели.

— Как приятно, что вариантов всего два, — сказала я.

Портрет сереброволосой ректорши продолжил:

— Нынешняя ректорша связана с академией через боль, память и защиту. Но после возвращения ребёнка появилась вторая связь. Наследственная. Глубже. Академия чувствует её как продолжение.

— Она не продолжение. Она Мира.

— Для тебя — да. Для магии — не только.

Мира сжала мою руку.

Я почувствовала, как она дрожит.

И ярость во мне стала такой ясной, что даже боль от предыдущих заклинаний отступила.

— Послушайте внимательно, — сказала я портретам и стенам. — Мне всё равно, какие у вас древние правила, какие связи вы чувствуете и сколько ректоров умерло, потому что послушно соглашались стать подпорками для камня. Моя дочь не будет вашей платой.

Академия ответила низким гулом.

Не угрозой.

Болью.

Это меня остановило.

Я услышала не приказ.

Страх.

Здание боялось.

Проклятое, древнее, жестокое место, пожиравшее ректоров и говорившее через иней, боялось так же, как мои студенты. Как Мира. Как я.

— Оно тоже умирает, — сказала Лира тихо.

Все повернулись к ней.

Она смутилась, но продолжила:

— Простите. Я просто… чувствую. После круга. Стены дрожат не от злости. Им больно.

Профессор Эш посмотрела на неё внимательнее.

— У тебя отклик?

Лира коснулась шрама у виска.

— Наверное. Раньше я слышала только зеркала. Теперь ещё камень.

Эрик нахмурился.

— Почему ты не говорила?

— Потому что ты всё время делаешь лицо, будто хочешь ударить любую плохую новость.

— Я не…

— Делаешь.

Риса сухо добавила:

— Делает.

Мира тихо сказала:

— Академия не хочет меня съесть.

Я опустилась перед ней.

— Нет. Но хотеть и не сделать — разные вещи.

Она посмотрела на портреты.

— Она хочет, чтобы я помогла.

Сереброволосая ректорша склонила голову.

— Да, маленькая.

— Не называйте меня маленькой.

— Прости. Мира.

Дочь выпрямилась.

— Если я помогу, я стану ректоршей?

Портреты молчали.

Академия ответила сама:

— Если примешь сердце.

— А если нет?

Стены скрипнули.

— Тогда сердце погаснет.

Профессор Эш закрыла глаза.

— Если сердце академии погаснет, печати на архивах, башнях и зеркальных хранилищах рухнут. Всё, что мы удерживали, выйдет.

— Включая детей в стеклянных колыбелях? — спросила я.

— Да.

Люциан тихо сказал:

— И то, что под троном, найдёт дорогу через трещины.

И вот она.

Та самая ловушка, только в новой одежде.

Не “выбери мать или дочь”.

Не “отдай ребёнка или умри”.

Теперь мягче. Умнее.

Если Мира не поможет, пострадают другие дети.

А ребёнок, который слишком долго был ключом, легко поверит, что снова обязан открыть чужую дверь.

Я встала.

— Тогда приму сердце я.

Академия молчала.

Потом чаши вспыхнули сильнее.

— Ты уже связана.

— Тем лучше.

— Ты не наследуешь после себя.

— Я не собираюсь умирать.

Люциан хмыкнул.

— Прекрасная новость. Запишите кто-нибудь.

Я не посмотрела на него.

— Что требуется?

Профессор Эш резко шагнула ко мне.

— Нет. Сердце академии не принимают из упрямства.

— А из чего? Из желания умереть красиво? Мы это уже обсудили, не подходит.

— Сердце — не должность. Оно показывает все узлы проклятия сразу. Все смерти ректоров. Все закрытые двери. Все голоса архивов. Даже взрослый маг может не выдержать.

— Значит, взрослый маг не пойдёт один.

Мира подняла голову.

— Я пойду с тобой.

— Нет.

Она посмотрела на меня так, как я, наверное, смотрела на Рейнара в брачном зале.

С болью от того, что за неё опять решили.

— Мама.

Одно слово.

И я поняла.

Если запрещу сейчас, даже из любви, я положу первый камень в ту же стену, из которой пыталась её вытащить.

Я медленно выдохнула.

— Не вместо меня.

— Рядом.

— Не как жертва.

— Как я.

— Если станет больно…

— Я скажу.

— Если захочешь остановиться…

— Скажу.

— Если академия попытается взять больше…

— Ты её ударишь.

— Обязательно.

Мира впервые за долгое время улыбнулась почти по-детски.

— Тогда я не боюсь.

— А я боюсь.

— Знаю.

Она обняла меня.

Быстро.

Крепко.

И отпустила сама.

Рейнар смотрел на нас так, будто учился чему-то, чему должен был научиться двенадцать лет назад: любовь не всегда удерживает. Иногда она стоит рядом, пока тот, кого любишь, делает страшный шаг сам.

Путь к Сердцу Академии открылся в бывшем Зале Ректоров.

Одна из стен просто исчезла.

За ней была лестница вниз, но не такая, как к архивам. Белая. Словно вырезанная из кости или луны. Каждая ступень светилась изнутри.

Профессор Эш, Верна Сол и Дариан остались у входа, чтобы удерживать внешний круг. Лира, Эрик и Риса требовали идти, но я велела им остаться с Мартой и студентами.

Эрик возмутился.

— Я знаю башни.

— А это не башня.

— Я могу пригодиться.

— Ты уже пригодился настолько, что имеешь право посидеть и не истекать кровью.

— Это несправедливо.

Мира серьёзно сказала:

— Ты нужен наверху. Если мы потеряем дорогу, кто-то должен будет открыть дверь обратно.

Эрик сразу выпрямился.

— Тогда да. Я остаюсь не потому, что ранен, а потому что нужен.

Лира закатила глаза.

— Конечно.

Риса протянула Мире свою повязку.

— Возьми.

— Зачем?

— Если увидишь слишком много, закрой один глаз. Иногда половина ужаса лучше всего.

Мира приняла повязку так, будто это был королевский дар.

— Спасибо.

Рейнар подошёл ко мне.

— Я пойду.

— Нет.

— Элиана…

— Это не твой бой.

— Всё это мой бой.

— Нет. Не весь. В этом и была твоя ошибка. Ты думал, раз ты король, всё либо твоё, либо против тебя.

Он принял удар.

— Тогда чей?

Я посмотрела на лестницу.

— Мой. Миры. Академии. Тех, кто жил здесь после того, как корона сделала вид, будто их нет.

Он медленно кивнул.

— Тогда я останусь держать вход.

— Хорошее начало.

Он хотел сказать что-то ещё, но Мира подошла к нему сама.

Маленький шаг.

Но для него, кажется, это было целое королевство.

— Не уходи, — сказала она.

Рейнар побледнел.

— Не уйду.

— Я не простила.

— Знаю.

— Просто… когда мы вернёмся, я хочу, чтобы ты был здесь.

Он опустился на одно колено, чтобы не смотреть на неё сверху.

— Я буду.

— Не обещай красиво. Просто будь.

Его лицо дрогнуло.

— Буду.

Мира кивнула и вернулась ко мне.

Люциан стоял у лестницы, мрачный, бледный и явно неспособный пройти больше десяти шагов без того, чтобы не рухнуть.

— Ты остаёшься, — сказала я.

— Нет.

— У тебя вид человека, которого даже лестница сочтёт лёгкой добычей.

— Я был в Сердце Академии.

Профессор Эш резко повернулась.

— Что?

Люциан поморщился.

— Ненавижу, когда говорю лишнее.

— Когда? — спросила я.

— После Амиры. Я пытался использовать сердце, чтобы вернуть её память из печати.

— И?

— Оно взяло моё.

Тишина.

Я вдруг поняла, почему академия говорила о сердце с такой осторожностью.

— Ты оставил часть себя там.

— Да.

— Поэтому ты нужен.

— К сожалению, да.

— Ты можешь погибнуть.

— Вы тоже. Но почему-то вас это редко останавливает.

Мира посмотрела на него:

— Ты боишься?

Люциан ответил не сразу.

— Да.

— Хорошо. Мама говорит, те, кто не боится, первые сходят с ума.

— Ваша мама иногда права.

— Часто, — сказала я.

Он почти улыбнулся.

Мы пошли вниз втроём.

Я держала Миру за левую руку.

Люциан шёл справа, не касаясь меня, но я чувствовала его рядом так же ясно, как собственное дыхание.

Лестница была длинной.

Слишком длинной.

По мере спуска стены вокруг менялись. Сначала это был камень. Потом стекло. Потом дерево. Потом что-то похожее на живую ткань, сквозь которую просвечивали воспоминания.

Я видела ректоров.

Первую — молодую женщину в простой мантии, которая строила академию не как тюрьму, а как убежище. Детей, сидящих на полу с книгами. Смех. Снег за окнами. Тёплый хлеб в трапезной.

Потом войну.

Короли начали присылать “опасных” детей. Потом “неудобных”. Потом тех, кого нужно было спрятать. Академия принимала, потому что иначе их убили бы.

Затем пришли Хранители.

С договорами.

С печатями.

С улыбками людей, которые называют похищение защитой.

Ректоры сопротивлялись.

Умирали.

Один за другим.

И академия, чтобы выжить, начала брать плату.

Сначала у ректоров.

Потом у стен.

Потом у самой себя.

— Она не была злой, — прошептала Мира.

— Нет, — сказал Люциан. — Злой её сделали люди, которые слишком долго пользовались её добротой.

Он сказал это так, будто говорил не только об академии.

Я посмотрела на него.

— Поэтому сердце взяло твою память?

— Я пришёл к нему с требованием.

— Что требовал?

Он молчал.

— Люциан.

— Вернуть Амиру хотя бы на один час.

Мира тихо ахнула.

— И оно?

— Дало мне её голос.

— А забрало?

— День, когда я понял, что люблю её.

Я остановилась.

— Ты не помнишь?

— Я знаю факт. Не чувство.

Боль в его голосе была почти незаметна.

Но теперь я слышала такие вещи лучше.

— Поэтому вина осталась, а любовь…

— Стала пустым местом, — сказал он. — Очень удобным для наказания.

Мира посмотрела на него с детской прямотой:

— Это нечестно.

Люциан моргнул.

Потом тихо ответил:

— Да.

Лестница закончилась.

Перед нами было сердце.

Не орган.

Не камень.

Не кристалл.

Огромный зал, в центре которого в воздухе висела тёмная сфера, пронизанная тысячами нитей. Они уходили во все стороны: к архивам, башням, общежитиям, портретам, зеркалам, студентам, мёртвым ректорам, запертым детям, трону под дворцом.

Сфера билась.

Медленно.

Неровно.

Как сердце существа, которое слишком долго выживало на боли.

Когда мы вошли, все нити повернулись к Мире.

Я шагнула перед ней.

— Даже не думай.

Сфера дрогнула.

Внутри неё проступил голос:

— Ректор.

— Я здесь.

— Наследница.

Мира сжала мою руку.

— Я здесь. Но я не ваша.

Сфера замерла.

Люциан тихо сказал:

— Хороший ответ.

Из глубины сферы вытянулась серебряная нить.

К Люциану.

Он побледнел.

— Вот и ты.

Нить коснулась его груди.

Я почувствовала, как он напрягся всем телом.

— Люциан?

— Всё в порядке.

— Врёшь.

— Да.

Я протянула руку, но он покачал головой.

— Не мешайте. Это старый долг.

Сфера показала Амиру.

Не башенную иллюзию.

Настоящее воспоминание, которое Люциан потерял.

Сад под дождём. Молодой Люциан, ещё не такой холодный. Амира в зелёном плаще, смеётся, потому что он промок до нитки и всё равно пытается выглядеть грозно.

— Ты невозможен, — говорит она.

— Полезное качество.

— Нет. Утомительное.

— Тогда почему улыбаешься?

Она подходит ближе.

— Потому что люблю утомительные вещи.

Молодой Люциан замирает.

И в этот миг понимает.

Не говорит.

Не целует.

Просто смотрит так, будто весь мир вдруг стал меньше одного лица.

Сфера погасла.

Люциан пошатнулся.

Я поймала его за руку.

На этот раз он не отстранился.

Он закрыл глаза.

— Я вспомнил.

Мира улыбнулась.

— Хорошее воспоминание?

Он долго молчал.

— Очень больное.

— Значит, хорошее, — сказала она. — Плохие не болят так честно.

Я сжала его руку.

Он открыл глаза и посмотрел на меня.

В этом взгляде стало больше живого.

И это было опаснее всех его прежних тайн.

Сфера снова ударила.

Теперь в меня.

Я увидела возможное будущее.

Мира взрослая, в чёрной мантии ректорши, стоит одна в разрушенной академии.

Люциан мёртв у её ног.

Рейнар безумный, с короной в руках, повторяет её имя.

Я — на троне из чёрного камня, с золотыми глазами Первой Королевы.

Я отшатнулась.

— Нет.

Сфера прошептала:

— Возможность.

— Ложь.

— Возможность.

Мира испуганно посмотрела на меня.

— Что ты увидела?

Я не могла сказать.

Не ей.

Не сейчас.

Люциан понял по лицу.

— Сердце показывает не судьбу. Только страхи, у которых есть дорога.

— Как закрыть дорогу?

— Выбрать другую.

Сфера раскрылась.

Внутри была маленькая пустота в форме ладони.

Детской.

— Наследница должна коснуться, — сказал голос.

— Нет, — сказала я.

Мира посмотрела на пустоту.

— Если я коснусь, что будет?

— Связь укрепится.

— Я стану ректоршей?

— Когда придёт время.

— А сейчас?

— Сейчас сердце выживет.

Я шагнула вперёд.

— А если коснусь я?

— Ты удержишь сердце. Но не исцелишь наследственную трещину.

— Значит, нужно обеим, — сказала Мира.

Я медленно повернулась к ней.

Она смотрела не испуганно.

Серьёзно.

— Ты сказала: рядом.

Я закрыла глаза.

Вот она, цена моих собственных слов.

Учить ребёнка свободе и не отнимать её, когда свобода делает страшный выбор.

— Рядом, — сказала я.

Мы подошли к сфере.

Люциан встал за нами, положив руку на моё плечо.

— Я удержу якорь.

— Ты еле стоишь.

— Очень вдохновляющее доверие.

— Это забота.

— У вас она звучит как обвинение.

— Привыкай.

Мира положила ладонь первой.

Я — поверх её руки.

Сердце академии остановилось.

Потом ударило.

Раз.

И весь замок закричал.

Не от боли.

От возвращения.

Я увидела детей в стеклянных колыбелях. Их имена вспыхивали одно за другим. Где-то в верхних залах студенты падали на колени, вспоминая матерей, отцов, дома. Архивы открывались. Запертые письма летели из стен. Портреты ректоров плакали чёрными слезами.

Сердце билось быстрее.

Мира закричала.

Я попыталась отдёрнуть её руку, но она удержала.

— Нет! Я могу!

— Мира!

— Я не одна!

Она была права.

Нити круга, созданного в Общем зале, вспыхнули вокруг нас. Лира. Эрик. Риса. Нолан. Марта. Профессор Эш. Верна. Даже Дариан.

Рейнар.

Его кровь снова загорелась на одной из нитей.

Сердце взяло не одну Миру.

Не одну меня.

Всех, кто согласился помнить.

Трещина в сфере начала затягиваться.

А потом среди нитей появилась золотая.

Первая Королева.

Она вошла в сердце через старую печать.

Её голос прошептал:

— Ты открыла дверь, Элиана.

Изнутри сферы показался чёрный глаз.

Тот, под троном.

Он нашёл нас.

Люциан резко обнял меня и Миру, закрывая собой.

— Назад!

Но отступать было некуда.

Сфера раскрылась шире.

И чёрный глаз посмотрел прямо через Миру.

Она перестала кричать.

Стала неподвижной.

Слишком неподвижной.

— Мира? — прошептала я.

Она повернула ко мне лицо.

Глаза у неё были полностью чёрными.

И чужой голос сказал её губами:

— Теперь я знаю дорогу к ректорскому сердцу.

Чужой голос прозвучал губами моей дочери.

— Теперь я знаю дорогу к ректорскому сердцу.

Мир остановился.

Не образно. По-настоящему.

Сфера Сердца Академии перестала биться. Нити, тянувшиеся к архивам, башням, студентам и зеркалам, замерли в воздухе, как волосы под водой. Даже Люциан, державший меня за плечи, будто окаменел на одно дыхание.

А потом Мира улыбнулась.

Не своей улыбкой.

Маленькое лицо стало чужим, и от этого во мне поднялось такое животное, тёмное, дикое чувство, что магия памяти едва не разорвала зал изнутри.

— Уйди из неё, — сказала я.

Голос вышел тихим.

Слишком тихим.

Чёрные глаза Миры посмотрели на меня с любопытством.

— Ты всё ещё говоришь так, будто здесь кто-то обязан слушаться.

— Ты в теле моего ребёнка.

— Она открыла дверь.

— Она ребёнок.

— Она наследница.

— Она Мира.

Слово ударило по Сердцу Академии, как молот.

Одна нить дрогнула.

Потом вторая.

Чужой голос на миг осёкся.

Люциан рядом со мной хрипло сказал:

— Имя держит её. Повторяйте.

Я сделала шаг к дочери.

— Мира.

Чёрные глаза сузились.

— Не называй.

— Мира Вейр.

Сфера дёрнулась.

— Моя дочь.

Пол под ногами пошёл трещинами.

Чужое внутри неё зарычало:

— Она ключ.

— Нет.

Я протянула руку.

— Она девочка, которая боится темноты, но всё равно спорит с башнями. Она рисовала мать, лица которой не помнила. Она сказала двери открыть всех. Она держала мою руку, когда взрослые снова пытались решить за неё.

Чёрная тьма в её глазах вспыхнула.

— Замолчи.

— Она любит живые голоса, потому что слишком долго слышала стены. Она не твоя дорога. Не твой сосуд. Не твоя наследница.

Я подошла совсем близко.

— Мира, слышишь меня? Вернись.

На миг её губы дрогнули.

Совсем чуть-чуть.

И потом я услышала настоящий голос дочери.

Слабый.

Далёкий.

— Мама?

Я схватила её за плечи.

Чужая сила ударила через неё в меня.

Боль прошла по рукам, как чёрное пламя. Сердце Академии снова забилось, но неправильно: каждый удар будто открывал перед тварью под троном новый проход.

Люциан схватил нас обеих, вплетая серебряную магию в мою.

— Не отпускайте её!

— Не собиралась!

— Тогда держите крепче!

— Ты правда считаешь, что сейчас время советов?

— Я нервничаю, когда древняя бездна говорит через ребёнка!

Даже в аду он умудрялся раздражать.

И это почему-то помогло.

Я удержалась.

Мира закричала.

На этот раз своим голосом.

Чёрные глаза залились слезами.

— Мама, оно тянет!

— Ко мне смотри!

— Больно!

— Знаю, милая. Знаю. Держись за мой голос.

— Я боюсь!

— Я тоже.

— Ты?

— Очень.

Она всхлипнула.

— Но ты же ректорша.

— Ректорши тоже боятся. Просто иногда делают вид, что заняты.

Люциан за моей спиной тихо выдохнул:

— Сейчас она шутит с одержимым ребёнком.

— Не мешай воспитательному процессу.

Мира всхлипнула сквозь боль.

И в этом всхлипе было что-то её.

Настоящее.

Чёрная тьма отступила на половину взгляда.

Я почувствовала проход. Тонкий, как игла. Между чужой силой и дочерью.

— Сердце, — сказала я академии. — Если ты слышишь, закрывайся.

Сфера ответила:

— Наследница открыла.

— Наследница передумала.

— Связь создана.

— Тогда режь связь через меня.

Люциан резко сжал моё плечо.

— Нет.

— Молчи.

— Даже не мечтай.

— Люциан.

— Вы не станете мостом для твари, которую мы только что пытались запереть.

— А предлагаешь?

Он посмотрел на Миру.

Потом на сферу.

Потом сказал то, чего я боялась:

— Нужно вынуть из неё путь и отдать пустому сосуду.

— Какому?

Ответ пришёл сам.

В памяти всплыло лицо Серафины, лежащей в Зале Ректоров после выхода Первой Королевы.

Сосуд.

Женщина, которую всю жизнь готовили быть вместилищем чужой власти.

Я похолодела.

— Нет.

— Это единственный вариант.

— Она умрёт.

— Возможно.

— Люциан.

— Я знаю.

Мира закричала снова.

Чёрный голос рванулся наружу:

— Поздно.

Сфера Сердца раскрылась шире.

Я увидела наверху Общий зал. Люди всё ещё держали круг, но нити начали чернеть. Лира упала на колени. Эрик кричал, схватившись за ключ. Риса закрыла серебряный глаз, из которого текла кровь. Рейнар стоял у входа в Зал Ректоров и бился с невидимой преградой, пытаясь прорваться к нам.

Он не мог.

Потому что Сердце закрылось.

Мы были внутри.

С тварью.

С Мирой.

С выбором, который снова пах смертью.

Нет.

Хватит.

Я отпустила одну руку Миры и ударила ладонью по сфере.

— Слушай меня, Ночная Корона.

Сердце дрогнуло.

— Ты веками брала ректоров по одному. Сжигала, ломала, запирала, потому что тебе говорили: кто-то должен платить. Но вчера мы доказали другое. Печать можно держать кругом. Не жертвой.

Люциан понял.

— Элиана…

— Мы не отдадим Серафину вместо Миры. Не отдадим меня. Не отдадим тебя. Не отдадим никого одного.

Чёрный голос засмеялся.

— Тогда я возьму всех.

— Попробуй.

Я подняла метку.

— Открывай круг.

— Сердце закрыто.

— Я ректорша.

— Наследница открыла глубину.

— А я приказываю открыть людей.

Сфера не ответила.

Я наклонилась ближе.

— Ночная Корона, если ты снова выберешь страх, ты останешься тюрьмой. Если выберешь нас — станешь академией.

Тишина.

Потом сердце ударило.

Раз.

И где-то наверху распахнулись все двери.

Я почувствовала их.

Лиру.

Эрика.

Рису.

Нолана.

Марту.

Профессор Эш.

Верну.

Даже Дариана, который ругался так мысленно, что академия, наверное, покраснела бы, умей она краснеть.

Рейнара.

Его кровь горела ярче остальных.

Круг снова ожил.

— Назовите её! — крикнула я в Сердце, и мой голос ушёл по нитям наверх. — Назовите Миру!

Сначала ответила Лира:

— Мира Вейр!

Потом Эрик:

— Мира, которая открыла дверь!

Риса:

— Мира, не ключ!

Нолан:

— Мира, наша маленькая ректорша!

Я чуть не задохнулась от этого, но Мира вдруг засмеялась сквозь слёзы.

— Я же сказала не называть меня маленькой…

Рейнаров голос пришёл последним.

Хриплый.

Сломанный.

— Мира. Моя дочь. Свободная.

Чёрные глаза Миры вспыхнули.

Тьма взвыла.

Имя стало стеной.

Сердце Академии ударило во второй раз.

Люциан поднял руку и вонзил серебряную магию в тёмную нить, ведущую от Миры к глубине.

— Сейчас!

Я обняла дочь и потянула.

Не телом.

Памятью.

Я тянула её из башни. Из стеклянной колыбели. Из слов “ключ”, “наследница”, “сосуд”. Из всех чужих имён, которые на неё навесили.

И она пошла.

Медленно.

С болью.

Но пошла.

Чёрная тьма вырвалась из её глаз.

Сфера Сердца раскрылась пастью.

Тьма метнулась к ней.

И в этот момент между ними встала Серафина.

Не телом.

Памятью.

Её образ возник в Сердце Академии: бледная, в разорванном гранатовом платье, с лицом женщины, которая слишком долго была чужим инструментом и наконец устала.

— Нет, — сказала она.

Я застыла.

— Серафина?

Она посмотрела на меня.

— Я не прошу прощения.

— Тогда зачем ты здесь?

— Потому что не хочу, чтобы меня использовали даже после того, как я проиграла.

Тьма ударила в неё.

Серафина вскрикнула, но устояла.

Люциан прошептал:

— Она сама открылась как сосуд.

— Она умрёт?

— Если одна — да.

Я шагнула к ней.

Люциан попытался удержать.

— Элиана!

— Я сказала: никто один.

Я протянула руку Серафине.

Она смотрела недоверчиво.

— После всего?

— После всего.

— Ты ненавидишь меня.

— Да.

— И всё равно?

— Ненависть не должна делать меня похожей на вас.

Серафина заплакала.

Без красоты.

Без игры.

Просто.

И взяла мою руку.

Круг расширился.

Тьма врезалась в нас всех.

Я почувствовала её голод. Как она ищет слабое место. Вину Люциана. Позднюю любовь Рейнара. Зависть Серафины. Мой страх потерять Миру. Одиночество самой академии.

Она хотела разорвать нас через то, что мы прятали.

Но теперь всё было названо.

Вина.

Любовь.

Зависть.

Страх.

Одиночество.

Названное перестаёт быть поводком.

Сердце ударило в третий раз.

Тьма схлопнулась.

Не исчезла.

Нет.

Такие вещи не исчезают от одной красивой победы.

Но она потеряла дорогу.

Глаза Миры снова стали её глазами.

Она рухнула мне на руки.

— Мама…

— Я здесь.

— Я не открыла?

— Нет.

— Я не пустила?

— Нет, милая.

— Я устала.

Я прижала её к себе.

— Тогда спи.

Сердце Академии замедлилось.

Сфера больше не была чёрной. Внутри неё горели тысячи маленьких огней, каждый — имя, голос, память.

Академия прошептала:

— Круг принят.

Я подняла голову.

— Мира свободна?

— Мира связана выбором, не цепью.

— Объясни.

Люциан, бледный как смерть, сказал:

— Она может слышать академию. Но академия больше не может требовать её.

Я закрыла глаза.

Спасибо.

Не знаю кому.

Всем.

Сердце открыло путь обратно.

Когда мы поднялись в Зал Ректоров, нас встретил хаос.

Лира бросилась к Мире первой, но остановилась, будто боялась тронуть.

— Она…

— Спит, — сказала я.

— Просто?

— Просто.

Лира заплакала от облегчения.

Эрик сел прямо на пол.

— Ненавижу магию.

Риса, утирая кровь с серебряного глаза, сказала:

— Она отвечает взаимностью.

Рейнар стоял у входа.

Когда увидел Миру у меня на руках, сделал шаг.

Потом остановился.

Научился.

— Она в порядке? — спросил он.

— Спит.

Он выдохнул так, будто держал воздух все двенадцать лет.

Серафина лежала у стены. Живая. Без сознания. На её запястье проступила новая метка: не корона, не сосуд, а треснувшая чаша.

Профессор Эш посмотрела на неё.

— Её надо запереть.

— Да, — сказала я.

Серафина открыла глаза.

Слабо.

— В темницу?

Я подошла к ней.

— В комнату с охраной. Темницу обсудим, когда перестанешь падать в обморок после спасения мира.

Она усмехнулась.

— Ты всё ещё ненавидишь меня.

— Да.

— Хорошо. Значит, не начнёшь лгать.

Марта молча смотрела на неё с таким лицом, что я поняла: прощения здесь не будет. И не должно быть сейчас.

Рейнар подошёл ко мне, но снова оставил расстояние.

— Я слышал.

— Что?

— Когда называли Миру. Я сказал…

— Я знаю.

Он опустил глаза.

— Спасибо, что не запретила.

— Я запретила бы, если бы это вредило ей.

— Знаю.

И странно: в его голосе не было обиды.

Только принятие.

Люциан за моей спиной вдруг пошатнулся.

Я резко обернулась.

— Люциан!

Он попытался сказать что-то язвительное, но не успел. Упал.

Я передала Миру Лире и бросилась к нему.

— Только попробуй умереть после того, как мы устроили целую революцию против жертвенности.

Он открыл глаза.

— Очень… мотивирующая угроза.

— Что с ним? — спросила я у профессора.

Магда Эш опустилась рядом, приложила пальцы к его груди и побледнела.

— Сердце.

— Что?

— Когда он резал связь с тьмой, он использовал то, что сердце академии только что вернуло ему.

Я посмотрела на Люциана.

Он избегал моего взгляда.

— Ты отдал воспоминание?

— Не совсем.

— Люциан.

— Оно стало якорем.

— Для чего?

Профессор Эш ответила вместо него:

— Для круга. Чтобы тьма не нашла дорогу обратно через Миру.

Сердце ударило о рёбра.

— Что он потерял?

Люциан попытался усмехнуться.

— Не драматизируйте.

— Что?

Он посмотрел на меня.

Долго.

Слишком спокойно.

И я поняла до ответа.

— Нет.

— Элиана…

— Нет.

Он поднял руку, будто хотел коснуться моей щеки, но остановился.

— Я помню, кто вы. Что сделали. За что вас уважаю. Почему должен остаться рядом.

— А что не помнишь?

Он молчал.

— Люциан.

— Что чувствовал, когда вы дали мне нить.

У меня перехватило дыхание.

— Что ещё?

— Когда понял, что хочу вернуться не только ради дела.

Слова стали ледяными.

Он отдал не память об Амире.

Не вину.

Не прошлое.

Он отдал начало чувства ко мне.

Потому что тьма искала любовь как поводок.

И он вырвал поводок из её пасти.

Я села рядом, чувствуя, как злость и боль поднимаются вместе.

— Ты идиот.

— Вы уже говорили.

— Нет. Теперь официально.

— Приму к сведению.

— Ты не имел права.

— Имел. Это было моё.

— А если это касалось меня?

Он посмотрел спокойно.

Слишком спокойно.

— Тогда простите.

Вот так.

Вежливо.

Больно.

Невыносимо.

Мужчина без сердца снова сделал себя удобнее для войны.

Я хотела кричать.

Но Мира спала в руках Лиры. Студенты смотрели. Рейнар стоял рядом и всё понимал. Серафина лежала у стены и, кажется, тоже понимала слишком много.

Поэтому я наклонилась к Люциану и сказала тихо:

— Ты думаешь, если вырвать чувство из памяти, оно исчезнет?

Он не ответил.

— Ошибаешься. Теперь я буду напоминать.

В его глазах впервые за время после Сердца что-то дрогнуло.

Не память.

Возможно, новое начало.

— Это угроза, госпожа ректорша?

— Обещание.

Профессор Эш кашлянула.

— Простите, что прерываю ваши крайне неподходящие для поля боя личные сложности, но нам нужно решить, что делать дальше.

Я выпрямилась.

— Что с академией?

— Сердце стабилизировалось. Но ненадолго.

— Почему?

Верна Сол подняла расколотый ключ.

— Потому что теперь Ночная Корона больше не просто убежище. Она объявила себя независимым кругом памяти.

Дариан Кроу тихо добавил:

— Корона сочтёт это мятежом.

Все посмотрели на Рейнара.

Он стоял очень прямо.

Слишком прямо для человека, у которого дрожали руки от потери крови и магии.

— Корона уже в мятеже против собственного народа, — сказал он.

Дариан моргнул.

— Ваше Величество?

Рейнар посмотрел на меня.

— Если академия готова принять всех, кого Хранители назвали расходом, я признаю её независимой территорией.

Тишина.

Профессор Эш медленно сказала:

— Вы понимаете, что это означает войну с советом, дворянством и тем, что осталось от ордена?

— Да.

— У вас не хватит поддержки.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Рейнар посмотрел на спящую Миру.

— Потому что однажды я не выбрал. Больше не повторю.

Я не сказала спасибо.

Он его не ждал.

И это было правильно.

Я поднялась.

Ноги дрожали, но голос держался.

— Тогда объявим первыми.

Профессор Эш нахмурилась.

— Что?

— Если корона назовёт нас мятежниками, мы будем оправдываться. Если мы сами объявим Ночную Корону свободной академией, они будут вынуждены отвечать.

Люциан с пола пробормотал:

— Вы любите начинать войны в состоянии крайнего истощения.

— А ты любишь падать перед важными речами.

— Так я привлекаю внимание.

Я посмотрела на зал.

На студентов.

На гостей.

На людей, которые прошли через память, страх, тьму и всё ещё стояли.

— Соберите всех в Общем зале.

Профессор Эш не стала спорить.

Через час мы стояли там, где недавно танцевали среди войны.

Пол был разбит. Ленты с именами обуглены по краям. Инструменты на галерее молчали, но не казались мёртвыми.

Мира спала в кресле рядом с Мартой и Лирой.

Люциана усадили у стены под надзором Верны Сол, которая пригрозила приковать его ключами, если он снова попытается геройствовать.

Рейнар стоял среди гостей, не на возвышении.

Серафину увели под охрану.

Я поднялась на ректорский помост.

На этот раз ректорское кресло не показалось мне ни троном, ни клеткой.

Оно было местом ответственности.

— Академия Ночной Короны, — сказала я, и зал стих, — больше не будет тайником для чужих преступлений.

Люди слушали.

— Мы открыли имена. Вернули часть памяти. Вытащили детей из башни. Удержали Сердце не жертвой одного, а кругом многих. И теперь корона, Хранители, совет и все, кому выгодно наше молчание, назовут это мятежом.

Эрик поднял голову.

Риса улыбнулась краем губ.

Лира сжала руку спящей Миры.

— Пусть называют.

Стены отозвались гулом.

— С этого дня Академия Ночной Короны признаёт своей защитой всех, кого королевство объявило лишними. Детей без рода. Магов без права. Женщин, чьи имена стерли. Мужчин, которых заставили служить преступлениям. Семьи, у которых забрали память. Всех, кто пришёл сюда не за милостью, а за правдой.

Я подняла руку.

Метка раскрытого глаза вспыхнула.

— Я, Элиана Вейр, ректорша Ночной Короны, объявляю академию свободной территорией памяти.

Рейнар вышел вперёд.

Зал напрягся.

Он снял с пальца королевский перстень.

Посмотрел на него.

Потом положил на каменный пол перед ректорским помостом.

— Я, Рейнар Арвент, король Эйрена, признаю право Академии Ночной Короны на независимость от королевского суда, совета и трона.

Гости ахнули.

Дариан сел.

Просто сел на ближайшую скамью, будто ноги решили, что дальше политика выше их сил.

Рейнар продолжил:

— Все приказы о передаче детей Хранителям Трона признаются преступными. Все брачные договоры, содержащие скрытые строки о крови, памяти или наследниках, подлежат пересмотру. Все члены ордена будут названы.

— Вас свергнут, — сказал кто-то из гостей.

Рейнар поднял взгляд.

— Возможно.

— Убьют.

— Возможно.

Он посмотрел на Миру.

— Но сначала услышат.

Я смотрела на него и понимала: тот, кто полюбил слишком поздно, уже не мог вернуть прошлое.

Но мог стать щитом для будущего.

И, возможно, это была единственная форма искупления, которую я могла принять.

Не для себя.

Для Миры.

Снаружи ударил гром.

Хотя снега не бывает с грозой.

Двери Общего зала сами распахнулись.

Влетел чёрный ветер.

И на полу перед нами рассыпались десятки королевских печатей.

Одна за другой.

Сломанные.

Профессор Эш побледнела.

— Совет отверг признание.

Верна Сол подняла один обломок.

— Они разорвали вассальные клятвы с королём.

Рейнар медленно кивнул.

— Быстро.

Люциан тихо сказал:

— Нет. Они готовились.

Из ветра вышел голос.

Не Серафины.

Не Первой Королевы.

Голос множества людей, говорящих через одну магическую печать.

— Рейнар Арвент более не признаётся защитником трона. Академия Ночной Короны объявляется рассадником мятежа. Все находящиеся внутри подлежат суду очищения.

Мира проснулась.

Села.

Посмотрела на меня.

— Они идут?

Я подошла к ней и взяла за руку.

— Да.

Она кивнула.

— Тогда мы тоже не будем просить?

Я улыбнулась.

— Больше никогда.

За стенами академии загудели боевые рога.

Война пришла к воротам.

Боевые рога звучали за стенами Ночной Короны долго.

Не как предупреждение.

Как обещание.

Низкий гул катился по ущелью, ударялся о башни, стекал по камню, проникал в окна и заставлял дрожать пламя в синих светильниках. Академия слушала. Люди слушали. Даже ветер, казалось, остановился над крышами, чтобы не пропустить начало осады.

Мира сидела в кресле, всё ещё бледная после Сердца Академии, и смотрела на меня слишком спокойно.

— Они пришли за мной?

Я опустилась перед ней.

— Они пришли за всеми нами.

— Но из-за меня.

— Нет.

— Мама.

Я взяла её ладони в свои.

— Послушай. Люди, которые пришли к воротам, хотят, чтобы ты думала именно так. Что если бы тебя не было, никто бы не пострадал. Что если бы ты молчала, все были бы в безопасности. Что если бы ты согласилась быть ключом, мир остался бы целым.

Она не моргала.

— А правда?

— Правда в том, что мир, который держится на похищенных детях, уже сломан.

Мира опустила глаза.

— А мы сможем его починить?

Я хотела сказать “да”.

Очень хотела.

Матери, наверное, должны говорить детям такие слова. Простые. Тёплые. Уверенные.

Но мы обе слишком дорого заплатили за чужие красивые лжи.

— Не знаю, — сказала я. — Но мы не дадим им чинить его твоей кровью.

Она кивнула.

Медленно.

Как взрослая.

И мне снова стало больно от того, что она умеет так кивать.

У дверей Общего зала стояли профессор Эш, Верна Сол, Дариан Кроу и ещё несколько преподавателей. Лира держалась рядом с Мартой, но всё время смотрела на Миру. Эрик уже успел перевязать руку кое-как и теперь спорил с Рисой о том, кто будет дежурить у северной галереи. Нолан сидел на полу, держа волчок, который больше не вращался, а лежал спокойно, как маленький усталый зверёк.

Рейнар поднял с пола свой перстень, но не надел.

Просто сжал в кулаке.

— Сколько у нас времени? — спросила я.

Профессор Эш прислушалась к стенам.

— До первого удара — несколько минут. До прорыва внешней защиты — если академия удержится, час. Если нет — меньше.

— Кто у ворот?

Рейнар ответил:

— Королевский совет. Дворянские дружины. Часть гвардии. И Хранители.

— Твои люди?

Он чуть побледнел.

— Уже нет.

Люциан, сидевший у стены, поднял голову.

— Не все. Солдаты идут за тем, кто отдаёт приказ. Но у многих семьи, дети, память. Если показать им, что именно они защищают, часть дрогнет.

Дариан Кроу нервно поправил рукав.

— В разгар осады вы предлагаете моральное просвещение армии?

— Лучше, чем умереть культурно и в полном соответствии с уставом, — сказал Люциан.

Дариан открыл рот, потом закрыл.

Верна Сол сухо произнесла:

— Впервые соглашусь с архимагом. Это пугает.

— Меня тоже, — сказал Люциан.

Я поднялась.

— Значит, первое: не убивать тех, кого можно заставить вспомнить. Второе: Хранителей изолировать. Третье: студентов младших курсов — в нижние укрытия.

— Нет, — сказал Эрик.

Я повернулась к нему.

— Что нет?

— Мы не пойдём прятаться.

— Ты не младший курс.

— Тем более.

— Эрик.

Он шагнул вперёд.

— Вы сказали, мы не вещи. Не ключи. Не расход. Тогда не убирайте нас с доски, будто мы просто мешаем.

Лира тихо добавила:

— Мы можем помочь.

— Я знаю.

— Тогда позвольте.

Я смотрела на них и ненавидела каждую секунду этого выбора.

Раньше мне казалось, власть — это решать.

Теперь я знала: власть — это понимать, что любое решение оставит шрам.

— Никто младше пятнадцати не участвует в бою, — сказала я. — Без исключений. Остальные — только в защитных группах. Никто не геройствует. Никто не остаётся один. Если я увижу, что кто-то решил красиво умереть, лично верну и заставлю чистить архивные чернила до конца года.

Эрик нахмурился.

— Это звучит страшнее смерти.

— Я учусь у академии.

Риса кивнула.

— Принимается.

Лира сжала губы, но тоже кивнула.

Мира вдруг встала.

— А я?

Тишина.

Все посмотрели на неё.

Я медленно вдохнула.

— Ты останешься рядом со мной.

— Нет.

Сердце сжалось.

— Мира.

— Если я буду рядом, они будут бить туда, где ты.

— Именно поэтому…

— Именно поэтому я должна быть там, где смогу слышать академию.

Рейнар шагнул вперёд.

— Нет.

Она повернула к нему голову.

Не испуганно.

Холодно.

— Ты мне не приказываешь.

Он остановился.

Словно получил удар.

— Я не…

— Тогда не начинай.

Я закрыла глаза.

Ох, Мира.

Дочь моя.

Моя маленькая девочка, которая не была маленькой, потому что взрослые не оставили ей места для детства.

Я присела перед ней.

— Ты хочешь помочь академии?

— Да.

— Не доказать, что ты не ключ?

Она замерла.

— Не стать нужной через опасность?

Её губы дрогнули.

— Я не знаю.

Вот это было честно.

Я коснулась её щеки.

— Тогда так. Ты будешь в Сердечной башне с Лирой, Мартой и профессором Верной. Не в бою. Ты будешь слушать академию и говорить нам, где трещины. Это помощь. Настоящая. Но если почувствуешь, что тебя тянет глубина, сразу зовёшь меня.

Она молчала.

— Обещай.

— А ты?

— Что я?

— Если тебя будет тянуть, ты тоже позовёшь меня.

Я не сразу ответила.

Она заметила.

— Мама.

Я улыбнулась с болью.

— Обещаю.

Мира протянула мизинец.

На мгновение весь зал, вся война, все проклятия стали тише.

Я сцепила свой мизинец с её.

— Клятва?

— Клятва, — сказала она.

В этот момент первый удар пришёлся по воротам.

Академия вздрогнула.

С потолка посыпалась пыль.

Где-то далеко закричал камень.

Не человек.

Именно камень.

Ночная Корона почувствовала боль.

Мира резко схватилась за грудь.

— Они бьют по западной печати.

Профессор Эш подняла посох.

— Все по местам.

Зал взорвался движением.

Студентов разделили на группы. Гостей повели в защищённые коридоры. Преподаватели активировали древние щиты. Верна Сол открывала ключами проходы, которые возникали прямо в стенах. Дариан Кроу, уже без прежней напыщенности, быстро объяснял старшим студентам, как держать отражающий купол.

Рейнар подошёл ко мне.

— Я пойду к воротам.

— Они могут убить тебя первыми.

— Возможно.

— Ты слишком часто стал говорить “возможно”.

— Плохое влияние.

Я посмотрела на него.

Он был бледен, измучен, с перевязанной рукой, без короны и без армии. Но впервые за всё время выглядел не меньше королём, а больше человеком.

— Твои солдаты могут послушать тебя.

— Некоторые.

— Тогда говори с ними.

— А если не послушают?

Я посмотрела на его меч.

— Тогда защищай тех, кто послушал нас.

Он кивнул.

— Элиана.

— Что?

— Если я не вернусь…

— Не начинай.

Он замолчал.

— Просто вернись. У Миры ещё много вопросов, на которые тебе будет больно отвечать.

Его лицо дрогнуло.

— Это лучшее, на что я могу надеяться.

— Да.

Он принял.

Люциан попытался подняться вслед за ним.

Я даже не повернулась.

— Нет.

— Вы не знаете, что я хотел сказать.

— Ты хотел сказать, что пойдёшь к воротам, потому что там опасно и ты полезен.

— Ненавижу, когда вы начинаете меня понимать.

— Привыкай.

Он всё же встал.

— Я нужен на восточной стене. Хранители используют зеркальные разрывы. Я единственный, кто знает их структуру.

— Ты едва стоишь.

— Зато раздражающе жив.

— Люциан.

Он посмотрел на меня.

И я увидела: чувства, начало которых он отдал Сердцу Академии, действительно не было в его памяти.

Но человек не состоит только из памяти.

В его взгляде уже рождалось что-то новое. Осторожное. Упрямое. Нежелательное для него самого.

— Я вернусь, — сказал он.

— Ты не помнишь, почему это важно.

— Нет. Но вижу по вашему лицу, что важно. Пока этого достаточно.

Я хотела ударить его.

Обнять.

Запереть.

Приказать.

Вместо этого сняла с рукава тонкую серебряную булавку и прикрепила к его камзолу.

— Новый якорь.

Он опустил взгляд.

— Вы будете выдавать их после каждого моего почти смертельного подвига?

— Если будешь продолжать — начну прибивать гвоздями.

Он почти улыбнулся.

— Угроза принята.

Второй удар обрушился на академию.

На этот раз погасли несколько синих огней.

Мира вскрикнула:

— Восточная стена!

Люциан резко повернулся.

— Уже.

Он ушёл.

Рейнар — тоже.

А я осталась в центре зала, понимая, что война началась не с битвы.

А с того, что люди, которых я не хотела терять, снова ушли туда, где их можно потерять.

Профессор Эш подошла ко мне.

— Ректорша.

— Да?

— Вам нужно подняться на Чёрную галерею.

— Почему?

— Оттуда можно говорить со всей академией.

— Со студентами?

— И с врагами.

Я посмотрела на неё.

— Вы предлагаете речь?

— Я предлагаю оружие.

Чёрная галерея находилась над главными воротами.

Путь к ней шёл через узкую винтовую лестницу, которая, к моему раздражению, решила стать длиннее по мере подъёма. Академия, кажется, любила драму даже в архитектуре.

Когда мы вышли наверх, ветер ударил в лицо.

Передо мной открылось ущелье.