Я смотрел вверх, и в груди у меня всё ушло в холод.

Серо-синяя стрела шла на загоны низко, на скорости такой, какой не должно быть у дрейка над лагерем, да и вообще сам факт летящего дракона здесь был сплошным нонсенсом. Гребень светился голубым, по чешуе на боках перекатывались искры. Шёл Искра прямо на нас.

Краем глаза поймал движение. Пепельник вскинул правую руку, развернул ладонь в сторону уступов. Резко, коротко. Сигнал, в котором не было ничего, что нужно объяснять словами.

Арбалетчики на уступах ожили разом. Четверо. Тёмные фигуры на снежной кромке скал, болты на тетивах, наконечники тёмные от вытяжки.

— Стойте! — крикнул я.

Голос пошёл хрипло, и я понимал, что меня никто не послушает. Пепельник стоял в шаге от меня и смотрел наверх. Лицо собралось в ту ровную маску, какую видел на арене в первый день.

Кар-Рох за моей спиной зарычал глухо, через намордник. Цепи не было, но намордник держал пасть закрытой, и оттого рык выходил давящимся, и от этого ещё страшнее.

Сверху щёлкнули тетивы. Два болта пошли вверх.

Искра в воздухе крутнулся вокруг своей оси. Один оборот, чёткий, как у штопора, и по всему телу его прошла вспышка, такая, что у меня в глазах на секунду стало бело. Голубой огонь обнял дрейка целиком, окутал чешую, прошёл по гребню и сошёл. Болты в этот миг где-то рядом с ним прошли мимо, я не понял как. Толи отшибло, толи он сам их обогнул в этой скрутке.

Дрейк сменил курс. Резко, без замаха, будто его кто-то дёрнул за нить в сторону. Пошёл низом к кромке хребта, туда, где сидели стрелки.

Второй залп. Два болта снова в сторону, и снова вспышка. У меня на коже от этой вспышки даже на расстоянии, пробежали мурашки. Воздух застонал низко, как стонут провода под током.

Искра расправил крылья. Я успел увидеть, как у него под нижней челюстью вздулось горло, и пасть распахнулась.

Разряд пошёл из глотки — белый, рваный по краям луч, который ударил в верхнюю кромку скалы там, где стояли двое арбалетчиков. Услышал сухой треск, какой бывает, когда замыкает большая проводка. У меня в детстве так бахнул трансформатор за гаражами, и я с тех пор этот звук помнил.

Две тёмные фигуры на уступе дёрнулись будто их сдёрнули верёвкой за пояс. Одного отбросило назад, на каменную стенку, и он сполз по ней мешком. Второй просто исчез из поля зрения, скатился по ту сторону.

Двое других на дальнем уступе всё ещё стояли. Один из них успел спустить тетиву, второй копался. Искра ушёл вверх, просто взмыл, как будто кто-то под ним приподнял воздух. Болт прошёл под брюхом. Дрейк выровнялся выше и развернулся для второго захода.

Я опустил глаза.

Пепельник смотрел на меня. Лицо у него собралось всё к переносице, кожа у скул натянулась, под левым глазом сидела чёрная татуировка трёх капель.

— Твой дракон, — сказал он тихо.

— Это не я.

— Твой. Дракон.

В двух словах вышло столько, что я понял всё разом. Что с этой секунды никакого подмастерья Молчуна нет. Никакого мастера, кандидата на смотр, нет. Есть Падаль, у которого с неба прилетел грозовой дрейк, и который перед этим час забалтывал Железную Руку и просил «поверить методу».

Я бросил взгляд назад. Кар-Рох стоял на лапах. Глаза горели, чешуя на холке встопорщилась гребнем, хвост хлестал по утоптанному снегу.

По нити под рёбрами пришло.

«Аррен. Отступай.»

Я не успел ответить.

Сверху, с дальнего уступа, ударил ещё один разряд. Точнее, удар пришёл сверху, а Искра был уже над загонами и стрелял в обратную сторону. Я не сообразил, как он успел. Молния пошла длинной дугой, и я увидел, как у дальнего арбалетчика разлетелся арбалет, и сам человек завалился набок.

В загонах поднялся рёв всех клетки разом. Драконы били лбами в решётки, рычали, выли, кто-то скрежетал когтями о камень — ор стаи, увидевшей в небе своего.

— Пепельник, послушай, — сказал я.

Сам не знал, что говорю. Слова шли впереди мысли, и я надеялся, что мысль их догонит.

— Я не звал. Он сам. Я не знаю, как он меня нашёл.

— Ты лгал мне час, — сказал Пепельник.

Он сделал шаг назад и в сторону, не сводя с меня глаз. Рука пошла к поясу. Кнут лёг ему в ладонь сам, развернулся в воздухе с лёгким сухим щелчком.

— Ты лгал, Падаль. Про скорлупу. Про связь. Про дар, которого у тебя нет.

— У меня нет…

Договорить не успел.

Воздух за спиной свистнул. Тяжёлый удар по снегу, толчок. Я обернулся.

Искра приземлился в десяти шагах позади Кар-Роха погасив скорость крыльями в последний момент, от этого хлопка в ушах звякнуло. Снежная пыль поднялась стеной. Когда осела, увидел его близко. Серо-синяя чешуя, гребень светится тонкой голубой ниткой от затылка до крестца, в глазах стоит белый огонь.

Два дракона рядом. Свободные. Один в наморднике, второй без всего.

Загоны ревели.

— Ты! — рявкнул Пепельник.

Я никогда не слышал его на такой громкости. Он не повышал голоса никогда.

— Ты, лжец! Если думаешь, что я не положу здесь обоих, ты ошибаешься. У меня в Штурмовые лежали по слову. А ты привёл двух дрейков.

Кнут поднялся в сторону зверя для точечного удара. Я знал эти точки. У основания шеи, где сходятся главные нервные стволы. Туда хорошо подобранный кнут вгоняет шок на полминуты.

Искра выпустил разряд Пепельнику под ноги. Снег вскипел, камень под снегом треснул и пыхнул паром. Пепельник прыгнул в сторону, и я только сейчас понял, на что способно его тело. Закалённый пятый, минимум. Прыжок вышел длинный, низкий, с группировкой в воздухе и перекатом на плечо. Он встал на колено в трёх шагах от того места, где стоял секунду назад, и снова поднял кнут.

Сверху по дальнему склону пошёл крик. Много голосов. Псари бежали к нам со стороны казарм, я слышал, как звякают цепи и крюки. И там же, на самой кромке верхнего хребта, появилась тёмная фигура Грохота.

Огромная сутулая фигура в чёрной накидке шла вниз по склону скачками, и эти скачки были не человеческими. С одного уступа на другой, не глядя под ноги, с такой точностью, какая людям не даётся. Он прыгал, как прыгает зверь по знакомой тропе. Между нами было метров сорок по вертикали и сотня по диагонали. Через двадцать секунд он будет здесь.

«Лететь, Аррен.»

Голос Кар-Роха прошёл по нити так, что у меня в позвоночнике отдалось — не просьба и не подсказка, а команда.

Я обернулся.

Кар-Рох стоял боком ко мне. Левое крыло опущено, нижний край почти касается снега, выставлено так, будто это лестница.

Я поймал его взгляд. Тёмный глаз, влажный глаз, полное признание во взгляде.

Искра рядом дёрнул шеей и снова сверкнул гребнем. Грозовой клич ударил в воздух.

«Лететь.»

— Молчун! — заорал я.

Молчун стоял там же, где я его оставил. Журнал прижат к боку. Лицо белое, глаза огромные. Он смотрел на меня и не двигался.

— Молчун, сюда!

Он сделал шаг вперёд.

— Не вздумай! — рявкнул Пепельник. — Молчун! Стоять!

Парень замер. Его повело вперёд, потом назад, и он остановился между двумя приказами, как стоит человек, у которого десять лет ноги привыкли слушать одного, а сердце повернулось к другому.

У меня не было времени.

Я двинулся к Кар-Роху. Шаг. Второй. Третий.

Сверху, со стороны верхнего хребта, в воздух пошёл новый звук. Грохот ревел — рёв шёл по ущельям загонов и отдавался в рёбрах.

Я ступил на нижний край крыла Кар-Роха. Чешуя под ногой держала, не скользила. Тело пошло само. Я не помнил, чтобы кто-то меня учил, как взбираться по крылу дрейка, но тело словно помнило. Шаг по плечевой кости, рука на гребень у основания шеи, толчок, и я уже сидел верхом, выше плеч, у основания холки, там, где чешуя расходится двумя гребнями, оставляя ровную впадину.

«Чаша всадника».

Под рёбрами рвануло. Тело Кар-Роха подо мной, ощущение, какого я не знал. Живая гора, и эта гора дышала со мной в один ритм.

Пепельник кинулся вперёд.

Я не успел ничего сообразить. Бросок длинный, кнут уже в воздухе, рука пошла на удар у Кар-Роха под левую лопатку, в ту самую точку. Кар-Рох взмахнул крыльями. Один тяжёлый, размашистый удар. Воздух ударил в спину, я едва не слетел. Снег вокруг взметнуло столбом, и Пепельника отнесло пылью.

Кнут попал, но видимо не туда, куда тот метил: по боку, выше проскользил. Кар-Рох взвыл от боли — вой прошёл по нити, так что перехватило дыхание.

Сверху, уже с высоты, Искра ударил вторым разрядом прямо в Пепельника. Молния прошла широко, и я почувствовал её краем. Мышцы на правой руке скрутило, кисть свело, я едва не разжал пальцы на гребне. Спину прошибло, под лопатками заработало что-то само, дрожь пошла судорогой от шеи до поясницы.

Кар-Рох оторвался от земли.

Снег ушёл вниз. Лагерь ушёл вниз. Я чувствовал, как у меня под ногами уходит точка опоры, и понял, что ничего меня тут не держит, кроме рук на гребне и того, что я зажал коленями шею.

Удержался.

Каменный пошёл наверх тяжело. Каждый взмах крыла отдавался в позвоночнике. Корпус мотало вправо и влево, я прижимался плотнее, обнимая шею всем, чем мог. Левая щека легла на тёплую чешую, я чувствовал, как у него под кожей ходит большая мышца.

«Держись, Аррен. Крепче.»

«Не смогу долго. Кар-Рох, не смогу.»

«Знаю. Лети. Я держу.»

Что значит «держу», я не понял. У меня просто появилось ощущение, что чешуя подо мной стала чуть теплее, чуть липче, и руки на гребне держали лучше. Что-то слабое, почти на пределе того, что нить вытягивала из меня сейчас.

Я заставил себя поднять голову.

Впереди и чуть выше шёл Искра. Серо-синий силуэт на сером небе, гребень светится, крылья раскинуты широко. Он держал дистанцию, но ждал нас.

Постарался оглянуться.

Прижался лбом к гребню, чтобы не сорвало ветром, и повернул голову через плечо. Хребет уходил из-под нас. Загоны, арена, скалы, всё это стремительно становилось маленьким. Я увидел сверху, как муравьями бегут по дорожкам люди. Много. Со стороны казарм, со стороны верхнего, со стороны мглистого края. Все к загонам.

В центре, у клетки Кар-Роха, стояла одинокая фигура Молчуна. Журнала уже не было в руках, он его выронил.

Где-то там должна была быть Тила.

Ветер ударил мне в лицо ледяной коркой, в глазах поплыло, и я снова уткнулся лбом в гребень.

Каменный делал взмах за взмахом. Скорость росла. Высота росла. Я держался руками и ногами, и каждой клеткой кожи цеплялся за чешую, слыша, как у меня внутри на пределе, поёт нить.

Внизу осталось всё, что я в этом мире успел собрать за эти месяцы, и о чём я только что говорил с Молчуном, что мы вытащим всех, что мы найдём решение.

Думать об этом сейчас не мог.

Сил хватало только на одно: не разжать пальцы.

Минут пять прошло, или меньше, я счёт потерял. Лагерь ушёл за хребет и пропал, будто его и не было. Облака сомкнулись серой ватной подложкой, ветер бил в лицо. Каменный выровнялся, крылья пошли в одном ритме, размашисто и тяжело. Впереди и чуть выше шёл Искра, держал дистанцию.

Я думал, в полёте станет легче. Не стало.

Тело сползало по чешуе вниз каждые несколько секунд. Каждый взмах крыла подбрасывал меня снизу, и на пике движения, в верхней точке, я будто на секунду отрывался от шеи и снова на неё падал. На третьем таком толчке я съехал вниз настолько, что почти лежал на боку дракона, левой рукой ловя гребень из последних сил. Кар-Рох под мной сбавил ход, выровнялся, повёл плечом мягче и я каким-то чудом подтянулся обратно.

«Держись.»

«Стараюсь.»

Руки на гребне свело. Пальцы держал сжатыми настолько насколько мог. Колени вдавил в основание шеи, и икры уже горели, как после долгого подъёма по крутой тропе.

Ещё один толчок, и меня снова занесло вбок. На этот раз правая рука соскользнула. Я повис на левой, ноги пошли в сторону, и в эту секунду Кар-Рох под мной чуть-чуть накренился. Движение для меня. Тело моё качнулось обратно к гребню, и я успел поймать его правой ладонью.

«Кар-Рох.»

«Слышу.»

«Не могу больше. Падаю.»

Я едва послал это по нити, и нить ответила затухающей вибрацией, как струна, по которой ударили в последний раз. Запас, который я выдоил из себя двумя глотками отвара возможно кончался.

Кар-Рох выпустил из глотки длинный гортанный крик с переливом в конце. Будто звал кого-то.

Впереди Искра ответил. Короткое, резкое, на одной ноте. И тут же ушёл вниз по плавной дуге, разворачиваясь.

Кар-Рох пошёл за ним. Снижение пошло круто, у меня в животе всё подкатило к горлу. Я уцепился крепче. Внизу, сквозь рваную пелену облаков, проступили хребты. Серые гребни, седловины, белые языки снега на склонах. Я не узнавал ничего. Где мы, я не понял бы и в ясный день.

Драконы пошли кругами. Снижались по спирали, и я снова заскользил вбок. Сполз ниже, чем до этого, и на этот раз Кар-Рох уже не успел подкрутить корпус. Я ехал по чешуе вниз, по ребру лопатки, и в последний момент впился пальцами в выемку у основания крыла, где чешуя расходилась. Ноги мои болтались над пустотой.

Я не мог даже заорать. Сил не было.

Кар-Рох пошёл на посадку.

Я увидел внизу площадку. Каменный круг шагов триста или четыреста в поперечнике, со всех сторон вставшие тёмные скалы. Узкая ровная плита, припорошённая снегом, с торчащими сквозь снег чёрными стеблями травы. Кое-где у краёв росли низкие сухие кусты, согнутые ветром в одну сторону. У дальнего края площадки чернел проём, похоже, вход в пещеру. Слева, между двух скальных зубьев, уходило узкое ущелье. Больше ничего.

Искра приземлился первым. Хлопок крыльев, столб снежной пыли, мягкое касание лап о камень. Тяжесть его веса я почувствовал даже сверху, по тому, как дрогнул воздух.

Кар-Рох заходил тяжелее. Я понимал, что он старается посадить меня мягко, и понимал, что не выйдет. Чешуя подо мной вибрировала от напряжения мышц. Крылья пошли в обратную тягу, тормозя, и от этого толчка меня снова занесло вбок. Я почувствовал, как разжимаются пальцы сами, против моей воли.

Лапы ударили о камень. Кар-Рох присел, гася удар. И в эту секунду я полетел.

Левое крыло его пошло подо мной снизу, подставленное широкой плоскостью. Я упал на чешую, она спружинила, я перекатился через край и съехал по нему, как с горки, в снег у задних лап.

Удар о землю вышел мягкий. Снег принял спиной, плечом и щекой.

Я лежал, сердце колотилось так, что я слышал его в ушах и висках. Снег под щекой холодил. Я дышал ртом, и пар выходил толчками. Руки тряслись. Я не мог понять, где у меня кончается тело и где начинается камень под снегом.

Полежал.

Поднял голову.

Кар-Рох стоял в двух шагах. Шея вытянутая, длинная, ошейник на ней сидел нелепо, как украшение, потерявшее смысл. Намордник тоже. Он смотрел на меня сверху одним глазом, тёмным и влажным.

Сзади послышался тяжёлый шаг. Искра подошёл сбоку, обогнув Кар-Роха по широкой дуге.

Я поднялся. Сначала на четвереньки, потом, придерживаясь за лапу Кар-Роха, на колено. Потом на ноги. Шатнуло, я схватился за чешую на бедре дракона. Чешуя тёплая, под ней билась большая жила.

Огляделся.

Площадка лежала ровная, как стол. По краям её замыкали скалы метров пятидесяти высотой, тёмные, изъеденные ветром. Снег по плите шёл неровными полосами, где толще, где тоньше, и из-под него местами проглядывал серый камень с тонкими прожилками. Кусты у дальнего края, чёрные и сухие, торчали из земли как обломки рёбер. Трава, что разглядел сверху, оказалась жёсткой острой щёткой, проросшей сквозь трещины в плите.

Проём в скале справа был узкий, вытянутый по высоте, чёрный внутри. Пещера или, может, расщелина. Влево, между двух скальных клыков, уходило ущелье. Тоже узкое, с осыпью на дне.

Два пути. Один внутрь скалы, второй мимо.

Где это место, я не знал. Пять минут полёта от клана. Грозовой летит быстро. По прямой, без снижения, это могло быть и тридцать километров, и больше. Я в горах. Это всё, что я мог сказать о своих координатах.

Посмотрел на руки. Они тряслись. Пальцы сводило, и я растёр ладонь о ладонь.

— Дела, — сказал негромко сам себе.

Голос вышел хриплый.

Кар-Рох фыркнул, из ноздрей пошёл пар.

Искра подошёл ближе. Низко опустил голову, так что морда оказалась почти на одном уровне с моим лицом. Я увидел его близко в первый раз с тех давних дней. По чешуе пробегали последние мелкие искры, гасли у основания шеи. Гребень больше не светился.

Я не знал, как описать то, что было в глазах. Спокойный взгляд и очень внимательный. Будто старый знакомый смотрит на тебя через года и пытается понять, тот ты ещё или не тот.

— Здравствуй, грозовой, — сказал я тихо.

Дрейк коротко дохнул мне в лицо тёплым.

— Здравствуй, Искра.

Он издал низкий гортанный звук — тёплый и грудной. Опустил голову ещё ниже, поднеся ноздри почти к моему подбородку.

Я скосил глаза на Кар-Роха. Он стоял в шаге, смотрел на нас и фыркал в снег. Морда у него была спокойная. По нити под рёбрами пришло короткое, без слов, ощущение. Понимание. «Вижу, что вы свои. »

Я поднял правую руку медленно. Пальцы ещё подрагивали. Протянул и положил ладонь на тёплую чешую на морде Искры, чуть выше ноздрей, там, где чешуйки были помельче и помягче. Под ладонью пошло слабое покалывание, как от шерстяного одеяла после трения. Последние искры.

— Искра, — выдохнул я. — Что же ты натворил.

Сказал устало, через улыбку, которая сама пошла на губы. Без злости, просто говорил, как есть.

Дрейк мотнул шеей коротко, едва уловимо. И в движении прочёл интуитивно, его ответ. «Что сделано, то сделано. Я пришёл за тобой.»

Я выдохнул.

Постоял ещё секунд десять, ладонь на морде. Потом убрал руку, отступил на шаг и оглядел площадку ещё раз, уже спокойнее.

Снег у дальнего края был чище. Кусты низкие, метра по полтора, искривлённые, с пучками сухих ягод на ветках. Воздух разрежённый, в груди при глубоком вдохе тянуло.

Кар-Рох фыркнул снова. По нити пришло.

«Аррен. Нужно лететь. Аррена будут искать.»

Я повернулся к нему. Подошёл, шаг и второй, ноги ещё держали плохо. Положил ладонь на чешую сбоку шеи, там, куда час назад клал руку Пепельник.

«Кар-Рох. Я не могу лететь сейчас.»

Послание ушло. По нити отдалось, и я почувствовал, как остаток у меня уходит на это в ноль. Голову повело.

«Я чуть не упал. Я не удержусь второй раз. Мне нужно стать сильнее.»

Кар-Рох слушал. Я видел по его глазу, как он принимает это в себя.

Потом дракон повернул голову к Искре и издал тот же высокий звук с переливом, какой выдал в полёте. Звук пошёл долгим. Грозовой стоял неподвижно и слушал, не моргая. Я понял, что Кар-Рох передаёт ему не только звук. Что-то идёт следом за звуком, какой-то слой смысла, которого мне не видно.

Искра дослушал. Постоял.

Потом очень медленно, опустился на снег. Подогнул передние лапы, потом задние, лёг на брюхо. Голову положил перед собой, на снег, мордой ко мне. Глаза прикрыл наполовину.

Кар-Рох постоял ещё мгновение. Потом тоже повернул ко мне голову, шею опустил пониже и медленно осел рядом, тяжёлым своим телом, бок к боку с Искрой.

По нити пришло.

«Аррен решает. Мы слушаем.»

Я стоял между двумя лежащими драконами, посреди каменной площадки в окружении скал, и не знал, что им сказать.

Гарь стоял у ворот клана, прижавшись плечом к холодному камню скальной кладки, и считал про себя дыхание. Получалось плохо. На счёте «четыре» сбивался, начинал снова. Рядом, шагах в десяти, толпились псари. Пятнадцать человек, отобранных из охотничьих отрядов Бычьей Шеи. Лучшие. Те, кто умел держать след, не отставать, не задавать лишних вопросов.

И он, Гарь, теперь среди них.

Серьга-крюк в левом ухе тянула непривычно. Свежая, неделю как вдетая, кожа вокруг ещё подживала, чесалась под коркой. На прошлой охоте он отличился. Виверну поймал в одиночку, без сети, накинув на шею верёвку со скользящей петлёй, когда та влетела в расселину. Группу свою провёл по гребню так, что не потеряли никого. Бычья Шея в тот день посмотрел на него долгим взглядом и ничего не сказал, но через два дня вызвал к себе и бросил на стол кусок жёлтой кости с прорезью.

Серьгу.

Гарь тогда стоял перед ним и не понимал, как у него получилось. Просто делал, как дед учил. След. Ветер. Тень от скалы. Куда зверь сядет, куда побежит, где спрячется.

Сейчас стоял у ворот и снова не понимал, как всё это с ним происходит.

Беглеца звали Падаль.

Гарь это знал уже с полчаса. Когда по нижнему ярусу пробежал крик «Грозовой над загонами!», когда из казармы посыпались Псари с крюками и оружием, когда наверху рявкнул Грохот так, что в груди ёкнуло у всех, кто стоял на дорожке, Гарь сразу понял, кто.

Падаль вылетел на каменном дрейке. С тем самым каменным, с которым возился последнее время. И грозовой, что прилетел его забрать, был тот самый, которого Падаль приручал ещё когда жил в бараке. Гарь это помнил. Помнил, как Падаль возвращался с загонов. Несколько дней с грозовым, и тот теперь пришёл за ним. Через хребты и ветра, через всё расстояние. Прилетел, сел рядом, и забрал с собой.

В голове у Гари это не складывалось.

Парень стоял и завидовал. Падаль сделал то, чего сам Гарь не сделал. Поступил, как сам хотел, а не как надо. Гарь потрогал свою серьгу-крюк, и понимал: его-то клана давно нет, дед в земле, родня в земле, Тихий Огонь в земле, а сам он тут, под началом Ржавой Иглы, которая ломала его медленно и со вкусом, и единственное, что он мог придумать в ответ, это терпеть и ждать.

А Падаль не стал ждать, парень взял и улетел.

Гарь сглотнул. Покосился на соседа справа, на Костогрыза, охотника с короткой шеей и шрамом через всю щёку. Тот скалился и щёлкал пальцами, проверял, как ходят суставы.

— Слышь, Гарь, — сказал Костогрыз вполголоса. — Ты ж его знал этого, червя. По бараку.

— Знал.

— Какой он? Бегает быстро?

— Бегает обычно. Думает быстро.

Костогрыз хмыкнул.

— Думать ему сейчас нечем будет. С неба он не сойдёт. Скинут его драконы, и ползком пойдёт, если выживет. А мы тут как тут.

— Угу.

Гарь не стал спорить. Сказать вслух то, что вертелось в голове, было нельзя. А вертелось простое: если у Падали с этими двумя зверями всё так, как Гарь подозревал, то скинуть его драконы не скинут. Драконы его будут защищать. И первый, кто подойдёт к этим драконам со стороны человека, который пахнет клейким маслом для крюков и кровью, тот ляжет первым.

Кругом пересмеивались. Псари бахвалились друг перед другом, кто кого первым возьмёт, кто как свяжет, кто кому отрежет язык, чтобы дрейков по нити не звал. Слова шли громкие, бравые. Но Гарь читал лица.

Читать он умел.

У длинного, узкоплечего, с переломанным носом, рот сжат тонко, желваки ходят. У низкого крепыша слева левый глаз чуть подрагивает, частит. У Костогрыза за бахвальством зрачки малы, как у кролика. Все боялись. Боялись не Падали — Падаль для них червь, мальчишка и отвергнутый. Боялись двух взрослых дрейков, у которых нет цепей и у которых есть человек, что умеет с ними разговаривать.

Один дрейк это уже плохо. Два это конец половине отряда, прежде чем кто-то успеет натянуть тетиву — если не подойти к этому очень серьезно.

Ладно, подумал Гарь. Хрен с этим. Что будет, то будет. Сам он этой охоте отдаст всё, что в нём есть, потому что после этой охоты, если он покажет себя, его, может быть, заберёт под себя Бычья Шея. А Бычья Шея, при всей его дурной башке и громовом гоготе, был мужик понятный — грубый и прямой, не то что Игла.

Под Иглой Гарь больше не мог. Он это сам себе сказал вчера, на третий час очередной её науки.

Гарь повёл плечами. Натянул капюшон ниже.

В этот момент в небо за главным домом, над крышей Грохота, поднялись пять виверн.

Все на дворе вскинули головы.

Серые силуэты на сером небе, узкие и дюже быстрые. Сизокрылы. Пять штук, как один, выровнялись в косой клин и пошли вверх широкими кругами, набирая высоту. Гарь сразу понял — это Слепец выпустил.

Слепец это старый охотник, без глаз совсем — закатанные веки, заросшие кожей. Бельма, как у разваренной рыбы. Никто в клане не знал точно, как он ослеп. Одни говорили, во Мгле, другие, что в молодости попал под драконий выдох, третьи, что родился такой. Сам Слепец не рассказывал, а никто не спрашивал. Потому что Слепец был один такой на весь клан, единственный, у кого с вивернами получалось по настоящему.

Связи у виверн не бывает. У них, как Гари объясняли, в башке для этого мало места, нет той самой штуки внутри, что даёт нить. Виверны это почти птицы. Только зубастые и с когтями. Тупые твари в массе своей, нос по ветру, желудок впереди мозга.

Но Слепец с ними как-то ужился.

Кормил с руки. Шептал им что-то в ноздри. Знал каждую по запаху и голосу. И виверны на него работали. Шли по следу, садились, где скажешь, возвращались, когда зовёт. Половина драконьих гнёзд, найденных кланом за последние двадцать лет, была найдена через Слепца.

Сейчас он выпустил пятерых.

Если Падаль не ушёл далеко, виверны его найдут. Если ушёл далеко, всё равно найдут, только дольше. Гарь смотрел вверх и считал. Виверна на своей скорости даёт пятьсот вёрст в день, и видит сверху лучше человека. Двух дрейков, сидящих где-нибудь на седловине между хребтами, она зацепит быстро.

— Идут, — сказал Костогрыз тихо.

Гарь опустил голову.

Со стороны дома Грохота, по утоптанной тропе, шёл Бычья Шея. Огромный, в чёрной куртке нараспашку, шея голая, красная от мороза, ходит ходуном. За ним двое.

Старшие охотники.

Гарь знал их обоих. Их в клане все знали. Слева шёл Корь, сухой жилистый мужик лет пятидесяти, с лицом серым, как старая кожа на барабане. Корь брал в одиночку дрейков средних, тех самых каменных, морозных, иногда багряных молодняка. Без напарника, с одним крюком и сетью. Считалось, у него внутри пустота вместо страха, и пустота эта работает лучше любой техники. Гарь видел Корь в деле один раз, на учёбе. Тот стоял перед бьющейся в сети виверной и завязывал ей пасть так спокойно, будто шнуровал сапог.

Справа шёл Бугор. Огромный. Грудь колесом, руки до колен, кисти как лопаты. Бугор не охотился сам, он добивал. Когда зверя загоняли в угол и нужно было обездвижить раз и навсегда, шёл Бугор. У него на поясе висел молот с короткой рукоятью, и Гарь видел, как этот молот вошёл старому дрейку в висок между чешуёй и проломил череп с одного удара. Не нужный был старик, дали команду сразу на мясо.

За ними, чуть отстав, шёл Слепец.

Гарь невольно загляделся. Слепец шёл по утоптанной мерзлой земле, по выщербленным каменным плитам, по обледенелым местам, и не оступался. Не помогал себе ни палкой, ни рукой. Не водил впереди ладонью, как делают слепые. Шёл, как зрячий, который знает дорогу наизусть. На лице ничего, веки закатаны, серые, и под этими веками угадывалось движение, будто глаза, которых нет, поворачиваются вслед звуку.

Подошли.

Бычья Шея встал в трёх шагах от строя. Корь и Бугор по бокам, Слепец чуть сзади.

— Слушаем, — сказал Бычья Шея.

Голос у него был такой, что Костогрыз рядом с Гарью перестал дышать.

— Выходим сейчас. Времени у нас нет. Виверны Слепца ушли. Найдут, дадут знать. Мы к этому времени должны быть на хребтах. Поэтому идём бегом. Бегом, я сказал.

Он медленно обвёл взглядом отряд.

— Старшие задают темп. Кто отстал от старшего больше чем на десять шагов, по возвращении в клан идёт в яму. На сколько решит Грохот. Кто потерял оружие тоже яма. Кто упал, встал, не догнал, яма. Кто думает, что я шучу, проверим.

Молчание.

— Лошадей нет. Не будет. Пойдём по хребту, потом вниз по седловинам, к восточной кромке Мглы. Слепец говорит, виверны тянут туда. Значит, и нам туда. Если виверны не врут.

Слепец за его спиной чуть наклонил голову. Лица не двигалось, но кадык дёрнулся.

— Что брали с собой, проверьте сейчас, — продолжил Бычья Шея. — Кому надо ссать, ссыте сейчас. Через минуту я не остановлюсь, и вы не остановитесь. Кто будет ссать на бегу, пусть ссыт. Кто будет жрать на бегу, ешьте сухарь из кармана. Понятно?

— Понятно, — выдохнул строй.

— Зверь у него, я напомню, не один. Два. Каменный взрослый и грозовой взрослый. Это две туши, каждая нас вместе с сапогами в землю вобьёт, если подпустим. Поэтому подпускать не будем. Подойдём так, чтобы они нас увидели только тогда, когда поздно будет. На зверя у нас сонные болты, сети, дротики. Человека тоже брать живым.

Тут он сделал паузу.

— Желательно.

И обвёл строй взглядом.

— Кто из вас лично его возьмет, тому слово главы и доля. Кто его лично упустит из рук, тому отдельный разговор. Лучше первое.

Псари молчали. Гарь молчал. Воздух пошёл изо рта тонким паром, морозило.

— Гарь.

Гарь вздрогнул.

— Я, — сказал он коротко и шагнул вперёд на полшага.

Бычья Шея смотрел поверх голов на него. Брови сошлись.

— Ты. След знаешь?

— Знаю.

— Дед учил ведь, как я помню?

— Учил.

— Под Корью пойдёшь.

У Гаря в груди стукнуло: не в общей массе, а под старшим, лично.

— Понял, — сказал парень ровно.

— Если Корь упадёт, что вряд ли, но если, ты ведёшь группу дальше. Понял?

— Понял.

Корь повернул к нему серое лицо, скользнул взглядом сверху вниз. Глаза у Кори были светлые,выражения никакого в них не было. Кивнул и отвернулся.

— Хорошо, — сказал Бычья Шея. — Слепец.

Слепец не двинулся.

— Скажи им.

Слепец постоял несколько секунд молча. Потом разлепил тонкие губы.

— Ветер сейчас с северо-востока, — сказал тихо. — Несёт от Мглы вверх. Драконы пошли против ветра, значит, на северо-восток. Они тяжёлые сейчас оба, грозовой бил молниями, каменный в наморднике, ослаблен, везет человека без седла. Долго не пролетят. Сядут на первой удобной площадке. Виверны будут смотреть площадки на пятьдесят вёрст в первый круг. Если не найдут, расширят. Я думаю, найдут раньше.

Голос у него шёл ровный, будто читал погоду.

— Ещё, — добавил он. — Грозовой зверь умный. Зверь поймёт, что за ними идут. Будет уводить.

— Учтём, — сказал Бычья Шея. — Всё?

— Всё.

Бычья Шея кивнул.

— Хорошо. — поднял руку.

Ворота клана начали медленно расходиться. Тяжёлая решётка пошла вверх с тонким лязгом цепей наверху, в башне. Гарь видел, как над решёткой, на узком уступе, копошатся двое стражников, наматывая ворот. За решёткой открывалась дорога. Узкая, обледенелая, уходящая по гребню вниз и в сторону восточных хребтов. Серое небо, серые скалы, белый снег полосами.

Псари поправили на спинах перевязи. Кто-то проверил тетиву арбалета, кто-то поддёрнул моток сети. Костогрыз рядом с Гарью шумно выдохнул.

Гарь поправил нож на бедре. Деда нож, единственное, что осталось от Тихого Огня — чудом смог пронести в лагерь и через бараки. Простая рукоять, обмотанная сухожилием, лезвие с зазубриной у основания. Дед говорил, по этой зазубрине нож всегда поймёт, в чьей он руке.

— АААттмаа! — рявкнул Бычья Шея.

Гарь встал в стойку вместе со всеми. Левая нога чуть вперёд, правая упор, корпус собран, ладонь правой на рукояти ножа, левая свободна у пояса, где висел крюк. У стоящих за ним и рядом то же самое: арбалеты на изготовку, копья остриями вниз, сети свёрнутые на левом плече, дротики у пояса. Команда «Аттмаа» в Клане Железной Узды значила одно из двух исходов. Либо поймаешь, либо ляжешь.

Бычья Шея вскинул руку.

И отряд пошёл.

Сначала шагом, потом, через пять шагов бегом. Корь сразу вынес группу вперёд, как умеют только старые охотники. За ним пошёл Гарь, держа полшага. Сзади дышал Костогрыз. Сапоги загремели по обледенелому камню, ритм пошёл в кости.

Гарь смотрел в спину Кори, в седой коротко стриженный затылок, и думал одно.

Не отстать.

Первым делом дал Кар-Роху задание.

«Облети округу. Посмотри, что вокруг. Где Мгла стоит. И самое главное, найди разлом. Откуда идёт сила.»

«Кар-Рох понял. Кар-Рох учует. Полетит, посмотрит, вернётся.»

«Хорошо. И запоминай дорогу. Чтобы я смог дойти.»

«Запомнит.»

Каменный оттолкнулся задними лапами, тяжело подбросил себя в воздух, ударил крыльями. Снежная крупа взвилась вокруг столбом. Я пригнулся, прикрывая лицо локтем. Когда поднял голову, тёмный силуэт уже шёл в сторону ущелья, набирая высоту.

Искра остался.

Я смотрел дракону вслед минуту, потом перевёл взгляд на грозового. Тот стоял у дальнего края площадки, склонив голову набок, и наблюдал за мной одним глазом. С грозовым нити у меня не было. С ним приходилось общаться так же, как в загонах в первые дни: голос, поза, дыхание. Через Кар-Роха ему можно было передать, но Кар-Рох ушёл.

Я выдохнул. Покрутил пальцами, разминая.

Оставлять Искру при себе решил не зря. Пока рядом дракон, спокойнее. Я не знал, что водится в этих горах. В бараках про здешние края говорили вполголоса, и говорили разное. Кто-то поминал стеклоспинов, тощих горных тварей, похожих на крупных рысей, с прозрачной шкурой, через которую видно жилы. Кто-то рассказывал про сипунов, мелких летающих ящеров, что сбиваются в стаи и нападают на одиноких путников у обрывов. Старый псарь поминал ещё долговязов, существ выше человека, на четырёх тонких лапах, бесшумных, как тени. Все эти истории звучали как байки у костра, но проверять на собственной шкуре, байка это или нет, я сейчас не хотел.

Поэтому Искра рядом.

Пошёл к пещере.

Расщелина в скале была узкая, вытянутая в высоту. Внутрь шёл тёмный коридор, потолок терялся над головой. Я остановился у порога, постоял, дал глазам привыкнуть. Дальше двух шагов ничего не видно. Воздух из пещеры тянул холодный, без запаха гнили или зверя. Просто холодный пустой воздух.

Крикнул:

— Эй.

Эхо ушло вглубь, отскочило от чего-то и вернулось не сразу. Пещера тянулась далеко.

Глубоко заходить смысла не было. Без огня там делать нечего, а огня у меня не было. В крайнем случае сюда можно нырнуть от ветра или непогоды. С другой стороны, рядом два дракона. Если лечь к Кар-Роху под бок, он меня согреет лучше любого костра. Так что пещера это запасной вариант.

Вышел обратно на свет.

Снег скрипел под сапогами. Я обошёл площадку по краю, рассматривая кусты. Чёрные изогнутые ветки, узловатые, с пучками сухих ягод. Сорвал одну, размял в пальцах. Внутри сухая шелуха без сока, пахло пылью. Сунул на язык, тронул кончиком. Горько и вяжуще. Сплюнул. Это не еда, а, скорее, что-то лекарственное, такое в племени бабки заваривали от поноса.

Жёсткая трава из трещин в плите тоже не годилась. Резала пальцы, как осока.

Я постоял у края площадки, глядя на серое небо.

Тревожиться о еде сейчас рано. Я пока не голоден. Но через час, через два, когда отвар отпустит и накатит откат, тело потребует. И тогда у меня не будет ни хлеба, ни мяса, ни корешков. Будут чёрные горькие ягоды, которые есть нельзя.

С драконами проще. Драконы найдут. Каменный пасётся на склонах, как горный баран, ему хватит мхов, лишайников и мелкой живности под камнями — чтобы не помереть от голода. Грозовой охотник, если рядом летает что-то с крыльями, он добудет. В крайнем случае оба могут прибить кого покрупнее.

А вот меня кормить будет некому.

Постоял ещё, потом подошёл к Искре. Тот лежал на брюхе посреди площадки, морду положил на лапы. Я опустился на корточки в двух шагах. Грозовой следил за мной одним глазом.

Глаза у него были другие.

С Кар-Рохом я к этому моменту привык, что в его взгляде проступает что-то домашнее. Не пёс, конечно. Кар-Рох слишком крупный и серьёзный, чтобы быть похожим на пса. Но что-то от того есть — какая-то хитрая искра, прямое узнавание, такое, какое бывает у животных, что выросли рядом с человеком.

Искра смотрел иначе.

Серьёзный взгляд, умный и видящий. Он сейчас смотрел и понимал наверняка, в какой яме мы сидим. Понимал, что я не воин. Что я не всадник в том смысле, в каком о всадниках говорят в Империи. Что на нём же, на грозовом, я в следующий полёт не удержусь, сорвусь и разобьюсь о камни. Он это всё видел.

И не уходил.

— Здравствуй ещё раз, — сказал тихо.

Грозовой дохнул мне в лицо тёплым. Запах грозы.

Я сел на снег рядом с ним. Спиной к боку. Чешуя тёплая, под спиной ходила медленная волна дыхания. Я закрыл глаза на секунду.

Мысли пошли ворохом.

В лагере осталось всё. Тила, которой я говорил, что мы что-нибудь придумаем. Молчун, который замер между двумя приказами и не сделал шага. Сухарь в пещере у Тени, который ждёт корм и не знает, что меня там больше нет.

А я тут.

С двумя драконами и призрачной надеждой выкрутиться.

Знал твёрдо одно: мне нужен Сухарь и нужен разлом. С ними я смогу прыгнуть на третий круг, и тогда полёт с Кар-Рохом перестанет быть лотереей. Тогда, может быть, нить пойдёт и с Искрой, по-настоящему. Без этого делать что-то дальше нельзя. Просто нельзя.

Без этого я просто беглец, который протянет дня два.

Открыл глаза.

Поднялся, обошёл Искру кругом и пошёл к расщелине между скальными зубьями. Туда, куда уходила тропа. Камней под ногами было много, мелких и крупных, под крупными я заглянул, ничего съедобного. Какие-то ползучие растения с серыми мясистыми листьями. Тронул лист, в пальцах остался липкий след. На вкус пробовать не стал.

Тропа уходила между скал, узкая, с осыпью на дне. Куда вела, отсюда не разобрать. Через полкилометра где-то поворачивала, дальше скрывалась.

Понадеюсь, что Кар-Рох всё посмотрит и расскажет.

Вернулся к Искре. Сел снова рядом. Бок к боку с тёплой массой.

Молчали. Я слушал, как он дышит, медленно и ровно, у него где-то под кожей шла большая жила, и я её слышал ухом, прижатым к чешуе. Это успокаивало.

Под рёбрами потихоньку начинала тянуть слабость. Раньше, чем я думал. Отвар отдавал силу не три часа, как обещал Костяник. Меньше. Видимо, потому что я выпил подряд две дозы, и потому что нить во время полёта работала на пределе. Голова шла кругом волнами, и каждая волна тянула вниз.

Сколько у меня времени до того, как накроет всерьёз? Час? Полчаса?

Услышал крик в небе.

Я узнал бы его теперь из любого. Длинный гортанный голос Кар-Роха, тот самый, каким он позвал Искру над хребтами. Грозовой рядом со мной вскинул голову. Я тоже посмотрел вверх.

В сером снежном небе шёл тяжёлый силуэт. Кар-Рох заходил на посадку. Крылья широкие и толстые, размах больше, чем я успел осознать в первый раз. Он шёл низом, гася скорость, и в этот момент действительно был похож на огромную медленную машину.

Я встал, отошёл в сторону.

Удар. Снег вздыбился столбом и обдал меня крупой по лицу и груди. Я зажмурился, отплевался.

Искра коротко свистнул, не вставая. Кар-Рох ответил низким рыком, гортанным, мне такого ещё не слышалось. Что-то рабочее, между своими.

Потом Кар-Рох тяжело сделал два шага ко мне.

Я нашёл нить под рёбрами. Она была тонкая после отвара.

— Ну что, Кар-Рох?

«Там. Есть. Сила из камня. Мгла. Всё, что хотел. Рядом.»

Дракон повернул массивную шею и указал мордой в сторону ущелья.

Значит, туда — место это рядом, и мы случайно сели в нужной точке. Или не случайно. Кар-Рох летел сюда не в пустоту, грозовой вёл его, а грозовой летел на меня. А меня тянуло к Сухарю и разлому уже неделю. Может, нить эта работает шире, чем я думаю. Может, тянет не только меня к зверю, но и зверя в то место, куда нужно мне. Но это из разряда фантастики. Случайность казалось все же более достоверной.

«Ты идёшь. Долго. Лететь быстро.»

Я усмехнулся, хотя смешного не было. Голова шла кругом. Левая нога чуть дрогнула в колене.

Лететь быстро. Да как лететь то.

— Понял, Кар-Рох. Спасибо.

Протянул руку, коснулся его морды. Ладонь легла на тёплую чешую возле намордника. Намордник. Эта железяка на нём сидела как насмешка. Цепь сняли, ошейник пустой, а намордник остался. Сердце под рёбрами стиснуло от этого зрелища.

Как я его сниму. Замок там простой, я видел такие у других дрейков. Но без ключа простой замок становится непростым. У Молчуна ключи, у Пепельника ключи. У меня ничего.

Ладно. Главное сейчас, чтобы драконы могли есть. Намордник у каменного не сплошной, прутья широкие, мелкую живность через них он пропустит, мхи и лишайники тоже. Не помрёт от голода в ближайшие дни.

Опустил голову.

Убраться отсюда, бросить лагерь, не вытягивать оттуда никого.

Выдохнул через нос. Прилив. Тень говорил, неделя. Если он правильно считал, то через шесть дней, через пять, Мгла поднимется на жилые ярусы. И первыми накроет загоны, лазарет, дома специалистов. Тилу, которая теперь у Жилки, на среднем ярусе. Молчуна в его доме. Сухаря в пещере на восточном карнизе.

Что я могу сделать. Налететь на лагерь на двух дрейках, как герой из сказки. Вытащить всех на спинах. Это звучало в голове как нелепая шутка. Я не герой из сказки. Я зоопсихолог, оказавшийся рядом с двумя драконами. Один дракон меня сам только что чуть не уронил с высоты, и второго полёта я не выдержу.

Снова стало смешно, но улыбаться не хотелось.

Ладно. Времени нет. Терять его больше не буду. Двигаться к Сухарю, пробиваться на круг. Дальше думать, когда будет, чем думать.

— Кар-Рох. Я не могу лететь. Не выдержу. Упаду.

Дракон смотрел на меня внимательно. Издал низкий короткий звук, я услышал в нём что-то вроде понимания и тихой досады.

— Я пойду пешком. Вы летите за мной. Не теряйте меня из виду. Мне нужно дойти до силы. До разлома. Но сперва в пещеру — там подросток, теневой. Он мне поможет.

«Кар-Рох понимает. Кар-Рох думает: люди пойдут по следу. Аррен не успеет.»

Я замер. Молчал и все понимал. То же самое крутилось у меня в голове последние десять минут, я просто не хотел произносить вслух.

Звучит как самоубийство. Идти пешком, когда за тобой по следу поднимут весь клан. Бычья Шея пустит охотников. Грохот будет тропить лично, если надо. И прыгуны на двадцать шагов, и виверны, и кто там у них ещё в загашнике, всё пойдёт в дело.

Но что ещё.

— Нужно идти, — сказал я по нити.

Кар-Рох смотрел.

Грозовой рядом издал громкий высокий звук, требовательный, такой, каким орёл кричит, когда чужой подходит к гнезду. Кар-Рох повернул к нему голову и ответил несколькими звуками подряд. За звуками шло что-то ещё, я это чувствовал на самом краю сознания. Образы, может быть. Мысли, которыми они между собой обменивались. Я их не разбирал.

Искра выслушал. Помотал тяжёлой шеей, как мотает конь, отгоняя овода.

— Ты не согласен, Искра?

«Он видит. Видит, нужна сила. Понимает.»

Это пришло от Кар-Роха. Каменный переводил.

— Хорошо. Спасибо, Искра.

Я повернулся к ущелью.

— Идём.

Оба дракона разом подобрались. Кар-Рох расправил крылья, грозовой встал и встряхнулся. Снежная крупа полетела с обоих. Я отошёл на пару шагов, чтобы не зашибли при взлёте.

Кар-Рох ударил крыльями первым. Тяжело, медленно, площадка содрогнулась. Снег пошёл столбом. Через пару взмахов он оторвался от плиты и пошёл вверх по широкой дуге. Искра следом, легче и быстрее, грозовой легче каменного, я это сейчас увидел впервые в сравнении.

Проводил их взглядом. Поднял капюшон.

И тут услышал.

Звуки тонкие и визгливые. Несколько штук, что шли с северной стороны поверх скал.

Вскинул голову.

В снежном небе, над верхней кромкой хребта, шли пять виверн в косом клине. На крейсерской скорости. Высоко.

Я успел их увидеть ровно одну секунду.

Передняя виверна качнула крылом, клин разом сломался. Пятеро развернулись на месте, как одна, и пошли обратно, в ту сторону, откуда прилетели.

Они нас явно заметили. Если это клановые, значит уже летят назад донести.

Имя у него было Шаэ-Раах. На языке дрейков, на том языке, что не звуками только говорит, но и силой за звуками, это значило «вечно идущий ввысь». Имя он получил не сам. Имя пришло к нему в Тэр-Ашт, оттуда, где сходятся сны всех связанных и где встречаются те, кто давно отлетал по этому миру. Огромный грозовой, чьи крылья в поле резонанса застилали половину белой равнины, приходил к нему всё чаще в последнее время. Старый. Сильный настолько, насколько может быть силён грозовой высшего ранга, дошедший до края своей мудрости. Предок. И этот предок однажды назвал его так, и Шаэ-Раах принял имя с благодарностью, понимая в глубине груди, что пока не достоин его. Имена в их роду давались не за прошлое, а наперёд.

Сейчас он шёл низом над седловиной, метрах в тридцати над снежной шапкой, и держал каменного слева и чуть позади.

Человек остался там, на площадке. Человек, чей зов он услышал ещё в плену клана, через камень и железо, и за которым он пошёл, потому что зов этот был один на весь его век. Человека выбрал не он сам. Человека выбрал зов, поднявшийся у того изнутри, и Шаэ-Раах откликнулся, как откликаются на гром в горах: всем телом и без колебаний.

Положение у человека было плохое. Шаэ-Раах это понимал. Вынужденная остановка на голой плите среди скал, когда за ними по следу уже наверняка идут охотники. Каменный успел дать ему этот образ через короткую общую перекличку: говорил коротко: человек слаб телом, удержаться в полёте ему сейчас не на чем.

И вот в небе чужие.

Пять узких силуэтов в косом клине над верхней кромкой хребта. Сизокрылы. Шаэ-Раах увидел их сразу, как только они показались из-за гребня. Чутьё подсказало раньше глаз: чужие, опасные и обученные. Не дикие. Виверны сами по себе глупы, в их маленькой голове мало места для замысла. Эти шли с замыслом. И стоило им увидеть человека и каменного рядом с ним, как клин разом сломался, и пятёрка ушла обратно с той скоростью, какую может дать только подготовленный сизокрыл, идущий с попутным ветром.

Шаэ-Раах послал каменному короткий клич на той частоте, на которой между ними оставалась прямая нить.

«Останься. Это моё.»

Каменный, шедший рядом, огрызнулся низким горловым звуком. В звуке стояло несогласие. Каменный тоже видел чужих, и каменный хотел этих сизокрылов задрать. Шаэ-Раах понял это всем существом, услышал в рыке знакомое: «дай мне».

Он крикнул второй раз, резче. Высокий звук с переливом в самом конце.

«Не смей. Защищай человека.»

Ответа ждать не стал. Сложил крылья наполовину, бросил тело вперёд, и в следующий миг услышал позади тяжёлый ритм каменного, идущего вниз, на хребет. Каменный послушался. Сел на камень над ущельем, там, откуда видно площадку. Над человеком теперь стояла туша, способная сжечь подступившего паром и осколком.

Хорошо.

Шаэ-Раах прибавил.

Воздух пошёл навстречу плотный и ледяной. Грозовой дар поднялся в груди, разлился по жилам теплом, ушёл по гребню к самому кончику хвоста. Молнии прокатились по чешуе вдоль плечевых костей, скользнули по перепонкам, на мгновение очертив всё его тело голубой сеткой. Скорость прыгнула. Так быстро он не шёл давно, может, никогда в этой жизни. Тело помнило само, чьим именем его назвали, и подчинялось памяти крови.

Пятёрка сизокрылов уходила быстро. Шли они почти на пределе того, что вообще может выдать виверна, и в любой другой день он бы их не догнал. Сегодня догонял. Метр за метром, удар за ударом, расстояние между ним и хвостом замыкающего сжималось.

Виверны переговорили между собой. Звуки до него дошли смазанные, в плотном встречном потоке, разобрать ничего не получилось. И тут клин рассыпался.

Две левые ушли влево, в сторону лилового океана, к кромке Мглы. Одна, мелкая, средняя в клине, пошла прямо, вдоль хребта, низом, по линии берега. Две правые резко взяли вправо, заваливаясь набок.

Шаэ-Раах сбавил темп на одно мгновение.

Этого он от них не ждал. Это был не страх, а тактика. Сизокрылы рассыпались на три направления, чтобы загнать его в выбор, и выбор этот был не из лёгких. Те, что ушли к Мгле, шли в пустоту. Людей в Пелене нет, ловить там некого, эти двое лишь оттянут его на бесполезную погоню. Та, что одиночкой пошла берегом, вела к лагерю, к тому месту, где сидели в клетках свои и где его держали в клетке. Возможно, она цель, но охотник не сидит и не ждёт у ворот, пока ему донесут. Охотник уже на ногах. Охотник уже идёт по верхней тропе, а тропа эта уходит вправо от лагеря, туда же, куда нырнули двое.

Двое справа.

Решил он за один взмах крыла. Перебросил тело направо, поймал угол, и пошёл за теми, кого считал главными. Голову мысленно держал на одиночке: одиночку он подберёт после. Те, что ушли во Мглу, пусть уходят, мглу он им оставит.

Молния снова прокатилась по гребню, по позвоночнику и мышцам спины. Скорость нарастала.

Минута чистого полёта, и он сел им на хвост. Два сизокрыла шли впереди в десяти длинах его тела, и эти десять длин сжимались с каждым ударом. Виверны почувствовали. Передняя взвизгнула тонко, и в визге у неё стояло сразу всё: страх, понимание, что не успевают, и просьба. «Отстань. Не надо.»

Он не мог отстать. На кону стоял замысел человека, замысел, которого он сам не знал, но чувствовал спиной: чем больше времени останется у того, кто внизу, на каменной плите, тем больше у этого человека шансов. Время сейчас покупалось мёртвыми сизокрылами. Цена ровная и торга тут нет.

Двое впереди начали расходиться снова. Одна вверх, другая в сторону.

Этого он уже допустить не мог.

Сила пошла от глубины груди, от того места, откуда у грозовых рождается их голос. Челюсти раскрылись. Разряд ушёл белой рваной линией и нашёл ту, что забирала вверх. Удар пришёлся в основание шеи. Сизокрыл вспыхнул, чешуя пошла дымом, тело обмякло разом, и виверна посыпалась вниз, в седую муть под хребтом.

Одну долой.

Шаэ-Раах уже шёл за второй. Та начала метаться, бросая тело то выше, то ниже, пытаясь сбить его с прямой. Он не суетился. Поворачивал голову следом за её движениями без рывков, тело держал в одну линию, и ждал момента. Молодая виверна так не работает, а эта другая: знала, что петлей и сменой высоты можно отыграть секунды.

Секунд у неё не было.

И тут сизокрыл сделал то, чего дракон не ждал. Резко сбросила ход, почти зависла на мгновение, и оказалась у него за спиной. Старый приём, простой и хитрый одновременно. Шаэ-Раах услышал перепад воздуха у хвоста, и одним длинным движением, ввинчиваясь корпусом, развернулся в полёте.

В этот миг с неба пошёл снег.

Крупные хлопья валились разом, будто кто-то распорол серое брюхо туч. Видимость ушла в три длины тела. Это было плохо и хорошо вместе. Плохо тем, что цель в такой пелене теряют. Хорошо тем, что он её ещё видел, и снег станет помехой и для нее. Сизокрыл рвал вверх, пытаясь уйти в тучу, и от страха давала промахи: крыло било неровно, она забирала чуть в сторону на каждом четвёртом ударе.

Шаэ-Раах оттолкнулся всем, что у него оставалось.

Она пищала тонко, и в звуке стоял ужас. Он понимал её и был бы рад её не убивать. У сизокрылов короткая жизнь и маленькая голова, и в этой голове редко место для злого умысла. Эту её научили люди, и сейчас она платила за их науку.

До неё стало совсем близко. Она снова метнулась, последняя попытка сбить прицел.

Молния пошла с горячим паром, потоком, как идёт у грозовых на коротком замахе. Удар лёг по левому крылу, у плеча. Перепонка лопнула с сухим треском, кость вспыхнула изнутри. Сизокрыла повело набок, он крутанулся раз, второй, и пошел вниз неровными петлями, теряя высоту и больше не выправляясь.

Конец ей.

Шаэ-Раах выровнялся. Поднял голову, дал крыльям пройти полный размах, чтобы стряхнуть напряжение с мышц. Глаза в этом снегу не работали. Хлопья летели в зрачки, и сквозь белую кашу не было видно ничего дальше двух длин.

Он закрыл внешнее зрение и обратился к силе.

Чужое тепло на расстоянии, через стену холодных хлопьев. Грозовой ловил его не глазами, а чем-то глубже, тем, что у его рода зовётся «дальним чутьём». Точки тепла горели в его восприятии маленькими тлеющими углями.

Одна точка уходила вдоль берега к лагерю и в самом конце линии забирала вправо, как раз туда, где, как он помнил, идёт верхняя тропа охотников. Одиночка идёт точно к вероятной погоне. Если её не снять, она наведёт людей на след.

Две другие точки шли от Мглы обратно. Те, что он отпустил уйти в пустоту, развернулись и теперь возвращались прямо на него. Шли быстро и грамотно.

Выбор простой и в этот раз. Если он пойдёт навстречу двойке, одиночка уйдёт, и тогда вся работа насмарку. Если пойдёт за одиночкой, двойку перехватит на обратной дороге.

Он собрал силу в одну плотную вспышку. Молнии снова легли по гребню и тело его на мгновение очертилось в снежной круговерти голубым контуром.

Снег бил в глаза. Тепло одиночки уходило вправо, к тропе. Шаэ-Раах рванул вперёд.

Кар-Рох сел наверху хребта, и я почувствовал его нить так, будто он стоял рядом, плечом к плечу. По нити шло тепло, и в тепле прорезалась тревога.

«Звери. Чужие. Охотники. Опасные. Грозовой пошёл. Кар-Рох защищать Аррена.»

Я слушал и переваривал. Сам и так понимал, что виверны не простые. Сизокрылам тут вообще делать нечего. Дикие отсюда давно ушли, кого не поймали, те ушли подальше от подъёма Мглы и от тех самых течений, о которых Тень не договорил до конца. Значит, клановые. Значит, обученные. Значит, нас уже срисовали.

«Понял, Кар-Рох. Спасибо.»

Поднял руку, провёл ладонью по лицу, стряхивая снежную крупу с бровей.

«Я иду вперёд. Времени ждать нет. Будем надеяться, что грозовой их достанет.»

Сказал по нити ровно, но внутри стало скверно. Сейчас где-то в небе Искра будет рвать виверн, чтобы я мог дойти. Не этого я хотел, когда сел рядом с первым раненым волком в реабилитационном центре, двадцать лет назад. Не этого хотел, когда учился читать драконьи позы в загонах. А вышло так, что одни звери должны умереть, чтобы другие звери и я остались живы. Жизнь сейчас вела свой счёт, и со мной не торговалась.

Умный зверь, подумал я про грозового. Верный и гордый. И от того, что он вернулся за мной, в груди прокатилось то самое тёплое и неудобное, что не вполне человеческое чувство. Гордость не за себя, а за то, что это с тобой происходит. Что тебя выбрали. Я постоял ещё пару секунд, давая этому чувству осесть, и развернулся к ущелью.

Думать было больше некогда.

Дошёл до расщелины. Скалы здесь стояли двумя огромными чёрными стенами, нависая над тропой, и свет в проход шёл узкой серой полосой. Холоднее, чем на площадке, заметно. Воздух сырой, со вкусом мокрого камня. Под ногами осыпь, мелкая щебёнка, кое-где наледь.

Шёл по дну ущелья метров пятьсот. Слышал, как наверху перелетает Кар-Рох. Тяжёлый взмах, пауза, шорох когтей по камню, снова взмах. Он держал меня сверху, переползая со скалы на скалу. Если что случится тут внизу, помочь он не успеет. Расщелина для него узкая, протиснуться не сможет. Это я понимал и он понимал наверняка.

Дыхание сбивалось от чего-то. Здесь было неприятно, и я не сразу понял, чем именно. Холод тут стоял особый. Не тот холод, что в горах, когда ветер забирается под накидку. Этот шёл откуда-то из стен, изнутри камня. Будто за этим камнем кто-то долго сидел и выстудил его собой.

Ускорил шаг. Прошёл почти до поворота. Впереди ущелье делало изгиб вправо. Кар-Рох перелетел вперёд, сел на скалу напротив поворота и заглянул вниз.

По нити пришло резко.

«Аррен. Нельзя идти. Пусть Кар-Рох проверит.»

Я остановился. Кивнул.

«Хорошо. Подожду.»

Каменный пошёл вдоль кромки ущелья дальше, помогая себе короткими подскоками крыльев там, где скалы шли ступенями. Тяжёлая туша скользила над пропастью, и я её потерял из виду за поворотом.

Может, он что-то почуял. Может, у его рода с детства зашито то, чего у меня нет. Я стоял в узком тёмном коридоре между двух стен и слушал.

Прошло секунд тридцать. Минута. Каменного не было видно и не слышно. Грозовой тоже пока не возвращался, в небе над ущельем стоял только серый свет. Ветер пробирался в расщелину тонкой струёй, дёргал сухую траву, что выбилась из трещин в камне, и катил по дну мелкую щебёнку вперемешку с хлопьями снега. Хлопья шли крупные, как пух, садились на плечи, на руки и ресницы.

Я сделал пару шагов вперёд. Вглядывался в боковые трещины. Их по бокам было много, узких, чёрных, уходящих внутрь скалы. В каждой будто что-то шевелилось, но это легко могло быть от снега и тени. Глаз в полутьме сам дорисовывает.

Услышал наверху тяжёлый шорох. Кар-Рох вернулся. Опустил голову над краем скалы, смотрел на меня сверху вниз. Глаз тёмный и серьёзный.

«Здесь есть. Тхар-Скэ́ллы.»

Слово пришло по нити чужое. Я его не понял. Звук в нём шёл низом, с щёлканьем на конце, и за звуком стояло ощущение чего-то длинного, тонкого и не вполне живого.

«Кар-Рох, что это? Я не знаю такого слова.»

Дракон помолчал. Подбирал, как объяснить.

«Длинные. Голые ветки вместо ног. Холодная суть. Ходят тихо. Едят, что слабее. Аррену нельзя идти. Назад.»

«Кар-Рох. Назад нельзя. Другого пути нет.»

«Лететь, Аррен. Нужно лететь.»

Я закрыл глаза на секунду. Стоило подумать о том, что снова сяду на дракона, как сердце пошло чаще. Руки помнили, как разжимались пальцы на гребне на высоте. Колени помнили, как съезжал по чешуе.

«Ты сам видел, что я едва не упал. Второй раз не удержусь.»

Каменный помолчал.

«Осторожно и быстро. До широкой площадки дальше по ущелью. Кар-Рох будет сверху.»

Я кивнул.

«Хорошо.»

Значит, осторожно и быстро. Повернул за изгиб. Расщелина уходила дальше ещё с полкилометра, я прикинул на глаз. Ускорил шаг. Глаза тянул в стороны, в каждую трещину и каждый чёрный угол. Боковых ходов тут было больше, чем я думал поначалу. Узкие лазы, иногда такие, что человек боком пройдёт, иногда шире. И в каждом, стоило задержать взгляд, что-то мерещилось.

Сердце колотилось в ушах. Я перешёл на бег, по щебёнке шагать тихо не получалось, и я перестал стараться.

На середине пути ущелье немного раздалось вширь. Здесь по бокам пошли особенно глубокие трещины, чёрные, уходящие в глубь скалы метров на десять. Я проскочил это место одним рывком, и краем глаза, в одной из трещин справа, увидел.

Серое, длинное и высокое.

Картинка пришла смазанной вспышкой, как бывает, когда быстро повернёшь голову и сетчатка не успевает. Тонкое тело, посаженное высоко над землёй на чём-то, что я отказался достроить. Голова на длинной шее, опущенная под углом. Большие глаза без зрачков.

Я моргнул, и ничего не было. Только чёрная трещина и пустота в ней.

Игра воображения. Сказал себе так, и сам себе не поверил.

Пробежал ещё шагов десять и услышал перед собой звук. Будто маленький камешек скатился со скалы на дно ущелья, и по нему прокатился ещё один, потише, под чьим-то шагом. Я замер.

Сверху меня держал Кар-Рох. Я знал, что он надо мной, по тяжести его тепла в нити.

«Аррен. Беги вперёд.»

«Здесь что-то есть.»

Послал коротко. Вдруг вспомнил и то, что описал Кар-Рох, и то, что я только что увидел в трещине. Длинные ноги, как голые ветки. Холодная суть. Старый псарь в бараке. Долговяз.

Обернулся.

Сзади оставалось это самое широкое место с глубокими боковыми трещинами. Если меня там зажмут, помочь сможет только грозовой, потому что только грозовой влезет в этот промежуток между стен. Грозовой далеко.

Повернулся вперёд. До конца расщелины оставалось шагов сто, и в самом конце она снова сужалась перед выходом на ровное. Если впереди просто камни и поворот, нужно бежать. Прямо сейчас.

Кар-Рох сверху будто услышал мою мысль. Тяжёлая туша скользнула над краем скалы дальше, к концу ущелья, проверять видимо. Я ждал, не двигаясь. Сам не понимал, отчего встал как вкопанный.

Кар-Рох замер. Секунда тишины, и вдруг зарычал.

Рык пошёл сверху низом, утробный, такой, какого я от него не слышал. И в этом рыке стояла короткая ясная вещь: «не подходи».

Я поднял голову вперёд.

В конце расщелины, на дне, между двух чёрных стен, стояли двое.

Высокие. Выше меня на голову, а то и на полторы. Четыре тонкие ноги, узкие, как обтянутые серой кожей кости, и эти ноги ставились по щебёнке без шороха. Тело короткое, посаженное на эти кости высоко, вытянутое вперёд, как у птицы, что приготовилась ловить. Шея длинная, гибкая, изогнутая вниз и чуть вперёд. Головы мелкие, на головах большие тёмные глаза без зрачков, как мокрые камешки. Пасти без губ. По хребту короткий тёмный ворс.

Шкура серо-бурая, в тёмных пятнах под цвет скалы. Они на этом фоне почти не читались. Я их увидел только потому, что они шевельнулись. Передний наклонил шею ниже и повёл головой вбок, по-птичьи, будто прислушивался ко мне сквозь камень.

И в эту же секунду что-то заставило меня обернуться.

Сзади, у того широкого места с трещинами, у стены справа, отделилась от чёрного провала ещё одна серая фигура. Вышла на дно ущелья. Встала. Опустила длинную шею и смотрела.

Один здесь. Двое впереди.

Ловушка.

Тот, что был ближе ко мне, дёрнулся и пошёл вперёд беззвучно. Я не услышал ни шороха щебня под его лапами, ни стука когтей. Только увидел, как длинное тело качнулось ко мне рывком, и расстояние между нами сократилось наполовину за пару секунд.

Над головой загремел камень. Кар-Рох прыгал по кромке скалы, искал, где можно сунуться, но не мог. Расщелина под ним была узкая, туша туда не лезла.

Я развернулся обратно.

Те двое впереди тоже двинулись. Шли с такой же беззвучной скоростью, шеи вытянуты низко, головы под углом, как у журавлей перед броском.

Слева, в двух шагах от стены, лежал крупный обломок. Размером с человеческую голову — тёмный, с острыми сколами.

Я бросился к нему. Преодолел расстояние в два прыжка. Никогда так не двигался. Под рёбрами шла тёплая волна, и эта волна сама толкала тело вперёд, заливалась в ноги и плечи. Первый круг Закалённого этого не объяснял. Будто что-то шло из нити.

Окно мигнуло в углу зрения.

[ПИТАНИЕ ЧЕРЕЗ НЕСФОРМИРОВАННУЮ НИТЬ]

[Усиление: рефлексы, сила, скорость]

[Предупреждение: возможен разрыв внутренних жил]

Я схватил камень обеими руками и крутнулся всем телом назад, на разворот. Считал на ходу: если первый шёл со своей беззвучной скоростью, он должен быть уже за плечом.

Был.

Камень врезался во что-то с глухим хрустом. Голова долговяза мотнулась вбок, шея пошла за ней, как у сломанной куклы. Тело по инерции прошло ещё полшага и врезалось в стену расщелины. Сверху посыпался мелкий щебень. Длинные ноги задёргались, и тварь завизжала. Звук пошёл такой высокий и тонкий, что заложило уши, и в глубине черепа кольнуло.

Я уже разворачивался. Камень держал перед собой, чувствовал на ладонях что-то липкое, тёмное, не похожее ни на кровь, ни на смолу. Холодное.

Двое впереди шли на меня. Уже близко. Десять шагов может.

Я размахнулся и швырнул камень в левого. Бросок вышел сильный, такой, какое моё тело не знало. Камень пошёл по прямой, и я успел подумать, что попаду наверняка.

Не попал.

Долговяз качнул шеей и корпусом одновременно. Камень прошёл мимо, в ладони от его груди, и ударил в стену за ним. Тварь оттолкнулась лапой от той же стены и пошла на меня дальше, не сбившись с темпа.

Я развернулся и побежал назад по ущелью, туда, откуда пришёл. Длинная щель, полкилометра до выхода — с двумя на хвосте.

Ноги несли сами. Сила из нити шла волнами, в каждой жиле горело, и я чувствовал, что выжимаю из тела всё, что в нём есть, и сверху ещё то, что давал Кар-Рох. Сжал зубы и не оборачивался. Слышать их не мог, двигались тихо, и от этой тишины за спиной было хуже, чем если бы они орали.

Сверху, по краю ущелья, прыгал Кар-Рох. Тяжёлые удары лап, шум осыпающихся камней. Он шёл за мной по верху.

Сто метров. Восемьдесят. Все примерно.

Я почувствовал спиной холод тот самый, о котором говорил Кар-Рох. «Холодная суть.» Так близко, что кожа на лопатках сжалась.

— А-а-а-а!

Заорал, выдыхая всё, что было в груди, и в крике пошло что-то ещё: что-то прорычало низом, по-чужому, и я узнал в этом рык дракона. Кар-Рох отдавал больше, чем я мог удержать. Скорость прыгнула. Шаг стал длиннее.

Но этого все таки не хватило.

Толчок пришёл в спину между лопаток — будто кто-то ударил концом длинной палки. Меня сорвало с траектории, понесло вперёд и в сторону, ноги потеряли камень под собой, и я влетел плечом в стену расщелины. Сорок метров до выхода где-то.

Удар был сильный, но тело его почти не почувствовало. Я скользнул по стене, упал на спину, перекатился. Каменный поток в бараках научил тело понимать, где оно в пространстве. Я знал, где я лежу, и знал, что они уже идут на добивание.

Ноги вверх. Согнул в коленях, выставил ступни перед собой.

Голова первого долговяза пошла на меня сверху, на длинной шее, по дуге. Бил, как бьёт цапля по рыбе в воде. Я успел только сжать ступни в одну точку.

Удар пришёлся в подошву ботинка.

Нога приняла. Колено просело, бедро ушло в живот, но кость выдержала. Тварь сама не ожидала, что попадёт во что-то твёрдое. Голова её отскочила в сторону, шея пошла за ней с тем же движением, и долговяз пискнул высоко.

Второй уже шёл сверху. Толкнулся от стены и падал на меня всем телом, голова его шла прямо в грудину.

Я выставил руки.

По жилам в кисти ударило горячим. Пальцы свело, кулаки сжались сами, и я не понял, мои это пальцы или чужие. Будто кто-то залил мне в руки расплавленный камень и сразу остудил.

Удар.

Лоб долговяза вошёл в мои кулаки. Кости предплечий загудели до плеч, в локтях кольнуло. Руки отбросило в стороны, я почувствовал, как немеют. Но тварь приложилась о мои кулаки крепко. Голова её мотнулась, тело обмякло в воздухе, и долговяз рухнул в снег рядом со мной, дёрнул лапой и затих.

Я заворочался, поднимаясь. Руки гудели. Пальцы шевелились через раз, ноги держали, но плохо.

Обернулся. Первый, тот, что бил шеей, уже встал. Второй сзади тоже шёл, припадая на левую сторону. Голова у него была свёрнута набок.

Бегом рванул к выходу. Сорок шагов. Тридцать. Видел уже впереди серый просвет, и в просвете тёмный массивный силуэт. Кар-Рох опускался на камень за выходом, раскинув крылья широко в стороны, перекрывая собой почти всю ширину площадки. Лапы ударили о землю, и земля под ним дрогнула. Он рычал. Пасть под намордником была приоткрыта насколько хватало.

— Вниз!

По нити ударило резко.

Я прыгнул вниз и плашмя. Закрыл голову руками, прижался животом к камню, лбом в снег.

Над спиной прошло утробное рычание. Горячий пар прокатился по куртке от поясницы до затылка, обдал шею. Сквозь прутья намордника Кар-Рох выпустил то, что мог. Пар, и в паре еще пошло что-то твёрдое, мелкое, как раскалённый щебень. Камни и шлак секли воздух над моей головой и били о стены расщелины с сухим треском.

В ущелье поднялся высокий писк. Один. Второй. Через секунд пять оборвался.

Тишина.

Я лежал. Снег под щекой подтаял от моего дыхания. По нити из меня уходило то, что в неё налил Кар-Рох. Уходило медленно, как вода из дырявого ведра, и с каждым уходящим глотком тело начинало болеть. Сначала руки, потом ноги, потом спина, потом грудина, ребро за ребром.

Словно прогнал через себя то, что нести ещё не мог.

Лежал ещё секунд двадцать, не в силах поднять голову. Снег под щекой подтаял от дыхания, под ладонями плыло. В ушах стоял звон от того высокого писка, что оборвался в расщелине, и звон этот никак не уходил.

Почувствовал на макушке тёплое дыхание. Мягкое прикосновение, осторожное, чтобы не вдавить.

«Аррен. Всё.»

Отдышался ещё немного. Потом упёрся ладонями в камень, отжался, подтянул под себя колени. Сел.

Кар-Рох стоял прямо передо мной. Морда низко, нос почти у моего лба. Глаз тёмный и влажный, в нём читалось то, чего я у него ещё не видел в такой полноте. Спокойствие и забота вместе. Дрейк фыркнул, обдал меня тёплым воздухом из ноздрей. Снова коснулся носом моего лба.

«Опасно.»

Ответить не получалось. Сил на нить не было. Да и не знал я, что отвечать. В голове крутилось одно: дракон отдал мне свою силу через нить, и эта сила сделала меня тем, кто смог разбить голову одной твари и поломать вторую. Без этой силы я бы лежал сейчас в расщелине, и долговязы рвали бы мне жилы своими тонкими пастями.

— Спасибо, Кар-Рох. Выручил.

Сказал хрипло. Голос ушёл наполовину в шёпот.

Дрейк не ответил, только смотрел.

Поднялся я тяжело. Ноги держали еле-еле, в коленях стояла мелкая мерзкая дрожь. Руки болели сильнее всего. Поднёс ладони к лицу и осмотрел. На костяшках обоих кулаков свежие синяки. По внешней стороне правой кисти от мизинца к запястью шла багровая полоса. Пальцы дрожали без перерыва, и я не мог их остановить, как ни сжимал.

Утёр лицо тыльной стороной запястья. На рукаве остался серый след от пота и снега.

Посмотрел в сторону расщелины.

Те двое лежали на снегу, шагах в пяти от меня, навзничь. Я сделал несколько шагов поближе, заставил себя посмотреть.

Зрелище вышло такое, какое не каждому хочется носить в голове. Горячий пар с шлаком прошёл по ним, и шкуры там, где ударило, лопнули чёрными полосами. Из этих полос наружу шла та самая жидкость, которая прилипла к ладони от первого — тёмная и густая. Натекла в снег вокруг тел, и снег под ней проседал и чернел. Камень под телами обуглился, кое-где спёкся в корку. Сами долговязы не дёргались. Тонкие ноги торчали в стороны под неестественными углами. У одного шея вывернулась так, что подбородок лежал между лопаток.

Запах шёл странный — что-то среднее между гарью и падалью.

Сглотнул и отвернулся.

— Еда? — спросил я, обернувшись к Кар-Роху.

Сам не знал, зачем спросил. Может, чтобы услышать свой голос и убедиться, что он ещё есть. А может, и в шутку с прицелом на правду. Драконам нужно есть. Силы у них в полёте уходят больше, чем в человеке за неделю. А они к тому же еще и стихию свою использовали.

Дрейк качнул шеей. По нити пришло коротко.

«Кар-Рох не ест. Плохое мясо. Холодное внутри.»

— Понял. Можно было догадаться.

Усмехнулся, но вышло криво.

Запрокинул голову. Серое небо лежало низко. Снег сыпал крупными хлопьями.

— Кар-Рох. Нужно идти.

«Аррен бесстрашный.»

— Или глупый.

Сказал и сам услышал, как голос у меня снова сел. Дрейк повёл мордой вверх и тут же сильно встряхнул головой, мотнул из стороны в сторону, будто стряхивал с морды муху. Топнул передней лапой о камень.

Я развернулся к расщелине.

— Наверх, Кар-Рох. Их тут больше нет. Я знаю.

Знал это потому, что вспомнил старого псаря в бараке. Тот говорил вполголоса, как все говорили о таких вещах: ходят по двое, по трое, четвёркой почти никогда. Значит, путь чистый.

Может быть, чистый.

Кар-Рох постоял за моей спиной ещё несколько секунд. Я чувствовал его дыхание у затылка. Потом услышал тяжёлый удар крыльев, и поток воздуха толкнул меня в спину. Дрейк поднялся.

Пошёл я по расщелине медленно, заглядывая в боковые трещины так же внимательно, как и в первый раз. Доверять тут нечему. Дошёл до того места, где лежал первый, тот, которому я разбил голову камнем.

Он ещё дёргался.

Тело лежало боком у стены, в той позе, в какой завалилось. Шея согнута неправильно, голова свёрнута, но тонкие ноги перебирали в воздухе, скребли когтями о камень, и долговяз каждые несколько секунд бился черепом о скалу с глухим стуком. Глаза без зрачков смотрели мимо меня. Я не знал, видит ли он меня вообще.

Прошёл мимо, не задерживаясь. Сил добивать не было, и не моё это дело.

Шёл дальше. Дыхание сбивалось, а в груди тянуло. Та сила, что Кар-Рох мне налил, уходила теперь окончательно, и каждый шаг становился тяжелее предыдущего. Ноги несли по привычке.

На середине второй половины ущелья, я остановился. В углублении стены, прямо под нависающим карнизом, из трещины тянулось наружу что-то знакомое. Присел на корточки, тяжело, придерживаясь рукой о холодный камень и наклонился ближе.

Узловатый корень с бурой кожицей, тёмная зелень мелких листьев у основания. Я этот рисунок знал — кормил им Сухаря в пещере.

Мглокорень.

Странно. Я был уверен, что мглокорень растёт только во Мгле, в самой Пелене или у её кромки. А этот сидел тут, в сухой расщелине, метров на пятьдесят выше Мглы.

[РАСТЕНИЕ: схоже с мглокорнем]

[Тип: предшественник]

[Примечание: становится мглокорнем после длительного нахождения в Пелене]

[Текущая форма: пищевая ценность для теневых дрейков сохранена]

[Регенерационный эффект: отсутствует]

Значит, не мглокорень ещё. Заготовка, что ли. Чтобы корень стал тем, что лечило Сухаря, ему надо много времени просидеть во Мгле, а пока что это просто еда. Без той силы, что нужна теневому, чтобы заращивать перебитое крыло.

Постоял над этой мыслью. Лечения зверю не дам, но накормить смогу. У голодного зверя силы все уйдут на то, чтобы не сдохнуть, а тут я хотя бы дам ему калории. Это уже что-то.

Подлез под карниз. Ладонью отгрёб с корня мелкий щебень и снег. Корень сидел крепко и упирался в камень. Я взял пальцами у основания и потянул осторожно, не дёргая. Чувствовал, как он поддаётся, как тянется живая жила из расщелины. Пошёл целиком — размером с мою ладонь и тонкими отростками на конце.

Осмотрел. Кожица не повреждена, листья на месте. Хорошо.

Сунул за пазуху, под куртку, в нагрудный карман на подкладке. Там не помнётся и не вывалится.

Поднялся. Ноги повело, я переждал, упершись плечом в стену. Пошёл дальше.

До выхода добрался без приключений. Расщелина закончилась, передо мной открылась широкая ровная площадка между скал. Не такая, как первая, где мы садились. Эта тянулась на километр вперёд и в стороны, окаймлённая со всех сторон тёмными гребнями. Снег шёл крупный, валил полосами, видимость падала.

Запах Мглы ловил уже отчётливо. Шёл откуда-то спереди, тот самый горьковатый с золой и кислинкой. Если Мгла прямо, значит, к Сухарю мне прямо и налево. Так я прикидывал по тому, откуда вернулся Кар-Рох когда нашел разлом. Он был как раз прямо во Мгле.

Пошёл вдоль скалы. Ветер бил в лицо, гнал снежную крупу по площадке. Куртка спереди уже стояла колом от налипшего снега.

Кар-Рох опустился рядом тяжёлым ударом крыльев. Снег вокруг взметнуло столбом. Дрейк пошёл со мной шагом, держался на пару шагов сбоку, чтобы не задевать крылом.

И тут в небе закричал Искра.

Я поднял голову. Грозовой шёл низко, на снижение, мягкими широкими кругами. Выбрал место шагах в десяти от нас и сел. Крылья сложил почти беззвучно.

Я двинулся к нему. Кар-Рох шёл рядом.

Остановились в шаге от грозового. Кар-Рох наклонил шею и издал короткий низкий звук, в котором я расслышал вопрос. Так спрашивают «ну как».

Искра опустил голову. Помотал из стороны в сторону медленно. Потом поднял её высоко, на полный размах шеи, и прорычал что-то длинное, с переливом в конце. За рыком пошёл тонкий сухой треск, будто кто-то ломал мелкие сухие веточки.

Кар-Рох зарычал недовольно, грудью и повернул ко мне голову.

Я в этот момент уже смотрел Искре в глаза. И увидел в них то, что узнаётся сразу, если человек или зверь не пытается это скрыть: вину и досаду.

«Одна ушла, Аррен.»

Молчал я секунду. Значит, одну он не догнал. Сейчас эта виверна летит обратно к и тащит за собой направление, по которому Бычья Шея пустит людей. Это плохо, но это уже случилось.

Подошёл к Искре. Поднял руку, остановил её на секунду, давая дракону увидеть жест. Положил ладонь между его глаз, в ту тёплую впадину у начала гребня.

— Кар-Рох, — сказал по нити, не глядя на каменного. — Грозовой сделал, что мог. Их было пять. Он положил четверых.

Каменный фыркнул.

— Спасибо, Искра, — сказал вслух.

Грозовой опустил голову ниже. Прикрыл глаза, будто не хотел смотреть мне в лицо.

Я постоял ещё немного, ладонь на тёплой чешуе. Потом убрал руку и поднял голову к небу.

Снег усиливался. Хлопья валили крупные, заметали площадку быстрее, чем я думал. На драконах снег таял от тепла их тел, на мне нет, я уже стоял весь облепленный, на плечах сугробики, капюшон тяжёлый от налипшего. Руки тряслись, и я не мог уже разобрать, от холода или от того, что внутри у меня всё отходило после расщелины. Слабость подкатывала к коленям волнами. Сесть и лечь бы.

Нельзя. Думал быстро, насколько хватало головы.

Виверна донесёт. Бычья Шея поднимет людей по следу, какой ему дастСизокрыл. Они выйдут на ту площадку, где мы садились. Оттуда увидят, в какую сторону ушли драконы. Если драконы будут со мной, они выведут охотников прямо к пещере Сухаря или к разлому. Куда бы я ни пошёл, со мной два больших силуэта в небе.

Один выход. Разделиться.

Драконы уходят в одну сторону. Я ухожу в другую. Виверна следит за небом, охотники идут по следу драконов. Я в это время иду по кромке Мглы низом, пешком, маленький и незаметный. Иду к разлому с Сухарем и делаю там то, что должен сделать. Потом возвращаюсь в пещеру Сухаря. Драконы кружат сутки, заводят погоню как можно дальше, и завтра на рассвете возвращаются за мной к пещере.

План был дырявый — я это понимал. Я мог не дойти до разлома. Меня могла найти не виверна, а кто похуже. Сухарь мог не дождаться. Разлом мог меня сжечь.

Но других вариантов не было.

Собрал в голове это всё одним длинным куском и послал Кар-Роху по нити образами и ощущениями: я иду один, вы летите в сторону, виверны идут за вами, охотники идут за виверной, я в это время у разлома, потом в пещере, утром встречаемся.

Каменный слушал. Я видел по нему, как ему этот план поперёк. Фыркал, переступал с лапы на лапу. Наклонился ко мне, потёрся носом о моё плечо, и в этом движении прошло что-то тяжёлое. Будто я уже сейчас с ним прощался, и он это почувствовал.

«Кар-Рох не оставит Аррена.»

— Оставит. Иначе я не дойду. Иначе мы оба можем не дожить до вечера.

Искра в этот момент вмешался. Издал короткий резкий звук, и Кар-Рох повернул к нему голову. Дальше пошёл их разговор, и разговор этот длился долго. Звуки переходили в треск, в гудение и короткие переклички. Я стоял между двумя огромными мордами и слушал. Никогда я не видел, чтобы драконы между собой говорили так долго. У них шло что-то сложное, со своими доводами и возражениями, и я ловил только обрывки эмоций по тому, как у них шевелились гребни и менялось дыхание.

Минуты три это тянулось, а может, четыре.

Потом Кар-Рох развернул голову ко мне. Посмотрел тяжёлым долгим взглядом.

«Мы доверяем Аррену. Аррен знает людей. Мы отвлечём, уведём. На рассвете будем у пещеры.»

Я кивнул.

Посмотрел каждому в глаза по очереди. Сначала Кар-Роху, потом Искре. Сердце стучало гулко и тяжело, каждый удар отдавался в висках.

И в этот момент, между холодом, болью в руках и слабостью в коленях, меня вдруг накрыло чем-то таким, чего я не ждал. Что-то широкое и тёплое разлилось в груди. Я стоял посреди снежной площадки в чужих горах, в куртке, на которой не таял снег, перед двумя драконами, которые только что между собой решали, как меня спасти. И мне в этот момент стало хорошо так, как, может быть, не было ещё ни разу в этой жизни и в той. Будто я наконец оказался там, где должен был быть всегда. Будто мир, в котором драконы говорят с тобой и сопровождают на пути, и есть мой настоящий мир, а всё, что было до, было только подготовкой.

— Спасибо вам.

Голос дрогнул. Я не пытался его удержать.

Драконы стояли молча. Думаю, поняли всё, что я не сказал.

Постояли мы так ещё немного. Потом я повернулся туда, где предполагал пещеру, и пошёл. Снег скрипел под сапогами, ноги шли через раз. Кар-Рох и Искра двинулись следом,пешком. Им нужно было увидеть куда я иду. Запомнить место, чтобы вернуться к нему утром.

К пещере я вышел уже на исходе сил. Кар-Рох и Искра поднялись выше по хребту, сели на каменный гребень над расщелиной, откуда им было видно и площадку, и подходы. Я остановился у входа и поднял голову.

Две тёмные туши на сером камне. Каменный лежал плотно, прижавшись к скале брюхом, Искра стоял рядом, чуть выше, и водил длинной шеей, оглядывая небо. Снег садился на их чешую и таял.

Я нашёл нить.

«Кар-Рох. На рассвете тут. У этого карниза.»

«Кар-Рох понял. Мы будем.»

Каменный коротко рыкнул, и Искра ответил ему длинным звуком, тоже согласным. Потом оба разом расправили крылья. Снежная крупа полетела с гребня вниз. Они оттолкнулись и пошли в небо широкими тяжёлыми кругами, набирая высоту. Снег быстро их съел, и через минуту я уже не мог разобрать, где они.

Постоял ещё, глядя в серую круговерть.

Странное дело. Мы только что говорили по нити, и до этого они дрались за меня в небе и в расщелине, и сейчас уходили заводить погоню по моему слову. И никто из тех, кто живёт в этих горах, кроме горстки старых племён и пары мглоходов, кажется, не хочет это видеть. Грохот видит товар. Пепельник видит инструмент. Ржавая Игла видит вещь, которую можно сломать, чтобы она перестала мешать. Видеть в драконе разум, неудобно для всех. Если в нём разум, то всё, что с ними тут делается, это одно сплошное преступление. Проще считать, что разума нет. Проще не смотреть.

Я отвернулся от хребта и пошёл к пещере.

Тёмный провал в скале за выступом, в тупике карниза. Я вытащил из внутреннего кармана осколок мглокамня. В ладони тёплый, фиолетовый огонёк изнутри камня дрожал ровно.

Остановился у входа, набрал в грудь воздуха и сделал тот самый звук, который делал Тень. Короткий низкий щелчок, длинный с переливом. «Свой. Я здесь. Не бойся.»

Из глубины пещеры ответили тем же, затем онкий хриплый писк, и стук когтя по камню. Меня узнали.

Я нагнулся под низкий свод и протиснулся внутрь.

В пещере фиолетовый свет лёг на стены неровными пятнами. Сухарь уже ковылял ко мне навстречу, переваливаясь на трёх лапах. Четвёртая, передняя левая, у него поджималась к груди. Крылья он попробовал раскрыть, левое пошло наполовину, перепонка дрогнула. Полететь он сегодня не полетит, это видно сразу.

Но выглядел дрейк лучше, чем вчера. Раны на боку подзатянулись, чёрные корки уже не блестели мокро. Морда подвижная, глаза ясные.

— Привет, Сухарь. Привет, малой.

Опустился на корточки. Дракончик добрался до меня, ткнулся мордой в колено, потом обошёл сбоку, обнюхал руку с мглокамнем. Когтистая лапа аккуратно подобралась к моему сапогу. Он стал ходить вокруг меня кругами, припадая на больную лапу, и пищал короткими переливами. В этих звуках слышалась радость.

Я положил ладонь ему на загривок. Чешуя под пальцами тёплая и тонкая, через неё прощупывались мелкие косточки.

Сухарь снова пискнул и ткнул мордой мне в живот, в куртку. Знал, где у меня лежит еда — не дурак.

— Есть еда. Только не та, к какой ты привык. Подойдёт ли тебе, я не знаю.

Запустил руку за пазуху, достал тот узловатый корень из расщелины. Поднёс к морде дракончика.

Сухарь схватил с моей ладони нетерпеливо. Прижал к камню, отпустил и обнюхал. Поднял голову, посмотрел на меня. Снова обнюхал. Пискнул, и в писке у него уже стоял вопрос с примесью разочарования.

— Знаю. Знаю, что не то. Это похожее. Тень бы тебе сказал, как оно называется. Я могу сказать только, что это вроде заготовки. До настоящего мглокорня ему ещё посидеть во Мгле много лет. Силы той, что тебе нужна, в нём нет. Но желудок твой наполнит, и с голоду не сдохнешь. Других вариантов у нас на сейчас нету.

Он смотрел на меня тёмными умными глазами. Может, не понимал слов, может, понимал больше, чем я думал. Опустил морду к корню, ещё раз обнюхал и принялся жевать. Хрустело тихо. Я опустился на пол пещеры, привалился спиной к холодной стене. Мглокамень положил на камень рядом.

Сухарь ел.

Это было хорошо. Тревога что сидела под рёбрами с того момента, как я ушёл из лагеря, чуть отпустила. Дракончик голодный, дракончик ест. Уже что-то.

Но она все равно никуда не делась. Я смотрел, как он жуёт, и думал о том, что будет дальше. Если на разломе у меня всё получится, если тело вытянет и я возьму третий круг, оставаться у этой пещеры мне нельзя. К утру здесь могут быть охотники, виверны Слепца не дураки и не будут вечно гоняться за Кар-Рохом по ложному следу. Сухаря придётся уводить. А куда уводить дракончика, который не летает и хромает на каждом шагу, я пока не понимал.

Может, найдётся настоящий мглокорень по дороге к разлому. Может, нет. Может, сам разлом меня сожжёт раньше, чем я успею об этом задуматься.

Подождал ещё. Сухарь доел, облизался, дошёл, припадая, до своей подстилки и плюхнулся на бок. Подвернул лапу под себя и закрыл глаза. У него всегда так после еды. Только обычно после мглокорня в нём шла регенерация, и спал он восстановительным сном. Сейчас просто устал.

Сидел рядом ещё минут пять. Время поджимало.

Поднялся.

— Сухарь. Подъём. Идём.

Подошёл ко входу и обернулся. Дракончик открыл один глаз. Посмотрел на меня. Сделал тихий «ммр», означавший, что вставать не хочется — очевидно

— Знаю. Но нужно.

Он завозился, перевернулся, встал на три лапы. Доковылял до меня, четвертой себе уже начинал помогать. Вроде послушался.

Мы выбрались наружу. Сухарь привычно повернул направо, к спуску, по которому Тень его водил во Мглу. Я остановил.

— Нет, малой. Не туда.

Он замер, повернул ко мне голову. Не понял видимо и что я сказал. И понятно, что не понял: нити между нами нет, объяснять можно только голосом и жестом, а Сухарь меня знает три дня.

Дракончик потянул в сторону кромки ещё раз. Шажок, второй. Я не двинулся. Сухарь обернулся, тонко пискнул, и в писке стояло «ты чего?».

Показал ему ладонью к ноге, как показывают собаке. Похлопал по бедру.

— Со мной. Идём со мной.

Сухарь стоял, не решаясь. Поглядел на спуск во Мглу, поглядел на меня. Видно что ему очень хочется туда, что тело тянет в Пелену так же, как нас, людей, тянет к тёплой воде после холода. Я пожалел его, но ничего не поделаешь.

Поковылял ко мне угрюмо и неохотно, припадая на больную лапу. Хвост волочился по снегу.

— Хорошо. Молодец.

Мы пошли по карнизу в сторону, противоположную лагерю и Купанию. По тропе вдоль кромки. Снег валил уже совсем густой, ложился крупными хлопьями, и под подошвами хрустел на каждом шагу. Дневной свет уходил быстрее, чем рассчитывал. Сумерки тут наступают резко, между горами темно становится в один час.

Идти было минут пятьдесят примерно по расчетам. По ровному я бы прошёл за тридцать, но сейчас не по ровному и не в моём состоянии. Сухарь хромал, я плёлся, отвар отпустил окончательно, и каждый шаг отдавался в ногах тупой болью.

— Слушай, Сухарь, — сказал негромко, скорее себе, чтобы голос не пропал совсем. — Сегодня у нас непростая задача. Я не знаю, что нас там ждёт. Я там ни разу не был, и Тень мне про разлом сказал ровно столько, чтобы я понял, что это опасно. Помоги мне там, малыш. Если получится.

Дракончик задрал голову. Посмотрел на меня сбоку. В тёмных глазах читалось что-то жалобное. Может, понял интонацию. Может, чуял через свою маленькую драконью суть то, чего я сам себе не говорил вслух: что после разлома я могу не вернуться, или вернусь, но потом могу уйти без него. И тогда он останется тут один в этой пещере.

Пискнул тихо.

— Не оставлю я тебя, — сказал твердо. — Что-нибудь придумаем. Слышишь? К разлому надо обязательно. Без него совсем ничего не будет. Ладно? Туда нужно, иначе мне кранты.

Сухарь буркнул что-то на своём языке — низом, с переливом, — и продолжил идти.

Мгла справа шевелилась. Я искоса поглядывал на неё и видел, что в сумерках та ведёт себя нехорошо. Языки, которые обычно ходили медленно и плавно, сейчас бились о камни резкими толчками. Тёмные провалы на поверхности открывались и закрывались. Поверхность Пелены то поднималась на полметра, то проседала. Будто внизу под ней кто-то ворочался во сне.

Я отвёл взгляд. Смотреть во Мглу долго сейчас не стоило, насмотрюсь ещё.

Шёл по ориентирам. Первый: три пика скальных, под названием Три Брата. Прошёл их, отметил про себя. Дальше должен быть второй: Глотка Ветра, узкое ущельие внтри которое Мгла делает завихрения, по типа водоворота. Пока её не видно.

Прошёл ещё немного.

И тут в глаза бросилось то, чего я никак не ожидал увидеть здесь.

У кромки Пелены, на сером сланце, который полого уходил под лиловую поверхность, торчало что-то знакомое. Тёмная узловатая нашлёпка с пучком мелких тёмных листьев. Узор листочков и завиток у основания узнал.

Мглокорень, только настоящий.

Замер.

Он рос прямо во мгле, но немного торчал оттуда. Половина куста снаружи, половина под лиловой поверхностью. Тот самый, который нужен дракончику для регенерации.

— Сухарь. Стой.

Дракончик услышал интонацию и замер.

Я подошёл к краю. Спуск тут был неудобный, камни мокрые и обледенелые. До корня шагов пять вниз и в сторону, нужно ступать по узким карнизам, и последние два шага уже по пояс во Мгле.

Обернулся к Сухарю.

— Ты жди здесь. Понял? Не лезь за мной.

Дракончик опустил голову, прижал уши к черепу. Понял он или не понял, но остался стоять.

Я начал спускаться.

Первый шаг прошёл нормально. Камень под подошвой держал. Второй уже хуже, я придерживался ладонью за выступ слева, ладонь скользила по льду. Третий шаг привёл меня к кромке Мглы.

Холод пошёл по голеням и бёдрам, поднялся к поясу. Знакомый горький запах ударил в ноздри. Голова пошла кругом. Я успел сделать вдох, которому учил Тень: животом, плотно, задержал и выдохнул.

И всё равно тело сразу повело. Отвар отпустил, и теперь Мгла нашла во мне дыру и полезла в неё. Я почувствовал, как немеют ноги под поверхностью, как тяжелеют веки. Слабость, которая копилась весь день, добавилась к давлению Пелены, и колени едва не сложились.

Удержался.

Присел на корточки, насколько позволял уклон. Мутная лиловая поверхность сомкнулась надо мной. Нашёл узловатое тёплое основание корня. Видимость в первом слое сегодня даже неплохая, я различал весь силуэт растения. Взял у самого камня, потянул осторожно, чтобы не оборвать.

Мглокорень тянулся, как тянется живая жила. Тонкие нити удерживали его за камень. Я тянул ровно, и чувствовал, как тот отдаётся.

Вышел весь с длинными светлыми отростками на конце — тяжёлый и тёплый.

— Есть.

Сухарь сверху радостно пискнул. Понял, что я добыл то самое.

— Ага. Ага, малой. Сейчас.

Стал подниматься обратно. И тут меня повело по-настоящему. Голова пошла кругами, перед глазами поплыли тёмные пятна. Я перехватил корень в левую руку, правой вцепился в выступ камня.

Рука соскользнула, так что я не успел даже выругаться. Меня повело назад, я еще старался поймать равновесие,но нога все же ушла и я рухнул бедром на камень. Больно очень. Корень прижал к груди, чтоб не выронить. Сверху раздался высокий писк Сухаря.

Скатился ещё на полметра. Остановился. отдышался немного. Сил совсем нет уже, так упасть глупо. Подтянулся на руке, втянул себя обратно. Вторая нога нащупала опору. Полез наверх медленнее, не форсируя…

Выкарабкался на тропу, сел на камни. Дышал тяжело, плечи ходили вверх-вниз.

Сухарь подобрался ко мне, ткнулся носом в плечо. Пищал что-то тревожное и обнюхивал лицо.

— Я в порядке. Всё нормально. На.

Протянул ему корень.

Дракончик взял аккуратно, положил между лап, посмотрел на меня ещё раз, будто проверял, точно ли я жив, и только потом наклонил голову и начал есть.

Заурчал почти сразу довольным урчанием, какого от него раньше не слышал. То, что ему нужно, то самое малой наконец получил. Вот и хорошо, пусть регенирует, тем выше шанс что все таки сможет отсюда улететь до прилива.

Я сидел на холодных камнях, обхватив колени, и смотрел, как тот ест. Темнело быстро. Мгла ходила толчками, и языки сегодня дотягивались до тропы ближе обычного.

Прислушался. Только ровный шум ветра в скалах и тихое поскрипывание снега под собственным телом, когда двигался чуть-чуть. Ни визга виверны в небе, ни звуков перекликающихся охотников по гребню. Кар-Роха и Искру тоже не слышал и не видел. Серое небо пустое, в нём шёл только снег, и больше ничего.

Это хорошо.

Сухарь рядом доедал последние нити отростков и урчал тихо, по-кошачьи. Мокрая морда испачкана в мякоти, на чешуе у носа налип кусочек.

Я заставил себя подняться. Ноги повело сразу, успел опереться ладонью о камень. Постоял так несколько секунд, пока перед глазами тёмные пятна.

— Сухарь. Идём.

Он поднял голову. Поглядел на меня снизу, не двигаясь. По нему было видно: ему сейчас хорошо лечь и не вставать. Желудок полный, корень в нём пошёл работать, голова отвалилась бы в сон с радостью.

— Полежи. Пять минут.

Сам отошёл на пару шагов от тропы, прислонился спиной к холодному выступу. Садиться боялся. Сядешь, и встать потом будет ещё труднее, а времени сидеть у меня не было. Стоял, привалившись лопаткой к камню, и смотрел по сторонам.

Карниз уходил вперёд, теряясь в снежной пелене шагов через двадцать. Справа Мгла. Слева отвесная стена. Никого. Ни следов на свежем снегу, ни шороха в воздухе. Только Пелена внизу дышит толчками, и от этих толчков на тропу залетают тонкие лиловые языки, не доходя до сапог.

Сухарь заурчал погромче. Лежал на боку, прикрыв глаза.

Я дал ему ещё минуту. Потом наклонился, тронул пальцами загривок.

— Подъём, малой. Дальше пойдём.

Он открыл один глаз. Вздохнул, как вздыхает уставшая собака. Поднялся медленно и неохотно, и поплёлся за мной.

Шли ещё долго. Сколько, я уже плохо считал. Снег валил гуще, темнело окончательно, и в какой-то момент я понял, что вижу тропу впереди только потому, что под подошвами она светлее, чем камни по бокам.

Второй ориентир я нашёл вовремя. Ущелье слева, тянулось от Пелены. И пелена заполлзало в него и на дне кружилось точно маленький водоворот. Значит я уже здесь.

Шагнул ближе к кромке, насколько хватило духу и стал вглядываться в Пелену. Глаз цеплялся за лиловую муть и тёмные провалы поверхности. Потом, левее и ниже, разглядел.

Из Мглы торчали колонны — прямые, гранёные, с обрубленными вершинами. Две я насчитал точно, ещё две угадывались дальше, едва выступая верхушками над поверхностью. Каменная кладка, неровная только потому, что время и Пелена ободрали её, как ободрали бы любую вещь, простоявшую тут сотни лет.

Руины. Самое оно.

Сухарь подошёл, ткнулся мне в бедро и поднял морду.

— Туда нам, — сказал тихо. — Пошли искать спуск.

Прошёл назад с десяток шагов вдоль кромки, заглядывая вниз. Спуски тут шли крутые, мокрые и обледенелые. Один раз увидел подходящее место. Камни ложились ступенями, шага в три можно сойти к Пелене без особого риска. Ориентир, на котором держать направление подо Мглой, как раз эти колонны.

Остановился над спуском. Достал мглокамень, перехватил в правой руке поудобнее. Тень говорил твёрдо: с ним не расставаться, держать на виду. Под прямой свет мглокамня репеево искажение слетает на пару мгновений, и эта пара мгновений у меня может быть единственным шансом.

— Купаться будем, Сухарь.

Дракончик дёрнул ушами и сразу оживился. Слово или интонацию он узнал, не знаю что именно, но ко Мгле его потянуло мгновенно. Сделал шаг к кромке, оглянулся на меня и пискнул.

— Ага. Только за мной иди. Не отрывайся.

Стал спускаться по ступеням. Камни под подошвой скользили, я перехватывался ладонью свободной руки за выступ. Сухарь ковылял следом, и ему даже хромая лапа не мешала, у него с равновесием было лучше моего.

Туман Мглы пошел по голеням и бёдрам. Я вдохнул животом плотно.

Затем по шею и окунулся.

Лиловая муть сомкнулась над макушкой. Сразу пропали все звуки сверху, остался один глухой гул внизу, тот самый ровный и далёкий, какой уже знал по Купаниям. Видимость в первом слое здесь оказалась лучше, чем у площадки Червей. Метров на пятнадцать вперёд я различал камень и сланцевый пол под ногами.

Тёмная гибкая тень Сухаря шла рядом со мной, по-рыбьи виляя хвостом. Дракончик довольно пищал, и писк этот во Мгле звучал странно, будто шёл сквозь воду. Удивительно конечно, вокруг мрак и холод, а ему хоть бы хны, доволен, будто дали мороженное. Маленький любитель купаний.

Усмехнулся под лиловой поверхностью. Точно теневой, хоть и подросток ещё.

Самому весело не было, но усмешка помогла.

Двинулся вперёд. По прикидке колонны лежали шагов на тридцать ниже и немного правее. Ноги переставлялись тяжело, Мгла держала тело, как густой кисель, через который нужно просачиваться. Я пошёл, держа мглокамень перед собой, и его фиолетовый огонёк светил во мглу шарами расходящегося света.

Сразу заметил то, чего не было на нашем Купании.

В лиловой мути шли мутные потоки, будто струи воды, если смотреть на них из глубины. Они проходили через меня и не задевали, но в местах, где пересекали свет мглокамня, пространство будто слегка дрожало. Если я их правильно понимал, это похоже на воздушные завихрения над разогретой землёй — только тут разогретой землёй было что-то другое.

Шёл дальше. Колонн пока не видел.

Сухарь у бедра. Потом хоп, и нет его. Дракончик отошёл влево, увлёкся, пошел за чем-то в стороне.

— Сухарь. Сухарь, ко мне.

Голос во Мгле гасился сразу. Я постучал свободной ладонью по бедру. Через пару секунд тёмный силуэт вернулся ко мне сбоку, потёрся мордой о моё бедро и пискнул виновато.

— Рядом. Слышишь, малой? Рядом. Без тебя пропаду.

Шёпот пошёл по краю сознания. И гул внизу стал чуть громче. Я узнал свои собственные старые имена, услышал что-то про брата, услышал «Падаль», услышал ещё что-то, что не разобрал.

Не обращал внимания. Этому уже выучился. Звук рассеивается, если просто не цепляться.

Пошли дальше.

И впереди сланцевый пол под ногами кончился. Резкий обрыв. Я остановился у края. Внизу шла плоская поверхность, метра на полтора ниже. Скос конечно есть, но скос крутой и скользкий. Прыгать с такого в моём состоянии нельзя. Свалюсь.

Стоял на краю. Сердце колотилось в горле, и Мгла видимо это слышала. Я это понимал по тому, как шёпот стал плотнее, как голоса поднялись разом. Страх во Мгле это брешь. Через брешь она лезет внутрь.

Дышать животом плотно.

Вдох. Задержка. Выдох. Со мной из лёгких выходило что-то горькое, и вместе с этим горьким уходил страх, тонкими полосками. «Я здесь. Я здесь.»

Открыл глаза.

Прошёл влево вдоль кромки обрыва, осторожно, переступая по краю. Через десяток шагов нащупал ногой выступ ниже уровня. Шагнул ещё. Второй выступ. Третий.

Ступени.

Я наклонился, провёл свободной ладонью. Под пальцами шёл ровный, чуть закруглённый край. Кто-то когда-то вырубил их в скале или сложил. Руки человека или существа с руками.

Надо же.

Обернулся к Сухарю.

Сухаря рядом не было.

Я повёл мглокамнем во все стороны. Поднял повыше, описал круг. Лиловая муть впереди, лиловая муть позади, мутные потоки идут через свет, и в потоках свет дрожит. Дракончика нигде.

Сердце ударило коротко и больно. Брешь открылась сразу, на всю стенку. Шёпот хлынул в неё.

— Падааааль…

Шёл откуда-то сбоку и сверху одновременно, как умеет шептать только Пелена и Репей…

— Падал-л-ль. Иди сюда. Тут тих-х-хо.

Я сжал в кулаке мглокамень так, что грани впились в ладонь.

Спокойно. Спокойно. Нужно вернуться немного назад и поискать. Вот же проказник маленький, как все дети.

Шагнул обратно. Видимость в лиловой мути теперь была не пятнадцать метров. Может, шесть, а может, пять. Туман сжался вокруг меня плотным шаром, и в этом шаре остался только я и свет камня. Мутные потоки тоже стали хуже видны, проходили через меня и я их уже не отличал от собственного дрожания.

— Сухарь.

Сказал тихо, потому что громче во Мгле не получалось.

— Сухарь. Где ты, малой.

Шёл медленно чтобы не пропустить, если увижу.

И увидел. Тёмная гибкая тушка устроилась на полу шагах в семи от того места, где я только что стоял. Голова прижата к камню. Хвост довольно бьёт. У основания морды торчит знакомый бурый узловатый куст.

Мглокорень. Нашёл и хомячит.

Я выдохнул.

— Чёрт. Сухарь.

Подошёл. Улыбка сама прорезалась, хотя сердце ещё стучало в ушах.

— Нашёл, значит, малыш. Время выбрал. Я тут уже думал, что тебя унесли или сам сбежал.

Дракончик поднял на меня круглые тёмные глаза. Жевал.

Я опустился рядом на корточки, и тут заметил.

Лиловый туман вокруг меня расступился, не до конца, но видимость пошла обратно, метров на девять. Шёпот ушёл с переднего плана сознания, теперь бубнил где-то за стеной, и я слышал его как шум за дверью в соседней комнате. Сердце стало стучать ровнее. Страх отступал кусками.

Это было ощутимо физически. Как будто рядом со мной кто-то держит маленький фонарик, и от этого фонарика идёт защита.

В углу зрения мигнуло.

[ПОЛЕ РЕЗОНАНСА: теневой дрейк]

[Адаптивность к Пелене: ×3]

[Шёпот и морок: подавлены в радиусе 4–6 м]

[Условие: визуальный или тактильный контакт]

Ах вот оно что.

Я уставился на маленького жующего дракончика и впервые понял, о чём именно говорил Тень, когда обещал мне Сухаря как фильтр на разломе. Не метафора и не образ, а конкретное физическое поле, которое теневой носит на себе, как собственная кожа.

— Хорошо, маленький, — сказал тихо. — Теперь я тебя из виду не выпущу. Даже если ты в каждый куст полезешь.

Сухарь хрумкнул. Я дал ему доесть. Сидел на корточках в шаге от него, держал мглокамень в свободной руке и смотрел во Мглу. Видимость держалась, шёпот не подходил ближе. Поток времени тоже как будто чуть выправился. Не знаю, был ли это эффект Сухаря или мне просто стало спокойнее.

Когда дракончик облизался, я хлопнул его по загривку.

— Идём. Туда. К ступеням.

Двинулся первым, медленно, постоянно оглядываясь. Сухарь поковылял следом, теперь почти у ноги. То ли понял мою команду, то ли наелся, и других дел у него не осталось.

Дошли до края обрыва. Я нашёл ступени, начал спускаться. Сухарь следом, перевалился через край и съехал по уклону, тормозя задними лапами. Внизу встал, отряхнулся, насколько можно отряхнуться во Мгле.

Я повёл его дальше.

Мутные потоки тут пошли гуще. Я их теперь видел отчётливее, потому что в каждом потоке шла лёгкая рябь, как идёт рябь над раскалённым камнем. И в этой ряби пространство будто чуть смещалось. На долю секунды угол скалы рядом со мной казался ближе, чем был. Потом возвращался.

Свет мглокамня в этих потоках ломался.

Шёл по ним, как по течениям в реке. И вышел.

Передо мной открылось то самое место.

Узкая площадка и на ней лежали камни. Белый камень, гладкий, с тонкими прожилками. Я провёл по нему ладонью, под пальцами поверхность ровная, обработанная. Камень был покрыт тонкой плёнкой Мглы, как старое стекло пылью, и местами на нём проступали тёмные коросты. Но я видел сквозь это плёнку, как красива была эта стена когда-то.

Здесь стоял дом или храм. Что-то точно стояло. От него остался один край этого пола и обломок стены сбоку, поднимавшийся на пару метров вверх и теряющийся в лиловой мути под потолком Мглы. И еще две колонны, больше я не видел.

И в том самом полу, в трех шагах от моих сапог, шла трещина. Узкая, длиной в три моих шага, чёрная, но изнутри что-то светилось. Из неё поднимались потоки. Видимая глазом рябь, накатывающая волнами наружу. Воздух вокруг трещины дрожал, и в этом дрожании Мгла как будто становилась прозрачнее у кромки разлома, потом снова смыкалась.

Я подошёл ближе. Сухарь рядом, боком к моей голени.

Почувствовал, как волна резонанса прокатилась через меня — тяжёлая, как удар колокола. Прошла от пяток до макушки. Тело тут же отозвалось: жилы загудели, как гудит ведро, в которое ударили палкой, кости заломило изнутри. Мышцы свело судорогой и отпустило.

Вторая волна. Сильнее.

Тело начало коченеть изнутри. Кровь шла гуще и медленнее. Сердце ударило, второй раз ударило сильнее, и пошло дальше в неровном ритме.

В углу зрения замигало красным.

[РАЗЛОМ. ПЕРВОРОДНЫЙ РЕЗОНАНС]

[Прямое воздействие: критическое]

[Защита: поле теневого дрейка — ×3]

[Ограничение пребывания: 7 минут]

[Превышение лимита: смерть]

Семь минут.

Сила ударила в меня вторым валом, и этот вал сшиб бы меня с ног, если бы не Сухарь у бедра по всей видимости. Я устоял. Ноги дрожали, в коленях стояла мелкая судорога, кости гудели изнутри так, что зубы свело. Тело словно понимало, что в него лезет, и не понимало, что с этим делать. Я тоже не понимал.

Сухарь рядом вёл себя странно. Подскакивал к трещине, и в момент, когда волна выходила наружу, его коротко передёргивало, чешуя у гребня шла рябью, как будто его обожгло. Он отскакивал на два шага и пищал. Но писк был не испуганный, а такой, какой бывает у щенка, что нашёл новую игру. Через секунду он снова шёл к трещине, тыкался мордой ближе, снова отскакивал. Что-то он от этого брал своё и ему это нравилось.

Я мысленно потянул запрос к Системе, мне нужно было знать как в себя вбирать эту Силу. Просто стоять или нужно что-то делать. Окно мигнуло в углу зрения.

[ЗАПРОС: метод поглощения резонанса]

[Условие выживания: поле теневого дрейка обязательно]

[Без поля: 100% летальный исход за 40 секунд]

[Метод (рекомендуемый):]

[1. Стабилизация позы. Конечности выпрямить, не сгибать в крупных суставах]

[2. Обездвиживание корпуса. Создать прямую линию: пятки, таз, плечи, темя]

[3. Открыть жилы. Расслабить плечевой пояс, шею, пах]

[4. Вдыхать резонанс полным объёмом, всем телом, не только лёгкими]

[Прогноз: неблагоприятный исход возможен при любом сценарии]

[Рекомендация дополнительная: не разрывать визуальный/тактильный контакт с теневым дрейком]

Понял.

Сделал шаг к трещине. Кожа на лице натянулась, изнутри по жилам пошёл огонь и холод одновременно, и я почувствовал, как у меня под рёбрами что-то расходится по швам. Будто кто-то взялся за грудину обеими руками и тянет половинки в стороны. Я задохнулся.

Ещё шаг.

Встал в полушаге от трещины. Выпрямил руки вдоль тела. Поставил ноги на ширину плеч. Поднял голову, чтобы шея вытянулась. Плечи опустил. Сила хлынула в меня напором, как ветер в открытую дверь.

— Сухарь, — выдавил я. Голос пошёл хрипом, в горле скребло. — Не вздумай убежать. Слышишь?

Дракончик задрал на меня морду снизу, тонко пискнул.

Из трещины шёл гул. Совсем не тот, что я слышал во Мгле. Тот шёл низом, ровный, как работающий под землёй жернов. Этот был другой — в нём высокая нота и чистая. И за этой нотой что-то слышалось ещё, я не сразу понял что. Потом понял.

Свет.

В трещине, в самой глубине, угадывалось свечение. Бледное и ровное, и я узнал это свечение, потому что один раз я в нём уже стоял. В Тэр-Ашт. Тот же оттенок, та же ровная белёсая глубина.

И в этом свете гулял ветер.

И в этом ветре шли голоса, не шёпот Мглы, а другие: резкие и отрывистые, как если бы где-то очень далеко кто-то выкрикивал слова, а до меня долетали только обрывки.

Я начал вдыхать.

Первый вдох пошёл как нож по гортани. Лёгкие развело изнутри, рёбра толкнулись наружу, и я успел подумать, что они сейчас лопнут. Воздух с резонансом тёк сразу в кости и в кровь, а кровь под этим вдохом словно густела и шла медленнее.

Второй вдох не хотел делаться.

Я заставил.

Сила вошла глубже. По рукам пробежала горячая волна, и пальцы свело так, что я не мог разжать кулак. Мглокамень в правой ладони впился в кожу гранями.

Третий вдох.

Тело сопротивлялось каждой жилой. Каждый раз я снова уговаривал лёгкие принять, и каждый раз они принимали меньше, чем могли. Время шло странно. Один вдох тянулся как минута, а минута проносилась как один вдох. Я скосил глаз на индикатор.

[ДО ПРОРЫВА НА ВТОРОЙ КРУГ: 60%]

Вдохнул ещё. Ещё. Сухарь рядом то подскакивал к трещине, то прятался за мою ногу, и каждое его прикосновение к моей икре я чувствовал тёплым пятном. В этом пятне сила переставала рвать жилы и просто текла внутрь.

[40%]

Колени поплыли. Я попробовал удержать их выпрямленными, но тело уже не слушалось как раньше, поясница ушла вперёд, плечи завалило. Я снова выровнял дыхание, насколько мог.

[20%]

Свет в трещине поднялся выше. Теперь я его видел даже на самой кромке. И этот свет потянулся ко мне.

Опора под ногами исчезла — не было камня под ногами, не было самих ног. Лиловая муть слетела с меня, как сходит с плеч мокрый платок, и я оказался в белом.

Это Тэр-Ашт. Узнал сразу. Здесь я уже стоял, тут я видел деда. Только тогда сюда меня вытолкнуло из загонов, через нить с Кар-Рохом. А сейчас я не понимал, как сюда попал. Я только что был у трещины, дышал и считал проценты.

Попробовал осмотреться, и у меня не было глаз. Не было головы, чтобы её повернуть. Я был самим пространством, в которое смотрел. Вокруг шли линии, прямые и кривые, тонкие и потолще, белые на белом, и я не понимал, что они значат. Одни тянулись в бесконечность, другие обрывались.

— Аррен.

Голос пришёл без звука. Мысль с образом.

Я нашёл этот голос быстрее, чем в прошлый раз. Знал, где искать. Сгусток света подальше и левее, плотнее окружающего белого. Тот самый, что в прошлый раз назвал меня внуком.

«Ты снова здесь.»

В мысли стояло то, чего у деда быть не должно было, потому что старики таких вещей не показывают. Растерянность.

«Я. Да. Здесь.»

Слова не складывались. Здесь они вообще не были словами, они были каким-то одним куском, и я учился этот кусок отдавать сразу. У меня выходило плохо.

«Я был… только что… у силы… я не понимаю, как я тут.»

«Где ты, Аррен?»

Сгусток света придвинулся. И мне показалось, что в нём проступает лицо. Бородатое, с высокими скулами, с тёмными бровями. Знакомое не из моей жизни, а из той памяти, которую я купил в Магазине. Лицо Гром-Деда.

«Дед.»

«Где ты, Аррен. Скажи.»

«За мной устроили погоню. Люди. Клан. Хотят смерти. Или хуже.»

«Клан? Мясники, Аррен? Где ты сейчас?»

В вопросе стояло столько силы, что меня всего качнуло. Дед держал меня здесь. Я это почувствовал. Если бы не он, я бы уже сорвался обратно.

«У меня два дракона, дед. Два. Они мои.»

Я не понимал, почему не могу сказать самого главного, того что от меня хотят услышать. Словно то, что у меня теперь есть два дракона, было важнее всего остального. Сгусток света дрогнул. В нём что-то сжалось, и снова разошлось.

«Где ты, Аррен. Где.»

«Разлом. Сила. Святилище Безмолвного Крыла.»

Только успел отдать эти слова, как меня потянуло.

Воронка пошла снизу. Сначала медленно, потом быстрее. Белое вокруг начало темнеть с краёв, и в это потемнение полезла Мгла, горькая и знакомая, со своим запахом золы. Лицо деда в сгустке размылось, линии вокруг меня вытянулись в одну точку.

Меня выбросило.

Я снова стоял у трещины. Ноги на камне, руки вдоль тела, голова поднята. Тело моё стояло точно так, как я его оставил, и не двигалось. Сухарь у бедра пищал высокими тонкими переливами, дёргал меня лапой за штанину.

Я попробовал вдохнуть, но не получилось.

Грудь не пошла. Лёгкие стояли. Воздух не входил и не выходил. Я попробовал ещё раз, и ещё, и тело отозвалось только судорогой в горле.

Умираю, подумал я без страха.

В углу зрения мигнуло красным.

[ПРОРЫВ НА ВТОРОЙ КРУГ ЗАКАЛЁННОГО]

[Статус: заблокирован]

[Заблокированные жилы:]

[— Подключичная, левая (резонансная пробка)]

[— Сердечная сумка, нижний канал]

[— Подрёберная, правая]

[Рекомендация: открыть жилы через внешний резонансный импульс]

Названия мне ничего не говорили. И как открыть, я не знал. Я даже вдохнуть не мог, не то что искать в себе какие-то жилы.

Сухарь полез на меня.

Я почувствовал, как когти впились в штанину ниже колена. Потом выше, в бедро. Дракончик подтягивался по мне вверх, цеплялся когтями за ткань и за кожу под ней. Боли не было. Я просто отмечал, что вот тут он зацепился, вот тут перехватил. Тело уже не считало это болью. Тело сейчас ничего не считало.

Сухарь добрался до плеча. Втиснулся на него боком — уже не маленький, не очень-то и помещался, передняя лапа свесилась мне на грудь, хвост обвился сзади за шею, как тёплый шарф. Морда оказалась у моего уха.

И от него пошло что-то. Я почувствовал, как из тёплого бока дракончика в моё плечо потёк ровный поток. Холодный и тёмный, как Мгла, и одновременно живой. Этот поток пошёл вниз по плечу, перекинулся через ключицу, и я вдруг увидел изнутри своё тело ощущением.

Я почувствовал жилы: тонкие, толстые и ветвящиеся. И в трёх местах увидел пробки. Чёрные сгустки там, где резонанс остановился и не смог пройти. Один под левой ключицей. Один под сердцем, в нижнем канале сумки. Один справа, между нижними рёбрами.

Я вдохнул в первую, туда, где пробка стояла, я послал потокрезонанса, и пробка дрогнула. Прошёл малый глоток. Лёгкие пошевелились самую малость, и я почувствовал, как воздух тоненькой струйкой проскользнул через горло.

Вторая. Под сердцем.

Послал туда. Пробка стояла плотнее. Я толкнул сильнее, и сердце откликнулось тяжёлым ударом, потом вторым.

Третья. Под рёбрами справа.

Эта пошла легче. Может, потому, что я уже понял, как.

Сухарь у меня на плече пищал тихо и непрерывно.

И тут я вдохнул по-настоящему, полным телом. Воздух хлынул в меня вместе с резонансом, который стоял у трещины, и пошёл во все жилы разом. Я выгнулся, плечи запрокинулись назад, голова ушла к лопаткам. Сухарь на плече пискнул и вцепился крепче, чтобы не свалиться.

[ПРОРЫВ НА ВТОРОЙ КРУГ ЗАКАЛЁННОГО: ОСУЩЕСТВЛЁН]

[До исчерпания безопасного лимита: 2 минуты]

Две минуты.

Я выпрямился. Голова кружилась так, что трещина передо мной двоилась. Третий круг не возьму. Не успею, не выдержу, тело уже на пределе, и я это знал так же ясно, как знал, что я зоопсихолог. Дальше нельзя.

Хватит и того, что есть.

Сделал шаг назад. Ноги не держали совсем. Я переставлял их так, как переставляют ноги во сне, когда снится бег от чего-то, и они идут сами по себе, мимо твоей воли. Сухарь у меня на плече сидел крепко.

Дошёл до ступеней, полез наверх. Цеплялся свободной рукой за края, подтягивался. Дракончик на плече поджимал хвост и выпрямлял, как кошка на заборе.

И тут Сухарь вдруг закричал неожиданно высоко и резко, как кричит зверь, когда видит опасность. Спрыгнул с моего плеча на пол, упал на лапы, обернулся в сторону, противоположную нашему пути.

Я остановился и посмотрел туда же, куда смотрел он и увидел вот что…

Раньше тени во Мгле, которые я видел на Купаниях, были не тенями, а чем-то вроде намёков. Дрожание мути, силуэт, которого через секунду уже нет. А эти совсем другие тени: плотные, у них была явная форма. Они двигались собранными сгустками, расходились, снова сходились, и сходясь, складывались в нечто похожее на длинные гибкие тела. Их было много. Я насчитал шесть, потом сбился. Они шли с глубины, со стороны, куда уходил пол разрушенного храма.

И сама Мгла позади них шла, двигалась. Толща Пелены сдвигалась медленным валом, как сдвигается вода в реке, когда смотришь на неё с моста. Где-то глубже шло течение, и оно тянуло за собой всё, что было в Мгле.

Течение.

Тень предупреждал. Он сказал через неделю, и я считал, что у нас ещё есть дни.

Тени-сгустки шли быстрее, чем течение. Кружились вокруг чего-то, сжались, а затем расступились.

В лиловой мути проступил силуэт человека. Стоит прямо, руки вдоль тела, голова чуть наклонена набок, как у птицы. Передо мной отчетливо проступило лицо Репья.

Сухарь зарычал.

Так он не рычал ещё ни разу. Маленькое тело собралось у моей ноги, плечи поднялись, из глотки пошёл рваный звук, какого я от него вообще не ждал. В этом рыке стояла ярость и страх одновременно, и казалось, что сейчас он сорвётся вперёд, бросится на эту тёмную фигуру в Пелене и на сгустки, что её окружают.

Я выставил перед собой мглокамень. Рука дрожала, и фиолетовый огонёк дрожал вместе с ладонью.

Репей шёл ко мне, двигаясь вместе со Мглой, в одном ритме с её течением, будто Пелена несла его на себе. Тени вокруг него скользили. Я смотрел на это и понимал, что они и Мгла теперь одно. Где кончается он и начинается она, разобрать нельзя.

Откат от отвара пошёл по мне тяжёлой волной. Прорыв на второй круг не вытянул, наоборот, после прорыва тело будто решило, что отработало своё, и теперь требовало отдыха. Не просило, а собиралось взять.

Колени плыли. Голова шла кругом. Я чувствовал, что ещё минута, и просто упаду тут и больше не встану.

— Сухарь. Отступаем.

Голос сел до хрипа. Слова царапали горло. Дракончик дёрнул ушами на меня, обернулся, и в его глазах я прочёл желание остаться и драться.

— Назад, малой. Не смей. Со мной.

Сухарь рыкнул ещё раз, в сторону Репья, и попятился. Прижался боком к моей ноге.

Я отступал спиной по ступеням вверх. Репей и тени двигались в нашу сторону. Шагом не быстрее моего, но и не медленнее.

Стал подниматься задом, не разворачиваясь, чтобы не упустить из виду то, что шло на меня. Сухарь полз рядом по уклону, перебирая лапами.

Ступени кончились. Сланцевый пол под подошвами.

— Быстрее, малой.

Голос пошёл громче, чем хотел. Развернулся всем корпусом и пошёл вперёд, через лиловую муть, по тем же мутным потокам, через которые мы шли сюда. Сухарь сразу за мной, у пятки.

Я попробовал бежать.

Получилось плохо. Ноги во Мгле шли тяжело, и без Мглы шли бы тяжело, потому что во мне почти не осталось того, чем эти ноги двигают. Но я бежал, как мог.

Сзади звуки усилились. Гул вырос. Шёпот стал плотнее, и в шёпоте теперь стояли мои имена и чужие, перемешанные так, что я уже не разбирал, где какое. Что-то задело меня по плечу. Холодное и ничего одновременно. Я почувствовал прикосновение и почувствовал, что прикосновения не было.

Оглянулся на бегу.

Сухарь шёл за мной хорошо. Хромал заметно меньше. Я успел отметить это краем сознания, и подумал, что это странно, и тут же забыл, потому что за Сухарём шёл Репей. И вокруг Репья тени.

Слишком близко. До подъеманаверх я не успею.

Развернулся всем телом.

Выставил мглокамень. Поднял повыше, на уровень собственного лица, чтобы свет шёл вперёд. Репей закричал.

Крик пошёл такой, какого не издаёт ни человек, ни зверь. Высокий, дребезжащий, с булькающей нотой на конце. Тёмная фигура прыгнула в сторону, ушла из светового конуса одним движением, и приземлилась сбоку от меня, в трёх шагах, неестественно: одна нога на колено, вторая на стопу. Голова наклонена набок.

А тени влетели в нас.

Я не успел понять, как это произошло. Только что я держал свет перед собой, и сгустки шли с фронта, а теперь они оказались везде. Окутали меня и Сухаря с боков, со спины, и сверху. Холод пошёл по коже, и за холодом пошло то самое.

Тело начало распадаться.

Я знал, что оно не распадается. Это всё ещё были мои руки, моя грудь и ноги. Но ощущение шло такое, какого я в жизни не знал. Каждое прикосновение тени к моей коже забирало с собой кусок меня. кусок воли и желания стоять. Желания вообще быть. Тени тянули из меня то, чем я держусь в этом мире.

Сухарь у бедра пискнул и расправил крылья.

Левое пошло теперь шире, чем днем. Перепонка раскрылась почти полностью, и от тела дракончика пошло свечение. Свечением я бы это не назвал, потому что было оно тёмным, как ночь, в которой видно. Из чёрного тела Сухаря в стороны разошлись тёмные волны, и в них тени застревали, дёргались, отлетали.

Каждый взмах его крыла отбрасывал по одной, по две твари. Лиловая муть вокруг нас редела, я снова стал видеть на пять шагов, на семь.

Сухарь работал крыльями, припадая на больную лапу, и пищал, и каждый его писк бил по теням.

Я нашёл воздух. Сделал вдох животом.

И тут одна из теней, та, что плыла справа, плотная и крупная, ударила Сухаря в бок. Дракончика подбросило, развернуло в воздухе, и понесло прочь от меня. Я успел увидеть, как маленькое чёрное тело уходит в мутное течение, и течение это его подхватывает и тащит куда-то вглубь, в сторону.

— Сухарь!

Крикнул я, и крик ушёл в Пелену без отзыва.

Дракончика не было. Лиловая муть сомкнулась там, где он только что был. Я остался один со светом в ладони.

Репей бросился на меня.

Я выставил камень и сжал кулак на нём так, что грани впились в кожу. Готов был принять удар и ударить в ответ, если хватит сил.

Удара не было.

Репей остановился в шаге от меня. Встал так, чтобы фиолетовый свет камня не касался его лица. Я видел его силуэт, тёмный на лиловом, видел длинные руки вдоль тела, голову, наклонённую набок, как у птицы. Лица не видел, он прятал лицо в тени.

Зашипел. Шипение шло сквозь зубы, с присвистом и булькающей ноткой:

— Падал-л-ль. Мгла с-с-сильнее. Ты обре-чё-он. Как и в-с-се.

— Пошёл вон.

Голос мой сел до шёпота. Я шагнул к нему, толкая перед собой свет.

Репей отпрыгнул. Молниеносно, длинным боковым движением, ушёл из конуса света и оказался шагах в пяти. Опять боком, опять голова под углом.

Я повёл камнем по сторонам. Тени стояли вокруг, не подходили близко к свету, но и не уходили. Сухаря нигде не было. Лиловая муть колыхалась толчками, и в ней не виделось ни тёмной шкурки, ни маленького гребня.

— Сухарь. Сухарь, ко мне.

Голос пошёл хрипом. Слова растворялись в Пелене, не доходя дальше моих губ.

Внутри что-то надломилось. Я привёл сюда дракончика, уговорил его идти со мной, увёл от спуска, к которому его тянуло, заставил идти со мной к разлому. И вот теперь его нет. Утащило во Мглу, неизвестно куда, и неизвестно, жив ли он.

Стоять не мог. Стал отступать снова. Репей держался на расстоянии, но и не отставал. Тени держались с ним.

Дошёл до подъема. Полез наверх, цепляясь свободной рукой за край. Лиловая муть поползла с плеч, потом с лица. Я вышел из Мглы, и сразу холодный воздух ударил в лёгкие. Кашель пошёл толчками, выгибая меня пополам. Я выронил мглокамень, нашарил рукой по снегу, подобрал.

Полз на четвереньках, потом упал на бок. Снег под щекой был холодный и колкий.

Поднял голову.

Мгла внизу ходила толчками, била о камни вдоль кромки, и поверхность её шла валами, как идёт вода в шторм. Языки поднимались высоко и накрывали ту самую площадку. Прилив поднимался. Шёл вверх по тропе.

Я смотрел на это и считал в голове. Если так дальше пойдёт, через четверть часа Мгла накроет всю тропу до карниза Сухаря. Пещера уйдёт под Пелену. К ней не вернуться, и возвращаться туда уже незачем.

— Нет, нет, нет.

Сказал вслух. Услышал свой голос со стороны.

— Нет. Сухарь.

Отполз спиной от кромки на пару шагов и завалился на бок. Дышалось толчками, в боку резало, на каждом вдохе тыкало под ребро. Камень лежал в кулаке, пальцы не разжимались.

Подняться не мог. Тело давно уже хотело только улечься и закрыть глаза. Веки шли вниз сами, я по третьему разу их разлеплял, и они снова закрывались.

Утопил его.

Мысль ткнулась под рёбра и встала там. Я сам затащил его во Мглу, когда уже еле волочил себя. Сам поверил, что он меня прикроет.

И тут что-то сдвинулось. В тридцати шагах от кромки, левее того места, где я выкарабкался, из лиловой каши выскочила тёмная точка. Шла наверх, к темному небу, широкими взмахами.

Я смотрел и не понимал.

Точка набрала высоту, повернула и пошла ко мне.

И только тогда дошло что это.

Сел рывком. Сразу повело, я уперся ладонью в снег, удержался.

Сухарь летел. Левое крыло работало почти как правое. Маленький, чёрный, я узнал его силуэт и его манеру: чуть припадал на левую сторону, выравнивал хвостом. Летел не легко, видно было, что полёт даётся ему через силу.

Сел рядом со мной тяжело. Хлопнулся о снег на три лапы, поджал четвёртую под себя, переступил, и пискнул.

— Сухарь.

Голос ушёл в шёпот. Я подался к нему и опёрся ладонью о его тёплый бок. Чешуя под пальцами шла дрожью.

— Сухарь, ты летал. Я видел. Ты летал.

Дракончик ткнулся мордой мне в плечо, пискнул несколько раз подряд, высоко и радостно. Крыло у него действительно срослось почти полностью. Перепонка ещё держала кое-где тёмные пятна, и хромал он, и в полёте, видно, тяжело давалась левая сторона, но крыло работало. Разлом, или мглокорень, или то и другое вместе, забрали у него последнее, что мешало подняться.

— Молодчина. Молодчина, малыш.

И в эту минуту, в снегу, на кромке бушующей Пелены, без сил в теле и почти без воли в голове, я почувствовал чистую радость. Дракончик был живой и летал!

Сухарь подался ко мне ещё ближе, обнюхал лицо, лизнул шершавым языком в скулу. И тут же отстранился, повернул голову ко Мгле, и из его глотки пошёл рык с переливом в конце.

Я посмотрел туда.

Пелена ползла к нам. Языки уже доставали до камней под моими сапогами, и серо-лиловые щупальца тянулись вверх по тропе с той скоростью, какой раньше у Мглы не было.

— Сухарь. Дружище. Надо отсюда убираться.

Сказал хрипом, сам не понимая, как буду подниматься и куда идти. Тело лежало на снегу и подниматься не хотело.

Сухарь приподнял голову и закричал куда-то в сторону хребта. Короткий резкий писк, с переливом на конце. Повернулся ко мне, ткнул носом в плечо и снова пискнул, теперь тише.

Я повернул голову, куда он смотрел.

Слева к скале прижимались валуны. Три или четыре крупных камня, наваленных один на другой так, что между ними получалось что-то вроде ступеней. Если по ним подниматься, можно уйти выше тропы метров на пять или семь.

— Сухарь. Твоей пещере конец.

Сказал это, не глядя на него. Заставил себя сесть. Колени сложились, я подтянул их к груди, упёрся ладонями в снег и стал подниматься.

Не получилось. Тело пошло набок, я завалился на бедро, ткнулся плечом в наст.

Сухарь забегал вокруг меня. Пищал быстро, короткими переливами, и эти переливы шли уговаривающе, будто он подбадривал.

Лежал на боку и дышал. Вдох животом, задержка, выдох через зубы. Пытался нащупать в себе ту силу, которая пришла со вторым кругом. Жилы я теперь различал лучше, чем до разлома. Видел изнутри, как идут по телу тонкие живые линии, и видел, что в них что-то есть. Просто это что-то лежит как вода в спокойном озере, и не двигается.

Толкнул её к ногам и к рукам.

— Давай.

Сила пошла еле-еле. По бёдрам прокатилось тепло, по плечам тоже. Я перекатился на живот, упёрся коленями, поднял корпус. Постоял на четвереньках, потом встал.

Сухарь сорвался с места и одним коротким взмахом прыгнул на первый валун. Перепонка работала почти ровно. Сел на камне, развернулся ко мне и пискнул.

Я доковылял до валуна. Камень был холодный, я обхватил его сверху ладонями, попробовал подтянуться. Локти не слушались, плечи дрожали. Тело пошло вверх и сползло обратно.

— Дыши. Дыши, всё получится.

Говорил себе. Сухарь сверху коротко крикнул, и в его крике я услышал то же самое, своими словами.

Глянул вниз. Лиловые языки уже доставали мне до сапог. Прилив поднимался быстро.

Ещё раз. Подтянул тело, на этот раз зацепился локтем за выступ, перебросил вес, переполз через край и оказался на валуне. Лежал на нём боком и дышал.

Сухарь уже взлетел на следующий камень.

Этот выше. Я поднялся на ноги, опустил голову, переждал, пока пройдут круги перед глазами. Осмотрелся. Мгла внизу уже шла по той самой тропе, где я только что отдыхал. Снег там подтаивал и проседал под напором лиловой массы.

— Вот же чёрт.

Подумал про лагерь. Если прилив идёт так быстро здесь, значит, в Клане тоже поднимается. Площадка уйдет первой. А через какое то время дойдет до казарм и загонов. Драконы там в клетках на коротких цепях.

Об этом думать сейчас рано. Сам бы выбрался.

Подтянулся ко второму валуну — тело уже понимало, что от него хотят. Перевалился через край, отполз на пару шагов от кромки и лёг плашмя.

Сухарь подбежал, обошёл меня кругом, ткнулся носом в щёку. Я не двигался. Подниматься больше не мог. На это уже не было ничего, ни силы из жил, ни воли в голове.

— Я так рад, что ты можешь летать, малой.

Сказал это в небо. Улыбки не вышло, лицо не слушалось, но сказал, как было.

Сухарь обошёл меня ещё раз и улегся у моей шеи. Подобрал лапы под себя, голову положил мне на грудь, крылья сложил по бокам. От его тела пошло тепло.

Странное дело. Теневой дрейк, а тёплый, как обычная собака.

Глаза закрылись сами.

Открыл их от того, что в нос ударила горечь.

Воздух стоял такой, какого я в этом мире ещё не вдыхал. Горький, тяжёлый и насыщенный Мглой так, что лёгкие дышали неровно. Светало. Серое небо чуть прояснилось, у дальних пиков шла бледная полоса.

Снег не шёл, зато всё лежало в снегу. Я поднял руку, и с рукава осыпались сугробики. На ногах толстый белый слой. Сухарь под боком тоже завален, торчат только спина и часть головы.

Полежал так, не шевелясь. Тело гудело, в жилах ходила сила второго круга, ровная и тёплая. Я понял по этой силе, что спал ночь под открытым небом, в снегу, на камне над поднявшейся Мглой, и не умер. Раньше бы умер наверняка.

Сухарь рядом завозился. Видимо, почувствовал, что я проснулся. Голова поднялась, дракончик отряхнулся, как пёс после купания, снег полетел в стороны.

И я разглядел, что дракончик сидел другой. В холке подрос примерно на ладонь. Чешуя на боках легла гуще и потемнела, и в утренних сумерках свет в ней пропадал так, что по краю тела ходила тёмная муть. Гребень вдоль спины затвердел, зубцы поднялись выше прежнего. В глазах появился лиловый отлив — такой, какой бывает у Пелены в густой день. Морда чуть вытянулась, скулы выступили. Хвост удлинился, и на самом кончике я разглядел мелкие костяные пластинки. Вчера их там не было.

В углу зрения мигнуло окно.

[ТЕНЕВОЙ ДРЕЙК: переход на следующий ранг]

[Причины (анализ):]

[— Прямое поглощение Первородного Резонанса у Разлома]

[— Ускоренная закалка в густой Мгле]

[— Ранняя Искра Связи с человеком]

Молодой. Уже не вылупок и не подросток. Я смотрел и в голове не укладывалось, что такое можно перескочить за одну ночь.

На последней строке окна цепануло 0 «Ранняя Искра Связи с человеком». Не успел даже подумать вопрос, как окно сменилось другим.

[ЗАФИКСИРОВАНА ИСКРА СВЯЗИ: теневой дрейк]

[Уровень: 30%]

[Тип: ранний контур, нестабильный]

[Особенность: Связь формировалась через прямой энергетический контакт (резонансное пробитие жил)]

Я перевёл дыхание.

Под рёбрами что-то лежало — тонкая, хрупкая и едва ощутимая. Если бы я не знал, что такое нить, я бы её не заметил, но я знал, и сейчас чувствовал её на ощупь.

Сел. Сила в теле прибавилась за ночь, подняться я смог сразу. Дрожи в коленях не стало. Голова ясная.

Голод был — такой, какой накатывает после крупной траты сил, когда тело требует пищи раньше, чем требует воды.

Посмотрел на Сухаря. Тот смотрел на меня в ответ, и взгляд у него стоял уже не тот, что вчера. Раньше было доверие. Доверие осталось. Но к доверию добавилось ещё что-то, узнавание, что ли, ощущение «свой».

Сухарь поднялся, сделал короткий разбег и взлетел ко мне на плечо. Уселся, обвил хвост вокруг моей шеи, потёрся щекой о висок.

— Сухарь. Да как же так-то.

Голос севший, но удивлённый.

— Мы теперь связанные, что ли. Связанные.

Дракончик пискнул высоко и довольно. Я засмеялся в первый раз за не помню сколько дней, и смех тут же ушёл в кашель. Горечь воздуха стояла в горле плотно.

— Только что нам делать-то теперь. Пещеры твоей наверняка нет.

Подошёл к краю валуна и посмотрел вниз.

Внизу не было ничего. Лиловое море. Тропу затопило полностью. Кромка ушла вверх метров на пять выше вчерашней. Те валуны, на которые я лез, торчали из Пелены чёрными точками.

Хребет вокруг стоял белый, с тёмными прожилками скал. Ущелья шли в разные стороны, и я не понимал, какое из них куда. Площадка, на которую мы садились с драконами, должна была быть где-то прямо, но между мной и ней лежал хребет, на который я в моём виде не залезу.

Сухаря с плеча спустил на камень. Стал всматриваться в горизонт. В ту сторону, куда вчера ушли Кар-Рох и Искра, заводить погоню. На рассвете они должны были вернуться к пещере.

И я увидел тёмную точку в небе, что щла низко, между двумя гребнями. Одна точка.

Сердце ударило в горле, ведь я ждал две.

Точка приближалась, и я начал различать силуэт. Длинная шея, узкие крылья, переливы голубого по гребню. Искра. Один.

Грозовой шёл тяжело. По манере полёта было видно, что он устал, и устал сильно. Сел рядом со мной на камень неровно, крылья сложил не сразу.

Я подошёл к нему. Сухарь у пятки.

— Искра. В чём дело? Где Кар-Рох?

Дракон крикнул с досадой. Голову отвёл в сторону и повёл шеей в направлении, где должен был быть лагерь.

— Что ты этим хочешь сказать?

Спросил, и сам понял, что спрашивать вслух бесполезно. Дракон по нити мне не ответит, нити между нами полноценной нет.

Замолчал. Сел на снег, прислонился спиной к камню. Сухарь устроился у бедра. Искра стоял рядом, держал голову повыше, смотрел на меня тёмным влажным глазом, и в этом глазе я читал что-то тяжёлое.

Нити с Кар-Рохом не было. Я тянул внутрь, шарил под рёбрами слева — пусто, как в пустой комнате. Или ушёл слишком далеко или того хуже.

Тут вспомнил.

Тэр-Ашт. Место, где сходятся связанные. Меня туда уже бросало дважды, оба раза не своим ходом — один раз через касание чаши на спине Кар-Роха, второй у разлома, когда лёгкие отказали. По своей воле я туда никогда не лазил и даже не знал, с какой стороны заходить.

Окно мигнуло.

[ВХОД В ТЭР-АШТ — направленный]

[Метод (рекомендуемый):]

[1. Сфокусироваться на ощущении связанного]

[2. Воспроизвести его присутствие так, будто он рядом]

[3. Удерживать концентрацию до перехода]

Попробовал. Стал ставить рядом Кар-Роха, как ставят на двор знакомую животину — вот его силуэт, вот запах разогретой чешуи, камня и пыли, вот ровное тяжёлое дыхание над ухом.

Окно снова мигнуло, поправилось.

[Локализация: внутреннее пространство, район сердца]

— А. Ну да.

Буркнул себе под нос. Прикрыл глаза.

Перевёл внимание под рёбра, слева, туда, где у меня сидела нить. И принялся собирать Кар-Роха там, так, будто он не сбоку прилёг на снег, а поселился у меня прямо под сердцем.

И закололо резко, как ударом тонкой иглы. Боль пошла от грудины в плечо, в шею и в висок. Я задохнулся. И в этот же миг перед глазами развернулся свет, что шёл рваными вспышками, дрожал и плыл. Я попробовал войти в него и почувствовал, что меня выталкивает обратно. Тело и снег под бедром, и камень за спиной держали меня здесь, и через них пробиться я не мог. Тэр-Ашт пускал, но не до конца, я стоял в дверях и не мог переступить.

В этом дрожащем свете и ветре я искал Кар-Роха.

Нашёл ощущением. Толстой тёмной массой, которую я узнал бы из тысячи. Каменный был там — дышал и жил.

И ещё.

В том ощущении, в глубине, прошло что-то холодное и тяжёлое, чего у Кар-Роха раньше не было. Я понял это, как понял бы, если бы увидел родного человека в кандалах.

Цепи. Каменного держали в цепях.

Слово цепи встало в голове и встало так, что я не сразу понял, что делать с собственным телом. Сидел на снегу, спиной к камню, Сухарь у бедра, Искра в трёх шагах с опущенной шеей. И внутри у меня всё медленно осыпалось.

Кар-Рох в цепях. Где, у кого, куда ведут, тащат ли по снегу к лагерю или уже втянули на короткой во двор и поставили на цепь у стенного кольца. Я не знал. Не мог узнать. Нити, по которой можно было бы спросить у Искры, между нами не было. Была только Искра связи у Сухаря, тонкая и недавняя, и та, что у Кар-Роха, теперь холодная и далёкая.

— Как они его взяли.

Сказал вслух. Голос вышел сиплым.

Искра поднял голову, посмотрел на меня и тут же отвёл взгляд. В тёмном глазу прошла такая досада, какой я у дракона ни разу не видел. Гудение пошло из него низкое и прерывистое, будто хочет что-то сказать и понимает, что не объяснит.

— Ладно. Ладно. Не твоя вина.

Сказал больше для себя.

Сухарь у бедра возился. Расправлял левое крыло, складывал, опять расправлял, как будто не верил, что оно ходит. Пищал тихо и удивлённо — на меня поглядывал и снова смотрел на крыло.

Я поднял голову.

Вокруг лежали хребты. Серые и белые гребни шли в стороны, ущелья тянулись между ними, и в любом из этих ущелий мог сейчас идти охотничий отряд с каменным дрейком на цепи. А мог уже не идти. Мог стоять у ворот лагеря. Мог быть в загоне. А еще в ущельях таится куча всего другого, о чем думать не хотелось, как те же долговязы, от которых я едва удрал.

Прилив снизу шёл медленно. Языки лиловой массы тянулись по тропе вверх, доставали до тех валунов, на которых я провёл ночь. Час, может два, и они дойдут сюда.

Мысли путались. Я ловил одну, и она расползалась прежде, чем я успевал её додержать. План, который у меня был ещё ночью, лежал теперь обрывками. Разлом пройден, на второй круг я встал, Сухарь стал летать. Кар-Роха больше не было.

— Что делать-то, а?

Спросил тихо, ни к кому. Сухарь поднял на меня глаза, моргнул и пискнул один раз, будто сказал «я тут».

Стал перебирать в голове, что у меня осталось.

Тэр-Ашт. Туда я научился заходить. Хуже того, я там был уже трижды, и в третий раз вошёл сам, без чужого толчка — вот только связь была такой, что говорить невозможно. Только и почуял что Кар-Роха в цепях и все. Но если удастся связаться вновь с дедом? Прилетит ли он на драконе? Заберёт ли. Эту мысль я подержал в руках и положил обратно. Племя у деда сильное, по тому, что я о нём помнил из памяти Аррена, но между Чёрным Когтем и Гребнем Хребта лежат не один и не два хребта. Дед старый. Дракона у него больше кажется нет. Кто полетит сюда за внуком, которого племя само же когда-то проводило за камень предков. Об этом я ещё подумаю позже. Сейчас опираться на это нельзя.

Попробовал войти в Тэр-Ашт прямо так, как сидел.

Прикрыл глаза, потянул внимание внутрь. Свет пошёл, но рваный. Картинка вздрагивала, плыла, как в плохо подогнанном стекле. Я попробовал нащупать Кар-Роха под рёбрами слева. Пустота. Дёрнул сильнее, потянул дальше, ушёл вглубь.

Меня выкинуло.

Сидел на снегу, моргал. В висках стучало.

Ещё раз. Сделал вдох глубже, выдохнул через зубы. Закрыл глаза. Свет встал, дольше держался, потом снова порвался, и я очнулся на снегу с привкусом железа во рту.

— Не выходит.

Сказал вслух. Сухарь у бедра возился, тёрся боком о мою ногу.

Спокойнее. Сергей, спокойнее. Если дёргать, ничего не выйдет. Это та же работа, что с диким зверем. Нельзя ломиться, когда внутри всё трясётся. Сначала надо остановить тряску, потом подходить.

Перебрал варианты.

Первый. Сесть на Искру и идти отбивать Кар-Роха. Подумал об этом несколько секунд и отмёл. Если они каким-то образом справились с каменным, со штурмовым дракона II ранга, они и с грозовым справятся. Я на Искре без нити, без седла, на одной чашечной липкости его чешуи сорвусь на первом же резком манёвре.

Второй. Прилив. Если Мгла встаёт так быстро, как встаёт, лагерь сейчас собирается на эвакуацию. Грохот и Пепельник, наверное, поднимают людей на верхний ярус, тащат снаряжение, выводят особо ценных зверей. Хаос. В хаосе можно подойти и попробовать что-то сделать — но что я сделаю один, без сил, с раненым дракончиком и грозовым без нити.

Третий вариант я ещё не нашёл, и от этого ладони у меня сами сжались.

Спросил Систему.

«Что нужно, чтобы с Искрой пошла нить, как с Кар-Рохом.»

Окно мигнуло сразу.

[ИСКРА СВЯЗИ: грозовой дрейк]

[Статус: установлена ранее, спящая]

[Полноценная нить: заблокирована]

[Причина: текущий лимит организма по числу активных нитей исчерпан]

— Сухарь же.

Сказал, кивнув на дракончика у бедра. Тот поднял голову на голос.

Окно сменилось.

[Третья нить (теневой дрейк) сформирована через прямой энергетический контакт у Разлома]

[Контур ранний, нестабильный, не приравнивается к полной нити]

[Тем не менее: ёмкость организма на текущей стадии исчерпана]

[Дальнейшее формирование: требует перехода на следующий круг]

— Зараза.

Сказал тихо.

Логично конечно. Если бы можно было сейчас сесть и за полчаса навертеть себе ещё одну полноценную нить, я бы уже был Владыкой Стай и сошёл бы с ума. Тело так не работает. Ни здесь, ни там. Везде свои потолки.

И всё равно зло брало.

То, что у меня уже было, выходило за все мои представления о возможном. Зоопсихолог с двадцатилетним стажем мечтал бы хоть раз посмотреть зверю в глаза и услышать в ответ слово. У меня были больше, и ещё неделю назад я бы за такое отдал лет десять жизни.

Поднялся. Постоял, переждал, пока пройдёт головокружение.

Прошёл вдоль края валуна шагов пять, посмотрел на хребты. Облака низко, между гребнями просветы. Где-то за ними солнце ползло вверх и от этого света небо чуть голубело по самому краю. День разгорался.

Бросить Кар-Роха я не мог. Это даже не обсуждалось внутри. Само ощущение пленённой нити сидело под рёбрами и тянуло, как тянет ушибленное ребро при каждом вдохе. Я бы предпочёл сам сидеть на цепи в загоне, чем стоять тут наверху и знать, что мой зверь там.

Значит, надо думать, как его вытащить.

И тут что-то всплыло. Память Аррена иногда лежала во мне ровным слоем, а иногда выскакивала кусками, без спроса. Сейчас выскочила.

Старшие сидели у очага. Не у нашего, у соседнего, я был в гостях, маленький. Разговор шёл взрослый, я слушал краем уха, и кусок этого разговора во мне теперь поднимался.

Связанные. В мире людей связанные не просто пара. Связанные узаконены. Если человек связан с драконом, и это можно подтвердить, человек имеет право вернуть себе своего зверя. Где бы тот ни оказался. У кого бы ни оказался. Закон древний, имперский, идёт ещё с тех времён, когда Договор не был окончательно забыт. Дракон, однажды связанный, не отделяется от человека, и забирать у живого связанного его зверя нельзя.

Старшие тогда говорили, что закон этот ломали. Чаще всего ломали те, кто стоял выше, и за это им ничего не было. Но это работало, когда речь шла о придворных играх. На уровне кланов и пограничья, среди обычных людей, имперский закон чтили. Боялись. Потому что закон древний, и если ты его сильно нарушаешь, могут найтись те, кто захочет напомнить.

Я стоял и думал. Прийти в лагерь и потребовать своего дракона обратно. Прийти к Грохоту, к Пепельнику, к Бычьей Шее, к Ржавой Игле, и сказать им: верните, он мой связанный. Я связан, и это факт.

Усмехнулся глухо. Это были люди, которые сбросят меня во Мглу за такие слова, и никто никогда не узнает, что случилось. Игла лично проследит, чтобы поглубже.

Если только за моей спиной не будет того, кто весомее Грохота.

Дед.

Племя Чёрного Когтя имело вес. Не такой, как Имперский Трон, но достаточный, чтобы клан укротителей на пограничье не пошёл против их слова. Из племени вышел Рэн, повелитель при дворе. Из племени вышли десятки имперских всадников за последние сто лет. Старейшины Когтя сидели на Совете Пламени. Если дед признает меня внуком, если дед скажет, что я связан, и если он отправит за моим словом гонца с хоть какой-то поддержкой, у Грохота останется два варианта. Отдать Кар-Роха или объяснять имперцам, почему он этого не сделал.

Мне нужен был дед.

Сел обратно на снег. Спиной к камню. Сухаря подозвал. Тот подошёл сам, ткнулся мордой мне в колено и сел рядом, прижавшись боком.

— Малой. Мне твоя помощь нужна. Один я туда сейчас не зайду как следует.

Сухарь поднял голову, посмотрел мне в лицо. Дыхание у него тёплое, и от чешуи шла та самая тёмная тень, которую я учился ловить кожей. Поле его держало вокруг нас тонкую сферу спокойствия.

Положил ладонь ему между лопаток. Чуть ниже гребня, там, где у дрейка идут «чашечки», расходящиеся участки чешуи. У Сухаря они были меньше, чем у Кар-Роха, и не такие выраженные, но я их нащупал.

Прикрыл глаза. Потянул нить.

От дракончика пошла сила, как тепло от очага. Я принял её по немногу, и в этом тепле дыхание моё стало замедляться само.

Вдох животом.

Выдох через зубы.

Ещё медленнее.

Ещё.

Вспомнил деда так, как видел его в первый раз. Поставил его перед собой так, чтобы он стоял в Тэр-Ашт, в той бегущей светом степи.

Глаза закрылись сами и я просто шагнул туда, как из комнаты в комнату. Свет встал ровно. Полосы шли мимо. Подо мной было то, что в этом месте служило землёй, плотное и упругое одновременно.

Рядом, у плеча, дрожало тёмное пятно. Размытые края, очертание крыльев, узкая мордочка. Сухарь был со мной. Я не отпустил его и не звал, но он прошёл за мной, как идёт за человеком хорошо привязанный зверь.

Огляделся.

В этот раз я видел Тэр-Ашт иначе. Раньше передо мной была просто белая пустота с проблесками. Сейчас я различал в этой пустоте устройство. Где-то было плотнее, где-то реже. В одних местах шли упругие нити, как огни машин в ночи на трассе, в других стояли тёмные сгустки, в третьих пусто, не заполнено никем и ничем. Геометрия места проступала, как проступает рисунок на влажном камне.

И голоса я тоже слышал. Раньше они сливались в шум, теперь я различал отдельные нити. Одни шли человеческой речью, другие драконьим клёкотом, а третьи шли так, будто речь и клёкот срослись в один язык, и этот язык я наполовину понимал.

Двинулся по нитям.

Поток света подхватил меня, как ветер подхватывает листок и понёс. Я не сопротивлялся. Искал деда. Тянул внимание в ту сторону, где, как мне казалось, должен был быть Чёрный Коготь, хотя в этом месте «сторона» означала что-то иное, чем в обычном мире.

— Дед. Дед.

Послал в пространство всем существом сразу.

Деда не было.

Поток нёс меня дальше, и в какой-то момент я увидел перед собой тёмный сгусток. Сжатый, плотный и подавленный. Лежал в этом светящемся пространстве комом, и от этого кома шёл тяжёлый ток. Я узнал его сразу.

— Кар-Рох?

Сгусток шевельнулся и развернулся ко мне краем. Я почувствовал его виноватое внимание, так словно был им самим.

— Кар-Рох. Я здесь.

Подлетел ближе. Здесь нельзя было «подойти» ногами конечно, поэтому я просто потянул себя к нему этим самым вниманием, и расстояние сократилось.

— Аррен. Я виноват. Я медленный и глупый.

Голос дракона шёл ко мне смыслом и ощущением.

— Не глупый ты. Может, немного медленный.

Сказал и сам удивился, что сказал. Шутить тут вообще не место и не время, но шутка ушла к нему, и я почувствовал, как сгусток чуть разжался. Будто выдохнул немного собственное напряжение и вину.

— Слушай меня. Не всё потеряно. Слышишь?

— Кар-Рох слышит.

— Я связан. Ты мой связанный. В мире людей есть закон. Связанного дракона у человека отнимать нельзя. У меня есть род, у рода есть имя. Мы тебя вытащим.

Сгусток помолчал. Потом снова:

— Кар-Рох виноват.

— Кар-Рох. Где ты сейчас? Что видишь?

Дракон помолчал опять. Потом мне в существо пришло нечто вроде картинок, собирающихся в воспоминание или видение.

Узкое ущелье. Стенки идут под углом, давят. Снег под лапами утоптан многими сапогами. Цепь на шее, короткая, едва даёт повернуть голову. Намордник стянут туже прежнего. Люди вокруг, человек десять или двенадцать. У одного в руках конец цепи, и этот один большой, с грудью колесом и с молотом на поясе. Сила в его руках такая, что если Кар-Рох дёрнется — ничего не изменится.

— Кар-Рох между ущелий. Цепи. Люди. Они знают, что Аррен придёт. Они ждут.

— Цепь у большого?

— У большого. У него сила. Кар-Рох не сможет. Одно движение, и Кар-Роха усыпят.

— Понял. Слушай. Иди пока с ними. Не дёргайся. Береги шею. Мы тебя достанем. Слышишь меня. Я не один теперь. Ты не один.

Сгусток дрогнул весь сразу. В нём что-то ожило, шевельнулось и потеплело. Я это почувствовал ясно.

— Аррен. Кар-Рох верит. Кар-Рох надеется, что Аррен простит. Глупость.

— Не глупость. Ошибка. Все ошибаются.

Сказал ему и сам услышал в этих словах паузу. Я ему так сказал, как себе говорил всю жизнь, когда что-то шло не так с подопечным. Все ошибаются. И зверь, и человек. Главное не остаться в ошибке.

Сгусток снова шевельнулся и вдруг исчез.

Просто погас на месте. Только что был, и нет. Я остался висеть в этом пространстве, и тянулся к тому месту, где он был, и не находил.

— Кар-Рох.

Пусто.

Не знал, что это значит. Может быть, его увели туда, где Тэр-Ашт не дотягивается. Может быть, он сам закрылся, потому что рядом ходили люди и он испугался выдать связь. Может быть, что-то ещё, чего я пока не понимал. Узнать я не мог.

Сухарь по-прежнему держался рядом тёмным пятном. А я двинулся дальше.

Теперь, когда я начал видеть устройство этого места, я мог идти не наугад. Поток нёс ровно, и я выбирал в нём направление, ловя себя на том, что вот тут плотнее, и тут можно опереться, а там реже, оттуда лучше уйти. Голоса шли мимо. Один прошёл совсем близко, и я узнал в нём интонацию, какой говорят старые люди, медленно, с большими паузами между словами. Похож на деда, но не он.

И тут я почувствовал место — оно стояло где-то впереди и в стороне, и оно меня звало, как зовёт дом, когда ты долго не был дома и подходишь к двери. Тем самым, от чего внутри начинает идти узнавание раньше, чем глаза видят. Я никогда в это в той жизни не верил. Предки, умершие, продолжающие жить где-то. Я был учёным в каком-то смысле, я смотрел на это как на культурный механизм, удобный для людей, чтобы держаться вместе. А тут это место стояло. Оно было реально, в той мере, в какой здесь вообще существует «реально». Оно звало меня, и я ему откликался изнутри, помимо собственной воли.

Я пошёл к нему.

Сухарь тянулся следом. Поток подхватил нас и понёс быстрее.

— Дед. Дед, ты здесь?

Послал я перед собой.

Место приближалось. Я уже различал в нём очаг, и над очагом что-то тёплое и плотное.

И тогда передо мной встало нечто.

Огромная глыба. Сущность такой плотности и такой силы, какой я в этом пространстве ещё не встречал. Она стояла как стоит гора, и от неё шла мощь, ровная и тяжёлая. Я смотрел на неё, и не понимал, что это. Очертаний человеческих не было. Очертаний драконьих тоже. Что-то иное. Что-то выше и того, и другого.

И оно смотрело на меня.

— Аррен? — изрекло оно ощущением и узнаванием.

И в эту же секунду во мне поднялось такое, чего я в этой жизни не испытывал. Тело моё на снегу, далеко, под камнем, на хребте, дёрнулось. Я почувствовал это даже отсюда. Сердце пошло сбоем.

Узнавание шло из тела Аррена, из его памяти и страха.

Это был не дед.

Это был Рэн.

Отец.

Сгусток, в который превратился отец в Тэр-Ашт, был не такой, как Кар-Рох, и не такой, как дед.

Он был больше и плотнее. Он располагался в этом светящемся пространстве будто грозовая туча, когда её натягивает над хребтом перед бурей. От него шла сила, и сила эта искрилась по краям. Я смотрел на него и понимал, что вот это и есть повелитель. Человек на драконе четвёртого ранга. То, что в моём прежнем мире назвали бы стратегическим оружием.

Тело Аррена, которое я носил, отозвалось на эту фигуру так, как отзывается собака на строгого хозяина. Стыдом, что пошёл из глубин памяти носителя и поднялся к горлу — если можно было так выразиться в этот момент. Я узнал его, как узнают чужой запах, и тут же поставил себе границу. Это не моё, а память подростка, который трижды сплоховал перед скорлупой. У меня есть дела поважнее, чем носить чужой стыд.

— Аррен.

Голос пришёл смыслом.

— Отец.

Сказал и услышал в своём не-голосе волнение. Я его прижал в себе и заговорил так, как говорят на переговорах, когда у тебя нет козырей, но есть факты.

— Я в Тэр-Ашт. Со своим связанным. Вот он.

Повёл вниманием на тёмное пятно у плеча. Сухарь подался ближе. Сгусток отца обратился к нему. Я почувствовал его внимание как тяжесть, и Сухарь под этой тяжестью сжался и ещё ближе подобрался ко мне.

— У меня есть ещё один. Каменный дрейк второго ранга. Его взяли в цепи. Клан, к которому ты меня отправил.

Я сделал паузу.

— Я не звал на помощь. Я пошёл туда, куда ты отправил, и шёл, пока шлось. Но связанного дракона у живого человека отнимать нельзя. Это закон. Древний, имперский. Я прошу тебя помочь.

Сгусток молчал. Я чувствовал, как он во мне разбирается.

— Значит, правда.

Сказал он наконец.

— Ты связан.

Я не сразу понял, к чему это. В голове щёлкнуло позже. Дед что-то ему передал. Не разговор целиком, на разговор у нас тогда времени не хватило, но какой-то знак ушёл, и отец, видимо, в этот знак не поверил. До этой минуты. А теперь он смотрел на меня в этом светящемся месте, видел рядом дракончика, и спорить с увиденным было сложно.

— Правда. Связан.

Сказал я ровно. И тут же добавил, потому что чувствовал, как меня уже подтягивает обратно, как тянет течение от берега:

— Долго я тут не продержусь, отец. Клан устроил охоту. Я им нужен. Они хотят меня использовать. Я ушёл. Моего каменного дракона взяли в плен.

— Как ты можешь быть связан, Аррен?

В этом не-голосе встала тяжесть, какой раньше не было.

— Ты отвергнут. Скорлупа промолчала трижды. Ты позор рода.

Слова легли и пришлось принять их, как принимают удар, который ждешь где то в глубине.

— Это уже данность, отец.

Ответил тем же ровным.

— Я сам не знаю как. Но это случилось. И сейчас не до того, чтоб обсуждать это.

Сгусток дрогнул.

— Я думал, это бред старика.

Прозвучал он тише. Будто не мне, а себе.

— Я думал…

И замолчал. Я слышал в этом молчании человека, у которого только что вынули из-под ног каменную плиту, на которой он стоял много лет.

— Отец. Сейчас не время.

Сказал я и сам удивился, как у меня это вышло уверенно. Будто я с ним разговаривал не первый раз в этой жизни, а каждый день по делу.

— Мне нужна помощь. Закон нарушен. Имя рода затронуто.

Тянуло уже сильно. Светящееся пространство вокруг шло мелкой рябью, и края Сухаря у моего плеча размывались.

— Где ты, Аррен?

Спросил отец. Голос стал собранным. Тот, кто командовал в столице, проступил сквозь того, кто только что узнал о сыне.

— Святилище Безмолвного Крыла. Восточный край Гребня Хребта. Внизу всё затопило приливом. Со мной молодой теневой дрейк. И ещё один.

— Ещё один?

Повторил он, в повторе я услышал, как в нём что-то перестало складываться.

— Грозовой. Связь не оформлена до конца. На нём я не полечу скорее всего. Тело не выдержит без полной нити. Я разобьюсь.

Я перевёл дух.

— Я пойду в лагерь. Мне нужно вытащить каменного.

— В лагерь ты не пойдёшь.

Сгусток встал плотнее.

— Если ты пойдёшь к ним сейчас, тебя убьют. Они мясники. Ты это знаешь лучше меня.

У меня внутри что-то усмехнулось. Я знаю лучше тебя. Это ты его туда отправил, отец. Я подержал эту мысль и не выпустил её в не-голос. Сейчас лаяться об этом бессмысленно. Сейчас он был мне нужен.

— Тогда пришли кого-нибудь.

Сказал коротко.

Сгусток молчал. Я не понимал, что у него внутри сейчас идёт. Может быть, он прикидывал расстояния. Может быть, перебирал в голове свой двор. Может быть, всё ещё пытался уложить в голове, что у отвергнутого сына под боком сидит связанный дракон.

— Отец. Я ухожу. Не держит больше.

Сказал и почувствовал, как у меня отрывается опора. Светящееся пространство пошло полосами быстрее. Сгусток отца стал дальше, и из него на меня шло что-то, чего я уже не успевал разобрать. Какие-то слова. Какое-то имя, может быть, не моё.

И ударило в грудь толчком.

Я открыл глаза.

Лежал на спине на камне. Небо надо мной шло низкими серыми тучами, по краю одной протянулся тонкий просвет. В груди гудело, в висках стучало, во рту стоял привкус железа. Рядом ко мне принюхивался Сухарь, ходил вокруг головы, тыкался носом в висок и в скулу, попискивал коротко.

— Тише, малой. Жив я.

Сказал хрипом. Голос вернулся не сразу.

— Жив. Всё нормально.

Сел. Поморщился, потёр висок ладонью. Сухарь обошёл меня кругом, расправил крылья, сложил их обратно, фыркнул, и встал столбиком, глядя на меня.

В трёх шагах стоял Искра. Не двинулся за всё то время, что я лежал. Голову держал ровно, тёмный глаз смотрел на меня внимательно, и в этом внимании читалось беспокойство и любопытство одновременно. Видно ждал, что я скажу.

Я выдохнул.

Отец не поверил деду. До этой минуты не верил. Теперь поверил, как мне показалось. Но что он будет делать с этой верой, я не знал. Прикажет ли он гонцам идти в Чёрный Коготь. Поднимет ли крылоносцев. Сядет ли на своего владыку сам и пойдёт сюда. Или выпьет, подумает, и решит, что позор рода трогать не стоит, пусть позор сам разбирается. Я ставок на отца не делал. Хорошо если поможет. Если не поможет, я и не рассчитывал.

А Кар-Рох сидит в цепях прямо сейчас.

Поднялся. Колени держали. Сила второго круга шла ровно, и тело ощущалось другим, чем вчера — собранным. Будто кто-то подтянул внутри ослабшие верёвки.

Подошёл к краю валуна. Внизу Мгла стояла высокой лиловой массой. Между мной и лагерем, прямо отсюда, лежала чужая земля. Хребты, ущелья, перевалы — пешком не представляю как можно дойти по этим лабиринтам.

Обернулся к Искре.

— Дружище. Поговорим?

Грозовой шевельнул гребнем. Голубые прожилки в зубцах коротко мигнули.

Подошёл к нему, положил ладонь на чешую у основания шеи. Она была тёплой, и под рукой шло мерное дыхание, медленнее моего раза в два. Я постоял так, собирая в голове, как объяснить.

— Слушай, Искра. Мне надо к лагерю, рядом покружить и посмотреть, что там. Главное не подставляться. Но я боюсь не просто не смогу на тебе лететь. Сорвусь.

Дракон смотрел на меня тёмным глазом и слушал интонацию. Слов он явно не понимал, нити между нами не было, а та, что когда-то была заложена, спала, и Система мне это уже объяснила.

— Я хочу попробовать на тебе полететь. Низко, над хребтами. Просто попробовать как будет ощущаться.

Сказал и сам почувствовал, как у меня в горле сел голос. Я тут же добавил, мягче:

— Низко. Понимаешь. Над землёй. Не высоко.

Искра шевельнул гребнем, отвёл голову, посмотрел в небо, потом обратно на меня. В глазу его что-то прошло, какая-то мысль, и тут же ушла, потому что слов он не знал.

Я попробовал по-другому: через Тэр-Ашт. Связаться с Кар-Рохом, может быть он может как то иметь контакт с Искрой на расстоянии, чтобы объяснил. Просто перебирал варианты и решил попробовать. Чем черт не шутит. Закрыл глаза, ушёл под рёбра, нашёл там тёплую тяжесть, и потянул к нему. Через минуту все таки нашел нашел его.

— Кар-Рох. Можешь передать Искре. Я хочу, чтоб он понёс меня низко, попробовать полететь. Сделать малый круг и вернуться.

Каменный отозвался торопливо.

— Кар-Рох не может. Далеко. Грозовой не слышит. Кар-Рох слышит других. В лагере. Драконов. Им больно.

— Что у них там?

— Шум. Зов. Много.

И всё. Связь сжалась и ушла глубже, будто Кар-Рох прижался и затаился.

Я открыл глаза.

Может быть драконов готовили к эвакуации или сводили какие-то счёты, кто знает что там творится в лагере.

— Зараза.

Сказал тихо и повернулся обратно к Искре.

— Ладно. По-другому.

Опустил ладонь вниз, к камню. Показал ему рукой, как ложатся.

— Вниз. Ложись.

Искра следил за моей рукой. Я повторил жест ещё раз, медленнее теперь. Грозовой переступил с лапы на лапу, повёл шеей, и медленно опустился на брюхо. Сложил крылья. Голову положил низко.

— Молодец.

Сказал и подошёл. Сухарь у пятки пищал и забегал вокруг с любопытством.

— Сейчас сяду. Не дёргайся.

Поднёс руку к его боку, провёл ладонью по чешуе вверх, к лопаткам. Он чуть приподнял гребень, но не двинулся. Я понял, что он смотрит и считывает с меня замысел не словами, а по позе, дыханию и намерение.

Тогда я понял ещё одно. С Искрой у меня шло легче, чем с Каменным в начале. Не потому, что Искра умнее или мягче. Потому, что у нас уже была история. Та самая, что началась в загоне, с холодного мяса, со взгляда поверх миски, с резонансного гудения у клетки. Спящая нить там есть. Через неё ничего не передашь напрямую, но через неё я для него свой, и он это знает.

Залез в чашу между лопаток. Сел, поджал колени. Чешуя подо мной была горячей и чуть скользкой. Я провёл ладонями по сторонам, нашёл два места, где можно держаться, и зацепился.

— Вставай.

Сказал, и легонько похлопал его ладонью по плечу, у основания шеи.

Искра встал аккуратно, на четырёх лапах и выпрямил спину. Я почувствовал, как меня повело вперёд, и поймал равновесие коленями. Падать не хотелось совсем.

— Хорошо. Хорошо, друг.

Похлопал ещё раз. Грозовой шевельнул шеей и оглянулся на меня. В тёмном глазу стоял вопрос. Я показал ему рукой над землёй, ладонью, плавно, как идёт что-то невысоко над поверхностью.

— Низко. Над хребтами. Без высоты.

Искра фыркнул. Через ноздри прошёл пар, в паре мигнул короткий разряд. Голубое тонко ударило по чешуе и ушло. Сухарь пискнул на это, расправил крылья, готовый идти за нами.

— Сухарь. Ты сам. Хорошо. Потренируешься заодно.

Сказал через плечо. Дракончик пискнул ещё раз, на этот раз согласно. Крылья у него работали оба, и я надеялся, что он не отстанет.

Искра пригнулся. Я почувствовал, как у него подо мной собирается всё тело, как пружина. Колени мои ушли в чешую, ладони перехватили крепче.

— Низко, Искра. Договорились? Низко.

Сказал ему в шею.

Грозовой оттолкнулся.

Тхар-Гхор шёл ровно. Огромное тело Повелителя Бурь резало воздух так, что под брюхом скручивались облака, а сзади оставался долгий разрез в небе, который затягивался не сразу. Рэн сидел в чаше между лопаток, привычно вжав колени в горячую чешую, и смотрел вперёд, где за плотным маревом облаков уже угадывалась полоса Срединного хребта.

Час назад он стоял у Громового Очага.

Дед говорил медленно, с длинными паузами. Левая костяная рука его лежала на колене и время от времени постукивала по нему ровно и сухо, будто отбивала такт. Айра-Кость сидела чуть в стороне, у огня, и не вмешивалась. Рэн слушал.

Внук жив. Внук связан. Внук в Тэр-Ашт пришёл без проводника, и стоял рядом с дедом на одной траве, так образно иногда называли то самое пространство встреч. У внука за плечами крылья и у внука сердце бьётся дважды.

Рэн слушал и считал в голове, сколько раз дед говорил с ним так за последние годы. Выходило, что почти никогда. После похорон жены дед замкнулся, после изгнания Аррена замкнулся ещё крепче, а в последние месяцы Рэн знал и без писем, что отец готовится к Тихому Уходу. Хан-Раха больше нет и старому всаднику в племени делать нечего, кроме как сидеть у Чаши Молчания и ждать, когда тело само остановится.

И вот теперь дед сидел перед ним живой, и говорил такие слова, которых племя не слышало двести лет.

Рэн уехал, не дав ответа. Сказал, что ему нужно подумать, и что он не будет принимать решений на горячую голову. Дед посмотрел на него долго, и Рэн узнал этот взгляд. Так дед смотрел в детстве, когда заранее знал, что сын соврёт.

Тхар-Гхор гудел под ним низко. Где-то внизу, за плотной серой ватой, лежали имперские равнины, поднятые на две тысячи метров над морем Мглы. Дома ждали дела. Совет Семи через четыре дня. Доклад от наблюдателей с восточного берега Пеленного Моря, где Чернокрыл опять собирал свою стаю и снова делал вид, что просто учит молодняк летать строем. Все знали, что Чернокрыл не учит. Чернокрыл собирает. И каждые полгода стая его прибавляет по три-четыре головы, и каждые полгода в Совете спорят, пора ли идти на ту сторону моря, или ещё рано.

Дальше шёл Малый Двор. Принц Лен и принц Кас, оба здоровые, оба молодые, и оба уже подбирали себе всадников. Отец их, старый Император, болел третий год, и Калдера спала всё дольше и просыпалась всё реже. Кто-то из принцев должен был сесть на следующего Владыку, если Калдера не дотянет, и от того, кто из них сядет, зависело многое.

И ещё Гнездо. Школа всадников при Имперском Питомнике, которую старая знать упрямо называла Гнездом, а молодая знать столь же упрямо переделывала в Крылатую Палату. В этом году Рэн принимал у выпускников последний экзамен, и пятерых отчислил, а семерых одобрил, и из этих семерых трое были племенные, что для двора означало политический скандал на полгода вперёд.

Дел было столько, что Рэн привык не оставлять между ними щелей. Если оставишь щель, в неё пролезает то, чего пускать не следует.

И тогда его толкнуло касание. Будто кто-то изнутри положил тёплую ладонь под левое ребро и держал её. Рэн знал это касание. Он знал, что бывает дальше, и в первое мгновение упёрся, потянул мысль в сторону, к Чернокрылу, к Совету, к Лену и Касу. Касание не ушло, а стало ещё плотнее.

Тхар-Гхор под ним сбился с ритма крыла.

— Иду, — сказал Рэн вслух, негромко для того, кто звал.

И закрыл глаза.

Тэр-Ашт встретил его так, как встречал всегда. Светящееся пространство без верха и низа, бегущие полосы тёплого света, лёгкая упругость под ногами. Рэн стоял в нём как стоит человек в собственной комнате. За тридцать с лишним лет он научился ходить здесь так же уверенно, как ходил по дворцовым коридорам.

И как всегда, в первые же мгновения он почувствовал её.

Слепок. Просто слепок. Он повторял себе это слово каждый раз, и каждый раз слово ничего не меняло. Тёплый сгусток стоял в стороне, в той самой стороне, где она встречала его все эти десять лет, и Рэн знал, что если он повернётся, он увидит её лицо, как видел в день свадьбы, только прозрачнее. И он не повернулся — научился не поворачиваться давно.

Тэр-Ашт держал в себе слишком многих. Мать, умершую при родах сестры. Жену, разбившуюся на молодом Буревестнике. Двух дядьёв, троих двоюродных, старого наставника, который учил Рэна держать гребень дракона при крутом вираже. Все они стояли здесь, в этих светящихся полосах, и все они были, как говорил себе Рэн, всего лишь отпечатками. Память места. Старейшины не знали, что такое Тэр-Ашт на самом деле, и Рэн принял для себя то объяснение, которое было удобно.

Так было проще не думать и не помнить. Проще каждое утро вставать, садиться в чашу Тхар-Гхора и лететь на Совет, на Двор, в Гнездо, к Чернокрылу через посыльных и обратно.

Он шагнул вглубь и увидел сына.

Аррен стоял в Тэр-Ашт и рядом с ним держалось тёмное пятно с очертанием крыльев. Молодой теневой. У сына за плечами шли крылья, прозрачные по краям, но плотные у основания, и Рэн смотрел на них и не понимал, как это может быть.

А еще все как говорил дед: сердце у Аррена билось дважды.

Рэн стоял и слушал. Один ритм шёл спокойно, как у закалённого первого, может быть, второго круга. Второй ритм шёл иначе, чуть медленнее, и в нём слышалось что-то такое, чего Рэн в этом мире не встречал. Чужое и одновременно своё.

— Аррен.

Послал он всем существом сразу.

Сгусток сына обернулся, и Рэн понял, что это не тот мальчик, которого он отдал в Клан три года назад. В голосе мальчика не было того, что Рэн ждал бы услышать. Ни обиды, ни просьбы. Он разговаривал с ним как с человеком, у которого есть полномочия что-то решать, как с равным, если у Рэна вообще ещё были равные.

Рэн открыл глаза.

Тхар-Гхор шёл широким крылом. Под брюхом плыли облака, разорванные ветром. Рэн посидел несколько ударов сердца и почувствовал, как дракон под ним повёл шеей и оглянулся. В тёмном глазу размером с тележное колесо стоял вопрос.

Рэн вопроса не задал, не было нужды. Тхар-Гхор за тридцать лет научился читать в нём то, чего сам Рэн в себе ещё не успевал прочесть. Дракон сбавил ход. Огромное тело начало подаваться вбок, готовясь к развороту.

— Стой, — сказал Рэн вслух. Голос вышел сиплым.

Тхар-Гхор не остановился. Только сбавил разворот.

— Тхар-Гхор. Я ничего ещё не решил.

Дракон ответил гулом из груди, но не по нити. По нити он молчал, потому что знал, что хозяин сейчас сам с собой разбирается, и лезть в этот разбор не хотел. Гул вышел в воздух, прокатился по облакам, и Рэн почувствовал его спиной и рёбрами.

Думать пришлось быстро.

Если в племени узнают, что трижды отвергнутый стал связанным, и связанным не с вылупком, племя не выдержит. Это не скандал, а удар в основание. Сотни лет все стояло на том, что скорлупа решает, и решает навсегда. Если скорлупа ошиблась один раз, значит, она могла ошибиться и в других. Значит, тех, кого провожали за камень предков, могли провожать незаслуженно. Значит, старейшины, проводившие, виноваты. Значит, отец его виноват лично. И значит, сам Рэн, благословивший когда-то это изгнание письмом из столицы, виноват тоже.

Род Громовых не пережил бы этого даже без помощи врагов. А врагов у Громовых при дворе хватало.

И второе. Если связь с диким взрослым возможна, значит, всё, на чём стоит имперская система воспитания всадников, тоже под вопросом. Гнездо, Питомник, иерархия яиц и кладок, монополия Империи на штурмовых и владык. Один мальчишка из Клана Мясников опрокидывал то, что строили восемь сотен лет.

Рэн знал, как двор поступит с таким мальчишкой.

Тхар-Гхор завершал разворот. Внизу медленно поплыли назад облака.

Рэн сидел и считал.

Аррен сейчас в ущелье, на каменном выступе над поднявшейся Мглой. С ним молодой теневой и грозовой дрейк, на котором мальчик не может летать, потому что нить не оформлена. С другой стороны хребта работает Клан. Каменного дрейка они уже взяли.

До ближайшего вольного города от Святилища день лёту опытному всаднику и неделя пешком тому, у кого ноги.

Мальчик не выживет. Это не злоба и не приговор, а арифметика. Клан возьмёт его в течение двух суток. Если Клан не возьмёт, его возьмёт сама Мгла.

Достаточно ничего не делать.

Рэн подержал эту мысль в голове. Подержал честно, не отгоняя. В дворцовых интригах он давно научился не врать себе про то, что он на самом деле делает. Если он сейчас прикажет Тхар-Гхору лететь дальше в столицу, он не убьёт сына. Он просто не помешает миру довести начатое. Это разные вещи, по крайней мере, для внутреннего и внешнего протокола.

Для протокола.

Тхар-Гхор под ним зарычал низко. От рыка под животом дракона дрогнули облака, и одно из них рассыпалось белыми клочьями.

— Ты думаешь о том же, о чём думаю я? — спросил Рэн.

Тхар-Гхор грохнул в небо ответ голосом, в полный размах груди, так, что у Рэна заложило в ушах, а где-то внизу, в имперских деревнях, наверное, поднял голову скот и забегали псы. Повелитель Бурь не любил, когда хозяин разговаривал с ним так, будто не знает заранее.

Рэн усмехнулся.

— Понял.

Развернулся ещё чуть. Тхар-Гхор шёл теперь обратно, в сторону Племени, и заметно набирал высоту, чтобы выйти на нужный поток.

— В племя или туда? К нему?

Дракон гукнул коротко с раздражением. Тхар-Гхор полагал, что хозяин и сам должен знать.

Рэн знал.

В племя сейчас бессмысленно. Дед у Чаши Молчания, мать-хранительница у очага, старшие за столом — пока он соберёт совет, пока объяснит, пока кто-то из молодых сядет в седло и долетит до Гребня, на хребте от Аррена останется костяк, и тот объеденный. Племя летает быстро только в песнях.

А он летал быстро в жизни.

— Священный закон, — сказал Рэн негромко, больше себе, чем дракону.

Тхар-Гхор повёл ухом.

— Закон, который нарушают вельможи. И который не дают нарушать другим. Связанных не отнимают. Это уложено в первый свод, ещё при Каратасе.

Он замолчал.

Внутри у него сейчас лежало две вещи, и Рэн их обе ясно видел. Одна была злость. Злость шла горячей полосой через грудину, и в этой злости стояла Узда. Они посмели взять связанного дракона у его сына.У его, Рэна, сына. У сына повелителя при дворе. Если они это сделали, зная, кто такой Аррен на самом деле, это война. Если они сделали это, не зная, война всё равно, только короче.

А вторая вещь была хуже.

Какая-то часть его всё ещё хотела, чтобы сына больше не стало. Не потому что он не любил мальчика. Он мальчика любил так, как умел, на расстоянии и через письма. Он хотел, чтобы сына не стало, потому что живой связанный Аррен ломал всё. Род. Совет. Двор. Гнездо. Самого Рэна, его кабинет, его место за длинным столом у Императора. Тридцать лет выстроенной жизни упирались в одного мальчишку, которого надо было всего лишь не успеть спасти.

Рэн посмотрел вниз, на бегущие облака.

— Тхар-Гхор, — сказал он. — Если я сейчас прикажу разворачиваться обратно в столицу, ты послушаешься?

Дракон молчал долго. Потом по нити пришло одно слово. Слово, которое Тхар-Гхор за тридцать лет употребил три раза.

«Нет».

Рэн закрыл глаза.

— Тогда вперёд, — сказал он. — К Гребню.

Держаться становилось всё труднее.

Грозовой шёл низко. Он меня понял правильно, и за это я был ему благодарен, но это не отменяло того, что я чувствовал себя на нём так, будто катаюсь не пристёгнутым по американским горкам. Каждое колебание тела дракона, каждый поворот, каждое движение крыла отзывалось во мне толчком. Меня подкидывало в чаше, бросало вбок, на поворотах тянуло вниз, и я вцеплялся пальцами в выступы чешуи у основания шеи так, что руки перестали слушаться.

Ветер бил в лицо ледяной плёткой. Глаза слезились, и слёзы тут же стыли на щеках. Я почти ничего не видел, только серо-белую муть, в которой проступали тёмные гребни хребтов внизу.

Мы шли метрах в пяти над верхушками скал. Иногда внизу открывались разрывы, узкие провалы, расщелины, и я понимал, что если сорвусь, лететь буду долго и приземлюсь нехорошо. Эта мысль приходила и уходила, и каждый раз я её отгонял.

Говорить было бессмысленно. Без нити Искра моих слов не понимал, а кричать ему в шею про то, как я держусь, не было ни смысла, ни сил. Я просто работал. Учил тело. Искал, куда лучше сесть, как развернуть колени, в какой точке цепляться, чтобы не сползать на повороте. Искра шёл ровно, держал курс в сторону от Мглы, и по тому, как он выбирал маршрут, видно было, что выбирает с умом. Низины обходил, открытые продувы тоже, прижимался к хребтам там, где ветер шёл слабее.

Я кое-как повернул голову вбок.

Сухарь летел рядом.

Дракончик работал обновлённым крылом отчаянно, припадал на левую сторону, но шёл. И, чёрт меня дери, он был счастлив. Я это чувствовал через ту самую тонкую связку, что у нас завелась ночью. От него шло то, что я раньше видел у молодых волчат, когда они впервые бежали со стаей по-настоящему. Восторг от того, что ты часть чего-то большего, что ты не один.

В отличие от Искры, Сухарь не держал курс, а импровизировал. То уходил резко вверх, то нырял вниз, то обгонял нас, то пропадал из поля зрения, и я каждый раз чуть напрягался, ища его, и каждый раз он выныривал с другой стороны, как нашкодивший подросток. Тренировался.

— Молодец, малой! — крикнул в ветер, не уверенный, что он услышит.

И хлопнул Искру по гребню.

— Отлично, Искра. Я держусь. Лети ещё немного. Мне нужно учиться.

Грозовой коротко прорычал в ответ, и я почувствовал, как у него подо мной собралось тело перед сменой высоты. Поднял нас метра на три. Сердце ухнуло вниз, желудок поднялся к горлу, я зажмурился на секунду, нашёл новое равновесие. Открыл глаза.

Стало чуть спокойнее. Воздух выше шёл ровнее, ветер чуть стих.

Так мы летели минут десять. Может быть, больше. Я плохо чувствовал время, потому что всё внимание уходило на тело и хватку. Дышал через раз. Холод забивал лёгкие, мороз драл горло, но кашлять было нельзя, при кашле меня шатало.

Хребет под нами закончился.

Искра повернул голову ко мне, через гребень. В тёмном глазу стоял вопрос. Лететь дальше или возвращаться. Или, может, ему виделось ещё что-то, чего я не различал.

Объяснить я ему ничего не мог. Сам ещё не понимал, что делать. План на ближайшее «вытащить Кар-Роха» у меня был, а на «куда дальше» не было. Да и нити, по которой можно было бы передать сложную мысль, между нами не было.

Я показал ему ладонью вниз.

— Садимся. Внизу площадка.

Искра рыкнул и пошёл на снижение.

Внизу открылась широкая открытая площадка между хребтами. Тропа шла через неё, утоптанная, такая, что прошла бы и повозка. По краям лежали огромные редкие валуны, между ними сугробы, и снег слой за слоем ненарушенный следами. Удобное место, чтобы сесть.

Дракон замедлился. Меня тряхнуло, припечатало грудью к гребню, и тут же наклонило вперёд, я заскользил по чешуе вниз, к шее. Схватился крепче, нашёл упор коленом. Пот выступил на лбу, несмотря на ветер. Сердце колотилось так, что я слышал его в ушах.

Удар о землю.

Меня качнуло, но в этот раз я не свалился, а остался в чаше. Тело само нашло, как уйти в толчок и пружинить. Искра постоял несколько секунд, переступил с лапы на лапу и аккуратно опустился на брюхо.

Я остался сидеть на нём минуту, просто выравнивая дыхание. Слушал, как ветер тянет позёмку по площадке, как сыплется сухой снег с гребня дракона, как где-то в стороне попискивает Сухарь.

Искра снова прорычал мягче.

Я понял этот звук: «ты как, нормально?»

— Нормально, дружище. Нормально.

Заставил себя разжать пальцы.

Перекинул ногу, нащупал бок Искры, съехал по чешуе вниз. Ботинки ушли в снег по щиколотку. Колени держали плохо, я опёрся ладонью о бок дракона и постоял немного.

Где-то сбоку пискнул Сухарь. Я обернулся, но его не увидел, видно, сел за Искрой, в мёртвой для меня зоне.

Ну вот, летать я могу. Так себе летать конечно, на одной упёртости и чужой бережности. Повторять это часто пока совсем не хотелось. Хотелось сесть в сугроб и долго ничего не делать. А с другой стороны я знал, что навык даётся только через повторение, и других вариантов у меня нет. Голова в одну сторону, тело в другую. Привычное дело.

Я провёл ладонью по чешуе у основания шеи. Тёплая, чуть колкая по краю. Под рукой шло мерное дыхание в полтора раза медленнее моего.

— Спасибо, Искра. Мягко донёс. Бережно.

Погладил его медленно, от лопатки к шее. У зверей, у любых, тактильный контакт говорит больше слов. Касание это разговор без вранья. Касанием можно сказать то, чему нет имени.

У людей, в общем, так же. Просто люди про это часто забывают.

Отстранился от Искры и, проваливаясь еще больше в снег, отошёл чуть в сторону, чтобы оглядеться как следует.

Сухарь вышел из-за Искры. Шёл ко мне, зарываясь мордой в снег по глаза, подбрасывал его носом, чихал и снова зарывался. Играл, как играет щенок, впервые увидевший снег. Я смотрел на него и улыбался не глядя на все планы и тревоги.

Площадка оказалась большая.

Впереди шли хребты, но реже, чем те, что мы прошли. Между ними открывался горизонт, и справа стояли крупные пики, неровной грядой. Слева тропа уходила дальше, по дну распадка, заметённая снегом, но ясно угадывалась под белым слоем. Где-то по ней давно шли возы.

Я пригляделся: на горизонте, там, куда вела колея, поднимался тонкий дымок. Серая струйка на сером небе, я бы её не заметил, если бы не искал. Прищурился. Дымок не исчезал. Значит, не оптическая иллюзия, а деревня. Ближайшая к Клану деревня, с которой Узда меняется на ресурсы. Зерно, шкуры, верёвки, иногда люди. Раз в две недели приходил оттуда воз. Названия я не помнил, или его не было.

Люди это плюс, там можно взять еды, если они меня не испугаются раньше, чем я успею открыть рот. А испугаются почти наверняка, потому что с неба садится человек с двумя драконами, и один из них огромный грозовой.

Есть ли там люди Клана? Может быть. Скорее всего да, хотя бы один смотрящий или приезжий по делам. Но это не точно, а лишь предположение.

С другой стороны, Клан. Лагерь. Кар-Рох в цепях. Если я прилечу туда на Искре, Искру тоже возьмут сетями и сонными болтами. Этого допустить нельзя.

Если приду один меня просто бросят в Яму. Если Яму ещё не залило приливом. Или вообще не станут разбираться, скинут со скалы, и никто никогда не узнает. На имперский закон, если я начну им его рассказывать, они засмеются мне в лицо. Закон далеко, в столице, он далеко и работает медленно.

Голод напоминал о себе настойчиво. После прорыва на второй круг тело требовало пищи, и требовало серьёзно. Без еды я не додумаю и не доеду никуда.

Подошёл к Искре, положил ладонь ему на плечо у основания шеи.

— Старина, ты ведь тоже есть хочешь. Это сейчас главное. Голодные и дохлые мы никому не поможем.

Дракон повернул голову, посмотрел на меня одним тёмным глазом. Слушал интонацию. Грозовые умные, я это знал уже на собственной шкуре. Искра сейчас прикидывал, что от него хотят, и прикидывал хорошо.

Я наклонился, набрал в ладонь горсть снега, сунул в рот. Холод обжёг язык, потом снег стал водой. Жажда отступила немного. Набрал ещё горсть ипроглотил.

Искра постоял, посмотрел, потом опустил голову и зарылся мордой в снег. Захватил его пастью, поднял голову, мотнул шеей и тоже проглотил. Из груди пошло довольное гудение.

Сухарь приковылял к нам, расправил крылья, попискивая, и тоже сунул нос в сугроб. Зачерпнул, чихнул и попробовал ещё. Запищал высоко, поглядел на меня, поглядел на Искру, и снова уткнулся в снег.

Я тихо засмеялся.

— Ну вот и попили, ребята.

Смех вышел сипловатый, но настоящий — совместная трапеза. Старый приём, ещё с первого дня в загоне с грозовым. Лучшего способа сказать стае «мы свои» я в этом мире не знал.

— А поесть бы нам, ребята, всё равно надо.

Прошёл вперёд, чтобы Искра меня хорошо видел, и показал рукой туда, где у горизонта поднимался дымок.

— Смотри. Видишь дым? Там люди. Там еда.

Похлопал себя по животу, потом провёл ладонью по горлу. Изобразил голод, как умел.

— Долетим низко. Сядем в стороне. Не пугать чтоб.

Искра повернул голову набок. Гребень с голубыми прожилками чуть приподнялся. Потом дракон вытянул шею вверх и коротко рыкнул в небо.

Сухарь рядом немедленно повторил. Тоненько, но с тем же рисунком. Поднял мордочку, и из глотки пошёл тот же короткий звук, только октавой выше.

Я усмехнулся.

Молодняк копирует вожака. Сухарь признал в Искре старшего. Хорошо, малой. Хорошо, что ты теперь не один.

Подошёл к Искре, дал ему рассмотреть моё намерение. Поднял руки, показал ладонями вверх. Дракон опустился на брюхо, припал ниже, чтобы мне было удобнее. Я положил руку на бок, нашёл выступ у лопатки, перекинул ногу. Сел в чашу между лопаток, поджал колени, размял шею и плечи, покрутил кистями. Тело гудело от напряжения после прошлого полета.

Хлопнул его по чешуе.

— Пошли, дружище. Низко.

Искра поднялся. Шея вытянулась, голова повернулась к Сухарю, и он коротко гукнул вниз что-то. Сухарь пискнул в ответ и расправил крылья. Видно Искра скомандовал Сухарю.

Толчок — лапы Искры напряглись, я успел вцепиться, и мы оторвались от снега. На этот раз меня тряхнуло меньше, и в груди пошло что-то другое, чем в прошлый раз. Сердце конечно ухнуло вниз, как ухает всегда, но сразу за этим поднялось тепло. Захотелось лететь.

— Давай, Искра! Низко только! Низко!

Крикнул в ветер. Если свалюсь отсюда, снег внизу мягкий, наст рыхлый, больно конечно будет, но не насмерть. Это придало уверенности.

Мы пошли над тропой.

Деревня приблизилась быстрее, чем ожидал. Я начал различать её подробнее. Сто дворов, может чуть меньше. Дома стояли в два ряда вдоль той самой колеи, серые, приземистые, с плоскими сланцевыми крышами, придавленными камнями от ветра. Стены сложены из дикого камня, щели забиты глиной и мхом, как у меня в доме на Среднем ярусе. Дворы обнесены низкими каменными оградами, на оградах висят перевёрнутые горшки и вёдра.

В центре поселения шло открытое пятно, что-то вроде площади, и от него отходили три дороги. На площади стоял колодец с воротом, и рядом каменный дом побольше, может общий дом или храм. По правому краю деревни тянулись длинные низкие постройки, похожие на загоны для скота. Левее, ближе к скале, дымила кузня, и над ней крыша уходила в породу, как у Молчуна.

Жителей в поле зрения почти не было. Зима, мороз, по домам сидят. Только у одного двора я увидел тёмную фигуру у поленницы, и у колодца стояла бабка, поднимавшая ведро. На крышу одного из домов села серая виверна, маленькая, я узнал почтовую породу. Сизокрыл.

Я тут же похлопал Искру по гребню.

Дракон отреагировал мгновенно. Пошёл на снижение, и под рукой я почувствовал, как у него собралось тело. Мышцы у плеч встали плотным узлом, по шее пошла волна напряжения. Показалось, что присутствие людей внизу его тяготило. После всего, что с ним сделали, оно и не могло быть иначе. Сначала клетка и цепь в Узде, потом цепь и переход к имперцам. Я, кстати, до сих пор не знал, как ему удалось оттуда вырваться, и спросить не было средств.

Мы заходили на дорогу метрах в пятидесяти от крайних дворов.

Бабка у колодца, завидев нас, дёрнулась всем телом и бросила ведро. Я не услышал, но по тому, как она дернулась и побежала к ближнему дому, понял, что вскрикнула. Цепь от ворота со звоном перекинулось, ведро упало на бок, и вода плеснулась в снег.

Я к этому моменту уже прилично продрог. Второй круг кровь держал, но против ровного встречного ветра не справлялся даже он. Хотелось приземлиться, укрыться от продува и чего-то горячего в горло. Заодно понять, что тут за деревня и чем она живёт. Дальше неё на Искре я лететь не мог, разве что разворачиваться обратно к лагерю.

Искра сел.

Толчок прошёл по мне, я зажал коленями шею крепче. Я уже понимал, что в полёте ноги работают сильнее рук. Меня повело сперва в одну сторону, потом в другую, и снег вокруг от удара взвился белым облаком — видимости не стало секунд на пять. Я зажмурился, а когда открыл глаза, снег осел, и передо мной лежала деревня уже близко.

Бабка тем временем добежала до двери, рвала её на себя. Сизокрыл на крыше дёрнулся, крикнул высоко и резко.

Я аккуратно перекинул ногу и съехал с Искры в снег. Стряхнул с плеч и капюшона налипшее белое, выровнял дыхание. Подошёл к голове грозового, положил ладонь у основания шеи.

— Постой здесь, Искра. Никуда не лезь. Если кто полезет к тебе, отбивайся. Но без крови. Если только не будет совсем худо.

Слова про кровь дались тяжело, и под рёбрами кольнуло. Меньше всего хотелось становиться тем, по чьей вине ляжет в снег какой-нибудь деревенский мужик, вышедший с топором защищать жену и детей. Драконы у меня сильные. Достаточно сильные, чтобы наделать беды, если кто-то с перепугу решит броситься.

Искра посмотрел на меня тёмным глазом и медленно опустил голову на лапы.

Сухарь подбежал, ткнулся мне в бедро.

— А ты при нём, малой.

Наклонился, провёл ладонью по чёрной чешуе, аккуратно прижал его к снегу у бока Искры.

— Здесь. Не суйся за мной. Будешь там за моей спиной мельтешить, перепугаешь всех.

Сухарь распахнул пасть, пискнул высоко и обиженно. Я смотрел на него не моргая, как смотрят на молодого пса, когда тот хочет за тобой в магазин, а ты говоришь «нет». Дракончик пискнул ещё раз, тише, и улёгся рядом с Искрой, положив мордочку на снег. Хвост его дёрнулся и затих.

Понятия не имел, как буду добывать еду.

Менять было нечего. Угрожать я не собирался. Оставалось одно: подойти и заговорить. Что выйдет, то выйдет.

Беспокоил сизокрыл. Если эта виверна сюда прилетела с письмом из Клана, а в письме сказано, что в окрестностях болтается беглец, если кто-то увидит, и опознает, то у меня вместо хорошего разговора будет совсем другой — неприятный.

Я пошёл к деревне.

Снег по колее лежал глубокий. Идти было неудобно, я проваливался по щиколотку, потом по голень, и приходилось вытаскивать сапог из ямки и ставить на следующее место. По следу выходило, что последний воз прошёл тут дня три или четыре назад. С тех пор сыпануло, и колею прилично замело.

Подошёл к первому дому.

Низкий, под плоской сланцевой крышей, придавленной с краёв тёмными речными голышами. Стены из дикого камня, серого и в желтоватых пятнах лишайника, щели забиты бурой глиной. Дверь тёмная, обитая полосами кованого железа, такая низкая, что пришлось бы пригнуться, чтобы войти. Окно одно, узкое, с деревянной рамой. Перед домом небольшая площадка, утоптанная до меня. Под навесом висят пучки трав и связка чего-то бурого, похожего на сушёные жилы. Над дверью прибит череп виверны, побелевший от времени. Оберег по всей видимости, или что то в этом духе.

Окно на моих глазах закрылось изнутри ставнями. Деревянные створки сошлись, и щель между ними залило тёмным.

Я пошёл дальше.

Прошёл шагов двести по главной колее. По обе стороны тянулись такие же дома, кое-где побольше и поновее, кое-где совсем вросшие в склон. У одного двора стоял козёл на привязи и смотрел на меня жёлтыми глазоми, не двигаясь. В соседнем дворе хлопнула ставня, и я увидел край женского лица прежде чем оно исчезло.

Подходил к площади.

И тут в том большом доме у площади хлопнула дверь.

Дом стоял чуть в стороне от прочих на каменном цоколе. Шире обычного дома, с двумя окнами по фасаду, и над крыльцом был дощатый навес, на жердях. В горной деревне, такой дом мог принадлежать только тому, к кому ходят за словом.

На пороге стоял человек.

Кряжистый — ниже меня на полголовы, но шире раза в полтора. Седая борода лежала на груди двумя клочьями, расходясь от подбородка. Шапка из чёрного меха надвинута до бровей. Теплый тулуп до колен, перепоясан кожаным ремнём с железными бляхами. На ремне нож в ножнах. Глаза прищуренные смотрят на меня.

Сизокрыл сорвался с крыши с высоким звуком, спустился к нему и опустился рядом на снег. В пасти виверна держала что-то небольшое и плоское, на короткой верёвке, перекинутой через шею. Деревянная коробочка с крышкой. Я такие конструкции из памяти Аррена узнавал плохо, но в общих чертах помнил. Почтовая капсула.

Старик не глядя протянул руку, разжал зубы виверны и забрал коробочку. Она упала ему в ладонь со стуком. Виверна тут же ткнулась ему в рукав и сложила крылья.

Старик коробочку сжал в кулаке и смотрел на меня. Затем быстро открыл ее, пробежался глазами по тому что было внутри. И снова уставился на меня, показалось что выражение лица у него поменялось.

Я остановился шагах в двадцати от крыльца. Поднял правую руку, развёрнутую открытой ладонью, на уровень плеча — поприветствовал.

Старик не двинулся.

Я медленно осмотрелся.

Из соседних окон смотрели не таясь уже. В одном торчало детское лицо. В другом стоял мужик постарше, и в руке у него я разглядел что-то длинное, может топорище. В третьем чья-то ладонь придерживала ставню.

Обернулся.

Искра лежал там же, где я его оставил, низко припав к снегу, голова на лапах. Сухарь крутился рядом, обнюхивал сугроб, припадал к земле, снова вскакивал. Со стороны это, наверное, выглядело пугающе и одновременно мирно. Большой грозовой дрейк улёгся как пёс у крыльца, а тёмный детёныш играет рядом.

Я повернулся обратно к старику и пошёл к нему. Шел медленно, чтобы не вызывать еще больше опаски с его стороны.

Старик стоял на крыльце не шелохнувшись, хотя я видел, как тяжело ему даётся это спокойствие, тот все таки крепко держался. Видимо потому что не имел права показывать страх, когда в его деревне объявился чужак с двумя драконами за спиной. Я это понял по тому, как он стоял. Так стоят люди, которые отвечает за других и им приходится преодолевать обстоятельства, которые быть может пугают так же, как и других.

Когда я подошёл ближе, он окликнул меня.

— Кто таков будешь⁈

Голос вышел громким, но с напряжением, которое тот не смог спрятать.

— Путник. Вреда не причиню, проблем не ищу.

Я сбавил шаг. Говорил спокойно, показывая ему открытые ладони. Пусть видит, что я не хватаюсь за оружие.

Старик сделал несколько шагов вперёд. Голова его повернулась туда, где на снегу лежали мои драконы. Он смотрел на них долго, и я видел, как он сглотнул медленно, по лбу пошли жилки напряжения, а в глазах встало недоумение.

— Мои драконы, да.

Я сказал это тише, чем говорил до того. Старался, чтобы в голосе не прорезалось ничего угрожающего, потому что прекрасно понимал, как это выглядит со стороны. Чужой человек и дрейки, один из которых огромный грозовой, прямо у околицы.

— Меня зовут Аррен. Я родом из горных племён. Из тех, что драконов растят.

Старик повернулся обратно ко мне. Осмотрел с головы до ног.

— Ты всадник? — спросил тот осторожно.

— Да. Выходит, что всадник.

— А здесь чего забыл? У нас тут всадников отродясь не было. Разве что в Клан раз в пять лет кто прилетает. Но те здесь не останавливаются. Им незачем.

— Понимаю. Деревня у вас тихая. Как название?

— Серый Камень. Предками данное. По-разному кличут. В Империи так, в Клане по-своему.

Я кивнул. Серый Камень. Деревня на тракте, перевалочный пункт, живут своим укладом. Я перевёл взгляд на виверну.

— Я хоть и племенной, но не совсем. — Помолчал. — Эта почтовая, случаем, не из Железной Узды пришла?

Повисла пауза.

Старик не шевелился. Виверна у его ноги переступила с лапы на лапу, и тихо щёлкнула. Я видимо попал в точку, по тому, как старик замер, это было видно.

— Оттудова, ага. — Голос у него стал ещё осторожнее.

— Понял. Там, видно, про меня пишут. Про беглеца на драконе.

Старик переступил с ноги на ногу, облизал губы. Смотрел на меня так, будто прикидывал, что я сейчас сделаю.

— Так это ты и есть?

— Я. Только я не желаю вам зла. Драконы мои в стороне от деревни, никого не тронут. Я пришёл разузнать, чем вы живёте, и может, еды попросить.

Он помолчал опять. Смотрел на меня и на дрейков поочереди.

— С чего мне тебя кормить? Ты нам никто. И с Кланом проблемы нам не нужны.

Я глянул на виверну. Скорее всего, когда я уйду, он пошлёт с ней ответ, что тот, кого ищут, был здесь. Это меня не пугало. Летать я уже могу, улететь смогу. Пока охотники соберутся, пока дойдут, меня тут уже не будет.

Но по глазам старика я видел другое. Когда он говорил про Клан, в голосе не было тепла и это было хорошо.

— Вы мне ничего не должны. Я ничего не требую. Я прошу, как человек, который в Клане оказался не по своей воле. А когда выяснилось, что я могу с драконами связанным стать, меня пытались удержать там насильно. Мой дракон сейчас у них в цепях. И другие люди там не по своей воле — как рабы. — Я помолчал. — Вижу, вы к Железной Узде тоже не сильно горячие чувства питаете. Мы с вами тут на одной стороне.

Старик стоял долго. Разглядывал меня, и я чувствовал, как у него в голове крутятся мысли.

— Так это. Клан есть Клан. Соседи. А соседей люби не люби, а с ними надо быть в добрых отношениях. Особенно когда сосед этот крепкий, и противопоставить ему нечего. Бывает, мы его кормим. Бывает, он нас. Так что мы тут с тобой, парень, не заодно.

Я вздохнул. Позиция его была ясна. Досада чуть проскочила, но я её придержал.

— Если есть что на мену, еду дам. — Голос у него стал жёстким. — Если нечего предложить, еды для тебя не будет. У тебя вон дрейк под боком. Что-нибудь придумаешь. А нам еда потом и кровью достаётся.

— Понимаю. Правда.

Я выгадывал время, ища другой подход. Сделал шаг вперёд.

— Вас как звать?

— Барко меня зовут. Староста в этом месте.

— Староста. Я так и понял. — Я помолчал. — Предложить вам ничего толком не могу. Есть у меня мглокамень. Он мне самому пригодится ещё. Отвар есть с собой, тоже нужен. Больше ничего. Так что на еду рассчитывать не приходится.

Я посмотрел ему в глаза.

— Ничего. Не хочу, чтобы вы думали, будто прилетел этакий на драконе и ведёт себя так, словно ему все должны. Нет. Никто мне ничего не должен. Только вы поймите. В Клане ведь людей настоящих ведь совсем мало. Знаете, какие там законы. Сильнейший выживает, слабейший мрёт. Это мне поперёк горла встало. Человеческого отношения простого прошу у вас. Не мяса, ничего дорогого. Если лепёшку какую дадите, я вам по-человечески признателен буду. И всё. Деревню оставлю, жителей пугать не буду. А так ведь придётся мне по другим домам стучать в поисках этого человеческого. Вежливо стучать и просить. Драконы мои так и останутся сидеть, меня дожидаясь. Оно вам наверное не очень надо?

Старик прищурил глаза. Я видел, что пронял его. Мне и самому стало не по себе. Выходило так, будто я почти угрожаю тем, что продолжу доставлять неудобство. Но делать было нечего. Мне нужна еда. Слабость накатывала с каждой минутой, и я знал, что ещё немного, и начну совсем плохо соображать.

Барко харкнул в снег. Виверна пискнула. Он молча повернулся и зашёл в дом.

Я остался стоять на дороге. Ветер тянул позёмку, и снег набивался в складки сапог. Прошло несколько минут. Дверь снова открылась.

Старик вышел с тряпицей, подошёл ближе и протянул мне в руки. Я взял. По запаху понял, что лепёшка из чего-то странного, из того, что в этих местах добывают. Зерно тут не растёт, но может что-то похожее на муку делают из горных корней.

— Спасибо.

— Давай теперь. Бери своего дрейка и лети отсюда. Не нужно людей пугать.

Я посмотрел на лепёшку. Потом поднял глаза.

— Мгла поднимается. Слышали?

Старик замер. Я говорил как бы между делом, но каждое слово клал точно в него.

— Прилив великий пошёл. Скоро лагерь их затопит, наверное, полностью. Клан новое место будет искать. И как бы так не получилось, что эта деревня им приглянется. Понимаете, о чём я говорю?

Старик напрягся. Эта новость и такой возможный исход ударили его с нехорошей стороны. Глаза у него растерялись. Он опустил взгляд в снег и помолчал. Потом снова поднял голову и кивнул, указав в сторону драконов.

— Давай. Лети, племенной. Это наши проблемы уже.

Я посмотрел туда же. Искра лежал на снегу, Сухарь сидел рядом и чистил крыло.

— Есть ещё кое-что. — Я повернулся к Барко. — Я, скорее всего, буду добиваться того, чтобы Клан этот за то, что тут делает, получил своё. Они закон нарушили. Серьёзный. С драконом моим. За такое могут наказать очень. И это вам на руку может быть, если Клан постарается сюда сунуться. Не говорите им, что я тут был. Это не в ваших интересах.

Я смотрел на него пристально, пытаясь прочесть мысль в глазах. Старик молчал. Потом кивнул медленно, едва заметно.

— Положим, что и не было тебя тут.

Я тоже кивнул.

Он поглядел в сторону драконов.

— Не сунутся они сюда?

Голос у него изменился, став чуть мягче.

— Нет. Будут стоять там, где я их оставил. Они голодные. Там подросток ещё совсем, и тот дрейк. Но они меня слушают, а не голод свой. И умные они сильно, чтобы за голодом идти безрассудно. Бояться нечего.

— Голодны, говоришь?

— Ага.

— Это поправить можно.

Лицо старика ничего не выражало. Он обернулся к двери и крикнул:

— Сайна!

Через несколько секунд дверь приоткрылась. Вышла женщина. Лет сорока, в тёмном платке, закутанная в шерстяную шаль. Увидела меня и замерла на пороге. В глазах страх.

Барко подошёл к ней, что-то шепнул. Я не слышал слов. Женщина посмотрела на меня, потом на драконов на снегу, потом снова на меня. Лицо у неё было бледное, но она медленно выдохнула и кивнула. Барко отпустил её плечо.

Она развернулась и пошла к сараю.

Уважаемые читатели, попробовав поработать в указанном ранее режиме — пришел к выводу, что писать больше по две главы в день не могу физически и морально. Поэтому придется перейти на новый график выкладки прод. Надеюсь, что вы отнесетесь к этому с пониманием. Другого выхода я совершенно не вижу.

Новый график выкладки: Понедельник, Среда, Пятница

Спасибо, что остаетесь со мной в этом приключении.

Сайна — кем она приходилась старику, я так и не понял, может дочерью, может молодой женой, лицо у неё было моложе его лет на двадцать — пошла к низкой пристройке у боковой стены дома. Сарай был сложен из того же дикого камня, что и сам дом, только пониже и победнее. Крыша из горбыля, придавленная сверху плоскими голышами, дверь сколочена из серых рассохшихся досок и держалась на одной кованой петле да на верёвочной завязке. Женщина откинула петлю, протиснулась внутрь, и дверь за ней притворилась неплотно, осталась щель.

Её не было минуты три или четыре.

Мы со стариком стояли на морозе и ждали. Я разглядывал его одежду, и она всё больше напоминала мне что-то знакомое из прежней жизни. Бараний тулуп до колен, перепоясанный широким ремнём с тёмными железными бляхами, чёрная меховая шапка, надвинутая до бровей, борода двумя клочьями на грудь. Так одевались бы мужики в каком-нибудь горном селе у меня дома, лет двести-триста назад. Лицо у него раскраснелось от ветра, но это было лицо человека, который мёрзнет всю жизнь и давно перестал на это обращать внимание.

Кругом стояла тишина. Деревня замерла, в ущельях по сторонам и на тракте, что уходил вперёд к смутно угадывающейся равнине, не двигалось ничего. Только ветер тянул высоко над крышами и гонял по земле сухую позёмку, наметая её к каменным оградам.

Мы не разговаривали. Сказано было всё, что нужно. Я перетаптывался, грел дыханием руки и прикидывал, что эта женщина собирается вынести.

Неужто мясо. Вряд ли. Мясо в таких местах — ценнейший продукт, его берегут, коптят, делят на зиму по кускам. Отдать его чужому страннику с драконами было бы не щедростью, а глупостью, а старик на глупого не походил.

Дверь сарая отворилась. Сайна вышла, придерживая что-то у груди обеими руками. Прошла ко мне, остановилась шага за три, дальше подходить боялась, и протянула ношу вперёд на вытянутых руках, словно отдавала через невидимую черту.

В руках у неё лежала плотная связка тёмно-бурых брикетов, перехваченных сухим жгутом из травы. Каждый брикет — с два кулака, спрессованный туго и тяжёлый на вид. От связки шёл запах сухой травы, чего-то прелого и маслянистого разом. На срезе, там, где один брикет надломился, виднелась плотная зернистая масса.

— Вот, — сказала Сайна глухо, всё так же глядя на меня с опаской. — Больше дать не можем, до конца зимы не хватит.

Я принял связку. Она и правда оказалась увесистой.

Пока я её разглядывал, в проёме сарая за спиной женщины я успел заметить угол, устроенный под лежбище. Утоптанная солома, накрытая старой шкурой, в стенке вбиты колья, на них — обрывки сбруи. И запах, который я ни с чем уже не спутаю — сухой, мускусный дух дракона. Я скользнул взглядом на почтовую виверну, что сидела теперь на снегу у старикова сапога и чистила перо на крыле.

Так это его виверна. Не клановская, не залётная. Своя, домашняя, выкормленная вот этими брикетами и спящая в этом сарае под шкурой — объясняло то, как спокойно старик стоял рядом с ней.

— Что это? — спросил я, кивнув на связку.

Старик глянул на меня так, будто я спросил, с какой стороны у лепёшки верх.

— Неужто не знаешь, чем драконов в этих местах кормят?

Я нахмурился.

И ведь правда — не знал. За всё время в лагере я толком ни разу драконов и не кормил. По-настоящему, как кормят, а не приваживают. Работал с мясом, потому что мясо — это быстрый язык, на нём проще всего сказать зверю «я не враг», «возьми из руки», «я тебя не трону». Видел, как мясом дразнили, как им платили за послушание. Видел, как Крючья таскали по клеткам какие-то корзины и вёдра, вываливали в кормушки тёмное и плотное. Но что именно — никогда не спрашивал, не до того было.

Старик ответа дожидаться не стал.

— В горах берут. Трава такая, по верхним осыпям растёт, да корень при ней. Бабы летом собирают, толкут, варят, скатывают в куски да сушат. — Он мотнул бородой на связку. — Лежит потом всю зиму, не портится. Зверю в нём вся сила. Мясо мясом, а на одном мясе дракон у тебя зачахнет. А с этого он сыт и крепок. Дай — благодарен будет.

Я ещё раз осмотрел брикеты. Перевернул один, надломил край ногтем. Плотно, жирно и сытно на вид. По ощущения: концентрат, растительный белок плюс жиры, корм для крупного хищника на безмясный сезон. Разумно и недаром же на свете всё, что давно живёт рядом с человеком, человек научился кормить дёшево.

Поднял глаза на старика и благодарно кивнул.

— Даже не представляете, как я вам за это признателен. — Помолчал. — Выходит, нашёл я тут человеческое. Да ещё с лихвой.

Барко сухо усмехнулся в бороду.

— Это мена, парень, а не доброта. — Он поправил шапку. — Ты уж, как обещал, постарайся там с кланом уладить. Чтоб Грохот свой пыл-то поумерил. Больно ты меня встревожил этим приливом своим.

Он помолчал, глядя мимо меня, в сторону тракта, где низко стелились облака.

— Я вот стою и думаю. А ну как и впрямь такое сложится, что надумает он по наши души сюда лезть. Дома тут стоят, амбар полный, скотина. А земля под нами почитай ничейная. Имперцы далеко, а коли клан сюда сунется — они и промолчат. Им клан важнее десятка таких деревень. Грохоту только позволь — он сюда всю свою ватагу пригонит, и спорить будет не с кем.

Я кивнул. Представил, как заворочалось в нём это предположение, которое я сам же и подкинул. И стало немного неловко. Я ведь действительно не знал, могу ли хоть что-то изменить. Обещать спасение — нечестно.

— Сильно на это не надейтесь, Барко. — Сказал прямо. — Я никакого веса не имею. Был подмастерьем, теперь беглец, за которым гоняются. Голос мой против Грохота — это шёпот против ветра. Если что и выйдет, то не скоро и не само собой. Вам бы лучше своей головой подумать, что делать, если у меня ничего не получится.

— Подумаем. Куда денемся. — Старик скосил глаза на Сайну.

Та стояла, глядела на нас во все глаза, не на шутку встревоженная, и видно было, что половины не понимает. Цепляется за отдельные слова — «клан», «прилив», «полезет» — и от этих слов ей делается дурно.

— Потом расскажу, — бросил ей Барко негромко, в голосе на миг проступило что-то домашнее.

Она поджала губы и опустила взгляд.

Я перехватил связку поудобнее, прижал к боку.

— Ну. — Старик повёл плечом. — Покорми своих да лети отсюда, как уговорено.

— Так и сделаю.

Я уже было повернулся, но он окликнул:

— А куда собрался-то?

Хороший вопрос, сказал я себе. И сам на него ответа не имел.

Посмотрел в сторону, где у крайних дворов лежал на снегу Искра, а рядом возился Сухарь. Дальше на Искре я лететь не мог — сорвусь и разобьюсь. Назад, в лагерь, лезть очертя голову было бы глупо. Я застрял. Болтался в этих хребтах, как зверь, обложенный со всех сторон, и любое направление вело либо в петлю, либо в тупик.

— Покормлю сперва, — сказал я, не глядя на старика. — А там видно будет.

Поднял глаза. Он смотрел на меня внимательно, прищурившись, и я понял, что он эту мою заминку видит насквозь. И тревогу, да то, что плана у меня нет.

Он не стал ничего говорить. Только кивнул сам себе, повернулся и пошёл к крыльцу. У самой двери остановился и вдруг обернулся.

— Ладно. Дух с тобой, зайди уж, что ли. — Голос стал чуть мягче. — Покорми своих, а после зайди. Отвара горячего выпьешь, да погреешься. Вижу, озяб ты крепко.

Я кивнул, искренне удивлённый этой переменой. Сухой и неприветливый старик, который только что отказывал мне в куске хлеба, вдруг звал в дом — обогреть. Видно, прилив этот зацепил его крепче, чем он показывал. А может, и не в приливе дело. Может, увидел, что я и впрямь не враг, а такой же мёрзнущий и голодный человек, как любой на тракте.

Я пошёл по колее назад, к своим.

Из домов теперь глядели в открытую. Кое-где приоткрылись двери, кто-то уже стоял на крыльце, кутаясь в шубу. Видать, как только заметили, что староста принял меня по-доброму, страх отпустил, и взяло верх то, что в таких местах всегда сильнее страха, — любопытство. Человек на драконе сел у их околицы. Будет о чём судачить до самой весны.

Дошёл до драконов.

Сухарь почуял запах раньше, чем я подошёл, — вскинулся, запищал радостно, затоптался на месте, расправляя и складывая крылья. Искра повёл себя сдержаннее. Поднял голову, весомо зарычал из груди и медленно качнул шеей из стороны в сторону. Тоже учуял, только грозовой не суетился, а ждал, как ждёт старший, которому суетиться не по чину.

— Ну вот, ребята. Есть еда. Живём.

Я присел на корточки, развязал травяной жгут. Связка распалась на брикеты. Тяжёлые, плотные, как сухой торф, только маслянистые на изломе. Я отдал Искре большой кусок. Сухарю отделил поменьше.

Дракончик не утерпел. Сунулся мордой, пытаясь хватить ломоть прямо у меня из рук, пока я ещё отламывал.

— Тихо, тихо. — Я отвёл руку, накрыл его морду ладонью, мягко надавил вниз. — Не воруй. Получишь своё. Всё получишь.

Он отступил, фыркнул и переступил лапами. Я положил его долю перед ним на снег.

Драконы принялись за еду. Оголодали оба прилично — это было видно по тому, как жадно взялись. Искра рвал плотные куски, чавкал низко и спокойно, как ест зверь, который знает, что добычу у него никто не отнимет. А Сухарь грыз и всё время поглядывал — то на меня, то на Искру. Будто ему мало было просто есть, нужно ещё видеть стаю, проверять, что все на месте, что старший доволен, что я никуда не делся. Так едят молодые в стае — одним глазом в миску, другим на вожака.

— Ешьте, ешьте. — Я поднялся и отряхнул колени. — А я ещё отойду. Тоже перекушу да побеседую. Вы тут будьте.

Показал им ладонью на это место — «здесь». Искра скользнул по мне тёмным глазом и снова уткнулся в еду.

Я пошёл назад.

У дома Барко уже собралось человек пять или шесть. Завидев меня, чуть подались в стороны, да зашептались. Я глянул на них спокойно и отчего-то на душе у меня сделалось тепло. Простые люди, живущие своими малыми делами в глухой деревне на краю мира. В прошлой жизни я любил такие места. Бывало, заберусь в дальнее село, постучусь к какой-нибудь бабке, попрошусь переночевать, привезу ей городских конфет или платок — и она рада-радёшенька, да и я рад. Здесь было то же самое нутро у людей. Только вместо городского гостинца — человек с неба на драконе.

Дошёл до двери и постучал.

— Клановый, что ли? — раздался голос за спиной.

— Да какой клановый. — Это другой, помоложе. — Вон же на драконе прилетел. В клане-то на драконах не летают, виверн приручают да дрейков на цепи держат. Летать у них некому.

— А может, и летают. Ты почём знаешь, что у них там делается.

Я обернулся и улыбнулся им.

— Слышь, мил человек. — Низенький хитрый старичок шагнул вперёд, осмелев, спросил уже в открытую: — Ты кто таков будешь?

— Путник. — Улыбка вышла усталая, есть хотелось до рези, и в тепло хотелось. — Путник я. Большего и не скажу. Сам пока толком не знаю, кто я такой.

Дверь отворилась. На пороге встала Сайна.

— Ну чего собрались, свора любопытная! — прикрикнула она, но беззлобно. — По домам давайте! Не смущайте гостя да старосту!

— А ты не ругайся, Сайна! — отозвалась баба из тех, что стояли. — Серый Камень не старостин, общий! Хотим и знаем, кто к нам пожаловал!

Сайна замахала на них рукой — мол, потом, потом. В жесте не было злости, одно «после узнаете, дайте срок». Бабы заворчали, но подались назад.

Сайна отступила, открыла дверь шире и кивнула мне внутрь.

Я зашёл.

В лицо пахнуло теплом, дымом и варевом. После морозного ветра в нос ударило так, что у меня на миг защипало глаза. Дом был невелик — одна вытянутая горница, задней стеной вросшая в скалу. Низкий закопчённый потолок, балки тёмные от старой копоти. Но по местным меркам тут был достаток, и видно его было сразу. Земляной пол застелен у очага старой шкурой. Очаг сложен из плоских камней, в нём дышали угли, над ними на крюке висел чёрный котелок, и из-под крышки парило. У стены — широкая лавка, накрытая овчиной, в углу — сундук, окованный железом. На стене висели связки сушёных трав и какие-то тёмные коренья. Окошко затянуто мутной кожей, света давало мало, оттого больше освещал огонь да масляный светильник на столе.

На лавке у стены сидел мальчишка лет десяти. Худой, востроглазый, в подвёрнутой не по росту рубахе. Смотрел на меня во все глаза, прижавшись спиной к стене, — не то от страха, не то от того жадного детского любопытства, которое страх перебарывает.

Барко сидел за столом во главе, всё в том же тулупе, только шапку снял, и голова под ней оказалась лысоватой, в седом венчике. Он повёл рукой, указывая мне на свободный табурет напротив.

— Садись.

Я кивнул, прошёл в глубь горницы и скинул капюшон. Стряхнул с плеч налипший снег у порога, чтобы не нести его дальше. Мальчишке улыбнулся.

Тот скосил глаза на Барко исподтишка. И я понял: то ли сын, то ли внук, но старика этот мальчишка почитает за высшую власть в доме. Без его молчаливого позволения и вздохнуть лишний раз не смеет.

Барко ничего не сказал. Я сел на табурет.

— Благодарю, что в дом пустили. — Я придвинулся ближе к очагу, протянул к углям руки. — И правда озяб знатно. В такую погоду на драконе летать — скажу вам, дело не из приятных. Ветер до костей пробирает.

Улыбнулся снова, сам понимая, как это звучит. И от самих этих слов — «на драконе летать» — внутри опять разлилось то тёплое и дурацкое, что не отпускало с утра. Зоопсихолог, который мечтал хоть раз услышать от зверя слово, теперь сидел и говорил «летать на драконе» так, будто это обычное дело.

— Не могу себе и представить, каково это, путник. — Барко повёл плечом. — Тут я тебе не советчик и не собеседник. Не моё это.

Он обернулся к Сайне, что хлопотала у очага. Женщина уже шла к столу, поставила передо мной глиняную чашку и кувшинчик с тёмным отваром, от которого шёл кисловатый травяной дух.

Я было полез за пазуху, достал ту самую лепёшку, что мне дали у крыльца. Барко поднял ладонь.

— Оставь. Сгодится ещё в дороге.

И снова глянул на Сайну. Та без слов ушла за перегородку и вернулась с миской. На этот раз поставила что-то получше лепёшки — густое варево, в котором плавали разваренные коренья и тёмные волокна сушёной рыбы. Я вдохнул запах, и во рту тут же набралась слюна, а в груди потеплело ещё до того, как я взялся за ложку.

— Спасибо.

— Ешь. — Сказал Барко твёрдо, как приказ. — Да отвар пей. Это это нужное. У нас тут без него зиму не протянешь. Травы горные, корень с осыпей. Греет изнутри, да кровь гоняет. Старики говорят, на одном этом отваре деревня и держится, когда мороз становится так, что плевок на лету стынет.

Сказав это, он едва заметно усмехнулся и снова покосился на Сайну.

Женщина за стол не села. Отошла к лавке и опустилась рядом с мальчиком, обняла его за плечи.

Я принялся за еду. Горячо и сытно, после холода и голода вкуснее ничего не бывает. Ел не торопясь, хоть и хотелось накинуться. Распробовал отвар. Кисловатый, с горчинкой. И едва глотнул — по пищеводу пошло тепло, как от глотка крепкого. На лбу выступила испарина, и я и впрямь почувствовал, как греет из нутра.

— Греет, правда, — сказал я и опять улыбнулся.

Поймал себя на том, что улыбаюсь сегодня чаще, чем за все последние месяцы вместе взятые. Видно, сказывались на мне эти быстрые перемены — после цепей лагеря, после Ямы, после Мглы и долговязов вдруг очаг, горячее варево и люди, которые тебя не хотят сломать. Пусть и относительная, шаткая, но свобода.

Старик кивнул, но ничего не ответил. Хлебал свой отвар.

Я ел дальше молча. Думал: доем, поблагодарю и пойду. Дальше видно будет.

— Дядь, а ты как на драконах летаешь?

Тихий голос, полный того особого детского интереса, который не спрячешь. Мальчишка не выдержал видно.

Я обернулся. Он глядел на меня во все глаза блестящие в свете очага.

Усмехнулся и глянул на Барко. Тот не повёл ни одной мышцей лица. Я снова посмотрел на мальчика.

— А что, тоже летать хочешь?

— Я⁈ — Мальчишка поперхнулся и тут же залился краской до самых ушей.

Не знаю, зачем я так спросил. Просто в его вопросе было что-то такое, что граничило не с любопытством даже, а с личным, спрятанным желанием. Почти с мечтой.

— Да я… я не смогу. — Он завозился, опустил глаза. — Да и драконы… с ними так не выходит. У нас… — Он снова стрельнул взглядом на Барко, явно побаиваясь. Но, видно, что-то увидел в стариковых глазах — какое-то молчаливое позволение, — и продолжил: — У нас виверна-то своя есть. Только она кроха, на ней не полетаешь. А других приручить никогда не выйдет. Это только… эти, как их… связанные могут. — В голосе его прорезалась досада и смущение разом.

— Ну. Вообще-то не совсем так, — сказал я серьёзно. — В Империи летают не только связанные. Там много кто летает — на послушных драконах. На тех, которых… которых ломают силой.

Мальчик примолк. Потом нахмурился и опустил глаза.

— Ломают? Как в клане ломают?

— Да. Как в клане.

— Не. — Он мотнул головой. — Так я не хочу. Мы свою виверну любим. Мы её не ломали.

Он глянул на старика, когда тот коротко кашлянул — знак, что мальчишка наговорил лишнего.

А мне как раз стало любопытно. Откуда у глухой деревни виверна, и как они её приручили. Я отложил ложку, посмотрел на Барко.

— Виверна, значит, ваша.

— Наша, — сказал он ровно, без особого желания развивать.

Но интерес мой пересиливал его нежелание.

— И как же вы её приручили?

Старик прищурился.

— Не приручали. Клан отдал. Давно. Старая она уже, виверна-то. Дали как почтовую, чтоб у нас связь была на всякий случай. Им так удобнее — чтоб деревня под рукой была, чтоб весть подать могли.

— А-а. — Я кивнул, задумавшись. — Ну так клан её и сломал, выходит. Вам уже ломаную отдали.

— Неправда! — выкрикнул мальчик и подался вперёд. — Она не ломаная! Мы её любим, кормим хорошо и не бьём!

В голосе было столько протеста и обиды, что я невольно поднял ладонь — мол, тихо, не серчай.

Затем я помолчал. Доказывать тут было нечего и незачем. Зачем портить радушие, объяснять ребёнку, что виверну эту наверняка провели через все стадии ломки в клановых загонах прежде, чем она стала смирной почтаркой? Меня, наоборот, порадовало другое — что здесь, в этой каменной горнице, к зверю относятся по-доброму. Кормят, не бьют и даже любят.

И тут же мелькнула мысль: а ведь я на неё и не глянул толком. Через системное зрение. Интересно бы посмотреть, в каком она состоянии после стольких лет в добром доме.

— Хорошо, что не бьёте, — только и сказал я. — И что по-доброму. Это правильно. Зверь добро помнит лучше, чем зло.

Старик кивнул.

— Так насчёт полётов. — Я снова повернулся к мальчишке, мягче. — Тебя как звать-то?

Мальчик примолк и заёрзал. Видно, без позволения и имя своё назвать боялся.

— Брен его звать, — сказала за него Сайна, не отпуская плеча сына. — Бреном кличем.

— Так вот, Брен. Насчёт полётов. — Я повернулся к мальчишке. — На драконах летать можно. Даже на диких. Я тому живое подтверждение. Только дело это опасное. Я, пока сюда летел, раз двадцать чуть не свалился.

Улыбнулся.

— А как это? На диком⁈ — Брен подался вперёд, не в силах сдержать себя. — Как у тебя так вышло-то, дядь?

Я снова глянул на Барко. Всё-таки хозяин в доме, и тут его закон. Можно ли дальше травить мальчишке про драконов или лучше прикусить язык. Но лицо у старика хоть и было каменным, а в глазах под седыми бровями затеплился огонёк. Видно, ему было отрадно смотреть, как у мальчика горят глаза. Может, давно он такого не видел.

Я развернулся к пацану всем телом.

— Знаешь, что я тебе скажу? Драконы очень умные. Умнее, чем про них думают. А ещё драконы и мы, люди, когда-то были одним целым. Слыхал такую историю?

Брен замер. Кажется, и дышать перестал.

— Слыхал… — выдавил он тихо. — Только это сказки. На ночь. Их и рассказывать-то не всем дозволяют.

— А это не сказки, Брен. Это правда. Драконы и люди — одна кровь, одно сердце было на двоих. Просто мы про это забыли давно. И если к зверю относиться с уважением, как к равному, а не как к скотине, — он это видит. Он суть видит, насквозь. И когда видит, что ты не врёшь, в нём навстречу тебе что-то открывается. Вот тут.

Я приложил ладонь к груди, к тому месту, где под рёбрами лежала тёплая тяжесть нити.

— Не у каждого так выходит. Не каждый готов по-честному. Но если ты это в себе чувствуешь… может, однажды и ты полетишь.

Мальчик молчал, только сглотнул.

Ложных надежд давать не хотелось. Доля у него от рождения была незавидная — деревенька на краю света, под боком у Железной Узды, где только и умеют, что ломать. Но и гасить этот огонёк рука не поднималась.

— А как? — спросил он совсем тихо. — Как мне-то…

Я посмотрел на старика. Взгляд у Барко чуть затвердел, словно он понимал лучше мальчишки, что доля пацана уже расчерчена наперёд — мечтания мечтаниями и останутся.

Я снова повернулся к Брену.

— Я тебя запомню, Брен. И однажды, если жив останусь, приду сюда снова. И спрошу у тебя. Захочешь ли попробовать.

— Правда? — вырвалось у него.

— Правда.

Сказал спокойно, и это была правда. Если выберусь и уцелею — мне бы хотелось собрать вокруг себя таких. Тех, кто чувствует то же, что и я. У кого есть дерзкая мечта и любовь к зверю в сердце. Глядишь, и выйдет из этого что-то путное.

Я доел последнее и допил отвар. Тепло разошлось по всему телу. Поставил чашку и кивнул старику.

— Спасибо за хлеб-соль и за тепло. Переживаю уже за драконов, да и пора нам. Надо что-то делать. Только пока сам не знаю что.

Барко смотрел серьёзно, будто читал по моему лицу всё то, чего я не сказал вслух.

— Иди, племенной. — Он поднялся, опираясь руками о стол. — Дорога ровная под ноги и ветер тебе в спину. А Мгла пусть спит, покуда спится ей. Так говорят у нас в Сером Камне.

Я медленно встал и кивнул Сайне, а затем мальчишке. Забавно и горько было слышать то, что сказал старик, ведь Мгла то как раз уже и проснулась. Но главное что я принял — это пожелание удачи.

— Дядь! — Брен соскочил с лавки. — Ты обещал! Обещал, что придёшь!

Я улыбнулся ему широко.

— Обещал.

Пошёл к двери.

И тут с улицы донёсся рёв. Громкий и пронзительный, что разорвал деревенскую тишину.

Искра.

Я рванул дверь на себя и выскочил на мороз.

Деревня, еще минуту назад казавшаяся сонной и пустой, пришла в движение. Зеваки, что недавно кучковались у домов, теперь жались к стенам или бежали в сторону площади. Те, кто стоял у колодца, замерли, глядя туда, где я оставил своих.

Рёв ударил по ушам снова. Тяжёлый и раскатистый. От него завибрировал морозный воздух, с ближайших крыш посыпался снег.

Я выбежал из-за угла дома. Открылся обзор.

Искра распахнул крылья. Огромный серо-синий силуэт казался ещё больше. Он встал на задние лапы, разворачивая грудь, и ревел — так ревут перед броском. Вокруг него суетился Сухарь. Тёмным пятном дракончик метался по снегу, тонко попискивая. Затем сильным толчком подбросил себя и взмыл в воздух. Следом за ним от земли оторвался Искра. С хлопком, от которого во все стороны ударила снежная волна.

Я не понимал, что происходит. Что сорвало взрослого грозового с места? Какой триггер сработал? Люди вокруг кричали, кто-то молился, прижимаясь к каменным кладкам, прячась от зверя.

Я бросился к околице, утопая в сугробах по колени. Сапоги проваливались в снег, в иногда наоборот скользили на обледенелых участках, заставляя терять драгоценные секунды. Сердце колотилось в груди, а внутренний круг Закалённого гнал по венам обжигающую волну, чтобы мышцы окончательно не задубели на морозе.

В этот момент я заметил движение за площадкой. Слева и справа от того места, где только что находились драконы, показались силуэты. Группа бойцов стремительно разворачивалась в цепь, беря пространство в полукольцо, когда до меня вдруг долетел характерный щелчок. Это был спуск тяжёлого арбалета, который ни с чем невозможно спутать.

Охотничий отряд Бычьей Шеи уже открыл огонь по Искре. Явно использовали сонные болты с вытяжкой мглокорня — дрянь, что пробивает чешую и валит с ног даже крупных дрейков за считанные минуты.

К счастью, Искра успел набрать приличную высоту. Грозовой дракон уходил от выстрелов с поразительной лёгкостью, пока по его чешуе бегали синие разряды, а гребень ярко светился. Один из летящих болтов должен был вонзиться ему прямо в брюхо. Однако в последнее мгновение мощная искра сорвалась с лапы зверя, с силой ударила в металлический наконечник снаряда и отбросила его в сторону. Сухарь при этом разумно не лез на рожон, стараясь держаться ближе к массивному телу старшего собрата.

— ИСКРА! — заорал я во всю глотку, чувствуя, как срывается голос.

Вряд ли он мог услышать меня сквозь завывания ветра, но мне жизненно важно было остановить его от попытки ввязаться в драку. Любое попадание алкалоида означало бы верную смерть для нас всех.

Дракон даже не обернулся на крик. Взмыл ещё выше, за пределы прицельного выстрела, уводя за собой Сухаря.

Я на секунду остановилсяи и перевёл взгляд на стрелков.

Две группы, человек по пять, бежали по снегу с пугающей слаженностью. Элитные псари. Как они смогли так быстро нас нагнать? Виверны? Вычислили направление и шли без остановок.

Времени на раздумья не было. Они меня заметили.

Я резко развернулся и побежал обратно вглубь деревни.

Высоко над головой раздался раскатистый клич. Я на бегу вскинул голову. Искра парил над хребтами. Звуком давал знать, что видит меня и не бросил.

И тут до меня дошло. Он закладывал вираж, складывая крылья, и шёл на снижение в центр деревни. На площадь у колодца — единственное широкое место, где можно сесть, не переломав крылья.

Люди на площади с воплями бросились врассыпную. Паника. У большого дома Барко оттесняет мальчишку Брена за дверь. Задвигает его спиной, сам остаётся на крыльце, сжав челюсти.

— Нет! — вырвалось у меня.

Открытая площадь — это тир. Если Искра сядет, охотники его расстреляют.

Я рванул к колодцу, под траекторию падающего дракона.

Вжик. Цок.

Каменная крошка брызнула в лицо. Болт ударился в сруб колодца возле бедра. Второй со свистом прошил воздух у уха. Охотники вошли в деревню. Били на бегу.

Я выскочил на середину площади, вскинул руки и замахал, показывая ладонями направление за переулок, в сторону амбаров.

— Дальше, Искра! Дальше! За дома!

Он был близко. Воздух волной ударил в грудь. Тёмный глаз дракона блеснул. Он распахнул крылья, тормозя падение, и взмыл над крышами. Так низко, что черепица посыпалась на снег. Дракон скользнул дальше. Сухарь пролетел следом.

Я нырнул за сруб колодца. Выглянул.

Охотники двигались перебежками, прикрывая друг друга. Впереди пёр здоровяк с молотом. Чуть правее, обходя дом по дуге, перетекал над снегом другой парень. Арбалет в руках, взгляд сканирует укрытия. До меня дошло. Гарь.

Тот самый, кто учил меня выживать во Мгле. Отдал заточку в знак признания. Теперь он пришёл за моей головой. Приказы Клана не обсуждаются, если хочешь выжить. Вот Гарь и выбрал выживание.

Оставалось лишь бежать.

Я рванул в сторону ближайшей постройки, рассчитывая проскочить в видневшийся за ней узкий проулок. Сзади снова грохнуло, и очередной стальный болт с треском раздробил каменную кладку буквально в паре сантиметров от моего плеча, обдав лицо холодной пылью.

Никогда раньше я не носился с такой сумасшедшей скоростью, заставляя тело работать далеко за пределами привычных человеческих возможностей. Однако сугробы играли на стороне преследователей: ледяной наст постоянно ломался под весом, ноги вязли в этом белом капкане, а мне приходилось выдирать их оттуда с диким хрипом. Я чувствовал себя загнанным волком, которого опытные охотники уверенно гонят на расставленные номера. И почему-то именно сейчас в голове всплыла абсолютно дурацкая мысль о том, что я ведь клятвенно обещал мелкому Брену вернуться обратно.

Оставалось продержаться метров пять до поворота. Спасительный угол был уже совсем рядом, когда за спиной раздался неприятный тупой шлепок.

Казалось, кто-то с размаху огрел меня по бедру тяжёлым дубовым поленом, после чего правая нога просто выключилась. Я с разгону рухнул на дорогу, сильно проехавшись лицом по мерзлой корке льда, и тут же попытался опереться на руки. Но тело перестало слушаться команд — мышцы стали мягкими, а обзор начал стремительно затягиваться серой пеленой.

Где-то далеко над крышами отчаянно заревел Искра, сопровождаемый тонким писком Сухаря. Ну хотя бы они успели уйти в безопасное место.

Собрав жалкие остатки сил, я заставил себя перекатиться на спину и уставился на торчащий из бедра длинный болт с характерным серым оперением.

[Системное уведомление: Критическая интоксикация нервной системы. Паралитический токсин на основе алкалоидов мглокорня. Из-за высокой дозировки сопротивление Закалённого подавлено. Полный отказ моторных функций ожидается через несколько секунд.]

Периферийное зрение уже отказывало, когда бойцы Клана неторопливо замкнули полукольцо вокруг меня. Из этой толпы выделился Гарь с опущенным оружием. Он подошёл вплотную и молча уставился на меня сверху вниз. Лицо оставалось совершенно бесстрастным, но в его позе угадывалось какое-то скомканное чувство вины за происходящее. Я попытался выдавить из себя едкую фразу напоследок, однако парализованный язык отказался шевелиться, а спустя мгновение темнота окончательно затопила сознание.

Из забытья меня вытягивало рывками.

Сначала сквозь вату пробился противный скрип слежавшегося снега под чьими-то тяжёлыми ботинками. Меня волокли куда-то по земле за шиворот, и от постоянной тряски желудок скручивало мучительными спазмами. Впрочем, даже на попытку проблеваться сил совершенно не осталось, поэтому я благополучно отключился во второй раз.

Затем до слуха долетели приглушённые обрывки чужого разговора. Я честно пытался разобрать смысл сказанного, но отравленный алкалоидами разум упорно отказывался превращать звуки в осмысленные слова. Осознав тщетность усилий, я сдался и позволил темноте снова поглотить меня.

В третий раз вынырнул из темноты уже окончательно. Хотя налитые свинцом веки не поддавались, слух более-менее сфокусировался, и я осознал, что лежу на чём-то твёрдом и неровном.

— … да нахрен бы нам нужен был такой псарь? — раздался хриплый голос… — Владыка стай, мать его. Два дракона у него. А сам даже уйти с ними не смог. Идиот. Из барака вылез, а мозги там оставил. Взяли, как слепого щенка.

После недолгой паузы наконец заговорил Гарь, и голос его прозвучал на удивление ровно.

— А ты сам подумай. Как он уйдёт? Нить у него с грозовым не встала толком, летать не может. Куда он улетит на одних руках? Деревня была для него единственным выходом.

Кто-то недовольно хмыкнул. Гарь продолжил:

— Сдох бы он там от холода. Драконам жрать надо. Мы знали, что он туда сунется. У него просто вариантов других не оставалось. Ошибся он в одном — не знал нашу скорость и то, что мы все наперед подготовим.

Гарь не выпячивал себя и не лез защищать предателя. Он просто объяснял факты, сохраняя авторитет альфы. В его словах я не был трусом или дураком, а просто проиграл в математике выживания.

Возразить другим на это было нечего, да и голоса охотников начали стремительно отдаляться, пока я в очередной раз не ушёл в забытье.

Очнуться заставил болезненный удар.

Меня небрежно швырнули в снег, и плечо с хрустом впечаталось в булыжник. Я дернулся на рефлексах, однако толстые верёвки на запястьях и лодыжках быстро напомнили о текущем положении дел — спеленали меня на совесть.

Лагерь вокруг буквально стоял на ушах. Отовсюду доносился треск ломаемых досок, лязг металла и отчаянные вопли драконов, которых загоняли куда-то ударами кнутов. В нос ударила адская смесь из запахов гари и характерной кислой вони Мглы. Судя по всему, руководство Клана в панике поднимало вольеры с Нижнего яруса на Средний, пытаясь спасти ценных зверей от надвигающегося Прилива.

Рядом снова захрустели шаги.

— Хорошо же его приложило этой дозой, — прогудел незнакомый басистый голос. — В таком виде он минимум сутки проваляется. Что с ним делать будем, старшой? Скинем в Яму?

— Эту Яму уже начало заливать мутью, — раздался в ответ знакомый холодный тон Пепельника. Железная Рука лично контролировал процесс. — Тащите его на площадь и привяжите к центральному столбу. Только посадите на нормальную цепь, потому что обычную веревку он рано или поздно перетрёт.

— Прямо к столбу? Так он же там околеет насмерть.

— Не околеет, Закалённые такой мороз нормально держат, — отрезал командир. — Выделите людей для постоянной охраны и глаз с него не спускать. А если его крылатые твари учуют запах и рискнут сунуться на площадь — сразу стреляйте на поражение. Он нам теперь как приманка.

Заскрежетали цепи. Меня ухватили за ворот куртки и потащили по снегу.

Я приходил в себя долго.

Сначала прорезался слух. Треск костров, лязг железа, крики людей.

Я с трудом разлепил слипшиеся от инея веки.

Сумерки. Пронизывающий ветер гнал по площадке снег. Я висел у каменного столба. Руки заведены за спину, ноги стянуты. Токсин выходил из крови медленно. Оставлял после себя слабость и ломоту. Второй круг держал тепло внутри, но мороз драл лицо. Странно, но я не чувствовал раны на ноге совсем.

Я приподнял голову и осмотрелся.

Верхний ярус. Дом Грохота. Просторную площадь теперь превратили в стоянку.

Везде стояли наспех собранные палатки. Жерди вбивали в щели между плитами. Сверху тянули шкуры. Из-под навесов шёл дым. Люди перетаскивали тюки и ящики. У самой стены возводили дощатый настил. Места катастрофически не хватало. Со стороны Среднего яруса несло навозом.

Мимо меня двое Крючьев проволокли на цепях трёх виверн. Звери каркали, пытались кусаться. Их безжалостно били древками копий.

Я скосил глаза. По бокам от столба переминались двое арбалетчиков. Охотники Бычьей Шеи с заряжеными болтами.

Один из них бросил на меня взгляд. Ткнул напарника локтем в бок.

— Гляди-ка. Очухался.

Второй подошёл ближе.

— Живучая падаль, — сплюнул он в снег. — Пепельник прав был. Пойду, доложу старшим. А ты смотри в оба.

Охотник ушёл к дому Грохота.

Я закрыл глаза. Влип я крепко.

Где мои звери?

Я помнил, как Искра уходил над крышами. Если у него хватит ума, он уведёт Сухаря в распадки. Главное, чтобы гордость не взяла верх над осторожностью. Сунется сюда сейчас — собьют.

Я выдохнул ледяной воздух и потянулся вниманием под рёбра. Туда, где жила нить.

Сухаря да, еле уловимо ощущал. Тяга шла на восток, за дальние хребты. Малой сидел тихо. Значит, Искра с ним, и они в безопасности. У меня отлегло от сердца.

А потом потянулся к Кар-Роху.

Ничего. Ни отклика, ни боли, ни присутствия. Глухая стена.

Внутри поднялась паника. Связь молчала. Если бы его убили, я бы почувствовал откат — я это знал наверняка, у Связанных крепкая связь на уровне физике, если одному очень больно, другой тоже страдает, не говоря уже о смерти. Значит, жив. Накачали алкалоидами? Бросили в Яму?

Я заскрипел зубами от бессилия. Дернул руками. Верёвки не поддались.

Лёгкие и почти невесомые шаги по снегу. Так обычно ходят люди, привыкшие ступать по опасной кромке. Бросил взгляд в полутьму.

Серая кожа и мутные глаза почти без зрачков мгновенно выдавали в приближающейся фигуре Тень, а от самой одежды Мглохода тянуло затхлостью Пелены.

Арбалетчик моментально выпрямился и попытался перегородить ему дорогу.

— Не велено. Пепельник приказал вообще никого к нему не пускать.

Тень даже не стал отвечать. Он просто уставился на охотника своими жуткими мёртвыми глазами, и тот похоже вспомнил, что с Мглоходами связываться себе дороже. Охранник нервно сглотнул и неохотно сделал полшага в сторону.

— Ладно. Только коротко.

Тень подошёл вплотную, совершенно не обращая внимания на треплющий его одежду ветер. Его лицо оставалось неподвижной маской, но я прекрасно понимал, за каким ответом он припёрся. Мглоход молча смотрел на меня, и в этом гнетущем взгляде читался только один вопрос: «Где мой зверь?».

Я прямо встретил этот пустой взгляд и медленно кивнул, как бы говоря: «С твоим дракончиком всё в порядке».

Еле заметное напряжение в плечах Мглохода чуть спало. Видно получил именно то, что хотел услышать, после чего сразу отступил назад и начал растворяться в ночном мраке. И в этот момент я разглядел тех, кто шёл за ним.

От дома направлялись двое.

Впереди вышагивал Грохот — гора мышц в медвежьей шубе, чья изуродованная шрамом половина лица казалась отлитой из чугуна как статуя. Следом двигался Пепельник и воспалёнными глазами и тремя чёрными каплями на скуле.

Они шли спокойно, по их повадкам угадывалось дикое напряжение. Внезапная эвакуация, потеря ценного товара и сбой всех привычных порядков вывели их из себя. И теперь всё это дерьмо свалилось на меня.

Грохот шёл медленно, вразвалку, как ходит человек, которому некуда спешить, потому что весь этот мир и так лежит у него под сапогом. Пепельник держался чуть позади, и в том, как они приближались, было что-то от двух хищников разной породы — один давил массой и яростью, другой высматривал, прикидывал, считал. Арбалетчик у столба, завидев их, отступил в сторону и опустил оружие, освобождая место, а двое-трое зевак, что притормозили поглазеть на привязанного беглеца, тут же вспомнили о неотложных делах, стоило Грохоту скользнуть по ним своим водянисто-серым глазом.

Я попытался выпрямиться у столба, и это далось трудно. Правую ногу я не чувствовал совсем — там, где торчал болт с серым оперением, тело будто заканчивалось, превращалось в чужую деревяшку, прихваченную к моему боку цепью. Веки слипались от инея и от той слабости, что оставил после себя токсин, а держать глаза открытыми было отдельной работой, на которую уходила половина воли.

Скосив взгляд вглубь площадки, я разглядел серую фигуру в стороне от костров. Тень стоял неподвижно, привалившись к каменной кладке, и смотрел мутными глазами, не вмешиваясь ни во что. Просто наблюдал. Я уже не знал, утешает меня это присутствие или нет.

Грохот остановился в трёх шагах. Изуродованная ожогом половина лица в свете костров казалась отлитой из чугуна, а здоровая дёргалась кривой усмешкой, обнажая жёлтые крупные зубы.

— Гляди-ка, — протянул он негромко. — Падаль. Давненько не виделись. Я уж думал, ты во Мгле сгинул. А ты вон где. Сидишь, грязнишь мне столб.

Я молчал. На разговор сил было мало, да и слова сейчас стоило беречь.

— Хлопот ты нам доставил, — продолжал он, заложив большие руки за спину. — Прилив на голову, а тут ещё ты со своими тварями. Глупо это было, парень. Сесть на дрейка, с которым у тебя и нить-то толком не встала, да думать, что улетишь от нас на край света.

Внутри что-то дёрнулось. Я поднял на него глаза.

Грохот усмехнулся шире.

— Удивлён, что я так осведомлён? — Он наклонился ближе, и от него пахнуло потом, дымом и драконьим жиром. — Я тридцать лет тут хозяин. И про связанных знаю поболе твоего, щенок. — Он скользнул взглядом куда-то поверх крыш. — Видел я, как ты взлетал. Нелепо болтался на его хребте, как мешок с навозом, который вот-вот свалится, а связанный-то сидит на своём звере влитым, не елозит. Раз так — стало быть, нить у тебя с каменным есть. Тут и считать нечего.

Он выпрямился, и в здоровом глазу мелькнуло что-то почти похожее на уважение.

— А вот то, что ты вообще с этими тварями договорился… это да. Это меня, признаюсь, проняло. — Он харкнул и плюнул мне под ноги, в утоптанный снег. — И всё равно. Прямо сейчас тебя удавить бы. Своими руками, за столько хлопот. И не сделаю.

Он помолчал.

— Потому что мне нужен грозовой. Тот, что молнии метал по моим стрелкам. Хороший зверь, сильный. И мне нужно, чтобы он сейчас прилетел сюда. А сделаешь это ты. Кликни его. По нити своей, по чутью, по чему там у тебя. Зови.

— У меня нет нити с грозовым, — сказал я тихо, но настолько твёрдо, насколько позволял язык. — Он не связан со мной. Я говорил вам.

Грохот хохотнул, коротко и зло.

— Ты на нём летал, падаль, по воздуху. Без седла. И мне втираешь, что между вами пусто? Брешешь.

Я качнул головой — единственное, на что хватило.

Пепельник, всё это время стоявший молча, сделал шаг вперёд. Лицо у него было холодное и собранное, воспалённые глаза смотрели без злости — как смотрят на задачу, у которой есть решение, нужно только подобрать ключ.

— Есть простой способ проверить, врёт он или нет, — сказал он пугающе вежливым голосом, и обернулся куда-то к дому Грохота, подняв руку.

В проёме шевельнулись. Двое Крючьев вывели наружу человека, и я не сразу узнал её — а узнав, ощутил, как остатки тепла внутри сменились льдом.

Тилу вели к нам через площадь. Тёмный платок сбился, и я видел кровоподтёк, расплывшийся по скуле, разбитую губу. Шла она сама, не вырываясь, держа спину прямо, и не плакала — только смотрела перед собой застывшим взглядом.

Грохот шагнул ко мне, и теперь голос его стал почти ласковым, отчего сделалось ещё страшнее.

— Слушай меня, падаль, внимательно. Или ты сейчас зовёшь сюда грозового и того тёмного выкормыша, что с ним летал, — либо этой девке конец прямо здесь, на снегу, у тебя на глазах.

Я посмотрел на Тилу. Её толкнули, и она опустилась на колени в снег у края площадки, не сводя с меня глаз. И в этих глазах было тихое и упрямое: «Не надо, не ради меня».

— У меня нет связи с грозовым, — повторил я, выговаривая каждое слово отдельно, чтобы дошло. — И с маленьким тоже. Они полетели со мной не потому, что я держу их нитью, а потому, что сами так решили — это их воля, и позвать их обратно я не способен. Так что, если вы убьёте её, на эту кровь всё равно никто не явится, и смерть выйдет пустой.

Грохот молчал долго. Потом наклонился ко мне совсем близко, так что я видел каждую сетку лопнувших сосудов в белке его глаза, и сказал очень тихо, только для меня:

— Это не будет пустой смертью. Это будет смерть, которую я погляжу с удовольствием. Как ты корчишься у столба, пока режут девку, на которую ты так повёлся. Думаешь, я не вижу, куда ты глядишь? Вижу. — Он выпрямился. — Одно удовольствие, падаль.

Он повернулся и пошёл к Тиле медленно и каждый шаг по скрипящему снегу отдавался в ушах.

— Есть закон, — сказал я громче, и горло обожгло. — Священный закон. Связанного дракона нельзя отнимать у живого всадника. Нельзя разделять. Вы его уже нарушили — с каменным. Он мой, а вы его в цепях держите.

Грохот остановился. Обернулся через плечо, и на лице его расплылась усмешка, а в глазах заблестел что-то весёлое, почти безумное.

— Закон? — Он развёл руками, обводя площадь, палатки, дым, чёрные хребты, уходящие грядой в серую бесконечность. — Ты мне тут, в моём клане, про законы толкуешь? Погляди вокруг, парень. Хребты на сотни вёрст. Тут нет ничего. Ни Трона, ни суда, ни закона. Тут клан. А в клане закон — я. А имперцы, что зверей у меня скупают, — торгаши, и не более. Ты мне репутационный заказ угробил, грозового увёл прямо из-под носа у Трона. И за это ты ответишь. Прилюдно. Сперва девка, потом ты. И вот тогда твой гордый грозовой точно прилетит. Он же смелый, а? Вырвался от имперцев, прилетел за падалью, спас. Раз прилетел — прилетит снова. На запах твоей крови.

Я молчал. Думать было трудно. Мысли таяли и растекались, а в каждую щель лезло понимание полной и глухой западни. Может, это и есть конец — здесь, у столба, на морозе, с покалеченной ногой и Тилой на коленях в снегу.

Но именно от этой ясности внутри всё замерло. Удушающий страх сменился холодной пустотой, в которой я старался соображать.

Я заговорил медленно и трезво.

— Когда грозовой прилетел в загоны, у меня не было выбора, кроме как лететь, — сказал я. — Останься я — мне тут жизни бы уже не было, вы сами знаете. Я сделал это на одном порыве, не думая. Не потому, что держу его нитью. — Я перевёл дыхание, втягивая ледяной воздух. — А теперь подумайте трезво. У вас тут и так бед хватает. Мгла идёт. Прилив. Зачем вам новые?

— О чём ты, — холодно бросил Пепельник, чуть прищурившись.

— Есть такое место, — сказал я, глядя то на него, то на Грохота. — Поле резонанса. Связанные зовут его Тэр-Ашт. Там те, у кого есть нить с драконом, могут встречать друг друга. Говорить. И те, кто стоит куда выше вас, уже знают, что я здесь. Знают, что клан меня преследует. Что вы разделили связанного дракона и всадника. Нарушили закон. — Я выдержал паузу. — И если вы убьёте меня — это клан не спасёт. От того, что придёт.

— И что же придёт, — процедил Пепельник.

— Мой отец. — Я смотрел Грохоту в глаза. — Рэн. Громовой Удар. Повелитель Империи, всадник Владыки Бурь. Я говорил с ним в Тэр-Ашт, лицом к лицу. Он всё знает. И он уже в пути. Лететь сюда от его краёв — примерно сутки на его драконе. А когда он будет здесь — те хлопоты, что у вас сейчас со Мглой, покажутся вам детской вознёй в снегу. Ни один человек на этом хребте не сможет ничего противопоставить зверю, что стирает армии с лица земли.

Тишина упала на площадь, плотная, как Мгла на глубине. Где-то затих стук молота. Зеваки, что тащили тюки мимо, замерли, переглядываясь, и в их лицах я прочёл нутряной страх перед именем, которое здесь, на краю мира, наверняка звучало как имя из легенды.

Грохот глянул на Пепельника. Тот медленно кивнул.

— Я слышал про Тэр-Ашт, — сказал Пепельник тихо. — Это не выдумка.

— С какого перепугу, — Грохот развернулся ко мне, и в голосе прорезался рык, — папаша, который сам спихнул сюда своего никчёмного отпрыска, с глаз долой, вдруг сядет на Владыку и полетит его вызволять? Бросьте. Он от тебя отвернулся.

— Потому что его сын теперь не тот, кого сюда отправили, — ответил я ровно. — Сюда отправили трижды отвергнутого. Пустое место. А теперь его сын — тот, кто связывается не с одним драконом. С несколькими. Со взрослыми. С дикими. Таких за всю историю были единицы, и то — в сказаниях, которыми детей пугают. — Я смотрел на него не мигая. — Подумай, Грохот. Какую цену я представляю. И что будет с тем, кто меня убьёт.

Он стоял, огромный, тяжело дыша, и я видел, как ярость в нём бьётся о что-то холодное и расчётливое, что эти слова в нём затронули. Кулаки его сжались и разжались. Он отступил от Тилы — а ведь был уже готов, я видел, склонился над ней, занёс руку. Девушка чуть выдохнула, едва заметно осев в снег.

Грохот вернулся ко мне. Долго молчал, перекатывая что-то на скулах, потом заговорил — тише, рассудительнее, и от этой перемены меня замутило сильнее, чем от токсина.

— Хорошо, — сказал он. — Положим, всё так, как ты плетёшь. Тогда нам с тобой остаётся одно. Прилетит твой повелитель — а ты ему скажешь, что клан закона не нарушал. Что болт в ногу ты получил по своей дури, сам нарвался. Выгородишь нас. Придумаешь как — ты языкастый. — Он чуть усмехнулся. — Идёт?

Пепельник шагнул ближе и проговорил вполголоса, почти на ухо Грохоту:

— Он этого не сделает. Если всё правда — клан обречён. Брать с него слово бессмысленно.

— Заткнись, — бросил Грохот, не оборачиваясь. — Я и сам знаю, что слово этого ублюдка стоит меньше, чем плевок. Вопрос был не тот, на который ему отвечать. Я просто хотел поглядеть в его поганые глаза.

Он распрямился во весь рост, и лицо его снова окаменело — ярость ушла, обернувшись чем-то расчётливым.

— Зовите Ржавую Иглу, — сказал он. — Тащите его в Каменную Утробу.

Что-то ёкнуло во мне при этих словах — из разговоров Крючьев: пещера в глубине горы, куда уводят на ломку самых крупных и строптивых зверей. Откуда дрейки выходят пустыми.

Грохот наклонился ко мне в последний раз и сказал совсем тихо, почти ласково:

— Она тебя сломает, падаль. Точно сломает. И получаса не пройдёт, как ты потеряешь себя навсегда. Будешь послушной куклой в наших руках. Захочу — сам отца своего обманешь, и улыбаться при этом будешь. Воли в тебе не останется ни капли.

Он выпрямился и посмотрел на Пепельника. И во взгляде этом не было ни слова, но Пепельник кажется понял всё — кивнул и повернулся идти за Иглой.

Меня подняли со снега двое. Развязали цепь от кольца, но не выпрямили, а подхватили под мышки и поволокли, и ноги мои чертили в снегу две борозды, потому что правая не слушалась вовсе, а левая держала плохо. Сопротивляться не было ни сил, ни смысла. Тело висело между ними мешком, голова падала на грудь, и я смотрел, как уплывает назад утоптанный снег площади, как сменяется он сначала каменными плитами, потом грубо вырубленным полом, уходящим вниз.

Они затащили меня в проём в скале, и свет костров остался позади. Длинный низкий туннель шёл под гору. По его потолку ползли чёрные пятна копоти от факелов в редких держателях. Тяжёлый неподвижный воздух пах сыростью, старым жиром и застарелым прокисшим страхом.

Чем глубже мы спускались, тем сильнее становился холод. На смену верхнему морозу пришла могильная стужа, забирающаяся под рёбра. Где-то впереди в одну точку капала вода, разнося гулкий звук по стенам туннеля.

Туннель кончился, и меня выволокли в Каменную Утробу.

Это была огромная пещера, выгрызенная в нутре горы то ли природой, то ли руками за многие годы. Свод уходил вверх и терялся в недосягаемой для редких факелов тьме, откуда тянуло сквозняком и капало. Неровные стены в тёмных потёках были исцарапаны снизу доверху глубокими бороздами от когтей. На полу в центре зияла похожая на чашу впадина. По её краю в скалу были вмурованы толстые кольца всевозможных размеров для удержания быка или даже дрейка. Кое-где на крюках свисали цепи, напоминая висельные верёвки.

Я понял сразу, что отсюда выходят не теми, кем входят.

Меня бросили на хкамень у одного из ближних к стене малых колец. Один из мужиков прижал коленом мне спину, а второй защёлкнул на моём горле гладкий ошейник, явно выкованный под человеческую шею. Лязгнула пропущенная через кольцо цепь. Меня дёрнули для проверки и отпустили.

Их шаги застучали назад по туннелю и вскоре стихли, оставив меня в полном одиночестве.

Тело цепенело от стужи. Я лежал на боку с прижатой к мокрому камню щекой, а ошейник тянул шею к кольцу. Я подтянул руку и ощупал железо. Замок находился сзади под затылком. Вмурованную цепь со звеньями в палец толщиной оказалось невозможно сдвинуть с места. Люди сделали всё на совесть ради удержания невероятно сильных существ.

Меня забила дрожь не только от мороза, но и от поднимающегося из нутра чувства. Лёжа на камне, я чётко осознавал приближение конца. Если Игла меня не сломает, то прибьёт в порыве ярости из-за старой немилости. Под горой никто не услышит и не вступится.

Такое чувство было мне в новинку. На арене перед зубами разъярённого бордового дрейка всё ощущалось иначе из-за моего понимания зверя. Сейчас же меня накрыло ожидание эшафота после зачтения приговора. Накатила глухая обречённость вместе с животным ужасом перед грядущей неизвестностью, способной стереть человека без следа.

Я попытался ровно дышать и задерживать сырой воздух с мыслью «я здесь» по урокам Тени. Это не сработало. Дрожь не унималась, а очнувшийся разум с силой навалился и забормотал о моей ничтожности перед будущим и невозможности хоть что-то изменить. Каждая мысль заставляла тело сжиматься в маленькую точку и желать молить о пощаде ради отсрочки неизбежного. Множащиеся картины кнута, шипящего голоса и чужих рук лезли одна за другой, перекрывая дыхание.

Очередная попытка обуздать дыхание провалилась. Мысли скользили и не унимались.

Сквозь хаос постоянно всплывали веские слова Тени у кромки Пелены. Он приказывал отпустить страх. И хоть все это говорилось в контексте Купания во Мгле и встречи с Репьем — сейчас следовало поступить ровно так же ради спасения.

Моя жизнь и воля всё ещё оставались при мне, а значит исход дела пока не предрешён.

Закрыв глаза, я перестал цепляться за пугающие картины и начал вслушиваться в окружающий мир. До меня доносился треск факела у входа в туннель и частый стук сердца в висках. Свод пещеры ронял редкие капли в каменную чашу. Я изо всех сил держался за эти звуки для успокоения разума.

Лишённые моего внимания мысли мало-помалу начали оседать. Они не исчезли полностью, но отступили и потускнели наподобие оставшегося без ответа крика.

Дрожь стала тише.

И в эту тишину вошли шаги.

Я не открыл глаз. Знал — открою, и весь рой мыслей поднимется снова, заполонит голову. Нет. Есть эти шаги. И больше ничего. Я не стану думать о том, что будет дальше, не дам уму шанса.

Шаги шли неспешно, мягко, почти неслышно.

И вдруг, ни с того ни с сего, всплыло из глубины воспоминания. Из памяти Аррена. Дед. Громовой Очаг, тёплый бас, тяжёлая рука на детском плече. Он говорил тогда мальчишке перед первым яйцом, и мальчишка не услышал. Дед говорил, что людям мнится, будто чем дольше они обдумывают наперёд, тем умнее поступят, когда придёт час действовать. Но это ложь. Человеческий ум глуп и мелок. Истинное, мудрое действие идёт не от ума, а от чего-то куда более древнего, чем разум одного человека. И соединиться с этим древним можно только тогда, когда отпустишь всякую попытку держать и править.

Аррен тогда не понял. Сотни раз он представлял себе, как поведёт ладонями по скорлупе, как потянется внутрь, как всё сделает правильно. И яйцо смолчало.

А теперь смысл дошёл до конца. Только дошёл он не до Аррена — Аррена больше нет. Дошёл до другого человека, занявшего его тело.

Шаги остановились и смолкли. Только эхо ещё прокатилось по своду пещеры и угасло где-то наверху.

Она не сказала ни слова. Я слышал лишь, как она вертит что-то в руках — что-то перекидывает, ловит, пропускает между пальцев. Кнут, может, или ещё какую снасть. Неважно. Я не думал о том, что это. Я слушал, как стучит моё сердце, и держался за этот стук.

— Падааль, — прошелестело наконец из темноты.

И от этого шипящего голоса по коже пошёл мороз — потому что в нём было что-то от голоса Репья, искажённого, мглорождённого. Что-то родственное.

— А ты мне с-с-сразу глянулся, — продолжала она тихо, лениво, будто рассуждая сама с собой. — Не червём ты мне глянулся и не как будущий крюк. Просто мордочка с-с-смазливая пришлась по душе, я такие люблю-ю. Мне их жаль даже бывает, та-ак жаль.

Слова просачивались сквозь звуки, искали ход к моим чувствам, к отвращению и страху, что всё ещё дремал под рёбрами. Я не пускал смысл дальше слуха. Голос и шелест — и больше ничего.

— Люблю, когда такую мордочку зажмёш-шь, — голос стал ниже и мягче. — Промеж ног зажмёшь, чтоб дышать нечем стало. И мордочка эта старается. Изо всех сил с-с-старается, чтоб мне сладко было. Потому что выбора у неё нет. Вот чего я хотела от тебя, падаль. С первого дня. И как же хорошо, что ночь у нас теперь долгая. Вся ночь впереди.

Что-то во мне дёрнулось и поползло к горлу — гадливое, холодное. Я слушал, как падает капля. Раз за разом.

Шаги тронулись снова. Медленно обошли меня по дуге.

— Воли в тебе много, — сказала она уже без игры. — Я теперь вижу. Лежишь вот, не дёргаешься, не кричишь и не просишь — готов уже принять. — Шорох ткани, скрип кожи. — Дурак бы решил, что это безволие. Что сломался уже, до меня. А я-то знаю — наоборот. По дыханию видно. По тому, как слушаешь меня, а смысла внутрь не пускаешь. Хитрый-й. Всё вижу, с-с-слышу.

Шаги остановились надо мной. Я чувствовал, как от неё тянет едким маслом, и звякнули мелкие когти на её ожерелье.

— А волю я люблю больше всего, — выдохнула она почти нежно. — Воля манит, и чем её больше, тем слащ-щ-ще ломать. А слащ-щ-ще всего то самое мгновение, когда в твари — а ты тварь, падаль, как и я тварь, как и все мы тут — гаснет пос-с-с-следний уголёк. Ради этого и живу.

Она присела рядом. Я услышал, как хрустнули её колени, как легла на камень тяжесть.

— Ломать — это ведь искус-с-с-сство, — проговорила она тихо, у моего уха. — Я других искусств не знаю. И ничего другого стоящ-щ-щ-щего за всю жизнь не видела. А в этом я мастер, падаль. Лучшая на хребте. — Что-то скрипнуло в её руках и натянулось. — И сс–с-сейчас ты узнаешь, почему.

Звук падающей воды, за который я цеплялся, превратился в гул. Шипение Ржавой Иглы начало отдаляться, будто меня затягивало в колодец. Ледяной камень под щекой, ошейник и ноющая нога потеряли плотность и осыпались.

Воздух перед глазами дрогнул и собрался в строчки.

[СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ: Критическая угроза целостности личности. Протокол сохранения воли активирован. Принудительное отключение сознания носителя от физической оболочки. Инициация экстренного смещения по Резонансной Нити…]

Тьма схлопнулась в белую точку, а через мгновение исчезла совсем.

Сначала не было ничего, кроме звенящей пустоты и я даже не понимал, где нахожусь. Совсем не осознавал, что обрёл новую форму. Телом это назвать было никак нельзя. Внутри распахнулось огромное пространство, до краёв налитое плотностью. То, что привык считать своими чувствами, обострилось в тысячу раз. И вся прошлая жизнь и месяцы в теле подростка казались тусклым сном с ватой в ушах.

Вместе с этой ясностью в разум хлынули слова на древней мове. Они разворачивались в голове так, будто всегда была тем самым верным способом называть вещи, и ничего чужого в них не звучало. Я понял, чем стал в это мгновение.

Я был тем, что существовало до всего. Одно из последних существ на излёте своей эпохи.

От тяжести всего этого накатил первобытный ужас. Я втянул воздух, хотя не понимал до конца что делаю. Вдохнул я уже не по-человечески — а невообразимо долго, вбирая в себя потоки ветра, следом за этим в груди ударил ритм, от которого задрожало моё новое необъятное естество. Два сердца били в одном такте, прогоняя по огромным жилам кровь, в которой одиноково смешались огонь и разум.

[ПРОТОКОЛ «БЕЗДНА» (Скрытая ветвь): Резонансное смещение завершено.]

[Статус: Временная интеграция. Феномен: Ашт-ра (Цельное).]

[Внимание: Ментальная ёмкость оболочки превышает стандартные пределы. Допущено безопасное со-присутствие сознаний.]

Я прислушался к себе и понял системную подсказку, насчет со-присутствия. В этом теле я был не один. Внутреннее пространство ощущалось как бесконечная комната с высокими сводами. Нутром я чуял, что в этой комнате есть кто-то ещё. Древний хозяин, великодушно отодвинувшийся в сторону, чтобы дать укрытие измученной человеческой искре. Он совсем не давил на меня, просто наблюдая с усталой мудростью.

И тогда я открыл глаза.

Мир больше не делился на цвета и очертания. Я видел самую суть того, что лежало подо мной. Камень делался прозрачным, и сквозь него считывался его возраст и тяжесть. Далёкие ветра тянулись серебристыми лентами, а за многие километры от меня ощущалось тепло чужой жизни. Я пошевелился и почувствовал за спиной немыслимый вес и размах крыльев. Они способны были накрыть тенью целое ущелье. И одновременно я осознавал гибкость рук или того, что ощулось как руки — тонкие, ловкие и гибкие. Во мне не было противоречия. Крыло и рука, пламя и слово, дикий зверь и ясный разум сплелись в единое целое.

Вместе со зрением пришла память, что не принадлежала мне.

Я увидел изнанку мира яснее чем когда бы то ни было. Мгла была отравленным дыханием Семерых Первородных. Колоссальные существа легли на дно мира и впали в вечный сон, закрывая собой опасную брешь. Они пожертвовали собой, чтобы придавить Изначальный Голод — первобытную пустоту, что питалась резонансом, выедая саму суть Цельных существ, что жили здесь на протяжении миллионов лет.

Я понял, почему мы стали такими какие мы есть. Чтобы спастись от Голода, реагирующего на яркий свет двойных сердец, мои братья разорвали самих себя надвое. Одним дали крылья, чешую и пламя, лишив ясности ума и так родились драконы. Другим дали руки, память и речь и те утратили небо и зрение способное позновать суть. Так и появились люди. Разделившись, они потускнели и выжили, но навсегда стали меньше чем были изначально, обречённые тосковать по утраченной половине.

А существо, в чьих глазах я сейчас смотрел на мир, выбрало иное. Аш-Раах отказалось разрывать свою плоть для частейи и отказалось ложиться на дно. Оно выбрало тишину. Научилось приглушать двойной стук своих сердец. Гасить свой свет. Прятаться в складках мира, лишь бы сохранить в себе изначальную память о том, какими мы были.

Я перевёл взгляд вниз, на равнины, где поднимались первые постройки из белого камня. Там копошились расколотые дети мира. Люди с копьями и дикие драконы в небе. Эти части уже забыли о том, кем они были изначально. Для них я перестал быть и предком, и хранителем памяти. В их искажённом восприятии моё колоссальное тело превратилось в кошмар. Я стал чудовищем, которое нужно уничтожить. Они забыли, что когда-то, до того как мир треснул, они были такими же.

Я пошевелился в этой сотканной из древнего духа оболочке. И нутром понял, что покоюсь среди колоссальных горных хребтов. Моё тело и было этими горами. Я чувствовал у подножий, копошатся крошечные испуганные фигурки. Они знают, что скалы над их головами дышат и ворочаются во сне и до дрожи боятся этой мощи. Ищут способы остановить тяжёлое дыхание камня, не понимая, насколько мелки их потуги.

Но вместе с их страхом я ощутил то, что заполняло всё естество Аш-Рааха, так меня звали испокон веков. Я ощутил огромную любовь к этим созданиям. Оно не презирало их слабость, наоборот в каждом перепуганном человеке с копьём и цепью оно узнавало своего расколотого брата. Части того самого целого, что бродило по этому миру всегда. Любовь мешалась с горькой тоской по тому, что превратилось в пыль.

И что было бы утеряно безвозвратно, если бы не одна оставленная в мироздании лазейка.

Знание накатывало волнами, встраиваясь в мой разум без звука. Если разорванные половины снова вспомнят, если человек и дракон нащупают ту незримую нить, сознательно протянув её от сердца к сердцу в память о давнем разделении, то цельность вернётся. Они останутся в разных телах, способных дышать и двигаться в этом изувеченном мире — в телах, до которых Голод уже не доберётся, но их раздробленные сути снова станут едиными, вспомнив себя настоящих.

И Аш-Раах хотело увидеть это больше всего на свете. Безмолвно наблюдало сквозь века. Стерегло эту хрупкую возможность, чтобы однажды она проросла в реальность.

Я вдруг ясно осознал природу того белого пространства, куда меня вышвырнуло на грани срыва в загонах. Тэр-Ашт не был магическим полем, не ясно как образовавшимся в этом мире. Тэр-Ашт и был сам Аш-Раах. Огромное любящее сознание Цельного развернуло собственное нутро, чтобы создать гавань для тех частей, что уже начали осознавать свою связь. Все Всадники, впадая в резонанс, возвращались в лоно своего предка, где могли встретить друг друга и получить помощь в безнадёжной темноте.

Если бы все Цельные, подобно Семерым Первородным, опустились на дно и впали в глухой сон, в мире не осталось бы никого, кто мог бы направлять раздробленные куски обратно друг к другу. Поэтому Аш-Раах выбрало бодрствование. Согласилось на вечное одиночество. Из колоссальной любви к живущим частям и из веры в то, что его искалеченные братья ещё смогут срастись воедино.

Вместе с этим пониманием перевернулась и сама суть Мглы. Она перестала быть проклятием в моих глазах. Тяжёлое дыхание Спящих Первородных оказалось суровым даром. Именно Мгла с её удушливой лиловой мутью побуждала людей искать спасения и Связи. Чтобы когда Великий Прилив поднимется окончательно, только связанные существа, изменившие свою природу через резонанс, смогли найти выход.

Аш-Раах видело на тысячи километров вокруг, потому что его зрение проникало сквозь скалы и туманы, охватывая любую песчинку жизни и весь узор мироздания разом. И теперь это сознание плавно сдвинуло фокус, почувствовав, как крошечная искра чужого разума поселилась внутри него. Этой искрой и был я.

Масштаб существа, в чьё тело меня втянуло, обрушился на меня целиком. Разум сдавило так, что я бы не смог сделать вдох если бы мог дышать независимо от этого нового тела. Меня топило в ужасе перед этой невообразимой мощью. И одновременно с ужасом внутри разворачивалась благодарность за то, что мне позволили к этому прикоснуться.

— Значит, это правда, — мысль прозвучала вибрацией в сводах древнего разума. — Значит, мы всегда были одним целым?

«Да», — ответило существо. И в этом странном и глухом толчке согласия было столько безусловной любви, что у меня перехватило дух.

— Но как же другие миры? — я отчаянно потянулся мыслью к этому теплу, пытаясь удержать ускользающее равновесие. Память человека с другой планеты, билась внутри, требуя ответов. — Если я пришёл из мира, где нет драконов? Где есть только люди, постоянно жрущие и убивающие друг друга. Кто мы такие в том мире?

«Мир есть огромная загадка. Игра, у которой нет конца, — отозвалось древнее сознание, перетекая в мои мысли. — Все формы сплетены в неизвестном глубоком танце. Но законы везде одни. Все связаны меж собой. Просто все про это забыли. Вспомнить есть единственный смысл любой жизни».

— Но Цельные, — я чувствовал, как нить контакта истончается, как белизна вокруг идёт глубокими трещинами. — Кто такие Цельные там, и кем они были на моей планете?

Аш-Раах промолчало. Его присутствие стало быстро отдаляться, окутываясь тишиной. Мой вопрос повис в пустоте. Пространство дрогнуло окончательно. Огромное тело, сплетённое из духа и камня, провалилось во мрак. Меня с силой потянуло назад. Выдернуло из абсолютного покоя обратно в холод.

[ПРОТОКОЛ «БЕЗДНА»: Синхронизация прервана.]

[Возвращение сознания в физическую оболочку инициировано.]

Возвращение в оболочку обрушилось тяжестью без света. Ледяной камень вновь впился в щеку. В ноздри ударил запах крови, немытого тела и ржавого железа.

Боль пришла следом — пульсирующая от затылка до кончиков пальцев. Я понял с ясностью, что моё тело методично превращали в кусок отбитого мяса. Сломанные рёбра скрежетали при вдохе, спина горела огнём содранной кожи. Странно было то, что я не помнил ударов. Ни прикосновения кнута, ни секунды этой мясницкой работы, которую судя по всему провела Игла с моим телом пока я была в отключке.

Будто кто-то заботливо вырезал этот кусок времени из моей памяти, оставив только физические последствия.

Сквозь звон в ушах начал пробиваться голос, что был тихим и сбивчивым. Совершенно неузнаваемым. В нём не осталось той садистской тягучести, с которой Ржавая Игла обещала мне долгую ночь. Теперь она шипела прерывисто. Интонации отчаянные, жалкие, как у ребёнка, у которого отобрали любимую игрушку.

— Как ты это с-с-сделал, — бормотала она. В тишине Утробы шёпот казался невыносимо громким. — Как ты пос-с-смел. Прос-с-сто уш-ш-шел. Взял и пус-с-стым стал. С-с-собака. Племенной выродок. Как⁈

Я медленно разлепил склеенные кровью веки.

Зрение фокусировалось рывками. Из полумрака, освещённого пламенем факела, выхватывалась фигура. Она сидела передо мной на коленях. Я смотрел на неё иначе. Призма древнего восприятия, принесённая из белых пустот Аш-Рааха, ещё не выветрилась из разума. Сквозь неё я уже не видел жуткую костлявую женщину с ожерельем из зубов. Передо мной было нечто бесконечно трагичное — ослеплённая отрубленная половина былого целого, которая в своей слепоте научилась лишь причинять боль, даже не понимая, по чему на самом деле так отчаянно тоскует её выжженное нутро.

[СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ: Интеграция реликтового массива данных инициирована.]

[Статус: Воля носителя сохранена. Внимание: объём интегрируемого знания критически превышает текущую ментальную ёмкость оболочки.]

[Прогноз: Высокая вероятность острых мигреней и кратковременной диссоциации личности. Для завершения адаптации настоятельно рекомендовано использование алкалоидных расширителей (Отвар спорыш-камня) во избежание нейронного коллапса.]

Строчки растаяли в воздухе, оставив после себя давящий гул в висках. Сквозь подступающую мигрень пробивалось неожиданное чувство. Я смотрел на Иглу и испытывал к ней глубокое сострадание. Удивляясь сам себе. Человек, которого только что забивали до полусмерти, не должен жалеть своего палача.

Игла словно почуяла перемену в моём дыхании. Замерла и подняла голову.

Её кошачьи глаза были безумными. Зрачки расширились так, что почти поглотили радужку. По впалым щекам текли слёзы. Это не был плач в привычном смысле. Лицо не искажалось горем, губы оставались сжаты. Но крупные капли катились из глаз непрерывным потоком. Словно её нервная система билась в неуправляемом срыве, не сумев переварить, что идеальный механизм ломки вдруг дал сбой.

— Как ты с-с-смог себя отключить? — прошипела она. Брезгливо размазала влагу по щеке ладонью, испачканной в моей крови. Кнут лежал у её коленей. — Тебя здес-с-сь не было. Глаза открыты, а внутри никого. С-с-сбежал от боли. Как⁈

Я молчал, глядя на неё сквозь пелену слабости. В моём молчании не было вызова, лишь спокойное присутствие древнего понимания, которое ещё удерживалось в голове.

— Отвечай! — вдруг взвизгнула она. Голос сорвался на хриплый фальцет. Мышцы на её лицу задёргались в тике. Огромная страшная женщина, годами державшая в ужасе сотни людей и зверей, рассыпалась у меня на глазах, превращалась в потерянное существо.

Она медленно поднялась на ноги. Пальцы судорожно сжались, нащупывая рукоять валяющегося на камнях кнута. Бессилие, сквозящее в каждом её движении, по ощущениям делало её только опаснее. Загнанная в угол, потерявшая контроль над собственным ремеслом, сейчас она была способна на все, а именно на тупое уничтожение.

— Ты унизил меня, — прошептала она. В её руках хрустнула кожаная оплётка. — Выжег моё ис-с-скусство. Раз так, мне ничего не ос-с-стается, кроме как превратить твоё мясо в с-с-слизь прямо сейчас-с-с. До с-с-смерти. До конца.

И в этот момент, глядя на её перекошенное лицо, я разомкнул треснувшие губы. Имя вылилось наружу само, поднявшись со дна памяти Аш-Рааха. Из глубокого колодца, где хранились истинные имена всех Цельных и их отделённых частей.

— Шаш-Шерра, — хрипло выдохнул я.

Я не узнал своего голоса, потому что он зазвучал двойным эхом, отдаваясь вибрацией в полу.

Игла дёрнулась. Будто я с размаху ударил её хлыстом по лицу. Рука с зажатым оружием повисла вдоль туловища. Бледные глаза безумно забегали по мне. Мне казалось что она пыталась найти в прикованном к кольцу куске мяса то, что только что произнесло это вшитое в основу мироздания сочетание звуков. Её сознание готово было отключиться в нервном припадке.

— Что. Что ты с-с-сказал? — выдохнула она. Попятившись назад.

— Шаш-Шерра, — повторил я. Древнее сознание говорило моими губами, сминая человеческую волю. — Ты забыл себя. Ты забыл.

Игла оцепенела, втягивая воздух. В её глазах билось что-то тёмное, неведомое ей самой. Какое-то глубинное узнавание, прорывающееся сквозь сотни поколений слепоты и жестокости.

— Ты как та снежинка, — продолжил я. Слова лились, подобно вековому ручью, обтачивающему камни. — Что летит в метели и слепо проклинает другие снежинки, мня себя отдельной и великой. Полная гордости и злобы, эта снежинка кружит в вихре до тех пор, пока не падает в сугроб и не начинает таять, смешиваясь с остальными. И не вспоминает вдруг, что всегда была просто водой.

Паника ударила меня изнутри, как только я произнёс это. Я понял, что стремительно теряю свою идентичность. Мой голос, голос сергея обычного зоопсихолога, метался в черепной коробке, крича о том, что я схожу с ума и чужая память переписывает моё «Я», стирая границы между мной и тем существом. Липкий ужас перед потерей себя начал заполнять разум.

Страх потерять себя.

И тут же сквозь ужас прорвалась ослепительная мысль: вот почему главное, что нужно отпустить в этом мире, — это страх. Страх перед смертью и растворением. Стоит перестать цепляться за свою иллюзорную отдельность, потерять себя — и ты по-настоящему соединяешься с тем, чем был всегда.

Эта мысль была настолько огромной и нелепой в своей простоте на фоне моих изломанных рёбер, ошейника и стоящей передо мной сумасшедшей садистки, что у меня в груди что-то булькнуло. Хрип перешёл в смех. Он раздирал лёгкие болью, но я уже не мог остановиться. Смеялся над абсурдностью этой сцены и над жалкими потугами Клана удержать в цепях то, что было единым изначально.

Игла смотрела на меня потерянно. Её губы задрожали, а затем невидимая струна внутри неё окончательно лопнула. Она издала каркающий звук и осела на камень, присоединившись к моему смеху своим истеричным хохотом.

Мы смеялись вдвоём. Эхо металось под сводами Каменной Утробы, мешаясь со звуком падающих капель. Окованная железом дверь в конце туннеля с визгом пошла в сторону. Внутрь хлынул свет факелов и чьи-то торопливые шаги.

В пещеру, тяжело дыша и опираясь рукой о стену, ввалился Пепельник.

Его вечная собранность исчезла без следа. Железная Рука был бледен как полотно. Серая кожа приобрела землистый оттенок. Под красными глазами залегли чёрные тени. Он судорожно сглотнул, обводя безумным взглядом пространство: меня, прикованного и хохочущего сквозь кровь, и Иглу, что сидела на камнях в луже собственных слёз и вторила мне диким смехом. Ему явно было дурно от этого вида, но он словно стараясь не замечать происходящего промолвил:

— Он знает, — хрипло сказал Пепельник. Голос сорвался, эхом отразившись от стен. Он смотрел на меня так, будто я был ожившим проклятием. В расширенных зрачках отражался ужас, что ещё недавно сковывал меня. — Этот Повелитель, отец ублюдка. Он знает, что тот здесь. Игла. Она знает.

Я перестал смеяться. Внутри появилась ясность того что происходит. Там, наверху Владыка Бурь по всей видимости опустил когти на камни перед лагерем. И сквозь резонанс, прошивающий землю, отец нащупал нить своего трижды отвергнутого сына.

Пепельник перевёл потерянный взгляд на Ржавую Иглу. Она продолжала раскачиваться на полу, истерично подхихикивая и глядя в пустоту.

— Что. Что здесь произошло? — беспомощно прошептал мужчина.

Но ему никто не ответил. Только капли и смех. Капли и смех.

Тварь была просто необъятной.

Грохот задрал голову, чувствуя, как по изуродованной ожогом щеке ползет ледяной пот. Владыка Бурь. Тхар-Гхор. Огромная серо-синяя громадина с трудом поместилась на расчищенной площадке у самых Врат. Дракон занял почти всё пространство, подминая под себя снег и роняя с чешуи синие искры. В загонах и наспех сколоченных из-за проклятого Прилива палатках истошно визжали виверны и дрейки. Они чуяли высшего хищника и бились в истерике, едва не ломая прутья клеток.

Грохот стоял в десяти шагах от морды монстра. Слева сопел Бычья Шея, справа жались еще двое из старших охотников. Пепельника и Иглы, ясное дело, здесь не было — они сейчас в Каменной Утробе. И от одной мысли об этом у Грохота мерзко сводило желудок. Пацан-то оказался не просто с бракованным. Этот щенок реально связался с отцом через их хваленый Тэр-Ашт. И теперь последствия этого разговора нависали над всем кланом.

Рэн Громовой Удар сидел на шее своего монстра так спокойно, словно выехал на утреннюю прогулку, а не пригнал на край света живую осадную машину. И от этого спокойствия и гребаного аристократического достоинства, Грохота выворачивало наизнанку. Но хуже всего было другое — глубоко в кишках ворочалось мерзкое желание — упасть на колени. Пресмыкаться перед этой высшей силой. Грохот сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. За тридцать лет власти он отвык от этого чувства. Противно.

— Я жду еще десять минут, — голос Рэна прозвучал негромко, но почему-то перекрыл завывания ветра и истерику мелких драконов. — Мой сын должен появиться здесь. И я должен убедиться, что он цел.

Грохот поймал себя на том, что дышит слишком часто. Рвано. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы успокоить грудную клетку. С имперскими закупщиками было куда проще. Те тоже мнили себя хозяевами жизни, но по сути оставались разодетыми торгашами, обычными червями с тугими кошельками. А этот… этот реально был Повелителем и смотрел на них соответствующе.

Ветер швырнул в лицо снежную крошку. Пламя факелов у ворот дернулось, выхватывая из предрассветного сумрака шипастую морду Владыки. Лицо самого Рэна почти полностью скрывалось в тени, но Грохоту хватало и силуэта, чтобы прочитать всё, что нужно.

— За ним уже послали, — хрипло выдавил Грохот, сглотнув ком в горле. — Будет с минуты на минуту.

Надо было стелить соломку срочно, пока этот ублюдок не решил стереть Верхний ярус в пыль вместе со всеми палатками и людьми.

— Но вы должны понимать, Повелитель… — Грохот заставил себя выпрямиться, включая дипломатию, которой учился десятилетиями. — Племя знало, куда отправляет мальчишку. Наш клан — не место для неженок. Здесь выживают. У нас жесткие порядки, и те, кто нарушает устав, получают суровое наказание. Иначе на границе со Мглой нельзя. Вы сами это знаете.

Рэн молчал.

Эта тишина давила хуже могильной плиты. Снег мел в лица, ветер свистел в ушах, а Повелитель Империи просто смотрел на него сверху вниз, словно рассматривал назойливое насекомое.

— Как твое имя? — вдруг спросил Рэн без капли интереса.

Грохота будто плетью по роже огрели. Его аж передернуло. Тридцать лет он держал в страхе весь этот хребет, а имя его шептали с ужасом от бараков до Врат. И этот надменный ублюдок либо реально не знал, кто перед ним стоит, либо на глазах у подчиненных, намеренно вытирал об него ноги.

Огромный дракон тем временем угрожающе заворчал, и низкий гул задрожал в костях.

Грохот сглотнул. Желваки на здоровой половине лица ходуном заходили. Ему до одури хотелось заорать, выплюнув в это спокойное лицо, что вся Вертикаль знает, кто он такой. Но инстинкт выживания, отточенный десятилетиями на краю Мглы, задавил уязвлённое самолюбие. Надо быть умнее. Быть учтивым. Если правильно разыграть карты, из этой задницы можно не просто вылезти, а еще и поиметь выгоду. Возможности всегда есть, даже когда в лицо дышит смерть.

— Корн, — хрипло выдавил он свое настоящее, давно забытое имя. И тут же добавил: — Но все зовут меня Грохот. Уже давно.

Тхар-Гхор едва заметно повел массивной головой. Опустил морду к земле, и в воздух взметнулось облако снежной кроши. Грохот невольно отступил на полшага. Такой первобытной мощи он не видел за всю свою долгую жизнь.

— Это правда? — голос Рэна звучал ровно. — Что мой сын обрёл здесь связь с драконом?

Сердце Грохота забилось быстрее, ударяя в ребра.

— Повелитель, наш клан — не то место, где ищут связанных, — спокойно начал он, тщательно подбирая слова. — У нас тут нет ни скорлуп, ни шаманов, ни ваших племенных ритуалов. У нас бараки, кровь и ломка дикого зверя.

— И тем не менее, — перебил его Рэн, даже не повысив голоса. — Ты не мог не заметить. Мой сын получил особую связь с диким драконом. Такую, какую в твоей бойне никто и никогда получить не мог.

Уворачиваться дальше было бессмысленно. Грохот понял это сразу. Надо признавать часть правды, но подать её под нужным соусом.

— Пацан и вправду возился со зверьми. У него обнаружился талант, — Грохот выпрямился, стараясь звучать уверенно и по-деловому. — И клан дал ему возможность этот талант раскрыть. Мы заметили его. Я лично вытащил его из барака Червей. Выделил ему собственный дом, дал нормальную еду. Позволил работать с драконами так, как он просил. Без кнута.

Он на секунду замолчал, внутренне радуясь тому, как гладко всё вывернул. Но Повелитель молчал, глядя сверху вниз. Пришлось продолжать.

— А потом он сбежал. Улетел с двумя драконами. Один — грозовой, которого мы уже продали Трону. Видимо, вырвался у имперцев и вернулся за ним. Второй — наш, местный, каменный дрейк. Пацан забрал обоих.

— И что было дальше? — спросил Рэн.

— Дальше? — Грохот чуть нахмурился, словно речь шла об очевидных вещах. — По закону он принадлежит клану. Он надел серую рубаху Червя, прошел Арену, был принят. А за побег, да еще с кражей зверя, у нас наказание одно. Смерть.

Он говорил это и сам верил в свою правоту.

— Такого прецедента у нас отродясь не было. И пусть этот закон на бумаге не прописан… Закон здесь — это я. Так было всегда. Клан стоит на пределе, мы делаем грязную работу, которая угодна Империи. И глава здесь — бог. Поэтому пацана выследили, поймали и жестко наказали. И сейчас, когда его сюда выведут, он, скорее всего… будет покалечен.

Повисла пауза. Только ветер завывал в ущелье, трепля плащи.

— Ты считаешь, — медленно произнес Рэн, — что закон о неразлучении связанных стоит ниже, чем устав, который устанавливаешь здесь ты?

Грохот осекся. Воздух вдруг показался слишком густым, его не получалось вдохнуть. До него даже не сразу дошло, насколько глубоко он только что копнул себе могилу. В голове стало пусто, а желудок стянуло узлом. Он не знал, что ответить.

— Нет, — само сорвалось с губ. Он торопливо мотнул головой. — Нет, Повелитель.

Рэн промолчал. Огромный дракон фыркнул, окатив Грохота волной горячего пара.

— Империя пользуется ломанным товаром, это правда, — тихо заговорил Рэн. — Но истинную Связь мы чтим превыше всего. Потому что мы понимаем: за связанными стоит настоящая сила.

Он небрежно похлопал своего монстра по бронированной чешуе — по-хозяйски.

— Посмотри на нас. Разве это было бы возможно? Разве такое мелкое, слабое создание, как человек, могло бы покорить его силой?

Ответа не требовалось. Вопрос был из тех, на которые не отвечают.

— Именно поэтому Закон о связанных незыблем, — продолжил Рэн, чеканя слова. — Связанные стоят выше. Если мальчик обрёл нить — он больше не подчиняется законам твоей скотобойни. Он находится под защитой законов Империи. И под моей личной защитой.

Рэн чуть подался вперед.

— Я спрошу еще раз. Ты знал, что он связан со зверем?

Грохот тяжело задышал. Воздух вырывался изо рта неровными толчками, плечи едва заметно подрагивали. Он вдруг понял, что ему холодно. Впервые за много лет мороз добрался до нутра. Вариант ответа был только один. Единственный, который оставлял шанс выжить.

— Я не знал об этом, — хрипло сказал он. — Я не умею определять нить, Повелитель. Я всего лишь Закаленный. У меня нет своей связи, и я не чую этих материй.

Рэн наклонился еще ниже. Лицо его всё так же пряталось в тени, но взгляд ощущался физически.

— То есть ты даже не задался вопросом? Не подумал о том, как не связанный человек сел на дикого дракона и улетел из твоего лагеря?

Грохот понял, что прижат к стене. Отступать было некуда. Он сглотнул вязкую слюну, стараясь унять дрожь.

— Я допустил ошибку, — выдавил он из себя, глядя в снег. — Потому что ничего подобного в моем клане просто никогда не случалось.

Рэн застыл. Чуть вглядываясь в лицо хозяина клана с высоты седла. Будто насквозь просвечивал. Грохот даже дышать перестал, ожидая удара. Но Повелитель вдруг плавно откинулся назад.

— Ты прав, — ровно произнес Рэн. В голосе не было гнева или угрозы — лишь давящая уверенность. — Ничего подобного в кланах мясников отродясь не случалось. Империя ценит вашу работу, Корн. Империя ценит тех, кто делает то, что должно. И особенно Империя ценит тех, кто умеет признавать свои ошибки.

Грохот судорожно сглотнул. Вроде пронесло?

— Я лишь надеюсь, — продолжил Рэн, — что мой сын покалечен, а не убит. Потому что если он мертв… тогда для твоего клана уже ничего нельзя будет сделать. Это станет ошибкой, которую не прощают. Никому.

Тхар-Гхор глухо зарычал, выпустив из ноздрей пар, пахнущий грозой.

— Но ты можешь выдохнуть, — бросил Рэн, небрежно поправив поводья. — Я чувствую своего сына. Чувствую его нить. И я знаю, что его уже ведут сюда.

Грохот резко вскинул голову. Бычья Шея и остальные охотники тоже как по команде обернулись к лагерю.

Во Вратах пока никого не было. Только ветер гнал по каменным плитам снежную крошку.

Цепей на мне больше не было. Ошейника тоже.

Я не мог стоять сам. Ноги просто отказывали, особенно правая, с торчащим из бедра болтом. Меня плотно держали под руки двое. Один из них Гарь. Красавчик Крюк тяжело дышал, стискивая мою куртку, и упорно пялился в стену. Как только я переводил на него взгляд — он тут же дергал щекой и отворачивался.

Второй парень, имени которого я не помнил, таращился на Иглу.

А посмотреть было на что. Ржавая Игла всё так же сидела в луже собственных слез на каменном полу. И хихикала.

— Шаш-Шерра… Шаш-Шерра… — бормотала она безостановочно, покачиваясь из стороны в сторону. И каждый раз, произнося это имя, вздрагивала, будто кто-то проводил пером по её голому позвоночнику.

Пепельник стоял напротив меня. Серый, как покойник. Он то и дело вытирал выступивший на лбу пот ладонью. Картина вырисовывалась дикая. Настоящий сумасшедший дом. И при этом и Пепельник, и эти двое парней нервничали так, словно их сейчас потащат на эшафот.

А я еле держался в сознании. Изломанный. Отбитый в кусок мяса. При каждом вдохе в легких булькало, словно туда плеснули крови. Видно так и было.

Пепельник сделал дерганый шаг ко мне.

— Я так понимаю… — он сглотнул, покосившись на хихикающую Иглу. — Она сломалась сама. Не знаю, что тут произошло, Падаль. Но… твой отец там. Наверху. И сейчас на кону стоит жизнь всего клана.

Он замолчал, видимо, ожидая от меня какой-то реакции. Я молчал.

— Ты должен понимать, — голос Пепельника чуть окреп, в него попытались вернуться рассудительные нотки. — Клан лишь делал свою работу. То, как с тобой обошлись — это устав. Побег с драконами карается. Мы сделали то, что должны были. И вспомни… когда тебя тогда бросили в Яму, Грохот и мы, Руки, дали тебе шанс. Ты должен это ценить.

Я смотрел на него сквозь пелену боли. И самое странное — я не чувствовал ненависти вообще. Раньше бы вцепился зубами в глотку за всё это. А сейчас видел перед собой просто часть целого. Расколотого, слепого, испуганного брата. Человеческие чувства, злость, жажда мести — всё это было конечно где-то глубоко, но сейчас их полностью накрыло безмятежным пониманием, которое я притащил с собой из пустоты Аш-Рааха.

— Где мой дракон? — прохрипел я. Голос казался чужим. — Каменный.

Пепельник ответил не сразу. Пожевал губы.

— Цел твой дракон. Впал в бешенство, почуял, видать, что тебя взяли. Пришлось его унимать… жестко. Но убивать его никто не собирался. Он ценный.

Я медленно кивнул. Больше мне ничего от него не нужно было.

Но Пепельник не унимался.

— Было бы очень хорошо, если бы твой отец оказался благосклонен к нам в такой момент. Империи нужны драконы. Сейчас больше, чем когда-либо. Узда имеет ценность. Ты ведь понимаешь, к чему я веду?

Я не отвечал. Смотрел на него, и всё. Не хотелось об этом говорить. Какая-то мышиная возня. Я опустил глаза. Торчащий из бедра болт. Пропитавшаяся кровью серая штанина. Потом снова поднял взгляд на Железную Руку.

Пепельник резко изменился в лице. Видимо, до него наконец дошло, насколько жалко и убого звучат его торги на фоне того, во что они меня превратили.

Я перевел взгляд на Гарь. Тот снова дернул щекой и уставился в пол.

И тут я улыбнулся. Губы треснули, на подбородок потекла горячая капля.

— Просто доведите меня наверх, — попросил я.

Пепельник напряженно молчал. Желваки ходили ходуном. Потом он отрывисто кивнул:

— Ведите его.

Парни потянули меня к выходу, но я уперся здоровой ногой в камень.

— Молчун. Где Молчун?

Пепельник, уже шагнувший к тоннелю, остановился. Не оборачиваясь, бросил в темноту:

— Он исчерпал доверие клана. И понес наказание.

— Как? Что с ним?

Он молчал.

— Что с ним? — повторил я настойчивее. Сил ушло столько, что перед глазами поплыли черные круги.

— В Яме. На Среднем ярусе, — Пепельник тяжело выдохнул. Его спина вздымалась под кожаным плащом. Потом он все-таки обернулся в пол-оборота. — Ты получишь всё, что нужно. Драконов. Девку эту свою. Молчун, если нужен — пусть убирается вместе с тобой. Если ты смолчишь. Если выгородишь клан перед Владыкой — получишь всё.

Не дожидаясь ответа, он шагнул в тоннель. Мы потащились следом.

Идти было адски больно. Я спотыкался, почти висел на плечах Псарей. Мысли текли вяло, как густая смола.

Сделка… Пепельник не понимал главного. Если Рэн настроен серьезно — а судя по панике на их лицах, так оно и есть, — здесь всё можно получить и без всяких торгов. Владыка Бурь просто возьмет то, что захочет. Дело было вообще не в этом.

Дело в самом клане. Во всей этой системе мясников. Учитывая то, что я теперь знал… Само их существование казалось полным абсурдом. Глупой и жестокой ошибкой мироздания. Эти заблудшие куски держат в железных клетках такие же расколотые части целого. Бьют их, пытают голодом, ломают кнутами. А Империя всё это поддерживает и оплачивает, даже не понимая, насколько они далеки от истины.

Допустить, чтобы это продолжалось? Нет. Я не могу.

В висках начало пульсировать. Система не соврала — мигрень накатывала мощно, безжалостно. Голова раскалывалась так, будто в череп забивали раскаленные гвозди. Я поморщился, стараясь дышать ровнее, чтобы не терять сознание.

Мы ползли вверх по тесному тоннелю. Воздух постепенно становился холоднее, сырость сменялась горным морозом.

Наконец, выход.

Верхний ярус встретил нас плотным снегопадом и рассветными сумерками.

А еще сквозь вой ветра пробивалось тяжелое дыхание огромного зверя. Невозможно было не почувствовать эту мощь. Она давила на плечи и заставляла вибрировать снег под ногами.

Я рефлекторно обвел глазами площадь. Тилы нигде не было. Там, где она стояла на коленях перед Грохотом, остался только притоптанный снег. Транзитный лагерь вообще казался вымершим. Никакой суеты, бегающих с тюками Крючьев. Только несколько зевак жались по углам палаток, в ужасе прислушиваясь к дыханию за Вратами.

Мы прошли мимо центрального столба. До Врат оставалось совсем немного.

Вдруг Пепельник остановился. Жестом приказал Псарям замереть. Обернулся и в упор посмотрел на меня. Его воспаленные глаза щурились от летящего снега.

— Помнишь, что ты говорил там, на каменной плите? — тихо спросил он. — Во время ритуала принятия кнута?

Я тяжело дышал, глядя на него сквозь пелену боли.

— Ты сказал, что клан стал тебе домом, — продолжил Пепельник. В его голосе прорезалась странная горечь. — Каким бы этот дом ни был, клан принял тебя. Дал возможность работать с драконами. А ты предал свой дом.

Он сделал шаг ко мне.

— Теперь твой отец пришел за тобой. Но помни, Падаль, кто послал тебя сюда. Думаешь, нам неведома честь? Ошибаешься. Есть ли честь у твоего отца, который прилетел за тобой лишь тогда, когда у тебя появилась ценность? А клан… клан взял тебя, когда ты был никем.

Пепельник отвернулся к Вратам.

— Надеюсь, это позволит тебе принять верные решения в разговоре за вратами.

От автора:

Уважаемые читатели, предлагаю ознакомиться с моей новинкой:

Бытовое фэнтези про чайную лавку и культивацию. Уникальная система трав, верный зверек и суровый мир, где знания мастера — залог выживания.

https://author.today/reader/603316

Меня вывели за Врата, и в лицо ударил колючий морозный ветер. Я с трудом разлепил воспаленные глаза, а когда сфокусировал зрение — едва не забыл, как дышать.

Дракон, что стоял за вратами не просто впечатлял. Он занимал почти всю площадь.

В предрассветном сумраке этот монстр выглядел как кусок грозовой тучи, решивший отдохнуть на камнях. Серо-синие чешуйки, каждая размером с хороший щит. По массивным гребням то и дело пробегали синие искры. Владыка, кажется так назывался этот ранг и класс драконов… Я не знал его настоящего имени, но инстинкты вопили благим матом. Таких существ невозможно дрессировать в принципе. Рядом с ними просто надеются выжить.

А наверху, на огромной шее сидел отец Аррена. Рэн Громовой Удар. Сидел прямо, расслабленно, словно всё это было для него конной прогулкой.

Люди расступались перед нами, вжимаясь в снег и каменные стены. Весь клан, казалось, вылез наружу. Я узнал старика Трещину, опирающегося камень. Увидел других псарей, что гоняли меня по полигону и втаптывали в грязь. Сейчас в их глазах плескался первобытный ужас. Кто-то поспешно отводил взгляд, будто я был ходячим проклятием. А кто-то, наоборот, пялился с диким восхищением. Ещё бы. Вчера я был Падалью из барака, а сегодня из-за меня на их головы спустился живой бог.

Идти я не мог. Гарь и второй псарь буквально тащили меня подмышки. Правая нога превратилась в бесполезный кусок мяса. Ботинок волочился по снегу, оставляя борозду, а торчащий арбалетный болт то и дело цеплялся за наст.

Нас вывели на открытое пространство и остановили. Я поднял тяжелую голову и посмотрел на Рэна.

Отец молчал. Вокруг стояла звенящая тишина, которую нарушало только гудящее дыхание огромного зверя.

— Ближе, — ровно произнес Рэн.

Псари дернулись и потащили меня вперед. Мы остановились в нескольких шагах от Грохота. Глава клана стоял каменной статуей, но я-то видел, как напряжена его спина.

Рэн даже не удостоил его взглядом. Он смотрел только на меня.

— Еще ближе.

Меня проволокли мимо Грохота. Я скосил глаза на его лицо. И увидел то, чего в клане Железной Узды не видел никто и никогда. Хозяин хребта был явно напуган по-настоящему.

Меня остановили у морды Владыки.

И в эту секунду тишину разорвал знакомый, раскатистый клекот. Где-то за заснеженными хребтами кричал Искра. А следом донесся знакомый писк Сухаря.

Я вскинул голову. Даже Рэн чуть обернулся в седле.

Из-за черных скал, стелясь низко над землей, вынырнули две тени. Мои драконы. Они сделали широкий круг, проходя прямо над Владыкой. Огромный зверь Рэна глухо заворчал и поднял массивную голову, провожая их взглядом.

И тут лагерь прорвало.

Те драконы, что сидели на цепях у Врат, виверны в загонах — все разом зарычали, завизжали, щелкали клювами. Это был какой-то безумный гимн свободе, который вели Искра и Сухарь.

Искра заложил крутой вираж и рухнул в снег неподалеку от меня. Белая крошка разлетелась веером, по темной чешуе пробежали легкие молнии. Сухарь плюхнулся следом. Теневой дрейк кинул лишь один взгляд на гору мышц и электричества, возвышающуюся над нами, испуганно пискнул и тут же отбежал подальше, поджав крылья.

А вот Искра выпрямился и зашагал вперед гордо и уверенно — всем видом показывал, что если сейчас начнется драка, он встанет между мной и этой горой.

Я улыбнулся. Чертовски рад был их видеть.

Искра смерил клановых ненавидящим взглядом. Я видел в его глазах отчетливо — осознанную ярость к тем, кто его ломал. Затем он плотно прижал крылья к бокам, подошел ко мне вплотную и уставился на Владыку.

Искра издал низкий рык.

Огромный дракон чуть наклонил голову и ответил. Звук был таким густым, что задрожало все вокруг.

А потом Искра опустил голову в глубоком поклоне. От одного стихийного зверя — другому, только старшему по рангу. Сцена была настолько невероятной и сильной, что захватило дух. Никакого принуждения, лишь чистое понимание иерархии.

Закончив с приветствиями, Искра сделал шаг и спокойно уселся рядом со мной.

Сухарь, будто поняв, что убивать никого пока не планируют, метнулся к моей ноге — осторожно обнюхал разорванную штанину, арбалетный болт и запекшуюся кровь. Поднял на меня морду и тоскливо запищал. Он буквально сопереживал моей боли.

— Нормально, Сухарь, — прохрипел я. Горло адски саднило. — Всё со мной нормально. Не переживай.

Мелкий покрутил башкой, зыркнул по сторонам, снова посмотрел на меня. Пискнул. И вдруг выдал громкий, почти взрослый рык. По нашей тонкой нити связи меня ударило чистой эмоцией: «Мы прятались! Ты выжил! Мы вместе».

Наконец, Сухарь угомонился и улегся у моих ног. Правда, расслабляться не спешил — постоянно озирался, нервно подергивая хвостом. Ему здесь явно было сильно не по себе.

И над площадью снова повисла тишина.

Рэн долго молчал. И все остальные молчали вместе с ним.

Я наконец смог нормально его разглядеть. То, как он выглядел в памяти мальчишки, стерлось за эти годы, но сейчас картинка собиралась заново. Высокий. Куда стройнее и суше Грохота, но в плечах чувствовалась опасная сила. Волосы черные, с серебристыми прядями на висках, стянуты в тугой воинский узел. Черты лица рубленые, жесткие. На открытой шее и запястьях, там, где заканчивались кожаные ремни дорогого имперского доспеха, угадывались темные чешуйчатые пластины.

Ветер то и дело швырял в лицо пригоршни снега. Начиналась низовая метель. Белая пелена на несколько секунд полностью прятала и отца, и его гигантского зверя, а потом снова опадала, возвращая нас в реальность.

Наконец Рэн отвел от меня взгляд. Медленно окинул замерший лагерь. Смерил Грохота, сжавшихся псарей, перепуганных зевак у палаток.

— Лекаря, — бросил он одно короткое слово.

За спиной тут же зашушукались. Скрипнул снег под сапогами. Кто-то нервно гаркнул: «Здесь он, давай сюда!»

Я с трудом повернул голову — по сугробам торопливо волокли Костяника. Мужчина тяжело дышал, кутаясь в заношенный тулуп. Лицо у него было красное от мороза, напряженное, но пожалуй, единственное не перекошенное от ужаса. Костяник себе не изменял. Крепкий мужик, ничего не скажешь. Он остановился в паре шагов и встретился со мной взглядом. Едва заметно кивнул. Живем, мол.

Я снова повернулся к отцу. И тут поймал на себе взгляд Владыки дракона. Огромный глаз смотрел на меня сверху вниз. Умно. Внимательно. И в этом нечеловеческом взгляде сквозило что-то до одури родное. Будто мы были одной крови.

— Сколько времени нужно, чтобы поставить его на ноги? — спросил Рэн.

За спиной повисла пауза. Костяник, видимо, прикидывал.

— Нога будет заживать долго, Повелитель, — голос лекаря звучал хрипло, но ровно. — Рана сквозная. Плюс сонная дурь, алкалоиды мглокорня… глубоко в кровь ушли. Слабость будет держать. Кости срастим быстро, отвары есть. Но чтоб сам пошел… недели две. Учитывая, что он Закаленный первого круга.

Я не оборачивался. Сил не было. Просто разомкнул пересохшие губы:

— Второго.

Тишина стала совсем уж густой. Только ветер свистел в скалах.

— Второго, — эхом повторил Костяник, и в его тоне мелькнуло профессиональное удивление. — Значит, меньше. Может, и за неделю пойдет.

Рэн переварил эту информацию за секунду.

— Перелет сейчас невозможен, — отрезал он. Повернул голову к Грохоту. — Подготовьте лучшие комнаты. Мне и моему сыну. И обеспечьте должный уход. На время его восстановления я останусь здесь. Потом мы покинем лагерь.

Грохот судорожно сглотнул.

— А дальше? Что будет с кланом?

— Дальнейшая судьба клана будет решаться в столице, — холодно отозвался отец. — На Совете. До тех пор можете заниматься своими делами.

Огромный Владыка Бурь с шумом выдохнул пар и опустил рогатую голову. Рэн плавно, без видимых усилий соскользнул с седла в снег. Подошел к морде своего зверя и положил ладонь ему на нос.

Он не произнес ни звука. Но я ощутил, как между ними натянулась тугая струна. Они явно говорили. Быстро, мыслеобразами, по старой, прочной нити.

Спустя минуту Рэн убрал руку и направился ко мне.

— Отпустите его, — приказал он псарям.

Гарь и второй парень тут же разжали пальцы, будто обожглись. Я начал заваливаться в снег, но Рэн подхватил меня. Крепко, жестко.

— Я сам его дотащу.

Я вскинул голову и посмотрел ему в глаза. Взгляд ледяной, расчетливый. В нем была намешана куча мыслей, которые он явно не собирался озвучивать. И тут мое нутро предательски сжалось. Это был не мой страх, а остатки памяти Аррена — забитого, трижды отвергнутого мальчишки, который всю жизнь смотрел на этого человека снизу вверх и ждал приговора или хоть одного доброго слова.

Хватка у отца оказалась железной. Он не был таким шкафом, как Грохот, но пальцы впились в мои ребра так, что я чуть не задохнулся. Чистая мощь всадника выского ранга.

Он развернул меня лицом к Вратам.

Краем глаза я заметил, как засуетился Грохот. Хозяин хребта, гроза Пограничья, сейчас метался, как трактирный лакей. Он что-то быстро зашипел Костянику, раздал пинки ближайшим охотникам.

— Прошу, Повелитель. Я выделю свои личные покои! — забормотал он, забегая вперед. — Все устроим в лучшем виде…

Рэн пошел, а я заковылял рядом, волоча пробитую ногу и опираясь на его плечо. Люди шарахались в стороны. Несколько человек бежали впереди, показывая дорогу.

Я оглянулся. Владыка Бурь остался на месте, как каменная гора. Понятно. Отец оставил ему четкие инструкции на случай форс-мажора. Дернется хоть кто-то в клане — и от Верхнего яруса останется только дымящаяся воронка.

В голове начала проясняться паршивая, но логичная мысль. Смерть в Каменной Утробе отменилась. Но свободой тут и не пахло. Отец теперь возьмется за меня мертвой хваткой. Столица, Небесный Трон, имперская школа всадников, политические игры. Я сменил одну цепь на другую, просто звенья теперь будут из золота.

— Отец, — позвал я.

Он не ответил. Даже шаг не замедлил.

— Спасибо, что прилетел, — выдавил я, сглатывая кровь. — Что дальше будет?

Мы как раз миновали створки Врат и начали спуск к площади Верхнего яруса. Рассвет уже набирал силу, пробиваясь сквозь серые тучи. Снег под ногами окрасился в тускло-синий.

Рэн заговорил не сразу. Голос у него был ровный.

— Сперва — восстановление. Все разговоры потом. Ты, может, не осознаешь, но ты дошел до грани, которую очень легко переступить. Смерть уже стояла у тебя за спиной и собиралась коснуться рукой. Но ты выжил. И обрел связь.

Он сделал паузу, глядя перед собой.

— Для начала — поблагодари предков за это чудо.

Я скривился. Слова вроде правильные. Красивые. Вот только сказаны фальшиво. Словно он зачитывал их по имперскому уставу, не веря ни одному звуку. Ему наверняка не нужны мои благодарности предкам. Ему нужно понять, как его бракованный сын внезапно превратился в ценнейший актив Империи.

С другой стороны, думал я, волоча пробитую ногу по снегу… с другой стороны, этот путь открывал совсем другие двери. Здесь, в лагере, приходилось зубами выгрызать простое право дышать. А там, в столице — или куда он там собрался меня тащить — можно будет биться уже за нечто большее. За свои правила. За драконов.

Я даже усмехнулся про себя. Надо же, кусок мяса на грани болевого шока, а мозг всё равно ищет смысл, строит какие-то планы. Просто на душе было пакостно и неспокойно. И нужно было очень четко держать в голове одну мысль: Рэн мне не отец. Он отец того сломанного мальчишки, чье тело я донашиваю. Чужой, опасный человек, который вдруг решил, что я ценный актив.

Мы остановились у крыльца дома Грохота. Вокруг суетился с десяток сопровождающих, они тянулись за нами, как похоронная процессия. Внимания было столько, что меня начало мутить. Мигрень, накрывшая после возвращения из сознания того существа, разрывала череп. Хотелось вскрыть себе голову руками, лишь бы выпустить эту боль.

Рэн повернулся к хозяину клана.

— Моим зверям — должный уход, — ровно произнес отец. — Владыке, и обоим драконам сына. Тот каменный, о котором шла речь. Его выпустить из загонов и поставить за Врата, к остальным.

Грохот закивал, сутулясь еще больше.

Отец шагнул к нему вплотную. Голос его упал до тихого шепота, но я стоял рядом и слышал каждое слово:

— И даже не думай юлить, Корн. Или пытаться хоть как-то навредить моему сыну. Если с его головы упадет волос, мой дракон просто спалит вас всех одним выдохом.

Грохота откровенно затрясло.

— О таком и мыслей не было, Повелитель, — торопливо забормотал он. — В интересах всего клана, чтобы всё прошло… благополучно.

Дальше я уже не слушал. Картинка перед глазами потемнела. Ноги окончательно отказали, и я даже не помню, в какой именно момент провалился в черноту. Фоном, сквозь вату, чувствовал, как меня куда-то несут, укладывают на что-то жесткое. Чьи-то руки трогали раны.

А затем мир взорвался.

Я захлебнулся криком и распахнул глаза. Боль была такой адской, выворачивающей наизнанку, что меня выгнуло дугой.

Полумрак. Просторная каменная комната. Надо мной склонился Костяник. Меня держали в четыре руки какие-то парни, а лекарь тяжело дышал, сжимая в перепачканных кровью пальцах тот самый арбалетный болт с серым оперением.

— Тихо, тихо, парень, — забормотал Костяник, отбрасывая железку со звоном в таз. — Это самое поганое было. Дальше легче пойдет. Не вытащил бы сейчас — ты б к вечеру точно помер.

Меня колотило от шока. Зубы выбивали дробь.

— Ложись, ложись, — напевал Костяник, чем-то поливая разорванное бедро. Жгло невыносимо. — Сейчас всё промою. Приложу, что надо. Пусть твоя закалка свое дело делает…

Я смотрел на искаженные от натуги лица его молодых помощников. Они плыли, сливались с каменными стенами. Я понимал, что балансирую на грани горячечного бреда. Галлюцинации ползали по краям зрения. Я уронил голову на подушку и уставился в потолок, который тоже медленно вращался.

Не вырубался. Просто дышал, втягивая воздух со свистом, и чувствовал, как мужик возится с ногой. Затем помощники принялись лепить мне на ребра и грудь тех самых горных пиявок. Кровопускание, снятие отеков. Костяник больше не сказал ни слова, только хмуро работал.

— Костяник, — прохрипел я. Горло пересохло. — Молчуна… из Ямы выпустили?

Лекарь возился с бинтами. Сперва промолчал, потом все-таки отозвался:

— Выпустили, ага. Поняли, видать, что ты за него встрянешь, если что. Нормально всё. У меня в лекарьской лежит, за ним я тоже приглядываю.

Я перевел дух. Хоть что-то.

— А Тила? — спросил я.

Ответа не было. Костяник перестал перевязывать ногу.

— Что с ней? — я попытался сглотнуть. — Можно её сюда привести?

Снова тишина. Я с трудом напряг шею, приподнял голову и посмотрел на лекаря. Мужчина стоял бледный, напряженный, как натянутая струна. Ему явно было тяжело подбирать слова.

— Костяник. Ответь, — я не узнал свой голос, он звучал как скрип. — Что там? Всё нормально?

Лекарь тяжело вздохнул. Отер кровавые руки о передник и заговорил мягко, стараясь не делать резких пауз.

— Девка эта, парень… под раздачу попала. Когда тебя в Утробу повели, Грохот бешеный был. Видно, злость свою куда-то деть надо было. Он её к себе забрал. И что там случилось… никто толком не знает. Видел только, что вынесли её потом. Да ко Мгле потащили.

До меня не сразу дошел смысл.

— Ко Мгле? — тупо переспросил я. — Зачем?

— Задобрить, — Костяник отвел взгляд. — Тварей этих мглистых, что с Приливом поднимаются. Так заведено у нас. Вот её туда и понесли.

Я смотрел на него, и всё внутри стягивало холодным узлом.

— Жива она была? Нет? — прорычал я, пытаясь приподняться. — Живую потащили⁈

Костяник ничего не ответил. Снова взялся за бинт на моей ноге, но я видел, как у него дрожат руки. Короткие, пухлые пальцы лекаря потрясывало.

— Парень, девка эта клану принадлежит, — забормотал он быстро и глухо. — Грохоту. Тут сделать ничего нельзя было. Если тебя закон имперский охраняет и отец твой, то тут всё ясно. А с ней… Грохот как решил, так и поступил. Никто бы не влез.

— Жива она была⁈ — заорал я так, что сорвал голос.

— Да вряд ли жива была, когда тащили, — сдался Костяник, опуская плечи. — Не шевелилась она. Я от лекарьской видал только, да потом по разговорам Псарей… Все сейчас до одури боятся, как ты на это реагировать станешь.

Я откинулся на подушку.

Закрыл глаза.

Внутри будто вырезали всё подчистую. И в эту образовавшуюся пустоту хлынула ярость. Первобытная, холодная, сжигающая всё на своем пути.

Все то, что я принес из той короткой жизни в огромном существе. Вся та древняя мудрость Аш-Рааха. Всепоглощающая любовь к миру, смирение, сострадание ко всем этим слепым, изломанным людям… Всё это ушло. Испарилось, как капля воды на раскаленном железе.

Отрезало разом.

Затошнило так, что комната тронулась с места. Стены повело вбок, факельное пламя вытянулось в жёлтые нити, и я понял — всё, не удержусь.

— Грохот, — выговорил через силу. Горло драло, на языке отдаваясь железом. — Грохот…

Костяник навис ближе, его круглое лицо качалось где-то надо мной.

— Тихо, парень. Ну, чего?

— Тила. — Я вцепился ему в рукав. Пальцы ехали по ткани, не находя хватки из-за слабости. — Пошлите за ней. Во Мглу. Вдруг ещё живая. Вытащите.

— Парень…

— Тень. Пускай Тень идёт. Он туда ходит, ему по силам.

И слова иссякли. Живот скрутило, меня переломило на лежанке, и изнутри хлынуло всё подряд. Желчь пополам с кровью. Я кашлял, захлёбывался, и каждый спазм простреливал бедро огнём. Чьи-то ладони перехватили мне затылок, тёплая тряпка прошлась по подбородку, сняла липкое. Надо мной переговаривались — голосов много, и все будто из-под воды. Я не разбирал ни одного.

Перед глазами копилась серая муть. Я цеплялся за последние крохи света. Выпущу — уволочёт туда, откуда порой не возвращаются; это я знал наверняка. Нога стучала в лад с сердцем, и каждый удар подтаскивал темноту ближе. Лежу переломанный, пригвождённый к этой постели собственным телом, а она в лиловой мути, совсем одна, и сделать я не могу ровно ничего. Эта мысль жгла злее болта.

Потом темнота сошлась.

Только тьма эта дышала. Я выскакивал из неё рывками — проблеск света, скольжение тени — и опять вниз. Голоса давили на череп, сбивались в гул, словно возле уха в железной бочке ворочают камни. Раз сквозь этот гул протёк шёпот — с долгими гласными, с мягкими, будто проглоченными концами слов. Я узнал его сразу.

— Тила. Ты живая?

Она шептала мне на ухо, а я тянулся за каждым словом и ни одного не мог удержать.

Дальше пошли картины. Вольеры из прежней жизни — длинные шеренги клеток, сетка, бетон. Волк глядел на меня человечьими глазами. В соседней к прутьям вжался старый дрейк. Люди и драконы вперемешку молчали и смотрели.

Картина сменилась. Загоны лагеря, клетки из камня, цепи на крюках — и пусто всё. Ветер таскал по полу солому. Лишь в самом дальнем углу сидела Тила. Голая, истончённая до просвета, рёбра проступают сквозь кожу. Свернулась на полу, обхватив колени руками, и была такой маленькой, что у меня перехватило дыхание. Я пошёл к ней. Ног я не чувствовал, плыл над землёй, и каждое движение давалось с трудом.

— Тила, — прошептал я. Громче не выходило. С каждым звуком изо рта рвалось бульканье, на губах выступала тёплая кровь.

Она подняла голову. Глядела сквозь меня, потом её взгляд потеплел. На губах появилась тихая улыбка. Она была рада меня видеть.

— Аррен. Я узнала. Я узнала всё.

— Что? — Я подался вперёд, будто цепляясь за прутья несуществующей клетки. — Скажи. Что ты узнала?

Знать это стало мне важнее, чем дышать. Она не ответила. Улыбалась и тихонько раскачивалась. За спиной у неё поднялось крыло, за ним второе — тёмные и перепончатые. Она расправила их, и они заполнили клетку и всю пустоту вокруг.

— Я выпущу тебя, — пробормотал я, давясь кровью. — Сейчас.

Я плыл к клетке, тянулся к ней. Сколько ни старался, клетка не приближалась. Я плыл, а она оставалась всё так же далеко, и крылья медленно колыхались в темноте.

Открыл глаза.

По стенам плясал огонь. Низкий закопчённый потолок, та комната, где Костяник вынимал болт. В углах темно, и в одном из них стояла Тила. Тёмное простое платье, лицо в тени — смутный овал и блеск глаз. Я понимал, что это бред. Горячка, обман воспалённого мозга. Знал остатком рассудка и всё равно не дышал.

— Это ты?

Она молчала, неподвижная.

Дверь открылась. Я повернул голову медленно, шея едва слушалась. В комнату вошёл Рэн — без спешки, руки за спиной. Остановился на пороге и посмотрел на меня тем же холодным расчётливым взглядом, что и за Вратами.

Я снова глянул в угол. Тилы там не было. Голый камень, плотная темнота. Я всматривался до рези в глазах, пока огонь не лизнул стену и не выхватил угол целиком. Пусто.

Повернул голову обратно. В голове стояла глухая тишина — там, где обычно складывалось и считалось, теперь не двигалось ничего.

— Сколько я спал? — Голос сипел. И тут же под рёбрами стянуло страхом: если я проспал долго и Тень не пошёл за ней — поздно.

— Тебя не было два дня.

Слова эхом прокатились в голове.

— Девушка. Тила. Прислужница, здесь, в клане. Её забили. Унесли во Мглу. Я просил, чтобы Тень пошёл за ней. Ты знаешь что-нибудь?

Рэн помолчал. Стоял на пороге, руки за спиной, лицо закрытое.

— Я слышал об этом. Глава клана уже высказал сожаление. Знает, что ты был с ней близок. Это была ошибка.

— Она мертва?

— Насколько мне известно, да. И никто сейчас не пойдёт во Мглу. Будь она хоть трижды жива.

— Есть мглоход. — Сказал с присвистом, я едва протолкнул слово сквозь сжатое горло.

— Мглоход не станет рисковать жизнью ради рабыни. — Он сказал это без злости. — Она принадлежала клану. С ней могли делать что угодно. Забудь эту историю, Аррен. Она больше ничего не значит. Это не важно.

Смысл доходил до меня по капле, как талая вода сквозь камень. И вместе со смыслом весь ужас за ним — холодная механика мира, где живой человек идёт за вещь, а сломанную вещь выбрасывают и говорят о ней в прошедшем времени.

— Она была мне важна. — Голос дрогнул. — И я сам решу, что имеет значение, а что нет.

Часть этого говорил Аррен, мальчишка — подростковая обида которого прожигала нутро. Но даже я не мог уложить в голове, что этот мир устроен вот так.

Хотя на дне рассудка, под болью и злостью, шевельнулась трезвая правда. Разве в моём мире было иначе? Те же клетки, та же утилизация всего, что перестало приносить пользу. Просто там это прикрывали красивыми словами, а здесь называли как есть. Страдать сейчас праведной яростью смысла нет. Я бессилен = разбитый, прикованный к лежанке собственным телом, с дырой в бедре. В той же клетке, что снилась минуту назад.

Рэн прошёл в комнату. Я больше не смотрел на него, глядел в одну точку на тёмном камне.

— Твоя мать коренилась в Тэр-Ашт. Жила им. — Он остановился у кровати. — А я его возненавидел. Каждый раз, когда ухожу глубоко, я вижу её. Поле забвения затягивает. Держит за то, чего уже нет, мешает делать дела здесь. То, что ушло, надо отсекать. Как отсекают мёртвую плоть, чтобы не сгнило живое. Эта девушка ушла. Ты здесь. И теперь ты нужен мне.

Я слушал, не глядя.

— Твоя мать наполнилась бы огнём, увидев тебя сейчас. Ты связанный, Аррен. В тебе горит искра Владыки. Я считал тебя пустым. Я ошибся. С такой силой всё мелкое надо отбрасывать. Так сказала бы и она. Только мягче. Она всё говорила мягче.

Под рёбрами поднималось тяжёлое и тёмное чувство. Встать. Доползти. Сесть на Искру и спалить этот клан дотла, вместе с Грохотом, залом и цепями. Часть меня хотела этого по-настоящему.

— Клан ответит, — проговорил Рэн, словно прочитал. — За нарушение Закона о связанных они понесут наказание. Решит Совет. Но тебя это касаться больше не должно.

И всё же слова про мать отозвались в Аррене. Поднялись из глубины: серебристые волосы, тёплый голос, сказка про драконов, которые были половинками людей. «Когда найдёшь своего — станешь целым». Память его, но она ощущалась во мне как своя.

Я поднял глаза на Рэна. Он стоял каменный и непроницаемый.

— Удивительно. Повелитель Империи так снисходителен к тем, кто опорочил его род и преступил закон.

Я услышал свои слова и понял, что они пустые и скользкие. Рэн, кажется, тоже это почувствовал — даже бровью не повёл.

— Что с моими драконами?

Вот это было настоящее. Он чуть наклонил голову, словно этот вопрос пришёлся ему впору, а всё прежнее можно было смахнуть со счетов.

— С ними порядок. Уход им дан как положено. Клан из кожи вон лезет, чтобы загладить вину. Империи нынче кланы нужны позарез, и это все понимают.

— Хорошо.

Подняться сейчас я не сумел бы при всём желании. Тело было разбито, прикручено к лежанке собственной немощью надёжнее любых цепей. Деваться некуда — надо вести эту игру. Я перевёл дух и клал слова по одному, чтобы звучало убедительно.

— Ты прав, отец. То, что открылось теперь. Эти силы, эти возможности. Я только-только начинаю понимать, насколько они огромны. И рядом с ними всё мелкое теряет вес. — Я проглотил горький комок. — Надо благодарить предков. За то, что выжил. За то, что обрёл связь. Не каждому такое выпадает.

Рэн долго молчал. Смотрел всё тем же холодным расчётом. Потом кивнул.

— Верные мысли. Это не речи того мальчишки, что уезжал из племени. Того я помню — погасшего, с опущенной головой. — Он подался ближе. — А теперь передо мной мужчина.

Он отступил на шаг, обвёл взглядом голые стены, тёмный угол с отблеском пламени.

— Может, того предки от тебя и хотели. У нашего рода так повелось: путь начинают с нуля, на голом камне. Скорлупа трижды смолчала, и я уж думал — конец, позор. А выходит, иначе твоя сила и не проснулась бы. Не как у прочих. Может, в этом и был твой путь — пройти сквозь клан мясников и Мглу, сквозь смерть на пороге, и только так растолкать спящее. Хорошо, что ты это понимаешь. Хоть отчасти.

Я приспустил веки. Пусть думает, что понимаю.

— Отдыхай. Набирайся сил. Прочее — после.

Он развернулся и вышел — руки за спину, как и входил. Дверь затворилась со скрежетом железа по камню.

Где-то далеко, за толщей скалы, мерно постукивало: молот в кузне, капель, кровь в висках — я уже не разбирал. Я глядел в потолок, и передо мной встало лицо матери Аррена. Серебристые волосы, тонкие черты, голубые льдистые глаза, в которых всё равно держалось тепло. Память мальчишки, чьё тело я носил, поднялась во мне как собственная. А потом глаза на этом лице сменились — став карими и тёмными на белой коже. Глаза Тилы. Я не разнимал их в мыслях и не мешал им перетекать друг в друга.

Вспомнил ту ночь: каменную комнату, шкуры, рыжий свет догорающего факела. Её прохладную ладонь у меня на груди. «Слушаю драконий зов». Сказание, что рассказывала ей мать, — про то, как люди и драконы были когда-то одним, как мир треснул, как обе половины стали меньше, чем были вместе. Я тогда лежал и думал: красивая сказка травницы из деревни в семнадцать дворов.

А она касалась меня, и в каждом прикосновении было столько тепла, что я и забыл, когда чувствовал такое последний раз. Она видела суть. Глядела — и видела без слов. Как драконы. Эта худенькая девочка с тремя родинками на спине и была драконом больше, чем человеком. А потом так просто сказала, что драконы умнее людей. И что у неё-то самой зова нет.

Боль подкатила к груди. Держать её становилось труднее. Я потерял близкого человека. В этом ледяном мире, где всё меряют риском и пользой, она одна говорила со мной по-настоящему. Ей я назвал своё имя. Может, такого близкого по духу у меня не было ни в той жизни, ни в этой жихни

И плотину прорвало. Рыдания пошли сухие и рваные, и я их не сдерживал. К ним примешались слёзы Аррена по матери, которую он видел падающей со скалы и так и не оплакал за эти годы. Два горя слились в одно, и я не пытался их разделить. Я плакал долго. Тело тряслось, нога отзывалась на каждый всхлип, но я не останавливался и не хотел. Всё, что копилось месяцами наконец нашло выход.

Сквозь эту боль, было ясное и чистое чувство, какого я давно не знал. Кто-то огромный и древний смотрел на меня любяще. Я знал, чей это взгляд — того, кого встретил в пустоте Каменной Утробы. Аш-Раах. Цельное. Оно глядело на меня и говорило самой сутью, прямо в сердце: это очищение, и оно нужно. Таков был смысл.

А Тила просто вернулась домой.

Прошло ещё три дня, и за это время внутри меня происходило что-то такое, чему я не сразу нашёл объяснение, что-то странное, чего раньше я не знал ни в той жизни, ни в этой.

Сначала пришёл покой, и я, привыкший не доверять резким переменам в собственном состоянии, подумал, что это апатия, та самая глухая яма, в которую падает зверь, когда воля его выломана и ему уже всё равно, что с ним сделают.

Но нет, это было другое. В районе груди теперь ровно тлело тепло, и это было тепло уверенности. Оно держалось, несмотря на всё, что навалилось на меня за эти дни.

А ещё я чувствовал, как моё тело само себя чинит, и темпы у этого были такие, что в прошлой жизни я бы решил, что брежу. Я-то знал, как заживают тяжёлые раны, носил на себе следы укусов, я видел, как месяцами затягивается то, что должно затягиваться месяцами, и помнил, сколько времени уходит у живой плоти, чтобы вернуть себе целостность.

Здесь всё было не так.

Здесь побои, от которых в моём прежнем мире человек слёг бы надолго, и сквозная дыра в бедре, через которую вынимали арбалетный болт, стягивались так, что я буквально ощущал процесс — это шло как вибрация в местах травм, как непрерывное стягивание, будто тело моё было настолько живым и жадным до движения, что само торопилось вернуть себе возможность ходить, бить и действовать. И опять же — это тепло. Оно было в основе всего.

Мне приносили еду. Сперва простую: отвары, бульоны, кружку Горечи, от которой по жилам растекался привычный жар. Потом стали давать мясо, нормальное мясо, какое в бараках я не видел никогда.

На грудь и рёбра мне раз за разом ставили тех самых горных пиявок, чтобы снимали отёки и гнали застоявшуюся кровь. Я лежал, глядя в закопчённый потолок, и слушал, как внутри меня идёт работа.

Костяник приходил регулярно, проверял, осматривал, мял пальцами заживающее, хмурился и почти ничего не говорил. Словно боялся сболтнуть лишнее в этих стенах, где у любого слова могли вырасти уши.

Я тоже особо не разговаривал, мне хватало того, чтобы наблюдать — за собственным телом, за тем, как оно меняется, и за самим Костяником, как тот держит плечи, куда отводит взгляд, как замирает на секунду перед тем, как ответить.

Один раз я спросил его, как дела в лагере, и он от неожиданности дёрнулся, будто я ткнул его шилом, потом продолжил накладывать пиявки и сказал тихо, не поднимая головы:

— Не утихает ничего. Шепчутся. Все шепчутся, что клану конец, что Грохот промашку дал, какой ему не простят. Только болтать про это себе дороже. Прознает он, что кто-то его не держит, — того человека забирают. Чтоб молчал потом. Грохот он покуда тут, глава. Только теперь с отцом твоим считаться приходится. Вот и весь сказ.

Дальше мы оба замолчали, и было слышно только, как сглатывает огонь в очаге сухой торф.

Потом я спросил ещё раз про Тилу, не нашли ли её, хотя и сам знал ответ, и спрашивал, наверное, только для того, чтобы услышать чужой голос. Костяник перестал возиться с бинтами, помолчал и сказал, что мне про это лучше не толковать, чревато, мол, и для меня, и для него, и снова взялся за дело. Я кивнул, и на этом всё. Так и прошли эти дни.

К исходу третьего я начал пробовать вставать. Боль в ноге ещё держалась, но я уже мог наступать на неё, осторожно перенося вес.

Я не залёживался — ходил по комнате вдоль стены, делал лёгкие движения, разминал то, что отлежал, прислушивался к каждому суставу, потому что мне нужно было встать на ноги как можно скорее, и я гнал своё тело вперёд ровно настолько, насколько оно позволяло.

Как раз за этим занятием, перенося вес с одной ноги на другую у стены, я и был, когда в дверь постучали.

На пороге показался человек от клана, из тех, что приносили еду, и сказал, переминаясь:

— К тебе тут. Молчун просился. Глава дозволил пустить.

Я кивнул, и человек отступил, а в комнату, пригнувшись под низкой притолокой, как он привык пригибаться везде со своим ростом, вошёл Молчун.

Я прошёл к лежанке и сел, давая отдых ноге, а он остановился у двери, оглядел меня, и в уголках его обычно пустого, невыразительного лица дрогнуло что-то похожее на улыбку, но он тут же придавил это в себе, по старой клановой привычке не показывать лишнего. Я увидел и на нём следы — желтеющие пятна по скуле, ссадину у виска, — но всё это уже сходило, заживало.

— Рад тебя видеть, — сказал я, и это было правдой.

Молчун кивнул.

— Да проходи ты, чего на пороге топчешься, — я повёл рукой в сторону табурета. — Не чужой.

Он прошёл, отыскал у стены табурет, сел, и его длинные руки легли на колени, а взгляд заскользил по стенам, очагу и по миске на каменном выступе.

Какое-то время мы просто молчали, и в этом молчании не было неловкости, но было своё, выстроенное за все то время, что мы провели бок о бок у клеток.

Потом я спросил то, что вертелось у меня в голове:

— Чего ж ты тогда не полетел-то со мной? Хотел ведь. Я же видел, что хотел.

Молчун опустил глаза, пожал плечами, потом снова поднял голову и провёл ребром ладони поперёк горла и качнул головой — убили бы.

Я помолчал, глядя на него.

— Как убили бы, — сказал я тихо. — Улетел бы — не убили бы. Может, нас вообще тогда не поймали бы.

Он посмотрел на меня, и в глазах у него встало что-то затравленное, загнанное, то, что я видел сотни раз у зверей в тесных клетках и у людей, которых ломали слишком долго.

И я понял, что не в словах дело, что он не это хотел мне сказать про горло, что страх перед кланом, въевшийся в него за десять лет, в тот решающий миг просто свёл ему тело судорогой. Он не смог сделать шаг не потому, что не хотел, а потому, что онемел весь, как загнанный в угол зверь, который не дерётся и не бежит, а застывает, потому что и то, и другое для него означает смерть.

Оцепенение. Я знал эту реакцию назубок.

— Можешь не объяснять, — сказал я. — Я всё понимаю. Понимаю, что хотел, и понимаю, что не смог в тот миг. Там решать надо было в один момент, а тело тебя не пустило. Бывает. С кем угодно бывает.

Он смотрел на меня, и затравленность в его глазах уступала место чему-то другому, благодарности, наверное, и он кивнул, на этот раз сильнее и живее, — да, всё так, ты понял правильно.

Мы снова замолчали, и снова только огонь трещал в очаге, а потом я спросил:

— Чего дальше хочешь, Молчун?

Он поднял на меня глаза, и в них была надежда, которую он уже не прятал.

— Со мной хочешь уйти? — спросил я прямо.

Молчун кивнул, и надежда во взгляде разгорелась ярче.

— Хорошо, — сказал я просто. — Я добьюсь, чтоб ты мог отсюда выйти. Как договаривались тогда. Будем вместе делать дело.

Молчун чуть склонил голову, вопросительно, и показал пальцами в воздухе — какое дело?

— Сам пока не знаю, как там всё обернётся, — признался я, и врать ему не стал, потому что он был из тех немногих, кому я врать не хотел. — Что меня впереди ждёт, в столице ли, ещё где, — этого я не знаю. Но одно ясно. Там будет больше возможностей делать то, к чему душа лежит. Больше, чем у этих клеток.

Я видел, что вина всё ещё сидит в нём и сказал:

— И ты выкинь это из головы. Слышишь? То, что не смог тогда. Я знаю, что с тобой тут сделали за эти годы. И со мной бы сделали ровно то же, просто не вышло у них. Меня в тот миг, когда Игла со мной возилась, выкинуло куда-то. Туда, откуда не каждый возвращается собой. Не моя заслуга, что я вернулся. Просто так случилось.

Снова повисло молчание, но теперь оно было другое, и я видел по лицу Молчуна, что ему стало легче от этих слов, что я снял с него хоть часть той тяжести, которую он притащил сюда вместе со своими синяками.

— Так что эту страницу мы просто перевернём, — сказал я. — Понял? Опустим.

Он кивнул.

— По-настоящему опустим, — добавил я. — Как только переступим этот порог.

И вот тут я почувствовал, что лгу. Не ему, а себе.

Я говорил «опустим», а сам как будто уговаривал себя, потому что внутри, под всем этим тёплым покоем, который принёс я из пустоты Аш-Рааха, сидела одна заноза, и она не желала никуда деваться.

Драконов надо выпустить. Всех, кто гниёт тут в цепях, в наморднниках, на короткой цепи, не дающей лечь. Дать им небо.

А Грохота…

Грохота убить. Это поднялось во мне сквозь покой и я почувствовал, как меняется моё лицо, как сердце начинает бить чаще, как будто тепло под рёбрами подвинулось, уступая место чему-то куда более старому и тёмному.

Молчун, видно, заметил, и склонил голову, вопросительно и тревожно — с тобой нормально все?

Я дышал тяжело. Как с этим жить, думал я, как держать в себе это желание, как можно вообще, зная то, что знаю я теперь, оставить всё как есть, оставить этих существ — расколотые половины целого, родню по крови — в железе, под кнутом и голодом, оставить тех, кто их ломает, нетронутыми.

Я поднял голову.

— Нормально всё, — сказал я, и голос у меня вышел хриплым. — Нормально. Просто… дорогого человека потерял. И не отпустилось ещё. До конца не отпустилось.

Молчун смотрел на меня, и в его тёмных глазах было неподдельное сочувствие, как у человека, который сам терял и молчал об этом годами.

Потом он встал, подошёл, и осторожно положил мне руку на плечо, и я почувствовал, что он сейчас сопереживает — по-человечески, по-братски.

После того разговора я восстанавливался ещё несколько дней, и за всё это время Рэн ко мне так и не зашёл ни разу, словно у него были дела поважнее, чем сын, ради которого он пригнал к краю света живую осадную машину.

Я старался не думать об этом, а думать о собственном теле, которое к тому времени уже слушалось меня почти как прежде, так что я мог спокойно ходить по комнате, приседать у стены, разминать заживающую ногу, и боль из выматывающей превратилась в глухую, что не мешает двигаться.

И вот тогда же я заметил то, что мне совсем не понравилось: мне дали ясный приказ — комнату не покидать. Это был тревожный звоночек, и я понял его сразу.

По сути меня снова держали в клетке, только теперь клетка была почище и потеплее прежних, и держал меня уже не Грохот, а отец, который, выходит, сам не знал, чего от меня ждать, — то ли я улечу при первой возможности, то ли натворю чего-нибудь такого, что обрушит его тонкую игру с кланом и Советом.

Доверия ко мне у него не было ни на грош. Я был узником. И нужно было это менять, показать ему, что я на его стороне, потому что другого выбора у меня попросту не оставалось.

Поэтому я подошёл к двери. Постучал. А когда снаружи отозвался тот самый человек от клана, что носил мне еду, попросил его позвать сюда Рэна и передать, что сын хочет с ним поговорить.

Человек от этих слов заметно напрягся, я услышал, как он переступил с ноги на ногу, и тогда я добавил, негромко:

— Это в ваших же интересах — просьбу мою исполнить. В твоих, и тех, кто тебя послал.

Он помолчал за дверью, потом буркнул что-то невнятное и ушёл.

Я остался ждать, разминая ногу, перенося вес с пятки на носок и обратно, прислушиваясь к тому, как внутри меня тлеет тепло, которое я притащил из пустоты Каменной Утробы, и которое, как я уже понял, помогало мне держаться, когда прежний Аррен сорвался бы в крик или в слёзы.

Минут через десять дверь отворилась, и на пороге встал Рэн — руки за спиной, плащ припорошён снегом. Лицо закрытое и непроницаемое. Я стоял посреди комнаты, выпрямившись, и кивнул ему приветственно.

— Здравствуй, отец.

И тут я снова почувствовал, как этот покой работает на меня, как он держит мой голос ровным, а чувства мальчишки — обида, страх, тоскливое желание услышать хоть одно доброе слово, — которые ещё недавно лезли наружу и мешали думать, теперь молчат, придавленные чем-то куда более старым и спокойным.

Рэн, кажется, увидел это спокойствие и едва заметно склонил голову.

— Здравствуй, сын. — Он помолчал, оглядел меня с ног до головы. — Как твоё состояние?

— Уже значительно лучше, — ответил я. — Тело чинится быстро, закалка своё дело делает. Кость срослась, нога держит. — Я сделал паузу. — По правде сказать, мне тут, взаперти, сидеть уже незачем. Я бы хотел выйти. Подышать. Проведать своих драконов.

Рэн смотрел на меня молча, долго, потом заговорил, и голос у него был ровный, без тепла, но и без угрозы:

— Я понимаю твоё желание, Аррен. Но я вижу и то, чего ты, может, в себе сам пока не разглядел.

— И что же это? — спросил я.

Он чуть сдвинул брови, подбирая слова, и сказал:

— Под пеплом, если его не трогать, угли могут тлеть долго и казаться остывшими. А подует ветер — и вспыхнет так, что сгорит всё кругом. Сам не заметишь, как поджёг то, что хотел сберечь. У тебя на дне такие угли. Кипят в тебе. И сейчас, выпусти я тебя на волю, ты можешь наломать таких дров, какие потом никто не соберёт. А через два дня мы поднимаемся в небо, и ты должен быть готов только к этому. Ни к чему другому.

— Мне не по нраву чувствовать себя в клетке, — сказал я, и в этом не было игры, это была чистая правда. — Я и так был тут заперт. Всё это время, в этом клане. Серая рубаха, барак, Яма, цепи. А теперь, выходит, то же самое продолжается, только стены почище.

— Именно поэтому ты в этой комнате, — отозвался Рэн, не повышая голоса. — Потому что ты слишком хочешь воли. Ты в ярости не на одних мясников. Ты в обиде на племя, что отослало тебя сюда, к тем, кого само же презирает. Это видно на тебе, как след когтя на свежем снегу. И человек с такой обидой и такой яростью, выпущенный без узды, опасен прежде всего сам для себя.

Я замолчал. Он попал в самое яблочко, и я это знал, и он знал, что попал, — старый всадник, полжизни проживший среди тех, кто читает суть.

Но на помощь мне снова пришёл тот покой, и сквозь него я вдруг ясно увидел, что́ именно делает Рэн, как он давит, куда метит, и понял, что это можно обратить в свою пользу. Его собственное оружие — умение видеть — можно повернуть, если перестать сопротивляться и начать вторить.

Откашлялся, шагнул чуть ближе, и стал зеркалить его — заложил руки за спину, как он, выровнял плечи, сбросил из голоса всё лишнее и заговорил так же ровно и веско, как говорил он:

— В чём-то ты прав, отец. Безусловно прав. Мне было тяжело принять то, как племя со мной обошлось, — отправить к тем, кого старейшины за людей-то не считают. Мне было тяжело встать на той арене лицом к лицу с диким зверем ради того, чтобы просто надеть серую рубаху и не сдохнуть. Всё это так.

Я выдержал паузу, глядя ему в глаза.

— Но мы это уже выяснили, ты и я. И я понял тебя так, как никогда раньше не понимал. Мёртвую плоть надо отсекать, чтобы не сгнило живое, — ты сам сказал это у этой стены. Обиду нужно отрезать. И сосредоточиться на одном — стать Владыкой. Достойным всадником Империи. А первый мой союзник в этом, первый ментор, тот, кто прилетел за мной через полмира и вытащил из плена, — это ты, отец. И всё, чего я хочу сейчас, — не сидеть узником в четырёх стенах, как наказанный щенок, а быть тебе достойным сыном. Выйти на волю и с честью переждать эти два дня до отлёта — туда, куда ты скажешь.

После этого повисла тишина и я почувствовал, что Рэн впервые за всё это время посмотрел на меня — как на кого-то, кого стоит слушать. Он сканировал меня тем тяжёлым взглядом, каким, наверное, сканировал противников перед боем, выискивая ложь, ища трещину в том, что я говорил.

Я держался спокойно и уверенно, не отводя глаз, опираясь на тепло под рёбрами, как на надёжную стену за спиной.

— И ты не наделаешь глупостей, — медленно проговорил он, и это был уже не вопрос, а проверка. — Не пойдёшь во Мглу, где сейчас ходит мглистое отродье, поднявшееся с Приливом, искать тело той рабыни. Не станешь мстить главе мясников. Не станешь…

Здесь он замолчал, и я увидел, что он хотел сказать что-то ещё. На языке у него вертелось что-то, и у меня вдруг возникло ощущение, будто он считывает не только то, что лежит на поверхности, будто он уловил во мне и потаённое желание выпустить драконов, разбить замки, снять намордники, дать им небо.

Но откуда, как?

Ведь для Аррена, чьё тело я носил, это не имело никакого смысла, не было его болью, его жизнью; это была моя боль, боль Сергея, того, кто двадцать лет просидел у клеток, ожидая, пока зверь сделает первый шаг.

Именно меня это грызло, а не сына горного племени. Но я промолчал. Просто смотрел на Рэна, не пуская смысл его недосказанных слов себе под кожу, и через мгновение заговорил сам:

— Я сказал тебе всё, что у меня на сердце, отец. Нет смысла искать мёртвое тело во Мгле, где живой не выживет, а мёртвому уже не помочь. Нет смысла пытаться убить главу — человека, которого сам Повелитель Империи признал главой и дал ему возможность искупить вину. Да и кто я такой, чтобы вершить чужую судьбу прежде, чем её решит Совет? — Я чуть качнул головой. — Больше того скажу. Сунься я на Грохота — он убьёт меня первым. Он сильнее. Сильнее даже моих драконов. Тут разве что ты мог бы решить его судьбу быстро, и даже Владыку своего не поднимая.

Рэн издал тихий протяжный звук, не то вздох, не то усмешку — «хм-м» — и в глазах у него что-то блеснуло. Кажется, поверил, подумал я, не позволяя этой мысли отразиться на лице. Он кивнул.

— Я подумаю над этим и дам тебе знать. Может, так и будет лучше. — Он помолчал, обвёл взглядом каменные стены, очаг, мою лежанку. — Негоже сыну сидеть в четырёх стенах, точно провинившемуся. Это показывает слабость. А ты теперь должен показывать силу — каждым шагом, каждым взглядом. С этого начинается всё.

— Я с этим согласен, отец, — сказал я. — Лучше и не скажешь. Благодарю тебя.

Рэн ещё раз посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, в котором было что-то похожее на интерес. Повернулся и вышел. Тяжёлая дверь затворилась за ним со скрежетом железа по камню.

В этот день и в эту ночь ко мне больше никто не пришёл.

Я спал, проваливаясь в дрёму и снова выныривая. Чувствовал, как тело само себя чинит, как стягивается и срастается то, что должно срастаться.

Засыпал я с мыслью, что всё-таки не сумел переломить отца, что слова мои легли мимо, он не поверил и я так и останусь сидеть в этих стенах до самого отлёта, как наказанный щенок, которого выпускают только на поводке.

Но утром, когда дверь отворилась и мне принесли поесть, человек от клана сообщил, что отныне я могу свободно ходить по лагерю, дверь теперь открыта, и сказал он это с осторожной почтительностью.

Вместе с едой принёс мне новые вещи — видно, лучшее, что сумели наскрести в клане для такого климата: чёрную рубаху из плотной шерсти, такие же чёрные штаны с крепким поясом, куртку на меху с высоким стоячим воротом, прошитую кожаными полосами по плечам и груди, и тёплую накидку с глубоким капюшоном. Всё крепкое, добротное.

Я кивнул, принял вещи, а потом молча сел и стал есть. Думал, что, значит, всё-таки Рэн услышал меня и поверил. Или хотя бы решил, что поверить мне выгоднее, чем держать взаперти, и это было хорошо уже тем, что появилась возможность выйти, осмотреться, поглядеть, что творится вокруг — как поднимается Мгла, как держатся драконы, как стоит весь клан на краю своей погибели, — и, может быть, подумал я, осторожно прощупывая эту мысль, может быть, что-нибудь и выйдет придумать.

Только тут была загвоздка, и я её хорошо понимал: соверши я нечто такое, к чему тянулось нутро, вроде того, чтобы посбивать замки и выпустить драконов, — даже если это каким-то чудом удалось бы, во что верилось слабо, потому что людей в клане было слишком много и руки у них были слишком набиты на таком деле, — что потом? Дальше-то что?

Вся легенда, что я выстроил перед отцом, ложь о смирившемся, отрезавшем лишнее сыне разом бы рассыпалась, и позиции мои, и без того хрупкие, потеряли бы силу, а я снова оказался бы не освободителем, а беглым червём, за которым гонятся.

Так что для начала надо было просто пройтись и посмотреть, ничего больше.

Я доел, надел новое, и от плотной ткани по телу пошло ощущение, будто я надел на себя другого человека, и вышел за дверь.

В коридоре стояли клановые стражники. Когда я появился, они разом подобрались, выпрямились, и один из них, тот, что постарше, с серьгой-крюком в ухе, шагнул ближе.

— Комнату тебе приготовили, — сказал он. — Хорошую. С большой кроватью. Показать?

Я кивнул, ничего не говоря, и пошёл за ними.

Мы двинулись в глубь дома Грохота, и тут я понял, что ведут меня через ту самую залу со сводом, теряющимся во тьме, с драконьими цепями на крюках и черепом штурмового над креслом. Потом дальше, в широкий коридор, к той самой комнате, где мы были с ней той ночью.

Внутри у меня начало закипать, потому что это было либо нарочно подстроено, провокация, проверка на излом, либо Грохот попросту не подумал, не вспомнил, что это за комната и кто в ней был.

Стражник остановился прямо у этой двери.

— Вот, твоя комната. — Он кивнул на дверь. — Еду сюда теперь носить будут. Костяник передал, что ты уже на ногах и всё ладно с тобой.

Я кивнул, не проронив ни слова, лишь толкнул дверь и оказался внутри.

В комнате горел тёплый свет. В дальнем углу виднелся проход в ту самую купальню. Сердце у меня застучало чаще, потому что воспоминания нахлынули разом.

Я прошёл вглубь, остановился посреди этих стен и снова, как тогда в горячечном бреду, ощутил незримое присутствие — Тилы и того огромного древнего взгляда, Аш-Рааха, будто они оба сейчас стояли рядом со мной, в этом дрожащем свете.

Я выдохнул, и в груди поднялось, что-то похожее на послание идущее изнутри.

Значило оно одно: ты должен идти дальше. Я обернулся — стражник всё ещё стоял в проёме, ждал.

— Понял, моя комната, — сказал я. — Только сейчас я бы выйти хотел.

— Ходи. — Он повёл рукой. — Тебе теперь можно.

Я прошёл мимо него, а у порога остановился.

— Отец где живёт? Мало ли, понадобится.

— Дверь соседняя. — Он мотнул головой вдоль коридора. — Вон та.

Я кивнул в ответ.

Дальше я снова шёл через ту огромную залу, и взгляд мой зацепился за череп дракона над креслом Грохота. Задержался на нём на миг, но я пошёл дальше.

Отыскал выход из дома Грохота, толкнул обитую железом дверь и вышел наружу.

Снега было много, но лежал он лишь по краям, у стен, наметённый ветром в сугробы, а посередине площадь была утоптана до чёрной мёрзлой жижи.

Повсюду по-прежнему стояли палатки из шкур и жердей, и царил хаос — люди таскали тюки и ящики, перегоняли упирающихся виверн, кто-то чинил порванный навес, кто-то рубил мёрзлое мясо у костра, кто-то просто сидел на корточках, кутаясь в драньё. Всё это жило в наспех собранном походном порядке.

Я не увидел, чтобы где-то строили что-то новое, основательное, — будто все они знали, что сидеть тут долго не придётся, и потому никто не вбивал свай и не клал камня, а только перебивались со дня на день.

Мне стало любопытно, что же клан вообще собирается делать со Мглой, которая, скорее всего, всё ещё поднималась снизу.

Я спустился с крыльца, прошёл по площади и увидел тот самый центральный каменный столб, к которому меня приковали в ту ночь, когда я был живой приманкой. Снег вокруг него был уже затоптан, и ничего от того уже не осталось, кроме памяти.

Я оглянулся и поймал на себе несколько взглядов клановых — псарей, крючьев, каких-то баб с вёдрами.

Все они, встретившись со мной глазами, на миг цепенели, замирали, и смотрели на меня как на проклятого, как на отмеченного чем-то нездешним и опасным. Потом торопливо отводили глаза и спешили заняться своим делом.

Я старался держаться достойно и прямо, не пряча лица, вспомнив слова Рэна про силу, которую надо показывать каждым шагом. Понимал, что в этом он был прав: пусть видят, что перед ними стоит уже не Падаль, которого можно гонять по полигону и втаптывать в грязь, а кто-то совсем другой.

Из-за Врат, доносилось тяжёлое дыхание огромного зверя — Владыки Бурь, оставленного отцом как живой щит. Иногда порыв ветра швырял через Верхний ярус заряд колючего снега, и тогда дыхание будто приближалось, накатывало вместе с ветром, а люди втягивали головы в плечи.

Я развернулся и пошёл к ступеням, что вели на Средний ярус.

Оттуда доносились звуки, которых я не слышал раньше, — рык, скулёж, треск, щёлканье десятков драконьих глоток. Я спустился к обзорной площадке у края и поглядел вниз. Вид открылся такой, что я остановился.

Всё стало другим. Мгла затопила нижние ярусы целиком — там, где раньше были бараки червей, тренировочный пятак, мусорная куча, где я провёл первые свои дни в этом мире, теперь стояла лиловая муть. Даже Арена торчала из неё лишь верхним краем, как выступающий из воды зуб.

От поверхности Мглы всё время шли странные звуки — то тонкий далёкий визг, то долгий шелест, то глухие удары. От этих звуков под кожей пробегал холод, потому что я знал, что это не ветер и не камни, а то самое, что поднимается с Приливом.

А на самом Среднем ярусе, между домами, на площади и в проходах, стояли наспех сколоченные и сложенные из камня загоны. Люди с драконами пытались как-то ужиться тут бок о бок, в страшной тесноте.

Драконов всё ещё временами выводили, гнали наверх, ставили за Врата. Жизнь тут бурлила, кипела, но кипела тревожно — все двигались быстро, с напряжением людей, которые точно знают, что нужно делать и что времени мало.

Над всей этой суетой то и дело взлетали окрики старших, бригадиров, кнутодержателей: это туда неси, тут разбирай, здесь убирай, цепь крепи, не зевай, — и по этой собранной, злой, торопливой работе ясно было, что клан к чему-то готовится.

Ноги повели меня вниз сами, ещё до того, как я решил, куда иду. Драконы ждали где-то за Вратами, и мне хотелось проверить, как они, посидеть рядом с Искрой, дать Сухарю обнюхать заживающую ногу. Это пришлось отложить, потому что внутри сидел что-то другое, оно тянуло меня к ступеням, что уводили к самой кромке Мглы. Я не собирался туда спускаться. Хотел просто посмотреть. Зачем мне это нужно, объяснить себе не мог, и всё равно шёл.

Нога ещё ныла при каждом шаге, отдавала в бедро. Я кутался в меховую накидку, которую мне дали в доме Грохота, чувствовал затылком сырой ветер и спускался по каменным ступеням на Средний ярус.

Ярус лежал передо мной весь, как на ладони. Я прошёл мимо людей, что суетились между палаток, перетаскивали тюки, волокли ящики на верёвках вверх по склону. Черви работали под открытым небом, ворочали мешки, а рядом с ними ходили Крючья, покрикивали, подгоняли. Старик Трещина стоял посреди этой возни и распоряжался, тыкал пальцем, гонял молодняк от одной кучи к другой. Я заметил, что Червям тут отвели своё место — большую утеплённую палатку, растянутую на жердях у скалы. Видно их переселили сюда, когда муть поднялась и проглотила Нижний ярус с бараками. Кто-то из них косился на меня, когда я проходил, отводил глаза, шептал соседу под руку. Я их не виню. Вчера я был Падалью из их барака, а сегодня шёл по ярусу в меховой накидке, и за моей спиной стоял отец на Владыке Бурь.

Дорога повела меня мимо новых загонов, и рядом с прикованными драконами, у меня сжалось всё внутри. Звери стояли на коротких цепях, притянутые так, что не могли сделать ни шагу. Лапы скованы, морды в намордниках, затянутых до белизны на чешуе. Их держали короче, чем раньше, держали наглухо, и я понял почему. Прилив, теснота, да паника. Клан боялся, что хоть один сорвётся в этой давке. Или может как-то навредить людям, что теперь жили с ними бок о бок.

Я задержал взгляд на ближнем, и марево Системы дрогнуло перед глазами.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк — Каменный — Взрослый]

[Уровень стресса: КРИТИЧЕСКИЙ]

[Апатия: ████████░░ 81%]

[Агрессия (подавленная): ██████░░░░ 58%]

[Готовность к контакту: █░░░░░░░░░ 6%]

[Маркер: длительное обездвиживание / нарушение сна]

Та же картина на втором, на третьем. Стресс, поднимающийся к самому краю, и под ним тяжёлая апатия, которая ползла, пока зверь стоял без движения сутками. Сердце у меня от этого ныло сильнее, чем нога. Хотелось подойти, снять, ослабить, дать им лечь нормально. Я посмотрел, как их стерегут, и понял, что не сделаю ничего. Караульные сидели на уступах с арбалетами, караульные ходили вдоль цепей, и любое моё движение к замку кончилось бы болтом. Освободить тут никого не выйдет.

Я пошёл дальше, плотнее запахнув накидку.

Свернул бы направо — попал бы на свою улочку, к тому маленькому дому, вросшему в скалу, где у меня была своя дверь и свои четыре стены, первое настоящее жильё в этом мире. Туда я не пошёл. Меня тянуло к ступеням, что уводили вниз, и я добрёл до них, остановившись у верхнего края.

Муть Пелены стояла на середине лестницы.

Лиловые языки поднимались по камню, лизали ступени, опадали обратно. Пелена шевелилась иначе, чем я помнил по Купаниям. Она дышала чаще, гуще, в глубине её ворочалось что-то, и оттуда шёл тонкий писк, поднимавшийся откуда-то со дна. От этого звука у меня по спине поднялся холод. Я стоял и смотрел на эту тревожную, живую муть, и до меня доходило, сколько времени осталось у лагеря. Немного. Потому тут всё и разбирали, тащили наверх, спешили.

Я глядел в Пелену, и перед глазами встал образ.

Эти самые ступени. По ним несут её тело. Тащат вниз, к кромке, мимо того места, где я сейчас стою, и сбрасывают в муть. Я почти видел, как оно скатывается по камням, как лиловое смыкается над ним. Сверху давили тяжёлые тучи, ветер бил в лицо, тянул накидку в сторону. Внутри, не умолкая, бубнил один и тот же голос. Убить Грохота. Убить. Он не унимался с той минуты, как Костяник заговорил со мной про Мглу.

Я не знал, что делать дальше.

Она мертва, если её сбросили туда. Это самое простое и самое очевидное. Я стоял и заставлял себя додумать эту мысль до конца, а мозг уже искал лазейку, цеплялся за щель. А если нет. Если её не бросали. Если всё было иначе, и её просто отослали отсюда. Я вспомнил древние законы племени, те, что всплыли из памяти Аррена. Женой всаднику может стать либо девушка из высокого имперского рода, либо такая же племенная, своей крови. И если так посмотреть, то Тилу могли и не швырнуть в муть. Рэн узнал, что я к ней привязался. Рэн увидел в этой привязанности обузу, лишнее, мешающее его ценному сыну стать тем, кем он хочет меня сделать. Он мог приказать убрать её с глаз. Отослать. Избавиться от ненужного человека тихо, без крови.

Я поймал себя на этом и понял, что цепляюсь за жалкие крохи. Мозг сшивал из обрывков надежду, потому что без неё было невыносимо. А перед глазами стояла эта муть, чёрное с утра небо, край арены, торчащий из пелены внизу. Всё, что я видел, говорило мне одно. Надежда здесь стоит дорого, и держать её — глупость, которую этот мир не прощает.

А в глубине, ходили те тени. Те самые, от которых я уносил ноги в расщелине, едва живой. Спуститься туда означало риск, который трезвый человек на себя не возьмет. И всё равно мне хотелось проверить. Узнать. Увидеть, есть там тело или нет его, и снять с себя эту тяжесть хоть какой-то определённостью.

За спиной, сквозь весь лагерный шум, я различил шаги.

Кто-то шел по моей стороне не спеша. Я обернулся.

Рядом со мной остановился Тень. Серый, с чёрными линиями по вискам, от него тянуло сыростью и кислым духом Пелены. Он встал у края, рядом со мной, и уставился вниз, будто меня тут и не было.

Я его не ждал.

Поглядел на него ещё немного и тоже отвернулся к мути. Порыв ветра прошёлся по лицу холодом, забрался под накидку. Мы стояли молча, и тонкий писк со дна Пелены тянулся в тишине между нами.

— Ты бы мог пойти туда, — сказал я наконец, не отводя глаз от лиловых языков, что лизали ступени. — Ты бы её вытащил. Я знаю.

Тень не ответил.

— Понимаю, — продолжил я тише. — Ты сам по себе, но клан тебя держит. Положение такое, что ни туда ни сюда. Она тебе никто. Я тебе тоже никто. Тут всё ясно.

Я сглотнул, и в горле саднило.

— Может, её там и нет вовсе. Может, она сейчас в месте, про которое знает пара человек, и эти люди ничего никому не скажут.

Я говорил это и сам слышал, как слабо звучит. Внутри стояла другая память, та, что пришла ко мне в бреду. Я чувствовал её рядом. Чувствовал, что она вернулась домой, и это значило одно. Значит, мертва, и со мной лишь её дух. Тени я этого не сказал.

Он молчал, неподвижный, как часть скалы. Потом разомкнул губы, и шёпот его прошёл сквозь шум лагеря.

— Хорошо, что мелкий к тебе прикипел. Что так сложилось. Теперь это твой зверь. Мглоходу лишняя обуза ни к чему.

— И всё же ты эту обузу на себя взял, — сказал я.

Он не ответил. Я повернул голову и посмотрел на него.

— Мне больше ничего не нужно, — проговорил я совсем тихо, вторя ветру. — Просто знать. Если она всё-таки жива. Просто знать, что это так. Я не полезу в Пелену, там ей не выжить, я это понимаю. Не пойду её искать, не теперь. Хочу одного. Знать, что, может быть, она жива. Мне больше не у кого спросить про это, Тень. Только у тебя.

Он не шелохнулся. На сером лице ничего нельзя было прочесть, плёнка на глазах держала свет и не пускала его внутрь. Я не отвернулся, и краем зрения поймал, что на нас сошлось несколько взглядов от палаток, что кто-то из Крючьев следит за тем, как Падаль стоит у кромки и шепчется с мглоходом.

Тень долго молчал, глядя в муть.

— Девочка была одарённой, — сказал он. — Дар в ней не проснулся. Времени мало дали, обстоятельства вышли не те. Жаль, что так. Мгла однажды заберёт всех, до последнего. Горевать о потерянном пусто.

Я молчал. Слова отозвались в груди тяжёлой болью, и я понял, что цеплялся напрасно. Значит, всё-таки да. Я отвернулся обратно к ступеням.

— Спасибо за уроки, — выговорил я через силу. — Те, что ты мне дал. Я выжил у Разлома только из-за них. Дыхание. «Я здесь». Всё это.

Он не отозвался. Ветер тянул муть вверх по камню и опускал обратно. Потом Тень заговорил снова.

— Тебя ждёт будущее, которого не знает никто. Даже те, кто думает, что знает.

Я обдумал эти слова, перекатил их в голове, глядя на торчащий из лиловой пелены край арены внизу.

— Будущего не знает никто, — сказал я. — Даже ты.

Из груди мглохода вышел короткий тихий звук, и я не сразу понял, что он усмехнулся. За всё время я слышал это впервые. Я тоже улыбнулся, хоть горечь под рёбрами никуда не делась.

— Эта девочка умерла для тебя, — произнёс Тень, и слово «тебя» он выделил, надавив на него голосом.

Я повернулся к нему.

— Для меня?

Что это значило, я не понял. Для меня умерла означало, что её больше не будет в моей жизни. Сама она при этом жива? Эта мысль шевельнулась во мне, но я её не высказал.

— Мглоходы верят, что мир соткан из Ашш-меллы, — сказал Тень, и чужое слово прошелестело у него на языке шипяще. — Узлы и нити. По этим нитям говорят связанные. По ним говорим мы. Чуем друг друга через всю Пелену. Всё связано по своему нутру, от первого камня. У этой девочки была такая возможность. Быть связанной. В ней сидел дар мглохода, дар травницы. Шаманки, может. По этой нити я её чую.

Он замолчал, и шёпот его опал.

— Больше сказать ничего не могу. Забудь её. Тебя ждёт другая судьба. Мглоходы знают про судьбы кое-что, Пелена шепчет нам на ухо.

Я смотрел ему в лицо, в тёмные провалы под плёнкой, и в них шевельнулось что-то, отчего у меня застучало в висках. Будто он сказал мне правду.

— Она жива? — спросил я.

Тень лишь кивнул один раз, медленно. Потом отвернулся от кромки и пошёл вверх, через Средний ярус, между палаток и тюков, к ступеням, что уводили на Верхний.

Я проводил его взглядом и там, на каменных ступенях, увидел человека. Грохот стоял и смотрел вниз, на меня. Лица его я не различал на таком расстоянии. И всё равно чувствовал, сколько в нём копилось ярости.

Смотрел на Грохота, и сердце забилось чаще. Там, где оно стучало под рёбрами, я ощутил тонкую нить, тянущуюся за Врата, и через неё почувствовал своего дракона, тяжёлого, тёплого и живого. Мне захотелось увидеть их всех разом — Искру, Сухаря, каменного. От этого нутро, требовавшее крови, понемногу улеглось. Я сделал медленный вдох, выпустил воздух через сжатые зубы, отпустил напряжение в плечах. Месть сейчас была пустой затеей.

Я шагнул и пошёл.

Двинулся обратно вверх по лагерю, чувствуя, что Грохот остался стоять на своих ступенях и встречает меня взглядом. Прошёл мимо Червей, ворочавших мешки под палаткой, мимо старика Трещины, распоряжавшегося возле кучи тюков. Старик поднял на меня глаза и едва заметно кивнул. Я кивнул ему в ответ и пошёл дальше, поднимаясь к Верхнему ярусу.

Грохот ждал меня там, сложив руки на груди. Лицо у него держалось каменное, желваки ходили под кожей на здоровой половине. Когда я подошёл ближе, он взял себя в руки, опустил руки вдоль тела, и лицо его сделалось мягким, услужливым и насквозь притворным.

Тело моё захотело остановиться рядом с ним, и я ему позволил. Грохот возвышался надо мной, и мне пришлось смотреть на него снизу вверх. Нога отдала болью, напоминая о себе. Мы молчали. Просто глядели друг другу в глаза, и слова тут были лишними. Я давал ему прочесть в моём взгляде всё, что копилось у меня внутри, всю ненависть, что поднималась из самого нутра. Грохот улыбнулся краем рта недоброй стянутой улыбкой.

— Всё благополучно? — спросил он. — Вижу, идёшь на поправку.

— Да. Что клан собирается делать дальше? — я задал вопрос прямо, глядя ему в водянистый глаз.

Грохот хмыкнул.

— Клан уходит. Сам уже понял, поди. — Он повёл бритой головой в сторону мути внизу. — Пелена этому месту шанса не оставит. Заберёт всё. Пойдём выше по хребту, искать новый дом. Найдём, как находили всегда. Не впервой.

Я молчал.

— Отец твой доволен тем, как клан справляется. — Грохот заговорил мягче, вкрадчивее. — Его поддержка нынче дорогого стоит. И поддержка его одарённого сына тоже. Потому приглашаю тебя нынче отужинать. Лучшая еда лагеря. Отец твой будет, есть о чём потолковать. Клан хочет сотрудничать по всем статьям. Есть кое-какие задумки по выучке боевых зверей. Взять то, что даёт Империя, соединить с тем, что мы тут делаем своими руками. Может, и у тебя на этот счёт найдутся соображения, юный владыка.

Последнее слово он протянул с ехидцей, и в водянистом глазу мелькнуло что-то скользкое.

Я смотрел ему в лицо. Сделал шаг к нему, и нога выстрелила болью так, что я едва удержал стон в горле. Заговорил тихо.

— Я больше никогда в жизни не стану сотрудничать с таким отродьем, как ты. — Слова выходили ровно. — Ты можешь играть в свои игры. Отец мой тоже может в них играть. И я могу поиграть. Только под всем этим, глубже, чем стоит сейчас муть Пелены, ты всегда будешь чуять одно. Тебя ждёт смерть от моей руки. В свой час. И придёт она к тебе за то, что ты делаешь с теми, кого держишь в цепях. За то, что ты делаешь с людьми, которых ломаешь, пока в них не погаснет последний огонёк.

Грохот молчал. Я видел, что он не ждал от меня этой правды в лоб, что он рассчитывал на торг, на испуганного мальчишку, готового подыгрывать.

— Я не вполне тот, за кого меня тут принимают, — сказал я ещё тише. — Никто не знает, кто я на самом деле. Только ты теперь это знаешь. Потому даю тебе один совет, чтобы продлить твою жизнь. Даже не помышляй сделать что-нибудь с той деревней. Серый Камень. Не вздумай навредить людям, что в ней живут. Услышу про такое — приду за тобой так скоро, что ты не успеешь понять, что это уже случилось.

Я глядел ему в глаза, и внутри у меня стояли разом ярость и покой. Я следил за тем, что пробегает по его лицу. Сперва в водянистом глазу качнулась насмешка над детским лепетом, а следом за ней проступило осознание, что последствия и впрямь могут наступить.

— Если ты хочешь сотрудничать с сыном Повелителя Империи, ты услышишь его сейчас. — Я шагнул ещё ближе. — И если тебе кажется, что это шутка, можешь начать смеяться прямо тут. Так смеялась Ржавая Игла. Ей тоже было очень весело, когда она осталась со мной наедине.

И в этот миг внутри у меня снова ёкнуло, провалилось куда-то на самое дно. Та часть, что пришла из пустоты Каменной Утробы, поднялась и на секунду взяла верх. Я смотрел на Грохота и видел перед собой уже не изуродованного ожогом гиганта, а отколотый кусок цельного существа, слепую отрубленную половину, чей корень уходил в ту же глубину, что и мой. Имя поднялось со дна само, из колодца, где хранились истинные имена всех цельных и их расколотых частей.

— Корр-Шааш, — выговорил я, голос вышел двойным, отдаваясь низкой дрожью в камне под ногами.

Грохот дёрнулся. Лицо его поплыло, потерялось, в единственном глазу заметалось что-то тёмное и глубинное, поднявшееся сквозь десятилетия слепоты.

— Кто ты такой? — выдохнул он, и спросил уже иначе.

— Ты меня знаешь, — сказал я, глядя ему в зрачок. — Ты меня знаешь.

Он стиснул челюсть, и желваки заходили снова. В нём поднималась злость, и под злостью бился страх. Грохот втянул воздух, постоял так, потом плечи его чуть опустились, и лицо разгладилось.

— Ужин всё ещё в силе, Аррен, сын Повелителя, — проговорил он и склонил голову, едва-едва, но почтительно.

Я повёл глазами по сторонам. На нас смотрели со всех концов яруса — Крючья от тюков, караульные с уступов, кто-то из старших, замерший с верёвкой в руках. Эта картина пугала их, и видно было, что люди растерялись, не понимая, что произошло у них на глазах.

Я постоял ещё немного, а потом просто пошёл дальше, к Вратам, и путь мой вёл мимо того самого каменного столба, к которому меня приковали в ту ночь. Я прошёл рядом с ним и почувствовал, что отпускаю его. Столб сделался мне безразличен, потеряв всякую власть надо мной, и боль в ноге начала стихать, пока я шёл, так что к середине дороги я перестал её ощущать вовсе и заметил, что больше не хромаю.

У Врат стояла стража, охотники клана, и среди них я разглядел Гарь, который ёжился на холоде, втянув голову в плечи. Я кивнул ему. От этого кивка он дёрнулся, и по лицу его прошла короткая судорога, потому что я поздоровался с ним без обиды, как с человеком, перед которым у меня ничего не лежало на сердце. Я увидел, что ему сделалось совестно, и увидел, как он тут же это в себе придавил, отведя глаза в сторону.

Я вышел за Врата.

Огромный Владыка стоял на снегу, и серо-синяя громада его поднималась к низким тучам, а по гребням время от времени пробегали синие искры. Рядом с ним держались мои драконы, свободные, без цепей и намордников. Сухаря с ними не было, и я нашёл его глазами в небе, где он кружил, выписывая неровные дуги, будто пробуя своё крыло.

На душе у меня потеплело, когда я их увидел.

Каменный сразу же издал низкий приветственный рык, и я понял, что он почуял моё приближение заранее и ждал меня у самых Врат. Я улыбнулся. Искра и Кар-Рох двинулись ко мне по снегу, а Сухарь в вышине пискнул, заметив, что я вышел.

— Ну здравствуйте, братцы. Здравствуйте, — сказал я, и радость во мне была настоящая.

Искра подошёл ближе и склонил голову почтительно, признавая меня. Кар-Рох ткнулся мордой мне в грудь, напрашиваясь на тепло руки, и я положил ладонь ему на нос. Морда была тёплой, и я почувствовал, что он отошёл уже от тех дней на короткой цепи, что силы возвращаются к нему.

— Здравствуй, Кар-Рох. Здравствуй, — проговорил я, гладя своего зверя и ощущая, как пульсирует между нами тёплая нить.

Искра поднял голову и посмотрел на меня тем умным, тяжёлым взглядом, в котором держалось куда больше мысли, чем держится у обычного зверя или даже человека.

— Здравствуй, Искра, — сказал я ему. — Вот бы узнать твоё настоящее имя.

Кар-Рох поднял голову, поглядел на Искру, перевёл взгляд на меня, и по нити ко мне пришло имя, которое каменный сам послал мне из своей памяти.

Шаэ-Раах.

Я удивился тому, насколько оно было красивым и как ложилось на этого гордого грозового зверя. Я коснулся Искры по носу, и мелкий ток пробежал по моей коже. Стоял между двух драконьих морд и чувствовал себя дома.

Сухарь пискнул совсем близко. Я обернулся и нашёл его уже у своих ног, где он обнюхивал заживающую ногу, тычась носом в штанину.

— Как же я рад, — сказал я. — Что мы все вместе. Вы даже не представляете.

Я засмеялся. Огромный Владыка фыркнул, выпустив облако пара, и в этом фырканье я уловил, что Владыка Бурь сопричастен тому, что тут происходит, что его древние умные глаза следят за нами с тихим теплом.

Мы постояли так некоторое время, а потом я просто сел на снег.

— Как же я устал там быть, в этом лагере, — сказал, трогая то Искру, то Кар-Роха по тёплым мордам, поглаживая Сухаря по затвердевшему гребню. — Мне дали комнату. Лучшую. А я бы лучше тут с вами жил. Поставил бы палатку и сидел.

Усмехнулся этой мысли. Этим я и занимался всю свою прежнюю жизнь, сидел рядом с диким зверем, ожидая, пока он сделает первый шаг, и находил в этом покой, какого не давало мне ничто другое. Теперь это сделалось моей судьбой, и надо же было, чтобы всё повернулось именно так.

Опрокинулся на спину и лёг прямо в снег.

Надо мной нависли драконьи морды, разглядывающие меня с интересом, и я видел, что даже звери не вполне понимают, что со мной творится и почему я лежу тут, посреди них, и улыбаюсь в тяжёлое небо. Они переглянулись между собой. А потом я почувствовал, что они понимают. Видят суть, как видели её всегда, без слов и хитрости, до самого дна.

Кар-Рох первым задрал морду и закричал в небо, и Шаэ-Раах подхватил его клич, Сухарь следом пустил свой тонкий голос, а я закричал вместе с ними, лёжа на снегу, понимая, что выжил, понимая, что этот кусок пути для меня кончился.

А что будет дальше — знает, может, мглоход.

А может, не знает никто.

Стол был накрыт богаче, чем в тот раз, когда я впервые встретил тут Тилу. Зал Грохота.

Я сидел на том же тяжёлом табурете посередине, и передо мной стояла плошка с мясом, от которого шёл пар, рядом кружка с тёмным вином. Грохот занял своё кресло с когтистыми подлокотниками, во главе. Рэн сидел напротив меня в чёрном плаще, и ел медленно, отрезая мясо ножом маленькими кусками, запивая вином из глиняного кубка. Лицо закрытое.

Я ел немного. Мясо в этот раз было обычным, козлятина или горный баран, я не спрашивал. Грохот говорил долго, и я слушал, потому что то, что он говорил, оказалось куда любопытнее, чем я ждал от него.

Он рассказывал, что они пришли к мысли, до которой, по его словам, додумались сами, хотя я-то понимал, что без моего опыта эта мысль у них не родилась бы.

— Понимаете в чём штука, — Грохот подцепил кусок пальцами, обмакнул в соус, отправил в рот, прожевал, не торопясь. — Звери эти, они и в клетках старшего себе выбирают. Сидят порознь, цепями прикованы, а всё одно чуют, кто над кем. Кто главный. Один там у них заводила, остальные за ним тянутся. Рыкнет он — и весь ярус подхватывает. Замолчит — и эти молчат.

Он отпил вина, утёр рот тыльной стороной ладони.

— И вот мы посмотрели на работу парня и смекнули. А зачем нам ломать каждого? Зачем кнут на всех изводить, время, людей? Возьми главного. Старшего ихнего. Его одного и обработай. Только не как мы привыкли, не в труху его. — Грохот повёл толстым пальцем в воздухе. — А мягко. Волю ему подмени. Чтобы он своей-то волей больше не жил, а жил волей человека, который над ним поставлен. И тогда остальные сами пойдут. За ним пойдут, как привыкли. И выйдет у нас не зверь по одному, а целое стадо боевое, где один наверху, а под ним десяток. Один правит, прочие слушают.

Я держал ложку и смотрел на него. В голове шла своя работа.

Это было неприятно умно. Я не ждал такого от Грохота, от человека, который тридцать лет вешал на стену цепи и считал, что боль решает всё. Они взяли то, что увидели у меня, разобрали по косточкам и вывернули под свою надобность. Иерархия стаи, признание старшего, нить от вожака к остальным — всё то, что я нащупывал, ожидая, пока зверь сделает первый шаг, они хотели поставить на поток. Сломать одного мягко, заменить его волю человеческой, и получить рычаг ко всем прочим.

В теории это могло сработать и от этого внутри сделалось неприятно.

Грохот следил за мной, видел, что я думаю, и был этим доволен.

— Звучит складно, а? — сказал он. — То-то.

Рэн всё это время молчал.

Он ел и пил слушая, и по лицу его нельзя было понять, доходит до него хоть что-то из сказанного. Потом он отставил кубок в сторону, неторопливо, и вытер губы куском полотна, который лежал у его плошки.

— Звучит достаточно занятно, — проговорил он ровно. — Я могу передать это в столице. Тем, кто такими вещами ведает. И если там увидят, что в этом есть толк, что зверя в самом деле можно вести через вожака, — тогда можно будет говорить предметно. Не раньше.

Грохот расплылся, улыбнувшись кривой улыбкой, стянутой ожогом, поднял кубок и осушил его до дна, крупными глотками, так что вино потекло по подбородку, и поставил кубок на стол со стуком.

— Вот это дело, — сказал он, утираясь. — Только тут, Повелитель, такая закавыка. — Он подался вперёд, локти на столешницу. — Чтобы такую методу выработать, мозги нужны гибкие. Особенные мозги. Не всякий управитель этакое потянет, тут чутьё надо иметь, нюх. А у меня он есть. Тридцать лет клан держу, и держу крепко. И я ведь первый, кто в этом вот, — кивок в мою сторону, — талант разглядел. Когда прочие его в Яму гнали, я приметил. Я и поставил на нужное место. На пользу Империи всё, как есть.

Он замолчал, ожидая.

Я смотрел на него и видел всё насквозь. Грохот не просто выгораживал себя перед Рэном. Он лепил из себя нужный образ между глотками вина, — образ новатора с гибким умом, верного слуги Небесного Трона, человека, без которого вся затея развалится. Подхалимство неприкрытое, и страх под ним. Страх за своё место.

Рэн глядел на него непроницаемо.

— Я подумаю над этими словами, — сказал он тихо.

Грохот кивнул торопливо, и я увидел, что он всё равно нервничает, не в силах раскусить, что у Рэна на уме, и эта неизвестность гложет его сильнее остального.

Рэн допил вино, поставил кубок и посмотрел на меня.

— Завтра тяжёлый день, — сказал он. — Перелёт неблизкий. Тебе нынче лучше выспаться, набраться сил. Благодарю за стол.

Сказано было сухо и холодно, и я понял, что ужин окончен.

И тут Грохот вскинул обе руки.

— Погодите, погодите, Повелитель. — Он привстал в своём кресле. — Так не годится. Глава клана не отпускает дорогих гостей без особого дара. Уж такая у нас традиция, для самых-то избранных.

Он щёлкнул пальцами, и звук отскочил от стен.

Боковая дверь отворилась. Вошли двое. Те самые, что были с Тилой в прошлый раз, — я узнал их обеих. Только одеты они были иначе, легче, с открытыми плечами, с разрезами на серых платьях, и шли они уже не с опущенными глазами, а поднимая взгляд, мягко, плавно, зная своё дело.

Одна остановилась возле Рэна. Другая возле меня. Та, что встала рядом со мной, повела плечом, наклонилась чуть ближе, и на меня пахнуло чем-то травяным и душным. Она положила тонкую руку на спинку моего табурета, не касаясь меня, но почти касаясь, и я почувствовал тепло у плеча.

Грохот следил за Рэном. Водянистый глаз его прилип к лицу Повелителя. Я видел, как он ждёт, надеется, что тот примет дар, что согласится и станет ему за это хоть немнго обязан.

Рэн посмотрел на девушку у своего локтя. Потом перевёл взгляд на меня.

И в этом взгляде был прямой вопрос. Хочешь, сын?

Я качнул головой отрицательно.

Эти двое только и делали, что напоминали мне о Тиле. О том вечере, о кувшине, о её тонких ключицах под серой тканью, о том, как она ждала у стены, пока я не сказал ей просто сесть и поговорить. И ещё эти девушки показывали мне всё гнилое нутро этого места, где живых людей раздают, как кладут на стол мясо.

Я встал. Поглядел на Грохота. Он бросил на меня короткий взгляд, в нём промелькнуло что-то, чего я не стал разбирать.

Рэн поднялся следом.

— Нам пора, — сказал он. И уже от стола, не оборачиваясь к Грохоту: — Перед дорогой драконов покормить. Всех. — Он двинулся к выходу, плащ его качнулся за плечами.

Я задержался на миг.

Девушки стояли растерянные. Та, что была возле меня, отняла руку от табурета и держала её у груди. В глазах у неё проступил испуг. Я понимал, отчего. Они гостям не угодили, а за такое в этом клане спрашивают. Их скорее всего ждало наказание, и они это знали, стоя теперь, не понимая куда деваться.

Вмешиваться я не стал. Всех не спасти и всем не помочь.

Я просто вышел. Пошёл за отцом по коридору.

Рэн дошёл до своей двери, той, что соседствовала с моей, развернулся и остановился. Я остановился рядом. Между нами повисло молчание, в молчании слышно было, как где-то в глубине дома потрескивает факел.

— Готов к дороге, сын? — спросил он наконец.

— Готов, — сказал я. — Конечно.

— Хорошо. — По губам его прошла лёгкая полуулыбка, короткая, тут же погасла. — Выспись как следует. Утром подготовят новую упряжь. Полетишь на Владыке, со мной. Твои звери пойдут следом. Путь неблизкий, к ночи едва ли доберёмся, потому сил тебе понадобится много.

Я кивнул. Помолчал, собираясь с тем, что хотел сказать, и сказал.

— В клане есть человек. Я хочу, чтобы он теперь был при мне.

Рэн чуть склонил голову, ожидая.

— Зовут его Молчун. Кнутодержатель загонов. Он помогал мне всё это время, и помогал сильно. Чувствует зверей лучше многих, кого я тут видел. И он спас меня, когда я сидел в Яме, передал еду, передал горячий камень, без него я бы оттуда не вышел. Я ему должен. Хочу, чтобы он полетел с нами.

Лицо Рэна переменилось. Он держал его ровным, но всё же я увидел, что слова мои пришлись ему не по нраву.

— Это прихоть, — проговорил он, и в голосе прорезалась жёсткость, — или нужда?

Я задумался.

Это не было ни тем, ни другим. Молчун нужен был мне не как рабочие руки и не как капризная игрушка. Мне нужен рядом человек, которому я могу доверять, а доверять я ему хотел, тем более теперь, когда он уже выбрал сторону и заплатил за этот выбор синяками и Ямой.

— Нужда, — сказал я. — Он принесёт много пользы в том деле, к которому ты меня готовишь. Понимает зверя без слов. Такие на дороге не валяются.

Рэн помолчал. Провёл пальцем по краю рукава, разглаживая шов, и заговорил.

— Польза — это язык, на котором договариваться легче всего. Прочее — пустые слова. — Он поднял на меня глаза. — Но то, что он вытащил моего сына из ямы, говорит больше любой пользы. Долг крови старше любого устава. Так тому и быть.

Я кивнул, благодаря.

— Только знай. — Рэн чуть качнул головой. — Если нити у него нет и предрасположенности к всаднику нет, полёт дастся ему тяжело. Упряжь выдержит двоих, упряжь не подведёт. А вот зимний полёт, на высоте, в стужу, выдержит не всякое тело. Он закалённый?

— Закалённый, — сказал я. — Третий круг. Прошёл через все жернова этого клана. Больше скажу. Он выжил во Мгле с перерезанным горлом. Десять лет назад его за непокорность выбросили за Мглистый Край, а он вернулся.

Рэн молчал какое-то время, глядя на меня.

— Хорошо, — сказал он. — В этом вопросе доверюсь тебе.

Он повёл плечом, собираясь уйти к себе, и я остановил его.

— Отец. Куда мы полетим?

Он обернулся. Я понял в эту секунду, что так и не спросил его об этом ни разу за все дни, что лежал и ходил по комнате, что принял дорогу как данность и не задумался, где она кончается.

— В столицу? — спросил я. — В Небесный Трон?

Рэн помолчал. Поджал губы.

— Я долго думал над этим, — сказал он. — В столицу тебе пока рано. Двор сожрёт тебя прежде, чем ты научишься держаться на крыле.

— А куда тогда?

— Тебе надо встать на крыло по-настоящему. Освоить основу. — Он заговорил медленнее, в речь его вошли слова, которых я от него прежде не слышал, слова горного склада, тягучие — так по всей видимости говорили в племени. — А где её осваивать, эту основу, как не на камне предков, под родовым крылом. Полетишь к деду. К Гром-Деду, в Громовой Очаг. Там, под его рукой, будешь учиться. Сперва держать чашу всадника, ходить с дрейком в облаках, читать ветер. А после и тому, что глубже, — длинному дыханию, ясной степи, всему, что должен знать тот, в ком проснулась искра владыки. Этому в Гнезде имперском не учат. Этому учат только дома, у Сонного Очага, как учили нас всех.

— Значит, в племя, — проговорил я.

И внутри у меня поднялось что-то тёплое, тихое и незваное и от этого сделалось странно до оторопи, потому что племя было домом мальчишки Аррена, чьё тело я носил, а не моим. Тоска по дому эта была чужая, доставшаяся мне вместе с памятью и кровью, но я не стал её ни гнать, ни делить на свою и не свою.

Рэн кивнул. Положил руку мне на плечо, подержал там мгновение, и ушёл к себе в комнату. Дверь затворилась за ним.

Ночью Тила приснилась мне снова.

В этот раз стояла посреди зелёного поля. Поле уходило во все стороны до края неба, и над ним висело теплое солнце. На ней был лёгкий сарафан, а на голове венок из мелких полевых цветов, белых и жёлтых. Волосы её рассыпались по плечам. Пахло сладким, травой и нагретой землёй, воздух был влажный, и при этом освежал, наполнял грудь до дна без всякой горечи, без тяжести Пелены, к которой я уже привык. Я стоял, дышал этим воздухом и не мог надышаться.

Она была красивая. Куда красивее, чем я её помнил по той каменной комнате с догорающим факелом. В этом поле, она смеялась, запрокидывая голову, и махала мне рукой через всю эту зелень.

— Попробуй поймать меня, Аррен! — донеслось до меня сквозь шелест травы. — Ну, попробуй!

И она побежала.

— Не Аррен! — крикнул я ей вслед, и сам не понял, отчего это вырвалось у меня первым. — Меня Сергей зовут!

Она остановилась, обернулась, приложила ладонь к уху и сощурилась от солнца.

— Что говоришь? Не слышу!

— Сергей! — Я кричал во весь голос. Голос уходил в поле и пропадал в нём. — Меня зовут Сергей! Я не из этого мира вовсе!

— Не слышу! — Она засмеялась громче, махнула рукой и снова побежала, лёгкая, по пояс в траве.

Я смотрел, как она бежит от меня, и не двигался с места, ноги мои вросли в землю. А потом она подпрыгнула, оттолкнулась от земли, и за спиной у неё развернулись тёмные крылья, те самые, что я видел в горячечном бреду. Она поднялась в воздух, обернувшись в полёте, и пошла в небо. Тело её вытянулось, и стало драконьим. Она кружила высоко надо мной, выписывая широкие круги, тёмная на фоне солнца, свободная.

Я хотел подняться за ней.

Тянулся нутром, упирался ногами, толкался от земли, звал то тепло, что ношу под рёбрами, и ничего не выходило. Земля держала меня. Я подпрыгивал и падал обратно. Снова подпрыгивал, и опять оказывался внизу, а она всё кружила и кружила в вышине, недосягаемая. И от того, что я не мог взлететь, что бы я ни делал, во мне поднималась горечь, и горечь росла, пока не заполнила меня всего.

Я проснулся.

В комнате стояла темнота. Окон тут не было, свет не проходил ниоткуда. Я лежал на шкурах, и глядел в эту тьму, не различая в ней ни стен, ни потолка. Сколько прошло времени, я не знал. Может, перевалило за середину ночи. Может, до рассвета было ещё далеко.

Лежал так и слушал тишину.

Где-то глубоко под скалой тянулся тот самый низкий гул, что я слышал тут в первую ночь, ветер в трещинах или вода ли в нутре горы. В груди сидела досада, оставшаяся от сна. Тила, уходящая от меня по полю. И небо, в которое я не сумел подняться.

Странно, думал я, к чему это всё.

В прошлой жизни я снам значения не придавал. Мозг разбирает за ночь дневной мусор, выбрасывает лишнее, складывает оставшееся как попало, вот и вся премудрость. Так я считал тогда и спорить с этим не собирался. Но здесь всё было по-другому. Здесь земля говорила через сон, здесь Тиле три ночи кряду снилась поднимающаяся Пелена, здесь шаманы уходили в ясную степь и встречали там мёртвых. И этот мой сон тоже будто хотел мне что-то сказать, тыкался в меня, как тыкается мордой зверь, которому надо, чтобы его поняли.

Я перебирал его в темноте.

Может, всё было просто. Я согласился играть в игру отца, надел маску смирившегося сына, говорю нужные слова, киваю в нужных местах, и где-то на этом пути отдаю что-то своё — отдаю ту самую волю и свободу, которой жажду больше всего на свете. Лечу на чужом драконе, потому что на своем пока лететь не могу. А она наверху, летела сама. И она по настоящему свободна. Абсурд? Но чувствовалось именно так.

А может, дело в другом. Может, надо наконец отпустить её по-настоящему, до конца, как отпускают мёртвых, чтобы не держали тебя за ноги. Тень сказал, она жива, кивнул мне у кромки, и я поверил ему, вот только от этого стало еще тяжелее, потому что живую отпускать труднее, чем мёртвую.

Я маялся так какое-то время, ворочаясь на шкурах, и не находил покоя. Потом скинул с себя одеяло, провёл ладонями по лицу и протёр глаза.

Утром начались сборы.

Молчун собрал свой скарб ещё затемно. Было его немного — он принёс к выходу один тощий мешок, в котором лежало самое ценное, его записи, склянки, завёрнутые в тряпьё, чтобы не побились в дороге. Мне брать было нечего. Я стоял у седла и смотрел, как его дорабатывают двое клановых под присмотром охотника, как наращивают заднюю луку и крепят дополнительные ремни, чтобы трое держались крепко.

В обед я поел плотно, так, чтобы хватило сил на долгую дорогу, и после этого был готов.

Рэн уже стоял на главной площади Верхнего яруса, и весь клан собрался, чтобы проводить Повелителя, его сына и того немого, которого сын забирал с собой. Молчун держался поодаль, ссутулившись под своим мешком. Я подошёл и встал рядом с отцом. Прочие молчали.

Погода стояла ясная, снега не было вовсе, только Мгла внизу завывала громче прежнего, и сквозь её вой тянулся тот высокий писк, что не смолкал теперь ни днём ни ночью. От этого писка под кожей шёл холодок.

Я обвёл глазами лагерь, в котором провёл все эти месяцы, и не мог поверить, что ухожу отсюда — ухожу, по всему видать, навсегда, как бы дальше ни сложилась судьба этого места. Я поймал взгляд Гари, стоявшего среди охотников у Врат. Поймал взгляд Костяника, который стоял, сложив пухлые руки на животе, и смотрел на меня цепкими глазами. Поймал взгляд старика Трещины. Поймал взгляды Червей, тех, кто ещё вчера ворочал со мной мешки в одном бараке.

Рэн ни на кого не смотрел подолгу. Он переводил глаза с меня на небо и снова на меня, и в небе он что-то выглядывал, проверял — что именно, мне неведомо.

Молчун держался скромно, почти смущённо, и по нему видно было, что он до сих пор не верит в то, что с ним происходит, что страх клана сидит в нём слишком глубоко, чтобы уйти за одну ночь. Будто он всё ещё ждёт подвоха, будто сейчас всё оборвётся, так и не начавшись. Я встретился с ним глазами и кивнул ему, в кивке этом сказал всё, что мог сказать без слов. Это правда. Мы улетаем. И ему, кажется, стало теплее от этого взгляда, потому что плечи у него чуть расправились. Он кивнул в ответ и едва заметно улыбнулся.

Рэн оглядел собравшихся и не сказал им ничего. Только Грохоту, стоявшему рядом как глава клана, он бросил несколько слов.

— Весть о судьбе клана придёт с почтовыми, — проговорил Рэн ровно, не глядя на него. — Какой бы приказ ни пришёл, исполнишь без проволочек. Велят сложить полномочия и передать другому — передашь. Велят явиться в ближайший имперский острог, к наместнику Пограничья, — явишься. Империя дважды не повторяет.

Грохот сглотнул.

— Само собой, Повелитель, само собой, — забормотал он, склоняя бритую голову. — Всё разумею. И всё ж надеюсь, что Империя пользу мою заприметит. Я ведь от чистого сердца, на благо…

Рэн хмыкнул едва слышно — что значил этот звук, понять было трудно.

Потом он повернулся ко мне.

— Племя ждёт тебя, сын, — сказал он, в голос его опять вошёл тягучий горный склад. — Обитель Чёрного Когтя стоит на пороге тяжёлых дней. Тяжёлые дни идут на всех. Ошибка должна быть осмыслена, иначе она не ошибка, а просто беда. Скорлупа смолчала, камень предков отверг своего, а вышло, что отвергли живое крыло. За это придётся держать ответ перед собой. Такова судьба.

Я ему не ответил.

Рэн повернулся и пошёл к Вратам — люди расступились перед ним. Я кивнул Молчуну — пошли. Он перехватил мешок поудобнее, и мы двинулись следом за отцом, он с поклажей за плечами, я налегке.

И пока я шёл, во мне всплывали воспоминания.

Та первая арена, куда меня выкинули прямо из тела, ещё хранившего тепло выстрела Геннадия, как я лежал на камне перед рычащим дрейком и вытаскивал себя из смерти теми крохами, что знал о зверях, о страхе и позе подчинения. Первое Купание, когда Мгла впервые сомкнулась над макушкой и наполнила лёгкие горечью. Яма, ледяной колодец, горячий камень, переданный Молчуном через решётку. Всё это всплывало во мне, и всё это теперь казалось сном, потому что так уж устроен человеческий ум — то, что прошло, у него наравне с тем, чего вовсе не было, воспоминание и выдумка для него одной породы. По-настоящему есть только то, что происходит вот сейчас. А сейчас я шёл за Врата, чтобы лететь в неизвестность, в новый виток этой своей второй жизни.

Я опять встретился взглядом с Гарью и увидел, что он будто хочет что-то сказать, держит это в себе и не решается. Я остановился. Отец впереди тоже встал, обернулся.

— Я сейчас, — сказал я ему. — Последнее.

Рэн нахмурился, поглядел на Гаря, на меня, и кивнул.

Я подошёл к Гари ближе.

— Что ты хотел сказать, Гарь?

Ему будто сделалось не по себе оттого, что внимание сошлось на нём. Он мотнул головой — ничего мол.

Я глядел на него пристально.

— Есть только сейчас, Гарь, — сказал тихо. — Этот вот миг. Другого может и не быть. Я вижу, что ты хочешь сказать что-то. Так скажи.

Он опустил глаза. Потом поднял.

— Не хотел я тебе в ногу-то, — проговорил он совсем тихо, чтобы никто кругом не услышал. — Болт тот. Я… запутался, Падаль. Кто я такой вообще. Чего делаю. Серьгу вот выслужил. — Он тронул пальцем кость в ухе. — А радости нет.

Я молчал.

— Я помню, что ты для меня сделал, — сказал я наконец. — Такое не забывается. И почему ты выстрелил, я тоже понимаю. Каждый выживает как умеет, и тебя за это судить я не возьмусь. Только вот штука какая. Чтобы выживать, много ума не надо. А чтобы начать жить — рисковать приходится куда крепче.

Шагнул ещё ближе.

— Захочешь однажды жить — дай знать.

— Как? — Он усмехнулся горько. — Как я тебе дам знать. Ты вон где будешь, а я тут.

Я улыбнулся.

— Я сейчас здесь, Гарь.

По лицу его прошло что-то, и я увидел, что до него доходят слова.

— Я хочу, Падаль, — выдохнул он, и тут же поправил сам себя тихо. — Аррен. Я жить хочу, Аррен.

Я смотрел на него внимательно, проверяя, правда ли это в нём или минутная слабость. Потом кивнул.

— Тогда ещё свидимся. Как тебя зовут на самом деле?

Гарь помолчал. Поглядел по сторонам, на охотников и на Врата.

— Тишан, — выдохнул он, горло дёрнулось, будто он сам не верил, что ещё помнит это слово. — Тишан меня звали. Дед так звал.

— Аррен. — Рэн окликнул меня от Врат. — Пора.

Я постоял ещё секунду, глядя Гари в лицо.

— Свидимся, Тишан, — сказал тихо, так, чтобы услышал он один.

И пошёл.

За Вратами на снегу стоял Владыка Бурь.

Серо-синяя громада поднималась к небу, по гребню время от времени пробегали синие искры, а на нём уже сидела новая упряжь, ремни в палец толщиной, и широкое седло с тремя лукам. Рядом стояли мои трое. Искра и Кар-Рох. Сухарь ближе всех, стоило мне выйти, как он пискнул и подался ко мне.

Мы пошли к Владыке, тот опустил голову, припал к снегу передней частью тела, готовый принять седоков. Я подошёл, Рэн встал сбоку.

— В полёте греть себя будешь теплом дракона, — сказал он. — Для этого связь не нужна, нужна техника. Я тебе её покажу, как поднимемся.

Он повернулся к Молчуну и кивнул ему коротко — в кивке этом было, что немого он тоже берёт под своё попечение. Молчун склонил голову.

Рэн полез в седло, занял переднюю луку.

Я поглядел на своих драконов. Они глядели на меня, в глазах у них было одно и то же — радость, что мы снова вместе, и нетерпение перед дорогой. Я перевёл взгляд на Сухаря, и тут внутри ёкнуло.

— Отец.

Рэн глянул на меня сверху.

— Теневой ещё подросток, — сказал я. — Не вынесет он такой перелёт, не хватит у него сил. Как с ним быть?

Рэн посмотрел на Сухаря долгим взглядом.

— Об этом не тревожься. Владыка даст ему и силы, и защиту. — Что-то во взгляде Рэна переменилось, будто стал внимательнее. — Этот теневой при тебе не случайно. И то, что побудет он рядом с Владыкой, сделает с ним ровно то, что и должно сделать.

— Что ты хочешь сказать? — Я не понял.

— Этот зверь больше, чем дрейк. — Рэн говорил медленно. — В поле резонанса Владыки теневой способен перерасти себя. Подняться в штурмового. Не всякому такому даётся, а этому дано. Особенная кровь. — Он помолчал. — Предки всё устроили так, как надо, до последней мелочи. Нам ещё предстоит понять, насколько они мудрее нас. Садись.

Я кивнул, внутри появилось ощущение чего-то огромного, будто я вступаю в поток, который шире и сильнее меня самого, и всё, что было прежде, рядом с этим потоком обращается в ничто. Будто только теперь всё и начинается.

Полез в седло, устроился за спиной отца, нашёл упор для ног, взялся за луку. Подо мной дышала живая гора, тепло её шло сквозь чешую и кожу седла. Весь клан стоял за Вратами и глядел на нас. Следом за мной забрался Молчун, неловко, цепляясь длинными руками — сел сзади, я почувствовал, как он вцепился в задний ремень.

Я посмотрел на Врата.

Те самые Врата, что всю мою жизнь в этом клане манили издалека, башня с погасшим огнём, тяжёлая решётка на цепях, проход в мир. Я лежал в бараке и думал о них, сидел в Яме и думал о них, и вот теперь я был по другую их сторону, на огромном драконе, и они оставались позади.

Эйфория накатила и подхватила меня.

— Летим домой, Аррен, — сказал Рэн, не оборачиваясь. — Летим домой.

Я не ответил.

Рэн положил ладонь на чешую Владыки, и по ней пробежали искры. А потом зверь повёл крыльями, и снег с земли поднялся столбом, закрутился, вокруг нас появилась метель из взбитого вихрем снега, и огромное тело оторвалось от земли. Земля пошла вниз. Лагерь пошёл вниз. И люди, что окружали меня всё это время, что казались мне тюремщиками, сильными, страшными, всемогущими, делались всё меньше, превращаляясь в тёмные точки на белом снегу среди хребтов и поднимающейся Мглы.

Дом.

Слово, у которого для каждого свой смысл. Для одного дом — это место, где он родился. Для другого — место, где ему хорошо. Для третьего — то внутреннее пространство, в котором он наконец сумел себя понять. Для иного дом — это другой человек. А чем станет для меня племя, я не знал.

Ясно было одно. Если бы Аррен был жив, если бы тот мальчишка глядел сейчас моими глазами на уходящий клан, — наверное, это был бы самый счастливый миг в его жизни. Отвергнутый, трижды промолчавшая скорлупа, позор великого отца, прошёл через ад и возвращается обратно. В другом качестве.

Пусть так и будет, мальчик Аррен. Пусть так и будет. Пусть все будут уверены, что это ты прошёл через всё.

Лагерь делался всё дальше. Холод стоял сильный, резал лицо на высоте, а на душе было тепло, и только одна мысль саднила где-то глубоко — что Тила тоже остаётся всё дальше и дальше, где бы она ни была.

А потом я вспомнил, что сказал мне Тень у кромки Мглы. Что был в ней дар. Что по нити, по той самой Ашш-мелле на которой держится весь мир, он её чует.

Может быть, однажды и я найду её через эту сеть. Когда нибудь.

От автора:

Здравствуйте, дорогие читатели.

Спасибо, что прошли этот путь вместе с героем. Аррен прошёл через ад и вышел из него другим человеком — этот этап его дороги завершён, и для меня это естественная точка, где можно перевести дыхание.

Скажу прямо, как есть. Мне очень тяжело тянуть сразу два цикла. Писать параллельно и «Кузнеца», и «Драконов» у меня больше нет сил — от этого страдает качество обоих, а так нельзя. Поэтому я принял непростое решение: поставить «Драконов» на паузу и полностью сосредоточиться на «Кузнеце».

«Кузнец» — мой самый большой цикл, пятнадцать томов, и я хочу довести его до достойного финала, а не скомкать. Если вы ещё не читали его и хотите продолжать читать меня — добро пожаловать, я буду рад видеть вас там.

А «Драконов» я не бросаю. Большая просьба: не удаляйте этот том из библиотеки — это бесплатно, ни к чему вас не обязывает, просто закладка. Как только допишу «Кузнеца», я вернусь сюда и выложу переходную главу, и вам придёт уведомление.

История не закрыта до конца, я это чувствую, здесь есть ещё что рассказать. А вот в каком виде её рассказывать — большим продолжением или более камерно — мне подскажет в том числе и ваш отклик, когда я вернусь. Но то, что я к ней вернусь, — это точно.

Спасибо вам, что были со мной в этом приключении. Я искренне ценю каждого из вас и читал все ваши слова поддержки в комментариях — каждое. Честно говоря, не ожидал, что цикл найдёт такой тёплый отклик здесь, на АТ.

Это не прощание. До встречи.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.