Дождь яростно хлестал по ветровому стеклу, размывая огни вечернего Берлина.

Я вжимался в кожаное сиденье «Фольксвагена», чувствуя под пиджаком кобуру. Обычно я её не замечал, но сегодня присутствие оружия почему-то вселяло тревогу. За полгода моего пребывания в Германии мне ни разу не пришлось воспользоваться оружием. Хоть бы и сегодня — тоже.

В кармане плаща лежал пустой конверт с маркой, под которой находилась вклеенная микроточка. На ней — список подготовленных западными спецслужбами диверсантов и террористов, которых собирались забросить в Россию.

Радио в машине шипело сводкой об инциденте у Бранденбургских ворот — так ведущий называл взрыв, устроенный два часа назад палестинским смертником во время митинга против миграционной политики Германии. Двадцать шесть погибших, четырнадцать человек доставлено в больницу с ранениями разной степени тяжести. Трое уже умерли.

Звук радио настырно вползал в уши, достигая мозга и откладывая в него информацию. Так африканская оса оставляет в таракане яйца, чтобы обеспечить неспособному охотиться потомству пищу.

Я бросил взгляд на наручные часы. Затем протянул руку и выключил радио. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным шумом дождя.

До передачи микроточки курьеру оставалось двадцать минут.

Конверт предстояло скомкать и оставить в торговом центре «Кронпринц» на перекрёстке Шёнхаузер-аллеи и Данцигер-штрассе. Затем его заберёт наш курьер, работающий там уборщиком. Сейчас в Германии полно выходцев из славянских стран, и устроиться на такую должность, не вызывая подозрений, несложно.

Я вытащил конверт из кармана, смял так, чтобы марка не пострадала, и сунул обратно. Завёл мотор, притопил педаль газа, и машина начала набирать скорость. Взгляд привычно задержался на зеркале заднего вида.

В мокрой темноте за мной плыли сдвоенные огни фар. Кто-то присоединился ко мне через пять секунд после того, как я отчалил.

Последний раз мне садились на хвост в Лиссабоне, где проводилась операция по переправке дешёвых калашей из Могадишо в Белфаст. Не сорвалась, но я оказался на грани провала. Думал, уже не выкарабкаюсь. От воспоминаний засосало под ложечкой. А ведь я не ел уже часов двенадцать… И до этого момента голода не испытывал. Видимо, сказывалось нервное напряжение.

Конверт необходимо передать в любом случае. Если меня пасут, оставлять его при себе нельзя тем более. Это слишком рискованно. Возможно, у меня единственный шанс сообщить своим то, что нужно, и предотвратить не только урон стратегическим производствам, но и множество смертей.

В кино или книгах, как правило, герой противостоит какому-нибудь чокнутому злодею, который жаждет сеять повсюду хаос, преследуя эгоистичные цели. Будь это так в реальной жизни, моя работа была бы куда проще. Конкретный враг — конкретные действия, чтобы его устранить.

Увы, на самом деле, во внешней разведке нет никакого противостояния порядка и хаоса. Каждая сторона уверена, что отстаивает первое и борется со вторым. Просто у каждого своё представление о порядке. Так что за кулисами идёт сражение между разными мировоззрениями и ценностями — не более того. Это на первый взгляд. Если же копнуть глубже, окажется, что мы отстаиваем право жить по своим правилам, не подчиняясь чужим. А это уже ой как важно.

Я припарковался возле торгового центра. Окон в здании не было, но огромная вывеска «Кронпринца» горела в темноте, плывя в воздухе над тротуаром.

Прихватив зонт, я открыл дверь и вышел из машины.

Чёрное небо на мгновение осветилось ярко-голубой молнией, вспыхнувшей прямо над крышей «Кронпринца».

Взбежав по ступенькам торгового центра, я обернулся. Мои преследователи парковались в десяти метрах от моего «Фольксвагена». Значит, не ошибся: это по мою душу!

Сложив зонт, я прошёл через вращающуюся дверь и бросил взгляд на часы. Четырнадцать минут до передачи конверта.

К прозрачным лифтам я не пошёл. Воспользовался эскалаторами. Пришлось пересесть трижды, чтобы оказаться на последнем этаже в зоне фудкорта.

Народу было немного. Новости о взрывах и гибели людей не способствуют желанию выйти прогуляться по общественным местам.

Мои преследователи уже должны были зайти в здание.

Надо оставить конверт до того, как они появятся в поле зрения. И у меня как раз имелась для этого фора.

Конечно, если меня раскрыли, лучше всего было бы рвануть в посольство. Вот только теперь мне добраться до него не позволят.

Поднявшись на последний этаж, я быстро направился к большой урне, чтобы бросить в неё скомканный конверт. Позже мой человек заберёт его и доставит, куда следует.

Конечно, даже в самый продуманный план может закрасться такая мерзкая штука, как случайность. От неё никто не застрахован. Просто такова жизнь. Но планирование существенно снижает её вероятность. Это всё, что в наших силах, к сожалению. Хаос всегда рядом и готов внести свои коррективы.

Обернувшись на ходу, я убедился, что преследователи ещё не поднялись на этот этаж. У меня было время бросить конверт в урну и занять место в очереди за кебабом, пока они меня не видят. А больше ничего и не нужно.

Рука скользнула в карман. Пальцы захватили скомканную бумагу и потащили наверх.

Три метра до урны. Нужна лишь пара секунд, чтобы оставить в ней микроточку.

Парень, шагавший к жидким очередям передо мной, вдруг остановился.

Это сразу привлекло моё внимание. Скользнув по нему цепким взглядом, я понял, что от красного рюкзака на спине к смуглой руке, в которой что-то зажато, тянется провод.

Большой палец плавно, как в замедленной съёмке, вдавил кнопку! На мгновение мне показалось, что кисть смертника светится изнутри голубоватым холодным светом.

А затем пространство лопнуло от оглушительного взрыва! Мгновение — и всё вокруг превратилось сначала в пляшущие световые пятна, а затем — в непроглядную тьму. Меня резко швырнуло назад — как будто в лицо и грудь ударил разогнавшийся локомотив — и я окунулся в невесомость.

Сначала в ушах ещё звенело, но не прошло и двух секунд, как воцарилась абсолютная, мёртвая тишина.

Я плыл в бескрайней пустоте, ощущая себя крошеным огоньком, который должен вот-вот угаснуть. Навсегда…

Нахлынуло пронзительное чувство одиночества.

А затем моё сознание пронзила сверкающей рапирой последняя мысль: Я умер! Это конец…

Меня настойчиво трясли за плечо.

— Андрей Ильич! А, Андрей Ильич! Посыпайтесь, право слово! Что ж вы так разнежились⁈ Владимир Фёдорович будет недоволен. Да вставайте же! — в голосе мелькнули раздражённые нотки.

Подняв веки, я встретился взглядом со склонившимся над мной прыщавым парнем лет двадцати трёх в тёмно-синем двубортном мундире с белыми аксельбантами и металлическими пуговицами, на которых имелось изображение двуглавого орла. На верхней губе едва проклюнулись пшеничные щёгольские усики.

В ноздри ворвался запах одеколона и совсем немного — пота.

— Слава Богу! — с облегчением воскликнул парнишка, убедившись, что я открыл глаза. Из его рта вырывалось тёплое дыхание. Оно вторгалось в моё личное пространство, я ощущал его кожей — так близко, что захотелось отодвинуться. — Я уж думал, вы преставились! Или в кататонию какую впали. Идите же, Андрей Ильич, заклинаю! Господин Джунковский ждать не любит, вы и сами знаете.

Оторвав взгляд от нависшего надо мной незнакомца, я оторопело повёл вокруг глазами. Судя по интерьеру, находился я в каком-то государственном учреждении. Такие вещи с опытом понимаешь сразу.

Помимо молодого человека, в помещении присутствовали ещё шестеро в такой же форме. Я словно очутился на съёмках исторического фильма.

Первым желанием было задать вопрос, что случилось. Затем — где я. Потому что пока никакого логичного объяснения происходящему не существовало.

Я помнил взрыв. Он мне не привиделся. Значит, я умер. Должен был, по крайней мере. Но всё вокруг буквально вопило об обратном!

Зажмурился. Грудь двигалась, качая воздух. Спиной ощущалась твёрдая поверхность стула. Пустоты больше не было.

— Вставайте же, Андрей Ильич! — с упрёком возгласил прыщавый и даже нагло потянул меня за руку. — Время-то идёт!

Он явно был обеспокоен тем, что я не реагирую на его просьбы.

Я осторожно открыл глаза. Мир вокруг никуда не делся. Он был здесь, чёткий и материальный. Только очень странный.

Я сделал глубокий вдох. Затем — выдох.

Поменьше вопросов — вот первое, чему тебя учат в академии ГРУ. Не трепли языком, пусть люди сами говорят. Так иногда можно узнать больше, чем расспрашивая.

Я резко встал, вынудив парня отшатнуться. И оказался выше него на полголовы. При этом чуть не потерял равновесие: то ли тело было легче, чем я ожидал, то ли центр тяжести сместился.

И всё же, для того, кто только что умер от взрыва бомбы, я чувствовал себя прекрасно. И это не лезло ни в какие ворота. По идее, если б я и пришёл в себя, то в больнице. Но это место на медицинское учреждение не походило никоим образом.

— Да что ж такое! — возмутился, окончательно теряя терпение, молодой человек в форме. — Пойдёте вы к Владимиру Фёдоровичу али нет⁈ Он уж заждался, поди, а мне потом отвечать? Нет уж, увольте! Сами перед его превосходительством объясняйтесь!

С этими словами парень ловко развернулся на каблуках и потопал прочь.

Подойдя к заваленному бумагами и папками столу, он плюхнулся на протяжно скрипнувший венский стул и решительно схватил одну из бумажек.

Я ничего не понимал.

И это при моей подготовке. А меня учили ориентироваться в любой ситуации.

Но сейчас это не помогало.

Я оказался в каком-то спектакле. Иначе объяснить происходящее было невозможно. Как и то, что вокруг меня не разорванные взрывом бомбы тела, и даже не больница, а тихое-мирное помещение с наряженными в старомодные мундиры людьми. Пахло бумагой и чернилами.

Мозг работал лихорадочно, пытаясь проанализировать происходящее, но не находил ответа. В таких исключительных случаях рекомендуется отдаться потоку и плыть по течению. Главное — не обнаружить своё недоумение. Мимикрировать, стараясь себя не выдать. Придерживаться легенды, даже если её придумал не ты. Так что иногда в нашей работе нужны и актёрские способности. Хотя бы минимальные.

Молодой человек настаивал на том, что мне нужно показаться какому-то Владимиру Фёдоровичу. И говорил о нём как о начальстве. Значит, в этом помещении его нет. Должен быть отдельный кабинет.

Я встретился с парнем взглядом. Тот нахмурился, осуждающе покачал головой и одними губами проговорил: «Идите же!»

Ни черта не понимая, я двинулся на поиски местного начальника. Складывалось ощущение, будто всё происходящее со мной нереально. Может, взрыв повредил мой рассудок? Или мне снится сон? Предсмертные галлюцинации затухающего сознания?

Стоило сделать шагов двадцать, как я увидел дверь, на которой висела начищенная до блеска латунная табличка: «Его превосходительство генерал-лейтенант Владимир Фёдорович Джунковский».

Похоже, мне сюда! Свернув влево, я взялся за массивную бронзовую ручку с вензелями и потянул дверь на себя.

Она открылась, на удивление, легко. Петли были смазаны на славу.

Моему взору открылась любопытная картина: за большим столом сидел мужчина лет двадцати семи в синей форме. При виде меня он кивнул и указал на следующую дверь.

— Ждут, — проговорил он веско и как будто с ноткой осуждения.

Похоже, этот человек выполнял роль секретаря. Или, вернее, адъютанта. Почему-то именно это слово пришло в голову.

Вообще, вся обстановка наводила на мысль, что я каким-то невообразимым образом очутился веке этак в девятнадцатом.

Не сказав ни слова, я прошествовал через приёмную, потянул на себя дверь и вошёл в просторный кабинет.

За массивным столом красного дерева восседал широкоплечий мужчина в мундире, с крестами на груди и невероятными торчащими в стороны рыжими бакенбардами, похожими на крылья парящей в воздухе хищной птицы.

Орлиный нос, карие глаза, твёрдо сжатые тонкие губы, как у человека, привыкшего командовать, причём не просто по должности, а потому что уверен в своей правоте и знании, что делать.

За спиной у чиновника висел большой портрет бородатого мужчины в зелёном мундире с бриллиантовой звездой на груди. Кажется, это царь Александр Третий, прозванный Миротворцем за то, что при нём не было ни одного вооружённого конфликта. Впрочем, учился я истории давно и многое подзабыл. Мог и ошибиться.

При моём появлении хозяин кабинета стянул с носа пенсне, откинулся на спинку протяжно скрипнувшего кожаного кресла и смерил меня недовольным, даже почему-то осуждающим взглядом.

— Однако вы не торопитесь, — проговорил он укоризненно густым басом и покачал массивной круглой головой.

— Мне только что передали, что вы меня ждёте, — сказал я после паузы.

— Жду, — тут мой собеседник подался вперёд, взял со стола пухлый голубой конверт с кучей штемпелей и протянул мне. — Отвезите это его высокопревосходительству в полицейский департамент. Пётр Николаевич сегодня едет на совещание в министерство, и данные бумаги ему совершенно необходимы.

В тоне Джунковского сквозила откровенная неприязнь как к самому высокопревосходительству, так и к необходимости ему что-то передавать.

Я взял конверт, ощутив его тяжесть. Понимания происходящего нисколько не прибавилось. Я не знал ни куда меня посылают, ни кто такой Пётр Николаевич.

Видимо, мой собеседник принял моё промедление за нежелание действовать, потому что вдруг произнёс:

— В чём дело, господин Мамонтов? Не по вам поручение? Знаю, вы на днях сдали аттестацию, но сейчас нет ни одного курьера, а документы важные, и поручить стороннему человеку доставку не могу. Так что уж не обессудьте, — в тоне рыжего зазвучал неприкрытый сарказм, — но придётся вам прокатиться. Возьмите нашего извозчика, он уже, поди, на улице дожидается.

Не сказав ни слова, я развернулся и покинул кабинет. Пройдя через приёмную, направился на улицу.

Там перед крыльцом стояла повозка, запряжённая пегой лошадью. На козлах восседал мужик в серой суконной куртке и картузе. Завидев меня, он задержался взглядом на конверте, затем привстал и неистово замахал рукой, привлекая внимание.

— Ваше благородие! Вы к Петру Николаевичу? Тогда сюда! Ехать пора, так что вы уж того — запрыгивайте!

По-прежнему ничего не понимая, я поставил ногу на металлическую ступеньку коляски и забрался в неё, заставив накрениться на правый бок. Плюхнулся на плюшевое сиденье и сказал:

— Дорогу знаешь?

— Как не знать, ваше благородие! — ощерился, обернув ко мне свой лик, извозчик. — Не впервой!

И, хлестнув лошадку плёткой, воскликнул «Но!» так зычно, что в воздух с тротуара взметнулась стайка испуганных голубей.

Глянув на табличку, привинченную к стене ярко-жёлтого дома, от которого мы отъехали, я прочёл: «Фурштатская улица, дом 40».

Буквы были старомодные — что называется, в славянском стиле.

Ощущение, будто у меня бред, усилилось.

Всего этого никак не могло происходить. Но при этом и улица, и коляска, и даже слегка сутулая спина извозчика казались совершенно реальными. Судя по всему, я находился в Петербурге. Только не современном. Куда бы я ни бросил взгляд, отовсюду веяло стариной. Это были не декорации. Никакой фальши я не видел.

Иначе говоря, меня каким-то образом занесло в столицу Российской империи!

Мозг ещё сопротивлялся такому выводу, не желая принимать очевидное, но я верил своим глазам, кожа чувствовала ветер, в ноздри настырно лез запах лошадиного пота, а уши заполняли звуки улицы. Во снах такого не бывает, даже самых реалистичных.

Тут всё по-настоящему.

Вопрос только один — как здесь оказалсяя́⁈

Но найти на него ответ, сидя в катившейся по улице коляске, было невозможно. Поэтому я откинулся на спинку сиденья и постарался расслабиться. Главное — без паники. Причина должна быть, а значит, рано или поздно всё объяснится. Нужно действовать по обстоятельствам. Иного выхода всё равно нет.

Однако достичь безмятежности не получалось. Я лишь мог балансировать на грани, не давая панике захлестнуть сознание. К чему бы тебя ни готовили годы оперативной работы, такой вот поворот просто взять и принять невозможно.

Чтобы отвлечься от эмоций, я начал анализировать происходящее.

Взрыв в ТЦ «Кронпринц» должен был меня если не убить, то существенно покалечить. Однако я в прекрасной форме.

Машинально я опустил взгляд на свои руки и уже собирался скользнуть глазами дальше — к ногам, когда вдруг со всей ясностью понял, что руки-то не мои!

Неожиданное открытие потрясло меня до глубины души.

Руки были молодые, с длинными пальцами и без шрама от ножа, который я получил в Сомали. Поднеся кисти к лицу, я развернул их ладонями к себе. Растопырил пальцы, потом сжал в кулаки. Всё слушалось, но не было моим.

Если то, что я видел вокруг, просто вызывало недоумение, то теперь рубашка прилипла к мгновенно взмокшей спине.

Это уже никаким образом объяснить было нельзя!

Разве что самым фантастическим.

Например — переселением отлетевшей после взрыва души в чужое тело, да ещё и перемещением в прошлое.

Я ощущал себя совершенно потерянным и разбитым. Правда, недолго. Осознание, что я жив, постепенно перевесило первый шок. Всё-таки, лучше так, чем в вечную тьму и небытие.

Кроме того, город, через который мы ехали, всё больше привлекал внимание. Он нисколько не походил на современный мегаполис. Всё здесь — и люди, и здания, и кареты, и лошади, и разгуливающие по тротуарам лотошники, и пешеходы — подтверждало моё предположение.

Первые этажи зданий были почти полностью скрыты под разнообразными вывесками: парикмахерские, продуктовые лавки, прачечные, булочные и маленькие кафе. Мой скользивший по ним взгляд зацепился за фотоателье под названием «Мастерская моментальных снимков господина Аттикуса Андертона».

И ни малейшего намёка на запах бензина или гари.

Я точно оказался в прошлом! Хорошо бы, конечно, установить время поточнее.

На одном из перекрёстков, где мой возница притормозил, чтобы не столкнуться с большой каретой, запряжённой четвёркой лошадей, я окликнул мальчишку-газетчика. Заодно и узнаю, что нынче в мире делается.

Паренёк тут же подбежал, придерживая набитую газетами сумку.

— Сколько? — спросил я.

— Две копейки, — ответил мальчишка и тут же протянул мне сложенную пополам газету.

Пошарив в карманах, я нащупал горсть мелочи, извлёк на свет, выбрал медную монетку с гербом на реверсе и вложил её в ладонь пацана. Как только газета оказалась у меня в руках, мальчишка помчался дальше, а кучер подстегнул лошадку, и экипаж начал набирать скорость.

На самом верху газеты значилось: выпуск от 12 мая 1891 года.

Значит, и правда, девятнадцатый век…

Но кое-что меня смущало. Выбивалось из картины, которую я представлял себе, читая про данное время книги или смотря фильмы.

Например, три огромных дирижабля, висящие над городом. Они казались анахронизмом. Не потому что в девятнадцатом веке их ещё не существовало — были, как раз, очень даже были — но с какой стати они над Питером-то фланируют? Да ещё и в таком количестве.

Впрочем, что я знаю про девятнадцатый век? Не так уж и много. В основном то, что в классике описано, которую в школе читать заставляли.

Справа раздался грохот. Я вздрогнул, сердце замерло на несколько секунд, спину прошиб ледяной пот.

Оказалось — всего лишь рухнули несколько неудачно поставленных друг на друга ящиков с яблоками. Жёлтые шарики, подпрыгивая, покатились по тротуару под ноги прохожим.

Из лавки вскочил бородатый мужик в фартуке, бешено заорал на грузчиков, замахал на них ручищами.

Мы проехали мимо. Приступ прошёл. Что ж, все мы, прежде всего, люди. Каким бы ты ни был профессионалом, умираешь только раз. Ни подготовиться, ни привыкнуть к такому невозможно.

Я сделал пару глубоких вдохов и выдохов.

Так, ладно. Поглядим, что в мире делается.

Читать было немного затруднительно из-за букв, которых в современном русском языке уже давно нет. Но содержание было полностью ясно.

Писали про голод, про то, что некий Навроцкий, редактор «Одесского листка», привёз из Парижа первый в России автомобиль производства фирмы «Панар Левассор», про принятую на вооружение приказом Его Величества магазинную винтовку Мосина и вчерашнее покушение в японском городе Оцу на прибывшего туда с визитом цесаревича Николая Александровича. Покушение не удалось, но скандал вышел изрядный.

Были в газете и странички с разными объявлениями. Даже раздел знакомств имелся. На глаза мне попалось забавное: «Я беден и уродлив. Ищу полнейшего контраста. Женщина, откликнись. Цель — брак». В другом объявлении барышня искала себе в партию одарённого. Видимо, творческую личность. А какого именно сорта, неважно.

Особенно заинтересовала меня статья, автор которой рассказывал о некоем Александре Лодыгине, который обещал в ближайшем будущем значительно усовершенствовать свои лампочки электрического накаливания и сделать их сменными. Чем грозился утереть нос господину Яблочкову. На вопрос корреспондента «Нового времени» о том, не представляется ли ему возможным перейти с электрического и газового освещения на эфирные накопители света, изобретатель ответил «презрительно»: насколько ему известно, пока такой технологии накопления солнечных лучей не существует и не предвидится. «Наука пока ещё идёт впереди магии, — гордо добавил господин Лодыгин. — И прогресс зависит не от случайных способностей отдельных индивидов, а от специалистов, упорно трудящихся на своих поприщах! Именно их и до́лжно называть истинными одарёнными», — значилось в заметке.

За чтением я и провёл время, пока экипаж не остановился возле светло-жёлтого трехэтажного здания на набережной Фонтанки.

— Приехали, ваше благородие, — оповестил извозчик. — Департамент.

Выбравшись из коляски, я направился к входу. Должно быть, роль сыграла форма, ибо никто меня не остановил, пока я не оказался в просторном холле, где сновало около дюжины человек в зелёных мундирах.

Я подошёл к конторке, за которой сидел молодой парень с русыми вихрами, торчавшими из-под фуражки.

— Что вам угодно? — поинтересовался он, глянув на меня.

— У меня конверт для Петра Николаевича, — ответил я. — Документы для совещания.

— Это лично в руки, — встрепенулся дежурный. — Эй, Пахом! Проводи его благородие к господину директору.

Тут же от стены отделился высоченный мужик с пышными бакенбардами и густыми бровями, настоящий медведь.

— Прошу за мной, — прогудел он и быстрым, размашистым шагом двинулся к лестнице.

Через минуту я уже был в приёмной, на двери которой никакой таблички не имелось. Франтоватый офицер выслушал, что мне нужно, кивнул и протянул руку.

— Я передам.

В этот миг распахнулась массивная дверь, и в приёмную вышел человек в зелёном мундире с приколотым под горлом крестом.

— Что у вас? — спросил он отрывисто, глядя на меня в упор. — Бумаги из жандармерии? Давайте сюда!

Я вручил ему конверт.

— На курьера не похожи, — окинув меня взглядом, проговорил Пётр Николаевич (ну, а кто ещё это мог быть?).

Поскольку я понятия не имел, что на это отвечать, то просто промолчал.

— Хорошо-хорошо, — проговорил директор, взвешивая конверт на ладони. — Однако вы припозднились. Это ведь ещё изучить надобно. Впрочем, не ваша забота, — развернувшись на каблуках, он направился обратно в кабинет, но вдруг остановился. — Вы, часом, английским не владеете? — спросил он. — У меня переводчик приболел, а другого нет. Мне же сегодня на заседании с послом британским придётся общаться. У него, конечно, свой толмач есть, но хотелось бы подстраховаться. Знать, что он переведёт именно то, что этот англичанин скажет.

— Английский я знаю, — ответил я.

— Вот как? — оживился Пётр Николаевич. — И хорошо?

— Вполне.

Мой собеседник на несколько секунд задумался, испытующе глядя мне в лицо. Словно решал — рискнуть или нет. Наконец, кивнул:

— Отлично! Бывает же удачное стечение обстоятельств. Тогда беру вас с собой. Посидите тут. Скоро поедем.

И вошёл в кабинет, закрыв за собой дверь.

— Прошу, — его секретарь указал на кожаный диван возле окна.

Опустившись на него, я приготовился ждать. Бросил по привычке взгляд на запястье, однако часов на нём не оказалось. Зато из кармана свешивалась стальная цепочка, потянув за которую я выудил серебряные часы.

Четыре часа, сорок шесть минут.

Ровно в пять дверь кабинета отворилась снова, и в приёмную вышел директор. Теперь у него через плечо была надета широкая атласная лента.

— Идёмте, — кивнул он мне на ходу, широким шагом проходя мимо.

Когда мы оказались на улице, я увидел карету с двуглавым орлом на дверце, запряжённую четвёркой чёрных и белых лошадей, а также шестерых всадников, вооружённых револьверами и винтовками.

Справа стоял экипаж, который доставил меня на Фонтанку. При виде меня кучер вопросительно развёл руками. Я махнул ему. Мол, поезжай обратно. Мужик меня отлично понял, кивнул и подобрал вожжи.

Кучер открыл нам дверцу. Директор поднялся первым, я — за ним. Сел напротив государственного мужа.

Дверца захлопнулась, кучер поднялся на козлы, лихо крикнул: «Но! Пошла!», и мы покатили по городу.

Пётр Николаевич на меня не глядел. Сидел, читая исписанные листки, сложенные в кожаную папку с латунными уголками. Иногда тонкие губы директора шевелились, а изогнутые брови сдвигались к переносице, образуя на лбу вертикальную складку.

В этот раз трясло чуть меньше. Очевидно, у кареты чиновника рессоры были получше, чем у доставившего меня сюда экипажа.

Отведя взгляд от своего спутника, я стал глядеть в окошко.

В Петербурге я не то, что бывал. Я здесь родился и вырос. Но сейчас едва узнавал места, по которым мы проезжали. И это при том, что карета катила по историческому центру города, где мало, что менялось в течение двадцатого и начала двадцать первого века.

Вдруг экипаж начал замедляться и остановился. Снаружи донеслись гневные крики возницы. Он требовал освободить дорогу.

— Не видишь, кто едет, болван⁈ — вопил он, как разъярённый медведь. — А ну, убирай! Не то враз в кутузку отправишься!

— Прошу прощения, ваше… высокопревосходительство, — проговорил я, вспомнив, как называл моего спутника Джунковский. — Я на секунду.

И, открыв дверь, высунулся наружу, чтобы оценить обстановку.

Перед кортежем поперёк улицы стояла гружёная металлическим ломом телега. Заднее колесо у неё было сломано, и три дюжих парня пытались сдвинуть её с места, но у них получалось только слегка раскачивать повозку.

Несколько прохожих остановились поглазеть, чем кончится дело. Судя по возрасту и форме, какие-то студенты или кадеты да три барышни лет двадцати с кружевными зонтиками от солнца. Одна из них крепко держала за руку малолетнего ребёнка в матросском костюмчике.

Остальные прохожие шли мимо, почти не обращая на инцидент внимания. Должно быть, такое на улицах случалось нередко.

Сутулый парень с длинными чёрными патлами отделился от стены ближайшего дома и направился к кортежу. Он мне не понравился: одет явно не по погоде. Зачем ему пальто, когда солнце жарит вовсю? Данный субъект выделялся на фоне всего остального, как бельмо на глазу.

Пока что он находился позади конвойных, так что те его не замечали.

Парень быстро сунул руку за пазуху и вытащил связку динамитных шашек. Такой можно не то что карету разнести, а всех в округе положить!

Надо действовать!

Выпрыгнув из кареты, я бросился ему навстречу. Краем сознания при этом отметил, что тело слушается куда лучше, чем сразу после «пробуждения».

Я промчался между всадниками, на ходу доставая из кобуры револьвер. Хоть бы заряжен!

Парень заметил меня, лицо его перекосилось, он быстро щёлкнул пальцами, затем — ещё раз, и вдруг на кончике указательного вспыхнул трепещущий язычок пламени. Дрожащей рукой сутулый попытался поджечь довольно короткий шнур, но его так трясло, что и огонёк, и динамит ходили из стороны в сторону, и встретиться им никак не удавалось.

Мой маневр не остался незамеченным конвойными. Проследив за мной, они увидели и бомбиста.

— Стоять! — раздался за спиной возглас.

Относился он не ко мне, конечно, а к сутулому.

Счёт шёл на секунды. В отличие от фильмов, в реальности потушить бикфордов шнур без воды практически невозможно. Двумя пальцами сжать, как фитилёк свечи, точно не получится.

Руки бомбиста ходили ходуном. Позади меня сухо защёлкали ружейные затворы.

Я понял, что добежать до парня не успею. Либо он подпалит шнур, либо меня подстрелят, когда окажусь слишком близко, на линии огня.

Вскинув револьвер, дважды нажал на спусковой крючок.

Бах! Бах!

Обе пули вошли террористу в грудь.

Он крутанулся вокруг оси, роняя динамит, опрокинулся назад и распростёрся на мостовой.

— Бомбисты!

— Убивают!

— Анархисты!

— Берегись!

Испуганные вопли неслись со всех сторон. Люди в панике разбегались кто куда.

К упавшему парню, обогнав меня, подбежали трое конвойных. Один присел возле него, пощупал пульс.

— Убит! — объявил он громко. — Наповал!

Обернувшись, я увидел высунувшегося из кареты директора. Он окинул улицу взглядом, подозвал одного из охранников и сказал:

— Уберите телегу. Этого — он ткнул в лежавшего на тротуаре террориста — доставить в морг жандармского отделения. Это по их части. И бомбу прихватите.

В это время я искал глазами парней, которые пытались сдвинуть загородившую дорогу телегу. Их как ветром сдуло. Но далеко удрать они не могли. Справа был переулок, а слева, метрах в двадцати, — ведущая во двор арка. Минимум один должен был инстинктивно нырнуть в неё, расценив как укрытие. Профи, конечно, так не поступил бы, ведь недолго оказаться в ловушке, но анархисты не спецы.

Я рванул к арке.

— Куда вы⁈ — раздался позади удивлённый голос Петра Николаевича.

Отвечать я, конечно, не стал. Вместо этого на бегу проверил, сколько осталось в барабане патронов. Оказалось, пушка на шесть камор. Два боеприпаса я потратил. Четырёх должно хватить.

Ворвавшись под арку, я помчался через неё и спустя пару секунд оказался в маленьком дворе-колодце. Из него вёл только один выход. Я помчался к нему. Перепрыгнул лужу и спустя мгновение оказался в другом дворе. Там я увидел одного из парней. Он карабкался по приставной лестнице, намереваясь перемахнуть через кирпичную кладку, перегородившую узкий проход между домом и флигелем.

— Стоять! — рявкнул я, не сбавляя скорости.

Обернувшись, парень заметил меня, попытался забраться выше, но нервы не выдержали: движения оказались слишком резкими и дёргаными, так что лестница зашаталась и поехала в сторону. Анархист спрыгнул с неё в последний момент, сунул руку за пазуху и выхватил револьвер.

Я выстрелил, не целясь. Просто для психологического эффекта. Убивать его было нельзя: нужно получить информацию.

Пригнувшись, парень рванул к распахнутой двери чёрного хода. Я пальнул ещё раз. От досок отлетели щепки. Анархист выронил оружие и скрылся на лестнице.

У него мог быть и нож, но вероятность, что парень станет ждать меня на пороге, равнялась нулю: слишком легко он испугался выстрелов.

Ворвавшись на лестницу для прислуги, я помчался вверх по ступенькам. Было слышно, как грохотал сапогами беглец.

На втором этаже я увидел вжавшегося в стену перепуганного мужичка с ведром воды в руке. На штанах расползалось мокрое пятно. Очевидно, анархист оттолкнул его, пробегая мимо.

— Ты чего это⁈ А⁈ — возмущённо крикнул мужик ему вслед. — Безобразишь⁈ Щас дворника позову!

Затем увидел меня. Скользнул взглядом по мундиру и обрадовался:

— Хватайте его, ваше благородие! Ишь, удумал: толкаться!

Площадка была такой узкой, что пришлось развернуться боком, чтобы протиснуться мимо него.

Я рванул дальше по ступенькам. Сердце колотилось, начиналась одышка. Новое тело подводило.

Проскочив площадку третьего этажа, я увидел убегавшего анархиста. Оглянувшись, он заметил меня и тут же нырнул в открытую дверь. Через несколько секунд я ворвался вслед за ним на огромную кухню. При виде револьвера три женщины в фартуках дружно завизжали и бросились врассыпную.

Из кухни вёл коридор. Больше анархисту деваться было некуда. Я помчался по узкому проходу. Впереди — поворот.

Едва я добрался до него, справа мелькнуло. Инстинктивно пригнувшись, я пролетел по инерции ещё пару шагов и развернулся, вскидывая револьвер.

Сразу стало ясно, что анархист прихватил где-то по пути чугунный совок для мусора и попытался огреть меня им из-за угла. Значит, уже пришёл в себя и начал соображать.

— Брось! — рявкнул я, держа его на мушке.

Парень ощерился и бросился на меня, замахиваясь импровизированным оружием.

Шагнув ему навстречу, я блокировал руку с совком и тут же врезал головой в нос. Раздался влажный хруст.

— А-а-а-а! — заорал анархист, попятившись.

Его физиономию заливала кровь. Схватив парня за запястье, я резко вывернул его, заставив пальцы разжаться. Совок с грохотом упал на пол.

— Сука-а-а-а! — взвыл анархист и попытался врезать мне левым кулаком.

Я подставил предплечье и нанёс стремительный удар коленом в пах.

Согнувшись, мой противник захрипел, а затем тоненько заскулил. Сунув револьвер в кобуру, я схватил анархиста обеими руками за одежду и швырнул через бедро на пол. Затем выкрутил ему руку назад, вынуждая перевернуться лицом вниз.

Раздались приглушённые ругательства. Мат вперемешку с феней. Надо же: не думал, что среди бомбистов встречались уголовники. Мне всегда казалось, что в ряды анархистов входили, в основном, разночинцы-интеллигенты. Мечтатели, которых фантазии о лучшей жизни завели не туда.

— Пусти, сука легавая! — прохрипел пленник, пытаясь брыкаться.

Я придавил ему руку коленом. Так, минута на размышления. Двое сбежали, значит, постараются предупредить остальных, что покушение сорвалось. Отправятся на штаб-квартиру. Когда поймут, что один не вернулся, будут менять точку сбора. Стало быть, времени на то, чтобы арестовывать, тащить пленника в жандармерию и там допрашивать, нет. Информацию нужно добыть быстро. Прямо сейчас. Хотя бы минимум — где скрываются остальные.

Из ближайшей комнаты выглянул мужчина с козлиной бородкой и в пенсне. В руках он держал раскрытую книгу и карандаш, которым, вероятно, делал в ней пометки.

— Прошу прощения! — пробормотал он, оторопело уставившись на меня и моего пленника. — Могу я узнать, что тут происходит⁈

— Задержание опасного преступника, — ответил я. — Позвольте ваш карандаш?

— Карандаш? — ещё больше удивился мужичок. — Эм-м… Да, конечно. Вот, извольте.

Выйдя в коридор, он сделал ко мне пару шагов и, опасливо косясь на сопевшего подо мной анархиста, протянул карандаш.

— У меня никакой запрещённой литературы не хранится! — сказал он поспешно. — Даю слово!

— Вам лучше вернуться в комнату, — посоветовал я.

Дважды просить не пришлось: мужичок поспешно скрылся за дверью.

— Где скрываются твои подельники? — задал я вопрос, наклонившись к пленнику.

— Пошёл ты! — прохрипел тот. — Руку сломаешь, гад! Пусти!

Бомбисты, вроде, товарищи идейные, просто так на сотрудничество не идут. Что ж, придётся «уговаривать».

Сунув острый конец карандаша пленнику в ухо, я начал постепенно вводить его, пока грифель не упёрся в барабанную перепонку.

Анархист заорал благим матом.

Я слегка щёлкнул указательным пальцем по торчавшему из уха тупому кончику. Коридор огласился жутким воплем.

— Адрес! — проговорил я спокойно, давая понять, что настроен продолжать, сколько потребуется.

На самом деле, не бывало случая, чтобы человек выдержал больше семи щелчков. Обычно сдаются уже на пятом.

— Сука-а-а-а! — взвыл пленник, суча ногами.

Я повторил манипуляцию с карандашом. Ещё один вопль, переходящий в завывания.

В дальнем конце коридора открылась дверь, из комнаты выглянула женщина лет пятидесяти.

— Ох, батюшки! — воскликнула она, мгновенно оценив ситуацию, и тут же скрылась.

— Адрес! — проговорил я и щёлкнул в третий раз. — Ну!

— Биржевой переулок! — заорал анархист. — На Васильевском!

— Точнее! — потребовал я.

— Скажу! Всё скажу, сука! Не трожь только!

— Я слушаю.

— Склады тама есть. Наш двенадцатый который.

— Сколько человек?

— Семь!

— Если врёшь…

— Не вру я! Сявкой буду!

Спустя десять минут я доставил пленника к месту покушения. Руки у него были связаны за спиной его же кушаком, из уха тянулась по щеке подсыхающая струйка крови. Из сломанного носа тоже текло.

— Принимайте, — сказал я конвойным. — И вот это, — протянул подобранный по дороге револьвер.

Пока меня не было, вокруг собрались любопытные. Было ясно, что опасность миновала, и народ подтягивался поглазеть.

— Кого это вы взяли? — спросил Пётр Николаевич, приподняв брови.

— Одного из тех, кто делал вид, что телегу толкает. Они заодно с бомбистом.

— Уверены? — директор окинул взглядом пленника. — Эк вы его, право…

— Он назвал место, где прячутся остальные члены группы. Ваше высокопревосходительство, действовать нужно быстро. Брать, пока не сбежали.

— Тут вы правы, — сразу согласился Пётр Николаевич. — Но этим ваш корпус и охранное отделение займутся. Покушение на государственное лицо — дело политическое. Пока вас не было, я распорядился караулить тело, — он указал на пару городовых, стоявших возле трупа. — Скоро за ним приедут. Один из конвойных умчался передавать приказание в жандармерию. Телегу мы сдвинули. Не такая уж она и тяжёлая оказалась. Так что да, притворялись бомбисты, спектакль разыгрывали. Однако хорошо же вас готовят, — добавил, внимательно глядя на меня, Пётр Николаевич. — Как вы метателя-то определили!

— Он выглядел и вёл себя странно, — ответил я, пожав плечами. — Было очевидно, что неспроста.

— Очевидно, значит? — директор покачал головой. — Что ж, молодец. Хвалю. Давненько не было у нас бомбистов. При нынешнем государе ни разу никого взорвать не пытались. К награде будете представлены. Как величать-то вас? — спросил вдруг он.

— Андрей Ильич, — повторил я то, как назвал меня жандарм со щёгольскими усиками. — Мамонтов.

— Пётр Николаевич Дурново, — представился директор. — Ваше участие во встрече с министрами отменяется. Сами понимаете — не до того. Отправляйтесь с докладом в корпус. Там захотят послушать, как нас с вами едва бомбой по тротуару не разметало. Все-таки, вы свидетель. Этого, — он указал глазами на пленника, — с собой прихватите. А мне дальше ехать придётся. Отложить никак нельзя. И так задержался.

Удивительной выдержки человек, надо отдать ему должное. Ладно я, подготовленный к экстремальным ситуациям оперативник. А от чиновника я такой спокойной реакции не ожидал.

Словно прочитав мои мысли, Пётр Николаевич вдруг усмехнулся.

— Да вам, кажется, успокаиваться и не нужно, — заметил он. — Что, не впервой? А выглядите молодо, как будто не успели ещё пообтесаться. Ну, да это у каждого по-своему происходит. Но со временем привыкаешь ко всему. Вода, как говорится, камень точит. Небось думаете, отчего я так невозмутим?

— Если честно — да, — ответил я.

— Эх, голубчик! — вздохнул мой собеседник. — Я ведь прежде директором почтового департамента был. Может, слыхали? Нет? Ну, вот мне там нервишки так закалило, что эти бомбы теперь для меня — тьфу!

И он решительно направился к карете.

До Фурштатской мы с анархистом доехали за четвертной. Всю дорогу он молчал, глядел в сторону и время от времени сплёвывал на дорогу кровь.

Что ж, кое-что стало проясняться. Я попал в тело какого-то Мамонтова, недавно сдавшего аттестацию на жандарма. Иначе говоря, из внешней разведки угодил в учреждение, ведавшее внутренней безопасностью.

Из головы никак не шёл огонёк, вспыхнувший на пальце убитого террориста.

Конечно, подобные фокусы в цирке не редки, но для них используется либо зажигалка, с помощью которой заранее наполняют газом плотно сжатый кулак, либо эфир борной кислоты.

В любом случае, террористу устраивать представление было ни к чему. Так как же он извлёк огонь буквально из ничего?

Прямо в холле, куда я втолкнул пленника, ко мне подскочил давешний молодой офицер с залихватскими усиками.

Бесцеремонно схватил за рукав и громко зашептал на ухо:

— Владимир Фёдорович в ярости! Не из-за вас, конечно. Вы, вроде как, герой у нас! Правда, что вам удалось самолично устранить бомбиста, когда он уже собирался динамит-то кидать?

— Он не успел его поджечь, — ответил я. — И вот этого примите. Это сообщник.

— Вы сами арестовали? — уставился на пленника прыщавый.

— Да. Его нужно в допросную, а мне — к его превосходительству. Срочно.

— Эх, жаль меня не послали с конвертом-то! — мечтательно вздохнул молоденький жандарм. — Это какую карьеру вы теперь сделать можете, Андрей Ильич! Самого Дурново не дали убить! Аж голова кругом! Ну, вы бегите к Владимиру Фёдоровичу, а я об этом позабочусь, — добавил он уже другим тоном, неприязненно глядя на арестованного. — Удачи! — шепнул он мне напоследок. — Коли повезло, так не прошляпьте.

О карьерном росте я сейчас не думал вовсе. Нужно было сообщить начальнику о случившемся и убедить немедленно отправить группу для захвата остальных террористов.

Когда спустя несколько секунд я вошёл в приёмную Джунковского, его адъютант вскочил и с возгласом «Наконец-то!» бросился к ведущей в кабинет начальника двери. Через мгновение он скрылся за ней, но спустя несколько секунд снова появился.

— Ждут, — проговорил он с той же интонацией, что и в прошлый мой визит. — Поторопитесь. Очень уж Владимир Фёдорович не в духе.

Ну, есть, отчего. Шутка ли — самого директора полицейского департамента едва не разметало по улице!

Я вошёл в кабинет.

Джунковский сидел в кресле, насупившись.

— Вот и вы! — проговорил он недовольно, едва я переступил порог. — Уже наслышан о вашем подвиге. Теперь извольте объяснить, как вышло, что вы оказались с его высокопревосходительством в карете, и всё прочее. Садитесь, — он указал на кресло, поставленное напротив стола под небольшим углом. — У меня из-за вас, господин Мамонтов, шея затекает.

Да, чем-то прежний обладатель моего нынешнего тела начальнику не угодил.

Опустившись в кресло, я чётко и кратко, но не упуская важных деталей, поведал о произошедшем. Джунковский ни разу меня не перебил, не задал ни единого вопроса. Только снимал пару раз пенсне и сосредоточенно протирал батистовым платочком, глядя в зелёное сукно на столе. Лишь когда я закончил, начальник медленно и задумчиво покачал головой.

— Что ж… — проговорил он, глядя на меня без прежней неприязни. — Молодец! Хвалю. Сработали на отлично. Как ни крути, а спасли его высокопревосходительство. Можно сказать, вырвали из костлявых рук смерти. Не уронили честь жандармерии. Хм-м… Ладно, всё это теперь в виде подробного рапорта мне на стол. Пока напишете, даст Бог, как раз остальных душегубов возьмём. Тёпленькими, так сказать. Правильно сделали, что сразу арестованного допросили. Сейчас каждая минута на счету. И так уже сколько времени потеряно. Хоть бы не упустить!

— Ваше превосходительство, разрешите участвовать в задержании.

Джунковский приподнял брови.

— Куда вам? Это дело для матёрых. А вы только под ногами путаться будете.

— Нужно же опыта набираться, Владимир Фёдорович. Очень прошу. Я ведь доказал, что могу быть полезен. А рапорт я после представлю. В лучшем виде.

Начальник нахмурился. Но колебался недолго.

— Хорошо, — кивнул он. — Поезжайте. Закалять молодежь, и правда, надобно. А у вас потенциал имеется. Только под пули нарочно не лезьте. Нечего лишний раз геройствовать, — добавил он строго. — Брать анархистов будут наши волкодавы, им под руку лучше не соваться.

— Всё понял, ваше превосходительство, — ответил я покладисто. — Благодарю.

Выехали на Васильевский остров через четверть часа. Десяток жандармов под началом рослого и бравого ротмистра, фамилию которого я услышал от одного из членов отряда — Усачёв. Ехали молча.

Добравшись до Волховского переулка, пересекавшегося с Биржевым, остановились и начали выгружаться.

К нам тут же подскочил мужичок, одетый рабочим. Оказалось — филёр. Видать, его отправили вперёд на разведку сразу, как только закончился мой разговор с Джунковским.

— Семён Бычков, — представился он Усачёву. — Засели бомбисты в двенадцатом складе, ваше благородие, как и было сказано. Я поспрашивал по соседним складам и выяснил, что наши товарищи революционеры сидят тихо, почти не выходят. Только иногда привозят какие-то тюки. Да пару раз видели, как вывозили мешки. На вид — не слишком тяжёлые. Это точно анархисты. Склады не так работают.

— Внутрь заглядывали? — спросил Усачёв.

— Окна забиты досками, так что никак нет, ваше благородие.

— Понятно, — кивнул ротмистр. — Значит, сколько человек на складе, точно не известно. Мы знаем, что семеро, но только со слов арестованного. Мог и приврать. Что ж, будем штурмовать. Действуем стандартно. Подходим с разных сторон. Чайкин, Федотов и Ропотов, блокируете чёрный ход. Вы покажете, где он, — это уже было адресовано филёру.

Тот с готовностью кивнул.

— Остальные, выбиваем дверь и врываемся на склад, — продолжил Усачёв. — Наша задача — ошеломить так, чтобы дёрнуться не смели! А главное — если у них там динамит, не запалили. Стрелять на поражение, не миндальничать. Всё ясно?

Смотреть на жандармов, собиравшихся лезть под пули без бронежилетов, касок и щитов, было просто больно. У них не имелось ни газовых гранат, ни свето-шумовых. Как они планировали навести суету, чтобы дезориентировать противника? Криками и пальбой в потолок? Если ворота окажутся закрыты, пока они их выломают, анархисты уже подготовятся к отпору или динамитные шашки запалят. Большие потери неизбежны, а ведь жандармы — цвет дворянства. Храбрецы, пренебрегшие предвзятым отношением общества к синим мундирам. И не ради личных амбиций, а ради безопасности и процветания Отечества. Истинные аристократы и патриоты.

— Господин ротмистр, позвольте внести предложение, — проговорил я тихо, когда Усачёв отошёл от остальных.

Командир отряда вперился в меня ледяным взглядом. Выдержал паузу в несколько секунд.

— Вам предлагаю быть наблюдателем, — проговорил он сухо. — Оставайтесь снаружи. Если кто прорвётся, стреляйте.

— У меня есть план, как проникнуть на склад с минимальным риском, — ответил я, твёрдо глядя ему в глаза. — В случае, если ворота будут заперты. А такое весьма вероятно.

Усачёв слегка скривился, но он умел держать себя в руках. К тому же, оба мы были дворянами. А это что-то да значит. Послать аристократа куда подальше можно только в одном случае: если собираешься с ним стреляться.

— Говорите, но быстро, — сказал Усачёв нетерпеливо. — Времени мало.

— Отлично это понимаю. Чтобы минимизировать потери личного состава, предлагаю вот что.

Спустя двадцать минут к воротам склада подкатила реквизированная у грузчиков телега. Трое рабочих спрыгнули с неё, потянулись и начали стаскивать на землю тяжёлые бочки с квасом, громко переругиваясь. Возница же направился прямо к воротам с грубо намалёванными на них единицей и двойкой. Дёрнул створки и, убедившись, что они заперты, принялся бесцеремонно барабанить по ним кулаком.

— Эй, кто там есть⁉ Отворяй!

Присовокупив смачное ругательство, я пнул дверь сапогом.

— Принимай товар! Некогда нам тута прохлаждаться!

С той стороны раздались шаги, лязгнул засов, и дверь приотворилась. Я увидел вперившиеся в меня карие глаза, покрытое щетиной худое лицо и картуз, из-под которого торчали чёрные вихры.

— Чего тебе? — неприязненно осведомился человек, сверля меня взглядом.

— Привезли товар ваш, — ответил я, сплюнув не землю. — Три бочки. Принимай! Нам тут прохлаждаться не досуг. Ещё в два склада наведаться надобно.

Мужик открыл дверь пошире и окинул взглядом переодетых жандармов, сгружавших вторую бочку.

— Это не наше, — сказал он. — Ошиблись вы. Проваливайте.

— А ну, паго-одь! — протянул я, вытаскивая из кармана потёртого жилета, одолженного у приказчика одного из складов, кипу мятых бумажек. — Как так⁈ Не могёт такого бысть! У меня завсегда всё чётко. Вот гляди сам, братец.

— Да на кой мне твои бумажки, фраер⁈ — вскипел, теряя терпение, мужик. — Сказано тебе: не наше это!

— Да вот же ясно написано! — запальчиво воскликнул я, суя ему под нос листки. — Двенадцатый нумер!

Мужик, наконец, опустил глаза на ворох макулатуры, пытаясь разобрать, что там написано.

Мне только это и было нужно.

Выпустив бумажки, я ухватил его за грудки, рванул на себя и вытащил наружу.

— Ах ты лярва! — выдохнул он, теряя равновесие.

В руке у анархиста был револьвер, который он до этого момента прятал за спиной. Курок взведён.

Я ударил одолженным мясницким ножом в печень, оттолкнул противника вправо и ворвался на склад, вытаскивая из-за пояса револьвер.

Просил меня Джунковский не лезть, да и Усачёв настаивал, чтобы я только выволок анархиста на свет Божий, но в данном случае каждая секунда была на счету. Если внутри есть динамит, действовать следует решительно и, как говорили в девятнадцатом веке, без фанаберий.

Я бежал по дощатому полу, а за мной уже ворвались выдававшие себя за грузчиков жандармы.

Впереди показался мужской силуэт. Анархист был вооружён. Я метнулся в сторону, скрывшись за башней из ящиков. Грянул выстрел. Высунувшись, я поймал противника на мушку и нажал на спусковой крючок.

Террорист крутанулся волчком и упал на колено. Вскинул руку и пальнул ещё раз.

Загавкали револьверы жандармов.

Две пули угодили анархисту в грудь, одна — в живот. Он рухнул лицом вниз и замер.

Выскочив из-за ящиков, я помчался вперёд, перескочил через убитого и увидел стоявшего на колене террориста. В руках у него было охотничье ружьё.

Я упал на пол одновременно с грянувшим выстрелом. Позади меня дробь ударила в доски, во все стороны брызнули щепки.

Анархист ругнулся по фене и опустил ствол, целясь в меня. Пришлось всадить пулю ему в живот. Охнув, он повалился на спину, выпустив оружие из рук. Со стоном покатился по полу, зажимая рану ладонями.

— Ой, божечки! Убили!

Вскочив, я подбежал к нему, носком сапога отбросил ружьё подальше.

В это время за ящиками забухали выстрелы. Там тоже началась перестрелка.

Пригнувшись, я направился к узкому проходу между рядами ящиков. Прокравшись по нему, осторожно выглянул из-за угла. Справа никого, а слева за бочками засели трое анархистов. Двое с револьверами, и один — с обрезом. Ну, хоть не с динамитом.

На моих глазах один высунулся и несколько раз подряд пальнул поверх бочек. Раздался возглас. Похоже, кого-то из жандармов ранили. В тот же миг в анархиста с треском ударила молния, и он рухнул, всплеснув руками. Револьвер выпал у него из руки, противно запахло палёным.

Показалось мне, что ли⁈ Откуда взялась молния⁈

— Обухов, куда бьёте⁈ — раздался гневный возглас Усачёва. — Отставить ваши фокусы! Здесь динамит может быть! Все разом взлетим!

— Виноват, господин ротмистр! — донеслось с другой стороны. — Подумал, не в бочках же они бомбы хранят!

— Всё равно! — гаркнул Усачёв — Не сметь рисковать!

Снова затрещали выстрелы.

— Врёшь, не возьмёшь! — завопил террорист с обрезом и приподнялся, чтобы пальнуть.

Вытянув руку, я выстрелил ему в спину. Попал промеж лопаток. Анархист опрокинулся навзничь, протяжно застонал.

Последний из сидевших в укрытии мгновенно повернулся и выпустил по мне три пули подряд.

Я, конечно, укрылся за ящиками. Раздались сухие щелчки. У террориста кончились патроны!

Значит, пора действовать! Лишь бы свои не подстрелили.

Я уже собирался выскочить из укрытия и атаковать анархиста, когда он сам появился передо мной с узким ножом в руке.

— Порежу на ремни, падла! — прошипел он и, пригнувшись, ринулся в бой.

Выйти из ножевого боя невредимым практически невозможно. Даже зная все приёмы и пройдя через десятки тренировок. Так что испытывать судьбу я не стал. Пальнул нападавшему в живот. Ойкнув, анархист согнулся, застыл на месте, а затем повалился на колени.

— Гнида! — сдавленно выдохнул он.

— Бросай нож! — велел я.

— Не стреляй, вашблаародие! — простонал террорист, а затем завалился на бок и замер.

Откинув ногой выпавший из руки нож, я прислушался.

Если арестованный не соврал, и на складе засели семь человек, то должен остаться ещё один.

Слева гавкали выстрелы. Похоже, он там. Вернувшись по узкому проходу между ящиками, я выглянул, чтобы оценить ситуацию.

Анархист засел за сложенными друг на друга тюками. Они служили ему отличным укрытием. Оттуда он и вёл стрельбу. И кажется, дефицита в патронах не имел. По нему палили, но безрезультатно. Из проделанных в мешках пулями дырок струйками сыпалась гречка.

Я двинулся в обход. Заметив ведшую на второй ярус склада деревянную лестницу, сразу понял, что это мой шанс. Начал подниматься, не спуская глаз с тюков. Голова анархиста то и дело появлялась над ними, но тут же исчезала.

Нужно подняться повыше.

Преодолев ещё несколько перекладин, я, наконец, увидел засевшего за тюками террориста. Он как раз перезаряжал револьвер. Поставил барабан на место и явно собирался высунуться, чтобы произвести выстрел.

Прицелившись, я нажал на спусковой крючок. Пуля вошла в мешок справа от анархиста. Чёрт! Проклятые старые пушки!

Разумеется, террорист меня заметил. Вскинув руку, пальнул дважды. Обе пули пошли мимо. Ну, хоть не у одного меня дерьмовое оружие.

Помнится, я читал, что револьверы Кольта стали популярны лишь потому, что давали меньше осечек, чем другие.

Я выстрелил в ответ и попал террористу в плечо. Тот вскрикнул и на карачках пополз вдоль тюков.

Патроны у меня закончились, так что я забрался на второй ярус, откуда открывался отличный вид на перемещения анархиста, переломил револьвер и принялся вставлять патроны в барабан.

Террорист сообразил сделать то же самое чуть позже. Привалившись к стене, он начал совать боеприпасы в каморы. Но у меня уже было преимущество. Взяв его на мушку, я нажал на спусковой крючок.

Пуля вошла анархисту в лицо. Дёрнувшись, он выронил оружие и застыл, свесив голову.

На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь стонами раненых. В воздухе плыли сизые клубы порохового дыма. А затем раздался голос Усачёва:

— Бросай оружие и выходи с поднятыми руками!

— Некому, господин ротмистр! — крикнул я. — Всех положили!

— Обыскать всё! — гаркнул Усачёв.

По складу рассыпались жандармы. Я спустился по лестнице и едва не столкнулся с ротмистром.

— Своевольничаете, господин Мамонтов? — неприязненно проговорил он. — В герои рвётесь?

— Всего лишь хотел сохранить жизни своих, — ответил я. — Пришлось действовать по обстановке.

Усачёв покачал головой.

— Извольте оставаться здесь.

— Как прикажете.

Мне уже было ясно, что на складе больше никого нет.

Спустя несколько минут жандармы обшарили помещение и больше никого не нашли. Два террориста оказались живы, хоть и тяжело ранены.

— Динамит? — коротко спросил Усачёв подошедшего с рапортом жандарма.

— Никак нет.

— А что в ящиках?

— Ещё не смотрели.

— Так посмотрите!

Жандармы нашли ломы и принялись с треском срывать крышки.

— Эт-то что за ерунда⁈ — проговорил ротмистр, переходя от одного к другому.

Я тоже заглянул. Внутри лежало какое-то барахло: меха, канделябры, столовые приборы и так далее.

— Что это значит? — грозно нахмурился Усачёв. — Где уцелевшие?

Допрос был проведён быстро. Подстреленные не упирались, отвечали на все вопросы и молили доставить их в больницу. При этом щедро уснащали речь феней.

— Это не анархисты, — мрачно подвёл итог Усачёв. — И здесь только награбленное. Мы накрыли не боевой отряд, а уголовников! Как это понимать⁈ — обратился он ко мне, развернувшись на каблуках. — По вашей ведь наводке действовали!

Судя по всему, он был прав.

— Не знаю, — честно ответил я. — Адрес назвал один из тех, кто был с бомбистом. Нужно провести более тщательный допрос.

— У меня один убитый и трое раненых, — сверля меня взглядом, процедил Усачёв. — И всё из-за шайки налетчиков! Вам придётся объясняться!

В этом я не сомневался.

А ещё — очень хотелось узнать, как один из жандармов «ударил» террориста молнией. Но спрашивать об этом ротмистра я не стал. Лучше сам разберусь.

Писать отчёт о случившемся пришлось пером. Хорошо хоть не гусиным, а стальным. Но дело это было для меня непривычное, так что за отведённые полчаса я едва справился. Буквы скакали вверх и вниз, вкривь и вкось, да ещё и клякс наставил повсюду. Когда вручал рапорт секретарю Джунковского, тот, взглянув на листок, поднял на меня полный удивления взгляд. Видать, подавать такими каракулями писаный отчёт начальству было не принято.

— Нервы, — кратко объяснил я. — Руки дрожат.

Адъютант понимающе кивнул. И понёс бумажку Джунковскому.

Я остался в приёмной дожидаться, когда меня вызовут. Прошло минут двадцать, прежде чем дверь открылась, и показалась рыжая голова начальника жандармского корпуса.

— Идите-ка сюда, Андрей Ильич! — поманил он меня пальцем.

Как только я оказался в кабинете, Джунковский указал на кресло для посетителей, а сам степенно обошёл массивный письменный стол и расположился напротив.

— Ознакомился я с вашим рапортом, — проговорил он. — Изложено ясно и по делу. Конечно, досадно, что взяли мы не анархистов, а обычных уголовников. Но на вас вины не вижу. Вы действовали соответственно обстоятельствам. Как показали допросы выживших во время облавы и арестованного при покушении на директора Дурново, некий Слепень нанял взятого вами Арсения Викторовича Кудряшова по кличке Бритва для ограбления кареты. Про бомбу он вообще не знал. Иначе говоря, развели его наши анархисты. Задействовали вслепую. Он, болван, думал, что инкассаторский фургон брать будут. Наняли его вместе с телегой. Вероятно, для того он им и понадобился. Действовал Бритва втихаря от своей банды, которую вам и сдал, решив, что вы от него требуете место, где подельники малину устроили. Так схрон награбленного называется. В общем, неувязочка вышла. Не за тем вы погнались. Но то не ваша вина, ясное дело.

Теперь стало понятно, почему сбежавшие анархисты не предупредили бандитов о возможной облаве. Они просто не были с ними связаны. А поскольку Бритва не уведомил подельников о своей халтуре на стороне, то те из-за его отсутствия не переполошились. Как я уже говорил, всегда нужно быть готовым к тому, что вмешается хаос.

— Теперь что касается приписки вашей, — Джунковский постучал согнутым указательным пальцем по лежавшим перед ним листкам с моими каракулями. — Вы изволите критиковать методы штурма, насколько я понял.

— Не критиковать, ваше превосходительство, — сказал я. — Всего лишь вношу предложение. Больно видеть, как лучшие сыны Отечества гибнут под пулями всякой мрази. Вот и изложил некоторые соображения.

— Мда-а, — протянул Джунковский. — Тут вы правы. Один убитый и трое раненых — многовато. И это при том, что вы лично укокошили большую часть бандитов. Я уж молчу про отличную идею выдать себя за грузчиков. Так бы, наверное, ещё больше народу положили, — он сделал новую паузу, испытующе глядя на меня. — Так полагаете, щиты, осветительные гранаты и дымовые шашки позволят дезориентировать противника лучше криков и пальбы в воздух?

— Убеждён, ваше превосходительство. Насколько я знаю, таковые снаряды уже изобретены.

Имел я в виду, конечно, световую гранату Боксера и дымовую шашку Роберта Йеля, запатентованные ещё в середине девятнадцатого века.

— Изобретены, — согласился Джунковский. — Используются в армии и на флоте. Только нам в голову не приходило их задействовать при штурме в городских условиях. Ну, а щиты сделать дело нехитрое. Должен сказать, идеи у вас любопытные. И насчёт тактики штурма — тоже. Пожалуй, отдам приказ подготовить всё это и отработать. Почему нет? В конце концов, личный состав нужно беречь. Не так уж много дворян жаждут вступить в ряды жандармского корпуса. Тем более, нужно сохранять тех, кто понимает важность противостоять внутренним врагам Отечества. Так что не пропадут ваши идеи, не волнуйтесь. А сейчас ступайте домой. Вам нужно отдохнуть. Завтра со свежими силами приступите к службе. Людей для расследования инцидента хватает. Вы и так уже сделали много.

Когда я вышел из кабинета Джунковского, меня поджидал прыщавый жандарм, чьего имени я так и не узнал.

— Ну, как прошло? — спросил он. — Сильно распекали?

— Вообще, больше хвалили, — ответил я.

— Похоже, оценил вас Владимир Фёдорович. Наконец-то. Поздравляю!

Я решил воспользоваться моментом.

— Можете объяснить, почему его превосходительство ко мне неприязненны?

Молодой человек мгновенно смутился. Отвёл глаза.

— Да вы ведь и сами знаете, — сказал он нехотя.

— Не вполне понимаю. Буду благодарен, если просветите.

— Мне, право, неловко…

— И всё же — ответьте. Вы ведь сами на это намекнули.

— Прошу простить, не хотел вас задевать.

— Так скажите же, в чём дело.

— Кхм… Вы ведь, господин Мамонтов, хоть и потомственный дворянин, но только потому что отец ваш выслужил сию привилегию. Для меня это значения не имеет! — краснея, поспешно добавил парень. — Но Владимир Фёдорович к таким вещам предубеждён. Старой закалки человек.

— Понятно. Премного благодарен за разъяснение.

Ну, хоть одна загадка разрешилась.

— Честь имею, — смущённо пробормотал офицер и направился к своему столу.

Я же, следуя приказу начальства, вышел на улицу.

Легко сказать — поезжайте домой.

Чтоб я знал, где живу!

Впрочем, выяснить это оказалось нетрудно. В кармане обнаружился счёт за свечи из какой-то лавки, и на нём стоял адрес дома, явно расположенного неподалёку. Видимо, квартиры офицерам предоставляло жандармское управление. Так что ехать никуда было не нужно.

Здание я отыскал за пару минут. Располагалось оно во дворе за тем, где я только что находился. Внизу сидел дежурный в синей форме, который поприветствовал меня, как старого знакомого.

Выделенная мне квартирка располагалась на последнем этаже. Ключ от замка обнаружился в кармане вместе со счётом, так что внутрь я попал без проблем.

Остановился на пороге, окидывая взглядом свои владения.

Помещение выглядело не слишком обжитым. Видать, его выделили Мамонтову недавно, аккурат после того, как он сдал экзамен.

Вещей почти не было, так что хватило двадцати минут, чтобы обыскать всё. Особенно меня интересовали письма, счета и фотографии.

И вот тут открылось кое-что любопытное.

Информации я почерпнул немного. Мать Андрея Ильича отправилась на тот свет при родах, так что он её никогда не видел. Осталась у него старшая сестра Евдокия, вышедшая в прошлом году замуж за негоцианта. Только с ней прежний обладатель моего тела и вёл переписку, из которой мне удалось также узнать, что Андрей Ильич происходил из дворянского рода (ну, это не новость: усатый меня просветил, да и сам я знал, что в жандармерии и имперской полиции служили исключительно аристократы). Отец его разорился, вложив состояние в прогоревшие морские концессии, был вынужден заложить дом и помер два года назад от инсульта, который в письмах сестра Мамонтова именовала «апоплексией». В финансовом крахе Евдокия винила и, можно даже сказать, прямо обвиняла председателя «Санкт-Петербургского международного акционерного банка» Даниила Яковлевича Ланского. По её словам, тогда пострадало много доверчивых вкладчиков, дело было громкое, широко освещалось в газетах, но суд признал банк ни в чём не виноватым.

Интересно, пошатнулась ли репутация данного заведения в результате скандала. Насколько я понял, дело было долгое, мутное, и, похоже, председатель знал, что концессии кончатся провалом, но всё равно активно продавал их всем желающим. Ещё и убеждал, что вложение окупится многократно и в ближайшее время.

А-я-я-й, господин Ланской. Нехорошо. Надо будет узнать об этом инциденте побольше. Может, ещё не поздно что-то предпринять. На суды, видимо, рассчитывать уже смысла нет, но имеются ведь и иные способы восстановить справедливость.

Последнее письмо доставили вчера. В нём Евдокия сообщала, что собирается приехать с мужем в столицу на царские дни и выражала надежду свидеться.

Сложив письма в стопку, я вновь перевязал их синей ленточкой и убрал назад в ящик секретера.

Судя по оплаченным счетам, жалование Мамонтов получал исправно и не транжирил. Даже откладывал: в другом ящичке, запертом на маленький ключ, сыскавшийся на одном кольце с отпиравшим входную дверь, лежало девять рублей ассигнациями и немного мелочи. Ну, к здешним ценам ещё придётся привыкнуть. На всякий случай я взял из «кассы» деньги и сунул в карман. Много это или мало, пока было непонятно, а остаться на улице без средств не хотелось.

Хоть меня и отправили отдохнуть, нервы у меня были в полном порядке. Да, я едва не погиб второй раз кряду. Но всё обошлось, и думать об этом было незачем. Что осталось в прошлом, то уже не вернётся. Надо думать о будущем.

Сев на жалобно скрипнувшую кровать, я так и поступил.

Вот только не очень-то думалось. Перспективы были весьма туманны, а с ближайшими делами всё и так ясно: будет вестись расследование покушения на директора полицейского департамента, и поскольку дело политическое, займётся им жандармский корпус. И мне, вероятно, придётся принимать участие.

Нет, я не был против. Наоборот. Безопасность страны складывается из многих факторов, и борьба с внутренними врагами среди них далеко не последний. Тем более, когда они швыряют бомбы в людных местах.

Если прежняя моя служба была связана с борьбой против чужих порядков, то деятельность жандармерии заключается в противостоянии хаосу. Потому что у господ революционеров (ну, или товарищей) никакого плана на будущее нет. Им бы только до основанья всё разрушить. А потом пусть новый мир строит, кто угодно. Кому не лень возиться, так сказать. Они, мол, почву подготовили, а дальше их не касается, какое там справедливое общество вырастет на обломках. Иначе говоря, сеют они только хаос и вселяют в обывателей страх. Потому и зовутся террористами, собственно.

Продолжая размышлять, я улёгся на кровать поверх одеяла, заложив руки за голову и глядя в потолок.

И не заметил, как уснул.

Зато пробуждение моё было знаменательным!

В хлипкую дверь барабанили так, словно хотели её вынести. Я вскочил на кровати, спустил ноги на пол.

— Андрей Ильич! Я знаю, что вы здесь, мне дежурный доложил! Вставайте, коли спите! Его превосходительство к себе требует сей же час!

Пришлось гаркнуть, чтобы прекратить этот бедлам.

— Слышу я! Хорош стучать-то!

Сотрясавшие дверь удары мигом прекратились.

— Андрей Ильич, немедленно вас к себе требуют! — уже тише, но по-прежнему настойчиво проговорил в дверную щель прыщавый жандарм, которого я узнал по голосу. — И господин директор полицейского департамента прибыл! Заперлись с Владимиром Фёдоровичем в кабинете и только вас ждут!

— Сейчас буду, — отозвался я, вставая. — Через минуту.

— Мне без вас велено не возвращаться.

— Тогда ждите.

Умыться и побриться я не успевал, но опустошить мочевой пузырь было необходимо. А вот без завтрака, видимо, придётся обойтись. Что ж, не привыкать.

Сполоснув лицо водой, через две минуты я сдвинул щеколду и вышел в коридор, где меня дожидался переминавшийся с ноги на ногу жандарм.

— Наконец-то! — воскликнул он, всплеснув руками. — Идёмте же скорее!

По пути в управление я поднял к глазам правое запястье, ничего там не обнаружил и вспомнил, что часы у меня в кармане. Вытащив их, откинул крышку и проверил время.

Тридцать семь минут десятого. Не знаю уж, проспал я или нет, но директор полиции прикатил что-то очень рано. Да и вообще странно, что он сам приехал, а не вызвал Джунковского к себе на Фонтанку.

Так или иначе, не прошло и трёх минут с тех пор, как я вышел из дома, а я уже был в приёмной. Адъютант придирчиво окинул меня взглядом прежде чем впустить в кабинет, достал щёточку, бесцеремонно прошёлся по моему мундиру, сметая воображаемую пыль, вздохнул и лишь после этого отворил дверь.

— Прошу!

Войдя в кабинет, я увидел за столом начальника корпуса и сидевшего перед окном на кожаном диване директора полиции.

— По вашему приказанию прибыл, — проговорил я, изобразив нечто похожее на фрунт.

— Садитесь, Андрей Ильич, — благосклонно проговорил Джунковский, указав на кресло. — Отдохнули? Пришли в себя?

— Так точно, — я решил придерживаться легенды, по которой являлся младшим офицером, которому вдруг повезло спасти большое начальство. — Полностью готов к службе.

— Золотые слова, — одобрил Джунковский. — Видите, какие у нас сотрудники? — обратился он к директору. — Кремень! Обухом не перешибёшь! И это только младший состав, без году неделя как господин Мамонтов сдал аттестацию.

— В профессионализме ваших людей я нисколько не сомневаюсь, — проговорил Дурново. — Давайте к делу, Владимир Фёдорович. Вводите своего сотрудника в курс. Рассусоливать некогда, надо по горячим следам расследовать.

— Да-да, — кивнул Джунковский и привычным движением руки расправил торчащие в стороны рыжие бакенбарды, придав им ещё более воинственный вид. — Видите ли, господин Мамонтов, Пётр Николаевич считает, что вы как никто другой подходите на роль агента, с помощью которого мы планируем выйти на группу бомбистов.

— Совершенно верно, — подал голос Дурново. — Вы отлично подготовлены, в чём я имел возможность вчера убедиться лично, мгновенно ориентируетесь в экстремальных ситуациях, обладаете прекрасной реакцией, решительны и наблюдательны. Кроме того, вы из дворян, а значит, верны идеалам монархии. Да и отбор в ваш корпус строжайший. Должности получают только самые достойные кандидаты, готовые стоять на страже безопасности России несмотря на презрительное отношение общества к синим мундирам. Так что самопожертвование, можно сказать, заложено в каждом сотруднике изначально. Плюс вы пока не особо успели засветиться в жандармерии, — добавил Дурново более буднично. — Владимир Фёдорович со мной не согласен, он считает, что тут нужен более опытный сотрудник. Но мне думается, что как раз его-то террористы сразу и почуют. А вот вы, господин Мамонтов, на засланного агента нисколько не похожи. Ну, и главное — вы молоды и красивы.

— Почему это главное, ваше высокопревосходительство? — спросил я, когда он замолчал.

Дурново усмехнулся.

— Объясните, господин Джунковский.

Начальник жандармов придвинул к себе исписанный листок, поглядел на него, словно сверяясь, и отложил.

— Убитый вами террорист оказался бывшим студентом Дмитрием Яропольским, отчисленным в прошлом году из университета за неуспеваемость и крамолу. Вскрытие показало, что он был одарённым первого ранга. Почти бездарь. Стихия огня. Пока вы предавались залуженному отдыху, нам с помощью Охранного отделения удалось установить, что Яропольский посещал ряд домов и кружков. При нём среди прочих вещей был обнаружен носовой платок, надушенный «Флёр де Афроди». Это редкие и весьма дорогие женские духи, доставляемые из Парижа. Вероятно, убитый прихватил платок с собой как нечто особенно дорогое сердцу. Возможно, это даже подарок на удачу. Так что сотрудники Охранки обошли все парфюмерные лавки и установили особ, приобретающих данный аромат. Связав имена с местами, которые посещал Яропольский, удалось по совпадению выявить его предположительный контакт. Не так уж и умны господа террористы, как им кажется. Стоит вкрасться в их холодный расчёт чувству, как вся конспирация рушится к чертям. А без чувства идти убивать или умереть невозможно, так что проколы у них случаются регулярно. Словом, нам повезло, что сентиментальный Яропольский прихватил подарок своей возлюбленной.

— И кто она? — спросил я.

В голове засели и крутились слова про стихию огня и одарённость. Очень уж они выбивались из всего остального, вполне понятного.

— Анна Лебедева, — ответил Джунковский. — Как ни странно, не дама полусвета и не разночинка, а из дворян. Княжна. Только очень опроститься желает и строит из себя эмансипе. Голубая кровь, а туда же — либеральничает и в революционерки лезет, — начальник осуждающе покачал головой. — Неодарённая либо незарегистрированная. Она у нас на примете уже третий год. Правда, ничего серьёзного за ней не числится. Так, болтовня. Сотрясание воздуха в кругу своих. Рассуждения о судьбе России да чтение запрещённых книг. Мы её приберегали на случай, если что серьёзное всплывёт — и вот, похоже, дождались.

— То есть, к ней был приставлен агент, — проговорил я утвердительно.

— Само собой. Штатный сотрудник Третьего отделения, очень опытный, из бывших филёров. Мы за всеми следим. Мало ли что. Кружок у Лебедевой литературный, но мы-то знаем, что там читают и обсуждают. Так что, конечно, внедрённый агент ведёт эту компанию почти с самого начала. Правда, Яропольский у него никаких особых подозрений не вызывал. Сох по Лебедевой, но он там не один такой. Роковая особа местного пошиба.

— Вы хотите, чтобы я с ней познакомился?

— Именно, Андрей Ильич. И выведали у неё про Яропольского и бомбистов. Мы бы её взяли и допросили, но, во-первых, княжна как никак, а, во-вторых, вдруг она знает не так уж и много, а крупную рыбу спугнём. Залягут наши террористы на дно, и поминай, как звали. А нам никак нельзя их упустить. Шутка ли — самого директора полиции укокошить пытались!

— Это не личная вендетта, — вставил Дурново. — Но едва ли Яропольский действовал в одиночку. Если мы имеем дело с группой террористов, то они продолжат свою деятельность. И кто знает, кого назначат следующей жертвой. Близятся царские дни, государь непременно будет на празднике, и нам нельзя допустить нового инцидента. Уговорить же Его Величество отказаться от уличного шествия не удастся. Он ни за что не покажет страха перед террористами. Особенно в виду того, что его батюшку убили первомартовцы.

— Что скажете, Андрей Ильич? — спросил меня Джунковский, сверля голубыми глазами. — Потянете?

— Постараюсь, — ответил я, чтобы не выглядеть самоуверенным.

В конце концов, для этих двоих я всего лишь неопытный юнец, выбранный для дела только из-за внешности и потому что в жандармерии недавно. Роль мне отводилась, на первый взгляд, несложная. Государственные мужи полагали, что уж с ней я справлюсь. Плюс директор оценил мою способность мгновенно ориентироваться в экстремальной ситуации.

И всё же, это было странно. Как и то, что Дурово лично приехал в жандармерию, чтобы настоять на моей кандидатуре. Возможно, дело в сложных отношениях между ним и начальником жандармерии? Один давал другому понять, кто главнее?

— Вот и славно! — воскликнул Джунковский, но, кажется, не слишком искренне. — Слова истинного патриота. Значит, решено: сегодня же сотрудник Охранки вас с Лебедевой и познакомит. Зайдите к портному, пусть подберёт для вас вечерний костюм по размеру. Легенду вам подготовим быстро. Успеете выучить. Тут главное в роль войти.

Дурново поднялся.

— Раз этот вопрос мы решили, не стану отвлекать, — проговорил он. — Докладывать о ходе операции лично мне.

— Я провожу, — сказал Джунковский, вставая.

— Не нужно, — отмахнулся директор полиции. — Найду выход. Всего доброго, господа.

И он вышел размашистым шагом, оставив меня с Джунковским.

Тот медленно откинулся на спинку кресла.

— Мда-а… — протянул он, глядя на меня. — Вижу, вы, Мамонтов, довольны. Зря! Не готовы вы и почти наверняка всё завалите. А виновато будет управление, — он скорбно вздохнул. — Всё пошло наперекосяк с тех пор, как нас присоединили к департаменту полиции. Оно, конечно, времена спокойные нынче. Вернее, были до вчерашнего дня. Но лучше бы мы оставались сами по себе. Господин директор крайне впечатлился вашими хладнокровием и решительностью. Но он в нашем деле не разбирается. Всё-таки, уголовный сыск и политический — вещи разные. Как я уже сказал, тут потребен человек опытный. Не вы. Ладно! — он вдруг хлопнул по столу ладонью. — Приказ есть приказ, так и мусолить нечего. Ступайте, Андрей Ильич, к портному, а затем сюда возвращайтесь. Выдам вам легенду. Времени до вечера мало, так что терять нельзя ни минуты. Если повезёт — схватим наших бомбистов через день-другой.

Ясно было, что только на везение мой собеседник и рассчитывает. И я его отлично понимал. Вот только для меня отведённая роль не так сложна, как думает господин Джунковский.

Главное — произвести нужное впечатление. Потому что женщины второго шанса не дают. Тут либо пан, либо пропал!

Джунковский расправил рыжие бакенбарды, сделал глоток чаю из большой фарфоровой кружки и продолжил:

— Наш русский либерал, он ведь сам не знает, чего больше хочет — демократии или лососинки. Да и делать ничего не желает. Только и горазд, что языком чесать — власть поносить и о всеобщем равенстве рассуждать. И каждый из-за этого считает себя умнее других, нос задирает, как будто невесть что для России сделал! — начальник хлебнул ещё чаю, поморщился и брезгливо отставил кружку. — Чёрт, остыл! Это они при батюшке Александра Александровича головы-то подняли, повылезали из-под камней, змеюки да мокрицы! Очень уж прежний царь добр был, в либерализм ударился, всё хотел у нас, как в Европе, устроить. Вот только у России свой путь, особый. Господом-Богом назначенный и благословенный, — Джунковский сокрушённо покачал головой. — Мда-а-а… Хотел царь как лучше, а заместо благодарности получил бомбу. Ну, да, к счастью, сын его не таков. Нынешний государь понимает: нельзя народу волю давать! Он от этого враз дуреет и начинает дикости творить. Его в узде держать надобно, и покрепче. А оппозицию всю эту, кто громче всех орёт, — к ногтю! Вы, может, по молодости лет думаете: это всего лишь болтуны, они не опасны. Ошибаетесь! Вот такие красноречивые и сбивают идеалистов с пути. А из тех революционеры получаются. И они уже не разговоры разговаривают, а бомбы делают. И при этом благородными рыцарями себя мнят, спасителями Отечества. Хотя, как по мне, кто считает, что можно пожертвовать дюжиной случайных прохожих, потому что, мол, и сотня жизней стоит высоких целей (хоть никакие они не высокие), кто начинает взвешивать, сколько смертей стоят его идеалы, тот благородным быть не может. А оправдываться, что иногда и руки замарать кровью не грех, потому что больше некому, — низко! В Сибирь их нужно, на каторгу! Зачинщиков же перевешать, чтоб остальным неповадно было. Так, глядишь, и воцарится мир в России. А как порядок настанет, то можно и послабления дать. Поглядеть, что будет. Но это когда ещё случится! — Джунковский рассеянно потрогал указательным пальцем крышку чернильницы, затем — кончик торчавшего из бронзового стакана пера. — Мы же на острие копья, на передовой, если угодно! Не даём плотине прорваться и затопить империю чужеродным, разрушительным для нас дерьмом. Уж простите за крепкое словцо!

Я слушал рассуждения начальника в течение последних минут — с тех пор, как вернулся от портного, забавного старика с крашеными в жгуче-черный цвет усами. Они были навощены так густо, что казались приклеенными к верхней губе.

Портной, который именовался на привинченной к двери табличке костюмером, крутился вокруг меня с сантиметром, хмыкал, цокал и всё время говорил.

— Прекрасная у вас фигура, ваше благородие, чисто античная скульптура! Плечи широкие, талия тонкая. В наше время нечасто такое встретишь. Всё больше тощие, как жерди, или, наоборот — с животами. Иногда — не поверите — приходится самому решать, где делать талию. А шить на такую основу, как ваша, — сплошное удовольствие.

Он примерил на меня пару костюмов и отпустил, пообещав за час всё ушить в лучшем виде. Пока он суетился вокруг меня с сантиметром и булавками, я, наконец, себя рассмотрел.

«Основа», как выразился старик, была ничего такая. На вид — лет двадцать, сто восемьдесят сантиметров ростом, чёрные, слегка вьющиеся волосы, твёрдая линия подбородка, серые глаза, прямой нос. Хорошее лицо для агента — симпатичное, но не приковывающее внимание. С таким при желании легко оставаться незаметным. А если нужно, то можно и за красавца сойти. Но это в моей работе редко требуется.

Всё это пронеслось в моём мозгу, пока я глядел в зеркало. В мозгу, привыкшем анализировать данные на предмет полезности для работы.

Но при этом нахлынули эмоции. Давно уже я не испытывал ничего подобного. Я трогал кончиками пальцев губы, нос, скулы — и ничто не ощущалось своим, родным. Как будто в зеркале был другой человек, лишь повторявший мои движения.

Я постарался отогнать эти недавние воспоминания. Они причиняли дискомфорт. Стал думать о том, что говорил Джунковский.

Насчёт террористов я с ним был согласен. Таким душегубам прощения нет. Про держать народ в узде — начальник, пожалуй, перегнул. Вполне достаточно следить за исполнением законности. Для чего и нужны полиция с судами.

Что же касается либералов, то оппозиция обычно делится на две части: тех, кому платят вражеские спецслужбы (если они этого не делают, то это очень плохие спецслужбы, которые даром едят свой хлеб), и тех, кто чувствует себя умнее прочих, утверждая, что понимает «правду». Иначе говоря, на тех, кто промывает мозги, и их жертв. Вторым что ни подкинь — всё схавают. А вот первых, которые родину продают, нужно выявлять.

Правда, мне-то этим заниматься не приходилось. Я не во внутренней безопасности служил, а по другому ведомству. Так что мои противники по иную сторону государственной границы находились. Теперь же, похоже, придётся и с хаосом побороться. Что ж, это дело тоже нужное и почётное.

— Ну, да хватит болтовни, — сказал Джунковский самому себе, ибо я за это время не произнёс ни слова. — Вот легенда ваша. Изучайте, — он протянул мне мелко исписанный ровным, аккуратным почерком листок. — Скоро встретитесь с агентом Охранки и поедете с ним к Лебедевой. Ведите себя расслабленно, скучайте, заинтересованности не проявляйте. Но постарайтесь обратить на себя внимание хозяйки салона. У неё, как я понял, гости сменяются часто, так что ваше появление сразу после неудавшегося покушения подозрений не вызовет, но дамочка может вас просто не заметить. А нам нужно действовать быстро. Справитесь? Впрочем, не отвечайте! — Владимир Фёдорович замахал на меня руками. — Удачи, а там уж как Бог решит.

Покинув начальственный кабинет, я отправился за свой стол изучать легенду.

В ней не было ничего сложного. Мне следовало представиться разночинцем, отец — врач, мать — учительница музыки. Выгнан из Московского университета (в местных было бы слишком легко проверить, учился ли в них некий Мамонтов) за то, что не стерпел дерзость от преподавателя. Это хорошо придумано, женщины такое любят.

В общем, теперь бывший студент обозлён на власть и ищет, куда себя пристроить. Считает себя талантливым критиком и журналистом, пишет сатирическую пьесу, но в виду закрытия либеральных изданий мается без дела. Подумывает даже от отчаяния податься на какую-нибудь фабрику — вести учёт.

Если это не вызовет у барышни желания спасти молодого человека от закапывания собственного таланта, то у неё просто нет сердца.

Помимо основной канвы имелись и детали по поводу детства, университета, родителей и так далее, которые следовало запомнить. Для моей натренированной памяти это не составило труда.

К тому времени, как принесли из мастерской ушитый серый пиджак с длинными закруглёнными фалдами, который портной почему-то именовал визиткой, я уже помнил легенду наизусть во всех подробностях.

Пока примерял обновку, мне сообщили, что теперь я живу в доме на Гороховой. Если кто будет там расспрашивать, консьерж подтвердит, что я снимаю квартиру уже третий месяц, а приехал из Москвы. У жандармерии много где всё схвачено. Вообще, оперативность приятно впечатляла. Особенно при отсутствии современных технологий. Хотя мне их таковыми, наверное, называть уже нельзя. Скорее уж — технологий будущего.

В общем, приодевшись, я выехал с заднего двора в закрытой кибитке и покатил на встречу с внедрённым в кружок Лебедевой агентом.

Для верности мой возница покружил по городу, убеждаясь, что за нами нет хвоста. И вот, наконец, мы остановились перед гостиницей «Демут» на Большой Конюшенной улице. Ресторан располагался в атриуме, на входе гостей встречало чучело медведя с серебряным подносом в лапах. Называлось заведение соответственно: «Медведь».

— Столик заказан на имя господина Волчанского, — сказал я метрдотелю. — На половину шестого.

— Так точно-с, — кивнул тот, проведя указательным пальцем сверху вниз по списку. — Жорж, проводи за двенадцатый!

Один из официантов немедленно двинулся между столиками, держа в одной руке кожаное меню.

Зал был большой, ярко освещённый свисавшими с высокого потолка хрустальными люстрами. Пламя свечей и газовых рожков металось в гранёных элементах, бокалах, стаканах и зеркалах.

Внезапно это напомнило вспышку ослепительного взрыва, когда мой мир разлетелся на сверкающие осколки. А затем — тьму, в которой я…

Нет, нельзя поддаваться! Это посттравматический синдром. Просто триггер. Я сильнее, я могу себя контролировать.

Сделав пару глубоких вдохов и выдохов, я постарался сосредоточиться на спине официанта. Сфокусировался на ней, как на единственном ориентире, постаравшись исключить боковое зрение. И так добрался до столика.

Меня дожидался крепкий, но невысокий мужчина лет сорока пяти в клетчатой паре и белой рубашке. В пышном шёлковом галстуке сверкала золотая булавка в виде маленького черепа.

При моём появлении он поспешно встал, но вместо того, чтобы представиться, схватил меня за плечи и порывисто обнял, словно старого друга.

— Андрей! — воскликнул он проникновенно. — Сколько лет, сколько зим! Вот и свиделись, наконец! Садись же, рассказывай, как живёшь.

Его усы были лихо закручены и воинственно торчали в разные стороны, словно крошечные рапиры, а серые глаза смотрели спокойно и настороженно.

— Я подойду позже, — сказал официант и быстро удалился, оставив мне меню.

— Феликс Христофорович Волчанский, — понизив голос, проговорил агент. — Простите за представление, но по легенде мы с вами давно знакомы и даже, в некотором роде, приятели.

Я кивнул.

— Когда вы представите меня Лебедевой?

— Вечера у неё начинаются в семь. Но там ничего, кроме напитков, не подают, так что предлагаю поужинать заранее. Рекомендую телячьи отбивные. Управление всё оплатит, так что не смущайтесь. Бывали здесь?

— Нет, впервые.

— Самый большой зал в столице. Кто здесь только не трапезничает. Вон там, например, сидит Вера Комиссаржевская, — показал глазами мне за спину Волчанский. — Только не оборачивайтесь. Тут гостей донимать излишним вниманием не принято. В том числе и пялиться. Комиссаржевская, впрочем, звезда восходящая, только-только выступила на любительской сцене в Морском собрании Флотского экипажа. Сыграла Зину в пьесе господина Гнедича «Горящие письма». Не смотрели? Очень рекомендую. Она там чудо, как хороша! — Волчанский осторожно потрогал кончиком пальца острый ус. — Кто это с ней сидит, интересно. Серьёзный господин. Впрочем, не нашего ума дело. О Комиссаржевской нынче весь Петербург говорит. А справа через четыре столика князь Феликс Юсупов с приятелями обедает. Засиделся. Ну, да ему на хлеб зарабатывать не нужно, может себе позволить хоть весь день тут околачиваться. За ним в этом году титул и фамилию тестя высочайшим указом закрепили. Прежде-то он графом Сумароковым-Эльстоном был. Женился удачно человек. Нынче уже двое сыновей. Младшего тоже Феликсом назвали.

— Расскажите пока про Лебедеву, — попросил я. Про местных этуалей и светских львов слушать было не особо интересно. — Раз уж у нас есть время до встречи с ней.

— Только сделаем заказ, — ответил Волчанский. — Не хочу, чтобы нам мешали. У официантов тонкий слух и большие уши. А за деньги они расскажут что угодно и про кого угодно. Уж я-то знаю. Добрая половина из них состоит на зарплате у Третьего отделения. Я уж молчу про горничных и коридорных в гостиницах.

Как раз в этот момент вернулся официант.

— Могу предложить дежурное блюдо, — проговорил он, решив, что я колеблюсь.

— Ни в коем случае, — ответил я.

Всегда нужно самому выбирать, что есть. В конце концов, при моей работе любой день может стать последним.

— Я доверюсь твоему вкусу, дружище, — сказал мне Волчанский, отложив меню. — Он ещё ни разу не подводил.

Отыгрывает на всякий случай перед официантом моего старого приятеля, понял я.

Разговор о Лебедевой возобновился после того, как перед нами поставили тарелки с дымящимися телячьими отбивными и обжаренными овощами, а также креманки с соусом.

Едва официант удалился, Волчанский, вооружившись столовыми приборами, сказал:

— Особа незаурядная. Уверен, она произведёт на вас впечатление. Но вы не поддавайтесь. Это всё игра, иллюзия. Хе-хе! Вам будет казаться, что она вас выделила, но так эта дамочка поступает с каждым, кто к ней приходит. Обволакивает, завораживает и старается прибрать к рукам, — Волчанский отправил в рот ловко отрезанный кусок мяса. — Ей нужно поклонение, свита. Если попадётесь на удочку, сразу станете, как прочие, и она к вам интерес потеряет. Я-то веду с ней свою игру, мне выделяться не нужно, так что я изображаю поклонника. Прикидываюсь волком в овечьей шкурке. Хе-хе! А вот на вас, — мой собеседник подцепил вилкой кусок перца, — она, как я понял, должна обратить особое внимание. С внешностью у вас порядок, но этого мало. У Лебедевой и красавчики бывают, этим её не удивишь. Она любит прикормить из числа свиты двух-трёх поклонников, обнадёжить, а затем наблюдать, как они глотки друг другу перегрызть норовят, чтобы соперников обойти.

— Что-то не больно по-революционному, — заметил я.

Волчанский пожал плечами.

— Женские штучки, — сказал он. — Из Лебедевой отличный агент-провокатор вышел бы. Жаль, что она не работает на нас. Такой талант пропадает. Хе-хе!

— И что, покойный Яропольский входил в число её воздыхателей? — спросил я.

— А как же! — кивнул Волчанский, не прекращая работать челюстями. — Он как раз один из троих и был. Наряду с Мордвиновым и Солнцевым. Вы их сегодня непременно увидите. Они каждые понедельник и четверг приходят. Но вряд ли связаны с бомбистами. Больно уж Яропольского ненавидели. Мордвинов с ним даже как-то стреляться хотел, да Лебедева вмешалась. Пригрозила, что от дома отлучит.

— И насколько был успешен Яропольский?

Агент обмакнул кусок отбивной в соус и задумчиво пошевелил губами прежде, чем ответить:

— Мне казалось, в последнее время он постепенно терял очки. Думаю, его вот-вот должны были заменить на кого-нибудь поинтереснее. Считаете, Лебедева его надоумила бомбу метнуть? Вроде как чтобы любовь к ней доказать?

— Если так, пошёл бы Яропольский на такое?

Мой собеседник снова пожал плечами.

— Кто знает? Чужая душа — потёмки. Хе-хе! Но думается мне, бедолага места себе не находил, видя, как им пренебрегают. Так что, наверное, решился бы на любую мерзость, если б Лебедева велела.

Что ж, примем пока эту гипотезу как рабочую.

Закончив не то поздний обед, не то ранний ужин, мы вышли из ресторана и сели в подкатившую по знаку моего спутника пролётку.

— Аптекарский переулок, третий дом, — назвал Волчанский адрес, едва мы забрались в неё. — Тут недалече, — добавил он, обращаясь ко мне. — Мигом домчим.

И правда, ехать пришлось не более десяти минут.

— Вот мы и на месте, — проговорил Волчанский, спрыгивая с подножки и задирая голову, чтобы окинуть взглядом коричневый доходный дом с маленькими, почти квадратными окнами. — Здесь наша Цирцея-искусительница и обитает. Смотрите, чтоб не заколдовала вас, хе-хе! Вам вместо Яропольского становиться её игрушкой не с руки. Идёмте, господин Мамонтов! — добавил он и, бросив вознице четвертак, решительно направился к массивной двери, которую уже приоткрывал для нас швейцар в чёрной с золотым шитьём ливрее.

Поднявшись на четвёртый этаж, мой провожатый постучал металлической рукоятью трости в дверь.

Через полминуты она распахнулась, и на пороге предстала весьма привлекательная особа с волнистыми каштановыми волосами (малость коротковатыми), полными губами и большими синими глазами. Меня обдало густым ароматом духов, а затем на лестницу вырвались из глубины квартиры звуки вечеринки.

— А, это вы, Феликс, — улыбнулась девушка так, словно появление Волчанского оставило её совершенно равнодушной. Зубки у барышни были белые, точно жемчужины. — Вы сегодня рано. Кто это с вами?

Синие глаза требовательно вперились в меня. Девушка буквально ощупывала незнакомца взглядом.

— Приятель мой, — ответил Волчанский, входя. — Из Москвы месяца три как. Его там из университета выгнали.

— Неужели? — Лебедева (кто же ещё это мог быть? очевидно, прогрессивная особа не держала слуг — ну, или использовала их только когда не было гостей — потому и открыла сама) смерила меня слегка насмешливым взглядом. В глубине зрачков мелькали золотистые озорные искорки. — Что же вы, совсем не успевали по предметам?

— Он был лучшим на курсе, — поспешил заверить её Волчанский. — Там имел место инцидент, — на этой фразе он заговорщицки понизил голос. — После которого волчий билет выдают.

И шмыгнул в гостиную, оставив нас с прекрасной хозяйкой квартиры вдвоём.

Что такое «волчий билет», я знал — документ с отметкой о неблагонадёжности. С таким ни на государственную службу, ни в учебные заведения поступить в царской России было нельзя. В легенде ничего такого не значилось, так что Волчанский, очевидно, просто решил добавить штрих к моей выдуманной биографии, с которой я кратко ознакомил его, пока мы дожидались ужина.

— Феликс умеет заинтриговать, — проговорила, не сводя с меня лучистых глаз, Лебедева. — Что он имел в виду?

Я пожал плечами.

— Так, ерунда. Не о чем говорить.

Во взгляде девушки мелькнул интерес.

— А вы всё же расскажите, — сказала она и вдруг взяла меня за локоть. — Идёмте, сядем. Как вас представить моему литературному кружку?

— Андрей Ильич.

— Анна Митрофановна. Рада знакомству. Чем вы занимаетесь, господин…

— Мамонтов, — подсказал я.

— Мамонтов, — кивнула девушка. — Интересная фамилия. Вроде, на дворянскую не похожа. Из купеческих или разночинцев?

— Из вторых, — ответил я.

Паспорт мне выдали новый, в котором было изменено только сословие, так что теперь я был никакой не потомственный дворянин, а простой интеллигент.

Впрочем, мои родители Лебедеву не интересовали. Удовлетворённо кивнув, она сразу вернулась к предыдущему вопросу:

— Так какой род деятельности вы избрали? Что за поприще намерены покорять?

На вид девушке было не больше двадцати шести, а может, и того меньше.

— Я собирался стать критиком, — ответил я. — Литературным. Или сатириком. Даже начал пьесу писать. Но, кажется, сейчас не подходящее время ни для того, ни для другого.

Моя спутница заливисто расхохоталась. Мне показалось — не совсем натурально.

— Вот уж точно! — воскликнула она. — Припозднились вы. Ну, идёмте. Представлю вас своим друзьям.

Мы прошли в большую гостиную, где собралось человек двенадцать гостей. Были исключительно мужчины. Видать, Лебедева не терпела конкуренции. Причем, среди посетителей я заметил как юношей, так и почти стариков. Один дедок с пышными седыми бакенбардами был даже в военном мундире с орденами. Ну, этот точно не бомбист.

— Господа, знакомьтесь: Андрей Ильич Мамонтов, — звонко объявила Лебедева. — Приятель господина Волчанского.

На меня все глядели, так что я решил отвесить небольшой поклон. Вроде, в старину так было принято.

— Добро пожаловать, — сказала Лебедева и потянула меня к стоявшим в дальнем углу креслам. — Нам нужно познакомиться получше. Садитесь и поведайте мне свою историю. Как случилось, что вас вышвырнули из университета? И почему вы теперь здесь?

— Всегда хотел жить в столице, — ответил я. — Здесь вся культура. Где же ещё и быть литератору, как не среди своих собратьев? Поэтому, когда меня из университета погнали, я решил, что это судьба, и немедленно отправился сюда.

Лебедева поощрительно кивнула. Она ждала объяснений по поводу исключения.

— А что касается инцидента, о котором упомянул Феликс, — продолжил я, — так это, право, не стоит внимания. Но раз вы настаиваете…

— Настаиваю, — твёрдо сказала девушка.

— Поссорился с профессором. Он мне нагрубил, а я не стерпел.

— Что же, на дуэль вызвали? — с интересом спросила Лебедева. — Или поколотили?

— Ни то, ни другое, — ответил я. — Ему уж, поди, лет семьдесят. Просто ответил в том же роде. Ну, и выставили меня в тот же день. Старикан ябедой оказался.

Лебедева сочувственно покивала.

— Это не профессор виноват, — сказала она. — А порядки наши. Когда один другого может оскорбить, а тот молчи. И коли рот откроешь, так тебя виноватым и сделают. Были бы вы дворянином, профессор вам грубить не посмел бы. Я всегда твержу, что несправедливость социального строя — первое, что надобно устранить.

Звучало малость картонно, словно девушка заучила это по учебнику или агитке. Да и подлинного чувства в голосе не слышалось. Я подумал, что едва ли сама княжна хоть раз в жизни сталкивалась с настоящей несправедливостью. Тем не менее сказал:

— Золотые слова, Анна Митрофановна. С тех пор я вот уже третий месяц в Петербурге и не знаю, куда пристроиться. Уже, признаться, начал до того доходить, что подумываю, не плюнуть ли на литературу и устроиться на завод какой-нибудь. Только ума не приложу, кем я там пригодиться могу. Разве что балансы подводить.

Лебедева приподняла брови.

— Как вас, однако, исключение выбило из колеи, — проговорила задумчиво.

Я пожал плечами.

— Бывают такие времена, что иной человек ни для чего не нужен.

— Погодите отчаиваться-то, — помолчав, сказала девушка. — Есть у меня пара знакомцев. Спрошу у них, не найдётся ли для вас какого места по душе. Ничего, впрочем, не обещаю.

— Вы бы меня спасли! — проговорил я с чувством, стараясь не переигрывать. — Был бы вам век признателен!

Лебедева рассмеялась.

— Ну, на век ни у кого благодарности не хватит, это вы загнули. Да и не о чем пока говорить. Не обнадёживайтесь. Если что-то наметится, я дам вам знать через Феликса. Или сами приходите в понедельник.

— Мерси, — сказал я, вспомнив, что в девятнадцатом века, кажется, ещё был в ходу французский.

Лебедева поморщилась.

— Перестаньте! — сказала она. — Все эти иностранные слова как ножом по сердцу. У нас своих довольно, в чужих нет нужды. Вот либерализм и демократию перенять не помешало бы, да только сейчас не те времена. Сами знаете, — и она испытующе впилась в меня взглядом, явно пытаясь уловить мою реакцию на сказанное.

— Как точно вы заметили, — проговорил я, подыгрывая. — Именно, что взять только то, чего у самих нет. А своё, исконное, оставить и пестовать. Вы очень прогрессивная женщина.

— Благодарю, Андрей Ильич, — польщённо улыбнулась моя собеседница. — Я хоть и из княжеского рода, но живу просто и по титулу к себе обращаться не дозволяю.

Мне пришло в голову, что девушку наверняка содержат родители. Не сама же княжна себе на жизнь зарабатывает.

— Лишь об одном вас молю, — добавила вдруг Лебедева. — Не влюбляйтесь в меня. Не становитесь одним из всех этих, — она показала глазами на присутствующих. Они так скучны в своих воздыханиях, что иногда мне хочется взять да и разогнать кружок!

Ну, на этот счёт Лебедева могла быть спокойна: во-первых, она была работой; во-вторых, женщины для меня либо провокаторы, либо мимолётное увлечение. Никаких серьёзных отношений при моём роде деятельности заводить нельзя. Любовь в неё просто не вписывается.

Но ничего этого говорить Лебедевой я, конечно, не стал. У меня была роль, и её следовало сыграть.

— Не извольте на этот счёт беспокоиться, — я сделал мрачную мину. — Любить я более не способен.

— Как так⁈ — опешила Лебедева. — Почему же?

— Моё сердце разбито навсегда, — ответил я трагически.

В глазах собеседницы вспыхнул азарт.

— Как печально, — не очень искренне проговорила она. — Ну, я уверена, столичные барышни рано или поздно излечат ваши сердечные раны.

Это прозвучало чуть насмешливо, однако я уже видел, что Лебедева попалась на крючок. Какая женщина, коллекционирующая поклонников, устоит перед таким вызовом — возродить любовь в юном страдальце?

Я уже собирался ответить на реплику собеседницы, как вдруг перед нами предстал высокий, худой и очень бледный молодой человек с прилизанными волосами. Тонкие губы кривились, в серых глазах сквозила откровенная неприязнь. И адресована она была, конечно, мне. Очевидно, один из приближённых поклонников, о которых упоминал Волчанский.

— Прошу прощения, Анна Митрофановна, — слегка дрожащим от злости голосом начал он, — что так бесцеремонно врываюсь в вашу приватную беседу, но нельзя ли вас на два слова?

Лебедева смерила поклонника ледяным взглядом.

— Нельзя, Кирилл Александрович, — ответила она, отвернувшись и одарив меня улыбкой. Похоже, ей нравилось провоцировать своих воздыхателей. — Разве вы не видите, что я занята? Господин Мамонтов очень интересный человек. К тому же, вам отлично известно, как я люблю всё новое.

У бледного задёргалась щека. Губы скривились ещё сильнее, превратив лицо в гримасу.

— Боюсь, я вынужден настаивать, Анна Митрофановна! — проговорил он, повысив голос. — Если для вас…

— Прекратите истерику! — с досадой перебила его княжна. — Разве я не достаточно ясно выразилась?

— Но…

Поскольку Лебедева уставилась на меня выжидающе, было понятно, что пора вмешаться. Да и приличия того уже требовали: молодой человек был слишком настойчив.

— Кажется, Анна Митрофановна просила вас оставить её в покое, — проговорил я, вставая.

Бледный вперился в меня взглядом, полным ненависти. Глаза у него так и сверкали. На бледных щеках проступили красные пятна.

— Вас, сударь, это не касается! — процедил он.

— А, по-моему, касается, — подчёркнуто спокойно сказал я. — Извольте не мешать разговору.

Секунды три царила тишина. Затем молодой человек усмехнулся.

— Я не запомнил вашего имени, — проговорил он.

— Мамонтов. Андрей Ильич.

— Граф Мордвинов, — задрав подбородок, представился мой собеседник. — Судя по фамилии, вы не из дворян. Она больше подошла бы купцу.

Так-так… Парень явно решил идти на конфликт. Волчанский сказал, что Мордвинов хотел стреляться с Яропольским. Видать, и меня попытается вызвать. Отчего ж не вызвать, если знаешь заранее, что Лебедева не позволит дуэли.

— Из меня такой же дворянин, как из вас — революционер, — проговорил я насмешливо, глядя в глаза графа.

Того как будто по физиономии хлестнули. Вздрогнув, он сначала оторопел, а затем задрожал от ярости.

— Да как вы смеете! Стреляться! Немедленно! Через платок!

— Довольно, господа! — громко сказала Лебедева, поднимаясь с кресла. — Вы, Кирилл Александрович, мне всех гостей распугаете! Никакой дуэли я не позволю. Даже и не думайте! Этот пережиток прошлого просто смешон! В прогрессивном обществе никаких поединков быть не может. К тому же, дуэли — выдумка аристократов, а вам отлично известно, что я думаю про социальное неравенство! Или, может, господин Мамонтов прав, и вы только притворяетесь вольнодумцем? — прищурившись, она уставилась на Мордвинова.

Тот от такого напора стушевался, однако успокаиваться и не думал.

— В таком случае я требую извинений! — заявил он, глядя на меня с презрением и брезгливостью. — Меня оскорбили в вашем доме, Анна Митрофановна, и вы не можете препятствовать восстановлению моей…

Закончить он не успел, ибо именно в эту секунду раздался громкий стук в дверь.

— Должно быть, это Парамон Степаныч, — досадливо поморщилась Лебедева. — Он вечно опаздывает.

— Я открою, — вызвался один из молодых людей, что стоял ближе к прихожей, и тут же скрылся из виду.

— Анна Митрофановна! — зашипел Мордвинов, делая к ней шаг. — Я этого так не оставлю! Если вы против дуэлей — пускай! Я покоряюсь. Но…

В эту секунду из прихожей вернулся молодой человек в компании упитанного лысоватого мужчины в полосатом жилете и серой визитке. В руке опоздавший держал газету.

— Простите, Анна Митрофановна, что не вовремя! — начал он возбуждённо. — Но вы слышали про сенсацию⁈

— Какую сенсацию? — холодно осведомилась Лебедева. — Опять эти ваши глупости? В прошлый раз вы так же про винтовку какую-то новую объявили.

— Нет, это другое! Смотрите! — Парамон Степаныч потряс газетой. — Попытка покушения на директора полицейского департамента, самого Дурново!

По комнате прокатилась волна ошеломления.

— И что, убит? — резко спросила Лебедева.

— Нет, уцелел! Даже взрыва не было, хотя у бомбиста имелся при себе динамит. Уберегли сатрапа, в общем. Да вы сами почитайте, если хотите.

— О чём же тут читать, если покушение провалилось? — кисло поморщилась Лебедева. — Впрочем, это знак! Есть, стало быть, ещё люди в России, готовые на подвиг! Не всех передушили! Как зовут героя?

— Бомбиста? — помолчав, уточнил Парамон Степаныч.

— Ну, а кого же ещё? — удивилась девушка.

«Хорош герой! — подумал я. — Собирался убить кучу людей на улице, чтобы достать одного-единственного человека. Да и того — лишь потому что тот стоит на страже порядка, не позволяя хаосу затопить страну».

— Как⁈ — удивлённо воскликнул Парамон Степанович. — Разве я ещё не сказал? Вот дурья башка, вечно мысли путаются. Это ж знакомец наш, Яропольский! Он динамит кинуть хотел. Да только застрелили его. Как бы нам, господа, теперь из-за него на орехи не досталось, — веско и значительно закончил тираду Парамон Степанович, обводя испуганные лица присутствующих взглядом.

— Как Яропольцев⁈ — бледнея, обмерла Лебедева. — Зачем⁈

— Кто ж его знает? — пожал плечами принесший новость. — Главное, чтобы нас теперь не притянули к чему-нибудь этакому. Как говорится, лес рубят — щепки летят.

— Уйдите! — страшным голосом прошептала Лебедева, хватаясь за спинку кресла. — Все уйдите! Ну же! Вон!

Мордвинов попытался сделать к ней шаг, но девушка обожгла его таким взглядом, что граф мгновенно стушевался и отступил.

Ошарашенные случившейся в настроении хозяйки квартиры переменой гости потянулись к выходу. Лебедева обессиленно рухнула в кресло.

— Вы тоже идите! — махнула она мне рукой. — Умоляю, оставьте меня все!

Как только я оказался на улице, ко мне подскочил Волчанский. Взял за локоть, и мы двинулись по тротуару, отдаляясь от других изгнанных гостей.

— Видали? — тихо спросил агент. — Не похоже, чтобы она знала о случившемся. Так не сыграть и в театре. Это подлинное чувство.

— Согласен с вами, — ответил я. — Покушение и участие в нём Яропольского явно стало для Лебедевой полной неожиданностью.

— И потрясением, — добавил Волчанский. — Так что, похоже, эта ниточка оборвалась. Жаль.

— Не уверен.

— Вот как? Отчего же? Что он вам такого сказала, пока вы в креслах беседовали?

— Она меня изучала. И не только как жертву для своих женских чар. Ей явно хотелось узнать, каковы мои политические взгляды. Думается мне, рано бросать Лебедеву. Нужно поглубже копнуть.

— А не потому ли вы хотите с ней снова встретиться, что чары её на вас подействовали? — спросил, прищурившись, Волчанский. — Вы меня извините, что я так прямо спрашиваю. Но мы с вами коллеги.

— Не потому, — честно ответил я. — Возможно, Лебедева знает не всё, но в чём-то она замешана.

— Что ж, если вы так считаете… — в голосе моего собеседника слышался скепсис. — Но я даже не знаю, когда она придёт в себя и возобновит кружок.

— Меня удивило, как свободно она говорит в присутствии других такие вещи, которые вполне можно счесть крамольными, и при этом сетует на отсутствие свободы слова. Я бы на месте остальных решил, что она провокатор.

— Лебедева в своих клевретах уверена. Знает, что они её не выдадут. Впрочем, дело не только в этом. Она ведь из дворян. И не просто абы из каких, а из княжеского рода. Так что знает: пока не натворит чего-нибудь совсем уж из ряда вон, её не тронут. Вот и тешится. Хе-хе. Кстати, насчёт Мордвинова. Зря вы с ним закусились. Он ссору не забудет.

— Думаете, пренебрежёт запретом Лебедевой и вызовет меня? Что ж, полагаю, попасть в него из пистолета я сумею.

— Не в этом дело, — покачал головой Волчанский. — Против княжны он не пойдёт. Но для вас может быть опасен. Видите ли, когда Мордвинов присоединился к литературному кружку, я, само собой, навёл о нём справки. Оказалось, что ныне покойный отец графа состояние фамильное растратил на скачки, карты и гулянки. А то, что осталось, Кирилл Александрович спустил, пуская пыль в глаза высшему обществу. Имущество его заложено-перезаложено. Так что к Лебедевой он подбивается едва ли из-за большой любви.

— Полагаете, хочет жениться ради приданного?

Волчанский кивнул.

— Думаю, именно так. Это его последний шанс. Кредиторы грозятся долговой тюрьмой. И Мордвинов пойдёт на всё, чтобы избавиться от конкурентов. Говорят, он одного юношу, которому был должен, из-за угла зарезал, чтобы деньги не возвращать. Впрочем, может, и не сам. Может, нанял кого-нибудь.

— Граф? — удивился я. — Убил из-за угла?

Волчанский усмехнулся.

— Чему удивляться? Большинство аристократов разорились, едва концы с концами сводят. Ещё немного, и балом будет править капитал. Дельцы. Так что некоторые дворяне и не на такое готовы, лишь бы удержаться на плаву. Впрочем, насчёт убийства — это всего лишь слухи. Тем не менее, будьте осторожны. Если Мордвинов решит, что вы для него опасны, он не станет церемониться. Сердце Лебедевой для него слишком ценный приз.

— Вообще, я думал, что эмансипированные женщины выше условностей брака.

Волчанский усмехнулся.

— На словах — конечно. Но какая девушка откажется от предложения руки и сердца, если влюблена? К тому же, мне кажется, Лебедева в революционерку больше играет. Может, в пику маменьке с папенькой. Так или иначе, Мордвинов в её эмансипированность явно не слишком верит, но подыгрывает. Будьте с ним осторожны. У графа отчаянное положение, и в средствах он, кажется, неразборчив.

— Благодарю за предупреждение, — сказал я. — Буду держать ухо востро.

— Вот и правильно. Бережёного Бог бережёт. Вы пока поезжайте домой, Андрей Ильич. Время уже позднее, и делать всё равно нечего. А завтра встретимся в «Садко», что на Костромской, за обедом. Постараюсь утром сунуться к Лебедевой с визитом — выразить сочувствие в связи с утратой поклонника. Может, что и узнаю полезного. В «Садко» расскажу, как прошло.

— Выясните у неё, что она собирается делать в течение дня. А ещё лучше — ближайших двух-трёх, — сказал я.

— Зачем вам? — насторожился Волчанский.

— С ней нужно продолжать контакт. Время терять нельзя.

— Что же вы намерены предпринять, господин Мамонтов?

— Это будет зависеть от того, что вам удастся узнать.

Мой собеседник понимающе кивнул.

— Постараюсь. Давить не буду, чтобы не вызвать подозрений, но разговорить попытаюсь. Значит, до завтра?

— До завтра, Феликс Христофорович, — кивнул я.

— Не забудьте: Костромская, дом семнадцать.

Расставшись с Волчанским, я остановил извозчика и назвал ему адрес своей новой, выделенной на время операции квартиры на Гороховой. В доме, где жил Распутин. Ну, то есть, пока ещё не жил. Жить ему там в этом времени ещё только предстояло.

Пока ехал, пару раз обернулся на поворотах, чтобы проверить, нет ли слежки — больше по привычке.

Оказалось, не зря: один экипаж следовал за мной неотступно, держась в двадцати метрах. Интересно.

Когда мой возница остановился на Гороховой, я нарочно замешкался, расплачиваясь с ним. В проехавшей мимо пролётке я увидел Мордвинова. Граф отвернулся, пытаясь скрыть лицо, но это, без сомнения, был он. Хотел узнать, где проживает его обидчик и потенциальный соперник.

Мысленно усмехнувшись, я направился к подъезду.

Дом, где нашёл последний приют Распутин, всегда казался мне мрачным, но было в нём своё очарование. Да и квартира оказалась не чета той, которую мне выделило жандармское управление. Две просторные комнаты с высокими потолками и мебелью. И платить за квартиру было не нужно. В комоде обнаружилось постельное бельё.

Видимо, это как раз такие апартаменты, которые может позволить себе сын преуспевающего врача. Отец мой, по легенде, был психиатром. Видимо, эта специальность была востребована уже в том времени, в котором я очутился. Ещё бы прилагались соответствующие денежные средства — было бы совсем замечательно.

Напоследок я проверил чёрный ход. Дверь была крепкая, запиралась изнутри на засов. Снаружи не открыть. Выглянув на лестницу, я окинул взглядом ведущие вверх и вниз пролёты. Если что, можно и здесь выйти. Всегда лучше иметь путь для отступления. Или чтобы тайно покинуть дом.

Итак, чем же заняться?

Я был сыт, на службу мне пока ходить не требовалось, но время было ещё раннее — половина девятого. В такой час я никогда не ложился. И сейчас не хотелось.

Зато в квартире имелась ванная комната с водопроводом, и я потратил минут сорок на то, чтобы наполнить её до половины, а затем влез в неё и растянулся, закрыв глаза и постаравшись максимально расслабиться.

Не получилось.

Всё-таки не каждый день оказываешься убит и воскрешён в чужом теле. Да, расследование немного отвлекало, но только пока я был в него погружён. Стоило сделать перерыв, и накатывало осознание невозможности происходящего. Которое, тем не менее, было вполне реально. В том, что это не сон, я уже убедился.

Значит, оставалось принять очевидное и жить дальше.

Тем более, здесь я, кажется, мог найти дело по душе и способностям.

Эта мысль вернула меня к покушению на Дурново. Действовать следовало быстро, так что дожидаться, пока Лебедева созреет для встречи со мной, я не собирался. Что бы ни сказал при прощании Волчанскому. Завтра нужно самому отыскать её и вступить в контакт — по горячим следам, так сказать.

Девушка явно заинтересовалась мною, причём не как мужчиной, а тем, кто может оказаться полезен антиправительственно настроенному кружку. Если она всё-таки связана с бомбистами, то после гибели Яропольского новый член им очень пригодится. Наверняка у них намечены и другие цели, помимо директора полицейского департамента. Да и с Дурново ведь ничего не вышло.

Конечно, сразу меня в курс дела не введут. Будут присматриваться. Главное — помаячить перед Лебедевой, чтобы она меня отметила как главную кандидатуру.

Пока я размышлял, вода постепенно остыла, и я как раз собирался вылезать, когда в дверь квартиры настойчиво и громко постучали.

Чёрт! Как не вовремя…

Выбравшись из ванны, я обернул бёдра полотенцем (вряд ли в девятнадцатом веке это благопристойно, но выбора не было) и прямо босиком пошлёпал в прихожую.

Пока шёл, стук повторился. Неужели Мордвинов решил наведаться? Если да, то что-то граф припозднился.

— Иду! — крикнул я. — Секунду.

Сразу открывать, разумеется, не стал. Громко спросил, стоя справа от двери:

— Кто там?

Тишина. Ну, может, визитёр не хочет своё имя называть, чтобы соседи не услышали.

В двери имелось маленькое зарешёченное окошко, которое закрывалось изнутри металлическим лючком. Оно служило аналогом современного глазка. Его я и открыл, чтобы узнать, кто пожаловал.

Стоял при этом так, чтобы видеть посетителя, но при этом находиться сбоку от окошка. Мало ли — вдруг кому придёт в голову в меня пальнуть. Причин для этого, вроде, пока нет, но осторожность не помешает.

За дверью никого не оказалось.

Хм… Странно.

Приблизившись к окошку, я окинул коридор взглядом. В видимом радиусе трёх метров — ни души.

Чертовщина какая-то…

Закрыв лючок, я развернулся, чтобы пойти назад в ванную.

Но не успел сделать и двух шагов, как стук раздался снова!

Резко обернувшись, я подскочил к двери и открыл смотровой лючок. На всё ушло не больше секунды.

В коридоре по-прежнему никого не было!

Какого хрена⁈ Человек не мог убежать так быстро.

Сдвинув массивную щеколду, я открыл дверь и осторожно выглянул в коридор.

Справа, метрах в пяти от меня, стоял пацан лет четырнадцати. В руках он держал большую прикрытую белой салфеткой корзину.

Я уже собирался вернуться в квартиру, когда мальчишка поднял руку и обрушил на соседнюю дверь град сокрушительных ударов.

Теперь было ясно, что я слышал именно их!

— Эй! — окликнул я бузотёра. — Ты что творишь?

Парень повернулся ко мне и показал на корзину.

— Господин Котиков заказал. И не открывает. То ли спит, то ли дома нету. А мне что же теперь — тащить всё обратно?

Парень был расстроен.

— Так это доставка, что ли? — удивился я.

— Ага. Из лавки Корнеева, что за углом. Раз в три дня прихожу, и вот опять нету никого.

— А что там у тебя? — спросил я.

— Кренделя, колбаса, копчёный окорок, сыр, сало. Всякое, что он обычно заказывает.

— И сколько стоит?

— Рубь двадцать.

— Давай я заберу. Раз господина Котикова всё равно нет.

Мальчишка озадаченно почесал вихрастую голову.

— Ну, не знаю…

— Смотри: если уйдёшь с корзиной, ничего не заработает лавка. А если продашь мне, а потом ещё и господину Котикову заказ доставишь, когда он вернётся домой, то получишь двойную плату. И попусту ходить туда-сюда не придётся.

Лицо мальчугана прояснилось.

— Верно говорите, сударь! — обрадовался он. — Тогда рубь двадцать с вас. Давайте в квартиру занесу.

Вот святая простота. И даже мысли нет, что я могу оказаться потрошителем каким-нибудь. Не ведут в этом времени разъяснительную работу с молодёжью. Впрочем, неудивительно. Её и в двадцать первом-то веке не так давно вести начали.

— Не надо, я сам. Подожди, сейчас деньги возьму.

Прикрыв дверь, я отыскал в кармане требуемую сумму, вернулся, расплатился с посыльным и уволок в квартиру полную корзину снеди.

Ужинал я рано, ещё перед визитом к Лебедевой, так что успел проголодаться. Устроившись за столом возле окна, взялся за еду и умял примерно одну шестую запасов.

Не помешало бы всё это запить, так что я вскипятил на маленькой кухонке самовар. Благо, на даче был у нас почти такой же, и я знал, как это делается. Спасибо деду, научил. Затем отыскал в шкафу начатую пачку чая, разрисованную в китайском стиле и с акцизной маркой, заварил покрепче и вернулся к столу.

Продукты были завёрнуты в страницы газеты, и пока я упаковывал колбасу и сыр обратно, в глаза мне бросился набранный крупным шрифтом заголовок: «Лекция для одарённых господ и дам! Как открыть в себе магические способности и развить их. Читает профессор Московского университета Святогор Аристархович Галактионов». Пробежав глазами заметку, я выяснил, что лекция состоится завтра в половине пятого в аудитории номер семь главного корпуса Академии наук, и что профессор совершает тур по разным городам и вот добрался до столицы.

Отложив газету, я отхлебнул чаю и прикрыл глаза.

То, что от заметки так и несло мошенничеством — ясно. Видимо, какой-то шарлатан, выдающий себя за профессора и собирающий слушателей, чтобы рассказать им про духовное саморазвитие. Коучинг девятнадцатого века.

Но, во-первых, почему его пустили в аудиторию Академии наук?

Во-вторых, я отлично помнил, как покойного Яропольского называли одарённым. То же слово употреблялось в газетной заметке.

И про Лебедеву говорили что-то похожее. Только девушка, вроде, была не одарённой.

Я потёр большим и указательным пальцами переносицу.

Хрень какая-то!

Какие, вообще, могут быть маги⁈ Наверняка всё объясняется просто. Вот только спросить об этом, не вызывая подозрений, не у кого. По идее, Мамонтов должен и так знать, что в этом мире делается. Задавать на эту тему вопросы будет странно.

Я снова взял со стола мятую газетную страницу. Может, сходить на лекцию?

Зажёг же как-то бомбист огонёк одними только пальцами. Про него тоже говорили как про мага. И жандарм во время облавы ударил молнией уголовника. Тот сразу в шкварку превратился.

Да, надо сходить. Хоть разберусь, в чём дело.

Плата за вход была указана в самом конце статьи — двенадцать копеек. Не знаю, дорого это или нет, но позволить себе могу.

Решено: если завтра ничто не помешает, посещу лекцию профессора. А то, может, я маг и не в курсе!

Усмехнувшись этой мысли, я залпом допил чай и отправился в постель. Завтра предстоял хлопотный и насыщенный день, так что стоило выспаться.

Встал я в половине девятого. Завёл часы, умылся, позавтракал тем, что было в корзине, выпил чаю, надел визитку и отправился в город. Нужно было прогуляться, осмотреться, а затем прошвырнуться до дома Лебедевой. Быть может, подвернётся случай пересечься с ней ещё до встречи с Волчанским. Наверняка за девушкой следят сотрудники Охранки (уж теперь-то как без этого?), но я мог и сам пошпионить. Тем более, что до обеда делать мне было больше нечего.

Шагая по улицам, я то и дело ловил удивлённые, а иногда и насмешливые взгляды попадавшихся навстречу прохожих. С моим видом явно было что-то не так.

Я притормозил перед витриной парикмахерской, чтобы осмотреться в отражении.

Хм… Да, вроде, всё в порядке.

Дверь распахнулась, и на крыльцо вышел чернявый мужик лет тридцати в рубашке с нарукавниками, жилетке и фартуке.

— Милости прошу, господин, побриться, — сказал он любезно, делая приглашающий жест. — Вижу, дома вы со вчерашнего вечера ещё не бывали-с.

— С чего вы взяли? — удивился я.

— Как же-с? — цирюльник приподнял густые, красиво изогнутые брови. — Вы ведь в визитке. А их только по вечерам надевают-с. Часов с пяти.

И он улыбнулся, словно предлагая мне по достоинству оценить его догадливость.

Вот и разрешилась загадка, почему на меня так странно реагировали прохожие.

— Сколько стоит? — спросил я, проведя ладонью по щетине на подбородке.

— Семь копеек. Вместе с лавандовой водой, — добавил мой собеседник поспешно.

— Идёт, — кивнул я и направился к крыльцу. — Не подскажете, где можно купить дневной костюм? Подешевле, а то я малость поиздержался.

Кажется, раньше так говорили.

В течение бритья, состоявшего из оборачивания горячим полотенцем, намыливания, виртуозного срезания щетины опасным лезвием и последующего спрыскивания ароматной водичкой, цирюльник успел объяснить, что в магазине покупать дорого. А лучше пойти на Сенную площадь в лавку Сафонова и там выбрать из поношенной одежды, что нужно и поприличней. Отправил меня в сэконд-хэнд, короче.

Совета я послушался. Ходить в визитке днём оказалось неприемлемо. Не только из-за приличий, а потому что я привлекал в ней слишком много внимания. Нечего было и думать о том, чтобы следить за Лебедевой в таком приметном костюме.

Инцидент вызвал у меня досаду. Хорош я был бы, заявившись в вечернем сюртуке с утра пораньше под окна подозреваемой. Но откуда мне было знать, что в девятнадцатом веке люди переодевались в середине дня? И всё же, это был тревожный сигнал: чтобы впредь не проколоться, нужно хорошо ориентироваться в здешних обычаях. А для этого их придётся тщательно изучить.

В лавке на Сенной я купил очень даже приличный, хоть и не новый сюртук, брюки, шляпу-котелок и пару сорочек. За всё отдал шесть рублей. Осталось два. Очень хотелось надеяться, что жалованье в Охранке платят регулярно, и что выдали его не позавчера. Иначе у меня проблемы. Придётся питаться только тем, что осталось в корзине.

Переодевшись в примерочной, я прихватил сюртук-визитку, который продавец любезно упаковал для меня в плотную бумагу, надвинул на голову котелок и вышел на улицу.

От Сенной до Аптекарского переулка не рукой подать, но времени у меня было много, так что я двинулся через площадь в сторону Мойки, лавируя в толпе и следя за тем, чтобы мне не обчистили карманы.

Впрочем, видать, было во мне что-то такое, что отпугивало воришек, потому что ни один из них за всё время так и не приблизился. Люди этой рискованной профессии обычно инстинктивно чувствуют, к кому лучше не соваться.

Однако без происшествия не обошлось.

Я как раз подходил к перекрёстку Итальянской и Садовой улиц, когда послышались крики, а затем — пронзительный свист. Из-за угла выскочил мужик лет сорока пяти в алой косоворотке и заправленных в сапоги штанах. На плече у него был увесистый на вид мешок.

— Стой! — раздался грозный возглас. — Не уйдёшь! Держи вора!

Мужик на ходу показал кому-то кукиш и помчался мне навстречу. Физиономия у него была почему-то довольная. Из-за угла выбежали два городовых в белых кителях. Придерживая шашки, они тяжело топали по тротуару. Прохожие шарахались в стороны.

Беглец вдруг обернулся, подвигал пальцами левой руки, словно делая магические пассы, как фокусник в цирке, и из мостовой перед городовыми тут же начали вырываться булыжники!

Я остановился, как вкопанный. Такого мне видеть ещё не доводилось! Это уже никакими трюками не объяснишь, как ни старайся.

Мужик небрежно махнул рукой, и камни полетели в преследователей. Блюстители правопорядка прикрывались руками, но под градом булыжников были вынуждены ретироваться в ближайшую подворотню. Кажется, одному попало по голове, потому что второй неуклюже подхватил его под руку и потащил.

Хохотнув, мужик с мешком побежал дальше и через несколько секунд поравнялся со мной.

— Чего смотришь, ваш блаародь⁈ — подмигнул он мне весело. — Тоже каменюкой хочешь?

Вместо ответа я нанёс ему точный боковой удар в челюсть. Голова у мужика дёрнулась, он коротко охнул и споткнулся. Мешок свалился с плеча. Я сделал ногой подсечку, и мужик растянулся на тротуаре.

Из-под арки появились городовые. Увидев, что мужик лежит на пузе, рванули к нему.

Несмотря на удар, тот поднялся на четвереньки, ошалело осмотрелся, мазнул взглядом по мне, а затем уставился на городовых. Разразившись матерной тирадой, он вскочил, покачнулся, но поднял руку и задвигал пальцами. Видать, собрался опять булыжниками швыряться.

Шагнув к нему, я резко толкнул его ладонью в лицо. Мужик опрокинулся навзничь, выронив мешок. Миг — и городовые накинулись на него, придавив к мостовой. Один обернулся и благодарно кивнул мне.

— Спасибо, сударь! Чуть не ушёл, гад!

Дожидаться продолжения представления я не стал. Пошёл вперёд.

Теперь точно посещу лекцию профессора!

Добравшись до дома Лебедевой, я засел в кафе напротив, выбрав столик возле окна, чтобы видеть подъезд и улицу перед ним. При этом из-за разницы в освещении внутри и снаружи меня разглядеть с тротуара было невозможно.

Заказал кофе с миндальным печеньем.

Ждать пришлось недолго — меньше часа. Учитывая, что я даже не знал, дома ли Лебедева, повезло.

Девушка вышла в синем бархатном платье, шляпке со страусовыми перьями и сумочкой на локте. Консьерж поймал для неё извозчика, и Лебедева покатила в сторону Дворцовой набережной, опустив на лицо вуаль. Я расплатился за кофе и печенье заранее, да и выпил и съел уже всё давно, так что сразу подхватил котелок, сунул под мышку свёрток с визиткой и вышел на улицу. Махнул катившему мимо пустому извозчику. Тот притормозил, и я запрыгнул на сиденье.

— Следуй за тем экипажем, — сказал я. — Который с белой лошадью.

Кучер недовольно засопел.

— Не положено, сударь. Адресок бы… — проговорил он, явно пытаясь выбить себе премию.

— Могу другого нанять, — сказал я холодно. — Если заработать не хочешь.

И тут же сделал вид, что собираюсь сойти на тротуар.

— Да по́лно, барин! — испугался возница. — За экипажем так за экипажем. Нешто мы без понимания?

Он щёлкнул кнутом, и коляска поехала за Лебедевой.

— Сильно не приближайся, — велел я. — Держись метрах в пятнадцати. Но из виду не потеряй.

— Не знаю, какие такие метры, — просопел в ответ извозчик. — А насчёт не упустить не сумлевайтесь.

Сколько ехать и во что мне обойдётся эта прогулка, я не представлял. А ну как барышня решила за город прошвырнуться? Я машинально пощупал карман, в котором лежали последние два рубля с мелочью. Эх…!

Однако опасения мои оказались напрасны. Лебедева доехала только до Невского, где спешилась напротив фотоателье господина Андертона. Похоже, их в городе была целая сеть. Видать, люди часто снимались, и бизнес шёл хорошо.

— Прокатись вперёд немного, — предупредил я возницу.

Он остановился метрах в десяти дальше от ателье. Сказал, обернувшись:

— Двадцать пять копеек.

— Держи, — я сунул ему тридцать и спрыгнул на тротуар.

Здесь он был выложен деревянной плиткой. Некоторые элементы покрытия качались под ногами. Во время знаменитых Питерских наводнений эти плашки, должно быть, всплывали и неслись через город, влекомые потоками бурлящей воды. Вспомнился «Медный всадник» Пушкина. Там описано, что даже гробы на кладбище вымыло из земли — не то, что снесло хлипкие избушки по берегам Невы.

— Премного благодарен, барин, — кивнул кучер и, тронув поводья, поехал дальше по проспекту.

Я перебежал дорогу и встал напротив фотомастерской, держась за спинами лотошников, торговавших бубликами и леденцами в виде красных петухов.

Невский явно украшали к празднику: вешали знамёна, растягивали между домами гирлянды. Наверное, готовились к царским дням, о которых писала Мамонтову сестра.

В ателье княжна пробыла недолго. Так что, наверное, не делала снимок, а забирала. Насколько я помнил, в девятнадцатом веке фотография была процессом довольно длительным, и перед камерой приходилось сидеть подолгу.

Выйдя, Лебедева наняла извозчика и поехала прочь.

Я тоже тормознул коляску. Сказал:

— Держись вон за тем, с белой лошадью.

— Вы из сыскного, что ли? — покосился на меня кучер. — Понимаем-с… Не извольте беспокоиться, ваше благородие, опыт имею.

Вскоре стало ясно, что Лебедева возвращается домой. В моей голове мгновенно созрел план.

Я велел своему вознице обогнать княжну и высадить меня чуть впереди.

Когда коляска девушки подъезжала к её дому, я уже шагал навстречу. На глаза попался сверкнувший в солнечном луче зелёный осколок бутылки, валявшийся на тротуаре. Быстро наклонившись, я подобрал его и ускорил шаг, спускаясь на проезжую часть.

Пришло время устроить небольшое представление!

Маневр был, конечно рискованный. Но иного варианта я не видел.

Чуть отвернувшись, я бросился под копыта лошади, но так, чтобы только казалось, будто меня сбили. Ткнулся в пахнущий животным потом бок, вскрикнул и упал на мостовую. Покатился, незаметно чиркнув себя по виску под волосами осколком стекла. Рана ерундовая, а крови будет изрядно. На барышню из княжеского рода должно произвести впечатление. Может, она и связана с бомбистами, но едва ли сама привычна к виду увечий.

— Куда⁈ — как блаженный, заорал кучер. — Ослеп ты, что ли⁈

Из экипажа раздался испуганный возглас. Я замер на мостовой, растянувшись, словно труп.

— Куда ж ты прешь-то, а⁈ — продолжал надрываться возница. — Разве места мало⁈

— Перестань! — воскликнула Лебедева. — Ему нужна помощь! Подними же его, быстро!

Крякнув с досадой, кучер спустился с козел и взялся ставить меня на ноги.

Осколок я, конечно, сразу выбросил, но кровь по физиономии старательно размазал.

— Боже! — воскликнула Лебедева и, подобрав юбки, так что обнажились затянутые в плотные серые чулки ножки в бархатных ботильонах, спустилась на мостовую. — Это вы⁈

От удивления красиво изогнутые брови взметнулись вверх, в глазах мелькнуло недоумение.

— Прошу прощения, — проговорил я, изображая слабость и для верности покачнулся, опершись на могучее плечо кучера. — Не доглядел.

— Как вас… Андрей Ильич, кажется? Что же вы не смотрите, куда идёте⁈

— Задумался, — ответил я, виновато усмехнувшись. — Голова кружится.

— Сами, барин, под лошадку сунулись, сами, — проворчал возница, явно беспокоясь за себя. — Все видели.

И он начал озираться, ища свидетелей.

— Ах, оставь! — шикнула на него Лебедева. — Не до тебя! Видишь, он голову расшиб. Эй, Савелий!

Это адресовалось швейцару при парадном подъезде, где проживала девушка. Тот немедленно подскочил, всем видом демонстрируя готовность услужить.

— Вам нужна помощь! — безапелляционным тоном заявила мне Лебедева. — Савелий, помоги господину подняться ко мне на квартиру. Да пошли за врачом сей же час!

— Не нужно, — запротестовал я. — Царапина. Продезинфицировать и всё.

— Дайте я сама взгляну!

И девушка смело подступилась ко мне, приподняла волосы и, хмурясь, исследовала порез.

Выходит, не кисейная барышня.

— Хм… И правда, ничего особенного, — констатировала она. — Но обработать всё же нужно. Ладно, я сама. Не беспокойтесь, опыт имею. Работала волонтёром в госпитале.

— Так звать дохтура или как? — осведомился швейцар.

— Не надо, — отмахнулась Лебедева. — Просто помогите господину подняться ко мне.

— Расплатиться бы, сударыня, — робко встрял возница.

— Тебя после такого городовому бы сдать, болван! — вмиг ощерилась Лебедева. — Да неохота возиться. На вот, держи!

И, сунув ему в раскрытую ладонь целый полтинник (ишь, богачка!), она ринулась к подъезду.

Спустя несколько минут я уже был в гостиной, где давеча собирались члены литературного кружка. Швейцар получил от Лебедевой монетку и удалился, подобострастно кланяясь. Видать, одарили его за помощь щедро.

Я полулежал на диване, изображая слабость, но при этом старался обивку кровью не испачкать. Незачем отвлекать девушку. Свёрток с визиткой, который я выронил, падая на мостовую, княжна прихватила и оставила подле меня.

— Ждите здесь! — тоном, не допускающим пререканий, велела Лебедева и, бросив сумочку на резной столик, быстро удалилась.

Очень подмывало сумочку обыскать. Но я сомневался, что там найдётся что-то полезное, а рисковать не хотелось. Кто знает, как быстро вернётся девушка.

Как оказалось — правильно сделал. Лебедева вошла в гостиную спустя минуту. В одной руке держала склянку, в другой — ватный тампон.

— Будет щипать, — предупредила она, смачивая его. По комнате распространился запах спирта. — Потерпите.

— Сделаю, что в моих силах, — отшутился я.

Девушка тщательно продезинфицировала рану под волосами, при этом была очень сосредоточена. Я старался глядеть в сторону, чтобы не встречаться с ней взглядом. Это могло быть расценено как влюблённость, а я планировал отыгрывать совершенно иную роль. В этот раз Лебедеву не ждала лёгкая добыча.

— Ну, вот и всё, — кивнула сама себе девушка, отстраняясь. Пузырёк поставила на столик рядом с сумочкой, тампон бросила туда же, на ажурную салфетку. — Как себя чувствуете? Голова не кружится?

— Вроде, всё в порядке, — ответил я.

— Наверное, о булыжник ударились. Ничего, рана неглубокая. Даже зашивать не нужно. Но шрам, наверное, останется. Впрочем, под волосами не видно. Вы, Андрей Ильич, зачем у дома-то моего ждали?

— Хотел выразить соболезнования. Вчера как-то не получилось.

— Да-да, — сразу помрачнела Лебедева. — Трагедия, конечно. Бедный Дмитрий! Такой молодой. Это я виновата.

Что бы это ни значило, Лебедева явно не подговаривала Яропольского покушаться на директора полиции и даже жалела парня.

Но в то же время она собирала вокруг себя мужчин не только, чтобы потешить женское самолюбие. Было в этих сборищах что-то ещё.

Если Лебедева вербует на своём литкружке кандидатов для террористической группы, ей понадобится искать Яропольскому замену. И чем быстрее, тем очевиднее будет, что у группы задумана акция, для которой нужны люди, которых теперь не хватает.

Впрочем, я мог ошибаться. Но я привык доверять чутью, и если оно в этот раз подведёт, будет очень жаль.

— Вы? — притворно удивился я. — Но почему?

Девушка передёрнула плечами, будто ощутила внезапный озноб.

— Ах, неважно. Впрочем… Думаю, он хотел произвести на меня впечатление, — девушка сокрушённо покачала прелестной головкой. — Глупец! Так бездарно отдать жизнь. Увы, лучшие из нас часто уходят первыми.

— Вы сочувствуете делу террористов? — закинул я удочку.

— Мы с вами мало знакомы, чтобы обсуждать такие вещи, — поджала губки Лебедева. — Я, конечно, знаю, что Феликс случайного человек не приведёт, но всё же… Так вы только ради соболезнования пришли? — она окинула меня любопытным взглядом.

— Не только, — ответил я. — Преследовал и свой интерес.

— Вот как? И какой же? Только не говорите, что влюбились! — девушка аж поморщилась, будто ей жабу поцеловать предложили. — Это было бы после вашей истории о разбитом сердце слишком скучно.

— Хотел бы ответить, что да, чтобы не ранить ваше самолюбие, но увы.

— С самолюбием у меня всё прекрасно! — вскинулась, сверкнув очами, княжна. — Не стоит о нём беспокоиться. Так что вас привело? Ах, да, кажется, я догадываюсь. Вы хотели спросить о том месте, которое я вам не то, чтобы пообещала, но, вроде как, дала надежду.

Я склонил голову в знак согласия.

— Очень уж боюсь зарыть талант в землю. На вас моя последняя надежда.

— Однако вы о себе высокого мнения! — усмехнулась барышня. — Вынуждена вас разочаровать. У меня не было ни времени, ни возможности о вас потолковать. Да и не до того было.

— Понимаю, — сказал я покладисто. — Прощу прощения, что зря обеспокоил.

Было заметно, что моя собеседница слегка уязвлена тем, что я пришёл не ради её женских чар. Это хорошо: дамочки обожают соревнования, особенно сердечного толка.

— Надеюсь, ваш кружок не пострадает из-за смерти этого господина. Как его? Яро… Яросла…

— Яропольского, — подсказала Лебедева. И тут же мрачно усмехнулась. — Увы, кружку конец! Больше никто не придёт. Только не после смерти Дмитрия. Даже те, которые влюблены, побоятся. Страх сильнее любви.

— Мне всегда казалось, что наоборот.

Девушка покачала головой.

— Увы. Это не так. Инстинкт самосохранения главный. Размножение — потом.

— Что ж, очень жаль. Я рассчитывал у вас бывать. Ваши суждения нашли отклик в моём сердце. Приличному человеку нельзя не думать о судьбе своей страны.

— И вы видите её не с нынешним царём? — прищурилась Лебедева.

— На такие вопросы лучше не отвечать, — сказал я значительно. — Может, вы провокатор. Откуда мне знать?

На лице княжны отобразилась оторопь. А затем девушка резко рассмеялась.

— Так вы присмотреться собирались? Ну, что ж… Теперь лавочка прикрыта.

— Ничего. Мне с трусами не по пути. Это я про ваших гостей. Не про вас. Но, кажется, я уже злоупотребляю вашим участием к своей скромной персоне. Позвольте откланяться, — я встал, слегка покачиваясь.

Лебедева смерила меня быстрым взглядом и словно приняла решение.

— Знаете, я всё же чувствую вину за то, что вы пострадали. Как ни крути, а получается, что из-за меня. Поговорю с одним человеком. Возможно, вы ему подойдёте. Но это уж от вас зависит. Больше ничего не обещаю.

Я поклонился. Надеюсь — учтиво. Как видел в фильмах.

— Премного благодарен. О большем не смею и мечтать.

Неплохо завернул, вроде. Всё-таки, не зря в школе читал классику. Вот и пригодилось.

— Постойте! — резко сказала княжна. — Где вы остановились? Мне нужно знать, куда прислать весточку.

— Гороховая, дом шестьдесят четыре, — ответил я.

Лебедева брезгливо поморщилась.

— Терпеть не могу эту улицу! — заявила она.

— Отчего же?

— Ах, да, вы ведь недавно из Москвы и ещё плохо знаете столицу. На Гороховой находится здание Охранки. Во втором доме.

— Вот как? Ну, это совсем с другого конца. Всего доброго, Анна Митрофановна.

От Лебедевой я заехал к себе на новую квартиру, где оставил свёрток с визиткой. Не таскаться же с ним весь день. Но в ресторан «Садко» всё равно прибыл раньше назначенного Волчанским часа.

Окинул взглядом местность, запоминая ходы и выходы. Вряд ли пригодится, но такие вещи становятся привычкой.

Столик я выбрал угловой, с хорошим обзором.

Заказал салат, чтоб сильно не тратиться. Может, Феликсу Христофоровичу Охранка и оплачивает деловые трапезы, а мне — нет. Благо, я давно привык питаться, чем придётся, а то и вовсе без еды обходиться.

Волчанский явился точно в срок. Вошёл мягкой пружинистой походкой спортсмена. Ну, или хищника. Несмотря на фамилию, он походил больше на рысь, готовую в любой момент броситься над добычу и запустить в неё как когти, так и зубы. Я видел по его повадкам, что он немало времени проработал «на земле» и готов к любой неожиданности. Настоящий оперативник, жёсткий и решительный. Даже странно, что его определили шпионить за литературным кружком. Впрочем, кажется, не такими уж и невинными были сборища у княжны.

— Моё почтение, — кивнул Волчанский, садясь напротив меня, и тут же схватил меню. — Голоден, как волк. Хе-хе! Каламбур получился, да? Ну, у меня же фамилия… Впрочем, неважно. Вы уже заказали? Только салат? Помилуйте, Андрей Ильич, это несерьёзно. Людям нашей профессии нужно хорошо питаться. И употреблять только лучшее. Кто знает, может, этот день станет последним. К тому же, нашу встречу тоже оплачивает отделение. Так что прошу — не стесняйтесь.

К столику подскочил официант, и Волчанский заказал отбивную с тушёными баклажанами.

Я взял жареную камбалу и картофель с укропом и сметаной. Когда официант удалился, спросил агента:

— Феликс Христофорович, как случилось, что вас определили следить за Лебедевой? Господин Джунковский сказал, вы из бывших филёров, да и по вам видно, что опыт ваш позволяет заниматься куда более важными вещами, чем с либералами возиться. Из которых, вдобавок, половина посещает кружок исключительно ради хозяйки дома.

Волчанский польщённо улыбнулся.

— Ваша правда, Андрей Ильич, — ответил он, потрогав острый ус. — Я карьеру должен был сделать. Хе-хе. Всё к этому шло. Но прокололся. Помните два года назад убийство генерала Неверовича было, громкое? Во всех газетах писали. Террорист-одиночка тремя выстрелами в упор его прикончил. Самого анархиста на месте положили, но Неверовича уже было не спасти.

Ни о каком генерале я, разумеется, не слышал, но Мамонтов должен был, так что я кивнул.

— Ну, вот, — вздохнул Волчанский. — Редкий по нынешним временам случай, почти исключительный. Я тогда отрядом филёров командовал. Отвечал за оцепление. Не моя вина была, что студентик проскользнул: один из сотрудников по срочной нужде отлучился. Но взыскали с меня. Таких ошибок у нас в Отделении не прощают. Разжаловали и даже погнать взашей хотели. Но сжалились. Учли прежние заслуги. Так я и оказался в Лебедевском кружке-то. Ну, да ничего. Мне и на пенсию уже скоро. Отдохну, наконец. Обрыдли мне болтуны эти, сил больше нет. Всё языками чешут, как Россию спасти, а сами больше на Лебедеву засматриваются. Мечтают, что она их пальчиком поманит. Да и от кого Россию-то спасать? Всё хорошо у нас. Мир да покой. Дорогу вон железную из Сибири строить начали. Отечественного производителя царь Александр поддерживает. Благодать, одним словом. Только либералы эти да бомбисты недобитые опасность и представляют. Как смуту эту революционную подавим, задушим гидру ядовитую, так и будет покой на земле русской!

К концу речи Волчанский малость распалился и, почувствовав это, смутился.

— Простите, ваше благородие. Заболтался я.

— Это вы меня извините. Задел вас за больное.

Агент отмахнулся.

— Ерунда, переболело уже. Смирился и привык. Давайте к нашим барашкам. Чем похвастаетесь? — спросил он уже другим, деловым тоном. — Знаю, что следили за Лебедевой. Что, удивлены? — Волчанский довольно усмехнулся. — Хе-хе! Она меня утром на порог не пустила. Сказала, что не в духе. Так что я тоже за ней решил присмотреть. И вас заметил. Впрочем, это неважно. Главное, что Лебедева нас не срисовала.

Я вспомнил, что моё внимание напротив фотоателье привлёк господин в пальто и шляпе с мятыми полями, читавший газету «Шутъ» возле киоска. Он показался мне подозрительным, но я и не подумал, что это загримированный Волчанский. Сам я умел оставаться незамеченным и без накладной бороды и маскарада. К тому же, у меня сегодня не было возможности менять внешность. Но, надо отдать агенту должное, его метод тоже работал. Говорить я про это не стал, ибо значения не имело. Скрывался я не от него, а от Лебедевой, и тут всё прошло гладко.

— Видел, как вы за Цирцеей нашей поехали, — добавил Волчанский. — Узнали что-нибудь полезное?

Я вкратце описал свой экспромт на дороге и последующий разговор с княжной.

— Ловко, — уважительно одобрил Волчанский. — Вижу, вы себя не жалеете. Ну, я тоже не зря время потратил. Когда вы за Лебедевой укатили, я решил, что вдвоём нам незачем ехать, и решил подождать. Очень интересно было, как визит княжны в фотоателье аукнется. Оказалось — не зря остался. Десяти минут не прошло, как из дагеротипной мастерской вышел посыльный, поймал пролётку и покатил прочь.

— И куда? — спросил я, потому что самодовольная физиономия моего визави и драматическая пауза, которую он сделал, явно были рассчитаны на то, чтобы я это сделал.

— А вот это интересно! — многозначительно воздел указательный палец Волчанский. — Поехал он прямиком к дому господина Андертона!

— Это который владелец фотоателье?

— Именно. Казалось бы — что тут странного? Работник едет к начальнику.

— Очень даже странно.

Агент кивнул.

— Вот и я так подумал. С какой стати посыльному навещать такого большого человека, да ещё сразу после визита Лебедевой?

— Ваши выводы?

Волчанский подвигал губами, отчего тонкие усики заходили ходуном вверх-вниз.

— Предполагаю, что Лебедева была шокирована смертью Яропольского. Похоже, он действовал на своё усмотрение, но она не была в этом уверена и поехала выяснять. Думается мне, передала некое сообщение Андертону.

— Выходит, этот англичанин связан с бомбистами.

— Я бы не удивился. Бриташки вечно нам палки в колёса вставить норовят. Мы им как бельмо на глазу. Мнят себя единственной великой империей и думают, что весь мир должен по их образцу жить. У них, видите ли, цивилизация и культура, а у нас одно азиатское варварство! Тьфу!

— Нужно узнать, нет ли чего на этого Андертона.

Должны же приглядывать службы вроде Третьего отделения за иностранными подданными. Это база, как-никак.

Волчанский кивнул.

— Я сразу об этом подумал. Сделал запрос — благо, время до нашей встречи было.

— И? — я почувствовал охотничий азарт.

Мой собеседник вздохнул.

— Ничего. Андертон совершенно чист. Доктор химии, автор пары научных брошюр, увлёкся фотографией и открыл у нас в столице несколько ателье. То, что американцы называют «бизнесмен», и не более того. Даже не одарённый. Хотя это не факт — мог и умолчать.

— Возможно, просто хороший агент с надёжной легендой.

— Может быть, — легко согласился Волчанский. — Но на данный момент зацепиться не за что. Впрочем, будем смотреть. Вдруг ниточка не зря к нему потянулась. Очень любопытно, с кем вас княжна познакомить собирается. А ну как с ним? Вот это будет уже посерьёзней зацепка. Хе-хе!

С этим я был полностью согласен. Чаще всего совпадения не случайны. И даже никакие это не совпадения, а кусочки одной мозаики. Нужно только суметь её собрать.

— Проследив за посыльным, я времени не терял, — продолжил Волчанский. — Связался с управлением и получил новые инструкции. Ваше участие в расследовании продлевается. На какой срок — не известно. Появляться в жандармерии вам пока нельзя, чтобы не засветиться. После контакта с Лебедевой за вами могут следить — проверять. Так что инструкции будете получать через меня, своего старого приятеля. На квартиру свою настоящую тоже не суйтесь. Опасно. И вот ещё, что: вам выделено тридцать рублей на расходы. Извольте получить, — с этими словами он протянул мне через стол свёрнутые трубочкой ассигнации. — Я за них уже расписался, но вы не тратьте на что ни попадя. Средства подотчётные.

Пока я убирал деньги в карман, на горизонте нарисовался официант с подносом. Нам принесли заказ.

С самого начала мне показалось странным, что Лебедева сама поехала за снимками в фотомастерскую, а не отправила за ними слугу или посыльного. Теперь было ясно, что прокатилась она не за заказом.

То, что после её визита один из сотрудников отправился к Андертону, могло быть как совпадением, так и прямым следствием. Разумеется, участие британского подданного осложняло дело. Как англичанин, доктор химии и любитель дагеротипных снимков может быть связан с русскими бомбистами — вот, в чём вопрос.

Но сейчас найти ответ на него я не мог. Требовалось время, чтобы продвинуться в расследовании. Так же бывает в научных экспериментах: некоторые просто невозможно ускорить из-за законов природы.

Спустя минут сорок, пообедав за казённый счёт, я распрощался с Волчанским и отправился в Академию наук — послушать лекцию про одарённых. Потому что в этом вопросе тоже следовало разобраться, и как можно скорее.

Я сошёл со ступеньки нанятого экипажа перед жёлтым двухэтажным зданием с большим греческим портиком, поддерживаемым восемью колоннами. Здесь располагалась Российская Академия наук, в седьмой аудитории которой предстояло читать лекцию профессору Галактионову.

На входе была очередь. Учёный вызвал у публики немалый ажиотаж. Пришлось подождать минут десять, прежде чем миловидная старушка в очках протянула мне билет на лекцию. Минус двенадцать копеек, отметил я про себя. И на служебные расходы не спишешь.

Пустых мест в устроенной амфитеатром аудитории практически не осталось. Присутствовали и молодые, и пожилые — как мужчины, так и женщины. Я устроился на одном из верхних рядов. Вытащив из жилетного кармана часы, открыл крышку. Двадцать семь минут пятого.

Профессор появился ровно в половину. Остановился в центре подиума и уставился на аудиторию, заложив руки за спину.

Был он высоким и худым человеком со слегка перекошенными плечами, узкой головой и светлой чёрточкой усов под тонким прямым носом. Волосы у Галактионова были напомажены и тщательно прилизаны к черепу, так что уши выглядели более торчащими, чем были на самом деле.

Взгляд молчаливого профессора заставил присутствующих поскорее занять места. Гул постепенно затих. Теперь все смотрели на Галактионова с ожиданием и предвкушением.

Выждав секунд десять, лектор удовлетворённо кивнул и сказал:

— Добрый вечер, дамы и господа. Кто-то из вас пришёл, чтобы узнать, как развить свой дар. Кто-то — в надежде понять, есть ли он у него. Некоторых же привели любопытство и любознательность. Позвольте заверить, что каждый сегодня получит, чего хочет, — в той или иной степени.

Говорил Галактионов спокойно, делая в нужных местах короткие паузы, что задавало его речи определённый темп. Он не повышал голос и не жестикулировал, продолжая держать руки за спиной.

Тем не менее, у него явно имелся опыт взаимодействия с аудиторией. Я не заметил, как полностью погрузился в то, о чём рассказывал профессор.

Узнать удалось многое. Галактионов учитывал, что на лекцию пришли не только обладатели магических способностей, поэтому вещал для широкой аудитории. Вскоре стало ясно, что это не тренинг по внутреннему развитию, как я подумал сначала. В этом мире, который явно был альтернативой моему прежнему, магия действительно существовала. Она являлась обычным делом, частью быта. Хотя не всё с ней обстояло так просто. Имелись, что называется, нюансы.

Я ловил каждое слово, хотя было трудно поверить, что всё это говорится на полном серьёзе. Тем не менее, следовало принять реальность и изучить её.

Вот, что мне удалось узнать из подробной лекции профессора.

Источником магии считался невидимый эфир — энергия, которую ещё не удалось толком изучить в виду ограниченности современных знаний. Одарённые — люди, с рождения имеющие способность устанавливать связь с эфиром. Галактионов отметил, что учёными рассматривается вероятность того, что причина появления такого дара кроется в наследственности и определённом сочетании признаков родителей. При этом профессор сослался на труды некоего Менделя, посвящённые дискретности наследственных факторов. Было ясно, что ген ещё не открыт, но подразумеваются именно конкретного рода мутации или же сочетания ДНК, приводящие к возникновению у человека чувствительности к эфиру.

При желании одарённый может входить с магической энергией в резонанс, настраивая и используя её определённым образом. Уровень резонанса зависит от внутренней силы одарённого, которую можно развивать, но медленно и только до определённых пределов. Поэтому нужны тренировки и медитации, чтобы концентрироваться. Тут Галактионов ненавязчиво ввернул, что после лекции можно будет приобрести самоучитель по развитию магических навыков. Его авторства, естественно.

Обнаружить одарённость иногда бывает нелегко. Есть такие дары, которые не проявляются у человека за всю жизнь, и он так и умирает, не узнав, что был чародеем. Установить факт обладания даром в таком случае можно только при вскрытии. Ну, или во время операции: на сердце одарённого имеются маленькие белые отметины. В зависимости от их количества считается потенциал мага — его максимальный предел. Увы, даже такое открытие не способно указать, какой именно дар достался человеку.

В целом же, одарённых не так много. В среднем — один на пару десятков. Это если верить официальной статистике, которая не особо точна.

Большинство — очень слабые чародеи. Зачастую с почти бесполезными дарами, применимыми разве что в быту.

Мне сразу вспомнился Яропольский — теперь стало ясно, что имелось в виду, когда о нём говорили, что одарённый он слабый, первого ранга. Видать, только и мог, что огонёк пальцами извлечь.

Сильных магов — единицы. И далеко не все следуют требованию закона и регистрируют свои способности. Некоторые скрывают дар. Боятся.

Тут профессор заметил, что таких людей нетрудно понять: их вполне способны прибрать к рукам учреждения определённого рода — и поминай, как звали. Конечно, может, это и напрасные опасения, дипломатично добавил Галактионов.

Я представил, что Яропольский обладал бы даром высшего уровня. Со стихией огня ему и динамит не был бы нужен. Мог бы просто сжечь карету Дурново. Даже, наверное, и вместе с конвоем. А может, его способность была бы ещё выше. Я ведь не знаю, какая мощь оказывается у человека, достигшего предельного уровня возможностей. Вдруг такой маг целый город спалить может?

Также я узнал из лекции, что законы едины для обычных людей и одарённых. Если убил кого магией — ответишь так же, как если бы из револьвера шмальнул. Конечно, некоторые способности такие хитрые, что приходится полиции изворачиваться, чтобы злоумышленника изобличить. Но у сил правопорядка тоже одарённые есть. Да и не дураки сыскные.

Никаких предпочтений одарённым не даётся. По крайней мере, официально. Они не имеют льгот и так далее.

Зато обязаны регистрироваться в полиции. За осознанное нарушение положено наказание. То есть, если тебя поймают на использовании эфира, и окажется, что ты не уведомил о своих способностях власти, придётся отвечать.

Я представил, какие одарённые сотрудники наверняка имеются в распоряжении жандармерии и Охранки. Невидимые филёры, обладатели острого слуха, видящие сквозь стены и двери, умеющие принимать чужие обличья. Но статистически их должно быть немного. Тем более, что такие люди вполне могут найти себя и в криминале.

Интересно, есть ли у меня какой-нибудь дар. В паспорте никакой отметки об этом не стояло, так что, если и да, прежний обладатель моего тела об этом не знал. А может, не регистрировался.

Я понятия не имел, в каком именно году были открыты лучи, названные в честь Рентгена, но явно позже, потому что такой очевидный способ выявить наличие отметин на сердце Галактионов не назвал.

Последняя часть лекции была посвящена тому, как обнаружить в себе дар, если он есть. Если кратко, профессор советовал постоянно чего-нибудь желать, проверяя таким образом свои способности. Рекомендация так себе, если честно. Ведь у человека может быть навык, который даже в голову не придёт. Например, превращать грибы в свинец. Или заставлять бегемотов плясать (ведь для этого нужно, как минимум, встретить бегемота).

В общем, было ясно, почему некоторые так за всю жизнь и не узнавали, были они одарёнными или нет.

— И это весьма печально, — заметил Галактионов. — Даже трагично. Быть может, по этой самой причине нам не известно о магах, способных воскрешать мёртвых, или летать, или управлять временем. А может, они и существуют, да только боятся о себе заявить.

Да уж, будь я некромантом, точно не стал бы трепаться об этом направо и налево! За оживление покойников по головке не погладят.

Покупать я ничего не стал. Принцип был ясен: если случайно обнаружишь, что ты маг, нужно развивать резонанс с эфиром и решать, объявлять ли о своих способностях миру.

Лекция длилась ровно полтора часа и закончилась в шесть. После этого профессор предложил задавать вопросы. На эту часть я не остался. Выскользнул из аудитории, быстро прошёл мимо стенда с книгой Галактионова и ещё несколькими изданиями схожей тематики, спустился по широкой лестнице на первый этаж и через несколько секунд оказался на улице.

Приближалось время ужина, так что я прогулялся по набережной, свернул налево и, отыскав небольшой уютный ресторанчик, заказал жареную курицу с рисом, черничное варенье, хрустящую булочку и кофе.

В семь, когда зал стал заполняться посетителями, я уже расплатился и ушёл. Поймав извозчика, покатил на Гороховую.

Надежда Джунковского арестовать бомбистов дня через два терпела полный крах. Что было ожидаемо. Я бы удивился, если б их обнаружили так скоро, учитывая, что в распоряжении следствия были только труп Яропольского да надушенный платок. Впрочем, возможно, параллельно велось ещё какое-то расследование, о котором я не знал. Меня это не удивило бы.

Едва я вошёл в подъезд, сидевший под лестницей консьерж кивнул мне и привстал, давая понять, что ему есть, что сказать.

— Ваше благородие, — проговорил он шёпотом, когда я приблизился. — Примерно час назад перед домом начал околачиваться паренёк лет двадцати четырёх, одетый студентом. Я его через стёклышко в двери входной заметил. Сначала всё ходил туда-сюда, а потом зашёл и спрашивает, здесь ли проживает господин Мамонтов. У меня, говорит, к нему личное дело. Ну, я ответил, что здесь. Он тогда и давай расспрашивать. Очень ему интересно было, когда вы заселились.

— Что вы ответили? — спросил я.

— Как велено — что месяца с три уже. Он мне сунул два целковых, чтоб про него не рассказывал, и ушёл, — при этих словах консьерж усмехнулся.

Я понимал, что он был сотрудником жандармерии или Охранного отделения. Может, не штатным, но жалованье точно там получал.

— Вам ещё вот это передали, — протянул он мне запечатанный конверт без штемпелей. — Это от наших.

— Благодарю.

Забрав письмо, я начал подниматься к себе.

Итак, меня проверяли. Значит, Лебедева не врала, когда сказала, что постарается свести меня с кем-то из своих знакомых. Теперь ясно, что у неё не просто литературный кружок для диванных оппозиционеров.

Связан ли с ней и террористами Андертон — вот, что меня интересовало.

Открыв на лестнице конверт, я пробежал глазами несколько строк. Сообщалось, что на мою служебную квартиру приходила некая особа, назвавшаяся моей сестрой и имевшая при себе паспорт на имя Евдокии Ильиничны Новацкой. Фамилия, очевидно, была мужнина. Она хотела повидать меня и оставила адрес, где остановилась, — гостиница «Париж» на Пушкинской, дом двадцать. Нумер двадцать шестой.

Я вспомнил, что в последнем письме сестра сообщала о намерении прибыть в Петербург для посещения шествия в честь тезоименитства Его Величества.

Встретиться с ней было бы неплохо, однако сейчас, когда меня проверяли, казалось рискованным. Я решил отложить. Если верить газетам, до праздника оставалось ещё несколько дней. Даст Бог — выявим за это время злодеев и арестуем. Тогда можно будет и с семьёй познакомиться.

Хотя данная перспектива совсем не воодушевляла. По сути, мне предстояло называть сестрой женщину, которую я никогда не видел, и с которой у меня не было ничего общего. Обманывать её, изображая братские чувства. А она ведь не враг, которого нужно обыграть любой ценой. От этого настроение испортилось.

Вдруг я зацепился носком ботинка за ступеньку и едва не упал. В последний миг успел схватиться за перила.

Чёрт, как так-то⁈

Ах, да: у меня же новое тело. Другой рост, длина ног. Мышцы, рефлексы — всё новое. Нужно быть повнимательней.

В квартире я вскипятил чаю, выпил пару кружек и собирался налить третью, когда в дверь постучали.

— Кто там⁈ — спросил я громко.

Вместо ответа с той стороны снова забарабанили. Настойчиво и уверенно. Судя по звуку, лупили набалдашником трости.

Подойдя к двери, я встал боком и сдвинул смотровой лючок.

— Откройте, господин Мамонтов! — раздался знакомый голос. — Мне есть, что вам сказать!

Явился-таки. Что ж, его появление было вопросом времени.

Отперев дверь, я впустил графа Мордвинова.

Физиономия у него была мрачная.

— Добрый вечер, — проговорил я, опустив «ваша светлость». — Какими судьбами? Не ждал гостей в такой час.

Мордвинов развернулся на каблуках, встав ко мне лицом. Окинул сверху донизу злым презрительным взглядом.

— Мне стало известно, что вы навязчиво преследуете Анну Митрофановну! — выпалил он. — Считаю своим долгом уведомить вас, что это совершенно неприемлемо!

— Госпожа Лебедева сама просила вас выступить её защитником? — поинтересовался я, насмешливо приподняв брови.

На бледном лице собеседника проступили красные пятна.

— Ей не нужно этого делать! — прошипел Мордвинов, сверля меня яростным взглядом. — Имейте в виду, господин Мамонтов, что я не потерплю, чтобы вы увивались за Анной Митрофановной!

— Считаете это только своей прерогативой? — спросил я тем же тоном.

— Это вас не касается! — вскинулся граф. — Наши отношения с госпожой Лебедевой…

— Вы правы, — перебил я. — Мне до них нет никакого дела. Как и до ваших попыток влюбить её в себя. Кстати, насколько я понимаю, безуспешных.

У моего собеседника аж глаз задёргался.

— Думаете, если Анна Митрофановна запретила мне вызвать вас на дуэль, так можно говорить, что вздумается⁈

— В отличие от вас, граф, мне ничьё разрешение не требуется. Если это всё, что вы хотели сказать, то…

— На поединок я, может, вас и не вызову! — перебил Мордвинов. — Тем более, вы мне не ровня, и для вас это было бы чересчур большой честью! Но палкой по спине отходить себе в удовольствии не откажу! Как собаку!

Перехватив трость, он замахнулся, намереваясь тут же привести угрозу в исполнение. Тяжёлый металлический наконечник стремительно рассёк воздух и пронёсся справа от моей головы: я, конечно, успел уклониться. Сделав шаг вперёд, сократил расстояние между нами и, когда Мордвинов ударил снова, заблокировал его руку в области предплечья. В следующую секунду мои пальцы сомкнулись на запястье наглеца. Крутанувшись, я провёл резкий бросок через себя.

Охнув, граф опрокинулся на пол и растянулся, хлопая глазами.

Наклонившись, я вырвал трость у него из руки.

— Советую вам успокоиться и убираться вон! У меня сегодня ещё дела, и вы меня задерживаете.

Мордвинов перевернулся, встал на четвереньки, а затем быстро распрямился. Глаза его метали молнии, губы дрожали.

— Вы за это ответите! — прошипел он, сжимая кулаки. — Стреляться! Немедленно! Через платок!

— У меня есть идея получше, — ответил я. — Отхожу вас палкой, как вы собирались меня.

— Чёрта с два! — крикнул Мордвинов и, сунув руку в карман, выхватил маленький револьвер.

Большой палец лёг на курок.

Резким коротким ударом я выбил у графа оружие. Раздался тихий хруст.

Вскрикнув, Мордвинов схватился за запястье. Во взгляде мелькнул испуг.

— Думаю, вы не скоро сможете стрелять, — проговорил я. — Или будете настаивать? Тогда могу сломать вам и левую руку.

— Вы подлец! — задыхаясь от ярости, прошипел граф.

— Не вам об этом судить. А теперь убирайтесь. И больше не смейте заявляться.

— Вот, значит, как! — задрав подбородок, протянул Мордвинов. — Хорошо! Но мы ещё встретимся! Даю слово!

— Ваше слово для меня пустой звук.

Открыв дверь, я недвусмысленно приподнял брови. Мол, милости прошу наружу.

Граф быстро вышел на площадку. Обернувшись, обжёг меня ненавидящим взглядом.

— Вы забыли, — сказал я, протягивая ему трость.

Выхватив её левой рукой, он устремился к лестнице.

Запершись, я подобрал револьвер и положил его в ящик комода.

В том, что Мордвинов не успокоится, можно было не сомневаться. В следующий раз он наверняка попытается убить меня безо всяких разговоров.

Увы, нанести упреждающий удар не получится. Уже хотя бы потому что в текущих условиях я не смогу избавиться от тела.

Так что придётся ждать, пока граф сам даст мне законный повод покончить с ним. Лишь бы делу не мешал.

Я уселся пить чай, но через пять минут в дверь снова постучали. На этот раз — тихонько. Едва ли Мордвинов вернулся за револьвером. Для него это было бы унизительно.

— Кто там? — спросил я.

— Еремей, ваше благородие, — послышался голос консьержа. — Вам записка.

Открыв дверь, я взял маленький белый конверт.

— Кто принёс?

— Посыльный.

Обратного адреса не было, на конверте значилась только моя фамилия, написанная размашистым почерком с завитушками.

— Спасибо, — кивнул я и вернулся в квартиру.

В конверте обнаружилось послание от Лебедевой. Очень короткое.

Пока ехал, сумерки быстро сгущались. Большая часть фонарей уже горела, но в какой-то момент я увидел такую картину: человек в длинном сюртуке нёс на плече лестницу. Вот он остановился у не горевшего фонаря, прислонил её к нему и стал карабкаться. Добравшись до плафона, открыл стеклянную дверцу, подкрутил вентиль, затем вытянул руку, щёлкнул пальцами, и рожок вспыхнул голубым светом.

Похоже, у него был такой же дар, как у покойного Яропольского.

Мы проехали мимо, но я обернулся и пронаблюдал, как мужчина спустился, взял лестницу и двинулся дальше, к следующему фонарю.

Как я и думал, пятнадцатый дом на Малой Морской представлял собой флигель. Над аркой, обрамлявшей тяжёлую дубовую дверь, торчали трепещущие факелы. У ворот же имелись газовые фонари, так что света перед зданием было достаточно.

Сойдя с коляски, я сунул вознице монетку и направился к двери, возле которой дежурил швейцар в шитой серебром ливрее.

В окнах на первом этаже горел свет. За занавесками двигались тени. Похоже, меня пригласили на вечеринку.

Швейцар отворил, не спрашивая, кто я такой.

Пройдя мимо него, я оказался в просторной прихожей, где стояло двое мужчин. При моём появлении они дружно обернулись и поприветствовали меня лёгкими поклонами. Я ответил тем же.

Очевидно, они прибыли чуть раньше и задержались перед ростовым зеркалом, чтобы убедиться, что выглядят подобающе.

Обыскивать меня никто и не думал. Можно было спокойно и револьвер прихватить. Хотя зачем? Судя по всему, я оказался на обычной вечеринке.

Втроём мы прошли в большую гостиную, освещённую газовыми рожками и свечами в массивных бронзовых канделябрах.

Здесь собралось человек двадцать гостей, между которыми сновали с подносами лакеи.

Были не только мужчины, но и женщины, хотя их оказалось куда меньше.

Я сразу увидел Лебедеву. Она меня тоже заметила и помахала веером.

— Андрей Ильич, идите к нам! — крикнула она.

Девушка стояла в компании усатого гусара и полного мужчины в черной визитке и атласном сером жилете.

Пока я шёл, лавируя между гостями, услышал обрывок разговора: грузный мужчина во фраке сказал своему собеседнику:

— У меня на фабрике почти одни только иногородние работают. Есть и одарённые. Металл плавят почище любой печи. А стоит недорого. Дешевле, чем питерских нанимать.

— И что, никакого недовольства? — осведомился стоявший напротив него высокий блондин с очень близко посаженными глазами. — У меня вот на той неделе вздумали бунтовать. Забастовку устроили. Стачка называется. Требовали магов не нанимать. И только местных брать на работу. Мол, приезжие у них места отнимают, — блондин усмехнулся. — Ну, я их и поувольнял враз всех. Чтоб не повадно было впредь бузить. И в тот же день других нанял. Желающих полно. Ещё и дешевле вышло.

— Правильно, Епифан Митрич, — одобрительно кивнул толстяк во фраке. — Давить надо поползновения эти. В зародыше.

Дальше я разговора не слышал, потому что прошёл мимо.

Когда приблизился к Лебедевой, она представила своих собеседников. Мужчину в чёрном как господина Коршунова, а военного — корнетом Меркуловым.

— Позвольте познакомить моего друга с хозяином дома, — улыбнулась она кавалерам и, взяв меня под локоть, увлекла в сторону.

— Кто из них ваш друг, на которого я должен произвести впечатление? — спросил я негромко.

— Мы как раз к нему направляемся, — ответила Лебедева. — Не будьте так нетерпеливы.

Спустя несколько секунд маневрирования между стоявшими в гостиной мы остановились возле массивного краснолицего мужчины с рыжеватыми волосами и пышными усами. Голубые глаза навыкате уставились сначала на девушку, а затем переместились на меня да так и застыли.

— Аттикус, это молодой человек, о котором я вам говорила, — улыбнулась Лебедева. — Андрей Ильич Мамонтов. Андрей Ильич, перед вами господин Аттикус Андертон, хозяин этого дома.

— Рад знакомству, — с сильным английским акцентом проговорил великан, глядя на меня сверху вниз.

Росту в нём было не меньше ста девяносто пяти сантиметров, широкие плечи, огромные ладони. На левом мизинце сверкал перстень с крупным бриллиантом.

— Это не ваши фотоателье я видел несколько раз, приехав в город? — спросил я, пожимая протянутую руку.

— Мои, — ответил Андертон. Лицо его казалось непропорциональным — словно природа выдала ему нос, рот, подбородок, лоб, глаза и брови наобум, не заботясь ни о какой гармонии или хотя бы соразмерности. — Я открыл пять мастерских в Петербурге.

— Аттикус увлекается химией, — проговорила Лебедева. — И, как следствие, фотографией.

— Это просто бизнес, дорогая, — попытался изобразить улыбку англичанин. — В моих ателье снимки делаются по первому классу. С помощью новейших камер Истмана. Слышали о фирме «Кодак»?

— Никогда, — ответил я.

Хотя сам когда-то был обладателем такой «мыльницы». Ещё до того, как смартфоны окончательно вытеснили фотоаппараты.

— Истман запатентовал светочувствительную плёнку, — сказал Андертон. — С ней фотографии получаются быстрее и качественнее. Думаю, скоро в городе останутся только мои мастерские. Больше никто не предоставляет таких первоклассных услуг. Мадмуазель Лебедева сказала, вы ищете работу по душе.

Я кивнул.

— Так и есть.

Андертон немного помолчал, глядя на меня в упор.

— Вы играете в фараона, господин Мамонтов?

— Никогда не пробовал.

— Это очень простая игра. Я вас научу. Скоро начнём. Слуги как раз готовят столы. Я займу для вас место.

Судя по тону, на данный момент разговор был окончен, так что я взглянул на Лебедеву. Она тоже поняла всё правильно.

— Мы пока отойдём, Аттикус, — проговорила девушка и потянула меня за локоть.

Великан слегка кивнул и отвернулся.

— Неужели бывают такие огромные англичане, — проговорил я, когда мы отошли. — И что за место он может мне предложить? Фотографа? Это не совсем то, на что я рассчитывал.

— Вы слишком привередливы, господин Мамонтов, — моя спутница слегка шлёпнула меня по руке сложенным веером. — Наберитесь терпения. Ах, молодость… — она покачала головой.

— Вы и сами молоды, — заметил я.

— Но не так, как вы. Послушайте, вы действительно никогда не играли в фараона?

— Я не любитель азартных игр.

— Но с Аттикусом вам сыграть придётся. Это его излюбленный способ узнать, что за человек перед ним.

Когда Лебедева говорила с Андертоном, я почувствовал, что тон её стал натянутым, а дружелюбие казалось наигранным, если не сказать — вымученным. Кажется, не такие уж и хорошие отношения между британцем и княжной. Если они сообщники, это странно. Хоть и возможно.

— Вы уверены, что его предложение может меня заинтересовать? — спросил я небрежно. — Не хотелось бы попусту терять время.

— Это уж вы сами решите, — неожиданно холодно проговорила Лебедева. — Если получите его. А теперь слушайте правила фараона.

— Господин Андертон сказал, что объяснит их перед игрой.

— С одного раза вы можете и не запомнить. А играет Аттикус на деньги. Я не хочу, чтобы вы разорились.

— Это весьма любезно с вашей стороны.

— Ну, так слушайте и постарайтесь запомнить. Сдающий карты — банкомет. Второй игрок называется понтер. Каждый берёт по колоде. Понтер достаёт из своей карту и делает ставку. Банкомёт открывает верхнюю карту из колоды направо, а затем ещё одну — налево. Если первая совпала с картой понтера, банкомёт забирает ставку. Масть при этом неважна. После этого ставка удваивается.

— А если карта понтера совпадёт с левой картой банкомёта? — спросил я.

— Тогда выиграл понтер. Если же совпадений не окажется, открываются ещё две карты.

— Пока что-нибудь не совпадёт, — понимающе кивнул я.

— Совершенно верно. Игра очень простая, на удачу. В принципе, от участников ничего не зависит. Если, конечно, не подтасовывать.

— А господин Андертон шулер?

— Почем мне знать? — пожала плечами Лебедева и принялась обмахиваться веером. — Никто его не ловил, так что, наверное, нет.

— Я правильно понял, что выгоднее быть банкомётом?

— Конечно, так риск куда меньше. Больше первой ставки не проиграете.

— Значит, понтером можно совсем в прах продуть? Если каждый раз ставку удваивать.

Девушка покачала головой.

— Больше пяти раз повышать нельзя. Конечно, тут многое зависит от первоначальной ставки. У вас сколько денег?

Вопрос был не совсем тактичный. Зато очень своевременный.

— Немного, — честно ответил я.

— Тогда играйте по маленькой, — сказала Лебедева. — Впрочем, тут как пойдёт. Аттикус любит посмотреть, как человек себя ведёт на грани. В общем, сами решайте, как поступать. Я своё дело сделала! — резко закончила девушка.

В этот момент раздался голос хозяина флигеля. Он приглашал всех в соседний зал, где обнаружились карточные столы. Дамы сели справа. Там предлагался вист. Мужчины заняли места напротив.

— Прошу, господин Мамонтов, — указал мне на стул Андертон. — Попробуйте. Вдруг вам сегодня повезёт.

— Я бы для начала поглядел, как играют. Если не возражаете.

Британец поджал губы и пожал широкими плечами.

— Как хотите. Господа, кому угодно составить партию в фараона?

— Увольте, господин Андертон! — ухмыльнулся один из проходивших мимо гостей. — Мы уж лучше в винт.

— Давайте я, — вызвался другой, помоложе, одетый дорого и с лоском. На безымянном пальце у него был золотой перстень с гербом. — Хочу испытать удачу.

— Прошу, — англичанин показал на стул напротив себя.

За другими столами садились по трое и четверо. Видимо, там играли не в фараона. Вероятно — в тот самый винт, который упомянул отказавшийся сразиться с Андертоном.

Часть гостей не играла вовсе и распределилась по залу, заняв места наблюдателей.

— Кем угодно начать? — спросил британец своего противника.

— Пожалуй, бросим жребий, — ответил молодой человек. — Чёрная — понтер, красная — банкомёт, — с этими словами он наугад достал из колоды тройку пик. — Выходит, вам метать, господин Андертон.

Игра началась.

Противник хозяина дома поставил пять рублей.

Британец открывал карты с ленцой и небрежностью, словно для него не имело значения, выиграет он или проиграет.

Направо легла десятка треф, налево — бубновый валет.

Понтер перевернул свою карту. Она оказалась семёркой. Андертон метнул две карты. Мимо. Открылась ещё пара. На этот раз направо легла семёрка. Англичанин выиграл.

— Сожалею, — проговорил Андертон. — Ставка удваивается. На кону десять рублей.

Его соперник кивком подтвердил верность сказанного и снял со своей колоды одну карту.

Кажется, именно в это играл Герман из Пушкинской «Пиковой дамы». Помнится, не подфартило ему тогда.

Молодому франту тоже не везло.

Он проиграл все пять конов и лишился кучи банковских билетов, которые Андертон, аккуратно сложив стопкой, прижал пресс папье.

— Не угодно ли отыграться? — осведомился он у оппонента.

Тот с кривой усмешкой покачал головой.

— Нет, благодарствую. Сегодня не мой день. Я лучше в винт теперь.

Британец пожал плечами и воззрился на меня.

— Ну, а вы? Не надумали?

— Пожалуй, — я уселся на опустевший стул. — Начну с пяти рублей.

— Как угодно.

Нам принесли новые, запечатанные колоды. Взяв одну в руки, я увидел на упаковке надпись: «Сертифицировано департаментом эфирной защиты: воздействию магии не подвержено». Хм… Умно. А то вдруг у кого-то из игроков дар видеть карты насквозь, например.

— Вы разобрались в правилах, или объяснить? — любезно поинтересовался Андертон.

— Если не затруднит.

— Нисколько.

Хозяин дома быстро и вполне чётко озвучил правила. В конце спросил:

— Желаете за понтера или банкомёта?

— За банкомёта.

— Прекрасно. Начнём.

Андертон достал из своей колоды карту и положил на стол.

Я снял со своей карту и положил направо. Оказался пиковый король. Налево пришла бубновая шестёрка.

Доктор химических наук перевернул свою карту. Дама треф!

— Ставка моя, — сказал британец и вытащил из колоды ещё одну карту.

Следующий кон он тоже выиграл.

Как бы мне таким манером не лишиться всех выданных на операцию денег.

Андертон расположил третью карту рубашкой вверх и уставился на меня в ожидании. Азарта в нём не чувствовалось. Да и с чего бы? Для него такие ставки — практически ничто.

Я метнул направо тройку, налево — восьмёрку.

Британец перевернул свою карту.

Восьмёрка!

Твою ж мать…

Хорошо, что я играю банкомётом.

Зрители одобрительно загудели.

Андертон выложил перед собой ещё одну карту.

У меня выпали туз пик и бубновый валет.

Мой соперник перевернул карту. Совпадения не оказалось. Я метнул ещё две карты.

Слева оказался туз. Снова победа Андертона. На его лице появилась едва заметная улыбка. Британец зевнул, прикрыв рот широкой ладонью. Перстень, отразив пламя стоявших на столе свечей, взорвался мириадами разноцветных огоньков.

— Пятый кон, — проговорил британец. — Последний. Затем ваша очередь быть понтером.

И положил карту на зелёное сукно.

Я метнул тройку и туза.

У Андертона оказалась дама. На второй попытке совпадения снова не оказалось. Зато на третий раз я выиграл, положив направо крестовую даму.

— Поздравляю, — равнодушно сказал британец. — Теперь мне метать.

Мы распечатали новые колоды. Игра началась.

Сам я не азартен, но это явно была проверка. Что бы я хотел узнать о кандидате на месте Андертона? Есть ли ему что терять, и пойдёт ли он до конца. Значит это то, что я должен продемонстрировать. Нужно произвести впечатление человека, которому и бомбу можно доверить, и секреты.

Первые три кона сыграли быстро. Первый выиграл я, второй и третий — Андертон.

Затем у меня совпала шестёрка. Британец хмыкнул и выложил последнюю карту. Из-за удвоения ставок сумма на кону оказалась немаленькая. У меня даже после выигрышей столько не было. Если продую, как расплачиваться? Хорошо, если англичанин согласится подождать. Но выглядеть я буду так себе. Негоже человеку играть на то, чего у него нет.

Я выложил карту рубашкой вверх.

Андертон открыл валета налево и четвёрку направо. Я перевернул свою карту.

Четвёрка!

Мой противник холодно улыбнулся. В его глазах сквозило плохо скрытое торжество, но было в них и любопытство. Словно он оказался на пороге интереснейшего открытия.

— Моя взяла, — сказал он.

Я медленно откинулся на спинку стула. Чёрт! Вот же не повезло! Вернуться бы хоть на полминуты назад и выбрать другую карту! Всё могло бы сложиться иначе, и я не оказался бы в глупом положении…

Стоило это подумать, и довольное лицо Андертона вдруг пошло рябью — словно пространство превратилось в водное отражение, которое коснулись пальцем. В ушах появился странный, постепенно нарастающий хрустальный перезвон.

Дыхание у меня на миг перехватило, а затем…

Что-то изменилось!

Как будто плёнку назад слегка отмотали.

Карт на столе не было, зато я держал в руке колоду. Звон исчез.

— Выбирайте же, — сказал Андертон.

Меня накрыло чувство дежавю. Это уже было. Буквально только что! Мне нужно было выбрать карту и положить её рубашкой вверх.

— Смелее, — ухмыльнувшись, подбодрил британец.

Я едва мог поверить в случившееся. Как это вообще произошло? Почему? Я пожелал переместиться на полминуты в прошлое — и вот, пожалуйста!

Рука слегка дрожала, когда я выбрал из колоды валета. Положил перед собой.

Кивнув, Андертон небрежно метнул те же карты. Я выиграл!

— Что ж, — проговорил мой соперник разочарованно. — Вам повезло. Угодно ещё партию?

— Нет, благодарю, — ответил я, стараясь не выдать волнения. — Пора и честь знать.

— Как угодно, — британец придвинул мне выигрыш и окинул взглядом собравшихся возле стола. — Господа, кто займёт место?

Вызвался мужчина лет шестидесяти с крестом в петлице. Как только я встал, он занял моё место. Слуга, высоченный индус в рубашке до колен и полотняных штанах, с винного цвета чалмой на голове и кривым кинжалом за широким поясом, подал на серебряном подносе новые колоды.

Я отошёл в сторону. Ко мне тотчас приблизилась Лебедева. Вид у неё был недовольный.

— Жаль, что вы выиграли, — холодно сказала она.

— Почему?

— Проигрыш для Аттикуса ничего не значит. Он и бо́льшие суммы оставлял в чужих руках. Ему хотелось посмотреть, как вы поведёте себя, оказавшись на краю. А вы не оказались.

— Вы сказали ему, что у меня мало денег? — догадался я.

Лебедева пожала плечами.

— Это не имеет значения. Боюсь, вам не удалось заинтересовать Аттикуса. Очень жаль. Мне действительно казалось, что вы можете подойти.

Я постарался сохранить равнодушное выражение лица. Спрашивать, о какой вакансии шла речь, смысла не имело.

— Что ж, зато у меня теперь есть деньги на ближайшее время, — сказал я.

Девушка кивнула.

— Нет худа без добра.

— Как вы познакомились с господином Андертоном?

— Не имеет значения. Прошу прощения, — с этими словами Лебедева направилась в сторону двух беседовавших между собой дам.

Оставаться в доме англичанина смысла не было.

Ни с кем не попрощавшись, я вышел на улицу.

Налетел, освежив лицо, порыв ветра. Он принёс запахи речной тины, влажной земли и гниющих фруктов.

Время было позднее, но вдоль улицы горели фонари. Их свет казался слишком ярким. В то же время он фокусировался вокруг плафонов, почти не рассеиваясь. А за ним лежала вязкая, слепая тьма, в которой едва угадывались очертания домов. Окна не горели, а кроны деревьев расплывались в ночи, сливаясь с пространством, которое будто утратило границы, превратившись в нечто единое и огромное. От этого становилось неуютно.

Я подошёл к тротуару и стал ждать извозчика. Пешеходов не было. Вообще ни одного, что выглядело довольно странно.

Так, ладно, пора подвести итоги. Что мы имеем?

С одной стороны, я не разгадал ожидания оппонента. Это плохо, но не критично. По крайней мере, я выяснил, что он подыскивает кандидата на… что-то.

С другой — у меня обнаружилась странная способность. И объяснение ей в голову приходило лишь одно: это дар! Та самая магия, о которой толковал на лекции профессор. Галактионов говорил, что некоторые способности до сих пор не встречались, и упомянул среди них управление временем. Кажется, это именно то, что я невольно проделал несколько минут назад!

Сердце колотилось слишком часто, руки слегка дрожали. Меня готовили ко многому, но только не к тому, что произошло за последние дни — смерть, возрождение, новый мир, новое тело, магия. Это было уже слишком.

В конце концов, я только что вернул время! Сделал то, что даже в этой реальности считалось мифом. Стоило неимоверных усилий ничем не обнаружить своё состояние перед Андертоном. Так что лишь на улице я испытал нечто, похожее на облегчение.

Но внутри меня будто что-то сдвинулось. На лице проступила испарина, которую я вытер рукавом.

Пришлось проделать несколько глубоких вдохов и медленных выдохов, чтобы успокоиться, вернуть сердцебиению привычный ритм.

Вдруг я понял, что вокруг царит мёртвая тишина. Не было слышно даже шелеста листвы. Воздух поглотил все звуки, высосал их из пространства, оставив только пустоту.

А затем длинные тени слегка шевельнулись и поползли по тротуару, будто пятна мазута! Прямо на глазах они меняли форму, отращивая острые щупальца, которые тянулись ко мне со всех сторон.

Я невольно попятился. Налетел ещё один порыв ветра. Холодный, пронизывающий. Он пробрался в рукава и за шиворот, по спине побежали мурашки.

Откуда-то издалека донёсся протяжный собачий вой. А может, и не собачий. Было в нём нечто дикое, звериное, первобытное. Когда он смолк, из-под земли раздался тихий скрежет. Будто кто-то продирался из глубины, старательно работая когтями.

Какого чёрта⁈ У меня галлюцинации, или это происходит на самом деле⁈ И как это понять?

На улице показался извозчик, и я помахал ему, давая знать, что мне надо ехать.

Когда он подкатил, мне сначала показалось, что вместо лица у него белая бесформенная масса вроде теста. Но затем мужик опустил рукой шарф и оказался вполне обычным человеком с красным носом и прищуренными глазами. Фонари вспыхнули ярче, тени приобрели обычный вид, а подземный скрежет ушёл куда-то на глубину, где и пропал.

— Что, барин, загуляли? — понимающе проговорил извозчик. — Забирайтесь. Довезу, куда нужно.

Я вдруг понял, что на улице есть люди. Человек десять шли в обе стороны, не обращая на меня внимания. В доме напротив горело несколько окон.

Потянув носом воздух, я уловил только тонкий аромат цветущей акации.

— На Гороховую, — велел я, влезая в слегка просевшую под моим весом повозку. — Шестьдесят четвёртый дом.

Кучер щёлкнул кнутом, закричал «Но!», и мы покатили вдоль улицы. Когда я обернулся взглянуть на особняк Андертона, мы показалось, что по земле за нами тянутся извивающиеся тени, но наваждение сразу исчезло.

Наверное, какой-то побочный эффект магии, которую я невольно применил. Галлюцинации. Иначе объяснить случившееся я никак не мог. Возможно, нечто подобное описывается в книге Галактионова. Надо всё-таки при случае купить.

До дома на Гороховой добрались быстро. Расплатившись, я сошёл на тротуар. Экипаж покатился дальше, по улице разносился звонкий цокот копыт.

— Что, барин, припозднился? — раздался за спиной мужской голос. Говоривший вальяжно растягивал гласные. — Час-то поздний. Не страшно гулять по темноте? Не ровен час — ограбят.

Резко обернувшись, я увидел две фигуры, выступившие из-под арки дома. В свете газового фонаря блеснуло узкое лезвие.

Я мгновенно превратился в сжатую пружину. Страха не было — только готовность отразить удар и перейти в контрнаступление.

Но опытный агент тем и отличается от боевика, что следует не только инстинктам, но и голосу рассудка. Анализировать ситуацию не менее важно.

Так что уже через пару секунд я сообразил, что место для гоп-стопа выбрано не совсем подходящее. Прямо у моего дома? При свете фонаря? Нет, профессиональные грабители так не поступили бы. Ни в жизни.

Эти двое явно поджидали именно меня!

Значит, либо их подослал Мордвинов, либо это проверка. Ещё одна.

Может, не таким уж и провальным стал мой выигрыш у Андертона. Раз отправил этих молодчиков посмотреть, как я себя поведу. Британец словно давал мне второй шанс — показать себя в критической ситуации. Ему не удалось поставить меня на край с помощью карт, и вот теперь в ночи сверкнул нож. Похоже, Андертону очень нужен новый член «команды». Значит, я был прав: он задумал нечто масштабное, для чего требуется определённое количество исполнителей.

— Сколько времени, барин? — пропел один из силуэтов.

Лица «гопников» были скрыты тенями, которые отбрасывали козырьки их глубоко надвинутых картузов.

— Покажи часики-то, — подхватил второй.

Я мог уложить обоих. Очень даже легко. Моя подготовка по сравнению с любыми их бойцовскими навыками не оставила бы парочке даже призрачного шанса. Но нельзя. По легенде я всего лишь бывший студент. Поднять крик, позвать городового? Тоже не вариант. Андертону не нужны трусы. Он ищет кого-то отчаянного.

— Время уже позднее, — сказал я, перенося вес тела на левую ногу и готовясь к схватке. Придётся изображать неуклюжесть. Может — даже позволить себя слегка порезать. — Шли бы вы домой, судари.

— Гони лопатник, гусь! — прошипел один из «гопников», поигрывая ножиком. Живо! Коли жизнь дорога!

— Может, не так уж и дорога, — ответил я.

Убивать меня точно не станут. А показать, что я готов на всё, надо. Это мой последний шанс втесаться в доверие британца. Если, конечно, парочка от него. Если же это убийцы, нанятые графом, придётся их порешить. Но вряд ли: зачем людям Мордвинова разыгрывать ограбление? Напали бы сразу, без предисловий.

— Экий храбрец! — насмешливо сказал «гопник» и покачал лезвие между пальцами. — А если распишусь на тебе? Небось не так запоёшь!

— Не дури, барин! — гнусаво проговорил второй и достал из-за пояса короткую, но увесистую дубинку. — Денег ещё достанешь, а жизнь одна.

Ишь — философ! Слишком глубокомысленно для ночного грабителя. Да и не стали бы настоящие бандиты меня уговаривать. Нет, это точно испытание от англичанина.

Поскольку из дома я вышел безоружным, придётся справляться голыми руками. Я принял боксёрскую стойку. Кажется, в девятнадцатом веке этот вид спорта уже был популярен. Правда, не уверен, что в России.

— Ладно, как знаешь, — вальяжно пропел тот, который поигрывал ножиком, и тут же сделал выпад, метя в живот.

Движение было быстрым, но недостаточно резким. Меня испытывали, а не пытались ранить. Противник давал мне возможность показать себя. Но действовать слишком хорошо нельзя. Придётся пожертвовать визиткой.

Я отбил его руку, но специально сделал это не очень ловко: конец лезвия задел ткань сюртука, чиркнул по предплечью. Кожу обожгло.

Проклятье! Я собирался позволить ножу вспороть только одежду, однако у нового тела не было моих рефлексов.

Нужно это запомнить и иметь в виду. А ещё — тренироваться.

— Ах ты гад! — воскликнул я нарочито и потряс рукой. — Порезал!

Играть так играть. С тем, что есть. В принципе, для убедительности так даже лучше.

Из-под манжеты показалась струйка крови. Нападавший на мгновение задержал на ней взгляд, ухмыльнулся и попытался снова ткнуть меня ножом.

В этот раз я просто увернулся и тут же нанёс прямой удар в лицо. Раздался важный хруст. Лжегопник попятился, издав сдавленный возглас. Я схватил его запястье, но сдержался и не стал проводить бросок или выкручивать кисть — такой приём мог быть расценен как признак подготовки жандармского агента или сотрудника Охранного отделения.

— А ну, пусти! — крикнул второй парень и замахнулся дубинкой.

Дёрнув его приятеля в сторону, я подставил его под удар. Деревяшка опустилась на череп «гопника». Тот охнул и начал оседать на тротуар.

В начале улицы раздался заливистый свист. Спустя секунду к нему прибавился топот тяжёлых сапог.

Я оттолкнул от себя качающегося после удара по башке налетчика. Пусть уходят.

Второй подхватил его и потащил в подворотню. Повезёт им, если там есть сквозной проход. Хотя они, наверное, проверили местность, пока меня дожидались.

— Назад, барин! — предостерегающе прошипел «гопник», и оба парня скрылись в темноте арки.

Ко мне подбежал слегка запыхавшийся городовой. В правой руке у него был револьвер, левой он придерживал висевшую на поясе шашку.

— Живы? — спросил он отрывисто, окинув меня взглядом.

— Благодарю, со мной всё в порядке, — ответил я, убрав раненую руку за спину. — Хотели часы забрать. Один вооружён ножиком, второй — дубинкой.

— Ништо! — азартно отозвался городовой. — Догоню!

И он отважно ринулся за «гопниками» в подворотню. Некоторое время до меня доносились его топающие шаги. Я решил дождаться окончания этой погони.

Спустя пару минут блюститель правопорядка вернулся.

— Ушли! — сообщил он разочарованно. — Черти! В приличный район забрались, не сидится им на Лиговке-то!

— Ничего, я почти дома. Вы появились очень вовремя.

Городовой коснулся кончиками пальцев фуражки.

— Честь имею, сударь.

И степенно двинулся вдоль улицы.

Похоже, подобные сцены были для него не новостью. Хотя появление грабителей именно здесь удивило.

Войдя в подъезд, я едва не столкнулся с консьержем.

— Пардон, ваше благородие, — прошептал он. — Наблюдал через стекло за развитием событий. Готовился прийти вам на помощь, если б дело обернулось швахом. Слава Богу, пронесло.

— Да, обошлось, — согласился я.

— Вы не ранены?

— Немного ножом зацепило. Пустяки. Дома перевяжу.

В одном из ящиков комода я заметил во время осмотра квартиры подобие аптечки. Жилище было неплохо подготовлено для жизни секретного агента.

— Может, доктора вызвать? — озабоченно спросил консьерж. — Сейчас, конечно, время уже позднее, но…

— Не нужно, — отмахнулся я.

Порез был неглубокий. Приходилось в прежней жизни получать раны и посерьёзней.

— Как угодно. В таком случае — спокойной ночи, ваше благородие, — слегка поклонился консьерж. — Вы последний жилец сегодня. Только вас дожидался.

С этими словами он сдвинул массивный засов, надёжно заперев дверь подъезда изнутри.

Я начал подниматься по лестнице. Прошёл ли я проверку, было не понятно. Если да — скоро мне дадут об этом знать. Если же нет, придётся думать, что делать дальше. Хотя при неудачном раскладе меня, вероятно, вообще с дела снимут. А не хотелось бы.

Зайдя в квартиру, я разделся, умылся и стал обрабатывать рану. Чувство при этом было странное. С одной стороны, боль была моя — вот она, я ощущаю жжение, и каждое прикосновение отдаётся в предплечье. С другой — словно порезали не меня, а кого-то другого. Чужое тело, к которому я за такой короткий срок не успел привыкнуть.

При этом боль говорила о том, что я жив. Так или иначе.

Наложив повязку, я в задумчивости уставился в окно.

Помимо всего прочего, покоя не давало недавнее открытие. Как бы вы себя чувствовали, узнав, что обладаете даром управления временем?

Вспомнились слова профессора Галактионова о магах, которые благоразумно скрывают свои способности, опасаясь, что их могут прибрать к рукам сильные мира сего и превратить в подопытных кроликов или оружие.

Хотелось бы избежать подобной участи. А значит, нельзя никому рассказывать о том, что я сегодня выяснил. И совета спросить, получается, не у кого. Придётся разбираться с даром самому.

А разобраться есть, с чем.

Пока было ясно только одно: при желании я могу возвращаться на полминуты. Это установленный факт. Всё остальное — догадки и предположения.

Итак, нужно проверить, на что ещё я способен.

Немного подумав, я достал из кармана сюртука монетки. Положил на стол копеечную и засёк по карманным часам время. Отсчитал минуту и добавил к лежавшей монетке ещё одну, двухкопеечную. Теперь нужно было выждать две минуты.

Вскоре на столе оказалось десять кругляков разного номинала. Можно было начинать эксперимент.

Убрав часы, я вздохнул поглубже. Мысленно скомандовал самому себе: «На минуту назад!»

Уши заполнились знакомым хрустальным звоном, очертания комнаты задрожали и пошли рябью.

Я взглянул на стол. Последняя монетка исчезла!

Вернее — оказалась зажата у меня в ладони. Во второй руке возникли часы.

Есть! Значит, в доме у Андертона была не случайность — я действительно могу управлять временем!

От такого дух захватывало, но я взял себя в руки.

Пока было ясно, что дар действует на минуту. Теперь посмотрим, удастся ли вернуться на две.

Как только я этого пожелал, снова раздался звон, однако почти сразу и пропал. К горлу подкатила тошнота, голова закружилась, так что пришлось опереться о стол, чтобы не упасть. Желудок скрутил резкий спазм, ноги стали ватными. Всё тело охватила непреодолимая слабость. Я медленно сполз на пол и уселся, прислонившись спиной к ножке тяжёлого стола.

Что ж, две минуты для меня — это слишком много. Во всяком случае, пока. Возможно, тренировки позволят продлить способность, но это станет ясно позже. Не факт, что на моём сердце больше одной отметины.

Отдышавшись, я постепенно пришёл в себя. Когда дурнота отступила, поднялся на ноги.

Ладно, а что насчёт будущего? Заглянуть в него может оказаться ещё полезнее, чем переигрывать события, как я сделал в доме Андертона.

Попробуем.

Я мысленно пожелал «прыгнуть» на минуту вперёд. Ни звона, ни колебаний пространства. Монетка тоже на стол не вернулась. Хм… Выходит, этой способности у меня нет.

Так, а если попытаться задержать время? Как показывают в фантастических фильмах, где всё застывает, а герой расхаживает между превратившимися в статуи людьми.

Подбросив пятак, я пожелал именно этого.

Увы — монетка просто упала в мою раскрытую ладонь.

Итак, мне доступна лишь одна функция — возвращаться в прошлое максимум на минуту.

Я был слегка разочарован. Хотя, казалось бы, надо радоваться, ведь у меня обнаружился уникальный дар. Полезный.

Хотелось верить, что его можно развить.

Самое удивительное: я помню, как отматывал время, хотя по логике, вроде, не должен. Именно эта способность позволяет менять реальность, корректируя ближайшее будущее.

В голову пришло ещё кое-что: если бы я обладал подобным даром тогда, в Берлине, успел бы, переместившись на минуту в прошлое, предотвратить взрыв? Остановить террориста, спасти десятки жизней? Включая собственную. Передать микроточку.

А может, я лишь создал бы параллельную ветвь времени? Реальность, в которой я и другие люди на фудкорте остались живы. Но всё равно погибли бы в прежней.

Хотя что об этом думать? Тогда я ничего такого не умел.

Зато теперь могу. И это нужно использовать.

С этой мыслью я и завалился спать.

Обычно я погружаюсь в сон быстро и без проблем. Причём в любой ситуации. Но сейчас в голове было слишком много мыслей, да и нервное напряжение сказывалось. Так что я начал делать дыхательное упражнение на расслабление. Но через несколько секунд понял, что чувствую холод. Он заполнял комнату, словно кто-то включил кондиционер. А затем раздался странный звук, похожий на хлюпанье.

Открыв глаза, я сел на кровати и осмотрелся. Слишком темно.

Откинув одеяло, я спустил ноги на пол. Чёрт, половицы оказались просто ледяными!

Прошлёпав к окну, я раздвинул шторы и впустил в комнату свет луны и газовых фонарей. Пространство залило бледное сияние, в котором стало видно медленно растущее на обоях чёрное пятно!

Формой оно напоминало трещину. Снова послышалось тихое хлюпанье. Словно на стене лопались пузыри. Обои под потолком отслоились и плавно опускались, сворачиваясь, как осенние листья.

Я направился к стене, всматриваясь в пятно. Кожа покрылась мурашками, а в ноздри проник запах заплесневелого подвала. Даже глаза заслезились. Я быстро вытер их и сделал ещё пару шагов.

По обоям растекалась чёрная маслянистая жижа. На её поверхности вырастали пузыри, которые лопались раз в несколько секунд. Запах усилился. Ступни начали неметь от исходящего снизу холода.

Я замер, не зная, как реагировать на то, что видел. Этому явлению не было никакого объяснения. По крайней мере, мне в голову не приходило ни одно.

А затем из пятна вдруг показались тонкие длинные пальцы!

От неожиданности я сделал шаг назад и сжался, как пружина. Да так и остался стоять, словно статуя, не в силах отвести взгляд от медленно вылезающей из стены руки!

Пальцы пошарили вокруг, осторожно ощупывая обои вокруг пятна. При этом суставы издавали тихое пощёлкивание. Предплечье было покрыто сеткой бугристых лиловых вен. Появился острый локоть, и рука согнулась. Широкая ладонь упёрлась в стену, напряглись проступающие под тонкой бледной кожей мышцы.

Полоса обоев с сухим шелестом упала на пол и рассыпалась в прах!

Метнувшись к стулу, я выдернул из кобуры револьвер, взвёл курок и развернулся на пятках, целясь от бедра.

Пятно исчезло!

Не было ни чёрной жижи, ни руки. Обои оказались на своём месте.

Медленно приблизившись, я осторожно потрогал стену. Твёрдая поверхность без намёка на трещину.

Запах плесени исчез.

Да и пол уже не казался таким уж холодным.

Что за хрень⁈

В голову пришло, что я сплю и вижу кошмар. Но по ощущениям всё, что мне привиделось, было вполне реально. Насколько это вообще возможно.

Пятясь, я добрался до кровати и влез под одеяло, не сводя глаз со стены. Посидел немного, сжимая револьвер: вдруг пятно снова появится.

Но комната выглядела, как обычно. Может, у меня опять была галлюцинация? Как тогда, на улице? Я ведь экспериментировал дома с магией. Что, если это побочный эффект?

Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, я вернул курок на место, положил револьвер под подушку и лёг.

Зря я не купил книжку Галактионова. Вдруг в ней найдутся все ответы. Если же нет, то, по крайней мере, сейчас имел бы самоучитель.

Ну, да такого добра в мире, где есть магия, должно быть полно. Загляну в любую книжную лавку и найду что-нибудь подходящее.

Проснулся я от того, что кто-то беспощадно и настойчиво колошматил в дверь. И не костяшками пальцев, а металлом.

При попытке встать я почувствовал ноющую боль в пояснице. Похоже, отлежал. Прежде такого со мной не случалось. Видимо, тело Мамонтова привыкло спать в другой позе. Это напомнило о том, что совсем недавно я умер, а затем каким-то образом оказался здесь. Новая реальность обрушилась на меня, придавила, заставив сердце биться сильнее.

Но в дверь продолжали стучать, и поддаваться чувствам было нельзя. В конце концов, я профессионал. И обучен самодисциплине.

— Кто там⁈ — гаркнул я, выйдя из спальни и на ходу пытаясь продрать глаза.

Накинуть успел только одеяло.

— Приятель твой! — раздался знакомый голос. — Открывай! Завтракать поедем!

Сдвинув щеколду, я распахнул дверь и встретился взглядом с Волчанским. Тот ухмыльнулся. Барабанил он стальным набалдашником своей трости, которую теперь держал за середину, как будто намеревался проделать с ней жонглёрский трюк.

— Посторонись-ка, — весело сказал Волчанский и вошёл в квартиру.

Как только я закрыл дверь, он стал серьёзным. Прежний тон явно был рассчитан на случай, если на лестнице оказался бы кто-то из соседей.

— Есть новости, ваше благородие? Как прошло вчера у Андертона?

— Подождите здесь, — сказал я, указав на диван. — Оденусь.

Волчанский уселся, положив трость поперёк колен.

Я наведался в уборную, привёл себя в порядок, оделся и вышел к нему.

— Чаю?

— Нет, благодарствую, Андрей Ильич. Давайте к делу.

Я пересказал ему историю своего карточного поединка. Умолчал только о том, что обнаружил в себе магический дар. В паспорте Мамонтова в этом пункте стоял прочерк, а значит, мой предшественник либо дара не имел, либо не знал о нём, либо не счёл нужным регистрировать. Возможно, как и я, рассудив, что это может оказаться чревато.

Волчанский слушал, слегка склонив голову и постукивая себя концом трости по носку ботинка. Когда я закончил на том, что «гопники» сбежали, сказал:

— Полагаю, это была ещё одна проверка.

— Я подумал так же.

— Будем надеяться, вы её прошли. Мне удалось вчера кое-что выяснить про Андертона. Так сказать, копнул поглубже. Обнаружились любопытные детали. Недели две назад в одной из мастерских британца случился несчастный случай. Взрыв. Погиб один сотрудник. Прибывшей полиции объяснили, что беда стряслась из-за неправильного смешения реактивов для проявки. Вдобавок плёнка, которая используется в новейших фотоаппаратах, производится на основе целлюлозы, а та чрезвычайно горючая. Этим следователь вполне удовлетворился. Но теперь, когда Андертон попал в поле нашего внимания, я могу предположить, что взрыв произошёл во время изготовления бомбы. Конечно, доказательств нет и уже не будет. Но я проверил закупки ателье, и оказалось, что среди прочего в списках фигурируют глицерин и азотная кислота. Спросил у наших и выяснил, что эти вещества используются при создании изобретения господина Нобеля — динамита. А вот нужны ли они при проявке снимков — кто знает? Понимаете, какая картина интересная вырисовывается? Хе-хе!

— Отлично понимаю, — заверил я Волчанского. — Но ведь бомбам нужны ещё запалы.

— Нужны, — согласился мой собеседник. — Но у нас уже есть не просто ниточка, а и клубок того гляди появится. Кстати, ещё одна оперативная информация пришла в Отделение. От нештатных сотрудников. У нас ведь много где глаза и ушки имеются. Так вот, доносят, что по ломбардам скупают часы. Не находите подозрительным?

— Намекаете, что их могут использовать для изготовления бомб?

Волчанский пожал плечами.

— Может, да, а может, и нет. Но ведь наводит на размышления?

— И много купили? — спросил я.

— Много. Кажется, кто-то готовит масштабную акцию.

Я вспомнил, как Дурново говорил, что террористы могут устроить взрывы на шествии в честь тезоименитства. Сказал об этом Волчанскому.

— Это им придётся сильно постараться, — ответил тот мрачно. — Охрана на таких праздниках первосортная. Но может, и прав господин директор. Вот только отменить шествие никак не возможно. Придётся нам злоумышленников изловить до этого.

— Если есть серьёзные подозрения, что за этим стоит Андертон, и, возможно, вообще руководит террористами, то почему бы не арестовать его?

В текущей обстановке я пока не очень разобрался, но ведь речь шла о жизни императора. Наверняка в таких случаях условностями пренебрегают.

Мой собеседник с сожалением покачал головой.

— Дело-то политическое, — сказал он. — И если Андертон замешан, то международное. Взять его под арест — это самое простое. Но брать надо так, чтобы потом отпускать не пришлось. С нашими-то мы особо не церемонились бы. В крайнем случае — извинились бы за ошибку. Они и рады были бы радёхоньки, что пронесло и обошлось. Но тут британский подданный. А у нас только подозрения. Если промашка выйдет — скандала не оберёшься.

Я подумал, что рисковать жизнью императора — скандал не меньший, а то и больший, но со своим суждением лезть не стал. Ясно было, что Волчанский не сам принимал решения, а лишь озвучил мнение начальства.

— Ума только не приложу, как теперь подобраться к Андертону, — вздохнул мой собеседник. — Если, конечно, он вами не заинтересовался. За ним филёры установили слежку. По полной обложили, чтобы выйти на группу бомбистов. Но британский агент это не княжна и не влюблённый студент. Он будет осторожен. Особенно теперь. Может, вообще на дно заляжет.

— Я думаю, Андертон объявится, — сказал я. — Если им задумана масштабная акция, значит, требуются люди. Много. Одного он потерял. Будет искать замену. Если не меня, то другого. Значит, Лебедевой придётся вербовать кого-то вместо меня. Вот только кружок её нынче разбежался, и кандидатов брать неоткуда. Стало быть…

Закончить я не успел, потому что в это мгновение в дверь снова постучали.

Волчанский вскочил.

— Кого-то ждёте? — спросил он тихо.

Я отрицательно покачал головой.

Агент быстро прошёл к стене и замер справа от двери. В сощурившихся глазах мелькнули хищные огоньки.

— Открывайте, — проговорил он одними губами.

Его правая рука потянула вверх набалдашник трости, которая вдруг разомкнулась на две части. Между ними блеснуло узкое лезвие потайного клинка.

Я не видел необходимости в такой предосторожности. Мордвинов или его наёмники сюда меня убивать не сунутся. Подкараулят на улице, дождавшись темноты. Андертону разделываться со мной, тем более, незачем.

Но возражать не стал. Главное, чтобы Волчанский не наделал глупостей. Впрочем, он казался рассудительным профессионалом.

— Кто там? — спросил я, встав слева от двери.

Если будут стрелять, в меня не попадут. Осторожность прежде всего. Бережёного, как говорится, Бог бережёт.

— Это Анна Лебедева, — последовал ответ. — Откройте.

Я встретился глазами с Волчанским. Он убрал клинок в трость, на цыпочках прошёл вдоль стены и скрылся в спальне.

Сдвинув засов, я отворил дверь и сделал шаг назад, давая дорогу девушке.

Она была одета в лиловое платье с искусственными плечами и маленькую шляпку, приколотую к коротким волосам. В этот раз вуали не было. Значит, она не всегда её носит, а надела только ради визита в фотомастерскую.

— Доброе утро, Андрей Ильич, — проговорила Лебедева, окинув меня цепким взором. — Позволите войти? Я ненадолго.

— Прошу.

Девушка переступила порог, я закрыл дверь.

— У меня для вас послание, — Лебедева достала из сумочки конверт. — От господина Андертона.

— Неужели? — отозвался я, беря конверт.

Он был не запечатан и без надписей.

— Вам не стоило трудиться самой приезжать, — сказал я, вынимая сложенный вдвое листок. — Прислали бы слугу.

— Читайте, прошу! — с непонятным раздражением проговорила девушка. — У вас тут совсем не обжито, — добавила она, окинув гостиную взглядом.

— У меня мало вещей, — ответил я. — Да и много ли нужно холостяку?

— Я думала увидеть стопки книг, — сказала Лебедева. — Раз уж вы критик.

Не ответив, я пробежал глазами несколько строк, выведенных аккуратным округлым почерком.

Номер оказался на втором этаже. Портье постучал за меня и отступил, заложив руки за спину.

Дверь открылась спустя полминуты. На пороге стояла девушка в чёрном платье и белом переднике — горничная. Симпатичная, с россыпью веснушек вокруг слегка вздёрнутого носика, она имела крайне строгое выражение лица. Как будто готовилась встретить с боем любую опасность, которую мог явить мир.

— Что вам угодно, сударь? — поинтересовалась она, глядя на меня.

— Хотел бы повидать Евдокию Новацкую, — ответил я.

— Мадам отдыхает. Расскажите, что у вас за дело, и я ей передам.

— Я её брат.

— О! — мой ответ привёл горничную в замешательство. — Прошу прощения, сударь. Я этого не знала. Мадам говорила, что вы можете зайти. Прошу.

И она отступила в сторону, давая мне дорогу.

— Благодарю, — кивнул я портье и переступил порог.

Девушка сразу закрыла дверь.

— Я скажу мадам, что вы здесь, — проговорила она и направилась к двустворчатой двери, ведшей в соседнюю комнату.

Наблюдая за ней, я почувствовал нарастающее напряжение. Сейчас я увижу совершенно незнакомую женщину, которая считает меня братом. Придётся изображать чувства, которых у меня нет. А если она начнёт расспрашивать о вещах, которые должен знать Мамонтов, но которые не известны мне?

Может, встретиться с ней не такая уж хорошая идея?

Однако я тут же упрекнул себя в малодушии. «Познакомиться» пришлось бы в любом случае. А вот бегать от сестры, приехавшей в столицу на несколько дней, было бы странно.

Дверь, за которой исчезла симпатичная горничная, распахнулась, и в гостиную выпорхнула одетая в шёлковый халат женщина лет двадцати четырёх. Волнистые чёрные волосы, красиво изогнутые брови, голубые глаза, высокие скулы.

— Андрюшенька! — воскликнула она, широко улыбнувшись. — Как здорово, что ты приехал!

Евдокия Ильинична бросилась ко мне, обхватила за шею и, упершись круглым животом в мой, звонко чмокнула сначала в одну щёку, а затем — в другую.

Пахло от неё дорого. Да и судя по всему остальному, замужество было удачным. Сестра явно не бедствовала.

— Давай сядем, — сказала женщина, отстранившись. — Фёкла, будь добра, налей нам чаю с лимоном.

— Да, мадам, — поклонившись, горничная удалилась выполнять распоряжение.

Мы с сестрой расположились в креслах возле окна.

— Поздравляю, — сказал я, указав глазами на её живот.

— Спасибо, милый, — улыбнулась Евдокия и погладила натянутую на чреве шёлковую ткань. — Хотела тебе написать, да побоялась сглазить. Ты же знаешь, какая я суеверная.

Я кивнул.

— Мальчик или девочка?

— Откуда ж мне знать? — рассмеялась Евдокия. — Разве я ясновидящая?

Действительно, здесь же ещё нет УЗИ…

Я натянуто улыбнулся.

— А как тебе кажется?

— Да никак. Петруша хочет, конечно, мальчика, а мне всё равно. Боже, как я рада, что мы вырвались в Петербург, да ещё и на праздник! Когда рожу, никуда уже ездить не смогу, наверное. Чудесная гостиница, да? Ты знаешь, что именно здесь господин Достоевский написал «Белые ночи» и «Неточку Незванову»?

Я отрицательно покачал головой.

— Понятия не имел.

— Это правда. Не знаю, какой именно номер он снимал, но было бы жутко любопытно поглядеть! Впрочем, давай о важном. Расскажи, как ты устроился. В последнем письме ты упомянул, что сдал экзамен, и тебя приняли.

— Ну, вот потихоньку и тружусь. Ничего серьёзного мне пока не поручают. Так, бумажки перебираю.

— Ну, может, это и к лучшему, — сказала Евдокия. — Безопасней. Я читала в газете, что на директора полиции анархисты покушались! Бомбу хотели бросить, да им помешали. Ты сейчас со службы вырвался?

— Да, буквально на час, — ответил я, давая понять, что надолго остаться не смогу.

— Какая жалость! — сморщила носик женщина. — Но мы ведь ещё увидимся до нашего отъезда?

— Вполне вероятно, — ответил я уклончиво.

С сестрой следовало вести себя осторожно. Случайный незначительный вопрос мог поставить меня в тупик. Конечно, в любом случае, Евдокии не придёт в голову, что тело её брата занял кто-то другой. Не думаю, что даже нарочно удалось бы кого-то в этом убедить, если б я даже и захотел. Упекли бы в психушку — и дело с концом. Но всё же не хотелось вызывать у собеседницы недоумение. Чтобы не рисковать, лучше свести общение к минимуму. Хорошо, что они с мужем живут не в Петербурге.

Евдокия вздохнула.

— Жаль, что ты недолюбливаешь Петрушу, — сказала она. — Он хороший человек, очень со мною добр, и я его уважаю. Он много трудится и отлично знает своё дело. Да, не дворянин. Но ведь и мы в это сословие попали без году неделя. Ты вот думал, я только из-за денег за Петра вышла, но я вполне счастлива. Может, большой любви у меня к нему и нет, но скоро появится ребёнок, а это куда важнее. Можно и так жить. А можно по любви замуж выйти, а потом всю жизнь несчастной быть. Проходит любовь-то! Не зря же в книжках, которые французы пишут, всегда всё кончается свадьбой. Потому что после неё особо рассказывать не про что. Не о счетах же за уголь и солонину читателю вещать!

Говорила женщина убеждённо и даже запальчиво, но я видел, что она убеждает не столько меня, сколько себя.

— Я твой выбор уважаю, — сказал я. — Тебе передо мной оправдываться не нужно.

Видимо, после того как отец Мамонтовых разорился и отправился на тот свет, особого выбора у его детей не осталось. Дочь вышла за дельца, а сын подался в жандармы.

— Знаю, что не нужно, — вздохнула Евдокия. — Петра, кстати, нет сейчас. А то ещё решишь, будто он от тебя прячется, — она вдруг рассмеялась.

— Где же он? — спросил я из вежливости, чтобы поддержать разговор.

Пока, вроде, всё шло неплохо. Но лучше придерживаться нейтральных тем.

— Уехал в Торговую палату, — махнула рукой Евдокия. — Нанял эгоистку и укатил.

— Какую эгоистку? — не понял я.

— Обыкновенную. Он любит сам править. Дома часто катается. Пытался и меня научить, да я не любительница.

— Погоди, я не понимаю… Зачем твоему мужу какая-то эгоистка?

Евдокия удивлённо захлопала глазами. И вдруг рассмеялась.

— Ах, Андрей, ты такой смешной! Я говорю про одноместную коляску. Что, в Петербурге их теперь по-другому называют?

Я мысленно чертыхнулся. Вот она о чём!

Сказал, заставив себя улыбнуться:

— Да нет, я просто не сообразил. И зачем твоему супругу понадобилось ехать в Торговую палату? Я думал, вы прибыли, чтобы посмотреть на праздник.

— Так и есть. Он совмещает. Что-то там с пошлинами на иностранные товары. Петя ведь занимается, в том числе, поставками из Европы, а с тех пор, как вышел царский указ о поддержке отечественного производителя, у него трудности. И не у него одного. Петруша говорит, многие деловые люди недовольны. Но ничего не поделаешь — приходится приспосабливаться. Он долго объяснял, да я невнимательно слушала.

В этот момент пришла горничная с чаем.

— Ой, чуть не забыла! — всполошилась Евдокия, когда девушка удалилась. — У меня ведь для тебя подарок. Я так горжусь, что ты сдал экзамен на жандарма. К тому же, мне не удалось приехать на твой День рождения в прошлом месяце, — она открыла ящик комода и достала плоский лакированный ящичек. — Вот держи!

— Спасибо, — сказал я, беря футляр.

— Открой же! — улыбнулась Евдокия. — Надеюсь, ты оценишь. Выбирал Петруша, он сказал, что это лучшее из того, что можно поместить в карман. Надеюсь, впрочем, что тебе не пригодится.

Закончив на такой странной фразе, она в ожидании уставилась на футляр.

Щёлкнув латунным замочком, я поднял крышку и увидел лежащий на красном бархате револьвер. Очень компактный, с щёчками из перламутра.

Поставив ящик на стол, я достал оружие и быстро изучил.

Барабан на пять патронов легко вынимался и мог быть после стрельбы заменён таким же с новыми боеприпасами. Это ускоряло перезарядку.

— Нравится? — с надеждой спросила Евдокия.

— Прекрасная вещь, — ответил я.

Наверное, для конца девятнадцатого века это просто чудо инженерной мысли. На внутренней стороне крышки футляра была прикреплена металлическая табличка: «Тульская оружейная компания П. Новацкого, 1891 год. Револьвер карманный 'Бастионъ».

— Петя сказал, это переработанный его мастерами американский револьвер, — пояснила Евдокия. — Он много объяснял, что там было переделано, но я запомнила только, что убрали какие-то капсюли.

В ящичке имелась также плоская коробка с двумя десятками патронов. В отдельных пазиках лежали шомпол и маленькая маслёнка.

Пожалуй, я смог бы изготовить револьвер получше. Да и автоматический пистолет сделать — тоже. И даже автоматическую винтовку. Мне столько раз приходилось разбирать и собирать оружие, что устройство некоторых моделей врезалось в память навсегда. Я помнил форму и размер деталей, их расположение и принципы взаимодействия. Да, если постараться, уверен, у меня получится что-нибудь работоспособное. Нужны только хорошая сталь, инструменты и токарный станок. Как-нибудь на досуге попробую. Если получится, можно будет открыть производство. Ну, или хоть патент получить. И продать… да вот хоть тому же Новацкому. Коли захочет купить.

— Передай супругу мою искреннюю благодарность, — сказал я, кладя оружие на место.

— Он будет рад, — улыбнулась женщина.

Мы посидели ещё с полчаса.

Женщина, которая считала меня братом, делилась бытовыми хлопотами об устройстве дома, хозяйства и подготовке к родам. Последние занимали её особенно — что неудивительно.

— Если родится одарённый, — сказала Евдокия в какой-то момент, поглаживая себя по животу, — мы будем просто в восторге. Говорят, Его Величество очень настроен поощрять таких детишек. И давно пора!

Наконец, я решил, что пора откланяться.

— Обещай, что ещё заглянешь, — сказала на прощанье Евдокия.

— Постараюсь, — ответил я уклончиво.

Женщина вздохнула.

— Если бы ты узнал Петрушу получше, то нашёл бы в нём много достоинств. Ну, да ладно, — во взгляде Евдокии вдруг мелькнула озабоченность. — Я тебе ещё кое-что сказать хотела, но это не на ходу. Так что позже, при новой встрече. Прощай, братик. Надеюсь, скоро снова свидимся.

Получив пару звонких поцелуев, я вышел на улицу и поймал извозчика. Выигрыш у Андертона весьма существенно поправил мои финансы, так что можно было не ходить пешком.

Пока ехал, несколько раз проверял, нет ли слежки, — просто по привычке, на всякий случай. Но, кажется, мне удалось надёжно оторваться от мужика в коричневом сюртуке и его напарника.

Когда я вернулся на Гороховую, консьерж вручил мне доставленную из магазина книгу профессора Галактионова.

— Тоже надеетесь открыть в себе дар? — понимающе улыбнулся он.

— Вдруг повезёт, — ответил я.

— Да, это та ещё лотерея. Жаль, нет способа поглядеть на сердце сквозь тело, да?

— Неужели не существует магов с подобным даром?

— Увы, — развёл руками консьерж. — За стену заглянуть могут, а в человека — нет. Плоть непроницаема. А ведь какое было бы подспорье для врачей! Кстати, вас дожидается господин Волчанский. Я взял на себя смелость впустить его. Надеюсь, вы не против.

— Нисколько. Благодарю.

Когда я поднялся в квартиру, агент сидел в кресле у окна, но при моём появлении резво поднялся.

— Я уж хотел вас искать, — проговорил он. — Куда вы запропастились?

Книгу Галактионова я положил на комод. Потом ознакомлюсь. Судя по толщине, чтива тут не на один день.

— Ездил навестить сестру. Она с мужем прибыла в Петербург на тезоименитство.

— Понятно. Вот для вас статейка. Перепишите и постарайтесь запомнить, — протянув мне серый конверт, Волчанский бросил взгляд на карманные часы. — У вас ещё полно времени до того, как отправляться к Лебедевой.

Пока я вытаскивал сложенные листки, исписанные размашисто и не очень понятно, он прошёлся по гостиной, поигрывая тросточкой. Сказал:

— Увы, ничего нового про Андертона узнать не удалось. Была в октябре полицейская проверка фотоателье на предмет изготовления непристойных картинок, но ничего не нашли. По крайней мере, так сказано в отчёте.

— А вы ему не слишком верите? — спросил я, подходя к письменному столу, где находились чернильница и перья.

Первым делом привёл всё в порядок: расставил приборы так, чтобы было удобно, и чернила не капали на стол, пока донесу обмакнутое в них перо до бумаги. А то в прошлый раз всё заляпал.

— За взятку могли закрыть глаза, — Волчанский остановился напротив меня. — Впрочем, для нас это значения не имеет. А вот один любопытный момент, возможно, вас заинтересует. Я после того как раздобыл эти листки, ещё в Земельную палату заскочить успел. Хоте узнать, где у Андертона загородный дом, куда вас пригласили?

— Где? — спросил я.

Волчанский озадаченно почесал висок.

— То-то и оно, ваше благородие. Не приобретал англичанин никакого дома. Он и флигель, где вы с ним играли, снимает.

— Странно, — проговорил я, доставая из ящика стола бумагу, чтобы начать переписывать критическую статью. — Но, может, он снял дом и никому не сообщил.

— Вероятно, — согласился Волчанский. — Плохо то, что мы не знаем, куда вас повезут. Можно, конечно, проследить, но за городом рискованно: людей мало, экипажей — тоже.

— Не нужно следить, — сказал я. — Сам справлюсь. Не убивать же меня позвали, в конце концов.

— Очень надеюсь, Андрей Ильич, — скривился Волчанский. И, вздохнув, повторил, только уже себе под нос: — Очень надеюсь.

Дожидаться, пока я закончу переписывать, он не стал. Ушёл, оставив меня скрипеть пером.

Закончил я к четырём. Некоторые куски текста выбросил, часть изменил. Перечитав то, что получилось, сложил листки, сунул во внутренний карман и начал собираться.

Брать револьвер не стал и в этот раз. Ищущий места на поприще литературы не должен таскать с собой оружие. А вот пару отмычек припрятал: вдруг выпадет случай побродить по особняку.

К дому Лебедевой в Аптекарском переулке я подкатил без десяти пять. Ломиться в дверь не стал: пусть спокойно собирается.

К моему удивлению, девушка вышла ровно в пять. Одета была в длинную юбку и жакет, на голове красовалась бархатная шляпка с коротким белым пером. Видимо, этот наряд считался в девятнадцатом веке вполне подходящим для поездок.

Я помог Лебедевой подняться в экипаж.

— Благодарю, Андрей Ильич, — проговорила она. — Кучер, поезжай к Финляндскому.

Ого! Похоже, не так уж и близко расположен дом Андертона (который, как выяснилось, не совсем его), как я решил поначалу. Добираться предстояло на поезде.

Пока мы ехали, погода начала портиться: на горизонте собрались грозовые тучи, воздух стал прохладнее, то и дело налетали порывы ветра.

Финляндский вокзал, разумеется, оказался совсем не таким, каким я привык его видеть. Мы с Лебедевой вошли в скромное одноэтажное здание с тремя платформами.

К моему удивлению, девушка направилась прямо к дальней, минуя кассы.

Там нас встретил служащий вокзала. Лебедева протянула ему картонку, рассмотреть которую мне не удалось. Но на билеты она точно не походила. Тем не менее, кондуктор удовлетворённо кивнул, сунул картонку в карман и спросил:

— Вы без багажа?

— Совершенно верно, — ответила девушка. — Путешествуем налегке.

— Хорошо. Проходите и занимайте места.

С этими словами он отцепил преграждавшую проход на перрон цепь и отошёл в сторону.

Вблизи чёрный провоз оказался совсем маленьким. Даже меньше, чем те, что я видел в Железнодорожном музее. За ним располагался наполненный углём тендер, а потом шли два зелёных вагона. Тоже маленькие. На окнах виднелись занавески, к перрону были спущены из дверей складные ступеньки.

Лебедева остановилась у второго вагона. Взялась за латунный поручень, подобрала платье и ловко вскарабкалась по лестнице. Я поднялся следом.

Пока шли мимо открытых купе, спросил:

— Вы купили билеты заранее?

— Не совсем, — ответила девушка. — Давайте сядем здесь.

С этими словами она вошла в среднее купе и опустилась на место возле окна. Я уселся напротив.

— Не поясните насчёт билетов?

— Нет, — ответила Лебедева.

Не резко и не грубо, но твёрдо.

Сдвинув занавеску, она окинула взглядом платформу, а затем перевела взгляд на меня.

— Сколько времени?

Я по привычке поднял запястье, но тут же спохватился и достал из кармана жилетки часы.

— Почти половина шестого.

Моя спутница кивнула.

— Скоро поедем.

Спустя некоторое время до нас донеслись мужские и женские голоса. В вагоны поезда грузились новые пассажиры. Я попытался рассмотреть их в окно, но они находились под слишком большим углом. Мне удалось различить только пару фигур, но не лица.

— Почему поезд такой короткий? — спросил я Лебедеву. — Два других намного длиннее.

— Это частный состав, — ответила девушка. — Он отправляется по особому пути. И довольно об этом. Скоро мы прибудем, куда следует. Не волнуйтесь.

По её тону было ясно, что вести дальнейшие расспросы бесполезно.

Спустя несколько минут раздался гудок, и поезд тронулся. Он медленно набирал скорость, выпуская клубы белого пара и чёрного дыма. Перрон плыл мимо, пока не кончился.

Я смотрел в окно, стараясь запоминать приметы — на всякий случай. Но за окном мелькали обнесённые заборами приземистые фабрики с могучими кирпичными трубами, из которых непрестанно валил чёрный дым, стелющийся параллельной горизонту. Вокруг них теснились тёмные бараки. В них, вероятно, жили рабочие с семьями. Вспомнилось стихотворение Блока про смеющихся фабрикантов, радующихся тому, что провели трудяг, готовых вкалывать за копейки. Я учил его в школе. Как же давно это было! А в этом времени Александр Александрович его ещё даже не написал. Ему вообще, наверное, сейчас лет одиннадцать.

Когда поезд выбрался за черту города, перед глазами замелькали деревья и луга, луга и деревья. Иногда попадались крошечные домики. Ничего примечательного, в общем. Никаких примет, за которые мог бы зацепиться глаз.

Погода между тем продолжала портиться. Серые тучи расползлись по всему небу и постепенно наливались чернотой.

Лебедева поначалу тоже смотрела в окно, но потом прикрыла глаза и задремала. Ну, или делала вид.

Я всё ждал, когда поезд сделает остановку, чтобы прочитать название станции, но состав всё пыхтел и пыхтел, не сбавляя хода. Не было ни мостов, ни реки, ни даже озерца. Только деревья, кусты и трава.

Спустя полчаса после отбытия поезд, наконец, начал останавливаться и вскоре замер возле небольшой платформы без вывески и будки, где можно купить билет. Не было здесь и скамеек.

Лебедева сразу открыла глаза, поморгала, зевнула, окинула взглядом перрон и встала.

— Это наша, — объявила она и немедленно устремилась к выходу.

Остальных пассажиров я не видел: двери купе были закрыты, когда мы шли мимо. Наружу, кроме нас, никто не вышел.

Как только мы спустились из вагона, поезд тронулся.

Лебедева подошла к ограждению, оперлась о него и повернула голову направо.

— Нас уже ждут, — сказала она.

Подойдя, я увидел длинный открытый экипаж, запряжённый четвёркой великолепных лошадей. На козлах восседал человек в чалме.

Когда мы с Лебедевой прошли вдоль перрона, спустились по лестнице и приблизились к повозке, я узнал в нём индуса, прислуживавшего Андертону за карточным столом.

На наше появление он никак не отреагировал.

— Дайте руку, Андрей Ильич, — проговорила девушка, подбирая подол.

Я помог ей забраться в повозку и сел рядом, чтобы не сидеть спиной по ходу движения.

Дверца экипажа выглядела покрашенной относительно недавно: её цвет был куда свежее, чем на остальных частях повозки. Вспомнились кареты, которые я видел в городе. У некоторых на дверцах красовались дворянские гербы. Возможно, на встретившем нас экипаже закрасили то, что могло выдать владельца. Насколько я понимал, Андертон аристократом не являлся. Значит, если на повозке и был герб, то не его.

— Мы готовы, — сказала Лебедева, и индус немедленно взмахнул кнутом, цокнул, и лошади пришли в движение.

— Я вижу, у господина Андертона очень много денег, — закинул я удочку. — Не думал, что фотоателье приносят такой хороший доход.

Девушка пожала плечами.

— Меня это не касается, — сказала она. — И не интересует.

Намёк на то, что это не должно занимать и меня, был вполне ясен.

Через пару минут начал накрапывать дождь. Откуда-то донёсся приглушённый раскат грома.

— Поднимите крышу, — попросила Лебедева, зябко поёжившись.

Чем дальше мы ехали, тем более хмурой она становилась.

Я поднял складную крышу и сделал это очень вовремя: практически сразу после этого дождь припустил вовсю. Сверкнула молния, а следом раздался ещё один громовой раскат.

Экипаж то и дело сворачивал, словно нарочно петляя. Я старался запомнить дорогу, используя мнемоническую схему, но направление менялось так часто, что спустя некоторое время я понял, что начал сбиваться.

А затем мы вдруг оказались на аллее, устроенной прямо в лесу. С обеих сторон нас обступали высокие сосны. Густые кроны смыкались над дорогой, образуя подобие шатра. Но даже это не мешало дождю неистово барабанить по натянутому тенту.

Наконец, повозка остановилась. Выглянув из неё, я увидел каменную арку, в которой были устроены ворота. Их открывал человек в длинном плаще с капюшоном. От ворот в обе стороны тянулась высокая чугунная ограда.

Когда створки были раздвинуты достаточно, индус щёлкнул кнутом, и мы въехали на территорию поместья.

В конце широкой аллеи виднелся трёхэтажный дом, выстроенный в классическом стиле: треугольный портик, колонны, высокое каменное крыльцо. Только в конце правого крыла торчала вполне средневековая на вид квадратная башня. Словно её пристроили к особняку уже после того, как основной проект был закончен.

Экипаж направлялся прямо к дому. Когда до него оставалось каких-нибудь тридцать метров, над лесом сверкнула молния, а затем прилетел трескучий раскат грома.

Зловещее предчувствие надвигающейся беды придавило меня, словно мокрое одеяло.

Вдоль позвоночника пробежали мурашки. Я человек далеко не впечатлительный. Но сейчас иррациональное ощущение неминуемой катастрофы буквально завладело мной!

Индус остановил экипаж возле крыльца, над которым простирался поддерживаемый колоннами портик, так что дождь почти не попадал на нас с Лебедевой, когда я помог девушке выбраться из повозки.

Дверь медленно отворилась, и к нам из дома вышел одетый в бархатную куртку-венгерку Андертон. Из-под неё виднелся шёлковый галстук, на ногах у англичанина были восточные туфли с загнутыми носами. В целом, он выглядел нелепо — словно собрался на маскарад, но не успел до конца переодеться.

— Дорогая Анна, — проговорил он, ощерившись, и неуклюже приложился к протянутой руке княжны. — Как добрались? Надеюсь, гроза не доставила вам хлопот? — вопросы адресовались нам обоим.

— Всё было прекрасно, — ответила девушка.

— Спасибо, что прислали за нами экипаж, — сказал я.

— Ерунда, — отмахнулся Андертон. — Это сущие пустяки. Да и как иначе вы сюда добрались бы? Прошу в дом.

С этими словами он повёл нас внутрь.

Мы шли через залы и коридоры, поражавшие роскошью: мебель, отделка, ковры, картины, люстры — всё было таким, что порой мне казалось, будто я в музее. Сколько бы ни зарабатывал Андертон фотографией, на такое ему денег не хватило бы. Я старался высмотреть хоть какой-то признак, способный указать, кому принадлежит особняк, но заметил только несколько мест, с которых явно что-то убрали. Вероятно — гербы.

Похоже, англичанин не снимал этот шикарный дом, а получил его от кого-то, желающего остаться инкогнито. Очень интересно. Быть может, он не единственный, кто дёргает за ниточки?

Впрочем, для подобных выводов серьёзных оснований пока не было. Только для предположений.

— Я рано ужинаю, — проговорил Андертон. — Надеюсь, вы успели проголодаться.

Высокий и огромный, он размашисто шагал впереди нас. Из-за непропорциональности его тело казалось звероподобным.

Британец привёл нас в большую столовую, центр которой занимал длинный стол, покрытый скатертью лишь с одного края. Там стояли три прибора.

— Прошу, — Андертон указал мне на один из стульев с высокими резными спинками.

Сам же любезно отодвинул другой для Лебедевой.

Я оказался напротив девушки. Англичанин сел последним и легонько стукнул ножом по бокалу, подавая сигнал.

В противоположном конце столовой открылась дверь, и в зал вошли двое слуг с подносами. За ними показался индус. Он нёс серебряный кофейник и маленькие фарфоровые чашки. Даже в доме он не расставался с кинжалом, торчавшим из-за широкого пояса.

Пока слуги расставляли перед нами блюда, Андертон молчал. Но как только они ушли (индус остался — застыл возле двери, словно мифический ифрит), он протянул мне огромную, покрытую жёсткими рыжеватыми волосами руку.

— Анна передала мою просьбу прихватить какую-нибудь из ваших рукописей? — спросил он.

— Конечно, — ответил я и достал подготовленные листки. — Надеюсь, вы не сочтёте это чтиво скучным. Это всего лишь статья. Мне не хотелось утомлять вас длинным сочинением.

— Уверен, всё, что вы пишете, остроумно, — проговорил Андертон, беря бумаги. — Вы позволите прочесть, пока мы ужинаем?

— Если вам угодно.

— В таком случае не стесняйтесь, — Андертон неловко растянул губы в подобии улыбки, хотя его гримаса куда больше напоминала оскал. — Приступайте к еде. Возможно, чуть позже обсудим вашу статью.

Он, и правда, принялся читать, прерываясь время от времени, чтобы отправить в рот кусок отбивной или жареный картофель, окунутый в томатный соус.

Мы с Лебедевой не переговаривались. Меня это не тяготило: я отдавал должное повару особняка, кем бы он ни был. Все блюда оказались выше всяческих похвал. Особенно мне понравился ростбиф из мраморной говядины с чёрным перцем и горчицей.

Лишь когда мы перешли к кофе, Андертон отложил листки и воззрился на меня.

— Вы высказываете очень смелые суждения, господин Мамонтов, — проговорил он. — Не думаю, что в ближайшие годы что-то подобное напечатают. При прошлом царе — может быть. Но точно не сейчас.

Я пожал плечами.

— Писал от души, как чувствовал. Издать особо не надеялся.

Британец склонил массивную голову. Глядя на меня, он почти не моргал.

— Благодарю, что поделились этим со мной. Знаете, мне сразу показалось, что у нас много общего. Родственные души, как говорят в России.

— Вы так считаете, доктор Андертон? — спросил я с сомнением.

— О, да. Прочитанное нашло отклик в моём сердце, — англичанин похлопал по лежавшим на столе листкам. — Знаете, в Британии много сочувствующих русским либералам. И даже более радикальным политическим течениям.

— Анархистам?

— В том числе, — Андертон отпил из своей чашечки глоток кофе и продолжил: — Хоть мы и разных наций, однако убеждения могут быть схожими, не так ли?

Я кивнул.

— Само собой. Но если вы считаете, что мои статьи нельзя печатать, то какое дело собираетесь мне предложить? Я ведь верно понял, что у вас есть для меня какая-то должность? Или я приехал только на ужин?

Пришло время надавить и проявить нетерпение. Обычный человек на моём месте именно так и сделал бы. Иногда быть чересчур покладистым означает выдать себя.

Андертон сдержанно улыбнулся.

— Возможно, у меня есть для вас больше, чем должность. Но позвольте спросить прямо: как вы относитесь к деятельности анархистов?

— Что конкретно вы имеете в виду, доктор Андертон?

— Терроризм. Бомбы.

Кажется, мы, наконец, приблизились к сути.

— О таких вещах обычно говорить не стоит, — ответил я, чуть помедлив. — По крайней мере, в обществе малознакомых людей.

И снова Андертон послал мне похожую на звериный оскал улыбку.

— Госпожу Лебедеву и её взгляды вы знаете, — проговорил он. — Кажется, вас с ней свёл общий знакомый, тоже человек прогрессивного мировоззрения. Ну, а меня освобождает от подозрений в работе на Третье отделение британское подданство. Я не прав? Вам этого мало?

Я изобразил, что размышляю. Вопросительно посмотрел на Лебедеву. Девушка кивнула — мол, бояться нечего. Но как-то неуверенно. Словно её саму терзали сомнения. Что же с ней творится? Неужели смерть Яропольского так повлияла на княжну?

— Что ж… — проговорил я, словно решаясь. — Хотите знать мои взгляды — извольте. Я думаю, что народовольцы совершили ошибку. Убили не того царя. Александр Второй был либералом и реформатором, а его сын — реакционер. Вот, кого стоило бы отправить на тот свет!

Получилось, вроде, и сдержанно, и эмоционально. Я остался доволен игрой.

Андертона, кажется, удалось убедить в искренности. Во всяком случае он одобрительно кивнул.

— Вы не ошиблись, дорогая, — проговорил он, обращаясь к Лебедевой. — Я вижу, что вы истинный патриот, господин Мамонтов, который душой болеет за свою страну. И понимает, что экономическая поддержка, которую нынешний император оказывает российским предпринимателям, рано или поздно выйдет боком вашей экономике. В изоляции не будет никакого прогресса. Все эти пошлины на иностранные товары, которые он вводит, ограничивают приток новых средств в страну. И не только средств. Станки высочайшего качества перестали покупать, ведь цена на них из-за пошлин возросла неимоверно. То же самое с деталями для ремонта. Сломанные машины стоят без дела. Я уж не говорю об импорте сырья вроде красителей, хлопка и зерна. Всё это Россия не получает. Казалось бы — ваши соотечественники от этого только выиграли. Но как насчёт тех, кто занимался экспортом? На него ведь царь тоже ввёл пошлины. Большая часть таких дельцов в России разорена. Лес больше не поставляется в Европу, зерно гниёт на складах. А нефтепровод Баку-Батуми? Император попросту запретил его строительство. Всё это плюс реакционные реформы, направленные на подавление либеральных настроений и политики, превращаются в стену между Россией и Европой, а стало быть, мешают прогрессу. Не только экономическому, но и культурному. По вашей статье заметно, что вы не раз думали об этом.

Я кивнул. И даже сделал озабоченное лицо.

— Разумеется, доктор Андертон. Мы должны влиться в Западный мир. Славянофильство ни к чему хорошему не приведёт. Достаточно посмотреть в этом смысле на Японию. Что дали ей столетия изоляции?

— Как тонко подмечено, — улыбнулся британец. — Сразу видно, что вы умный и прозорливый человек, господин Мамонтов. В вашем возрасте не у многих есть такие зрелые суждения.

Я позволил себе польщённо улыбнуться. И уже предполагал, что Андертон скажет дальше.

Он меня не разочаровал.

— Я уверен, что ваши литературные труды будут иметь огромную ценность, — проговорил британец. — Если даже их не удастся опубликовать в России, интерес к ним может обнаружиться за границей. Например, во Франции и Германии. Да и на моей родине. Нужно открыть глаза русской общественности на то, что происходит! Встать единым фронтом и спасти вашу родину, пока не поздно! Европа готова принять её в свои объятия, как брата.

Ну да, рассказывай! Никогда Европа не воспринимала нас как своих. Всегда видела в России только варварство и азиатчину. Боялась и считала главным врагом.

Но следовало подыгрывать Андертону и дальше, чтобы вынудить его открыть все карты.

— Вы говорите именно то, что не раз приходило мне в голову! — воскликнул я, сверкая глазами. — О, доктор Андертон, если бы все понимали то же, что мы с вами! Я как раз про это и собираюсь писать сатирическую пьесу!

— Похвально, — кивнул британец. — Но писателю нужно на что-то жить, пока он создаёт свои шедевры. Я хотел бы спонсировать вас, господин Мамонтов. Уверяю, это распространённая практика. Очень многие литераторы поначалу, пока не снискали славу, жили на средства инвесторов.

— Это было бы весьма любезно с вашей стороны, — сказал я слегка смущённо. — И мне льстит, что вы верите в мой талант. Но не уверен, что оправдаю ваши надежды.

— Попробовать стоит. Главное, что вы не против.

Я развёл руками.

— Как от такого отказаться? Это даже больше, чем я смел мечтать.

Андертон изобразил очередную улыбку.

— Значит, решено. Я дам вам денег, чтобы вы могли спокойно трудиться. А когда ваше первое произведение будет готово, мы покажем его лучшим прогрессивным издательствам Европы. Вас ждёт мировой успех — я совершенно уверен.

Внутренне я улыбался.

Никакого секрета поведение Андертона для меня не составляло. Я отлично видел, как он использует классическую схему вербовки, применяемую и по сей день. У него не было времени, чтобы узнать меня получше, поэтому британец обрушил на меня сразу всё, грубо и цинично.

Польстил, чтобы всколыхнуть моё эго, уверил, что я особенный, и моя книга произведёт фурор.

Похвалил за патриотизм, чтобы усыпить бдительность и уверить, будто мы действуем заодно. Таким образом моя совесть должна быть чиста: англичанин ведь якобы поддерживает прогресс в России.

Ну, и подкупил, конечно. Куда ж без этого? Наверняка обещанные деньги будут вручены мне уже сегодня, по горячим следам, так сказать.

Оставалось только нарыть на меня компромат. Ну, или создать его самому.

Эта мысль навела меня на другую: в распоряжении Андертона имелось фотографическое оборудование. Возможно, он использовал его не только для того, чтобы делать семейные и парадные портреты.

Мой взгляд ненадолго задержался на Лебедевой. Вдруг девушка помогает Андертону не только из идейных соображений? Революционерка она или нет, её титул никуда не делся. Да и образ жизни Лебедева ведёт больше светский, чем аскетичный. Хватило бы одного сомнительного романа, нескольких снимков, на которых запечатлены непристойности, и вот она уже в руках британского агента. Если так, возможно, не так уж сильно девушка жаждет помогать Андертону. Явно ведь он ей не симпатичен. Она даже пыталась отговорить меня ехать сюда.

Если я прав, это приоткрывает окно возможностей.

— Разумеется, литература далеко не единственное, что требуется современной России, — сказал Андертон, глядя на меня со значением. — Нужно действовать. Вы согласны, господин Мамонтов?

— Целиком и полностью, — ответил я с энтузиазмом. — Я бы всем сердцем хотел оказаться на передовой, вот только не представляю, как это сделать.

— Что ж, думаю, я и в этом сумею вам помочь, — кивнул Андертон. — Сегодня у меня ещё есть дела, но завтра я непременно объясню, чего от вас жду. Уверен, вам это понравится. Сейчас же прошу вас быть моим гостем. Вы без багажа, но в случае необходимости слуги найдут всё, что вам понадобится.

— Хотите, чтобы я остался на ночь? — спросил я.

Андертон встал.

— Именно так, — сказал он. — А утром продолжим нашу беседу. На новом уровне, так сказать. Надеюсь, вы тоже останетесь, — улыбнулся он Лебедевой. — В такую погоду лучше сидеть дома, не правда ли?

Словно в подтверждение его слов, за окном сверкнула молния. Девушка заметно вздрогнула.

— Вы очень любезны, доктор, — сухо проговорила она.

— Санджай покажет вам вашу комнату, господин Мамонтов, — Андертон сделал знак индусу. Тот немедленно открыл дверь и в ожидании уставился на меня. — Он почти не знает русского, но, возможно, вы изучали английский?

— Нет, — солгал я. — С какой стати?

Кажется, в то время английский в обязательном порядке изучали только в морских училищах.

— Действительно. Вам ни к чему. Идите с Санджаем, он вас проводит. Рекомендую оставаться в комнате до завтра, господин Мамонтов, — мягко, но со значением проговорил Андертон. — Дом большой, и в нём легко заблудиться. Тем более, что свет по ночам почти нигде не горит.

Когда я направился к двери, где ждал меня индус, Андертон протянул руку Лебедевой.

— Я провожу вас в ваши покои, дорогая, — проговорил он. — Заодно по пути поговорим.

Индус привёл меня на третий этаж. В коридоре было темно, но Санджай освещал нам путь тремя свечами, которые нёс в канделябре. В комнате же щелкнул выключателем, и апартаменты озарились тёплым электрическим светом.

Слуга подождал у двери, словно дожидаясь, не скажу ли я что-нибудь. Я кивнул ему, давая понять, что комната мне вполне подходит. Тогда он вышел в коридор, прихватив подсвечник. Спустя несколько секунд раздался громкий щелчок: меня заперли снаружи! Видимо, на один только совет не бродить ночью по дому Андертон не полагался. И правильно делал.

Первым делом я ненавязчиво осмотрел спальню и прилагавшуюся к ней уборную. Жучков и камер видеонаблюдения можно было не опасаться, но это вовсе не значило, что за мной нельзя подглядывать. Например, через старое доброе зеркало. Однако вскоре я убедился, что единственное зеркало висит в ванной, и за ним ничего, кроме стены, нет.

Послушать, наверное, можно было через вентиляцию или какие-нибудь отверстия, ведущие в соседнюю комнату, но я не собирался разговаривать с самим собой. Да и что мог рассчитывать услышать англичанин, учитывая, что я в спальне один?

Если Андертон и планировал собрать на меня компромат, то не здесь и не сейчас. Возможно, этот ход ещё впереди.

Раздался звук отпираемого замка. В покои вошёл индус. Он держал в руке плотный свёрток, который молча протянул мне.

— Что это? — спросил я.

Санджай покачал головой из стороны в сторону. У индусов этот жест может означать, что угодно. Всё зависит от ситуации. Сейчас, вероятно, слуга имел в виду, что не говорит по-русски.

Взяв свёрток, я увидел, что к нему приложена записка:

Казалось, что коридор тонет во мраке, но его то и дело освещали врывающиеся в окна молнии. Затем доносились громовые раскаты, от которых в старых рамах дрожали стёкла.

Белые вспышки выхватывали из темноты портреты в золочёных рамах, мраморные бюсты римских императоров, хрустальные люстры под потолком и уходящие в обе стороны двери.

Плотный ворс ковра поглощал звук моих шагов. Однако в любую секунду в коридоре мог появиться кто-то из слуг или сам Андертон. И куда мне тогда деваться? Я осторожно проверил пару дверей. Они были заперты. Даже нырнуть в случае чего некуда.

Вскоре я добрался до развилки. Никто мне не встретился. Дом казался необитаемым. Похоже, меня поселили в той части здания, где больше никого не было.

Ориентировался я легко. Свернув направо, пошёл по тёмному коридору. Здесь окон не было, поэтому приходилось касаться кончиками пальцев стены, чтобы чувствовать себя уверенней.

Через некоторое время я оказался в большом зале. Мебель здесь укрывали белые чехлы. Пахло застарелой пылью.

Сквозь два больших окна в помещение проникали вспышки молний. В их бледном сиянии я увидел в дальнем конце двустворчатую дверь.

Прежде чем отворить её, присел и заглянул в замочную скважину. Виднелась только дальняя стена с рядом больших окон. Бальный зал! Кажется, он располагался именно с той стороны здания, куда увезли укрытую дерюгой повозку.

Приоткрыв дверь, я скользнул в помещение, подкрался к окнам и встал справа от застеклённого проёма. Прикрывшись пыльной шторой, осторожно выглянул наружу.

Со всех сторон двор окружала стена деревьев. Дождь хлестал яростно, так что два электрических фонаря у дома казались плывущими в водяной пелене очами неведомого существа.

Тем не менее, их света было достаточно, чтобы различить привязанных к опорам навеса лошадей и разгружавших телегу людей.

Чёрные мокрые силуэты сновали туда-сюда, стаскивая с повозки тяжёлые ящики и занося их в дом. Сейчас они больше походили на фантастических тварей, ползающих по земле в поисках добычи, чем на людей.

Тем не менее, это были шестеро всадников, которых я видел из окна спальни.

Индус и Андертон стояли под навесом, наблюдая за разгрузкой. Слуга держал в руке фонарь с трепещущим за стёклышками оранжевым огоньком.

Судя по количеству оставшихся в телеге ящиков, дело шло к концу. Когда последние исчезли в доме, один из всадников подошёл к Андертону и распахнул плащ, чтобы достать из-за пазухи какие-то бумаги. Накладные, наверное.

Этого хватило, чтобы я успел рассмотреть чёрно-красный военный мундир.

Андертон забрал протянутые документы, но читать не стал. Передал индусу, кивнул ему, и тот с поклоном ушёл в дом. Видимо, письмо. Или ещё что-то.

Жаль, здесь нет Интернета. С ним и телефоном я бы мигом выяснил, форму какого подразделения только что видел. Пока же было ясно только одно: это не простые грузчики.

Судя по тени, которую отбрасывал во время кратких вспышек молнии особняк, ящики отнесли в башню, которую я заметил, подъезжая к дому. Она возвышалась чуть правее того места, где находился сейчас я. Возможно, в неё даже можно было попасть из бального зала.

Стоило это подумать, как в дальнем конце скрипнула открывающаяся дверь. На половицы лёг трепещущий свет ручного фонаря.

Кто-то входил в зал. Возможно — Санджай!

Я метнулся к двери, через которую пришёл. Скрылся за ней, но оставил крошечную щель, чтобы наблюдать.

Человек замешкался на пороге и не видел меня. Я жадно вперился взглядом в его силуэт, постепенно появляющийся в ширящемся дверном проёме. На голове у вошедшего в бальный зал было что-то большое и округлое.

Чалма.

В следующий миг фонарь, который человек держал перед собой, осветил смуглое, хищное лицо индуса.

Он двинулся мимо окон. Отступив от двери, я пробежал через уставленную зачехлённой мебелью комнату. Здесь ковра не было, но я умел передвигаться бесшумно, и ни одна половица не скрипнула.

Вдох, выдох, ещё один вдох и медленный выдох. Я контролировал новое тело. Оно отзывалось не так быстро, как старое, но слушалось.

Открыв дверь, я выскользнул в тёмный коридор. Пробежал вдоль него и оказался в другом, с окнами.

Позади раздались шаги. Санджай шёл за мной. Свернув за угол, я помчался к своей комнате. Хорошо, что не запер дверь. Промедление могло бы стать сейчас для меня роковым.

Обернувшись, я заметил на стене пляшущее пятно света. Оно постепенно росло: индус с фонарём приближался. Ещё немного, и он окажется в том же коридоре, что и я!

Раздался негромкий кашель.

До моей комнаты оставалось совсем немного. Пробежав последние метры, я толкнул дверь, ворвался в покои и закрыл дверь. Прислушался.

Шагов слышно не было: ковёр поглощал любые звуки. Вдруг раздалось приглушённое бормотание. Словно Санджай читал на ходу мантру. Он приближался.

Проклятье!

Выхватив из кармана отмычку, я сунул её в замочную скважину и напряг пальцы, проворачивая замок.

Раздался щелчок.

Бормотание за дверью тут же прекратилось.

А затем из-под двери показалась растущая полоска света: Санджай ускорил шаги и быстро приближался!

В два прыжка я добрался до кровати, откинул одеяло, нырнул под него и натянул до самого подбородка.

Послышался скрежет вставляемого в замок ключа. Щёлк!

Дверь медленно приоткрылась. Часть комнаты осветилась фонарём. Я слышал дыхание застывшего на пороге индуса.

Прошло секунд двадцать.

Наконец, дверь начала закрываться. Комната погрузилась во мрак. Металлический звук оповестил меня о том, что слуга Андертона запер замок.

Приподняв веки, я увидел, как полоска света под дверью исчезает.

Однако это могло быть ловушкой, так что я выждал пару минут и лишь затем откинул одеяло и сел на постели.

Выдохнул с облегчением. Пронесло!

Мог и попасться, конечно. Но вылазка того стоила.

Мундиры. Ящики. Особняк. Закрашенный на дверце экипажа герб. И слишком хорошо идущие финансовые дела владельца фотоателье. Всё это складывалось в картину, которая мне совсем не нравилась.

— Как это понимать, господин Мамонтов? — раздался со стороны ванной комнаты знакомый голос. — Что за представление вы тут устроили?

Резко повернув голову, я встретился глазами со стоявшей в дверном проёме уборной Лебедевой!

Сосредоточенный взгляд её прищуренных глаз не предвещал ничего хорошего.

И всё же, я сразу почувствовал, что её поза совсем не такая, какая должна быть у обвинителя: девушка опиралась одной рукой об откос, словно ей требовалась опора.

И несмотря на то, что её голос звучал требовательно, в нём слышалась растерянность.

Не зная пока, как реагировать на ситуацию, я спросил:

— Как вы сюда попали?

Если попытается выбежать в коридор, замок ей помешает. Но если закричит…

Возможно, придётся применить магию. Но тогда нельзя затягивать, ведь у меня будет всего минута.

— У вас было открыто, — сказала девушка. — Я постучала, никто не ответил. Тогда я вошла. Решила, что вы в ванной.

— И направились прямо туда? — я постарался произнести это насмешливо, чтобы дать понять, что её неожиданное появление меня не насторожило.

Но девушка, кажется, и не думала поднимать тревогу. Либо понимала, что может закричать в любой момент, и спешить некуда.

— Мне нужно вам кое-что сказать, — проговорила она, чуть помолчав. Затем вдруг прошла к креслу и опустилась в него. Ну, бежать она точно не планировала. — Это важно. Где вы были?

— Вышел прогуляться. Осмотреть дом. Что вы хотели мне сказать?

— Вам лучше никуда не выходить. И вот ещё, что: не соглашайтесь на предложение Андертона. Не берите у него деньги. Уезжайте завтра утром. Сразу!

— Почему? — сейчас я чувствовал в Лебедевой куда больше решимости, чем когда она сомневалась, стоит ли везти меня сюда. — Вы про него что-то знаете?

— Слишком многое! Но вам про это… Тише!

Она порывисто вскочила и подбежала к двери. Прижалась ухом к щели и застыла, прислушиваясь. Выражение её лица при этом было почти страдальческим. Я увидел его, когда за окном сверкнула очередная молния.

Через десять секунд княжна распрямилась и медленно вернулась в кресло.

— Почудилось, — сказала она. — Андрей Ильич, я виновата перед вами. Не следовало привозить вас сюда. Не могу объяснить всего, но Андертон — страшный, опасный человек. Не верьте ему, заклинаю вас! Если вам дорога жизнь — уезжайте отсюда и никогда больше с ним не встречайтесь! И не говорите ему, что я была здесь!

С этими словами она встала. Я вскочил с кровати.

— Прошу прощения, но мне нужны более внятные объяснения, сударыня. Вы говорите так, словно доктор какой-то преступник. Мне же он показался честным и порядочным человеком.

Иногда нужно вызвать в собеседнике чувство противоречия, чтобы разговорить его.

Лебедева криво усмехнулась.

— Как же вы ошибаетесь! — тихо воскликнула она. — Бегите от него, Андрей Ильич! Мне не следовало знакомить вас с ним! Ваша смерть будет на моей совести.

— Так же, как смерть господина Яропольского? — быстро спросил я.

Мы стояли близко друг к другу, так что сейчас, привыкнув к темноте, я мог различать выражение лица девушки даже и без вспышек молнии.

— Ах, зачем вы о нём вспомнили⁈ — дрогнувшим голосом прошептала Лебедева. — Но да, точно так же!

— Если доктор задумал что-то дурное, и вы боитесь предать это огласке, то скажите мне, — проговорил я серьёзно. — Я сообщу в полицию.

— Нет-нет! — испугалась Лебедева. — Даже не думайте! Вам никто не поверит. Да и я ничего больше не скажу! — закончила она твёрдо. — Я и так рисковала, придя сюда. Послушайте моего совета, господин Мамонтов, и не расспрашивайте больше! Просто знайте, что я не желаю вам зла. А теперь мне пора!

И она метнулась к двери. Повернула ручку.

— Заперто!

— Слуга господина Андертона постарался, — сказал я. — Странные тут порядки.

— Но я должна вернуться к себе! — воскликнула девушка, дёргая ручку. В её голосе прозвучала самая настоящая паника. — Если он узнает…! — она вдруг прижалась лбом к двери.

Плечи её задрожали.

Это был мой шанс. Если до этого момента Лебедева терпела явную внутреннюю борьбу, то теперь потеряла над собой контроль. Отчаяние и ужас охватили её. Осталось лишь слегка надавить.

Быстро подойдя, я взял её за плечи, развернул к себе лицом и встряхнул.

— Анна Митрофановна, вы должны мне всё рассказать! Почему вы так боитесь Андертона? Если он замешан в чём-то противозаконном, кроме вольных разговоров, я отправлюсь в полицию и всё расскажу. Вас даже упоминать не стану. Вам ничего не грозит.

— Нет, вы не понимаете! Он поймёт, что это я вам рассказала!

— Но я же вижу, что вы не можете держать это в тайне! Не мучайте себя! Я помогу вам.

Лебедева вдруг опала. Покачнулась, будто силы разом покинули её.

— Вы правы, нельзя это больше терпеть! Помогите мне сесть.

Я проводил её в кресло. Вроде, лёд тронулся. Теперь главное — не мешать.

Княжна отвела со лба упавшую прядь. Сейчас она казалось больной, разбитой. Словно лопнула в ней какая-то пружина, до сих пор служившая внутренним стрежнем.

— Не поверите, но было время, когда я была влюблена в этого человека, — начала она горько. — Или думала, что была. Теперь это неважно. Он очаровал меня, опутал разговорами о России, о том, что нужно бороться. Это он умеет! — она усмехнулась. — Всё было ложью! Аттикус — чудовище! Он ненавидит Россию и всё русское! Но когда я это поняла, было уже поздно.

— У него есть над вами какая-то власть?

Лебедева слабо кивнула.

— Фотографии? Он вас шантажирует?

Собеседница уставилась на меня удивлённо.

— Как… как вы догадались?

Я пожал плечами. Раскрываться не собирался. Пусть думает, что я просто случайный молодой человек, который вот-вот угодит по её милости в большую беду.

— Сообразил. Мне ещё раньше показалось, что вы доктора недолюбливаете.

— Я его ненавижу! Если бы он вдруг умер… О, это решило бы все проблемы!

— Убить не обещаю, но могу повторить: позвольте мне обратиться в полицию. Что сделал Андертон? Или собирается сделать?

— Это меня погубит! Впрочем… я уже и так погублена! Думала, что борюсь за правое дело, а оказалась пособницей врага! Послушайте, если сможете отсюда вырваться, идите… Боже, не могу поверить, что говорю это! Но… идите прямо в Охранное! Это по их части.

— Говорите же, — кивнул я.

— Андертон сумасшедший! Он хочет взорвать императора! Во время царских дней, прямо на улице. И ему плевать, сколько невинных людей при этом погибнет, понимаете⁈ Он никого, кроме себя, ни в грош не ставит. Когда один из товарищей подорвался, делая бомбу, он был зол, но только из-за того, что пришлось с полицией объясняться! Для него это была не трагедия, а просто ошибка в расчёте. Он говорил о Петре с презрением — как о помехе, а не человеке! Люди для него расходный материал. И свои, и чужие. Я тогда это поняла! И любовь сразу как рукой сняло.

Я вспомнил про взрыв в одном из ателье Андертона. Очевидно, Лебедева говорила о нём.

— Сначала я думала, что он относится ко мне как к равной, — горько продолжала девушка. — Не как к женщине. Это и льстило, и обидно было. Я им даже восхищалась — помогает нашей борьбе, сочувствует, а ведь это не его страна. Потом оказалось, что я ему нужна как инструмент. Для вербовки. Но даже тогда я думала, что он просто чужд мирскому. Считала его идеалистом. А когда поняла, что он за чудовище, и захотела уйти, оказалось, что у него есть фотографии. Не представляю, как он их сделал. И не хочу об этом! Пусть это останется моей тайной. Насколько возможно. Он пригрозил их обнародовать. Я кричала, а он только смотрел и улыбался. Было мерзко. Я оказалась в ловушке. Думаю, не я одна. Наверняка у него на многих компромат есть. Он любит подстраховаться. И убить может. Очень даже запросто.

— А Яропольский? — спросил я.

— О, бедняга! — сокрушённо проговорила Лебедева. — Совсем из-за меня голову потерял. Не нужно было с ним так жестоко себя вести. Но откуда мне было знать, что он решит произвести на меня впечатление⁈ Я не могла предполагать!

— Так он сам решил директора полиции подорвать?

— Сам, конечно. Дурак! Андертон из-за этого был в ярости. Он не хотел привлекать внимания. А тут такой скандал!

— И теперь он хочет, чтобы я вместо Яропольского был?

— Ну, да. Ему определённое количество исполнителей нужно. У него план, и отступать от него нельзя, — Лебедева усмехнулась. — Андертон терпеть не может, когда что-то идёт наперекосяк. Теперь вы видите, как я перед вами виновата?

— Не корите себя, — сказал я. — Как только я отсюда выберусь, сразу отправлюсь в полицию.

Во взгляде Лебедевой вдруг мелькнуло сомнение.

— Но вы говорили, что разделяете взгляды анархистов на…

— Убивать невинных совершенно непозволительно, — перебил я, продолжая отыгрывать легенду. — Никакие цели не могут этого оправдать. Про вас говорить не буду. Скажу, что Андертон мне сам всё разболтал. Его арестуют.

На самом деле, конечно, не могло быть и речи о том, чтобы отпустить пособницу британского шпиона. На данный момент Лебедева угодила из огня в полымя. Может, её отправят на каторгу, а может, завербуют. Уверен, она предпочла бы работать на Охранку поездке в Сибирь. Слишком уж привыкла жить по-аристократически. Да и нет в ней той силы, которую она старалась показать окружающим. Хотя сдать Андертона, несмотря на ужас перед ним, всё же решилась. Волчанский считал, что из девушки получился бы отличный двойной агент. Я был склонен с этим согласиться. Надо будет подкинуть идею Джунковскому. Связи с революционерами у неё есть, и этим грех не воспользоваться.

— Но фотографии… — вздохнула Лебедева. — А впрочем, неважно! Если бомбы взорвутся, и пострадают люди, я всё равно… — она не договорила.

Закрыв лицо руками, разрыдалась.

— Ничего ему не говорите, — сказал я, немного подождав. — Вы поступили благородно.

— Нет, я ужасный человек! — всхлипнула княжна. — Такое же чудовище, как и Андертон!

— Вы совсем не такая. Послушайте, нужны имена.

Лебедева подняла на меня мокрое от слёз лицо.

— Имена? Чьи?

— Бомбистов, которые должны взорвать царя. Император наверняка не откажется от празднества. Значит, арестовать злоумышленников нужно до тезоименитства. Иначе кто-нибудь из них вполне может прорваться и бросить бомбу, даже если на улице везде будет охрана.

— Да-да, я понимаю. Хорошо. Я их всех знаю. Запомните? Может, есть, на что записать?

— Нельзя. Вдруг меня обыщут?

— Верно. Тогда постарайтесь не забыть. Повторяйте про себя всё время.

— Говорите имена, Анна Митрофановна.

Лебедева назвала шестерых. Не только имена, но всё, что о них знала. Оказалось — не так уж мало. Вполне достаточно для установления личности. Информация надёжно отложилась у меня в голове. Не доставало только одного: где эти шестеро находятся.

Может, здесь, в особняке? К сожалению, предположения мало. Нужно точно знать, где накрыть боевиков. Без этого от выданных княжной сведений мало толку.

— Анна Митрофановна, где у боевиков убежище? Может, конспиративная квартира или какое-то помещение, куда никто не приходит.

— Не знаю. Андертон мне не настолько доверяет, — вздохнула девушка. — Он себе на уме, всегда скрытничает.

— Думайте, Анна Митрофановна. Наверняка вы что-то слышали. Хотя бы краем уха. Кто-то из завербованных вами в литературном кружке мог обмолвиться, даже случайно. Любое место может оказаться тем, что нужно.

Лебедева схватилась за виски, опустив голову.

— Не знаю… — пробормотала она. — Трудно сосредоточиться…

— Постарайтесь, — сказал я настойчиво. — Это крайне важно. Мало знать имена, нужно место, где собираются бомбисты. Иначе ваша информация практически бесполезна.

— Да-да, я понимаю! — простонала Лебедева. — Но… Постойте! — воскликнула она, вскинувшись. — Кажется, я слышала один адрес! Не уверена, что это место, где прячутся анархисты, но больше ничего в голову не приходит. На Мойке есть конюшни. Ещё по указу царя Петра построили их. Их там целая куча, стойла на триста голов! А на втором этаже конторы и склады. Яропольский однажды сказал, что у него там назначена встреча. Я тогда не придала значения.

— Он не говорил, с кем? — спросил я.

Лебедева отрицательно покачала головой.

— Больше ничего вспомнить не могу. Честное слово!

Я заглянул ей в глаза. Судя по мимике, тону и жестам, не лгала.

— Хорошо, пусть полиция разбирается, — сказал я. — Это уж её дело. Кстати, я случайно увидел в окно, как в особняк что-то привезли. Не знаете, что?

— Наверное, запасы провизии. Боже, мне нужно отсюда выбраться! Андертон не должен застать меня у вас!

— Я попробую открыть дверь, чтобы вы могли уйти.

— Как⁈ — поразилась Лебедева.

— В университете научился. Только не спрашивайте, зачем, — я улыбнулся. — Может, и получится.

С замком я повозился нарочно подольше. Чтобы не казалось, что я мог его отпереть в любой момент.

Когда дверь отворилась, Лебедева беззвучно захлопала в ладоши.

— Вы мой спаситель! — обхватив мою шею руками, она крепко чмокнула меня в щёку.

— Идите, Анна Митрофановна. Только Андертону — ни слова! Иначе нам обоим отсюда не выбраться.

Лебедева кивнула.

— Я понимаю, — сказала она серьёзно. — Вы тоже не проговоритесь. Он очень подозрителен.

— Постараюсь.

Не говоря больше ни слова, Лебедева выскользнула в коридор.

Пронаблюдав за тем, как она спешит по коридору, я закрыл дверь и запер замок. Прислонился плечом к косяку.

Если девушка не признается во всём Андертону, план может сработать. Оставалось надеяться, что страх перед британцем и ненависть к нему пересилят остальные чувства. Впрочем, Лебедева казалось достаточно сильной. Она и так долго продержалась. И заговорить её заставила совесть, а не страх.

Отойдя от двери, я прошёлся по комнате.

Итак, у меня были имена членов террористической группы. Да, я по-прежнему не знал, где их искать, но, по крайней мере, имелась наводка — Петровские конюшни. Если подумать, место для убежища вполне подходящее.

Был бы у меня телефон, я немедленно сообщил бы полученную информацию Джунковскому. Увы, для этого нужно было добраться до Фурштатской.

Но сначала — дождаться предложения, которое собирается сделать мне Андертон. Разумеется, о том, чтобы уехать, как советовала княжна, не могло быть и речи. Я должен пойти дальше.

Теперь всё зависит от того, как хорошо я сыграю свою роль. И Лебедева — тоже.

Многовато условий, если честно. Но это то, что есть, и другого не дано.

Ложась спать, я думал о ящиках в башне и военных в мундирах. Надо непременно выяснить, какое подразделение носит такие. Было искушение ещё раз выйти из комнаты и попробовать пробраться в башню. Но груз наверняка охраняют. Слишком рискованно.

Возможно, я и так узнаю, что привезли Андертону, если войду к нему в доверие.

И если вообще покину этот дом.

Хоть я и умею погружаться в сон быстро благодаря особым техникам, в эту ночь меня слишком беспокоил ряд странностей, из-за которых паззл никак не желал складываться.

Вообще, вести расследование не входит в спектр моей привычной деятельности. Я ведь не детектив. Но иногда приходится. Такое случается, и никуда от этого не деться.

Первое, что смущало, — ящики, доставленные в особняк. Что в них? Если динамит или ингредиенты для его изготовления, то зачем везти их сюда? К тому же, Волчанский сказал, что мастерские Андертона уже закупили реагенты для производства взрывчатки. Да и зачем так много? Чтобы убить царя во время праздничного шествия, столько не нужно.

Второй фактор, который заставлял задуматься, — участие военных. С какой стати они участвуют в делах британского агента?

Опыт подсказывал, что две странности — это уже повод сделать выводы, что всё не так просто, как говорила Лебедева. Но на данном этапе у меня не хватало информации для дальнейших рассуждений.

На месте Андертона я не стал бы посвящать неофита вроде меня во все тонкости и держал бы его в относительном неведении. Но, возможно, завтрашний день прольёт какой-то свет.

С этой мыслью я, в конце концов, заснул.

Ночь провёл беспокойно: меня мучали кошмары. Снилось, что какие-то люди в бесформенных одеяниях, похожих на мантии, преследуют меня на тёмной, залитой дождём улице, стиснутой домами. Они гнались за мной, чтобы убить, и у них были светящиеся глаза, полыхающие из тени капюшонов. А когда я оказался в тупике, мрак озарился яркой вспышкой взрыва, и я падал, падал и падал в бездну, теряя ощущение собственного тела.

Пробуждение принесло облегчение.

Открыв глаза, я прищурился от льющегося в комнату утреннего солнца, проникавшего между занавесками. Навестив уборную, оделся, и в этот момент замок щёлкнул. В комнату вошёл молчаливый индус.

Санджай поманил меня пальцем и тут же исчез за дверью.

Всё это напоминало старый шпионский фильм в духе Джеймса Бонда, вот только я не был главным героем, который непременно должен выжить, чтобы продюсеры могли запустить новую кинокартину о его приключениях.

Слуга Андертона привёл меня на первый этаж, где в столовой ждал британец. Одет он был в домашний халат с атласными фалдами. Из-под него выглядывали клетчатая жилетка и белая рубашка. Вместо галстука британец надел пёстрый шейный платок с узором «пейсли».

— Доброе утро, господин Мамонтов, — проговорил он, когда я вошёл. — Как спалось?

— Прекрасно, — солгал я. — Это ваш дом?

— Ну, что вы. Я его только снимаю.

— И кто владелец?

— Это неважно. Садитесь, мой друг. Я должен вам многое сказать.

— Анна Митрофановна к нам не присоединится?

— Она была вынуждена срочно уехать, — сухо сказал Андертон. — Впрочем, своё дело она сделала. Сегодня у нас рябчики с брусникой и белужья икра.

Для завтрака слишком амбициозно, но англичанин, вероятно, пытался произвести на меня впечатление.

— Жаль, что госпожа Лебедева это пропустит, — сказал я, садясь справа от британца.

— Не стоит за неё переживать, — тонко улыбнулся Андертон. — Наша общая знакомая не стеснена в средствах и может себе позволить очень многое.

— Позвольте поблагодарить за сумму, которую вы мне передали.

Британец склонил голову в знак того, что благодарности приняты.

— Господин Мамонтов, буду с вами откровенен. Одной сатирой Россию не спасти. Нужны решительные меры. Я вижу в вас человека, готового действовать.

— Так и есть, — сказал я. — Только что можно предпринять?

— А я вам скажу. Берите икру, не стесняйтесь. Вашей стране требуются перемены, но царь Александр реакционер, его нужно подтолкнуть. Показать недовольство народных масс. Иначе ничего не сдвинется.

— Совершенно с вами согласен, — сказал я, поскольку мой собеседник сделал паузу. — Что же вы предлагаете?

— То, что ваши соотечественники уже делали. Террор.

— Вы имеете в виду бомбистов? — уточнил я, чуть помолчав.

— А вам известен иной способ привлечь внимание власти? Время дискуссий прошло. Пока царь не поймёт, что подданные готовы на крайние меры, подвижек не будет.

— Вы говорите как революционер.

— В своей стране я сражался против англичан.

— Вы ирландец?

Андертон кивнул.

— Был вынужден бежать, сменив паспорт. В России я нашёл приют и покой, но мне больно видеть, как ваш император противится прогрессу. Царь Пётр, основавший этот чудесный город, этого не оценил бы. А ведь именно он считается основателем Российской государственности.

— Что конкретно вы предлагаете, господин Андертон? — спросил я. — Мне кажется, у вас было достаточно времени, чтобы решить, посвящать меня в свои дела или нет.

— Вы правы! — британец хлопнул ладонью по столу. — Хватит ходить вокруг да около! Я приглашаю вас в ряды сопротивления. Сопротивления ретроградству и реакционерству.

Я разочарованно вздохнул и покачал головой.

— Это всё ещё слова. А вы сказали, что пришло время действовать. Я подумал, вы хотите убить царя. Раз уж речь зашла о бомбах.

— Не убить, — ответил Андертон, глядя мне в глаза. — А только напугать. Чтобы стало ясно, на что готовы люди. Заявить протест.

Гладко стелил англичанин. В его ирландское происхождение я не поверил, конечно. Как и у меня, у «доктора» была легенда.

— Как же вы намерены это сделать? — спросил я, нахмурившись.

— Об этом пока рано говорить. Могу лишь сказать, что я знаком с такими же русскими патриотами, как вы, и они готовы на всё ради блага отечества. Хочу познакомить вас с одним из них.

— Буду рад.

Неужели я, наконец, ухвачусь за ниточку, ведущую непосредственно к отряду боевиков?

— Надеюсь, вы понимаете, что я не могу посвящать вас во все дела, пока не буду уверен в вашей твёрдости и преданности делу революции? — со значением спросил Андертон.

— Как мне доказать готовность послужить стране?

Вместо ответа англичанин взял нож и постучал им по стакану. Дверь открылась, и в столовую вошёл мужчина лет тридцати, одетый простолюдином. Его лицо показалось мне знакомым.

Точно: я видел его во время покушения на Дурново! Это был один из тех, кто изображал, будто не может откатить преградившую путь телегу.

— Знакомьтесь, — проговорил англичанин, взглянув на вошедшего с лёгкой неприязнью.

Видимо, вспомнил, как он с Яропольским по собственному почину решили прикончить директора полиции. Плохо вы контролируете своих подопечных, господин Андертон, плохо.

— Слепень. А это Андрей Ильич.

— Сочувствующий, о котором вы говорили? — смерив меня взглядом, спросил гость.

— Скорее — готовый примкнуть, — поправил Андертон.

Слепень уселся напротив меня, положив локти на стол. Именно про него говорил арестованный налётчик, когда рассказывал, как его подрядили грабить карету.

— Ну, это мы посмотрим, — сказал Слепень. — Готов ли. Языком трепать каждый может. Нужно делом доказывать.

— Я так Андрею Ильичу и сказал, — проговорил Андертон.

— Что от меня требуется? — спросил я.

Среди названных Лебедевой боевиков был Слепнёв Александр Михайлович, тридцати двух лет, бывший бухгалтер строительного товарищества. Судя по всему, именно он к нам и присоединился.

Террорист открыл рот, чтобы ответить, что британец его опередил:

— Поедете с товарищем Слепнем, он на месте всё объяснит.

— Ага, — охотно кивнул гость. — Есть одно дельце. Нужно обстряпать прежде, чем к основному блюду переходить, — он встал, одёрнул подпоясанную кушаком рубаху. — Готовы, товарищ Андрей?

Я тоже поднялся. Сказал серьёзно:

— Слов на ветер не бросаю.

— Вот это по-нашему! — осклабился Слепень.

И двинулся к двери.

Неразговорчивый тип.

Я вышел вслед за гостем. Он шагал, не оборачиваясь, пока мы не оказались на улице. Там ждала повозка, в которой сидел ещё один мужик, помладше. Этот тоже был возле телеги во время покушения на Дурново.

Уже двое. Плюс парочка, от которой мне удалось уйти в Пассаже. Ну, и прикидывавшиеся гоп-стопом на Гороховой.

Значит, не соврала Лебедева: после гибели Яропольского в группе осталось шестеро. И меня прочили на роль седьмого. Многовато, чтобы взорвать императора. Разве что с запасом. Либо Андертон планирует масштабный теракт с множеством жертв.

Слепень вскарабкался на козлы, подобрал поводья. Я занял место рядом с его товарищем. Тот кивнул. Представился:

— Филин.

— Андрей Ильич, — ответил я.

Этот даже подпольный псевдоним брать не стал. Просто использовал в качестве клички собственную фамилию.

— Надевайте, товарищ, — сказал Филин, протянув чёрный мешок. — На голову.

— Зачем? — спросил я, изображая дурачка.

— Чтобы дороги не видеть. Пока так.

Я натянул мешок на голову.

— Трогай, — раздался голос моего соседа.

Слепень крикнул «Но!», и коляска покатилась.

Ехали мы долго. В темноте и духоте я даже начал задрёмывать.

Вдруг экипаж остановился, и с меня стянули мешок. От яркого солнечного света я заморгал.

— Приехали! — объявил Слепень, спрыгивая с козел.

Как только я спустился на землю, Филин тоже слез и протянул мне револьвер. Спросил:

— Умеете?

Я повертел оружие в руках.

— Дайте покажу, — Филин явно не отличался терпеливостью. — Вот это курок, его нужно взвести. Сюда жать, чтобы выстрелить. Только не трогайте крючок, пока на цель не наведётесь. Можете случайно пальнуть. Пять патронов в барабане. Считайте выстрелы.

— Что мы собираемся делать? — спросил я.

Слепень показал на дом, возле которого мы остановились.

— Здесь живёт предатель, — сказал он. — Агент Охранки. Нужно его устранить.

— Пошли! — Филин хлопнул меня по спине.

Оба боевика направились к калитке.

Я пошёл следом, держа револьвер за спиной.

Похоже, меня собирались повязать кровью. Классический приём террористов. Вот и компромат, которого не хватало в вербовке Андертона.

Слепень запустил руку через калитку, откинул крючок и вошёл первым.

Филин оглянулся на меня, подмигнул. Сказал:

— Не тушуйтесь, товарищ. В доме никого, кроме предателя и пары слуг. Человек не семейный. Зайдём, сделаем дело и выйдем.

Я кивнул.

Слепень взбежал по ступенькам, дёрнул дверь. Она оказалась заперта, так что он забарабанил в неё кулаком.

Через несколько секунд раздались шаркающие шаги. Лязгнул засов, и дверь отворилась. На пороге предстал старик в серой ливрее. Нахмурил кустистые брови.

— Вам кого? — спросил он неприязненно.

— Антон Виссарионович дома? — осведомился Слепень, пряча оружие за спиной. — Мы с плотины. Его срочно требуют.

— Да что ж такое… — проворчал старик. — Ладно, сейчас передам. Подождите здесь.

Он закрыл дверь, но запирать не стал.

Обернувшись, Слепень подмигнул нам с Филином. Сказал со значением:

— Сейчас выйдет.

Толкнул дверь и скрылся в доме. Филин нырнул следом. Я вошёл за ним.

В прихожей пахло щами. Откуда-то доносились звуки пианино.

— Музицирует, — ухмыльнулся Филин.

В этот момент музыка стихла. А спустя секунд двадцать к нам вышел высокий мужчина в халате. Узкое лицо, козлиная бородка, на носу — пенсне в золотой оправе.

— Что случилось? — спросил он строго, окинув нас взглядом. — Неужели больше некому ехать? Я ведь сегодня выходной.

— А вот, что! — растянул губы в зловещей улыбке Слепень и вскинул револьвер.

Разумеется, я не мог позволить ему выстрелить. Даже ради расследования.

Курок я взвёл заранее, а вот боевик начал делать это только сейчас, что подарило мне пару драгоценных секунд.

На лице хозяина дома появилось выражение ужаса, он отшатнулся, почему-то поднимая руку с растопыренными пальцами. Откуда-то повеяло холодом: словно в комнате распахнулось окно, и в него ворвался порыв ледяного ветра.

— Врёшь, не успеешь! — прошипел Слепень.

Филин тоже нацелился на предполагаемую жертву.

Я резко толкнул его в плечо и выстрелил в Слепня от бедра. Охнув, тот согнулся пополам, захрипел, переступил с ноги на ногу, а затем поднял на меня взгляд. В нём мелькнуло понимание.

— Ах ты сучара!

Его револьвер метнулся вверх.

Пришлось выстрелить ещё раз.

Филин выпучил на меня глаза, издал клокочущий звук и попытался прицелиться. Я выбил у него оружие из руки, врезал кулаком в висок. Он пошатнулся, но оказался крепче, чем я думал. Нет, это мышцы нового тела были не так хорошо натренированы. Поэтому удар оказался недостаточно эффективен.

Набычившись, Филин поднял руки и бросился на меня.

Пришлось хорошенько залепить ему носком ботинка в подбородок. Клацнули зубы, вихрастая голова резко запрокинулась, боевик обмяк и повалился на пол. Между губами показалась кровь.

— Всё в порядке! — быстро сказал я хозяину дома. — Я из жандармерии!

Мужик оторопело переводил взгляд с меня на Слепня и Филина.

— Как… Как это понимать⁈ — пролепетал он дрожащими губами.

— Вас пришли убить. Я помешал. Это террористы.

— Но… Зачем⁈ Я простой инженер. Ни с кем не связан!

— Вы не работаете на Охранное отделение?

Мужик замотал головой.

— Какое отделение⁈ Что вы говорите⁈

— Видимо, меня ввели в заблуждение.

Странно, что террористы выбрали случайную жертву, чтобы повязать меня кровью. Впрочем, возможно, хозяин дома и сам не знал, чем мог насолить революции.

Подобрав револьверы, я стянул со Слепня (он был мёртв, и по полу быстро растекалась лужа крови) кушак и связал им Филину руки за спиной.

— У вас есть телефон? — спросил я инженера.

Тот кивнул.

— Там, в гостиной… Боже, он мёртв⁈

— Увы. Наберите жандармерию, будьте любезны. Чёр-р-рт, как же холодно!

Зубы у меня стучали от наполнившей помещение стужи, тело начинало колотить.

— Простите, это из-за меня! — виновато выпалил Кошкин. — Среагировал машинально. Сейчас пройдёт.

Он смущённо улыбнулся. Но, видя по моему лицу, что я его не понял, счёл нужным пояснить:

— Это мой дар. Могу понижать температуру. Извините за неудобство. Сейчас свяжу вас с жандармерией.

Спустя пару минут я уже прижимал к уху трубку, дожидаясь, пока меня соединят с Джунковским. Наконец, он подошёл.

— Мамонтов? — переспросил он, когда я назвался. — Почему вы звоните? Откуда?

Я вкратце обрисовал ситуацию, не забыв рассказать о планах Андертона взорвать императора во время праздничного шествия. Начальник слушал, не перебивая. Когда я закончил, сказал:

— Вот гад! Плохо, что вы раскрылись, но теперь уже ничего не поделаешь. Что одного из террористов убили, а другого взяли живьём — хорошо. Он у нас соловьём запоёт! Всё выложит, как на духу. Сейчас пришлю за ним и за вами экипаж. Адрес только скажите.

Я взглянул на инженера. Спросил:

— Как вас зовут? Где дом расположен?

— Антон Виссарионович Кошкин, — представился тот дрожащим голосом.

Назвал адрес, который я повторил в трубку.

— Ждите! — проговорил на том конца провода Джунковский.

И разъединился.

В гостиную заглянул старик-слуга.

— Очнулся, — сказал он, часто моргая. — Душегуб-то.

Я вышел в прихожую. Филин сидел, привалившись спиной к стене и осоловело водил по сторонам глазами. Увидев меня, скривился и плюнул на пол.

— Иуда! — просипел он, морщась. — Скотина жандармская!

— К вашим услугам, товарищ Филин, — отвесил я ему шутливый поклон. — Сейчас мои коллеги за вами приедут. Расскажете им подробности плана — как вы Его Величество взорвать собирались.

Филин презрительно скривился.

— Ни хрена я не скажу! — процедил он, сверкая зенками. — Думаешь, не осталось никого⁈ Есть ещё, кому царя-то достать! Никуда не денется!

— Насколько я понял, для акции требуется определённое количество участников. И сейчас их явно меньше, чем нужно. Так что перестаньте бахвалиться и начинайте говорить. Для начала — где ваши подельники. Может, вам это зачтётся.

— Что, замените виселицу каторгой⁈ — ухмыльнулся пленник. — Благодарю покорно! Я смерти не страшусь. А товарищей не сдам! Хоть на куски режьте!

Какие методы допроса практиковались в жандармерии и Охранке, я не знал. Но очень сомневался, что Филин продержится долго.

— Антон Виссарионович, может, пока ждём, чаю? — обернулся я к стоявшему в дверях инженеру.

— А? — отозвался он. — Чаю? Да, конечно. Фролушка, будь добр — завари.

— Сию минуту, батюшка, — просопел старик, гневно глянув на Филина. — Для спасителя вашего ничего не жалко.

Пока ждали экипаж, я успел перемолвиться с хозяином дома несколькими словами. Кошкин искренне недоумевал, почему стал целью революционеров.

— Они ведь снова могут появиться! — спохватился он в какой-то момент. — Не эти, а товарищи их! Мне охрана нужна!

— Не волнуйтесь, — сказал я. — Обеспечим.

Это немного успокоило инженера. Но он всё равно накапал себе валерьянки.

— Когда уже переведутся террористы эти! — проговорил Кошкин, нервно дёргая щекой. — Ловите вы их, ловите, а они как грибы после дождя — всё вылезают и вылезают откуда-то! Прежнего царя убили, а при нынешнем, вроде, потише стало. И вот — опять! Нет покоя многострадальной земле Русской! Никак зараза на ней не выведется…

Жандармы прибыли меньше, чем через час после моего звонка. Волчанский прикатил с ними.

— Это хорошо, что вы одного живьём взяли, — сказал он, наблюдая за тем, как Филина уводят под белы рученьки. — Он нам всё выложит. И про товарищей, и про Андертона, и про мать родную. Так что возьмём и остальных. А вы молодцом, ваше благородие, — добавил он вдруг, повернувшись ко мне. — Не ожидал от вас такой прыти!

— Жаль, не знаю, где особняк британца расположен, — сказал я. — Может скрыться.

— Ничего. Железные дороги и заставы перекроют, так никуда не денется. Теперь ему аглицкое подданство не поможет, — Волчанский хищно усмехнулся, потрогал ус. — Со свидетелем-то!

— Нужно оставить господину Кошкину охрану. На всякий случай.

Волчанский кивнул.

— Это не мне решать, но думаю, можно. Вы телефонируйте на этот счёт господину Джунковскому.

Через двадцать минут всё было улажено. Пара жандармов осталась с инженером, а мы покатили в город. Список боевиков я продиктовал Джунковскому по телефону. Про конюшни тоже сообщил.

Кажется, на данный момент я сделал всё, что было в моих силах. Теперь очередь за другими — выбить из Филина сведения о том, где именно расположен склад, в котором скрываются оставшиеся члены отряда, и взять их. Ну, и Андертона тоже.

И всё же, покоя не давали нестыковки. Он кололи меня, словно невидимые иголки, впивающиеся в мозг.

Что в ящиках? Почему их привезли военные? Зачем было убивать именно Кошкина, скромного инженера с плотины?

— Вы, Феликс Христофорович, случайно не знаете, какое подразделение носит чёрную с красным форму? — спросил я Волчанского, пока мы тряслись в экипаже.

— Чёрную с красным? — озадаченно спросил тот. — Хм… Дайте сообразить. Кажется, Преображенский лейб-гвардии полк такую имеет. Который царя денно и нощно охраняет.

— Это он будет на празднике сопровождать императора? — спросил я, чувствуя, как вдоль позвоночника растекается холодок.

— Само собой, — кивнул Волчанский. — Кто же ещё? Ну, и жандармы с Охранкой, конечно, тоже. Но они к царю не так близко будут, как гвардейцы. А что?

— Нет, ничего, — ответил я, пытаясь понять, правильно ли я сделал, не рассказав Джунковскому о привезённых в особняк Андертона ящиках. — Просто любопытно стало. Не берите в голову.

Умолчал я об этом эпизоде, потому что по телефону нужно было кратко ситуацию обрисовать, и мои блуждания по ночному дому Андертона едва ли могли быть интересны начальнику. Я отложил их на потом, а теперь вот не знал, говорить ли вообще. И если говорить, то кому…

Часа два я провёл, составляя подробный отчёт о произошедшем со мной в течение последних дней. Следовало записать не только события, но также все разговоры, которые я вёл и которые вели со мной. Единственное, чего не требовалось, так это вставлять свои соображения. Что не могло не радовать, ибо как раз здесь у меня ясности не было.

Подумав, я всё же включил в отчёт историю о военных, доставивших ящики в особняк Андертона. Какие бы сомнения меня ни мучали, я не имел права утаивать подобную информацию.

Писать от руки мне не приходилось уже давно, так что составление отчёта далось нелегко. Когда он, наконец, был готов, я отнёс его адъютанту Джунковского и вернулся на своё место. У начальника жандармерии по прочтении могли возникнуть вопросы, на которые мне предстояло ответить.

Наконец, меня вызвали в кабинет.

Джунковский сидел за столом, держа в руках мои листочки. Когда я вошёл, он снял с носа пенсне и указал на стул.

— Садитесь, Андрей Ильич. Почерк у вас как курица лапой нацарапала. Еле разобрал, что вы тут понаписали. Впрочем, составлено подробно и обстоятельно. Не придраться, — этот факт, кажется, его немного удивил. — Для начала разрешите вас поздравить. Блестяще поработали. Первая операция, и такой успех, — Джунковский покачал головой и откинулся на спинку кресла. — Будете к награде представлены. Лично походатайствую. Не уронили престиж корпуса, — тут он позволил себе одобрительную улыбку. — Видать, умеет господин Дурново в людях разбираться. Усмотрел в вас талант. Хм… Ладно, довольно комплиментов. У меня к вам несколько вопросов.

— Слушаю, ваше превосходительство, — кивнул я. — Готов отвечать.

Джунковский повертел в руках пенсне. Кустистые брови сошлись на переносице.

— Насчёт мундиров этих, — проговорил он. — Вы уверены, что видели? Темно ведь было.

— Уверен, ваше превосходительство, — твёрдо ответил я. — Света было мало, но я своим глазам верю.

— Да-да, — покивал Джунковский. — Это понятно. Но глаза ведь и обмануть могут.

На это возразить было нечего, так что промолчал.

Начальник смущённо кашлянул.

— Я к чему, собственно… — проговорил он. — Не могли те всадники мундиры лейб-гвардии носить. И вообще никакие не могли.

— Я, Владимир Фёдорович, выводов не делаю. Только описал, что видел.

— Понимаю, — нехотя сказал Джунковский. — Мда-а… Думается мне, всё же обознались вы.

— Хотите, чтобы я исключил этот момент из отчёта?

— Нет, зачем же? Просто уточнить желал. Вы идите домой, голубчик. Вам отдохнуть надобно. Шутка ли — такое напряжение пережили за последнее время. А завтра, как положено, приходите. У нашего ведомства много работы будет. Нужно с самого утра оцепление обеспечить и досмотр полный. Маршрут шествия немаленький ведь. От Зимнего до Знаменской площади. Там молебен состоится и благотворительность, а затем — обратно надо будет Его Величество сопроводить.

— Я правильно понимаю, что остальных членов террористической группы пока не взяли? — спросил я осторожно.

Джунковский вздохнул.

— Пока вы отчёт писали, неприятность вышла, — сказал он. — У Филина этого, которого вы арестовали, как допрашивать начали, приступ случился. Припадочный оказался. Вызвали ему врача. Тот осмотрел и остался на всякий случай — присмотреть, если повторится. А Филин возьми да скончайся через четверть часа. Сердечный удар, — Джунковский развёл руками.

— Перестарались? — спросил я, чувствуя растущее внутри раздражение.

Я ведь на блюдечке этого анархиста преподнёс. Такую ниточку оборвали, коновалы!

— Да не очень-то его и допрашивали, — ответил Джунковский. — За дело толком и взяться не успели. Только и добились от него, что точный номер конюшен. А больше ничего не вытянули — помер. Впечатлительный революционер оказался.

Мне Филин таковым не показался. Но факт есть факт: единственный, кто мог указать местоположение особняка Андертона и пролить свет на содержимое ящиков, отправился на тот свет.

— А британца? — спросил я. — Взяли?

— Да какое там! — всё больше мрачнее, ответил Джунковский. — В городе он не появлялся с тех пор, как вас в гости позвал. А дом загородный, который вы описали, ищут. С башней-то немного зданий, так что найдётся. Только сколько времени на это уйдёт, неизвестно. Народу у нас не то, чтобы очень много. Да и вряд ли Андертон ещё там, — кисло добавил Джунковский. — Скорее всего, уже сбежал. Должен был почуять, что запахло жареным, когда вы не вернулись. Фотоателье его, конечно, вверх дном перевернули, да только не нашли там ничего подозрительного. Сейчас допрашивают сотрудников. Но, кажется, они не в курсе были деятельности своего хозяина. Даже тот, который послания от Лебедевой доставлял, знать не знал, в чём дело. Она ему запечатанные конверты давала, и он их Андертону отвозил. Конспирация, чёрт побери!

— А княжна? — вставил я. — С ней что?

— Домой она не вернулась, так что, видать, тоже ушла в подполье. Ну, да это ничего: мы её рано или поздно найдём. Никуда не денется. Предложение ваше завербовать её в качестве двойного агента дельное. Я его всерьёз рассмотрю. Но сначала надо Лебедеву сыскать. Впрочем, меня больше террористы беспокоят. Если у них доступ к динамиту есть, вряд ли откажутся от акции. Так что сейчас поедут их брать. Как раз отряд из наших собирается. Филёры уже побывали на Мойке, понюхали вокруг, но ничего толком не узнали. На месте анархисты или нет — непонятно. На сами конюшни, ясное дело, соваться не рискнули. Так что придётся штурмом брать бомбистов и ориентироваться на месте. Заодно испытаем вашу методу, — подмигнул он. — Если хорошо себя покажет, примем как стандарт. Лично в устав внесу.

— Ваше превосходительство, позвольте принять участие.

Джунковский удивлённо приподнял брови.

— Охота вам, господин Мамонтов? Заслужили передышку-то. Справятся и без вас.

— Надо же самому поглядеть, сработает ли тактика новая. Да и, в целом, дело довести до конца хочется.

— Понимаю, — кивнул Джунковский. — Что ж, если желаете, препон чинить не стану. Кровь молодая, горячая — сам таким был когда-то. Поезжайте, Андрей Ильич. Только на рожон не лезьте, как в прошлый раз.

— Как прикажете, ваше превосходительство, — ответил я, заранее зная, что оставаться в стороне не смогу. — Спасибо.

Выехали на Мойку через десять минут. Десять жандармов под началом ротмистра Усачёва. На этот раз у них были металлические щиты с узкими прорезями для глаз, а также модифицированные для ручного метания световые гранаты и дымовые шашки. Ротмистр поглядывал на меня уже без неприязни и снисходительности.

Добравшись до Мойки, мы остановились и начали выгружаться.

В нашу сторону направился одетый рабочим знакомый уже мне филёр.

— Моё почтение, ваше благородие, — обратился он к Усачёву. — Успели, пока вас дожидались, провести разведку. Конюхи из соседних помещений говорят, что лошадей наши предполагаемые бомбисты не держат. Как используется помещение — не известно. Видели, как туда входили и выходили человек пять. Точнее посчитать не удалось. Пару раз что-то привозили в ящиках. Никого это не удивило, так как на вторых этажах обустроены конторы и склады. Сдаются всем желающим. Внутрь мы не заглядывали, ибо окна в конюшнях высоко делают — так животным лучше. Без лестницы не достать.

— Ясно, — кивнул ротмистр. — Будем штурмовать. Ваш номер с ошибочной доставкой здесь не пройдёт, — обратился он ко мне.

— Не пройдёт, — согласился я. — Вы ознакомились с предложенной мною тактикой штурма?

— Ознакомился, — чуть помолчав, ответил Усачёв. — Начальство велело опробовать. Только думается мне, вы, господин Мамонтов, лучше моего представляете, как действовать по этой вашей методе. Так, может, сами инструктаж и проведёте? Раз уж с нами поехали.

— С радостью, — ответил я.

— В таком случае не смею мешать, — чуть усмехнувшись, ротмистр демонстративно отступил в сторону. — Господа, слушайте Андрея Ильича. Сегодня он командует.

Жандармы удивлённо переглянулись, но построились в линию. Мы находились за углом дома, и здесь нас от конюшен видно не было. В то же время мы могли очень быстро переместиться к намеченному для штурма объекту. Если там никто не пялится в окно целыми сутками, что маловероятно, вполне реально атаковать, используя эффект неожиданности.

— Господа, — начал я. — Полагаю, все вы знакомы с письменной инструкцией, но не думаю, что у вас было время потренироваться. Так что прошу действовать в точности, как я скажу. Первым делом — выдвигаемся к конюшне. Закладываем динамитную шашку под ворота, взрываем и тут же забрасываем в окна световые гранаты. Они ослепят противника на то время, как мы будем заходить. Ворота — самая опасная зона. Она хорошо простреливается. Поэтому их нужно пройти как можно быстрее. В качестве прикрытия используем дымовые шашки. Как только появится завеса, первый заходит и сразу сворачивает направо. Следующий за ним — налево. И так ёлочкой все проникаем по очереди в здание. Там продвигаемся вперёд, используя укрытия, но помня, что у нас есть щиты. Они позволят перемещаться быстрее. Время не теряем, помним, что у анархистов может быть динамит. Нельзя позволить им до него добраться. Стреляем на поражение, без фанаберий. Если кто сдастся, укладываем на пол и фиксируем. То бишь, связываем. У всех есть подготовленные скользящие петли для этой цели?

— Так точно, — нестройно отозвались жандармы.

— Четверо отправляются к чёрному ходу, — продолжил я. — Врываются, как только услышат взрыв. Действуют так же, как группа, заходящая в ворота. Один — направо, другой — налево. И постарайтесь не подстрелить друг друга, господа. Внутри будет дымно.

Я взглянул на Усачёва, давая понять, что инструктаж окончен. Ротмистр вздохнул. Кажется, к новшествам он относился скептически. Но приказ есть приказ. С начальством не спорят. Я не про себя, конечно.

— Вы всё слышали, — проговорил Усачёв. — Андреев, Чайкин, Козлов и Травников — вы к чёрному ходу. Остальные со мной.

— Как автор методы я зайду первым, — проговорил я, беря щит. — Если не возражаете.

Хоть Джунковский и просил меня не лезть вперёд, не могло быть и речи о том, чтобы отсиживаться в стороне. Тем более, что я объективно был самым опытным из присутствующих.

— Воля ваша, господин Мамонтов, — ответил ротмистр. — Всё, пошли!

Спустя минуту я, Усачёв и ещё шесть жандармов были перед конюшней, где скрывались бомбисты. В это же время другие четверо бойцов обходили здание, чтобы занять позицию у чёрного входа.

— Кривоносов, минируй, — кивнул коренастому жандарму с лихо закрученными усами ротмистр.

Тот достал из сумки динамитную шашку, побежал к воротам, присел и чиркнул спичкой. Через пару секунд заискрился бикфордов шнур, и жандарм поспешил обратно.

— На колено! — скомандовал я. — Прикрыться щитами.

И сам упёр металлическую преграду в землю. Остальные последовали моему примеру.

Жахнуло знатно!

Деревянные ворота, казавшиеся весьма прочными, влетели внутрь конюшни.

— Световые! — гаркнул Усачёв.

Два жандарма одновременно швырнули в высокие окна металлические сферы. Раздался звон стекла.

— Дым! — скомандовал ротмистр.

В дверной проём полетели дымовые шашки. Внутри здания полыхнуло: сработали световые гранаты.

— Вперёд, вперёд! — заорал Усачёв, и мы бросились ко входу.

Ворота быстро заволакивало дымом.

Нырнув в него, я свернул направо и двинулся вдоль стены, держа перед собой щит. Щель в нём была маловата, так что я выглядывал поверх. Пахло гарью. Световые гранаты ещё мерцали метрах в пяти передо мной.

Ротмистр вошёл сразу за мной и свернул налево. Остальные жандармы вбегали в конюшню, распределяясь на две стороны. Пока всё шло, как по маслу. Видать, не зря членов отряда считали матёрыми волкодавами.

Впереди в клубах дыма показался мужской силуэт. Анархист прикрывал рот ладонью. Он был вооружён. Я метнулся в сторону, скрывшись за небольшой башней из ящиков. Грянул выстрел. Пуля щёлкнула о чей-то щит. Высунувшись, я поймал противника на мушку, но нажать на спусковой крючок не успел: кашляя, террорист пригнулся и бросился в сторону. Началась пальба.

Выйдя из укрытия, я двинулся вперёд, ища глазами беглеца или его сообщника. Слева из-за груды тюков показался человек. В вытянутой руке был револьвер. Я пальнул, но промахнулся. Из пробитого мешка потёк ручеёк овса. Террорист тут же скрылся. Но к нему уже устремились двое жандармов. Прикрываясь щитами, они уверенно продвигались в клубах дыма, подсвеченного гаснущими осветительными гранатами. Анархист показался снова. Трижды выстрелили, попал в щиты. Пули со звоном срикошетили. Жандармы немедленно открыли огонь. Анархист вскрикнул и попытался перебежать к другому укрытию, но в него угодили сразу две пули. Крутанувшись волчком, он упал на колено. Вскинул руку и пальнул ещё раз. Снова в щит. Я нажал на спусковой крючок. Попал в плечо. Загавкали револьверы жандармов. Две пули угодили анархисту в грудь, и одна — в живот. Он рухнул лицом вниз и замер.

«Волкодавы» опередили меня. Прикрытие в виде щитов явно вдохновляло их.

Увы, ничто не может обеспечить полной безопасности.

Второй террорист высунулся из-за массивной деревянной опоры, выстрелил и попал одному из жандармов в ногу. Она подломилась, «волкодав» упал на колено. Два других тут же встали перед ним и открыли по анархисту плотный огонь. А затем защёлкало: кончились патроны.

Террорист воспользовался этим, чтобы перебежать к горке из ящиков.

В это время с другой стороны конюшни показалась вторая группа жандармов, зашедшая с чёрного хода. Они шагали, прикрываясь щитами.

Я переместился левее, собираясь обойти противника вдоль стены. Кроме него, никто из террористов не показывался. Странно: если верить списку Лебедевой, их должно быть куда больше двух. Возможно, кто-то находится на втором этаже.

Передо мной как раз появилась лестница. Жандармы должны были справиться с одним анархистом без меня, так что я передумал обходить его и устремился по ступенькам.

Внизу снова залаяли револьверы. Похоже, террориста взяли в кольцо.

Я поднялся на второй этаж. Быстро осмотрел первое помещение, явно предназначенное под контору: шкафы, столы, даже вешалка в углу. Никого.

Перейдя ко второй двери, я осторожно заглянул в комнату. Здесь были устроены койки. На две больше, чем назвала мне фамилий Лебедева. Возле стены вокруг маленького стола с кружками и жестяным чайником стояли венские стулья с гнутыми спинками. И тоже ни души.

Больше помещений на втором этаже не было.

Подойдя к лестнице, я окинул взглядом затянутое дымом пространство внизу. Выстрелов слышно не было, зато громогласно распоряжался Усачёв.

Жандармы тащили в центр конюшни тела убитых террористов. Двух.

Я спустился по ступенькам и приблизился.

— Тут явно не все. Анархистов должно быть больше.

Ротмистр обернулся, оскалился в довольной улыбке.

— Уйти никто не мог. Положили всех, кто был. Значит, остальные где-то ещё. Не повезло, конечно. Зато ваша метода сработала отлично! — он одобрительно покивал. — Один ранен, но это ерунда. Подлатают в госпитале, и будет, как новенький. Я укажу в рапорте, что вы лично проводили инструкцию. Теперь только так и будем действовать.

То, что предложенная мной тактика себя оправдала, конечно, хорошо. Я, впрочем, и не сомневался, что сегодня потерь среди жандармов будет меньше.

Но количество обнаруженных террористов меня разочаровало. Я рассчитывал накрыть всю группу.

— Динамит! — громко проговорил один из срывавших с ящиков крышки «волкодавов». — Раз, два, три, четыре… Шесть шашек, господин ротмистр.

— Здесь ещё три! — объявил другой, стоявший чуть дальше.

— Продолжайте обыск, — приказал Усачёв. — И надо отвезти Федотова к доктору.

Дым постепенно оседал. Через выбитые взрывом ворота и пустые окна тянуло ветерком.

Прислонив щит к груде тюков, я вышел на улицу.

Знала Лебедева точное количество боевиков или нет, но большая часть террористов ускользнула. Они находились где-то ещё. А это означало, что опасность покушения на Его Величество сохраняется.

Я сидел в кабинете Джунковского и слушал начальника.

Среди тех, кого убили на складе, названных Лебедевой не оказалось. Стало быть, не про всех членов группы она знала. Что неудивительно: было бы странно, будь она единственным вербовщиком Андертона.

— Объявлена полная готовность по всем ведомствам, — говорил глава жандармского корпуса. — Мы, Охранка, военные, сыскные — все будем на Невском и на Знаменской. Каждый человек на счету. И всё равно сердце не на месте. Его Величеству доложено о возможности теракта. Но царь и слышать не желает о том, чтобы отменить праздник. Говорят, когда рапорт прочитал, сказал: «Если Богом суждено мне разделить судьбу моего отца, значит, не нужен я России. Вот пусть Господь завтра и рассудит». Отважный человек, но нам от этого не легче.

— У меня не идут из головы скупленные по городу часы, — признался я. — Может, это и не террористы были, а простое совпадение. Мало ли кому приспичило коллекцию собрать. Но если бомбы всё же будут с часовыми механизмами, то где их собираются установить? И когда? Думается мне, что террористы выберут Знаменскую церковь. И установят бомбы заранее. Возможно, ночью. Если они в сговоре с кем-то из…

Джунковский остановил меня поднятием ладони.

— Успокойтесь, Андрей Ильич. Мы уже об этом подумали. Не один вы такой головастый. Храм осмотрен и оцеплен. Туда отряжены лучшие люди.

— Разрешите и мне там завтра быть.

Начальник жандармов откашлялся.

— Простите, но вы, голубчик, при всей сноровке не имеете достаточно опыта для такой работы. Справятся без вас. Я бы вам вообще выходной дал, но завтра не могу — приказано всех сотрудников задействовать. Нет-нет, даже и не спорьте! Все места уже распределены, и в церкви вы только мешаться будете. Ступайте домой. Вы своё дело сделали. А завтра будем уповать на милость Всевышнего.

Было ясно, что Джунковский не передумает. Да и спорить с начальством мне не по чину. Как ни крути, а я всего лишь новичок.

Пообедать мне сегодня ещё не удалось, так что я чувствовал зверский аппетит. Решил заехать в ресторан. Благо, после выигрыша у Андертона и полученных от него «литераторских» денег мог себе позволить.

Когда уже собирался выходить, меня окликнул знакомый голос. Повернувшись, я увидел Волчанского.

— Ваше благородие, — улыбнулся он. — Вот зашёл проведать вас. До завтра дел никаких, а хочется быть причастным, так сказать.

— Вас берут в оцепление? — спросил я, пожимая протянутую руку.

— А как же! Всех сгоняют, так даже я сгодился. У меня ведь после того, как литкружок Цирцеи нашей медным тазиком накрылся, дел никаких. Слышал, сбежала она. Ловкая девица. Хе-хе. Видать, почуяла, что скоро хвост прищемят, и залегла в норе.

— Хуже, что Андертона не взяли, — отозвался я.

— Это верно, — кивнул Волчанский. — Княжна-то только людей вербовала. Как приманку её англичанин использовал. Она, поди, толком и не знала, для чего головы молодым дуракам кружила.

Я не стал выводить собеседника из этого заблуждения.

— Но главное — завтра Его Величество уберечь, — сказал Волчанский. — Что, уходите куда-то?

— Домой отпустили. Отдохнуть перед завтрашним.

— А, это хорошо. Заслужили. Так вы сразу к себе?

— Нет, собирался сначала в ресторан. Я сегодня только позавтракать успел. А потом надо будет заехать на Гороховую — забрать кое-какие вещи.

— Понимаю. Не позволите ли составить компанию? Может, в «Садко»?

— С удовольствием.

Волчанский обрадованно улыбнулся.

— Тогда едем, ваше благородие! Расскажете о своих приключениях. Если, конечно, какого секрета нет, — добавил он тут же. — Лишнего я знать не хочу. Маленькому человеку это ни к чему.

Когда приехали в «Садко», я с приятным удивлением обнаружил, что в ресторане имеется маленькая сцена, на которой пела одетая цыганкой девушка лет двадцати пяти. Глубоким контральто она мастерски и с большим чувством исполняла романс о жестоком любовнике, бросившем лирическую героиню ради выгодного брака. Оркестр, тоже ряженый цыганами, располагался позади девушки на фоне бордового занавеса.

Пока мы шли вслед за администратором к своему столику, я заметил, что многие утирали платочками слёзы — так натурально страдала на сцене исполнительница. Да и слова были жалостливые. Хотя на куплете, в котором героиня романса принялась подробно описывать, как втыкала в изменника дюжину «вострых ножиков», я малость опешил.

Волчанский заказал жареные почки с молодым горошком и клубнику, а я — сыр, нежнейшие бараньи котлетки и несколько ломтиков ананаса. Праздновать пока было нечего, но вознаградить себя за труды я счёл вполне справедливым.

Вообще, люди моей профессии редко склонны к аскетизму. Оно и понятно: когда ходишь по краю и не знаешь, который из дней может стать последним, постепенно начинаешь ловить момент и стараешься не упускать простых земных удовольствий. Хорошая, вкусная еда — одно из них.

— Как вам показалась Лебедева? — спросил Волчанский, когда ушёл записавший наш заказ официант. — Могла она сбежать за границу? Полагаю, связей у неё достаточно.

Я пожал плечами.

— Возможно.

— Вы ей сочувствуете?

— Как сказать. С одной стороны, она жертва шантажа. Андертон на неё давил с помощью снимков. Какая-то там интрижка, не знаю деталей. С другой — помогала террористам.

— Да, — кивнул мой собеседник. — Настоящих фанатиков всегда мало. К счастью. Вы полагаете, завтра есть, чего опасаться? На месте анархистов я бы не стал рисковать и ушёл в подполье.

— Не думаю, что Андертон так поступит. Если он работает на Британию — а всё указывает именно на это, и в то, что он ирландец, я ни секунды не верю — просто взять и отказаться от покушения ему будет трудновато.

Волчанский вздохнул.

— Может, вы и правы, Андрей Ильич. Будем смотреть в оба. И уповать на Господа, конечно. А что там насчёт ирландского происхождения Андертона?

Я вкратце рассказал о нашем с англичанином разговоре.

— Ловко он вас вербовал, — покивал Волчанский. — Чувствуется подготовка. Другой на вашем месте мог и попасться. О, кажется, это нам несут!

И он немедленно заткнул за воротник льняную салфетку.

Я последовал его примеру.

Несколько минут мы ели молча, отдавая должное роскошной пище. Я чувствовал, как постепенно расслабляюсь.

Но при этом из головы не шли странности.

К тем, что уже не давали покоя, добавилась ещё одна: слишком уж своевременная для Андертона смерть Филина. Возникало подозрение, что врач явился не чтобы позаботиться о его здоровье, а напротив — вызвать сердечный приступ.

Наверное, этой мысли у меня не возникло бы, если б в деле не был замешан гвардейский полк. Но его участие говорило о том, что Андертон не единственный кукловод, и ниточки тянутся гораздо выше.

— Кто командует Преображенским полком? — спросил я Волчанского, когда мы покончили с основными блюдами и перешли к десерту.

— Опять вы об этом, — прищурился агент. — Может, объясните свой интерес?

— Он абсолютно праздный.

Мой собеседник недоверчиво усмехнулся.

— Понимаю. Не хотите говорить. Ваше право. А кто командует гвардией, не секрет. Великий князь Константин Константинович. Его в апреле назначили — после того, как Сергей Александрович, брат Его Величества, отправился в Москву генерал-губернатором.

Так-так… Чего-то такого я и опасался. Теперь было ясно нежелание Джунковского давать ход моим показаниям про форму Преображенского полка. Такие вещи просто так не расследуешь. Это надо прямо императору докладывать. И иметь на руках одни козыри. А не свидетельство новоиспечённого жандарма, который ночью в грозу рассмотрел чёрное да красное под плащом.

Может, я, и правда, ошибся?

Ну какое отношение великий князь, родственник царя, может иметь к козням британского агента?

С другой стороны, что я, про заговоры не слышал? Нынешний правитель не всем угодил своей политикой. Наверняка и в высших эшелонах есть недовольные. Которые чужими руками не прочь устранить помеху. Кто там после Александра Третьего должен на престол взойти? Вроде, его сын Николай. Который в моей реальности известен как Второй. Насколько я помнил, он попокладистей отца уродился. Наверное, есть люди, которые предпочли бы видеть на троне его. Особенно кто от экономической политики нынешнего самодержца пострадал.

Увы, не мне обо всём этом рассуждать. Мелковата сошка. А сообщать свои соображения Джунковскому, во-первых, не по чину, а во-вторых, он наверняка и сам уже обо всём этом подумал. Чай, не дурак.

Ананасовые ломтики были чудо, как хороши, но никакого удовольствия мне не доставили. Разочарованный, я отодвинул последний кусочек в фарфоровой вазочке и принялся за кофе.

— Что-то вы очень уж озадачены, — заметил, поглядывая на меня, Волчанский. — Как будто дума какая тяжёлая на сердце. Не из-за Лебедевой ли, уж простите за прямоту?

— Не из-за неё, — ответил я. — Волнуюсь насчёт завтрашнего. Бомбистов-то не поймали.

— Мимо нас ни одна мышь не проскочит, — убеждённо сказал Волчанский. — Несколько тысяч человек будет задействовано. Включая филёров в штатском. Также договорились с Лиговскими. Они всё равно будут щипать карманы в толпе, так пусть глядят в оба, не объявится ли кто с бомбой за пазухой. А за бдительность сыскные их хватать не станут. Убережём царя. Не может Бог лишить Россию второго императора. Хороша, чертовка! — проговорил вдруг Волчанский совершенно другим тоном, глядя на певицу, которая новый романс выводила. — Но нам не по карману. Дороговато выйдет, да и разборчива. А что, Андрей Ильич, не податься ли нам завтра вечерком, как всё закончится, к актрискам? Я знаком с некоторыми, вполне приличными. И насчёт французки можно не беспокоиться. Барышни чистые.

— Это вы проституток имеете в виду? — уточнил я на всякий случай, так как не был уверен, что правильно понимаю лексику этого времени.

— Зачем же проституток? — обиделся за «актрисок» Волчанский. — Гулящие по улицам ходят или в доме публичном обитают. А я вам предлагаю гешефт порядочного человека. Можно сказать, зову в храм Мельпомены. Впрочем, я не навязываюсь. Если вам нравственность не дозволяет, то прошу прощения.

— Не извиняйтесь, — сказал я. — Но, пожалуй, откажусь.

Пенициллин пока не изобрели, и рисковать заполучить сифилис у меня не было никакого желания.

Волчанский разочарованно пожал плечами.

— Как угодно, ваше благородие. Воля ваша. А всё же зря. Девочки просто прелесть. И некоторые такое умеют, что… Впрочем, чего уж теперь расписывать! — он махнул рукой. — Давайте ещё кофе, а? Эй, человек!

Из ресторана я поехал домой не сразу. Нужно было сделать ещё кое-что. Одно из главных правил резидента — если оказался без поддержки, сам по себе, нужно составить хотя бы небольшой капитал. Теперь, когда у меня имелись полученные от Андертона средства, я мог этим, наконец, заняться.

Быстро увеличить количество денег обычно возможно только незаконным путём. Мне этот способ не подходил по ряду причин. Как минимум, у меня не было связей с преступным миром, а обзавестись таковыми в краткий срок нереально.

После небольшого размышления я решил сыграть в долгую. Так что из ресторана отравился к зданию Петербургской биржи. Где она находится, я не знал, зато извозчику дорога была отлично известна.

Над городом сгущались сумерки. Серые и прозрачные, они ложились на дома и улицы призрачным покрывалом. Небо, вымытое ночным дождём, было ещё голубым, хоть и бледным. На западе его озаряли острые лучи догорающего солнца, и там всё казалось залитым расплавленным, красноватым золотом.

Вскоре мы оказались на Дворцовом мосту. Я думал, что Адмиралтейство в конце девятнадцатого века ещё служило верфью, и ожидал увидеть строящиеся корабли, но меня ждало разочарование: здание уже имело современный вид и явно выполняло исключительно административные функции.

Возница остановился на другом берегу, на стрелке Васильевского острова, аккурат перед зданием напротив Ростральных колонн.

— Приехали, барин, — сказал он, обернувшись.

— И где тут биржа? — спросил я, протягивая ему монетку.

— Да вот же, — кучер ткнул кнутом в сторону похожего на Парфенон здание.

В детстве я бывал в нём не раз: там располагался Военно-морской музей. Мне, как пацану, он очень нравился. Но я понятия не имел, что изначально здание строилось под биржу.

Поднявшись по широкому крыльцу, я вошёл в просторный холл и сразу понял, что оказался там, где нужно: клерки, маклеры, брокеры, конторки, посетители, доски, на которых то и дело стирали и писали мелом котировки, телефонные звонки, гул голосов, отрывистые выкрики и стук телеграфа — всё свидетельствовало о том, что рынок ценных бумаг ловит последние минуты перед закрытием.

Я направился к свободному окошку.

— Чем могу помочь? — осведомился служащий в чёрном сюртуке и белоснежной манишке, едва я подошёл.

— Хочу приобрести акции нескольких компаний.

— Каких именно?

— Мне бы список посмотреть.

— Конечно, — понимающе кивнув, служащий достал из-под прилавка несколько набранных на печатной машинке листков. — Цены всё время меняются, так что придётся уточнять.

Я быстро пробежал глазами перечень компаний, выискивая знакомые названия. Ага, кое-что есть!

Выяснив у служащего цены на акции, я мысленно разделил свой капитал на две части и прикинул, что могу себе позволить на половину. Выходило не так уж и много. Но какой-никакой портфель собрать можно было. Главное: я знал, что он будет только дорожать. Прогореть мне не грозит. А со временем я смогу докупить ещё акций.

— «Хайнц», «Луи Вюитон», «Нестле», — сказал я, возвращая служащему списки.

Через четверть часа я стал обладателем ценных бумаг. Разумеется, о том, чтобы хранить их в жандармской квартирке, не могло быть и речи. Так что от биржи я поехал в отделение Государственного банка Российской империи на Садовой улице, где поместил акции на ответственное хранение. От предложения открыть счёт отказался: оставшиеся деньги я собирался употребить на текущие расходы и, возможно, снять квартиру получше.

От Садовой до Гороховой рукой подать. Докатил минут за десять.

Едва отперев квартиру, я увидел лежащий на полу конверт. Кто-то подсунул его под дверь. Подобрав письмо, я первым делом осмотрел его со всех сторон. Ни адреса, ни штемпеля. Бумага ничем не пахла, кроме клея.

Разорвав конверт, я вытащил прямоугольник плотного картона. На нём размашистым витиеватым почерком было написано:

Протискиваться пришлось чуть дольше, чем я рассчитывал, хоть дом был и соседний, но уже через пару минут мы ворвались в помещение телефонной станции.

— Полицейское расследование! — громогласно объявил Волчанский самым суровым тоном прежде, чем я успел сказать хоть слово. — Дело срочное и государственной важности!

Приземистый мужчина в чёрном сюртуке и с прилизанными редкими волосами засуетился. Видать, сыграл роль и синий мундир, в который я был одет.

— Конечно-конечно! Прошу сюда, господа!

Через полминуты я уже диктовал ему фамилию и адрес абонента. Служащий вёл указательным пальцем сверху вниз по разлинованной тетради, где были записаны почти две сотни счастливых обладателей телефонных аппаратов. Благо, располагались они в алфавитном порядке, так что много времени поиски не заняли.

— Есть! — воскликнул служащий и принялся крутить какие-то ручки да переставлять провода в гнёздах. — Прошу! — кивнул он, протягивая мне латунную трубку.

— Алло! — раздался мужской голос, пробивающийся сквозь треск и шипение помех.

— Антон Виссарионович⁈ — крикнул я.

— Да-а… Кто говорит?

— Господин Кошкин, вас беспокоит Андрей Ильич из жандармерии. Мы с вами недавно встречались.

— Ах, да! Чем могу помочь, господин Мамонтов?

— Скажите, вы на какой плотине служите?

— На Охтинской. А что…

— Ещё вопрос: кем? Знаю, что инженером, но каковы ваши непосредственные обязанности?

— Да ничего особенного, — донеслось в ответ. — Состою в аварийной команде. В случае прорыва воды должен предотвратить.

— Каким образом?

— Заморозить потоки в образовавшейся бреши. У меня дар понижать температуру. Я, вроде, вам говорил. А зачем…

— И что, сильный у вас дар? — спросил я, проигнорировав вопрос.

— Высшего уровня! — гордо ответил собеседник. — Но я не понимаю…

— Антон Виссарионович, прошу прощения, сейчас не до объяснений. Сколько вас таких магов в аварийной команде?

— Двое. Мы посменно дежурим. Сегодня моя очередь, но я из дома не выхожу, так что за меня Григорий Аполинарович. Подменяет. Я всё ещё не понимаю смысла ваших…

— У него тоже высший ранг?

— Нет, что вы! Только четвёртый. Но знаете, даже и такого уровня специалиста найти непросто.

— Если плотину прорвёт, он сможет остановить воду?

— Смотря какое будет повреждение.

— Допустим, тотальное.

— Боже упаси! Нет, с таким Григорию Аполинаровичу не справиться. Но я даже не представляю, что должно случиться, чтобы вышла такая оказия. У нас и мелких-то аварий почти не бывает. Видите ли…

— У вас есть телефон Григория Аполинаровича? — перебил я.

— Разумеется. Как же иначе?

— Дайте, будь любезны.

— Сейчас, секундочку. У меня тут записано. Память на числа плохая. Вот, диктую…

Как только он назвал цифры, я нажал на рычаг и обратился к дожидавшемуся окончания разговора служащему:

— Соединяйте с этим абонентом!

— Ваше благородие, к чему всё это? — поинтересовался вполголоса Волчанский, пока телефонист старательно крутил ручку аппарата.

— Нужно подозрение проверить. Мне всё покоя не давало, что анархисты какого-то случайного инженера убить хотели. А ну, как неслучайного?

— На связи! — проговорил оператор, протягивая мне трубку.

— Алло! — гаркнул я в микрофон.

— Слушаю, — голос был женский.

— Могу поговорить с Григорием Аполинаровичем?

— Он на службе. Вернётся только завтра. У него смена сегодня. Передать, кто звонил?

— Не нужно, благодарю, — я снова нажал на рычаг и воззрился на служащего. — Теперь Охтинскую плотину!

Тот кивнул и принялся соединять.

— Андрей Ильич, вы что, полагаете, что бомбисты наши на плотину нацелились⁈ — шёпотом, склонившись к моему уху, спросил Волчанский.

— Вполне допускаю.

— А как же император?

— Спектакль для отвода глаз.

Волчанский нахмурился.

— Хм… Ну, не знаю… Вы, конечно, извините, только, по-моему, это…

— Далеко ли плотина? — перебил я его.

— Да нет, вёрст восемнадцать всего.

— То есть, если вода хлынет, то доберётся до Невского в считанные минуты?

— Ну, минуты не минуты, но быстро.

— При такой толпе спастись не удастся никому, я полагаю. В том числе, и императору.

Волчанский смотрел на меня с явным сомнением, но вдруг лицо его прояснилось. Он звонко хлопнул себя по лбу, едва не сбив с головы котелок.

— Там ведь рядом завод пороховой построили! — воскликнул он. — Его не просто затопит, а вообще снесёт!

— Вот вам и три цели, — сказал я мрачно. — Завод, царь и множественные жертвы. Подрыв государственности по полной программе. Куда масштабней, чем в Его Величество динамитом кидаться.

— Прошу прощения! — смущённо вмешался служащий. — Не отвечают. Вероятно, обрыв провода. Такое часто случается.

— Попробуйте ещё раз, — сказал я.

Через две минуты мужичок снова развёл руками. Вид у него был виноватый.

— Не выходит, ваше благородие!

Я метнулся к выходу. Волчанский догнал меня уже на улице.

— Куда вы, Андрей Ильич⁈

— Нужно немедленно сообщить Джунковскому! На плотине может быть диверсия!

— Помилуйте, её ведь охраняют!

— Тем не менее, я должен предупредить!

— Погодите! — Волчанский крепко схватил меня за рукав. — Где вы его сейчас отыщете? Сами видите, какая толпа вокруг!

— Тогда нужно сами ехать к плотине! Тамошнее начальство уведомить.

Волчанский задумчиво потрогал кончик уса.

— Есть идея, — изрёк он. — Сообщим Евстратию Павловичу!

— Кому?

— Помилуйте! Начальник всех филёров! Господин Медников. Неужто не слышали про него?

Я понял, что Мамантов знать о таком человеке должен был, и потому кивнул.

— Ну, вот! — обрадовался Волчанский. — А он или сам с нами людей отправит, или к господину Зубатову вас проводит. Это начальник Третьего отделения, — счёл нужным уточнить мой собеседник. — Евстратий Павлович тут неподалёку, я вас к нему мигом доставлю. И путь короткий знаю — дворами. Десять минут максимум! А то и меньше.

— Хорошо, — кивнул я. — Ведите!

Волчанский азартно кивнул.

— Тогда за мной! И бегом, бегом! Правы или нет, потом пускай рассудят. А сейчас нельзя терять ни мгновения!

Тут я с ним был полностью согласен.

Бывший филёр устремился вдоль дома Гансена, перебежал улицу, свернул и через десяток шагов нырнул в подворотню. Я не отставал. Здесь народу не было, потому что увидеть шествие отсюда было невозможно. Попадались разве что слуги, заходившие с чёрного хода, да дворники.

Волчанский уверенно лавировал по дворам-колодцам, нырял в арки, сворачивая то вправо, то влево. Похоже, этот лабиринт, скрывающийся за фасадами парадного Петербурга, он знал, как свои пять пальцев.

Вдруг он остановился и быстро осмотрелся, вертя по сторонам головой. Мы находились в маленьком дворе-колодце, образованном жёлтыми облупившимися стенами. Над нами голубел квадрат чистого майского неба.

— Заблудились? — спросил я.

— Никак нет, ваше благородие, — отозвался Волчанский. — Мы аккурат там, где надобно.

И вдруг вытянул из трости узкий клинок дамасской стали.

— Простите, Андрей Ильич, — острие нацелилось мне в горло. Даже не дрожало. У агента была твёрдая рука. — Ничего личного. У меня приказ. Не пытайтесь бежать. Уверяю, хоть я и старше, догнать сумею.

Я отступил на шаг назад.

— Давно он вас купил?

— Кто?

— Андертон.

Волчанский мрачно усмехнулся.

— Если б он меня купил, я бы сразу вас ему сдал. Нет, бриташка тут ни при чём.

— Тогда кто?

Агент покачал головой.

— Не знаю, но люди серьёзные. Где-то вы им дорогу перешли. Или узнали, чего не следовало. Меня в детали не посвящали. Да я и не хочу знать. Так оно крепче спится.

— То есть, вам велели меня убить?

— Увы, Андрей Ильич.

— И почём нынче предательство?

— Предательство или нет, а я не продешевил, — холодно улыбнулся Волчанский. — Двадцать лет верой-правдой, а меня пинком под зад! Как собачонку какую. Ну, да ничего: теперь мне и место вернут, и пенсию назначат по первому разряду. И деньжонок ещё подкинули. Выйду на покой чин чинарём. Будьте добры, ваше благородие, достаньте двумя пальчиками свой револьвер.

Я вытащил оружие и протянул Волчанскому. Пусть почувствует себя в безопасности.

Тот отрицательно покачал головой.

— Не хочу вводить вас в соблазн, — проговорил он. — Ещё не удержитесь и схватитесь за меня. Положите пукалку на землю.

Когда я присел на корточки и отпустил револьвер, Волчанский мотнул головой влево.

— А теперь подойдите вон к тому ящичку, что у стены. И без глупостей! Ваша карта бита, а проигрывать нужно уметь.

Так вот, почему он медлил вонзать в меня шпажку. Волчанский намеревался запихать моё тело в угольный ящик. По тёплому времени, когда топить не нужно, обнаружат меня, только когда запашок пойдёт. Да и то сначала на крыс подумают. Самому же тащить тело Волчанскому не хотелось.

— Вас не смущает, что в наводнении погибнут тысячи людей? — спросил я.

— Насчёт плотины не переживайте. Я предупрежу начальство о готовящемся взрыве — припишу вашу догадку себе. Вам ведь уже всё равно будет, а мне, глядишь, ещё и орден дадут. Героем стану, — Волчанский аж прищурился от удовольствия. — Хе-хе! Списали старину Феликса со счетов, а он всех переиграет! А теперь хватит болтать, господин Мамонтов! Шагайте к ящику! А то не ровен час, объявится кто-нибудь.

Я усмехнулся.

— Боюсь, придётся вам, Феликс Христофорович, меня до ящика лично тащить.

— Не желаете облегчать мне дело, — понимающе ухмыльнулся Волчанский. Волк сбросил овечью шкуру и предстал в истинном обличье. — Как угодно. Мне с вами цацкаться некогда. Прощайте!

И он сделал выпад.

Разумеется, я этого ждал. Может, рефлексы у нового тела и так себе, но уж уклониться от клинка я всегда сумею. Особенно когда его траектория очевидна.

Резкий уход вправо, и шпажка Волчанского мелькнула возле моего уха, пронзив только воздух.

Я ударил носком ботинка снизу вверх. Попал в болевую точку с внутренней стороны вытянутого предплечья. Рука у Волчанского сразу отнялась, шпага выпала из пальцев. Он отпрянул и попятился. На лице появилось удивлённое выражение, но в глазах тут же сверкнул азартный огонёк.

Он бросился вперёд, размахивая тростью. Пришлось отступить. Попадание такой деревяшкой почти наверняка раздробило бы мне кость или проломило череп.

— Врёшь — не уйдёшь!

Ощерившись, Волчанский вдруг отшвырнул трость и снова попятился. Его здоровая рука рванулась за отворот сюртука. Доставать револьвер левой ему было неудобно, и он замешкался на пару секунд.

Я присел, задрал штанину и выхватил из кобуры подарок Евдокии. Большой палец взвёл курок на мгновение раньше, чем это сделал Волчанский.

Жахнул выстрел, мой противник дёрнулся, на груди у него появилось растущее алое пятно. Волчанский дважды шагнул назад, выронил револьвер, а затем рухнул на спину. Шляпа-котелок свалилась с его головы и покатилась по земле.

Подойдя, я откинул носком ботинка оружие, присел и проверил пульс. Предатель был мёртв. В широко раскрытых глазах бывшего филёра застыло отражение голубого неба.

Из двери чёрного хода выскочил мужичок в косоворотке, полосатых штанах и сапогах. Увидев меня над трупом, испуганно присел и завыл:

— Ой, батюшки, что же это делается⁈

— Стоять! — рявкнул я, видя, что мужик собирается сдристнуть. — Зови полицию. Скажи, Мамонтов из жандармерии обезвредил опасного преступника. Не видишь мундир, что ли? — для верности я ткнул себя пальцем в грудь. — Выполнять! Дело государственной важности!

Мужик закивал головой и зайцем рванул к подворотне.

Вернув «Бастион» в кобуру на лодыжке, я подобрал свой табельный револьвер и револьвер Волчанского. Немного подумав, прихватил трость с потайным клинком. Похоже, на плотину мне придётся ехать одному, так что пригодиться может всё.

Чем хороши питерские дворы-колодцы, так это тем, что, несмотря на схожесть с лабиринтом, они насквозь пронизаны арками. Благодаря этому из них всегда можно выйти.

Спустя несколько минут я уже был на Малой конюшенной. Слева виднелся Шведский переулок, а справа, метрах в двухстах, Невский проспект, заполненный народом. Над толпой возвышался памятник Барклаю де Толли, а за ним — край колоннады Казанского собора.

Мимо меня шли люди. Сотни жителей стекались к месту предстоящего шествия. Экипажи отсутствовали, потому что им просто негде было проехать.

Я вдруг понял, что добраться до плотины на коляске не получится! А если даже я и отыщу где-то возницу, пробираться сквозь толпу мы будем не один час.

Чёрт, что же делать⁈

Меня охватило чувство беспомощности. Вытащив из кармана жилета часы, я щёлкнул крышкой. До начала праздника оставалось всего полтора часа. А мне нужно преодолеть двадцать километров и в одиночку обезвредить группу террористов.

Может, попробовать добраться до набережной Мойки и сесть на один из паровых катеров? Нет, слишком долго. Да и какие гарантии, что мне удастся привлечь внимание владельца какого-нибудь судна?

Проклятье! Вот в такие моменты понимаешь безусловную пользу технологий. И я говорю не о каких-то там навороченных шпионских гаджетах или нейросетях, способных отыскать человека по камерам наблюдения в любой точке мира. Нет, сейчас мне хватило бы обычного мобильного телефона!

Но его не было. Как никогда прежде я ощутил нехватку привычных вещей, определявших мой образ действий до недавнего времени.

В этот момент меня накрыла тень. На тротуар, на спешивших по нему прохожих и на стену дома напротив лёг огромный вытянутый силуэт.

Задрав голову, я увидел парящий над крышей дирижабль.

Чёрт, а это вариант!

Во всяком случае, ничего лучше в голову не приходило.

Сорвавшись с места, я бросился к ближайшему подъезду.

На лестнице никого не было. Народ ещё не сообразил, что можно воспользоваться дирижаблями, чтобы воспарить над Невским проспектом и лицезреть праздничное шествие. Очевидно, желающие забраться в гондолу найдутся позже, ближе к выезду императорского кортежа из Зимнего дворца. Когда станет ясно, что подобраться к проспекту уже не удастся, а места на балконах распроданы.

Взбежав на чердак, я спугнул стаю голубей и, распахнув дверь, оказался на крыше.

Деревянная гондола почти касалась дном кровельного железа. Натянутые тросы удерживали веретенообразный баллон, который величественно перемещался из стороны в сторону, подчиняясь дуновениям ветра.

На флажке, закреплённом на «корме», значилась эмблема с подписью: «Воздухоходное Петропольское товарищество».

Мужчина лет тридцати пяти, одетый в клетчатый пиджак, охотничьи панталоны и кепи, сидел на ящике и чистил перочинным ножиком яблоко. При моём появлении он поднял голову и сказал:

— Рано вы, нет посадки ещё. Приходите позже. А хотите — тут ждите.

— Мне немедленно нужно к Охтинской плотине, — проговорил я, переводя дыхание, сбившееся после стремительного подъёма по лестнице. — За сколько сможете туда добраться?

Мамонтов явно не уделял внимания кардиотренировкам. Нужно будет это исправить.

Клетчатый усмехнулся.

— До плотины вёрст восемнадцать, — проговорил он, прищурившись. — Меньше, чем за час можно успеть. Только я туда не полечу.

— Дело государственной важности.

— Да хоть по божьему велению! — снова ухмыльнулся клетчатый и бросил на крышу срезанную спиралью яблочную шкурку. — Нашли дурака, ваше благородие! Решили, что раз в мундире, так можно даром прокатиться? Дудки!

Я вытащил револьвер. Целиться не стал, но лицо сделал суровое.

— У меня нет времени пререкаться. Доставьте на плотину, иначе…

— А вы не пугайте, — спокойно проговорил клетчатый и впился зубами в яблоко. — Пуганые. Стрелять вы в меня не станете — не по закону это. А конфисковать дирижабль права не имеете. У вас ведь предписания нету?

Повисла пауза. Я видел, что мужик попался упёртый.

— Коли я вас повезу, — сказал он вдруг, прожевав кусок яблока. — То вернуться к началу праздника не успею. А стало быть, никто ко мне уже не сядет. Ну, и зачем я тогда сюда притащился? Меня в товариществе по головке за такое не погладят. И слушать ничего не станут. Пинком под зад — и прощайте, Матвей Степаныч. Так что как хотите, а я с места не сдвинусь.

Видно было, что не рисуется клетчатый. И правда, не встанет с ящика. Я окинул взглядом дирижабль. Нет, чтобы такой штуковиной управлять, сноровка нужна. Сам не справлюсь.

Смешно, конечно: с вертолётом у меня проблем не возникло бы.

— По чём билетик? — спросил я.

— То-то! — усмехнулся клетчатый. — Шесть целковых.

— Это грабёж! — возмутился я. — В гостинице есть номера дешевле!

— Ну, так никто ж вас садиться в гондолу не заставляет, — резонно возразил мой собеседник и откусил ещё кусок яблока.

— Сколько у вас мест? — спросил я.

— Десять. А что?

— Значит, выходит шестьдесят рублей, — вытащив банкноты, которые вручил мне в особняке Андертон, я отсчитал десяток червонцев. — Получите!

Найм новой квартиры, похоже, придётся отложить.

Клетчатый удивлённо застыл с отвисшей челюстью.

— Шутить изволите, ваше благородие⁈ — проговорил он.

— Берите и полетели! Сказал же: срочное дело!

Мужик положил огрызок на ящик, встал и недоверчиво протянул руку.

— Побыстрее, пожалуйста!

— Что-то не нравится мне это, — с сомнением проговорил клетчатый, не торопясь хватать бумажки. — Как бы потом чего не вышло.

Я понял, что теряю терпение. Сунув револьвер в кобуру, я зажал под мышкой трость и вытянул из неё шпажку.

— Либо везите меня к плотине, либо я сей же час перережу канаты, и дирижабль ваш улетит в небо! — проговорил я так, чтобы стало ясно: угроза не шуточная.

Клетчатый поспешно выхватил у меня из руки банкноты, сложил пополам и сунул во внутренний карман сюртука.

— Только чтоб без обмана! — выпалил он. — Назад не просить!

— Да полетели уже!

Спустя несколько минут гондола поднялась над крышей и поплыла, постепенно набирая высоту. Пропеллер вращался очень даже резво: на борту дирижабля был установлен паровой двигатель. Клетчатый, засучив рукава, швырял в топку лопатой уголь. По мере того как огонь разгорался, пропеллер окутывало золотистое сияние. Видимо, ходовая часть была усилена какой-то магией.

— Точно за час успеем? — спросил я, глядя на неумолимо ползущую по циферблату карманных часов минутную стрелку.

— Не извольте беспокоиться! — отозвался клетчатый. — С попутным ветром даже быстрей получится!

Я сел на деревянную скамейку, держась за борт. Дирижабль действительно набирал скорость. Невский проспект уплывал всё дальше и вот уже совсем скрылся за домами вместе с толпой.

Мы летели на северо-восток.

За час террористы могли успеть, что угодно. Я не знал, какой у них план, и насколько хорошо охраняется плотина, но было ясно, что анархисты уверены: подорвать её вполне реально. Обнадёживало одно: пока император не покинет Зимний дворец, взрывов не будет. Террористы непременно дождутся начала праздника. Значит, у меня в запасе почти полтора часа.

Могу ли я остановить отряд боевиков, имея лишь три пистолета и трость с клинком? Пожалуй, да. И всё же, везение не помешает.

Я покрутил в руках трость Волчанского. Сначала я решил, что его подкупил Андертон. Оказалось — кто-то другой. Он намекнул на высшие эшелоны власти. Очевидно, существует заговор в ближайшем окружении императора. Из-за его экономических реформ пострадали многие. В том числе, министры и царедворцы. С более покладистым и ориентированным на Запад монархом им было бы проще. Но взрывать ради этого плотину? Бред! Ясно, что Андертоном пытались воспользоваться — хотели убить императора чужими руками. Да только британец заговорщиков переиграл. Согласился устроить акцию во время шествия, а сам задумал взорвать плотину. Как он уговорил на такое злодеяние анархистов, не знаю. Но, видать, сумел убедить. Подобрал нужные слова.

Я задумчиво постучал тросточкой по борту гондолы.

Волчанский, Волчанский… Кто мог отдать ему приказ убить меня в суматохе? Он ведь для того и явился.

Вряд ли командир лейб-гвардии лично его ангажировал. Скорее уж, кто-то из начальства. Тот же глава филёров. Как его? Медников, вроде. Ну, а тому приказ передал…

Кажется, теперь ясно, почему господин Дурново так настаивал на моей кандидатуре. Явно не подходящей для внедрения в кружок Лебедевой. Как и говорил Джунковский, для этого требовался опытный сотрудник. Я тогда списал это на внутренние тёрки между начальником жандармерии и директором полицейского департамента. Но, похоже, всё куда проще: Дурново просто рассчитывал, что новичок провалит дело.

Ну, тут он просчитался.

Я усмехнулся.

Очевидно, директор входит в число заговорщиков. Яропольский этого, конечно, не знал, когда с дружками решил самочинно взорвать Дурново, не предупредив Андертона. Вот был бы парадокс, если б у него получилось. Вышло бы, что Дурново пал жертвой собственных интриг.

Такое случается, когда используют дилетантов. Которые могут выкинуть фокус, чтобы произвести впечатление на девушку, и плюют на субординацию. Впрочем, анархисты, вероятно, Андертона за начальника не считали. Всё-таки, иностранец, хоть и сочувствующий идеям революции.

Мог ли я представить всего несколько дней назад, что поездка курьером на Фонтанку спровоцирует череду событий, которая приведёт меня в конце концов в гондолу дирижабля⁈

Минут через сорок впереди показалось обнесённое стеной здание из красного кирпича с большими трубами. Дальше и правее возвышалась дамба.

— Это Охтинский пороховой завод? — спросил я клетчатого.

— Он самый, ваше благородие. Мы почти на месте. Ещё минут десять-пятнадцать, и прибудем. Вас где высадить-то?

— А вот прямо на плотине, — ответил я.

— Не положено.

— Ничего, жандармским можно.

Спорить клетчатый не стал. Вместо этого подкинул угля в топку, словно желая побыстрее добраться до плотины и избавиться от странного пассажира.

К борту гондолы были привязаны армейские бинокли. Взяв один, я прижал его к глазницам и подкрутил настройки.

Теперь плотину было хорошо видно. Масштабное сооружение впечатляло даже на расстоянии. Походило оно на крепостную стену, этакий бастион, в подножии которого имелись отверстия, сквозь которые лились потоки воды. Очевидно, это шлюзы, которыми регулируют уровень реки. Плотина выглядела внушительно. Сколько нужно динамита, чтобы разнести её полностью? Ясно, что много. Видимо, в ящиках, доставленных Андертону, находилась взрывчатка. Только странно, что англичанин сумел убедить заговорщиков, что ему потребуется столько динамита, чтобы убить царя. Похоже, я всё же чего-то не понимал.

Ну, да скоро всё станет ясно. На месте разберусь.

По моим подсчётам, после потери Яропольского, двоих убитых на сладе, Слепня и Филина в отряде террористов осталось минимум четверо. Если даже и нет, людей явно не хватает, а значит, устанавливать бомбы на плотине будут долго. Стало быть, приехать должны заранее. Вполне вероятно, что революционеры уже на месте. Если так, то интересно, как они справились с охраной.

Через некоторое время дирижабль начал снижаться. Клетчатый был опытным воздухоплавателем и безошибочно определил траекторию. Вскоре гондола оказалась аккурат над плотиной. Дирижабль ещё немного снизился.

— Теперь нужно закреплять, — сказал клетчатый. — А то ветром сдует.

— Не надо, — ответил я, прикидывая расстояние до поверхности «бастиона». Меньше двух метров. Можно рискнуть. — Как спрыгну — улетай!

— Да ведь высоко! — забеспокоился клетчатый. — Ноги переломаете!

Вместо ответа я сделал шаг в пустоту. Пружинисто приземлился на обе ноги, подставил левую ладонь. Даже в коленях не хрустнуло. Вот, что значит молодость.

Распрямившись, я помахал клетчатому и поспешил к торчавшей над уровнем «бастиона» постройке с дверью.

Если террористы уже здесь, то закладывают бомбы внизу, поближе к шлюзам. Подорвать основание — и напор воды сделает остальное. Сметёт всю плотину и хлынет по улицам города. Быстро ли мощный речной поток преодолеет двадцать километров? Скорее всего, да. Затопит пороховой завод, шествие и ещё по пути сколько бед натворит! Страшно представить.

Дверь оказалась не заперта. За ней обнаружилась ведущая вниз винтовая лестница. Сбежав по металлическим ступенькам, я оказался на верхнем ярусе сооружения.

Возле лестничной площадки лежало тело в военной форме. Труп был обуглен, от него пахло горелым. Я такое видел однажды в Боливии, когда в человека ударила молния. Похоже, кто-то из боевиков — одарённый. Неприятный сюрприз. Но делать нечего.

Ясно было, что на первом ярусе террористам после зачистки помещений делать нечего. Они должны быть ниже.

Не теряя времени, я устремился дальше по лестнице.

Добрался до второго уровня и здесь сразу услышал доносившиеся из конца коридора голоса. Видно никого не было, так что я бегом преодолел метров двадцать и осторожно выглянул из-за угла.

Знакомый мужик, которого я срисовал в Пассаже, медленно шагал вдоль стены, держа перед собой в руках сияющий голубым светом стеклянный куб с металлическими рёбрами. С того места, где я стоял, предмет напоминал старый аквариум, заполненный чем-то странным.

Шагах в тридцати другой мой знакомый, тоже следивший за мной в Пассаже, сидел на корточках, прилаживая что-то к точно такому же кубу, стоявшему на полу.

Нет, это не динамит. Похоже, отряд анархистов снабдили чем-то другим. Вероятно, более разрушительным.

— Смотри, не ошибись с часами! — крикнул тот, что сидел на корточках. — А то сами на воздух взлетим! Вот хохма выйдет!

— Не учи учёного! — отдуваясь, прокряхтел тащивший куб.

Что ж, я подоспел вовремя. Мужик, которого я по старой памяти окрестил про себя коричневым, наконец, остановился, поставил ношу на пол, вытер лоб рукавом и сунул руку в карман. Вытащил маленький часовой механизм и принялся устанавливать стрелки. Процесс полностью завладел его вниманием, так что он не услышал, как я подошёл сзади, на ходу вытягивая из трости лезвие. Его напарник возился со своим кубом и тоже меня не видел.

Один точный удар в основание черепа оборвал жизнь коричневого. Он не издал ни звука. Я подхватил падающее тело, положил на пол и помчался ко второму террористу.

Нас разделяло всего десять шагов, когда он вдруг повернул голову и встретился со мной взглядом.

Ещё несколько секунд, и я вгоню шпагу ему в горло!

Мужик ловко вскочил и бросился наутёк, на ходу выдёргивая из-за пояса револьвер.

— Аврал! — завопил он.

Обернувшись, вскинул руку и нажал на спусковой крючок.

Я метнулся к стене, пуля прошла мимо. Террорист пальнул ещё раз, уже не целясь. Едко запахло пороховым дымом.

Бегал боевик быстро. Я понял, что погоня получится слишком долгой. Да и впереди ещё минимум двое террористов.

Отшвырнув шпагу и трость, я выхватил револьвер Волчанского и трижды выстрелил по несущейся впереди мишени.

Анархист споткнулся, сделал по инерции ещё два шага и растянулся на полу.

Однако тут же перевернулся на спину, наведя на меня револьвер.

Я упал почти одновременно с грянувшим выстрелом. Пальнул в ответ. Боевик дёрнулся, откинувшись назад, но почти сразу извернулся и снова прицелился. Я нажал на спусковой крючок. На этот раз пуля угодила террористу точно в лоб!

Вскочив, я бросил опустевший револьвер Волчанского и выхватил из кобуры свой.

Затем подбежал к голубому кубу, над которым колдовал анархист. Часовой механизм исправно тикал, хотя едва ли его успели завести до предела. Быстро осмотрев конструкцию, я понял, что достаточно просто вытащить таймер из пазов. Проделав это, положил его на пол и направился к видневшейся впереди переборке с массивной дверью.

Не успел преодолеть и десяти метров, как она приоткрылась, и навстречу мне выскочил один из тех, кто изображал грабителя на Гороховой. Мужик остановился, вылупившись на меня.

Я выстрелил ему в грудь.

Террорист успел пригнуться и тут же нырнул обратно в дверь.

Через несколько секунд я уже был возле неё. Опустившись на корточки, выглянул на миг.

Засады не было: боевик улепётывал по коридору. Возле стены стояли на расстоянии друг от друга два голубых куба. Без часовых механизмов.

Я бросился в погоню. Скрываться уже не имело смысла, так что я выстрелил в боевика, целясь между лопатками. Революционер пригнулся, обернулся и вскинул руку с револьвером. Я отскочил вправо. Террорист дважды пальнул и притормозил перед ещё одной дверью. Рванул её на себя. Я выстрелил в него. Пуля угодила анархисту в правый бок. Охнув, он протиснулся в дверь.

Через несколько секунд я был возле неё. Заглянул в соседнее помещение. Боевик стоял, прислонившись к стене и держа в вытянутой руке револьвер. При виде меня он тут же выстрелил. Пуля ударила в дверь, выбила несколько щепок, одна из которых вонзилась мне в щёку.

Я пальнул в ответ. Анархист вскрикнул и завалился на бок. Но оружие не выпустил. Попытался прицелиться, лёжа на полу. Я выстрелил снова. На этот раз попал в грудь. Боевик замер у стены.

У меня остался в барабане один патрон, так что я задержался, чтобы зарядить револьвер. Мало ли сколько впереди противников. Один из них ещё и молнией бьёт. Лучше подготовиться.

Когда вставлял последний патрон, дальняя дверь распахнулась, и на пороге предстал индус Андертона.

Вот, кого я никак не ожидал увидеть! Похоже, проредив ряды боевого отряда, я вынудил англичанина отправить на дело слугу. А может, он и сам здесь!

Защёлкнув барабан, я вскинул руку, чтобы уложить индуса, но тот ловко нырнул обратно. Я побежал вперёд мимо ещё пары установленных возле стены кубов. Голубое свечение внутри них переливалось, на стенках то и дело вспыхивали сложные символы. Похоже, это не обычная взрывчатка, а магические устройства. Наверняка очень мощные. Видимо, желавшие убить царя предпочитали действовать наверняка, и сопутствующие потери среди пришедшего на праздник населения их не смущали. Плюс можно обвинить одарённых: бомбы-то магические.

Эти кубы тоже были без часовых механизмов. Очевидно, их собирались добавить позже, после установки всех зарядов. Значит, те двое, которых я убил первыми, притащили последние бомбы.

До двери оставалось метра три, когда она вдруг приоткрылась, и смуглая рука бросила мне навстречу динамитную шашку с горящим фитилём!

В первую секунду я инстинктивно отпрянул. Затем глянул на искрящийся бикфордов шнур. Слишком короткий! Сейчас рванёт!

Не хотел я тратить перемещение во времени, пока не встречусь с обладателем дара пускать молнии: магия могла стать в схватке с ним моим единственным шансом — но, кажется, выбора не было.

Мысленно пожелав вернуться на минуту назад, я увидел, как дверь, стена и лежащий на полу динамит пошли волнами, а затем оказался в двадцати метрах позади. В руке был револьвер с открытым барабаном. Только три из шести камор были заняты патронами, ещё один я держал в руке.

Поспешно сунув его в круглое отверстие, я помчался вперёд, держа оружие в вытянутой руке перед собой. Всего один шанс! Нельзя его упустить!

Когда дверь впереди открылась, и Санджай показался на пороге, нас разделяло всего пять метров. Я нажал на спусковой крючок.

Осечка!

Вот чёрт!

Санджай метнулся назад. Ещё миг — и он скроется за дверью, где у него припасена динамитная шашка!

Револьвер рявкнул огнём. Индус ловко пригнулся, и пуля сбила с его головы чалму.

Слуга Андертона исчез, но лишь на мгновение: я влетел в дверь сразу вслед за ним. Санджай оказался справа. Резким рубящим ударом ладони он выбил револьвер у меня из руки и тут же выхватил кривой кинжал. Лезвие хищно сверкнуло перед моим лицом, заставив отпрянуть.

Едва удержав равновесие, я принял стойку для боя против ножа.

На самом деле, защититься от клинка голыми руками очень трудно. Особенно если противник держит его не впервые и знает, как атаковать. Индус явно знал.

Он двигался быстро, выбрасывая оружие вперёд и тут же возвращая, чтобы не дать мне произвести захват.

Однако у меня была соответствующая работе агента подготовка, а у него — нет.

Очень пригодилась бы мне сейчас шпажка Волчанского, чтобы держать дистанцию, но я её выбросил, чтобы не занимала руки. Теперь приходилось отступать, уклоняться, блокировать и наносить удары ногами. Пару раз мне почти удалось выбить оружие у Санджая, но он оказался достаточно ловок, чтобы вовремя уворачиваться. Плюс новое тело не было достаточно сильным. Это сбивало с толку. Блоки получались слабее, и острие кинжала несколько раз почти достало меня.

Ощерившись, индус пригнулся, сделал обманный маневр и резко выбросил кинжал вперёд, целясь мне в грудь. Я нырнул ему под руку и ударил кулаком в солнечное сплетение. Санджай захрипел, выпуская воздух, скрючился и пошатнулся, но тут же попытался пырнуть меня под рёбра. Мне удалось перехватить его запястье. Это был мой шанс! Резко выкрутив индусу сустав, я рванул вниз, пользуясь весом собственно тела. Раздался хруст, Санджай заорал и врезал мне в скулу кулаком. В голове зазвенело, перед глазами поплыло, но я и не подумал выпускать противника. Заступил левой ногой ему за лодыжку, взвалил индуса на спину и резко согнулся пополам, отрывая его ноги от пола. Бросок был проведён чисто. Санджай рухнул передо мной головой вниз и распластался, хватая ртом воздух.

Я быстро присел, чтобы подобрать кинжал. Смуглые руки вцепились мне в горло и стиснули с невероятной силой. Я ударил захваченным оружием сверху вниз. Клинок прошёл между рёбрами и вонзился индусу в сердце!

Поднявшись, я несколько секунд постоял, борясь с головокружением. Удар Санджая был силён. Придись он выше или ниже — отправил бы меня в нокдаун. А то и вовсе вырубил бы.

Сделав несколько шагов, я подобрал револьвер и направился к следующей двери.

Выглянув в неё, увидел на полу два обугленных тела в военной форме. У стены стояли три светящихся куба, а за ними возвышался Андертон собственной персоной. При моём появлении он резко вытянул руку, и с его пальцев сорвалась белая трескучая молния!

Я не знал, что именно он обладает смертоносной магией, но предполагал, что встречу одарённого, так что, едва он сделал движение, отпрыгнул влево. Молния ударила мимо меня. Андертон бросился в сторону — к распахнутой двери. Я пальнул ему вслед, но британец оказался очень быстр для своей комплекции. Пуля ударила в стену прямо за ним. Англичанин скрылся из виду.

Я кинулся следом. Нельзя было позволить ему скрыться. Я должен был представить начальству человека, который мог подтвердить, что участие лейб-гвардии не мои бредовые фантазии.

Выскочив в соседнее помещение, я сразу прыгнул влево и упал на пол, держа револьвер перед собой.

Напрасно: Андертон меня не поджидал. Его здесь вообще не было. В углу лежал труп ещё одного охранника. Скрючившийся, словно огромный, опалённый молнией эмбрион.

Из комнаты вели две двери. В которую нырнул британец⁈

Шансы пятьдесят на пятьдесят.

Вскочив, я ринулся к той, которая была ближе.

За ней начинался коридор. Метров через десять он сворачивал влево. Я снова оказался в подобии лабиринта.

В барабане осталась всего одна пуля, так что я на бегу достал из кармана ещё несколько. Возле поворота притормозил и выглянул из-за угла. Андертон нёсся по коридору. Я пальнул ему вслед и промахнулся. Совершенным оружием револьверы девятнадцатого века, конечно, не назовёшь.

Открыв барабан, я на ходу вставил последние четыре патрона. В этот миг Андертон обернулся, пустил мне навстречу молнию и тут же скрылся в дверном проёме.

Пришлось упасть на пол, чтобы избежать попадания электричества. От его близости волосы на висках зашевелились.

Когда я добежал до двери, оказалось, что за ней начинается ведущая вниз лестница. Я помчался по ней, перепрыгивая ступени.

Андертона видно не было.

Зато навстречу мне выскочил мужик с револьвером. Один из тех, кто изображал гоп-стопщиков на Гороховой. Похоже они с англичанином встретились на лестнице, и боевик остался прикрывать отход британца.

Резким ударом носком сапога я выбил оружие из руки террориста и тут же, не притормаживая, толкнул его в грудь плечом. Взмахнув руками, боевик опрокинулся назад и покатился по ступенькам. Я бежал следом, чтобы не терять времени. Послышался сухой хруст, и анархист застыл на площадке первого этажа. Его голова была неестественно выкручена, глаза остановились.

Перепрыгнув через него, я ворвался в последнее помещение и сразу увидел два обугленных тела. Винтовки были аккуратно прислонены к стене. У выхода стоял ящичек, наполненный часовыми механизмами.

Через распахнутую настежь дверь я увидел удиравшего во весь опор британца.

Когда я выскочил за ним на улицу, он обернулся и выбросил в мою сторону руку. Вокруг неё вспыхнуло, затрещало, но молния не появилась. Андертон покачнулся, ноги его заплелись, и он едва не рухнул лицом вперёд.

У него кончилась магия! Больше этот урод не мог бить электричеством.

Я понял, что действительно могу взять его живым!

Шатаясь, англичанин направился к воротам, возле которых стояли телега (на ней, очевидно, привезли кубы) и запряжённая парой вороных пролётка. Справа у ограды лежали оттащенные туда тела охранников.

— Стой! — гаркнул я и пальнул в воздух.

Вместо того, чтобы задрать руки кверху и признать поражение, Андертон развернулся, шлёпнулся на пузо и выставил револьвер!

Бах! Бах! Бах!

Я едва успел последовать примеру англичанина и распластаться на земле. И всё же, правое плечо обожгло. Насколько серьёзна рана, определить сходу было трудно. Да и не до того было.

У Андертона осталось максимум три патрона — смотря, какой у него револьвер. У меня столько же. Перезарядить он не успеет: я доберусь до него раньше.

Вот только пуля попала в правую руку. Ту, которой я привык стрелять. Учитывая, что цель лежит, а револьвер далёк от совершенства, попасть в Андертона будет ой как непросто! Собственно, в данный момент преимущество на его стороне.

Правда, он этого не знает.

— Вы проиграли! — крикнул я, готовясь откатиться в сторону, если англичанин начнёт стрелять. — Сдавайтесь!

— А вот хрен тебе, ублюдок! — с сильным акцентом, но вполне уверенно отозвался Андертон.

Нужно заставить его встать.

Я переложил револьвер в левую руку, подтянул ногу и достал из кобуры на щиколотке подарок сестры. Затем выстрелил из табельного револьвера, целясь мимо британца. Пуля срикошетила от булыжника мостовой, выбив сноп искр.

— Промах! — весело гаркнул Андертон.

Сам в ответ стрелять не стал. Экономил патроны.

Я пальнул ещё дважды. Оба раза — мимо. Нарочно.

— Ну, вот и всё! — выкрикнул Андертон, поднимаясь. — Больше вам стрелять нечем, господин жандарм! Вставайте!

Я демонстративно отбросил пустой револьвер. Британец держал меня на мушке, но было видно, что он расслаблен и уверен, что владеет ситуацией.

Вставать я не спешил. Андертон сделал шаг вперёд.

— Ну, же! — крикнул он, качнув стволом револьвера. — Так и будете валяться в пыли? Недостойная смерть для дворянина! Нужно уметь принимать поражение, друг мой. Утешьтесь тем, что и так сделали больше, чем все ваши коллеги, — он криво усмехнулся. — Но ваша карта бита! Я и один закончу начатое. Осталось только часовые механизмы приладить да время выставить.

— Кто ваш наниматель? — спросил я, не торопясь подниматься. — Мне известно о заговоре в высших сферах власти.

Андертон покачал головой и сделал ещё один шаг ко мне.

— Я служу только королеве и Британии!

— А как же Ирландия? — усмехнулся я.

— Не смешите! Это часть легенды.

Ну, в этом я и не сомневался.

— Кто дал вам бомбы, господин Андертон? Они не похожи на динамит.

— Есть и в России люди, заинтересованные в смерти царя Александра. Вам незачем знать их имена. Всё равно не пригодятся.

Британец даже не пытался сделать вид, что намерен оставить меня в живых. И тем не менее, язык особо не распускал. Осторожный гад!

— Как вы заполучили столько бомб? Для убийства императора хватило бы и одной.

— Одну дали про запас, а остальные я потребовал в качестве платы. Увы, вскрыть их невозможно: при попытке последует взрыв. Так что я решил использовать всё! Зачем покушаться на царя, если есть вариант помасштабнее? Плотина, пороховой завод, наводнение и тысячи жертв! Если даже царь Александр уцелеет, такого дому Романовых не пережить! Престиж власти будет утрачен безвозвратно. Но мы с вами заболтались, а время идёт! Вставайте, господин Мамонтов! Деваться вам всё равно некуда.

Я выстрелил из «Бастиона». Целился в предплечье, но из-за собственной раны попал в плечо. Британец дёрнулся, выронив револьвер. Попятился, словно хотел бежать, но передумал.

Вот теперь можно и встать!

Андертон зажал рану ладонью, между пальцами показалась кровь. Его звероподобное лицо скривилось от боли и ярости. Изо рта вырвался поток английских ругательств.

— Что вы сделали с инженером? — спросил я резко. — Со вторым, не с Кошкиным.

— Встретили по дороге! — прошипел Андертон. — Не доехал он! Что вы намерены делать⁈

— Арестовать вас.

Британец рассмеялся.

— В тюрьме я не доживу и до вечера! Вы понятия не имеете, какие люди захотят замести следы!

— Так расскажите.

Я приближался к Андертону, держа его на мушке. Он прижимал ладонь к простреленному плечу, из-под манжеты уже показалась стекающая по руке кровь, но в глазах британца не было страха — только холодная злоба.

— Они вам не по зубам, господин жандарм! — Андертон насмешливо скривился. — Меня утешает лишь то, что вас тоже прикончат. Слишком много вы узнали. Такое не прощают. Делайте своё дело! — с этими словами он вытянул перед собой руки. — Я умею признавать поражение. А больше вы от меня ничего не услышите!

Насчёт того, что мне самому грозит опасность, он был прав. Волчанский уже пытался устранить свидетеля заговора. И едва ли он последний.

Наручников у меня при себе не было.

— Снимите подтяжки, — велел я Андертону. — Только без резких движений. Спусковой крючок очень чувствительный, а реакция у меня отменная.

Это, пожалуй, было преувеличение. Да и держать револьвер приходилось раненой рукой. Плечо болезненно пульсировало, и от него вниз постепенно расползалось онемение.

Усмехнувшись, Андертон сунул здоровую руку под сюртук, чтобы выполнить требование.

— Вижу, мы с вами оба не в лучшей форме, — проговорил он. — Нужно остановить кровотечение, если собираетесь доставить меня в жандармерию живым, — сказал он.

— Перевяжу вас после того, как…

Договорить я не успел, потому что в этот момент Андертон резко выбросил руку перед собой. Инстинктивно я дёрнулся в сторону. Правую сторону груди обожгло.

Ощерившись и пригнувшись, словно разъярённый бык, Андертон бросился на меня. Я хотел увернуться и сделать ему подножку, но в глазах поплыло, ноги подкосились, и мне пришлось упасть на колено, чтобы не рухнуть на мостовую.

Палец нажал на спусковой крючок, револьвер жахнул в Андертона практически в упор, но британец всё равно по инерции врезался в меня.

Мы оба покатились по земле. Я оказался под англичанином, придавленный его весом. Хрипло дыша, Андертон потянулся здоровой рукой к моему горлу. Лицо его было страшно: перекошенный рот, выпученные глаза, в которых сверкала животная ярость.

Я почувствовал, что теряю сознание. Упёр ствол «Бастиона» в противника и выстрелил.

Андертон откинулся назад, его пальцы впились в мундир на моей груди так, что затрещала ткань. Британец на пару секунд застыл, глядя в небо выпученными глазами. Затем медленно, словно нехотя, выпустил меня и завалился на бок.

Несколько раз судорожно дёрнулся и замер. Из-под него показалась вишнёвая быстро растущая лужица.

Опустив голову, я увидел торчащую из своей груди деревянную рукоять метательного ножа. Кровь расползалась вокруг неё тёмным пятном.

Пульсирующая боль и липкий холод. Пальцы, сжимавшие револьвер, разжались сами собой, «Бастион» выскользнул из ладони и звякнул о булыжники.

Если б Андертон не был ранен и метал правой, наверное, попал бы в сердце. Лезвие вряд ли длинное, но бросалось с небольшого расстояния, так что вошло глубоко. Главное — не вытаскивать. Иначе рана откроется, и тогда конец!

Мышцы не слушались, и я медленно растянулся на земле, чувствуя, как уши заполняет шум текущей по артериям крови. Сердце ещё билось, и каждое его сокращение выталкивало из раны порцию моей жизни.

Перед глазами было пронзительно-голубое небо. Никаких облаков — только бездонная чаша, за которой простиралась полная звёзд бесконечность. Правда, на периферии зрения уже появилась алая муть.

Похоже, господам заговорщикам не придётся утруждаться, подсылая ко мне убийц. Андертон сделал им последний подарок.

Мои немеющие губы тронула мрачная усмешка. Негоже уходить с грустью на сердце. Ведь кто знает, что ждёт меня там, за горизонтом. Один раз я уже воскрес, так, может…

Небо вдруг подёрнулось чёрным дымком. Словно на него накинули мрачную пелерину. Я ощутил, как меня накрывает ледяным холодом, а затем почувствовал знакомый запах тлена. Только теперь к нему примешивалось что-то новое — не то зловоние гниющих цветов, не то…

Моя мысль оборвалась, ибо я увидел перед собой выплывающее на фоне темнеющего неба бледное лицо.

Спутанные волосы, открытая пасть, ворочающийся между острыми зубами красный язык. Существо склонялось надо мной, всматриваясь в меня выпученными жёлтыми буркалами, едва видневшимися между сальными патлами. Я ощутил его ледяное дыхание и понял источник тошнотворного запаха.

— Сладкий… — прошипела тварь и облизнула тонкие губы. — Моё!

Она распахнула пасть шире, затем ещё шире и надвинулась на меня, вытеснив огромной головой остатки неба.

«Снова галлюцинация», — подумал я равнодушно.

А затем бледное лицо с чудовищной пастью потеряло очертания, и всё заволокло багровой пеленой.

Джунковский расправил рыжие бакенбарды и сказал:

— Так что высочайшим указом производитесь вне очереди в поручики, Андрей Ильич. Так-то. Недолго вам в корнетах пришлось погулять. Также награждаетесь знаком Святой Анны и медалью «За храбрость». Государь-император лично документы подписал. И от себя ещё добавил — мол, радостно видеть, что сын не посрамил заслуги отца и не менее родителя достоин дворянского звания. Ну, да вы и сами прочтёте, когда выпишитесь. Всё вас у меня в кабинете дожидается. Только вы уж того, не зазнайтесь. По молодости голова часто кружится от таких взлётов. Помните, что это наша служба, прежде всего. За веру, царя и Отечество радеем.

— Благодарю, Владимир Фёдорович. Вы с рапортом моим ознакомились?

— А как же? Само собой, — Джунковский нахмурился. — Правильно сделали, что лично мне передать велели. Дело тут деликатное. Ваши… предположения слишком смелы, уж простите. Для таких обвинений доказательства нужны. Неоспоримые. Насчёт, хотя бы, того же Волчанского. Его, конечно, подкупил Андертон. А вам он наврал. Ещё и других людей приплёл. Может ли быть, чтобы начальник филёров или Третьего охранного отделения замышляли злодеяние и были связаны с террористами или британским шпионом? Помилуйте, Андрей Ильич, кто ж в это поверит⁈ Исключено, совершенно исключено! И директор полиции никак тут замешан быть не может. Тем более, его анархисты эти убить пытались. На ваших же глазах. А бомбы эфирные с завода военного террористы выкрали. О том и официальное донесение имеется. Даже тайное расследование было начато, как выяснилось. Только нас о нём не уведомили. Почему-то сыскной полиции поручили. Нет, голубчик, это вы нафантазировали. После ранения привиделось вам, — Джунковский вдруг подался вперёд и произнёс тише и несколько другим тоном: — Про рапорт забудьте. Напишете другой, который к делу присовокупить можно. Тем более, свидетелей-то, кроме вас, не осталось. Лебедеву и ту сыскать не можем. Наверное, уже за границей где-нибудь. А то, что я прочитал, то прочитал, — он постучал себя указательным пальцем по лбу. — Никуда оно не денется. И насчёт будущего своего не беспокойтесь. Я вас в Первую экспедицию перевёл. Будете заниматься наблюдением за проживающими в Петербурге иностранцами. Контрразведкой, словом. А значит, — тут мой начальник уже совсем многозначительно понизил голос, — работать в условиях полной секретности. Понимаете?

Я понимал. Отлично понимал. Это означало, что любая узнанная мною информация не подлежит разглашению. А стало быть, и устранять меня незачем. Получается, подстраховал меня Джунковский. И рапорту моему, значит, поверил. Вероятно, и доложил, куда следует. Минуя Дурново. А может, и нет. Трудно сказать, не зная тонкостей.

— Очень ясно понимаю, Владимир Фёдорович, — сказал я. — Премного благодарен.

— Пустяки, — прежним тоном проговорил Джунковский. — Это вас благодарить до́лжно. Может, вам Его Величество ещё пожалует часы с вензелем. За особые заслуги. Всё-таки столько жизней спасли! — подмигнув, он поднялся. — Ну, да не стану больше утомлять разговорами. Меня доктор и так всего на несколько минут пустил. Выздоравливайте, Андрей Ильич. Вот, кстати, я вам газетку принёс. Почитайте, чтобы не скучно было.

Положив на тумбочку «Петербургский листок», Джунковский направился к двери.

И столкнулся там с ворвавшейся в палату Евдокией.

— Пардон, мадам, — глянув на её живот, пробормотал он и отступил, пропуская.

— Я сестра! — воскликнула Евдокия, сверкая глазами. — Мне можно!

— Да ради Бога! — отшатнулся его превосходительство и поспешно ретировался в коридор.

Как только за ним закрылась дверь, Евдокия бросилась ко мне.

— Андрюшенька, живой! Меня пускать не хотели, но я такой скандал закатила! Пригрозила, что сей же час прямо здесь рожу!

— Я в порядке, — улыбнулся я. — В больнице есть одарённый врач. Он и инфекцию магией выжег, и в операции участвовал. Да и сейчас за мной приглядывает. Раз в день заходит, колдует что-то. Благодаря его магии заживление идёт семимильными шагами. Присядь. Тебе нельзя волноваться.

— Знаю! А что я могу поделать? Выглядишь, впрочем, неплохо. У меня прямо от сердца отлегло.

Она порывисто схватила меня за руку, стиснула. На ресницах задрожали слёзы.

— Серьёзно, меня скоро выпишут, — сказал я.

— Это хорошо. Мы останемся, чтобы убедиться, что с тобой всё будет в порядке.

— Ты хотела мне что-то сказать в гостинице, — припомнил я, поскольку повисла неловкая пауза.

— Да… — Евдокия свела над переносицей красиво изогнутые брови. — Верно, хотела. Но это подождёт. Мы же решили задержаться. Не знаю, насколько, но думаю, минимум на неделю.

— Я так долго в больнице лежать не планирую.

— Ну, если честно, дело не только в тебе, — слегка смутилась Евдокия. — Помнишь, я тебе говорила, что есть какие-то сложности с пошлинами на ввоз товаров? Вот Петруше и придётся пожить немного в Петербурге, чтобы заняться этим. Встречи, переговоры — он объяснял, да я не слишком вникала. Кстати, мы хотели просить тебя быть крёстным, — она погладила себя по животу. — Если не возражаешь, конечно.

— Почту за честь, — ответил я.

Предложение было неожиданное, и едва ли я имел право его принимать, но отказаться означало бы обидеть женщину. А у меня не было никакого желания продолжать знакомство с сестрой таким образом.

— Как здорово! — обрадовалась Евдокия. — Конечно, это ещё не скоро, но я очень рада, что ты согласен.

— Как же иначе?

— Ты должен побывать у нас прежде, чем мы уедем. Пообещай мне. Вот увидишь: Петруша совсем не так уж плох. Уверена, в конце концов вы найдёте общий язык.

— Я в этом не сомневаюсь.

Евдокия просидела ещё с четверть часа. Несколько раз спросила, не нужно ли мне чего.

Я уверил, что вполне обойдусь тем, что есть.

Пригрозив вернуться завтра, Евдокия удалилась.

Я же взял с тумбочки оставленную Джунковским газету. Без сознания я провёл три дня, да и потом ещё сутки валялся, едва понимая, где я. Затем прямо в палате писал рапорт о последних событиях. Так что хотелось узнать, что пропустил.

Газета была сложена так, что вместо передовицы открывалась на второй странице. Похоже, Джунковский успел её почитать, пока ехал в больницу.

Набранный большими буквами заголовок гласил: «Великий князь Константин Константинович покидает Петербургъ!». Далее шла статья о том, что здоровье командира Преображенского лейб-гвардии полка неожиданно пошатнулось, и врачи рекомендовали сменить родственнику Его Величества климат. Кто займёт его должность, пока не известно, а редакция желает здоровья и выражает надежду, что… бла-бла-бла.

Первая фишка домино упала. Видать, и Дурново недолго оставаться директором столичной полиции. А там и прочих заговорщиков по-тихому вычислят и куда-нибудь подальше с глаз императора долой отправят. Не пропал мой рапорт.

Отложив газету, я откинулся на подушку и уставился в потолок.

Что же мне теперь делать? Попытаться найти способ вернуться в своё время? Это едва ли осуществимо.

Служить империи, которая должна рухнуть через двадцать шесть лет?

Или попытаться изменить историю?

Звучит амбициозно, но так ли неосуществимо?

У меня есть новая жизнь, магия (о которой никому лучше не рассказывать), и дело, которому я обучен, и которому посвятил всего себя.

Разве это не всё, что нужно секретному агенту? А уж внешней разведки или внутренней — не всё ли равно, если есть, что защищать?

Закрыв глаза, я впервые за последнее время ощутил покой.

Надо только, как выпишут, начать заниматься по самоучителю Галактионова. Одна минута — это очень мало. Если мой дар возможно развить, следует этим заняться.

И тренировать тело. Сделать из него идеальное оружие.

Но это потом. Сейчас нужно отдохнуть и набраться сил. Не каждый день тебе пропарывают лёгкое. Хорошо хоть, клетчатый воздухоплаватель, высадив меня, отправился прямиком в полицию и сообщил о странном жандарме, потребовавшем доставить его к плотине. Там меня и нашли. Приехали бы чуть позже — и не слушал бы я сегодня о том, какие именно награды пожаловал мне Его Императорское Величество.

Вздохнув, я поочерёдно расслабил мышцы, начиная от шеи и заканчивая икрами.

И всё же — что хотела сказать мне Евдокия?

Эта мысль всплыла с периферии погружавшегося в сон сознание и почему-то уколола в затылок, заставив открыть глаза.

Сестру явно что-то беспокоило. И это никак не связано с беременностью.

Надо непременно спросить.

Непременно!

Я уже собирался вернуться к упражнению на расслабление, когда дверь тихо отворилась, и в палату вошёл высокий господин в сером костюме, белоснежной сорочке со стоячим воротником и пышном золотистом галстуке. Цилиндр, бамбуковую тросточку и перчатки он держал в левой руке. Правой же ловко извлёк из кармана визитку и, сделав несколько быстрых шагов, протянул её мне.

— Простите за бесцеремонность, — проговорил он. — Но дело не терпит отлагательств.

Я бросил взгляд на визитку, затем на визитёра.

Конечно, я его сразу узнал. И от этого удивление было ещё сильнее.

— Чем могу помочь, господин Галактионов?

Профессор сдержанно улыбнулся и сел на стул, положив ногу на ногу.

— Боюсь, у меня для вас дурные новости, Андрей Ильич, — проговорил он, пристально глядя мне в глаза. — Это касается вашего уникального дара. Дара, который до сих пор считался выдумкой. Полагаю, вы уже видели Изнанку. Возможно, принимали её за видения, побочный эффект. Увы, она так же реальна, как вы или я. И хуже того, — Галактионов резко подался вперёд и сказал, понизив голос: — Она увидела вас!

Друзья, спасибо, что читаете про приключения Андрея Ильича Мамонтова! Надеюсь, вам интересно, что будет с ним в следующей книге). Первая глава второго тома как раз опубликована (переход на неё в нижнем правом углу) и ждёт вас!

А я очень жду ваших комментариев и, конечно, лайков (поставьте по-братски, если не лень).

До встречи на втором томе!))

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.