Когда за Кириллом громко захлопнулась входная дверь, я не испытала ничего. Просто констатировала факт: он ушел. Ушел и точка. Я сначала даже испугалась собственного бесчувствия, а потом поняла, что так даже лучше. Бежать за ним и падать на колени, умоляя вернуться, я точно не собиралась.

Сняв тонкое обручальное кольцо, я положила его на белую деревянную полку с книгами. Пусть тоже пылится вместе с непрочитанными томами. Мысленно отметила, что, когда буду убираться, нужно будет протереть и ее.

Он ушел, и у меня освободилось время. Готовить не нужно, гладить его рубашки тоже. Это даже заставило меня порадоваться и принять тот факт, что мужчины отнимают слишком много времени. И хотя Кирилл был вполне самостоятельным мужем, не требующим от меня ведения домашнего хозяйства и бережного поддержания уюта, я это делала на автомате. Потому что так положено. Потому что все так делают.

Я вернулась в комнату, взяла телефон в руки, полистала соцсети, посмотрела смешное видео с котиками, ответила на пару сообщений. Но руки хотели что-то делать, а не просто тыкать пальцем в экран.

Я походила по дому, даже притронулась к пылесосу, но потом одернула руку, поняв, что и это делать я больше не обязана. И что мой самый главный бардак только что ушел, напомнив мне на прощание о моей черствости и безразличии. Я даже хотела сказать ему вслед, что мне плевать на его мнение, но промолчала, хотя мне и правда было плевать.

Выглянув в окно и убедившись, что Кирилл точно ушел, а не просто демонстративно вышел на улицу, я направилась в гараж. Он примыкал к кирпичному дому, отличаясь разве что подъемной автоматической дверью. В гараже стояла моя старенькая, но такая любимая машинка — Пежо 107 модели. Я провела рукой по белому кузову — старая привычка, от которой давно пора было избавиться. Но я настолько ее любила, что готова была целовать в капот каждый раз при встрече. Она появилась у меня еще раньше, чем этот дом и муж, в те времена, когда я только научилась зарабатывать. Я пыталась откладывать, но долго не выдержала и влезла в кредит, чтобы разорвать порочный круг поездок на общественном транспорте. Я увидела ее на всем известной онлайн-площадке и сразу влюбилась, окончательно и на всю жизнь.

Кирилл всегда говорил, что она некрасивая, несуразная какая-то. Я злилась на него за это. Какая же она некрасивая? Очень даже красивая. Продолговатые фары, выступ на капоте, словно носик. Я ухаживала за ней и берегла больше, чем мужа. Просто она никогда не ворчала, никогда не высказывала мне о том, какая я бесчувственная и черствая. Это было не просто «корыто с болтами», как говорил Кирилл, это была моя крепость, место, где я чувствовала себя собой.

Я прошла вглубь гаража к коробкам, которые давно собиралась разобрать. Они стояли здесь с момента переезда, около шести лет. Именно тогда я купила этот дом, а потом зачем-то вышла замуж. Коробки мне торжественно вручила мать, бережно собрав мои детские вещи. Этот факт я тоже приняла спокойно. На тот момент мне уже исполнилось 25 лет, я накопила на первоначальный взнос по ипотеке и купила небольшой, но такой уютный дом. С тех пор я сделала ремонт, поменяв цветастые обои и странный кухонный гарнитур на более современную и сдержанную мебель и отделку.

И вот эти коробки, которые за шесть лет я ни разу не открыла, стояли здесь. К ним еще добавились две — после ремонта. Они покрылись толстым слоем пыли и наверняка пропахли бензином, но нюхать я их не собиралась, а вот замарать одежду пылью я точно не хотела. Оглядевшись по сторонам и кинув взгляд на маленький стеллаж, на котором я хранила всякие автомобильные принадлежности, я увидела зеленую тряпку. Встряхнув ее, я протерла коробки, собирая пыль в маленькие серые комочки и сдвигая их на бетонный пол.

Сначала я взяла самую большую, нижнюю коробку. Открыла и разочарованно вздохнула. Старые тетради, книги, школьные учебники. И зачем мать мне это отдала? Но все же покопалась в тетрадях, нашла свои детские дневники, полистала, почитала пару страниц, еле разбирая свой кривой почерк и убрала назад. Неужели мать думала, что я тоскую по школьным временам? Хотя, откуда ей было знать о моих чувствах, если она никогда не спрашивала, а я никогда не стремилась делиться с ней.

Второй пошла коробка поменьше. В ней уже были вещи интереснее — сувениры, статуэтки, медали. Я аккуратно перебирала вещи и ностальгировала. Вот фигурка слоника, которую я привезла с моря, когда мне было лет 10. Вот ангел, подаренный моим первым парнем. Вот цепочка с двойным кулоном, которые мы носили с лучшей подругой. Перебрала медали за свои заслуги в плаванье. Великой плавчихой я так и не стала, не дотянула даже до всероссийских соревнований. Но вспоминать о том времени было приятно.

В третьей коробке тоже были сувениры. В основном купленные мной, либо подаренные подругами. Одно время я коллекционировала статуэтки, чем и пользовались мои друзья на все праздники. Некоторые из них сломались при переезде, но большинство хорошо сохранилось.

Я сгребла все сувениры в одну коробку и унесла ее домой, по дороге еще раз прикоснувшись к своей машине. Что же, когда Кирилл заберет свои шмотки, освободится одна полка, которую и займут мои воспоминания.

Кирилл пришел за вещами на следующий день. Открыл дверь своим ключом и, сняв обувь, осторожно прошел в коридор. Видимо, он ждал, что вылечу из комнаты, начну просить прощения, но я даже не пошевелилась. Сидела на кухне и, закинув ноги на стул, пила чай. Кирилл заглянул ко мне, кинув удивленный взгляд, и пошел в свою уже бывшую комнату.

Я слышала, как он хлопает дверцей шкафа, как кидает в пакет свой скромный запас вещей, как вытаскивает из розетки свою зарядку.

— Оль, где мой планшет? — крикнул он из комнаты.

Я вздохнула. Этот мужчина без меня никогда ничего не мог найти. Ходят слухи, что все мужчины такие, но утверждать не бралась — замужем я была всего раз. Я встала и направилась в комнату, шаркая носками по полу. Наши взгляды встретились: мой безразличный и холодный, его — обиженный, возмущенный. Он широко раскрывал свои карие глаза и слегка сморщивал маленький нос. И хотя я не была проницательным человеком, считать его настроение не составляло труда. Когда он сердился, сжимал и без того тонкие губы в нитку, когда волновался — теребил и грыз пальцы, когда радовался — улыбался так широко, что можно было увидеть все его 32 зуба, включая две пустующие лунки. Никакой загадки и интриги, скучный, как школьный учебник по истории. И это была одна из причин, по которой мне не хотелось сохранить брак. Одна из сотни.

Планшет лежал в ящике стола, там, где и всегда. Я могла найти его с закрытыми глазами, потому что он всегда был здесь. Но, видимо, уже бывший муж хотел привлечь мое внимание, заставить осознать горечь утраты такого шикарного спутника жизни, выбрав для этого святая святых — супружескую спальню. Только попытка оказалась бесплодной, я не отреагировала, даже когда Кирилл взял у меня планшет, коснувшись моих пальцев и что-то буркнул себе под нос. Я лишь посмотрела на его пакет, на куртку, переброшенную через руку, и вышла из комнаты, бросив ему через плечо:

— Ключи оставь у входа.

Я вернулась в кухню, блаженно вытянув ноги на стуле, и продолжила смотреть сериал. Подняла взгляд только когда мимо кухни промелькнула его тень. Он бросил ключи на обувницу и вышел, демонстративно хлопнув дверью.

Я снова приняла это как состоявшийся факт. Ушел и ушел. Плевать.

Вечером, когда я пришла в комнату поваляться на кровати, я споткнулась о коробку с сувенирами. Еле удержалась за шкаф, чтобы не грохнуться между шкафом и кроватью. Чертов Кирилл как будто специально поставил ее на пороге, отодвинув от стены.

Я села на кровать и уставилась на коробку, которая еще хранила гаражную пыль и мои отпечатки. Аккуратно приоткрыла ее, убеждая себя в том, что надо разобрать содержимое, иначе в следующий раз я точно грохнусь. Решительно поднявшись с кровати, я притащила с ванной влажную тряпку, чтобы стереть шестилетнюю пыль с моих раритетных подарков, и начала разбирать коробку.

Сначала на полку встали крупные фигурки — копилка в виде белой собачки, большое сердце и пара влюбленных. Потом я протирала и ставила маленькие статуэтки, пытаясь вспомнить историю каждого. Половин, конечно же, опознать не удалось, но часть подарков снова вернули меня в прошлое.

Последним остался черный камень. Я смотрела на него и думала — выбросить или оставить. Это камень нашла Ника, когда мы в детстве забрели в заброшенный дом. Зачем она его забрала и потом отдала мне, я не помнила, но бережно хранила. Я взяла камень в руки, протерла пальцем. Он оказался гладким, прохладным на ощупь. Довольно большой — крупнее моей ладони. Но для такого размера оказался удивительно легким. Я покрутила его в руках, а потом потрясла. Изнутри донесся какой-то странный звук, словно там хранился песок. Пригляделась и увидела тонкую полоску посередине. Это был не просто камень, это был футляр.

Я приблизила камень к глазам, чтобы лучше видеть отверстие и резко вдавила ногти больших пальцев в разрез. Камень щелкнул и открылся, выбрасывая в воздух черную пыль. Я невольно чихнула, когда она облаком окутала лицо, и тут же подумала, что зря вдохнула эту древнюю гадость.

Я протерла лицо чистой рукой, с отвращением вытирая остатки черной пыли и с разочарованием посмотрела внутрь — пусто. Никакого старинного украшения, ни записки от предков, только черные стенки. Подумав, что делать с футляром — выбросить или сохранить как память о беззаботном детстве, о когда-то лучшей подруге, я решила, что выбросить его не поднимется рука. Я вытерла с его поверхности пыль и убрала на полку. Пусть лежит. Как воспоминание о детстве, где не нужно было играть какую-то роль, чтобы понравиться другим.

Утром я едва не проспала на работу. Утром я едва не проспала на работу. Привыкла, что после моего будильника звенят еще десять Кирилла, поэтому отключила звонивший телефон, и снова уснула, дожидаясь будильника мужа. А когда открыла глаза и посмотрела за спину, резко вспомнила, что я больше не замужем. Кинула взгляд на часы — половина восьмого. И если бы не планерка ровно в восемь, я бы спокойно опоздала. Но мой начальник терпеть не мог опозданий.

Я наспех собралась, прыгнула в машину, и ровно в восемь ноль-ноль вошла в офис, где уже собрались коллеги. Все дружно посмотрели на меня, кто-то с осуждением, кто-то равнодушно. Я проигнорировала внимание к своей персоне и встала позади всех. Мое присутствие в принципе не было обязательным, но я делала вид, что прилежный, ответственный работник, соблюдающий внутренние правила компании.

Начальник, Владимир Дмитриевич, вышел к нам, как всегда, при полном параде. Чистые, выглаженные брюки, пиджак, галстук. На лице, несмотря на шестидесятилетний возраст, ни одной морщинки. По офису давно гуляли слухи, что он делает подтяжку кожи, потому что его широкий разрез глаз в какой-то момент сузился. Волосы начальник тоже держал в порядке — регулярно запрашивал седину и делал укладку перед выходом на работу. Коллеги посмеивались над ним, и над его ориентацией в курилке сомневался каждый, кто был не слишком ленив. Я же не считала это недостатком. Нравится ему за собой ухаживать, нравится хорошо выглядеть — пусть, каждый вправе решать, делать ему укладку по утрам или ходить вечно лохматым как наш сисадмин Рома.

Далее была скучная планерка, на которой шеф раздавал указания, говорил о достижениях на прошедшей неделе. Я еле держалась, чтобы не уснуть от тоски. Зевала, прикрыв рот рукой и чуть не упала на впереди стоящую спину. Хотела даже ударить себя по лбу, чтобы проснуться, но вовремя спохватилась, когда ладонь уже летела к лицу. Пришлось начать петь про себя, чтобы немного взбодриться и не уснуть стоя. Время, как назло, шло очень медленно, стрелка на часах словно стояла на месте.

Раздав указания, Владимир Дмитриевич удалился к себе в кабинет, остальные разбежались по своим местам, а я пошла за кофе. В маленькой кухне, где стоял напольный шкаф с посудой и небольшой круглый стол в углу, я столкнулась с Димой. Двадцатипятилетний менеджер по продажам, который был на своем месте как рыба в воде. Ему очень подходила эта должность — он умел разговорить даже свой стул, находил общий язык с немыми и очень нравился девушкам. Дима всегда приходил на работу бодрым и счастливым, шутил и смеялся, а тут я его не узнала. Помятый вид, под глазами синяки, всегда аккуратно уложенные волосы торчали вверх. Его вид еще больше вогнал меня в тоску, и я сладко зевнула.

— Что, тоже не выспалась? — спросил он, забирая стакан из кофемашины.

— Ага, — ответила я, — А ты что такой помятый?

Он облокотился о стол, вдохнул пар от кофе и застонал от наслаждения.

— Собака вчера убежала, искал ее по району всю ночь. Даже поспать не удалось. — он грустно опустил взгляд. — Сестра младшая взяла ее на прогулку, а та сорвалась с поводка.

— Не нашлась? — спросила я, забирая свой кофе.

Он покачал головой.

— Фотка есть? — я сделала глоток, и кофе обжег язык. — Давай по группам раскидаю. Можно ориентировки напечатать, расклеить по району.

Дима с такой благодарностью посмотрел на меня, что я подумала, он кинется обниматься.

— Олька, ты чудо! Спасибо огромнейшее просто! Сейчас скину тебе фотку.

Я улыбнулась, потому что он улыбался. На самом деле, внутри я не испытала никакой радости, да и грусти тоже. Ни одна эмоция не пробилась сквозь ледяной айсберг внутри меня. Но в обществе так принято — если тебе улыбаются, то ты должен улыбнуться в ответ, даже если не хочешь.

Кофе помог мне проснуться, и к своему рабочему месту я пришла уже довольно бодрая. Включила компьютер, он шумно вздохнул, издал привычный писк и загрузился. Я сразу же закинула фотографии милого пуделя по чатам и пабликам, а потом приступила к работе. Мои обязанности были скучными и однообразными, но за это я и любила свою работу — в ней была предсказуемость, а еще мне почти не приходилось общаться с людьми. Я собирала заявки и раскидывала их по отделам, где с потенциальными клиентами уже работали менеджеры.

В обед, поднявшись со своего кресла и потянув спину, я направилась на кухню за кофе. И снова столкнулась с Димой. Он стоял спиной ко входу и что-то напевал себе под нос. Едва я переступила порог кухни, как почувствовала исходящую от него волну счастливого возбуждения. Дима обернулся и, увидев меня, радостно заголосил:

— Нашлась! Олька, нашлась! Позвонили мне, сказали у них моя потеряшка! И даже фотку скинули, точно моя Джесси!

Лицо Димы светилось радостью, голубые глаза сияли, а рот расплылся в искренней, широкой улыбке. Он едва не подпрыгивал на месте, и его настроение странным образом оказалось заразительным. Дима так радовался, так был благодарен, что я почувствовала это. И, не удержавшись от нахлынувших чувств, я сделала два шага вперед, закинула ему руки на шею и обняла. Он сначала застыл, потом нерешительно похлопал меня по спине, аккуратно прикладывая ладонь. И этот хлопок заставил меня очнуться, вернуться в реальность. Я отпрянула от него, почувствовав ужасный стыд, от которого хотелось провалиться сквозь пол.

— Я рада, — буркнула я и вышла из кухни быстрым шагом, чувствуя взгляд Димы на себе.

Закрывшись в туалете, я посмотрела на себя. Мои щеки пылали от стыда, словно я только что вышла из бани. Я набрала холодную воду в руку и похлопала себя по лицу. Жар начал отступать, вот стыд — нет.

Я никогда не позволяла себе фамильярность на работе. Да и нигде не позволяла. Отношения с коллегами всегда были просто рабочими, без всяких компромиссов. И чтобы я бросилась на шею кому-то — это что-то сверхъестественное. Я вообще очень уважала личное пространство и ценила людей, которые отвечали мне тем же. Не любила, когда дотрагиваются до рук, когда подходят слишком близко при разговоре и дышат на меня, даже если со спины. А тут я бросилась на шею коллеге, нарушив все мыслимые и немыслимые границы. И сделала это не осознанно, а спонтанно, будто кто-то заставил меня сделать этот шаг.

Остаток дня я проработала на автомате, даже не вникая в процесс. Отвечала на вопросы клиентов стандартными фразами, перенаправляла заявки в нужные отделы, размещала посты. И тщательно скрывала лицо от коллег, опасаясь, что Дима рассказал всем о моем странном поведении. Внутри скребло неприятное ощущение, что все смотрят на меня и осуждают, посмеиваются за спиной.

После работы, быстро попрощавшись с коллегами, которые попадались мне по пути, я села в машину и наконец смогла вздохнуть. В салоне приятно пахло освежителем, и я не стала открывать окно. Я откинула голову на подголовник и поняла, что мне нужно срочно заболеть, чтобы не появляться на работе ближайшую неделю, а лучше — две. И эта мысль меня приободрила, словно я нашла выход, как вернуть время вспять, чтобы не обнимать Диму. Но временное решение проблемы было, а дальше планировала смотреть по ситуации, надеясь, что кто-то опозорится сильнее меня и все забудут о моем поступке. В конце концов, я всегда могла сказать, что развод так сильно повлиял на меня, что мне хотелось поддержки. Хотя это звучало еще абсурднее, чем то, что холодная Ольга полезла обниматься к коллеге. Я была не из тех, кто ищет поддержки. Не из тех, кто приходит на работу и сразу начинает жаловаться на своих мужей и детей, на правительство, погоду и сложность бытия. Я была другой. Кто-то говорил, что я замкнутая, другие считали это скромностью, третьи — надменностью. Я считала себя просто закрытой. И это не плюс или минус, это качество. Как цвет глаз или черта лица. Вот у кого-то голубые глаза, у кого-то большой нос, а я закрытая. Такой родилась, такой и умру.

В кармане внезапно зазвонил телефон, и я вздрогнула. Наверное, это Дима хочет посмеяться надо мной, сказать в трубку, что Ольга, наш специалист по связям с клиентами, опростоволосилась. Но на экране высветилась фотография сестры, и я облегченно вздохнула.

— Оль, ты можешь приехать? — услышала я в трубке жалобный голос младшей сестры.

— Что случилось? — спросила я, заранее зная ответ.

— Мы с Мишей расстались, — ответила она срывающимся голосом.

Я закатила глаза и раздраженно схватилась за руль. Меньше всего мне сейчас хотелось ехать к сестре и слушать рассказы про ее очередного ухажера. И нет, я не была ее единственной жилеткой. У Лизы было полно подруг, и она свои печальные истории рассказывала каждой из них, зачем-то таща в этот водоворот еще и меня.

— Еду, — выдохнула я и повернула ключ зажигания.

Когда я вошла в родительский дом, то сразу ощутила знакомую тоску. Я не скажу, что скучала по родителям, по сестре или своей комнате. Мы виделись редко, общение с матерью сошло на дежурные поздравления с праздниками, без личных визитов и встреч за чашкой чая. Единственной связью с родительским домом была сестра, от которой было невозможно избавиться.

Еще тоскливее стало, когда я увидела Лизу, которая сидела на коричневом кожаном диване и горько рыдала в свою любимую подушку в виде розового сердечка. Моя младшая сестра была настолько наивной, что верила каждому мужчине, а потом рыдала в подушку, обманутая и разбитая. Разговоры о том, что может уже пора в свои почти двадцать пять переставать верить каждому встречному, ни к чему не приводили.

Я подошла к сестре, присела рядом и нежно погладила ее по каштановым кудряшкам. Она тут же отложила подушку и кинулась мне в объятия. Я обняла ее в ответ, слушая рыдания о том, что Миша обещал жениться, а потом сказал, что не готов. А ей уже через пять лет тридцать, и она хочет замуж.

Я слушала ее и понимала, что Миша действительно редкостный козел. Что он не достоин такой девушки, как она. Я не понимала, как можно сначала обещать, а потом отказываться от своих слов, обижая человека, любящего тебя. И теперь моя бедная сестра очень страдала, мучилась, проливая литры слез. И мне так стало обидно за нее, такой горячий, незнакомый ком подкатил к горлу, что я, к собственному ужасу, тоже заплакала.

Мы сидели на родительском диване в обнимку и просто плакали. Громко, навзрыд, с всхлипами, роняя слезы друг другу на плечи. Сердце разрывалось на куски от обиды, от несправедливости, от того, что перевелись нормальные мужчины.

Внезапно Лиза успокоилась, отстранилась и посмотрела на меня:

— Оль, ты чего?

А я не могла успокоиться. Слезы душили меня, вырываясь через спазмы всего тела, катились горячим потоком по щекам, попадая в рот.

— Оль, ты в порядке? — уже со странным беспокойством спросила сестра.

Я посмотрела на нее и не понимала, почему она не видит, что мне грустно за нее, что болит сестринское сердце.

— Странная ты какая-то, — недовольно сказала Лиза и пошла на кухню.

А я все еще сидела на диване, вытирая слезы с лица, ощущая их соленый привкус во рту. И тут пришло осознание, как разряд молнии, внезапное, яркое, болезненное. Я сижу дома у родителей и плачу из-за того, что парень бросил мою сестру. Для меня это всегда было равносильно тому, что плакать над водой в кране, что она течет.

Лиза протянула мне стакан с водой и отошла на пару шагов назад. Ее испуганный взгляд был красноречивее любых слов — она впервые в жизни видела свою сестру рыдающей. Человека, который быстрее откусит себе руку, чем будет переживать над чужой проблемой.

Я быстро встала, сказала Лизе, что Миша ее не достоин, и вышла в подъезд. Воздух в пятиэтажке был отрезвляющий. Пахло мочой, спиртом, сыростью и сигаретным дымом. И этот запах подействовал на меня успокаивающе. Я медленно спустилась к машине, плюхнулась на сиденье, но не смогла завести мотор. Я смотрела перед собой через лобовое стекло и не понимала, что происходит.

Сначала Дима, теперь Лиза. Словно моя крыша собрала вещи и уехала вслед за Кириллом, только, в отличие от него, не предупредив меня об этом. Но я не тосковала по мужу. Его уход я восприняла абсолютно спокойно. И не потому, что никогда его не любила, а потому что к разводу дело шло уже давно. Это не было внезапным порывом, когда он утром проснулся и сказал: «Все, я ухожу». Уже больше года мы жили как соседи, поэтому к разводу я была готова и морально, и физически.

Я потерла ладонью лицо, откинула солнцезащитный козырек и посмотрела на себя в зеркало. Опухшие зеленые глаза, небольшой нос, тонкие губы, красные от слез щеки, растрепавшиеся каштановые волосы. Это была я и не я одновременно. Лицо мое, а внутри — нет. Решив разобраться с этим позже, я завела двигатель и поехала домой.

Вечером написала шефу сообщение, что заболела и несколько дней поработаю из дома. Он принял это спокойно. Я не была суперважным звеном в его компании, от которого напрямую зависели продажи и репутация фирмы. Мое присутствие в офисе было не обязательным, всю свою работу я могла выполнять удаленно из дома.

Утром я проснулась от раскалывающейся головы. Боль была настолько сильной, что я зажмурила глаза, когда вышла из темной комнаты в светлую прихожую. Сразу выпила таблетку и хотела снова отправиться в кровать, но услышала шум за окном.

Это был истошный крик моей соседки Людмилы, от которой меня отгораживал только деревянный забор высотой около метра. Я выглянула в окно и увидела, как Люда, упершись кулаками в бока, кричала на своего двадцатилетнего сына Артема. Такие проявления чувств были не редкими, обычно я спокойно реагировала на вспыльчивую соседку, но тут у меня в груди что-то ёкнуло.

Я вышла во двор, ловя обрывки ссоры. Людмила кричала, что Артем не может найти работу, что целыми днями сидит за компьютером и гуляет с девчонками. А она, одна его поднявшая, устала и ждет помощи. В общем, классика жанра. Взрослое дитя, отказывающееся брать на себя ответственность, и мать, пытающаяся достучаться криками.

Я подошла к забору, когда Артем уже вышел на улицу, громко хлопнув дверью, чем еще больше разозлил мать. Людмила увидела меня и подошла ближе, не в силах больше сдерживать желание поделиться своими разочарованиями в ребенке.

— Нет, ну ты слышала⁈ — вопила она так, что изо рта летела слюна. — Не может найти работу по душе! Мать пашет целыми днями, а ему душевной работы захотелось!

Я тяжело вздохнула. И странное дело — я вдруг отчетливо поняла ее злость. Прямо кожей почувствовала. Да, на ее месте я бы рвала и метала точно так же.

— Дааа, — протянула я, и комок злости начал разворачиваться у меня внутри горячим клубком. — Эта молодежь к жизни не приспособлена! Без родителей они пропащие!

— Вот-вот, — Людмила с одобрением посмотрела на меня. — Только игрульки эти на уме, да девчонки! Хоть впору выгнать его и дома, и пусть пробует жить самостоятельно, без моей помощи!

— И правильно, — подхватила я. — Только так его можно будет научить чему-то! А то совсем не приспособлен к жизни!

— Именно, — сказала Люда, уже успокаиваясь.

— И ничего не хочет делать! — подхватила я. — Хоть бы вышел, во дворе убрался, зимой снег почистил! А то сидит целыми днями, пока мать здоровье убивает. Какой негодяй, а! Не видит, как матери тяжело!

Я уже не просто злилась — меня захлестывала ярость. Я размахивала руками, кричала, мои пальцы судорожно сжимались у груди, пародируя жест Людмилы. Слова вырывались ядовитым, бурлящим потоком, и я с ужасом понимала, что не могу его остановить. Я не управляла собой.

А потом Людмила повернулась ко мне. Абсолютно спокойная, без тени той злости, которую она только что выплеснула на своего сына. Она внимательно посмотрела на меня, словно видит в первый раз. И, ничего не сказав, удалилась к себе.

Я осталась стоять возле забора, и злость потихоньку начала отступать. И не просто злость, а осознание, что я влезла в чужую жизнь, ранее мне абсолютно безразличную. Показала свои эмоции, которые раньше прятала за стеной равнодушия. Я никогда не поддерживала Люду в ее претензиях к сыну. И не потому, что лезть с непрошенными советами — плохо, и не потому, что я ничего не понимаю в воспитании детей, а просто потому, что мне было плевать.

Я резко развернулась и пошла к себе. Снова равнодушная, снова безучастная. Но теперь с твердым пониманием, что со мной что-то происходит.

Я проснулась ночью от осознания того, что за мной кто-то наблюдает. Я ощущала на своей коже холодный, неприятный взгляд, и не решалась открыть глаза. Было по-настоящему страшно увидеть того, кто буравит меня взглядом в доме, где кроме меня никого нет. Я старалась не дышать и не шевелиться, чтобы ко мне потеряли интерес.

Потом давящее чувство ослабло, и я с огромным усилием подняла веки. Сначала я уставилась в белый распашной шкаф, потом медленно, позвонок за позвонком, повернула голову. Мой взгляд скользнул по двери, по противоположной стене и, наконец, пополз к окну. В окно бил лунный свет, оставляя на полу тонкую дорожку, которую я тоже увидела. В комнате было пусто.

Облегченно вздохнув, и подумав, что у меня разыгрывается паранойя, я спокойно перевернулась на другой бок, подтягивая одеяло к подбородку. Взгляд сам выхватил в темноте мой черный письменный стол с компьютером и остановились на фигуре. Страх заставил сначала вздрогнуть, а потом впасть в ступор. Сердце бешено колотилось, дыхание стало быстрым и тяжелым.

Темная фигура стояла перед столом, наблюдая за мной. Я не видела ни лица, ни глаз. Только черный силуэт человека с капюшоном на голове. Я закрыла глаза и зажмурилась, пытаясь прогнать галлюцинацию, но, когда открыла глаза, фигура стояла на том же месте.

— Вы… кто? — жалобно и очень хриплым голосом сказала я.

Фигура молчала и даже не двигалась.

— В доме нет денег, могу отдать телефон, технику, карты, — проскулила я, еще сильнее зарываясь в одеяло.

Фигура слегка дернулась и заговорила грубым мужским голосом:

— Мы будем наблюдать за тобой, эмпат. Контролируй силу.

— Чего? — я почти плакала.

— Я предупредил, — сказал он и тут же растворился в воздухе через мягкие колебания, словно расплылась волна.

Я еще смотрела несколько секунд на то место, где была фигура, а потом резко подскочила с кровати и включила свет. Яркое освещение заставило меня зажмуриться и интуитивно закрыть лицо. Открыв глаза через боль и слезы, я начала судорожно искать в комнате незнакомца. Но от него не осталось и следа, даже пыльного пятна на ламинате. Я выбежала из комнаты, по пути включая свет в коридоре, прихожей и на кухне. Но никого не было.

Я подбежала к входной двери, подергала ручку — закрыто. Даже хлипкая щеколда была сдвинута. Сердце еще бешено билось в груди, отдавая в виски.

Я схватила телефон и набрала телефон службы спасения, нетерпеливо подождала два гудка, а когда на том конце провода ответили, с нескрываемой паникой крикнула в трубку:

— Помогите!! В мой дом залезли!

До приезда полиции прошли томительные, ужасно долгие двадцать минут. Я стояла на кухне, дрожа всем телом. В руке держала большой и самый острый нож, которым я обычно разделывала мясо. Его деревянная рукоятка удобно лежала в ладони, но я сжимала ее так сильно, что ногти воткнулись в кожу.

Когда за окном я увидела проблесковые маячки полицейской машины, выбежала на улицу и сразу кинулась открывать ворота. Передо мной стояли двое сотрудников полиции, и я сразу начала рассказывать свою историю, удивляясь их испуганному взгляду.

— Женщина, нож на землю бросьте. Сейчас же, — сказал один из них, прижимая руку к кобуре.

И только тогда я поняла, что до сих пор держу кухонный нож в руке, размахивая им перед их лицом. Я бросила нож в траву, но не чувствуя вины или стыда.

Они не спеша прошлись по двору, заглянули в гараж, потом походили по дому, оставляя грязные следы на полу. Я шла за ними следом, едва не наступая на пятки.

— Чисто. Никого нет, — сказал более молодой полицейский с крупным шрамом на лице.

— Дверь заприте и ложитесь спать. — второй полицейский с сочувствием посмотрел на меня, но было видно, что они мне не поверили.

Я не стала спорить, но очень хотелось, чтобы они остались до рассвета. Проводив их до ворот, я подхватила нож с травы и побежала в дом. Закрыла дверь на все три замка и подперла ручку стулом, как это обычно делается в кино.

Спать, я, конечно же не легла. Постоянно озиралась по сторонам, выискивая фигуру. В каждой тени я ловила пугающий облик, всматривалась, и только потом понимала, что уже начинаю бредить. Я просидела всю ночь за кухонным столом с ножом в уже онемевшей от напряжения руке.

Когда солнце забросило мне в окно свои первые лучики, я ушла к себе и упала на кровать. Долго ворочалась, вспоминая слова фигуры, а потом поднялась с кровати. Налила горячего, крепкого кофе и включила ноутбук.

Он назвал меня эмпатом. Значение этого слова я знала, но решила убедиться. Интернет выдал, что это люди, которые умеют считывать эмоции других, переживать их и сочувствовать. Я хмыкнула. Даже муж от меня ушел, потому что я холодная и безразличная. А уж считывать чужие эмоции и подавно не умела, просто потому что было плевать.

Я постучала по белому стеклянному столу пальцами и задумалась. Недавние всплески эмоций были такими яркими, непривычными для меня. Дима обрадовался возвращению собаки, и мне стало радостно. Потом Лиза, рыдающая над своей утратой и, наконец, соседка Люда и ее сын.

— Да не, бред какой-то, — сказала я вслух.

Это просто совпадение, просто психологическая травма от того, что ушел муж. Я копнула внутри себя и попыталась понять, какую эмоцию вызывает у меня уход Кирилла. Безразличие? Радость? Облегчение? Или мне было обидно или больно? Подумав, я снова убедилась, что мне никак от его ухода. Словно он для меня пустое место. Или не словно, а так и было.

Я налила вторую порцию горячего кофе, достала с холодильника кусочек слегка подсохшего сыра и, закинув его в рот, снова начала думать. Если этот мужик прав, и я эмпат, то почему так произошло? Где я так нагрешила, что теперь мало того, что мне придется реагировать на чужие эмоции, так еще и по ночам терпеть визиты странного гостя в капюшоне.

Встав со стула, все еще жуя сыр и отмечая, что понятие «слегка» засохший к этому камню во рту не подходит, я начала ходить по кухне. Потом посмотрела на часы и поняла, что уже два часа занимаюсь какой-то ерундой. Голова начала проясняться, принимая уже вполне реалистичные мысли. Мужик мне просто приснился. А вся эта история с эмоциями — полный бред. Может, я и рада уходу Кирилла, а вот моя психика считала иначе.

Остановившись возле ноутбука, я решила найти психолога. И посетить его. Желательно сегодня.

Психолога я выбрала по очень простому принципу — есть окошко на сегодня. Ждать день или больше я не могла, решить вопрос нужно было до наступления ночи и появления следующей галлюцинации. И, на мое счастье, нашлось свободное окошко к молодому врачу, фамилию которого я, конечно, же не запомнила.

Я зашла в кабинет врача и осмотрелась. Он совсем не был похож на кабинет психолога из фильмов, где пациентам предлагают мягкое кресло и даже диван, а на журнальном столике стоит пачка открытых салфеток. Передо мной открывался обычный медицинский кабинет. Скромный стол в углу и два самых обычных металлических стула с мягкой сидушкой и спинкой.

Врач тоже сильно отличался от тех, кого я рисовала в своем воображении. Передо мной была миловидная девушка лет тридцати. Красивая, стройная фигура, длинные светлые волосы, голубые глаза. Отметив про себя, что женщинам с комплексами ходить к ней не стоит, я села на стул.

Сначала она что-то писала, задавала стандартнее вопросы вроде имени, даты рождения, хронических заболеваний. А потом посмотрела на меня, отложив ручку.

— Я вас слушаю, — сказала она таким приятным голосом, что я улыбнулась.

— У меня галлюцинации, — сразу выпалила я, а потом быстро добавила. — Кажется.

— Расскажите подробнее.

— Сегодня ночью мне привиделся человек в моей комнате. Но никаких признаков взлома не было. Он ушел, растворившись в воздухе.

Я замолчала, ожидая ее реакцию. Она покивала головой, наверняка я не первая пришла с такими словами.

— А еще я начала сочувствовать людям. — я посмотрела на нее, на ее удивленный взгляд.

— Раньше не сочувствовали?

— Ну… — я замялась. — Понимаете, человек я такой. Безэмоциональный. Черствый, холодный.

— Это вы сами так решили или вам кто сказал?

— Я сама так считаю, и мне об этом говорили. Да не важно это, важно то, что эмоции других людей мне передаются, и я начинаю их чувствовать.

Врач посмотрела за мою спину, немного подумала.

— А что здесь плохого? Эмпатия — это нормально, это даже хорошо. Люди должны как делиться, так и принимать эмоции. Это и отличает нас от других существ.

— Дело не в хорошо или плохо, а в том, что я всю жизнь так живу. Ну безразличны мне люди, их эмоции. Я никого не обижаю, если надо, выслушаю, если надо поддержу. Но так, чтобы кто-то злился и я тоже начинала злиться, такого не было. И это меня пугает, доктор. Вдруг у меня шизофрения или еще что-то страшное?

— У вас было какое-то травмирующее событие недавно? До того, как это начало проявляться?

— От меня ушел муж, — спокойно сказала я. — Кстати, из-за этого и ушел, потому что не чувствовал мою любовь к нему. Он не интересен мне и все. И я знала, что он уйдет. Был только вопрос во времени. Он постоянно винил меня в отсутствии эмоций, а что я могла сделать, если мне и правда плевать? Наигранно радоваться его жалким подаркам, которые были как позорная подачка? Бежать встречать его с работы, как собачка?

Плечи доктора расслабились. Я сама ей дала подсказку своего состояния. Сейчас она скажет, что психика выстроила стену, что это такая защитная реакция и прочую всю психологическую муть.

— Когда от женщины уходит любимый муж, они выглядят по-другому. Вам же, судя по всему, и правда безразлично. Но я смею предположить, что это именно ваш муж и сдерживал ваши эмоции. А сейчас, когда он ушел, вы начали возвращаться к своему истинному Я.

— Я была такой всегда. И до мужа тоже, — ответила я и перевела взгляд на стену, где висел плакат с изображением внутреннего строения человека.

И почему-то картинка показалась мне смешной. Я смотрела на ребра, на легкие и желудок и хотела рассмеяться. Пришлось крепко сжать челюсть, чтобы сдержать накативший приступ смеха. Из глаз потекли слезы от напряжения, щеки надулись, а внутри пошла судорога от вырывающегося смеха. И я не смогла сдержать себя. Открыла рот и начала смеяться. Громко, истерично, хватаясь за живот и вытирая слезы. Лицо пылало огнем, и даже пришлось сжать ноги, чтобы не случилось неприятного казуса.

Доктор молчал, лишь проследив за моим взглядом, но причину смеха она не поняла. Она смотрела на меня с таким удивлением, что я начала смеяться еще сильнее и громче, едва не тыкая в нее пальцем.

Я встала со стула, все еще пытаясь остановиться, кинула ей, что приду в следующий раз, и вышла из кабинета. Живот уже болел от смеха, в легких не оставалось воздуха. В коридоре мой смех отбивался от стен и уносился вдаль, его, наверное, слышали все. Я пошла на выход, чувствуя подкатывающую тошноту, но не в силах остановиться.

И когда я повернула за угол, то увидела двух мальчишек лет семи. Они смотрели в телефон и заразительно смеялись, тоже хватаясь за животы, как и я. Увидев меня и мою истерику, она сразу успокоились. Я еще пару раз хихикнула, и приступ закончился. Наступило понимание и осознание, что я снова отреагировала на чужие эмоции.

Посмотрев еще раз на пацанов, я развернулась и побежала по лестнице вниз, вытирая слезы ладонью. Сильно болел живот и грудная клетка, голова кружилась от недостатка кислорода и вдобавок началась икота.

Я выбежала на улицу, метнулась к парковке и сразу села в свою машину. «Эмпат» прозвучал в моей голове голос ночного гостя.

Я просидела в машине не меньше часа, осмысливая то, что произошло со мной сейчас. Стыд накрыл меня с головой, и я вжалась в кресло, опустив голову на грудь, чтобы спрятаться. Так стыдно мне не было даже перед Димой, когда я бросилась к нему обниматься. Хорошо, что врач не вызвала психиатра, а то пришлось бы мне смеяться в комнате с мягкими стенами. Неприятная мысль ударила в голову — она же знает мои данные! Вдруг теперь ко мне придут врачи, начнут обследовать меня на наркоманию и шизофрению? Уронив голову на руль, я застонала от собственной глупости, твердо решив больше не соваться к врачам.

Тяжело вздохнув, я запустила двигатель и поехала домой с мутной головой. Нужно было поискать информацию об эмпатах подробнее, попробовать выяснить, откуда это берется и как с этим бороться.

Подъезжая к дому, я заметила несколько полицейских машин, стоящих на моей улице. Рядом уже собралась толпа зевак, которые заглядывали за спины полицейских в сторону дома. Отметив, что есть же люди, которым интересна чужая жизнь, я подкатила к воротам и оставила машину на улице, решив загнать ее позже.

И только я закрыла за собой металлическую дверь ворот, как в нее постучали. Подавив дикое желание не открывать, я щелкнула замком и распахнула дверь. Передо мной стоял мужчина, одетый просто, но со вкусом. Классические темно-синие джинсы, рубашка мятного цвета и белые кроссовки. На вид мужчине было около тридцати пяти, и я отметила, что он довольно-таки привлекательный.

— Добрый день, — сказал он и протянул открытое удостоверение, удерживая его двумя пальцами, — старший следователь по уголовным делам, капитан Морозов Сергей Юрьевич.

Я внимательно посмотрела на удостоверение, делая вид, что умею отличать оригинал от подделки, но на самом деле изучала только фотографию. Вроде похож, моложе только, лет на десять точно.

Я наконец оторвала взгляд от документа и посмотрела на следователя.

— Добрый день, — тихо ответила я, — Воронова Ольга Павловна, специалист по связям с клиентами.

И тут же захлопнула рот. Зачем я ему это сказала, он же не спрашивал? Но следователь и глазом не повел на мое представление, видимо, таких чудаков он встречал регулярно.

— Мне нужно задать вам пару вопросов, — сказал он и заглянул за мое плечо, ожидая, что я приглашу его.

Я помялась пару секунд, но впустила, снова закрыв дверь на защелку. В фильмах говорили, что нельзя спорить с полицией, и если они хотят поговорить, то нужно говорить, даже если не виноват.

Мы прошли в дом, он быстро окинул взглядом прихожую и последовал за мной на кухню.

— Кофе будете? — спросила я, показывая ему на стул.

— Да, спасибо, — ответил следователь и сел, облокотившись на спинку стула.

Я включила кофемашину, поставила два стакана, не глядя на гостя. Но почему-то чувствовала на себе его взгляд, от чего слегка вздрогнула. Прошли томительные пять минут, прежде чем машина замолчала, приглашая забрать горячий, ароматный кофе. Я забрала кружки, поставила одну перед следователем, подвинула к нему сахарницу и вытащила из ящика стола ложку.

— Спасибо, — сказал он, но к сахару не притронулся.

Я же закинула в кофе одну ложку сахара и размешала, стараясь громко не стучать по стакану, несмотря на дрожь в руках. Меня еще колотило от приступа в больнице, и присутствие полиции совершенно не успокаивало, а наоборот.

— От вас сегодня ночью поступил звонок о проникновении в дом. В рапорте указано, что следы взлома отсутствуют, а наряд не обнаружил посторонних. Верно? — он смотрел на меня через пар, поднимающийся от его кружки.

— Да, — коротко, но уже с сомнением бросила я.

Старший следователь, да еще и по уголовным делам, пришел по такому плевому делу? Я незаметно перевела взгляд на кухонный гарнитур в поисках своего ножа.

— Вы можете подробно описать человека, который к вам приходил? — спросил он спокойным тоном, положив руки на стол. Я машинально посмотрела на его крупные, загорелые ладони, наручные часы, потом на рукав рубашки, сама не понимая, почему разглядываю его.

Он терпеливо ждал ответа, наверняка подумав, что я чокнутая, раз так долго думаю.

— Я не видела ни его лица, ни одежды. Он стоял возле моего стола, было темно, — наконец ответила я.

— И все же. Все, что разглядели, — настаивал следователь, беззвучно отхлебывая кофе.

Я проследила за его рукой, столкнулась с его взглядом и почувствовала неловкость.

— Мужчина, рост около ста восьмидесяти, среднего телосложения, но в этом я не уверена. У него на голове был капюшон, а дальше как темное пятно с очертаниями рук. — под пристальным взглядом следователя я напряглась, голос начал дрожать.

— Что он делал, что говорил? — он говорил спокойно, даже равнодушно, но это пугало еще больше.

— Он… стоял и смотрел на меня. Я предложила ему забрать технику и карты, потому в доме ничего ценного нет. Он сказал…. Сказал, что будет следить за мной, — я опустила взгляд.

— Еще что-нибудь сказал? — не унимался следователь, чувствуя, что я не договариваю.

— Он назвал меня эмпатом, — тихо сказала я, поднимая взгляд, чтобы посмотреть на его реакцию.

— Что? — брови следователя поползли вверх. — Эмпатом? Почему?

Я пожала плечами и покачала головой. Самой бы понять, кто он и кто я, чтобы потом точно об этом никому не рассказывать.

— Так, ладно. И как он ушел? — спросил следователь после моего молчания.

Я замерла, внутри все похолодело. Сказать правду, что он растворился в воздухе? И тогда он сразу вызовет психушку, подумает, что я неадекватная. Хотя он уже и так об этом думал, я бы сама так на себя подумала.

— Не знаю, — я пыталась говорить уверенно, но предательская дрожь в голосе выдавала меня, — Я от испуга закрыла глаза, а когда открыла, его уже не было. Честное слово!

Вот черт, зачем я сказала про честное слово⁈ Как ребенок. Разозлившись на свое безрассудство, я резко поставила стакан на блюдце и едва не разбила его. Звон получился очень громким, но следователь даже не дернулся.

— В трех домах от вас, примерно в это же время, ночью произошло убийство, — низкий голос следователя звучал как приговор. — Жена убила мужа ножом, но отрицает это, говорит, что кто-то приходил.

Я застыла от ужаса, пытаясь усвоить информацию.

— Думаете, это был мой гость? — мой голос сорвался на писк комара.

— Обрабатываем все версии, — пояснил он. — Что вы можете сказать об этой семье? Бурдо Ирина и Олег.

Я попыталась вспомнить их. Проезжая на машине, видела возле дома, но что-то конкретное сказать о них точно не могла.

— Вообще ничего. Сталкивались на улице, но не больше, — тихо сказала я. — Даже не знаю, как их зовут.

— Не общаетесь с соседями? — с любопытством спросил он.

— Не общаюсь, — кивнула я, едва не ляпнув, что я вообще мало с кем общаюсь, но вовремя сдержалась.

Следователь встал, поправил закатанные рукава на рубашке, потом достал черный бумажник, вытащил картонную визитку и протянул мне.

— Если что-то вспомните, либо если вдруг к вам опять придут, сразу звоните мне. На обратной стороне мой личный номер телефона.

Я машинально перевернула визитку, посмотрев на нервно написанные цифры черной гелевой ручкой.

— Вы одна живете? — зачем-то спросил он, окидывая взглядом кухню.

— Да, муж недавно ушел, и я… — я снова еле заставила себя заткнуться. — Одна.

— Поставьте сигнализацию. Так будет безопасней. — не отреагировав на мою болтливость, ответил следователь и пошел на выход.

Я смотрела вслед его удаляющейся прямой спине, и меня охватила такая паника, что я еле сдержалась, чтобы не разреветься. Убийство? Совпадение или нет?

Чувствуя, что начинается головная боль, я сразу выпила таблетку и пошла в свою комнату, захватив визитку и телефон. Следователь казался обычным, задавал стандартные вопросы, не стал углубляться в преступление, рассказав только то, что и так узнают люди из прессы. Но вдруг он только казался обычным, а на самом деле был той самой фигурой в капюшоне и пришел проверить меня? Я вздрогнула от этой мысли, сжимаясь в комок и обхватывая себя руками.

По пути в комнату взгляд сам понесся в окно, и я увидела Людмилу, которая поливала цветы с каким-то отсутствующим, пустым взглядом. Я помялась пару секунд, борясь с любопытством, но решила пообщаться с ней, с надеждой, что сейчас она спокойна.

Я вышла из дома и подошла к забору. Люда меня не видела, она словно вообще ничего не видела.

— Людмил, привет! — крикнула я, и она вздрогнула от неожиданности. — Кошмар, да? Ирина и Олег, вот как так?

Крючок сработал отлично. Людмила ожила, бросила шланг под яблоню и, вытерев руки о цветастый халат, подошла ко мне.

— Дааа, — протянула я, — слушай, я отойти не могу! Иринка-то всегда такая молчаливая, спокойная, вежливая. — она цокнула языком и покачала головой.

— Да и Олег нормальный был, и что на нее нашло, — врала я грустным голосом.

Людмила подошла чуть ближе и, озираясь по сторонам, начала шептать:

— Я всегда говорила, что в тихом омуте черти водятся. Иринка хоть и тихая, но взгляд у нее всегда такой тяжелый.

Она помолчала, озираясь в сторону дома, где произошло убийство.

— А, может, это не она? — с сомнением спросила я.

— Да ты что! — Люда махнула рукой. — Ее, когда выводили, у нее такой взгляд безумный был! Ночнушка и руки все в крови! Я слышала, полиция говорила, что еле нож у нее отобрали. Сидела в углу комнаты, держала его, даже себя хотела убить. А комната как после бойни! Даже полиция в шоке!

— Ого, — у меня внутри похолодело от ужаса, — крыша поехала у нее что ли?

— Не знаю, — ответила Люда. — Но ты представляешь, она убила его ночью, а обнаружили это только в полдень! И то случайно, когда к ней мать пришла. Ирка сидела со своим мертвым мужиком почти двенадцать часов!

Я застыла, не в силах сказать ни слова.

— И ведь отрицает это, стерва, — прошептала Люда, — Я слышала, как она кричала, что это не она, что кто-то приходил. Но там отрицай — не отрицай, и так все понятно.

— Мам! — раздался голос Артема из дома Людмилы. — У тебя потоп, выключи воду!

Людмила выругалась и обернулась на яблоню, под которой уже образовалось болото, растекающееся на их кирпичную дорожку.

— Заболтала ты меня, Ольга! Бегу! — спохватилась соседка и ушла выключать воду.

Я еще смотрела, как она крутит вентиль возле дома, как вода медленно перестает течь из черного шланга, а потом ушла домой на тяжелых ногах. Может, Ирина тоже стала… эмпатом? И чью-то ярость выплеснула на мужа? А вдруг со мной произойдет тоже самое? Я вздрогнула от этой мысли. Как хорошо, что Кирилл ушел, и мне не придется его убивать.

Я зашла в дом и несколько секунд простояла возле двери, прислонившись к ней затылком. Образ окровавленной Ирины и ее мертвого мужа, с которым она просидела полдня, не желал покидать мои мысли. Я рисовала в воображении, как она ночью встает, идет на кухню, берет нож, возвращается в спальню и методично вонзает клинок в тело супруга. Олег просыпается от шока и боли, смотрит на нее испуганными, непонимающими глазами, пытается ухватиться за ее руки, но она продолжает… Кровь брызгами летит на стены, на ее ночнушку, на подушки, растекается по простыням. А потом он затихает, его тело обмякает, слышен последний хрип.

Я потрясла головой, стараясь отогнать пугающую картинку. Но на смену ему пришел другой. Безумный взгляд Ирины, ее выпученные от ярости глаза, трясущиеся руки, удерживающие нож, стекающая по подбородку слюна. А потом осознание. Осознание того, что она своими руками убила человека. Даже если Олег не был образцовым мужем, убийство — это та грань, переступив которую ты больше никогда не станешь прежним.

Отогнав от себя и эту мысль, я пошла к ноутбуку. Он все еще стоял открытый на кухонном столе с потухшим экраном. Я приложила палец к сканеру отпечатка пальцев, и экран ожил.

В поисковой строке браузера я вбила «Эмпатия, неконтролируемые эмоции». Гугл предложил стандартные ответы — расстройство, психоз, депрессия. Ничего нового.

Я постучала пальцами по столу, пытаясь подумать, как правильно найти нужный мне ответ. Затем вбила «Эмпатия мистика». Вышло несколько результатов, в основном какие-то рассказы, предположения об аномалиях, вопросы к магам.

Я задумалась. Если психолог мне не помог, то может стоит обратиться к гадалке какой-нибудь? Я, конечно, не особо в это верила, но происходящее со мной уже не очень походило на какое-то научное явление, поэтому стоило попробовать все методы.

Снова вернувшись к ноутбуку, я начала поиск гадалки, мысленно посмеиваясь над собой. По отзывам нашла подходящую и набрала номер. Трубку взяли почти сразу, и на том конце провода я услышала женский голос, который говорил с придыханием, вдумчиво, растягивая слова:

— Ясновидящая в пятом поколении, Марфа. Слушаю вас.

Я замешкалась, пытаясь остановить себя от полного представления, как это было со следователем.

— Эээ, — протянула я, — мне нужна помощь. Я начала чувствовать эмоции людей и кажется, схожу с ума.

— Я чувствую, — отреагировала Марфа, — записывайте адрес.

Договорившись встретиться через два часа, я решила сначала пообедать. Почему-то визит к гадалке вызвал во мне воодушевление, словно разгадка уже лежала на моей ладони. Страх ушел, паника отступила, и проснулся голод. Наскоро натянув любимые черные джинсы и футболку, собрав волосы в хвост и кое-как поправив растекшийся макияж, я вышла из дома.

На улице уже почти стемнело. Сумерки мягко, но неумолимо опускались на город, неся с собой вечернюю прохладу. Я поежилась от влажного воздуха, но возвращаться за кофтой не стала.

Я вышла к машине и сразу увидела, что у дома напротив стоит следователь, который приходил ко мне. Я попыталась вспомнить, как его зовут, но информация напрочь вылетела из головы. Он разговаривал с соседом, добрым дядей Мишей — пожилым мужчиной с приятной улыбкой. Я махнула ему рукой, он улыбнулся и тоже помахал. Следователь обернулся на меня с холодным, безразличным взглядом и задержался на мне глазами чуть дольше положенного. Я не стала играть с ним в гляделки, а быстро прыгнула в машину и тут же уехала. Кинув взгляд на зеркало, я увидела, что следователь достает блокнот и что-то записывает, провожая мою машину взглядом. Тревога с новой силой захватила меня, сжав мои внутренности ледяной ладонью.

Подъехав к кафе с оригинальным названием «Кафе», я припарковала автомобиль, зашла в заведение и села за свой любимый, самый дальний столик в углу. Я не была здесь постоянным гостем, но периодически заезжала после работы, когда не было желания готовить дома.

Молодой официант с современной прической, в коричневом фартуке и бейджиком, на котором было написано «Руслан» протянул мне меню, но я даже не стала открывать его.

— Пасту с морепродуктами и капучино с одной ложкой сахара, — сказала я.

Официант улыбнулся и удалился.

Я взяла в руки овальную металлическую солонку и начала крутить в руках, пытаясь чем-то занять себя в ожидании. Мысли прояснились, и визит к гадалке уже не казался мне хорошей идеей. В голове бегущей строкой появилась надпись «Глупость». И правда, что со мной происходит. Я даже в бога не верю, не говоря уже о всяких мистических штуках. С другой стороны, что я теряю? Остатки самообладания? Веру в свою стойкость и прагматичность? Но об этом же никто не узнает, если я не расскажу. А я рассказывать о своей глупости точно не собиралась.

Тарелка, оказавшаяся передо мной, заставила вздрогнуть от неожиданности. Руслан стоял рядом и аккуратно снимал с подноса чашку с кофе. В животе неприятно свело от аромата. Еле сдержав себя от того, чтобы накинуться на еду в его присутствии, я дождалась, пока он уйдет, а потом быстро, почти не пережевывая, проглотила пасту. Она, как и всегда, оказалась мягкой, с выраженным сливочным вкусом и крупными кусочками морепродуктов.

Желудок, согретый едой, успокоился и послал в мозг умиротворяющий сигнал. И вся эта история с эмпатией вдруг показалась надуманной. Ирина убила мужа — бытовуха. Истерика у психолога — стресс. Ночной гость — просто кошмар.

Расплатившись по счету, я вышла с твердым намерением вернуться домой. И уже села в машину, как у меня зазвонил телефон. На экране — незнакомый номер. Помешкав пару секунд, я ответила.

— Да, — коротко сказала я.

— Милая, это Марфа. Я вас жду. Можете приехать пораньше, я уже освободилась.

— Еду, — ответила я, не сумев отказать гадалке. Ладно, посмотрим, что она мне скажет.

Офис Марфы оказался именно таким, каким я себе его и представляла. Полумрак, создающий ощущение таинственности места, плотные коричневые шторы с лабрикенами, отгораживающими место приема посетителей. На стенах — ритуальные принадлежности вроде ловушек снов, старинных ножей, засушенных растений. Посередине комнаты приема — круглый стол, накрытый красной тканью до пола. Не хватало только шара для составления полной картины ясновидящего.

Марфа оказалась миловидной женщиной лет пятидесяти. Одета она была тоже как истинная гадалка — в длинное мешковатое платье, платок, прикрывающий ее седеющие рыжие волосы. На лице — ни грамма косметики, но это ее не портило. Легкие морщины возле глаз и губ только украшали ее. Дополняли образ кольца с крупными, массивными камнями и бусы из коричневых камней.

Я села на стул и положила руки на колени. Под ее пристальным взглядом мне было неловко, хотелось спрятаться под стол и говорить оттуда, не выглядывая из-за плотной скатерти.

— Итак, милая, что тебя привело ко мне? — спросила она тихим, протяжным голосом.

Я начала ей рассказывать о том, что чувствую эмоции людей, что мне это совсем не нравится, что я привыкла быть холодной. Марфа слушала меня внимательно и не отводила взгляд. Потом она протянула ко мне ладони.

— Дай мне свою руку, — сказала она.

Я замешкалась, вглядываясь в ее мягкие на вид руки. Трогать незнакомцев для меня было непозволительным. И не потому, что я брезгливая, а потому что это проникновение в личное пространство, которое я так тщательно оберегала. Но, переборов себя и свои принципы, протянула холодную, влажную ладонь и вложила в ее руку. Она сжала ее и закрыла глаза. Несколько секунд молчала, а потом начала говорить:

— Вижу, что ты очень чувствительный человек. Внезапное проявление эмоций — это проклятие, которое наложил на тебя какой-то темноволосый человек. Ты борешься с ним, пытаясь отключить эмоции, но у тебя не получается. Ты боишься, что не справишься.

Она открыла глаза и посмотрела на меня, все еще держа мою руку.

— Нужно снимать проклятие, иначе ты совсем перестанешь совладать с эмоциями. Я помогу тебе, милая. У меня есть дар, помогающий снимать проклятия. Несколько сеансов, и ты будешь чистой.

Она смотрела на меня с сочувствием и пониманием. А я… Я видела, что она врет. И от этой мысли мне стало так тошно, так обидно, что я скривила лицо в отвращении.

— О боже, что вы несете? — сказала я с уже нескрываемым раздражением.

Гадалка уставилась на меня с непонимающим выражением лица.

— Бесите своей глупостью, — продолжала я, чувствуя нарастающее раздражение.

Она отпустила мою руку, но смотреть не перестала.

— Нацепили на себя какой-то балахон и думаете, что можете читать мысли. Да вам надо только детишек глупых пугать, а не с людьми работать.

Я встала, отряхиваясь, словно пытаясь скинуть с себя все отвращение и раздражение, которое я ощущала.

— Пошла ты, дура! — выкрикнула я, и ушла на выход с бешено бьющимся сердцем.

И только когда села в машину, только когда руки коснулись руля в черной оплетке, поняла, что произошло. Я снова считала чужие эмоции. Снова не смогла совладать с собой. И это уже начинало меня очень пугать.

Подъехав к дому, я облегченно вздохнула. Полицейских машин не было, следователя тоже. Открыв ворота, я загнала автомобиль в гараж, едва не задев створку. Зашла в дом, громко хлопнув входной дверью. И пока раздражение меня не отпустило, я открыла ноутбук, сразу попав на страницу поиска гадалки и в отзывах написала «Шарлатанка!!!!!!!». Довольная собой, я выпила стакан воды и ушла к себе. Не выключая свет, рухнула на кровать и сразу уснула.

Утром я снова проснулась с головной болью. Проглотив таблетку, я подумала о том, что надо бы провериться у врача. Может, у меня с мозгом что-то не так? Рак, например? Головные боли, галлюцинации, вспышки гнева. И даже эта мысль меня не испугала так сильно, как предположение о мистической природе моего поведения.

Немного подумав через головную боль, я поняла, что мне нужно поговорить с Ириной. Узнать у нее, была ли эта неконтролируемая вспышка гнева, или же накопившиеся за годы жизни в браке эмоции. Но как это сделать, если она наверняка сейчас под стражей, сидит либо за решеткой, либо в психушке, и к ней не пустят малознакомого человека. Да и состояние ее вряд ли позволяет провести разговор.

Я задумалась. Если с ней не поговорить, то нужен кто-то, кто знал ее достаточно хорошо. Мама! Точно, Людмила говорила, что это мать обнаружила труп Олега. Но кто ее мать, и как ее найти? Всплеснув руками, я подбежала к ноутбуку. Набрала в одной известной социальной сети «Бурко Ирина». Результат выдал много Ирин, но я сократила поиск, выбрав город и примерный возраст — от 20 до 40 лет. Результат показал две страницы. На одной профиль был заблокирован, на второй с фотографии на меня смотрела приятная девушка, и я узнала в ней соседку.

Надеясь, что профиль не закрытый, я кликнула по никнейму и сразу зашла в друзья. Ирина, судя по цифре 30, была не сильно общительным человеком. Потратив около часа на изучение страниц, я нашла подходящую. На фотографии — женщина лет пятидесяти, с красивой улыбкой и модной стрижкой. Она держала в руках розу, делая вид, что принюхивается.

И мне просто несказанно повезло. Мама Ирины, Елена Павловна, оказалась риелтором, поэтому ее номер телефона был под каждым постом. Уняв дрожащие руки, я набрала номер. Трубку взяли не сразу, только после десятого гудка.

— Алло, — услышала я хриплый женский голос.

— Елена Павловна, здравствуйте! Это Ольга, подруга Ирины, — я замялась, вдруг у нее нет таких подруг.

— Да, слушаю.

— Елена Павловна, простите за мою назойливость, но я так хотела бы повидаться с Ириной, поддержать ее, — я дрогнула голосом, будто собираясь заплакать.

— К сожалению, пока это невозможно, — вздохнула женщина. — Мне разрешили с ней повидаться завтра, буквально на несколько минут.

— Как жаль, — грустно сказала я, — Елена Павловна, а может, я письмо ей передам через вас? Всего пару строк, для поддержки.

Она помолчала, и я ждала, что она откажет, или начнет допытываться, кто я. Но она лишь снова вздохнула и сказала:

— Думаю, это хорошая идея. Приезжайте ко мне сегодня после 13 часов.

— Спасибо, я приеду. Продиктуете адрес?

Положив трубку, я едва не запрыгала от радости. Это оказалось слишком легко, даже несмотря на то, что мне пришлось играть на чувствах людей.

Вытащив из стола листок и ручку, я аккуратным почерком вывела предложения: «Мы с тобой. И я тебе верю. Держись, и помни, что ты не одна. Твоя Ольга». Получилось кратко, но емко. Но самое главное, что я писала искренне. И хотя я не знала Ирину, не знала ее мотивы, мне хотелось ее поддержать.

Я подъехала к дому ровно в час, но еще двадцать минут сидела в машине, не в силах заставить себя позвонить. Руки предательски дрожали. Страх был конкретный: переиграю или, наоборот, недотяну. Наконец, я выдохнула, надеясь, что горе матери притупило ее бдительность, и набрала код на панели домофона. Дверь щелкнула, и отступать было некуда.

Держа в руках письмо и маленький тортик, я поднялась на старом, дребезжащем лифте на восьмой этаж, где дверь с нужной мне цифрой уже была приоткрыта. Я осторожно вошла в квартиру и прикрыла дверь. Мне навстречу вышла женщина, один в один как на фотографии. Светлые уложенные волосы, зеленые глаза, приятное лицо с мелкими морщинами и брылями. Только на фотографии она улыбалась, а передо мной стояла заплаканная, уставшая женщина с опущенными плечами.

— Здравствуйте, Елена Павловна, — тихо сказала я, не двигаясь в комнату.

— Здравствуй, — ответила я, быстро окидывая меня взглядом, словно пытаясь узнать во мне подругу дочери, — Проходи.

Я скинула кеды и прошла за ней в маленькую кухню. Взгляд сам метнулся к высокому холодильнику, на котором магнитами были прицеплены фотографии дочери. Ирина улыбалась почти везде, но улыбка была либо натянутой, либо скромной, показывающей ее неловкость.

Елена Павловна указала мне на стул рядом со столом, и я села, поставив тортик на столешницу. Она включила чайник и уставилась в стену, будто разглядывая причудливый узор на обоях. Я быстро огляделась. Кухня маленькая, ремонт давно не делали, что было видно по желтым пятнам на стене возле плиты, но в целом все чисто и аккуратно. Несмотря на скромные габариты, помещение вмещало довольно большой бежевый кухонный гарнитур, холодильник и квадратный стол, покрытый белой скатертью из силикона.

Мы молчали, погруженные в траур. Я видела, как она пытается сдержать слезы, как дрожат ее пальцы, наливающие чай. Как она с испугом смотрит на нож, разрезающий мякоть торта.

— Елена Павловна, — начала я тихо и неуверенно, — передайте Ирине, что мы… что я поддерживаю ее, что верю ей.

Она смахнула слезу рукой и посмотрела на меня. Уголок ее рта слегка дрогнул.

— Я тоже не верю, что это она сделала. Она так любила Олега, они хотели родить ребенка, строили планы, — Елена Павловна начала плакать.

И тут волна жалости, волна скорби по живой, но потерянной навсегда дочери, захлестнула меня. Уронив руки на ладони, я заплакала. Не рыдая, а просто тихо, почти беззвучно плача.

— Как так, — со всхлипом говорила я в свои ладони, — Она же такая… хорошая, такая… добрая.

Елена Павловна, тронутая моими искренними чувствами, погладила меня по спине.

— Она никогда в жизни никого не обидела. Детей любила, животных. Замкнутая, конечно, была, скромная, но это ее не портило совсем. И тут такое…

Я, продолжая плакать, и испытывая сильную эмоциональную боль в груди, подняла лицо на женщину.

— Ее кто-то подставил. Не могла она этого сделать.

Елена Павловна, видимо, уставшая от обвинений со стороны полиции и родных, с благодарностью посмотрела на меня и успокоилась.

— Я тоже самое сказала полиции.

— А они что? Да что, я и сама понимаю, проще всего закрыть дело и не расследовать, — я смахивала слезы, которые не прекращались.

— Вот именно! — воскликнула Елена Павловна. — Я когда пришла, она была не в себе. Глаза бегали, она испуганно держала этот проклятый нож, защищая себя. И она не понимала, что произошло.

— Что-нибудь сказала?

— Да, она начала дрожать, говорить, что кто-то пришел ночью, кто-то в капюшоне стоял в их комнате. Она закричала, а потом очнулась уже на полу в углу, держа окровавленный нож.

Елена Павловна снова посмотрела на стену. Ее взгляд был жестким, уверенным, уже без капли той грусти, которая у нее была.

— Но полиция выслушала, а потом забрала ее! Но не могла она этого сделать, не могла!

Я почувствовала, что успокаиваюсь вместе с матерью Ирины.

— Не могла, — подтвердила я, и в моем голосе сквозила такая уверенность, будто это я убила Олега, — И надо полицию заставить лучше расследовать это дело, а не винить бедную девочку!

Она перевела взгляд на меня и в нем была такая благодарность, что стало неловко.

— Ты права. Найму детективов, лучшего адвоката, но не дам засудить ребенка!

Я кивнула и даже стукнула ладонью по столу в знак солидарности.

— Спасибо, Ольга. За поддержку.

Я встала и протянула письмо.

— Передайте Ирине. Пусть не сдается.

Елена Павловна проводила меня до двери и слегка обняла на прощание. От этого почему-то стало хорошо.

Когда за мной захлопнулась дверь, я все еще находилась в полной уверенности, что Ирина не виновата. Она сказала про черный капюшон. Такой же, как приходил ко мне, но мне он просто угрожал, но не пытался убить или заставить убить кого-то.

Я подошла к лифту, хотела нажать на кнопку, но она загорелась раньше. Зажав ее и облокотившись лбом на руку, я думала. Получается, что всплеска ярости не было или был, но Ирина не запомнила. Она не помнила, что с ней произошло, но это можно было списать на работу психики, которая тут же скрыла травмирующее событие из памяти. Но Елена Павловна говорила так уверенно о своей дочери, у нее нет ни капли сомнения в том, что Ирина этого не делала. Это можно объяснить родительской связью, но, кажется, она и правда верила в невиновность дочери.

Не поднимая головы, я увидела, что дверь лифта передо мной начала открываться, и я машинально начала наступать, но тут же столкнулась с человеком. Отступив назад и чувствуя неловкость, я хотела извиниться, поднимая взгляд, но не смогла. Передо мной стоял следователь.

— Здрасте, — буркнула я, так и не вспомнив, как его зовут, уткнулась в пол и зашла в лифт в надежде, что он меня не узнал.

Но нет, он обернулся, придержал дверь закрывающего лифта.

— Ольга? — он удивленно смотрел на меня.

— Ольга, — подтвердила я, нажимая на кнопку в лифте. Но он продолжал держать дверь.

— Что вы здесь делаете? — спросил он.

— К подруге пришла, — я наконец подняла на него взгляд, — А что? Нельзя?

Он, удивившись моей дерзости, даже слегка отпрянул.

— Можно, — ответил он.

— Ну тогда отпустите дверь лифта, пожалуйста, мне нужно ехать.

Он еще секунду смотрел на меня, а потом убрал руку. Двери шумно закрылись, и я выдохнула с таким облегчением, что плечи завалились вперед. Мало мне было проблем, теперь еще и полиция пристанет со своими вопросами. Этот следователь, хоть и казался мне привлекательным на внешность, был таким холодным и закрытым, что по спине побежал холодок. Я на секунду задумалась — я же тоже такой была, неужели люди рядом со мной чувствовали себя так же?

Оказавшись дома, я снова полезла в интернет. Должны же быть хоть какие-то ответы на этот бред! Сначала я взяла листок и выписала все, что знала. Итак, 12 августа — визит ночного гостя в капюшоне, далее 12 августа ночь — убийство Олега. Далее — убийца в капюшоне? Далее — Ирина — потеря памяти.

Отложив листок в сторону, я открыла браузер и решила заказать доставку еды на дом. На сытый желудок думалось лучше, чем на голодный, и от жадности я бросила в корзину сразу две пиццы. Потом закрыла страницу с аппетитной на вид едой и вернулась к поискам ответов.

Я набирала разные варианты, даже самые абсурдные вроде «Убийца в капюшоне», «Что делать, если к тебе пришли ночью в капюшоне?». Но ничего стоящего, кроме глупых ответов искусственного интеллекта, я не находила.

Я отвела взгляд от ноутбука и посмотрела на шкафчик кухонного гарнитура, заметив, что на его гладкой, бежевой поверхности прямо на меня смотрит маленькое пятнышко. Я попыталась отвести взгляд, но глаза снова и снова возвращали меня к нему. Я психанула, встала, взяла тряпку и со злостью вытерла надоедливое пятно. Потом швырнула тряпку в раковину и снова села. Так-то лучше.

Может ли быть такое, что Ирина тоже стала эмпатом и убила мужа в приступе неконтролируемой агрессии? Такой вариант был возможен и означал массовое сумасшествие на одной улице. Голову сразу пронзила мысль — а вдруг все соседи заражены? И, когда не останется родственников, мы начнем убивать друг друга? От этой мысли я уронила лоб на свою ладонь, пытаясь вернуть себе остатки здравомыслия. Но разумное объяснение не приходило. Только что-то вроде: «Над городом распылили опасный порошок с неизвестной болезнью. Это проделки вражеской страны!». Или «Вторжение инопланетян на планету! Они используют особый метод самоуничтожения». Чувствуя, что рассудок окончательно покидает меня, я попыталась отвлечься. Встала, походила по комнате, посмотрела на экран смартфона, отметив, что никто не писал мне, и мое одиночество не стало менее одиноким.

Я положила руки на клавиатуру и вбивала в поисковой строке «Форум эмпатов». Гугл выдал множество результатов, но почти все были неподходящими. Люди спрашивали, как жить, если ты чувствителен к эмоциям других, часто переживаешь и все такое. Но один сайт меня зацепил.

На форуме всего неделю назад была создана тема с названием «Я стал эмпатом». На нем юзеры делились, что недавно стали чувствовать эмоции других, что это трудно контролировать. Я быстро создала профиль с ником olga1212 — первое, что пришло в голову и вступила в общение.

olga1212: Я тоже недавно стала эмпатом. Как бороться с этим?

Спустя несколько секунд появилась надпись: tordfos печатает…

Я ждала. Потом ноутбук звякнул — пришло сообщение.

tordfos: olga1212, как это проявляется?

olga1212: По-разному. Если кто-то плачет рядом со мной, я тоже плачу, например. Полностью копирую эмоции других.

tordfos: и что при этом чувствуете?

olga1212: То же, что и люди. Не просто показываю эти эмоции, а ощущаю их внутри.

tordfos: давно началось?

olga1212: Около пяти дней назад.

tordfos: давайте пообщаемся в мессенджере или по телефону.

Я хмыкнула. Размечтался.

olga1212: Не даю свои личные данные.

tordfos: ладно, я вас сам найду.

Я вытаращила глаза от удивления и страха. А потом выдохнула. Да ну, подросток какой-то строит из себя великого хакера. Удивившись своей глупости, я отодвинула ноутбук, и в ту же секунду раздался звонок в дверь. Я помедлила, а потом вспомнила, что заказала пиццу. Желудок неприятно скрутило от ощущения еды где-то поблизости.

Я подошла к воротам, но не решалась открыть. Меня снова настигла паранойя — вдруг там этот юзер с форума, и он действительно нашел меня?

— Кто? — спросила я, не открывая.

— Доставка, — услышала я голос молодого парня.

Почувствовав, что ледяной камень свалился куда-то в пятки, я покрутила замок и с легкостью открыла дверь. Передо мной стоял курьер в узнаваемой желтой форме и двумя коробками пиццы в руках, а за ним, скрестив руки на груди, стоял следователь.

Выругавшись про себя, я забрала еду, поблагодарив курьера, и еле подавила дикое желание захлопнуть дверь.

— Поговорим? — спросил следователь, но прозвучало это не как вопрос, а как приказ.

Я кивнула, пропуская его в дом. Сама шла следом, прижимая к себе горячую, ароматную пиццу, от которой рот набился слюной. Следователь остановился перед дверью, пропуская меня, а затем зашел следом.

Мы прошли на кухню, я включила кофемашину для двух стаканов, даже не спросив его. Еда манила своим запахом, а кофе только усиливал ощущение голода. От напряжения я едва не начала стучать ложкой по столу, но вовремя остановилась, чтобы не показывать следователю свой страх. Наоборот, расправила плечи, взяла кофе и поставила перед ним. Открыла коробки и разложила перед нами.

— Угощайтесь, раз зашли, — я попыталась сделать голос расслабленным, словно я рада его компании. — Одной ужинать скучно.

Я даже выдавила подобие улыбки, но следователь, похоже мне не очень поверил. Но кусочек пиццы взял, поблагодарив.

Я откусила кусочек и едва не застонала от удовольствия. Мягкая, вкусная пицца с тянущимся сыром буквально таяла во рту.

— Так чем обязана? — спросила я с набитым ртом. — Или вы так, просто в гости?

— Зачем вы ходили к матери Ирины? — и снова его этот ровный, плоский голос без единой эмоции.

Я так боялась услышать этот вопрос, но все же услышала. И даже не приготовила ответ. Но решила сказать правду. Почти правду.

— Я ходила поддержать Елену Павловну, — ответила я, хватая следующий кусок пиццы.

— Насколько я помню, вы говорили, что не знакомы с Бурко. А тут идете поддержать мать, еще и записку передаете, — следователь говорил спокойно, но это как разговаривать со змеей — они шипит тихо, готовясь к удару.

Я нервно сглотнула, едва не подавившись.

— Если я ее плохо знала, это мешает мне поддержать человека, оказавшегося в трудной ситуации?

— Ольга, — низким, угрожающим голосом сказал он, — Я еще раз спрашиваю — зачем вы лезете в это дело? У вас есть информация, которую вы мне не сказали?

Его угрожающий тон подействовал как пощечина.

— Я вам все сказала, товарищ… товарищ следователь! А если у вас есть какие-то обвинения ко мне, то будьте добры предоставить бумагу, ордер или что там еще требуется в таких случаях! — внутри росло раздражение, но не мое, а его.

— Вы играете с огнем, Ольга! — он смотрел на меня пристально, пытаясь заглянуть в душу. Но я не отводила взгляд.

— Вы мне угрожаете? — я привстала, приблизив свое лицо к нему. — Мне кажется, вы не тем занимаетесь!

— Я могу вас вызвать в отдел, и вы будете давать показания по протоколу со всеми вытекающими. — он слегка успокоился, отреагировав на мою дерзость.

— Вызывайте! И я приду. И скажу все, что знаю. Потому что мне нечего скрывать! — довольная собой, я села обратно на стул.

— Знаете, сколько таких любительниц частного сыска я вижу в своей работе? — спокойно спросил он. — И сколько из них мешает расследованию, имея при этом важную информацию!

Он замолчал, и я покачала головой.

— И каждый раз я вынужден говорить одно и тоже: не лезьте не в свое дело! Это незаконно, мешает полиции и опасно! — ответил он, сжав руку в кулак.

Он еще несколько секунд смотрел на меня, а потом поднялся и пошел на выход. Он вышел, не сказав больше ни слова. Дверь захлопнулась, и я, вся дрожа, провела ладонью по лицу. Опять. Опять эти чертовы эмоции!

— Черт, — выругалась я и смахнула стакан с остатками кофе на пол. Кружка, упав на ламинат, разлетелась вдребезги.

Я смотрела на осколки, на растекающееся пятно от кофе и понимала, что если я не выясню причину, если не остановлю это, то уничтожу себя эмоциями других людей. И хорошо, если только себя.

На утро голова болела еще сильнее. Снова выпив таблетку, я не стала даже возвращаться в комнату. Села на кухне, уронив голову на руки в ожидании, когда невидимое нечто перестанет сверлить мне мозг. Было настолько больно, что каждое движение проталкивало сверло только глубже. Я старалась не то, чтобы не двигаться, но и не дышать.

Я просидела за столом не меньше часа, пока боль не начала отпускать. Я уже могла двигаться, но думать — нет. Мысли концентрировались вокруг пучка боли, застрявшего в моей голове. Было плевать на все, что происходит вокруг, даже если прямо сейчас на мой дом сядет инопланетный корабль с кучей черных парней в капюшонах.

Еле заставив себя встать, я подошла к раковине и засунула голову под ледяную воду. Это немного ослабило боль, но не убрало ее полностью. Она еще гудела где-то внутри, становясь фоновым, но таким настойчивым шумом.

Взгляд наткнулся на листочек, на котором я вчера писала свои идеи. Но ничего нормального я так не придумала. Мое расследование зашло в тупик. Да еще и этот следователь теперь стоит на пути. Решив пока отложить дело Ирины, я собралась, облачившись во все черное, словно это могло избавить от головной боли, и пошла на выход.

Я направилась в научный центр, расположенный в соседнем городе. О нем я знала от Лизы. Сестра проходила там практику, когда училась в институте, и я припоминала, как она рассказывала о работе отдела по исследованию аномалий. Была надежда выяснить о проклятии эмпата. Слабая, но все же надежда.

Я подъехала к научному центру уже почти в четыре часа, потратив три часа на дорогу. Голова еще болела, но я уже почти не обращала на нее внимание. На входе немолодой охранник поинтересовался моим визитом, и я сказала, что веду научную работу по исследованию аномалий. Он позвонил кому-то по телефону и за мной спустился такой же немолодой мужчина.

Я прошла к нему, поздоровалась, он оценивающе посмотрел на меня через толстые линзы очков.

— Я вас слушаю, — сказал он и по голосу сразу стало понятно, что он — ученый.

— Я пишу книгу на тему аномалий, а точнее — на тему аномальных проклятий. Было бы интересно пообщаться с вами на эту тему, почитать книги.

Я врала и даже не смущалась. За последние дни ложь стала даваться мне особенно легко, хотя раньше я придерживалась совершенно других принципов. Но ученый оживился и пригласить пройти с ним.

Мы поднялись на старом лифте, который вздрагивал на каждом этаже, угрожая нам сорваться вниз, на четвертый этаж. Мы прошли по светлому коридору с желтыми стенами в его кабинет. Когда он открыл дверь, я не смогла сдержать возглас удивления.

Это был не просто кабинет, это была библиотека. В ней пахло старыми книгами и пылью, свет слегка приглушен и абсолютная тишина. Вдоль стен и посреди комнаты стояли стеллажи, упирающиеся в потолок и заполненные книгами. Ученый нажал на выключатель, и загорелись еще несколько лампочек на огромной люстре, украшающей потолок. Стало намного светлее, но ушла та самая уютная атмосфера старой библиотеки.

Ученый провел меня дальше по комнате, где возле небольшого пластикового окна стоял стол, заваленный бумагами и папками, и два деревянных стула. Я села, подождала, пока он, слегка похрамывая, тоже сядет на стул.

Ученый поправил очки морщинистыми руками и с интересом спросил:

— Вас интересуют конкретные феномены или общая теория аномалий?

— Конкретный, — я сделала паузу. — Меня интересует природа эмпатии. Как сила.

Он кивнул, встал и, слегка прихрамывая, направился вглубь книжных джунглей.

Его не было около минуты, пока я разглядывала папки на столе с ничего не значащими надписями. Ученый вернулся с книгой, положил ее перед собой и начал листать страницы, макая палец в маленькую губочницу.

— Вот, пожалуйста, — он повернул книгу ко мне.

Я притянула книгу к себе и впилась в буквы глазами.

Эмпатия — поглощение и передача эмоций. Происходит контролируемо при прямом или косвенном контакте с человеком: через взгляд, рукопожатие, разговор, поцелуй. Передается из поколения в поколение, в редких случаях — после смерти носителя через его личные предметы.

Эмпаты служат доброй цели — лечат от затяжных депрессий, тревоги, горя. Носителю дар не причиняет вреда, если поглощение и передача происходят контролируемо.

— И все? — разочарованно спросила я, переворачивая страницу.

Ученый забрал книгу и кивнул.

— Эмпатия перестала быть даром, как, например, телекинез. Она стала обыденностью, поэтому о ней сейчас почти не говорят.

— А раньше, как было? — я понимала, что приехала зря.

— А раньше этот дар использования для разжигания войн, для завоевания сердец. В мирах, где не оставалось места эмоциям, такие люди очень ценились. Именно эмпаты становились врачами.

Ученый посмотрел на меня поверх своих очков.

— Я могу еще поискать в архивах, если вам так это нужно.

— Да! — я оживилась. — Очень нужно!

Он протянул мне листочек и ручку.

— Напишите ваш номер телефона. Если я найду что-то полезное, я вам позвоню.

Я быстро написала цифры и имя, а затем передала листок ученому.

— Спасибо! Буду очень благодарна!

Ученый кивнул и пошел проводить меня до выхода.

По дороге домой я попала в пробку на въезде в город. Время было около шести вечера, все торопились домой, нервничали и громко сигналили. Я сидела спокойно, вцепившись в руль и второй рукой упираясь в подлокотник. Дар! Какой же это дар, если это чистое проклятие?

Я выглянула в боковое окно и посмотрела на водителя. Он явно сильно нервничал, крепко держа руль двумя руками. Лицо было красным от злости, а изо рта вылетали ругательства.

Я резко отвернулась, но было поздно. Чужая ярость, как волна, накатила изнутри. Комок злобы подкатил к горлу, и моя рука сама ударила по клаксону.

— Успокойся, успокойся, — говорила я себе, чувствуя, как лицо охватывает жаром.

Не в силах сдерживаться, я открыла окно, высунула голову и крикнула впереди стоящим машинам:

— Долго стоять будем, идиоты⁈ Двигайте уже свои ржавые корыта, пока я вам в задницу не въехала!! Собралась толпа придурков, которые водить не умеют!!

Но это не помогло. Ярость усиливалась, и когда машины тронулись, начали ехать с нормальной скоростью, я резко вжала педаль газа, не заметив, что тот самый злой мужик решил перестроиться в мой ряд. Увидев, как передо мной резко появляется машина, я интуитивно ударила по тормозам, но машину по инерции понесло вперед. Руки крепче вцепились в руль, но мой автомобиль уже таранил машину, проталкивая ее вперед. Раздался противный скрежет металла и звук бьющегося стекла. Мое тело рвануло вперед, лицо врезалось в ткань подушки безопасности, грудь до боли и хруста сдавил ремень безопасности. Последнее, что я услышала — как отщелкивает заглушка ремня.

Я очнулась в больничной палате и с трудом смогла пошевелиться. Болел каждый сантиметр на теле, но особенно досталось голове и ребрам, которые были обтянуты тугой повязкой. В нос ударил сильный, настойчивый запах медикаментов и бинтов. Я подняла руки и с облегчением вздохнула, что нет гипса. На пальцах были прицеплены прищепки с проводами, видимо, считывали пульс. Я смотрела в белый потолок и на квадратный светильник, пытаясь вспомнить, что произошло. Злой мужик, машина передо мной, подушка в лицо. Ну всё, теперь я обездвижена неизвестно на какой срок, и буду тихо умирать в палате, поглощая эмоции всех, кто приходит в больницу. Я лежала и думала, как так произошло, ведь я максимально аккуратный водитель, никогда не нарушала правил, всегда берегла автомобиль. Потом мысль снова вернулась к злому мужику в соседней машине. Он был в ярости и, судя по всему, я эту ярость переняла. Почему-то осознание этого уже не вызывало отрицание. Уже было глупо отрицать очевидное.

В палату зашла хорошенькая молодая медсестра в неприлично коротком халате, оголяющем стройные длинные ноги. Она подошла ко мне, проверила датчики и приборы.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она нежным, тоненьким голоском.

— Болит всё, — прохрипела я басом.

Она достала из кармана ампулу и шприц, отошла к столику, вскрыла упаковки, надела перчатки и набрала в шприц содержимое ампулы. Потом подошла ко мне и сделала укол в плечо.

— Обезболивающее, — пояснила она, — сейчас станет легче.

— Спасибо, — прошептала я.

— К вам посетитель. Полиция. Будете разговаривать?

Я кивнула. Какой был смысл противиться, если все равно придется давать показания об аварии.

Медсестра подошла к двери, сказала, что можно пустить посетителя и вернулась ко мне. В палату вошел следователь, и я почему-то не удивилась. Он остановился у двери, ожидая, когда уйдет медсестра. Она еще раз поправила датчики, а потом вышла. Я наблюдала за следователем, мне было интересно — проследит он взглядом за ее ногами или нет. Но он даже не посмотрел на хорошенькую медсестру. «Черствый какой-то», промелькнуло в моей голове.

Когда медсестра ушла, он подошел ближе, взял стул и сел рядом с моей кроватью, осматривая мои повязки.

— У нас в полиции так плохо с кадрами? — спросила я. — Старший следователь по каким-то там делам не только на домушников приходит, но и на аварии.

Он издал короткий смешок и улыбнулся. Боже, подумала я, этот сухарь умеет улыбаться!

— Здесь не просто авария. Вы своей машиной и головой остановили преступника, — ответил он, убирая улыбку и снова становясь холодным и непробиваемым.

— Что? — спросила я, пытаясь подняться на локтях, но тут же пожалела об этом. В ребра словно ударили молотком, боль пронзила до самых кончиков пальцев на ногах, и я упала обратно на кровать.

— Он ехал с места преступления, хотел скрыться. Всех подробностей я вам не расскажу, но благодаря вам удалось его задержать.

Безумный взгляд мужчины пронесся перед глазами. Еще один.

— Он жив? — тихо спросила я.

Следователь кивнул, и я облегченно выдохнула.

— Но ко мне вы пришли явно не за тем, чтобы рассказать это, — я осторожно повернула к нему голову.

Он откинулся на спинку стула и внимательно, очень внимательно начал вглядываться в мое лицо, выискивая признаки лжи.

— Как так получается, что вы снова оказываетесь замешаны в деле о преступлении?

Я молчала. А что я могла сказать?

— Это случайность, — ответила я правду.

— Я работаю в полиции пятнадцать лет и давно перестал верить в случайности и совпадения, — он скрестил руки на груди, но был достаточно расслабленными.

— Вы же не думаете, что я рискну своей головой, чтобы остановить преступника? — я осторожно потрогала повязку на голове.

— Ольга, я вам не враг. Но я вижу, что вы недоговариваете что-то. И это что-то связано с преступлениями.

Я отвернулась от него. В этот раз он был спокоен, потому что я не чувствовала раздражение или гнев. Промелькнула маленькая надежда, что во время аварии дар ушел так же, как и пришел — быстро и внезапно.

— Мне правда нечего вам сказать, — ответила я, глядя в потолок.

— Хорошо, — он не стал спорить, но полез в карман за телефоном. — Мне передали записи с видеорегистраторов. И одна запись очень интересная. Посмотрите.

Он придвинулся ко мне, протянул телефон в поле моего зрения и нажал на кнопку воспроизведения. На экране показалась сначала моя машина, а потом моя голова, высовывающаяся из окна и изрыгающая ругательства. Лицо красное, волосы торчат, глаза выпучены. Я орала на других водителей как собака, даже голос был похож на лай.

Он убрал телефон, и я почувствовала, что от стыда покраснело даже одеяло. Я смотрела в потолок, мечтая, что пол подо мной сейчас разрушится, и я прямо на кровать полечу в ад, лишь бы от его взгляда подальше.

Тишина, повисшая в палате, стала осязаемой. Она перебивала писк приборов и головную боль.

— Что скажете, Ольга? — он первым нарушил молчание. — По вам не скажешь, что вы такая… эмоциональная.

Я хотела сделать вид, что умерла, но предательские приборы показывали мой пульс.

— Яяя… ээээ… — я думала, чтобы сказать. — Я не помню, кажется, у меня амнезия после удара.

И снова короткий смешок.

— А вы прям стихи за рулем читаете, когда в пробке стоите? — буркнула я, обижаясь на его смех. — Так и вижу, как вы этим идиотам, которые не могут нормально ехать за рулем, кричите в окно «Я вас любил, любовь еще быть может!».

И тут он засмеялся, чем еще больше вогнал меня в краску. Лицо пылало огнем и мне хотелось засунуть его в холодильник, чтобы немного охладить. Я мысленно ругала себя за словесный мусор, за то, что разучилась вовремя закрывать рот, тем более, в присутствии полиции. Я никогда не была такой, предпочитая общаться короткими фразами, даже если в какой-то момент хотелось пошутить.

Он встал со стула, убрав телефон в карман.

— Ладно, поправляйтесь, — сказал он и пошел на выход, еще раз кинув взгляд в мою сторону снова холодно и безразлично.

— Стойте, товарищ следователь! — я остановила его, все еще пытаясь вспомнить, как его зовут.

Он со вздохом обернулся.

— Сергей. Меня зовут Сергей.

— Да, я помню, — соврала я. — А что с моей машиной? Моей белой Пежо?

— Вам правда сейчас это важно знать? — он с какой-то грустью посмотрел на меня. И мне тоже стало грустно.

— Да. Она всё, что у меня есть.

Он секунду помолчал, снова достал телефон, что-то поискал, потом поднес смартфон к уху.

— Морозов. Что там с Пежо после аварии на выезде? — он слушал, кивая. — Сильно? — и снова слушал. — Понял. Отбой.

Он убрал телефон и посмотрел на меня.

— Перед придется восстанавливать. Сейчас на штрафстоянке, потом с документами сможете забрать и отправить на ремонт. Документы возьмете в отделении на Ленина.

Я закрыла глаза, чувствуя, как накатывают слезы. Моя машина… Моя любимая машина. Самое дорогое, что у меня есть.

— Это всего лишь железка. Главное, вы живы. — сказал он, а я лишь покачала головой. Он не понимал. Как и Кирилл никогда не понимал моей любви к этой «железке».

Он не стал дожидаться ответа и ушел, оставив меня с мыслями о том, что это первая настоящая потеря. Что это проклятие, которое почему-то называется даром, начало отбирать у меня то, в чем я так нуждалась.

Вечером ко мне пришла сестра. Лиза ворвалась в палату и сразу бросилась ко мне, обнимая за шею. Ее волнистые каштановые волосы упали мне на лицо и в нос, и я едва не чихнула.

— Сестренка, ты как? — Лиза села рядом со мной на кровать и погладила руку.

— Нормально, — ответила я, проникшись ее переживаниями. — Жить буду.

— Слушай, родители тоже обещали прийти, завтра, наверное, — она виновато опустила взгляд.

— Лиза, я поняла. Могут не приходить. Тебя достаточно. — я понимала, что родители не сильно-то и переживают за меня.

Она молчала. Я смотрела на нее — молодую, голубоглазую девушку, которая умела жить. И радоваться жизни. Мы были настолько разные с ней, насколько это вообще возможно. Веселая, активная Лиза никогда не скрывала эмоций. В детстве это был не ребенок, а настоящий ураган. Казалось, что она везде, ее смех и крик слышался отовсюду сразу. Родители только умилялись ее жизнерадостности, все время ставили в пример, особенно когда на ее дни рождения приходило штук десять друзей — и все лучшие. Ко мне никто никогда не приходил.

Я любила сестру. Больше, чем родителей. Но долго ее общество выдержать не могла, ее бешеная энергетика меня сильно утомляла, громкий высокий голос вызывал головную боль, а бесконечный поток рассказов — раздражение.

— Спасибо, что пришла, — сказала я, сжимая руку сестры. — Иди, я буду спать.

Она не стала спорить. Лиза никогда не любила врачей и больницы, поэтому я понимала ее желание сбежать отсюда.

— Лиза, можешь узнать, мой телефон выжил? Если да, пусть принесут. Пожалуйста.

Она кивнула, чмокнула меня в щечку и ушла, сказав, что еще зайдет. Может быть.

Ее уход не был болезненным. Я боялась, что начну впитывать ее эмоции, а мне меньше всего сейчас хотелось этого. Лучше быть в одиночестве, но в дружбе с остатками собственного сознания. Эта мысль пронзила самое сердце. Одиночество. Я к нему всегда стремилась, а теперь у меня просто не оставалось выбора.

Чуть позже мне принесли мою черную сумку, которая была со мной в машине. Я радостно запустила в нее руку, обнаружив, что телефон на месте. И я даже захватила зарядное устройство от ноутбука, служащее одновременно зарядкой для смартфона. Отлеживаться не было времени, пока что-то мистическое терзает мою голову.

Я снова зашла на тот форум, где выложила, что стала эмпатом. Там появилось много новых сообщений от пользователей. Почти каждое начиналось с тех же слов, что и мое. Но пользователь с ником tordfos никому не отвечал. Я зашла на его страницу, где говорилось, что он был в сети два часа назад. Значит, сидит здесь, но не реагирует на другие сообщения. Все же я была права. Это обычный подросток, которому просто стало скучно. Я еще почитала обсуждения, комментарии, но ничего интересного не нашла. Убрав телефон, я заснула.

Ночью я проснулась от резкой боли в ребрах, когда пыталась повернуться на другой бок. Открыв глаза, я уставилась на фигуру. Он стоял в углу палаты, снова в капюшоне, снова его нельзя было распознать. Сердце забилось с бешеной скоростью.

— Ты не контролируешь силу, — сказал он и внутри все похолодело.

— Что? — дрожащим голосом ответила я, пытаясь рукой нащупать телефон.

— Если не будешь контролировать силу, мы заберем тебя.

— Кто МЫ? — я чувствовала, как паника начинает нарастать.

— Тихие.

— Что?

Телефон оказался у меня в руке, я нажала на кнопку блокировки и экран загорелся. Я хотела включить фонарик, чтобы посмотреть на него, но не успела. Фигура снова растворилась в воздухе плавной волной.

Я схватила сумку, вытряхнула содержимое себе на живот в поисках визитки. Руки тряслись, пока я перебирала мелочевку вроде жвачки, старых ключей, чеков, отвертки. Пальцы нащупали что-то твердое, я схватила это. Точно! Визитка. Спешно набрала номер на телефоне, едва попадая пальцами по цифрам и нажала вызов.

— Слушаю, — сонный голос следователя.

— Это Ольга, — шепотом сказала я. — Он только что был здесь. Капюшон.

— Еду, — уже бодрым голосом ответил Морозов и отключился.

Я все еще смотрела в тот угол, где была фигура, и пыталась успокоиться. Что значит, заберем? Что такое тихие? Кто это вообще и что им нужно от меня?

Я дрожала всем телом, уже не ощущая боль в ребрах. Страх был сильнее. Он сковал меня плотным обручем, не давая пошевелиться.

За дверью раздались голоса, но я не смогла понять, о чем говорят. Я все еще держала телефон в руке, сжимая так сильно, что казалось вот-вот и лопнет экран.

В палату вошел врач, медсестра и следователь, включив свет, от которого мне пришлось зажмуриться.

— Где он? — услышала я голос следователя.

— Был вон в том углу, — сказала я, показывая пальцем, а второй рукой закрывая глаза от света. — Ушел.

— Это невозможно, — пробормотал врач, — больница закрыта, проникнуть нельзя.

— Значит, проверьте, как работает охрана! — рявкнул следователь, и я вздрогнула от его командного голоса. — Я пришел, а он спит на посту! Быстро руководство вызвать!

— Сейчас, — недовольно буркнул врач и ушел.

— Ольга, вы в порядке? — спросил следователь, чуть сбавив тон, но сохранив в нем холодность.

Я кивнула.

— Побудьте с ней, я вернусь, — бросил Морозов медсестре и ушел.

Его злость, такая сильная и горячая начала впитываться в меня. И я едва не сорвалась, но он ушел, и я успокоилась раньше, чем взорвалась. Только дыхание уже сбилось, и я тяжело дышала, глядя на дверь. Хоть бы не пришел со своими эмоциями, пусть не приходит.

— Давайте я вам успокоительный укол сделаю, — прошелестела медсестра.

Я кивнула, и она через минуту уже несла к моей руке шприц, обещающий успокоение. Медсестра собрала мои вещи в сумку и приглушила свет. Под действием лекарства я начала засыпать, чувствуя, что успокаиваюсь. Только через какое-то время сквозь сон услышала, что в палату зашли.

— Я ей укол сделала, она спит, — услышала я голос медсестры как в тумане.

— Хорошо, — ответил Морозов уже спокойным голосом.

От укола и стресса я проспала дольше положенного. Открыв глаза, я взяла телефон, который показывал уже два часа дня. Но голова еще была как в тумане, хоть и не болела. Мысли прояснялись постепенно, приходила одна за другой. И последнее, что я осознала — это звонок следователю. Зачем я ему позвонила? Теперь он точно не оставит меня в покое, будет допытывать своими вопросами, подозрениями. Он все равно мне не поможет, да и рассказать ему правду я не могу, он не поверит и упечет меня в психушку, заодно повесив все нераскрытые преступления.

Как же хотелось домой. Я находилась в больнице третий день, а казалось, что уже вечность. Врач говорил, что ребра будут заживать около месяца, но вставать можно уже через несколько дней. Я забыла уточнить, сколько это точно.

Словно прочитав мои мысли, в палату вошел врач. Мужчина лет шестидесяти, полностью седой, в очках с тонкой оправой. Для своих лет он выглядел привлекательно, несмотря на морщины и пигментные пятна на лице.

— Как самочувствие? — спросил он, записывая показания с приборов.

— Отличное! — слишком бодро ответила я. — Когда мне можно будет домой?

— У вас перелом двух ребер. Не критично, но нагрузку нужно избегать. В остальном все в пределах нормы.

— Отпустите меня домой, пожалуйста! — взмолилась я.

Врач посмотрел на меня по-отечески, чуть приспустив очки.

— Ну что вы, голубушка, после аварии минимум неделю покоя. Дня три вам еще даю, потом сделаем рентген, если увидим, что ваши ребра срастаются, тогда можно подумать и о выписке.

— А как сделать, чтобы они срастались?

— Стараться держать пульс, чтобы дыхание не учащалось.

Я едва не рассмеялась. Да сейчас придет этот следователь со своей яростью и можно забыть про спокойный пульс. Или еще кто-нибудь зайдет с сильными эмоциями. И тогда все, прощай выписка и привет тихим.

— Сейчас скажу, чтобы вам обед принесли, — сказал врач и вышел из палаты.

Я хотела сказать ему вслед, чтобы они обкололи меня успокоительными, и тогда я просто просплю эти три дня и мне не придется быстро дышать. Но не стала.

Я взяла телефон и увидела сообщение от Лизы. Она справлялась о моем самочувствии, не забыв упомянуть, что родители тоже переживают. Я коротко ответила, что все хорошо, почти выздоровела. Лиза в ответ прислала смайлик в виде сердечка. Сморщившись от этих розовых соплей, я убрала телефон. Как можно везде вставлять эти сердечки, поцелуйчики, особенно не в тему.

Телефон снова завибрировал. Я посмотрела на экран. Сообщение от незнакомого номера.

«Ольга, вы как?»

Я задумалась, кто это мог быть. Потом полезла в списки вызовов. Точно, следователь.

«Хорошо, спасибо», ответила я.

«Зайду вечером», написал он.

Я смотрела на экран, на его сообщения и думала, как бы ему ответить, чтобы он не приходил.

«Не стоит. Ничего нового я не скажу. Я не видела лица, только фигуру и капюшон»

Подумала пару секунд и отправила. Ждала, что он ответит, но телефон молчал. Надеюсь, он понял. Понял, что его обществе мне не нужно.

В палату занесли поднос с едой, я едва не потеряла сознание от запаха. Приподнявшись на подушках, я приняла от грузной, старенькой женщины свое спасение от голода. Она помогла мне устроиться поудобнее, чтобы я не опрокинула поднос, и ушла. Я с нетерпением схватила ложку и съела постный суп. А потом рис с куриной недосоленной котлетой, и запила это всё теплым компотом. Не скажу, что это было вкусно, но при сильном голоде любая еда казалась приличной.

Я убрала поднос и снова взяла телефон. Но тут дверь в палату открылась, и вошел мужчина. Красивый, хорошо одетый, примерно моего возраста. Я невольно окинула его взглядом, задержавших на бездонных черных глазах, потом на стройной, накаченной фигуре.

— Привет, — сказал он и я посмотрела в стороны, пытаясь понять, к кому он обращается. Но никого, кроме меня и подноса с грязной посудой, не было.

— Здрасте, — неуверенно ответила я.

— Я Павел, — он подошел ближе.

— Здрасте, Павел, — я машинально вжалась в подушки.

— Я с форума. И обещал тебя найти.

— 10-

Я смотрела на Павла и пыталась не закричать. Рука автоматически отыскала телефон, чтобы снова позвонить следователю.

— Не бойся, — улыбнулся Павел. — Я буду стоять здесь.

Он остановился у окна, показывая, что не врывается в мое личное пространство. Я немного успокоилась, но телефон не убрала.

— Как ты нашел меня? — тихо спросила я.

— По твоим следам, — загадочно ответил он. — Эмпаты всегда оставляют следы.

— Какие следы? — я принимала его слова как бред, но слушала.

— Эмоциональные. Взрыв эмоций. Я почувствовал тебя на месте аварии. А потом выяснил, куда тебя отвезли. Все просто.

— Ничего не просто! — я приподнялась выше, игнорируя боль в ребрах. — Кто ты и что тебе нужно⁈

— Ты искала помощь, я пришел помочь тебе, — спокойно произнес он.

Я молчала, наблюдая за ним. Он осматривал палату, мои повязки, кровать и даже светильник с неподдельным интересом.

— Я тоже эмпат. И я помогу тебе подружиться с силой.

— Что? — я все еще с трудом верила в происходящее.

— Я был на твоем месте. И знаю, как это трудно.

— Слушай, я не знаю, кто ты и как меня нашел, но мне это не нравится. Тебе лучше уйти, пока я не позвала охрану. — я пыталась сохранять хладнокровие, но он пугал меня.

— Хорошо, — он подошел ближе, я отпрянула, но он взял мой телефон, что-то там набрал и положил телефон на кровать. — Я сохранил свой номер телефона. Позвони, как будешь готова. Главное, успей до того, как тихие заберут тебя.

С этими словами он развернулся и вышел с палаты. Я еще долго смотрела на дверь, пытаясь понять, не приснился ли мне его визит. Потом взяла телефон, полистала записную книжку и наткнулась на контакт «Павел эмпат». Хотела удалить, но палец задержался над кнопкой. Ладно, пусть пока будет.

Я смотрела в потолок и думала о его словах. Он обещал помочь, но могу ли я доверять ему, если я вообще никому не доверяю. Он сказал про тихих, значит, знает о них. Надо было спросить, что он знает. Но я прогнала его, потому что мне страшно. Потому что я не понимаю, что происходит и как это остановить.

Я попыталась уснуть, но сон не шел. Открыла электронную книжку, но буквы не складывались в слова. Эта больница меня угнетала и пугала, и я очень хотела домой. Палата создавала иллюзию безопасности, но на самом деле сюда мог прийти любой. Будь то парень с форума или странное ночное существо.

Я закрыла глаза, пытаясь успокоить мысли и пульс. Дыши ровно, дыши медленно, иначе ты никогда отсюда не выйдешь.

Вечером пришел следователь. Как только дверь в палату начала открываться, я сразу закрыла глаза и сделала вид, что сплю. Он зашел и остановился у двери. Я не шевелилась и не открывала глаза. Но под его пристальным взглядом сразу все зачесалось, резко затекло тело и захотелось перевернуться на другой бок. Я держалась, ожидая, когда он тактично развернется и уйдет.

— У вас хорошо получается притворяться спящей. Я почти поверил, — сказал он с усмешкой.

— Я не притворяюсь, я сплю, — ответила я, не открывая глаза.

— А ваш пульс на мониторе говорит об обратном.

Черт! Приборы, будь они неладны.

Он подошел, взял стул и сел рядом. Я наблюдала за ним из-под слегка приоткрытых век.

— Я же не уйду, пока вы все не расскажете.

Я вздохнула, поняв, что избавиться от него не получится.

— Я вам все написала, — буркнула я.

— Мы смотрели записи с камер. Никто в капюшоне ночью не заходил ни в больницу, ни в вашу палату. Через окно тоже вряд ли — третий этаж и ручки сняты.

Я открыла глаза и посмотрела на него.

— Простите меня, что дернула вас ночью. Наверное, мне показалось. Травма головы все-таки.

— В первый раз тоже показалось? — он снова пристально изучал мое выражение лица.

Я пожала плечами.

— Вы можете доверять мне, — спокойно сказал он.

Я хмыкнула.

— Все маньяки так говорят, прежде чем похитить и убить жертву.

Он слегка напрягся.

— Но вы же не думаете, что я маньяк?

— Я не это имела в виду. Доверие — это роскошь в наше время, которой активно пользуются все, кому не лень. — я попыталась прочитать эмоции на его лице, но оно ничего не выражало.

— Речь идет не о доверии лично ко мне, а о том, что уже как минимум два убийства произошло с участием фигуры в капюшоне. Водитель тоже говорит о том, что видел человека перед тем, как очнуться перед трупом своего друга. И если вы не будете говорить, жертв может быть намного больше.

— Мне жаль, но я не могу вам помочь, — прошептала я.

Следователь поднялся со стула.

— Как только вас выпишут, я пришлю повестку на официальную дачу показаний.

Я не ответила, но резко почувствовала обиду, не понимая, она идет от меня или от него. Но она жгла изнутри, заставляя глаза наполняться слезами.

Следователь ушел, даже не попрощавшись. Я закрыла глаза, чувствуя как по щекам побежали горячие слезы от обиды и страха. От непонимания, что происходит и как с этим бороться. Машина, подозрения полиции, травмы… Что дальше? Даже думать было страшно о том, чем еще мне придется пожертвовать.

Дни потянулись, как желе. Было скучно и неудобно, очень хотелось встать. Когда на пятый день моего пребывания в больнице врач разрешил мне встать, я сделала это слишком быстро и едва не грохнулась у него на глазах. Потом взяла себя в руки и медленно, держась за стенку, доползла до санузла, ощутив настоящее счастье от самостоятельного посещения туалета.

Ко мне никто не приходил, но в голове начали звучать голоса. Они говорили невнятно, что-то шептали, а потом резко замолкали. Это пугало меня, но я очень надеялась, что просто медленно схожу сума от больничных стен, которые я уже ненавидела.

На седьмой день мне разрешили уйти с больницы. Ребра срастались, но нужно было еще как минимум неделю лежать большую часть дня. Пообещав врачу, что буду выполнять все его поручения, я подписала бумагу о добровольном отказе от госпитализации и, вызвав такси, уехала домой в грязной одежде, которая была на мне в день аварии. Но мне было плевать. И я тихонько радовалась этому. Своей холодности и равнодушию.

Я зашла в пустой, холодный дом и не ощутила той радости, которую ожидала. Внутри сквозило одиночеством, к которому я, казалось, уже привыкла. Но здесь я могла подумать, не озираясь на чужие эмоции, не переживая, что наврежу кому-нибудь.

Приняв душ, согнувшись при этом так, чтобы не намочить корсет на ребрах, я надела чистую одежду и пошла пить кофе. На глаза снова попался листок с моими записями, и я добавила туда мужчину с автомобиля, визит тихого и Павла. Пазл не складывался. Слишком много вопросов, на которые нужно было найти ответы.

Решив сегодня остаться дома, я включила телевизор в своей комнате и с удовольствием легла на свою кровать. Шел какой-то фильм, но я не улавливала его смысл. Просто смотрела в экран и думала о том, в какую сторону двигаться дальше.

Хотелось пообщаться с Павлом, но приглашать его в дом я не собиралась. Решив, что обращусь к нему позже, если не буду справляться, я почувствовала облегчение. Была надежда, что мне не придется звонить ему, что все само образуется. Он же как-то справился, а чем я хуже.

Я вздрогнула, когда завибрировал телефон. Посмотрела на экран — Женя, наш программист. Я тут же подумала, что забыла отписаться начальнику об аварии и продлении моего больничного.

— Да, Жень, привет, — сказала я.

— Привет, Оль! Как дела?

— Нормально.

— Оль, тут босс нам задание дал. Нужно сайт новый сделать и запустить. Там формы разные, ну ты понимаешь.

— Да.

— Завтра встретимся?

— Давай в летнем кафе в два.

Я отключила телефон, и тревога начала сжимать горло. Выйти в свет со своим «даром» казалось равносильно самоубийством. Но если я не буду участвовать в рабочих процессах, то наверняка меня уволят, и вместе с машиной я потеряю и средства на существование. Подумав, что днем в кафе обычно мало людей, и мне не нужно пытаться справляться с эмоциями, я успокоилась. Завтра будет первая попытка совладать со своим даром.

Я приехала на такси в кафе ровно в два часа. Женя уже сидел за пластиковым синим столом, потягивал прозрачный лимонад через трубочку и что-то печатал на ноутбуке. Поздоровавшись с ним, я аккуратно села на кресло из ротанга, но боль снова напомнила о себе.

— Ты чего? — обеспокоенно спросил он.

Я кратко рассказала ему о том, что со мной произошло, но сразу предупредив, что со мной все в порядке, чтобы не почувствовать его жалость. Оглядевшись по сторонам, я с облегчением отметила, что в кафе из посетителей была только молодая парочка, которая зависала в телефонах. Потом повернулась на Женю, слушая его предложения по созданию сайта. Я слушала и кивала, пытаясь сосредоточиться. Чтобы отогнать паранойю, я уставилась на Женю. Он был типичным программистом. Молодой, с кудряшками голове, невысокого роста, сутулый. Светлые глаза прятались за толстыми очками, нацепленными на большой нос.

— Ты слушаешь? — спросил Женя, выхватывая мой взгляд.

— Да, да. Прости, голова после удара еще тяжелая.

— Понимаю, — кивнул он и снова начал говорить о картинках, о формах.

Но я не слушала его. Я смотрела на него и удивлялась, насколько он красивый. Эти большие глаза за линзами сводили с ума, и их совсем не портили очки. Кудрявые волосы без укладки смотрелись небрежно, но это делало Женю только красивее. Он так интересно морщил нос от солнечного света, поднимая верхнюю губу.

Я облокотила голову на руку и смотрела на него, не понимая, почему раньше не замечала его. Вот она истинная красота, а не мышцы и массивные скулы, как у следователя. Настоящая красота она другая. И голос Жени мягко ложился на мое сознание, заставляя сердце биться чаще. Я боролась с огромным желанием схватить его за голову и притянуть к себе для поцелуя. И пусть я старше его, ведь не это главное.

— Оль? Оля? — позвал он меня своим бархатным голосом, и я расплылась в улыбке. Из его уст мой голос звучал совсем по-другому.

— Да? — протянула я, не сводя с него взгляд.

— Ты что так смотришь на меня? — он поправил очки пальцем, и я восхитилась плавностью его движений.

— Жень, ты такой… Такой красивый!

Он посмотрел на меня с негодованием, но мне было плевать. Я потянулась к нему через стол, чтобы поцеловать, но он резко вскочил.

— Я… пойду лимонад принесу, — пробубнил он.

Я кивнула, все еще улыбаясь счастью, которое на меня свалилось. И когда он скрылся за барной стойкой, я услышала смех. Обернувшись, я увидела ту самую молодую парочку. Они сидели, держась за руки через стол, что-то говорили другу другу и смеялись. Они касались носами и губами, а потом встали, обнялись и ушли. Я смотрела им вслед и осознание произошедшего приходило медленно. Очень медленно.

Я закусила губу, понимая, что произошло, что я снова опозорилась перед коллегой. Увидев Женю, я подскочила, схватившись за ребра и ударившись бедром об стул. Быстро взяв сумку, пошла на выход.

— Ты куда? — крикнул мне Женя.

— Скинь мне все на почту, я посмотрю! — крикнула я ему, даже не посмотрев.

Отойдя от кафе на достаточно большое расстояние, я достала телефон. Полистала записную книжку и нажала кнопку вызова.

— Павел, я готова встретиться. Через час в парке удобно?

Я пришла в парк раньше, заняв как можно более скрытую лавочку. Она находилась вдали от оживленного парка, и было меньше риска, что здесь появятся люди со своими эмоциями. Я смотрела на березы, возвышающиеся над парком, на ровно подстриженный газон, не в силах взять себя в трясущиеся руки.

Павел подошел неожиданно, присев рядом со мной.

— Ну и видок у тебя, — сказал он, впившись в мое лицо глазами. — Что случилось?

— Я только что призналась в любви коллеге! — выпалила я, закрывая руками лицо от стыда.

— Подумаешь, — фыркнул он.

— Это позор! — прошептала я в свои ладони.

Он промолчал. Видимо, для него это не было существенной проблемой.

— Рассказывай, — сказала я, убирая руки от лица.

— У меня в семье по мужской линии все эмпаты. Но мой дар начал проявляться поздно, в четырнадцать. Я тоже столько позора натерпелся, пока научился контролировать это.

— А кто такие тихие?

— Это отдельные существа, скажем так. Они следят за эмпатами, чтобы их дар не вредил людям. Больше всего их интересует проявление ярости, которая часто заканчивается войнами.

Я уставилась на него, впитывая слова как губка. Это немного прояснило ситуацию, почему они приходили именно после всплесков эмоций.

— Я не понимаю, откуда это у меня? В моем роду ничего такого не было.

Павел посмотрел на меня своими черными глазами, в которых невозможно было ничего прочитать.

— Ты его как-то получила извне. Он не приходит просто так, он приходит откуда-то.

— От него можно избавиться? — с надеждой спросила я, не в силах оторваться от его глаз.

— Нет, это пожизненно.

— Отлично, — я хлопнула себя по бедрам и тут же загнулась от боли.

— Тише, тише, — с улыбкой отреагировал Павел.

— Хорошо, как научиться жить с этим? Включать и выключать по требованию? — сказала я через стон.

— На какой стадии сила? Головные боли, голоса есть?

— Да, — прошептала я.

— Тяжело будет. Дар уже убивает психику. — в его голосе не было жалости, только холодный факт. — Потом начнутся галлюцинации.

— Что? — я не верила своим ушам.

— Ну может и не начнутся. — он примирительно поднял руки. — Но лучше начинать учиться, а не ждать следующего этапа.

— Учи, — приказала я.

Он улыбнулся своей победе.

— Начни с малого. Как только почувствуешь, что копируешь эмоцию, переведи ее… в режим ожидания. Представь, как она оседает в твоей голове и готовится вырваться в любой другой момент, но не сейчас. Пусть у тебя там, в сознании, будут ящики для каждой эмоции. Запирай их силой воли, и пусть они будут. — спокойно сказал Павел.

— А потом что с ними будет?

— Потом ты научишься передавать эмоции, будешь доставать их из этого ящика и делиться ими, — сказал он, посмотрев на меня.

— Звучит, как безумие, — выдохнула я.

Его план мне казался бредом, чем-то нереальным. Как это представить, если она вот уже, горячая подкатывает к горлу и вырывается сама, даже не спросив.

— Наш дар в принципе безумие, — хмыкнул он. — Но если хочешь начать жить нормальной жизнью, слушай меня и делай.

Он посмотрел перед собой на зеленую лужайку под деревьями.

— И перестань бояться людей. Пока ты от них прячешься, ты не научишься.

Хорошо ему было говорить. Когда мир привык видеть тебя холодной и равнодушной, а ты приходишь и начинаешь кидаться в объятия, это как минимум выглядит странно.

— Так что иди и пробуй, — его ладонь легла мне на спину, и я вздрогнула. Он тут же убрал руку, видимо поняв, что нарушает мое личное пространство. — Звони в любое время.

Я поднялась с лавочки и пошла на выход из парка, по привычке выбрав наименее людное место. Внутри бушевало разочарование от несбывшейся надежды. Я так рассчитывала, что он даст волшебную пилюлю и все сразу прекратится, но он только бросил в меня слова.

Я шла, сильно сжимая сумку и впиваясь ногтями в руку. Странно, но боль помогала мне немного успокоиться, начать думать.

Я вызвала такси, села в приехавшую черную машину на заднее сидение и уставилась в окно. Мир всегда был для меня черно-белым, а сейчас становился абсолютно серым. И это медленно, но уверенно убивало меня. Павел сказал про галлюцинации, про гибель психики. А, может, оно уже происходит? Может, и Павла никакого нет, и машины этой? Как отличить реальное от нереального, если все кажется таким настоящим и ненастоящим одновременно.

— Ублюдок! — выкрикнул водитель, и я вздрогнула.

Он смотрел в окно на автомобиль, который ехал перед ним.

— Идиот! — заорал он, выглядывая в окно.

Я закрыла уши руками, пытаясь не слушать. Нет, только не это. Его ярость, словно дым от костра, проникала через нос, и я впитывала ее. Я чувствовала, как она овладевает мной, как сначала мне становится просто грустно, потом появляется раздражение, перерастающее в огромную, неконтролируемую эмоцию. Внутри сначала стало тепло, а потом очень горячо.

— Заткнись и смотри на дорогу! — рявкнула я, пытаясь закрыть рот рукой.

Так, дыши, что там говорил Павел? Убрать эмоцию, спрятать ее.

— Что сказала⁈ — водитель повернулся ко мне, и на его лице светился настоящая животная ярость.

Убрать, спрятать, где же в голове этот ящик, в который можно спрятать ярость?

— Что слышал, придурок! За дорогой следи! — уже кричала я, не в силах найти этот чертов ящик.

Водитель резко остановился, и сзади засигналили. Он открыл дверь с твердым намерением выбросить меня из машины, но дорогу ему преградил водитель с автомобиля, который от его маневра едва не въехал в него. Таксист разозлился не на шутку и ударил второго водителя. Я сидела, пытаясь остановить себя от того, чтобы не влезть в драку, но рука уже тянулась к ручке.

Дыши, Ольга, дыши, твоим ребрам не нужна драка. Я с силой вонзила ногти в ладонь и почувствовала, как ярость немного отступает. Я убрала руку от двери, закрыла глаза и пыталась успокоиться. Но эти крики за окном, перемешанные с шепотом в голове, просто сводили с ума.

И тут все затихло. Я все еще сидела и дышала, впиваясь ногтями в ладонь. А потом в окно постучали. Я открыла глаза. Перед машиной стоял полицейский.

Я вышла, все еще пытаясь держать себя в руках. Полицейский с пивным животом что-то говорил, но я не слушала. И не слышала. Только голоса в голове, которые становились все громче и громче.

Потом все происходило как в тумане. Меня спросили, что я видела, как произошла драка. Приехала машина скорой помощи и забрала второго водителя. Таксиста держали за руки другие полицейские, когда он кричал в мою сторону ругательства. Я сжимала кулаки, боясь, что сорвусь, и когда меня закончили допрашивать, сказав, что я должна приехать в участок для дачи показаний, я кивнула и быстрым шагом пошла от машины.

Пройдя два квартала, я остановилась, прислонившись к какому-то зданию. Ребра болели от нагрузки, хотелось лечь. Но память подбрасывала отрывки: драка, разъяренный водитель, требование прийти в участок. Осознание пришло мгновенно. Я снова попала в поле зрения полиции. Черт! Опять этот следователь начнет докапываться, или еще что похуже. Пообещав себе разобраться в этом завтра, я установила на телефон приложение по каршерингу, нашла на карте ближайший автомобиль и арендовала его. Никаких людей, к черту советы Павла. Одиночество лучше всего.

Доехав до дома, я бросила автомобиль, зашла в ворота и прислонилась к двери, чувствуя ее прохладу сквозь тонкую футболку. Потом собрала остатки сил и пошла домой. Даже не раздевшись, я завалилась на кровать. Усталость и избытки чужих эмоций сделали свое дело. Я уснула, когда часы еще не дошли до цифры 8.

На утро меня разбудил телефонный звонок. Незнакомый номер. Я не стала брать трубку, но мне звонили очень настойчиво.

— Да, — ответила я, пытаясь сделать голос бодрым.

— Воронова Ольга Павловна?

— Да.

— Следователь Юрьев Игорь Николаевич. Напоминаю, что вам нужно явиться в участок для дачи показаний по поводу вчерашней драки.

— Помню. Скоро приеду.

Я нажала на отбой и поднялась с кровати. Нехотя прошла в душ, потом неспеша выпила кофе, предварительно закинув в рот таблетку от головной боли. Тело было каким-то рыхлым, ощущалась слабость в каждой мышце. В голове, кроме головной боли — пустота. Ни одной мысли. Ни надежды, ни радости, ни грусти. Ничего.

Собиралась я ровно два часа. Плевать. Подождут. Когда вышла на улицу настроение стало чуть лучше — оставленный вчера автомобиль еще был припаркован возле дома. Конечно, это была не моя маленькая Пежо, а вполне себе полноценный Шевроле, но это лучше, чем ехать с таксистами.

В участке меня сразу проводили к следователю. Им оказался мужчина лет сорока в полицейской форме. Лицо серьезное, с намечающимися морщинками. Взгляд оценивающий, холодный, но я уже начинала привыкать к этому. В его маленьком кабинете едва умещался стол и два стула. Пока он записывал мои паспортные данные, я огляделась. Обычный кабинет со столом и стеллажом, где в ряд стояли папки.

— Рассказывайте по порядку, — сказал следователь, возвращая мне паспорт.

Я начала рассказывать, как таксист стал кричать на другого водителя, как выкрикивал в окно. Следователь постоянно тормозил меня, не успевая печатать двумя пальцами. Переспрашивал, задавал одни и те же вопросы. Это сильно раздражало меня. Хотелось отобрать у него клавиатуру и напечатать самой, лишь бы побыстрее уйти.

Тут дверь за моей спиной открылась и раздался знакомый голос:

— Игорь, что там по моему делу? Пришли результаты?

Я вжала голову в шею, чтобы стать менее заметной, чтобы исчезнуть, раствориться.

— Да, товарищ капитан, вот на столе лежат.

Он подошел и протянул руку к папке на столе, и я слегка отвернулась в другую сторону. Это не я, это новый стул. Тебе кажется, ты не видишь меня, — шептала я про себя.

— Так, так, — сказал он у меня над головой, — вижу знакомое лицо.

Морозов прошел к следователю и заглянул в его компьютер, быстро пробежавшись глазами по строчкам. Я отвела взгляд и начала мысленно готовить план к бегству.

— Драка вчера была, — пояснил следователь. — Таксист водилу избил. Там сотрясение, переломы. Тяжкое, короче.

Морозов покивал головой и отошел к стенке.

— Продолжайте.

Я продолжила свой короткий рассказ ровно до того момента, как меня вывел из машины полицейский.

— Больше ничего? — спросил следователь.

— Это все, — ответила я.

— В протоколе сказано… — он протянул руку к бумаге. — Что таксист, хм, ругался на своего пассажира. Очень эмоционально.

Я сглотнула, чувствуя, как Морозов сверлит во мне дыру своим взглядом.

— Он… просто отвлекался от дороги, и я его попросила быть внимательней, — тихо, словно оправдываясь, сказала я. — Я только выписалась с больницы после аварии, еще с корсетом на ребрах, не хотела снова в аварию попасть.

— Как попросили? — спросил следователь и начал печатать.

— Ну… я испугалась, слегка повысила голос на него. Сказала… следите, пожалуйста, за дорогой… идиот.

Следователь хмыкнул, но записал.

— Все?

Я кивнула.

Следователь еще что-то напечатал, потом раздался шум от работающего принтера. Из него вылезло целых две бумаги. Следователь протянул их мне.

— Ознакомьтесь и подпишите.

Я быстро пробежала глазами по листочку, делая вид, что читаю, а потом наспех расписалась.

— Я могу идти?

— Нет, — отозвался Морозов, — Выпиши еще на ее имя повестку на дачу показаний под мое имя. На завтра в 12:00.

Следователь не стал ничего спрашивать. Я опустила взгляд и сжала кулаки. Снова эта обида. Тяжелая, обжигающая, беспощадная начала подниматься внутри. Что же, ладно, это лучше, чем ярость.

Принтер снова ожил. Следователь протянул мне две небольшие бумаги.

— Одну подпишите, вторая для вас.

Я поставила свою подпись и встала.

— Теперь все? — я решилась поднять взгляд на Морозова.

— Да, завтра жду.

— Хорошо, товарищ следователь. — сказала я, уже открывая дверь, и чувствуя, как обида становится все больше и больше.

Сев в ту же машину, я поехала домой. Он думает, что я сломаюсь, что я расскажу. Только он не понимал, что я уже почти сломалась. Я жила такой тихой, спокойной жизнью, а теперь была вынуждена разрываться между физической болью, голосами в голове, приходами ночных гостей, вниманием полиции и борьбой с силой. Словно сама судьба подкидывала мне одно испытание за другим, проверяя на прочность.

Чертова эмпатия. Как я была права, когда жила в своей раковине одиночества, не испытывая к людям ровным счетом ничего. И мне было плевать, что это кому-то не нравится. Главное, нравилось мне, было хорошо и спокойно и… безразлично.

Сразу перед глазами всплыло воспоминание, как Кирилл приходит в день моего рождения с одной красной розой в целлофане и преподносит с таким видом, будто кладет мне под ноги целый мир. Я благодарю, а ему не нравится эта реакция. Он сразу начинает срываться, кричать на меня:

— Ты бесчувственная! У тебя вообще нет никаких эмоций! Как ты живешь вообще⁈

Но и на эту реплику я не реагирую. Пусть орет, мне-то что. Он знал, на ком женится, но его моя холодность не остановила. Думал, что изменит меня, что брак повлияет на мое восприятие мира. Дурак. Так и не изменил, и в итоге ушел, не дождавшись от меня эмоций. Вот бы сейчас он порадовался. Наверняка посчитал бы это своим достижением.

Вернувшись домой, я заказала еду и провела остаток дня за работой. Странным образом это успокаивало, заставляло думать, что я еще являюсь ячейкой общества. Потом отписалась начальнику, что следующие две недели на больничном, но работу по возможности буду выполнять дома. Шеф снова согласился. Я потеряла машину, самообладание и контроль над собой, но хотя бы пока сохранила работу. Эта маленькая, но дурацкая победа вызвала у меня небольшую радость.

Перед сном я держала телефон в руке, на открытой переписке с Морозовым. Пальцы уже печатали сообщение «Козел», но потом стерли. У них на меня все равно ничего нет. Пусть допрашивает, раз так хочется, пусть продолжает биться в закрытую дверь, раз больше дел нет. С этой мыслью я убрала телефон и уснула.

Утром я снова проснулась с дикой головной болью. Время показывало уже десять утра, но я не могла поднять голову с подушки. Если не я явлюсь в участок, то он точно поймет, что я скрываю что-то.

С трудом встав через разрывающую головную боль, я сразу выпила таблетку. Через силу умылась и собралась. Головная боль не проходила. Мозг били тысячи молоточков, так монотонно и противно, что я чувствовала, как он пытается избавиться от пытки, выдавив глазные яблоки.

Когда на часах было уже 11:30, я вышла из дома. Долго думала — вызвать такси или поехать самой, и выбрала второе. Чужие эмоции сейчас меня наверняка добьют, и голова взорвется прямо в машине. Я поехала медленно, стараясь не шевелить головой и реже дышать. Мне повезло, что был день, и дороги были относительно пустыми.

К участку я подъехала ровно в 12:00, ощущая, что голова стала чуть легче, но все равно еще болела. Зашла внутрь, отдала паспорт и назвала цель визита.

Ко мне вышел молодой полицейский лет двадцати, очень хорошенький на внешность. Его миловидное лицо походило на детское, и он наверняка пользовался вниманием у девушек. Он проводил меня в кабинет, который очень походил на комнату допросов в фильмах. Одинокий стол, три стула. На треноге стояла камера. Не хватало только зеркала. Воздух тяжелый, спертый, пропахший чужими страхами и признаниями.

Я села на одиночный стул, мысленно готовясь к разговору. Через минут пять в кабинет зашел Морозов и еще один полицейский. Весь его вид говорил о том, что он питается признаниями, и к тем, кто приходит в эту комнату, испытывает дикое отвращение. На лице презрение, даже раздражение, молодое лицо усыпано морщинами возле глаз и губ. Но я уцепилась глазами за его белую рубашку, которая была неправильно застегнута и пропущена одна пуговица. Злой и неряшливый.

— Воронова Ольга Павловна, — прочитал полицейский, открывая мое дело. — Зачитать вам ваши права?

— Не надо, — сказала я.

— Отлично. Значит, сразу к делу. — он еще раз пробежался по бумагам. — 12 августа к вам в дом проник человек, о чем вы сообщили в службу спасения. Этой же ночью был убит Бурко Олег Геннадьевич. Согласно вашим показаниям, с семьей убитого, в том числе, с его супругой, обвиняемой в убийстве, Бурко Ириной Олеговной, вы никаких отношений не имеете. Но потом вы передаете через ее мать, Ионову Елену Павловну, записку для обвиняемой. Далее…

— Можно сразу к вопросам? — взмолилась я, не в силах слушать его жесткий голос. — Я и так знаю, почему я здесь.

— А можно я буду говорить, что мы будем делать⁈ — рявкнул он.

Я промолчала. Морозов наверняка выбрал самого жестокого из своих подчиненных.

— Как минимум, уже два преступления произошли с участием фигуры в капюшоне, которую вы видели у себя. Еще в одном преступлении вы были замешаны косвенно, как пассажир. Таксист тоже утверждает про фигуру в капюшоне.

Его тон не терпел возражений. Жесткий, ледяной, настойчивый. Я думала о том, сколько же он выбил признаний даже у невиновных людей.

— И вы утверждаете, что эта фигура просто исчезает, и вы не видите как.

— Да.

— Кого вы покрываете, Ольга Павловна?

— Я никого не покрываю, я не знаю кто это. И я уже сто раз говорила… товарищу старшему следователю, что не знаю! — ответила я почти спокойно.

— А я думаю, что вы работаете сообща. В вашей записке заключенной говорилось, что Мы рядом. Кто мы?

— Друзья.

— Какие? Имена, фамилии, адреса! — он уже почти кричал и это убивало меня. Я чувствовал его ненависть, его злость, его отвращение, готовность разорвать меня прямо здесь.

Я молчала. Что я ему скажу? Что придумала эту записку и написала от балды?

— Отвечай!! — крикнул он и стукнул кулаком по столу так сильно, что я вздрогнула.

Его лицо было перекошено от злости, он смотрел на меня, не отрываясь. Его тяжелый взгляд приковывал меня к стулу, и я старалась не дышать, пытаясь сохранить самообладание.

— Я писала от себя! А мы — это все соседи! — прошипела я как змея, чувствуя эту ярость внутри себя.

— Кто такой человек в капюшоне⁈ — он стал еще злее, почувствовав отпор.

— Я не знаю!

— Я скажу, как было на самом деле. Человек в капюшоне — это вы. — он ткнул в мою сторону пальцем. — И чтобы убрать от себя подозрения, говорили о том, что он влез к вам в дом.

— Что за бред вы несете⁈ Никакой логики вообще!

Следователь даже замешкался на секунду от моей дерзости. Но меня поглощали его эмоции, его наглость и настойчивость, и он видел в моих глазах себя.

— Хорошо, а как было на самом деле? Кто ваш сообщник? — он смотрел на меня дикими, животными глазами, не отводя взгляд.

— Сообщник в чем, товарищ полицейский? — хмыкнула я, уже совершенно не ощущая страха. — У вас нет ни одной улики против меня, ни одного доказательства того, что я работаю с преступником.

— Ваше появление рядом с ними и есть улика! — рявкнул он.

— О боже, — я закатила глаза и откинулась на спинку стула, скрестив руки. — По-вашему, сначала я пугаю людей, а потом специально врезаюсь в них, чтобы разбить свою машину, голову и ребра!

Я демонстративно подняла футболку, оголяя живот и корсет. Они кинули взгляд и быстро перевели глаза на мое лицо.

— Вы что тут устроили⁈ — прошипел следователь, поднимаясь и приближаясь к моему лицу слишком близко, врываясь в мою личную зону.

Я не могла сдерживать его ярость, больше не было сил. Я готова была кинуться ему в лицо, лишь бы убрать подальше. Моя рука уже шевельнулась, чтобы оттолкнуть его, но я сдержала порыв, что стоило мне огромных усилий.

— Вы не представились и не показали документы! — со злостью сказала я, пытаясь защищаться законами.

Следователь хмыкнул, достал удостоверение и сунул мне под нос.

— Следователь, лейтенант Жорин Виктор Петрович. Так лучше?

— Намного, — прорычала я, — а теперь адвоката мне!

Они замерли.

— Адвоката захотела? — прошипел следователь. — Будешь его полдня ждать здесь!

— Адвоката! — повторила я, смотря следователю прямо в глаза.

— Я тебя сейчас за решетку посажу и будешь там ждать!

— На каком основании? — я встала. — Я задержана? Нет! Творите тут беззаконие и думаете, что вам все можно!

— Сядь! — рявкнул следователь.

— Мы на ТЫ с вами не переходили! — меня несло, и я не могла остановиться. — И почему у вас камера выключена? Чтобы показания выбивать так, как вам нравится? Так может пора уже физические методы применять⁈

Я кричала, чувствуя, как ярость прожигает меня внутри, как заставляет сердце биться так часто, что его едва удерживала грудная клетка.

Я медленно перевела взгляд на Морозова, который молчал все это время.

— Или может ты начнешь свои пытки⁈ Что у вас тут принято — иголки под ногти, лампу в глазах, паяльник⁈ Давай! Или у тебя есть еще какие-то методы⁈

Он смотрел на меня, и от его взгляда я почему-то успокаивалась.

— Я сказала всё, что знаю! Дальнейшее давление на меня только в присутствии адвоката!

Следователь посмотрел на Морозова, ожидая реакцию начальства.

— Отпускай ее, — тихо, но уверенно сказал он.

Я еще тяжело дышала, смотря на него. Он слегка стучал пальцами по столу, но выражение его лица не менялось. Взгляд острый, оценивающий, устремленный мне в глаза. За слепой яростью Жорина я не могла понять, что он испытывает, есть ли вообще у него эмоции.

— Но товарищ капитан… — попытался возразить следователь.

— Отпускай, я сказал! — почти крикнул Морозов.

Следователь скривился и направился к двери, затем он открыл замок ключом. Прежде, чем выйти, я остановилась на мгновение, еще раз посмотрела на него и спокойно сказала:

— И рубашка у вас неправильно застегнута!

Он тут же опустил взгляд на рубашку, а за спиной раздался короткий смешок.

Я вышла с трясущимися руками и ногами, понимая, что страшное позади, но еще чувствуя остатки чужой ярости. Она медленно покидала меня с каждым вздохом, оставляя после себя выжженную пустоту.

Я не смогла идти по коридору. Эти голоса в голове, усиливающие боль, были такими реальными, словно тысяча людей шептали на ухо. Я сползла по стенке, зажимая голову руками, пытаясь выдавить из себя эти голоса. В голове все перемешалось, мозги кипели, сворачиваясь от боли и давления.

— Вы в порядке? — услышала я над головой голос.

Нет, уйди, пожалуйста, не стой надо мной!

— Что случилось? — и снова голос, но уже знакомый.

Тяжелая рука легла мне на спину. И сделала только хуже. Где же этот ящик внутри головы⁈

А потом внутри что-то щелкнуло, и мне стало лучше. Не отпустило совсем, но уже не хотелось вонзить в голову сверло, чтобы уменьшить давление на мозг. Я поднялась, прищуриваясь от боли и пытаясь отгородиться от голосов.

— Может, врача? — Морозов стоял рядом, и его жалость, его обида вонзались в меня как острые ножи.

— Не надо, — буркнула я, развернулась и пошла на выход.

На улице я с досадой обнаружила, что машины нет. Я не стала искать другую и вызывать такси, а медленно побрела пешком. До дома идти было около часа, но я грела лицо под теплыми лучами еще летнего солнца, ощущая, что мне становится лучше.

Я шла по городу, рассматривая дома, деревья, магазины. Жизнь текла в привычном для нее темпе, и все казалось совсем обычным. И только я не была обычной. Я оказалась заперта в собственном теле, где-то настолько глубоко, что достать невозможно. Оказалась прижатой плитой из чужих эмоций, подавляющих настоящую меня. Но самое неприятное в этом — я не умела жить с эмоциями! Не нравилось чувствовать что-то кроме безразличия. Конечно, я не была совсем бездушной, какие-то эмоции я испытывала, но они были маленькими, тусклыми и незначительными.

Домой я вернулась с твердой мыслью больше никуда не лезть. Не общаться с людьми, не ходить в магазины, не ездить на такси. По крайней мере пока не научусь справляться с чужими эмоциями.

Ночью в моей комнате снова появилась фигура. Но я не отпрянула, не схватила телефон и даже почти не испугалась. Он смотрел на меня и молчал.

— Не уходи, — тихо сказала я, — давай поговорим.

— Ты меня больше не боишься? — раздался низкий мужской голос.

— Нет, — неуверенно ответила я и села на кровати. — У тебя есть облик? Или ты как тень?

Фигура шагнула ближе к окну и скинула капюшон. Под ним оказалось лицо молодого парня лет двадцати пяти на вид. Внешность приятная, хотя в лунном свете трудно было разглядеть черты.

— Расскажи, как научиться жить с этой силой? У меня не получается.

— Я не знаю, — коротко ответил он, — Большинство эмпатов рождаются с даром. Ты его получила, и я вижу, что ты не справляешься.

Я тяжело вздохнула, впившись пальцами в одеяло. Никто не знает, никто не может помочь.

— Ты должна найти источник силы. Найти его обладателя и понять, почему дар ушел от него или почему его лишили этого дара.

— И что мне это даст?

— Понимание природы своего дара. И принятие его как части себя. А пока ты с ним борешься, ты себя не контролируешь.

Я задумалась, но все равно не понимала, как мне информация о моем предшественнике поможет стать… нормальной.

— Дар не приходит ко всем подряд. Он выбирает. И он выбрал тебя. Нужно понять, почему.

— А если не получится? — тихо спросила я.

— Тогда мы тебя заберем, — ответил он абсолютно равнодушным, плоским голосом.

— Куда?

— Для уничтожения угрозы человечества.

Я вздрогнула.

— Но я ведь никому не причинила вреда, кроме себя?

— Пока да. Но как только ты начнешь не только поглощать, но и отдавать эмоции, ситуация изменится.

Я нервно сглотнула.

— Послушай, Тихон. Меня допрашивает полиция, следит за мной. Они пытаются найти… тебя. Зачем ты приходишь к людям и пугаешь их, доводишь до того, что они начинают убивать?

— Это не я. Я прихожу только к эмпатам. И у меня нет воздействий на людские эмоции. За редким исключением.

Стало еще непонятнее, чем было.

— Мы не хорошие и не плохие. Мы просто делаем свою работу. Защищаем мир от войн на фоне агрессии.

Я кивнула, но червячок сомнения уже поселился во мне. Люди видели его, а потом становились неуправляемыми. Возможно, большая часть из них и правда служит благой цели, но есть кто-то, у кого собственная миссия.

— Ладно, Тихон, надеюсь, мы с тобой подружимся. — почему-то сказала я.

Он не ответил, вернулся обратно в тень и ушел. Я снова легла под одеяло и в этот раз уснула.

Утром головная боль снова не дала мне выспаться. Я проснулась от сверла в голове, и не стала подниматься с кровати. Мир подождет, сила подождет. Боль была острой, чувствовалась в каждом миллиметре головы. Мозг буквально пылал огнем. Я зарылась лицом в подушку, сильно надавливая на голову руками. Это не помогало. Заставив себя встать, я буквально несла голову руками, чтобы не делать лишних движений. На кухне выпила таблетку и села за стол.

Мыслей не было, только пустота, наполненная вибрацией. Болезненной, убивающей вибрацией. Глаза сами понесли взгляд к прибором на столе, где на деревянной подставке возвышались ножи. Один удар и все, все закончится. Навсегда. В этой жизни меня ничего не держало, никто не будет по мне горевать. Я просто уйду и всё. Тихо, мирно, в своем любимом доме.

Руки схватили бумагу, на которой я писала свои открытия по расследованию, перевернули ее, и я корявым почерком, не попадая в строчку написала:

«Простите меня за мою холодность. Я устала. Прошу никого не винить в моей смерти»

Немного подумала и внизу дописала:

«P. S для Морозова. Я никого не убивала. И никого не прикрывала».

Положив листок и ручку, я упала головой на руки, готовясь встать, но не смогла. Ноги были ватными, тело не слушалось и хотело упасть на холодный пол. Казалось, что я теряю сознание от головной боли. На миг я улетала куда-то, где только пустота, где нет эмоций, нет боли. Потом возвращалась, ощущала это невыносимое сверление и снова отключалась.

Я так и не смогла встать. Побоялась, что грохнулась на пол, ударюсь головой и боль только усилится, и я пролежу так на полу несколько дней, пока не умру от голода. А потом боль утихла. Почти так же быстро, как и началась. Словно ее засосало пылесосом. Она не ушла полностью, но стала терпимой, фоновой. Начали возвращаться мысли, воспоминания и простые человеческие желания в виде голода и посещения санузла.

Я глянула на свою предсмертную записку, перевернула ее другой стороной и пошла в душ. Ладно, смерть подождет. Всегда успею.

После душа стало намного легче, хотя этот чертов корсет мешал нормально искупаться. Под ним уже чесалась кожа, хотелось содрать его, выбросить, и наконец-то вздохнуть полной грудью. Но снова остановив себя от необдуманного поступка, я приняла душ как обычно, согнувшись над ванной.

Ароматный кофе заставил взбодриться. Осталось только поесть, чтобы мозг начал работать. В последнее время я питалась абы как, хорошо если удавалось перекусить раз в день. Я залезла в интернет, накидала в корзину готовой еды, добавила капсулированного кофе, сыра, колбасы, хлеба и еще различные мелочи вроде конфет и булочек.

В ожидании доставки быстро выполнила рабочие задачи, просмотрела почту. Ничего нового и интересного, хотя жизнь за пределами этого дома кипела, и только я сидела на одном месте.

Еду привезли в четырех пакетах, и мне пришлось заносить их в два захода. Быстро закинув продукты в холодильник, я съела салат с крабовыми палочками, закусив ароматной булочкой. Желудок был доволен.

Первое, что я хотела сделать — отдать машину в ремонт. Моя красавица все еще стояла на штрафстоянке и нужно было забрать ее, отдать на экспертизу для получения выплаты. Представив, что займет эта процедура как минимум месяц, я поискала компанию, которая ускорит этот процесс. Нашла номер аварийного комиссара, позвонила и описала ситуацию. Он меня обнадежил, что да, можно провести платную экспертизу, а затем отправлять автомобиль в ремонт. Даже предложил помощь в доставке машины на эвакуаторе до их центра. От меня только требовалось забрать документы из полиции.

Мысль о том, что мне снова придется идти в участок, жгла сильнее головной боли. Но тут комиссар предложил и в этом свою помощь, указав, что мне нужно составить доверенность у нотариуса. И тогда мне не придется лично участвовать практически ни в чем.

Быстро собравшись, я отправилась на встречу с комиссаром. Им оказался молодой парень лет тридцати, немного хмурый, но собранный и прагматичный. Он сразу ввел меня в курс дела, пока я мысленно радовалась отсутствию у него эмоций. Дальше мы составили доверенность, он рассказал о процедуре и назвал стоимость своих услуг.

— Ремонт займет от 2 до 4 недель, — сказал он как приговор. — Но надо смотреть по состоянию машины. Может, там нет ничего критичного.

— Мне сказали, морда помята, — уже без надежды сказала я.

— Значит, до месяца. Зависит от загруженности мастерской.

— Плачу на пятьдесят процентов больше, если уложитесь в две недели.

Он кивнул. Переведя предоплату, я направилась домой. Одна проблема была почти устранена. Осталось подождать две недели до возвращения моей любимой машины. Ради этого стоило жить.

Вернувшись домой на арендованном автомобиле, я снова налила себе кофе, и начала вспоминать, когда появился дар. Я хотела понять, как он пришел ко мне, в какой момент я стала чувствовать эмоции. Первое проявление было на работе с Димой. Так, что предшествовало этому? Ушел Кирилл, забрал вещи. Может, это он эмпат и передал мне свой дар как наказание? Звучало логично.

Я взяла в руки телефон, нашла номер бывшего мужа и позвонила ему. Он сразу взял трубку, но я еще не успела придумать, что сказать ему.

— Кирилл, надо по поводу развода поговорить. Можешь приехать?

Он помолчал.

— А что говорить? В ЗАГС идем подавать заявление и все.

Не сработало. Как же мне его уговорить приехать, чтобы попробовать почувствовать его эмоции…

— Или ты хочешь, чтобы я приехал? — услышала я в трубке.

Нет, конечно, я не хочу этого, — подумала я, но в трубку сказала:

— Да.

— Сейчас приеду.

Убрав телефон, я поняла, что совершила глупость. Наверняка он подумал, что я хочу его видеть, попросить прощения, вернуть отношения. Я не хотела. Несмотря на свою эмоциональность, я поняла, что все-таки никогда его не любила. И его уход был одним из самых лучших событий в моей жизни.

Кирилл приехал через час, позвонив в дверь. Я открыла ему, он коротко поздоровался и прошел в дом, сразу заняв свое любимое место на кухне.

Я налила кофе, поставила перед ним и посмотрела на него. И что я в нем нашла? Самый обычный, типичный мужчина. Я не скажу, что сама была очень привлекательной, но Кирилл точно не отличался красотой. Коротко стриженные темные волосы, карие глаза, большой нос и тонкие губы. Завершали картину слегка торчащие уши и слишком острый подбородок. Он не был высоким и широкоплечим, скорее, обычным. Никогда не занимался спортом, но не имел лишнего веса, как и мышечной массы. От долгой работы за компьютером проглядывался второй подбородок и горб на спине.

— Что-то случилось? — спросил Кирилл.

— Нет, просто… эээ… хотела узнать, как у тебя дела?

Я пыталась понять его эмоции, но их у него не было.

— Нормально. А у тебя?

— В аварию недавно попала, — сказала я, не сводя с него взгляда.

— Как? — ахнул он. — Сильно?

— Два ребра сломано, — спокойно ответила я.

Он покачал головой, и первая эмоция воткнулась в меня. Это было волнение. Внутри словно все сжалось на секунду, а потом отпустило.

— Слушай, Кирилл, а у тебя в роду не было эмпатов? — пытаясь сохранить самообладение, спросила я.

— Чего?

— Просто ты такой эмоциональный, а я пока в больнице лежала, от нечего делать в интернете наткнулась на людей с эмпатией.

Он хлопал глазами, пытаясь понять, брежу я или нет.

— Эмпатия — это качество человека. У кого-то она сильнее, у кого-то слабее. Да, я умею сопереживать и радоваться за других.

Он не врал. Он правда не понимал, о чем я, и я уже жалела, что позвонила ему.

— Ясно, — кивнула я. — Так когда идем заявление на развод подавать?

Я давала понять, что разговор окончен, и он может уходить. Но он не уходил. Он встал, подошел ко мне, потянул за руку, заставив подняться. Я отшатнулась от него, прижавшись поясницей к столу.

— Оль, ты меня позвала ведь не ради этого?

Он приблизился ко мне, обхватывая за талию и впиваясь губами в шею. Сначала я почувствовала отвращение, а потом меня пронзила его эмоция — дикое, животное желание. Я уже закатила глаза, готовая поддаться ему, но тут в нос ударил запах его туалетной воды, и я резко поняла, что, если сейчас не остановлюсь, буду жалеть об этом.

Пытаясь держать себя в руках, я оттолкнула Кирилла и отошла.

— Уходи, — сказала я. — Быстро!

Он непонимающе хмыкнул, но спорить не стал. За ним уже закрылась дверь, а я все еще пыталась вернуть себя в норму. Больше никогда! Никогда его не позову в свой дом. Но воображение подкидывало другие картинки: я и он, и мы… Но я тут же сморщилась от отвращения. Кирилл давно перестал существовать для меня как мужчина. Во всех смыслах. Вот если бы кто-то другой… Тут же фантазия подкинула мне Морозова, и мысль о нем уже не была такой противной, даже наоборот. Я застыла с улыбкой, рисуя нас в воображении. Но потом встряхнула головой, чтобы избавиться от навязчивых картинок, походила по кухне быстрыми шагами, помыла лицо холодной водой. Это помогло немного успокоиться.

Когда тело перестало унижать меня перед собственным достоинством, я снова вернулась в свои мысли. Так, если это не Кирилл, то кто? Я начала последовательно вспоминать те дни. Вот он ушел, я порадовалась, потом пошла разбирать старые вещи в гараже, потом расставляла фигурки на полку.

Мысль, такая реальная и настоящая, озарила мою голову. Фигурки! Я метнулась в комнату к шкафу, где в ряд стояли статуэтки. Взгляд сразу упал на камень, который в детстве мне подарила Ника, а он оказался футляром. Он по-прежнему лежал на полке в приоткрытом виде. Черная пыль, метнувшаяся мне в лицо. Точно, камень!

Я взяла футляр и начала рассматривать его. Руки дрожали от волнения, пытаясь выбросить предмет из руки. Я сжала его крепче, чтобы не уронить и не разбить, потом вернулась на кухню и подошла к окну. Внутри камня были написаны странные символы, больше похожие на китайские иероглифы. Я переписала их на листочек, еще раз покрутила футляр в руке, но больше ничего интересного не нашла.

Сфотографировав символы, я поискала ответ в интернете. Но поисковик выдавал только похожие, но не такие же символы. Ладно, пока отложим это, нужно будет снова поехать в научный центр, может, ученый знает перевод.

Так, камень. Откуда он у меня. Я начала вспоминать, что в детстве мы с подругами нашли его в заброшенном доме. Ника отдала мне найденный камень, хотя с нами были еще девочки. Зачем она это сделала?

Вернувшись к ноутбуку, я открыла популярную социальную сеть и в друзьях нашла Нику. Мы не общались с ней лет двадцать, как только окончили школу и наши пути разошлись. Она поступила в медицинский, я пошла на экономический. Сначала поддерживали общение, писали и звонили друг другу несколько раз в неделю, потом перешли на дежурные фразы в социальной сети, потом — на поздравления с праздника. Последнее сообщение датировалось десятилетней давностью, когда мы обменялись картинками на новый год.

Написав стандартную фразу: «Привет, как дела?», я отодвинула ноутбук и взяла свой листочек. На нем я дописала: Кирилл — нет. Ника —???. Я делала заметки на случай, если поедет от эмоций крыша, и я не смогу вспомнить всю цепочку событий.

Подождав ответа несколько минут, я взяла телефон и набрала номер Елены Павловны. Она сразу взяла трубку.

— Здравствуйте, Елена Павловна, это Ольга, помните, я приходила?

— Да, Оленька, здравствуй, помню, конечно, — ее голос был спокойным, с ноткой нежности.

— Как у вас дела? Как Ирина?

— Пока ее держат в подозреваемых, — зашептала она, — Расследование еще ведется.

— Вот как?

— Да! Я сама удивлена. Следователь говорит, что пока не ясно, но копает он сильно. Всех знакомых и коллег Ирины и Олега допрашивает, дом уже несколько раз перетрясли.

— Есть надежда, что ее оправдают? — с сомнением спросила я.

— Слабая, но есть. Она пока в психиатрической клинике, но ее признали полностью здоровой. Но Ирина до сих пор не может вспомнить, что произошло в ту ночь.

— Будем надеяться… Я вам позвоню еще!

Попрощавшись, я завершила звонок. Значит, расследование ведется, не предъявили ей слепое обвинение в убийстве. Хоть где-то Морозов не оправдал свою фамилию.

Дождавшись наступления ночи, и так и не получив ответа от Ники, я ушла к себе. Выключила свет и стала ждать прихода фигуры. Прошло часа два, но он не приходил. Я уже чувствовала, что засыпаю, и решила попробовать его позвать.

— Эй, Тихон! Ты здесь? У меня вопрос есть.

Сначала ничего не происходило, а потом воздух в углу стал «волнистым», и появилась фигура в капюшоне.

— Ты всегда за мной следишь? — спросила я, чувствуя, что уже не боюсь его.

— Да, почти.

— Хорошо, ну или почти хорошо, — засомневалась я.

Я поднялась с кровати и зашагала по комнате.

— Слушай, Тихон, я поняла, откуда дар. Из камня.

— И?

— Если его кто-то поместил в этот футляр, значит, можно снова это сделать? — я остановилась перед ним, попытавшись вглядеться в его лицо.

— Это сложная магия. Но если ты найдешь источник дара, возможно, узнаешь, как его лишили силы.

— И смогу повторить это с собой?

— Наверное, — неоднозначно ответил он, но этого было достаточно, чтобы внутри загорелся слабый огонек надежды.

— Ты только не забирай меня пока. Я попробую избавиться от дара, а потом отдам тебе этот футляр.

— Когда ты лишишься силы, ты перестанешь меня видеть, — прагматично отметил он.

— Ладно, тогда я сама придумаю, что с ним делать.

Подумав немного, я добавила:

— Спасибо, Тихон.

Он не ответил и сразу растворился в воздухе. И впервые за последние дни я легла спать с хорошим настроением. Был шанс вернуть это проклятие туда, откуда оно пришло. И снова стать собой.

На утро головная боль решила меня немного порадовать, охватив лишь часть головы. Это озарило меня новой мыслью — боль приходит после пережитой ярости, либо очень сильных эмоций. Получается, что она является отражением только ярких и негативных впечатлений. Это немного прояснило ситуацию.

Схватив телефон, я сразу залезла проверять сообщение от Ники. Она ответила ночью коротким «Привет, хорошо. Ты как?». Не став тратить время на бесполезные переписки, я написала «Я хочу встретиться, буквально на полчаса». Ника была в сети. Тут же сообщение отметилось двумя яркими галочками о прочтении. «Приходи в обед ко мне на работу, посидим в кафе». Дальше она написала адрес и время. Проверив по карте адрес, я увидела, что это больница. Мне совсем не хотелось в этот рассадник эмоций, но выбора не оставалось.

В назначенное время я подкатила к больнице на арендованной Гранте. Мы не обменялись с Никой телефонами, но договорились встретиться возле входа. Я не выходила из машины, чтобы не сталкиваться с людьми, но городская суета и оживленная больница делали свое дело. Голову разрывали голоса. Потерев виски, я попыталась избавиться от шепота и даже крика, но это слабо помогало. Собрав силу в кулак, я выглянула в окно.

Ника почти не изменилась. Такая же маленькая, хрупкая, с озорными глазами и широкой улыбкой. Я вышла из машины и подошла к ней.

— Олька! — крикнула она и бросила мне на шею. Сдержав порыв оттолкнуть ее, я обняла старую подругу в ответ. — Пойдем, тут кафе рядом, поболтаем. Рассказывай, как ты?

Она болтала без умолку, еще больше, чем Лиза, и я уже через пять минут начала от нее уставать.

Мы пришли в открытое летнее кафе под зеленым навесом и сели за маленький деревянный столик. Не глядя в меню, я заказал кофе и пасту с индейкой. Ника попросила картофельное пюре с говяжьим гуляшом и зеленый чай.

— Я в больнице работаю неврологом уже десять лет. Замужем, двое дочерей. А ты? — она пристально смотрела мне в глаза и улыбалась.

— Я работаю менеджером по связи с клиентами, в разводе, детей нет, — выпалила я на автомате.

Она грустно покивала головой, словно жалея меня. В современном мире отсутствие детей расценивалось как немощность. Как отсутствие конечности или головы.

Ника начала рассказывать о работе, о муже и детях вперемешку. Было сложно вклиниться в поток ее слов, но я слушала. Слушала и не запоминала. Когда она наконец замолчала, я быстро сказала:

— Я недавно старые вещи разбирала и нашла черный камень. Помнишь, ты его подарила мне классе в пятом?

— Ого, — удивилась она, принимая от официанта тарелки с едой, — Ты его хранила все это время?

— Хранила, — кивнула я, втыкая вилку в пасту и наматывая спагетти на зубчики, — А ты не помнишь, почему ты его отдала именно мне? Не Свете или Насте?

Ника отвела глаза наверх, вспоминая и продолжая пережевывать гуляш.

— Не, это когда было. У меня сейчас в голове только анализы пациентов и кружки девчонок. Ты просто ближе стояла, наверное, — она пожала плечами и подцепила вилкой пюре. — Ммм, пюре у них божественное!

— И все же, — не унималась я, слыша, как усиливаются голоса в голове. — Ты целенаправленно подошла ко мне и протянула камень.

— Мы же тогда в шпионов часто играли, — хихикнула она, — И я этот камень увидела через разрушенные доски пола. Мне казалось, что он пульсировал, как сердце. И когда я взяла его, мне послышался голос, говорящий что-то типа «Отдай Ольге».

Она засмеялась.

— Ну ты понимаешь, детская фантазия и не такое придумает! У меня Аринка, дочка младшая, иногда такие вещи рассказывает, что в садике к ним знаменитости приходят, что их кормят волшебной кашей.

Ее лицо от воспоминаний о дочери расплылось в улыбке и буквально засветилось. Я подумала о том, что она наверняка хорошая мать.

— А что? — спросила Ника, убирая тарелку в сторону и подтягивая к себе чай. — Выбрось его, да и все. Обычный камень, вон их тысячи на земле.

— Просто нашла его, вспомнила, как мы играли, как по заброшке шарахались. Вот только не могу вспомнить, где она находится, — я делала вид, что спокойна и расслаблена, хотя внутри уже бушевала буря от голосов.

— Так за школой же, в двух кварталах, ты что! Ее снесли уже, наверное, давно. Школа-то больше не работает, как стена обвалилась и все, ремонтировать не стали.

Я покивала головой.

— Ты же сама нас привела на эту заброшку, не помнишь, что ли? Сказала что-то типа — меня тянет туда, пошлите посмотрим, интересно. Ну мы и пошли. Потом пришли домой грязные, я там брюки порвала, от матери влетело мне потом.

Я нервно сглотнула. Нет, этого я не помнила.

— Ник, а напомни, почему мы перестали общаться?

— Не знаю, — она с грустью пожала плечами. — Уже с шестого класса ты какая-то безразличная становилась. А потом и совсем… потерялась. С Настей и Светой мы до сих пор общаемся, видимся. А тебе словно… словно не хотелось нашего общения. Но я понимаю, у тебя и родители строгие, и вообще….

Я с натяжкой улыбнулась.

— Давай обменяемся номерами. Я правда скучала.

Ника расплылась в улыбке, записала мой номер в свой телефон и позвонила мне.

— Ой, все, мне пора, у меня прием через десять минут, — подскочила Ника, чмокнула меня в щеку и подхватила свою сумку, — Была рада увидеться! Не пропадай больше!

Я кивнула, наблюдая, как удаляется эта хрупкая девушка в светлом брючном костюме и понимая, что я действительно скучала. И первое, что я сделала, когда вернулась в машину — сохранила номер Ники в своей записной книжке.

Я подъехала к школе и с облегчением поняла, что голоса в голове заткнулись. Еще раздавался далекий шепот, но он практически не мешал мне думать. Я не особо надеялась увидеть заброшенный дом, ожидая, что за столько времени его уже снесли, но проехав два квартала, выехала на улицу, которую я уже видела. Проехав несколько домов, я вырулила на пустырь и увидела тот самый дом.

Припарковавшись чуть вдали от дома, я прошла сквозь заросли и деревья, окружавшие старое строение. Одежда постоянно цеплялась за ветки, в лицо попадала паутина, которую я с отвращением смахивала. Едва не застряв между кустарниками, я пролезла к дому. Он выглядел настолько жутко, что я передернулась.

От дома осталось только три стены, которые удивительным образом держались на земле. Отметив, что они не падают только благодаря плотным кронам тополей, я шагнула внутрь. Нога тут же провалилась сквозь полностью прогнивший деревянный пол. Пришлось сесть на выпирающий корень дерева, чтобы вытащить щиколотку, при этом сильно содрав кожу. Обрадовавшись, что после аварии мне сделали укол от столбняка, я начала идти по твердым перекрытиям, сначала аккуратно проверяя их на прочность.

Судя по громоздкой бетонной печке, оплетенной хмелем, это когда-то была кухня. Я прошла чуть дальше и увидела старую деревянную дверь. Она держалась на одной петле и абсолютно не выглядела безопасной. Плотные клочки паутины с засушенными насекомыми намекали на то, что дверь стала убежищем для моего самого большого страха — пауков. Пожалев, что не взяла перчатки, я аккуратно, стараясь не касаться паутины, потянула дверь на себя. Она начала открываться, а потом, сорвавшись с единственной петли, рухнула на пол. Я едва успела отскочить, спасая ноги от тяжелой двери. Она упала и тут же разлетелась на кусочки, не выдержав постоянной влажности и грибка.

Я прошла в открывшееся пространство. Здесь когда-то была комната, судя по разбросанным вещам. На прогнившем полу валялись какие-то тряпки, старые книги, посуда. Рядом с оконным проемом громоздилась гора осколков. Но взгляд уцепился за нишу в стене. Она была скрыта старыми обоями, но со временем они отслоились, обнаружив секретный шкаф. Я осторожно приблизилась и потянула за маленькую дверку, засунув пальцы между ней и стеной. Разбухшая дверь сидела плотно, пришлось приложить немало усилий, чтобы выдернуть ее из проема. С шаркающим звуком она поддалась и открыла проем, в котором лежали какие-то бумаги, пожелтевшие от времени, но сохранившиеся в целостности. Они лежали аккуратной стопочкой, скрепленные только паутиной. Я подхватила их, решив разобраться дома. Еще раз осмотрела помещение, но больше ничего полезного не увидела.

Закинув документы в машину, я начала двигаться на маленькой скорости, но увидела милую старушку в слишком теплой для лета одежде, выходящую из своего дома. Я остановилась перед ней и открыла окно.

— Здравствуйте! — крикнула я

Она медленно повернулась и начала вглядываться в мое лицо, пытаясь вспомнить меня.

— Подскажите, пожалуйста, вы не знаете, кто владелец заброшенного дома? Понравилось место, хочу выкупить.

Старушка посмотрела на меня с удивлением.

— Да черт его знает, — ответила она, — Последним тут Иван жил, но потом он умер и все, больше никто не жил.

— А фамилию вы не помните Ивана? Может, у него дети, внуки были?

— Нееет, — протянула старушка и махнула рукой, — Одинокий он был, замкнутый. Ни с кем не общался, там и помер в одиночестве.

Она вздохнула, поправив цветастый платок на седых волосах.

— Жалко как, — расстроилась я.

— Да не стоит, доченька, покупать его. Там, похоже, убили кого-то недавно.

Я выпучила глаза от удивления.

— Убили?

— Да, полицейский приходил, интересовался этим домом, но внутрь не зашел. — она поискала в кармане что-то, потом достала очки и нацепила их на глаза. Потом снова поискала и достала визитку. — Вот, Морозов Сергей Юрьевич. Сказал, что, если вспомню что-то, ему позвонить.

Внутри похолодело и я застыла на месте. Он здесь был. Но зачем? Как связан этот дом с его расследованием? Голова загудела еще больше, но теперь не от голосов, а от напряжения.

— А что я вспомню? Нечего и вспоминать. Иван-то умер уж двадцать пять лет как или чуть больше.

— Спасибо, бабуль, я и правда передумала покупать этот дом, — ответила я, махнула ей рукой и поехала домой.

По дороге домой я думала, зачем следователь приезжал сюда. Совпадение? Может, и правда убили кого-то, место для этих целей отличное. Но сразу вспомнились его слова о том, что совпадений и случайностей не бывает. Потом меня резко посетила мысль — теперь старушка позвонит ему и расскажет о визите странной женщины. И он снова придет, снова будет допрашивать. А с другой стороны, мало ли похожих на меня женщин? Обрадовавшись своей логике, я поехала домой.

Дома я оказалась только через полтора часа, простояв в пробке и стараясь ни на кого не смотреть. Я погромче включила музыку, перебивая голоса внутри и снаружи головы. Дома я положила бумаги на стол и включила кофемашину. Мне не терпелось посмотреть, что в документах, может, найдутся ответы на мои вопросы. Но без кофе думалось плохо.

Нервно подергивая ногой, я дождалась сигнала и забрала стакан. Села рядом с бумагами, от которых пахло затхлостью, и взяла первый листок. Это была выдержка из какого-то романа. Почерк неразборчивый, местами потекла ручка от попадания влаги. Я смогла разобрать только несколько незначительных слов, описывающих природу.

Следующие два листка были такими же. Скорее всего, Иван был писателем, или хотел им стать. Но на одной строчке глаза зацепили фразу «Камень души пульсирует». Это был не роман. Это был дневник! Только листы располагались в хаотичном порядке. Я разложила листы на столе, пытаясь понять последовательность, но тут кто-то позвонил в дверь.

Выругавшись, я собрала листы и убрала их в верхний шкафчик, где у меня хранились крупы. На тяжелых ногах я пошла открывать дверь, уже догадываясь, кто стоит за ней. Чутье меня не подвело, и старушка наверняка позвонила следователю, а он сразу подумал на меня. Но решив ссылаться на старость и плохое зрение, я уверенно открыла дверь и сделала удивленное лицо.

— Добрый вечер, — сказал Морозов, — документы надо показать?

— Не надо, — буркнула я, — Что случилось?

— Зачем вы ездили к заброшенному дому?

Я сделала еще более удивленное лицо:

— Куда⁈ Я дома была.

Я держалась очень стойко и не отводила взгляд, не теребила руки. Даже сама начала верить в свою ложь.

— Дома были? Точно? — спросил Морозов, и я тихонько начала радоваться, что он поверил.

— Точно, — кивнула я.

Он с шумным, протяжным вздохом достал из заднего кармана брюк блокнот, полистал страницы и начал зачитывать:

— Женщина, лет тридцати, одета в белую футболку с галочкой на груди. Приехала на серой Ладе, номер 651 АИД.

Я машинально кинула взгляд на свою футболку, поняв, что я даже не переоделась. Он убрал блокнот и обернулся на автомобиль, который все еще стоял у дома. Так глупо проколоться могла только я. Боже, какая же я глупая!

— Поговорим? — спросил он, перебивая мои самоистязания.

— У меня есть выбор, товарищ следователь?

— Нет, — холодно ответил он, и я пропустила его в дом.

— А где же ваш добрый помощник? — хмыкнула я, не сумев удержаться от колкости, когда он сел на стул.

Он не ответил, сохраняя холодность, от которой побежала дрожь внутри.

— Рассказывайте, зачем вы ездили к заброшенному дому.

Я встала перед ним, скрестив руки.

— У нас свободная страна. Куда хочу, туда и хожу. Фетишь у меня такой: по заброшкам шарахаться!

Я впитывала его уверенность в своей непоколебимости, радуясь, что хоть где-то этот дар полезен.

— Ольга, вы играете в опасные игры, — низким голосом произнес он.

— С кем? С вами, товарищ следователь? — я отцепила руки и облокотилась ладонями об стол.

Он поднялся, не позволив себе быть ниже меня.

— С теми, кто убивает людей! Ваше любопытство может стоить вам жизни!

Обогнув стол, я подошла ближе, практически вламываясь в его личное пространство.

— Ваши слова звучат, как угроза. Не надо так. Вы меня не запугаете! — вырвалось у меня, и я почувствовала укол тревоги и чего-то еще. Еще какая-то эмоция вползла в меня, но я не могла понять, что это. Какое-то теплое чувство заботы или нежности, разрушающее мою уверенность в себе. Я шарахнулась от него, отступая в другой конец кухни, чувствуя, как сердце бешено начинает колотиться в груди.

— Сейчас я с вами просто разговариваю. Без протокола. Без должности. — он повернулся ко мне.

Я хмыкнула.

— Без должности? Сначала вы пытаетесь руками помощника унизить меня в своей комнате пыток, а потом набиваетесь в друзья? Решили, что ваши методы не работают, и пошли другим путем? А потом что? На свидание позовете?

Я еле закрыла рот, пытаясь остановить слова, которые бежали быстрее мысли. Даже пришлось сжать челюсть, чтобы сдержать себя.

— Ладно, — выдохнул он, — У вас есть мой номер телефона. Если решите поговорить, позвоните.

Молчи, молчи!

— Вы будете последним, кому я решу позвонить, чтобы поговорить! — выпалила я. Он не ответил и снова не попрощавшись, ушел, довольно громко хлопнув дверью.

Тишина после его ухода оглушала. Я села на пол и зарылась головой в руки, пытаясь вывести из себя его эмоции и заткнуть ожившие голоса, которые становились все громче и громче. Все это усиливалось стыдом за мои слова, за ядовитую речь, которую я не могла сдерживать.

Я просидела на полу до темноты, а потом ушла к себе, накрылась с головой одеялом и сразу уснула.

Утренняя головная боль стала для меня уже привычным ритуалом. Я не стала принимать лекарство, понимая, что соображаю и без таблетки. Налила кофе и вытащила дневник Ивана. Разложила на столе, пытаясь собрать его в кучу, но не могла понять, как выстроить листы последовательно.

Подумав пару минут, я взяла телефон, поискала номер, и когда взяли трубку, коротко сказала:

— Можешь приехать? Помощь нужна.

Павел приехал через полчаса и, пока я вела его в дом, объяснила суть. Он посмотрел на листы, выхватывая отдельные слова и фразы.

— Смотри, — сказал он, показывая для листка. — На одном написано, что выпал снег, на другом, что было жарко. Соответственно, он писал в разное время года.

Немного усвоив принцип, мы стали разбирать листки, выхватывая знакомые слова. Получилось три отдельных стопки и еще пять нераспределенных листов.

— Это не на русском написано, — сказал Павел, вчитываясь в слова, — Это какой-то другой язык, смешанный с русскими словами.

— И как же нам его прочитать?

Он пожал плечами.

— Я могу сфоткать лист и показать отцу. Возможно, у эмпатов был какой-то свой язык, на котором они общались.

Я немного подумала.

— Или просто Иван сошел с ума и начал писать ерунду.

— Не исключено, — кивнул Павел, фотографируя листок.

Он убрал телефон и повернулся ко мне.

— Ты как? Получается?

Я покачала головой.

— С трудом, а точнее, нет. Еще эти голоса в голове сводят с ума просто.

— Понимаю, — кивнул он, — Научишься со временем. Когда пройдешь все стадии принятия. Ты отталкиваешь силу, но надо принять ее.

Я отошла к столу, чтобы не выругаться на его оптимизм.

— За мной полиция следит, — сказала я через плечо. — В городе убийства происходят с участием человека в капюшоне.

— Что? — он подошел ко мне.

— Могут ли тихие настраивать людей на убийства? — я повернулась к нему.

— Это не логично, — он задумался, скрестив руки на груди, — Они же действуют, наоборот, защищают людей.

— И все же?

— Теоретически, могут. В каждой системе можно найти погрешность. Ну надоело им возиться с людьми, решили показать свою власть. — он посмотрел на меня своими черными глазами. — Или хотят извести эмпатов. Подставить их.

Его слова повисли в воздухе, заставив меня запустить шестеренки в своей голове. Подставить? Сейчас это все выглядит именно так. Я оказываюсь замешана в нескольких преступлениях против своей воли и уже ходила по краю ножа. Полиция точит зуб на меня, подозревает, считает соучастником.

— И что делать? — тихо спросила я.

— Не попадать в поле зрения полиции. И учиться работать с даром! Он должен стать твоим оружием, а не убийцей.

Я хмыкнула. Легко говорить, когда ты уже умеешь им пользоваться. Он, поняв мою ухмылку, настойчиво повернул меня к себе лицом, держа за предплечья.

— Смотри. Я сейчас тебе передам эмоцию, и мы вместе ее подавим.

Немного возмутившись его хватке, я согласна кивнула.

— Закрывай глаза, — сказал Павел тихим, спокойным голосом. — Я передаю тебе злость.

Я почувствовала, как по рукам бежит нервный импульс, как он достигает сознания и начинает превращаться в злость. Руки задрожали, тело напряглось. Сразу перед глазами возникли воспоминания о Кирилле, о родителях, о следователе. Все, что меня так злило. Я скривила лицо от нарастающей эмоции.

— А теперь представь, как хватаешь ее ладонью. Представь, что злость осязаема, что ее можно потрогать.

Я мысленно, невидимой дрожащей рукой дотянулась до своей злости и собрала ее в ладонь. Она цеплялась за сознание как мягкая жвачка, но я тянула сильнее. И когда она полностью оказалась в моей воображаемой ладони, сомкнула пальцы.

— Ищи в своем сознании дверцу. Просто представь ее и открой второй рукой. А потом засунь туда злость и закрой дверь.

Не открывая глаза, я нарисовала в воображении маленькую дверь, открыла ее, засунула туда руку и кинула комок, в который превратились злость. А потом резко захлопнула дверь. Внутри образовалась пустота и тишина.

— Получилось, — с восторгом сказала я, — Я ее спрятала.

— Молодец, — похвалил Павел, — Вот так делай всегда. Поначалу может много времени уходить на это, но потом научишься делать автоматически.

Его похвала мне понравилась, и я улыбнулась. Это давало надежду, что я все-таки справлюсь, что смогу быть, как обычный человек.

— Я пошел. Зайду завтра в это же время, еще поучимся.

— Спасибо! — крикнула я ему вслед.

— Пока не за что, — хмыкнул он и ушел.

Воодушевленная маленькой победой, я снова взялась за свой листок с записями и написала:

«Иван — эмпатия в камень», «Тихие — убийца в капюшоне⁇». Потом подумала и дописала «Морозов — козел». На всякий случай, вдруг забуду.

Павел, как и обещал, пришел на следующий день. Я уже не боролась с головной болью и голосами, поэтому встретила его с радостью. Оказывается, иметь союзника — это приятно, особенно, когда весь мир против тебя.

— Отец этого языка не знает, — выдохнул он. — Говорит, что старик либо сам придумал, либо действительно сошел с ума.

Я разочарованно вздохнула.

— Но! — он достал телефон и открыл фотографию листка. — Я вчера вглядывался в слова, чуть глаза не сломал. Смотри, что нашел.

Он приблизил одну строчку, но я не понимала.

— Видишь, проглядывается «Тихие приходили», а потом «Заставляют убить соседку».

Я пригляделась и действительно увидела вполне разборчивые слова.

— Получается, что они заставляли его убивать? — тихо спросила я.

— Возможно, — кивнул Павел, — Но если эмпат убивает своим даром, то либо его забирают тихие, либо он начинает сходить с ума.

Получается, что они заставили Ивана убить соседку, и это привело к его сумасшествию, поэтому он начал писать неразборчиво. Звучало логично.

— А зачем им нужно, чтобы эмпаты убивали?

— Я не знаю, — сказал Павел, вытягивая ноги, — Может, эксперимент какой-то. Ты пойми, мы о них ничего не знаем! Только то, что они сами говорят. Но проверить это невозможно!

— То есть, они сами установили правила, сами же их могут и менять?

— Именно! — воскликнул он. — И вот мы сейчас с тобой обсуждаем это, а они слушают.

Я испуганно посмотрела на него.

— Думаешь, мы следующие?

— Если захотят нас заткнуть, то да, — спокойно ответил он. — Поэтому я бы тебе советовал не копать под них. Уж больно они темные личности. В прямом и переносном смысле.

От его слов почему-то стало страшно. Если он прав, то система уничтожения меня уже запущена. Еще одно мое появление рядом с полицией выведет меня из игры полностью.

— Ладно, — он хлопнул по столу ладонью, — Давай учиться.

Он встал и подошел ко мне. Теперь мне не хотелось отпрянуть, его общество я воспринимала спокойство, чувствуя, что впервые начинаю доверять кому-то.

Он взял меня за плечи и заставил встать ровно.

— Закрывай глаза, — тихо произнес он, и его голоса потеплело внутри, — я тебе дам другую эмоцию. Сделай тоже самое, только открой другую дверь. Для каждой эмоции — своя дверь.

Я закрыла глаза, чувствуя, как снова по рукам бежим импульс. Это был страх, даже паранойя. Настолько сильная, что хотелось вырваться и спрятаться. Мне казалось, что я боюсь его, боюсь своего дома и всего, что находится вокруг.

— Я вижу, ты чувствуешь, — снова тихо и даже ласково сказал он, — Ищи страх внутри себя. Он тоже осязаем, ты можешь легко взять его в руки. Представь его камнем.

Я начала представлять страх камнем, который заполняет все пространство внутри меня. Потом я протянула к нему руку, сначала потрогала пальцами, а потом начала утаскивать наверх. Камень поддался и ринулся вверх за моей рукой. Я посильнее сжала невидимую ладонь, и камень сжался. Потом поискала в своем сознании другую дверь и открыла ее, отметив, что дверь со злостью находится рядом и плотно закрыта. Засунув страх, я захлопнула дверь и отряхнула невидимые руки.

Я открыла глаза, чувствуя, как страх отступил, и пришло осознание того, что я справилась. Павел смотрел на меня, еще держа за плечи.

— Молодец, — прошептал он, продолжая смотреть мне в глаза. Слишком близко от моего лица, но мне не хотелось его оттолкнуть.

— А эмпаты могут чувствовать эмоции друг друга? — тихо спросила я, не в силах оторваться от его глаз.

Он улыбнулся и отпустил меня, отступив назад.

— Могут, если не ставят барьер. Эмпат может оградиться от считывания. Если захочет.

Он немного помолчал, а потом развернулся в сторону двери.

— Я ушел. Пробуй свои навыки на людях. Не прячься. У тебя все получится.

— Спасибо, Паш!

Он лишь махнул рукой на прощание.

Первое, что я сделала, когда он ушел — убрала дневник Ивана в кухонный шкафчик. Урок Павла и его поддержка вызвали новую волну надежды. Я справлюсь, я научусь жить с этим даром и, возможно, мне не придется от него отказываться. Пусть будет, зато я всегда буду знать, что чувствуют люди. И даже сама смогу чувствовать.

Упав на кровать, я начала мечтать. О том, что перестану любить одиночество, а том, что верну старых друзей и смогу спокойно ходить на работу и даже общаться с людьми. Возможно, даже восстановлю отношения с родителями и рискну выйти замуж во второй раз. Я улыбнулась своим мыслям. Звучало неплохо и даже обнадеживающе. Свое расследование я пока приостановлю, чтобы лишний раз не нервировать следователя и не давать тихим шанс убрать меня.

На следующий день я решила рискнуть и пойти прогуляться по городу. Выбрала малолюдный парк, где можно было встретить единичных прохожих. Доехав до парка на машине, я осторожно вышла и направилась к лавочкам. День выдался теплым, уже почти наступил сентябрь, но лето отказывалось уходить. Я была в джинсах, легкой светлой футболке и кедах, но большинство людей гуляли в платьях и шортах. Я грела кожу под ласковыми солнечными лучами, вдыхала приятный аромат древесины и сахарной ваты. Мимо пробегали дети, играя с воздушными шариками, мячами и вертушками. Кто-то проходил мимо с мороженым и напитками, кто-то смеялся, и в целом каждый жил своей жизнью, не обращая на меня никакого внимания.

Я проходила мимо людей и пыталась их почувствовать, но почти ничего не ощущала. Лишь однажды мимо пробежала маленькая девочка лет пяти, которая так заразительно смеялась, убегая от отца, что я невольно тоже улыбнулась. Но это была скорее радость от их счастья, естественная эмпатия, а не вынужденная.

Я прошла вглубь парка и заняла свободную лавочку напротив молодой пары с ребенком. Мальчишка оказался очень непоседливым, постоянно падал, ронял игрушки, убегал от родителей. Мать вздыхала, подхватывала сына и возвращала на место, отряхивая его пыльные бежевые штанишки. Отец сидел молча, уткнувшись в телефон — типичная современная пара. Когда в очередной раз мальчишка убежал, мать толкнула отца и с нескрываемым раздражением сказала:

— Иди, твоя очередь!

Отец нехотя поднялся, убрал телефон в карман и пошел за ребенком.

Я смотрела на девушку, пытаясь почувствовать ее раздражение. Но она уже успокоилась и уткнулась в свой телефон, что-то быстро печатая. Отец вернулся и посадил ребенка на колени. Но ему, конечно же, не хотелось сидеть на месте, когда вокруг столько неизведанного и неиспробованного на вкус. Он начал вырываться, но парень только сильнее прижал его к себе. И тут мальчишка начал громко плакать. И я почувствовала. Почувствовала его обиду за то, что ему не дают бегать. Такая горячая, упрямая детская обида начала поглощать меня.

Я закрыла глаза, и начала представлять ее воздушным шариком. Он летал внутри меня, но я показала ловкость и поймала его невидимой рукой. Потом нашла третью дверь и засунула шарик, закрыв дверь.

Обида отпустила. Мальчик тоже уже успокоился и спокойно крутил игрушку на коленях у отца.

Я вздохнула и пошла гулять по парку, довольная собой. Первый шаг к нормальной жизни был сделан. Теперь нужно было сделать второй. Я достала телефон, набрала номер шефа и поднесла телефон к уху.

— Я завтра выйду на работу, — сказала я.

Я попробовала спрятать еще несколько разных эмоций — страх маленького мальчика перед клоуном, радость девочки от шарика, гнев женщины перед продавцом, который неправильно дал сдачу.

Вернувшись в машину абсолютно спокойная, я достала телефон, подумала немного и написала сообщение:

«У меня получилось выйти в люди»

Через несколько секунд пришло ответное сообщение:

«И как?»

«Отлично! Твой метод работает»

«Я рад!»

Улыбнувшись его сообщению, я убрала телефон и поехала домой. Еще один шаг нормальности в моем ненормальном мире был сделан.

Возвращение в офис перестало быть хорошей идеей с самого утра. Я проснулась под будильник с ужасной головной болью. Мозги уже не просто горели, они плавились от боли. И добивали их голоса — тихие и громкие, низкие и высокие. Все такие разные и такие пугающие. Сдержавшись от желания послать работу на три буквы, я встала, сразу выпила таблетку и через боль пошла в душ. Холодная вода меня приятно бодрила, и боль слегка отступила. Выпив кофе, я надела свой серый брючный костюм и белую блузку, нанесла макияж и сделала легкую укладку. Посмотрела в зеркало — вполне себе неплохо, несмотря на опущенные от боли брови.

В машине я ехала без музыки, пытаясь заглушить голоса в голове. Облегчение было временным, и промелькнула мысль, что надо у Паши спросить, как заткнуть голоса.

Оставив арендованный автомобиль на парковке у офиса, я зашла в здание без промедлений. Внутри была уверенность, что я справлюсь.

Я зашла в офис почти в восемь, как раз попадая на планерку. Сначала застыла на пороге, ожидая, что сейчас в меня начнут тыкать пальцами, а потом переступила порог.

— Олька! — воскликнул Дима. — Ты вернулась? Мы слышали, ты в аварию попала?

— Да, — протянула я и постучала по корсету. — До сих пор в броне.

Дима засмеялся, и я почувствовала его радость, хватая ее, но не пряча. Коллеги подходили ко мне, спрашивали про аварию, уделяя мне внимание. Слишком много внимания. Но я заряжалась их энергией, их положительным настроем, и мне было хорошо. По-настоящему хорошо. Подошел даже Женя, сказав, что сайт разработал, мне нужно только проверить. Я улыбнулась ему и кивнула.

Я чувствовала себя обновленной. Словно я двадцать лет пролежала в коме, отчаянно пытаясь вернуться к жизни, и вернулась. Голоса в голове затихли под натиском внешних голосов.

Планерка прошла по старой традиции — быстро, с обсуждением прошедших и текущих дел, а после ее завершения все забыли про меня. Я ушла на свое компактное рабочее место, включила компьютер и начала разбирать задачи. Все шло даже лучше, чем хорошо. Вокруг царила рабочая атмосфера, только деловыми разговорами и отсутствием каких-либо ярких эмоций. Обычная офисная жизнь.

Но все изменилось после обеда. Начальник вернулся очень злым, что с ним бывало крайне редко. Он прошел мимо, и я почувствовала его злость, тут же спрятав ее за дверью с соответствующей надписью. Потом он снова вышел и начал кричать на Диму.

— Ты какого…. Романову не сказал, что условия поменялись⁈ Он теперь отказывается с нами работать!

Я замерла на рабочем месте, пытаясь дышать. Это уже была не злость, а ярость. Самая настоящая ярость с покрасневшим лицом и брызгающей слюной.

— Да я… — начал Дима, тоже срываясь. — Я говорил ему! Он тупой идиот!

Тут же подключились другие сотрудники. Обстановка в офисе накалялась до предела, казалось, что еще чуть-чуть и воздух взорвется. Я сидела за столом, схватившись за голову и качалась из стороны в сторону, умоляя их замолчать.

Но они не замолкали. Они кричали, оскорбляли друг друга, кидали ругательства, словно соревнуясь, кто изысканней оскорбит коллегу. Их ярость копилась во мне, наполняя каждую клеточку моего тела. И я не выдержала. Я не просто взорвалась и вступила в перепалку коллег. Я подскочила и подошла к шефу, чувствуя, как горит лицо, как сжимаются кулаки.

— Заткнись, идиот! — крикнула я на шефа и врезала ему кулаком в нос.

Время остановилось. Все резко замолчали, даже не умолкающие голоса в голове замерли, чтобы узнать, что будет дальше. Через мои глаза они видели, как шеф пошатнулся, как схватился за нос, из которого уже потекла кровь, как меняется его выражение лица. Я дышала тяжело, словно бык на арене и с такими же бешеными глазами.

— Воронова, — наконец пробормотал шеф, — Ты уволена!

Я еще несколько секунд смотрела на него, а потом схватила свою сумку и пошла на выход, провожаемая взглядом уже бывших коллег. Я шла быстро, почти бежала, не в силах сдерживать ярость, бушевавшую внутри. Люди проходили мимо и мне хотелось броситься на них, начать их кусать и душить. Поняв, что еще три этажа я не преодолею без последствий, я забежала в туалет и закрылась в кабинке.

Руки тряслись, болели костяшки от удара, я не могла держать сумку, которая постоянно выскальзывала из рук. Еле нашарив в ней телефон, я позвонила Паше.

— Паш, я не справилась! Я у себя на работе, ты можешь меня забрать? Я боюсь, что убью кого-нибудь по дороге. — голос срывался, подступали слезы.

— Диктуй адрес, — без лишних вопросов ответил он.

Я осталась сидеть на крышке унитаза, пытаясь взять себя в руки. Но ярость была слишком сильной, я не могла ее ухватить, не могла подавить. Она вырывалась из меня, словно пламя изо рта дракона. Я пыталась считать, пыталась рассматривать странные узоры на двери кабинки, но ничего не помогало.

— Оля, — услышала я за кабинкой голос Павла.

Я подскочила и выбежала, едва не выронив сумку.

— Паш… — прошептала я, чувствуя, как накатывают слезы ярости и отчаяния.

— Все, тише, сейчас полегчает. — он взял мои руки в свои теплые ладони. — Закрой глаза.

Я закрыла глаза, пытаясь совладать с эмоциями, но меня трясло всю, от головы до кончиков пальцев на ногах.

— Дыши, и слушай свое дыхание, — тихо сказал он.

Я послушалась его, он сильнее сжал мои руки, и я почувствовала, как ярость отступает. Как дрожь становится все меньше и меньше.

Он мягко отпустил мои руки, и я открыла глаза.

— Идем, я отвезу тебя домой, — сказал он, обнимая меня за плечи.

Мы вышли из офисного центра, дошли до его припаркованного Лексуса, и только тогда он меня отпустил. Я плюхнулась на сидение и прислонилась головой к окну. До дома мы ехали молча, он следил за дорогой, иногда кидая взгляд в мою сторону. А я была опустошена и раздавлена.

— Хочешь, я побуду с тобой? — спросил Павел, когда мы остановились у моего дома.

— Нет, спасибо, я лучше побуду одна, — тихо ответила я. Я повернула голову к нему. — Спасибо, что приехал.

Он кивнул. Я открыла дверь и вышла из автомобиля. Он еще постоял немного, подождал, пока я открою дверь, пока зайду внутрь, а потом уехал.

Я еле зашла в дом, бросив сумку на пол и сама села на пороге. Я потеряла самообладание и работу. Я не справилась, не смогла. Горькие слезы потекли по щекам в знак траура моей потерянной жизни. Я опасна для общества, я — угроза. Впервые эмоции стали причиной физического насилия, и теперь это точно конец. Теперь меня заберут, уничтожат тихие за мою агрессию. Эта мысль, такая ужасная и горячая, как мои слезы, не вызвала во мне протеста. Что же, пусть забирают. Пусть уничтожают, иначе я это сделаю сама.

Еле поднявшись с пола, я прошла в комнату и взяла футляр в руку. Вся моя вчерашняя уверенность улетучилась вместе с моим спокойствием. Если меня не убьют тихие, значит, я найду способ, как избавиться от этого проклятия.

Голоса в голове усиливались, становились непроходящим гулом.

— Заткнитесь, я прошу вас! — крикнула я, сползая по стенке на пол и хватаясь за голову.

Но голоса не замолкали. Они говорили и говорили, быстро и настойчиво. Я сходила с ума. Моя комната перестала казаться настоящей, я видела не кровать, а адово пламя, в которое меня кинут тихие. Видела, как их фигуры двигаются по комнате, пытаясь схватить меня. Я не сопротивлялась. Я просто смотрела на это безумие и ждала, когда это случится. Но они подходили, пытаясь схватить, а потом растворялись в воздухе.

Я просидела на полу несколько часов, не в силах подняться. Голоса начали затихать, но все еще топтали мой мозг и сознание. А потом, сквозь этот гул, я услышала звонок в дверь.

С трудом поднявшись, я поплелась к двери, пытаясь понять, кто там такой настойчивый. На самом деле, мне было плевать, но звонок только усиливал шепот и головную боль, и мне хотелось побыстрее избавиться от него.

Распахнув дверь, я увидела свой кошмар. Он сунул мне в нос открытое удостоверение.

— Капитан Морозов Сергей Юрьевич, старший следователь.

Я застыла на месте. В его голосе было столько холода, что на улице лето сразу превратилось в зиму. Казалось, даже пар пошел изо рта.

— Воронова Ольга Павловна?

— Да, — ответила я, уже понимая, что официальное заявление ничем хорошим не закончится.

Следователь сунул мне в лицо бумагу.

— Ордер на обыск.

Я открыла рот от шока и удивления.

— Что? — дрожащим голосом прошептала я. — Почему?

— Проходим, — сказал Морозов и прошел в дверь, едва не толкнув меня.

За следователем зашли трое молодых полицейских, следом соседка Людмила, дядя Миша и еще одна соседка Кристина — молодая девушка в очках. Они кинули в меня удивленный, даже испуганный взгляд, словно я совершила что-то очень ужасное.

Я стояла как вкопанная, не в силах понять, что происходит. Я проводила их взглядом, но не могла сдвинуться с места.

— Ольга Павловна, не задерживаемся, — басом сказал Морозов.

Я медленно вышла из ступора и поплелась в дом.

— Один в кухню, второй в комнату, третий в гараж, — скомандовал следователь. — Каждый по понятому берет.

Один полицейский и Кристина вышли на улицу. Я смотрела на это как через экран телевизора. Вроде происходит, а вроде нереально. Галлюцинации! Как говорил Паша. Я начала убеждать себя, что мне происходящее подкидывает воображение, что на самом деле я до сих пор сижу на полу в комнате. Зажмурив глаза несколько раз, картинка не поменялась, люди из моего дома не пропали.

Морозов кинул на мои выпученные глаза взгляд, нахмурился и прошел в комнату с одним полицейским и дядь Мишей. На ватных ногах я двинулась следом.

— Можно объяснить, что происходит? — медленно произнесла я.

— Кем вам приходится Дмитров Павел Николаевич? — спросил Морозов, наблюдая, как его подчиненный начинает выбрасывать мои вещи из шкафа.

— Кто?

Он резко, с раздражением достал телефон, что-то полистал и сунул мне экран в лицо. С экрана на меня смотрел Павел, снятый на камеру какого-то магазина.

— Узнаете?

— Да, это… это мой знакомый.

— В каких вы состоите отношениях?

Я смотрела, как летит моя одежда на пол, как на нее наступает полицейский своими грязными ботинками. Смотрела и ощущала себя так же, как и вещи из гардероба — растоптанной и униженной.

— Просто знакомый, — тихо сказала я, с силой отрывая взгляд от методичного уничтожения моей жизни.

— Он приезжает к вам в дом и на работу. И просто знакомый? — Морозов говорил с таким раздражением, что я начала ее впитывать, ощущая внутри.

— Да, мы познакомились в больнице. Он… поддержал меня. Мы просто общались. А в чем дело, вы можете нормально сказать?

— Дмитров Павел Николаевич подозревается в двух убийствах, — сказал Морозов, оценивая мою реакцию.

Я застыла на месте, вглядываясь в его глаза и пытаясь понять: он блефует или нет.

— Что? Этого не может быть, — наконец сказала я.

— Где он сейчас?

— Я не знаю. Он подвез меня до дома после работы и уехал, — тихо ответила я, еле сдерживая слезы.

Происходящее продолжало казаться бредом или кошмарным сном. В надежде, что я сплю, я резко закрыла глаза и открыла. Но нет, картинка снова не изменилась. Я по-прежнему видела, как полицейский перетряхивал мою кровать, поднимая постельное белье и матрас.

А потом он подошел к полке с книгами и сувенирами. Начал методично скидывать все на пол. Статуэтки летели вниз, падая и разбиваясь. Я смотрела на это с ощущением, что моя жизнь разбивается вместе с ними. Мое прошлое, мое детство разлеталось на осколки со страшным звоном.

А потом на пол полетел футляр. Я хотела крикнуть, хотела броситься и подхватить его, но только смотрела, как он падает на пол, а потом полицейский делает шаг назад и наступает на него.

Раздавшийся хруст оглушил меня.

— Нет, — прошептала я дрожащим голосом, сквозящим отчаянием, — Только не это.

Я протянула руку к футляру, но спасать там было нечего. Он рассыпался на мелкие осколки, которые разлетелись по полу. Закрыв рот рукой, чтобы не закричать и не заплакать от увиденного, я отступила на шаг назад.

Морозов застыл, увидев мою реакцию. Я почувствовала его стыд. Секундный стыд от проделанной работы. И что-то еще, но я не хотела понимать, не хотела чувствовать. Мне было плевать. Ведь он не понимал, что только что разбил мою возможность вернуться.

Пытаясь держать себя в руках, я еще отступила назад, запуталась от слабости и дрожи в ногах и полетела вниз, отчаянно хватаясь руками за воздух. Удар получился отрезвляющим и очень болезненным, особенно импульс, отправленный в мои еще незавшие ребра. Я загнулась от боли, хватаясь за корсет, пытаясь подавить резко подступившую тошноту. Из глаз брызнули слезы, я зажмурилась и застонала, сжимаясь в комок.

Морозов тут же подскочил ко мне, протянул руку, но я отшатнулась от нее, как от раскаленного железа, вытирая слезы. Через боль я поднялась со стоном, держась за стену и пытаясь восстановить дыхание. Он стоял рядом и смотрел на меня, добивая меня своей жалостью. Не в силах выдержать его общество, я двинулась на кухню, придерживая ребра.

Когда я увидела развороченную кухню, разбитые чашки и посуду на полу, я едва не потеряла сознание. Закрыв лицо, я прислонилась к стене.

— Товарищ капитан, бумаги какие-то, — услышала я голос полицейского.

Морозов подошел к нему, взял дневник Ивана, посмотрел листы, пытаясь прочитать написанное, но не смог.

— Забираем, — сказал он. — Ноутбук и телефон тоже. Понятому под роспись.

Они схватили мой ноутбук, скрутив вокруг него зарядное устройство и записав на бумаге.

— Телефона нет, — сказал полицейский.

Я вытащила смартфон из кармана и покорно положила на стол. Они забрали его, тоже записав на бумаге.

Я смотрела на это, закусив губу, чтобы не расплакаться. Голоса в голове молчали, но боль внутри была настолько сильной, что я хотела просто рухнуть на пол. Тело трясло мелкой дрожью, сознание плыло, я была готова потерять сознание, удариться головой об угол, чтобы не видеть этого безжалостного уничтожения моей крепости.

— Товарищ капитан, вот еще бумага.

Полицейский подхватил со стола мой листочек и протянул Морозову. Он взял его, прочитал содержимое, а потом перевернул. Туда, где была моя предсмертная записка. Укол его тревоги вонзился в меня, сделав боль еще сильнее. Он прочитал содержимое и поднял глаза на меня, посмотрел исподлобья. Я молчала.

— Ничего важного, но я заберу, — с этими словами следователь сунул мою записку к себе в карман.

— В гараже ничего, — услышала я голос другого полицейского.

— Заканчиваем, — скомандовал Морозов.

Я отвернулась, сглатывая слезы.

— Из города не уезжаем. Я пришлю повестку на дачу показаний, — сказал он, направляясь к двери. И чем ближе он стоял ко мне, тем сильнее я чувствовала тревогу, которая утопала внутри боли.

Я не повернулась, не ответила. Дождалась, когда они уйдут, и рухнула на пол.

Я сжалась в комок, пытаясь остановить рыдания, но не могла. Внутри смешалось все — боль, унижение, чужие эмоции, отчаяние. Вся моя жизнь была разрушена окончательно и бесповоротно. Это проклятие, которое они называют даром, сломало меня окончательно. Оно лишило меня собственной я, моего прошлого, работы, единственного друга, и почти свободы. У меня не осталось ровным счетом ничего, кроме разрушенных надежд и ожиданий скорой смерти от рук тихих.

Я поднялась и, держась за стенку, поползла в комнату. Взгляд сразу упал на разбитый футляр, на разбитую надежду вернуть себе хоть часть того, что я потеряла. Это был конец всего, окончательный и бесповоротный. Падение метеорита на мой дом казалось спасением от боли.

Я сгребла осколки футляра на ладонь, пытаясь собрать его, делая последнюю, отчаянную попытку спастись в этом жестоком мире. Но это было лишь агонией. Лишь продлевало мое жалкое существование там, где меня растоптали окончательно.

Я сидела возле стенки, подняв колени и не сдерживая слезы. Внутри все болело так сильно, что хотелось кричать. Но я лишь рыдала, опустошая себя до конца. Я ненавидела всех и себя, ненавидела эту жизнь, этот дом.

— Тихон, — позвала я, — выходи.

Фигура, возникшая передо мной, больше меня не пугала. Наоборот, она обещала спасение.

— Забирай меня. Я не справилась. И не справлюсь.

Тихон скинул капюшон и подошел ближе, словно хотел поддержать. Я протянула руку, показывая готовность уйти.

— Забирай, уничтожай.

— Ты быстро сдаешься, — сказал Тихон своим равнодушным голосом.

— Да, я сдаюсь. Я больше не могу. Сегодня я ударила человека. Сегодня я потеряла все. Я не хочу больше тут оставаться.

— У меня нет причин забрать тебя.

— Вам нравится наблюдать, да⁈ — крикнула я. — Нравится смотреть, как меня уничтожают⁈

— Нет.

— Забирай, иначе я пойду и убью этого следователя!!

— Не убьешь. Ты не убийца.

Я закрыла лицо руками, понимая, что даже умереть мне не дадут. Понимая, что у меня снова не осталось никого и ничего, кроме разбитой, как футляр, жизни.

Я не могла встать, не могла смотреть на мой разрушенный дом. Я сидела на полу и рыдала, сквозь голоса в голове, сквозь головную боль. Успокаивалась, но потом воспоминания снова накрывали меня.

Солнце уже светило в окно, а я продолжала сидеть на полу, чувствуя полную опустошенность. Но слезы не заканчивались, лишь останавливались на время, прерываемые всхлипами. Сквозь опухшие веки я почти ничего не видела, в груди сквозила дыра от боли.

Когда в дверь позвонили, я даже не пошевелилась. Я продолжала сидеть на полу, уставившись в одну точку. Звонили настойчиво, минут десять. Потом звонок затих, но я услышала стук двери на воротах. Понадеявшись, что это вор и маньяк, я не стала вставать. Открылась входная дверь, потом спешные шаги на кухню, потом в мою сторону.

— Оль, — облегченный выдох.

— Если дверь не открывают, значит, никого нет дома, — сказала я охрипшим от рыданий голосом. — Или ты арестовать меня пришел?

Я с трудом подняла руки вверх, прислонив запястья друг к другу. Потом от бессилия уронила их на ноги.

— Я пришел поговорить.

— Проваливай, — прошептала я, даже не в силах выдавить злость.

Его жалость начала впитываться в меня, и я снова начала жалеть себя, громко всхлипывая.

И тут он подошел, сел рядом, притянул меня к себе и прижал мою голову к своему плечу. Я попыталась сопротивляться, попыталась оттолкнуть его, но он только сильнее прижал мою голову. И я сдалась. Обмякла и уткнулась лицом в его плечо.

— Ты мне все рассказываешь, полностью все, и мы вместе находим решение, — тихо сказал он, не оставляя альтернативы.

Его спокойный голос, его близость и легкий аромат мужского одеколона вызывали во мне противоречивые чувства. Я успокаивалась, головная боль и шум отступали, но им на смену приходил страх от наглого вторжения в мою жизнь. Внутри боролось желание оттолкнуть и прогнать его с желанием вцепиться в него, обхватить двумя руками, как якорь, удерживающий меня от полного распада.

— Оль, я не думал, что все так серьезно, — снова тихо сказал он, проводя своей теплой ладонью по моим волосам. — Но твоя записка и твои эмоции… Мне жаль, что так вышло, правда.

— Думаешь, я верю в твою жалость? — прошептала я в его плечо.

— Тебе придется мне поверить, только в этом случае я смогу помочь. Я не монстр, я просто делаю свою работу, даже если мне это не нравится.

— А мне не нравится, что ты сначала играешь в плохого полицейского, а потом превращаешься в человека и приходишь, словно пару часов не топтал мою жизнь.

Он взял мою голову и отстранил от себя, посмотрев мне в глаза. Его лицо было так близко, я думала, что он поцелует меня, но он лишь провел большими пальцами по моей коже, от чего мое сердце замерло. Его глаза выражали раскаяние и жалость, а эмоции, такие светлые и неудобные, впитывались в меня, учащая пульс.

— Мы поговорим. И ты все расскажешь. Больше никакого вранья и скрытности, — сказал он, снова прижимая мою голову к своему плечу.

Я коротко кивнула, вцепившись руками в его рубашку, и почувствовав, что еще есть шанс. Крохотный, как песчинка на берегу моря, но есть.

Успокоившись на плече Морозова, я подняла лицо и отстранилась от него. Он не стал задерживать меня, убрав руки, но слегка придержал, чтобы я не упала. Потом помог подняться и, убедившись, что я твердо стою на ногах, отпустил и отступил назад.

— Я пойду умоюсь, — сказала я, подхватывая с пола футболку и шорты.

В душе мне стало немного лучше. Я включила теплую воду, пытаясь согреться и унять дрожь. Опустила голову под воду, смывая слезы и пытаясь снять отек с глаз. Вода успокаивала меня, но дрожь не проходила. Меня трясло так, что стучали зубы, и я не могла просунуть ноги в шорты. Внутри я была пуста. Абсолютно. Даже можно было услышать эхо, настолько эмоции выжали меня без остатка.

Обхватив себя руками и пытаясь остановить дрожь, я вышла на кухню, отметив, что он убрал посуду на место, подобрал осколки и сварил кофе. Я села на стул, все еще в попытках справиться с трясущимся телом. Увидев меня, Морозов ушел в комнату и вернулся с одеялом, накинув его на меня. Его приступы заботы были такими необычными и пугающими одновременно. Голову терзала мысль, что его поведение — не больше, чем попытка разговорить меня, сыграть на моих эмоциях. Но я чувствовала его или себя, но от кого-то из нас исходило приятное тепло и надежность, ощущение безопасности.

— Зачем ты пришел? — тихо спросила я, закутываясь в одеяло и вдыхая аромат кофе, который исходил от кружки передо мной.

— Твоя записка, — ответил он, — ты правда собиралась…

— Правда, — кивнула я.

— Почему?

— Сначала ваша система ломает людей, а потом вы приходите и спрашиваете почему? — я нашла в себе силы хмыкнуть.

Он откинулся на спинку стула, тяжело вздохнув. Видимо, понял, что я опять буду брыкаться. А я думала, готова ли я рассказать ему правду. Мне так хотелось доверять ему, но я боялась.

— Оль, — начал он, пытаясь поймать мой взгляд. — Ты сейчас вообще в невыгодном положении. Твоя связь с Дмитровым, в сочетании со всем, что было до этого, доведут тебя до решетки. И я ничего не смогу сделать.

— А разве ты не за этим пришел? Не за тем, чтобы выбить признание? После того, как уничтожил мою жизнь? — я пыталась почувствовать его другие эмоции, но он был спокоен. Ни раздражения, ни обиды, ничего.

— Нет, — непривычно мягко ответил он, — я пришел помочь. И ты должна мне все рассказать. С самого начала. Иначе я не смогу помочь тебе.

Я молчала. Он упечет меня в психушку.

— Почему я должна верить тебе? После всего, что ты сделал? — я смотрела в его глаза.

— Что я сделал, Оль? — сказал Сергей, откидываясь на спинку стула. — Выполнял свою работу?

Я хмыкнула.

— Хорошо, давай я тебе опишу, все, как есть, — продолжил он. — Происходит убийство, и ты, сказав, что не знакома с обвиняемой, появляешься у ее матери с запиской. Затем происходит еще одно убийство, в другом городе. Ты едешь оттуда примерно в то же время, что и обвиняемый, нейтрализуешь его на дороге. Это выглядит как попытка устранить свидетеля. Далее происходит серьезная драка, где снова ты оказываешься рядом. И, наконец, происходит еще одно убийство, и свидетель тебя видит на следующий день на месте преступления, говорит о том, что ты пыталась узнать об этом месте. Потом нам приходят записи с камер, и мы видим, что на двух местах преступления был один и тот же человек. Начинаем вести за ним слежку и что выясняем? Да, что ты общаешься с ним, обнимаешься и ведешь домой.

Я слушала и не перебивала его. Выглядело это всё и правда странно.

— Конечно, сразу же меня заставляют провести обыск в твоем доме. Все это, — он обвел руками кухню. — Не моя прихоть. Но как следователь я был обязан это сделать.

Он замолчал, пытаясь увидеть мою реакцию. Я закусила губу, понимая, что и правда вляпалась.

— Но я верю тебе, — тихо сказал он. — Я не знаю, почему, но верю, что это не ты сделала. Но когда я пытаюсь разговорить тебя и понять, что происходит, как копать так, чтобы не закопать тебя еще сильнее, ты отталкиваешь мою руку.

— Жизнь научила никому не доверять, — сказала я. — И рассчитывать только на себя.

Он тяжело, протяжно вздохнул, не сводя с меня взгляда.

— Если ты не начнешь мне доверять, тебя ждет тюрьма.

Я снова хмыкнула и покачала головой:

— А почему ты до сих пор не арестовал меня? Если все так плохо?

— Я мог бы это сделать, — кивнул он. — И твоя записка, которая выглядит как попытка отвести подозрения от себя, послужила бы отличной уликой. Но я не стал привлекать ее к делу, оставил у себя. И знаешь почему?

Я покачала головой.

— Ты дважды упомянула мою фамилию, пусть один раз и в оскорбительном контексте. И любой психолог сказал бы, что так человек ищет помощи.

Я сжалась от стыда, кровь хлынула к лицу, заставив опустить голову.

— Я… была расстроена, — тихо сказала я.

— Вот я сейчас перед тобой не следователь, а обычный человек. Я пришел к тебе как друг. Как небезразличный человек, который хочет уберечь тебя от тюрьмы, — сказал Морозов, и его слова показались мне искренними. — Но если ты продолжишь играть в молчанку, машина правосудия раздавит тебя так, что вчерашний обыск покажется праздником.

— И часто ты так… приходишь к обвиняемым, успокаиваешь их на своем плече, толкаешь задушевные речи? — я снова посмотрела на него.

— У меня еще не было таких упертых обвиняемых, — хмыкнул он. — И в целом, таких ситуаций не было, а я в своей практике много чего повидал.

Я немного помолчала, еще сомневаясь в его искренности, желании помочь.

— Ладно, — выдохнула я, — я расскажу. Но ты все равно не поверишь.

Он кивнул. И я начала рассказывать. Про то, как ушел Кирилл из-за моей холодности, про камень и тихих, про то, как попала в аварию, про Павла и мое увольнение. Он слушал и не перебивал, не задавал вопросы. И с каждым моим словом мне становилось легче. Я все еще не доверяла ему, возможно, боялась, но мне нечего было терять. Тюрьма или психушка — какая разница?

— И вы уничтожили мою последнюю возможность вернуться к прежней, нормальной жизни. — закончила я, не поднимая на него взгляд.

Он молчал. И я рискнула посмотреть на него.

— Я же говорила, что ты не поверишь. — я вздохнула.

— И что я сейчас испытываю? — с легким недоверием спросил он.

Я закатила глаза — так и знала, что он захочет проверить мои слова.

— Ты слишком закрытый и холодный, — ответила я. — У тебя внутри такая броня, что через нее редко что-то пробивается. Но можешь подумать о чем-то, что вызывает сильный всплеск в твоей душе.

Он задумался, посмотрев в потолок, а потом снова опустил на меня взгляд. Его лицо не выражало ничего, глаза были нечитаемы. Я смотрела на него, пытаясь почувствовать. Сначала ничего не происходило, а потом приятная волна нежности захватила меня, сердце застучало быстрее, и я едва не расплылась на стуле.

— О девушке подумал, да? Или о ком-то, кого любишь — ребенок, родители, — сказала я, пытаясь совладать с его эмоцией. — Все, прекращай, а то я себя плохо контролирую.

Я уткнулась носом в одеяло, закрывая глаза от расслабляющего тепла в теле.

— Так, ладно. — он встал. — Я тебе сейчас поправлю постель, и ты будешь отдыхать. А вечером я зайду, и мы поговорим. Я попробую отправить бумаги нашим спецам, пусть прочитают, что там написано.

Он ушел, из комнаты раздался звук падающего матраса, потом шорохи, шелест, и он вернулся. Помог мне подняться и довел до комнаты, уложив на кровать.

— Значит, ты сейчас спишь, а потом мы обсудим все детально. Договорились?

— Да, — тихо ответила я, чувствуя, как тяжелеют веки, как меня начинает уносить в сон.

И последнее, что я услышала — его удаляющиеся шаги, звон ключей и закрывающийся замок.

Я проснулась резко, от жуткой головной боли. Она была еще сильнее, чем раньше. Я не понимала, где я и кто я. Голова стала комком пульсирующей боли. С кровати я буквально упала, пытаясь доползти до кухни и таблетки. Я не могла двигаться и дышать, а каждый удар сердца отражался ударом боли в голове.

Сжавшись в комок и зажмурившись от солнечного света, я доползла до кухни на полусогнутых ногах. Открыла шкаф с лекарствами, но их там не оказалось. Вспомнив, что вчера здесь был обыск, я начала судорожно открывать шкафы в поисках таблеток. Но их нигде не было.

Не в силах бороться с головной болью, я села на пол и поджала колени. Сейчас пройдет, потерпи. Всегда проходило и сейчас пройдет.

Я не услышала, как открывается входная дверь, как заходит Морозовов. Я сидела на полу в углу кухонного гарнитура и зажимала голову руками, пытаясь раздавить собственный череп.

— Оля? — услышала я приближающиеся шаги.

— Нет, не трогай! — взмолилась я. — Найди… лекарства.

Он нашел ящик с таблетками сразу.

— Какие? — спросил он.

— Красные.

Он высыпал содержимое банки на стол, потом я услышала звук открывающегося блистера и льющейся в стакан воды.

— Держи.

Я взяла протянутый им стакан и таблетку, быстро закинув ее в рот. Но его жалость только усиливала боль.

— Отойди, пожалуйста, со своей жалостью! — я почти плакала от боли.

Он отошел, но легче мне не стало. И только минут через десять боль начала отступать. Медленно, разжимая свой кулак и освобождая мозг. Я убрала руки от головы и вытянула ноги. Но головой еще не шевелила, боялась, что боль снова начнет возвращаться.

Когда сознание начало возвращаться, я подняла на Морозова взгляд.

— И часто с тобой так? — спросил он, все еще стоя в проходе.

— Почти каждый день. — тихо ответила я и начала подниматься. Подошла к раковине и засунула голову под холодную воду.

Он наблюдал за мной, как за какой-то диковинкой, и молчал.

— Все, я почти в порядке, — сказала я, вытирая лицо полотенцем и включая кофемашину.

Он не двигался. Боялся навредить или боялся меня, я не понимала.

— Что касается дневника, — начал он. — Это просто набор искаженных слов. Это не какой-то старинный язык, а словно расписывали ручку. Сейчас изучают чернила и бумагу, чтобы понять возраст написанного.

Значит, Иван и правда сошел с ума. Только что его довело — сила или тихие? Может, это началось после отказа от дара как побочный эффект.

— Я поднял архивы. Иван умер двадцать восемь лет назад от инфаркта. Никаких признаков насильственной смерти не было. У него не осталось близких родственников, только очень дальние, там от трех ступеней родства. Женат не был, детей тоже.

— Кем работал? — я обернулась на него.

Он покачал головой.

— Это нужно глубже копать. У нас только основная информация. И то, скорее всего, полученная от соседей. В то время в полиции дичь полная происходила.

Я понимающе кивнула.

— Ты говорил, что рядом с домом было убийство… Нашли преступника?

Он покачал головой.

— Там пустырь. Никаких свидетелей, ничего.

Я поставила две кружки с кофе на стол, ожидая его реакцию.

— Я не кусаюсь, — наконец сказала я. — Через твою черствость и холодность редко пробиваются эмоции.

Он не нашелся, что сказать, но сел за стол.

— Что с Павлом? — спросила я.

— Пусто, исчез. Машину его нашли, а он сам как сквозь землю провалился, — вздохнул он, хватая кружку.

— Я не верю, что это он сделал, — честно сказала я. — Его подставили.

— Ну ты же понимаешь, что мы не можем ловить тень в капюшоне? Я и так с Бурко торможу расследование, там все улики налицо, осталось только в суд отправить.

Я понимающе кивнула.

— Что со мной будет? — тихо спросила я.

— Тебе придется явиться на допрос. Говори, как есть. Да, знакомы, да, общались, приходил. Про убийства не знаю. Только давай без этих своих, — он махнул рукой, — Подниманий футболки и агрессии.

Я фыркнула.

— Что мне грозит?

— Много чего, Оль. По факту ни одной прямой улики, конечно. Но если прокурор захочет, он найдет. Достаточно того, что в день его исчезновения вы разговаривали по телефону.

Я опустила взгляд.

— Либо я сажаю Бурко и того водителя, в которого ты въехала, и прокурор будет доволен. Либо я продолжаю копать, ища сам не зная чего, но ты будешь под подозрением. И Павел твой тоже. Но кто-то должен будет сесть.

Я покачала головой. Его слова звучали как приговор, безжалостный и ранящий. И, к сожалению, он был прав. Только в любом случае сядут невинные люди, которые оказались жертвами странной мистической системы.

— Копай, — выдохнула я. — Пусть все будет честно и по закону. Мне терять нечего уже. Мне перетряхнули дом и душу, хуже уже некуда.

— Это тупик. Мы не можем арестовать твоего ночного гостя, — спокойно ответил он.

— Не можешь. Но нам нужно время, чтобы выяснить. Я поговорю с ними еще раз, попробую выяснить. Не чтобы найти виновного, а чтобы остановить убийства. — я покрутила стакан в руке. — Пока ты будешь вести борьбу на своей стороне, я буду вести свою. И когда мы остановим преступника, можешь сам решать, кого посадить, а кого помиловать.

Он молчал, пристально изучая мое спокойное лицо.

— Только не вставляй мне палки в колеса, — добавила я.

— Это безумие, — сказал он.

— Безумие — это то, что я с тобой разговариваю за чашкой кофе после того, как ты унизил меня и заставил показать свою слабость. Все остальное на этом фоне детский лепет.

— Оль, — он облокотился на стол, приблизившись ко мне. — Я не могу тебе обещать, что такое не повторится, и ты должна это понимать. Но для обид сейчас не время. А если ты умеешь считывать эмоции, то посмотри на меня и скажи — я правда хочу тебя унижать? Правда получаю от этого удовольствие?

Я смотрела на него, в его безумно красивые зеленые глаза и не понимала, чьи эмоции и чувства накрывают меня с головой. Боже, как же хотелось его поцеловать!

Я быстро поднялась со стула, убирая чашку в раковину и отворачиваясь от него.

— Ты можешь устроить мне встречу с Ириной? — бросила я через плечо, сжимая кулаки так, что ногти до боли впивались в кожу.

— Я попробую, — тихо ответил он после секундного молчания.

— И еще… — я обернулась, чтобы видеть его реакцию. — Ты должен быть готов к тому, что я не всегда себя контролирую. Приходя сюда, оставляй свои эмоции за порогом.

Он еще смотрел на меня несколько секунд, а потом поднялся, похлопал по карманам и достал телефон.

— Временный телефон, пока твой в работе. Мой номер там забит в записной книжке.

Я хмыкнула, глядя на небольшой смартфон.

— Следить за мной будешь?

Он тяжело вздохнул и пошел на выход.

— Не забудь, что тебе нельзя выезжать из города, — бросил он, хватаясь за дверную ручку. — Вообще постарайся не светиться нигде.

Он немного подумал и добавил:

— Если Павел появится, сообщи мне.

Я не могла ему пообещать этого, поэтому промолчала и даже не кивнула.

— Осколки футляра собери в пакет, я потом заберу для экспертизы. Может, удастся выяснить о нем что-нибудь.

Он вышел, и я посмотрела на его прямую удаляющуюся спину из окна. Странно все это. Его профессиональная сталь граничила с какой-то человеческой заботой и пониманием. Но могла ли я доверять ему? Могла ли перестать бояться после всего, что случилось? Есть ли гарантия, что это не спектакль, который он разыгрывает? Я не смогла прочитать его искренность, и очень жалела, что не стала телепатом. Голова гудела от вопросов и от непонимания.

Я вернулась в комнату, оглядела хаос, который оставила после себя полиция, и взялась за уборку. Все вещи я кинула в стирку, даже те, которые казались чистыми, но после чужих рук надевать на себя их казалось безумием. От этой мысли я тут же кинула взгляд на свою одежду, которую подхватила с пола и надела, не думая. Что же, ладно, иногда приходится пожертвовать своими принципами.

Я долго смотрела на свои разбитые сувениры. Некоторые сохранились, но у большинства были отколоты части игрушечного тела. Немного подумав, я принесла щетку и сгребла остатки своей старой жизни в мусорный пакет. Потом аккуратно собрала футляр в маленький целлофановый мешочек.

Потом я сгребла постельное белье, расставила книги на полку, еще раз подмела пол и помыла их вручную с жутко вонючим моющим средством. Но запах химии перебивал запах посторонних, их присутствие стало ощущаться значительно меньше.

Вспомнив о головной боли, я притащила в комнату блистер с лекарством и поставила бутылку с водой. Отлично, теперь пережидать приступ можно в кровати.

Осталось самое сложное. Решить, стоит ли говорить с тихими, рассказывать им об убийствах. Я смотрела в тот угол, где обычно появлялась фигура и вспоминала наш вчерашний разговор. Я просила забрать меня, но он не забрал. Почему? Может, есть среди них те, кто действует по их законам, а есть те, кто игнорирует их? Мне вроде достался нормальный, но где гарантия, что он просто не готовит меня к убийству, чтобы забрать по закону.

Решительно встав, я выключила свет.

— Тихон, выходи, — сказала я, — надо поговорить.

Фигура тихого появилась в том же углу, только он сразу снял капюшон и подошел к окну, чтобы я могла его видеть. Он встал по-человечески, прислонившись спиной к подоконнику и скрестив руки на груди. Чисто мужская поза.

— У нас происходит что-то странное, — сказала я, — убивают людей. Но убийцы помнят только одно — человека в капюшоне.

— И?

— Ты говорил, что вы не убиваете людей. Но возможно ли, что кто-то из вас настраивает людей на убийства? Передает им гнев, например?

— Исключено, — отрезал Тихон, — мы можем воздействовать только на эмпатов. Простые люди нас не видят.

— Хорошо, а если предположить, что убийцы — это эмпаты?

— Тогда они бы знали о нас.

— А если нет? — не унималась я. — Если человек рожден с этим даром, но не знает о нем.

— Такое возможно, — согласился Тихон, — только в последнее время не было уничтоженных эмпатов. А мы бы забрали их. Пока самый неконтролируемый эмпат на этой территории — это ты.

Я хмыкнула. Здорово, превзошла всех.

— А как тогда получается, что люди погибают, видя человека в капюшоне?

— Я могу узнать у своих, но мы обычно не вмешиваемся в людские проблемы.

— Узнай, пожалуйста! — взмолилась я. — Меня полиция на крючке держит, еще чуть-чуть и все, окажусь в тюрьме. А там сдерживать эмоции будет еще сложнее.

Тихон молчал, видимо, думал.

— Мы тысячи лет следим за эмпатами. У нас есть собственный кодекс, который мы не можем нарушить. И твои слова звучат… странно. Я чувствую твою тревогу и страх, ты боишься, что только усиливает эмоции.

— А как мне не бояться, Тихон? Моя жизнь уничтожена. И как только я пытаюсь склеить ее заново, происходит это, — я обвела руками уже чистую комнату. — И если в этом замешаны ваши, нужно остановить издевательства над эмпатами и смерть людей.

— Хорошо. Я узнаю.

— Спасибо, Тихон.

Он не ответил, растворившись в воздухе. Я смотрела подоконник и думала, что теперь меня точно не оставят в покое. Оставалась только крохотная надежда, что Тихон следует своему кодексу. И мне хоть в чем-то повезло.

На кухне пискнул телефон Морозова. Я нехотя поплелась за ним, взяла в руки и прочитала сообщение.

«Завтра в 11:00 на допрос. Подготовься».

Интересно, что он имел ввиду? Засунуть свои эмоции подальше? Убрав телефон, я развесила постиранное белье и решила действовать иначе. Попробуем взять женским обаянием.

Утреннее волнение не удалось подавить даже при помощи кофе. Даже головная боль и голоса решили меня не беспокоить, чувствуя мою нервозность. Понадеявшись, что Морозов будет, как обычно, уверен в себе и я смогу впитать его стальной стержень, я собралась на допрос. Надела красивое белое платье, выгодно подчеркнув тонкую талию и грудь, нанесла неяркий, но скрывающий все недостатки макияж. На чистых волосах завила локоны, сбрызнув их лаком для фиксации. Посмотрела в зеркало и осталась довольна. Я была похожа не на загнанную собаку, а на вполне привлекательную, хоть и не юную, женщину. Иногда такие фокусы было полезно проворачивать. Хотя бы для себя самой.

Приехав в участок на арендованном автомобиле, я уже почти не волновалась. Главное, чтобы не ярость, пусть что угодно, но не ярость. И как только меня впустили в комнату для допросов, и в мою сторону устремились два взгляда, я поняла, что сделала правильно. Любой спец, любой, даже самый грубый опер, с трудом устоит перед женской красотой.

Морозов тут же отвернулся, но я видела, как напряглись мышцы его челюсти, как он сильнее сжал ручку.

— Добрый день, — прошелестела я таким ласковым голосом, что сама удивилась — откуда это во мне.

— Присаживайтесь, — сказал второй полицейский.

Я присела на стул и посмотрела на него, слегка улыбнувшись. Это был другой следователь, видимо, Морозов решил сжалиться надо мной. Передо мной сидел молодой мужчина практически без морщин на лице, примерно моего возраста. Он оказался очень даже симпатичным, с яркими голубыми глазами, светлыми волосами и широкими скулами.

— Меня зовут Чуйко Роман Александрович, — сказал следователь, открывая папку, — следователь, лейтенант полиции.

— Очень приятно, — ответила я, не сводя с него взгляда.

— Так, Ольга Павловна, сразу скажу, что это не допрос, а дача показаний, — сказал следователь, поднимая глаза на меня. И тут я почувствовала. Сначала волнение и тревогу, исходящую от кого-то из них, а потом симпатию. Такую яркую, что сама начала влюбляться в них обоих.

— Хорошо, я поняла, — тихо сказала я, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

— Кем вам приходится Дмитров Павел Олегович? — спросил следователь холодным тоном, но в нем проскальзывали мягкие нотки.

— Мы познакомились с ним случайно. Я лежала в больнице, он перепутал палаты и зашел ко мне.

Я говорила очень убедительно, пытаясь контролировать пронзившие меня эмоции. Так, нужно попробовать передать свою симпатию ему, чтобы усилить его чувства.

— Зашел и? Сразу стали общаться? С незнакомцем?

— Ну а что, я не замужем, он вполне привлекательный мужчина, — сказала я, почувствовав взгляд Морозова на себе.

Следователь полистал папку, потом снова поднял глаза на меня:

— В вашем деле указано, что вы состоите в браке.

— Это формальность, — медленно ответила я, — С мужем мы давно не живем вместе, на стадии развода.

— В каких отношениях вы были с Дмитровым?

— Мы общались, один раз прогулялись в парке.

Я аккуратно облокотилась на стол, чтобы быть поближе к следователю. Представила, как невидимая рука хватает симпатию и собирает ее в кулак.

— И все? Он был у вас дома.

— Я просила починить дверь. Вы же понимаете, живу без мужчины, не хватает в доме крепкой руки.

Так, симпатия взята в кулак. А как ее направить на него? Как Павел это делает?

— Интимная связь была?

— Нет, что вы, только общение.

— Вы уверены? — спросил он, перебирая фотографии в папке.

— Я бы такое запомнила, — мягко ответила я, все еще пытаясь понять, как передать ему эмоцию.

Следователь положил передо мной фотографию, на которой мы с Павлом идем к машине, и он держит меня за плечи.

— Просто общение, говорите? — тон следователя начал меняться, и внутри усиливалась тревога.

— А что здесь такого? Меня уволили с работы, я позвонила Павлу, попросила приехать. Это обычный дружеский жест.

— За что вас уволили? — голос следователя стал низким, опасным, и я поняла, что еще чуть-чуть и тоже сорвусь.

— Ко мне начальник приставал, а я ему отказала, — выпалила я абсолютно равнодушным тоном.

Не поддавайся, не поддавайся. Я снова пощупала симпатию в невидимой ладони, а потом представила, как разжимается ладонь, и она через слова с воздухом уходит из меня, направляясь прямиком к следователю.

— Я была расстроена и обижена, а Павел поддержал меня.

Следователь сначала замер, хлопая глазами, а потом произошло что-то странное. Он расплылся в улыбке, облокотился головой на ладонь и посмотрел на меня таким влюбленным взглядом, что я не смогла сдержать улыбку.

— Ольга Павловна, — протянул он, — вы такая красивая!

— Чуйко! — подскочил Морозов. — Ты что себе позволяешь⁈

Он лишь нехотя посмотрел на начальника, но ничего не ответил.

— Допрос веди!! — зарычал Морозов.

Следователь спохватился и быстро отвел взгляд, снова открывая папку. Но его учащенное дыхание говорило за себя.

— Вы знаете, где сейчас находится Дмитров? — спросил он, не поднимая взгляд.

— Нет. Последний раз я его видела, когда он подвез меня до дома.

— Он что-нибудь говорил о преступлениях, о намерениях? Может, собирался куда-нибудь уехать?

Я покачала головой.

— Нет, товарищ следователь.

— Друзей, знакомых его знаете?

— Нет, — я грустно вздохнула, — Только однажды он упоминал отца и все.

Следователь снова полистал папку, а потом поднял глаза на меня:

— Родители Дмитрова погибли почти десять лет назад.

Мои брови поползли вверх от удивления.

— Как… погибли? И отец тоже?

— Да, отец с матерью разбились в автомобильной аварии.

Я откинулась на спинку стула, не понимая, зачем Павел мне врал. Может, он и правда замешан в этих убийствах.

— У меня больше нет вопросов, — сказал следователь, закрывая папку. — Товарищ капитан?

— У меня тоже нет вопросов, — буркнул Морозов.

— Я могу идти? — прошелестела я, пытаясь подавить волнение.

— Я вас провожу, — ответил следователь, и я поднялась со стула.

Он открыл мне дверь и вышел вслед за мной.

— Ольга, можно я вам позвоню? — спросил он, когда я вышла.

Я улыбнулась, посмотрев на него.

— К сожалению, мой телефон забрали. Но когда вернут, можете позвонить.

Я легонько притронулась к воротнику его рубашки, поправляя его, и следователь расцвел, выпрямил спину и даже втянул живот. Я ликовала. Сработало! Потом кинула взгляд на Морозова, который наблюдал за нами через открытую дверь.

— Всего хорошего, товарищ капитан.

Развернулась и пошла на выход, пытаясь не запрыгать от счастья. Еще одна маленькая победа над своими эмоциями. Я никому не навредила, я просто избавила его от ярости, дав ему более светлую, более приятную, хоть и не профессиональную эмоцию. Вылечила его болезнь до того, как он начал болеть.

Домой я приехала в хорошем настроении, даже голоса в голове молчали. Еще раз посмотрела на себя в зеркало, поправив волосы. Даже не стала переодеваться, решив сохранить свой женский образ. Достала из морозилки отбивную и засунула в печку. Потом быстро нарезала овощной салат, приправив его оливковым маслом. Про себя отметила, что раз у не получается быть обычной, то хотя буду оставаться человеком. С нормальным внешним видом и привычной едой.

Когда мясо приготовилось, и я накрыла на стол, в дверь позвонили. Проглотив накопившуюся во рту слюну, я вышла во двор и открыла дверь.

— Обедать будешь? — спросила я, пропуская Морозова.

Он не ответил. Он злился. И мне даже не пришлось чувствовать это, по его сжатой челюсти и напряженному лицу и так был понятен его настрой.

— Ты что там вытворяла? — прошипел он, когда мы зашли на кухню.

Я не стала ничего говорить, положила перед ним приборы, поставила тарелку с мясом и салатом, нажимая на еще один рычаг воздействия — голод.

— Ешь, — сказала я, — А то злой, как голодная собака.

Мы ели молча, и тишину нарушал только стук приборов о керамические тарелки.

Когда тарелки опустели, я подхватила посуду и отнесла в раковину. Напряжение в воздухе растворилось, по его расслабленному лицу я поняла, что снова победила мужскую сущность.

Поставив перед ним стакан с кофе, я села напротив.

— Ты же сам сказал подготовиться, — сказала я.

— Я не это не имел ввиду, — он окинул меня быстрым взглядом. — А подготовиться к вопросам, продумать ответы.

— Так тоже неплохо получилось, — съязвила я, ощупывая границы дозволенного.

— Оль, а можно эти свои штучки не применять на мне и моих подчиненных?

Я покачала головой.

— Я просто слегка усилила то, что он и так чувствовал. Вот если ты черствый, как засушенный батон, то на тебя это не подействует. А твой подчиненный оказался… более человечным.

Он обиженно фыркнул, откинувшись на стул.

— Я мог его уволить за фамильярность.

— Не нужно, — я поморщилась, — Хороший следователь, приятный мужчина. Обещал мне позвонить.

Я посмотрела на него, улыбаясь и пытаясь почувствовать его эмоции, но в этот раз сквозь профессиональную броню ничего не прорывалось.

— Давай договоримся, что это было в первый и последний раз! И ко мне в голову тоже не лезь!

— Ладно, — хмыкнула я, — договорились.

Он поднялся со стула.

— Поехали, я договорился о встрече с Ириной.

Я резко подскочила со стула, хватая сумку.

— Поехали!

Мы поехали в больницу на его черной Ауди. Всю дорогу молчали, он напряженно смотрел на дорогу, крепко сжимая руль. Я хотела спросить, что с ним, но не стала. В конце концов, это не мое дело.

— Значит, так, ты — сестра Бурко. Мы проходим вместе. Общаешься в моем присутствии, — сказал Морозов, паркуя машину на стоянке.

Я согласно кивнула, начиная бояться этого места. Психиатрическая больница вызывала настоящий ужас своей неизвестностью и врачами, которые даже в здоровых людях видели психов. Я представила, сколько боли там внутри, и пожалела, что приехала. Вжавшись в сидение, покрытое черной кожаной обивкой, я не решалась идти. Мне казалось, что я уже чувствую их всех.

— Идем? — спросил Морозов, отстегивая ремень безопасности.

Но я сидела, уставившись на входную дверь через лобовое стекло.

— Как только я скажу, сразу, без вопросов уводи меня оттуда, — тихо сказала я, не в силах выйти из оцепенения.

— Мне это не нравится, — хмуро произнес он. — Давай лучше уедем.

— Нет, — резко сказала я. — Пойдем, я справлюсь.

Он вздохнул, покачав головой, и предчувствуя трагедию. Я ощущала примерно то же самое, только в трехкратном размере.

Едва мы переступили порог больницы, в меня сразу бросился воздух, пропитанный отчаянием. Я крепко сжала кулаки и задержала дыхание, пытаясь не потерять самообладание. Пока Морозов решал вопрос со встречей, я оглядывалась по сторонам. Со стороны казалось, что это обычная больница с белыми стенами, бетонным полом и ярким светом. По коридору ходили врачи в халатах, медсестры катили ящики с инструментами, на стульях сидели посетители. Никто не обращал на нас внимания, и только я видела это место сквозь призму эмпатии. Жалость и горе близких, отчаяние больных, злость врачей, раздражение администраторов ощущалось очень сильно, и каждая эмоция была очень яркой.

— Идем, — сказал Морозов, вытаскивая меня из мыслей.

Я поплелась за ним сначала к лестнице, потом нас впустили в отделение с металлической дверью на втором этаже, и провели в комнату для посещений. В ней оказалось очень светло и тихо, и я мысленно вздохнула, почувствовав себя намного лучше.

— Охрана нужна? — спросил медбрат, запуская в комнату Ирину.

— Нет, я здесь буду, — ответил Морозов, подхватывая стул.

Медбрат кивнул и вышел, закрыв дверь на ключ. Это было стандартное действие, когда речь идет о заключенном или психически больном человеке. Но для меня это означало отрезанный путь к бегству. Я встряхнула головой, прогоняя навязчивые мысли.

— Здравствуйте, Ирина, — сказала я, усаживаясь напротив молодой девушки с абсолютно пустыми глазами и измученным видом. — Меня зовут Ольга.

— Да, — сказала она, вглядываясь в мое лицо, — Я вас помню, мы живем на одной улице.

— Да, — я кивнула. — Это я передавала вам записку через маму.

Она непонимающе посмотрела на меня.

— Ирина, я хотела поговорить с вами. Не официально, без протокола. Я хочу помочь вам.

Она медленно перевела взгляд на Морозова, который сидел расслабленно, словно показывая, что сейчас он не следователь, а обычный человек.

— Я уже все рассказала полиции. Много раз. — Ирина говорила тихо, с полностью потухшей надеждой.

— Я не полиция, меня тоже втянули в это дело. И я знаю, что вы не виноваты.

— Хорошо, — сказала она, — Что именно я должна рассказать?

— Фигура, которая к вам приходила в ту ночь, что-нибудь вам говорила?

— Нет, — слишком быстро ответила я, и я почувствовала, что она врет.

— Ирина, вы можете сказать мне, даже если вам это кажется странным, — тихо сказала я. — Я тоже видела эту фигуру. И она со мной разговаривала. Мне он сказал, что следит за мной.

Она сначала смотрела на меня с открытым ртом, а потом уголки ее губ резко поползли вверх вместе с бровями.

— Что? — сказала она, почти смеясь. — Думаете, я не знаю эти ваши уловки?

Я мысленно выругалась.

— Ирина, вы ничего не теряете, — вступил Морозов. — Вы и так уже… здесь. И сейчас у вас есть шанс изменить это. Последний шанс.

Она посмотрела на следователя, а потом улыбка медленно сошла с ее лица. Немного помедлила и начала говорить медленно, нерешительно:

— Я проснулась ночью, почувствовав взгляд на себе. Когда открыла глаза, увидела, что передо мной стоит человек. Я попыталась закричать, но не смогла, горло сдавило от страха. И он начал говорить. Говорить, что я должна убить Олега, что я очень хочу убить его. — она немного помолчала. Было видно, как ей тяжело вспоминать это. — Я говорила, что нет, не хочу, я не буду его убивать. А потом он сказал, что я, когда очнусь, скажу всем, что это я убила мужа. А потом я словно провалилась куда-то, и очнулась уже на полу комнаты с ножом…

Она не врала, ее искренность летала в воздухе.

— Почему вы не сказали об этом раньше? — спросил Морозов.

— Когда приехала полиция, я сразу созналась, потому что в голове еще стоял голос, заставляющий меня признаться. А потом… потом было глупо отрицать.

Она опустила взгляд на свои руки, и ее отчаяние воткнулось в меня. Чувствуя, как начинаю поглощать его, я быстро просила:

— Еще что-нибудь было? Странные звуки, запахи?

— Да, — протянула она, — Я когда очнулась, у меня был чужой голос в голове. Я не могла разобрать, что он говорил, но монотонно, неприятно.

И тут за дверью раздались крики пациента. Его куда-то вели, и он сопротивлялся, выкрикивая какие-то ругательства и бессвязные предложения. Я вздрогнула, попыталась закрыть уши, но было поздно. Боль и страх пациента уже впитывались в меня, накладываясь поверх отчаяния Ирины.

— Ирина, что вам известно об эмпатах? — быстро спросила я, пытаясь сохранить остатки здравого смысла.

— Что? — переспросила она с неподдельным удивлением.

— Вам никогда не говорили, что вы эмпат? — руки начались трястись от чужих эмоций.

— Нет, — ответила она.

И тут снова крики, разговоры за дверью. В голове усилился гул от голосов, в меня вонзилась чья-то ярость и раздражение. Пациент кричал и каждое его слово для меня было словно гвоздь, забиваемый в голову. Разум поплыл, перед глазами начали появляться странные образы людей и пациентов. Они все кричали на меня, пытаясь схватить своими руками. Голоса усилились, стали настолько яркими, что я уже почти различала слова.

Через боль, пытаясь сообразить, кто я, повернулась к Морозову и тихо, так, чтобы слышал только он, сказала ему:

— Сереж, уводи меня отсюда.

Он подскочил, увидев мои обезумевшие глаза, схватил меня за руку и повел к двери. Громко, настойчиво постучал по ней, что только усилило боль, и когда она открылась, он буквально потащил меня за собой. Я не видела ничего перед собой, слыша только гул. Споткнулась на лестнице, едва не рухнув на ступени, но его руки удержали меня. Я не осознала, как мы спустились, как вышли из больницы, как он усадил меня в машину и пристегнул ремень. Голоса заставили меня зажать уши, сжавшись в комок. Мы ехали, но я не видела куда, не ощущала движение, только боль и шум в голове.

Потом я почувствовала, как останавливается машина, как отщелкивает ремень, как хватают мои руки.

— Смотри на меня, — услышала я голос как в тумане, — У меня нет эмоций, смотри на меня.

Едва разлепив веки, я посмотрела на лицо перед собой.

— Смотри, чувствуй. Чувствуешь мои руки?

Я слабо кивнула.

— Дыши, вот так, молодец.

Сознание медленно начало возвращаться. Сначала я увидела спокойное лицо Морозова, потом почувствовала его руки, держащие мои ладони. Эмоция одна за другой начали опускаться куда-то вниз, оставляя после себя пустоту. Я сделала глубокий, протяжный вздох, восстанавливая дыхание, а потом глазами начала цепляться за детали, чтобы удержаться. Бежевая плотная рубашка с плохо проглаженным воротником, закатанные рукава, руки с проступающими от напряжения венами, наручные часы с коричневым кожаным ремешком.

Голоса отступили, остался лишь далекий шепот. Я посмотрела по сторонам. Так, я сижу в машине, за окном парк или лес. Людей нет, машин нет, домов тоже. Мы на пустыре. Там, где нет чужих эмоций.

— Спасибо, — прошептала я.

Он аккуратно, едва заметно, провел большим пальцем по моей руке, а потом отпустил.

— Вот видишь, быть черствым не так уж и плохо, — хмыкнул он.

Я улыбнулась.

— Лучше бы твоя черствость помогала тебе рубашки гладить, — фыркнула я, чувствуя, как меня окончательно отпускает.

— Что? — он быстро окинул себя взглядом. — Все у меня с этим в порядке.

— Ну да, — засмеялась я, — Я в бреду и то увидела твой неглаженный воротник.

Он что-то буркнул про нехватку времени, но по его улыбке я поняла, что мою колкость он оценил.

У меня не получилось избавиться от Морозова, который настойчиво последовал за мной в дом. В прихожей я кинула взгляд на зеркало. Да уж, от утренней красоты не осталось и следа. Тушь осыпалась под глаза, волосы торчали в разные стороны. Быстро сделав хвостик, я подошла к раковине и умылась, смывая косметику. Потом прошла в спальню, сняла хоть и красивое, но неудобное платье, и накинула длинную рубашку. Подумав, что выгляжу вполне сносно, я вернулась на кухню и закинула капсулу в кофемашину. Потом обернулась и заметила, что он быстро, но без какой-либо неловкости, поднимает взгляд от моих ног. Нахмурившись, я поставила стаканы и снова повернулась к нему. Он уже смотрел в стену, словно минуту назад не разглядывал меня.

— Как ты понял, что нужно делать? — спросила я, облокачиваясь на стол и подтягивая рубашку вниз.

— Интуиция, — он пожал плечами. — Если много эмоциональных людей — плохо, то один без эмоций — хорошо.

— Ты действуешь так, словно тебя не удивляет вся эта ситуация.

— Ооо, — хмыкнул он, — я за время службы столько навидался, что меня уже трудно удивить.

— И все же, — не унималась я. — Сработано профессионально. Вывез на пустырь, заставил почувствовать себя.

Он вздохнул.

— Ладно, я читал об этом. Когда ты рассказала. Полазил по форумам, по всяким там сайтам.

Я отвернулась к кофемашине и улыбнулась. А в этом сухаре все же было что-то человеческое.

— Что дальше? — спросил он.

— Теперь точно известно, что Ирина не убийца. Конечно, есть вероятность, что это ее руки убили, но ее заставили это сделать. Осталось узнать, кто.

— И как мы это узнаем?

— Ты можешь спросить у того водителя, был у него голос в голове? — я поставила кружки с кофе. — И что говорила ему фигура.

— Да, могу, — ответил он, выхватывая из кармана звонящий телефон. — Морозов. — он помолчал. — Где? — снова замолчал. — Еду.

Он поднялся со стула и кинул на меня взгляд.

— Кажется, Дмитрова нашли. Я поехал.

Внутри похолодело, но я не смогла ничего сказать, только смотрела, как он быстро уходит. И мысленно надеясь, что Паша сможет уйти.

Я поднялась и подошла к раковине, чтобы помыть посуду. В голове крутились мысли о том, что если Пашу заберут, то на него свалят вину за три убийства, но настоящий преступник так и будет продолжать свои бесчинства. Но я не имела понятия, как это остановить, если я себя не могу остановить. Если я так легко поглощаю чужие эмоции, а потом сильно болею. Мне бы научиться жить с этим даром, прежде чем лезть в расследования. Но время уходило, невинные люди, да и я сама, оставались под ударом.

Я взяла в руки тарелку и сунула под теплую воду. И тут меня схватили сзади, зажав рот рукой. Руки сами разжались, роняя тарелку, которая полетела в каменную мойку и разлетелась на мелкие осколки.

— Не кричи, — сказал Павел мне на ухо. — Это я.

Я испуганно кивнула, и он отпустил меня. Я повернулась к нему, не понимая, радоваться мне или бояться.

— Паша? — тихо сказала я.

— Слушай, у меня мало времени, — быстро заговорил он, озираясь по сторонам. — Менты копают под меня, хотят убийства на меня повесить. Но это не я! Это тихие меня подставили!

Я снова кивнула.

— Мне нужна твоя помощь!

— Сначала скажи, зачем ты мне врал, — я протянула руку к крану, чтобы выключить воду. — Мне сказали, твои родители погибли.

Он замер, а потом быстро зашептал:

— Это отчим с матерью был. А родной отец жив. Можешь сама проверить, я тебе дам его адрес!

— Не надо, — выдохнула я, — я верю. Чем я могу помочь?

— Тебе нужно уничтожить бумаги. Там все об эмпатах и обо мне. Если полиция доберется, то тихие меня уберут за раскрытие тайны об эмпатах и о них. Там есть сведения о многих одаренных, и все встанут под удар!

Я нервно сглотнула.

— Ты собирал сведения об эмпатах? — тихо произнесла я.

— Да! Мы должны держаться вместе. Со многими я общаюсь. — он снова посмотрел в окно.

— А где эти бумаги?

— У меня дома, под кроватью в комнате есть тайник! Я не могу там появиться, но тебе я оставлю ключи.

— У тебя наверняка был обыск и их нашли.

— Нет, если ты еще на свободе.

Я перестала дышать, и сердце пропустило удар.

— Что?

— Там о тебе тоже есть, — прошептал он.

— Ты сумасшедший, — выдохнула я, — Меня и так трясут из-за нашего общения.

— Уничтожь бумаги, иначе простой тряской это не обойдется. Узнав о нечеловеческих способностях, эмпатов начнут изучать, проводить опыты, как это обычно делается со всем неизвестным и странным.

Я покачала головой. Это было безумием.

— И еще. Там есть что-то типа заклинания, как уничтожить тихого. Его оставь, и когда узнаешь, кто убивал людей, воспользуйся им.

— Хорошо, — кивнула я.

— Не говори никому, что я был, — тихо сказал он, подходя ближе, — Я вижу, что следак пасет тебя. И я чувствую, что он врет тебе. Будь осторожна, не верь ему.

Я посмотрела ему в глаза, надеясь, что он лжет. Но он не отводил взгляд, пристально вглядываясь в мои глаза. Потом Павел достал из кармана ключи, вложил их в мою руку и закрыл ладонь.

— Я сам найду тебя, — сказал он и направился к выходу.

Голоса стали шептать еще громче, запуская мою тревожность. Все становилось еще сложнее, чем было, лишая меня последней надежды на то, что я научусь кому-то доверять.

Я взяла телефон в руки, открыла телефонную книжку с единственным контактом. Покрутила пальцем над кнопкой вызова, а потом заблокировала телефон и убрала. Паша, конечно, дурак, что хранит такие вещи, но если хоть малейший шанс остановить тихих, то я должна им воспользоваться.

Пока следователь был занят поимкой Павла, я поехала за документами. Его дом находился почти в центре города, где было много людей, что позволяло мне проникнуть в квартиру незаметно. Припарковав автомобиль за пару домов до нужного адреса, я вышла из машины и, стараясь не всматриваться в лица, я подошла к дому. Достала ключи и абсолютно спокойно открыла дверь, поднялась на лифте в квартиру и столкнулась с первой проблемой. Она была опечатана. Белая бумажка с печатью преграждала путь как для хозяина, так и для незваных гостей.

Но, зная дырявую систему правосудия, я аккуратно подцепила один край бумажки, и она легко отошла от металлического наличника. Открыв дверь ключом, я нажала на ручку локтем, выругавшись на себя, что не взяла перчатки. Я зашла в прихожую, подхватила висящую кофту и закрыла дверь, не касаясь пальцами ручку. Почувствовав себя великим домушником, я прошла в комнату. Обстановка сквозила мужским одиночеством. Ничего лишнего — встряхнутая кровать, один шкаф, из которого при обыске выкинули все вещи и письменный стол, тоже среди содержимого своего ящика.

Я аккуратно опустилась на пол возле деревянной кровати и пролезла под нее, опираясь на кофту. Тайника не было. Я постучала по полу костяшками, но везде звук был одинаковым. И уже хотела вылезти из этого пыльного пространства, от которого щекотало в носу, как увидела на стене едва заметное отверстие. Подползла ближе, сунула палец в отверстие и потянула на себя. Маленькая дверка открылась, а за ней оказалось две небольших полки. На одной стопкой лежали листы стандартного формата. Схватив их, я закрыла дверцу и вылезла, отряхивая джинсы от пыли. Потом так же аккуратно открыла дверь, прикрыла ее, держа ручку через кофту, закрыла замок на ключ и вернула пломбу на месте, слегка прижав ее. Дело было сделано.

Я вышла из дома и постаралась спокойно дойти до машины. Но сердце бешено колотилось в груди, выдавая мое волнение и страх, поэтому мне пришлось ускорить шаг. И только когда я оказалась в машине, смогла перевести дыхание.

Я сразу взялась за листочки и на первом же увидела свое имя.

«Воронова Ольга Павловна, 36 лет. Адрес: ул Никольского, 46. Дар — приобретенный (?). Не контролирует. Опасна. Нуждается в помощи»

Я отложила листок, все еще вникая в написанное. Опасна? Павел наблюдал за мной или написал это после моей истерики в офисе? Ладно, спрошу у него потом об этом.

Про других эмпатов было написано больше — краткая биография, родители, семейное положение. У всех дар был контролируемым, и никто не был опасен. Только я.

Последний листок был посвящен тихим. Сначала шла общая информация о них, все то, что я и так знала, а потом способ уничтожения. Было написано, что эмпат должен направить все виды эмоций на тихого и произнести указанные слова. И если прочитать заклинание с бумажки я могла, то направить эмоции — нет.

Я мысленно прошлась по закоулкам сознания — все двери были открыты. Допрос и визит в психушку опустошили мои хранилища. Значит, первое, с чего нужно было начать — пополнить запасы. С этой мыслью я направилась домой, решив, что с завтрашнего дня и начну.

Несмотря на пережитый ужас в психиатрической больнице, утром я проснулась относительно свежая. Голова почти не болела, голоса лишь ненавязчиво что-то шептали. Вчера я уснула, так и не позвав Тихона. Придется снова ждать ночи и темноты, чтобы вызвать тень.

Налив себе кофе, я снова взялась за листки, украденные из квартиры Павла. Почитала, поискала знакомые имена, но ничего интересного не нашла. Обычные люди, которые являются кому-то соседями, кому-то друзьями. Они живут стандартной жизнью — ходят на работу, воспитывают детей, увлекаются спортом. И только я была бельмом на глазу, забрав дар, не принадлежащий мне.

Я постучала пальцами по столу, пытаясь придумать, где мне взять эмоции, не привлекая внимания полиции. И тут же поняла, что ее нельзя вспоминать, потому что она сразу является сама. Я вышла на звонок в дверь, сразу распахнув ее.

— Ты уже можешь не звонить, как к себе домой ходишь, — буркнула я.

— Я с новостями, — ответил Морозов, продвигаясь в дом, — И я не надолго.

— Нашли Павла? — я сделала заинтересованный вид, наблюдая, как он садится на стул и достает телефон.

— Нет, — холодно ответил он, — Ложная зацепка оказалась.

— А что за новости тогда?

— Во-первых, водитель тоже говорил про голос в голове. И тоже сказал, что его убеждали убить. Практически один в один, как Бурко сказала.

— Так, — я облокотилась на спинку стула. — А во-вторых?

— А, во-вторых, пришли результаты экспертизы дневника. Надписи свежие, — он поднял на меня взгляд, — Листы состарены искусственно.

— Что⁇

— Да, это чистая подстава, — он вздохнул, — Листам не больше года.

Я смотрела на него, пока он копался в телефоне, уставившись в экран.

— А ты мне не врешь? — зачем-то спросила я.

— Вру? Зачем мне это? — холодно отреагировал он.

Я хотела сказать, что у полиции свои методы работы с подозреваемыми, но взгляд уловил открывающуюся входную дверь. Я подскочила так быстро, что Морозов вздрогнул. На пороге стояла мать. Как всегда, без звонка и стука, наплевав на мое личное пространство.

— Оля! — воскликнула она, и Морозов обернулся. — Ой, ты не одна.

Мать прошла к нам, быстро окинула следователя взглядом и хотела обнять меня, но я отшатнулась.

— Я проходила мимо и решила зайти, узнать, как ты после аварии?

— Отлично! — рявкнула я. — Теперь можешь идти, я занята!

Мать снова обернулась на Морозова, который застыл с телефоном в руке и с неподдельным интересом смотрел на нее.

— Я вижу, что занята. А где же Кирюша? — спросила мать.

— Если бы ты чаще интересовалась жизнью старшей дочери, то знала бы, что мы развелись, — прошипела я.

Она всплеснула руками так искренне, что я чуть не поверила. Но от нее сквозило раздражением и обидой, что я не встретила ее в объятия. В этом вся была моя мать. Глупая, наглая, любящая внимание к себе. Она сильно постарела, хотя в молодости была очень красивой, сейчас в морщинах на лице отражалось только вечное раздражение, а в глазах светилось недовольство.

— Я пойду, позвоню потом, — тактично сказал Морозов и начал подниматься, чтобы удалиться с семейной ссоры.

Но я уже напиталась материнскими эмоциями, уже поглотила ее раздражение, которое в сочетании с моим раздражением было сложно удержать в себе.

— Сиди! — рявкнула я на него, и он от неожиданности упал обратно на стул.

— Я не интересуюсь, потому что ты с нами не общаешься! — взвизгнула мать.

— Не общаюсь? Это я не общаюсь? — прорычала я, не в силах сдерживаться.

— Да! Ты закрылась от нас, стала замкнутой, необщительной. — пояснила мать уже почти спокойным тоном.

— А напомнить тебе, МАМА, как ты обращалась со мной в детстве? Как ты на мои просьбы отвечала, что я должна сама решать свои проблемы?

— Ты выдумываешь, — мать махнула рукой, пытаясь повысить на меня голос. — Все у нас было нормально!

— Нормально⁈ — крикнула я, выплескивая на нее ее же раздражение и обиду. — Когда я пришла со школы со сломанной рукой, ты мне что сказала⁈ Хватит ныть, что ты как маленькая ноешь! И даже не отвела меня к врачу! Из-за тебя мне потом руку заново ломали!

— Нашла, что вспомнить! — рявкнула мать.

— Я много, что могу вспомнить! Когда я нуждалась в тебе, ты отталкивала меня со словами — никому твои чувства не нужны! Когда меня избили на улице и чуть… чуть не… ты мне сказала, что я сама виновата!

Голоса в голове начали усиливаться, и среди них был один отчетливый, который говорил мне: «Уничтожь», повторяя это так методично, что я сжала кулаки.

— Зато ты выросла сильной! — парировала мать.

— СИЛЬНОЙ⁈ — закричала я. — Я выросла холодной и бесчувственной!! Это из-за тебя я потеряла себя, друзей и вышла замуж за этого придурка, понимая, что никому больше не буду нужна ТАКАЯ!

— Так, хватит, — услышала я голос Морозова.

Он подошел ко мне и буквально оттащил от матери.

— Вам лучше уйти, — спокойно, но очень твердо сказал он матери.

Мать фыркнула, но спорить не стала. Кинула на меня последний взгляд и пошла на выход.

— Тварь! Ненавижу тебя!! — крикнула я ей вдогонку, когда дверь уже закрывалась.

— Все, все, успокаиваемся, — сказал Морозов, пытаясь руками сдержать мою дрожь.

Пытаясь соображать, я закрыла глаза, нащупала рукой сначала раздражение, оторвав его от обиды, и засунула в ящик. Потом сделала тоже самое с обидой. И когда открыла глаза, была уже почти спокойна, но еще позволяя держать себя за плечи.

Я смотрела на его напряженное лицо, пытаясь угадать, о чем он думает. Но он, как всегда, держался холодно.

— Теперь ты видел всё, — тихо сказала я. — Меня униженную, раздавленную, злую, еще и покопался в моих детских травмах. Я чувствую себя голой.

Он хмыкнул и отпустил меня, отступив на два шага назад.

— Поверь, это не вызывает у меня радость.

Я молчала, восстанавливая дыхание.

— Но у меня есть еще одна новость, — сказал он и посмотрел на меня.

Я подняла брови в немом вопросе.

— Тебе звонили. Твоя машина готова.

Он слегка улыбнулся, ожидая мою реакцию, специально приготовив самую важность новость напоследок. Я сначала пару секунд принимала информацию, а потом пришло понимание. Моя машина, моя любимая белая машина может вернуться ко мне. Мое самое безопасное место снова будет рядом со мной.

Воскликнув от радости, я почему-то бросилась ему на шею, почти свалив его с ног. Крепко вцепившись ему в шею, я едва не подпрыгивала от радости. От неожиданности он замер, а потом медленно, даже нерешительно обнял в ответ, положив свои большие ладони мне на спину. И в этот момент мне было плевать на тактичность, на стыд, на наше неравенство и на все остальное.

Осознание пришло через минуту. Сначала я просто сглотнула, затем похлопала его по плечу, не понимая, зачем, а потом убрала руки от его шеи и отошла, пытаясь придумать, что сказать. Но лицо уже горело, поэтому я решила не извиняться, а атаковать.

— Чего руки распускаешь, — буркнула я, отворачиваясь от него.

— Извини, — хмыкнул он, принимая мою игру.

Я едва не вытолкнула Морозова из дома, чтобы побыстрее поехать за машиной. Нетерпеливо дождалась, пока за ним закроется дверь, потом побежала в комнату, подхватила вещи и наспех оделась. Я выбежала в полной эйфории из дома, но, когда открыла дверь на воротах, тревога больно уколола меня внутри. Морозов не уехал. Он стоял у моей арендованной машины и ждал меня. И весь его вид говорил о том, что моя радость продлится недолго.

— Объяснишь? — спросил он, указывая пальцем в окно.

Я подошла ближе и закусила губу. На переднем сиденье лежала кофта, которую я утащила из квартиры Павла. Не дав мне придумать отговорку, он сунул мне в лицо фотографию. На экране был Паша, одетый в точно такую же кофту.

Как назло, голова отказывалась работать. Приходили какие-то абсурдные идеи вроде «Мне подкинули» или «Мне просто нравятся мужские вещи».

— Ольга, это уже вообще не смешно, — зашипел он. — Пока я гоняюсь за ним по городу, ты его катаешь на машине у меня под носом!

Я молчала и злилась на себя за свою тупость. Просто взять и оставить вещь на сидении, еще и на переднем.

— Я не катала его, — пробормотала я, опуская взгляд. — Только кофту.

— Зачем?

Я молчала.

— Ты понимаешь, что я сейчас вынужден вызвать спецов, потому что это улика⁈ Ты понимаешь, что тебя тут же повяжут и закроют⁈ О чем ты думала вообще!! — он уже почти кричал шепотом.

— Вызывай, — я смело подняла взгляд. — Делай свою работу.

Он раздраженно всплеснул руками. Потом ушел к своей машине и вернулся с черным пакетом, протянув мне.

— Быстро убирай это! И рассказывай!

Я не стала спорить, открыла дверь и завернула кофту в пакет. Потом он затолкал меня обратно в дом, забрав у меня пакет.

— Он приходил ко мне. Просил забрать документы, касающиеся эмпатов, из его квартиры. Я взяла его кофту, чтобы… чтобы не оставлять отпечатков пальцев. — сказала я, когда мы зашли.

— Что⁇ — протянул он. — Ты вломилась в опечатанную квартиру⁇ Вытащила улики⁈

Я сжала челюсти от напряжения.

— Мне даже страшно считать, сколько ты законов нарушила! Это срок, Ольга! Настоящий, реальный срок!

— Это была вынужденная мера, пойми! — взмолилась я и достала бумаги, положив перед ним. — Там слишком много информации, которая не должна попасть в руки полиции!

Сказала я и осеклась. Я только что своими руками отдала полиции бумаги, которые пыталась спасти.

Морозов пробежался по листочкам, остановился на том, где было про меня, зачитал вслух.

— Опасна. Дай ручку, я допишу: глупа и безрассудна!

— Здесь заклинание, как победить тихих, — сказала я, чувствуя, что он успокаивается, — Ради него я пошла на это. Я просила тебя не вставлять мне палки в колеса.

— А я просил сообщить, когда появится Дмитров!

— Прости… Он пришел и быстро ушел, я даже не знаю, куда.

— Я запрошу на тебя домашний арест. Ты не оставляешь мне выбора. — он оттолкнул бумаги.

— Нет, — прошептала я, — Ты не можешь…

— Могу! — рявкнул он.

— Давай пока сделаем вид, что ничего не произошло. Пару дней. Пожалуйста. А потом я сама сдамся, приду к вам в участок и все расскажу.

Я опустила голову, готовая к любому его ответу.

— Я лишусь должности и пойду под суд вместе с тобой, — устало произнес он, и мне стало его жалко. — Пару дней. А потом кто-то должен будет сесть!

Он с силой ударил кулаком в стену и ушел, оставив после себя звенящую тишину.

За машиной я так и не поехала. Закинув пакет с кофтой на кухонный ящик, я взяла чистый листок и ручку. Так, что известно. Кто-то в капюшоне приходит к людям, убивает их, а тех, кто рядом, заставляет поверить в свою виновность. Тихие под вопросом, большим вопросом. Дальше. От этого неизвестного пахнет цитрусом. Примитивно, непонятно, но что-то есть. Так, Иван не писал дневник, кто-то подкинул его в тайник. Но кто и зачем? И связано ли это с убийствами?

Я постучала ручкой по столу. Слишком много кусочков пазла, которые было невозможно собрать. Особенно, когда они не все лежат перед тобой.

Ладно. Павел говорил, что он общается с эмпатами. Что можно узнать у них? Да ничего полезного, собственно. Некоторые, может и не знают, что они эмпаты.

Черт! От злости я швырнула ручку об стол. Она упала, отскочила и покатилась на пол. Я злилась на себя, на правоохранительную и мистическую систему, на Морозова, что он не обычный человек.

Я уперлась лбом в ладони, пытаясь собрать мысли в кучу. Это тупик. Еще эмоции не смогла собрать, чтобы противостоять тихим, если придется. Да и смогу ли я… Я даже не знаю, как узнать, кто из них это делает, и как вызвать конкретно того, кто убивает людей.

От мыслей заболела голова и появились голоса. Я попыталась отгородиться от них, но у меня не получилось. Головная боль усиливалась, и мне пришлось выпить таблетку.

Схватив смартфон, я полезла в интернет и нашла телефон научного центра, в который я ездила, и позвонила. Когда ответили, я попросила связать с ученым, работающим в аномальном отделе. На том конце хмыкнули, но переключили звонок.

— Здравствуйте, — сказала я, услышав на том конце приветствие. — Я к вам приезжала, по поводу дара эмпата. Вы обещали посмотреть архивы. Подскажите, ничего не нашли для меня?

— Да! Я звонил вам, но вы не ответили.

— Да, у меня проблемы с телефоном, — ответила я, не понимая, почему Морозов о звонке из автосервиса узнал, а о звонке ученого — нет.

— Я нашел для вас интересную книжку. Думаю, вам понравится.

— Спасибо, я приеду!

Попрощавшись с ученым, я завершила звонок. Так, у меня действует запрет на выезд из города, что делать? Опять злить Морозова или позвонить ему? Но он наверняка откажет, не будет подставлять себя снова.

Пока я думала и боролась внутри себя, время шло. Ладно. Я схватила телефон и набрала его номер.

— Слушаю, — ответил он так холодно, что я съежилась.

— Мне нужно поехать в научный центр, там есть информация для меня, — сказала я, сжимаясь в ожидании его ответа.

— И?

— Он в соседнем городе.

Тяжелый вздох на том конце провода.

— Езжай, — коротко бросил он.

— Я туда и обратно. Телефон со мной, — начала я убеждать его в том, что он принял правильное решение. — Заберу книгу и домой. Можешь проверить.

Он слушал поток моих слов и не перебивал. Я даже представила, как он закатывает глаза от моей глупости.

— Ладно, — ответил он, и я почувствовала, что лед тронулся.

— Спасибо, Сереж, — я подкинула еще дров в разгорающийся костер, растапливающий его лед.

— До связи, — уже спокойным голосом ответил он и отключился.

Довольная своей очередной победой после маленького проигрыша, я схватила ключи, осколки футляра и поехала в научный центр. Но сначала я должна была забрать свою машину.

Когда я увидела ее, не смогла сдержать восторг. Она стояла передо мной и мне казалось, что улыбается. Готова была поклясться, что она моргнула фарами. Еле сдержавшись, чтобы не броситься на капот и не начать целовать его, я забрала документы и открыла дверь. Сев на свое кресло, я почувствовала этот запах. Запах свободы и безопасности. Я медленно провела руками по рулю, по приборной панели.

— Ты вернулась, — прошептала я.

Наверное, со стороны я выглядела глупо, но мне снова было плевать. Это был мой мост, соединяющий меня с прежней жизнью, это была надежда, что раз вернулась машина, то может вернуться и все остальное. Осторожно нажав на педаль газа, я выехала из мастерской, чувствуя, как уходит тревога и страх, как приходит осознание, что теперь все будет хорошо.

Я ехала осторожно, потратив на дорогу больше трех часов. К научному центру я подъехала уже почти в пять вечера, надеясь, что ученый еще не ушел. К моему счастью, он не ушел и ждал меня.

— Проходите, я вам все покажу, — скачал ученый, провожая меня в свой кабинет.

Мы прошли в его кабинет-библиотеку, где на столе уже лежала маленькая книжка, по размеру больше напоминающая старый англо-русский словарь, только тоньше.

Он протянул мне книгу, и я открыла ее старые, пожелтевшие страницы.

— Автор неизвестен, к сожалению. Книга написана вручную, обложка из дерева, — пояснил он.

Я пролистнула книгу, в ней оказалось около пятидесяти страниц, но написана она была довольно ровным и понятным почерком.

— Дать вам ее я, к сожалению, не могу. Но можете здесь почитать или сделать фотографии.

— Я сделаю фото, — кивнула я и достала из кармана остатки футляра. — Можете еще помочь? Это старая вещь, на ней какие-то символы. Она разбилась, но мне хотелось бы знать, что там написано.

Пока ученый копался в осколках, я начала фотографировать страницы на телефон.

— Да, это древний язык. У меня где-то был словарь, — сказал ученый и подошел к своим полкам. Потом достал книгу и вернулся за стол.

Я продолжала делать фотографии, убеждаясь, что они четкие и понятные. Сфотографировала даже обложку, хотя на ней ничего, кроме человеческого лица, нарисованного от руки, не было.

— Так, вот, пожалуйста, перевод, — ученый протянул мне листок.

Я взяла его и прочитала слова, написанные ученым печатными буквами:

«Для нового поколения эмпатов»

— Что это может значить? — тихо спросила я.

— Согласно мифологии, когда у обладателя силы не было потомков, он мог заковать силу и передать ее другому поколению, у кого этой силы нет. Дар надежно хранился под замком, а когда появлялся подходящий представитель нового поколения, начинал призывать.

— Призывать?

— Да. Но опять же, это все мифология, научного обоснования нет. — он пожал плечами. — Есть древние записи, где люди рассказывают, что находили артефакты по странным звукам, запахам.

— Получается, что если человек неподходящий, то дар к нему не уйдет?

— Верно. Вот если мы говорим об эмпатах, то, скорее всего, он призвал бы чувствительного, эмоционального человека, который близок к его природе.

Да уж, камешек, твой компас явно сбит. Ты выбрал максимально неподходящего себе носителя.

— А как вообще сила попадает в такие футляры?

Он покрутил в руках осколки.

— Есть поверье, что такие футляры сами вытягивают силу. Постепенно, в течение какого-то времени. Потому что резкий отказ от дара грозит полным опустошением.

— А если, предположим, человек его забрал, но не открыл?

— Если у этого человека есть врожденная предпосылка к этому дару, то, скорее всего, он будет высасывать ее и продолжать накапливать силу. Подобное к подобному.

Я подвинула книгу к нему.

— А где раньше люди брали эти футляры?

— Есть разные мнения. Кто-то говорит, что были специальные мастера, которые создавали их, применяя магию. Кто-то говорит, что футляр сам появляется, когда дару некуда больше передаваться. Но все это лишь… сказки.

Я поднялась.

— Спасибо вам большое!

— Рад был помочь, — ответил ученый с улыбкой.

И я уже пошла на выход, когда он сказал мне вслед:

— Дар только в неумелых руках становится проклятием и оружием. На самом деле, он не плохой и не хороший. Он просто… дар. И носитель сам решает, обратить его в добро или зло.

— А как сделать, чтобы эти руки стали умелыми? — спросила я, не оборачиваясь.

— Принять. И перестать сопротивляться.

Я кивнула и вышла. Они все так говорят, но никто не говорит, как это сделать. Как перестать сопротивляться тому, что для тебя чужеродно.

По дороге домой я заехала за фастфудом и набрала слишком много всего, но голод был сильнее разума, поэтому я с трудом остановилась. Хотя где-то глубоко, очень глубоко, сидела маленькая, крохотная надежда, что ужинать я буду не одна. Пока я ждала свой заказ, решила эту надежду превратить в реальность и взяла телефон.

— Да, — ответил Морозов без своего официального приветствия.

— Я в городе, — коротко сказала я, пытаясь понять его настроение.

— Удалось что-то узнать? — он был абсолютно нечитаем.

— Удалось. Слушай, я тут вкусной фастфудовской дряни набрала на футбольную команду, может приедешь, спасешь мой желудок от гастрита? Заодно расскажу.

Тяжелый вздох.

— Через полчаса.

Ну вот, еще одна маленькая победа была в кармане.

Я выглянула в окно и увидела в соседней машине влюбленную парочку, которые мило целовались и хихикали на передних сидениях. Так, надо почувствовать их. Я приоткрыла окно и еще раз посмотрела на них. И тут внутри меня начала зарождаться любовь. Не к кому-то, а просто приятное тепло внутри. Мысленно превратив ее в мягкое розовое сердечко, я аккуратно взяла эмоцию пальцами и потащила к ящику. Готово. Раздражение, обида и любовь на месте.

И тут по счастливой случайности водитель из впереди стоящей машины начал кричать на продавца с поста выдачи. Давай, ярость тоже нужна. Но она не шла ко мне. И тогда я машинально протянула руку и мне на ладонь упало что-то горячее, тут же впитываясь в кожу. Я почувствовала ее. Ярость, такая сильная и обжигающая, начала подниматься к горлу. Но я остановила ее невидимой ладонью и запихнула в ящик. Еще одна эмоция есть.

Я хотела еще поискать людей с эмоциями, но мой заказ был уже готов, а голод оказался сильнее, поэтому я подкатила к зоне выдачи и забрала три пакета с едой. От запаха вредной еды кружилась голова, а слюни уже почти текли по подбородку, когда я подъехала к дому. Морозов уже был здесь.

— Так вот она какая, машина, за которую сердце болит больше, чем за себя, — ухмыльнулся он.

— Да, это не просто машина, это мой друг! Самый верный и надежный, — ответила я, открывая ворота, чтобы загнать автомобиль во двор.

Он проследил за мной взглядом, как я бережно паркую автомобиль, как аккуратно закрываю дверь и по старой привычке провожу рукой по кузову.

Дома мы сначала молча ели, поглощая бургеры и картошку, запивая все это кофе. Слова ученого не выходили из головы. Получается, что я сейчас не странная, а такая, какая должна быть. Которая любит поговорить и уже не может быть в одиночестве. Если это так, то сколько лет я потеряла, не зная настоящего вкуса жизни. А, может, это сила так во мне говорит, но на самом деле одиночество — это мой удел.

— Рассказывай, — сказал Морозов, собирая мусор со стола.

Я кратко рассказала ему о том, что узнала от ученого и свои мысли. Он слушал меня с профессиональной серьезностью и непробиваемым выражением лица.

— Получается, что камень сам меня призвал, — закончила я. — А потом высасывал из меня эмоции, и я сама становилась камнем.

Я посмотрела на него, на его серьезное выражение лица, не выражающее ровным счетом ничего.

— Может, у тебя тоже дома такой камень лежит? — хмыкнула я. — Ты поищи.

— Очень смешно, — буркнул он, но уголки его губ дрогнули.

Я достала телефон и открыла фотографии.

— И вот еще книгу сфотографировала, возможно, тут есть ответы на наши вопросы.

Он взял телефон, полистал фотографии, приближая и отдаляя их.

— И как тут разобрать, что написано? Опять набор букв, — спросил он, отдавая телефон.

Я непонимающе посмотрела на фотографию:

— Как же, все понятно написано, читаемо…

Понимание пришло спустя пару секунд.

— Прочитать могут только эмпаты, — прошептала я, — И ученый тоже эмпат!

— Значит, давай я варю еще кофе, а ты начинай читать.

Он подхватил со стола кружки, помыл их и поставил в кофемашину. Потом убрал мусор со стола, пока я открывала первую фотографию.

Начав читать, я поняла, что это не книга, а записи эмпата. Он писал о силе, ее развитии. Сначала это была общая информация о даре, что он из себя представляет, какие эмоции могут быть поглощены, а какие — нет. Например, эмпат не может поглотить родительскую любовь, боль от врожденных болезней, страх смерти.

У эмпата есть два способа получения эмоций: через считывание и через поглощение. При считывании эмпат просто чувствует то же, что и другой человек. Это кратковременное, как импульс, явление. При поглощении эмоция переходит от носителя к эмпату.

— Получается, вы можете забрать какую-то эмоцию? — уточнил Морозов. — Это как обезболивающее.

— Да, временная помощь.

На следующих страницах описывалась передача дара. Почти всегда эмпатия передается по наследству. Если родитель обладает даром, то и ребенок его получит. И так он передается до тех пор, пока род не закончится. В этом случае сила уходит на хранение и дожидается нового носителя. Механизм получения дара не был описан, но благодаря ученому я поняла его и без записей.

— Черт, аккумулятор сел, — с горечью сказала я, смотря на черный экран телефона.

— У тебя нет зарядки? — удивился Морозов.

— Вы забрали ее вместе с ноутбуком.

Он посмотрел на часы.

— Я могу привезти из дома, но займет это около часа.

— Нет, давай завтра продолжим, — вздохнула я. — Я тут парочку эмоций по пути захватила, голова болеть начинает.

— Справишься? — спросил он, и я почувствовала его заботу. Мне так хотелось посмаковать ее вкус, но я залезла внутрь себя и заперла ее в ящик. Пригодится.

— Да, езжай.

Я проводила его до двери и дождалась, пока он уедет на своем черном дорогом автомобиле, а потом поплелась в комнату.

Выключила свет и позвала Тихона. Он появился сразу же.

— Удалось что-нибудь узнать?

— Да, — ответил он. — Тихие не убивают. У нас другие цели.

— Может, предатель? — с надеждой спросила я.

— Для чего нам это? Мы бережем людей от эмпатов, это наша единственная цель.

— Черт, — выругалась я. — Но ведь приходит фигура в капюшоне, приказывает убить.

— Вы, люди, очень странные. Почему это не может быть обычный человек?

— Но такое совпадение…. И обычный человек не может внушить другому убивать.

— Обычный нет, а эмпат — да.

Я застыла, вглядываясь в его лицо.

— Может убеждать? Разве эмпатия — это не про эмоции?

— Вы можете обрушить на человека любые эмоции. И психика обычного смертного не всегда справляется с такой нагрузкой. В итоге — потеря памяти, непонимание.

Паша…

— А вы всегда сразу узнаете, что эмпат убил кого-то?

— Сразу же.

Тогда Паша не мог, они бы уже забрали его. Стало еще запутанней, чем было.

Попрощавшись с Тихоном, я легла спать. И последнее, что я почувствовала — эмоции, стучащие в закрытые двери.

Сказать, что я проснулась — это слишком громко. Я вынырнула из сна и боли, сжимающей мою голову. Сквозь громкие, орущие голоса, сквозь туман. Я не смогла поднять не то, что голову, я не смогла пошевелить рукой. Каждый вздох, каждый удар сердца отражался новой взрывной волной. Я не засыпала, я теряла сознание, проваливаясь в пустоту и на мгновение ощущая облегчение.

Спасительные таблетки были так рядом, но я не могла дотянуться до них, продолжая сжимать голову и пытаясь сломать череп. Меня трясло, к горлу подступала тошнота, а мозг сверлила только одна мысль — это конец.

Когда боль немного, совсем капельку, отпустила, я схватила блистер и выпила сразу две таблетки, а потом снова вернулась под одеяло, лишь бы не слышать голоса и звуки с улицы, которые только усиливали разрыв мозга. Я не понимала, сколько провела в агонии, но казалось, что целую вечность. И только боль немного отступила, я рискнула подняться с кровати, но тут же упала на пол, ударившись головой об полку. Сначала в глазах потемнело, а потом я снова провалилась в спасительную пустоту.

Я очнулась от дверного звонка, который только усилил боль. Я попятилась в угол, пытаясь спрятаться, закрыться, умоляя прекратить звонить. Зарывшись головой в руки, я сжалась в комок, не в силах ни подняться, ни пошевелиться. Я ощущала сразу все эмоции, понимая, что они вырвались через закрытые двери. И это было чувство давления и разрыва одновременно. Они сжигали меня изнутри, заставляя гореть все тело, все органы.

Шаги, раздавшиеся в прихожей, в голове прозвучали как взрыв. Я сжалась еще сильнее, размазывая по коленям слезы и сопли, которые даже не было сил вытереть.

— Оля? — его жалостливый голос сделал еще хуже, он был как удар молотком по старой ране.

— Уйди… твоя жалость… я не могу… — рыдала я, забиваясь в угол еще сильнее.

Он вышел, но тут же снова вернулся и сел рядом со мной.

— Все, я чист, давай мне руки.

Он силой оторвал мои ладони от головы и взял в свои руки. Он не жалел, но я ощущала другие его эмоции, более глубокие, о которых он, возможно, и сам не знал.

— Смотри на меня, — тихо сказал он, но я не могла поднять голову. — Я здесь, я спокоен.

С огромным трудом я подняла лицо, практически ничего не различая через отекшие веки.

— Чувствуешь? Я спокоен. — он сильнее сжал мои руки.

Голоса начали утихать, эмоции растекаться, снова оставляя после себя пустоту. Я медленно кивнула, практически не чувствуя себя.

— У тебя кровь, — прошептал он, отпуская мои руки.

Он поднялся и ушел, потом быстро вернулся и приложил к моей голове кусочек бинта. Я зашипела от боли, но не смогла вырываться. Я была как марионетка, у которой оторвали нитки. Мышцы не слушались, все тело охватила слабость.

Морозов сделал что-то типа повязки, потом подхватил меня на руки, уложил на кровать, накрыл одеялом и отошел. Веки тяжелели от усталости, сознание плыло, увлекая меня в сон.

— Не уходи, — прошептала я.

— Я здесь, — тихо ответил он.

Я тихонько похлопала по кровати рядом с собой. Он немного постоял, а потом аккуратно, продавливая под собой матрас, лег рядом. Я придвинулась к нему, уткнулась лбом в его руку и закрыла глаза. В этот момент я хотела, чтобы он просто был рядом, со своей холодностью, странной заботой, серьезностью.

Я проснулась от вибрации на его телефоне. Он быстро отклонил звонок, но я уже открыла глаза. Я лежала, не двигаясь, все еще прижимаясь головой к его руке. Он не ушел, он сторожил мой сон. Эта мысль грела меня, пока на ее смену не пришел стыд и осознание. Истинная я, та, к которой я привыкла, пробивалась наружу, подсказывая, что я вообще сейчас в невыгодном положении. И, не придумав ничего лучше, я ляпнула:

— А ты что разлегся? Преступники сами себя не арестуют.

Он вздрогнул, а потом издал короткий смешок.

— Я так понимаю, мне снова надо извиниться?

— Не мешало бы, — я улыбнулась.

Он поднялся с кровати, и я увидела, что он улыбается, удаляясь на кухню.

Тяжелыми руками я умылась и помыла голову, наблюдая, как стекает розовая вода с волос. Я хорошо приложилась головой о полку, чувствуя, как вода щиплет рану. Но эта боль была ничтожной по сравнению с той, что я пережила. Паша, хоть и научил меня прятать эмоции, не научил, как сдерживать их внутри.

Из ванной я вышла уже почти здоровая. С волос капала вода на футболку и на пол, но мокрые волосы освежали и практически убирали остатки головной боли. Почувствовав запах яичницы, я как магнитом притянулась к кухне. Но заходить не стала, остановившись в дверном проеме и наблюдая, как сильный, грозный и большой Морозов хозяйничает на моей кухне. Он что-то искал в холодильнике, потом гремел посудой и помешивая шкворчащую на сковороде яичницу. Потом у него зазвонил телефон, он выхватил его и, прижав плечом к уху, чтобы не занимать руки, начал говорить:

— Морозов. — помолчал. — Занят пока. — опять помолчал. — Сам разберись там! Что как маленький! — опять тишина. — Пришли мне я посмотрю. Попозже приеду. Да, все отбой.

Выругавшись, он убрал телефон в карман, подхватил сковороду и разложил яичницу по тарелкам. И когда повернулся с тарелками, увидел меня.

— Садись давай и ешь, — сказал он. — Как голова?

— Лучше, — выдохнула я, хватаясь за приборы. — Сколько время?

— Три часа почти. — он сел напротив меня. — Я зарядку привез.

— Как ты попадаешь в закрытый дом? — спросила я, отламывая кусочек яичницы.

— А он закрытый? У тебя все двери открыты! — пояснил он с укором в мою сторону.

Я доела яичницу и взялась за кружку с кофе.

— Спасибо, — тихо сказала я. — Я была готова пальцем выковырять себе мозг.

— Я видел. Ты давай прекращай с этими поглощениями.

— Я вчера разговаривала со своим тихим, он говорил убедительно, что это не они. И не эмпат. Похоже, это обычный смертный.

— Шикарно, — ответил он, вновь хватаясь за звонящий телефон. — Слушаю. — немного помолчал. — Еду.

Он быстро отпил кофе, уже поднимаясь и засунул телефон в карман.

— Еще одно убийство, — холодно сказал он. — Вечером заеду.

Я не смогла ничего сказать, только проводила его взглядом.

Подключив телефон к зарядке, я включила его и открыла фотографии. Вчера удалось прочитать только около десяти страниц, из которых я мало что узнала. На следующих фотографиях говорилось о тихих. Авто книги уделил им достаточно много места в своей работе, но суть была одна — они не враги. Тихие всегда работали в тандеме с эмпатами, помогали им развивать и контролировать дар. Со временем необходимость в помощи отпала, и тихие стали молчаливыми наблюдателями. Было интересно узнать, что эмпат, не справляющийся с даром, становится тихим. Это своеобразное наказание — после бури эмоций ощущать пустоту. Некоторые тихие сохраняют дар, но в атрофированной форме, то есть они могут считывать эмоции, но не могут поглощать их. И, в отличие от эмпатов, тихие не нуждаются в эмоциях, они обретают иную форму жизни и цель, поэтому дар утрачивает свою ценность.

Дальше автор рассказывал о том, что есть способ уничтожить тихих. Поскольку они являются антиподом эмпатов, то на них нужно обрушить все эмоции разом. Это сломает их, и вернувшись после тишины в эмоциональную яму, они уже не могут выбраться. Об этом писал Павел, только он еще указывал на заклинание, а в книге о нем сказано не было. Возможно, тихие со временем стали сильнее, получили иммунитет к эмоциям, и проверенный способ уничтожения на них не работает.

На следующих страницах автор писал о поглощении эмоции. Он указал, что если эмпат случайно или специально поглощает эмоцию, то он должен пропустить ее через себя и вывести, но не запирать. Запертая эмоция становится холодным оружием, способным уничтожить своего носителя, причем сделать это с жестокостью. Но Павел учил меня именно запирать эмоции, и это мне помогало справиться. Если их не запирать, то как от них избавляться? И что значит пропустить? Об этом в книге сказано не было. Никаких инструкций и подсказок. Только пустые слова, которые прирожденный эмпат, может, и поймет, а вот человек, получивший дар случайно, нет. В голове пронеслась мысль о том, что когда я научусь пользоваться даром, я напишу собственную книгу. И обязательно расскажу подробно, как спасаться, что делать и как уберечь себя от взрыва мозга.

Я читала медленно и внимательно, перечитывая несколько раз, боясь упустить из виду важную деталь. И уже через десять страниц буквы начали расплываться, в голове помутнело и мне пришлось сделать перерыв.

Я убрала телефон, но достала бумаги Павла. Так, что же здесь может помочь? Была какая-то странная деталь в этих анкетах, но я не могла понять, что это за деталь. Я перечитала их уже сотню раз, но так и не поняла, что именно мне кажется странным.

Я провела за чтением полдня, пока солнце не опустилось горизонт. Посмотрела на время — почти восемь. Надо бы ужин приготовить, накормить своего спасителя. Я поднялась с пола и только хотела достать из холодильника продукты, как зазвонил телефон.

— Да, — ответила, сразу ощущая тревогу.

— Оль, я не приеду, — почти шепотом сказал Морозов.

— Почему? — тоже шепотом ответила я.

— Под меня копают, — ответил он быстрым, раздраженным тоном, — Начальство обвиняет в связи с подозреваемой.

— Какой подозреваемой?

Тяжелый вздох.

— С тобой, Оль!

— Так у нас нет никакой связи, — мозг отказывался работать после долгого чтения и шока от его слов.

— Общение — это тоже связь. Короче. Начальнику пришли фотографии, где мы с тобой у твоего дома. Пока меня не обвиняют официально, но до этого один шаг.

— А кто прислал фотографии?

— Я не знаю. Но это не наши точно, аноним какой-то. За тобой следят, Оль. — он немного помолчал. — Будь осторожна!

— Я….

— Сиди и не высовывайся. Телефон всегда держи заряженным при себе, если вдруг будет опасность, сразу звони мне, поняла?

— Поняла.

— И закрывай двери, ради бога! — вздохнул он.

— А что с убийством? — быстро спросила я, пока он не отключился.

— Я тебе в сообщениях попозже пришлю, — ответил он и отклонил звонок.

Я убрал телефон и сразу бросилась к двери, закрывая замки. За мной следят… Хотят, чтобы я стала очередной убийцей? Считают меня опасной?

— Черт! — крикнула я и с силой пнула дверь, едва не сломал пальцы на ноге.

Все усложнялось, только теперь я не только подозреваемая, но и мишень. Одинокая мишень. Без защиты.

Снова схватив телефон, я вернулась к книге. Цель была уже конкретной — вытащить из этой задницы не только себя, но и Морозова, который стал случайным участников всего происходящего.

Следующие страницы книги были посвящены передаче эмоций людям. Автор указал, что эмпатия тесно связана с фантазией, что позволяет пользоваться даром практически на интуитивном уровне. Но эмпаты еще и могут видеть эмоции. Красное — злость и ярость, синее — раздражение, белое — забота и нежность. И опытные эмпаты видят эмоцию у человека, она расплывается вокруг него маленьким облачком, что позволяет легко забрать. Передается эмоция практически аналогично — захватывается нужное облачко и мысленно, либо движением руки направляется на нужного человека. Звучало логично, хоть и немного странно.

Дальше было указано, что эмпат может не считывать и не поглощать эмоции автоматически. И для этого он должен поставить внутренний барьер, ограждая себя от потока человеческих чувств. Нужно мысленно закрыть сознание, когда не хочется читать людей. Автор указал, что сначала это требует усилий, но постепенно барьер становится прочным и надежным, и его не приходится устанавливать каждый раз перед общением с людьми. И дальше шла пометка о том, что именно закрытость делает каждое следующее поколение носителей более человечным. Дар атрофируется, утрачивает свою ценность.

Я открыла следующую фотографию, но на телефон пришло сообщение. Нажав не него, я поняла, что это видеозапись. Включила, и на экране появился мужчина лет сорока пяти, с круглым, отекшим лицом и огромным фингалом под глазом. Он сидел за столом, и судя по обстановке это была комната допроса.

— Рассказывайте по порядку, — за кадром раздался ледяной голос Морозова.

— Я шел на работу в ночную смену, время было около полуночи. Когда проходил возле гаражей, ко мне вышел мужчина. Он сказал мне, что я должен убить прохожего. Я послал его и пошел дальше, но он пошел за мной. Я хотел врезать ему, но он исчез. Потом мне навстречу вышел человек, видимо, бомж. И тут опять этот мужик начал говорить, что я должен убить.

Он замолчал, утыкаясь взглядом в стол.

— Дальше, — подтолкнул его Морозов.

— А дальше я очнулся возле этих же гаражей, с ножом в руке, весь в крови. Бомж лежал рядом. Я выбросил нож и побежал домой. А потом понял, что совесть мне не даст жить и позвонил в полицию.

— Вы смогли разглядеть говорящего?

— Нет, там темно, ни одного фонаря не горит. Видел только, что он высокий, по фигуре…. ну такой, обычный, как вы, — он кинул взгляд за кадр. — На голове была то ли шапка, то ли капюшон, я не вглядывался в него.

— А что значит исчез? Убежал, остановился?

— Нет, он шел следом, а потом я обернулся, а его уже нет. Не знаю, может свернул куда-то, но там некуда сворачивать, там гаражи сплошняком стоят.

— Что еще он вам говорил?

Мужчина в нерешительности замолчал, проводя пальцем по столу.

— Слушайте, я знаю, что все это странно звучит! Я сам себе не верю, когда вспоминаю это! — он поднял взгляд на следователя.

— Это не странно. Но от того, насколько правдиво и точно вы сейчас все расскажете, зависит ваша дальнейшая судьба. Лучше не скрывать ничего, даже если это кажется абсурдным, — голос Морозова немного смягчился.

— Ну ладно, — вздохнул мужчина. — Он сказал, что я избранный, что должен убить ради великой цели.

Он замолчал.

— Дальше, — наседал следователь.

— Он угрожал, что если я не сделаю этого, то он убьет мою семью! — почти взвизгнул мужчина. — Но я все равно не стал бы этого делать, поймите!

— Еще что-нибудь говорил?

— Когда появился этот бомж, он сказал, что я сейчас его убью, а потом сознаюсь полиции. И…

— Что?

— И скажу, что я был не один. Что со мной была девушка. И тогда меня отпустят, — он снова опустил взгляд.

— Девушка? Он описал ее?

— Да, длинные темные волосы, зеленые глаза, рост около ста семидесяти, одета в синие джинсы и белую футболку.

Я нервно сглотнула. В этой одежде я вчера ездила в научный центр. Он описывал меня!

— И как вы должны были это объяснить полиции? — я почувствовала, что Морозов начинает нервничать.

— Сказать, что мы познакомились случайно, и она гипнозом или чем-то еще заставила меня убить. Я знаю, что это бред, — быстро заговорил мужчина. — Может это от шока мне привиделось.

— Но вы были один?

— Да, я был один. Никакой девушки не было. Я не могу свою вину свалить на другого человека, — он снова опустил голову.

Я едва не заплакала. У него была возможность избежать самого сурового наказания, но совесть оказалась слишком сильной.

— Еще что-нибудь заметили? Звуки, запахи?

Он покачал головой.

— Только когда очнулся, услышал странный шепот в голове… Но потом он прошел.

Я услышала звук двигающегося стула и потом экран погас. Запись закончилась.

Я сидела на полу и пыталась унять начинающуюся паранойю, все еще смотря в погасший экран смартфона. Тут он снова загорелся, и я увидела сообщение:

«Удали, как посмотришь»

Дрожащими пальцами, я стерла все сообщения от Морозова, почистила кэш и полистала галерею, убедившись, что запись не сохранилась. Потом осторожно выключила свет и подошла к окну, пытаясь увидеть, кто за мной следит. А вдруг у меня камера в доме? Я нервно посмотрела по сторонам, пытаясь в темноте найти хоть что-нибудь, но глаза не цеплялись за что-то конкретное, а судорожно бегали по кухне. Нет, это бред.

Включив свет, я снова взяла телефон, когда пришло сообщение:

«Я скажу, что был с тобой вчера, если понадобится»

Пальцы дрожали, и я еле попадала по клавиатуре, набирая ответ:

«Нет! Твоя карьера и нормальная жизнь будет разрушена!»

Через несколько секунд пришел ответ:

«Кто тебе сказал, что у меня нормальная жизнь?»

Я закрыла глаза, откинув голову на дверцу шкафа кухонного гарнитура. Вот же дурак! Настоящий идиот! Я не стоила и одной десятой того, что он делал для меня.

Я снова включила телефон и уставилась в книгу. Здесь должна быть подсказка, должно быть хоть что-то!

Следующая страница книги была снова посвящена последствиям неправильного использования дара. Если эмпат чрезмерно вмешивается в человеческую жизнь, то эмоции начинают поедать его самого. Автор описывал случаи, как эмпаты сходили с ума после попыток управления эмоциями посторонних людей.

Дальше шло об убийствах. Если эмпат убивает человека своим даром, то превращается в тихого — об этом уже было сказано ранее. А еще у него… глаза становятся черными. У всех тихих черные глаза как символ перешедшей черты. Я подскочила с пола и схватила листы, наконец поняв, что меня смутило. Быстро прошлась по всем, но не нашла данных о Павле и его отце. Возможно, он уничтожил их или не составлял анкету. Или…

— Или Павел и есть эмпат-убийца, — тихо произнесла я.

— Браво! — раздалось за спиной, и я вздрогнула.

Я резко обернулась и увидела Пашу, который стоял передо мной в такой же накидке, как была у Тихона. Прижавшись к столу, я смотрела на него, осознавая весь ужас происходящего.

— Ты не эмпат, — медленно произнесла я, — Ты — тихий, сохранивший дар.

— Да, — ответил он, скидывая капюшон. — Именно так.

Он подошел ближе, и я отшатнулась. Он посмотрел на разложенные листы, вытащил бумагу с заклинанием против тихих и положил перед собой.

И тут воздух снова заволновался и появился Тихон.

— Ты нарушил кодекс! — сказал Тихон непривычно строгим голосом. — За это ты будешь лишен всех сил!

Он поднял руку, но Павел выставил вперед руки, и я увидела, как он утыкается взглядом в листок.

— Тихон, уходи! Быстро! — крикнула я, выхватывая листок.

Тихон тут же растворился в воздухе, оставив меня с разгневанным Павлом наедине. Он смотрел на меня своими черными, злыми глазами, и я под его взглядом словно становилась меньше. Страх сковал все внутри, и я начала медленно отступать назад, пытаясь найти спасение в собственной кухне.

— Зачем ты это делаешь? — тихо произнесла я, выхватывая нож из подставки.

Павел посмотрел на меня, потом схватил мой телефон, что-то быстро напечатал и положил его обратно.

— Они превратили меня в это! — он рукой показал на себя. — И почти заставили отказаться от дара!

Он не кричал, говорил нормальным, но низким, опасным голосом, от которого кровь застыла в жилах от страха.

— Это ты… убил своих родителей, — сглатывая, сказала я, крепко сжимая рукоятку ножа.

— Я их не убил, я подогрел и без того горячую почву между ними. Не умели они жить спокойно, и я решил избавить их от мучений, — уже спокойно, даже удовлетворенно сказал он, ни капли не жалея о своем поступке.

— Зачем ты подставляешь меня? — тихо спросила я, пытаясь отвлечь его разговорами, пока придумываю план бегства.

— Я отрезаю тебе путь к нормальной жизни, — спокойно пояснил он. — Чтобы ты пошла со мной и помогла уничтожить всех тихих. Я уже не настолько силен, чтобы копить эмоции, а ты можешь.

— Я не пойду с тобой! — почти закричала я.

— Пойдешь, — он выдавил ухмылку. — Завтра здесь будет полиция, о тебе напишут в прессе, для всех ты станешь серийным убийцей. Твоя жизнь закончилась, Оля. И единственный способ спастись от того безумия, что тебя ожидает — пойти со мной.

— Да я лучше сяду в тюрьму, чем буду помогать тебе! — прорычала я.

— Тебе осталось сделать один шаг в бездну, и ты скоро его сделаешь. От полного краха тебя отделяет только убийство. И сейчас ты эту черту пересечешь. — он говорил так легко и непринужденно, что леденящий ужас сковал горло.

— Я не буду…

— Я заставлю тебя, — пояснил он, разглядывая свои руки. — И пока мы ждем, я расскажу, что получится. Во-первых, за тобой начнутся охотиться тихие, поэтому нам даже не придется их искать. Во-вторых, у тебя будет отрезан путь домой, потому что на каждом углу тебя начнет искать полиция. А в-третьих, твоя совесть съест тебя изнутри за то, что ты не просто убила человека, ты убила того, кто тебе помогал.

Я замерла от его слов, застыла как мороженое в морозилке. Я попалась в его ловушку, такую умную, продуманную ловушку.

— А вот и он, — сказал Павел, выглядывая в окно.

Потом он исчез и резко появился рядом со мной, выхватывая нож и подставляя лезвие к моему горлу. Второй рукой он прижал меня за талию к себе, не позволяя вырваться. Я чувствовала его дыхание у себя на голове, и ощущала свое бешеное сердцебиение, слыша, как открывается входная дверь и заходит Морозов.

Морозов сначала на секунду застыл в проеме, а потом подошел ближе, резко меняясь в лице с холодного на агрессивное.

— Отпусти ее! — зарычал он.

Я стояла, прижатая к Павлу, чувствуя холодную сталь ножа на своей коже и тихо вздрагивала от ужаса происходящего.

— Уходи, — прошептала я, — Я прошу тебя, уйди…

Павел коротко хмыкнул.

— Нет, пусть останется, — он немного помолчал. — Ооо, да у нас тут взаимная симпатия, это еще интереснее, чем я думал. И еще сложнее тебе будет пережить это.

Я молчала, не в силах сказать ни слова.

— Что тебе нужно? — рявкнул Морозов.

— Ага, не только симпатия, но и самоотверженность, — не ответил на его вопрос Павел. — А ты знала, что твой герой не просто помогал тебе в момент борьбы с эмоциями, он забирал твою боль?

— Что? — прошептала я, вглядываясь в глаза следователя.

— Сама этого не понимая, ты отдавала ему свою боль. А он терпел. Боже, как это мило, — наигранно всплакнул Павел. — Вот с этими знаниями ты и убьешь его.

— Нет, — взмолилась я, — Не надо, пожалуйста…

Но он уже положил руку на мою голову, и по телу потекла такая сильная, такая обжигающая ярость. Она подавляла сознание, убирала воспоминания и чувства, оставляя только пелену и ее источник, который стоял передо мной. Я почувствовала, как мне в руку вкладывают теплую рукоятку ножа, как слегка подталкивают вперед. Ярость захлестнула меня с головой, не оставив ничего человеческого, только сильное, непреодолимое желание убить. Я сильнее сжала рукоятку ножа и сделала шаг вперед. Он был так близко, всего пару шагов, и я смогу почувствовать вкус крови, смогу отомстить за все унижения, что он мне причинил. В ответ на это желание мозг показал мне картинки, где я сижу в комнате допросов, а он молчит, пока меня пытаются сломать. Потом сразу картинка, как перетряхивают мой дом, а он только смотрит на это. Как он говорит о домашнем аресте, как стучит кулаком в стену, пугая меня.

Воспоминания только усилили ярость, и я сильно сжала челюсть от напряжения. Ненавижу его, ненавижу за то, что вторгся в мою жизнь! Ненавижу за то, что уничтожил футляр! Ненавижу за унижения и за слабость! Ненавижу за то, что изменил меня и заставил отказаться от одиночества, которое я так любила! Ненавижу за чувства, которые он во мне вызывал!

Я сделала еще шаг вперед, напрягая руку для удара. А потом услышала тихое:

— Это не ты… Ты не убийца.

Он взял меня за руку, в которой я держала нож и крепко сжал ее.

— Чувствуешь?

Я не хотела его слушать и видеть, ярость убивала во мне все воспоминания и чувства, заставляя только ненавидеть. Попыталась выдернуть руку, но он сильно сжимал мое запястье.

— Ты можешь справиться с этим, — снова тихо сказал он. — Посмотри на меня и чувствуй.

Он взял мое лицо второй рукой и заставил посмотреть на него. Против воли взгляд уперся в его глаза, и я почувствовала. Его спокойствие мягкой волной легло на мое сознание, заставляя отступить ярость и гнев. Я закрыла глаза, сильнее прижимая лицо к его теплой руке и мысленно пропуская через себя остатки эмоций, представляя их водой, уходящей через стопы в землю.

Мышцы расслабились, я разжала руку, и нож со звоном упал на пол. Открыв глаза, я увидела хмурое, напряженное лицо Сергея. Он еще держал меня и почти не дышал. Я слегка кивнула, давая понять, что в порядке.

— Ладно, а если мы сделаем наоборот? — услышала я голос Павла где-то за спиной.

Сергей вздрогнул, и его лицо резко поменялось. Рука, державшая мое запястье, сжалась сильнее, до хруста в кости. Я вскрикнула от боли и посмотрела на него. Но кулак его второй руки уже летел мне в лицо. Боль оказалась резкой, сильной, отрезвляющей. Я упала на пол, прижимая ладонь к горящей скуле. Морозов тут же подхватил меня, поставил на ноги и прижал к столу, хватаясь за мою футболку и замахиваясь снова.

Я не отпрянула, не зажмурилась. Я подняла на него взгляд, вглядываясь в его глаза и положила дрожащую ладонь на грудь, туда, где хранились самые теплые эмоции. И я почувствовала, что сквозь ярость пробивается что-то светлое, как солнышко в пасмурную погоду. Он застыл с занесенным кулаком, а я продолжала держать ладонь, усиливая его настоящие эмоции. Его тяжелое дыхание говорило громче любых слов — он был в ярости, но пытался бороться. Человеческая часть его сознания вырывалась наружу, и в этот момент я поняла, что он не был черствым. Он был закрытым. Не имея дар эмпата, он поставил барьер, чтобы не чувствовать. Он был таким же травмированным человеком, как и я. И таким же одиноким. Страх одиночества пронзил меня, но я снова мысленно отправила его вниз.

— Ты не один, — тихо сказала я.

Он смотрел на меня безумными глазами, а потом они начали меняться. Сначала появилась ясность, потом осознание.

— Боже, что я наделал, — прошептал он, опуская руку и мою футболку.

Я облегченно выдохнула, вытирая рукой кровь и слезы с лица.

— Слушайте, ну это вообще не по плану! — недовольно воскликнул Павел, возникая рядом с нами. — Ладно, поступим иначе.

Он снова исчез, потом резко появился возле ножа, подхватывая его с пола, и снова исчез. Мы обернулись в поисках Павла, и он появился возле Морозова, подставляя нож к его горлу. Я замерла, поднимая руки.

— Стой! — крикнула я. — Отпусти его! Я пойду с тобой, сделаю все, что ты скажешь!

— Он не должен остаться в живых! — прошипел Павел, прижимая лезвие так сильно, что на коже образовалась капелька крови.

— Нет! Подожди!

Я схватила листок и ручку, и начала быстро писать:

«Я, Воронова Ольга Павловна, 1994 года рождения, признаюсь в том, что была соучастником Дмитрова Павла в преступлениях, совершаемых им. Действовала по личной инициативе, без принуждения. Нахожусь в твердом уме и здравой памяти. Признаюсь, потому что совесть замучала»

Поставила внизу подпись и дату. Схватила листок и сунула в лицо Павлу.

— Мое признание. Ты хотел, чтобы я стала обвиняемой? Пожалуйста!

Павел хмыкнул.

— За дурака меня держишь⁈ Думаешь, он пойдет на это? Понесет этот вшивый листок в полицию?

— Да, понесет, — спокойно ответила я. — Потому что это его шанс освободить невиновных, повесив всю вину на тебя. И шанс восстановить свою репутацию.

Павел молчал, обдумывая.

— Нет, — прошипел Сергей, — ты не пойдешь с ним!

Тут Павел резко исчез и появился рядом со мной, хватая меня за руку. И едва Морозов шагнул в нашу сторону, воздух передо мной сомкнулся, и мир исчез перед глазами.

Мы оказались в каком-то заброшенном здании на втором этаже. Вместо пола — зияющая дыра с остатками деревянных перекрытий, покрытых мхом и ветвями диких кустарников. Голова кружилась от переноса и, чтобы не упасть, я вжалась в кирпичную стену, находясь на маленьком островке еще целого пола.

— И что дальше? — спросила я, сползая по стенке на грязный, холодный пол и обхватывая колени руками.

— Дальше мы с тобой пойдем собирать простые человеческие эмоции. Как ты уже умеешь, — спокойно пояснил Павел.

— Я не понимаю, — тихо сказала я, — почему тебя видят люди? И почему ты можешь появляться днем?

— Люди могут видеть тихих, если тихие это позволяют. И в любое время суток. Ты сама придумала, что они могут появляться только ночью.

Я мысленно разозлись на Тихона. Мог бы и сказать об этом!

— Дневник Ивана — тоже твоя работа?

— Ага, — кивнул он, — Ложный след на тихих.

— Откуда ты знал, что я пойду туда?

Он подошел ближе, заставив меня еще больше вжаться в жесткую стену.

— Я же тихий, я наблюдал за тобой, за твоим расследованием.

— Почему не забрал документы из дома сам? Зачем меня отправил? — спросила я, поднимая на него взгляд.

— Хотел для полиции еще одну зацепку кинуть, но ты поступила очень умно, не оставляя отпечатки. А вот с кофтой ты, конечно, сглупила.

Он сел рядом со мной, почти прижимаясь к моей руке.

— Они забрали у меня возможность чувствовать, — с ноткой грусти сказал он. — А это было так важно для меня. Так классно чувствовать, быть живым. А сейчас я пустой, абсолютно. Лишь частично спасаюсь жалкими эмоциями людей.

Он почти разжалобил меня. И если бы не сковывающий страх от его присутствия и места, в котором мы находились, может я бы и прониклась его чувствами.

— Голоса в голове — это тоже твоя работа? — спросила я, пытаясь отодвинуться от него.

— Нет, — он покачал головой, — это эмоции, которые ты копишь.

— И как их заткнуть?

— Их не надо затыкать, их надо слушать. Послушай, что говорят и они замолчат.

— Ты специально учил меня копить эмоции, а не пропускать через себя, — тихо сказала я. — Поэтому я сходила с ума, умирала от головной боли.

— Даа, — протянул Паша. — Это было подло, согласен. Эмпат может хранить эмоцию, но должен избавиться от нее как можно быстрее. Твоя психика была не готова к такой нагрузке.

Я немного помолчала, а потом подняла на него взгляд.

— Паш… Может, не надо? — я пыталась нащупать его человеческую часть.

Он посмотрел на меня с каким-то теплом, но в его черных глазах светились маленькие искорки ненависти и мести.

— Нет, Олька, я доведу дело до конца. И ты мне в этом поможешь. Иначе мне придется принести голову твоего следователя тебе в подарок.

Он говорил тихо и спокойно, без раздражения и ярости. Но его слова были настолько громкими, что понять их можно было даже через слабый шепот. Это была не угроза. Это было обещание.

Я опустила колени и вытянула ноги, откинув голову на холодную стену, и закрыла глаза. Думай, думай, как остановить его и не убить. И спасти всех. Даже если ценой собственной, никчемной, никому не нужной жизни.

С первыми лучами солнца Павел схватил меня за руку, и мы отправились за добычей. За эмоциями, которые должны были стать оружием в моих руках и убрать тех, кто забрал у него самое сокровенное и личное — его чувства. Утро было прекрасным временем для сбора самых сильных эмоций — раздражения, злости, отчаяния. Грустные люди шли на работу, проживая свой очередной день в круге сурка, светясь ярко-красным светом, который я пока не видела. Павел указывал пальцем на человека, я протягивала руку и интуитивно захватывала эмоцию, пропускала через себя, а потом невидимой ладонью отправляла в потайной ящик, делая сверху надпись с названием. Мы делали все быстро и методично, перемещаясь между улицами, останавливаясь возле дороги, где раздраженные водители с ненавистью смотрели на стоящий в пробке город, возле магазинов, где недовольные покупатели торопили продавцов кофе и выпечки. Заглянули даже в одну квартиру, забрав у молодой парочки самое личное, что их связывало.

От перемещений кружилась голова, наполненные ящики пытались открыться, угрожая мне расплатой за хранение чужих эмоций. Но я держалась. Не ради себя, а ради спасения тех, кто стал дорог. Тех, кто научил меня жить в новом обличье, которое я сама для себя не выбирала.

Спустя полдня скитаний я сдалась. Мы оказались на оживленной улице, где было столько эмоций, но я не могла дышать. Закрытые внутри двери готовы были открыться в любой момент, угрожая мне полным сумасшествием. Голоса в голове снова кричали, и я, пытаясь их успокоить, села на корточки, обхватывая себя руками.

— Я не могу больше, — тихо сказала я. — Я не выдержу.

— Нам немного осталось, а потом сможешь открыть все двери, — сказал Паша, протягивая мне руку. — Чем дольше они в тебе, тем хуже.

— Нет, я не пойду, — ответила я, раскачиваясь из стороны в сторону. — Голоса… Они меня убивают.

Паша сел рядом и погладил меня по спине.

— Не борись с голосами. Они пытаются докричаться до тебя, хотят что-то сказать. Слушай их. Слушай каждый голос.

— Как⁈ — почти закричала я, перекрикивая голоса.

— Прислушайся, каждый голос имеет свою интонацию, они все разные. Начни слушать сначала один. Выдели самый громкий.

Я попыталась вслушаться, но в голове была каша из голосов, сплетенных между собой, как провода наушников в сумке.

— Ты же слышишь мой голос, концентрируешься на нем, понимаешь, что я говорю. Там такие же голоса, только они звучат не изнутри, а снаружи.

Я перестала раскачиваться и застыла на месте, все еще сжимая голову. А потом стала слушать самый громкий голос. Сначала он говорил не понятно, а потом я услышала отчетливое «Мне страшно», и он тут же затих. Я прислушалась к следующему голосу, который сказал: «Больно». Каждый голос был отображением эмоции, которую я забрала. Последний шепот я не расслышала, он говорил тихо и неуверенно, но я смогла разобрать: «Я люблю тебя». А потом голоса закончились, и я убрала руки от головы.

— О боже, получилось, — прошептала я. — Голоса ушли.

Паша поднялся на ноги и помог мне.

— Голос отражает, объясняет эмоцию, что чувствует человек в этот момент. Когда забираешь эмоцию, сразу выслушай ее, и голоса не будут беспокоить тебя, — пояснил он. — Головная боль тоже не будет такой… пронизывающей.

Я повернулась к нему с надеждой:

— Паша, остановись! Ты же не утратил человечность, в тебе есть хорошее…

— Ты что, — он улыбнулся. — Назад дороги нет. За мной теперь охотятся тихие, и, если мы не уберем их, они убьют меня.

Я молчала, надеясь, что он передумает, что мы сможем мирно решить проблему, договориться с тихими. Но Паша схватил меня за руку, и мы телепортировались в другое место.

Мы оказались у Сергея в квартире. Он не видел нас, сидел за столом, уткнувшись в бумаги и одновременно щелкая мышкой компьютера. Я осмотрелась в его одинокой берлоге, очень похожей на мой дом. В ней было пусто и печально, и укол жалости вонзится в самое сердце. Я смотрела на Сергея, на его встревоженный вид, и хотела подойти, но Паша удержал меня.

— Нет, ты пойдешь. Я привел тебя, чтобы ты вспомнила, для чего делаешь это. Подумай, готова ли ты сдаться или будешь дальше помогать мне?

Я смотрела на Сергея и не могла отвести взгляд. Сосредоточенный, серьезный, он схватил звонящий телефон и без приветствия начал слушать. Потом с силой швырнул мобильник и провел рукой по лицу.

— Черт, где же ты, — тихо сказал он.

Я почти плакала, ощущая его тревогу и страх, смешанные с холодным отчаянием.

— Забирай, — сказал Паша.

Сглотнув ком, вставший в горле, я ухватилась за тревогу и за волнение, теребящие мою душу. А потом нащупала внутри себя свою собственную эмоцию. Свою нежность к нему и мысленно направила на него, давая понять, что я жива и я рядом. Сергей замер, поднял голову и резко посмотрел в нашу сторону, но сквозь нас. Он почувствовал мою весточку. И тут же воздух вокруг меня сомкнулся, и мы снова перенеслись в город.

Сквозь слезы в глазах я смотрела на людей и хватала эмоции, на которые указывал Паша. Я уже толком не понимала, что забирала, хаотично размещая их в ящиках внутри головы. Подхватив стыд у маленького мальчика, над которым смеялась его подружка, тыкая в него пальцем, мы вернулись в заброшенный дом. Держать столько эмоций одновременно было очень тяжело, голова гудела как высоковольтные провода в дождливую погоду. Я снова послушала голоса, чтобы хоть немного успокоить голову. Но эмоции рвались наружу, сознание плыло, и я с трудом понимала, где я.

Я устало опустилась на кусочек пола второго этажа, понимая, что еще чуть-чуть и голова взорвется от переизбытка эмоций. Но я терпела и ждала.

Павел смотрел на меня с сочувствием и пониманием. Он знал, что моя психика не в силах выдержать такое давление, но его цель оправдывала средства. И самое страшное в этом было то, что одним разом все не закончится. Я понимала, что он будет снова и снова использовать мою голову для хранения эмоций, пока от меня не останется ровным счетом ничего. Такой же холод и пустота, которые сквозили в заброшенном здании. И у меня был всего один шанс.

— Давай, зови своего тихого, — сказал Павел, выхватывая листок с заклинанием. — Как только он появится, дави его эмоциями, и тогда он не сможет исчезнуть.

Я осторожно поднялась на ноги, уже не пытаясь найти в нем остатки человека, понимая, что это как искать иголку в стоге сена. Она есть, но нужно слишком много времени, которого у меня не было.

— Тихон, появись, — сказала я в надежде, что у меня получится.

Тихон, услышал меня и появился рядом. Его лицо в лучах заходящего солнца казалось совсем молодым, и у меня промелькнула мысль о том, что он тоже раньше был эмпатом, но не справился с даром.

— Давай, — крикнул Павел и начал зачитывать заклинание, состоящее всего из трех строк. — Сила к силе, эмоция к эмоции, тишина к тишине…

Я мысленно открыла все дверцы своих запертых ящиков, выпуская эмоции, и они сразу хлынули в мое сознание как вода сквозь прорвавшуюся плотину. Не дожидаясь потери контроля, я направила этот комок в свои ладони и почувствовала на руках обжигающее тепло. А потом резко, неожиданно, повернулась к Павлу и обрушила на него все то, что было в моих ладонях.

От неожиданности он замер и перестал зачитывать заклинание. Не давая ему оправиться от шока, я закричала:

— Да уничтожит дар эмпата тишину в голове! — на память закончив заклинание.

Павел сначала просто смотрел на меня стеклянными глазами, а потом они начали светлеть. Из черноты проскользнула небольшой зеленый островок, потом он становился все больше и больше, превращая черные пятна в обычные человеческие глаза. Пошатнувшись, он начал падать вниз, хватая воздух руками, но на его пути оказалась моя рука и надежда на то, что я смогу его удержать. Но резкий рывок и усталость после хранения эмоций решили иначе. Схватив мою руку, он по инерции потащил меня за собой, навстречу бетонному полу первого этажа.

Мы рухнули на холодный, жесткий пол с неприятным глухим стуком, словно с высоты скинули мешок с сахаром. Пыль от наших тел поднялась вверх, забивая в нос и глаза. Боль от падения пронзила все тело, перед глазами образовалась непроглядная тьма. Я лежала, прижавшись щекой к холодному полу заброшенного здания, не в силах пошевелиться и вздохнуть. Темнота и спокойствие накрывало меня с головой, обещая такое долгожданное забвение.

Когда меня подхватили на руки, я застонала от резкой, пронзающей боли, охватившей каждый кусочек моего раненого тела.

— Больно… — прошептала я одними губами, вкладывая в это простое слово остатки силы.

— Морозов! Быстро скорую и наряд на мою геолокацию! БЫСТРО! — прокричали у меня над ухом, и я вздрогнула от его отчаяния.

Потом его тяжелая рука легла на мои волосы мягким прикосновением, и боль немного отступила. Его вторая рука дрожала на моих пальцах, и я слегка открыла глаза.

— Потерпи, — тихо сказал он, прикасаясь губами к моей голове. — Немного потерпи.

Я закрыла глаза и на мгновение провалилась в темную пустоту, а потом вернулась. И в этой пустоте я видела свою прошлую жизнь. Я была такой же пустой, такой же холодной и безразличной, как это место. Я была «тихой», еще даже не став эмпатом.

Потом вокруг меня что-то происходило. Какие-то звуки, шаги, потом меня подняли, уложили на твердую поверхность и накрыли, одновременно втыкая иголку в кожу. И когда лекарство приятным теплом потекло по венам, я наконец расслабилась и отдалась пустоте.

Еще не открывая глаза, я услышала писк приборов и запах медикаментов, поняв, что все-таки выжила. Еле разлепив глаза, я повернула голову и через полумрак больничной палаты увидела спящего Сергея. Он сидел на стуле рядом со мной, уронив голову на мою кровать. Я аккуратно протянула к нему руку и коснулась волос. Он тут же открыл глаза, словно и не спал, и поднял голову.

— Опять ты на моей кровати спишь, — тихо сказала я.

Он сначала смотрел на меня, будто не веря, что я жива и что разговариваю, а потом откинулся на спинку стула и скрестил руки.

— Упала с такой высоты и язвить не разучилась, — хмыкнул он.

— Я летать училась, — простонала я от уже знакомой боли в ребрах.

— И как? — фыркнул он.

— Как видишь, не научилась, — я улыбнулась.

Он покачал головой в немом упреке.

— Как ты нас нашел? — спросила я.

— Меня твой странный друг в капюшоне привел, — пояснил он. — Сказал, что он тихий, но ты зачем-то придумала ему имя, и теперь его все называют Тихоном.

Я легко засмеялась, и смех получился вперемешку со стоном боли.

— Что у меня? — спросила я, хватаясь за ребра.

— Сломано три ребра, сотрясение, внутренние ушибы, — перечислил он. — Недели две пролежишь здесь.

— Что? — взмолилась я. — О боже, нет!

— Да, да, — кивнул он. — Это наказание за геройство.

— Да ну тебя, — махнула я рукой в его сторону. — Никакой поддержки.

— Ладно, отдыхай, я завтра зайду, — сказал Сергей с улыбкой, поправил мое одеяло и ушел.

Я посмотрела ему вслед и закрыла глаза, отдаваясь лечебному сну, который обещал ускорить мое выздоровление и возвращение домой.

Я пролежала в больнице ровно десять дней, а когда врач с сомнением сказал, что можно попробовать переместиться на домашнее лечение, я едва не подпрыгнула на кровати от радости. Я не знала подробностей дела, мне сказали только то, что Павел выжил, на все остальное Сергей отмахивался, мол, идет следствие, все потом. Думаю, что на самом деле он просто хотел, чтобы я отдохнула от расследования и всего, что принесло столько боли.

Он обещал отвезти меня домой, но я не стала дожидаться, а уехала на такси, чтобы побыстрее оказаться в родных стенах. И как только я зашла в дом, мне сразу стало лучше. Ребра, стянутые корсетом, еще болели, но эта боль была ничтожна по сравнению с той радостью, что я испытала от попадания домой.

Сергей приехал вечером и принес с собой готовой еды. Я с удовольствием заглотила вкуснейшее картофельное пюре, овощный салат и куриную грудку в нежном сливочном соусе.

— Давай уже, рассказывай, — с нетерпением сказала я, откладывая приборы.

Он медленно, очень медленно, поднялся, подхватив тарелки и поставив их в раковину, специально растягивая время. Я тоже подошла к раковине и облокотилась на стол, ожидая, когда он начнет рассказывать.

— Ладно, — улыбнулся он. — Расследование закрыто, Дмитров идет главным подозреваемым во всех четырех убийствах. Сейчас ожидает суда в камере. Вину свою он признал полностью.

— Так, а что со мной?

— Все подозрения сняты, — он посмотрел на меня. — Ты признана потерпевшей стороной.

— Чудесно, — хмыкнула я. — А что с Ириной и остальными?

— Всех отпустили. Конечно, никто не знает, что формально это они убили, своими руками, но Дмитров признался, что это он сделал. Полностью взял на себя вину.

Я удовлетворенно вздохнула.

— Кстати, — он достал из кармана бумажку, на которой я писала признание. — Это такая глупость вообще, филькина грамота. Неужели ты правда думала, что я это понесу в отдел?

Я цокнула языком, наблюдая, как он берет зажигалку, поджигает листок и смотрит, как он горит, а когда остался только крохотный кусочек, бросил в раковину, где он догорел, превращаясь в пепел. Потом достал второй листок — мою предсмертную записку.

— Не пригодится, — сказал он и тоже поджег.

Я смотрела, как догорает листок, словно моя старая жизнь. И от этого становилось так легко, так хорошо на душе.

Сергей облокотился одной рукой на стол и посмотрел на меня без привычной холодности и жесткости. Это был не следователь, это был обычный человек, со своими чувствами и эмоциями. И одна из них, такая теплая и светлая, впиталась в меня. Я мысленно пропустила ее через себя, отправляя в свободное путешествие. Она ушла, но оставила после себя приятное послевкусие. Я сначала смотрела на него, в его теплые глаза, а потом сделала шаг навстречу, положила ладони на грудь, подтянулась на носочках и поцеловала. Легко, едва коснувшись губ, но вложив в этот жест все, что чувствовала к нему. Он не отпрянул, не возмутился и вообще не пошевелился. И когда я снова отошла на шаг назад, убрав руки, он хриплым от волнения голосом сказал:

— Мне снова извиниться?

— Не нужно, — тихо сказала я, улыбаясь.

Сергей улыбнулся в ответ, а потом резко, внезапно, шагнул мне навстречу и, подхватив за талию, прижал к себе. От неожиданности я ахнула и застыла на месте. Его вторая рука сначала упала мне на спину, а потом скользнула на голову, врезаясь пальцами в волосы. Лицо приблизилось к моему, и губы впились в мои с таким нетерпением и жадностью, что я размякла в его объятиях, а руки машинально потянулись вверх, обхватывая его шею. Наши эмоции сплелись воедино, сердца забились в унисон, и хотелось, чтобы этот момент продлился вечно.

Но через несколько секунд нашу идиллию нарушил Тихон. Он появился рядом и тактично кашлянул.

— Тихон! — обрадовалась я, убирая руки. — Рада тебя видеть, спаситель!

— Я пришел поблагодарить тебя за спасение тихих, — сказал он. — И сказать, что мы ослабляем наблюдение за тобой. Учись пользоваться силой, если будут вопросы, ты знаешь, как найти меня.

— А что с Павлом? — спросила я.

— Он лишился дара полностью и стал обычным человеком. Заклинание было не на уничтожение тихих, а на подавление их силы. Теперь он простой смертный.

Я кивнула. Это оказалось даже лучше, чем я ожидала.

— И за твое спасение нас я хочу предложить тебе награду, — сказал Тихон. — Мы можем лишить тебя дара. У нас есть футляр, который заберет силу, где она будет дожидаться своего следующего носителя.

— А что будет со мной? — я обернулась на Сергея, но он пожал плечами, оставляя меня наедине с выбором.

— Ты станешь прежней, как до получения дара, — пояснил Тихон.

— То есть я снова перестану чувствовать? Снова стану холодной и безразличной?

— Да, — кивнул Тихон, — Как ты и хотела.

Я посмотрела себе под ноги, а потом снова подняла взгляд на него:

— Нет, Тихон, мне нравится быть живой!

Он согласно кивнул и растворился в воздухе.

Я обернулась и увидела, что Сергей улыбается. Подошла к нему, положила руки ему на грудь и сказала, глядя в глаза:

— Не переживай, сухарь, я и с тобой поделюсь эмоциями.

И его смех, раздавшийся в тишине моей кухни, был для меня самым главным подтверждением того, я сделала правильный выбор. И что я после долгих лет тишины наконец начинаю жить.