После смерти основателя династии Михаила Яковлевича Рябушинского в 1858 году и смерти его братьев фамильное дело, начинавшееся как текстильное и быстро ставшее многоотраслевым, перешло к Павлу Михайловичу Рябушинскому.

Павел Михайлович, родившийся в Москве в 1820 году, был человеком предприимчивым. Он рос «в вечно шумном и забитом деловыми людьми Китай-городе, был весьма подвижным и общительным ребенком»[31]. Более того, есть мнение, что он «во многом походил на отца, превосходя его умом и талантом»[32].

В детстве он увлекался музыкой, играл на скрипке, а позже имел знакомства в музыкальном и литературном мире.

Образование Павел получил домашнее и с 15 лет уже служил в лавке отца. После того как «полным крахом закончилась его музыкальная карьера <…> он был вынужден заниматься довольно скучным делом – составлять к Пасхе ежегодную опись имущества. Но живой ум Павла требовал чего-то большего»[33].

Он «самостоятельно изучил мануфактурное дело и мог замещать отца при устройстве фабрик в Калужской губернии», что же касается увлечения музыкой, то оно не прошло бесследно, и Павел Михайлович «очень полюбил театр и часто принимал у себя актеров Малого театра»[34].

Кстати, брат Василий был полной противоположностью Павла. Он, как уже говорилось, не отличался предпринимательскими качествами, но вот в чем братья были схожи, так это в необыкновенной работоспособности и упорстве: «эти качества были воспитаны суровым режимом, который установил для них отец»[35].

До 25 лет Павел Михайлович считался сыном купца и не платил самостоятельно взнос за принадлежность к купеческой гильдии. Однако правительственные меры против торговых операций старообрядцев, направленные на принуждение их к переходу в единоверие, заставили его задуматься о получении самостоятельных гильдейских прав. В 1854 году одна из рогожских часовен была превращена в единоверческий храм. В то же самое время было объявлено, что с 1 января 1855 года старообрядцы лишаются права на вступление в гильдию. Это решение правительства вызвало большой переполох среди старообрядцев из торгово-промышленной среды и способствовало очищению старообрядчества от менее стойких его представителей. Примерно треть обращений в единоверие произошла 30 и 31 декабря 1854 года, то есть в последние дни, когда можно было объявить о своих купеческих капиталах для расчета гильдейского сбора. При этом надо понимать, что лишение права на внесение купеческого взноса означало неминуемую рекрутчину (воинскую повинность), а это в те времена был 25-летний срок службы.

Несмотря на то что Рябушинские были полностью поглощены своими делами, они не позволили всему этому повлиять на свои религиозные убеждения.

Павел и его брат Василий больше не числились купеческими детьми и были заново записаны в московское мещанство. Однако вскоре до них дошли слухи о вольном городе Ейске, расположенном за 1400 верст от Москвы. Основанный в 1848 году, этот город был создан для торговли кубанским зерном и имел ряд льгот для привлечения людей и инвестиций. Благодаря этому старообрядцы какое-то время еще могли записываться в ейское купечество.

Получив необходимые документы в мещанском управлении, Павел Михайлович поспешил в долгий путь, чтобы получить гильдейское свидетельство. Путешествие оказалось нелегким, и на подходе к Ейску он сломал себе руку, но, несмотря на это, вернулся в Москву не только как ейский купец 3-й гильдии, но и с гильдейскими свидетельствами для своего брата Василия и для мужа своей сестры Пелагеи Евсея Алексеевича Капусткина.

Вскоре после смерти их отца Московская казенная палата вновь причислила обоих братьев к московскому купечеству, и они записались во 2-ю гильдию. А с 1860 года и до конца жизни они платили взносы за 1-ю гильдию.

Пробыв в 1-й гильдии много лет, братья Рябушинские сделали в 1879 году попытку получить для себя и своих детей потомственное почетное гражданство. Но Сенат отказал им, так как «на основании секретного высочайшего повеления от 10 июня 1853 года раскольникам, к какой бы секте они ни принадлежали, отличия и почетные титулы давались только в виде исключения»[36].

Хлопоты Рябушинских увенчались успехом лишь 11 июля 1884 года, когда им наконец-то выдали грамоту императора Александра III о возведении их с семействами в потомственное почетное гражданство.

И тут надо сказать, что уже в 1840-х годах Рябушинские были миллионерами, а в 1850-х годах им стало тесно в Гостином дворе. После смерти отца Павел и Василий, решившие в 1862 году создать Торговый дом, выбрали более подходящее помещение рядом с торговыми рядами в Чижовском подворье. Василий Михайлович сначала сдал свои лавки в аренду купцу Осину, который торговал галантерейными товарами, а затем, в 1871 году, продал их В. И. Меньшову за 18 000 рублей.

Официальное учреждение «Торгового дома Павла и Василия Рябушинских» произошло в 1867 году, когда Московская городская дума рассмотрела и одобрила их прошение.

В дальнейшем, несмотря на огромные обороты, руководство Торгового дома помещалось в небольшой комнате конторы в Чижевском подворье. Василий по большей части работал там, а Павел частенько отлучался – то на фабрики, а то и за границу.

Но принимал весь товар и назначал на него цены лично Павел.

Что же касается поездок за границу, то Павел Михайлович несколько раз посещал Англию, чтобы ознакомиться с зарубежными технологиями производства тканей. Обладая хорошим деловым чутьем, в 1869 году он предложил своим братьям продать имеющиеся у них активы и на вырученные средства приобрести у московского купца Шилова бумагопрядильную фабрику в Тверской губернии. Эта фабрика вскоре начала приносить значительные доходы.

В итоге призванием Павла Михайловича стало фабричное дело, а принадлежащие ему вышневолоцкие фабрики к концу XIX века были важной составляющей хлопчатобумажной промышленности Российской империи. И совершенно не случайно его сын В. П. Рябушинский позднее заметил: «Свое фабричное дело мы любили и ценили. Родовые фабрики были для нас то же самое, что родовые замки для средневековых рыцарей»[37]. И к этому он добавил: «Но сильно в нас сказывалось и мужичья кровь – тянуло нас к земле. Конечно, покупали землю, леса: сначала для фабричных надобностей, а потом отчасти и по какому-то влечению. И не мы одни были такие»[38].

В 1870 году Павел Михайлович получил золотую медаль с Аннинской лентой и надписью «За полезное» – за участие в мануфактурной выставке. В 1882 году его фабрика на Всероссийской промышленной выставке в Москве получила право использовать на своих товарах изображение государственного герба России. А в 1898 году на фабрике было установлено электрическое освещение.

Павел Михайлович Рябушинский активно участвовал в жизни своего сословия: он избирался членом Московской городской думы, коммерческого суда и был выборным представителем Московского биржевого общества. Его семья также уделяла внимание благотворительности: во время голода 1891 года Рябушинские на свои средства построили ночлежный дом и бесплатную столовую, которая могла обслуживать до тысячи человек в день.

Павел Михайлович, в отличие от большинства купцов, носил европейскую одежду.

При этом Павел Михайлович оставался последователем отцовской веры. Его отец был уверен, что «именно переход в староверие был залогом фантастических коммерческих успехов. Так это или нет, но братья Рябушинские от старой веры не отказались и в будущем капиталы отца многократно приумножили»[39].

Новации новациями, но наследник Михаила Яковлевича продолжал истово соблюдать каноны и ритуалы старой веры. Дети Павла Михайловича потом вспоминали, что в доме была «моленная с древними образами и с богослужебными книгами, тоже древними. Службу правил уставщик, а в великом посте <…> приезжали матери из Заволжских скитов, а потом и из Ржева. Тогда они правили службу»[40].

Сам П. М. Рябушинский долгое время был выборным церковного причта Рогожского кладбища, а причт – это группа лиц, служащая при каком-либо одном храме. Чтобы было понятно – причт каждой церкви образовывался по положенному для нее штату, и на учреждение нового причта, равно как и на изменения в его составе, каждый раз испрашивалось разрешение Святейшего Синода. И, кстати, никакого жалованья за службу при церкви не полагалось. Хотя первоначальное право мирян избирать членов причта было отменено, но за мирянами оставалось право заявления епархиальному епископу своего желания иметь какое-то известное лицо членом причта своего храма. Вот таким «известным лицом» и был Павел Михайлович Рябушинский.

А в 1843 году по настоянию отца Павел Михайлович женился на Анне Семеновне Фоминой, внучке старообрядческого священника, основателя Рогожского кладбища Ивана Матвеевича Ястребова.

Иван Матвеевич Ястребов (отец Иоанн) родился в 1770 году и был настоятелем Покровского кафедрального храма на Рогожском кладбище с 1803 по 1853 год (до этого он служил в селе Пенье Юрьевского уезда Владимирской губернии), и этот храм постепенно стал духовным центром старообрядческой архиепископии Московской и всея Руси. Его заслуги в защите православных святынь от солдат Наполеона, которые грабили Москву (отец Иоанн не покинул свое место, как многие другие, а, рискуя жизнью, прятал иконы, книги и церковное имущество в могилах), потом в восстановлении церковной жизни в освобожденной Москве сделали его, по сути, равным героям Отечественной войны 1812 года.

Известный русский писатель Павел Иванович Мельников-Печерский, который занимался вопросами раскола, работая в Министерстве внутренних дел Российской империи, в своих «Очерках поповщины» отмечал, что отец Иоанн был наиболее уважаемой фигурой на Рогожском кладбище за все время его существования. Благодаря своему уму, образованности и стремлению укрепить старообрядчество, он заслужил репутацию «крепкого адаманта и твердого хранителя святоотеческих законов и древлецерковного благочестия»[41].

Царская власть не могла игнорировать авторитет отца Иоанна. Митрополит Филарет неоднократно предлагал ему примирение с официальной церковью, но он оставался верен старообрядчеству. П. И. Мельников-Печерский писал про отца Иоанна: «У него духовными детьми, за весьма немногими исключениями, была вся московская старообрядческая аристократия, все богачи и влиятельные люди. Он был умнее и начитаннее других рогожских попов <…> Между тем как товарищи его всячески старались как можно осторожнее выражаться о православии, Иван Матвеевич постоянно относился к нему враждебно, с желчью и нередко даже с богохульством. Другие попы заметно тяготились совестью при воспоминании об отступничестве и старались хоть вином залить ее. Ивана Матвеевича никогда не мучило раскаяние»[42].

Авторитет отца Иоанна был непререкаем, и его слова имели большой вес среди прихожан.

В трудные для старообрядцев времена отец Иоанн имел особую поддержку от Михаила Яковлевича Рябушинского, который, приняв старообрядчество, стал членом Рогожской общины. Говорят, что Михаил Яковлевич и его старший сын Павел хранили старообрядческие реликвии в тайнике у себя дома, защищая их от царских властей. Соответственно, нет ничего удивительного в том, что Павел Михайлович женился на Анне Семеновне Фоминой, внучке отца Иоанна, которая была дочерью богатого купца-старообрядца из Вольска Ивана Петровича Фомина. Она была старше его на несколько лет, и их брак был заключен по согласованию отцов.

Умер Иван Матвеевич Ястребов (отец Иоанн) 19 декабря 1853 года.

От брака с Анной Семеновной Фоминой у Павла Михайловича родилось шесть дочерей и сын, умерший во младенчестве. Дочерей звали:

• Алевтина (1848–1899), замужем за московским купцом 2-й гильдии Ильей Ивановичем Князьковым;

• Елизавета (1850–1925), замужем за Михаилом Назаровичем Кузнецовым;

• Александра (1854–1933), замужем за судебным чиновником Николаем Федоровичем Толоконниковым;

• Клавдия, в замужестве Радакова;

• Марья, в замужестве Павлова;

• Ольга умерла до замужества.

Хотя Павел Михайлович и женился на Анне Семеновне Фоминой, настоящее семейное счастье им найти не удалось. Разные характеры и отсутствие взаимопонимания привели к охлаждению их отношений. Но главной причиной недовольства Рябушинского было отсутствие наследника. Да, у них родился сын, но он скончался в возрасте менее одного месяца. В последующие же годы у них рождались только дочери, а в те времена для купца это было большой проблемой.

Ситуация осложнялась тем, что у старшего брата Ивана тоже родились только дочери, а младший брат Василий вообще еще не был женат. Это ставило под сомнение будущее семейного дела. Между супругами часто возникали ссоры, которые в итоге привели к взаимным жалобам в Магистрат. Тот оправдал Павла Михайловича, решил положить конец семейным конфликтам и перенес дело в суд, который в 1859 году аннулировал брак. По тем временам в среде старообрядцев это было почти невиданным делом, но Павел Михайлович обвинил жену в измене, и суд удовлетворил его прошение. После развода у него остались на руках дочери в возрасте от 6 до 13 лет, которых он отправил учиться в хорошие пансионы.

Большая часть жизни Павла Михайловича была посвящена деловым вопросам, а там все тоже обстояло достаточно непросто. Например, в 1869 году братья Рябушинские состояли под следствием по подозрению в «подделывании этикетов» (то есть этикеток известных заграничных фирм). Наверное, братья так пытались «улучшить имидж» своей мануфактуры. В любом случае 8 марта 1880 года обвинения против них были сняты.

А в свободное время Павел Михайлович предпочитал культурные мероприятия, такие как театры и музыкальные концерты.

Время шло, и на семейном совете было решено найти невесту для младшего брата Василия. Вскоре подходящая кандидатура была найдена в Санкт-Петербурге – это была 18-летняя Сашенька, дочь «хлебного короля» Степана Тарасовича Овсянникова.

Для знакомства и сватовства в столицу отправился Павел, поскольку Василий был человеком замкнутым и не привык общаться с девушками.

В 1870 году недавний 50-летний сват, пленившийся и забывший обо всем на свете, женился вторым браком, и, несмотря на огромную разницу в возрасте, новый союз оказался счастливым. От этого брака родилось шестнадцать детей, из них тринадцать (восемь сыновей и пять дочерей) достигли совершеннолетия, а трое умерли в детстве. И что удивительно, дочь Аня, последний ребенок, родилась, когда ее отцу шел 73-й год.

Все восемь сыновей П. М. Рябушинского «составляют гордость России, ибо были они созидателями по духу своему»[43].

Александра Овсянникова была дочерью Степана Тарасовича Овсянникова и Елизаветы Степановны Золотовой. И при этом судьба ее отца настолько интересна, что о нем следует рассказать отдельно.

Степан Тарасович Овсянников родился в 1805 году в селе Ковернино Костромской губернии в старообрядческой крестьянской семье. В 1835 году он стал членом санкт-петербургского купечества. Он разбогател на поставках муки для казны и стал одним из главных поставщиков Военного министерства. Кроме этого, он занимался оптовой торговлей хлебом в Петербургском порту и возглавлял Калашниковскую хлебную биржу.

К началу 1870-х годов С. Т. Овсянников владел значительным количеством недвижимости в Санкт-Петербурге, включая особняк и три доходных дома на Малоохтинском проспекте, а также дом на Итальянской улице. У него было 65 лавок на набережной Невы и несколько объектов недвижимости в Москве. Состояние Степана Тарасовича оценивалось в 12 млн рублей. И, конечно же, он активно занимался благотворительностью: в 1856 году основал инвалидный дом в Петербурге и был его директором; в 1864–1866 годах на свои средства обустроил общественный сквер, который до сих пор называется «Овсянниковским садом», также он был одним из основных жертвователей на строительство церкви Святых Бориса и Глеба на Калашниковской набережной.

В начале 1870-х годов С. Т. Овсянникову досталась современная паровая мукомольная мельница на Гутуевском острове, построенная для его конкурента, купца Фейгина, архитектором Рудольфом Бернгардом. После банкротства Фейгина мельница стоимостью 900 000 рублей и с персоналом около 100 человек оказалась у Овсянникова. Однако вскоре у него возникли проблемы: военный министр граф Д. А. Милютин запретил ему участвовать в торгах. Степан Тарасович использовал свои связи в правящих кругах и смог снова получить доступ к торгам, но с рядом условий, включая обязательное использование паровой мельницы для производства муки. Но тут вдруг объявился банкир Василий Александрович Кокорев, которому Фейгин, как оказалось, был должен около 500 000 рублей. В результате судебных разбирательств мельница была признана собственностью Кокорева, а Овсянников стал ее арендатором. Однако вскоре он понял, что условия контракта оказались для него невыгодными, и оказался в сложной ситуации, не имея возможности разорвать договор ни с Военным министерством, ни с банкиром Кокоревым.

2 февраля 1875 года на мельнице произошел серьезный пожар, в результате которого она полностью сгорела. Анатолий Федорович Кони, прокурор Петербургского суда, сразу заподозрил, что это был поджог, организованный арендатором Овсянниковым, который застраховал мельницу на 700 000 рублей. Несмотря на сопротивление Овсянникова и его влиятельных покровителей, было начато следствие. 12 марта Овсянников был арестован и провел несколько месяцев в заключении. В ходе расследования была доказана его вина, а также выявлены списки коррумпированных чиновников из военного министерства и полиции, которые регулярно получали от купца деньги.

Суд над Степаном Тарасовичем Овсянниковым проходил с 25 ноября по 6 декабря. Обвинение поддерживали В. И. Жуковский и В. Д. Спасович, а в качестве экспертов выступали известные химики и инженеры (А. М. Бутлеров, Б. Т. Вылежинский, И. Д. Флавицкий и др.). Многие наблюдатели не верили, что мультимиллионера смогут осудить.

Тем не менее 6 декабря суд вынес приговор: Овсянников, которому было более 70 лет, был лишен всех прав состояния и сослан в Сибирь. Другие подсудимые также получили приличные сроки каторжных работ. А страховые компании были освобождены от выплат за сгоревшую мельницу.

Несмотря на ссылку, Степан Тарасович благодаря своему состоянию и связям жил в Сибири довольно комфортно. В 1877 году над его имуществом была установлена опека. Он добивался помилования и в итоге получил разрешение вернуться в европейскую часть России, но ему запретили жить в Санкт-Петербурге и Москве. Он поселился в Царском Селе. Скончался Овсянников 16 (28) декабря 1889 года от рака пищевода, и его тело было отправлено на родину в село Ковернино, где он был похоронен у стены одного из местных храмов. К сожалению, его могила в настоящее время утрачена.

Про процесс над известным миллионером Овсянниковым юристы потом говорили, что «он являлся необычайно ярким свидетельством неподкупности русского суда»[44].

Итак, Павел Михайлович Рябушинский женился вторым браком на Александре Овсянниковой. А что же его брат Василий, ради женитьбы которого, собственно, он и ездил в Санкт-Петербург?

Василий Михайлович Рябушинский так и не женился. Он скончался 21 декабря 1885 года, не оставив никаких указаний по поводу того, как должно распределиться принадлежащее ему имущество. В итоге в результате законных выплат наследникам Василия из дела «вышла» аж четверть общего капитала[45]. А старшему сыну Павла Михайловича было лишь 16 лет, и на него пока рассчитывать было нельзя.

Павел Михайлович Рябушинский скончался 21 декабря 1899 года (2 января 1900 года).

Каждый из его сыновей получил пай в бизнесе на 400 тыс. рублей, а к этому бонусом еще шли наличные деньги и ценные бумаги. Каждый получил равную долю, и ссор на почве зависти не возникло.

Несмотря на рождение и воспитание многочисленных детей, Александра Степановна находила в себе силы как для руководства домашним хозяйством, так и для влияния на торгово-промышленные дела Рябушинских.

Как известно, вихри Октябрьской революции искалечили судьбы не одной русской семьи. Вот и Рябушинские, начинавшие с нуля и всего достигшие своим упорным трудом, процветающие и успешные, после 1917 года вдруг стали символом отечественной буржуазии, «проклятыми эксплуататорами», своего рода синонимом «антинародной сущности российского предпринимательства». В результате вынужденная эмиграция стала для них единственным спасением от нападок нового режима.

Павел Михайлович Рябушинский, слава Богу, не дожил до этого, а в завещании он не забыл упомянуть даже ухаживавшего за ним в болезни лакея. Своим детям он завещал 20 млн рублей, но вот большинству из них уже пришлось жить в эмиграции – во Франции, в Италии и в Англии.

Что же касается Александры Степановны, то она пережила мужа на 1 год и 4 месяца. Она скончалась 30 апреля 1901 года и была похоронена вместе с Павлом Михайловичем на Рогожском кладбище.

Пожалуй, самым заметным представителем третьего поколения Рябушинских стал старший из сыновей Павла Михайловича – Павел Павлович Рябушинский, родившийся в Москве 17 (29) июня 1871 года и названный в честь отца.

В 1890 году он окончил Московскую практическую академию коммерческих наук.

Женат Павел Павлович был дважды. В 1893 году при содействии отца, под чьим сильным влиянием находился, он женился на Александре Ивановне Бутиковой, 16-летней дочери суконного фабриканта. От этого брака в 1896 году родился сын Павел. Этот брак не заладился, поэтому с 1900 года Рябушинский де-факто жил с Елизаветой Григорьевной Мазуриной (ее девичья фамилия Голикова), имевшей троих детей от первого брака с фабрикантом и музыковедом Константином Митрофановичем Мазуриным. Детей звали Татьяна, Ольга и Константин. Мазурин развелся с женой, и та, забрав детей, вышла замуж за Павла Павловича Рябушинского, у которого только в 1904 году завершился затяжной бракоразводный процесс с первой женой. От нового брака родились дети: Анна, Сергей и Владимир.

Про Елизавету Григорьевну говорили, что она – «разбивательница сердец». В первый раз она была выдана замуж насильно, от мужа сбежала и разводилась через суд. В Павла Павловича она была влюблена, но общественное мнение за глаза называло ее «хищницей», а она знала об этом и тихо страдала.

В 1900 году Павел Павлович Рябушинский как старший брат стал главой семейной фирмы, сменив умершего отца на посту руководителя Товарищества мануфактур «П. М. Рябушинский и сыновья». Произошло это при обстоятельствах, можно сказать, форс-мажорных, ибо через год после смерти Павла Михайловича семейное предприятие едва не обанкротилось. Сначала пожар уничтожил большую часть фабрики в Вышнем Волочке, затем потерпел крах и бросился под поезд предприниматель Алексей Кириллович Алчевский, которому Рябушинские ссудили очень крупную сумму денег.

Об этом будет рассказано ниже, а пока отметим, что П. М. Рябушинский умер 21 декабря 1899 года, а незадолго до смерти он вдруг внес существенное изменение в свое завещание. Дело в том, что первоначально он собирался все свое недвижимое имущество и паи оставить жене, а затем передумал и завещал паи сыновьям. Но – на определенных условиях. И прежде всего они должны были пойти на увеличение основного капитала Товарищества за счет дополнительного выпуска паев.

В итоге восемь сыновей Павла Михайловича (Павел, Сергей, Владимир, Степан, Николай, Михаил, Дмитрий и Федор) получили огромное наследство: отец завещал им по 200 паев Товарищества каждому (стоимостью в 2000 рублей за пай) с причитавшимися на них дивидендами. Кроме того, каждый из сыновей получил по 400 тыс. рублей в процентных бумагах или наличными деньгами[75].

А потом братья, посовещавшись, приняли решение превратить Товарищество мануфактур «П. М. Рябушинский и сыновья» в банкирскую контору. Однако этот замысел потерпел неудачу, так как министр финансов 15 мая 1902 года отклонил их прошение. С другой стороны, для ведения банкирских операций братьям предложено было открыть отдельный банкирский дом.

Так в Москве открылось Товарищество под наименованием «Банкирский дом братьев Рябушинских», что означало, что «участники договора рассматривали свое заведение как торговый дом, занимающийся банкирскими операциями»[76].

На новое обращение в Министерство финансов об увеличении основного капитала снова последовал отказ. И тогда оставшийся капитал был разделен братьями в равных долях, а это значило, что Рябушинские решили работать на принципе равенства всех участников.

Управление же делами было разделено так: фабричной деятельностью занялись Павел, Сергей и Степан, банковской – Владимир и Михаил, Дмитрий занялся научной работой, а Николай – «веселой жизнью». Что же касается Федора, то он в момент создания Банкирского дома был еще подростком.

Прошло немного времени, и к собранию акционеров 19 апреля 1901 года братья были держателями 1593 паев: Павел – 253, Сергей – 255, Владимир – 230, Степан – 255, Николай – 200, Михаил – 200, Дмитрий – 200[77].

Старший из братьев, Павел Павлович, стал дирек-тором-распорядителем семейного дела. При этом головная контора Банкирского дома и бухгалтерия должны были находиться в Москве, а все документы Банкирского дома подписывались либо тремя из братьев-совладельцев, либо одним, но на основании доверенности. А для документов на приобретение недвижимости необходима была подпись, по крайней мере, четырех членов Товарищества. В конфликтных же ситуациях решение должно было приниматься большинством голосов. Соглашение предусматривало, что «если в дальнейшем ходе дела капиталы участников будут неравными», то большинство будет определяться «по сумме капиталов»[78].

И при этом никто из участников в течение первых пяти лет после подписания договора не имел права выделиться из общего дела, и никто не имел права кредитоваться в своем Банкирском доме и входить «в кредитные обязательства по делам личным»[79].

8 марта 1912 года император утвердил решение Совета министров о дополнительном выпуске 500 паев Товарищества по 2000 рублей каждый. В результате основной капитал предприятия достиг 5 млн рублей.

Павел Павлович Рябушинский вместе с братьями настолько энергично взялся за дело, что через три года они существенно улучшили позиции Товарищества. В счет кредита, взятого за границей, были закуплены новейшие ткацкие станки, от Николаевской железной дороги к фабрике была проложена ветка, по которой вывозилась готовая продукция, была создана сеть собственных торговых представительств по всей стране. Фабрика в Вышнем Волочке превратилась в мощнейший комбинат с замкнутым производственным циклом. В итоге к 1914 году предприятие, возглавляемое Павлом Павловичем Рябушинским, среди крупных капиталистов оценивалось как «самое выдающееся».

Рябушинские являлись семейным бизнес-кланом, который занимался банковским делом, текстильной производственной деятельностью, лесной торговлей и изготовлением бумаги. Они успешно развивали свои предприятия, постоянно улучшая организацию труда и внедряя новые технологии. Клан строил современные производственные корпуса и стал одним из первых, кто сократил рабочий день на своих мануфактурах с 11,5 до 9 часов.

В делах Павлу Павловичу Рябушинскому очень помогали братья Сергей, Степан, Владимир и Михаил. Первые двое заведовали текстильным производством (к началу Первой мировой войны на фабриках в Вышнем Волочке трудились 4500 рабочих, производивших в год на 8 млн рублей товаров).

В своих мемуарах хорошо знавший Рябушинских Павел Афанасьевич Бурышкин отмечает: «Меня всегда поражала одна особенность, – пожалуй, характерная черта всей семьи Рябушинских, – это внутренняя семейная дисциплина. Не только в делах банковских и торговых, но и в общественных, каждому было отведено свое место по установленному рангу, и на первом месте был старший брат, с которым другие, в частности Владимир Павлович, считались и, в известном смысле, подчинялись ему»[80].

Кроме того, Павел Павлович, которого немецкий социалист Карл Каутский называл «воплощенным образом русского крупного капитала», начал энергично расширять банковский бизнес. И тут в качестве примера можно привести крупные вложения в акции Харьковского земельного банка, с которым братья Рябушинские давно работали.

Сейчас это иногда называют поглощением Рябушинскими Харьковского земельного банка, но на самом деле все выглядело гораздо сложнее.

С самого своего основания в 1871 году Харьковский земельный банк находился под правлением крупного представителя южнозаводской промышленности Алексея Кирилловича Алчевского. Этот человек появился в Харькове в 1867 году, открыл чайную лавку, и очень скоро «мало кому известный мещанин из Сум приобрел репутацию первого по предприимчивости человека на юге России»[81].

Харьковский земельный банк стал первым в России учреждением ипотечного кредита. По свидетельству современников, А. К. Алчевский в то время «еще не располагал значительными капиталами и, скорее, был “душою дела”, а устав банка был составлен управляющим Харьковской конторой Государственного банка И. В. Вернадским. Однако уже вскоре подавляющее число акций банка принадлежало А. К. Алчевскому, членам его семьи и родственникам»[82].

По сути, А. К. Алчевский был полным фактическим распорядителем банка, который «переливал огромные суммы» в Торговый банк, а оттуда они «шли на поддержку разных предприятий Алчевского»[83].

А предприятий у А. К. Алчевского было немало. Например, на землях, находившихся в его личной собственности, было основано Алексеевское горнопромышленное общество с правлением в Харькове. Кроме того, А. К. Алчевский выступил в числе основателей Донецко-Юрьевского металлургического общества с правлением в Петербурге и вошел в его дирекцию.

В 1896 году на праздновании 25-летия Харьковского земельного банка А. К. Алчевский выступил с большой речью о перспективах развития промышленного Юга. Он тогда сказал: «Мы должны упомянуть о том светлом для всего обширного нашего государства явлении, которое сказалось за последнее время в пробуждении нашего Донецкого бассейна. Прилив иностранных капиталов, преимущественно бельгийских, знаменует новую эру этого края. Этот быстрый и решительный подъем промышленности вызывает у некоторых опасения относительно захвата этого края иностранцами, но эти иностранцы вместе с капиталом несут свою опытность и знание металлургического дела, которых, к сожалению, нет пока у наших капиталистов и предпринимателей»[84].

А потом начался экономический кризис, и А. К. Алчевский, пытаясь спастись от банкротства, предпринял попытку получить правительственный заказ на рельсы для Донецко-Юрьевского металлургического общества, а также добиться в Министерстве финансов разрешения на выпуск облигаций на 8 млн рублей под залог имущества принадлежавших ему предприятий. В апреле 1901 года он приехал в Санкт-Петербург хлопотать о проведении задуманной им операции, однако министр финансов С. Ю. Витте отказал Алчевскому в предоставлении заказа и не дал разрешения на выпуск облигаций.

Главная проблема заключалась в том, что к концу 1890-х годов состояние А. К. Алчевского было огромно, но это была лишь видимая часть айсберга. На самом деле он активно закладывал бумаги и пользовался кредитами, которые брал в том числе и у Рябушинских. Когда он почувствовал, что приближается кризис, ситуация была такова, что только Рябушинским, своим главным кредиторам, он был должен более 1,5 млн рублей. Не вернув этот долг, он в 1900 году тут же занял еще.

Получается, что вся империя Алчевского была построена на чужие деньги. При этом сам Алексей Кириллович вел очень скромный образ жизни, о чем знал весь Харьков.

Да, А. К. Алчевский лично встречался с тогдашним министром финансов С. Ю. Витте, но тот отказал ему.

Точные обстоятельства смерти А. К. Алчевского неизвестны. Считается, что в первой половине дня он занимался обычными делами. Потом он около двух часов ходил по перрону вокзала Варшавской железной дороги (сейчас он называется Витебским), затем спустился на пути и пошел по ним. Как написала потом газета «Биржевые ведомости», погиб он примерно в одной версте от вокзала, попав под дачный поезд № 39, шедший из Гатчины в Петербург. Его отправили в Александровскую больницу, где в восьмом часу вечера, не приходя в сознание, он скончался, и при этом «обстоятельств, позволяющих предполагать что-либо, кроме несчастной случайности, не обнаружено»[85].

Погиб А. К. Алчевский 7 (20) мая 1901 года. Официальная версия – самоубийство, так как предприятие 66-летнего Алчевского обанкротилось. Но многие историки считают, что исчезновение Алексея Кирилловича было выгодно многим. К примеру, акции металлургических заводов и шахт после его смерти приобрели французские и бельгийские предприятия. Также имеется версия, что гибель Алчевского была выгодна братьям Рябушинским, владевшим в то время одним из крупных неформальных кредитных учреждений России. А чем выгодна? Прежде всего тем, что Алексей Кириллович был большим должником этой организации.

Именно так – Рябушинские кредитовали Харьковский земельный банк, причем на более выгодных условиях, чем это делали некоторые другие банки: «по свидетельству служащих бухгалтерии Харьковского земельного банка, через их руки проходили миллионные операции с Рябушинскими»[86].

При этом крах предприятий A. К. Алчевского грозил Рябушинским потерей «около пяти миллионов рублей, заложенных на юге, в Харькове»[87].

И кто-то еще утверждает, что вся эта история с моральной точки зрения выглядела весьма подозрительно, так как после смерти Алчевского братья Рябушинские забрали практически все его активы. Да, забрали, но забрали за долги. Смерть А. К. Алчевского повлекла за собой резкое снижение стоимости акций Харьковского земельного банка: в течение двух или трех недель она упала с 450 до 125 рублей. Естественно, Рябушинские стали скупать эти акции, и в результате на чрезвычайном собрании акционеров 25 и 26 июня 1901 года им удалось собрать большинство голосов и захватить в свои руки дела банка.

Так что про моральную точку зрения и про весьма подозрительно – это все голословные утверждения. Да, после такого энергичного вмешательства братьям Рябушинским удалось сконцентрировать в своих руках значительное число акций банка. Да, им удалось преодолеть сопротивление основного акционера – Дмитрия Алексеевича Алчевского (сына покойного), но при этом в отношении членов прежнего правления в ходе проверок в банке были выявлены очень крупные нарушения.

Рябушинские получили большинство в правлении банка: в члены правления были избраны три брата Рябушинских (Владимир, Павел и Михаил), а также два их родственника – В. Корнев и М. Антропов. Михаил Павлович позднее вспоминал, что в 1901 году ему только исполнился 21 год, и «он оказался самым молодым в мире директором большого банка»[88].

А против бывших членов правления банка в конце июня 1901 года было возбуждено уголовное дело: их обвинили во многих преступлениях, в том числе и в сокрытии убытков банка с помощью фиктивных счетов и балансов, то есть в прямом обмане акционеров.

Начались судебный процесс и война братьев Рябушинских с бывшими членами правления банка. В частности, отчаянное сопротивление оказала М. А. Любарская-Письменная, жена действительного статского советника Е. В. Любарского-Письменного, члена правлений обоих харьковских банков и председателя правления Екатеринославского коммерческого банка. Эта «первая дама Харькова» не пожелала расставаться со своим положением и подала встречный иск против Рябушинских, но ей не удалось добиться оправдания мужа, и он, не дождавшись освобождения, умер в тюрьме от сердечного приступа.

Что же касается Д. А. Алчевского, то он в 1920 году вместе с семьей уехал из Харькова в Крым. Когда генерал Врангель издал свой последний приказ о начале эвакуации из Крыма, Алчевские решили остаться. Сам Дмитрий Алексеевич поверил «красным», обещавшим амнистию «бывшим буржуям», и отправился в Симферополь на регистрацию. И… не вернулся. Его расстреляли 22 декабря 1920 года, а его жену вместе с дочерью выгнали из собственного дома, оставив без средств к существованию.

А что же братья Рябушинские? Владимир и Михаил «провели два года в банке, работая каждый день, включая воскресенья, с 10 ч утра до 7 ч вечера и затем с 9 ч вечера до полуночи. Однако игра стоила свеч»[89].

Им удалось получить от министра финансов ту самую ссуду в 6 млн рублей, за которой обращался А. К. Алчевский. Дальше Харьковский земельный банк успешно санировали, после чего, уже к середине 1902 года, он вышел из кризиса и начал заниматься регулярными операциями.

Важно отметить, что в те времена банкирские и торговые дома не обязаны были публиковать отчеты о своей деятельности, но «некоторые из них все-таки это делали в надежде привлечь внимание клиентов к своим операциям»[90]. И, в частности, ежегодно печатал свои отчеты Банкирский дом братьев Рябушинских. Это был вопрос принципа. В те времена в Москве работало 18 банкирских заведений, и они имели капитал в 22 млн рублей, то есть 1,2 млн рублей в среднем на каждое заведение, а вклады превышали капитал более чем в 1,75 раза. В Петербурге ситуация была другая: там средний капитал банка был меньше, зато долги превышали капиталы в 2,6 раза, то есть банкирские заведения Петербурга работали «в значительной степени за счет чужих средств». Соответственно, «Министерство финансов считало, что московские банкирские заведения по характеру деятельности меньше занимались спекулятивными операциями, чем петербургские»[91].

С января 1912 года Банкирский дом братьев Рябушинских преобразовался в акционерное предприятие под названием Московский банк. Как написал потом М. П. Рябушинский, им стало «тесно в рамках частного предприятия», и они «решили переформировать его в банк», а для этого «созвали друзей среди дружественных им текстильщиков»[92].

Таким своим названием банк выразил свою связь с московским купечеством, многие из которого, в частности, А. А. Карзинкин, Н. Т. Каштанов, А. И. Коновалов, А. И. Кузнецов, И. П. Кузнецов, И. А. Морозов, В. В. Носов и С. Н. Третьяков, стали учредителями и пайщиками банка.

Московский банк был основан с первоначальным капиталом в 10 млн рублей, затем он был увеличен до 15 млн рублей, а к 1 января 1913 года основной капитал банка составлял уже 20 млн рублей.

Знаменитое здание Московского банка в стиле модерн на Биржевой площади в Москве, построенное по проекту Ф. О. Шехтеля, стало символом процветания и мощи финансовой империи Рябушинских.

Банковское дело Рябушинских успешно развивалось, что подтверждают подсчеты чистой прибыли и основного капитала банка. Чистая прибыль выросла с 13 271 руб. в 1902 году до 2,235 млн руб. в 1915 году, оборот – с 3 миллионов до почти полутора миллиардов, основной капитал увеличился впятеро – и это все за десять с небольшим лет. С 1908 года начали активно открываться новые отделения банков в крупных городах – Ярославле, Смоленске, Пскове и Костроме[93].

Изначально деятельность созданного банка была направлена на развитие льняной и лесоперерабатывающей промышленности. Известно, что из-за данного факта братья неоднократно критиковали спекулятивную направленность многих других банков. В частности, Михаил Павлович Рябушинский писал, что главной задачей банка должна быть не скупка предприятий, а «постановление их на ноги»[94].

Банкирский дом Рябушинских к 1906 году имел широкий круг иностранных корреспондентов: Deutsche Bank в Берлине, Crédit Lyonnais в Париже, Banque Centrale Anversoise в Антверпене, Hope & Co в Амстердаме, Credito Italiano в Генуе, Schweizerische Kreditanstalt в Цюрихе и др.

Стоит также отметить, что по данным списка тридцати богатейших русских на начало XX века (1914 год) по версии журнала Forbes семья Рябушинских входила в первую десятку, обладая состоянием в 25–35 млн золотых рублей 1913 года (этот рейтинг был создан весной 2005 года по архивным документам и является относительным, скорее показывая общую картину начала XX века).

Как известно, в финансовых делах всегда имеет место доля риска, и только знания и опыт могут немного снизить опасность подобного рода операций. У Рябушинских было особое чутье, и их подход к ведению финансовых операций – верность дедовскому принципу «все для дела, ничего для себя» – заслуживал уважения.

Но Павла Павловича Рябушинского интересовал не только бизнес.

В своих мемуарах «Москва купеческая» близкий к дому Рябушинских П. А. Бурышкин пишет: «Во главе стал старший сын, Павел Павлович. Вначале он занимался только банковскими и промышленными делами своей семьи, но затем – примерно с 1905 года – принялся за общественную деятельность и сразу занял в ней выдающееся место. Впоследствии он был председателем Московского Биржевого комитета, членом Государственного Совета по выборам от промышленности, председателем Общества хлопчатобумажной промышленности, председателем Всероссийского союза промышленности и торговли и видным старообрядческим деятелем. Им была создана газета «Утро России», считавшаяся органом прогрессивного московского купечества, а сам он был сравнительно левых настроений и не боялся их высказывать.

Говорил он неплохо, но свои речи чрезвычайно тщательно подготовлял, – никогда не говорил экспромтом. Одной из его любимых тем было осознание купечеством своей роли в хозяйственной жизни и необходимость для купцов оставаться купцами, а не переходить в дворянство. Говорил он прямо то, что думал, иногда нарочито заострял вопрос и не старался приспособляться к настроениям своего собеседника»[95].

Павел Павлович активно включился в общественно-политическую деятельность на пике революции 1905 года. Во время состоявшегося в Москве летом 1905 года Торгово-промышленного съезда он выступил сторонником создания в России полноценного парламента. Съезд был закрыт властями, решившими, что предприниматели вышли за рамки своей компетенции, но Павел Павлович и его сторонники продолжили нелегальные заседания в доме миллионера. С этого момента Рябушинский стал одним из самых заметных лидеров группы оппозиционно настроенных крупных «молодых» московских капиталистов (А. И. Коновалов, С. Н. Третьяков, П. А. Бурышкин и др.), выступавших за неотложное реформирование страны.

Получилось так, что вышедших из купеческой среды молодых предпринимателей-миллионеров перестала устраивать отстраненность представителей крупного бизнеса от принятия политических решений. Им, создателям своих успешных бизнес-империй, стало казаться неправильным, что судьбами страны распоряжаются не они, уже делом доказавшие свою высокую эффективность, а какие-то назначенные царской волей бюрократы.

Рябушинского и других адептов частного предпринимательства называли «буржуазистами», и они составили либеральную оппозицию самодержавию.

Прошло совсем немного времени, и П. П. Рябушинский с единомышленниками приступил к созданию собственной «умеренно-прогрессивной партии». По сути, эта небольшая партия разделяла главные идеи кадетов, ратуя за всеобщее избирательное право, принудительный выкуп части помещичьих земель и т. д., но она никак не соглашалась с требованием интеллигентов-либералов восьмичасового рабочего дня, который непременно привел бы к спаду производства, а также была против предоставления широкой автономии для Польши и Финляндии.

Однако этот партийный проект московских деловых кругов быстро заглох, и Павел Павлович вступил в ряды Торгово-промышленной партии, блокировавшейся на выборах в Первую Государственную думу с Союзом 17 октября.

С началом работы Первой Государственной думы деятельность Торгово-промышленной партии замерла, и в ноябре 1905 года П. П. Рябушинский примкнул к более влиятельным октябристам. Более того, он даже был избран членом ЦК Союза 17 октября, но и в этой партии он продержался недолго. Недовольный политикой ее лидера Александра Ивановича Гучкова, который тогда выступал сторонником правительства и поддерживал военно-полевые суды, введенные П. А. Столыпиным, Павел Павлович перешел в созданную левыми октябристами Партию мирного обновления. Партия заявила о себе как о «непримиримо-оппозиционной по отношению ко всякому антиконституционному правительству» и с этой точки зрения решительно отказавшейся «поддерживать нынешнее министерство».

К сожалению, Партия мирного обновления также не смогла добиться значительного успеха как политический проект. Позиционируясь между кадетами и октябристами, представители этой партии надеялись установить себя в качестве политического центра, но на практике оказались лишь слабой прослойкой между двумя основными либеральными объединениями. Попытка Партии мирного обновления одновременно ослабить как революционные, так и реакционные силы провалилась. Численность партии не превышала 2000 человек, а ее представительство в Государственной думе второго и третьего созывов варьировалось от трех до восьми человек.

В архиве П. П. Рябушинского сохранилось письмо к А. И. Гучкову, относящееся ко времени первой революции. В нем говорилось: «Вообще Россия опять в ужасном виде и упадке, и мы с Вами напрасно очень уж оптимистичны! Мы результатов не увидим, и мы должны себя признать жертвой сего времени <…> Прошлое гибнет, а новое еще долго не начнет нарождаться <…> Вдруг еще временно явится и Иван Грозный»[96].

Опасения Павла Павловича были обоснованными, и «Иван Грозный», как теперь известно, вскоре явился: Россия в XX веке оказалась в таком же террористическом разгроме, какому подверг Русь царь Иван Васильевич…

Главное, что выделяло Павла Павловича Рябушинского из среды его коллег и партнеров, – это острое, почти болезненное чувство ответственности за доставшееся ему по наследству дело и за страну. Он, пожалуй, был первым, кто открыто заявил: предприниматели – это люди, которые способны обеспечить достаток и процветание, а посему они и есть истинные хозяева будущей России.

Он был человеком удивительно честным, и все это знали. Когда во время войны Земский и Городской союзы решили послать делегацию к императору (в составе шести человек – по три от каждого из союзов), Городской союз, наряду с М. В. Челноковым и Н. И. Астровым, выбрал Павла Павловича и не выбрал А. И. Гучкова, который также был кандидатом. По воспоминаниям П. А. Бурышкина, «многие из участников Городского съезда, где происходили выборы, говорили: Рябушинский царю правду скажет»[97]. Павла Павловича все уважали за то, что «не боялся он ответственности и не хотел перекладывать ее на других»[98].

И Павел Павлович никого и ничего не боялся. Например, в начале 1911 года он подписал знаменитое «Письмо 66», письмо богатейших представителей торгово-промышленного капитала Москвы (капиталы подписавшихся составляли гигантскую сумму в полмиллиарда рублей) с протестом против репрессий министра народного просвещения Льва Аристидовича Кассо в отношении преподавателей Московского университета, которых уволили после студенческих волнений «памяти Толстого». Это письмо (по сути, первая акция протеста бизнеса по вопросу, напрямую его не касающемуся) было напечатано в газете Рябушинского, и в нем говорилось о том, что «никакие проявления “твердой власти”, никакие волевые импульсы не дадут родине покоя, пока не будут идти рука об руку со слишком затянувшимися реформами»[99].

О болезненности этого протеста для правительства можно судить по реакции проправительственных газет. В частности, газета «Новое время» гневно написала: «Как все эти Рябушинские, Морозовы и прочие не понимают, что в случае переворота они все будут повешены <…> Либеральная буржуазия, включая среднее дворянство, чиновничество и купечество, беспечно идет к краю революционной пропасти вместе со своими титулами, чинами и капиталами»[100].

Тогда Павлу Павловичу Рябушинскому так не казалось…

4 апреля 1912 года на обеде, устроенном торгово-промышленным миром Москвы в честь премьер-министра В. Н. Коковцова, он провозгласил тост: «Не за правительство, а за русский народ, многострадальный, терпеливый и ожидающий своего истинного освобождения!»[101]

И он действительно был убежден, что власти не должны мешать проявиться творческой силе русского народа.

А московский городской голова Николай Иванович Гучков, выходец из купеческой семьи и родной брат бывшего председателя Думы А. И. Гучкова, негодовал: «Павел Рябушинский? Да это такой подлец и мерзавец, каких свет не родил!»[102] И тот же В. Н. Коковцов возмущался: «Московских купцов мало жгли в 1905 году, что они еще не образумились. Вот дворяне – другое дело. Им въехали порядочно, и потому они протрезвились»[103].

Но для многих предпринимателей Рябушинский был не смутьяном, а героем. Вот, например, что писал ему владелец Московского металлургического завода Юлий Петрович Гужон: «Вы один говорили дело, говорили с общегосударственной точки зрения, а не как торгаш и промышленник. Уверен, что ваш пример вызовет последователей. Давно пора»[104].

Согласно донесению полиции, слова Рябушинского вызвали много толков в обществе и подняли его популярность. И тут следует отметить: одно дело – подписать письмо, и совсем другое – публично высказать в глаза премьер-министру свои претензии. Так московские миллионеры еще никогда себя не вели.

Идеолог молодой российской буржуазии, Павел Павлович Рябушинский постоянно воевал с правительством. На одном из выступлений он вдруг выкрикнул: «Одна надежда, что наша великая страна сумеет пережить свое маленькое правительство!»[105]

На самом деле, Первая мировая война стала звездным часом Павла Павловича, и два ордена, врученных ему, – не случайность. Он принял самое активное участие в создании сети военно-промышленных комитетов (ВПК) для мобилизации частной индустрии на нужды войны, а сам он был избран председателем Московского ВПК.

Прекрасно осознавая техническую отсталость России, видя, как это обстоятельство роковым образом сказывается на ходе боевых действий во время Первой мировой войны, Павел Павлович Рябушинский инвестировал огромные средства в развитие отечественной оборонной промышленности.

Он сознательно строил свой образ – образ активного, мобильного, понимающего свой и более широкий государственный интерес русского капиталиста. В нем удивительным образом уживались своеобразная деловая этика старообрядческой среды, широта души русского купца и благотворителя и железная хватка предпринимателя XX века.

Владимир, брат Павла Павловича, потом вспоминал: «Старший брат нас часто наставлял: “Богатство обязывает”. Так и другие роды понимали, но подкладкой этого, хотя часто и несознаваемой, конечно, была твердая христианская вера отцов и дедов. Богатство обязывает»[106].

Согласно «Отчету и балансу П. П. Рябушинского на 1 января 1916 года», Павел Павлович владел имуществом на общую сумму в 5,0 млн рублей, в том числе акции Московского банка – на 1,9 млн рублей, семейной текстильной фирмы – на 1,1 млн рублей, типографии, где печаталась его газета, – на 0,5 млн рублей.

Дом на Пречистенке (нынче Гоголевский бульвар, 6) оценивался в 200 000 рублей. Об этом доме хорошо знавший Рябушинских П. А. Бурышкин пишет так: «Жил он на Пречистенском бульваре, в доме, который раньше принадлежал Сергею Михайловичу Третьякову, бывшему городскому голове и одному из создателей галереи. Дом был большой, не слишком парадный и со вкусом обставленный. Он памятен мне не по большим приемам, которые бывали сравнительно редко, а по бесконечному количеству заседаний, там происходивших. Особенно помню нашумевшие когда-то “экономические беседы” объединений науки и промышленности. Правда, науки были представлены не очень многочисленно, но “промышленности” было много, хотя приглашали с разбором, главным образом тех, кто мог принять участие в беседе. Председательствовал на этих собраниях, с большим блеском, профессор С. А. Котляровский»[107].

Газета «Биржевые ведомости» за 15 июня 1915 года писала о П. П. Рябушинском: «Странная и своеобразная фигура – этот московский миллионер, нечто среднее между старообрядческим начетчиком и английским дельцом. Находясь в самой гуще политической борьбы и прекрасно понимая неизбежность смуты, он не только продолжает развивать дело, но и призывает к этому и других»[108].

В издаваемой Павлом Павловичем газете «Утро» постоянно высказывались взгляды «противоправительственного направления». В апреле 1907 года он в административном порядке был выслан из Москвы, так как газета «Утро», несмотря на сделанные неоднократно предупреждения, продолжала держаться своей линии. Брат Дмитрий Павлович тогда отправил ему телеграмму: «Узнали сегодня об административной тяжкой каре, которая тебя постигла. Выражаем глубокое уважение к твоему твердому и благородному образу действий»[109]. А через некоторое время Павел Павлович уже приступил к изданию своей новой и получившей широкую известность газеты «Утро России»[110].

Старший из братьев Рябушинских стремился осуществить свою мечту – привести к власти русскую буржуазию, и в годы войны он активно сотрудничал с либеральными кругами, которые объединились в Прогрессивный блок. Павел Павлович призывал либералов к «полному захвату» исполнительной и законодательной власти, и именно в его газете «Утро России» был опубликован список предполагаемого «правительства общественного доверия», к которому стремилась оппозиция.

25 августа 1915 года на совещании Московского ВПК П. П. Рябушинский заявил о необходимости давления на центральную власть для вовлечения общественных сил в управление страной. Он подчеркивал, что «нечего бояться», так как власти будут вынуждены идти на уступки из-за ухудшающейся ситуации на фронте. Павел Павлович был уверен, что нарастающий политический кризис заставит императора привлечь буржуазию к управлению. В конце 1916 года он отметил, что «власть ведет страну к гибели» и к «прорыву народного гнева».

Естественно, с властью стали возникать конфликты. Издания Рябушинского «Утро» и «Народная газета» были закрыты, а его самого на время выслали из Москвы за то, что, несмотря на предупреждения, его издания продолжали придерживаться антиправительственной позиции. Плюс, конечно же, недовольство властью у Павла Павловича усиливалось его старообрядческим происхождением.

Это очень важно понимать, ибо П. П. Рябушинский «стремился добиться единения различных старообрядческих толков и активизировать их выступления за политическую и религиозную свободу», мечтал «возродить Русь самобытную, независимую», и его страшно раздражали «особенность» государственного управления России, «постоянное отставание от других народов и государств» и «неумение довести начатое до конца»[111].

П. А. Бурышкин, предприниматель и автор книги «Москва купеческая», который был членом редакционного комитета газеты «Утро России», потом вспоминал: «Излюбленная тема Рябушинского: взаимоотношения между купечеством и дворянством»[112]. При этом Павел Павлович всегда противопоставлял предприимчивое купечество дворянству, которое, по его мнению, превратилось в «тормозящее сословие», мешавшее русской буржуазии «войти во власть».

Удивительно, но П. П. Рябушинский никогда не выставлял свою кандидатуру на выборах, так как был очень сильно загружен в семейном бизнесе. Лишь в сентябре 1915 года он был избран в состав Государственного совета от промышленности, но серьезно проявить себя в нем не успел. Он лишь высказался о том, что существующая власть может погубить Россию: «Мы, люди порядка, признающие идею власти <…> Но мы боимся существующей власти. Мы ждем в настоящем не охраны власти, а возможности охраны России от существующей власти, чтобы этим предохранить Россию от государственного уничтожения, а может быть, даже и государственной смерти <…> Но в глазах власти всякая организованность есть уже преступление»[113].

И он предостерег власть: «Все наболело, наша власть потеряла Бога, долг, правду. Мучается Россия, тщетно протягивает к престолу свои руки. Она просит хлеба, а ей дают камень. Мы пришли с последним словом. Пойдет ли, наконец, высшая власть со своим народом или против него. В последнем случае просто может пасть. Не испытывайте же больше русский народ, горе будет нам»[114].

После Февральской революции 1917 года Павел Павлович Рябушинский приветствовал падение самодержавия, призывал «к единству социальных сил» и убеждал Временное правительство в недопустимости двоевластия и необходимости идти на «радикальный разрыв власти с диктатурой Советов».

Февральскую революцию Павел Павлович воспринял с надеждой. Он тогда даже позволил себе шутить: «Мы вот теперь говорим, что страна стоит перед пропастью. Но переберите историю: нет такого дня, чтобы эта страна не стояла перед пропастью. И всё стоит»[115].

28 марта 1917 года его брат, Дмитрий Павлович Рябушинский, написал ему: «Дорогой Павел. Особенно тебя хочется приветствовать по случаю обновления России, ведь в течение многих лет из среды торгово-промышленного класса ты был главным и неустанным борцом за права и свободу»[116].

И Павел Павлович действительно верил, что все в России теперь поправится. Он говорил: «Старая власть все разрушала и мертвила. Нам нужно время, чтобы оживить хозяйственную жизнь страны во всех ее проявлениях»[117].

Он был уверен, что торгово-промышленный класс не боится «новой жизни и новых ее форм» и стремится к «общей гармонии великих государственных задач». Он был уверен, что Россия наверстает потерянное в прошлом, и он чувствовал свою личную ответственность за экономическое будущее страны.

Впрочем, активного участия в Февральской революции Павел Павлович Рябушинский не принял. За год до ее начала он заболел туберкулезом легких, что вынудило его существенно ограничить свою общественно-политическую активность.

Однако уже к лету 1917 года настроение Павла Павловича кардинально поменялось. Остановить развал страны не удалось. Временное правительство уступило диктату Советов.

19 марта 1917 года на открытии 1-го Всероссийского торгово-промышленного съезда в Москве П. П. Рябушинский сказал, что с началом Первой мировой войны патриотические служение в России стало весьма уважаемым и почетным. Он подчеркнул: «На нас, торгово-промышленном классе, лежит великая ответственность за наше будущее. Чтобы приступить к созидательной работе, нужны определенные стимулы, нужно знать, что то, что мы создаем, послужит на пользу всем. Работая как частные люди, – потому что на этом зиждется наша деятельность, – творя свое частное дело, мы в то же время творим дело и государственного строительства»[118].

Последняя фраза исключительно важна, ведь ни один предприниматель не начинает свое дело «ради общества». Напротив, он всегда имеет частную экономическую и неэкономическую мотивацию. Но при этом «важно, чтобы они не расходились с интересами более широкой группы, и чтобы в результатах предпринимательской деятельности просматривалась общая польза»[119].

3 августа 1917 года в Москве открылся 2-й Всероссийский торгово-промышленный съезд, и выступление П. П. Рябушинского стало сенсацией. Согласно отчету в «Русских ведомостях», он заявил: «Естественное развитие жизни идет своим чередом и жестоко покарает нарушителей экономических законов. Может быть, неизбежен для России финансово-экономический провал. И лишь тогда, когда катастрофа станет всем очевидной, поймут, каким неверным шли путем. Костлявая рука голода и народной нищеты схватит за горло друзей народа, членов разных комитетов и Советов. Тогда они опомнятся»[120].

«Друзьями народа» тогда именовали себя народники и их идейные наследники эсеры, преобладавшие во Временном правительстве. И речь в выступлении Павла Павловича шла именно о них. Как видим, тут не было никакой угрозы, а только трезвый прогноз и предостережение.

Но через три дня в газете «Рабочий и солдат» появилась статья И. В. Сталина «Чего хотят капиталисты?» И там слова Рябушинского процитированы так: «Может быть, для выхода из положения потребуется костлявая рука голода, народная нищета, которая схватила бы за горло лжедрузей народа, демократические Советы и комитеты». И далее автор статьи негодующе восклицал: «Вы слышите: “потребуется костлявая рука голода, народная нищета”… Господа Рябушинские, оказывается, не прочь наградить Россию “голодом” и “нищетой” для того, чтобы “схватить за горло” демократические Советы и комитеты»[121].

Н. И. Бухарин в брошюре «Классовая борьба и революция в России» говорил уже о «плане Рябушинского»: «В экономической области систематически и упорно проводился план Рябушинского – взять рабочих “костлявой рукой голода”»[122].

Дальше – больше. 7 октября 1917 года Л. Д. Троцкий огласил в Совете Республики декларацию фракции большевиков: «Цензовые [то есть имущие] классы держат курс на “костлявую руку голода”, которая должна задушить революцию»[123].

Так, при деятельном участии И. В. Сталина и его «коллег» возникла формула «удушить революцию костлявой рукой голода», и эта формула была приписана Рябушинскому.

Как видим, высказывание П. П. Рябушинского про «костлявую руку голода» было умышленно переиначено. Как следствие, Павел Павлович был записан в число главных врагов рабочего класса. И это страшно, ведь врагом был объявлен человек, который 3 августа 1917 года, выступая на открытии Всероссийского торгово-промышленного съезда, сказал: «В этот трудный момент, когда надвигается новое смутное время, все живые культурные силы страны должны образовать одну дружную семью. Пусть проявится стойкая натура купеческая! Люди торговые, надо спасать землю русскую!»[124]

Врагом был объявлен человек, который в том же августе 1917 года обращался к А. Ф. Керенскому с такими словами: «Хлеба в России достаточно, но будут голодать и умирать от голода люди от неправильного распределения. Неужели новая власть отнесется к словам знающих, как относилась и погибшая старая? Кошмарные мысли о голоде миллионных масс, пример которому может быть только в Индии, и ответственность перед своею совестью заставляют меня говорить о необходимости сверхсрочных мер. Нужно помнить, что в голодных губерниях находятся почти все заводы, работающие на оборону. Не страшна гибель наша и тех, кому поручено питание населения, а страшна гибель свободы, которая может быть растоптана во время голодных бунтов, и опять наступит безысходная духовная и материальная нищета народа»[125].

Ну а дальше для П. П. Рябушинского все развивалось, как говорится, по накатанной. Потеряв всякую надежду на установление конституционного строя (в этом смысле идеальной моделью он считал США), Павел Павлович поддержал мятеж генерала Л. Г. Корнилова. В самом выступлении генерала в августе 1917 года Рябушинский участия не принял, но он финансировал Союз офицеров, а после поражения Корнилова вообще отошел от политической деятельности. Находясь в Крыму на лечении от туберкулеза, он был арестован по решению Симферопольского Совета как «соучастник заговора», но вскоре освобожден по личному распоряжению Александра Федоровича Керенского.

После освобождения Павел Павлович отправил в Москву телеграмму: «Мой ничем не оправданный арест снят. Очень благодарю всех за сочувствие. Можно лишь скорбеть, что у нас вместо желанной, действительной свободы самовольно восстановили произвол и насилие»[126].

В 1919 году Павел Павлович уехал в Париж, безуспешно пытаясь наладить деятельность Союза бывших промышленников и банкиров и надеясь на экономический крах большевиков. В 1921 году в связи с началом НЭПа он посчитал, что коммунистическое правление изжило себя, и стал активно готовиться к возвращению для участия в возрождении России.

Считается, что именно Павел Павлович возглавлял во Франции клан Рябушинских. И это именно он, непререкаемый авторитет среди младших братьев, в 1920 году создал в Париже Торгпром – российский торгово-промышленный и финансовый союз, считающийся антисоветской политической организацией. На правах членов Торгпром включал в себя многие эмигрантские объединения и предпринимательские союзы. В политическом отношении Торгпром[127] определял будущий строй России как правовое демократическое государство, уважающее частную собственность и экономические свободы. Союз «координировал деятельность центральных и местных организаций буржуазии», а также агитировал «за необходимость сохранения частнопредпринимательского строя»[128].

Торгпром был связан с Промышленной партией – еще одной антисоветской организацией. Во всяком случае именно так утверждали власти СССР, обвинившие Промпартию во вредительстве в различных отраслях промышленности и на транспорте. Кроме того, согласно обвинению, Промпартия и Торгпром готовили вместе с французским генеральным штабом иностранную интервенцию в СССР и свержение советской власти.

Этому было собрано множество «доказательств». Например, в октябре 1930 года на допросе в ОГПУ дал показания «бывший барон» А. А. Нольде, дореволюционный председатель Костромского комитета торговли и мануфактур, из которого сделали врага советской власти. А. А. Нольде заявил, что в Париже связывающим центром вредительской организации в СССР с белой эмиграцией являлся А. И. Штуцер, который состоял на работе в Парижском торгпредстве по экспорту льна. Этот Штуцер находился в связи с Торгпромом, с ним согласовывалась общая политика вредительства в СССР, и от него получались директивы. А. А. Нольде показал, что указания шли через французскую миссию на имя некоего Константина Суздальцева, а тот указывал, что английское отделение Торгпрома в лице М. П. Рябушинского ведет общую согласованную линию с Торгпромом в Париже, и что всем этим делом руководит Франция.

В том же октябре 1930 года на допросе в ОГПУ дал показания арестованный по делу Промпартии профессор И. А. Калинников, и он заявил, что идеологами и пособниками всех вредительских устремлений иностранных интервентов, то есть правительства Франции и иностранных капиталистов вкупе с русской белоэмиграцией, были руководители Промышленной партии. А они во время своих заграничных поездок входили в непосредственный контакт с правительственными и парламентскими кругами Франции и руководителями Торгпрома, русскими белоэмигрантами Рябушинским, Гукасовым, Маташевым и другими. А руководителем армий интервентов со стороны Франции выдвигался известный русский генерал А. С. Лукомский.

Цену таким «показаниям» мы теперь хорошо знаем. Их было собрано много, и из таких разрозненных и разнокалиберных «следственных данных» удалось слепить страшную картину многолетней враждебной работы. А выявлять «вредителей» в те времена умели. В итоге прокурор СССР А. Я. Вышинский на судебном заседании 11 марта 1938 года объявил, что в деле Промпартии «первую скрипку играли белоэмигранты Рябушинский и генерал Лукомский»[129].

Он также сказал, что промпартийцы не только занимались вредительством и готовили на случай войны диверсионные акты, но и систематически вели шпионскую работу, что в программе Промпартии «заострялось внимание на диверсиях в Москве, Ленинграде, Донбассе, на Урале путем взрывов мостов, порчи ж.-д. путей, взрывов электростанций, остановки заводов и фабрик»[130].

И вывод был сделан такой: «Теперь ясно, почему здесь и там у нас перебои, почему вдруг у нас при богатстве и изобилии продуктов нет того, нет другого, нет десятого. Именно потому, что виноваты в этом вот эти изменники. Тем более это давало им почву для создания настроений против системы нашего хозяйственного управления, против всей системы Советской власти. Бить по насущнейшим потребностям населения – это, в сущности говоря, выполнять старую директиву Рябушинского, который собирался костлявой рукой голода задушить пролетарскую революцию. Не удалось!»[131]

Промпартия была разгромлена, и следствие утверждало, что «враги народа» получали инструкции от Павла Павловича Рябушинского и якобы это происходило в 1928 году. Представленные протоколы «тщательно фиксировали» подробности встреч и содержание его указаний. Некоторую заминку суда, правда, вызвало прозвучавшее на процессе сообщение о том, что П. П. Рябушкинский… умер в 1924 году. И тогда весь гнев переключился на другого Рябушинского – «белобандита» Владимира Павловича, оказавшегося в «своре хозяев и вдохновителей» тех, кто попал на скамью подсудимых по делу Промпартии. Про Владимира Павловича в советской прессе писали так: «Владимир Рябушинский, представитель своего класса, чье хищное лицо выступает из показаний злоумышленников и материалов обвинительного заключения, 7 июля 1930 года призывал на страницах “Возрождения” [так назывался неофициальный печатный орган Торгпрома – Авт.] к антисоветской войне. Вместе с Пуанкаре и французскими империалистами он протягивает лапы к советской земле и намечает сроки свержения советской власти»[132].

А что же Павел Павлович Рябушинский? К сожалению, как отмечает П. А. Бурышкин, его жизнь «была омрачена его тяжелой болезнью – туберкулезом, который начался у него во время войны»[133]. В те годы это было смертным приговором.

Рассуждая в эмиграции о причинах произошедшего в России, Павел Павлович в сентябре 1920 года говорил: «Многие из нас давно предчувствовали катастрофу, которая теперь потрясает всю Европу, мы понимали роковую неизбежность внутреннего потрясения в России, но мы ошиблись в оценке размаха событий и глубины, и вместе с нами ошибся весь мир. Русская буржуазия, численно слабая, не в состоянии была выступить той регулирующей силой, которая помешала бы событиям идти по неверному пути. Вся обстановка прошлого не способствовала нашему объединению, и в наступивший роковой момент стихийная волна жизни перекатила через нас, всех нас смяла, размела и разбила»[134].

Получается, что успешный предприниматель и общественный деятель Павел Павлович Рябушинский потерпел полное фиаско в роли политика. Вступив в борьбу с царским самодержавием, он был уверен, что третье сословие в лице промышленников и банкиров сможет вывести Россию на новый уровень развития, для чего достаточно лишь убрать силы, тормозящие прогресс. Он полагал, что, научившись управлять банками и мануфактурами, он и подобные ему люди справятся с управлением страной гораздо лучше царя и его консервативной бюрократии. Но на деле все оказалось совсем по-другому. Поспособствовав падению царской власти, Павел Павлович не сумел воспользоваться плодами революции, которая вслед за монархией и дворянством смела и русскую буржуазию.

Павла Павловича Рябушинского, великого русского промышленника и мецената, не стало 19 июля 1924 года. Ему было всего 53 года, и его похоронили на кладбище Батиньоль в Париже.

Как уже говорилось, Павел Павлович был женат дважды.

Его первая жена, Александра Ивановна Бутикова, дочь московского суконного фабриканта, подарила П. П. Рябушинскому сына Павла, родившегося в 1896 году[135].

После долгих судебных разбирательств Павел Павлович добился развода, и Александра Ивановна снова вышла замуж, найдя себе новую любовь – отставного поручика Николаевского лейб-гвардии конного полка Владимира Валериановича Дерожинского. Но в 1910 году и этот брак распался. А в третий раз Александра Ивановна вышла замуж за Ивана Ивановича Зимина (1875–1922), бывшего одним из директоров Товарищества Зуевской мануфактуры И. Н. Зимина.

После революции судьба Александры Ивановны Бутиковой-Рябушинской-Дерожинской-Зиминой не прослеживается вообще никак. По одной из версий, в 1918 году она с мужем и двумя сыновьями (Павлом от первого брака и Сергеем от третьего брака) уехала в Италию. По другой версии, она умерла в середине 1920-х годов от голода и болезней.

Второй женой П. П. Рябушинского была разведенная Елизавета Григорьевна Мазурина (урожденная Голикова), имевшая троих детей от первого брака с фабрикантом и музыковедом Константином Митрофановичем Мазуриным. Детей звали Татьяна, Ольга и Константин. А от их брака родились еще трое детей: Анна, Сергей и Владимир.

Из совершенно обрывочных сведений следует, что Сергей «рано погиб» или «умер в детстве», а Владимир умер в 1925 году.

Брат Павла Павловича, Сергей Павлович Рябушинский родился в Москве 3 (15) июня 1872 года. Как и старший брат, он окончил Практическую академию коммерческих наук. Кроме того, он окончил ткацко-красильную школу в Германии и стал управляющим семейной текстильной фабрикой в Вышнем Волочке.

Сергей Павлович, как и все Рябушинские, был разносторонней личностью. Как меценат он стал основателем Педагогического института для детей старообрядцев вблизи Рогожского кладбища, который был оснащен новейшими по тем временам методиками и техническими средствами. Об этом не очень принято говорить, но «большевики прикрыли это начинание сразу после прихода их к власти»[136].

Сергей Павлович возглавлял Московский клуб автомобилистов и Московское общество воздухоплавания. При этом он являлся директором известного детского приюта имени Великой княгини Елизаветы Федоровны. В свободное время он занимался искусством и считался неплохим скульптором-анималистом.

Факт этот не слишком известен, но Сергей Павлович брал уроки живописи и рисования в Германии, обучался скульптуре в Париже в мастерской Жана-Антуана Энжальбера, награжденного в 1889 году Гран-при среди скульпторов на Всемирной выставке в Париже. Сергей Павлович в 1900–1910 годах работал как скульптор-анималист, участвовал в выставках, на которых показывал скульптуры из гипса и бронзы: «Медведь в капкане», «Зубр», «Волк», «Рысь», «Леопард». В Третьяковской галерее до сих пор хранится его бронзовая группа «Лоси». Он был членом-учредителем петербургского Общества возрождения художественной Руси (1915–1917) и московского Общества искусств (1913–1917). Сам Илья Ефимович Репин рекомендовал его художникам-передвижникам, и Сергей Павлович выставлялся с ними, организовывал выставки и, конечно же, меценатствовал.

Примерно в 40 км на северо-восток от Вышнего Волочка находится очень живописное озеро Удомля. Там примерно в 1910 году С. П. Рябушинский купил у удомельских купцов Аксаковых усадьбу Лубеньково, и там, на берегу озера, он построил двухэтажный дом с колоннами. Как в свое время вспоминали старожилы, он приезжал в усадьбу из Вышнего Волочка на автомобиле. Позднее, после 1917 года, в усадьбе была организована бедняцкая коммуна, которая скоро разорилась. Потом там был дом инвалидов, еще позже – интернат для душевнобольных. В 1992 году дом сгорел.

А еще, со слов местных жителей, Сергей Павлович имел любовницу, польку по национальности, и для нее он построил в имении католическую часовню. В летнее время местные жители видели на прилегающих к усадьбе полях женщин в нарядах греческих нимф.

Сергей Павлович вступил в брак 30 июня 1900 года. Его первой женой была разведенная Надежда Сергеевна Арбузова, и, кстати, перед венчанием с ней он перешел в православие. Второй женой была некая Мария Дементьевна. К сожалению, не сохранилось ни одной ее фотографии, и нигде не встречается ее девичья фамилия.

Сергей Павлович воспитывал двух дочерей – Аду и Мику.

А еще С. П. Рябушинский был известным орнитологом-любителем, но его орнитологическую деятельность прервала Первая мировая война, и он вместе с братом Степаном стал одним из учредителей Товарищества «АМО» (в советское время это был знаменитый Завод имени Лихачёва (ЗИЛ)).

Сегодня все знают, что расшифровывается АМО как Автомобильное Московское общество, но это не так.

На самом деле средства на строительство автозавода были выделены правительством после начала Первой мировой войны. Для руководства проектированием и строительством братья Рябушинские в 1915 году пригласили Дмитрия Дмитриевича Бондарева, ранее заведовавшего автомобильным отделом Русско-Балтийского вагонного завода.

В документах 1916–1917 годов предприятие везде официально называется «Московский автомобильный завод товарищества на паях “Кузнецов, Рябушинские и Кº”». Или просто – «Автомобильный московский завод». А на фирменных бланках предприятия, напечатанных типографским способом, было написано несколько иначе: «Товарищество на паях Автомобильное Московское общество». Вот отсюда и появилось сокращение АМО, и эту аббревиатуру ставили в документах после названия. Неудивительно, что со временем, забыв о старом дореволюционном написании, АМО начали расшифровать всеми доступными способами, придумав по ходу дела «Автомобильное Московское общество».

Принято считать, что 27 февраля 1916 года был заключен Генеральный договор между Главным военно-техническим управлением (ГВТУ) и Торговым домом «Рябушинские, Кузнецов и К^о» на изготовление 1500 грузовых автомобилей марки FIAT. При этом Сергей и Степан Рябушинские якобы обязались построить завод к 7 октября 1916 года, а первые 150 полуторатонных грузовиков F-15 выпустить к марту 1917 года.

Договор с ГВТУ дал толчок к строительству предприятия. Но проблема заключалась в том, что «к оригиналу договора обращались далеко не все, а многократное переписывание привело к искажению его первоначального смысла»[137].

Так что же было написано в договоре на самом деле?

Прежде всего, документ, подписанный 27 февраля 1916 года, назывался «Договор о поставках автомобилей» (а вовсе не о строительстве автозавода). Во-вторых, он предусматривал поставку Торговым домом «Кузнецов, Рябушинские и К^о» Главному военно-техническому управлению 750 малых штабных (легковых) машин и 750 трехтонных грузовиков. Всего 1500 штук на сумму 27 млн рублей. На строительство завода был выдан аванс в 11 млн 156 тыс. 250 рублей в счет будущих поставок, из них 8 млн 100 тыс. – в иностранной валюте для закупки за границей оборудования и материалов[138].

Очень часто говорится, что Рябушинские рассчитывали построить завод на казенные деньги. Но и это не так. Только строительство производственных зданий завода обошлось в 8 млн рублей, а еще нужно было закупать дорогостоящее оборудование, материалы и компоненты для постройки автомобилей. Также необходимо было платить рабочим и служащим зарплату. Так что реально стоимость постройки завода намного превышала отпущенные из государственной казны средства.

Отметим, что завод на окраине тогдашней Москвы должен был стать не только первым в России автомобильным заводом, производство на нем устраивалось таким образом, что при минимальной реорганизации автомобильный завод мог бы производить еще и авиатехнику. И это совершенно удивительно, как Сергей и Степан Рябушинские уловили совсем слабые веяния завтрашнего дня: самолет, автомобиль…

В тот период ситуация была следующей: в 1914 году, перед началом Первой мировой войны, в Российской империи числилось всего 4590 автомобилей (грузовых и легковых), и почти все из них были иностранного производства. Военные действия вскоре продемонстрировали, что российская армия нуждается не только в стрелковом оружии и боеприпасах, но и в современной технике, такой как автомобили, тягачи и самолеты.

18 мая 1916 года император Николай II утвердил Устав «Товарищества на паях Автомобильного Московского завода». А 20 июля (2 августа) того же года на южной окраине Москвы, в районе Симонова монастыря, состоялся торжественный залив фундамента первого автомобильного завода в России. На молебне, приуроченном к этому событию, присутствовали генерал-майор Григорий Григорьевич Кривошеин (представляющий ГВТУ), предприниматели Сергей и Степан Рябушинские, первый директор завода Дмитрий Дмитриевич Бондарев, а также акционеры и сотрудники завода.

Членом Правления завода «АМО», одним из создателей и фактических руководителей предприятия в конце 1917 – начале 1918 года был купец-старообрядец Иван Петрович Трегубов, расстрелянный в 1938 году. Он оставил воспоминания, которые представляют огромный интерес. В частности, он упоминал, что Рябушинские в начале создания автозавода нередко говорили о «крупных ожидаемых барышах», надеясь на предполагаемую выгоду в 2 млн рублей. Также он описывал серую схему перепродажи земли для строительства автозавода в конце 1915 – начале 1916 года, на которой Рябушинские якобы заработали крупную сумму. В целом И. П. Трегубов полагал, что братья решили взяться за автомобильное производство, прежде всего, из-за честолюбия и ожидания значительного коммерческого успеха, однако в итоге растерялись, так как предприятие оказалось принципиально новым, гораздо более сложным организационно и технически, особенно в условиях военного времени, а они «были хороши на старых отцовских и прадедовских делах»[139].

Иван Петрович Трегубов, как и Рябушинские, был московским купцом с крестьянскими корнями. Он занимался текстильным производством (владел шелкотцацкой фабрикой в селе Любляны Подольского уезда), а со Степаном Рябушинским учился в детстве в одной школе. По замечанию Трегубова, и инженер А. И. Кузнецов был также приглашен Рябушинскими в состав Правления, так как являлся человеком «тоже из хлопчатобумажного мира»[140].

Сергея Павловича Рябушинского И. П. Трегубов характеризовал так: «Очень неглупый человек, но страшно гордый <…> и при том страшно скупой (одна из характерных фамильных черт фамилии Рябушинских вообще), скупой и мелочный. Его участие в деле ограничивалось лишь участием в заседании и в частности постройке рабочего поселка, которое было поручено ближайшему родственнику (женатому на сестре) академику уважаемому Станиславу Желтовскому[141]»[142].

О Степане Павловиче И. П. Трегубов отзывался в более положительном ключе и признавал за ним значимый вклад в создание АМО. Считая его «интеллектуально несколько слабее Сергея», но лучше в коммерческих делах, Трегубов отмечал, что Степан возлагал «очень большую часть забот на свои плечи, горячо принимая к сердцу все удачи и неполадки дела»[143].

И еще одна весьма интересная деталь: ситуация для Сергея и Степана Рябушинских осложнялась тем, что «накануне они поссорились с другими братьями, так как не ввели их в состав правления АМО, а те взамен отказались спонсировать создание завода из средств принадлежавшего им Московского банка»[144].

По свидетельству И. П. Трегубова, в конце 1916 года, когда Московский банк отказывался предоставлять кредиты АМО, а выплаты от правительства задерживались, руководители компании были вынуждены, несмотря на риск ухудшения своей деловой репутации, начать закладку материалов и сырья в Московском купеческом банке, чтобы получить средства для текущих операций по производству автомобилей. И. П. Трегубов отмечал: «Не с легким сердцем пошло Правление на такие меры, так как заклад сырых материалов для московских коммерческих кругов было делом не этичным, необычным»[145].

Согласно договору, Торговый дом обязался при изготовлении автомобилей принять за основу разработки чертежей марку автомобилей фирмы FIAT, Hotchkiss или других, определенных руководством ГВТУ. При этом поставщик брал на себя обязательства для выполнения поставки построить завод, оборудовать его и пустить не позднее 7 октября 1916 года. Первые 10 % заказанных автомобилей должны были быть предоставлены ГВТУ к 7 марта 1917 года, а вся поставка должна была закончиться к 1 августа 1918 года. Чтобы избавиться от импортной зависимости, договор оговаривал наличие в изготовленных автомобилях только 10 % импортных комплектующих, а остальное должно было производиться на территории России.

То есть, чтобы было понятно, ни о каких 1500 автомобилях ежегодно речь не шла. Договор предусматривал разовую поставку такого количества автомобилей для нужд армии и не гарантировал дальнейшего послевоенного сотрудничества. И точно в договоре не были четко оговорены конструкции или марки автомобилей: в этом у Рябушинских оставалось поле для маневра, чем они и не преминули воспользоваться.

Когда стало очевидно, что сложности с размещением заказов на оборудование за границей неизбежно приведут к задержкам в его поставках, 7 июля 1916 года правление АМО подало прошение об отсрочке по основным обязательствам, а чтобы не оставлять ГВТУ вообще без автомобилей, оно предложило засчитать в счет 10 % первой поставки 150 полуторатонных грузовиков FIAT 15 Ter с двигателем мощностью 40 л. с. А накануне правление АМО договорилось о приобретении у фирмы FIAT 180 полуторатонных грузовиков (150 в виде готовых автомобилей и 30 в виде комплектов запчастей к ним). Через некоторое время правление АМО было вынуждено повторить сделку, так как готовность завода к самостоятельному выпуску автомобилей все еще оставляла желать лучшего.

В советское время все это преподносили как попытку хозяев завода уклониться от выпуска автомобилей своими силами и пойти по пути наименьшего сопротивления, организовав исключительно «отверточную сборку». Но это не так, и главным соображением тут было лишь желание любыми доступными средствами выполнить взятые на себя обязательства и передать ГВТУ необходимые для фронта автомобили. На самом же деле Рябушинским было бы гораздо проще этим вообще не заниматься, а, как делали другие, списать все на сложившиеся форс-мажорные обстоятельства.

Также потом стали говорить, что АМО достался советской власти в недостроенном виде. Однако если посмотреть документы тех лет, то получится, что к 1918 году на территории АМО были сооружены практически все запланированные производственные здания. А вот оборудование, действительно, постоянно задерживалось. Почему? Да потому что это было смутное революционное время, многое заказанное для завода оборудование задерживалось таможней в портах (в том числе в Архангельске), и хозяевам необходимо было платить за них дополнительную пошлину. А в условиях полной нестабильности владельцы завода уже не торопились вкладывать свои средства в выкуп этого оборудования. По этой же причине правлению АМО в начале 1918 года пришлось полностью отказаться от оборудования, уже заказанного и изготовленного для завода, но при этом еще не отправленного морем из США. Тут тоже все предельно понятно: в Москве уже поговаривали о национализации завода советской властью, и собственникам не было никакого резона дальше вкладываться в предприятие.

На самом деле, завод достался большевикам в следующем виде. Литейный корпус был полностью достроен. Это давало возможность производить плавку и литье чугуна и цветных металлов. Кузнечный корпус (за исключением некоторых мелочей) тоже был закончен. Были установлены два молота (100 и 150 кг), а еще четыре молота находились в процессе сборки. А вот более мощные молоты 1,5 и 2,5 т из-за границы так и не поступили. Таким образом, кузница могла справиться почти со всеми автомобильными поковками, кроме передних осей, коленчатых валов и шатунов, для которых как раз и нужны были более мощные молоты.

В прессовой были полностью закончены печи, а прессы мощностью 350 и 600 т находились в процессе монтажа. При этом оборудование прессовой могло обслуживать не только завод «АМО», но и работать по заказам других предприятий.

В рессорной закончили сооружение печи. Укаточные станки и закалочные баки были установлены, а также в пределах завода имелись станки для шлифовки и для испытания рессор, но они пока не были установлены. В отжигательной были установлены пять печей для отжига всевозможных полуфабрикатов.

Главное здание завода – механические мастерские – было полностью построено. Для них из-за границы было получено свыше 400 станков, которые частично были установлены. Вообще состояние механических мастерских было таково, что «не имелось непреодолимых препятствий к обработке автомобильных частей всякого рода»[146].

Остальные мастерские – термическая, сборочная, жестяницкая, медницкая и деревообделочная – были до такой степени оборудованы, что могли вполне справиться с намеченными заданиями. Механическая и химическая лаборатории находились в стадии завершения оборудования.

Согласно планам, были предусмотрены главная контора завода и строительство большого рабочего поселка, однако комиссия во главе с генерал-майором Г. Г. Кривошеиным 19–20 мая 1917 года запретила их строительство, считая, что в военное время без них можно обойтись.

Главным делом была сборка 1,5-тонных грузовиков FIAT 15 Ter. При этом бортовые платформы к шасси на заводе изготовляли самостоятельно. А потом наступил 1918 год, и пошли разговоры о национализации завода. Больше всего «мутили воду» революционно настроенные рабочие, которые ходатайствовали об этом перед Президиумом Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ). В результате уже 9 апреля 1918 года на АМО было образовано двойное управление: старое правление Товарищества «АМО» и новое правительственное правление (председатель М. А. Соколов), назначенное постановлением Московского районного экономического комитета.

Несмотря на все это, весной 1918 года АМО считался одним из самых современных и работоспособных заводов в России. Однако все было сделано так, что на заводе стали производить ремонт «ломаных автомобилей», после чего АМО просто «потонул» в среднем и капитальном ремонте машин, а 28 июня 1918 года вышел декрет Совета народных комиссаров (СНК) о национализации крупных промышленных предприятий, и уже 15 августа ВСНХ на основании этого декрета объявил все имущество АМО собственностью республики.

Так «Автомобильный московский завод» стал советским. А вывод из рассказанного можно сделать следующий. Трудности военного времени и слабость станкоинструментальной базы страны сорвали планы строительства завода в намеченные сроки. Тем не менее братья Рябушинские закупили в Италии комплекты грузовиков FIAT 15 Ter, что обеспечило сборку 472 автомобилей в 1917 году (в 1918 году их было выпущено 779 штук, а в 1919 году – 108 штук). Сейчас это назвали бы «отверточной» технологией. Однако завод до конца достроен не был. Виною тому стали Октябрьская революция и Гражданская война. Национализация недостроенного завода, имевшая место в августе 1918 года, зафиксировала экспроприацию собственности акционеров АМО. Закупленное Рябушинскими современное оборудование в количестве 500 станков досталось советскому правительству. После этого недостроенное предприятие, по сути, превратилось в несколько разрозненных мастерских, где ремонтировались автомобили и другая техника.

«Октябрьская революция 1917 года сразу же сделала из Рябушинских “врагов-буржуев”. Все братья были вынуждены покинуть Россию»[147].

Сергей Павлович Рябушинский эмигрировал во Францию. Он жил в Париже, и там ему пришлось оставить искусство и заняться восстановлением семейного торгово-промышленного дела, а после смерти старшего брата в 1924 году и возглавить его. В 1927 году он стал членом общества «Икона», которое основал и направлял младший брат Владимир. Кстати, иконы С. П. Рябушинский начал собирать и выставлять, еще живя в России. Он даже написал несколько работ по иконописи.

Сергей Павлович Рябушинский умер в 1936 году в Париже. Денег на похороны практически не было, и вдова, Мария Дементьевна, вынуждена была распродать последние вещи.

Владимир Павлович Рябушинский родился в Москве 29 июня (11 июля) 1873 года. Он окончил Практическую академию коммерческих наук (в 1891 году – с золотой медалью и с занесением фамилии на мраморную доску), а потом отправился в Гейдельбергский университет.

Владимир Павлович был человеком весьма разносторонних интересов, увлекался европейской философией, что не мешало ему вместе с братьями работать в Товариществе мануфактур «П. М. Рябушинский и сыновья» и Банкирском доме «Братья Рябушинские», преобразованном в 1912 году в Московский банк.

Важно отметить, что братья Рябушинские постоянно искали новые сферы бизнеса для вложения своих капиталов.

На самом деле Рябушинские решили вникнуть в весь технологический процесс. «На местах лен скупался через банковские отделения. В договоре о создании Торгового дома отмечалось, что в сферу его деятельности входят “скупка, сортировка и продажа льна, пеньки и их производных, устройство и содержание заводских складов и льнообделочных заведений и льночесален и всякие другие операции со льном”. Очистка сырья и сортировка происходили на специально созданной фабрике в Ржеве, отсюда волокно направлялось прядильным предприятиям»[148].

Владимир Павлович не зря отмечал, что братья были дружны с Третьяковыми. В интересах дела они вместе с Третьяковыми создали специальную компанию – Российское акционерное льнопромышленное общество (РАЛО). Они обратились к Сергею Николаевичу Третьякову и сказали: «Если вы не пойдете с нами, мы пойдем отдельно. У нас деньги, у вас фабрики и знание, вместе мы достигнем многого»[149].

А возглавить дело братья предложили Сергею Сергеевичу Смирнову, племяннику «водочного короля» П. А. Смирнова: он стал директором-распорядителем РАЛО, и предприятие начало процветать. Во всяком случае, если в первый год фабрика принесла 200 тыс. рублей убытка, то к 1917 году марка РАЛО была признана первоклассной на внутреннем и на внешнем рынках, контролируя около 20 % российского льняного бизнеса.

В своей книге «Москва купеческая» П. А. Бурышкин пишет о В. П. Рябушинском так: «Владимир Павлович был в правлении Московского банка и много занимался общественной деятельностью, участвуя в тех же учреждениях и сообществах, где был его старший брат. Но сверх того, он был гласным[150] Московской городской думы, но городскими делами занимался сравнительно мало; очень интересовался “Утром России”, где мы с ним довольно часто встречались»[151].

Когда началась Первая мировая война, Владимир Павлович добровольцем ушел на фронт. Высочайший Манифест о войне с Германией был подписан 20 июля 1914 года, и уже на следующий день 41-летний Рябушинский явился на призывной пункт. Он не имел специального военного образования и записался в армию простым солдатом. На свои личные средства он организовал подвижной автоотряд при штабе 25-го армейского корпуса, но уже 2 августа его отправили на фронт. Его зачислили добровольцем в 12-й гренадерский Астраханский полк, и он участвовал во всех боях в составе войск 25-го корпуса, был свидетелем ярких побед и обидных поражений наших войск в Восточной Пруссии. За отличие в бою у Красностава в Галиции 17 августа 1914 года Владимир Павлович получил солдатский Георгиевский крест 4-й степени. Затем его перевели в 25-й мортирный артиллерийский дивизион, где он стал прапорщиком, а потом – ординарцем начальника штаба корпуса.

Но служба ординарцем, видимо, не была по сердцу Владимиру Павловичу, он выразил «желание служить в строю», и его откомандировали к месту штатного служения.

Приказами по войскам Владимир Павлович Рябушинский был награжден орденом Святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость» и орденом Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом.

16 июля 1915 года он был ранен в бою при деревне Борек ружейной пулей в грудь навылет и эвакуирован в тыл. 9 сентября 1915 года его произвели в подпоручики. После выздоровления его вновь отправили в действующую армию, и он там удостоился ордена Святой Анны 3-й степени с мечами и бантом.

В 1916 году Владимир Павлович Рябушинский служил в разведывательном отделе штаба IV-й армии в качестве переводчика (он владел в совершенстве латынью, греческим, итальянским, французским и английским языками), и 20 октября 1916 года он получил орден Святого Станислава 2-й степени с мечами.

В марте 1917 года Владимир Павлович был командирован в Петроград для выражения приветствия Временному правительству. Вернувшись, он был прикомандирован для несения службы к 14-й артиллерийской бригаде на должность офицера 6-й батареи. 28 июля он был награжден орденом Святой Анны 2-й степени с мечами. Он был ранен в бою и как возвратившийся после ранения в строй получил право на ношение золотой нашивки на рукаве шинели и мундира.

26 октября 1917 года В. П. Рябушинский был назначен начальником разведки в своей бригаде, а 21 декабря того же года он был уволен в продолжительный отпуск «впредь до увольнения вовсе от службы». Сделано это было по его же заявлению от 18 декабря 1917 года: «Расстроенное здоровье лишает меня возможности продолжать военную службу, поэтому прошу уволить меня от службы. Постоянное место жительства Москва, Кудринская Садовая, дом № 6. Подпоручик Владимир Павлович Рябушинский»[152].

Как конституционный монархист, в 1917 году Владимир Павлович поддержал выступление генерала Л. Г. Корнилова, а в 1918 году – Белое движение. Он даже участвовал в ноябре 1918 года в совещании в Яссах, созванном русскими деятелями для встречи с дипломатами Антанты для организации борьбы против большевиков, в 1920 году в Крыму состоял экспертом экономического совещания при генерале П. Н. Врангеле.

Митрополит Вениамин (в миру И. А. Федченков), в свое время глава врангелевского военного духовенства, потом вспоминал, как в Крыму в 1920 году к нему вдруг пал в ноги офицер с большой темно-русой бородой: «Владыко! Я не принадлежу к господствующей церкви! Я старообрядец. Но почитаю и православную иерархию. Благословите! Моя фамилия – Рябушинский…» А потом он каким-то срывающимся голосом сказал: «Владыка! Мы погибаем!.. Мы такие же большевики, как и они!»[153]

Осенью 1920 года В. П. Рябушинский покинул Россию через Крым. Он не без труда добрался до Парижа и там основал общество «Икона» (учредительное собрание состоялось 24 июня 1927 года). В этом обществе Владимир Павлович много лет был председателем, а в 1953–1955 годах – почетным председателем.

Владимир Павлович Рябушинский был человеком глубоко религиозным и собирал древнерусские иконы. В Париже он не только основал и возглавил общество «Икона», но и, как уже упоминалось, стал автором ряда работ, посвященных иконописи.

Общество «Икона» было русской эмигрантской организацией, созданной с целью распространения знаний о русской иконе как в русском, так и во французском обществе. В нем активно работали художники Д. С. Стеллецкий и И. Я. Билибин, художественный критик П. П. Муратов, писатель Б. К. Зайцев, общественные деятели С. А. Щербатов, С. К. Маковский, Г. Н. Трубецкой и другие (Маковский был заместителем председателя общества, а Муратов – секретарем). Общество занималось сохранением и распространением за границей знаний о русской иконописи, чтением докладов о русской иконе, устройством выставок икон, поддержкой иконописцев и т. д. Были у общества и практические цели: его члены – архитекторы и художники – возводили и расписывали православные храмы: во имя Успения Пресвятой Богородицы на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа в Париже, храм-памятник во имя Иова Многострадального в Брюсселе, храм-памятник русским воинам на русском военном кладбище в Мурмелон-ле-Гран, кладбищенскую церковь в Хельсинки и многие другие.

Владимир Павлович говорил, что любовь к русской иконе есть важнейшая часть русского православия. В одной из своих книг он писал: «Ее значение, как проводницы христианства, и особенно православия, не есть выдумка, а основано на ряде фактов. Через иконы многие люди, русские и особенно не русские – католики и протестанты, эстетически настроенные, коснулись священного на земле и ощутили чудо»[154].

И как тут не вспомнить еще и такие слова В. П. Рябушинского: «Естественным материалом для иконы, как указал опыт всех времен и народов, является дерево: оно достаточно прочно, пластично и ветшает очень медленно. К тому же оно непосредственно Божье создание, не дело рук человеческих; даже в досках оно продолжает жить и дышать. Не годится для иконы быть печатной, машинного производства. Не может мертвая машина заменить живую руку человеческую, если она даже и не особенно искусна, но следует церковным канонам. Последние же только направляют, а не умерщвляют, как многие напрасно думают»[155].

У Владимира Павловича была прекрасная библиотека, где хранились книги по истории, натурфилософии, военному и морскому делу, географии, искусствоведению. Он и сам опубликовал десятки статей о русской иконе и истории религии в России. В частности, у него есть «замечательный труд под названием “Сравнение языков”, где он исследует шесть языков, которыми владел в совершенстве: латинский, греческий, итальянский, французский, русский и английский. К месту добавить, что Геродота он читал в подлиннике, на древнегреческом. Вот такой вот купчишка!»[156]

А еще Владимир Павлович помогал издавать книги другим. Например, он помог опубликовать книгу «Аксиомы религиозного опыта» философу И. А. Ильину. Книга вышла в свет в Париже в 1953 году. И это удивительно, так как произведения Ильина не находили издателя на русском языке, а начавший слепнуть В. П. Рябушинский все же изыскал возможность познакомиться с рукописью, а познакомившись, решил, что напечатать надо. И он довел это дело до конца.

Когда Гитлер напал на Советский Союз, в эмигрантских кругах распространились слухи о составлении неких списков оставленного в России имущества – с расчетом на возможный его возврат. Затея эта очень не понравилась Владимиру Павловичу, и он написал своему брату Степану в Италию: «Мы, Рябушинские, продолжая традиции незабвенного Паши, должны сейчас думать не о себе, а о России. Если когда-либо настанет необходимость, мы прекрасно вспомним, что нам принадлежало и, конечно же, как честные люди, что мы должны. Сейчас же вся наша энергия должна быть направлена к тому, чтобы поскорее принять участие в работе на пользу русского народа, а на каком месте придется работать – на то воля Божья»[157].

Безусловно, все братья Рябушинские, оказавшиеся за пределами России, мечтали о возвращении. Но не сложилось. Владимиру Павловичу суждено было пережить и гитлеровскую оккупацию Франции, и Великую Отечественную войну в Советском Союзе, но сотрудничеством с врагами давшей ему приют Франции и своей исторической родины он свое имя не запятнал. Что же поддерживало «этого пожилого эмигранта, ставшего изгоем на родине, потерявшего в эмиграции единственного сына? Нет никакого сомнения: глубокая вера и осознание своего долга перед Россией – то самое “посланничество”. Общество “Икона” стало его любимым детищем. И духовной опорой»[158].

Силы он находил в работе. В частности, он подготовил к изданию текст большой книги о религиозном искусстве. Русский философ-эмигрант H. С. Арсеньев в своем некрологе Рябушинскому вспоминал: «За два месяца до его смерти я был у него в Париже и провел с ним в разговоре три с половиной часа. Он все спрашивал меня, пробуждается ли духовная жизнь во всем мире, в частности в Европе, ищут ли люди Бога. Он был три года уже совершенно слеп, но… писал все время ряд статей по вопросам религиозной и духовной жизни, а главным образом свой большой труд об иконе, очень замечательный, который ему удалось закончить. Он собирал деньги, чтобы издать эту книгу. Эта книга непременно должна быть издана по его смерти, не только чтобы почтить его память, но и ввиду ее огромной ценности»[159].

Сменивший Рябушинского на посту руководителя общества «Икона» Николай Иванович Исцеленнов также написал, что это был «большой труд», который оставался неизданным, потому что Владимиру Павловичу «никак невозможно было уложиться в спокойное и хладнокровное исследование и отказаться от своей линии “глашатая правды”, что не подходило издателям»[160].

О личной жизни Владимира Павловича известно крайне мало.

М. Л. Гринберг и В. В. Нехотин в предисловии к книге В. П. Рябушинского пишут: «Своего особняка (в отличие от многих братьев) Владимир не имел, с 1908 года неизменно снимая дом Щелоковой по Садово-Кудринской, 6 <…> До того времени жил вместе с Евгенией Владимировной Рябушинской (жена это или дочь, мы не знаем, как не знаем и ничего из его личной биографии) на Воздвиженке, 9, в доме Кристи; затем они разъехались»[161].

Жена это или дочь, мы не знаем…

На самом деле кое-что найти все же удалось. Первой женой В. П. Рябушинского была Евгения Владимировна Носова, и у них в 1904 году родилась дочь – Елизавета Владимировна Рябушинская. А вот второй женой была Вера Андреевна Хутарева, родившаяся 10 февраля 1886 года. У них был сын – Владимир Владимирович Рябушинский, родившийся в 1910 году. В марте 1920 года Вера Андреевна вместе с сыном была эвакуирована на остров Лемнос, где 9 апреля сын Владимир умер. После смерти сына, 7 мая 1920 года, Вера Андреевна выехала в Константинополь к мужу, который эмигрировал туда в начале апреля 1920 года. Затем они находились в эмиграции во Франции.

Вера Андреевна Рябушинская (урожденная Хутарева) умерла 5 июня 1943 года. А сам Владимир Павлович Рябушинский скончался 7 октября 1955 года в возрасте 83 лет. Он был похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Степан Павлович Рябушинский, родившийся 5 (17) июня 1874 года в Москве, после окончания Московской практической академии коммерческих наук, управлял торговой частью семейной фирмы (Товарищества мануфактур «П. М. Рябушинский и сыновья»), был одним из совладельцев Банкирского дома «Братья Рябушинские», с 1912 года – членом Совета созданного на его основе Московского банка, а в 1916 году вместе с братом Сергеем стал одним из учредителей Товарищества Московского автомобильного завода (АМО) (ныне это Автозавод имени Лихачева).

Кроме работы на семейных предприятиях и управления ими, Степан Павлович был еще и членом Московского автомобильного клуба – он имел один из первых в России собственных автомобилей. Но, помимо этого, он еще был активным членом старообрядческой общины и собирал иконы. Рябушинские всегда были глубоко религиозными людьми, и вера в Бога передавалась в этой семье из поколения в поколение как наивысшая ценность. Даже в тяжелые времена, когда по указу императора Николая I, боровшегося с «раскольниками», старообрядцев не принимали в купеческую гильдию, а их детям грозила двадцатипятилетняя рекрутчина, Рябушинские остались непреклонны, в то время как многие купеческие семьи не выдержали давления и вышли из «раскола». Полное уравнение в правах с официальной церковью старообрядцы получили только в 1905 году после манифеста Николая II от 17 апреля «Об укреплении начал веротерпимости».

Итак, Степан Павлович Рябушинский вошел в историю не только как предприниматель и меценат, но и как коллекционер, собиравший иконы «старого письма» как для собственного собрания, так и для передачи в старообрядческие храмы.

Степан Павлович писал: «Все иконы, которые проходили через мою мастерскую, детально нами изучались, осторожно расчищались и приводились в такой порядок, где ясно было видно, что все новое, наносное снято и осталась одна красота древнего письма. Те места или выпадины, которые мешали полноте впечатления, поправлялись и реставрировались Александром Алексеевичем»[162].

Александр Алексеевич был сыном знаменитого мастера А. В. Тюлина, которого живописец И. Э. Грабарь называл старейшим московским иконником-реставратором. Когда он умер, его сын сменил отца у руля мастерской Рябушинского. Соответственно, Степан Павлович одним из первых начал реставрировать иконы и доказывать их художественно-историческую значимость. Ну а коллекция икон Степана Павловича (наряду с собраниями художника И. С. Остроухова и коллекционера А. В. Морозова) считалась одной из лучших в России.

Известно, например, что только по каталогам Третьяковской галереи, куда после революции перешла часть собрания Степана Павловича Рябушинского, значилось 57 икон XIII–XVII веков, принадлежавших ему. Наиболее ценные находились в храмах Рогожского кладбища, с которыми тесно была связана жизнь собирателя.

Уже одной коллекции икон было бы достаточно, «но Рябушинские есть Рябушинские, и масштаб их деятельности воистину впечатляет»[163]. В марте 1905 года старший брат Павел Павлович, занимая должность председателя старообрядческой общины Рогожского кладбища, приобрел участок земли в 3-м Ушаковском переулке и передал его в дар для возведения храма Покрова Пресвятой Богородицы. Далее в дело вступил Степан Павлович: «он не только жертвует колоссальные суммы на постройку храма; весь иконостас, представляющий огромную художественную и археологическую ценность, состоит из подлинных древних икон из собрания Степана Павловича <…> Поразительны все-таки эти старообрядцы Рябушинские, жившие в стиле модерн и обгонявшие время»[164].

И еще несколько слов об иконах. Во многом благодаря Степану Павловичу Рябушинскому началось планомерное научное изучение икон и были открыты многие шедевры иконописи. Именно он организовывал выставки иконописи, в том числе и знаменитую «юбилейную» выставку, приуроченную к 300-летию Дома Романовых в 1913 году. Он даже собирался открыть в своем московском особняке на Малой Никитской улице, построенном в 1900–1902 годах архитектором Ф. О. Шехтелем, музей иконы.

После революции 1917 года Степан Павлович с женой и дочерью переехал в Милан, а его собрание икон поступило в Государственный музейный фонд. Многие иконы были распроданы или просто пропали. Особняк на Малой Никитской перешел во владения города и принадлежал попеременно Наркомату по иностранным делам, Государственному издательству, психоаналитическому институту, детскому саду. За эти годы были утрачены мебель и осветительные приборы, выполненные по эскизам Ф. О. Шехтеля, разрушена вентиляционная система и разобран уникальный камин из каррарского мрамора, находившийся в столовой.

Но в 1931 году у особняка появился новый хозяин – Максим Горький, вернувшийся из Италии. Уникальные витражи, паркет из ценных пород дерева, живописные потолки, роскошные люстры, лепнина – все это не понравилось «певцу российской революции».

Более подробно об этом – ниже, а пока отметим, что далеко не каждое историческое здание может похвастаться такой уникальной судьбой, как особняк на Малой Никитской улице в Москве. Архитектор Федор Осипович Шехтель однажды заметил в своем дневнике: «Мы многое не замечаем, как не замечаем кислорода, которым дышим»[165].

В шуме большого города мы порой упускаем из виду удивительные вещи, которые находятся рядом. Так вот особняк на Малой Никитской абсолютно удивителен и асимметричен: фасады с оригинальной отделкой, великолепные фризы в виде орхидей, витражи и окна различных форм и размеров – все это расположено на разных уровнях!

Строительство этого особняка для Степана Павловича Рябушинского началось летом 1900 года.

В то время Малая Никитская выглядела довольно провинциально: здесь стояли невысокие деревянные и каменные дома, по булыжной мостовой гуляли куры, а воздух наполнялся ароматом самоварного дыма. Для создания городской усадьбы с изысканным домом, внутренним двором и всеми необходимыми службами, такими как прачечная, дворницкая, кладовая, гараж и конюшня, потребовался опытный архитектор с нестандартным мышлением. Заказ на строительство был поручен Федору Осиповичу Шехтелю, работы которого особенно нравились Рябушинскому.

Шехтель был выдающимся фантазером и экспериментатором, а также одним из самых ярких мастеров стиля модерн в России. Его здания стали символами старой Москвы, и многие знаменитости с удовольствием обращались к нему за проектами. В начале XX века основными заказчиками профессиональных архитекторов стали русские купцы, которые стремились продемонстрировать свою состоятельность и образованность, и стиль модерн идеально вписывался в эти амбиции.

К 1902 году строительство было завершено, и роскошный особняк быстро стал местной достопримечательностью. В 1903–1905 годах три полиграфические фирмы – М. А. Кампель, Павел фон Гиргенсон и Шерер, Набгольц и К° – начали выпускать открытки с изображением усадьбы Рябушинских.

Необычный особняк с уникальным интерьером вызывал в разное время смешанные чувства у его жителей – от восхищения у молодого Рябушинского до раздражения у Горького, который вообще считал этот дом нелепым. Главной особенностью здания стала парадная лестница в холле, выполненная в форме волны. Каскад мраморных волн, поднимающий люстру в виде медузы, зеленоватые стены, имитирующие морскую стихию, приглушенное освещение и дверные ручки в форме морских коньков – все это создавало атмосферу подводного мира.

Ф. О. Шехтель продолжил эту морскую тематику и в оформлении других комнат, добавив растительные мотивы, причудливых улиток и бабочек, замаскированных в деталях интерьера, что придавало оформлению дома особую живость.

В особняке также скрывались свои тайны. Например, в мансарде на северо-западе дома находилась тайная старообрядческая молельня, которую невозможно было увидеть с улицы. Чтобы попасть в эту комнату, нужно было подняться на второй этаж, пройти по узкой галерее и подняться по черной лестнице. Посторонние даже не догадывались о существовании этого помещения.

Стены и купол молельни были украшены уникальной абстрактной росписью, а сама комната была стилизована под древнюю церковь. Повторим еще раз, Рябушинские были глубоко религиозными людьми, и вера в Бога передавалась в их семье из поколения в поколение как высшая ценность. Даже в трудные времена, когда старообрядцев не принимали в купеческую гильдию по указу Николая I, Рябушинские оставались верными своим убеждениям, в то время как многие другие семьи поддавались давлению и выходили из «раскола».

Полное равенство в правах с официальной церковью старообрядцы получили лишь в 1905 году после манифеста Николая II о веротерпимости, по этой причине и молельня в доме Степана Павловича была тайной.

Степан Павлович Рябушинский вошел в историю не только как предприниматель и меценат, но и как ученый и коллекционер, который собирал иконы. Он даже планировал открыть в своем особняке музей икон, и, вероятно, для этой цели предназначались комнаты на втором этаже, обтянутые кожей.

Вихрь Октябрьской революции кардинально изменил судьбы многих семей, включая Рябушинских, которые до 1917 года были успешными и процветающими, но после революции стали символом «типичных буржуев» и олицетворением антинародной природы российского предпринимательства. Вынужденная эмиграция стала для них единственным способом избежать нападок и обвинений со стороны нового режима.

Кстати, судьба архитектора Ф. О. Шехтеля также оказалась трагичной. Он остался в России и отверг заманчивые предложения от иностранных заказчиков, пытаясь найти свое место в новой социалистической реальности. Семью Шехтеля выселили из их особняка на Большой Садовой, и великий архитектор, создатель зданий для таких знаменитостей, как Морозовы и Рябушинские, до конца жизни скитался по съемным квартирам. Он так и умер в 1926 году – больным и нищим. Зато сегодня по его работам изучают историю архитектуры и в честь него названа малая планета, открытая в 1976 году.

После 1917 года особняк Рябушинских был национализирован и неоднократно переходил из рук в руки. В результате особняку был нанесен серьезный ущерб.

В 1931 году новым хозяином особняка стал Максим Горький. Еще до своего возвращения из Италии он слышал о том, что для него готовят «то ли дворец, то ли Храм Христа на берегу Москвы-реки», и писал гневные письма с требованием не решать вопрос о его вселении до его приезда. Уникальные витражи, паркет из ценных пород дерева, живописные потолки и роскошные люстры не соответствовали вкусам писателя, и он не раз выражал недовольство, говоря: «Величаво, грандиозно, улыбнуться не на что… Лучше бы дали хорошую квартиру»[166].

Как видим, «в парящую, воздушную замысловатость модерна Горький, последний владелец особняка, в прямом смысле въехал с большевистской прямотой»[167].

Интересно, что Горький не знал Степана Павловича, первого хозяина особняка, но познакомился с его братом Николаем Павловичем, издателем журнала «Золотое Руно». Произошло это в 1911 году на острове Капри. А в 1918 году Горький хлопотал об освобождении младшего брата Рябушинских, Дмитрия Павловича, ученого с мировым именем, который основал в подмосковном Кучино первый в Европе и второй в мире Аэродинамический институт, впоследствии преобразованный в ЦАГИ.

Горький жил в доме на Малой Никитской до 1936 года, обосновавшись на первом этаже, так как подниматься по 12-метровой парадной лестнице было для него затруднительно из-за болезни. На верхнем этаже разместилась его семья: сын Максим с женой Надеждой и внучки Марфа и Дарья.

При Горьком особняк стал важным центром культурной и литературной жизни Москвы. Там собирались известные личности, обсуждая судьбу литературы в трудные времена, и именно в этом доме у Горького бывал Ромен Роллан. Там же И. В. Сталин произнес свою знаменитую фразу о писателях как «инженерах человеческих душ».

Безусловно, убранство дома с тех пор, как его занимали Рябушинские, значительно изменилось: мебель стала более простой и лаконичной. В бывшей молельне невестка Горького организовала мастерскую живописи. Только кабинет писателя сохранил его индивидуальный стиль: большой рабочий стол без ящиков был сделан по его просьбе, а на столе аккуратно лежали книги, блокноты и цветные карандаши, которыми Горький редактировал тексты.

В кабинете также находилась внушительная коллекция резных работ из кости мастеров XVIII–XX веков, а на стенах висели картины, в том числе копия «Мадонны Литта» Леонардо да Винчи. На подоконнике стоял ящик с садовыми инструментами – Горький любил проводить время в саду, создавая дорожки и клумбы. Самуил Маршак даже шутил, что Горький всегда возит с собой свою рабочую комнату.

В мае 1965 года, благодаря усилиям невестки Надежды Алексеевны, в доме был открыт мемориальный музей Горького. Сына Максима Алексеевича уже не было в живых, а внучки уехали, но Надежда Алексеевна продолжала жить на втором этаже, сохраняя атмосферу, существовавшую при Горьком.

Как видим, революция уничтожила многое из того, что сделал Степан Павлович Рябушинский. На его великолепном доме сейчас висит мраморная доска, на которой золотыми буквами написано, что здесь жил Максим Горький. На другой доске даже отмечено, что в этом доме пролетарский писатель встречался с приезжавшим в СССР Роменом Ролланом. Никаких указаний на первого хозяина и на его заслуги перед Россией нет.

Сам же Степан Павлович Рябушинский, известнейший российский предприниматель, банкир, коллекционер, один из представителей славной династии Рябушинских, свято веривший, что к пятидесятым годам XX века Россия призвана стать первой и богатейшей индустриальной державой мира, умер в далекой Генуе 19 сентября 1942 года, в возрасте 68 лет. Он был похоронен в Милане, на кладбище Musocco.

Степан Павлович был женат на Анне Александровне Прибыловой, которая скончалась 29 августа 1960 года в Милане. Известно, что часть недвижимости Степан Павлович записывал на имя своей супруги. В частности, ей принадлежал роскошный особняк, выстроенный по проекту архитектора Ф. О. Шехтеля.

У супругов Рябушинских было двое детей: Елена и Борис. Они не вернулись на родину. Елена вышла замуж и осталась жить в Милане, ее потомки сейчас носят фамилию Rijoff, а Борис прославился как художник-иллюстратор (более подробно о нем будет рассказано ниже).

Николай Павлович Рябушинский, родившийся в Москве 12 (24) мая 1877 года, в отличие от братьев, после смерти отца вдруг вышел из состава Товарищества мануфактур «П. М. Рябушинский и сыновья» и, получив свою долю родительского наследства, с головой погрузился в мир московской богемы.

Николая Павловича дома звали Николаша. Он считался беспутным и никчемным человеком. Если братья хотели покритиковать друг друга за неразумность, то говорили: «Ну я понимаю, если бы это Николаша сделал, но ты-то!»[168] Николай действительно жил весело, с купеческим размахом, и семейное дело его совершенно не интересовало. Это надо было постараться, но из завещания отца он в течение трех месяцев прокутил чуть ли не половину.

«Беспутный Николаша», как его называли в семье, выбрал жизненным поприщем мир искусства. Он был склонен к экстравагантным поступкам, любил пожить на широкую ногу, и братьям даже пришлось одно время учредить над ним опеку, чтобы не дать молодому франту сразу же растратить всю свою долю семейного достояния.

Типичный пример. В какой-то момент Николаша увлекся автомобилями. Он легко купил себе 60-сильный Daimler и начел гонять на нем по улицам столицы, нарушая все правила. Штрафы его не останавливали. Однажды он даже наехал на пешехода, и пришлось «заглаживать вину»… конечно же, деньгами.

Но главной статьей расходов Николаши стала певица Фажетт из французского ресторана Омона в Камергерском переулке. А еще он выстроил в Петровском парке особняк, который получил название «Черный лебедь», и, по слухам, почти каждый вечер туда съезжались симпатичные актрисы и девушки «вольных взглядов», которые развлекали хозяина особняка и других гостей.

В своей книге «Москва купеческая» П. А. Бурышкин пишет: «Николай Павлович был художник, эстет, издатель “Золотого руна”, владелец нашумевшей в Москве дачи, находившейся в Петровском Парке и называвшейся “Черный Лебедь”. Эта вилла славилась оригинальностью меблировки, а устраивавшиеся в ней приемы – своеобразной экзотикой»[169].

Художник С. А. Виноградов так написал в своих воспоминаниях: «Любил и умел Николай Павлович устраивать пиры-праздники, и в первую весну “Черного лебедя”, когда буйно зацвел яблоневый огромный сад, был устроен “Праздник яблоневого цветения”. Элегантная Москва, много красивых женщин съехалось на пир этот. Ну уж, конечно, все было сделано так богато, так пышно, что, кажется, уж и не придумать ничего лучше и изысканнее. Обед был сервирован на огромной открытой террасе, выходившей в цветущий яблоневый сад. Это же было действительно чудесно! А когда стемнело – то вдруг все цветущие деревья засветились маленькими разноцветными огнями и еще меньшие огоньки светились в густой весенней траве между яблонями, как светлячки. Даже я, близкий к Коле, не знал о приготовленной иллюминации. Это было волшебно. По всему саду были сервированы небольшие столы, и пировали до утренней зари в благоухающем, цветущем саду. Под яблонями около столиков были пущены прыгающие, ползающие, летающие заводные, вывезенные из-за границы кузнечики, лягушки, бабочки, ящерицы, пугавшие дам, а это еще прибавляло веселья. Игрушечками кто-то невидимо заведовал»[170].

А вот еще один отзыв современника: «Николай Павлович похож был на доброго, молодого, незлобливого лесного бога Пана. Пышные, волнистые, русые волосы, голубые глаза, усы были уничтожены, а борода довольно длинная, холеная, “ассирийская”. Одевался он замечательно. Пиры и праздники очень шли к нему, и устраивал он их действительно красиво и талантливо»[171].

И вот однажды в «Черный лебедь» попала француженка Фажетт. Ничего особенного в плане талантов, но Николаша по уши влюбился. Он встречался с Фажетт около двух месяцев и потратил на нее 200 000 рублей (за одно только преподнесенное ей колье Фаберже с жемчугом и бриллиантами было заплачено 10 200 рублей). Девушку Николаша в буквальном смысле купал в шампанском, катал на лихачах, тратил на нее огромные суммы денег (при этом в те времена плата в пятьдесят копеек за рабочий день считалась для рабочего хорошей).

Короче говоря, жил Николай Павлович Рябушинский весело и ни в чем себе не отказывая. «На деньги, получаемые от братьев, он побывал в самых экзотических странах – Японии, Гонконге, охотился на фазанов в Китае. Современники относились к нему по-разному. Одни считали, что он был неординарен, другие видели в нем заурядного купчишку»[172].

А в 1901 году Николаша решил порадовать своих старообрядческих братьев, заявив о намерении жениться. Правда, и тут не обошлось без шока – его избранница Мария Осиповна была подданной Австрии и по вероисповеданию католичкой.

Благонравным мужем Рябушинский был очень недолго. Бесконечные измены, карточные долги, кутежи с цыганами привели к тому, что в скором времени молодая жена в ужасе бежала к родителям в Австрию. Шесть лет супруги жили раздельно, а в 1907 году Мария Осиповна подала на развод.

Художник С. А. Виноградов написал об этом в своих воспоминаниях так:

«Сколько красивейших женщин было с его жизнью связано! Да ведь какой красоты-то! Помню, в Биаррице я встретился с его только что покинутой им первой женой. Боже мой, до чего же она была прекрасна и печальна.

Она так была трогательна в своем одиночестве и печали, что я все время – месяца полтора, пока жил в Биаррице, – не оставлял ее и всюду сопровождал. Да и надо правду сказать, льстило мне, что дама моя такой невиданной красоты. Даже в местной газете было напечатано о русском художнике в обществе красивейшей женщины. Конечно, Коля ее обеспечил совершенно.

Помню, мы приехали с ней на бой быков в Сан-Себастьян, шли по трибунам на свои места, и, проходя мимо ложи короля Альфонса XIII, я увидел, как молодой король воззрился на очаровательную даму мою. Я глубоким поклоном ответил на это. Вернувшись в Москву, я рассказывал Коле о моей встрече в Биаррице с его бывшей женой и говорил ему, как она прекрасна и как глубоко печальна, и почему же Коля оставил ее?

“Ах, Сережа, я же знаю, что она исключительно красива и доброго сердца, но… знаешь ли… мала… мала…” Действительно, Мария Осиповна была миниатюрная, изящнейшая красавица…

Все жены и не жены, с которыми затем расставался добро и незлобливо Николай Павлович, были всегда щедро, богато обеспечиваемы им. Помню его жену – раскрасавицу испанку. Разведясь с ней, он помимо всего подарил ей дивную виллу на Ривьере с гаражом и с машиной в нем, а в машине все металлические части были из серебра…

Дивился я его энергии»[173].

Оставшись без надзора жены, Николаша, что называется, пустился во все тяжкие. О скорости просаживания капиталов и его разгульной жизни по Москве ходили легенды.

Чего он только не вытворял! Например, однажды на Николаевский (ныне – Ленинградский) вокзал прибыла посылка, адресованная актрисе Марии Дальской, – кадка с медом. Но неожиданно, прямо на перроне из кадки послышалось рычание, и крышку изнутри выбил медвежонок…

Да, повеса Рябушинский не зря получил прозвище «шалый», что значит «удалой», «бедовый», «бесшабашный» и т. д.

В итоге старшие Рябушинские обратились к московскому генерал-губернатору с просьбой установить опеку над расточительным братом. Просьба была удовлетворена, и Николашу признали недееспособным. Это означало, что он не мог без согласия братьев-опекунов распоряжаться своим имуществом. Впрочем, опека была снята, когда Николай Павлович взялся за ум и в 1906 году занялся издательством ныне легендарного журнала «Золотое руно».

Но Н. П. Рябушинский не изменился. Он стал меценатом, связал свою деятельность с отечественным изобразительным искусством, стремился стать организующим центром русского символизма, поднять его значение и авторитет в художественно-культурной жизни Москвы. Перед ним был пример С. П. Дягилева, и Николай Павлович решил выступить в роли преемника петербургского мецената, продолжив традицию дягилевского «Мира искусства».

Недолго думая, он решил организовать выпуск роскошного иллюстрированного альманаха под названием «Золотое руно». Участвовать в этом проекте он пригласил К. А. Сомова, Е. Е. Лансере, Л. С. Бакста, А. Н. Бенуа и многих других талантливых художников. Все они были выпускниками Московского училища живописи, ваяния и зодчества. Дебютом их группы стала выставка «Алая роза», состоявшаяся летом 1904 года в Саратове.

Дальше – больше. С «Золотым руном» стали сотрудничать В. Я. Брюсов, Б. Н. Бугаев (Андрей Белый), Д. С. Мережковский, З. Н. Гиппиус, М. А. Кузмин, К. Д. Бальмонт, М. А. Волошин, В. В. Розанов, И. А. Бунин, Л. Н. Андреев, К. И. Чуковский, французский поэт Мерсеро и другие известные литераторы.

Сотрудничавший в «Золотом руне» Александр Николаевич Бенуа потом оценивал его издателя, к которому в мире богемы многие относились с плохо скрываемым презрением творческих людей к нуворишу, как «фигуру любопытнейшую, не бездарную, во всяком случае, особенную»[174].

А вот выдержка из письма Бенуа: «Рябушинский побывал у нас всех, всем как личность очень не понравился, пшют, ужасно надушенный, до вечера пахло в комнатах, смесь наивности и хвастовства»[175].

Художник увидел в молодом Николае Рябушинском олицетворение золотого тельца, на поклон к которому вынуждено было идти высокое искусство. В письме К. А. Сомову он презрительно написал: «Принужден ожидать нашего нового мецената. Вчера он побывал здесь на огромном автомобиле. Хорош ваш Рябушинский! У нас теперь такое безрыбье, что даже этот вздутый моллюск может сойти за рыбу. Почему мы так и не получили нашего Третьякова, нашего Мамонтова!»[176]

Художник С. А. Виноградов писал в своих воспоминаниях: «Конечно, вся эта яркость жизни Николая Павловича была популярна у Москвы, была на языке – многие злобно шипели, осуждали, других радовала, иных забавляла, а его ни то, ни другое совершенно не трогало»[177].

Редакция альманаха «Золотое руно» размещалась на Новинском бульваре, близ известного особняка Ф. И. Шаляпина. Фактически это был журнал, но он имел очень большой формат, текст в нем печатался золотым шрифтом в две колонки – на русском и французском языках. Но главное, журнал просто блистал качеством своих иллюстраций, а посему это было очень дорогое издание (стоимость журнала предполагалось менять в зависимости от территории распространения: от 1 рубля 70 копеек до 5 рублей 10 копеек, а годовая подписка на него стоила 15 рублей). Естественно, расходы на выпуск журнала не окупались, и Николаю Павловичу Рябушинскому приходилось большую часть возмещать из собственных средств. В 1906 году доходы от продажи «Золотого руна» составили 12 000 рублей, а расходы превысили 80 000 рублей. В результате в 1907 году оформление журнала изменилось: формат стал меньше, исчез перевод на французский язык, сократилось число иллюстраций.

Альманах «Золотое руно» выходил в 1906–1909 годах, и всего вышло 34 номера. Задумывался он, как уже говорилось, как продолжение петербургского «Мира искусства»[178]. Николай Павлович был редактором-издателем, а руководителем литературного отдела – поэт-символист Сергей Алексеевич Соколов (он публиковался под псевдонимом Сергей Кречетов).

Первый номер «Золотого руна» вышел 1 февраля 1906 года и был посвящен Михаилу Александровичу Врубелю.

Главные принципы «Золотого руна» были изложены в первом номере в революционном духе – в форме манифеста: «В грозное время мы выступаем в путь. Кругом кипит бешеным водоворотом обновляющаяся жизнь <…> Мы сочувствуем всем, кто работает для обновления жизни, мы не отрицаем ни одной из задач современности, но мы твердо верим, что жить без Красоты нельзя, вместе с свободными учреждениями, надо завоевать для наших потомков свободное, яркое, озаренное солнцем творчество <…> И во имя той же новой грядущей жизни мы, искатели золотого руна, развертываем наше знамя: Искусство – вечно, ибо основано на непреходящем, искусство – едино, ибо единый его источник – душа, искусство – символично, ибо носит в себе символ – отражения Вечного во времени, искусство – свободно, ибо создано свободным творческим порывом»[179].

В этом Николай Павлович был убежден. И первый номер журнала «должен был поразить, обрадовать, поднять дух, вселить надежду»[180].

К сожалению, история «Золотого руна» началась не в относительно спокойный период русской истории, на рубеже XIX–XX веков, а в начале 1906 года, в разгар Первой русской революции, вскоре после подавления властями в декабре 1905 года московского вооруженного восстания.

Уже практически с самого начала у Рябушинского возник конфликт с Соколовым (Кречетовым). В результате 4 июля 1906 года тот написал пространное письмо Николаю Павловичу об оставлении заведования литературной частью журнала. В письме говорилось: «Вы жаждали власти и авторитета во что бы то ни стало. И вы достигли цели. Редакции “Руна”, о которой я мечтал, как о месте дружной, товарищеской работы и вольного обмена мыслей и мнений, вы придали образ и подобие “департамента литературных дел”»[181].

Сергей Алексеевич указал в своем письме на самодурство Рябушинского, на его стремление единолично вести литературную часть журнала при отсутствии «достаточной литературной эрудиции». Также он упрекнул Рябушинского в том, что он «авторитет знания, опыта и утонченного вкуса» подменяет «грубым авторитетом денежной силы».

Этим своим заявлениям Соколов (Кречетов) придал форму открытого письма, распечатав его и разослав всем участникам литературного отдела журнала с соответствующими комментариями. Например, А. А. Блоку он написал:

«Дорогой Александр Александрович!

Я расстался с “Руном”, не будучи в состоянии переносить возмутительно самодурного отношения к делу г. Рябушинского, который воздвиг гонение на “декадентство” и желает потребовать от сотрудников, чтобы они писали “тургеневским” слогом.

Из прилагаемой копии письма моего к нему вы усмотрите положение вещей. Я счел нужным разослать копии этого письма всем ближайшим сотрудникам, т. к. формировал то “Руно”, каким оно было до сих пор, я; люди шли туда, веря мне, и я считаю себя обязанным открыть им истинное положение вещей, чтобы вернуть и обеспечить им свободу действия и приготовку к таким неожиданностям, как появление в “Руне” Куприна и К° или, например, Галиной[182], а также к таким сюрпризам, как получение от г. Рябушинского писем с требованием писать определенным слогом и на определенные темы (он собирается “задавать” каждому сотруднику особые темы для стихов и рассказов).

Осенью займусь серией сборников, о коей писал. Спасибо за согласие.

Не хотите ли принять участие в “Литературном товариществе для художеств выполнения переводов” с русского и на русский. Основатели: Эсмер Вальдор[183] (Рябушинский, прекратив франц[узский] текст, вышвырнул его за борт, несмотря на двухлетний контракт, по коему пригласил его из Парижа, так что Вальдор вынужден обратиться к суду), Тастевен[184] и я. Привлекаем много литературных сил и для переводов, и для редактирования. Черкните о согласии, чтоб можно было внести ваше имя в список для анонсов и публикаций. Дело должно пойти и дать доход <…>

Жму руку. Привет. Ваш Гриф.

Готовится уход из “Руна” ряда сотрудников, не хотящих быть объектами “педагогических” экспериментов г. Рябушинского»[185].

Естественно, после этого С. А. Соколову (Кречетову) пришлось совсем уйти из журнала. Вслед за ним ушли Н. И. Петровская, В. Ф. Ходасевич, а также критик и публицист А. И. Бачинский (осенью они вошли в созданный Соколовым журнал «Перевал»).

Очень много претензий было и к оформлению журнала. Говорили, что Рябушинский стремился затмить все другие журналы роскошью и вычурностью. А еще многих раздражало то, что Николай Павлович отмечал выходы первых номеров в ресторане, и эти застолья носили «характерный привкус пира во время чумы»[186].

Вот, например, что писал об этом поэт, прозаик, критик и литературовед Б. А. Садовской: «В 1906 году художник Н. П. Рябушинский – молодой жизнерадостный миллионер [из московских купцов основал] журнал “Золотое Руно”. Под редакцию снял особняк на Новинском бульваре <…> По четвергам, на вечерних приемах, сотрудникам предлагались шампанское, красное и белое вино, ликеры, сигары, фрукты, чай и лакомства»[187].

В середине июля, после ухода С. А. Соколова (Кречетова), Николай Павлович некоторое время сам возглавлял литературный отдел, а затем передал его в ведение поэта Александра Антоновича Курсинского.

Остались в журнале Рябушинского В. И. Иванов, Ф. К. Сологуб и А. М. Ремизов. При этом прекратился «параллельный» перевод содержания на французский язык, а переводчик Александр Мерсеро, писавший под псевдонимом Эсмер-Вальдор, получил 1500 рублей неустойки.

27 июля В. И. Иванов написал своей жене писательнице Л. Д. Зиновьевой-Аннибал: «Мне очень грустно, скучно и безынтересно. За все время, как тебя нет со мной, я не испытал ним одного часа творческого одушевления или, по крайней мере, энтузиазма замыслов <…> Курьез. Рябушинский сказал, что пишет стихи! И сказал одно стихотворение, которое так поразительно, что я запомнил его наизусть. Вот оно. Кажется, что страницы “Руна” им украсятся»[188].

Это стихотворение действительно было опубликовано в одном из номеров «Золотого руна» за подписью «Н. Шинский». Только в печати оно выглядело иначе:

А вот еще несколько опубликованных стихотворений «Н. Шинского»:

Во второй половине февраля 1907 года началась ссора между Н. П. Рябушинским и А. А. Курсинским. И опять – из-за литературной политики «Золотого руна». Из-за ухода Курсинского в «Золотом руне» разгорелся скандал. Николай Павлович предложил Андрею Белому заведовать литературным отделом журнала, но тот отказался и из журнала ушел.

А потом Николаю Павловичу Рябушинскому все это надоело, и он охладел к изданию. Как следствие, «Золотое руно» превратилось в традиционный ежемесячный литературно-художественный журнал, который потом и вовсе перестал печататься.

Ведь чего хотелось молодому «беспутному Николаше»? Он выкорчевывал в себе черты купеческого воспитания и перенимал нравы «избранного общества». Молодой прожигатель жизни хотел, чтобы его принимали за своего в среде творческой богемы, к которой он неистово стремился приобщиться. Он верил в многообразие своих талантов и брался за всё: он выдавал одну за другой статьи по вопросам искусства и рецензии, сочинял музыку, писал лирические стихи…

А что получилось? «Избранное общество» оказалось сборищем неуправляемых типов, постоянно скандалящих и что-то требующих для себя. Все жили за его счет и при этом его же и поносили, не принимая в свой круг. Возьмем, например, живописные опыты Николая Павловича. По снисходительному утверждению Андрея Белого, «сперва все пытался он печатать стихи, потом вдруг выставил с десяток своих кричавших полотен <…> полотна были не слишком плохи: они являли собою фейерверки малиново-апельсинных и винно-желтых огней».[190]

Или вот еще такой отзыв: «Этот неврастеник, пьяница умел и стушеваться, шепеляво польстить, уступая место “таланту”; у него было и достаточно хитрости, чтобы симулировать интуицию поэта-художника и ею оправдать купецкое самодурство; этим пленял он Бальмонта»[191].

А Рябушинский просто хотел быть «причастным», хотел творить, искренно веря в свой талант, и из-под его пера или быстрой кисти выходило порой нечто небезынтересное. Во всяком случае, художник С. А. Виноградов написал в своих воспоминаниях так: «Николай Павлович – очень одаренный художник-самородок. Много писал красками, и вообще – человек талантливый. Его вещи неожиданны и фантастичны, и в них огромная фантазия была. Вот уж ничего банального, ординарного, надоевшего в них не было»[192].

И князь Сергей Александрович Щербатов, сам художник, коллекционер и меценат, писал о Рябушинском не без невольного восхищения: «Завитой, с пышными кудрями и выхоленной бородой, упитанный, с заплывшими масляными глазами, розовыми щеками, он мог бы сойти за обычного “купчика-голубчика”, кутилу, обедавшего ежедневно в “Эрмитаже”, причем его стол всегда был убран орхидеями, – если бы в нем не была заложена все же какая-то сумбурная, но несомненная талантливость. Эта талантливость расплескивалась по-московски в проявлениях всяких экстравагантных затей с ориентацией на красоту. Последнюю он чувствовал интуитивно, подчас довольно метко, хотя и будучи лишен подлинной культуры, а потому и подлинной утонченности, которой он похвалялся»[193].

Когда журнал Николаю надоел, он не успокоился, а, подражая С. П. Дягилеву, пошел по его стопам в организации и устройстве художественных выставок.

Надо сказать, что еще в 1907 году «Золотое руно», позиционируя себя в качестве ежемесячного художественного и литературно-критического журнала, начало уделять много внимания изобразительному искусству, и для реализации этой задачи коллектив «Золотого руна» активно включился в организацию выставочной деятельности.

Первым опытом Рябушинского на этом поприще была выставка «Голубая роза», открывшаяся в марте 1907 года в доме фарфорового фабриканта М. С. Кузнецова на Мясницкой улице. И, кстати, та выставка стала настоящей сенсацией в московском мире искусства.

А что журнал? Он тоже сыграл свою роль, и важным фактором редакционно-издательской деятельности Николая Павловича «стало создание им при журнале издательства, выпускавшего книги близких ему по духу авторов, что усиливало благотворное воздействие на читающую публику»[194].

Была организована целая серия выставок, устраивавшихся при финансовой помощи Николая Павловича Рябушинского.

Хорошо знавший Рябушинских П. А. Бурышкин пишет: «Николашу, как его называли в Москве, всерьез не принимали, но он оказался хитрее своих братьев, так как все состояние прожил еще на Родине и от революции не пострадал. У него был вкус и знание»[195].

Это очень важное наблюдение! Лично Николаша еще до революции все деньги промотал, поэтому после 1917 года в бедном купце уже не видели серьезного классового врага.

Но такого склада человек просто не мог быть не замешанным в разных «историях». И вот, например, одна из них – с тройным самоубийством.

В октябре 1910 года Москву облетела сенсационная новость: миллионер, театральный меценат, владелец одного из особняков на Спиридоновке, ловелас и красавец Николай Лазаревич Тарасов покончил с собой. Он считался первым в столице женихом, и ему было всего 28 лет. Трагедия произошла в доходном доме Михайлова на Большой Дмитровке.

Если говорить кратко, жизнь Тарасова закончилась трагически по причине «любовного треугольника». Его бывшая любовница, актриса Ольга Васильевна Грибова (Ясюнинская), ученица Немировича-Данченко и жена магната Алексея Назаровича Грибова, попросила у Тарасова денег для своего любовника Николая Журавлева, проигравшегося в карты. Тарасов отказал, и Журавлев застрелился. На следующий день Ольга Грибова тоже попыталась застрелиться, но неудачно. Тем не менее позже она умерла в больнице. На третий день Тарасов узнал об этом из газет и тоже застрелился.

Казалось бы, а с какого бока тут Николай Павлович Рябушинский?

О самоубийстве Николая Лазаревича Тарасова судачил весь столичный бомонд. Это и понятно, молодого миллионера называли баловнем судьбы. Помимо огромного состояния, он обладал еще и прекрасным вкусом и по праву считался одним из законодателей московской моды. Это был типичный представитель золотой молодежи того времени, и у него было все самое-самое – самый быстрый автомобиль в Москве, лучший парфюм, выпущенный только в одном экземпляре…

Только вот Николай Журавлев не просто проиграл. Он спустил, играя в карты, чужие деньги. И бросился к Ольге Грибовой за помощью, а та, попутно кокетничавшая (а может быть, и не только кокетничавшая) с «Николашей», обратилась за помощью к нему. «Николаша», вроде бы, был в нее страстно влюблен, но денег для соперника не дал. И это несмотря на то, что он был известным «прожигателем жизни», легкомысленно швырявшим деньги направо-налево.

А дальше последовало то, что последовало. Но Николай Павлович Рябушинский и не подумал присоединиться к этому «клубу самоубийц». Наверное, он был слишком здравомыслящим для подобных жестов. Другое дело – держать живого леопарда на вилле «Черный лебедь». Или поддерживать символистов: Брюсова, Блока, Бальмонта и др.

Впрочем, не совсем так. Известно, например, что в сентябре 1908 года Николай Павлович пытался покончить жизнь самоубийством, и газета «Новая Русь» тогда написала: «Рябушинский из револьвера-браунинга выстрелил себе в грудь, пуля прошла навылет, задев легкое. Степень опасности врачами точно не определена, однако врачи надеются, что жизнь его будет спасена. Это загадочное покушение на самоубийство вызвало во всех кругах Москвы сенсацию. По городу ходят всевозможные слухи. По одной версии, покушение произошло на романтической почве, по другой, Рябушинский пытался покончить с собой в припадке меланхолии. Поговаривают также о расстроенных денежных делах. Действительная причина самоубийства пока совершенно неизвестна»[196].

К 1909 году издатель «Золотого руна» окончательно разорился. Несомненно, не окупающиеся расходы, связанные с журналом, а потом с выставками, подорвали его состояние. Но главная причина заключалась даже не в этом. Будучи отчаянным картежником, Николай Павлович постоянно проигрывал, а однажды проигрался полностью. После этого он по-прежнему вращался в кругах творческой интеллигенции, по-прежнему был причастен ко многим художественным выставкам, но уже не в роли мецената и организатора, а в качестве рядового участника экспозиции.

Он писал этюды, опубликовал под псевдонимом «Н. Шинский» два сборника рассказов в декадентском духе. В 1906 году издал повесть «Исповедь» – «ультрадекадентское произведение в духе Пшибышевского и д’Аннунцио, написанное от лица художника и с типично эпигонским усердием разрабатывающее темы индивидуализма и имморализма, свободного творчества и свободной страсти»[197].

В 1911 году Николай Павлович был вынужден распродать часть своей коллекции на аукционе. В первую очередь были проданы картины старых европейских мастеров, но любимую часть коллекции – картины русских мастеров начала XX века – он решил сохранить.

Перед войной Николай Павлович полностью отошел от издательской деятельности и поселился на своей вилле «Черный лебедь» в Петровском парке, спроектированной и отделанной с помощью его друзей-художников. Но на этом несчастья Николая Павловича не закончились: пожар на вилле погубил многие полотна из его коллекции. После этого он был вынужден продать и свое небольшое собрание икон (их новым обладателем стал известный собиратель Алексей Викулович Морозов).

Летом 1913 года на средиземноморском курорте Николай Павлович познакомился с Фернандой Роччи (1885–1982), дочерью профессора университета из Перуджи. Влюбившись в прекрасную Фернанду, Рябушинский попросил ее руки у ее отца. В то время он уже был разведен с Марией Осиповной. Он женился второй раз, но и этот брак продлился недолго: Фернанда покинула Николая Павловича, выйдя замуж за богатого американца.

Кстати, этим богатым американцем был бизнесмен Роберт Уилсон Голет (1880–1966). Они с Фернандой поженились в 1919 году в американской церкви в Париже, а развелись в 1924 году, и Фернанда с тех пор была известна под именем герцогини де Виллароза. От их брака в 1921 году родился сын, Роберт Уилсон Голет Младший (1921–1989) – американский кинопродюсер.

Революцию 1917 года Николай Павлович Рябушинский встретил в Москве. Некоторое время он состоял на государственной службе в качестве консультанта и оценщика произведений искусства. Последние остатки его художественного собрания поступили в Государственный музейный фонд. В 1922 году совсем павший духом Николай Павлович эмигрировал через Латвию во Францию. К тому времени он был женат уже в третий раз. Его новой женой была Ксения Федоровна Ольшанская. Они поженились в Петрограде в январе 1922 года.

Оказавшись в Париже, он сразу попросил денежной помощи у братьев. Для открытия собственного дела ему была выдана «бессрочная беспроцентная ссуда до востребования». Братья помогли ему завязать новые связи с антикварами, и вскоре Николай Павлович смог открыть приличный антикварный магазин на престижной авеню Клебер.

Художник С. А. Виноградов написал в своих воспоминаниях:

«Растаяли Колины миллионы, и как раз вовремя, так как зажглись новые, страшные огни и сожгли краски жизни и все… Прошло много лет, я приехал в Париж уж совсем иным, не прежним рантье, а унылым беженцем. Да и Париж стал иной – серый, не прежний – блистательный. Нашел милого мне Николая Павловича, нашел его такого же жизнерадостного, как и прежде, совсем не потерявшегося. Оказывается, он стал антикваром, и не каким-нибудь, а одним из первых, даже в Париже. Его магазин не где-нибудь, а на авеню Клебер, против отеля “Мажестик”. Магазин полон самой превосходной стариной.

Отличная квартира полна его экзотическими, фантастическими картинами, время от времени он устраивает свои выставки в Париже. По ночам с его балкона видна волшебно иллюминированная Ситроеном Эйфелева башня. В квартире прекрасная, юная, 20-летняя последняя жена, русская, так любовно-ласково смотрящая всегда на Колю»[198].

И где только Николаю Павловичу удавалось находить во Франции качественный «русский товар»? Ответ на этот вопрос прост: он обладал каким-то невероятными связями…

Продолжил Николай Павлович заниматься и живописью – ему удалось даже устроить выставку своих картин и выпустить к ней каталог.

Один из очевидцев, побывавший тогда у него в гостях, впоследствии написал: «Днем Рябушинский продает антиквариат, ночи он делит между своими картинами и своей молодой женой. И я думаю, что сегодняшний Рябушинский с его манией живописи и с его прелестной женой даже богаче прежнего Рябушинского, когда он был одним из самых богатых людей на Святой Руси, потому что живопись и любовь гораздо более драгоценны, чем золото и его власть»[199].

Относительно молодой жены – это было, конечно же, заблуждение. Очаровательная Ксения Федоровна в 1933 году получила развод и уплыла в Латинскую Америку. Там она быстро устала от однообразия Буэнос-Айреса и отправилась путешествовать. Из Цейлона, Индии, Китая, Японии она присылала открытки, напоминая, что постоянно думает и беспокоится о Николае Павловиче, который был вдвое ее старше.

А Николай Павлович Рябушинский не унывал. Несмотря ни на что, он умудрился относительно безбедно жить в Париже. Он перенес коммерческие дела в Монте-Карло и в Больё, близ Ниццы, где открыл художественную галерею «Золотое руно». Зарабатывал он тем, что организовывал выставки коллекций русского искусства (в том числе фарфора). А еще он продолжал заниматься живописью и графикой, провел персональные выставки в нескольких парижских галереях, участвовал в большой выставке картин художников Монмартра и Монпарнаса в «Галерее 34» на Елисейских Полях.

Во Вторую мировую войну он отсиделся в Монте-Карло, а с 1946 года работал там в художественной галерее Hermitage. Позже он зарабатывал как частный комиссионер.

Умер Николай Павлович Рябушинский в возрасте 74 лет, 22 марта (по другим данным – 18 апреля) 1951 года, в больнице после операции по удалению раковой опухоли. Он был похоронен в Ницце, на русском кладбище Caucade, а его личный архив хранится в Национальном архиве в Париже.

Михаил Павлович Рябушинский родился 15 (27) июня 1880 года в Москве.

В детстве и юности он жил в родовом доме Рябушинских на углу 1-го и 3-го Голутвинских переулков (ныне 1-й Голутвинский переулок, 10/8), который принадлежал им с 1829 года.

Михаилу «было два года, когда родители привели его на открытие промышленно-художественной выставки. Оркестром дирижировал сам Антон Рубинштейн. С младенчества Михаил Рябушинский очень чутко воспринимал красоту. В двадцать лет он начинает собирать коллекцию живописи, которая сделала его самым знаменитым из братьев»[200].

Но пока до коллекции было еще далеко, сначала, как и старшие братья, Михаил Павлович окончил Московскую практическую академию коммерческих наук и участвовал в делах промышленной компании братьев Рябушинских. Совместно с братьями Павлом и Владимиром он руководил финансовым сектором семейного дела. Кроме того, он был членом правления Харьковского земельного банка, учредителем и совладельцем Банкирского дома «Братья Рябушинские», а также членом правления созданного на его основе Московского банка (в Первую мировую войну он фактически возглавлял его).

Михаил Павлович первым обратил внимание на перспективную льняную отрасль. Он писал в своих воспоминаниях: «Еще до войны, когда стало все труднее и труднее находить применение для наших денег, мы стали задумываться, где и в чем найти применение свободным деньгам»[201].

А началось все с того, что однажды в руки Михаила попала старая, истрепанная брошюра о льне. Внимательно прочитав ее, он задумался о льноводстве в России, о его полнейшей неорганизованности с точки зрения производства и переработки.

Михаил Павлович Рябушинский потом вспоминал: «Нам не хватало профессиональной опытности льнопромышленника, Третьякову и К^о – нашей инициативы и денег. Решили действовать сообща»[202].

А вот свидетельство его брата Владимира Павловича: «Россия не только вывозила волокно, но и обладала замечательными льняными фабриками. Среди них одно из первых мест и по размерам, и по качеству товара принадлежало Новокостромской мануфактуре, вотчине именитейшего рода Третьяковых. С Третьяковыми мы были в дружбе, и когда наше банковское дело (Московский банк) стало расти, то само собой как-то вышло, что мы в союзе с Третьяковыми начали становиться как бы льняным банком»[203].

Старший брат – Павел Павлович Рябушинский – стал знакомить читателей своей газеты «Утро России» с учеными и изобретателями, которые трудились на благо России. И в 1912 году на страницах газеты появилось интервью с русским изобретателем машин по обработке льна. Это был Эдмунд Эдуардович Новицкий, который давно работал в этой области, и на вопрос, как он определяет значение изобретенных им машин для обработки льняного волокна машин, он ответил так: «Машин, построенных мною, две: мяльнотрепальная и трепальночесальная, они заменяют обработку волокна путем стланья и мочки. Волокно, получаемое мною чрез машины, неиспорченное, однородное и поэтому качеством много выше, чем получаемое после мочки или стланья и дальнейших примитивных, разбивающих и уродующих лен манипуляций. Чтобы уяснить, насколько это может поднять крестьянское благосостояние, приведу простой расчет: десятина льна дает 150 пудов соломы. Крестьянин, получая в среднем 10 %, то есть 15 пудов волокна с десятины, выручал за него на рынке, считая 5 руб. за пуд, – 75 руб. Теперь же, отдавая льняную солому на машины, он, не говоря о том, что сбережет массу времени, посвящаемого самодельной переработке соломы на волокно, получит волокна втрое более и вдобавок качеством много выше, то есть расцениваемого дороже. В итоге десятина, засеянная льном, даст ему уже не 75 руб., а 200 руб. и более»[204].

Прошло совсем немного времени, и в марте 1912 года Рябушинские учредили торговый дом «Русская льняная промышленность. Братья Рябушинские, С. Н. Третьяков и К^о».

В договоре о создании Торгового дома отмечалось, что в сферу его деятельности входят «скупка, сортировка и продажа льна, пеньки и их производных, устройство и содержание заводских складов и льнообделочных заведений и льночесален и всякие другие операции со льном»[205].

Михаил Павлович Рябушинский отмечал: «Наша мысль была покрыть льняной район целым рядом подобных заводов, чтобы экспортировать уже сортированное волокно и очесок и тем удешевить волокно»[206].

Проанализировав и взвесив все возможные риски, Рябушинские направили свои капиталы на полную реорганизацию льноводства в России. К банковскому капиталу банкирского дома «Братья Рябушинские» в 1050 тыс. рублей они добавили денежные средства «Русского акционерного льнопромышленного общества» (РАЛО).

В результате этих переговоров РАЛО сформировало основной капитал в размере 1 млн рублей: Рябушинские внесли в дело 80 %, а фабриканты – 20 %. Председателем правления был избран С. Н. Третьяков, председателем совета – М. П. Рябушинский.

Сергей Николаевич Третьяков был в то время «вождем» московских льняных фабрикантов. Он был владельцем и председателем правления Большой костромской льняной мануфактуры, а с 1912 года он стал еще и старшиной Московского биржевого комитета.

В первый год работы Ржевская фабрика принесла одни убытки. При этом в результате большого урожая 1912 году Россия вывезла 19,3 млн пудов льна общей стоимостью в 107,6 млн рублей. Однако первый год деятельности РАЛО принес убыток в размере 254 тыс. рублей[207].

Причина тут заключалась в том, что промышленники не очень охотно закупали сырье через компанию.

Чтобы исправить ситуацию, Рябушинские увеличили основной капитал РАЛО до 2 млн рублей. Но большинство акционеров-фабрикантов не стали брать новые акции. И тогда Рябушинские изменили тактику: они решили ориентироваться на экспорт и одновременно объявить войну фабрикантам. И принялись скупать фабрики. Потом они увеличили основной капитал еще вдвое (до 4 млн рублей) и стали «почти единоличными акционерами» РАЛО.

В 1913 году Рябушинские купили фабрику А. А. Локолова, одну из лучших фабрик в России по изготовлению высших сортов льняного товара. Председателем правления Общества А. А. Локолова был сделан С. Н. Третьяков. Рябушинские ввели его и в состав совета Московского банка. Третьяков входил в группу так называемых «молодых капиталистов», оппозиционно настроенных по отношению к правительству, а с 1912 года он был членом Центрального комитета Партии прогрессистов, и Рябушинские старались сблизиться с ним и заручиться его поддержкой.

В самый канун Февральской революции Рябушинские купили за 12 млн рублей Романовскую льняную мануфактуру – одно из лучших предприятий отрасли, и получилось так, что в их руках стало сосредоточено 17,5 % всего льняного производства страны. Казалось бы, очень хорошо, но против этого активно выступили западные текстильные концерны и представители крупного промышленного капитала. Но, несмотря ни на что, победоносное развитие российской льняной империи Рябушинских продолжалось. Во всяком случае, уже в 1913 году братья внедрились в «Товарищество Меленковской льняной мануфактуры» Владимирской губернии, приобретя все его паи за 2 млн рублей. Фабрика приносила доход до 5 млн рублей в год. В результате в 1913 году РАЛО получило прибыль в 420 тыс. рублей[208].

Одновременно Рябушинские наладили сотрудничество с английскими, французскими, бельгийскими и американскими предпринимателями.

Следует отметить, что РАЛО «состояло на доверии» у Московского банка, который вложил в общество очень большие деньги.

Масштабы бизнеса выглядели примерно так. Для оборудования предприятий льняной и лесной промышленности Рябушинские в 1915 году учредили в качестве подручного предприятия Московского банка Среднероссийское торгово-промышленное акционерное общество («РОСТОР»). А потребление льна всей русской льнопрядильной промышленностью за льняной сезон 1915–1916 гг. выразилось в объемах от 6,5 млн до 7 млн пудов льна. В 1916–1917 годах Рябушинские продали товара на 11,4 млн рублей, чистая прибыль составила 2,1 млн рублей.[209]

Последним этапом в борьбе Рябушинских за монополизацию льняной промышленности стала их попытка создания картеля «Лен» (с основным капиталом в 10 млн рублей) – с помощью все того же С. Н. Третьякова. Планировалось, что картель скупит предприятия как Рябушинских, так и Третьякова, и доля участия в картеле Московского банка составит 2/3, а С. Н. Третьякова – 1/3. Но переговоры о создании картеля прервала революция.

В отличие от Павла, Николая или Дмитрия, бывших на виду и слывших возмутителями спокойствия, Михаил Павлович всегда находился в тени. Он считал, что серьезные банкиры не любят известности, а богатство обязывает относиться ко всему солидно и с осторожностью.

В декабре 1916 года, в весьма тяжелое для страны время, в типографии Рябушинских[210] вышла брошюра «Цель нашей работы» с пометкой «Конфиденциально». Этот текст был написан М. П. Рябушинским специально для братьев, и он описывал ближайшие планы по всем направлениям семейного дела, а также принципы, которыми братья должны руководствоваться при его ведении.

Главным принципом, как отмечал Михаил Павлович, должно быть доверие клиентов. И такое доверие получается лишь «кропотливой работой», а добившись доверия, надо «утилизировать полученный капитал на создание здоровых предприятий»[211].

Большое внимание должно уделяться и тщательному подбору знающих, честных и дельных работников. О достижениях в этой сфере Михаил Павлович писал так: «Постепенно кадр вырабатывался. Традиции создавались. Появились служащие, любящие дело, дорожащие его репутацией и отдающие свое сердце делу. Нашей же задачей было показать служащим, что у нас, его руководителей, первое не есть нажива, а принцип и честь дела»[212].

В своем банке братья организовали целый научный отдел, который начал заниматься комплексным изучением льняного дела: собирал сведения о сортах, особенностях выращивания и переработки льна, проводил анализ конкурентов, знакомился со вкусами и привычками потребителей и т. д. По сути, это было прообразом современных отделов маркетинга в крупных производственных компаниях.

При всей занятости делами у Михаила Павловича было увлечение, можно даже сказать – страсть. «Счета из книжных магазинов свидетельствуют, что только в 1910–1911 годах он приобрел изданий по искусству на несколько тысяч рублей»[213].

Выходец из простых мужиков, он сумел стать знатоком искусства, но и деловую хватку сохранил.

Очень интересный пример. Через Валентина Александровича Серова, меценатом которого он был, М. П. Рябушинский «сделал предложение жене художника Врубеля выслать в Москву неоконченную картину “Демон”. Родственники Врубеля назначили за эту работу две тысячи рублей. Рябушинский предлагает уступить за тысячу. Из письма госпожи Забелы-Врубель: “Имея в виду беспомощность художника, потерявшего зрение, и глубокую потрясенность его жены тяжелыми жизненными невзгодами, может, вы получили бы большое нравственное удовлетворение, разделив уступку пополам, то есть заплатив за картину тысячу пятьсот рублей”. Михаил Рябушинский отправил чек на… тысячу рублей. В тридцать лет он – директор Харьковского земельного и Московского коммерческого банков. Дело и искусство так переплелись в жизни Михаила, что опись картин его коллекции была обнаружена среди бумаг Московского коммерческого банка»[214].

Михаил Павлович Рябушинский увлекся коллекционированием в начале XX века, и вскоре в его собрании уже было около ста картин русских и западноевропейских художников. Коллекция оценивалась примерно в 150 тыс. рублей, и картины приобретались в основном на выставках. Русская живопись была представлена в том числе и работами старых мастеров – Д. Г. Левицкого, В. А. Тропинина и др. Однако основу коллекции составляли полотна современных Рябушинскому художников: В. А. Серова, И. Е. Репина, В. М. Васнецова, М. А. Врубеля, Б. М. Кустодиева, В. В. Верещагина, А. Н. Бенуа, К. А. Сомова, И. Э. Грабаря, В. Е. Маковского, В. Д. Поленова и др. Западноевропейская часть коллекции включала полотна французских художников Клода Моне, Пьера Боннара, Эдгара Дега, Камиля Писарро и др. Были в коллекции и гравюры китайских и японских мастеров, а также европейская и русская скульптура. Гвоздем собрания служил великолепный мраморный бюст Виктора Гюго работы Огюста Родена. А еще Михаил Павлович собирал фарфор, бронзу и старинную мебель.

Свою коллекцию Михаил Павлович после 1905 года разместил в особняке на Спиридоновке, купленном у вдовы Саввы Тимофеевича Морозова (особняк этот был построен в 1893–1898 годах. по проекту архитектора Федора Осиповича Шехтеля). Зинаида Григорьевна Морозова продала этот особняк Рябушинскому вместе со всей обстановкой за 380 тыс. рублей. После безвременной кончины предпринимателя Саввы Морозова его супруга не смогла оставаться в специально возведенных для нее стенах, а новый хозяин не стал менять внутреннюю обстановку, оставив всё, кроме одной комнаты, в первозданном виде. Но зато залы особняка были оформлены произведениями импрессионистов, китайскими и японскими акварелями, а также картинами известных русских художников.

Например, Михаил Павлович купил у торговца картинами Поля Дюран-Рюэля «Певицу в зеленом» Дега, «Бульвар Монмартр» Писсаро и «Мост Ватерлоо» Моне. Это была хорошая коллекция, и о ней Михаил Павлович не очень распространялся. Ее подробная опись была обнародована только в 1990-х годах, когда ее обнаружили среди архивов Московского банка. И, что характерно, западное искусство хоть и присутствовало в жизни Рябушинского, но не вызывало в нем того восторга, что возникал при соприкосновении с русским искусством. А излюбленным жанром Михаила Павловича, несомненно, был портрет. Из иностранцев, помимо импрессионистов, он покупал Игнасио Суолагу, Франца фон Штука, а также японские и китайские картины, гравюры, акварели, рисунки и фарфор. Из русских произведений особняк Рябушинского украшали купленные за 800 рублей полотна Валентина Серова «Линейка» и «Баба в телеге». В коллекции были также знаменитая «Снегурочка» Виктора Васнецова, портрет И. Е. Репина работы Филиппа Малявина, портрет С. И. Мамонтова кисти Михаила Врубеля, который Михаил Павлович приобрел у самого Саввы Ивановича после его краха. Были у Михаила Павловича портреты супругов Арцыбушевых и метровый портрет Валерия Брюсова. Были и Лев Баскст, и Константин Сомов, и Борис Кустодиев, и Александр Головин, и Мартирос Сарьян, и Михаил Нестеров. Было в коллекции и несколько пейзажей И. Э. Грабаря. Собирал Рябушинский не только картины, но и антиквариат и старинные книги.

Михаил Павлович прекрасно понимал, что должен сам разбираться в искусстве, он составил обширную библиотеку профессиональной литературы и альбомов по искусству, был подписан на искусствоведческие журналы, в том числе европейские. И со временем он стал пользоваться авторитетом как специалист в области живописи.

В 1912 году по заказу нового владельца особняка художник Константин Богаевский создал три панно для Большой гостиной, названные «Даль», «Солнце» и «Скала». Они продолжали цикл работ Врубеля для Малой гостиной – «Утро», «Полдень» и «Вечер».

По сведениям газеты «Столичная молва», Михаил Павлович намеревался со временем передать свое собрание в дар Москве. На это его вдохновил пример бескорыстного служения отечественной культуре Павла Михайловича Третьякова. Но судьба распорядилась иначе. Грянула революция, начались грабежи. В конце 1917 года, уезжая за границу, Михаил Павлович часть коллекции (35 живописных работ), опасаясь за ее сохранность, сдал на временное хранение в Третьяковскую галерею, остальное поместил в специально оборудованном тайнике своего дома. Он был уверен в том, что большевики – это ненадолго, и еще надеялся вернуться обратно…

Весной 1918 года братья Рябушинские отправились в Харьков, где находился принадлежавший им Земельный банк. Михаил и Степан учредили торговый дом «В. А. Бакулин и Ко» для торговли мануфактурными и иными товарами, в число совладельцев которого вошли и другие братья. Несколько месяцев спустя они основали мощный Юго-Центральный банк с капиталом 15 млн рублей, и правление банка в Харькове возглавил Михаил Павлович. Часть капиталов братья перевели за рубеж, а вскоре уехали и сами.

Михаил Павлович написал в своем дневнике: «Сегодня суббота 27 апреля/10 мая 1919 года. Когда вернусь обратно? Ощущение какой-то нереальности, что уезжаю. Небо синее-синее. Ни одного облачка. Жарко. Ни малейшего дуновения ветерка. Море – как зеркало. Берег стал отходить, постепенно теряя ясность очертаний. Вышел на корму, оперся о борт и, не отрываясь, смотрел на уходившую вдаль землю»[215].

Приехав в Лондон, Михаил Павлович Рябушинский открыл собственный коммерческий банк (Western Bank Ltd) и стал председателем Лондонского отделения Российского торгово-промышленного и финансового союза, учрежденного в 1921 году в Париже бывшими российскими предпринимателями.

Когда в 1924 году в эмиграции умер Павел Павлович Рябушинский, руководство западными капиталами легло на плечи Михаила. Брат Сергей писал ему: «За пять лет нашего пребывания за границей нами потеряно 400 тысяч фунтов стерлингов. Осталось 100 тысяч. Возникновение наших дел имело случайный характер. Чего стоит весьма пагубное фантастическое решение открывать отделение во всех частях света для захвата мировой суконной торговли. Взяв на себя лидерство, ты принял тяжелую моральную ответственность: нас не погубить и не опозорить в деловом смысле»[216].

Михаил ответил: «Собери братьев и пусть решают, выгнать меня из дела или нет»[217].

Затем по требованию братьев Михаил Павлович закрыл все американские дела, реорганизовал французское отделение, «попросил лишь не трогать “Вестерн Банк” – предмет его гордости. Однако экономическая депрессия свела на нет все титанические усилия и полностью разорила мощную династию»[218].

Что же касается коллекции Михаила Павловича Рябушинского, то она после декрета Совнаркома о регистрации памятников искусства и старины от 5 октября 1918 года стала государственной собственностью и осталась в Третьяковской галерее. В 1924 году произведения западноевропейских художников были переданы в Музей нового западного искусства. А тайник Михаила Павловича в особняке на Спиридоновке был случайно обнаружен, и извлеченные оттуда произведения искусства также были переданы в государственный музейный фонд.

С этим зданием связана особая история, детективная.

После отъезда Рябушинских особняк на Спиридоновке опустел, но вскоре там открылся детский дом для сирот из Бухарской республики. Это удивительно, но бывшие беспризорники бережно относились к дому и даже обнаружили комнату, о существовании которой знали лишь бывшие хозяева особняка.

Михаил Павлович часть ценностей и фамильные реликвии спрятал в винном погребе, скрытом под дубовым шкафом. О том, что за деревянными панелями винного погреба скрывается изумительная коллекция, знали только члены семьи Рябушинских. Однако 26 мая 1924 года новые жильцы переставили шкаф, и был обнаружен люк, ведущий в подвал, из которого вызванные на место сотрудники ГПУ извлекли не золото и бриллианты, а старинные манускрипты, мраморный бюст Виктора Гюго работы Огюста Родена и более 40 картин известных художников, таких как Брюллов, Тропинин, Репин, Серов, Кустодиев и др., а также 80 акварелей мастеров XIX – начала XX в.

17 июня 1924 года в «Вечерней Москве» вышла статья, в которой было написано: «Полтора месяца назад в Москве, на улице Спиридоновке, в доме, принадлежавшем раньше известным богачам Рябушинским, бежавшим после революции за границу, случайно был обнаружен заложенный каменной стеной тайник <…> Семья Рябушинских, одна из самых богатых семей купеческой Москвы, тратила много денег на покупку ценных старинных вещей и картин современных художников <…> Куда делись все вещи – никто не знал, и все тревожились за их судьбу. Теперь случайная находка вернула русскому искусству ценности, которые давно уже считались погибшими. Ценность находки увеличивается тем больше, что, как оказалось, в тайнике были найдены такие предметы, о которых раньше и не было известно, что они находятся у Рябушинских. В огромном своем большинстве найдены предметы русского искусства. Вещей иностранных художников немного <…> Русская часть собрания насчитывает около 40 картин маслом, 80 акварелей, карандашных и других рисунков. Все произведения относятся к XIX и началу XX века»[219].

Эту новость подхватили и другие газеты: «Сенсация! Найдены сокровища Рябушинского!»

А в это время владелец всех этих сокровищ брел по лондонской улице. В витрине антикварной лавки он увидел старинный сервиз и купил его на последние деньги. На следующий день он перепродал сервиз другому антиквару – по 2,5 фунта за предмет. И так постепенно стал одним из самых известных консультантов по русскому искусству, оказывая услуги лучшим салонам, торгующим антиквариатом.

Ныне картины из коллекции Михаила Павловича находятся в Государственной Третьяковской галерее, Государственном Русском музее, ГМИИ имени А. С. Пушкина, Киевском музее русского искусства, Художественном музее имени А. Н. Радищева в Саратове.

Что же касается особняка на Спиридоновке, то в 1929 году здание было передано Наркомату иностранных дел, и к тому времени от дореволюционного интерьера почти ничего не осталось. Превратить бывший детский дом в дом приемов оказалось несложно: нашли какую-то мебель, стены покрасили, а потолки побелили, так как реставрация в национализированном особняке, считавшемся олицетворением «пошлой буржуазной роскоши», не была приоритетом в условиях индустриализации и коллективизации.

Тем не менее время расставило все по своим местам. Министр иностранных дел СССР А. А. Громыко распорядился восстановить Дом приемов МИД в таком состоянии, чтобы он не уступал лучшим европейским дворцам. Реставраторы, опираясь на чертежи архитектора Ф. О. Шехтеля и другие документы, в 1973–1987 годах вернули особняку его первоначальную красоту.

Михаил Павлович Рябушинский был известным московским меценатом, знатоком и ценителем живописи. А еще он горячо увлекался театральным искусством, был страстным балетоманом и даже женился не на представительнице своего сословия, а на танцовщице из Большого театра.

В своей книге «Москва купеческая» П. А. Бурышкин пишет: «Михаил Павлович также принимал участие в руководстве Московским банком, но его знали в Москве по другому поводу: во-первых, он купил (и жил в нем) дом на Спиридоновке, который раньше принадлежал Савве Тимофеевичу Морозову. Это был нелепо парадный дом. Во-вторых, М. П. был известен, как муж одной из самых признанных московских красавиц»[220].

Татьяна Фоминична Примакова была дочерью капельдинера Большого театра, окончила балетное училище и танцевала в кордебалете Большого театра. Потом она вышла замуж за отставного полковника Комарова, с ним развелась и вышла за Рябушинского. Несмотря на не очень хорошее образование, она была одной из самых остроумных дам в Москве.

Татьяна выросла в одном из переулков Замоскворечья. Она не отличалась особыми талантами в танцах, зато обладала выдающейся красотой, которая, как известно, ценится выше любого диплома.

Мужчины, обычно окружавшие танцовщиц кордебалета, боялись с ней связываться, зная, что она может так остро ответить, что вся Москва будет потом смеяться. А она не стеснялась давать отпор подгулявшим купцам, которые часто приглашали ее в рестораны. Она прекрасно понимала, что скрывается за такими приглашениями, и предпочитала держаться подальше от подобного «веселья».

Когда Михаил Рябушинский однажды встретил ее за кулисами, он был поражен ее дерзостью. Она, зная о его репутации, резко ответила: «Хоть вы и Курочка Ряба, мне ваши яички не нужны – ни простые, ни золотые!» Михаил был ошеломлен. Он был заядлым поклонником балета и не жалел денег на танцовщиц, но Татьяне эти подарки были не нужны. А потом она, как уже говорилось, вышла замуж за отставного полковника Комарова и родила двоих детей – Сергея и Леночку.

Но Михаил Павлович Рябушинский не потерял ее из виду. И это он прямо предложил Татьяне развестись и выйти за него замуж.

Сердце Татьяны дрогнуло, и, присмотревшись к незадачливому ухажеру, она вдруг влюбилась, ведь Михаил был не только красив, но и умен, образован, говорил на нескольких языках, а главное – был безумно в нее влюблен. Да, он был из старообрядцев, но слыл англоманом, и братья его вели современный образ жизни: например, Степан первым в Москве завел себе автомобиль.

Когда братья узнали о намерении Михаила жениться, они сильно встревожились и вызвали его на разговор.

Брат Степан возмущался: «Это позор! Она же бывшая танцовщица и разведенная женщина! Как мы, старообрядцы, можем это допустить?» А брат Владимир добавил: «Главное, что она не принесет в семью приданого. А нам нужно расширяться!» Однако Михаил был настроен решительно: «Если бы отец был жив, он бы меня понял. Татьяна – первая красавица Москвы. А отец всегда дружил с актерами Малого и Большого театров, и это не помешало ему увеличить капитал покойного деда до двадцати миллионов!»

Кончилось все тем, что они сыграли свадьбу, после которой Михаил Павлович, чтобы порадовать жену, как раз и купил роскошный особняк на Спиридоновке, потратив 380 тыс. рублей.

Татьяна Фоминична вела светский образ жизни, воспитывая детей и помогая мужу в благотворительности.

23 мая 1917 года у Рябушинских родилась дочь Татьяна, и Михаил Павлович был на седьмом небе от счастья. Но вскоре после этого в Москве начались беспорядки, и семья оказалась под угрозой. А в начале 1918 года Михаил Павлович, как уже говорилось, уехал в Харьков, оставив семью с надеждой на скорое возвращение. Но потом Рябушинские были вынуждены покинуть Россию, Татьяну Рябушинскую как классового врага поместили под домашний арест, а детей от первого брака передали Комарову. При помощи слуг она сумела вместе с младшей дочерью бежать из России сначала по Военно-Грузинской дороге в Новороссийск, затем через Константинополь во Францию.

В 1924 году Татьяна Фоминична прочитала в утренней газете: «В Москве найдены сокровища Рябушинского!» Прочитала – и расплакалась.

В Париже бывшая светская красавица и богачка Татьяна Рябушинская нашла себе место прислуги. С дочкой Таней бывшая балерина начала заниматься балетом. Девочка делала большие успехи, и мама отдала ее в балетную школу.

Татьяны Фоминичны Рябушинской не стало 23 февраля 1935 года в Америке. Их с Михаилом Павловичем дочь Татьяна Михайловна Рябушинская стала известной балериной, и о ней более подробно будет рассказано ниже.

В 1937 году Михаил Павлович написал брату Николаю из Лондона: «Ты знаешь, Николаша, что мне не хватает… Еда в хорошем ресторане, жизнь и путешествия в хорошей гостинице, тратить сколько хочу, не считая, сколько у меня в кармане… Жить в определенных рамках – это убивает всякую радость»[221].

А вот письмо 1945 года – опять же брату Николаю: «Материально мои дела были очень плохи. Постепенно шел в этом отношении вниз. И вот однажды, с Божьей помощью, я посмотрел в окно антиквара. Решил войти. Спросил, могу я взять образец старинного чайного сервиза (Рокихам[222]). Антиквар согласился. Я поехал на басе в Вест-Энд, Бонд-стрит, вошел в известный антикварный магазин и предложил сервиз по образцу и моим сертификациям… Бондский антиквар купил. Я заработал свою первую комиссию – два с половиной английских фунта. Это было свыше трех лет назад. С тех времен дело у меня пошло и стало развиваться, я продолжаю как агент по старине и искусству. В душе моей удовлетворение, что я люблю свою работу. И встал на ноги опять, без всякой помощи со стороны»[223].

Не стало Михаила Павловича Рябушинского 17 апреля 1960 года. В конечном итоге он совершенно разорился, и его похоронили на кладбище для бедных в Лондоне. А незадолго до смерти он сказал: «Не нужно думать, что благословение Божье только в богатстве. Многих из нас когда-то Господь благословил богатством, а сейчас – бедностью и даже нищетой. Это благословение, думается, еще выше»[224].

А еще всю свою жизнь он вел дневники и собирал семейные архивы, которые в конце жизни завещал Публичной библиотеке Нью-Йорка.

Дмитрий Павлович Рябушинский родился в Москве 31 октября (12 ноября) 1882 года.

После окончания 5-й московской гимназии он, по семейной традиции, поступил в Московскую практическую академию коммерческих наук и окончил ее в 1901 году с золотой медалью.

После смерти отца братья Рябушинские унаследовали огромное состояние. Старшие братья Дмитрия Павловича сразу же активно включились в финансово-предпринимательскую деятельность, а вот он всецело отдался науке.

Эпоха всеобщего увлечения воздухоплаванием начала XX века не обошла и Дмитрия. Дело в том, что курс механики в академии читал профессор Николай Егорович Жуковский, и знакомство с «отцом русской авиации» определило дальнейшую жизнь Рябушинского. Осенний семестр 1901 года он провел в Гейдельбергском университете. Посетив затем «дышавшую воздухоплаванием» Францию, он отправился в кругосветное путешествие, а домой приехал уже с твердым намерением вместо коммерции заняться постройкой летательных аппаратов.

После получения наследства он решил использовать свою часть состояния для создания научно-исследовательского учреждения соответствующего профиля. Профессора Н. Е. Жуковский и В. В. Кузнецов активно поддержали эту идею, и к концу 1904 года в Кучино (подмосковном имении Рябушинских) выросла хорошо оборудованная аэродинамическая лаборатория. Первоначальная программа лаборатории включала экспериментальное изучение аэродинамического сопротивления, практические аспекты аэродинамики вертолетов и аэропланов, а также наблюдение различных слоев атмосферы. На устройство лаборатории Дмитрий Павлович израсходовал до 1905 года примерно 100 тыс. рублей.

Несмотря на свою молодость, этот представитель династии Рябушинских стал одним из основоположников отечественной аэродинамики. В 1906 году лабораторию преобразовали в Кучинский аэродинамический институт, и это был первый институт такой специализации в Европе и второй в мире.

В том же 1906 году результаты исследований института Рябушинского получили международный отклик. Дмитрия Павловича пригласили выступить с докладом во Французском аэроклубе в Париже. Во время этой памятной поездки произошло знаменательное событие: Дмитрий Павлович познакомился с Верой Сергеевной Зыбиной. Дочь камергера императорского двора и предводителя нижегородского дворянства, бывшая фрейлина двух императриц (Марии Федоровны и Александры Федоровны), Вера Зыбина, родившаяся в 1883 году, по линии матери происходила из княжеского рода Тенишевых – она была племянницей знаменитой меценатки княгини Марии Клавдиевны Тенишевой.

Вера Сергеевна окончила Петербургскую консерваторию и стала прекрасной пианисткой и музыкальным критиком. После месячного знакомства молодые люди обвенчались в православном соборе Александра Невского в Париже и в середине лета 1906 года вернулись в Россию.

В этом же 1906 году Дмитрий Павлович начал издавать свои «Бюллетени Кучинского института», выходившие на французском языке. К 1914 году их вышло пять выпусков. Результаты исследований становились известны всему научному миру. Альбер Како, генеральный директор Министерства авиации Франции, вспоминал в 1954 году: «В начале века мы с нетерпением ожидали публикаций бюллетеней Кучинского института, из которых узнавали много новых фактов. Наш аэроклуб со страстью следил за этим завоеванием воздушного пространства и неизменно воздавал должное молодому ученому и его далекому институту».[225].

В сентябре 1906 года в Милане состоялась международная аэродинамическая выставка, которая принесла Дмитрию Павловичу заслуженный успех. Много лет спустя испанский инженер Хуан де ла Сьерва воспользовался результатами Д. П. Рябушинского при создании своего известного «автожира» (autogire) – одной из первых моделей вертолета.

Общее научное руководство Институтом изначально осуществлял Николай Егорович Жуковский, который считался «почетным сотрудником» учреждения. Директором института был сам Дмитрий Павлович, который проявил себя как талантливый организатор экспериментов. Однако из-за злых слухов, которые часто окружают успешных людей, некоторые приписывали все достижения Рябушинского его финансовым возможностям и руководству Жуковского. В 1906 году, чувствуя себя недооцененным, Дмитрий Павлович решил отказаться от ежедневной помощи «отца русской авиации» и начал работать самостоятельно. С этого момента большинство исследований, кроме аэрологических наблюдений, проводились в Кучино по его собственным планам и с его личным участием.

Историк Н. С. Волков объясняет произошедшее следующим образом: «Д. П. Рябушинский, организовавший аэродинамическую лабораторию в Кучино под Москвой, смотрел на нее как на собственное предприятие. Вначале там энергично работал с группой сотрудников профессор Н. Е. Жуковский. Связанный службой в Москве, Жуковский мог посещать загородное Кучино только по воскресеньям и праздничным дням. Рябушинский скептически относился ко всему самостоятельному в творчестве своих сотрудников и был недоволен тем, что Н. Е. Жуковский создает собственные теории. Поэтому он запретил рабочим и служащим работать в институте по воскресным дням, конечно, отнюдь не по религиозным мотивам. В результате этого распоряжения Жуковский вынужден был уйти из института, а вслед за ним ушли и лучшие научные силы»[226].

По мнению историка, «в дальнейшем институт Рябушинского не оказал никакого влияния на развитие авиации в России»[227].

Это не так. На самом деле сотрудничество с Жуковским распалось, однако «в 1916 году в Кучино испытали безоткатное орудие системы “ракета в пушке”, положившее начало современной реактивной артиллерии. Свою долю капитала Дмитрий из дела не изымал, но и в семейном бизнесе никак не участвовал, целиком посвятив себя науке»[228].

Одновременно с этим он поступил в 1908 году в Московский университет, который окончил в 1912 году, после чего был оставлен при кафедре теоретической и практической механики, возглавлявшейся Жуковским – «для приготовления к профессорскому званию». В 1916 году Дмитрий Павлович Рябушинский выдержал экзамен на степень магистра и стал приват-доцентом университета. В очередном учебном году он вел курсы теории упругости и аэродинамики.

В марте 1914 года при праздновании десятилетия своего института Дмитрий Павлович Рябушинский заявил:

«Дальнейшая деятельность Аэродинамического института представляется мне в следующем виде: будут продолжены опытные и теоретические исследования в области динамики реальных жидкостей с целью возможно полного заполнения многочисленных пробелов этой молодой науки; будет приступлено к систематизации всех добытых ранее материалов.

Что касается самого важного практического применения аэродинамики – воздухоплавания, то, по-видимому, все главное, что необходимо было изучить для этого вопроса, уже почти изучено: законы давления относительно потока на крылья известны, законы функционирования гребных винтов также; аэродинамический подсчет летательной машины любых размеров производится теперь легко; значительные трудности встречаются только при конструировании машин. Огромная заслуга изобретателей легких двигателей, а также Santos Dumont, Blériot, в особенности же Сикорского, что они открыли пути к преодолеванию этих трудностей.

Задача аэродинамического полета разрешена, но на смену ей выдвигается новая, гораздо более трудная и грандиозная проблема – проблема перелета на другую планету.

Блестящие научные завоевания человечества дают право мечтать о том, что и этот вопрос будет когда-нибудь разрешен терпеливыми и преемственными усилиями исследователей, которые увлекутся величием этой идеи.

В Аэродинамическом институте в Кучине будут также предприняты исследования в этом направлении»[229].

Начавшаяся Первая мировая война не дала возможности реализовать эти планы, встреченные тогда иронически всей российской и зарубежной научной общественностью.

В военные годы Кучинский институт выполнял поручения Главного артиллерийского управления. Там, в частности, проводились испытания новой пневматической ракеты и модели пневматического бомбомета. Дмитрий Павлович Рябушинский занялся тогда ракетодинамикой, а также сконструировал портативную безоткатную пушку-миномет, успешные испытания которой проходили в Петрограде осенью 1916 года.

Как видим, «наряду с аэродинамическими исследованиями в судьбе Дмитрия Павловича есть страницы, которые и по сей день несут на себе печать государственной тайны»[230].

Когда началась Первая мировая война, все «мирные» проекты института пришлось отложить. Павел Павлович Рябушинский стал главой Московского военно-промышленного комитета, и он решил привлечь талантливого брата к «особым заданиям» Главного артиллерийского управления.

В результате уже летом 1916 года в Аэродинамическом институте испытали первое в России безоткатное орудие: «стало ли оно первым и в мире – тут специалисты расходятся во мнениях. Во всяком случае, американский аналог – пушка К. Дэвиса образца 1911 года – был признан неудачным и не пошел в производство. Поэтому Дмитрия Павловича можно справедливо считать создателем одного из типов безоткатных орудий, причем его образец весил всего 7 кг и помещался на легкую складную треногу. Была разработана и модель безоткатной пушки с реактивным снарядом. В июне 1917 года под Петроградом начались первые испытания пушек Рябушинского, прерванные революцией»[231].

К сожалению, после революции 1917 года в Кучине начались поджоги имений. Прежний мир рухнул, и начался хаос. В сентябре 1918 года, после официального объявления красного террора, группа вооруженных людей ворвалась в кучинский дом Дмитрия Павловича. Их движущей силой была безумная и разрушительная ненависть. Некоторые из них уничтожали красивые рояли, топая по клавишам из слоновой кости в солдатских сапогах, другие развлекались, разбивая хрустальные люстры в гостиной, и рвали гардины на куски, чтобы сделать себе портянки. Раздосадованные тем, что не смогли поймать хозяина, который уехал в Москву по делам, они обстреляли экипаж, на котором приехала к детям гувернантка-француженка. В завершение они бросили бомбу в тихую речку Пехорку – бросили именно там, где находилась гидродинамическая лаборатория.

Они сказали, что еще вернутся…

Опасаясь за семью, Дмитрий Павлович отправил жену и трех дочерей (Марию, Веру и Александру) за границу. Вера Сергеевна и дочки покинули Россию на украинском поезде. До Крыма приходилось добираться, прячась в повозках в стоге сена. Однажды красноармеец проверял воз сена и задел кисть руки старшей дочери Марии, но она мужественно стерпела боль.

Дмитрий Павлович добился национализации института и покровительства Наркомпроса РСФСР. Так он пытался спасти свое детище. Он объяснял это так: «Я остался, чтобы защитить институт. Я отправился в учреждение, возглавляемое Луначарским, и говорил с профессором Московского университета астрономом Штернбергом, членом компартии. Мы говорили с ним довольно-таки откровенно. И помнится, что на мое замечание, что мои братья, организуя и развивая национальную промышленность, освобождают ее от иностранной зависимости и, следовательно, содействуют повышению уровня жизни всего населения, он ответил: “Мы сделаем это гораздо лучше”. Мое предложение национализировать аэродинамический институт было принято. Я был назначен временно исполняющим обязанности заведующего»[232].

Институт был сохранен, однако осенью 1918 года Дмитрия Павловича арестовали. Правда, вскоре его выпустили на свободу, и он принял решение покинуть родину. В разгар красного террора он попросил командировку в Данию. Точнее, он взял отпуск и при энергичном содействии Российской академии наук выехал в октябре 1918 года в Данию. Он сам рассказывал: «Приехав в Данию, я был радушно принят директором метеорологического института Лакуром и знаменитым физиком Нильсом Бором»[233].

В любом случае в Россию Д. П. Рябушинский не вернулся.

Кучинский аэродинамический институт просуществовал после этого под своим первоначальным названием только до 1921 года. Затем он был переименован в Московский институт космической физики и вскоре влился во вновь созданный Государственный научно-исследовательский геофизический институт.

После краткого пребывания в Дании Дмитрий Павлович переехал в 1919 году во Францию. Там он воссоединился с семьей и оставался на протяжении всей последующей жизни.

Летом 1922 года он получил от Парижского университета ученую степень доктора наук за две представленные диссертации: «Исследования по гидродинамике» и «Об общих уравнениях движения твердых тел в жидкости».

Не имея французского гражданства, которое он не хотел принимать, сохраняя «нансеновский» паспорт[234], Дмитрий Павлович Рябушинский испытал немало трудностей. Тем не менее при поддержке ведущих французских ученых-механиков он с 1922 года сотрудничал с техническим управлением Министерства авиации Франции, а в 1929 году стал заместителем директора созданной тогда Лаборатории гидромеханики при Институте механики Парижского университета, сохранив этот пост до начала Второй мировой войны.

С 1923 года Д. П. Рябушинский читал лекции в Сорбонне, но лишь в качестве «приглашенного иностранного ученого». Всего с 1923 по 1953 год им было прочитано в Сорбонне 15 курсов лекций.

На международных конгрессах Дмитрий Павлович представлял французскую науку и высшую школу. Он выступал с докладами и читал лекции в научных аудиториях США, Великобритании, Югославии и Польши, состоял членом Лондонского Королевского института, Аэродинамического научного института в Нью-Йорке, Французского математического общества и т. д.

В 1935 году Д. П. Рябушинский был избран членом-корреспондентом Парижской академии наук.

После Второй мировой войны Дмитрий Павлович сотрудничал преимущественно с Национальным центром научных исследований Франции. Всего талантливый ученый опубликовал свыше 200 научных работ, посвященных аэродинамике, астрофизике, сверхзвуковой динамике, геометрии, гидродинамике, математике и теоретической физике.

Он был одним из основателей Русского Высшего технического института во Франции. С 1931 года он состоял профессором этого института, заведовал кафедрой теоретической механики, в течение многих лет был председателем Совета профессоров.

Наряду с собственно научной и педагогической деятельностью, Дмитрий Павлович Рябушинский участвовал и в общекультурной жизни русской эмиграции. В частности, он был президентом Ассоциации по сохранению русских культурных ценностей за рубежом. Он активно работал в этой ассоциации до последних дней жизни, просматривая безнадзорные архивы распадающихся русских семей и отбирая ценные материалы для передачи их в надежные государственные архивы.

Скончался Дмитрий Павлович Рябушинский в Париже 22 августа 1962 года. Он умер 79-летним стариком с эмигрантским паспортом, так и не пожелав сменить гражданство. Что же касается его мечты, то она осуществилась в СССР – Дмитрий Павлович Рябушинский дожил до полета Юрия Гагарина.

Прах Д. П. Рябушинского покоится на знаменитом кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем в окружении могил многих выдающихся сынов русского народа.

Всего у Павла Михайловича Рябушинского было восемь сыновей и пять дочерей, и, пожалуй, самым малоизвестным из них является младший из восьми братьев – Федор, о котором сейчас практически забыли. Тем не менее его судьба была необычной, и его вклад в развитие цивилизации трудно переоценить.

Федор Павлович Рябушинский родился в 1886 году в Москве. С детства он любил природу, путешествия и охоту, но, к сожалению, страдал от плохого здоровья – у него рано обнаружили туберкулез легких.

После создания Московского банка его братья Владимир и Михаил сохранили за собой приоритет в занятиях банковскими делами, а вот сам Федор, когда достиг совершеннолетия, сосредоточил свою деятельность в организованном братьями писчебумажном деле и вложил в него «свои свободные капиталы», хотя остальные братья тоже участвовали в этом деле. В 1906 году было организовано «Товарищество Окуловской писчебумажной фабрики». Фабрика в местечке Окуловка Тверской губернии была довольно крупным предприятием: на ней работало несколько сот человек. А к 1917 году активы предприятия оценивались в 7,4 млн рублей.

Можно лишь догадываться, как физические ограничения сочетались с мечтами Федора Павловича Рябушинского. Если бы он был простым муравьем, который удовлетворен своей жизнью в траве, это было бы одно. Но когда мечтаешь быть кондором или сапсаном, это становится настоящей трагедией. И Федор, лежа в кровати, мечтал о путешествиях, но не о популярных курортах с минеральными водами, а о таких местах, как Алтай, Камчатка или Сибирь. Но эти его мечты были обречены оставаться мечтами – в реальности он мог лишь коллекционировать географические книги и карты, не имея возможности реализовать свои желания.

Сначала у Федора еще оставалась надежда на путешествие, но с каждым месяцем она угасала из-за прогрессирующей болезни. Тем не менее он не сдался и пригласил известного географа и антрополога профессора Алексея Арсеньевича Ивановского, с которым за год прошел курс географии, антропологии и этнографии Сибири. За это время его коллекция географических материалов значительно увеличилась. Наибольший интерес у Федора Рябушинского вызвали Алтай и Камчатка. Особенно Камчатка. «Занимаясь восточными окраинами, он был абсолютно поражен, насколько не изучена Камчатка, полуостров размером с Пруссию. Он стал деятельно готовить Камчатскую экспедицию. Дело оказалось сложным, потому что ни литературы, ни карт толком не было»[235].

Итак, Федор, несмотря на свою тяжелую болезнь, начал организовывать камчатскую экспедицию и даже выразил желание возглавить ее. Первым делом нужно было найти научную базу, но все общества отказывались из-за, как говорили, нетипичности ситуации. Однако в конце концов Русское географическое общество все же согласилось.

Команду собрали быстро, в нее вошли известные специалисты, такие как географ Петр Петрович Семенов-Тян-Шанский и океанограф Юлий Михайлович Шокальский. Федор Рябушинский не жалел средств на оборудование, и общая стоимость экспедиции составила около 400 тыс. рублей. В своих дневниках он радостно отмечал: «Возражений ни со стороны отца моего Павла Михайловича, ни братьев старших, конечно же, не последовало. По моей мысли, проект ставил своей целью возможно подробное и разностороннее исследование полуострова, участие значительного числа специалистов, выбор которых и определил бы триумф задуманного дела»[236].

Экспедиция состояла из нескольких отрядов: геологическим отрядом руководил С. Н. Конради, ботаническим – В. Л. Комаров, зоологическим – П. Ю. Шмидт, гидробиологическим – А. Н. Державин, метеорологическим – В. А. Власов, а этнографическим – В. И. Иохельсон. Все отряды должны были работать самостоятельно и практически не зависеть друг от друга.

Единое руководство должен был осуществлять по просьбе Рябушинского Владимир Леонтьевич Комаров, и оно было сведено к решению общих экспедиционных задач. Заведование всей финансовой частью Федор Павлович оставил за собой и с каждым из начальников отрядов заключил нотариальные контракты. Такая организация научных экспедиций в России была применена впервые: все предыдущие экспедиции Русского географического общества снаряжались на государственные средства.

Несмотря на ограниченное время подготовки, экспедиция была достаточно хорошо оснащена самым современным по тем временам оборудованием. Так, например, руководитель метеорологического отряда В. А. Власов в своем отчете потом написал: «Инструментальное оборудование метеорологического отдела Камчатской экспедиции следует признать весьма богатым, и покойный ее организатор не остановился перед значительными расходами для приобретения как достаточного запаса обычных метеорологических приборов, так и некоторых других инструментов для различных специальных наблюдений»[237].

Путешественники отправились в путь 21 апреля 1908 года, сосредоточив внимание на Камчатке, что было решением самого Рябушинского. Он писал в дневнике о своем желании посетить этот малоизученный край с необыкновенной природой.

Весной зафрахтованное норвежское судно доставило ученых в Петропавловск, откуда они доехали до Владивостока на поезде, а затем продолжили путь по воде, разместившись в домах местной интеллигенции. Федор остался дома в усадьбе своего брата Дмитрия и делегировал управление экспедицией ботанику Владимиру Леонтьевичу Комарову.

Это был один из первых случаев дистанционного руководства, когда упорный и увлеченный человек, не имея современных технологий, использовал телефон, телеграф и курьеров, чтобы оставаться в курсе дел экспедиции и влиять на ее ход.

Экспедиция столкнулась с множеством неожиданных проблем. Например, выяснилось, что в Петропавловском округе всего около 40 лошадей, и удалось нанять лишь три из них. Поэтому передвигаться приходилось на шлюпках по морю.

Тем не менее работа продолжалась. Ученые фотографировали, делали зарисовки, снимали панорамы с помощью теодолита, наблюдали за звездами, проводили анализы почвы, собирали гербарии и изучали повадки камчатских животных, а также обычаи местных жителей. В отчете экспедиции отмечалось: «Резкий процесс обрусения привел к тому, что уже к завершению XVIII века ительмены-камчадалы стали количеством уменьшаться на полуострове и их стало крайне мало. Не более 3-х тысяч. Они, как и их предки, использовали примитивные орудия из камня, деревьев, рогов и костей животных. Передвигались камчадалы в долбленых лодках и запрягая собак. На охоту они выходили на снегоступах, так как глубина снега достигала двух аршин»[238].

Тем временем здоровье Рябушинского ухудшалось, и ему оставалось лишь радоваться успехам своей команды. Он писал: «Многие научные сведения были получены впервые: проведены наблюдения над температурой почвы и воды в реках, озерах, горячих источниках и Авачинской бухте. Определена глубина залегания вечной мерзлоты, выявлены различия в климатических условиях приморских и горных областей полуострова, вычислены географические координаты и составлена карта вулканов Камчатки»[239].

В ходе экспедиции были точно определены координаты 31 вулкана и всех крупных термальных источников, за исключением Долины гейзеров, открытой только в 1941 году. В результате экспедиции Российское географическое общество получило множество фотографических негативов и коллекций, включая этнографические и минералогические. Также были организованы шесть метеостанций в Петропавловске-Камчатском и четырех селах. Были обнаружены и описаны ранее неизвестные виды растений и птиц. П. Ю. Шмидт с коллегами совершил восхождение на действующий вулкан Авачинский, инструментально определил его высоту и произвел ценные измерения в его кратере. С. А. Конради сделал фотографии вулкана Авача во время его извержения в 1909 году.

Экспедиция завершилась в 1910 году, и на подготовку и издание материалов Федор Павлович потратил еще 300 тыс. рублей. Однако в том же году (9 марта) он скончался в имении Кучино, так и не дождавшись возвращения всех участников экспедиции. Ему было всего 24 года, и по его завещанию все материалы и коллекции, добытые снаряженной им экспедицией, были переданы в музей Русского географического общества.

Перед смертью Федор Павлович Рябушинский успел сделать главный вывод: «О состоянии Камчатки трудно вообще сказать, недостатков ли у нее больше, или важнее преимущества. Она бесхлебное место и не скотное, великим опасностям от частых землетрясений и наводнений подвержено. Большая часть времени проходит там в неспокойных погодах, и одно там увеселение – смотреть на превысокие и нетающим снегом покрытые горы, или, живучи при море, слушать шум морского волнения. Но это – земля наша, российская. И засим – нет у нас иного предназначения, как постигать ее без устали»[240].

К сожалению, его амбициозный план ежегодно выделять по 100 тыс. рублей на новые экспедиции и привлекать лучших специалистов так и остался нереализованным.

Экспедиция, названная в честь ее организатора экспедицией Рябушинского, оставила значительный след в истории науки и до сих пор считается самой крупной и дорогостоящей частной экспедицией в мире.

В 1913 году она наконец-то получила высочайшее признание. П. П. Семенов-Тян-Шанский получил от заведующего коммерческой частью кабинета Его Императорского Величества небольшой подарок – брошь-кулон с изображением государственного герба, украшенную сапфиром и бриллиантами. К этому подарку прилагался сопроводительный документ, в котором говорилось, что брошь-кулон – это подарок, пожалованный вдове Ф. П. Рябушинского Татьяне Константиновне Рябушинской.

Кстати, история этой женщины тоже весьма интересна. Ее девичья фамилия была Мазурина, и она происходила из купеческого семейства Мазуриных, которые в деловой жизни Москвы XIX века играли далеко не последнюю роль. Род этот имел корни в подмосковном Серпухове, где в XVIII веке действовала бумаготкацкая фабрика Василия Васильевича Мазурина. В 1795 году Мазурины перебазировались в Москву и поселились в Замоскворечье. Накопив благодаря торговле достаточный капитал, в 1843 году Сергей Алексеевич Мазурин (1802–1850) открыл собственное бумагопрядильное предприятие, находившееся в селе Реутово Московской губернии. Он был женат на представительнице другого известного купеческого рода Елизавете Владимировне Третьяковой, и у них родилось семеро детей: Митрофан, Николай, Константин, Алексей, Елизавета, Софья и Варвара.

Дочерей было много, и с помощью браков Мазурины укрепляли связи с другими купеческими династиями. Например, Софья Сергеевна Мазурина вышла замуж за Дмитрия Петровича Боткина, брата знаменитого врача, а Елизавета Сергеевна Мазурина породнилась с Третьяковыми, заключив брак с Сергеем Михайловичем Третьяковым.

Митрофан Сергеевич Мазурин (1834–1880) был женат на итальянской балерине Лауре Герра, и у них был сын – Константин Митрофанович Мазурин (1866–1959). Это был человек удивительный: фабрикант текстильных товаров, автор работ по теории музыки и пения, по литературоведению, истории и медицине. Плюс им было издано несколько сборников стихов, и он был одним из первых переводчиков Омара Хайяма на русский язык. Кроме того, он был первым известным в России владельцем автомобиля. Он был женат на Елизавете Григорьевне Голиковой, и у них было трое детей: Татьяна, Ольга и Константин.

Что интересно, Константин Митрофанович развелся со своей женой, и та, забрав детей, вышла замуж за банкира-старообрядца Павла Павловича Рябушинского. Тот, как уже говорилось выше, был женат на А. И. Бутиковой, дочери суконного фабриканта И. И. Бутикова, и у них в 1896 году родился сын Павел. Потом П. П. Рябушинский сошелся с разведенной Елизаветой Григорьевной, имевшей троих детей от первого брака, и начался бракоразводный процесс. В 1901 году Павел Павлович женился на Мазуриной, но брак был аннулирован церковными властями, и лишь в 1904 году супругам Рябушинским удалось добиться официального признания своих брачных отношений. Во втором браке у П. П. Рябушинского было двое детей: Анна и Сергей, который умер в детстве.

Так вот Татьяна Константиновна Мазурина-Ря-бушинская (1887–1928) после смерти Федора Павловича вторым браком вышла замуж за Виктора Владиславовича Войткевича, дворянина и поверенного Ф. П. Рябушинского. Именно она взяла на себя все дальнейшие расходы по завершению экспедиции, обработке коллекций и по изданию «Трудов» экспедиции. После революции она жила в эмиграции во Франции, где и умерла в 1928 году.

К великому сожалению, не все результаты экспедиции были своевременно опубликованы, хотя Русское географическое общество изначально предполагало издать шесть томов научных трудов. Дело в том, что «процесс затянулся из-за того, что РГО долго не могло урегулировать отношения с вдовой Рябушинского, которая оставила за собой “исключительное право издания полного научного труда”. А впоследствии этому помешала Первая мировая война и последовавшие революционные события в России. Часть трудов Камчатской экспедиции увидела свет уже в советское время, некоторые результаты не опубликованы до сих пор»[241].

Евфимия Павловна Рябушинская родилась 8 августа 1881 года в Москве.

В 1902 году она вышла замуж за Василия Васильевича Носова, одного из владельцев известной московской суконной фирмы, сына купца-старообрядца Василия Дмитриевича Носова и Августы Дмитриевны Жучковой.

Старинное раскольничье имя Евфимия, которое Фима (так звали ее домашние) унаследовала от своей бабушки, совершенно не отражало ее сущность. В двадцать лет она вышла замуж за человека, который влюбился в нее с первого взгляда. Хотя семья Носовых, занимающаяся сукном, не могла похвастаться таким же состоянием, как Рябушинские, в старообрядческом купеческом обществе они пользовались уважением. Что интересно, Вера, сестра Василия, была замужем за Алексеем Александровичем Бахрушиным, сыном купца и основателем первого частного театрального музея в Европе.

Для старика Василия Дмитриевича Носова было почетно выдать дочь за кожевенника Бахрушина, но мнение сына, желавшего жениться на одной из Рябушинских, по слухам, было встречено с неодобрением. Ю. А. Бахрушин, сын А. А. Бахрушина, потом вспоминал, что семья его тетки считалась неподходящей «для солидной жизненной установки Носовых». Тем не менее В. В. Носов настоял на своем, и его отцу пришлось смириться с выбором сына и «не обращать внимания на экстравагантность новой невестки»[242].

В самом деле, Фима была из рода Рябушинских, а о них в последнее время ходила дурная слава, и связано это было с их деяниями, недопустимыми для благонравных староверов. Василий Дмитриевич Носов с трепетом относился к кодексу купеческой чести, и, несмотря на всю свою любовь к детям, он не мог заставить себя жить под одной крышей с избранницей своего единственного сына Василия. Так что он принял решение построить для себя и младшей дочери новый дом, а большой семейный особняк отдать сыну и его супруге.

В итоге молодая пара поселилась в старом доме Носовых, расположенном на углу Малой Семеновской и Введенской площади. Хотя район не отличался особой престижностью, для ткацкого производства он был идеален благодаря близости к пруду и реке Яузе (на различных стадиях производства текстильные предприятия потребляют большие объемы воды). Кроме того, неподалеку находилось Преображенское кладбище, где располагалась община старообрядцев-беспоповцев. С течением времени Носовы разбогатели, купили несколько соседних участков и построили новые фабричные корпуса. Они производили не только сукно для армии под маркой «Промышленно-торгового товарищества мануфактур братьев Носовых», но и особое «кавказское сукно» для черкесок. Рядом с фабричной конторой отец Василия построил дом, который Евфимия Павловна решила преобразовать в «дворец Козимо Медичи».

У супругов было достаточно средств, и Василий Васильевич с готовностью поддерживал любые идеи своей любимой жены, так как сам был человеком по натуре очень спокойным. Что же касается отца Носова, то он с явным неодобрением наблюдал за происходившим в старом особняке, но не вмешивался в жизнь своего единственного сына.

Фима с решимостью взялась за переделку дома. За два года архитектор Иван Владиславович Жолтовский, который начал страстный роман с ее старшей сестрой Елизаветой, преобразил особняк до такой степени, что его залы стали не хуже, чем дворцовые интерьеры.

Помимо И. В. Жолтовского, Евфимия Павловна пригласила художников В. А. Серова, Е. Е. Лансере и М. В. Добужинского. Жолтовский оформил парадный зал второго этажа. Для украшения были использованы коринфские колонны из искусственного мрамора. Иллюзию двусветного зала создавал ряд зеркал, расположенных против арочных окон. Помещение напоминало парадные залы дворцов начала XIX века.

Валентин Серов отнесся к заказу Евфимии Павловны с большим интересом. Ему было предложено выполнить роспись торцевой стены парадной столовой. Валентин Александрович подготовил 29 эскизов на античную тему «Диана, превращающая Актеона в оленя». Однако внезапная смерть 5 декабря 1911 года помешала ему выполнить все задуманное.

С октября 1912 по апрель 1913 гг. в особняке Носовой работал М. В. Добужинский, оформляя парадную лестницу. Выполненная им роспись потолка, имитировавшая мозаику, считается одной из самых известных его монументальных работ. Художник использовал насыщенные синий и черный цвета в сочетании с позолотой.

В результате особняк Евфимии Павловны стал одним из художественных центров Москвы, где устраивались литературные вечера, театральные представления, вернисажи с участием известных поэтов и художников.

Ю. А. Бахрушин пишет в своих «Воспоминаниях»: «Она была типичной представительницей меценатствующего московского капитализма. Окруженная поэтами-символистами и художниками-мирискусни-ками, она “рассудку вопреки, наперекор стихиям” превращала памятный мне по детству старый носовский дом на Введенской площади во дворец Козимо Медичи»[243].

Зимой 1910 года художник Константин Сомов пришел в гости на Введенскую и начал писать портрет Евфимии Павловны, находя ее «очень и очень интересной для живописи». Он потом рассказывал: «У нее очень особенное лицо. Сидит она в белом атласном платье, украшенном черным кружевом и кораллами, оно от Ламановой, на шее у нее четыре жемчужных нитки, прическа умопомрачительная»[244].

И кстати, знакомство Евфимии Павловны с Константином Андреевичем сыграло большую роль в формировании ее художественных вкусов. К. А. Сомов так и записал в своем дневнике: «Е. П. сегодня говорила мне, что я в ее жизни сыграл очень большую роль»[245].

17 января 1910 года Сомов написал сестре Анне Андреевне: «Днем к нам на файфоклок приезжала и другая моя модель, Носова <…> Блондинка, худощавая, с бледным лицом, гордым и очень нарядная, хорошего вкуса при этом»[246]. Они вместе бывали в театрах, на выставках и в музеях. Встречались они и после того, как работа над портретом была завершена.

А вот скульптор Анна Голубкина не впечатлилась нарядами Носовой-Рябушинской, но ее «особенное лицо» привлекло внимание. Она, как обычно, пыталась разгадать свою модель, и ей это удалось. Однако мраморный бюст, созданный ею, не удовлетворил заказчицу и ее семью, кроме брата Михаила, который купил гипсовую версию, удивляясь, как точно Голубкина передала характер сестры. Бюст, изображавший «вечно недовольную Фиму», выглядел даже более высокомерным, чем она была на самом деле. Анна Семеновна попыталась создать новый бюст, но вскоре отказалась от этой идеи, заметив: «То же самое получается. Радости в ней не вижу»[247].

Евфимия Павловна проявила себя не только как очаровательная, но и как весьма энергичная женщина. Ей удалось организовать стильный литературно-художественный салон, который привлекал выдающихся поэтов и художников своего времени, таких как Михаил Кузмин, Константин Сомов, Сергей Судейкин, Мстислав Добужинский и многие другие. Она часто позировала для своих портретов, и ее писали Александр Головин и Николай Феофилактов.

Евфимия Павловна обожала Англию и все с ней связанное. Ее племянник Ю. А. Бахрушин, который явно недолюбливал тетку, в своих «Воспоминаниях» потом написал: «Рябушинские имели особенность чрезвычайно громко разговаривать, орать, так что, когда они собирались вместе, всегда казалось, что в доме происходит какая-то невероятная ссора, а на самом деле велся самый мирный, задушевный разговор. Получившие в свое время английское воспитание, они строили свою жизнь в Кучине на манер британских помещиков, увлекались спортом, заводили английские газоны»[248].

Ю. А. Бахрушин считал, что для его тетушки заграница была недостижимым идеалом, которому она пыталась подражать – от последних мод из Парижа до особой почтовой бумаги. Особенно его поражали охоты, которые проводились в имении Кучино: с гончими, мужчинами в красных фраках и дамами в амазонках, как в современных сериалах о британской аристократии.

Не менее забавным было наблюдать, как Евфимия Павловна отправлялась на рыбалку с помощником, который нес для нее удобное кресло и большой зонтик. Как только кресло устанавливали и зонтик раскрывали, он подготавливал удочки, насаживал червяка на крючок и передавал снасть Евфимии Павловне, которая забрасывала ее в воду, сидя в кресле. Служитель стоял за ее спиной, и, если ей удавалось поймать рыбу или нужно было сменить насадку, она молча протягивала удочку назад, а он снимал рыбу или менял червяка. Ю. А. Бахрушин пишет в своих «Воспоминаниях»: «Мы, взирая на это священнодействие, молча переглядывались и посмеивались исподтишка»[249].

К тетушкиному увлечению коллекционированием племянник относился столь же скептически: «Евфимия Павловна собирала старинные силуэты и портреты русских мастеров XVIII века, но не ради их изучения или сохранения, а просто так – надо же что-нибудь собирать, чтобы не отстать от других, раз на коллекционерство мода. И даже здесь она ухитрялась рекламировать себя – репродукции силуэтов из ее собрания появлялись даже в специальных зарубежных изданиях»[250].

Тем не менее носовская коллекция портретных силуэтов в технике эгломизе (verre églomisé – нанесение рисунка на стекло сусальным золотом или серебром с последующей гравировкой тонкой иглой) не нуждалась в дополнительной рекламе, поскольку все предметы были высочайшего качества. В противном случае английский автор Нэвилл Джексон вряд ли включил бы девять ее миниатюр в свою «Историю силуэта».

Возможно, страсть к эгломизе пришла к Евфимии Павловне от старшей сестры Елизаветы, которая занималась росписью по стеклу, хотя не так важно, кто на кого влиял – Лиза на Фиму или наоборот. В их особняке на Семеновской была удивительная коллекция, и это было главное. В ней были и настоящие шедевры: два портрета кисти Рокотова, четыре Боровиковских и три Левицких, Тропинин, Венецианов и Орест Кипренский.

Интерес к искусству у Евфимии Павловны пробудился рано, и в этом нет ничего удивительного, так как ее братья имели коллекции очень высокого художественного достоинства. И она тоже стала собирать художественную коллекцию, ибо пример братьев Михаила и Степана в буквальном смысле заразил и ее. Она решила в своем особняке создать музей русского искусства и впоследствии передать его родному городу. Художник М. В. Добужинский потом писал о ней так: «Дом после своей смерти хочет передать городу, и ее мечта, чтобы выдающиеся и нравящиеся ей русские художники в этом доме сделали нечто. Вместе с домом Москве должна быть завещана и коллекция картин как городская художественная галерея»[251].

И в 1917 году, после Февральской революции, Евфимия Павловна передала (сдала на временное хранение) всю свою коллекцию в Третьяковскую галерею. А потом она эмигрировала. После декрета о национализации все эти вещи стали собственностью государства, и ныне в Государственной Третьяковской галерее находится 16 портретов из собрания Е. П. Носовой. В числе этих портретов есть и ее собственный – работы К. А. Сомова. А вот ее конный портрет работы А. Я. Головина оставался в особняке до 1960 года, после чего он поступил в Государственный Исторический музей.

В эмиграции Евфимия Павловна сначала жила в Париже, затем переехала в Рим. Там она и умерла 26 августа 1976 года. Ей было 95 лет, и она похоронена на римском кладбище Кампо-Верано.

Борис Степанович Рябушинский родился в Москве 1 ноября 1898 года. Его отец Степан Павлович был выдающимся собирателем и реставратором русских икон, и его имя присвоено одному из первых частных музеев Москвы – «Дому Иконы и Живописи имени С. П. Рябушинского». Благодаря этому Борис с раннего возраста был окружен всем, что связано с искусством. Отец также увлекался охотой, что вместе с его страстью к живописи определило жизненный путь Бориса.

Детство Бориса прошло на 4000 гектарах живописной природы к северу от Москвы, где отец и дядя знакомили его с охотой и наблюдением за природой. Там он научился настоящей русской охоте – на волков и бурых медведей, с легавыми и т. д. Животные стали его частыми натурщиками.

Родители обеспечили Борису и его сестре Елене, родившейся в 1902 году, прекрасное домашнее образование. Он отлично знал русскую литературу и владел несколькими языками: французским, итальянским, английским и немецким, что впоследствии способствовало его путешествиям. У Бориса рано проявился талант к зарисовкам во время охоты и прогулок на природе, что привлекло внимание родителей. Он начал посещать уроки рисования и учился в Академии живописи в Москве под руководством таких мастеров, как Константин Семенович Высотский и Алексей Степанович Степанов.

В 18 лет, в 1916 году, Борис ушел на фронт Первой мировой войны. Он служил лейтенантом в кавалерии. После революции 1917 года семья Рябушинских потеряла всё, и им стала грозить реальная опасность. В результате они были вынуждены эмигрировать из России. Члены семьи оказались разбросаны по всему миру, а пока Борис воевал за белых, его сестра Елена и часть семьи нашли убежище в Милане.

В 1920 году Борис Рябушинский оказался под опекой нидерландского консульства, которое представляло интересы России в Константинополе. Это был обычный путь для многих ветеранов Вооруженных сил Юга России. 16 декабря 1920 года консульство дало ему разрешение покинуть Турцию и помогло получить визу в Милан, где он смог встретиться с частью своей семьи. Его багаж на тот момент состоял всего из двух икон, так как все остальное имущество, фабрики и банки его родственников остались в России.

В Италии Борис провел три года, экспериментируя с разными художественными стилями, и в 25 лет окончательно решил стать художником-анималистом. 30 марта 1923 года он получил визу в Великобританию и провел там несколько месяцев. Все это время он посещал музеи и выставки анималистов. Также он много охотился, а затем отправился в Канаду, в окрестности Монреаля, а оттуда – в США, где продолжил заниматься любимыми делами: охотиться, наблюдать и рисовать.

Вернувшись в Великобританию, он обнаружил, что его картины хорошо продаются. Тогда он подписывал их так – B. Riabouchinsky. Вдохновленный успехом, в 1925 и 1926 годах он отправился в Шотландию, где запечатлел знаменитые вересковые пустоши и холмы.

В 1927 году Борис Степанович Рябушинский переехал во Францию, которая стала его второй родиной. Сначала он остановился в гостинице Savoy в Париже, а в 1932 году снял апартаменты на улице Сен-Ламбер. В это время он женился на русской эмигрантке Надежде Прокопович и стал членом союза профессиональных художников Франции.

Борис часто бывал в Музее природы в Париже, где завел дружбу с анималистом Роже Ребуссэном, который давал при музее уроки рисования.

После прихода Гитлера к власти и роста антисемитизма в Европе Борис Рябушинский решил укоротить свою фамилию, чтобы избежать ассоциаций с еврейским происхождением. В 1930–1935 годах он подписывал свои работы так: B. Riabouchine, а с 1935 года он начал подписываться как B. Riab, что стало его новым псевдонимом до конца жизни. К 1939 году Boris Riab уже приобрел известность в кинологическом мире и работал преимущественно по заказам.

С 1947 по 1950 год он активно сотрудничал с американскими клиентами, включая Алана Рузерфорда Стуйвесанта, президента Американского клуба бретонских спаниелей, самой популярной во Франции породы легавых собак. Борис Ряб создавал множество иллюстраций для специализированных журналов о собаках. Во время войны объем его работ сократился, но после окончания войны его популярность вновь возросла. Он начал иллюстрировать охотничьи журналы, такие как, например, Plaisirs de la Chasse, а также активно участвовал в охотничьих встречах в Париже.

В это время Борис Ряб жил в Жуанвилль-ле-Пон, в небольшом домике с садом, где находилась его мастерская. Он регулярно организовывал персональные выставки в галерее на авеню де л’Опера, где господин Доше способствовал популяризации его работ, создавая гравюры на основе его акварелей. Также в этот период Ряб иллюстрировал календари для различных коммерческих компаний.

В 1950-е годы Борис Ряб принимал участие в ежегодных салонах анималистов, где познакомился с другими художниками и скульпторами, такими как Жозеф Обертюр, Ксавье де Поре, барон Карл Рейль, Ришар Фат, Ив Бенуа-Жироньер и др. На этих встречах он всегда имел при себе свои эскизы для демонстрации коллегам. Основное внимание Ряб уделял акварелям, а маслом работал по заказам. Гуашью он занимался только до 1935 года.

Во Франции Борис больше не охотился, а лишь наблюдал и делал наброски во время охоты своих друзей в Босе или в Солони. Он стал членом Национальной ассоциации охотников на водоплавающую дичь, где познакомился с Жаном Денёвиллем, защитником водно-болотных угодий. Они стали очень близкими друзьями, и Ряб написал множество картин, изображающих животных и дичь, которую добывал Жан. Борис ежегодно навещал друга и проводил целые дни, наблюдая за птицами.

В 1956 году Борис Степанович Рябушинский отправился в Италию, чтобы навестить мать и сестру, а затем продолжил путь в Швейцарию для встречи с редактором, с которым он работал. Вскоре после этого его мать скончалась в возрасте 86 лет, а через два года ушла из жизни и жена. Шестидесятые годы стали для художника тяжелым периодом: он перенес серьезные болезни, включая грипп и пневмонию, и был госпитализирован в Кретейе, где его навещали друзья, в том числе Жан Денёвилль. После смерти жены Борис покинул Париж.

19 декабря 1963 года он женился во второй раз на француженке Луизе Вирьо. Этот брак вдохнул в него новые силы, и он вновь начал творить. Борис оставил свое жилье в Жуанвилль-ле-Пон и в 1964 году приобрел дом в 180 км от Парижа. Там он провел последние 12 лет своей жизни, наслаждаясь счастьем с новой супругой, новыми друзьями и Жаном Жильбером, сыном Луизы от первого брака.

С 1964 по 1972 год Борис Ряб вел уединенный образ жизни, работая и общаясь лишь с узким кругом людей, среди которых оказался Роберт Клавель, сотрудник Национальной службы леса.

В 1973 году финансовое положение Рябушинского ухудшилось, так как его новый издатель, преемник господина Доше, не соблюдал авторские права и не выплачивал гонорары за старые работы. С годами здоровье художника стало подводить. Последние акварели он создал в 1973 году, а в 1974 году его состояние резко ухудшилось: он стал испытывать трудности с речью и письмом, но упорно отказывался от медицинской помощи. А 18 августа 1975 года он скончался в машине скорой помощи, отвозившей его в госпиталь.

Михаил Павлович Рябушинский, как уже говорилось выше, был женат на одной из самых красивых женщин Москвы – Татьяне Фоминичне Примаковой, дочери капельдинера (контролера-билетера) Большого театра Примакова. Она окончила балетное училище и танцевала в кордебалете Большого театра. Первый раз она вышла замуж за отставного полковника Комарова, а разведясь с ним – за Рябушинского.

В первом браке у Примаковой было двое детей – сын Сергей и дочь Елена, во втором браке – сын Павел и дочь Татьяна, ставшая известной артисткой балета.

Татьяна Михайловна Рябушинская родилась в Москве 23 мая 1917 года (по другой версии – 24 мая 1916 года).

Семья проживала на Спиридоновке, в доме номер 17. После революции их имущество было конфисковано, и мать попала под домашний арест. Однако с помощью слуг ей удалось бежать с детьми из России сначала по Военно-Грузинской дороге в Новороссийск, а затем – через Константинополь во Францию, где они поселились недалеко от Монте-Карло.

В 1928 году семья переехала в Париж, где мать устроилась на работу в качестве прислуги. Отец, Михаил Павлович Рябушинский, жил в Лондоне и связь с семьей не поддерживал.

Получается, что маленькая Татьяна росла уже в Париже. Ее мать, будучи сама балериной, решила отдать свою дочь обучаться балету, так как в Париже в то время было много талантливых педагогов: в городе поселилась значительная часть русской эмиграции, включая известных танцовщиков из русских императорских театров. Русский балет пользовался большим успехом в Европе, и многие родители стремились записать своих детей к русским балетным танцовщикам-иммигрантам, надеясь, что это обеспечит им успешную карьеру.

В 11 лет Татьяна начала обучение балетному искусству под руководством Александра Волинина, который вскоре посоветовал ее матери перевести девочку в студию Матильды Кшесинской, чтобы избежать жесткой манеры танца. Татьяна занималась у обоих педагогов одновременно, получая от Волинина уверенную технику, а от Кшесинской – грацию и проработку мелких движений.

Когда Татьяне исполнилось 12 лет, хореограф театра-кабаре «Летучая мышь» Катрин Девиллье пригласила ее выступить в одноактных балетах «Охота Дианы на оленя» и «Романтические приключения итальянской балерины и маркиза». Рябушинская танцевала в костюмах знаменитого кутюрье Эльзы Скиапарелли и добилась успеха. Ее даже пригласили на гастроли в Лондон, где она впервые встретила своего отца, а затем в Америку (для этого ей завысили возраст на два года).

В 1932 году, после одного из выступлений, Джордж Баланчин пригласил ее в «Русский балет Монте-Карло». Вместе с Ириной Бароновой и Тамарой Тумановой она составила трио «бэби-балерин»[252] (Татьяна присоединилась к труппе после возвращения из американского турне и завершения контракта с кабаре «Летучая мышь»).

Как балерина она обладала виртуозной техникой и за быстроту движений получила прозвище «воплощенное скерцо», а артист балета Юрий Зорич сравнивал ее с колибри.

А. Н. Вертинский так написал в книге своих воспоминаний:

«Кшесинская создала изумительную Татьяну Рябушинскую, легкую, эфемерную, – “танцующий дух”, как ее называла публика <…> Я помню, например, премьеру ”Балета Монте-Карло” в Париже, где мое место случайно оказалось рядом с Кшесинской и князем Андреем Владимировичем, ее мужем. Спектакль был большой художественной радостью. Начиная с декораций и костюмов, написанных гениальным Пикассо, до музыки Равеля, Стравинского и Прокофьева – все было необычайно. Когда на сцене появилась юная Рябушинская в светло-серой длинной классической пачке, с розовым венчиком на голове, легкая, бестелесная, неземная, воистину какой-то «дух божий», а не балерина, у меня захватило дыхание. Она танцевала “Голубой Дунай”. Когда она кончила и зал задрожал от аплодисментов, я обернулся. Кшесинская плакала, зажав рот платком. Ее плечи содрогались. Я взял ее за руку.

– Что с вами? – спросил я.

– Ах, милый Вертинский! Ведь это же моя юность танцует! Моя жизнь… Мои ушедшие годы… Все, что я умела и чего не смогла, я вложила в эту девочку. Всю себя. Понимаете? У меня больше ничего не осталось.

В антракте за кулисами она сидела в кресле и гладила свою ученицу по голове. А Таня Рябушинская, присев на полу, целовала ей руки»[253].

В своем первом сезоне в «Русском балете Монте-Карло» Татьяна станцевала партию Ребенка в балете Леонида Мясина «Детские игры», роль, изначально предназначенную для примы-балерины Валентины Блиновой. Татьяна также участвовала в балетах Лишина и Баланчина, который вскоре покинул труппу из-за интриг. Затем она принимала участие во всех основных «симфонических» постановках Мясина.

После раздела труппы она осталась в компании антрепренера В. Г. Воскресенского, которая сначала носила название «Русский балет полковника де Базиля», а после 1939 года – «Оригинальный русский балет». Там она оставалась до 1941 года. Благодаря тому, что балетмейстером труппы стал Михаил Фокин, репертуар Рябушинской пополнился партиями в спектаклях этого хореографа. Балерина особенно выделялась своим исполнением Прелюда в балете «Сильфиды». Другой известной ролью Рябушинской стала Девочка с косичками в балете Давида Лишина «Выпускной бал».

Потом Татьяна вместе с танцовщиком и хореографом Давидом Лишиным (Давидом Лихтенштейном, родившимся в 1910 году в Ростове-на-Дону) переехала в Америку. В сезонах 1944–1945 и 1952–1953 гг. она танцевала в нью-йоркском Театре балета.

В 1943 году Татьяна вышла замуж за Лишина, и их дочь (тоже Татьяна) родилась во время гастрольной поездки в Мексику.

В 1945 году Татьяна дебютировала на Бродвее в оперетте «Полонез» на музыку Шопена, хореографом которой был Лишин, однако спектакль не имел успеха. После окончания Второй мировой войны она ненадолго вернулась во Францию, в Париж, где работала в Балете Елисейских полей и участвовала в постановках своего мужа, таких как «Творения» и «Встреча, или Эдип и Сфинкс».

После Парижа супруги вернулись в США, на этот раз в Лос-Анджелес, где Лишин начал сотрудничать с несколькими голливудскими студиями. Они открыли собственную танцевальную студию в Беверли-Хиллз, которая в 1952 году преобразовалась в балетную школу. 8 ноября 1946 года Татьяна стала натурализованной гражданкой США. Некоторое время они возглавляли свою труппу Los Angeles Ballet Theatre, с которой гастролировали в Париже и Испании. Среди учеников Рябушинской были Жак д’Амбуаз, Марджори Толчиф, а также многие голливудские актеры и актрисы. После переезда в США у Татьяны занимался Александр Годунов.

В 1972 году Татьяна Рябушинская овдовела. Она продолжала жить на их калифорнийской вилле в Лос-Анджелесе, ухаживала за кошками, помогавшими ей перенести одинокую старость. Там, в Лос-Анджелесе, она и умерла 24 августа 2000 года в возрасте 83 лет.