Я не верю в судьбу. Ни в знаки, ни в предопределение, ни в эту чушь про «встречи, которые меняют жизнь». Жизнь меняют только собственные идиотские решения. И у меня за плечами их было достаточно, чтобы знать: Вселенная равнодушна. Она не рисует тебе стрелок на асфальте, чтоб подсказать правильное направление.

Поэтому, когда таксист высадил меня у знакомых ворот, я думала только о трёх вещах.

Адская жара. Бутылка белого вина, которую я везла в подарок. И томная пустота внутри — та самая, что появляется после развода, когда понимаешь: десять лет брака растворились, как аспирин в стакане воды. Остался только горький и противный осадок на дне.

Лариса ждала на крыльце. Моя подруга — единственная, кто не сказал «я же говорила», когда мой бывший муж укатил в закат с молодой и упругой фитнес-тренершей. Лара просто прислала мне билет на самолёт.

«Прилетай, Мариш. Подышишь морским воздухом. Море будет принадлежать только нам троим — тебе, мне и бокалам с алкоголем в наши руках».

Как я могла отказать лучшей подруге, в её просьбе?

Я вылезла из машины, и греческий август ударил мне в лицо всем, чем мог. Олеандры за забором пахли горьким миндалём. Цикады надрывались так, будто оплачивали ипотеку своим голосом. А за спиной у Ларисы — в дверях террасы — стоял он.

Я не узнала его сначала. Потому что в моей памяти Платон остался тем девятилетним пацаном с оттопыренными ушами и смешными веснушками на щеках. Тем, кто показывал мне коллекцию камушков с пляжа. Тем, кто спрашивал: «Тётя Марина, а правда, что взрослые никогда не скучают?»

Сейчас он заполнял собой дверной проём.

Я не преувеличиваю. Сто девяносто сантиметров! Или чуть меньше. Но когда кто-то стоит так, будто дверь сделана под него — это замечаешь. Широкие плечи, обтянутые серой хлопковой футболкой. Руки. Боже, руки — с чёткими венами, спускающимися от локтей к запястьям. Загар. Такой ровный, средиземноморский — не пляжная полосатая пестрота, а сплошное золотистое полотно на коже.

Лицо он поднял — и я увидела глаза. Тёмные. Как маслины, вымоченные в вине. В них не было детского интереса. Только любопытство. То самое, опасное — когда мужчина смотрит на женщину не как на «мамину подругу», а как на...

Не додумывай, Марина. Прошу, остановись.

— Марина! — Лариса обняла меня с такой силой, что я едва не выронила пакет с вином. — Ты! Наконец-то! Два года! Два грёбаных года, мы не виделись!

— Ларис, ты меня задушишь, — прохрипела я, но не менее крепко, обняла в ответ. От неё пахло выпечкой и тем самым греческим пирогом с фетой, который она делала лучше всех в мире.

— Иди сюда, — она отстранилась, сжала мои плечи, оглядела с головы до ног. — Господи, ты вообще не меняешься. Та же талия. Те же глаза. Я завидую, чёрт возьми!

— Лара, прекрати.

— Правда. Тридцать восемь? Да ты на свои тридцать не тянешь.

— Ты льстишь мне.

— Я серьёзно. — Она обернулась. — Платон! Иди поздоровайся. Ты же помнишь тётю Марину?

Он сделал шаг вперёд, и я почувствовала — физически, животом — смещение воздуха. Это глупо. Воздух не может смещаться, когда кто-то идёт. Но в груди стало теснее.

Он смотрел сверху вниз. Почти на две головы выше, хотя я в босоножках на каблуке, он в сандалиях, но разница очень сильно чувствовалась.

— Конечно, помню, — сказал он, с полуулыбкой.

Этот голос. Я ожидала услышать юношескую ломкость, хрипотцу переходного возраста. Вместо этого — низкий, обволакивающий баритон. Как будто Платон, был вдвое старше своего возраста.

Он протянул руку. Но не ладонью для рукопожатия — а раскрытой, запястьем вверх. Жест, которого я не видела ни у одного взрослого мужчины, не то что у парня его возраста.

— Здравствуйте, тётя Марина.

«Тётя».

Правильно. Всё правильно, идиотка. Ты на девятнадцать лет старше. Ты носила его на руках, когда у него резались зубы. Ты вытирала ему сопли и клялась Ларисе, что «мальчики перерастут все свои капризы».

Я вложила свою ладонь в его. Пальцы сомкнулись — не сильно, не слабо. Именно так, как держат, то чем дорожат.

— Здравствуй, Платон, — сказала я ровно. — Ты так вырос.

Вырос? Кретинка. Он не вырос. Он выстрелил. Взорвался. Переписал заново всё, что я знала о подростках, которых видела последний раз десять лет назад.

— А мне казалось, тётя Марина, что для тебя я навсегда останусь маленьким, — угол его красивых губ дёрнулся вверх.

Лариса уже тащила чемодан в дом, не глядя на нас. И правильно. Если бы она посмотрела на моё лицо в ту секунду, она бы что-то сразу заметила.

И этого не должно было случиться!

Я отдёрнула руку первой.

— Помоги с сумками, Платон.

— Конечно, — кивнул он. — Тётя Марина.

Трижды повторил слово «тётя» за две минуты. Будто пробовал его на вкус. Будто проверял — как оно царапает ухо.

Моё ухо.

Дом Ларисы и Янниса — это не дача в подмосковном посёлке. Это строение из белого камня, которое лепится к скале как ласточкино гнездо. Терраса висит над морем так, что в шторм брызги долетают до перил. Комнаты — лабиринт из узких коридоров и неожиданных ступенек. Греция. Здесь всё построено для того, чтобы ты спотыкался и хватался за стены. Или за руки людей.

Мою комнату определили на втором этаже, окнами на запад. Яннис, муж Ларисы, втащил чемодан, чмокнул меня в щёку своей колючей щетиной и скрылся так же быстро, как появился. Хороший мужик. Но совершенно тихий. В своё время я удивлялась, как такая огненная и темпераментная женщина, как Лара, уживалась с ним целых двадцать лет. Но греческие браки — это отдельная тема. Там женщины командуют, а мужчины делают вид, что так и должно быть.

Я разобрала вещи. Разложила кремы на туалетном столике. Поправила постель, ведь даже в гостях я не выношу смятой простыни. Достала книгу, которую везла специально, чтобы прочитать в этом незапланированном отпуске. Поставила бутылку воды на прикроватную тумбу, рядом с книгой.

В общем, делала всё, чтобы не думать о том, как Платон смотрел на мою руку в своей.

Глупо. Он ребёнок. Сын подруги. А тебе, через два года стукнет сорок.

Но тело предательски реагировало и помнило. Его ладони — тепло длинных пальцев. Его взгляд, который упёрся мне между лопаток, когда я проходила мимо него в прихожей. Я всё видела в зеркало.

В дверь постучали. Коротко. Два удара.

Тук-Тук.

— Заходи, Лар, — крикнула я, доставая из косметички мицелярную воду.

Дверь открылась. Вошёл Платон.

Вот чёрт!

— Мама просила принести тебе и передать, — он держал в руках поднос, на котором стояла тарелка со спелой дыней и стакан с чем-то оранжевым, — что ужин через час. И это тоже тебе. Сок из спелых апельсинов. Я сам выжимал.

— Спасибо, Платон. Мог и просто позвать вниз.

— Мог. — Он поставил поднос на комод. Отошёл на шаг и... не ушёл. Встал прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел, как я ищу салфетки.

Так смотрят не на «тёть». Так сморят на новый автомобиль соседа, который ты хотел купить.

— Ты хотел что-то ещё?

— А должен?

— Ты стоишь в дверях моей спальни.

— Твоей спальни? — Он приподнял одну бровь. — Это комната для гостей, тётя Марина. Она — общая. Просто сейчас ты в ней.

Я повернулась к нему лицом. Взяла себя в руки — буквально, сложив локти замком. «Не показывай ему, что тебя это задело. С этими мальчишками только так. Они чувствуют неуверенность женщины за версту».

— Твоя мама говорила, ты учишься в Салониках. На кого?

— Бизнес-информатика.

— Тебе подходит.

— Что именно? — Он улыбнулся — открыто, не так, как на крыльце. И эта улыбка была опаснее его пристального взгляда. Потому что в ней сквозило: «А ты мне нравишься. И я знаю, что ты это видишь».

— Серьёзность, — нашлась я. — В твоём возрасте мальчики обычно играют в футбол и пьют пиво с друзьями.

— А ты знакома со многими мальчиками моего возраста?

Диалог заходил на запретную территорию. Я уже раскрыла рот, чтобы отшить его — шутливо, по-взрослому, с той иронией, которая всегда работала с нахалами.

Но снизу позвала Лариса.

— Дети! Ужин!

Слово «дети» повисло между нами как ледяной компресс.

Платон нехотя отклеился от косяка.

— Ещё увидимся, — сказал он и вышел в коридор.

Я выдохнула. Только сейчас заметила, что задержала дыхание.

Ужинать мы расположились на террасе. Яннис жарил на гриле кальмары — от них шёл такой дымный, пряный запах, что мой рот наполнился слюной ещё до первого куска. Лара нарезала томаты, полила их оливковым маслом и посыпала душицей. Греческий салат, мой любимый, его не бывает слишком много.

Платон устроился напротив меня. Сначала я думала, это случайно. Но когда он дважды пересел — сначала пододвинулся ближе к Яннису, потом пересёкся взглядом со мной и переставил стул так, чтобы сидеть именно напротив — я перестала верить в случайности.

Лариса рассказывала про новых шумных соседей, про туристов, которые в этом году заполонили берег, про дурацкий штраф за парковку, который несправедливо выписали Яннису. Я кивала, смеялась в нужных местах, но краем зрения наблюдала за Платоном. Он ел медленно, со вкусом. Брал кусок хлеба, макал в соус, подносил ко рту. Обычные движения. Но почему они выглядели так... демонстративно?

— Марин, ты слушаешь?

— Да, Лар. Про парковку.

— Я про Анжелу говорю. Она родила четвёртого. Представляешь, в сорок два. Говорит, не планировала, но вышло счастливое недоразумение.

Я усмехнулась:

— Счастливое недоразумение. Хороший эпитет для ребёнка.

— А у тебя, — Лариса на секунду запнулась, но всё же спросила, — больше не было никого? После развода?

Тишина за столом стала смущенной. Яннис кашлянул в кулак. Платон уставился в тарелку. Эта тема, не для разговора за столом.

— Нет, — ответила я, краснея, как неопытная девица. — Никого.

— Но прошло уже два года.

— Лар. Давай не сейчас.

— Прости. Я просто переживаю. Ты красивая, умная. И сидишь одна в этой своей Москве, как...

— Как камень в море, — закончила я за неё и быстро улыбнулась. — Я знаю. Но мне так нравиться.

Это ложь. Мне абсолютно, не нравилось. Одиночество — это как долговременная анестезия, которая перестаёт работать через полгода, а потом ты просто учишься жить заново, изредка мучаясь фантомными болями, как после ампутации конечности.

Потом Яннис принёс свой любимый метаксу — пятизвёздочный, тёмный, тягучий. Лара налила себе полную рюмку, мне — треть. Платону отец налил тоже — и он выпил, не поморщившись, легко так, словно пил колу.

— Нравится? — спросил Яннис.

— Не хуже виски, — ответил сын.

Отец усмехнулся, потрепал его по затылку — по-мужски, без лишнего сюсюканья. И я заметила: у них приятные уважительные отношения. Яннис не относился к Платону как к ребёнку. И Платон отвечает ему той же гармонией.

Лариса подключила колонку к телефону, заиграло что-то греческое — медленное, с бузуки, тягучее и расслабляющее. Я сидела, смотрела на тёмное море внизу, на огни проплывающих яхт, и чувствовала, как напряжение после перелёта потихоньку стекает с моих плеч.

— Пойду немного остыну, — сказала я, вставая. — Жарко так.

— У нас внизу душ на пляже, — бросила Лариса. — Хочешь, провожу?

— Спасибо, Лар. Я сама найду.

Я спустилась по каменной лестнице, вырубленной прямо в скале. Тридцать ступеней. На последней неудачно подворачиваю лодыжку — надо было не пить даже треть этой рюмки. Чёрт!

Пляж был маленьким, песочным с галькой, общим на три дома — Ларисы и двух соседних вилл. Сейчас, в половине двенадцатого ночи, там никого не оказалось.

Душ — обычная труба с лейкой, воткнутая в скалу — давал чуть тёплую воду, нагретую за день. Я встала под него, не раздеваясь. Лёгкое платье намокло мгновенно, прилипло к животу, к бёдрам. Не беда. Вещи я никогда не жалею.

Вода текла по лицу, по шее, в вырез декольте. Я запрокинула голову, закрыла глаза.

Спустя пол минуты услышала шаги по гальке.

Я не оборачивалась специально. Надеялась, что это сосед. И что он пройдёт мимо.

— Ты забыла полотенце, — сказал Платон.

Я открыла глаза. Он стоял всего в трёх шагах от меня. В руках держал махровое полотенце, большой синий рулон. На нём были те же шорты и футболка. Под футболкой проступал рельеф его пресса, откровенный, я бы даже сказала наглый. Влажная ткань прилипла к груди так же, как платье прилипло к моему телу.

— Спасибо, — я взяла полотенце. — Можешь идти. Я скоро вернусь.

— А если не хочу?

Моё сердце гулко застучало. Как в тот раз, когда в семнадцать лет я впервые прыгнула с тарзанки.

— Платон.

— Я просто смотрю, — он не двинулся с места. — Ты красивая, тётя Марина. Даже очень.

— Это неуважение.

— К кому?

— К твоей матери. Ко мне. К себе, в конце концов.

Он сделал шаг. И остановился в полуметре. Я чувствовала запах его кожи — соль, солнце, гель для душа.

— Моя мать заснула на террасе. Отец убирает гриль. У нас есть минут десять.

— Для чего?

Он медленно протянул руку. Очень медленно — так, что я могла отшатнуться сто раз. Но я этого не сделала.

Его пальцы коснулись моего плеча — там, где мокрое платье открывало кожу.

— Для того, чтобы ты перестала врать себе, — сказал он тихо. — Ты совсем не хочешь, чтобы я уходил.

Я и правда не хотела.

Вот это было страшно.

Я взяла его за запястье очень крепкое и сильное, с твёрдой костью, с бьющейся под кожей голубой веной — и отвела его руку в сторону.

— Десять минут прошли, — сказала я. — Спасибо за полотенце. Спокойной ночи.

Развернулась и пошла к лестнице. Каблуки вдавливались в песок, платье хлюпало, а моя челюсть была сжата так, что ныли зубы.

Он не окликнул. И не стал меня догонять. Это было хуже всего.

Потому что тишина за спиной означала: он всё понял. Он знал, что я солгала. И что завтра — или через день — он повторит свою попытку.

А я позволю.

Потому что в тридцать восемь лет устаёшь быть правильной. Устаёшь выбирать удобное. Устаёшь просыпаться в постели, где вторая сторона постели пустая и холодная.

И однажды ночью, под греческими звёздами, когда из динамиков доносится музыка, от которой хочется танцевать бёдрами — ты понимаешь: то, что ты называла покоем, было просто долгой серией ответов «нет».

А «да» всё это время ждало.

Я проснулась от того, что кто-то дышал мне в затылок.

Секунда паники — чужая постель, чужой запах, чёрт, где я? — и память щёлкнула, как переключатель скорости. Греция. Дом Ларисы. Моя комната. Я одна.

Никто не дышал. Просто окно выходило на восток, и утренний бриз шевелил занавески, нагоняя влажный воздух с моря.

Я резко села. Простыня сползла, открывая бледные плечи — вчера я заснула в одном белье, даже не сняв браслет с левой руки. А в ушах всё ещё звенела та музыка с террасы. И его голос.

«Ты красивая, тётя Марина».

В зеркале на комоде отражалась женщина, у которой под глазами залегла тень после бессонной ночи. И которую это почти не портило. У меня хорошая генетика. Я люблю спорт. И привычка не заливать стресс вином, а выбегать на десятикилометровую пробежку. В Москве это работало.

Я натянула лёгкий халат — шёлковый, короткий, цвета кофе с молоком — и вышла на маленький балкончик. С него было видно море, кусок террасы внизу и часть соседской рощи с оливковыми деревьями.

Лариса уже возилась на кухне. Я слышала звон посуды, шипение масла на сковороде, её голос — она разговаривала сама с собой, старая привычка. Янниса не было слышно. Платона — тем более.

Хорошо. Не надо встречаться с ним с утра пораньше, когда у меня ещё нет защиты от его взгляда.

Я приняла душ. Смыла сон и остатки вчерашней растерянности. Нанесла крем на влажную кожу, долго втирая его в ноги, в живот, в шею. Уход за собой — это не косметика. Это медитация. Или оружие. Смотря с какой стороны посмотреть.

Оделась просто: белые льняные шорты, чёрный топ с открытыми плечами, вьетнамки. Волосы собрала в низкий пучок. Минимум макияжа — тушь, бальзам для губ, капля хайлайтера на скулы, чтобы лицо не выглядело плоским.

Когда я спустилась, Лариса уже накрывала стол на террасе.

— Доброе утро, соня! — она чмокнула меня в щёку. — Как спалось?

— Спала без задних ног, — честно сказала я. — Море укачало.

— Ага. Море. — Лара хитро прищурилась. — А может, воздух?

— И воздух.

— Ну-ну.

Подруга поставила передо мной тарелку с йогуртом, мёдом и грецкими орехами. Рядом — чашку с кофе. Кофе в этом доме пили из маленьких чашек, чёрный, густой, с осадком на дне. Я люблю его именно таким. Без молока. Без сахара. Горьким.

— Яннис уехал в город за стройматериалами, — сказала Лара, садясь напротив. — Вернётся к вечеру. Платон ещё спит, наверное. Вчера долго не ложился.

Я не спросила «почему». Я вообще сделала вид, что меня это не касается.

— Куда пойдём сегодня? — спросила я вместо этого.

— А никуда, — Лара откинулась на спинку стула. — Первый день — акклиматизация. Пляж. Море. Мягкий лежак в тени. Ты слишком много работала, Марин. Я вижу эти круги под глазами, даже сквозь твою тоналку.

— Я не наносила тоналку.

— Тем более.

Мы спустились на пляж около одиннадцати. Лариса расстелила два больших полотенца, водрузила на них сумку с водой, фруктами и книгой, и с видом королевы устроилась в тени скалы.

Я не люблю просто лежать. Мой мозг не умеет выключаться по команде. Поэтому я зашла в воду — и поплыла. Туда, где волны уже не просто лижут ступни, а берут за талию, переворачивают, заставляют работать руками, ногами, каждым мускулом моего тела.

Вода была тёплой — градусов двадцать семь, наверное. Прозрачной, как слеза. Подо мной проплывали камни, поросшие водорослями, иногда мелькала серебристая рыбёшка. Я плавала минут двадцать, потом вышла, вытерлась и плюхнулась на полотенце рядом с подругой.

— Ты в отличной форме, — заметила Лара, не отрываясь от книги. — Ходишь в зал?

— Пилатес. И бег.

— Одна?

— Одна.

Она помолчала. Потом сказала:

— Знаешь, есть разница между «одна по собственному желанию» и «одна, потому что страшно снова вляпаться».

— Лар.

— Молчу, молчу. — Она подняла ладони. — Просто я тебя люблю. И не понимаю, почему ты хоронишь себя заживо.

— Я не хороню себя. Я просто живу.

— В Москве? С восьми до восьми? В квартире, где из живых существ только фикус?

Я засмеялась:

— Фикус умер, между прочим.

— Вот именно.

Я хотела ответить что-то колкое, но в этот момент из воды вышел Платон.

Я не слышала, как он заходил в море. Не видела, как плыл. Но когда он выходил — мимо нашего лежбища, в двух метрах — я увидела всё. Капли на лопатках. Воду, стекающую по позвоночнику в резинку плавок. Плавки были тёмно-синими, короткими, облегающими. Того кроя, который оставляет мало места для воображения.

Он шёл медленно. Не потому, что хромал или устал. А потому что знал — на него смотрят. И ему это нравилось.

Лариса, естественно, не заметила ничего, он её сын.

— Платон! Принеси нам воды из холодильника, пожалуйста!

Он кивнул, скользнул взглядом по мне — ровно на секунду дольше, чем нужно для приветствия — и пошёл к лестнице.

Я выдохнула. И поймала себя на мысли, что дышала через раз, всё то время, пока он проходил мимо.

Это уже закономерность.

После обеда Лариса ушла вздремнуть — у неё была традиция, средиземноморская сиеста, с трёх до пяти. Янниса еще не вернулся из магазина. Я осталась на террасе одна, с ноутбуком — проверить почту, чтобы не думать, что в Москве без меня всё рухнуло.

Три письма от рекламных рассылок и одно от бывшего мужа — «Забыл у тебя свои лыжи. Можешь отдать Володе?» Володя — его лучший друг. Даже находясь в разводе, он умудрился впихнуть своего собутыльника в мою жизнь.

Я закрыла ноутбук, отодвинула его на край стола. Положила ноги на соседний стул. И закрыла глаза.

Через пару минут тень упала на мои веки.

— Не спи здесь, — сказал Платон. — Тебя продует.

— Откуда такие заботы? — спросила я, не открывая глаз. — Вчера ты был смелее.

— Вчера была ночь.

— А сегодня день. И что?

— А сегодня, — я услышала, как он садится рядом — скрипнул плетёный стул, — я хочу извиниться.

Я открыла глаза. Он сидел напротив, положив локти на колени. Волосы ещё влажные после душа. Он смотрел прямо на меня. И совершенно спокойно.

— Извиниться? — Я мастерски сыграла удивление.

— За вчерашнее. Я перешёл границу.

— Какую?

— Ты знаешь какую.

Он не отводил взгляд. Я ждала, что он улыбнётся, съязвит, скажет «шучу, тётя Марина». Но он молчал. И серьёзность его была самой настоящей.

— Извинения приняты, — коротко бросила я.

— Вот так просто?

— А что ты хотел? Чтобы я устроила сцену? Потребовала, чтобы твоя мать выпорола тебя?

Он фыркнул. Фыркнул — как нормальный девятнадцатилетний парень, а не тот опасный мужчина, которым он притворялся в темноте.

— Мать меня уже давно не порола.

— Жаль, — я взяла свой стакан с водой, сделала глоток и улыбнулась. — Тебе бы не помешало.

— Ты так считаешь?

Я посмотрела на него поверх стакана.

— Я считаю, Платон, что ты играешь во взрослого. И делаешь это хорошо. Но игра и реальность — это совсем разные вещи.

Он наклонил голову, рассматривая меня так, будто я только что сказала что-то очень интересное.

— А ты, тётя Марина, считаешь, что взрослость — это когда перестаёшь хотеть?

— Взрослость — это когда умеешь отличать «хотеть» от «стоит ли».

— И вчера ты решила, что не стоит?

Вопрос повис в воздухе. Я могла солгать этому несносному мальчишке. Могла сказать «да». Могла встать и уйти, оставив его одного с его самоуверенностью.

Я не сделала ничего из этого.

— Я решила, что нам стоит сначала выяснить, — сказала я, ставя стакан на стол, — кто из нас на самом деле кого проверяет на прочность.

Он молчал несколько секунд. Потом его губы тронула та самая полуулыбка — не широкая, не наглая, а скорее заинтересованная.

— Хорошо, — сказал он. — Давай выяснять.

И встал. Ушёл в дом, оставив меня на террасе одну.

Стакан дрожал в моей руке. Я поставила его, прежде чем вся вода расплескалась.

«Кто кого проверяет?

Господи, Марина. Ты что, только что сама напросилась?»

Мы не говорили с Платоном следующие два дня.

Вообще. Ни слова. Ни взгляда, который длился бы дольше положенного. Я стала экспертом по уклонению — поворачивалась боком, когда он входил в комнату, выходила из-за стола, если он садился рядом. Лариса по-прежнему ничего не замечала. Яннис — тем более. У них была своя счастливая жизнь, без эмоциональных потрясений.

Греческая жизнь двигалась медленно, как улитка. Утро — море. День — сиеста. Вечер — долгий ужин на террасе, где я пила белое вино, смотрела на огни дорогих яхт и делала вид, что меня не разрывает изнутри.

На третий день я сдалась.

Это случилось вечером. Лариса с Яннисом ушли в гости к соседям — те самые, у которых было четверо детей. Платон остался дома — «мне нужно доделать курсовую», сказал он. Я тоже могла пойти с ними. Меня звали. Но я вежливо отказалась.

— Устала, — соврала я. — Хочу лечь пораньше.

Лариса чмокнула меня в щёку и ушла, оставив дом на нас двоих.

Я сидела на террасе, закутавшись в кардиган — вечера здесь были прохладными, обманчивыми после дневного пекла. Передо мной стоял бокал, уже третий. Я пила быстрее обычного. Потому что нервы были натянуты, как струны, и алкоголь был единственной вещью, которая могла их ослабить.

Платон вышел через час. Сел напротив, на перила террасы, свесив ноги вниз. Опасный мальчишка. Одно неверное движение — и два метра вниз, на камни.

— Сладкое? — спросил он, кивнув на моё вино.

— Полусухое.

— Я про тебя.

Я не ответила. Потому что не знала, ответить честно или продолжать защищаться.

— Два дня, — сказал он тихо. — Ты два дня меня избегаешь.

— Ты считал?

— А ты бы не стала?

Вот тут он меня поймал. Я считала каждый раз, когда мы оказывались в одной комнате. Каждый его шаг, каждый поворот головы. Я запоминала, как падает свет на его ключицы, когда он наклоняется за чем-то. Как двигаются лопатки под футболкой. Как пахнет его кожа, когда он проходит мимо — в двух шагах от меня.

Я безумно его хотела.

— Платон, — сказала я, глядя на море. — Это не приведёт ни к чему хорошему.

— А что такое «хорошо»?

— Когда безопасно. Это именно то, о чём не придётся жалеть утром.

— Ты часто жалеешь о том, что делаешь?

— В молодости редко думала об этом. Сейчас — постоянно.

Он ловко спрыгнул с перил. Приземлился бесшумно, как кошка. Сделал шаг ко мне. Потом ещё один.

Я не отодвинулась ни на сантиметр.

— Ты боишься, — сказал он.

— Умные люди всегда боятся.

— Марина. — Он сказал моё имя без «тёти». В первый раз за всё моё время проведённое здесь. И это прозвучало так, будто раздел меня донага. — Посмотри на меня.

Я посмотрела. И я повиновалась. Потому что в его голосе было что-то, что не терпело отказа. Не грубость. А власть. Та, которую он, возможно, даже не осознавал.

Он стоял так близко, что я чувствовала жар его тела. Его лицо было в полуметре. Я видела каждую родинку. Каждую длинную ресницу. То, как его зрачки расширены. Желание или интерес? Или то и другое?

— Я не хочу играть, — сказал он. — И я давно не ребёнок, которого ты помнишь. Я мужчина. И ты это видишь. Иначе бы не сбегала от меня все эти дни.

— Я не сбегала.

— Сбегала. — Он поднял руку и коснулся моего подбородка — кончиками пальцев, почти невесомо. Заставил поднять лицо выше. — Ты сбегала, потому что боялась. А сейчас, ты почему то не уходишь.

«Потому что я выпила. Потому что твоих родителей нет дома. Потому что я вдруг, нахрен, устала быть ответственной взрослой женщиной, которая всегда знает, что правильно, а что нет».

— Чего ты хочешь, Платон?

— Скажи, что я тебе не безразличен. Скажи, что думала обо мне все эти ночи. Что просыпалась и не могла заснуть. Так же как я.

— Ты не можешь...

— Могу. — Его пальцы скользнули с подбородка на шею — туда, где бился пульс. И я знала, что он его чувствует. Потому что мой пульс стучал как бешеный. — Потому что я чувствую то же самое.

Я закрыла глаза. Это была ошибка. Потому что без зрения обострилось всё остальное. Его дыхание на моей щеке. Запах его молодого и сильного тела. И тепло. Боже, какой от него шёл жар.

— Поцелуй меня, — сказала я. И сама не поверила, что произнесла это вслух.

Тишина.

Я удивлённо открыла глаза. Платон не двинулся. Он смотрел на меня — и в этом взгляде было что-то, что я не могла прочитать.

— Ты первая, — сказал он. — Я не буду настаивать. Если ты сейчас скажешь «нет», я немедленно уйду. И больше не подойду, за весь твой отпуск. Но если ты хочешь поцелуй, то сделай это сама.

Он давал мне выбор. Всю власть. И ответственность.

Умный. Охренеть какой умный.

Я потянулась к нему. Давая ему время изменить свои намерения.

Он не стал этого делать.

Мои губы коснулись его губ — сначала уголка, потом всей поверхности. Они были удивительно мягким для того, кто выглядел так по-мужски. И тёплым.

Я забыла, о чём думала, потому что он ответил на мой поцелуй.

Он не набросился. Не сжал меня в объятиях, как делали мужчины постарше, так уверенные в своей сексуальной силе. Он просто приоткрыл рот и впустил мой язык. Медленно и нежно. Я давно так возбуждающе не целовалась.

Моя рука сама легла ему на грудь — я хотела отстраниться, посмотреть на него, проверить, не снится ли мне всё это. Но мышцы под футболкой были твёрдыми, и ладонь почувствовала его сердце.

Оно неистово колотилось.

Так же сильно, как моё.

Я углубила поцелуй. И тогда его руки наконец коснулись меня — одна легла на талию, другая на затылок, пальцы запутались в моём небрежном пучке, вытягивая волосы из резинки.

Он целовал так, будто учился. И учился быстро. Через минуту он уже не просто отвечал — он вёл наш поцелуй. Его язык скользнул по моей нижней губе, потом между губ, и я задохнулась от того, как это было... эротично.

Я оторвалась первой. Потому что если бы не оторвалась, мы бы целовались до тех пор, пока кто-нибудь нас не увидел.

— Ну что, — прошептала я, упираясь ладонями в его плечи, — ты получил свой ответ?

— Не полностью, — выдохнул он. — Я хочу больше.

Я не стала отрицать. Зачем? Вкус его губ был ещё на моих, и отрицать что-либо было бы верхом лицемерия.

— Приходи сегодня ночью, — сказала я. — В два. Когда все в доме уснут. Ты знаешь где находится моя комната.

Он моргнул. Видимо, не ожидал такой абсолютной прямоты и напора.

— Ты уверена?

Смешной. Предлагал мне его поцеловать, а сам испугался.

— Нет, — честно ответила я. — Я совершенно не уверена. Но если мы не сделаем это сейчас, я скоро улечу в Москву, и ты будешь всю жизнь жалеть, что не вошёл в комнату к маминой подруге.

Он улыбнулся. Той самой улыбкой — открытой, опасной, мальчишеской и мужской одновременно.

— В два, — повторил он на автомате. — Я буду вовремя.

Он ушёл в дом. А я осталась на террасе, дрожащими руками налила ещё вина — и выпила залпом, не чувствуя вкуса.

Два часа ночи.

Марина, ты ненормальная.

Но внутри, глубоко-глубоко, там, где прячется та самая семнадцатилетняя девочка, которая прыгала в ледяной бассейн, — там было весело.

Кажется впервые за два последних года.

Я не спала.

Конечно, не спала. Кто бы сомневался.

В половине первого я перестала притворяться, что читаю. Закрыла книгу — ту самую, которую везла через всю Европу и так и не открыла — и положила её на тумбочку. Выключила ночник. Осталась только луна за окном и мерцание навигационных огней на море.

Комната наполнилась звуками. Цикады. Далёкий лай собаки. Тиканье часов на кухне — я слышала его сквозь пол. И своё дыхание. Слишком частое. Слишком громкое. Я была возбуждена до предела, низ живота налился желанием поскорее испытать удовольствие.

Я лежала на боку, лицом к двери. Простыня натянута до подбородка — хотя в комнате было душно. В одной руке — телефон, который я проверяла каждые пять минут. Сейчас было 01:47.

Он действительно придёт?

А если нет? Если он просто согласился из вежливости, а сам уже спит, свернувшись калачиком под своим одеялом, и ему снятся девятнадцатилетние девушки с ровными загорелыми животами? И просто решил посмеяться над взрослой женщиной?

Я представила его с кем-то его возраста, и меня накрыла досада. Глупо. У него нет никаких обязательств передо мной. У нас вообще ничего нет общего, кроме одного поцелуя и обещания, которое он, возможно, уже позабыл.

В 01:55 я села. Натянула халат поверх ночной шёлковой сорочки, тёмно-бордовой. Такие вещи я покупала для себя. Для скрашивания своего одиночества. Чтобы даже когда никто не видит, по-настоящему чувствовать себя женщиной.

Сегодня он увидит.

Если конечно придёт.

В 01:58 я встала. Подошла к двери. Прижалась ухом к деревянной поверхности.

В доме было абсолютно тихо.

Я уже повернулась, чтобы уйти обратно в постель — и, чёрт с ним, пусть спит, дура старая, что ты себе напридумывала. Я услышала шаги.

Лёгкие. Почти неслышные. Платон крался по коридору на втором этаже.

Его комната была в конце коридора. Моя — в середине. Ему нужно было пройти мимо спальни родителей — и сейчас, в этой тишине, я слышала, как он старается ступать бесшумно.

Скрипнула половица. Пауза. Ещё шаг.

Он у моей двери.

Я отступила на шаг, выпрямила спину. Пригладила волосы — дурацкий жест, он и так еле увидит меня в полутьме.

Тихий стук. Один. Короткий.

Я сразу же открыла.

Платон стоял на пороге в одних спортивных штанах — серых, свободных, низко на бёдрах. Без футболки.

Торс я видела и раньше — мельком, издалека. Но сейчас, в полуметре, при свете луны, это было... другое. Плечи — шире, чем казалось. Грудь — не перекачанная, как у культуристов, а рельефная, с чёткими линиями. Тёмные соски. Лёгкая дорожка волос от пупка, уходящая за резинку штанов.

Я смотрела дольше, чем следовало.

— Заходи, — шепнула я, отступая вглубь комнаты.

Он шагнул внутрь. Я закрыла дверь — медленно, чтобы щелчок замка не разбудил его родителей. И повернулась к нему.

Он не двигался. Просто стоял посреди комнаты, руки по швам, и смотрел на меня так, будто я была единственным источником света.

— Ты пришёл, — сказала я. Глупо. Это же очевидно.

— Я ведь обещал.

— Ты мог передумать.

— Не мог. — Он сделал вдох — глубокий, как перед прыжком в воду. — Я весь день об этом думал. Я не спал.

— Я тоже.

Мы говорили полушёпотом. В доме спали его родители. Это добавляло остроты происходящему — как будто мы делали что-то очень запрещённое. Что, в общем-то, так и было.

— Подойди ко мне, — сказала я.

Он подошёл. Сделал два шага — и остановился вплотную. Я чувствовала его дыхание на своей макушке. Он был намного выше меня — даже без обуви.

Я подняла руку и коснулась его груди. Подушечками пальцев — сначала осторожно, потом нажимая чуть сильнее. Кожа была по молодому горячей. Под ней — мышцы, твёрдые, как камень.

— Ты красивый, — сказала я. — Ты ведь и сам это знаешь?

— Ты мне льстишь.

Я чувствовала, как напряжено его тело — не от страха. От ожидания, что будет дальше.

— Скажи мне, Платон. У тебя был кто-то?

Он понял, про что я спрашиваю.

— Нет, — выдохнул. — Никого.

— Совсем?

— Целовался. Пару раз. В школе. И всё.

Я должна была это знать. Не для того, чтобы остановиться. А для того, чтобы понять — с какой осторожностью мне нужно с ним обращаться. И с какой жестокостью — если он этого захочет.

— Ты хочешь, чтобы я тебя научила? — спросила я прямо, глядя в глаза.

Он сглотнул. Я видела, как движется его мощная шея.

— Да.

— Боишься?

— Совсем немного.

— Хорошо. Бояться — нормально. — Я провела ладонью вниз, от груди к животу. Почувствовала, как мышцы сократились под моими пальцами. — Не нормально — притворяться, что не боишься.

Его рука легла мне на талию. Сверху на халат. Но даже через ткань я чувствовала жар его ладони.

— Что я должен делать? — спросил он.

— Пока ничего.

Я взяла его за запястье — широкое, сильное — и положила его ладонь себе на шею. Там, где бился пульс. Он не сжал. Не погладил. Просто держал. И это «просто» было эротичнее любого движения.

Я потянулась к его губам сама.

Поцелуй был глубже, чем на террасе. Язык в язык. Медленно, смачно, так, что я чувствовала вкус его слюны — сладковатый, молодой. Он отвечал. Копировал мои движения. Но через минуту начал придумывать свои — легонько прикусил мою нижнюю губу, и я ахнула в его рот.

— Тебе нравится? — спросил он, отстраняясь.

— Очень.

— Продолжим?

— Ещё бы.

Он целовал меня. Раз за разом — то нежно, то требовательнее, пока я не упёрлась спиной в стену. Тогда его руки скользнули под халат, на голую кожу — на поясницу, на бока. И замерли.

— Можно? — спросил он.

Господи. Спрашивает разрешения. Девятнадцатилетний мальчик спрашивает тридцативосьмилетнюю женщину, можно ли потрогать её за талию. Да возьми меня всю, я и слова против не скажу.

— Можно, — выдохнула я. — Прикасайся везде, где захочешь.

Он провёл ладонями вверх, до рёбер, почти коснувшись груди. Остановился. Посмотрел на меня — не как на «тётю», не как на «мамину подругу». Как на женщину, которую он боялся спугнуть своим напором.

— Я не знаю, как это делать правильно, — сказал он.

— А ты не думай как «правильно». Делай то, что чувствуешь.

Тогда он взял мою грудь. Сразу обеими руками — через тонкий шёлк сорочки. Чуть сжал. Потом сильнее. Я прикусила губу, потому что это было... хорошо. Грубо. Неумело. Но так искренне, что у меня перехватило дыхание.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Да, я дрожу.

— Это плохо?

— Это лучшее, что было со мной за последние два года.

Он наклонился и поцеловал меня в шею — сначала в том месте, где держал рукой, потом ниже, к ключице. Его губы скользили по коже, и это вызывало мурашки. Это было как электричество. Как будто каждое прикосновение включало маленькую лампочку под моей кожей.

— Платон, — прошептала я, откидывая голову к стене, открывая ему больше доступа. — Будь медленнее. Не торопись.

Он посмотрел на меня с изумлением:

— Почему?

— Потому что это твой первый раз. И я хочу, чтобы ты запомнил каждую секунду.

Он поднял голову. В лунном свете его глаза блестели. Он явственно понимает, что сейчас его жизнь разделится на «до» и «после».

— Я уже всё запомнил, — сказал он. — Каждую мелочь, с той минуты, как ты вышла из такси.

Я провела пальцами по его щеке — по гладко выбритой коже, по жёсткой челюсти. Он такой молодой и такой взрослый одновременно.

— Иди на кровать, — сказала я. — И сними штаны.

Он не двинулся.

Стоял посреди моей комнаты, смотрел на меня, и в его глазах было не возбуждение — хотя и оно там было. Не страх — хотя без него не обошлось. Растерянность. Как у человека, который всю жизнь готовился к экзамену, а когда пришло время — забыл всё, включая собственное имя.

— Сними штаны, Платон, — повторила я тихо. — Или ты хочешь, чтобы я тебе помогла?

— Помоги, — выдохнул он.

Я подошла. Встала перед ним — так близко, что его колени почти касались моих бёдер. Запустила пальцы под резинку его штанов — серых, мягких. Потянула вниз.

Он не одел белья.

Член выскользнул из тесной ткани — твёрдый, длинный, уже готовый, даже до того, как я его коснулась. Платон втянул воздух сквозь зубы, когда резинка зацепилась за головку. Я помогла.

Теперь он стоял передо мной совершенно голый. Штаны упали на пол. Он не пытался их поднять. Не прикрывался. Смотрел на меня — и ждал.

Я смотрела в ответ. Позволила себе эту роскошь — рассматривать его. Тёмные волосы внизу живота, чуть более густые, чем дорожка к пупку. Длинный ствол — толстый, с хорошим обхватом, с веной, которая пульсировала в такт сердцу. Головка тёмно-розовая, уже влажная.

— У тебя красивое тело, — сказала я. — Всё в тебе красивое.

— Марина, — его голос сел, стал ниже. — Пожалуйста.

— Что «пожалуйста»? — Я провела пальцем по его ключице, спустилась на грудь, на живот. Обогнула член — специально, обманным движением, — прошлась по внутренней стороне бедра, где кожа тоньше и чувствительнее.

Он вздрогнул.

— Не дразни меня, — попросил он.

— А если я хочу?

— Тогда, — он схватил меня за запястье — резко, но не больно, — тогда я сделаю что-нибудь, о чём ты пожалеешь.

— Ты? — Я подняла бровь. — Что именно?

Он не ответил. Вместо этого притянул мою руку к своему члену. Вложил в ладонь. Сжал мои пальцы вокруг ствола.

— Я хочу, чтобы ты меня трогала, — сказал он. — Пожалуйста.

Эти слова. И в них — вся его девятнадцатилетняя правда. Он мог притворяться опасным. Мог играть в мужчину, который берёт что хочет. Но в постели, когда дело дошло до дела, он оказался просто мальчиком, который впервые просит женщину прикоснуться к нему.

И это было чертовски эротично.

Я сжала сильнее. Провела большим пальцем по головке — там, где выступила капля его естественной смазки. Платон выдохнул — громко, не сдерживаясь, так, что я испугалась, что Лариса услышит.

— Тише, — шепнула я. — Твои родители спят на этом же этаже.

— Я не могу...

— Можешь. — Я ускорила движение. Вверх-вниз, медленно, ритмично, чувствуя, как он становится жёстче с каждым моим касанием. — Нужно просто быть тихим. Справишься?

Он закусил губу и кивнул.

Я опустилась на колени.

Платон посмотрел на меня сверху — и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на панику.

— Что ты делаешь?

— То, что ты запомнишь на всю жизнь, — ответила я и взяла его в рот.

Он замер.

Я чувствовала, как напряглись мышцы его ягодиц — под моими ладонями, которыми я держала его. Как вздрогнул член, коснувшись моего нёба. Как его дыхание превратилось в короткие, рваные всхлипы.

Я всё делала медленно. Неспешно обводила головку языком, спускалась ниже, брала глубже — насколько могла. Он был не маленьким. Пришлось расслабить горло, дышать через нос, концентрироваться на ритме.

Одна его рука легла мне на затылок. Не давила. Просто лежала — как напоминание, что он здесь. Что он со мной.

— Марина, — прошептал он. — Я сейчас...

Я отстранилась. Встала. Вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Не сейчас, — сказала я. — В первый раз я хочу, чтобы ты кончил внутри меня. А не в мой рот.

Он смотрел на меня так, будто я предложила ему миллион долларов.

— Ты уверена?

— Я бы не предлагала, если бы не была уверена.

Я сняла халат. Потом — сорочку, через голову. Осталась в одних тонких трусах — кружевных, цвета слоновой кости. Платон смотрел на моё тело так, будто видел женщину впервые в жизни.

Может, так и было. В его девятнадцать — возможно, он и правда никогда не видел взрослую женщину совсем голой. Не в порно. Не в картинках. А здесь — живьём, в лунном свет.

— Ты красивая, — сказал он тихо. — Очень красивая.

— Я знаю, — ответила я, потому что в тридцать восемь уже не надо притворяться застенчивой.

Я легла на кровать. Откинулась на подушки, раздвинула бёдра, сняла трусы — последнее, что между нами оставалось.

— Иди сюда, — позвала я.

Он лёг на меня. Сверху, тяжело — я не ожидала, что он такой тяжёлый. Его локти упёрлись по бокам от моей головы, бёдра вошли между моих, живот прижался к моему животу. Кожа к коже. Горячо и тесно.

— Теперь ты, — сказала я, направляя его член рукой. Чуть ниже. Ещё. Туда, где всё уже было влажно и открыто. — Медленно. Очень медленно.

Он вошёл.

Я замерла. Он замер.

Никто не двигался несколько секунд. Я чувствовала, как он наполняет меня — постепенно, дюйм за дюймом. Как растягиваются мышцы, принимая его. Как бьётся его пульс — там, внутри меня, в самом глубоком месте.

— Господи, — выдохнул он.

— Знаю, — я провела ладонями по его спине, вверх-вниз, успокаивая. — Знаю. Просто побудь внутри. Не двигайся. Привыкни к этому ощущению.

Он послушался. Лежал на мне, уткнувшись лицом в мою шею, и дышал — часто, горячо, обжигая кожу. Его член пульсировал внутри меня — или мне казалось? Может, это пульсировала я.

— А теперь, — сказала я через минуту, — медленно выйди. И так же медленно войди снова.

Он попробовал. Первое движение было неуклюжим — вышел слишком резко, почти выскользнул. Я напрягла бёдра, удерживая его.

— Не спеши. Представь, что мы танцуем. Медленный танец. Очень медленный.

Он попробовал снова. Уже лучше. Ещё раз — намного лучше. Я закрыла глаза и отдалась ритму — такому, какой задавал он. Вход. Выход. Пауза на секунду в самой глубокой точке. Вход.

— Ты учишься, — шепнула я.

— Я хочу тебя, — ответил он. — А не учиться.

И ускорился.

Я не стала его останавливать. Потому что это было то, чего я так ждала. Не нежности. Не осторожности. А этой — животной, первобытной потребности, когда мужчина берёт женщину потому, что очень её хочет.

Он двигался во мне — быстрее, жёстче, его бёдра ударяли по моим с влажным звуком. Я вцепилась в его плечи, оставляя следы ногтями. Он не жаловался. Наоборот — зарычал тихо, беззвучно, выдыхая мне в ключицу.

— Сильнее, — попросила я. — Ещё.

Он вжал меня в матрас. Своим весом, своей силой, своим членом, который теперь двигался без всякой нежности — глубоко, грубо, на грани боли.

Я кончила первой.

Волна прошла от низа живота к кончикам пальцев — как удар током. Я выгнулась, запрокинула голову, закусила подушку, чтобы не закричать. Платон почувствовал — мои внутренние мышцы сжались вокруг него. Это подтолкнуло его. Он сделал ещё три резких движения — и замер.

Я почувствовала, как он кончает. Толчками. Горячо. Глубоко. Он упал на меня, обессиленный, и мы лежали так — мокрые, липкие, соединённые там, где он всё ещё оставался внутри.

— Чему еще, ты можешь меня научить? — прошептал он мне в ухо.

Я усмехнулась. Но внутри всё сжалось от предвкушения.

— Сейчас посмотрим, — сказала я.

Мы лежали в темноте.

Я чувствовала, как он тяжело дышит — животом, грудью, всем телом. Первый раз сломал его. Не физически — там, где мышцы, кости, сила. А там, внутри, где у мальчишек живёт страх «а вдруг не получится». Всё у него получилось. И теперь он лежал на мне, мокрый от пота, и его сердце колотилось под моей грудью.

— Ты как? — спросила я.

— Не знаю, — выдохнул он в мою кожу. — Я никогда... Это было...

— Я знаю.

Он поднял голову. В лунном свете его глаза блестели. Расширенные зрачки почти съели радужку.

— Можно я останусь?

— Нельзя. Твои родители...

— Они спят. — Он прижался лбом к моему лбу. — Ещё час. Или два. Пожалуйста.

Я должна была сказать нет. Должна была вытолкать его в коридор, запереть дверь и сделать вид, что этой ночи не было. Чтобы завтра — за завтраком — смотреть на него как на сына подруги. Без воспоминаний. Без дрожи в руках.

Вместо этого я провела пальцами по его позвоночнику — от шеи до копчика. Он выгнулся, как кошка.

— Час, — сказала я. — А потом ты уйдёшь.

Он кивнул.

Платон начал изучать моё тело.

Сначала — пальцами. Едва касаясь, так, что я почти не чувствовала. Провёл по ключицам, спустился к груди, обвёл сосок — не взял, не сжал, просто обвёл. Я задержала дыхание.

— Почему ты так делаешь? — спросил он.

— Что именно?

— Не дышишь. Когда я трогаю тебя здесь. — Он коснулся того же места — медленно, подушечкой большого пальца.

— Потому что это очень приятно.

— Тогда почему перестаёшь дышать?

Я не нашлась с ответом. Потому что он был прав. Я задерживала дыхание каждый раз, когда он прикасался ко мне — будто боялась спугнуть ощущение.

— Дыши, — сказал он. — Я хочу слышать.

И я выдохнула. Громко и протяжённо, на грани стона.

— Вот так, — он улыбнулся. Довольный, как кот, который стащил ложку сметаны. — Теперь покажи мне. Как ты любишь.

— Что — как я люблю?

— Всё.

Он лёг на бок, лицом ко мне. Ждал. Его рука лежала на моём бедре — спокойно, без лишнего давления.

Я взяла его ладонь — широкую, с длинными пальцами, с мозолями на подушечках (турники?) — и положила себе на шею.

— Сожми. Не сильно. Просто почувствуй, как бьётся пульс.

Он сжал. Более чем аккуратно. Пальцы обхватили горло — не душили, а держали.

— Пульс бешеный, — заметил он.

— Это всё ты.

Я провела его рукой ниже. На грудь — заставила взять сосок двумя пальцами, сдавить — так, как нравилось мне. Резко, почти больно.

Он повторил. Потом сам потянулся губами к другому соску — и лизнул. Неуверенно, в первый раз в жизни. Потом смелее. Потом втянул в рот, и я дёрнулась, вцепляясь в его волосы.

— Не останавливайся, — простонала я.

Он не остановился. Он лизал, сосал, покусывал — пробовал разные способы, следил за моей реакцией. Сильнее — я вскрикиваю. Мягче — я расслабляюсь. Он запоминал. Как компьютер, который загружал программу «тело Марины».

— Теперь учи меня дальше, — сказал он, отрываясь от моей груди. — Как тебя трогать там.

«Там», — он не назвал это словом. Стеснялся?

— Хочешь попробовать языком? — спросила я прямо.

Он сглотнул. И кивнул.

— Ложись на живот. Между моих ног.

Он переместился. Я раздвинула бёдра, согнула колени, открылась ему — полностью, без стеснения. В темноте он видел не очень хорошо, но достаточно.

— Положи руки мне на внутреннюю сторону бёдер. Разведи их шире.

Он послушался. Его пальцы дрожали — едва заметно.

— Ты боишься? Чего? — спросила я.

— Что сделаю не так. Что тебе не понравится.

— Понравится. — Я провела рукой по его волосам. — Просто делай то, что делал с моими сосками. Только языком.

Он наклонился.

Я почувствовала его дыхание — горячее, влажное — на самом чувствительном месте. И закрыла глаза. Потому что если бы смотрела на него — на этого мальчика, который сейчас в первый раз в жизни опускался лицом между женщиной…

Он лизнул.

Одним движением — от низа до верха, медленно, как пробуя мороженое.

Моё тело выгнулось само.

— Тебе больно? — испугался он.

Мне? Больно?! Да я сгораю от наслаждения. Мне хотелось закричать, но ему ответила просто:

— Нет. Продолжай.

Он продолжил. Водил языком — сначала хаотично, пробуя разные траектории. Потом сосредоточился на клиторе — нашёл его интуитивно, когда я громче вздохнула. И начал круговые движения. Медленные. Плавные.

— Сильнее, — попросила я.

Он нажал языком сильнее. Быстрее.

— Ещё. Не останавливайся. Пожалуйста.

Я забыла, что нужно быть тихой. Забыла, что через несколько тонких стенок спит его мать. Забыла своё имя, свой возраст, все свои «правильно» и «неправильно». Осталась только я и его язык между моих ног. И его пальцы, которые сжимали мои бёдра очень сильно, как я того и хотела.

Я кончила от его языка.

Это было не как первый раз — не удар током. Это была волна. Долгая, тягучая, которая поднималась откуда-то из пяток, шла через живот, через грудь, через горло — и выходила единственным звуком. Не криком. А скорее, плачем.

Платон не отстранился. Он продолжал лизать — мягко, успокаивающе, пока последние спазмы не затихли.

Потом поднял голову. Его подбородок забавно блестел.

— Так хорошо? — спросил он.

Я не могла сейчас говорить. Только довольно кивнула.

Он улыбнулся. Той улыбкой — открытой, опасной, мальчишеской и мужской одновременно.

— А теперь моя очередь учить тебя, — сказал он. — Вставай на четвереньки.

И это была не просьба.

Я должна была возмутиться. Должна была напомнить, кто здесь старше, кто опытнее, кто учитель, а кто ученик.

Но я покорно встала на четвереньки.

Платон пристоился сзади. Я не видела его — только чувствовала. Его колени между моими ногами. Ладони на моих ягодицах — сжали, раздвинули. Его дыхание — там, между, где я всё ещё была влажной и открытой.

— Ты такая мокрая, — сказал он. — Это из-за меня?

— Из-за тебя.

— Я очень хочу посмотреть.

Он раздвинул меня пальцами — большими, грубоватыми, нежными одновременно. Я чувствовала себя выставленной напоказ. И это заводило.

— Входи, — прошептала я. — Пожалуйста.

Он вошёл. Не медленно, как в первый раз. Быстро. Резко. До конца — так, что я ахнула и упала лицом в подушку.

— Так можно? — спросил он.

— Да, — прохрипела я в ткань. — Да, Платон, так можно.

Он двигался. Сначала неуклюже — поза была новой для него, он не знал, как синхронизировать бёдра и руки. Я направила — сказала «чуть выше», «расслабь плечи», «не выходи до конца». Он слушался. Запоминал.

А потом перестал слушаться.

Нашёл ритм. Свой. Не тот, который я показывала. А тот, который рождался внутри него — животный, грубый. Он взял меня за бёдра — жёстко, так, что я не могла двинуться. И начал вколачиваться в меня. Глубоко. Раз за разом. Влажные шлепки смешивались с моими стонами — я перестала их сдерживать.

— Тише, — прошептал он.

— Я не могу.

Он зажал мне рот ладонью. И продолжал. Входить. Выходить. Входить. Его член был твёрдым, горячим, и в этой позе он чувствовался иначе — глубже, острее. Я кончила в третий раз за ночь — молча, только зажмурившись и с силой вцепившись в простыню.

Он кончил через минуту. Упал на меня сверху, тяжело, как и в первый раз.

— Теперь ты моя, — прошептал он мне в затылок.

Я не ответила. Потому что, чёрт возьми, боялась, что это правда.

Он ушёл под утро. Когда небо за окном начало сереть, а петухи в соседней деревне — орать как резаные. Поцеловал меня в плечо — коротко, почти по-хозяйски — и бесшумно выскользнул за дверь.

Я лежала одна. Уставшая и счастливая. Бесстыдно влажная. И напуганная до чёртиков.

В комнате пахло сексом. На простынях — пятна. На моих бёдрах — синяки от его пальцев. А между ног — саднило так, что пришлось идти в душ на подгибающихся ногах.

Стоя под водой, я смотрела на себя в зеркало над раковиной. На эту женщину — тридцати восьми лет, разведённую, осторожную, которая клялась, что больше никогда не полезет в опасные отношения, которые её сломают.

— Ты вляпалась, Марина, по самые уши, — сказала я своему отражению.

Отражение удовлетворенно улыбалось.

Я не спала ни минуты.

После ледяного душа, который должен был привести меня в чувство — я перестелила постель. Спрятала простыни с пятнами в самый низ корзины для белья. Проветрила комнату так, что запах моря перебил всё остальное — запах секса, запах молодого мужчины.

В шесть утра я сидела на балкончике, закутавшись в кардиган, и смотрела, как розовеет небо над морем.

Моё тело болело. Но мне было приятно. Ноющие мышцы внутри бёдер, саднящая нежность между ног, синяки на талии — там, где он держал меня, когда входил сзади. Каждое движение напоминало о нём.

О Платоне.

Я не называла его так про себя. Я говорила «он». Потому что имя делало его слишком реальным. Слишком близким.

В зеркале ванной я разглядывала себя долго, безжалостно, при дневном свете. Синяки на шее — он целовал меня там, когда входил в первый раз. Следы пальцев на бёдрах — держал слишком сильно, но я не жаловалась. И глаза. Под ними — тени. Не скрыть тоналкой полностью. Я выглядела как женщина, которую хорошо... трахали, нет, не так. Как женщину, которую брали. Грубо. Страстно. С молодой жадностью.

Я улыбнулась своему отражению. Тридцать восемь — а веду себя как девчонка, которая украла конфету у родителей.

В восемь утра я спустилась вниз.

И сразу поняла, что сегодня всё будет иначе.

Лариса уже хлопотала на кухне — гремела сковородками, что-то напевала. Яннис сидел на террасе с чашкой кофе — спокойный и безмятежный, как всегда. А Платон...

Платон сидел за столом, уронив голову на сложенные руки. Полулежал, полуспал. Волосы торчали в разные стороны, на щеке — полоска от подушки. Футболка мятая — кажется, та же, что и вчера.

— Доброе утро, соня, — Лариса подошла к нему, чмокнула в макушку. — Ты почему такой уставший?

Я замерла у входа на кухню. Поставила ногу на пороге и не могла сделать следующий шаг.

Платон поднял голову. Посмотрел на мать. Потом — через её плечо — на меня.

— Плохо спал, — сказал он. Голос — хриплый, утренний, с той самой низкой нотой, которая всю ночь шептала мне в затылок. — Не спал, если честно. Жарко было.

Он смотрел на меня, когда говорил это.

Прямо в глаза. С лёгкой, едва заметной улыбкой. Улыбкой заговорщика. Той, которая говорит: «Это ты виновата. И ты это знаешь. И тебе это нравится».

Я залилась краской.

Не смущённо — нет. Я покраснела так, как краснеют, когда воспоминания накрывают внезапно, без защиты. Тело вспомнило раньше, чем мозг. То, как он целовал меня там, внизу. Как его язык входил в меня. Как он сказал «ты теперь моя». Как я стояла на четвереньках, а он брал меня сзади, зажимая мне рот ладонью.

Лариса обернулась на скрип двери.

— Марина! А я тебя не слышала. Садись, кофе сейчас будет.

Она ничего не заметила. Конечно, не заметила. Она смотрела на меня как всегда — с теплом, с заботой, как на подругу. Не как на женщину, которую её сын трахал несколько часов назад.

— Доброе утро, — выдавила я. Голос не дрожал — и слава богам, которым я никогда не молилась.

Я села за стол. Далеко от Платона — на противоположный конец. Достала телефон, сделала вид, что проверяю сообщения. На самом деле просто смотрела в экран, не видя ни буквы.

Платон не спускал с меня глаз.

Я чувствовала его взгляд кожей — там, где вырез топа открывал шею. Там, где шорты оголяли бёдра. Он смотрел не раздевая — он смотрел вспоминая прошлую ночь. И от этого становилось жарко. Невозможно.

Лариса поставила передо мной тарелку с йогуртом и мёдом.

— Марин, ты какая-то румяная сегодня, — заметила она. — Хорошо отдохнула?

Я сделала глоток кофе, чтобы выиграть время.

— Нормально. Жара, наверное.

— Ага, жара, — Лариса хмыкнула, но ничего не добавила.

Платон взял кусок хлеба, намазал маслом, откусил. Жевал медленно. Смотрел на меня поверх бутерброда. Он не скрывался. Не прятал взгляд.

Под столом его нога нашла мою — как утром. Но теперь не поглаживала. Надавила. Требовательно.

Я дёрнулась — и задела ножку стола. Ложка звякнула о тарелку.

— Ты чего? — Лариса подняла бровь.

— Нога затекла, — соврала я. — Неудачно сижу.

Платон опустил глаза в тарелку. Но его губы дёрнулись в улыбке.

Он наслаждался.

Я должна была злиться. Должна была поставить его на место. Напомнить, что игра опасна. Что его мать может заметить.

Вместо этого я сама — под столом, на ощупь — нашла его ногу и медленно погладила её в ответ.

Он перестал жевать. Посмотрел на меня. В его глазах появилось удивление. Потом восхищение. И в конце настоящий сексуальный голод.

Лариса села напротив, налила себе кофе, тоже начала делать бутерброд.

— Платон, ты бы хоть причесался, — сказала она. — Сидишь как побитый. Всю ночь в телефоне, да?

— Мам.

— Что «мам»? Я знаю ваши игры. — Она вздохнула. — В твоём возрасте не до сна, да?

— В моём возрасте, — медленно сказал Платон, не отрывая взгляда от меня, — иногда бывают причины не спать.

Он выделил слово «причины». Чуть заметно. Для меня.

Я подавилась кофе.

— Ты в порядке? — Лариса протянула мне салфетку.

— Всё хорошо, — прохрипела я. — Попало не в то горло.

Я вытерла губы, сложила салфетку, положила на стол. Руки дрожали. Я спрятала их под стол — сцепила пальцы в замок.

Яннис вошёл с террасы, поцеловал жену в макушку, мне по-дружески подмигнул.

— Я в магазин поеду, — сказал он. — Лариса, ты со мной?

— Да, — она поднялась. — Нужно купить сыр, оливки, вино. Марин, ты с нами?

— Нет, — ответила я слишком быстро. — Я отдохну. Не очень люблю магазинную суету.

— Хорошо. — Лариса взяла сумку. — Платон, присмотри за тётей Мариной. Не давай ей скучать.

Она сказала это без задней мысли. Просто — «присмотри». Потому что Платон — молодёжь, а Марина — гостья, которая может захотеть мороженого или кофе.

Платон кивнул. Серьёзно. Он жаждал за мной «присмотреть».

— Конечно, без проблем.

Лара вскоре ушла. Яннис следом за ней. Калитка хлопнула. Машина завелась, выехала с гравия на асфальт.

И звуки стихли.

Мы остались на кухне одни.

Я сидела, не двигаясь. Смотрела на свою чашку, на остатки кофе на донышке. Слышала, как бьётся сердце — гулко, в висках.

— Ты краснеешь так мило, — сказал Платон. — Я не знал, что взрослые женщины умеют краснеть.

— Мы всё умеем, — ответила я, не поднимая головы. — Когда спим с сыновьями подруг.

— Со мной. А не с сыновьями подруг.

Он встал. Обогнул стол. Остановился за моей спиной.

Я чувствовала его — тепло, запах. Свежее мыло, смешанное с тем, его собственным — кедровым, мужским.

— Твои родители уехали, — сказала я.

— Да.

— Но вернутся.

— Через два часа. Минимум.

Его пальцы легли на мои плечи. Сжали — не сильно. Разминали напряжённые мышцы.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Я всегда дрожу, когда ты рядом.

Его руки спустились ниже — по плечам, по предплечьям, до запястий. Взяли меня за кисти. Развернули стул — так, чтобы я сидела лицом к нему.

Он стоял между моих коленей.

— Сейчас, — сказал он, глядя сверху вниз, — я хочу тебя поцеловать. По-настоящему. Просто потому, что я не целовал тебя целых три часа.

— Три часа? — я усмехнулась, несмотря на лёгкое волнение. — Ты считаешь?

— Каждую минуту.

Он наклонился. Я закрыла глаза.

Поцелуй был долгим. Медленным. Без языка — только губы, только вкус, только тепло. Как будто мы никуда не спешили.

Я посмотрела на него. На этого мальчика — который уже не был мальчиком. На его расширенные зрачки, на скулы, на губы, припухшие после поцелуя.

— У нас два часа, — напомнил он. — Что будем делать?

— Что будем делать? — повторил он, и в его голосе не было вопроса.

Я смотрела на него снизу вверх — сидя на стуле, зажатая между его бёдер. Мои колени касались его ног. Мои руки лежали у него на поясе — сами, без команды.

— Ты хочешь предложить что-то конкретное? — Спросила бесстыдно я.

— Хочу. — Он взял меня за подбородок, поднял лицо выше. — Я хочу тебя здесь. Сейчас. На этой кухне, где моя мать готовит завтрак каждое утро.

Сердце ударило меня в грудь так, что я услышала звон в ушах.

— Ты с ума сошёл.

— Возможно. — Он улыбнулся. — Но ты всё равно меня хочешь.

Он был прав. Я хотела. Хотела до дрожи в коленях, до пульсации между ног, до того, что уже промокла — просто от его голоса, от его запаха, от того, как он смотрел на меня при дневном свете.

Я не хочу больше прятаться, шептать и бояться.

— Иди к столу, Платон. Обопрись на него руками. И смотри на меня.

Он послушался. Отступил на шаг, развернулся, упёрся ладонями в деревянную столешницу. Спиной ко мне. Я видела, как напряжены его лопатки под тонкой тканью футболки.

Я встала. Подошла сзади. Задрала его футболку — выше, до лопаток. Провела ногтями по позвоночнику — от шеи до пояса. Он выдохнул — громко, с хрипом.

— Сегодня, — сказала я, прижимаясь грудью к его спине, шепча в позвонки, — я не буду тебя учить. Ты сам. Делай что хочешь.

Он развернулся так быстро, что я не успела моргнуть.

Схватил меня за талию — двумя руками, жёстко, по-хозяйски — и поставил на край стола. Посуда звякнула. Чашка упала, разбилась — но ни ему, ни мне не было до этого дела.

— Ты сказала — что хочу, — прорычал он. — Я хочу видеть твоё лицо. Когда вхожу.

Он задрал моё платье — выше бёдер, до талии. Я не стала надевать трусы после душа. Только платье. Лёгкое, льняное, белое.

Он это заметил.

— Ты без белья, — сказал он. Сглотнул.

— Я хотела, чтобы тебе было легче.

— Ты… — он не договорил. Наклонился и поцеловал меня — грубо, с языком, впиваясь.

Его руки исследовали моё тело — по голым бёдрам, по животу, по груди. Он мял меня так, будто хотел оставить свою подпись. И Боже, как я хотела этого!

— Повернись, — сказал он, отрываясь от губ. — Я хочу сначала сзади.

Я не спорила. Развернулась, опёрлась локтями на стол. Платье осталось задранным на пояснице — я чувствовала прохладный утренний воздух на голой коже. И его взгляд. Такой же горячий, как и его прикосновение.

— Какая ты красивая, — сказал он.

Я услышала, как он стянул штаны. Как достал член — уже, готовый.

— Смотри, Платон, — прошептала я, оглядываясь через плечо. — Смотри, как я тебя принимаю.

Он вошёл.

Не медленно. Не осторожно. Он вошёл так, будто всю жизнь только этим и занимался. Резко. До конца. Я вскрикнула — громко.

В доме никого не было.

— Да, — выдохнула я. — Ещё. Сильнее.

Он взялся за мои бёдра — там, где уже синели следы его пальцев — и начал двигаться. Быстро. Жёстко. Каждый толчок отзывался во мне — в животе, в горле, в крике, который я больше не сдерживала.

Стол двигался по полу. Чашки дребезжали. Мы оба слышали звук, но не останавливались.

— Тише, — выдохнул он, хотя сам дышал как загнанная лошадь.

— Не могу, — простонала я. — Ты меня так...

Он зажал мне рот ладонью — как тогда, ночью. И ускорился. Его член входил и выходил, мокрый, блестящий на свету. Я смотрела на него через плечо — на его лицо, сосредоточенное, почти злое. На пот, выступивший на лбу. На то, как он кусал губу, сдерживаясь.

— Хватит, — сказал он вдруг. Остановился. Вышел.

Я застонала от неожиданной пустоты.

— Повернись, — приказал он. — Я сказал — хочу видеть твоё лицо.

Я повернулась. Села на край стола — мокрая, с задранным платьем и раздвинутыми бёдрами. Он встал между ними.

— Смотри на меня, — сказал он. — Когда я буду входить. Не закрывай глаза.

Я смотрела. Он вошёл — медленно на этот раз, дюйм за дюймом. Я видела его лицо: расширенные зрачки, приоткрытый рот, капельку пота, скатившуюся по виску.

Моё тело приняло его — как будто всегда этого хотело.

Он двигался. Я кричала — не стесняясь, не зажимая рот. Никто не мог нас услышать.

— Громче, — попросил он.

— Ты с ума сошёл.

— Я хочу запомнить этот звук. На всю свою жизнь.

Я закричала. По-настоящему — как никогда с мужчиной. Потому что с ним можно было всё.

Мы кончили вместе. Я — сжимая его внутри себя, выгибаясь на столе, роняя ещё одну чашку локтем. Он — с рыком, низким, гортанным, уткнувшись лицом в мои волосы.

Несколько секунд мы просто дышали. Тяжело. Вместе.

Потом он поднял голову. Улыбнулся — мальчишеской, счастливой и удовлетворённой улыбкой.

— Сегодня ночью, — сказал он, проводя пальцами по моей щеке, — я жду тебя на пляже. В час.

— Ты назначаешь мне свидание? — усмехнулась я.

— Свидание. — Он поцеловал меня в уголок губ. — Представь: тёплое море, яркие звёзды, мягкий песок. Ты и я голышом.

Я провела рукой по его затылку — по влажным волосам.

— Я обязательно приду.

— Знаю.

Он отстранился. Натянул штаны. Посмотрел на разбитые чашки, на сдвинутый стол, на моё раскрасневшееся лицо.

— Я сам всё уберу, — сказал он. — Иди в душ. Скоро вернутся родители.

Я сползла со стола. Ноги дрожали. Между ног горело.

— Платон, ты стал очень требовательным.

Он пожал сильными плечами.

— Хороший учитель — хороший ученик.

Я пошла к себе в комнату и улыбалась, как та самая молодая девчонка, которая ждала встречи с любимым парнем.

Лариса с Яннисом легли спать около двенадцати — я слышала, из коридора, как скрипнула кровать в их спальне, как они переговаривались о чём-то, как потом наступила тишина.

Я вернулась в свою комнату. Я ждала.

Лежала в темноте, в той же сорочке, что и в прошлую ночь — но без халата. Босиком. Волосы распущены. В сумочке — полотенце, бутылка воды.

В 00:55 я бесшумно открыла дверь. Прошла по коридору — мимо их спальни, мимо его комнаты (пустой, он уже ушёл на пляж), к лестнице ведущей к морю и к моему молодому любовнику.

Тридцать ступеней. Луна освещала каждую. В этот раз я не подвернула ногу.

Песок был прохладным под босыми ногами. Влажным — море стояло высоко, почти у самой кромки скал. Ветер нёс соль и запах водорослей.

Я увидела его сразу.

Платон стоял в воде. Лунный свет скользил по его плечам, по мокрым волосам, по мышцам спины — он стоял ко мне, смотрел в море.

Я остановилась на границе песка и воды. Положила полотенце на камень. Сняла сорочку — через голову, медленно, зная, что он обернётся.

И он обернулся.

— Иди ко мне, — сказал он. Негромко. Море заглушало голос, но я слышала каждое слово.

Я вошла в воду.

Она была тёплой — август, юг, море накопило тепло за день. Но от этого тепла у меня всё равно побежали мурашки, те, что бывают, когда знаешь: сейчас произойдёт волшебство, которое ты потом будешь вспоминать годами.

Я подошла к нему. Встала напротив — грудь к груди. Вода доходила мне до талии, ему — до бёдер.

— Ты очаровательная, — сказал он. — При луне. При свете дня. Я повторю это ещё тысячу раз.

Он обхватил моё лицо ладонями — мокрыми, солёными — и поцеловал. Долго. Глубоко. Я чувствовала воду, его язык, свои пальцы, скользящие по его плечам вниз, к груди, к животу, ниже.

Он был твёрдым уже. Я сжала его под водой.

— Нетерпеливый, — прошептала я.

— Я ждал весь день. До этой минуты.

Он приподнял меня за бёдра — сильные руки, вода помогает — и я обхватила его ногами за талию. Прижалась вся. Его член упирался мне в живот.

— Сейчас, — сказал он. — Я хочу тебя в воде. Прямо сейчас.

Я опустила руку, направила его. Он вошёл — легко, потому что я была мокрой везде, не только от моря.

В воде всё было иначе. Невесомо. Каждое движение отдавалось эхом — мягкие всплески, наши общие стоны, которые некуда было прятать. Море нас держало. Качало. Помогало.

— Стони, — сказал он. — Здесь никто не услышит.

Я не заставляла себя просить. Застонала — в небо, в звёзды, в его рот, которым он заглушал мои звуки.

Вода вокруг нас ходила ходуном. Я чувствовала, как он входит и выходит — и как волны делают это одновременно, облизывая наши тела. Соль на губах. Луна в его глазах.

Я кончила первой. Сжалась вокруг него, вцепилась в плечи, выгнулась так, что чуть не ушла под воду. Он удержал меня своими сильными руками.

— Ещё, — попросила я. Я на секунду почувствовала себя нимфоманкой, какая беспечность и страсть.

Он вышел из воды, держа меня на руках — я так и висела на нём, ногами за талию. Он нёс меня к берегу, и я чувствовала, как его член пульсирует внутри на каждом шагу.

Он опустил меня на песок.

Не на полотенце. Просто на песок — влажный, прохладный, зернистый. Лёг на меня сверху, раздвинул коленом бёдра. Вошёл снова.

— Теперь не сдерживайся, — сказал он. — Кричи. Молись. Зови наших греческих богов. Я хочу всё слышать.

Я кричала.

Я молилась — не богам, я молилась ему. Его силе, его молодости и страстной неутомимости.

Я звала его имя — громко, в голос, не стесняясь, что соседи, что рыбаки в море, что весь мир услышит, как девятнадцатилетний парень трахает тридцативосьмилетнюю женщину на греческом пляже.

Песок прилипал к моей спине, к ягодицам, к ногам. Я чувствовала каждую песчинку. Каждый камешек. Каждый толчок его бёдер.

Он кончил с громким стоном — животным, низким. Упал на меня, тяжело дыша. Я обняла его мокрыми, солёными, дрожащими руками.

— Всё море слышало, как мы любим друг друга, — он поцеловал меня в шею. — И звёзды. И луна.

Мы лежали на песке. Голые. Мокрые. Липкие от пота. И я чувствовала, как предательские слёзы брызнули из моих глаз, от его слов.

Он поднял голову. В лунном свете его глаза блестели — как тогда, в первый раз. Но взгляд был другим. Твёрдым. Взрослым.

— Уроки закончились, Марина. — Он провёл пальцем по моей ключице, собирая капельки воды. А потом, стёр мою слезу и слизнул её с пальца. — Теперь моя очередь учить тебя.

Я не ответила. Просто закрыла глаза.

Волны ласкали наши ноги. Луна плыла по небу. А я лежала в объятиях мальчика, который за три дня стал мужчиной — моим мужчиной. И думала, только об одном.

Что через неделю я уеду.

Мы не могли заснуть до рассвета.

Лежали на полотенце — я всё-таки расстелила его, потому что песок начал впиваться в спину. Он обнимал меня со спины, его дыхание грело затылок. Иногда он целовал меня в плечо — коротко, почти рассеянно. Как будто проверял, что я всё ещё здесь.

— Ты хочешь кофе? — спросил он, когда небо начало сереть.

— Хочу. Но боюсь, что твоя мама увидит нас вместе на рассвете. И будет задавать вопросы.

— А ты придумай что-нибудь. Я знаю, ты чертовски умная.

— Например?

— Скажи, что захотела встретить рассвет.

Я усмехнулась. Повернулась к нему лицом — придвинулась ближе, уткнулась носом в его шею.

— Ты становишься хитрым.

— Ты меня всему научила.

Мы вернулись в дом по очереди. Сначала я — тихо, как мышь, по лестнице, в свою комнату, в душ. Потом он — через десять минут, когда я уже включила воду и не услышала его возвращения.

Лариса проснулась в девять, чуть позднее чем обычно. Но утро началось как всегда — с кофе, с вопросами «как спалось», с планами на день.

— Сегодня поедем в Нафплио, — объявила она за завтраком. — Там крепость, старый город, очень вкусные морепродукты. Ты же не была там, Марин?

— Не была.

— Вот и отлично. Яннис повезёт нас. Платон, ты с нами?

Он сидел напротив меня — свежий, чистый, с мокрыми волосами. На нём была голубая рубашка — я такую раньше не видела. Он надел её для меня. Я это знала.

— Конечно, — сказал он. — Я покажу тёте Марине крепость.

«Тёте Марине».

Слово, которое раньше казалось ледяным компрессом, теперь звучало как «кодовый пароль». Как «никто ничего не знает. Играем дальше».

Я улыбнулась — вежливо, нейтрально.

— Было бы замечательно.

Под столом его нога снова нашла мою. Я погладила его в ответ — коротко, едва заметно.

В Нафплио он держался на расстоянии.

Помог мне выйти из машины — взял за локоть, вежливо, как джентльмен. Рассказывал про венецианскую архитектуру — смотрел на крепость, а не на меня. Лариса шла впереди с Яннисом, держалась за его руку, щебетала.

Мы нарочно отстали.

— Ты хорошо играешь, — сказала я тихо, когда между нами и родителями было уже метров двадцать.

— Я не играю. — Он взял меня за руку — на секунду, под прикрытием старой оливковой рощи. — Я просто жду нашей ночи.

— Платон, мы не можем каждую ночь.

— Почему не можем?

Кажется он искренне удивился.

— Потому что... — я запнулась. Потому что не могла придумать ни одной причины, которая остановила бы его.

— Потому что ты уедешь через пять дней? — закончил он за меня. — Значит, я хочу тебя каждую ночь. Пока ты здесь.

Он отпустил мою руку. Улыбнулся — той улыбкой, от которой у меня задрожали коленки. И пошёл вперёд, догоняя родителей.

Я осталась стоять под оливой. Сердце колотилось. Низ живота ныл.

«Пять ночей.» Как ужасно мало.

Мы гуляли по набережной. Ели морепродукты в таверне, где пахло чесноком и тимьяном. Лариса пила вино, Яннис рассказывал анекдоты на русском. Платон сидел рядом со мной — локти почти касались моих рук.

— Вам идёт этот цвет, — сказал он, глядя на моё платье. Белое. Льняное. С открытой спиной.

— Спасибо.

И прошептал мне на ухо, пока родители отвлеклись на официанта:

— Я хочу поцеловать тебя там, где заканчивается вырез.

Я чуть не поперхнулась оливкой.

— Платон. — Шикнула я.

— Что «Платон»? Ты смущаешься. Мне это нравится.

Он отодвинулся. Так естественно. Взял вилку, продолжил есть.

Как ни в чём не бывало.

Лариса и Янис ничего не заметили.

Я захотела домой. В ту секунду, прямо там, за столом, под солнцем. Захотела, чтобы он снял с меня это белое платье. Прямо сейчас. На глазах у рыбаков и чаек.

Но я сидела. Улыбалась. Кивала и пыталась понять о чём идёт разговор.

«Взрослая женщина. Контролирую ситуацию. Да, конечно.»

Вечером, когда мы вернулись, я сказала, что устала и пойду спать рано. Лариса не возражала. Платон кивнул — едва заметно.

Я ждала его в своей комнате. Без света. Без белья. С открытым окном, в которое влетал запах моря.

В этот раз он не постучал. Он знал что я не закрыла дверь на замок. Что я жду его.

Тень скользнула в дверь — бесшумно, как призрак. Я почувствовала его, даже не услышав.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Как я могу, без тебя.

Он подошёл к кровати. Снял футболку одним движением — я услышала, как ткань упала на пол. Штаны следом. Лёг рядом — пружины кровати скрипнули, но тихо, почти не слышно.

— Сегодня я не буду тебя ни о чём спрашивать, — сказал он, поворачивая меня к себе. — Сегодня ты будешь делать, что я скажу.

— Платон...

— Я сказал, что уроки закончились. Запомни это.

Я замолчала. Потому что он был прав.

Он поцеловал меня — требовательно, жёстко. Его рука легла мне на горло — не душила, держала. Чувствовала мой пульс.

— Раздвинь ноги, — сказал он.

Я раздвинула.

Он вошёл. Без предисловий. Без «можно». Просто взял меня.

Я застонала — и не закрыла рот ладонью.

А Боги Греции? Пусть смотрят и слышат меня.

Я больше не хотела прятаться.

Четвёртая ночь стала последней, когда я могла притворяться, что это просто секс.

Я поняла это утром. Когда проснулась в его руках — он забыл уйти до рассвета. Мы проспали вместе целых два часа. Я открыла глаза — и увидела его лицо. Беззащитное. Спокойное. Такое родное.

— Ты любуешься мной? — спросил он, не открывая глаз.

— Нет.

— Врушка.

Он улыбнулся совсем по-юному, притянул меня ближе, поцеловал в макушку.

— Иди, — сказала я. — Скоро проснутся родители.

— Знаю.

Но он не двинулся. Только крепче сжал меня в своих больших руках.

— Платон.

— Ещё минуту, Марин.

Мы пролежали так три. Потом он всё-таки встал, натянул штаны, поцеловал меня — долго, с языком, так, что у меня потемнело в глазах. И ушёл.

Я слышала, как скрипнула половица в коридоре. Как щёлкнула дверь его комнаты.

«Всё чисто. Никто не узнал.»

А я чувствовала себя одновременно самой несчастной и самой влюблённой в мире женщиной.

За завтраком Лариса смотрела на меня дольше обычного.

— Марин, — сказала она, наливая мне апельчиновый сок, — у тебя под глазами круги. Ты плохо спишь у нас?

— Жара, — ответила я. — И эта акклиматизация. Я кажется стала хуже её переносить.

— Ах, да. — Она кивнула. — В нашем возрасте это бывает.

Я не спросила — «что именно бывает в нашем возрасте?». Но промолчала.

Платон сидел за столом, листал телефон. Спокойный. Расслабленный. Он посмотрел на меня — ровно на секунду — и вернулся к экрану.

«Идеальная маскировка.»

Слишком идеальная.

Лариса смотрела на него. Потом на меня. Потом снова на него.

— Платон, помоги мне отнести посуду в дом, — сказала она.

Он встал. Пошёл за ней.

Я осталась на террасе одна. Сердце стучало так, что хоть пей успокоительное горстями.

«Она ничего не знает. Не может знать».

Когда они вернулись, Лариса была спокойна. Улыбалась. Предложила съездить на другой пляж — подальше от туристов, где чище вода.

Я согласилась. Потому что отказ выглядел бы подозрительно.

Весь день на пляже Платон держал дистанцию. Лежал на полотенце в десяти метрах от нас. Плавал. Читал книгу на английском, в мягкой обложке.

Я не смотрела на него.

«Почти не смотрела».

Как я не могла смотреть на то, что полюбила всем сердцем? Мой взгляд непроизвольно искал его и когда находил я облегчённо вздыхала.

Лариса ушла купаться. Яннис дремал в тени. Я осталась одна на полотенце, в солнцезащитных очках, под которыми можно было скрыть направление взгляда.

Платон не выдержал первым.

Он подошёл неслышно — только тень упала на мои ноги.

— Ты сегодня молчишь, — сказал он тихо.

— Твоя мама смотрит на нас.

— Она далеко в воде.

— Она скоро вернётся.

— Тогда скажи быстро. — Он присел на корточки, делая вид, что ищет что-то в сумке. — Ты меня избегаешь?

— Нет.

— Ты настоящая врушка, Марина.

Я сняла очки. Посмотрела на него в упор — впервые за весь день.

— Мы слишком много времени вместе, Платон. Это становится опасным.

— Для кого?

— Для меня. — Я сделала паузу. — Я начинаю привыкать.

Он смотрел на меня. В его глазах — что-то новое. Не голод. Не страсть.

«Нежность.»

— Хорошо, — сказал он. — Привыкай.

— Платон...

— Марина, — перебил он, — ты уезжаешь через несколько дней. Я не буду играть в осторожность. Я хочу тебя. Всё оставшееся время. Каждую минуту, пока ты здесь.

Он встал. Отошёл к своему полотенцу.

Я смотрела ему вслед. В голове было пусто. В груди — тесно.

Мне так отчаянно хотелось заплакать.

«Осталось всего четыре ночи».

Лариса вышла из воды. Яннис проснулся и потянулся.

Никто ничего не заметил.

Вечером, после ужина, я сказала, что хочу почитать на террасе. Лариса ушла в душ. Яннис смотрел телевизор в гостиной.

Платон вышел через десять минут.

— Они спят? — спросил я шёпотом.

— Папа храпит. Мама в ванной. У нас полчаса.

Я посмотрела на террасу. Стулья. Стол. Перила, за которыми — море и звёзды.

— Здесь? — спросила я удивлённо.

— Здесь, — он подошёл ко мне, взял за талию, прижал к перилам. — Я хочу, чтобы ты смотрела на море, когда я буду входить в тебя.

— Платон, если они выйдут...

— Не выйдут.

Он задрал моё платье. Я не надела трусы — уже не надевала их с той ночи на пляже. Он это знал.

— Ты хотела привыкнуть? — прошептал он, входя сзади, прижимая меня к холодным каменным перилам. — Привыкай ко мне.

Я смотрела на море. На луну, которая отражалась в воде. На огни яхт где-то далеко-далеко.

«Я уже к тебе привыкла. Я уже без тебя не могу».

И чувствовала его внутри себя. Глубоко. Ритмично. Он двигался медленно — не как в прошлые ночи. Не грубо. Ласково. Так, будто мы были не любовниками, а...

Я не договорила мысль.

Потому что если бы договорила — пришлось бы признать, что я влюбилась в девятнадцатилетнего парня.

А это было страшнее любого разоблачения его родителей.

Он кончил первым. Сжал мои бёдра, прижался грудью к спине, замер. Я чувствовала, как он пульсирует внутри — и смотрела на море.

— Ты дрожишь, Марина, — сказал он.

— От ветра.

— Но ветра нет.

Я не ответила.

Он поцеловал меня в плечо. Отошёл. Поправил штаны.

Я опустила платье. Повернулась к нему.

— Завтра — моя очередь, — сказала я. — Я хочу тебя в твоей комнате.

Он усмехнулся.

— Испугался?

— Нет.

Я провела пальцем по его губам.

— Хочу посмотреть, как ты спишь на своих простынях. Пахнешь ли ты там так же, как в моей постели.

Он взял мою руку, поцеловал кончики пальцев.

— Жду тебя в два, — сказал он. — Дверь будет открыта.

Он ушёл в дом.

Я осталась на террасе, глядя на море.

Ветра действительно не было.

Но дрожь захватила всё моё тело.

Я пришла в два.

Босиком. В тонкой сорочке — той самой, тёмно-бордовой. Без халата. Без белья. Волосы распущены.

Дверь в его комнату была приоткрыта.

Ровно настолько, чтобы я поняла: он ждёт меня. Не спит. И слышит каждый мой шаг.

Я толкнула дверь. Она скрипнула — я замерла. В доме — тишина. Родители спят крепким сном.

— Заходи, — сказал он из темноты. Шёпотом, но так, что я почувствовала вибрацию в груди.

Я вошла.

Комната пахла им. Кедр. Море. Что-то ещё — древесное, глубокое, как лес после дождя. Я вдохнула и поняла: этот запах теперь будет преследовать меня в Москве. В моей постели. В моих снах.

— Ты пришла, — сказал он. Сидел на кровати, босиком, в одних серых штанах. Торс голый. Лунный свет падал на его плечи.

— Ты ждал меня.

— Всегда.

Я подошла к кровати. Не села — встала напротив. Смотрела на него сверху вниз.

— Сегодня я хочу, чтобы ты делал всё, что я скажу, — сказала я.

Он поднял бровь.

— Опять уроки?

— «Повторение — мать учения.»

Он усмехнулся. Но возражать не стал.

— Ложись на спину, — приказала я.

Он лёг. Руки за голову — мышцы напряглись, лунный свет выхватил каждый рельеф.

— Не двигайся, пока я тебе не скажу.

Я наклонилась. Провела губами по его шее — от уха до ключицы. Он вздрогнул, но промолчал.

— Терпи, — шепнула я.

Я целовала его тело. Медленно. Долго. «Как священнодействие.» Ключицы. Грудь. Тёмные соски — взяла в рот, он выгнулся, но руки не убрал. Молодец.

— Ты пахнешь так вкусно, так соблазнительно, — сказала я между поцелуями. — Будто, я знаю тебя много лет.

— Марин...

— Молчи.

Я спустилась ниже. Живот. Дорожка волос от пупка. Резинка штанов. Я потянула её зубами — он сжал челюсть, я услышала, как скрипнули зубы.

Я тихо засмеялась.

— Я хочу тебя, — прошептал он.

— Знаю. Но я ещё не закончила.

Я стянула штаны. Он был готов — твёрдый, горячий, пульсирующий. И до боли в сердце красивый.

Я с огромным наслаждением взяла его в рот.

Он застонал — громко, не сдерживаясь. Я замерла.

— Тише, — сказала я, отрываясь. — Или нас услышат.

— Тогда не делай так, чтобы я стонал.

Я снова взяла его. Глубоко. Медленно. Языком — круговые движения, нажим, ритм. Его руки вцепились в простыню. Он дышал как загнанный зверь.

— Марин, — выдохнул он. — Пожалуйста.

Я улыбнулась как лиса, хитрая и довольная лиса.

— Пожалуйста — что?

— Я хочу быть внутри тебя.

Я выпрямилась. Сняла сорочку через голову. Села на него сверху — раздвинула бёдра, навела его член прямо в себя и медленно опустилась.

До конца. На всю длину.

Он застонал.

— Да, — прошептала я, начиная двигаться. Бёдрами. Круговыми движениями. Вверх-вниз. — Смотри на меня. Не закрывай глаза.

Он смотрел. В лунном свете его зрачки были огромными.

— Ты моя, — сказал он.

— Твоя.

— Скажи что ты не уедешь.

Эта горькая правда повисла в воздухе. Я могла соврать. Могла промолчать. Могла остановиться.

Но я сделала только, то что могла — продолжила двигаться.

— Не сейчас, — сказала я. — Не сейчас, Платон.

Он сел, обхватил меня за талию, прижался грудью. Поцеловал — грубо, вгрызаясь в мои чувствительные губы.

Мы кончили вместе. Одновременно. Я чувствовала, как он наполняет меня — и сжималась вокруг него, выгибаясь, впиваясь ногтями в его спину. Я так отчаянно его любила.

Мы упали на кровать. Мокрые. Обессиленные.

Он крепко обнял меня, уткнулся лицом в мои волосы. Словно боялся, что я исчезну в эту же минуту.

— Останься до утра, — попросил он.

— Не могу.

— Тогда побудь еще пять минут.

— Хорошо. Лишь пять минут.

Мы лежали. Считали минуты, каждый про себя.

Я знала: это заканчивается. Через три дня я сяду в самолёт. И он останется здесь — на этом острове, с этим морем, с недолгими воспоминаниями обо мне. Ведь на моё место когда-нибудь придёт молодая и красивая девушка, которая будет проводить каждую ночь рядом с ним. Он будет её целовать, заниматься с ней любовью, а я останусь, лишь приятным первым сексуальным опытом.

Скоро я вернусь в Москву. В свою пустую квартиру. В постель, где буду только я.

— Платон, — сказала я.

— Мм?

— Не забывай меня, пожалуйста.

Он поднял голову. Посмотрел мне в глаза.

— Это ты меня не забывай. Я то уж точно не смогу.

Он поцеловал меня. Коротко. В лоб. Как ребёнка. И я рада, что он не заметил мои мокрые щеки от слёз.

Я встала. Быстро надела сорочку. Вышла в коридор — босиком, неслышно.

Дверь его комнаты я притворила. Но не закрыла. Я понимала, что он мне соврал. Когда ты так юн, ты быстро забываешь своих первых любовников. У меня уже в этом был кое-какой горький опыт.

На следующий день Лариса смотрела на меня иначе.

Я заметила это сразу, как спустилась к завтраку. Она не улыбнулась, когда я вошла. Продолжала резать помидоры — ровными, слишком ровными кусками.

— Доброе утро, — сказала я.

— Доброе. — Она не подняла головы. — Ты поздно вчера легла?

Я затаила дыхание, как будто меня поймали на краже.

— Я читала. На террасе. Ты же знаешь.

— Знаю. — Она отложила нож. Посмотрела на меня. — Просто ты выглядишь уставшей. Ещё больше, чем вчера.

— Жара.

— Марин. — Она сделала шаг ко мне. — Мы дружим двадцать лет. Ты можешь мне всё рассказать.

«Всё?» Даже то, что я трахаюсь с твоим сыном?

Я посмотрела на подругу. На её лицо — тёплое, открытое и такое доверчивое. И представила, как оно изменится, если она всё узнает.

«Я сплю с твоим сыном, Лара. Каждую ночь. В моей постели. В его комнате. На кухне. На пляже. На террасе, пока ты спокойно спишь с мужем.»

Я улыбнулась.

— Лар, всё хорошо. Правда. Просто я не привыкла к такому солнцу.

Она кивнула. Но в её глазах осталось что-то. Подозрение — тонкое, как паутина.

Платон вошёл на кухню через минуту. Свежий. Со счастливой улыбкой.

— Доброе утро, мама. Доброе утро, тётя Марина.

«Тётя Марина». Снова опостылевшая мне маска.

— Садись, — сказала Лариса. — Я сделала омлет.

Он сел напротив меня. Не посмотрел. Взял вилку, начал есть.

Под столом его нога не искала мою. В первый раз он не стал этого делать.

«Он чувствует то же, что и я. Напряжение и опасность.»

Лариса села во главе стола. Смотрела на нас обоих.

— Платон, — сказала она, — ты вчера тоже поздно лёг?

— Нет, как обычно. — Он поднял глаза. — А что?

— Ничего. Просто спрашиваю.

Она перевела взгляд на меня. Потом снова на него.

— Вы оба какие-то сонные сегодня.

Я взяла чашку с кофе. Руки не дрожали. Я контролировала себя.

Но под столом мои пальцы вцепились в край стула так, что онемела рука.

— Мам, — Платон отодвинул тарелку, — я пойду искупаюсь. Сегодня жарко.

— Иди, — разрешила Лариса.

Он встал. Вышел из кухни. Даже не посмотрел на меня.

Я осталась с подругой наедине.

— Марин, — сказала она тихо и положила свою руку поверх моей. — Ты уверена, что всё хорошо?

— Лар. — Я поставила чашку. — Я в отпуске. Я отдыхаю. Всё отлично.

Она молчала несколько секунд. Потом кивнула.

— Хорошо. Я просто очень переживаю за тебя. Мы с тобой знакомы много лет, и я помню, что уже видела такое состояние у тебя.

— Я знаю. Спасибо моя дорогая.

Я поднялась. Унесла чашку в раковину.

— Я тоже пойду схожу на пляж. Ведь я скоро уезжаю. Нужно насладиться вашим щедрым солнцем.

— Хорошо.

Я вышла. Поднялась к себе в комнату. Закрыла дверь. Прислонилась к косяку спиной и закрыла глаза.

«Она всё знает.» Боже, как же стыдно и противно! Чем же мы выдали свой маленький секрет?

Я простояла так минуту. Потом взяла полотенце, купальник, солнечные очки.

«Маска. Маска. Маска.»

На пляже Платон плавал в море. Я легла на полотенце — подальше, почти у скал. Надела очки. Поглядывала на него через тёмные стёкла.

Он вышел из воды. Стряхнул капли. Посмотрел в мою сторону — и отвернулся.

«Всё правильно. Нельзя привлекать внимание.» Но внутри так всё заныло, потому что я не могу открыто показать свою любовь, и я с трудом отвернулась от сына моей подруги.

Лариса спустилась через полчаса. Легла рядом со мной.

— Посмотри, какая красивая вода сегодня, — сказала она, глядя на море. — Почти бирюзовая.

Она вздохнула морской воздух полной грудью и широко улыбнулась мне. Я чувствовала какой-то подвох. Что же будет дальше?

Мы молчали. Очень долго по нашим меркам.

Потом она сказала:

— Марин, а ты не хочешь остаться подольше? На неделю? На две? Я сама позвоню твоему начальнику, скажу, что ты заболела, скажем, что ты в больнице, для правдоподобности.

— Не могу, Лар. У меня работа.

— Работа подождёт.

— Но не в моём случае.

Она вздохнула. Я чувствовала её взгляд на своём профиле.

— Ты изменилась, — сказала она. — За эти дни.

Я непроизвольно задержала дыхание.

Лариса всегда была чересчур прямолинейна, и сейчас она скажет мне, что всё знает.

— В каком смысле?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Ты выглядишь... живее, что ли. Раньше ты была как стекло. Прозрачное, красивое, но холодное. А теперь...

— Что теперь?

— Теперь ты тёплая. Как будто кто-то тебя разморозил. Быть может наше греческое море, растопило лёд после твоего развода.

Я не ответила. Потому что не могла произнести ни слова. Мне сейчас захотелось самой кинуться к подруге на шею и всё ей рассказать.

Платон вышел из воды снова. Прошёл мимо нас — в двух метрах.

— Искупался? — спросила Лариса, поднимая на него лицо и прикрывая глаза ладонью от яркого солнца.

— Да. Вода — сказка.

Сел на своё полотенце. Достал книгу.

И опять не посмотрел на меня. Мне хотелось рыдать. Отчаянно в голос, посреди всей этой греческой красоты.

Лариса смотрела на нас обоих.

Я надела очки — чтобы она не видела моих влажных глаз.

«И молилась всем греческим богам, чтобы они сохранили её слепой».

Ещё хотя бы на три дня.

Два дня я почти не видела Платона.

Он исчез.

Не буквально — он был в доме. Я слышала его голос за завтраком. Видела край его футболки, когда он проходил мимо двери. Чувствовала запах его геля для душа в ванной — кедр, соль, море.

Но мы не оставались наедине. Ни минуты. Ни секунды.

Лариса придумывала занятия с утра до ночи. Будто чувствовала — оставь нас на час, и что-то случится. Что-то, что нельзя будет больше скрыть.

Я ненавидела её за это. И тут же ненавидела себя за такие ужасные мысли.

Она не виновата. Она просто хочет провести время с подругой. Это я главная злодейка в этой истории.

Мы ездили в соседнюю деревню — смотреть, как делают оливковое масло. Старик в замызганном фартуке крутил рычаги, объяснял что-то на греческом. Лариса переводила. Я кивала и одновременно не слышала ни слова.

Платона не было. Он остался дома — «мне нужно позаниматься, экзамены через месяц».

Я не поверила. Ни одному слову.

Он просто не хотел видеть меня. Или Лариса попросила его остаться.

«Или… или я сошла с ума и придумываю заговоры там, где их нет.»

После обеда мы поехали на виноградник. Яннис показывал мне лозу, рассказывал про сорта, давил виноград руками, чтобы я попробовала сок. Я пила из его ладони — сладкое, тёплое, пахнущее солнцем.

И всё равно думала о Платоне.

Где он? Чем сейчас занят? Смотрит на море? Лежит на своей кровати вспоминая обо мне?

Я отогнала последнюю мысль. Она была неправильной. И слишком горячей.

Вечером я ушла спать рано. Легла в темноте, не раздеваясь. Ждала его.

Шагов в коридоре не было.

В час ночи я устала ждать. Лежала с открытыми глазами — так бывает, когда тело выключается, а мозг продолжает бежать по кругу.

«Его образ. Его руки. Его запах.»

И незаметно заснула.

Проснулась я в пять утра. Всё так же одна. С сухими губами и болью в груди — физической, острой, как будто кто-то вогнал туда нож и провернул несколько раз.

И беспокойно заснула опять.

Как же я вымоталась за этот дурацкий отпуск. Я прилетела отдохнуть от Московской суеты, от одиночества, но Греция подарила мне терзания намного серьёзнее.

Утром я проснулась с решением.

— Ларис, — сказала я за завтраком, — давай съездим в Нафплио. Я хочу купить вам подарки. Очень хочется оставить для вас, что-то на память о себе.

Она обрадовалась. Схватила Янниса, сумки, ключи от машины. Платон сидел за столом, пил кофе, листал телефон.

— Ты с нами? — спросила я. Впервые за два дня посмотрела на него прямо.

Он поднял глаза.

«Наши глаза встретились. Меня ударило током. И я заметила, что его тоже.»

— Нет, — сказал он коротко и сухо. — Мне нужно позаниматься.

Я взяла чашку, допила кофе. Рука не дрожала. Я оказывается очень сильная женщина. Я всё это переживу.

Но под столом мои пальцы по-прежнему терзали несчастную скатерть.

Мы сели в машину. Лариса на переднее сиденье, я — сзади. Как их ребёнок. Как гостья. Как чужая, которую везут на экскурсию, потому что некуда деть.

Я смотрела в окно. Море убегало назад.

«Мы отдалялись. Друг от друга. И это было невыносимо.»

В городе я была никакой.

Лариса выбирала ткани — синюю, цвета индиго, и белую, как пена. Спрашивала моё мнение. Я говорила «красиво». Она просила быть конкретнее. Я пожимала плечами.

— Ты опять такая рассеянная, — заметила она.

— Устала. Дорога меня вымотала.

— Мы ехали всего сорок минут.

— Вот видишь. Целых сорок минут.

Она не стала спорить. Но я видела её взгляд — изучающий, тревожный. Она знала, что я вру.

Я купила себе два платья — синее и белое. Льняные, лёгкие, с открытыми спинами. Даже не померила. Просто отдала деньги и сунула в пакет.

— Для кого такие красивые? — спросила Лариса, когда выходили из магазина. И аккуратно взяла меня за локоть.

— Для себя.

— В Москве будешь такую красоту носить?

— В Москве тоже бывает лето.

Она хмыкнула.

Потом я увидела изумительный магазин.

Маленький. Старый. С истёртыми каменными ступенями и резной дверью. Антикварная лавка на узкой улочке, где пахло вековой пылью и воском.

— Зайди, — сказала Лариса, — а мы пока с мужем выпьем кофе.

Я вошла одна.

Тишина. Прохлада. Сотни вещей, которые пережили своих хозяев. Книги в кожаных переплётах, подсвечники с паутиной, старые карты в рамках.

— Ищу подарок, — сказала продавцу — старику с седой бородой и руками в чернильных пятнах. — Молодому человеку. Девятнадцать лет.

Он ничего не спросил. Просто повёл меня к полке.

Я перебирала книги. Толстые, тонкие, на греческом, на английском, на французском. Детективы, романы, стихи. И вдруг — одна.

Тёмно-синяя обложка. Потёртое золотое тиснение на корешке. Название — выцветшими буквами.

«Η θάλασσα μέσα μας».

— Что это значит? — спросила я.

— «Море внутри нас», — ответил продавец. — Книга о любви. О расставании. О том, что мы носим любимых в себе, даже когда они далеко.

Я открыла первую страницу. Стихотворение на греческом. Я не поняла ни слова. Но почему-то захотелось заплакала.

— Сколько?

Он назвал цену. Я заплатила, не торгуясь. Положила книгу в отдельный пакет — бережно, как младенца.

Я не забыла купить подарок для Янниса и Ларисы.

Выйдя на улицу, я прижала пакет с книгой к груди.

«Я просто оставлю её на кровати, когда уеду.»

— Что купила? — спросила Лариса, протягивая мне холодный кофе.

— Книгу. И вам подарок, на прощание.

— Всё это звучит несколько грустно.

Она всё знала. Моя любимая и единственная подруга, всё о нас знала. Выражение её лица сказало мне «я не верю тебе», но вслух она произнесла:

— Хорошо, Марин. Поехали домой.

В машине я держала пакет на коленях, обнимала его обеими руками. Яннис включил греческую музыку — под такую мелодию, только плакать и пить вино от тоски.

Я смотрела в окно. Море. Оливки. Белые дома. Как бы мне хотелось остаться здесь навсегда.

«Прощай, Греция. Прощай.»

Мы вернулись. Платона не было.

— Он ушёл на пляж, — сказал Яннис, читая оставленную им записку на столе. — Сказал, хочет почитать.

Я поднялась к себе. Положила книгу в чемодан — на самое дно, под одежду.

Вечером за ужином он был. Сидел далеко, не смотрел на меня, отвечал односложно. Лариса говорила за троих — про Нафплио, про платья, про погоду. Яннис активно участвовал в разговоре. Я улыбалась и под конец ужина, у меня болели скулы на лице.

Я мельком смотрела на его руки. Как он держит стакан. Как крутит кольцо на пальце — серебряное, с камнем. Как проводит большим пальцем по губам.

«Эти руки трогали меня везде.»

Я встала из-за стола первой. Я не могла больше смотреть и не прикасаться к нему. Не могла больше чувствовать себя пустым местом.

— Устала, пойду спать. Спасибо за сегодняшний день, всё было чудесно.

— Добрых снов, дорогая, — сказала Лариса.

Платон ничего не сказал.

Этой ночью, я беспокойно металась по кровати, я слышала все звуки в десяти метрах от себя.

Шаги. Лариса идёт в душ. Яннис храпит. Потом, тишина. Платона совершенно не слышно.

В два часа я ждала его шаги в коридоре. Но их так и не было. Моё тело истосковалось по нему, мне даже внезапно начало казаться, что всего этого не было. Не было бессонных страстных ночей, не было учителя и ученика в этой постели. Это просто моя больная фантазия, ведь у меня уже два года не было мужчины.

В три я перестала ждать.

В половине четвёртого села на кровати. Сердце стучало, до подступающей тошноты к горлу. Пот выступил на спине, но совсем не от жары.

«Он опять не пришёл».

Я не знала — почему. Может, Лариса с ним поговорила. Может, он сам решил — хватит. Может, понял, что это ни к чему. Что я всё равно уеду. Что так легче, нам обоим.

«А может, он просто сейчас спит. Спит, и ему снится молодая красивая девушка, без морщин, без тяжести на груди от развода, без морщин, без целлюлита на бёдрах».

Я закусила губу. Скулы свело от напряжения.

— Прекрати, — сказала я себе вслух. — Прекрати, дура.

Слёзы потекли сами. Нет, это не слёзы это просто горячая влага, которая собиралась в уголках глаз, сползала по вискам в уши, в волосы.

Я легла на подушку. Смотрела в окно.

«Завтра моя последняя ночь здесь. А потом — самолёт. Москва. Пустая постель.»

Он останется здесь. На этом острове. С этим морем. Всё такой же молодой и красивый.

И однажды — не сегодня, не завтра, но однажды — он обязательно забудет моё лицо. Останется только смутное воспоминание о женщине, которая была его первым любовным опытом.

«Я стану историей. Рассказом «а вот у меня был опыт с маминой подругой». Анекдотом за рюмкой метаксы.

Я больше не могла выдержать этих навязчивых мыслей.

Резко встала. Накинула халат — поверх голого тела, не одевая белья. Вышла в коридор босиком. Прошла мимо его комнаты — щель под дверью тёмная. Он спал. Или просто притворялся.

Я не стала стучать. Не стала навязываться.

Спустилась по лестнице на пляж.

Тридцать ступеней. Луна и в этот раз освещала каждую. Я слегка подвернула ногу на предпоследней ступеньку. Чёрт, как же больно!

Песок был прохладным. Влажным — море стояло высоко. Я сняла халат, бросила на камень. Пошла к воде.

Голая. В лунном свете. Совершенно одна.

Вода обожгла щиколотки, колени, бёдра. Я зашла по пояс. Чувствовала соль на коже — там, где недавно были его поцелуи. Чувствовала пустоту внутри — там, где был он.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я вслух. У моря, у луны, но всё-таки я спросила у себя.

Никто не ответил одинокой разведённой женщине.

Я вышла из воды. Плюхнулась на песок — прямо голым задом на холодную землю. Обняла колени. Я безумно замерзла.

Слёзы смешались с солёной водой на лице. Я просидела так минут двадцать — может, час. Пока не почувствовала, что окончательно окоченела от холода.

Потом я встала, накинула халат. Начала ходить.

Туда-обратно. По кромке воды. Волны обнимали мои ступни.

Я не считала шагов. Я просто двигалась. Чтобы не разреветься в голос.

Луна беспечно плыла по небу. Звёзды безразлично горели их было сотни, тысячи.

Я вспомнила, как мы лежали на этом песке. Он говорил: «Кричи, пусть слышат». А я кричала. И мне было всё равно.

Теперь я стояла здесь одна. И молчала.

В пять утра я вернулась в дом. Проскользнула в свою комнату — тихо, как воровка. Сбросила мокрый халат, вытерлась простынёй. Легла на кровать, голая, под открытое окно.

Я смотрела, как светлеет небо. Как розовые полосы режут темноту. Как просыпаются птицы.

Платон не пришёл.

И я поняла: он делает это специально. «Чтобы легче было отпустить меня.»

Но легче не становилось.

По крайней мере лично мне.

В последний вечер, я вышла на пляж попрощаться с морем.

Я не планировала. И не назначала встречу. Просто не могла лежать в комнате, в духоте. Не могла смотреть на чемодан, который стоял открытый посередине комнаты, наполовину пустой, наполовину полный вещами, которые пахли Грецией — солью, солнцем.

Я накинула халат — тот самый, шёлковый, цвета кофе с молоком. Даже не завязала пояс. Просто вышла в коридор босиком, прошла мимо его комнаты — щель под дверью тёмная, ни звука — и спустилась по лестнице.

В последний раз — тридцать ступеней. Луна — почти полная, безжалостная в своей красоте. Ночной ветер — тёплый, пахнущий водорослями и дальним морем.

Я ступила на песок и сразу увидела его.

Он стоял у кромки воды. Босиком. В серых штанах — тех самых, что я так страстно спускала с его бёдер в первую ночь. Руки в карманах. Голый торс — лунный свет подчёркивал каждую мышцу, каждую линию. Он смотрел на море, на горизонт, за которым скрывалась луна.

Он тоже не планировал эту встречу. Я знала. Чувствовала по тому, как он стоял — не ждал, не вслушивался в шаги, не оборачивался на каждый звук. Он просто был здесь. Потому что не мог спать. Потому что дом душил его, так же как и меня. Потому что запах меня остался в его постели — так же, как его запах остался в моей.

Я могла развернуться. Уйти. Сделать вид, что не заметила его силуэт, который знала лучше собственного отражения. Могла сохранить эту последнюю ночь для себя — пустую, холодную, безопасную.

Но ноги не слушались меня.

Песок хрустел под босыми ступнями. Я сделала шаг. Второй. Третий. Он обернулся — не резко, не испуганно. Плавно, будто знал, что я здесь. Будто чувствовал меня своей широкой спиной.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал он. Голос — низкий, такой родной.

— Я не собиралась с тобой встречаться, — ответила я. — Я гуляла. Это вышло случайно.

Он усмехнулся. Один уголок губ дёрнулся вверх. Но глаза не улыбались.

— Врушка.

Привычное «врушка». Без прошлого тепла. Без улыбки. Просто слово, которое повисло между нами, как приговор.

Я остановилась в трёх метрах. Не подходила ближе. Я его боялась. Нет, я боялась себя.

— Тебе не нужно было выходить из дома, — сказала я, глядя куда-то мимо него — на воду, на луну, на что угодно, только не на его лицо. — Твоя мама может проснуться.

— Мама спит. Ей всё равно, где я.

— Не всё равно.

Он замолчал. И не смотрел на меня.

— Ты права, — сказал он наконец. — Не всё равно. Ей не всё равно. И мне не всё равно.

Тишина. Только море плещет.

— Марина. Мы заигрались.

Он произнёс это первый.

«Он».

Девятнадцатилетний мальчишка, который неделю назад не знал, как правильно целоваться. Он сказал то, что я боялась сказать себе все эти дни. Он назвал вещи своими именами.

— Заигрались, — повторила я. Тихий выдох, который стоил мне целого состояния.

— Ты уезжаешь завтра, — сказал он. Голос ровный, спокойный — таким голосом говорят о погоде или о пробках на дорогах. — Я остаюсь. И мы оба будем делать вид, что ничего не было. Или что это было просто…

Он не договорил. Замялся. Сглотнул. Я видела, как дёрнулась его шея.

— Просто секс, — закончила я. Горько.

— Не просто, — поправил он. Быстро, резко, как от удара. — Не просто, Марин. Ты это знаешь. Но, и не будущее. Не то, ради чего стоит рушить наши жизни. Не то, что можно объяснить. Она не поймёт.

«Она» — это Лариса, его мать. Мы оба знали.

Я смотрела на него. В этот момент он казался старше меня. Мудрее. Трезвее. Он смотрел на ситуацию не сердцем, а головой. И это причиняло мне боль. Острую, как порез стеклом. Как осколок в груди, который останется там навсегда.

— Ты вырос, Платон, — сказала я.

— Ты меня всему научила.

— Не только этому.

— Я знаю. — Он помолчал. — Я знаю, что ты чувствуешь. Я знаю, что я чувствую. Но мы оба знаем, чем это кончится, если продолжим.

— Чем же?

Я знала чем, просто хотела услышать это из его уст.

— Ты потеряешь подругу. Я — мать. А мы — друг друга. Не как сейчас — тайно, сладко. А открыто. Со скандалами. Со слезами. У тебя будет выбор — она или я. Ты не захочешь делать этот выбор. И я не заставлю.

Он говорил ровно. Как будто репетировал эту речь весь день. Может, так и было. Может, он не спал прошлую ночь. Может, он тоже ворочался в постели, подбирал слова для последнего разговора.

— Как ты смог так быстро повзрослеть? — спросила я. Я искренне удивилась.

— Ты думаешь, только старые люди умеют думать головой?

— Я не старая.

Он посмотрел на меня. Впервые за этот разговор — прямо. В глаза. Я почувствовала этот взгляд кожей, позвоночником, каждой своей клеткой.

— Нет, — сказал он. — Ты не старая. Ты — самая красивая женщина, которую я видел. И которую я, наверное, когда-либо увижу.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что это делает мне только больнее.

Он кивнул. Сел на песок. Я села рядом. Не рядом — в метре. Достаточно далеко, чтобы не чувствовать его дыхание. Достаточно далеко, чтобы не попытаться коснуться.

— Мне хочется броситься тебе на шею, — сказала я, глядя на море. — Сказать, что я… — я запнулась. Слова застряли в горле. — Нет. Не скажу.

— Я и так знаю.

— Откуда?

— Вижу. — Он повернул голову, посмотрел на меня сбоку. — Чувствую. Так же, как ты видишь и чувствуешь меня. Мы не научились врать друг другу. Ни ты, ни я.

Это было правдой. Я пыталась врать себе каждый день. Каждую ночь. Каждую минуту, когда не чувствовала его рук на своём теле. Не получалось.

— Ты не сможешь остаться, — сказал он. — У тебя работа. Жизнь. Москва. Я понимаю.

Не «я принимаю». «Я понимаю». Разница огромная.

— А ты не сможешь поехать, — ответила я. — У тебя учеба. Экзамены. Родители. Твоя жизнь здесь.

— Да, — кивнул он. — Моя жизнь здесь.

Мы замолчали. Очень надолго. Волны шуршали галькой, перекатывали камни, набегали на песок и отступали. Луна плыла по небу, закрывая звёзды своим холодным светом.

— Я не смогу завтра тебя проводить, — сказал он глухо. Как сквозь закрытую дверь.

— Почему?

— Если увижу, как ты уезжаешь. Я не смогу стоять на крыльце и махать рукой. Не смогу смотреть, как твоё такси сворачивает за угол. Я поеду за тобой в аэропорт, куплю билет на этот же рейс и улечу с тобой. И всё, что мы сейчас наговорили — про «нельзя», «не получится», «это не будущее» — пойдёт к черту. За одну секунду.

Он говорил быстро, сбивчиво, как будто боялся, что не успеет высказать всё до того, как я встану и уйду.

Я слушала. А в груди становилось: тесно, жарко, больно.

— Это правильно, — сказала я. — Так даже лучше. Легче.

— Легче, — повторил он. Как эхо. Как моё неожиданное проклятие.

Мы сидели на песке. Он — слева. Я — справа. Наши руки лежали на песке почти рядом. Я могла протянуть руку и коснуться его пальцев. Он мог сделать то же самое.

Никто не сделал.

— Я хочу тебя, — сказал он. Просто. Без прикрас. Без «мне кажется» или «наверное». — Прямо сейчас. Здесь. До боли. До дрожи.

Я чувствовала это. В его дыхании — прерывистом, горячем. В моём дыхании — таком же. В напряжении, которое повисло между нами, как электричество перед грозой.

Волна за волной. Песок под пальцами. Луна над головой.

— Я тоже, — ответила я.

Мы могли. Лечь на песок. Забыть обо всём. В последний раз — громко, отчаянно, без оглядки. Прощание, которое запомнится на всю жизнь.

Платон закрыл глаза. Сжал кулаки. Я видела, как побелели костяшки его пальцев, как напряглись мышцы на руках.

— Не будем, — сказал он.

— Не будем.

Нас обоих колотило. Я обхватила себя руками, чтобы унять дрожь. Он вцепился пальцами в песок.

— Это будет правильным решением, — сказал он. Он убеждал себя и меня заодно.

— Самым правильным.

— Мы потом пожалеем.

— Потом.

Тишина. Снова тишина. Вечность укладывалась в каждую секунду.

Он встал первым. Отряхнул штаны. Протянул мне руку — помочь подняться.

Я взяла. В последний раз. Пальцы — влажные от песка, горячие, сильные. Ладонь — мозолистая, знакомая до каждой линии. Такая родная, такая любимая.

Он помог мне встать. Не отпустил сразу. Держал мою руку в своей — секунду. Две. Потом разжал пальцы.

— Прощай, Марина.

— Прощай, Платон.

Он развернулся. Пошёл к лестнице. Ни разу не оглянулся. Я смотрела ему в спину — напряжённые лопатки, ровная линия позвоночника.

Он скрылся в темноте. Я осталась одна на пляже. Стояла, очень долго пока не начал сереть горизонт. Казалось, за эту ночь я прожила целую жизнь. Я так устала.

Потом поднялась в комнату. Легла на кровать — всё в том же халате, на холодную простыню — и уставилась в потолок.

Слёз не было. Была пустота. Такая же большая, как это греческое небо.

Утром я упаковала чемодан.

Сложила платья. Кремы. Книгу, которую так и не прочитала. Достала из шкафа подарки для Ларисы и Янниса.

Для Янниса — старая карта Греции, которую я нашла в той же антикварной лавке. На пергаменте. В деревянной рамке. Продавец сказал: «Это карта того, кто ищет дом». Яннис любил море. Любил путешествия. Любил свою землю. Карта была для него — как напоминание о том, что он уже нашёл свой дом. В этой стране. В этом доме. В этой женщине.

Для Ларисы — две фарфоровые чашки. Ручной работы. С вензелями. Внутри каждой — надпись на греческом: «Лучшие подруги». Я купила их в той же лавке, на самом верху полки, покрытых пылью. Продавец сказал, что им больше ста лет. «Они ждали кого-то, кто поймёт их ценность», — сказал он.

Я поняла ценность нашей дружбы.

Я спустилась вниз. Лариса уже была на кухне — резала помидоры, как в первый день. Ровными, слишком ровными кусками.

— Кофе? — спросила она, не поворачиваясь.

— Да.

Мы пили молча. Потом я положила коробки на стол.

— Это вам. Спасибо за этот отпуск. За то, что приютила. За то, что терпела меня.

— Марин, не говори как на прощании.

— Это и есть прощание. На время.

Она открыла коробки. Долго смотрела на чашки. Потом на карту.

— Ты всё предусмотрела, — сказала она. Голос дрогнул.

— Всё.

Она обняла меня. Крепко. Так, что я не могла вдохнуть.

— Приезжай ещё.

— Приеду.

Я врала. И она это знала.

В двенадцать пришло такси. Яннис вынес чемодан. Лариса стояла на крыльце, куталась в кардиган, хотя солнце палило нещадно.

— Платон хотел попрощаться, — сказала она. — Но уехал с утра. Сказал, что не сможет.

— Я знаю, — ответила я.

Лариса посмотрела на меня. Пристально. Потом кивнула.

— Береги себя, Мариш.

— Ты тоже.

Я села в машину. Таксист включил двигатель. Мы выехали за ворота. Я не оглядывалась.

В аэропорту я сдала чемодан. Прошла контроль. Купила воды и села у выхода на посадку, глядя в стеклянную стену — на самолёты, на небо, на горизонт, за которым остался он.

Когда объявили посадку, я встала. Прошла к трапу. Поднялась по ступеням. Нашла своё место — у окна.

Ремень. Телефон в авиарежим. Глубокий вдох. Всё делала на автомате.

Самолёт вырулил на взлётную полосу. Разогнался. Оторвался от земли.

Я смотрела в окно. Маленькие дома. Дороги. Море. Всё уменьшалось, съёживалось, превращалось в картинку.

Я искала его лицо, в толпе провожающих.

Он сдержал своё слово.

Я закрыла глаза. Прижалась лбом к холодному стеклу. И мысленно произнесла, как молитву:

«Ты будешь счастлив, Платон. Очень счастлив. Обещай мне.»

А внутри меня, росла дыра. Большая. Тяжёлая. Солёная. Совсем как это море, которое я больше никогда не увижу.

Но это была моя плата. За девять ночей. За страсть. За запретную любовь, которая не имела права на жизнь, но я всё таки прожила её — ярко, отчаянно, до конца.

Конец