Факты, на которых основана эта книга, взяты из жизни. Описание принудительного переселения черного населения Южно-Африканской Республики в резервации, с особой силой проводившегося в пятидесятых — начале шестидесятых годов и его отчаянного сопротивления, соответствует действительности. Здесь вымышлены лишь персонажи.

Высылка черных южноафриканцев в отдаленные, труднодоступные районы была осуществлена с необыкновенной поспешностью. Иностранцам разрешен проезд по некоторым из этих районов, как, например, Транскею, но только по основным дорогам. Чтобы свернуть куда-либо, необходимо заранее получить специальное разрешение. При этом к вам приставят белого сопровождающего, который будет присутствовать при ваших разговорах с переселенцами.

ЮАР — вооруженное до зубов полицейское государство. Понять его сущность можно, лишь разобравшись в его законодательстве. Апартеид представляет собой комплекс законов, смысл большинства которых замаскирован. Знакомясь с ними, не каждый обнаружит, что за обучение детей черный отец должен платить, а белый — нет; что за пределами резервации черный может рассчитывать на получение только неквалифицированной работ; что черный не имеет права вступить в члены признанного правительством профсоюза, а с непризнанными никто не считается; что со времени введения апартеида в действие интеллектуальный уровень черных южноафриканцев резко снизился и что именно эту цель апартеид и преследует.

С болью в сердце я ездил по ЮАР и тщательно изучил ее законы. Мне даже удалось присутствовать на заседании белого парламента. Увиденное и услышанное заставило меня содрогнуться.

Дополнительную информацию я почерпнул из автобиографии покойного Альберта Лутули[3] и статей таких видных южноафриканских общественных деятелей, как Нельсон Мандела[4], Гован Мбеки[5] и Уолтер Сисулу[6], которые сами принимали активное участие в освободительной борьбе, а ныне томятся в тюрьмах на острове Роббен неподалеку от Кейптауна.

Большую помощь оказали мне и исторические труды Мери Бенсон[7], Брайена Бантинга[8], Рут Фёрст[9] и Рональда Сигела[10] — очевидцев важнейших этапов борьбы за свободу черного населения ЮАР. Мною использованы также различные репортажи, появившиеся в последнее время в международной прессе, ежегодные отчеты Южноафриканского института расовых отношений, доклады Комитета ООН по изучению апартеида в ЮАР и сообщения и публикации ЮНЕСКО, как, например, книга «Апартеид и его влияние на образование, науку, культуру и информацию».

— А теперь будьте осторожны, — предупредил Джимми, — здесь направо.

— На пустырь? Там же яма на яме! — воскликнул Пьер недоуменно. — Мы что, должны его пересечь?

— Нет.

— Но туда и въезжать опасно. — Пьер явно колебался.

Заметив это, Джимми потеснил его плечом и, положив свои тяжелые руки на руль, резко повернул машину вправо. Переваливаясь со стороны на сторону и подпрыгивая на ухабах, мы въехали на узкую грязную дорогу между маленькими домишками.

— А теперь тормозите, — весело закричал Джимми, — если не хотите перевернуться.

Машина вздрогнула и остановилась. Мы оказались в Софиатауне, большом западном пригороде Йоханнесбурга, в котором проживали только черные. Прямо перед нами простирался огромный пустырь. По одну его сторону лежал город, по другую — холмы с разбросанными по ним старинными белостенными фермами.

Пустырь был так велик, что на его территории могли играть в футбол сразу пять-шесть детских команд и уместились бы тенты цирка, заняв всего лишь какую-то небольшую часть.

В обычные дни тут, кроме детей, всегда можно было увидеть женщин, развешивающих белье. Но сегодня пустырь затопило волнующееся человеческое море. Море черных.

Пестро одетая, возбужденно гудевшая толпа стояла так плотно, что, казалось, можно было пройти по головам людей.

— Ну, что вы скажете? — спросил Джимми, посмотрев на Пьера с веселой улыбкой.

— Да их здесь не сотни, а тысячи, — пробормотал Пьер растерянно.

— А я и не говорил, что сегодня соберется всего несколько сот человек, — ответил Джимми. — Это вы так решили. Боже мой, какой у вас изумленный вид!

Джимми громко рассмеялся. Видя, что Пьер смотрит на него исподлобья, он воскликнул:

— Да не сердитесь же! Я говорил правду! Сердиться можно было бы, если бы я вас обманул.

Мы вышли из машины, и Джимми продолжал:

— Идемте, я проведу вас в местечко, откуда все будет отлично видно.

Протискиваясь сквозь толпу, мы успели заметить, что пустырь окружен полицейскими машинами. Рядом с собравшимися группами стояли полицейские в форме. Попадались и агенты в штатском. Это были сотрудники тайной полицейской службы, называемой в ЮАР «Особым отделом». В ее задачу входит обеспечение безопасности белого правительства.

Черные африканцы, заполнившие пустырь, не обращали на них никакого внимания. Оживленно разговаривая друг с другом, они отворачивались от полицейских, стараясь стоять к ним спиной. Внимание собравшихся привлекала лишь деревянная трибуна, возвышавшаяся в левой части пустыря, где несколько молодых людей устанавливали микрофоны.

Высокий дюжий белый с усами пшеничного цвета взял Пьера под руку и спросил:

— Интересуетесь фольклором, господин ван Берген?

Пьер недоуменно уставился на него.

— Меня зовут Вандермюллен, я из министерства юстиции, — представился он.

Но его имя ничего не говорило Пьеру.

— Вспомните обед в честь иностранных журналистов, — продолжал мужчина, — в Претории.

— О да… Извините меня, — ответил смущенно Пьер.

Позже он рассказал нам, что вскоре после его приезда в Йоханнесбург информационное бюро давало обед, на который его привел Билл Хорман из «Ранд дейли мейл». У Пьера осталось в памяти, что во время обеда им без конца внушали, что они как иностранные журналисты могут беспрепятственно ездить по всей стране и писать все, что хотят.

Пожав без всякого энтузиазма протянутую руку, Пьер сказал:

— Вы хорошо запомнили меня не только в лицо, но и по фамилии.

— Ну, как же, как же, ведь мой дедушка тоже из Антверпена. Разве вы не знаете семейство Вандермюлленов? Он жил на Церковной улице. Церковная улица в Антверпене, Церковная улица в Претории! Ну, вот! Теперь вы вспомнили. Как вам нравится в нашей стране?

— Я прожил здесь только месяц. Для выводов это маловато, — ответил Пьер.

На обеде в Претории Вандермюллен уверял Пьера, что попал туда случайно. То же самое говорил и другой сосед за столом, который впоследствии оказался капитаном Особого отдела.

Вандермюллен снова спросил Пьера, не поиски ли фольклора привели его на митинг. Джимми и меня он игнорировал — ведь мы черные. К подобному обращению мы давно привыкли. Белые в ЮАР проходят мимо черных, просто не замечая их.

Показав на полицейские машины, окружавшие толпу, Пьер съязвил:

— Похоже, что у вас здесь все сходят с ума по фольклору.

Вандермюллен, проглотив издевку, ухмыльнулся и ответил:

— Ах, это… Ну, знаете, как бывает на сборищах подобного рода… Начинают с пения, а кончают ударами по головам.

— По чьим? Своим или вашим? — поинтересовался Пьер.

«Он злится, что согласился приехать, — подумал я, улыбаясь. — Ведь ехать сюда Пьер совсем не собирался. Он не верит в то, что сегодня здесь развернутся необыкновенные события. Думает, что зря теряет время, и злится».

От меня не ускользнул колючий взгляд Вандермюллена, который он искоса бросил на Пьера. Затем он засмеялся и с притворной веселостью произнес:

— Хорошая шутка! Расскажу приятелям. Фламандцы — большие шутники, всегда славились этим.

— Перестань ухмыляться, — шепотом бросил мне Джимми. — Этот тип все замечает. Проходите, — громко обратился он к Пьеру, показывая на маленький домик.

— Зачем? — спросил Пьер, явно задетый бесцеремонным тоном моего брата.

— Вам там будет удобнее. — Джимми показал на обветшавший балкончик над дверью. — Боже, ну и ворчун же вы!

Засмеявшись, он втолкнул Пьера в дом. Мы поднялись по лестнице и очутились в маленькой комнатке, где застали нашу племянницу Луизу за штопкой постельного белья. На полу играли четверо ее малышей.

Джимми представил Пьера. Луиза приветствовала его на очень хорошем английском языке, которым всегда гордилась, да и мы вместе с нею. Она сразу же отложила работу, намереваясь уйти вместе с детьми. Пьер вежливо попросил ее остаться. Но Джимми пояснил, что Луизе пора на работу, а эта комната специально приготовлена для него.

— Вы заранее договорились о комнате для меня? — спросил Пьер, когда Луиза ушла.

— Конечно! Иначе сейчас здесь уже торчало бы человек пятьдесят и, чего доброго, домишко мог развалиться.

— Неплохо придумано, — буркнул Пьер, все еще немного сердясь.

Он чувствовал себя похищенным и доставленным сюда против воли. В некотором роде это так и было.

Мы пришли к гостинице за полчаса до того, как должен был появиться Пьер. Когда он вышел, Джимми дал ему сесть в машину. А потом, просунув руку в окошко через его плечо, открыл заднюю дверь, втолкнул меня на сиденье, уселся сам и сказал:

— Мы рады, что вы решили поехать. Я покажу вам дорогу. Меня зовут Джимми Тугела, а это мой брат Давид.

Позже вечером, уже у нас в доме, Пьер рассказывал:

— Сначала я принял вас за назойливых гидов, которые всегда болтаются около гостиниц, и хотел вышвырнуть из машины. Частенько это очень опасные ребята. Но потом сообразил, что вы не можете быть гидами. Черные и белые вместе… такого в ЮАР не увидишь. Я уже знаю, что здесь любой белый, только потому что он белый, может заставить работать на себя любого черного. Знаю, что с черными не принято говорить на улицах. Знаю, что, если пройду по улице, болтая с черным, меня непременно спросят: «Что это вы там с ним обсуждали?»

В машине он посмотрел на нас с недоверием, не стал заводить мотор и спросил:

— Куда это вы хотите показать мне дорогу?

— На митинг, — ответил Джимми.

— На какой митинг?

— О, может быть, вы туда совсем и не собирались? — спросил Джимми. — Тогда очень хорошо, что мы пришли. Вы получили наше письмо?

— Письмо?

— Да, письмо. С приглашением на митинг, который проводит Африканский национальный конгресс.

— А… Кажется, получил…

— Это будет грандиозный митинг. На нем будут приняты важнейшие решения. Вам непременно надо поехать туда. Вы увидите такое количество африканцев, собравшихся вместе, какого еще никогда не видели. Вы узнаете, почему мы, подчинявшиеся белым сотни лет, с сегодняшнего дня перестанем быть послушными. Разве вам это не интересно? Ведь вы же журналист! Вы молоды. Вы приехали в Южную Африку, чтобы узнать, что здесь происходит. Вы обязательно должны побывать на митинге.

Джимми произнес все это с присущим ему темпераментом, что явно подействовало на Пьера.

Он повернулся к нам и спросил:

— Вы сказали, что именно сегодня будет положен конец повиновению?

— Да. Именно сегодня, шестого апреля тысяча девятьсот пятьдесят второго года.

— Как понять «конец повиновению»?

— После пятидесятилетнего беспрекословного повиновения африканцы вежливо и деликатно дали понять, что не хотят больше входить повсюду с черного хода. Они написали прошение по этому вопросу и послали делегацию к правительству. В делегацию вошли самые почтенные и выдержанные люди. Однако они ничего не добились, кроме лаконичного ответа: «Прекратить это безобразие». Делегацию даже не пустили дальше прихожей.

Несколько месяцев назад доктор Морока[11] и Уолтер Сисулу написали письмо премьер-министру Малану[12]. Они объясняли всю серьезность положения. Писали, что терпению народа пришел конец, что законы, унижающие африканцев, должны быть отменены. Секретарь премьер-министра вернул письмо с резолюцией, рекомендовавшей обратиться в министерство по делам туземцев. Морока и Сисулу пытались разъяснить, что они граждане Южно-Африканского Союза и речь идет не об антропологических проблемах, а о гражданских правах. Они заявили, что в этом вопросе не видят разницы между белокожими и чернокожими. Секретарь ответил, что разница есть, она незыблема и возникла не по воле человека. Далее он пригрозил, что правительство использует всю свою силу и разделается с нарушителями спокойствия. На этом правительство хотело закончить дискуссию, — пояснил Джимми, — но своего не добилось. Конец пришел не дискуссии, а повиновению.

Доктор Морока и Уолтер Сисулу потребовали немедленно отменить законы об особых паспортах для черных, обязывающие их жить только в местах, указанных в паспортах. В противном случае в День ван Рибека[13] мы начнем массовые акции неповиновения.

Сегодня День ван Рибека. На письмо Малан не ответил, законы не отменены.

— Доктор Морока — председатель Африканского национального конгресса?

— Да. А Уолтер Сисулу — секретарь. Ну, будьте же настоящим журналистом и поедемте на митинг. Ехать надо вон по той улице, а через два квартала повернуть налево.

— В чем будут заключаться акции неповиновения?

— В невыполнении несправедливых законов и добровольной отсидке за это в тюрьме. Отряды добровольцев уже формируются по всей стране.

Вечером у нас в доме Пьер рассказывал, какое впечатление произвел на него Йоханнесбург с его широкими торговыми улицами, множеством мчащихся автомашин, грохотом отбойных молотков на приисках в Витватерсранде, с таящейся за всем этим чудовищной властью золотых и алмазных магнатов Лондона и Нью-Йорка.

Он рассказал, как однажды Билл Хорман, местный журналист, привел его в небоскреб «Две звезды Золотой компании» и что он увидел в огромных конторах этого могущественного горнорудного треста.

Пьер приехал в Преторию впервые. Ему сразу не понравилась неприкрытая тупая жестокость этого города. Когда он проезжал мимо памятника первым поселенцам, то просто испугался. «Это же каменное воплощение насилия!»

Билл Хорман, хорошо относящийся к нам, черным, сказал ему однажды: «В Южно-Африканской Республике всего три миллиона белых и свыше двенадцати миллионов африканцев. Но если бы африканцев было даже сто двадцать миллионов, они все равно ничего не сумели бы сделать с белыми. В руках у белых капитал, шахты, фабрики и лучшие земли. Они лишили африканцев права голоса. В парламенте, правительстве, суде — одни белые. В их руках пулеметы, пушки, танки».

— А Джимми, этот веселый и настойчивый парень, сумел заинтересовать меня, — сказал Пьер.

За день до этих событий корреспондент газеты «Ди Фадерланд» Пит Бейкман рассказал Пьеру о демонстрации черных в Порт-Элизабете.

— Атмосфера накалена, — с волнением говорил он, — и взрыва можно ожидать и в Трансваале.

Нечто подобное Пьер слышал и от молодого английского радиокомментатора.

Кроме того, в нашей просьбе поехать на митинг ов увидел возможность отделаться от приглашения Южноафриканской туристической корпорации посетить объединение «Новые курорты в Ваале». Поездка туда ему была почти навязана. Приглашение застало его врасплох, и он согласился, но позднее пожалел об этом. Зная, что немецкий, французский и американский журналисты уже дали согласие принять участие в поездке, он не боялся, что она сорвется, если он откажется в последнюю минуту. Решение было принято, после чего он вернулся в отель, позвонил Сатуру, и мы двинулись в путь.

Расисты встретили известие о начале кампании неповиновения с яростью. Но не сразу. На другой день все их газеты были полны сентиментальных подробностей о праздновании в стране Дня ван Рибека. Вновь описывалась высадка Яна ван Рибека на мыс Доброй Надежды в 1652 году, чтобы создать для кораблей Ост-Индской компании, плававших в Индонезию, пункт стоянки и заправки пресной водой и овощами. Описывался быстрый рост маленькой колонии, подробности разрыва связей с компанией и возникновение первой свободной общины буров, ставшей впоследствии ядром бурской республики.

При этом вспоминались имена пионеров и трогательно описывалась их жизнь в староголландских белостенных фермах.

О начале кампании неповиновения были помещены маленькие, едва заметные сообщения, где-то в уголках газет. О ней говорилось в холодном, порицательном тоне, словно о непристойном поступке.

Зато в английских газетах появились пространные репортажи о митингах, в том числе и о митинге в Порт-Элизабете, в котором приняло участие сорок тысяч африканцев и индийцев. Игнорировать акцию стало невозможно.

С улыбкой читали мы на второй день озлобленные статьи в «Ди Фадерланд» и «Ди Трансваалер», в которых кричалось о руководимых из-за границы бандах варваров-анархистов, пытающихся подорвать силы нации.

Ораторов, выступавших на митингах, само собой разумеется, окрестили коммунистами. Мотивы, руководившие ораторами, были сформулированы как «желание дьявола водрузить над миром красный флаг». В заключение призывали всех патриотов сплотиться вокруг своих лидеров для защиты «святынь цивилизации».

Как-то, обедая у нас, Пьер сказал:

— Бурам прежде всего нужно вести себя, как полагается интеллигентным людям. Нельзя же все называть нападками на цивилизацию. Нет, они очень твердолобы.

Вместе с Джимми они пошли побеседовать с руководителями Африканского национального конгресса. Первым их принял вежливый, скромный доктор Джеймс Морока, который три года назад по инициативе молодежи был избран председателем конгресса. Затем они поговорили с элегантным Нельсоном Манделой, великолепным оратором, ведавшим работой с молодежью. Незадолго до начала описываемых событий он вместе с Оливером Тамбо[22] открыл адвокатскую контору в Йоханнесбурге. Сейчас Мандела был занят вербовкой надежных добровольцев для участия в кампании неповиновения.

Пьеру и Джимми удалось также встретиться с несколько угрюмым Уолтером Сисулу и обаятельным Маулви Качалия[23] из Индийского конгресса, который помогал Нельсону Манделе в организации групп добровольцев.

Это было здорово. Теперь, вспоминая те дни, я ясно вижу залитый солнцем зеленый холмистый край, где пела мама, где жили мы все вместе. В душе у нас не было ненависти, жажды мести, горечи. Были надежда и вера в счастье.

Всю ночь после митинга на улицах Софиатауна шумела веселая, оживленная толпа. На площадях разожгли костры. Я встретил Тома и Майкла, и мы вместе стали бродить от группы к группе. Пели около костров, танцевали, слушали рассказчиков.

На одной из площадей мы увидели доктора Иллово и молодых людей, бывших вместе с ним на трибуне. Их окружало плотное кольцо людей. Постояв немного с ними, мы двинулись дальше и встретили Билла Хормана. Он предложил отправиться в бар «Эйнхоорн», который разрешалось посещать черным вместе с белыми.

Бар оказался полнехонек. Пробираясь между танцующими, мы увидели негритянского поэта Джерома Конана. Он стоял у стойки и беседовал с двумя белыми девушками. Высокий, стройный, с маленькой головой и очень темной кожей. В нем текла кровь племени тутси. От тутси он унаследовал маленькую голову, аристократические манеры и высокомерный вид.

Джером дружески приветствовал Билла. А когда Билл представил нас, Джером спросил у Пьера, что он намерен делать в ЮАР.

— Смотреть, — ответил Пьер.

— А есть на что?

— Конечно.

— Нет, — резко возразил Джером. — Вы ошибаетесь. В ЮАР смотреть не на что, тот, кто сказал вам это, — консервативный буржуа. И вообще, люди, думающие, что здешние проблемы можно каким-либо образом разрешить, — консервативные буржуа.

— Нельсон Мандела тоже? — спросил, улыбаясь, Билл.

— Нельсон Мандела — консервативный аристократ! Это еще страшней. Морока, Иллово, Качалия и Лутули — консервативные буржуа. Они не ведают, что говорят, когда рассуждают об освобождении черных. Это комнатные собачки. Они выпрашивают лишний кусочек сахара и машут хвостиками. При приближении белого они прижимают уши и ждут, когда их погладят. А собака должна делать не это. Собака должна кусаться.

— У африканцев в этом баре хорошее настроение, — заметил Пьер. — Они улыбаются, веселятся. Вам это не нравится?

— Отнюдь нет.

— Мне нравится.

— А мне нет! — повторил Джером зло.

Вдруг он увидел кого-то в толпе, поднял руку и крикнул:

— Джессе! Джессе Тугела! Иди сюда.

Я обрадовался, увидев, что к нам подходит мой брат Джессе.

На нем был элегантный светло-серый костюм, в зубах гвоздика.

— Ха, — удивленно воскликнул он, увидев нас.

Он поцеловал девушек, стоявших вместе с Джеромом.

— Джессе, — обратился к нему Джером, — этот человек радуется тому, что у черных ЮАР оптимистическое настроение.

— А почему вас это радует? — спросил Джессе, серьезно и внимательно посмотрев на Пьера.

— Хорошо, если люди верят в свои силы.

— Они верят не в свои силы, а в рождественского Деда Мороза. Они думают, что стоит хорошенько попросить буров, и те, растрогавшись и расчувствовавшись, положат в ботинки черных свободу и много всяких сладостей.

— Вы совсем не верите в успех кампании неповиновения?

— Это мило, но это по-детски.

— А что вы предлагаете?

— Кусаться, — вмешался Джером. — Если твердо знаешь, что тебе не хотят дать требуемое, нечего терять время на просьбы.

— Вы предлагаете революцию?

— Сначала партизанская война, — ответил Джессе, — потом революция. ЮАР — единственная страна в Африке, где это может удасться.

— Почему?

— Потому, что черные здесь кое-что умеют. Они работают на приисках. Они знакомы с отбойными молотками. Они знают, как выводить машины из строя. Многие учились в школах, в некоторых городах черное население составляет по сто тысяч. Иными словами, есть возможность организовать людей и сохранить организацию в тайне. Кто завладеет Йоханнесбургом, тот обеспечит золотом и деньгами черное население всей Африки!

— Завладеет Йоханнесбургом? — удивленно спросил Пьер.

— А почему бы и нет?

— Вы хотите выгнать белых прочь?

— Африка должна принадлежать африканцам, — ответил Джером Конан.

Пьер на это сказал:

— Однажды в Дар-эс-Саламе я слышал, как черные говорили: «Мир принадлежит людям, а мы тоже люди». Это мне больше нравится.

— Но вы же заявляете, что Европа принадлежит европейцам, что надо положить конец все возрастающей иммиграции цветных. Если вы хотите, чтобы Европа была только для европейцев, почему бы нам не попытаться сохранить Африку для африканцев?

— Мне не по душе и те, кто утверждает, что в Европе должны жить только европейцы, — ответил Пьер.

Он повернулся к Джессе и спросил, не хочет ли и он выгнать из Африки европейцев, как Джером Конан.

— Они могут остаться, — ответил Джессе, — если станут уважать наши законы. И меня совсем не огорчит, если большинство белых будет изгнано или убито. Так же спокойно я отнесусь к неизбежной гибели немалого числа черных.

Джером Конан слушал его с горящими глазами.

— Ничто в мире не воспроизводит себя с такими минимальными затратами и такой неприличной скоростью, как человечество. И если людей немножко поубавить, остальным будет легче дышать. Так что это уже акт милосердия.

— О, ты очень здорово сказал! — воскликнул Джессе. — Почему бы тебе не написать стихотворение на эту тему?

— Одно уже есть, — ответил Джером.

К нам подошли еще несколько человек, спор разгорелся. Многие из собеседников, как белые, так и черные, высказывались за немедленное применение силы.

В бар вошел Ян ван Баарле. Он постоял, послушал, потом с мрачным видом заявил:

— Вы когда-нибудь задумывались, почему мы так уверенно судим о добре и зле? Для тех, кто верит в бога, все просто. Это он создал нас такими. А вот если в бога не веришь? Тогда как? Я неверующий еврей. Я придерживался научного мнения, согласно которому человек есть продукт развития материи на протяжении миллионов лет. Ученые утверждают, что в результате трения частиц во влажной среде возникло тепло, частицы начали соединяться и образовали первичную клетку. В этом примитивном процессе развития я не усматриваю руку божью. Я думаю, что мы, жители Земли, прозябаем в неведении где-то на краю вселенной, в затерянном уголке космоса. Мне кажется, что дела вселенной проходят вдали от нас и нас там в расчет не принимают. Я зол на то, что нам дано достаточно разума, чтобы все это осознать, и достаточно чувств, чтобы страдать от своей беспомощности. Но этим дела не изменишь. Тогда как же быть? Мы говорим: это хорошо, а вот это плохо. Но по какому праву мы судим о добре и зле? Что понимаем в этих вещах? Иногда я задаю себе вопрос, не слишком ли мы претенциозны? Мы не находим ничего особенного в том, что звери уничтожают друг друга, считая нормальным, когда в животном мире один пожирает другого. «Ведь это же звери», — говорим мы. А мы люди. Мы лучше! А так ли это? Кто знает?

Пьер спросил его, уж не полагает ли он, что один человек должен уничтожать другого.

— Не знаю, — ответил Ян ван Баарле. — Я сведущ в этом так же мало, как и все другие. Но я иногда спрашиваю себя, не оправдана ли идея человеконенавистничества? По-моему, разницы между человеком и леопардом не больше, чем между леопардом и дождевым червем. Почему же мы, исходя из голословного утверждения, что «мы лучше», беремся определять, что такое добро и что такое зло? Что делает наше мнение более компетентным, чем мнение леопарда?.. А с другой стороны, странно, что мы мечтаем о моральных ценностях. Не знаю, обладаем ли мы ими, да и вообще существуют ли они? Но мы хотим владеть ими. Похоже, что это нам нужно. Я спрашиваю себя, а леопарда тоже тревожат вопросы морали? Думаю, что нет. Я видел однажды, как леопард, сожрав молодую антилопу, безмятежно и сладко спал. Он был совершенно счастлив!

Потом Ян ван Баарле посмотрел на Пьера и спросил:

— Неужели вы в самом деле думаете, что черным удастся добиться своего без насилия?

— Да.

— Удивительно, что они пытаются мирным путем добиться справедливости, — тихо сказал Ян. — Самое унизительное для нас, белых, состоит в том, что мы силой порабощаем черных, а они без применения силы пытаются положить этому конец. Такое можно было бы еще ожидать от народа с высокой культурой, от людей, как говорят, умеющих подавлять свои инстинкты. А получается наоборот. Цивилизованный народ чинит насилие, грубость и несправедливость. А доброта, миролюбие и вежливость исходят от диких африканцев. Негры! Древнейший народ мира. Глядя на них, можно получить представление о человеческой расе. Настоящей. Такой, какой она была до того, как стала расой человеконенавистников.

Весь остальной вечер меня не покидало радостное убеждение, что в душе Ян ван Баарле тоже верит, что все будет хорошо. Он любит нас и убежден, как и Пьер, что добром мы выиграем борьбу.

В ту ночь я лег спать только часов в пять утра. Наверняка выпил в баре лишнюю рюмку, потому что помню, как стоял перед зеркалом и разговаривал сам с собой.

Мне стало немножко стыдно. Но я чувствовал себя счастливым, вспоминая, как прекрасно провел вечер и как хорошо всем нам было.

Из газет мы узнали, как прошли манифестации в других городах. В одном месте группа черных пыталась отправить телеграмму через окошко для белых; в другом африканцы вошли на вокзал через дверь для белых; в третьем они расположились в парке на скамейках, вместо того чтобы сесть, как это предусмотрено законом, на землю; в четвертом — заняли передние, а не задние места в автобусе.

Правительственные газеты помещали короткие, претенциозные заметки о демонстрациях. Они никогда не сообщали, сколько людей присутствовало на массовых митингах, и пытались представить демонстрации как уличные беспорядки.

Но английские газеты опять дали объективную информацию. Кроме того, мы получали исчерпывающие сведения из листовок, выпускаемых и распространяемых АНК. Поэтому мы знали, что кампания неповиновения проходит успешно. Она повсюду началась с митингов, на которых присутствовали тысячи людей. Помимо черных, в них принимали участие индийцы и белые. Кампания была общенациональной акцией и везде прошла спокойно и организованно.

Через несколько недель, по мере того как одна группа добровольцев сменяла другую, полиция уже не знала, что делать с задержанными. Вскоре участились случаи, когда полиция, едва завидев черных нарушителей, обращалась в бегство. Вызывал общее веселье передававшийся из уст в уста рассказ доктора Копко о том, как он с группой добровольцев три ночи подряд ходил в Дурбане по пятам за полицейскими, прежде чем они их арестовали.

В одной из газет была помещена карикатура: белые гонят толпу черных, закованных в кандалы, из ЮАР в Мозамбик, а навстречу им идет толпа черных арестантов, которых португальские офицеры перегоняют через границу в ЮАР. Карикатура содержала недвусмысленный намек на события в ЮАР и Мозамбике. Несмотря на слишком скудные сообщения бурских газет, мы хорошо знали из английской печати и листовок АНК о восстаниях в соседних португальских колониях африканских сельскохозяйственных рабочих и о последовавшей за этим страшной расправе.

Вскоре мы услышали, что уже арестовано пять тысяч добровольцев. Правительство думало справиться с этой неожиданной напастью, запретив всякие сборища. Но Альберт Лутули очень ловко использовал этот запрет в Натале, предложив в массовом порядке нарушать его. Африканцы так и делали. Повсюду вдруг стали проводиться собрания, полиция была вынуждена задерживать еще больше людей, чем прежде. В один прекрасный день арестовали такую большую группу в Дурбане, что во время конвоирования остановилось все движение транспорта. Полиция оказалась бессильна. Толпы африканцев высыпали на улицу и не хотели расходиться. В конце концов пришлось вмешаться арестованному Альберту Лутули и его помощнику доктору Найкеру[31] и попросить людей разойтись по домам. Лишь таким образом удалось восстановить уличное движение.

Международная пресса публиковала пространные статьи. Различные газеты присылали своих корреспондентов, чтобы получить информацию прямо с места событий. Англиканский епископ в Йоханнесбурге Амброз Ривз и несколько белых членов академии выступили за отмену новых законов апартеида. ООН создала комиссию для изучения системы апартеида и обвинений в его адрес. Большой популярностью пользовалась переданная английской радиостанцией Би-би-си песня: «Ян ван Рибек украл у нас свободу».

В один из дней АНК передал сообщение, что кампания неповиновения получила такую широкую материальную поддержку среди черного населения ЮАР, что комитет уже смог нанять более ста тысячи платных сотрудников.

Все эти известия так взбудоражили нас, что мы забросили свои повседневные дела. На улицах Софиатауна день и ночь толпился народ. Невозможно было удержаться, чтобы не поговорить с друзьями и знакомыми. Остановишься на минутку, и не успеешь оглянуться, как наступает утро, а там, глядишь, и день пролетел.

Ко мне в колледж и церковь то и дело заходили поговорить люди. Мы беседовали и на занятиях в классе, и на репетициях хора. В барах было необыкновенно людно, на улицах случайные прохожие вступали друг с другом в непринужденный разговор.

Это было похоже на веселую ярмарку во время праздника.

После двухнедельной отсидки вернулась домой мама. Освободили и остальных, кроме Джеймса Дулы, которого приговорили к месячному заключению в тюрьму как руководителя группы.

Наш дом сразу наполнился гостями, и мама, как всегда, была душой общества. Она много рассказывала о том, как они провели эти две недели.

Однако наша радость омрачалась тем, что маме настолько понравилось, как мы справились с хозяйством в ее отсутствие, что стоило большого труда помешать ей снова отправиться в тюрьму с очередной группой добровольцев.

В августе в акции участвовал Майкл, а чуть позже Джимми. Майкл отсидел свои четырнадцать дней полностью, а Джимми и его друзей полиция скрепя сердце была вынуждена отослать домой. Все городские тюрьмы и семь загородных, которые спешно выстроили, были забиты до отказа. Мы ходили по улицам от тюрьмы к тюрьме и пели, а заключенные подтягивали нам. Полиция пыталась нас разогнать. Но как только они уходили, мы собирались вновь. Мы приносили заключенным столько передач, что тюремные приемные напоминали магазины. Измучилась и полиция, и тюремщики. Они умоляли прекратить наши акции и выглядели такими беспомощными, что возникал вопрос, не настала ли пора действительно остановить кампанию неповиновения.

И вдруг все переменилось.

В нашем доме мы почувствовали это, когда как-то утром обнаружили в почтовом ящике письмо от Джессе, Он писал, что уехал, что настало время действовать так, как он всегда говорил. Он больше не может разделять нашей наивной веры в силу добра, писал он. Скоро мы увидим, как страшно заблуждались, ибо на террор надо отвечать только террором. Джессе сожалел, что долгое время мы ничего не будем о нем слышать, но просил не беспокоиться.

В страшной тревоге мы читали и перечитывали его письмо. Мы хорошо знали намерения Джессе, но никогда не принимали их всерьез. Сдержанный и спокойный тон письма был полной противоположностью обычной для Джессе запальчивости. Однако сомнений не оставалось: почерк и подпись были его.

Письмо нас очень расстроило. Мы поехали в университетский городок, где жил Джессе. Его друзья-студенты были удивлены не меньше нас. Оказалось, что никто из них ничего толком не знал. Двое получили от него письма в том же духе, что и мы, но тоже без подробностей.

Мы хотели надеяться, что он сбежал с какой-нибудь девушкой или что-нибудь в этом роде. Однажды с ним такое уже было. Он чуть не удрал с замужней белой женщиной. В последнюю минуту папе удалось помешать этой затее. Мы расспрашивали его друзей, не могло ли с ним случиться чего-нибудь подобного. Но, увы, его не видели ни с одной девушкой, кроме Эвелин из племени свази, которая училась вместе с ним. Ее мы застали в слезах над письмом таким же, как наше.

Словно в подтверждение слов Джессе атмосфера в стране резко изменилась. Повсюду начались столкновения черных с белыми. Группы добровольцев, которые до сего времени вели себя очень миролюбиво, теперь, встречая на улице белых, стали поносить их бранью, швырять камни в окна домов, задирать полицейских. Не проходило дня, если верить газетам, чтобы где-нибудь не случался подобный инцидент.

Вскоре дело дошло до драк. АНК заявил об осуждении хулиганских поступков и настоятельно призывал всех добровольцев держать себя в руках.

Но и это не помогло. Все больше поступало сообщений о драках. С растущим беспокойством читали мы о раненых, которых пришлась отправить в больницы. И, наконец, с ужасом услышали о первых убитых.

В Нью-Брайтоне произошла перестрелка с полицией, толпа разгромила вокзал и часть соседних зданий, погибло четверо белых и семь черных.

В Ист-Лондоне во время одной драки было убито много африканцев, и в отместку черные убили несколько белых. В их числе была монашка, которая хотела оказать помощь раненым.

В Кемберли застрелили четырнадцать африканцев, среди них двух женщин, после чего разъяренная толпа черных бросилась громить общественные здания.

Мы читали эти сообщения в правительственных газетах и приходили в ужас. Особенно подробно описывались события в Ист-Лондоне. Мы ничего не могли понять. Мы знали, что добровольцы повсюду получили строжайший наказ не давать поводов к ссорам, не оказывать сопротивления при задержании, не отвечать на оскорбления и издевательства. Откуда же вдруг эта волна насилия?

— Они лгут, — со злостью сказал Том. — Пишут, что черные разгромили вокзал в Нью-Брайтоне и убили в Ист-Лондоне монахиню. А может, все это выдумки буров-расистов?

Мама, наморщив лоб, читала газеты. Около нее лежала целая стопа.

— Но в английской прессе пишут то же самое, — возразила она.

— Когда дело касается главного, они дуют в одну дуду с бурами, — ответил Том. — Они придираются ко всякой ерунде, потому что сидят в оппозиции. Создается представление, будто они держат нашу сторону, а на самом деле в серьезных вещах они всегда вместе с бурами.

Мама покачала головой.

— Нет, это не фальшивка, — сказала она. — Они приводят слишком много данных, которые легко проверить. Взять хотя бы ист-лондонское дело. Буры говорят, что вопреки запрету на собрания местное отделение АНК решило провести на площади митинг. Здесь написано, что полиция просила толпу разойтись, но собравшиеся отказались. И только после этого полиция стала разгонять участников митинга. В полицейских полетели камни, и тогда они открыли стрельбу. А потом, когда полиция уехала, толпа вернулась и убила первых попавшихся белых, в том числе монахиню. Это пишут все газеты, как бурские, так и английские. Все это факты, которые можно проверить. Сообщается имя монахини, место, где она работала, имена и профессии всех остальных убитых белых.

— А как насчет имен, места жительства и профессии черных жертв? — спросил Том.

— Дело не в этом, — ответила мама.

— Но ведь и черные убиты!

— Да.

— И убитых черных больше, чем белых.

— Да, но в Ист-Лондоне толпа черных швыряла камнями в полицейских. Африканцы начали это делать до того, как полиция открыла огонь. Раньше участники кампании ничего подобного не делали. А потом они убили монахиню. Они оскорбляли проходивших мимо белых, улюлюкали вслед полиции. Что с ними случилось, ума не приложу. Не нравится мне все это. Ой как не нравится.

Мама помолчала, а потом продолжала:

— Толпа затеет драку, если ее подстрекнуть на это. И бог знает, что у черных в ЮАР достаточно причин, чтобы наброситься на белых с кулаками. Но среди добровольцев не может быть подстрекателей, наоборот… — Мама вдруг умолкла и уставилась на меня таким долгим и пристальным взглядом, что мне стало не по себе. Но тут я понял, что она не видит меня. Она думала о чем-то своем, и перед ее мысленным взором явилось нечто такое, что заставило ее содрогнуться.

Я и сейчас помню этот застывший мамин взгляд. В тот день мама впервые поняла, что мы все действительно жили иллюзиями, как писал в своем письме Джессе. Сначала неожиданная догадка просто напугала ее, заставила мучительно размышлять, и вдруг все стало ясно. В тот момент, я думаю, мама впервые поняла, что ждет всех черных в ЮАР.

Какое-то предчувствие опасности было у нее всегда. Я уже говорил, что порой в разгар веселья она без всякой причины вдруг становилась сосредоточенной и серьезной. В такие минуты она бывала особенно нежной и внимательной к нам, своим детям, к родственникам и друзьям, словно мы были обречены, чем приводила нас в смятение. Но подобное настроение у нее быстро проходило, и мы относили его за счет ее повышенной эмоциональности.

Только сейчас мама поняла, что ее неосознанный страх имел основание.

— Не могу поверить, — дрожащим голосом сказала она и посмотрела на Тома, потом снова на меня. — Неужели они способны на это?

Ни Том, ни я не поняли ее. В это время вошел дядя Джереми. Он вернулся с рынка, куда ходил за овощами для своей лавчонки.

— Знаете, что говорят? — взволнованно воскликнул он. — Что власти все это нарочно подстроили. Они заставили нас драться.

— Мы как раз думали о том же, — ответила мама.

— Заставили драться? — переспросил Том, нахмурив лоб. — Но какой в этом смысл? Заставить человека драться, а потом задержать его за то, что он дрался…

— Они ничего не могли с нами поделать, потому что правда на нашей стороне, — сказал дядя Джереми. — Правда, которую все видят, сильна и непобедима. Как бы ни старались ее подавить, она восторжествует. Поэтому мы и торжествовали уже несколько недель. Но если упрятать правду, выползут чудовища зла и насилия. Если мы станем оскорблять, бить и убивать белых, то лишь поможем этим чудовищам выползти на свет божий. Нас начнут наказывать за преступления, раструбят об этом повсюду. Власти говорят о законах. Но законы предусматривают права людей. А наши права белые запрятали так далеко, что никто уже давно не знает, где они находятся. О них забыли, будто их вообще не существует. Поэтому властям и нужно, чтобы мы бранились, дрались и убивали. Они нас провоцируют, засылая подстрекателей.

— Я должна сама в этом убедиться, — сказала мама. Она повернулась ко мне и спросила: — Давид, у тебя есть время?

— Немного, через час я должен быть в колледже в спортклубе.

— Ты успеешь, пойдем со мной, — сказала мама, вставая.

Том хотел что-то спросить у нее, но мама взяла пальто и, не сказав ни слова, вышла из дому.

По улице она шла так быстро, что я едва поспевал за ней.

— Я хочу поговорить с пастором Регтерсом, — сказала она. — Тогда я все узнаю.

— Пастором Регтерсом? — спросил я пораженный.

Пастор Регтерс был человеком, никогда не скрывавшим своего пренебрежения к черным. Поговорить с ним африканцу было практически невозможно. Он служил в церкви в Вестдене, всего в четверти часа ходьбы от нашего дома. Это была ближайшая церковь для белых. В дни, когда мы организовывали демонстрации протеста против предписания, обязывавшего нас ходить только в «свои» церкви, молодежь собиралась около этой церкви. Юноши и девушки вставали перед входом в церковь с плакатами, иногда заходили внутрь. А когда их выставляли оттуда, слушали службу, стоя на коленях у наружной лестницы.

Пастор Регтерс был человеком маленького роста, желчным и раздражительным. Наши демонстрации приводили его в ярость. Пастор заявлял, что готов любой ценой сохранить свою церковь «чистой», и, когда черные осмеливались заходить в нее, он собственноручно выдворял их. Если они продолжали на улице выкрикивать лозунги, он прекращал службу, собирал белых мужчин и вместе с ними выгонял африканцев с церковной площади.

В проповедях он часто говорил о «силах тьмы», против которых должны вооружаться «дети света», о «безопасности божьего дома» и «черных силах, которые в темноте подбираются к нему».

Мы уже давно привыкли к подобным выпадам пасторов Нижненемецкой реформатской церкви. Но Регтерс относился к нам особенно враждебно. Взять, к примеру, пастора ван Флотена из Хюрст-Хилла. Хотя в своих проповедях он и отождествлял черных с дьяволом, но делал это как-то беззлобно. Казалось, что пастор ван Флотен, тихий бледный человек, сам не верил в те страшные слова, которые произносил. Он считал своей обязанностью проповедовать апартеид, потому что этого требовали интересы церкви. Я часто задавал себе вопрос: каковы же истинные убеждения пастора ван Флотена? Позже, в страшные дни, когда земля пондо стояла в огне, я узнал это.

Африканцам было трудно разговаривать с пастором Регтерсом. В тех редких случаях, когда они за чем-нибудь обращались к нему, Регтерс смотрел на них с таким нескрываемым отвращением, что люди теряли мужество и уходили прочь. Пастор Регтерс был сыном бура из Оранжевой Республики, о котором говорили, что он изнемогавших от непосильной работы черных собственноручно избивал кнутом, и нередко до полусмерти.

Наша семья была знакома с Регтерсом, потому что Роза раньше служила няней в семьях африканцев, которые до апартеида были прихожанами его церкви. Однажды он с похвалой отозвался о Розе и маме и пригласил их в гости. Я был с ними. Потом мы приходили к нему еще раз: просили помочь нашему соседу, которого за мелкую провинность сослали на принудительные работы на ферму к одному буру и с тех пор его семья о нем ничего не слышала. Он принял нас, не выказывая неудовольствия, правда, всего лишь для того, чтобы сказать: нет. Но все же нас впустили в приемную, что само по себе уже было необычным.

Когда мы подошли к площади с красивой старой церковью и домами из темно-красного кирпича, увитыми плющом, мама сказала:

— Если мои опасения справедливы, он будет с нами очень любезен.

Мысль, что пастор Регтерс может быть любезным с черными, в других условиях показалась бы дикой, но я понял, что имела в виду мама. Она продолжала:

— С самого начала кампании неповиновения он нас возненавидел. Раньше презирал, а теперь возненавидел. Я это знаю. В последние дни я дважды встречала его на улице. Он смотрел на меня, как смотрят на бандита, место которому в тюрьме. Он, конечно, тоже читал о событиях в Нью-Брайтоне и Ист-Лондоне. Если он нас не пустит, значит, все не так, как я думаю. Значит, виноваты мы. Но если он пустит нас в дом и заговорит с нами елейным тоном, словно он наш лучший друг, тогда, значит, все это подстроено.

Это был один из сложных маминых методов докапываться до истины, которые частенько действовали нам на нервы, но с помощью которых она всегда безошибочно достигала цели.

Когда экономка пастора, приоткрыв дверь, увидела нас в щель, она попыталась просто-напросто захлопнуть дверь, но мама успела просунуть ногу в щель и сказала:

— Господин пастор сказал, чтобы мы зашли.

Меня просто ошеломило, как легко и убедительно могла мама лгать, если это было необходимо.

— Очень сомневаюсь, что это так, — ответила экономка. — Не знаю, стоит ли спрашивать господина пастора, правда ли это.

— И все же спросите его, — сказала мама, убрав ногу.

Когда экономка закрыла дверь, я шепнул маме:

— Ты же сама знаешь, что это неправда. Пастор так и скажет. Уверен, что экономка не сочтет нужным даже вернуться к нам. Мы так здесь и простоим.

— Вот это-то я и должна знать, — ответила мама. — Хотелось бы, чтобы мы прождали напрасно. Тогда все не так страшно. Страшно, если сейчас откроется дверь и сам пастор предложит нам войти.

Так и случилось. Дверь открылась, и на пороге появился пастор Регтерс в шерстяной пижаме и домашних туфлях. Он еще никогда не представал перед нами в таком виде. Сказав, что для него радостный сюрприз вновь видеть маму доброй Розы, он поклонился и пригласил нас войти в дом. Его притворное дружелюбие было отвратительно. Мама постояла несколько секунд, затем, пробормотав извинение, взяла меня за руку, и мы ушли прочь.

По дороге домой мама подавленно молчала. Она не проронила ни слова. И только, когда мы ступили на извилистые улочки Софиатауна, она остановилась и вымолвила:

— Мы обязаны быть дикими животными… Пока что мы не звери, но они превращают нас в зверей. — Голос ее прервался от волнения. — Никогда в жизни не слышала о чем-либо более чудовищном.

Настало время немного подробнее рассказать о моем брате Томе. Все, кто общался с ним, знали, что это смелый и честный человек. Но жилось ему нелегко. Судьба не одарила его ни особенной красотой, ни способностями, зато не поскупилась наделить недюжинной физической силой. Он укладывал на лопатки не только всех своих сверстников, но даже профессиональных борцов. Если в доме требовалось поднять что-нибудь тяжелое, звали Тома. Ему это льстило, но он делал вид, что недоволен, и сердито бурчал.

Том был великолепным гончаром. Сложные изделия поручали только ему. Он сам изготовлял новые модели сервизов. Они прекрасно удавались ему и пользовались большим спросом у клиентов. Работа доставляла Тому удовлетворение, и я думаю, что он был бы доволен жизнью, если бы не один врожденный недостаток, от которого, несмотря на его собственные огромные усилия и помощь родителей, он так никогда и не избавился. Том заикался. Правда, не всегда. Когда он бывал спокоен, с ним можно было проговорить два часа и не заметить этого. Но стоило ему разволноваться, и недуг давал себя знать. Как Том ни старался, он не мог выговорить слова с буквой «к», «п» и «т». Пот выступал у него на лбу, лицо багровело, а злополучные слова застревали где-то в горле.

Том работал без устали за троих. Иногда, наблюдая, как он усердно трудится, невольно возникала мысль, что он мстит жизни за то, что она его обидела. Работал Том так, словно вел бой. В его упорстве было что-то разрушительное. Когда он пытался с присущей ему настойчивостью преодолеть заикание, это приносило только вред. Папа годами терпеливо внушал ему:

— Не надо стараться во что бы то ни стало выговорить трудное слово. Надо помолчать чуть-чуть, а потом начать фразу с другого слова.

Обычно такие беседы велись вечерами. Папа приходил к Тому, брал его за руку, и они подолгу разговаривали. Но на следующий день без папы все опять шло по-старому. Том ненавидел свое заикание. Боролся с ним изо всех сил, но чем больше старался, тем недостаток становился заметнее.

По-моему, в этом была одна из главных причин его вспыльчивости и резкости, которые частенько приводили к ссорам. Он был очень несчастен, но никогда никому не жаловался. Когда ему хотелось поделиться с кем-то своей бедой, он начинал нервничать и заикаться. Поэтому Том больше молчал. Он был очень одинок. Я уверен, что Том любил и папу, и маму, и всех нас, но никогда этого не показывал. По тем же причинам у него было мало друзей и он так и не женился. А ведь ни одной девушке из тех, кажется шести, которых ему сватала мама, не найти мужа преданнее и благороднее Тома.

В детстве почему-то считалось само собой разумеющимся, что когда мы с чем-нибудь не справлялись, а папа отказывался помочь, нам на помощь приходил Том. Он чинил наши велосипеды, выстругивал для нас пистолеты, мастерил игрушки. Позже, когда он уже начал работать, мы, бывало, забегали к нему в мастерскую. И у него всегда было припасено для нас яблоко. Отложит работу, пороется у себя в кармане и протянет яблоко.

Тогда мы не ценили этого, просто радовались вкусному яблоку, съедали его и убегали играть, беззаботные, как все дети. А вот теперь, спустя много лет, я не могу без горечи и тоски вспомнить об этом. Теперь-то я понимаю, что таким образом он выражал нам свою любовь. Как жаль мне сейчас, что мы не ценили этого, убегали играть, получив свое яблоко.

На следующий день мама не пришла. Не пришла она и через день, и через два. Когда минула неделя, Као сказал растерянно:

— Я ничего не понимаю.

— Если мама Пондо не нашла свидетелей, — ответил ему один из ребят, — то только потому, что ей запретили это сделать. А может быть, свидетели есть, но ее сюда не пускают.

Као посмотрел на меня и нерешительно спросил:

— Как ты думаешь, она узнает о Томе?

— Конечно, — ответил кто-то. — Уж они не упустили случая расписать об этом в газетах. Черное чудовище повешено. Небось на всех углах орали.

Черное чудовище… Потрясенный, я думал о том, что мне говорил тюремный пастор: о ненависти, страхе и ярости белых. Я мог представить, как они по вечерам тщательно запирают двери и закрывают ставни на окнах, запрещают женщинам и девушкам одним выходить на улицу даже днем.

Я спрашивал себя, упоминалось ли в газетах имя Тома, Томаса Тугелы… Папа с мамой, конечно, сразу же заметят это имя.

В камере все были убеждены, что парень в лиловой рубашке провокатор, которому заплатили за то, чтобы он скомпрометировал наше мирное движение. Если это действительно так, то наши недруги добились желаемых результатов. Нас всех не оставляла мысль о том, какое же точно задание получил этот парень.

Однажды кто-то из наших ребят спросил об этом вслух.

— Я полагаю, то самое, которое он и выполнил, — ответил Као.

— Мы должны найти этого парня в лиловой рубашке, — решительно заявил бегун Мунго. — Мы будем искать его и обязательно найдем.

— Да, да, — раздалось со всех сторон.

— Нет, Мунго, не надо, — возразил я.

— У парня в лиловой рубашке длинные вьющиеся волосы и большой рот, — заметил один из ребят. — Я успел его разглядеть, когда обернулся на крик девушки.

— Прекрасно, — обрадовался Мунго. — Эти приметы облегчат наши поиски.

Я пытался уговорить ребят оставить свои намерения, но они были неумолимы.

В тюрьме нас продержали три месяца. Намного дольше, чем мы предполагали. Для меня это было не страшно. Я заранее договорился с племянником Гербертом Тугелой, чтобы он заменил меня в колледже и служил вместо меня в церкви. Он был пастором в Африканских западных пригородах и охотно согласился выполнить мою просьбу.

Но некоторых из ребят такое длительное пребывание в тюрьме очень беспокоило. Обычно за участие в кампании неповиновения сажали на две недели, максимум на месяц, и то лишь руководителей. Большинство наших ребят на это и рассчитывало. Они договорились на работе и в школе, что будут отсутствовать недели две, а отсидели три месяца.

Держать людей в тюрьме дольше положенного срока было беззаконием. Так же, как подвергать аресту без суда и следствия. Но о последнем уж мы давно и не заикались. Такие нарушения законов стали обычными еще задолго до начала кампании неповиновения. Полиция арестовывала черных и держала в тюрьмах без всякого суда.

Часто полицейские забывали об арестованных, и те сидели, не зная за что. Случалось, что надзиратели сами решали, кого выпустить на свободу, а кого нет. Имея деньги, можно было откупиться. А бедняки сидели месяцами и даже годами.

Тюрьма, в которой нас содержали, была из тех, где законы попирались почем зря. Арестованных постоянно использовали как бесплатную рабочую силу на фермах буров.

Вскоре нам стало ясно, что власти умышленно избегают передачи в суд дел участников кампании неповиновения. Они хотели помешать черным всенародно заявить, что заставило их нарушить законы апартеида. Зная об этом, никто из нас не ожидал суда. Наших ребят беспокоило лишь то, почему нас так долго держат. Может быть, кампания неповиновения ослабла и тюрьмы разгрузились: меньше стало акций, меньше арестованных? А вдруг это произошло из-за истории с нападением на белую девушку? Еще во время беспорядков в Нью-Брайтоне и Ист-Лондоне в определенных африканских кругах, особенно умеренных, появились колеблющиеся. Они заявляли, что не желают иметь ничего общего с подобными действиями черных.

В тюрьме мы, конечно, не могли знать, какую реакцию среди африканцев вызвало обвинение в изнасиловании.

Безусловно, мы были уверены, что АНК делает все, чтобы разъяснить людям, что все это дело рук провокаторов. Но удалось ли убедить в этом народ?

Мы долгое время были отрезаны от внешнего мира. Все попытки связаться с семьями ни к чему не привели. Тюремный пастор больше не хотел ничего для нас делать, а сестер надзиратели перестали допускать в камеру. Тех, кому требовались перевязки, водили в другое помещение. Хлеб и кипяток теперь приносили сами надзиратели, недовольные тем, что на них возложили эту обязанность.

Но наконец в одно прекрасное утро нас освободили. Ничего не объяснив, надзиратель вывел всех во двор, подвел к воротам, выпустил на улицу и молча запер за нами ворота.

Я бегом бросился домой. По дороге я сразу заметил, как изменился Софиатаун. Радостного возбуждения не было и в помине. Вместо дружеских улыбок я увидел на лицах прохожих озабоченность и страх.

Улицы были пустынны. Нигде ни беседующих взрослых, ни играющих детей. Двери баров закрыты, не слышно звуков музыки. Одинокие прохожие куда-то спешили. Некоторые улицы казались совсем покинутыми. Но страшнее всего была пугающая тишина. Я слышал собственные шаги.

Несколько прохожих узнали меня и обрадованно пожали руку, но вид у них был тоже испуганный.

— Как там мама? — со страхом спросил я.

— О, пастор Тугела, поторопитесь к ней, — посоветовала мне какая-то женщина.

— Да скажите же мне, как она?

— Мы сотни раз говорили ей, что не верим газетам. А она все твердит: они оклеветали моего мальчика, изобразили его чудовищем. Она не может забыть фотографию.

— Какую фотографию?

— Которая была в газетах…

— Фотография Тома?..

— Да… Вы, наверное, ее не видели. Там было написано: «Вот этот зверь…» Да, именно так. Наверное, фотографию сделали в тюрьме. На ней у Тома такое распухшее лицо, что его с трудом можно узнать. Один глаз совсем заплыл, а другой чуть приоткрыт. Он действительно похож на злодея и насильника. Они специально так его сфотографировали.

На площади возле церкви Христус-Конинг я встретил дядю Чарльза и тетушку Гертруду.

— Мы все время пытались добиться свидания, — прошептал дядя Чарльз, оглядываясь по сторонам. — Но нас к тебе не пускали. Передачи принимали, но мы не знали, доходят ли они до вас.

— Нам ничего не передавали.

— Мы так и думали, но все же носили. А мама Пондо сделала столько, сколько не сделают десять человек. Она сказала: «Мы должны добиться отсрочки вынесения приговора. Это надо сделать в первую очередь». Она подала официальное прошение прокурору, с помощью епископа Традера заручилась поддержкой двух судей. Джона она послала к руководителям АНК, связалась по телефону с Альбертом Лутули и добилась встречи с одним из белых депутатов. Розу она отправила к англичанкам, у которых та раньше работала, а Майкла к пастору Вильямсу, а через него к епископу Ривзу. Джимми велела пойти к доктору Иллово, а сама поспешила в Британскую женскую лигу по защите прав человека.

Стало известно, что ряд влиятельных лиц просили прокурора помочь Тому, обращались к министру юстиции, а двое даже к премьеру. Все надеялись, что рассмотрение дела будет отложено.

Одновременно с этим мама Пондо собрала нас. Пришли все родственники из Софиатауна, из Африканских западных пригородов, Клермона и Александры. Она попросила всех из рода Тугела помочь найти людей, работающих слугами в Парктауне, или их родственников. Мы сделали все, что могли. Но это было намного меньше, чем предприняла сама мама Пондо.

— Ты бы видел ее, — перебила тетя Гертруда. — Она перевернула Софиатаун вверх дном. Она обошла все до одного дома.

— Но это невозможно! — воскликнул я.

— Мы тоже так думали. Но не для нее! Сейчас уже не установить, в каком доме Парктауна она нашла людей, видевших парня в лиловой рубашке. Нам удалось здесь, в Софиатауне, и в Александре разыскать много семей, у которых родственники работали в Парктауне. И если они знали, у кого прислуживает их дочь или сын, кто-то из нас сразу же шел туда. Но нам не везло: в тех домах, где мы побывали, никто не видел парня в лиловой рубашке. В первый день мы четыре раза приходили в Парктаун, и все впустую. Мы уже отчаялись найти кого-нибудь, кто докажет, что Том невиновен. Но мама Пондо не сдавалась. Она говорила: «Сплетницы кухарки по вечерам выходят поболтать с садовниками и другими слугами. Нет новости, которая бы не достигла их слуха. Мы должны найти хоть одного свидетеля того, как все произошло». Так говорила мама Пондо, и это придавало нам мужества.

— Но уверенности, что мы сможем это сделать, у нас не было, — вмешалась тетя Гертруда.

— А тут еще за нами начала следить полиция, — продолжал дядя Чарльз. — Всех, кто ходил по домам, стали задерживать: видимо, полиция поняла наши намерения. Нам надо было также опасаться предателей. О Давид, теперь здесь совсем не так, как прежде. Повсюду полно предателей. Скажешь что-нибудь случайным знакомым, а на следующий день тебя арестуют. Не знаешь, кому можно доверять, а кому — нет. В Софиатауне теперь полно чужих. Они сидят в барах, бродят по улицам и слушают, о чем говорят люди. Мы подозреваем, что это платные предатели, подсылаемые полицией. Но, боюсь, и среди жителей Софиатауна появились подкупленные полицией. Все это мерзко. Как жить дальше, когда знаешь, что среди соседей, друзей и, может быть, даже родственников есть враги? Полиция нас все время шантажирует. Чуть что бьют, а тех, кого схватят вторично, сразу арестовывают. В нашей семье арестовали уже четырнадцать человек. Двое вернулись домой на прошлой неделе. Их хотели отправить на принудительные работы куда-нибудь на ферму, но им удалось удрать. Полиция охотилась за мамой Пондо. Но поймать ее им не удалось. А она-таки нашла, кого искала. О да, она его нашла!

— Того, кто все видел?

— Да.

— И он согласился дать показания?

— О да, мама Пондо получила его согласие.

— Как же было дальше?..

Тетя Гертруда заплакала.

— Иди скорее домой, — сказала она.

— Да, да, — поддержал ее дядя Чарльз. — Мама Пондо сама тебе все расскажет.

— Это из-за предателей так тихо в Софиатауне? — спросил я.

— Отчасти и потому, — ответил дядя Чарльз.

— А еще почему?

— Да ведь ты ничего не знаешь! — сказал он тихо. — Это естественно, в тюрьме мало что известно.

— Да что случилось? — спросил я с тревогой.

— Мы все должны отсюда уехать.

— Как это? Что вы имеете в виду, дядя Чарльз?

— Мы должны освободить дома и выехать из Софиатауна. А они снесут наши дома и на их месте построят новые — для белых шахтеров и техников из Европы.

— Не может быть! — закричал я в страхе. — Нас уверяли, что будут сносить только шалаши и лачуги. Какой же смысл ломать добротные кирпичные дома? Не проще ли на месте шалашей и лачуг построить приличные дома для африканцев? Белым тоже места хватит.

— Весь квартал будут сносить, — пояснил дядя Чарльз. — Софиатаун должен исчезнуть.

— Это уму непостижимо!

Я знал, что есть закон, по которому правительство повсюду, где оно найдет нужным, может изгонять цветное население из городов и сельских местностей, предоставляя освобожденную землю белым… До сих пор от этого закона страдали индийцы в Натале и метисы в Капской провинции. Особенно цветные торговцы и ремесленники, которые держали лавки и мастерские. Теперь их перевозили в резервации, расположенные в отдаленных сельских местностях, где у них не было клиентов и где они не могли заниматься ни торговлей, ни ремеслом.

У правительства существовали также планы создания в удаленных местах специальных поселений для тех черных, которым, по мнению администрации, не хватало места в пригородах. Нас уверяли, что эти меры предпринимаются с целью предотвратить пожары и эпидемии, сократить преступность и проституцию. Мы считали резонным решение властей снести шалаши и лачуги и дать доступ воздуху и свету в перенаселенные районы.

Но о том, чтобы сносить целые кварталы с современными домами, не было и речи, и никто, конечно, не предполагал, что такая печальная участь ждет Софиатаун.

Софиатаун был наш. С самого начала он принадлежал черным. Конечно, здесь могли селиться все, кто хотел, но как-то так получилось, что этот пригород стал африканским. Здесь нам принадлежали земля и дома, здесь были наши школы и церкви. Здесь мы родились, здесь прошло наше детство. Мы любили Софиатаун. Но дядя Чарльз сказал:

— Это решено. Мы должны убраться отсюда. Куда нас переселят, я не знаю, но здесь нам больше нет места.

С бьющимся сердцем бежал я домой. Наконец показалась маленькая площадь с фонтаном и двумя раскидистыми деревьями, за которыми скрывался наш дом.

Боже, как приятно было снова увидеть белую стену, увитую плющом, ворота, гончарную мастерскую, а рядом с ней цветник, лужайку, террасу, выходящую в сад. Навстречу мне выбежала Роза, добрая, верная Роза, всегда готовая в нужную минуту прийти на помощь.

— Бедный наш Том… — вымолвила она сдавленным голосом, обнимая меня.

Из дома вышел Джимми. Это был уже не прежний весельчак и балагур, а серьезный человек с суровым лицом.

— Беги быстрее к маме, — сказал он мне.

И вот я снова дома. О, эта загадочная сила материнской любви, которая оберегает и поддерживает нас!

Мама сидела у окна в черном платье и улыбалась мне. Она выронила вязанье на колени и протянула ко мне руки.

— Ты ли это?.. — воскликнула она. — Давид, ты снова с нами. Здравствуй, мой мальчик. Ты уже всех видел? Давид снова дома! Какое счастье, мы опять вместе!

Она обняла меня. Глаза у нее предательски блестели, губы дрогнули. Но она не заплакала. Я же не смог, как она, сдержать слез. Мама заметила это и мягко сказала:

— Нет-нет, мой мальчик, не надо.

Своей доброй, теплой рукой она смахнула слезы с моих щек. В это время вошел папа. Стройный, подтянутый, он держался так же спокойно, как и мама.

— Здравствуй, Давид, сын мой! — произнес пана радостно. — Вот ты и снова с нами. Это прекрасно!

Он положил мне руки на плечи и пристально вгляделся в лицо, он всегда так делал, встретившись с кем-нибудь из нас после долгой разлуки. Он по глазам угадывал, что творится в наших душах.

Я не выдержал его взгляда и зарыдал.

— Я вернулся, папа, а Том уже не вернется.

В глазах отца сверкнули слезы, мама озабоченно посмотрела на меня. Им было мучительно больно, они хотели знать все до мельчайших подробностей: как Том выглядел, что говорил… Они не торопили меня с рассказом. Казалось даже, старались оттянуть этот момент, с преувеличенным оживлением переговариваясь между собой и хлопотливо подавая на стол чай и сладости.

Но когда дом наполнился родственниками, я стал все чаще ловить на себе тайные, полные тревоги и страха взгляды папы и мамы. Гости, несомненно, тоже замечали эти взгляды, но изо всех сил старались не обращать на них внимания и болтали о чем угодно, лишь бы избежать паузы.

Потом вдруг все невольно умолили и посмотрели на меня. Папа с мамой оказались рядом со мной. Они не могли больше притворяться. Остальные тоже. Ведь на самом деле они собрались, чтобы почтить память Тома, чтобы побыть всем вместе и поговорить о нем, как это принято у нас на похоронах. Это были похороны Тома.

И я рассказал им. Все. Они слушали не шелохнувшись. Слезы наворачивались им на глаза, когда я говорил, каким спокойным и мужественным он был в последние мгновения, как улыбался, сетуя на привычку всегда стоять на своем.

Я передал папе слова Тома о том, что ось у второго станка хорошая, а ремень надо сменить.

Я заколебался, стоит ли рассказывать, как он позвал на помощь, когда на него надели черный колпак, и как старался высвободиться из петли и не смог из-за сломанной ноги приподняться на носках. И все же я рассказал… чтобы они не истязали себя попыткой представить эту картину, а знали, как все произошло, и пережили бы это и в конце концов забыли, как забывают страшный сон.

Я был уверен, что естественная минутная слабость Тома не запятнает его чести. В их памяти останется другой Том, тот, что, улыбаясь, говорил: «Я всегда настаивал на своем».

Папа и мама плакали, когда я это рассказывал.

Если вас когда-либо спросят, что для человека горше всего, ответьте: слышать крик своего дитя, зовущего на помощь.

Когда я рассказывал, каким спокойным и благородным было лицо Тома после смерти, папа и мама сидели неподвижно, держа друг друга за руки и глядя прямо перед собой, а потом начали тихонечко переговариваться, вспоминая Тома в детстве.

— Как серьезно он смотрел на меня из люльки, — говорила мама с улыбкой.

Потом вспоминали о Томе-юноше и Томе-взрослом. Мама сказала:

— Когда надо было подержать мне пряжу, вы все разбегались или чего-нибудь выпрашивали за эту работу. А вот Том бескорыстно помог мне перемотать больше тысячи мотков.

Мама рассказала, как она в тайне от всех учила Тома танцевать. Он очень боялся наступить партнерше на ногу, боялся, что девушки будут над ним смеяться. По мнению мамы, никто из нас не смог так быстро научиться хорошо танцевать, как Том. Мама была права. Том танцевал отлично, лучше всех нас. Но мы никогда не думали, что это мамина заслуга.

Папа говорил о работе Тома в гончарной: о его новых моделях изделий, о различных изобретениях, о его усердии в работе, частенько приводившем в отчаяние учеников, из которых он сделал отличных мастеров.

— Я знаю шесть молодых горшечников, — продолжал он, — которые прошли выучку у Тома. Теперь они делают отличную посуду и живут со своими семьями в достатке.

Так текла беседа, и Том вставал перед нами как живой. Несколько часов подряд все по очереди говорили о нем, и он, казалось, снова был среди нас.

Мама вспомнила о своем отце, на которого был похож Том, а папа о своем брате Генри, который дружил с Томом.

Дядя Джон рассказал, что, когда родился Том, ему было двадцать семь лет. Его отец жил на землях пондо и имел много скота.

— В его хижинах была самая красивая посуда, — закончил дядя.

Потом мы стали рассказывать веселые семейные история. Все смеялись. И мама и папа тоже. Потому что остроумным и находчивым героем этих историй был Том.

Потом мама запела песню о Томе, а мы все подхватили.

К нам присоединились соседи. И вот уже толпа заполонила террасу, а потом и весь сад. Весть о моем возвращении разнеслась по округе, и люди пришли почтить память Тома. Вскоре вся площадь перед домом и прилегающие улицы запрудил народ.

Европейцы считают наши похоронные церемонии слишком длинными и утомительными. Мы говорим и поем, плачем и смеемся. Они находят такое проявление горя слишком экспансивным. Ах, они не знают, что это нужно нам, чтобы почувствовать свою близость к умершему, а через него и друг к другу. Мы словно заново проживаем с умершим всю его жизнь и сохраняем ее в памяти для него, для нас самих и наших детей. И как хорошо быть в кругу родных и близких, ощущать тепло их душ, когда на тебя пахнуло холодом смерти.

Поздно вечером, когда родственники и соседи разошлись, родители рассказали мне, как проходили поиски свидетелей в Парктауне.

Папа мог привести около двадцати африканцев из числа болельщиков, видевших собственными глазами, как все произошло. Но следователь не пожелал их принять. Тем временем мама искала кого-нибудь, кто служит у белых в Парктауне. Через два дня и две ночи ей наконец удалось найти одну африканку, сестра которой служила горничной у престарелых супругов. Она слышала, как те говорили во время ужина в день нашего матча о «молодом черном парне в лиловой рубашке, который на площади у торгового центра сорвал юбку с белой девушки». На вторые сутки в два часа ночи маме удалось встретиться с этими людьми. Старичок позвонил следователю. Но тот так грубо с ним разговаривал, что старик разозлился и поехал вместе с мамой к следователю домой. Он барабанил в дверь до тех пор, пока ему не открыли. А выйдя от следователя, испуганно сказал маме, что ничего не может для нее сделать, и высадил ее из машины на окраине Софиатауна.

Тогда мама взяла у знакомых велосипед и поехала еще раз к следователю, чтобы самой поговорить с ним. Ее поймали и водворили в Софиатаун. Но мама не успокоилась и попыталась незаметно добраться до тюрьмы. Это ей удалось. Но тут появились полицейские, задержали ее, и она пробыла под арестом до утра.

Как переменился Софиатаун! Мы встречались, разговаривали друг с другом, но внутренняя близость, связывавшая нас раньше, исчезла. Мы по-прежнему жили рядом, при встречах могли подолгу беседовать, но каждый держал свои мысли при себе.

Я вернулся в школу — добрый старый колледж святого Эдварда, обнесенный высокой, увитой плющом стеной из темно-красного кирпича. Передо мной вновь был немощеный дворик, классы со старыми черными партами, сплошь изрезанными именами; стрельчатые своды убогой, но такой дорогой мне церквушки.

Я встретился со своими учениками — милыми детишками, по которым так скучал в тюрьме, и с учителями, моими добрыми коллегами и друзьями. Но каждый день, проходя улицами Софиатауна, я с надеждой искал следы прежнего счастья и не находил их.

Да, счастье, которое нашло пристанище в нашем родном квартале и охраняло его от бед, покинуло Софиатаун. Все вместе мы были счастливы и сильны. Единство вселяло в нас уверенность, согревало радостью наши сердца, в дружбе мы видели смысл жизни. Мы были счастливы, что мирно живем все вместе в нашем пригороде — родственники, друзья и соседи. Человек должен так жить в своем городе, стране, во всем мире. Без родных и друзей, без общения с людьми он словно лист, гонимый ветром.

А теперь жители Софиатауна боялись и избегали друг друга. Мы ходили по улицам боязливо, как в незнакомом городе. Может ли горе сплотить людей, избавить от чувства одиночества? Наверное, нет. Счастье — да, а горе, пожалуй, нет. Во всяком случае, меня горе делало более одиноким.

Даже в школе все стало иначе. Я по-прежнему был дружен с учениками, нас объединяли общие интересы, и все же я чувствовал себя подавленным, потому что всего боялся. Они тоже были подавлены, потому что страх царил в их семьях.

Иногда я спрашивал себя: а могут ли дети с их шаловливой беззаботностью быть по-настоящему несчастны? Могут, когда страх поселяется в душах их родителей. Его они чувствуют мгновенно и очень страдают от этого. Мне хорошо знакома боязливая пришибленность черных детишек, когда они становятся свидетелями унижения родителей, которым преграждает путь надпись «ТОЛЬКО ДЛЯ БЕЛЫХ». Я сам испытал это чувство в детстве. И теперь у меня разрывалось сердце при виде того, что переживают дети, когда взрослые не могут скрыть страха.

До сих пор я отчетливо помню тот день, когда мы получили первое официальное уведомление о том, что наш квартал ликвидируется, а жителей отправляют на поселение. Мы участвовали в митингах, организовывавшихся Комитетом защиты Африканских западных пригородов, устраивали демонстрации, направляли правительству петиции с многочисленными подписями, которые собирали повсюду, даже вдали от Йоханнесбурга. Наш большой друг белый пастор Хадлстон произносил вдохновенные речи в защиту Софиатауна. Мы сопротивлялись изо всех сил, но нас никогда не покидал страх, почти уверенность, что эту борьбу мы проиграем.

И поэтому вывешенный на улицах роковой указ, предписывающий жителям покинуть дома до конца месяца, не был для нас неожиданностью. Как ни странно, но больше всех этот указ поразил Майкла, моего хладнокровного, выдержанного брата, марксиста, революционера.

Никогда не забуду его испуганного взгляда, когда, прочитав указ, он быстро зашагал домой, нервно дергая головой, что с ним бывало в минуты крайнего потрясения.

Я вновь вижу перед собой правильные черты его лица, очки, черные как смоль, почти прямые волосы, делавшие его похожим на индийца, и темные беспокойные глаза.

Его страх, а затем ярость удивили нас. От кого угодно можно было ждать взрыва, только не от него. Папа очень любил наш дом, потому что здесь осуществилась мечта всей его жизни: он стал свободным, обеспеченным ремесленником, имеющим возможность дать детям образование.

По тем же причинам любила дом и мама. Кроме того, он когда-то принадлежал ее отцу. Но больше всего она была привязана к нашему дому, потому что здесь вырастила всех нас. Мама говорила: «Нет большего счастья, чем жить в своем доме с мужем и детьми».

А для нас дом был убежищем от бед, тихой гаванью, очагом, пристанищем, где мы чувствовали себя в безопасности. Без него мы не могли жить, как листья без дерева.

Когда я говорю «мы», то, само собой разумеется, имею в виду и Майкла. Хотя в действительности он с нами бывал очень редко.

По сути, уже с четырнадцати лет Майкл жил один, самостоятельно. Так он сам захотел.

Во время учебы всего несколько месяцев Майкл прожил у дяди Джонатана в Фаирфиве. А потом снял себе комнатушку и пошел работать, чтобы оплачивать ее самостоятельно. С тех пор так и повелось — дома он не жил. Говорил, что там ему мешают учиться, не дают сосредоточиться.

Мне было известно только, что Майкл живет один и часто меняет адреса. Обычно мы даже не знали, где именно он обитает, что очень огорчало маму. Она была убеждена, что чаще всего он ютится в лачугах, где дует изо всех щелей и протекает крыша.

Майкл был среди нас самым способным. Сандра тоже училась очень легко, но Майкл к тому же обо всем имел собственное мнение. Он был не по летам серьезен и развит и в том возрасте, когда мы еще носились по улицам, вел непринужденные беседы со взрослыми.

Его целеустремленность не знала границ. Если он решал что-либо сделать, ни болезнь, ни усталость не могли помешать ему.

Когда Майкл был маленьким, мама говорила, что он станет министром. Папа, улыбаясь, отвечал ей, что в ЮАР министры-африканцы появятся бог знает когда, но он согласен и на то, чтобы Майкла избрали хотя бы в парламент.

При этих словах глаза у папы озорно блестели, а мы так любили, когда папа шутил.

Вся наша родня гордилась Майклом, считала, что он далеко пойдет, и ревниво следила за его успехами в учебе.

Но жизнь Майкла сложилась совсем по-иному. Еще в колледже он увлекся марксизмом. Сначала многие наши родственники встревожились, а потом, когда Майкл заявил, что он коммунист, пришли в ярость.

Маму с папой тоже не очень обрадовало такое известие. Я надеялся, что это у Майкла временное увлечение. Студенты довольно часто бравируют своей принадлежностью к компартии. Но оказалось, что папа и мама знали Майкла лучше, чем я. Они не сомневались в твердости его политических убеждений и огорчались его выбором, будучи людьми глубоко религиозными. В нашей семье уже несколько поколений исповедовало христианство, и эта вера наложила на нас свой отпечаток. Папа с мамой и все наши родственники относились к религии с благоговением. Один Майкл составлял исключение.

Когда он однажды признался дома, что не верит в бога, родители не стали с нами спорить, не стали разубеждать.

— Если таков его путь, пусть идет им, — печально сказала мама. — Человек не может идти путем, предназначенным другому.

Они не рассердились на Майкла, не стали его меньше любить. Но я знаю, это причинило им боль, которая осталась на всю жизнь.

Майкл вступил в коммунистическую партию. Это было еще до ее запрета. Он был убежденным марксистом и вскоре стал видным деятелем левого крыла АНК. Он сопровождал Уолтера Сисулу и Дума Нокве[32] в международных поездках, в том числе в Советский Союз и другие страны социализма, откуда Майкл вернулся полный восторга. Его поразили достижения в этих странах, где народ сам решает свою судьбу. Впервые в жизни ему был открыт доступ в отели и рестораны для белых. Белые принимали его у себя дома как почетного гостя, он беседовал с министрами. С большим теплом он рассказывал также об Индии и Индонезии, где народ прогнал тиранов и вновь все свободно вздохнули, сбросив вековое рабство. После этих поездок он с удвоенной энергией громил алчность и лицемерие западного капитализма.

Родня была явно разочарована и даже осуждала его, когда он после окончания университета решил стать профсоюзным деятелем. «Прежде всего это не профессия, — говорили родственники. Никакого почета, заработки низкие, а учитывая обстановку в Претории, в будущем, кроме тюрьмы, ждать нечего».

Майкл невозмутимо слушал и кивал головой, — я как сейчас вижу его правильный профиль на фоне темного окна, — затем тихо сказал:

— Тюрьма, да… Надо только постараться как можно позже попасть туда и заранее позаботиться, чтобы было кому заменить меня в профсоюзе.

Реакция мамы и папы была иной, чем у остальных родственников. Я думаю, что они с самого начала поняли, почему Майкл не заботился о своей карьере. Они были не столько огорчены, сколько растроганы, и, наверное, как и другие, немного разочарованы, ведь все наше семейство лелеяло мечту о триумфе Майкла. Но родители не стали его отговаривать, когда он поделился с ними своими планами идти работать к шахтерам и организовать там профсоюз, настоящий, а не такой, какие находятся под контролем белых и в критический момент предают интересы рабочих.

Но в душе папе и маме нравилось решение Майкла, и они гордились сыном. Они одни понимали, что значат для него справедливость и правда. Только им он рассказывал о своих планах. То, что мне известно о Майкле, я узнал от родителей, а не от него самого.

Однажды вечером, спустя года три после того, как Майкл начал работать среди шахтеров, он как-то пришел домой, поужинал с нами и остался посидеть поболтать. Майкл был худ, как скелет, глаза ввалились. Но он бодро сказал, что у него все в порядке, только очень устал. Когда Майкл ушел, мама с нежностью проговорила:

— Он заботится о своих шахтерах, как о маленьких детях. Майкл заменил им отца с матерью. Он живет в комнатушке еще меньшей, чем у них. Разрешает приходить к нему в любое время. Внимательно выслушивает их и всегда старается помочь. Гроши, что он зарабатывает, отдает тем, кто имеет еще меньше, и когда мы даем ему что-нибудь, он и этим делится с шахтерами. Некоторые говорят, что подлые мошенники ввели Майкла в заблуждение и пользуются его добротой, что из-за общения с пропащими людьми и чтения вредных книг он и сам пропадет. Но они ошибаются. Может быть, он и пропадет, но не по чьей-то вине. Он сам избрал этот путь. И очень хорошо, что он оказался в гуще народа. Человек должен знать, как живут другие. Майкл призван нести счастье людям. Это его предназначение в жизни. Иной цели у него нет и не будет. Надо делать лишь то, что считаешь правильным. Когда Майкл говорит о человеческой несправедливости, у него горят глаза. Он жаждет ее уничтожения. Но он считает, что несправедливость порождают люди. Она не возникает сама собой. «В том, что несправедливость существует, вина каждого из нас, — говорит Майкл, — и незачем перекладывать ответственность за это на плечи других. Несправедливость начинается в человеке. Но почему мы носим ее в себе? — спрашивает Майкл, страдая от боли и не зная против нее лекарства. — Почему мы такие? Как можем мы быть счастливы, когда у нас в душе царит несправедливость? Как можем мы есть, когда утроба полна несправедливости? Почему нас не вырвет, если мы больны и нас тошнит? Мы не страдаем, когда кто-нибудь голодает, даже если у нас хватает пищи и мы могли бы ею поделиться. Нас это не трогает. О нет, мы загораживаем свою тарелку руками, чтобы голодный не посягнул на нее. На каждом шагу мы встречаем этих несчастных, читаем страх в их глазах, видим их лица, морщинистые и серые, слышим их робкие, неуверенные голоса. Но нас это совсем не огорчает. У нас есть великолепное свойство: мы не замечаем того, что нам не хочется замечать, забываем все неприятное. А если кто-то настойчиво напоминает нам о нем, показываем ему на дверь. Но это случается не так уж часто. Мы живем в безопасности, как личинки в коконе, там тепло и уютно. Холод и невзгоды нас не коснутся. Единственная наша заслуга в том, что мы хотя бы осознаем всю меру нашей подлости».

Майкл страдал от того, что человек так подл. Страдал физически, становился больным.

Тогда я не мог себе этого представить. Майкл и страдания казались мне несовместимы. Он всегда был таким уверенным, спокойным, таким хладнокровным, сильным и неуязвимым.

У него были подруги, то одна, то другая. Иногда он жил вместе с какой-нибудь девушкой, но не очень долго, и ни одна не стала его женой. Мы думали, что у него нет потребности в семейном очаге, он не жаждет семейного тепла.

Вот почему мы не могли понять его бурной реакции на принудительное выселение жителей Софиатауна. Нам казалось, что его это задевает гораздо меньше, чем других. Нас не удивило бы, если он вообще не обратил на это событие никакого внимания. Но вышло совсем наоборот. Он словно обезумел.

Только мама не удивилась. Теперь я понимаю почему. Она — наверняка и папа тоже, ведь родители всегда единое целое — знала, что Майкл совсем не так хладнокровен и неуязвим, как кажется.

На следующий день мы узнали, как ранили Майкла. Нам рассказал дворник Босиго. Он услыхал выстрелы, когда подметал переулок Пандора. Потом увидел Майкла, который бежал от полицейских. Едва Майкл спрятался в одном из домов, как из-за угла выскочил полицейский. Он подбежал к Босиго и спросил, в каком доме скрылся этот парень.

— Ни в каком, — ответил Босиго. — Он удрал из переулка.

Полицейский не поверил и стал избивать Босиго дубинкой.

— Говори, в каком доме он спрятался, или забью до смерти! — орал полицейский.

И тут из дома выскочил Майкл и бросился на полицейского, между ними завязалась борьба. Потом раздался выстрел и через мгновение — второй. Майкл вскочил, а полицейский остался лежать на мостовой.

— Быстрее прячься, пока не подоспели другие, — крикнул Майкл Босиго. Держась за бедро и хромая, он выбежал из переулка. Босиго последовал совету Майкла и юркнул в дом. В окно он увидел, как два полицейских вбежали в переулок, остановились у лежавшего на земле товарища и начали свистеть. Подоспели еще несколько человек и унесли раненого.

— Он был жив, — сказал Босиго. — Я видел, что он шевелился.

Потом пришли агенты с собаками и дали им понюхать следы. Собаки натянули поводки, приготовившись ринуться по следам Майкла. Один из агентов обмакнул платок в кровь на мостовой и дал понюхать собакам. Те с такой силой стали рваться вперед, что агенты с трудом удерживали их на поводках.

Это были доги. Мы знали этих догов Особого отдела, огромных псов с злобными глазами и слюнявыми мордами. Нам доводилось видеть, как они преследовали воров на золотых и алмазных приисках. Псы были натасканы не только преследовать свою жертву, но и рвать ее на куски.

Поэтому-то всю дорогу до нашего дома Майкла и пронесли на руках. Слишком хорошо черные знали этих свирепых собак.

И все же тот день оказался для нас добрым: доктор Мбабете извлек пулю, нам стало известно, что Майкл спас Босиго, хотя сам был в беде, а друзья с риском для собственной жизни принесли его домой.

Родители пытались сделать все, чтобы освободить Баки и его брата Мозеса. Но нам не удалось даже узнать, в какой тюрьме они находятся.

Многие из тех белых, которые раньше нам помогали, отшатнулись от нас. Даже Стенхоупы, охотно игравшие с папой в бридж, перестали его принимать.

Ян ван Баарле был в Кении, а попытки Билла Хормана посодействовать нам оказались безуспешны.

— Все переменилось, — говорил он. — Стоит неосторожно шевельнуть пальцем — и попадешь в тюрьму.

До нас дошли слухи о новом законе, пресловутом законе о девяноста днях, дававшем полиции право задерживать любого, кто в настоящий момент осуждает апартеид словом или делом, кто подозревался в совершении подобного преступления в прошлом и мог совершить его в будущем, а также всякого, кто знал людей, выступавших против апартеида. Все эти лица могли быть немедленно задержаны без ордера на арест и содержаться в тюрьме в течение трех месяцев без суда и следствия. Согласно этому закону сотни прогрессивно настроенных белых были упрятаны за решетку.

— Стоит выйти на улицу, как за тобой увязывается шпик Особого отдела, — сказал Билл Хорман. — И никто не смеет говорить об этом громко.

Через неделю после похорон Майкла район Александры, населенный черными, был насильно эвакуирован. Под дулом автоматов полиция заставила жителей собрать домашний скарб и убраться до наступления вечера.

— Как только зайдет солнце, мы подожжем дома, — предупредили полицейские.

И они выполнили свою угрозу. Многие жители не поверили им и не вынесли на улицу вещи. Потом им пришлось выскакивать из горящих домов, а большая часть их вещей погибла в огне. Пострадали и дома, прилегавшие к этому кварталу, так как полиция не приняла достаточных мер безопасности.

Сожженный квартал был районом убогих лачуг. Поэтому у многих сложилось мнение, что выселение жителей проводилось исключительно в санитарных целях. Конечно, это не облегчало положение пострадавших, которым мы глубоко сочувствовали. Но в то же время подобные действия властей не давали основания считать, что белые приступили к повсеместному выселению африканцев из пригородов Йоханнесбурга.

В то же утро по Софиатауну разнеслась поразительная весть, что Альберт Лутули будет выступать перед народом на той площади, где доктор Иллово объявил о начале кампании неповиновения.

Представители АНК сновали по улицам и переулкам, созывая народ на площадь. Известие о выступлении Лутули обеспокоило нас, так как ему было запрещено выходить из дому и выступать на митингах. Следовательно, он нарушал запрет. Что же предпримет полиция, думали мы.

Вскоре мы это узнали. Примерно за час до митинга Альберт Лутули был арестован, и митинг не состоялся.

Эти сообщения вызвали такое волнение в Софиатауне, что казалось, вернулись те дни, когда мы жили как одна семья, деля друг с другом и радость, и горе. Все были на ногах.

А как мы обрадовались, когда руководство АНК призвало народ идти к месту, где Альберт Лутули содержался в ожидании высылки. Этот призыв всколыхнул весь Софиатаун, и, когда мы с Джимми пришли к указанному месту, там уже собрались тысячи людей.

Мы не могли пробраться сквозь огромную толпу, которая скандировала: «Лу-ту-ли! Лу-ту-ли!» Потом все запели: «Господи, благослови Африку!» — и вскинули вверх сжатый кулак с поднятым большим пальцем.

Члены руководства АНК выстроили людей в колонну, и не меньше получаса демонстранты шли мимо дома, где находился арестованный Альберт Лутули.

Вдруг раздались оглушительные аплодисменты. Это Альберту Лутули удалось на секунду показаться в дверях. Я не дошел тогда еще до той улицы, а когда наконец добрался туда, двери были уже плотно закрыты и перед ними стояли четыре белых полицейских с автоматами в руках.

Те, кто видел Альберта Лутули, были горды и счастливы, но говорили, что он выглядел усталым и озабоченным. Вильям Коси, старик, живущий неподалеку от нас, рассказывал:

— Альберт Лутули крикнул, что сделает все для спасения Софиатауна, и просил не терять надежды. Он старался держаться спокойно и уверенно, но это ему было нелегко.

Другие очевидцы, с которыми мы беседовали, рассказывали то же самое.

— Понимаешь, в чем дело? — спросил Джимми, когда мы возвращались домой. — Он прекрасно знает, что мы обречены, знает это так же хорошо, как и мы.

Папа бежал нам навстречу. «Что он сказал? Что посоветовал делать, чтобы спасти наш дом?» — с надеждой спрашивал его взгляд, больно отзываясь в наших сердцах.

В полдень появились листовки АНК с призывом не готовиться к отъезду, не паковать вещи, не подчиняться никаким требованиям покинуть дома.

Это был прекрасный призыв. Читать его было наслаждением, но в нем ни слова не говорилось, кто и как нас защитит, если мы последуем этому совету.

Несколько дней спустя разнесся слух, что власти арестовали и посадили в тюрьму еще более двадцати человек из руководства АНК. А через неделю мы узнали, что в Африканских западных пригородах полиция насильно выселила чернокожих жителей двух кварталов и сровняла их дома с землей.

Мы жили в те дни словно в тюрьме, постоянно терзаясь страхом.

Софиатаун был похож на растревоженные улей, когда стало известно о случившемся в бюро регистрации. Народ высыпал на улицы. Вслед белым неслись ругательства, в окна их домов бросали камни.

Полицейские патрулировали пригород, но как только они уезжали, народ вновь собирался. Многие белые, проживавшие постоянно в Софиатауне, закрыли дома и уехали. Некоторые из этих домов были разгромлены.

Ночью молодежь устремилась в район белых Вестдене и побила стекла во многих домах. А на следующий вечер там был похищен белый. В оставленном похитителями письме говорилось, что этот итальянец, черноволосый и смуглокожий, не может жить с женой немкой, у которой светлые глаза и волосы.

Похищенный пропадал целую неделю. Правительственная печать умолчала как об этом событии, так и о том, что произошло в бюро регистрации Софиатауна. Зато газеты англичан поместили статью Билла Хормана под заголовком: «Преступление в бюро разводов на Хилл-стрит» и сообщение об исчезновении итальянца. После этого официальная печать вынуждена была опубликовать кое-какую информацию.

«Банту украли белого человека», — кричали газеты буров, умолчав, что этому предшествовало.

Тогда английские газеты напечатали подробные статьи о событиях в бюро регистрации, закончив их вопросом: «Есть ли совесть у наших представителей власти?»

После этого в «Ди Трансваалер» появилась малоубедительная заметка о вредных последствиях смешанных браков.

Билл Хорман в комментарии к этой заметке подчеркнул, что подобные идеи, несомненно, позаимствованы из «Майн кампф». Как история, так и биология, утверждал он, доказывают, что смешение рас, напротив, способствуем возрождению нации. Что же касается беспорядков, то именно в ЮАР, где так усиленно борются за чистоту расы, их больше, чем в любой другой стране мира.

Полиция безуспешно искала пропавшего итальянца. И только после того, как были подвергнуты пыткам пятьдесят черных заложников, полиция получила письменное сообщение о том, где находится похищенный. Его нашли запертым в одном из подвалов.

Правительственная пресса подняла крик, что над ним издевались, что он искалечен, но это было ложью. АНК опубликовал свидетельские показания людей, беседовавших с ним после освобождения. Свидетели опровергли эти обвинения. Однако заложники так и не были освобождены. Их судьба осталась неизвестна.

Власти задержали восемь подростков в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет, обвинив их в том, что они якобы били стекла в домах белых в Вестдене. Этих подростков больше никто никогда не видел.

Нельсона Манделу и Уолтера Сисулу обвинили в принадлежности к компартии и запретили быть членами АНК.

Та же участь постигла еще шестьсот человек, в том числе Ньонгве[34], епископа Мэттьюза и лидеров Индийского национального конгресса.

И снова Софиатаун был объят страхом. Демонстрации прекратились, люди перестали собираться на улицах.

Мы промокли до костей и вконец перепачкались, пока запаковали и перетащили к воротам все имущество. У большинства наших соседей не было ручных тележек, и сборы у них шли медленнее. Мы отправились к ним с тележкой и помогли подвезти вещи к грузовикам.

Наши спальни и кухня были уже пусты. А в гостиной еще стоял стол и стулья. Мы сели там все вместе перекусить. Мама приготовила на костре во дворе немудреный обед.

У многих соседей мужчины были на работе в шахте. Их семьи просили разрешения остаться до вечера, но полицейские ничего не хотели и слушать. Шахтеры приедут позже, говорили они.

Кое-кто пытался получить разрешение вместо Мидоулендса поехать к родственникам в Йоханнесбург. Но им ответили, что все жители Софиатауна должны переселиться в Мидоулендс.

Погрузив вещи в машину, мы, не сговариваясь, собрались у дома.

Мама погладила болтавшуюся ручку двери.

— Я целый год собиралась закрепить ее, — сказала она.

Я думаю, что каждому из нас хотелось в последний раз пройтись по дому и попрощаться с ним.

Но папа сказал:

— Пошли, нам пора.

Он взял маму под руку, и они вышли из ворот, ни разу не оглянувшись. Джимми и я поплелись следом. За воротами я не смог преодолеть искушения и обернулся. На лужайке у террасы прыгал черный дрозд, «наш дроздишка», который каждый год вил гнездо на тисовом дереве позади дома. Может быть, когда мы уйдем, дрозд влетит в дом? Он всегда так делал. Мне пришла в голову странная мысль: заметит ли он перемены в доме? Способны ли вообще на это птицы?

Мы уезжали в числе последних. Улица опустела. Во всех домах входные двери были распахнуты. От покинутых жилищ веяло тоской и холодом. В нашем доме двери тоже остались открытыми. Папа сделал так, как было предписано.

Он уважал законы. Папа мог страдать, сетовать, что все кругом нехорошо, но законы уважал. Таким он оставался до самого конца.

Мы забрались в кузов грузовика, крытого зелено-коричневым пятнистым брезентом. На солдате, сидевшем за рулем, был костюм такой же расцветки.

Мы сели между ящиками с мебелью около старика Йао Нлели, жившего в лачуге позади нашего сада. Он спрятался под кроватью, чтобы не ехать. Полицейские вытащили его и впихнули в грузовик. Джимми и я быстро перенесли в машину его кровать и весь его жалкий скарб. Один из полицейских сел к нам в кузов и закрыл задний борт. В кузове каждого грузовика ехал полицейский, вероятно, для охраны, чтобы никто не убежал по дороге. Полицейский спросил угрюмо, но не враждебно, готовы ли мы. А потом, видимо, чтобы утешить нас, сказал, что все домовладельцы получат компенсацию и что в Мидоулендсе нам дадут очень хорошие дома, даже лучше тех, которые были в Софиатауне.

— Вас переселяют потому, что вы стали слишком требовательны, — добавил он.

— Мы хотим только, чтобы нас оставили в покое, — возразил Джимми. — Белых не трогают. Их не выселяют в лагеря.

— Мидоулендс не лагерь, — ответил полицейский. — Это поселение.

— Бесконечные ряды бараков, вокруг колючая проволока и сторожевые вышки, вот что такое Мидоулендс, — не унимался Джимми. — И не говорите, что это неправда. Я сам видел.

— Ну и нахал, — разозлился полицейский. — С ним по-человечески, а он…

Проезжая по улице, мы видели через открытые входные двери затоптанные полы и непривычно опустевшие комнаты. Это было похоже на страшный сон, когда человеку снится, будто он приходит в свой дом, но там никого нет, все мертво, покинуто. Он остался один и не знает, что случилось. В страхе он спрашивает: кто я, где я? Наверно, даже праведник не смог бы побороть этого страха, ибо как избавиться от него в пустоте и одиночестве, когда не знаешь, кто ты, где ты.

Полицейских на улицах уже почти не было. Лишь кое-где они входили в дома, наверное, чтобы проверить, не остался ли кто-нибудь, подобно старому Йао.

Вскоре мы уже ехали среди холмов, прилегавших к Софиатауну. Жители лачуг, прилепившихся на склонах, видимо, еще не получали приказа о выселении. Они стояли на пороге своих домов и удивленно смотрели на нас.

Затем мы выехали на широкое шоссе за городом, и грузовики, влившись в поток автомашин, прибавили скорость. Мне запомнилось монотонное шуршание колес, проносившиеся мимо, роскошные лимузины, в которых сидели белые, фургоны с названиями голландских и английских фирм на бортах, грузовики с белыми водителями, гаражи и заправочные станции. И нигде на этом широком прекрасном шоссе ни одного черного.

С болью в сердце смотрел я на этот мир белых, и мне казалось, что Софиатаун в нем всего лишь маленький, существовавший веками островок, черная точка. Он был у них как бельмо на глазу, и теперь его уничтожили.

Грузовик притормозил и свернул с шоссе налево. Я заметил, как мама вопросительно посмотрела на папу. Здесь, подумал я, мы расстанемся с миром цивилизации и поедем в глушь, впереди нас ждут джунгли.

Мы въехали на узкую асфальтовую дорогу, которая сначала шла стрелой по полям, а потом запетляла в холмах. Никакого транспорта на ней уже не было. Справа виднелась новая железнодорожная ветка. Кое-где на ней еще работали строители. Холмы покрывала скудная растительность, жилья поблизости не было видно.

Минут через двадцать грузовик остановился. Дорогу перегораживал шлагбаум. На обочине стояла деревянная будка, из которой вышел полицейский. Наш конвоир кивнул ему, и тот нас пропустил.

Километров через десять мы снова остановились. В этом месте шоссе и железная дорога ныряли в узкую расщелину между двумя скалами. Здесь снова был шлагбаум с будкой для постового. Впереди дорогу по обеим сторонам огораживала металлическая сетка высотой около трех метров, тянувшаяся до холмов на горизонте. На левом холме виднелась сторожевая вышка.

К нам подошли два полицейских. Они поздоровались о нашим сопровождавшим, заглянули в кузов и пошли открывать шлагбаум. Грузовики двинулись дальше.

По нашим расчетам вскоре должна была показаться долина, где находился лагерь. Дом в Софиатауне навсегда перестал быть нашим домом. Мы потеряли его уже тогда, когда начали выносить мебель.

Какой же барак из бесконечно длинного серого ряда будет наш, думал я. Поместится ли в нем мастерская или придется просить разрешения на пристройку? А может быть, нам позволят арендовать два домика? В последние недели мне много раз приходилось слышать, как родители вполголоса обсуждали это.

Они твердо решили начать жизнь сначала, а мы все должны были им помогать. Их решимость восхищала, и все же мы строили планы для жизни в тюрьме. Я не сомневался, что родители материально себя обеспечат. Папина смекалка и мамина энергия были тому порукой. Но как страшный призрак маячил у меня перед глазами голый, пыльный лагерь, окруженный вооруженными часовыми. Это зрелище преследовало меня в грузовике. Хотелось поскорее узнать, действительно ли придется жить в тюрьме.

Все последние месяцы мы очень боялись за Джимми и, как нам казалось, были готовы к худшему. Однако на самом деле ни один человек не может быть готовым к несчастью. И поэтому то непоправимое, что случилось в первое же утро нашей жизни в Пондоленде, потрясло нас.

О, то первое страшное утро в Пондоленде…

На ночь мы расположились прямо на песке перед хижиной и заснули крепким здоровым сном, потому что страшно устали. Едва поднялось солнце, у мамы уже был готов завтрак, вкусный, плотный, какие она прекрасно умела делать. Нас ждала яичница с ветчиной, сыр, молоко и крепкий душистый чай. Все это мама купила в деревне, пока мы еще спали, и расставила на скатерти, расстеленной на земле.

Мне запомнилось, как приятно холодила лицо вода, набранная мамой из родника, и как мы с папой были рады, когда она рассказала, что Джимми проснулся первым и помог ей принести большой кувшин с водой.

При солнечном свете окружавшая нас местность выглядела еще беднее и пустыннее, чем в вечерних сумеркам. От горизонта до горизонта простиралась выжженная, скудная земля с каменистыми полями и чахлыми пастбищами, на которых паслись тощие коровы. В убогих хижинах теснились женщины, дети и старики.

Эта картина напомнила нам разглагольствования белых властей о том, что «черные шахтеры не нуждаются в высокой зарплате, поскольку они получают достаточный доход от земли, возделываемой их семьями в резервациях». Как красноречиво свидетельствовали о лживости этих слов голые, иссеченные дождями и ветрами холмы, бесплодная, поросшая чертополохом земля, серые изможденные лица людей!

Но мама сказала, что мы начнем все сначала. Белым правителям не удастся нас сломить. Мы готовы бросить вызов суровой и скудной природе и доказать, как велика в нас сила духа.

Даже Джимми повеселел и стал похож на прежнего словоохотливого шутника — истинного пондо.

Я могу поклясться, что в то первое утро в Пондоленде, когда мы завтракали на песке напротив нашей хижины и потом после завтрака стояли на вершине холма, рассматривая окрестности, в нас не было ненависти.

Мы намеревались строить, а не ломать. Не разрушать. Не убивать. Помните об этом, когда я буду рассказывать о сожженных хижинах Пондоленда.

Суд над нами не состоялся. Мама дала Булуге взятку, и он разрешил ей съездить к Абелю Тсомо. Она намекнула старосте, что охранникам не поздоровится, если Абель Тсомо, верховный вождь племени, пожалует в деревню. Булуга, недолюбливавший охранников, посмотрел на маму исподлобья, а потом с размаху поставил печать в ее паспорт.

Абель Тсомо не замедлил явиться в деревню. Он тут же вызвал Булугу и охранников и осведомился, почему нас притесняют. Перетрусившие охранники заявили, что они тут ни при чем. Булуга, злорадно торжествуя, сам отправился в тюрьму, чтобы освободить нас. Его сопровождала целая толпа соплеменников. Это очень разозлило охранников. Один из них, стоявший рядом со старостой, даже оттолкнул его и раздраженно захлопнул дверь тюрьмы.

По случаю прибытия верховного вождя Булуга устроил праздничный обед, в котором приняла участие вся деревня. На вертеле зажарили двух баранов, всех обнесли мисками с рисом и блюдами с фруктами.

После обеда Абеля Тсомо усадили в красное кресло, и к нему за советом и помощью пошли люди.

Верховный вождь был высокий, благородной наружности старик в длинной белой мантии с тросточкой в руках. Хотя его волосы и борода поседели, он держался прямо, расправив широкие плечи. От этого человека с большими руками и умными добрыми глазами исходила могущественная сила. До глубокой ночи он внимательно выслушивал своих подданных, давал советы, успокаивал, ничем не выказывая усталости.

Затем он отправился в хижины к старикам, которые были не в состоянии сами прийти к нему. Он зашел и к нам в хижину и вместе с нами выпил чаю.

Абель Тсомо беседовал с отцом сердечно и дружелюбно. Когда мама рассказывала о Томе, Майкле и Розе, в глазах его появился затаенный страх.

— Жизнь идет, — сказал он дрогнувшим голосом. — Она трудна и подчас ложится на нас тяжелым бременем. И все же она дорога каждому человеку, и мы не должны на нее жаловаться.

Он долго говорил с нами, а потом мы все вместе вышли на улицу, с тревогой вглядываясь в свет прожекторов от вертолетов. Мы надеялись, что Джимми до рассвета доберется до гор, считая, что по ночам вертолеты не летают. И действительно, когда стемнело, они на какое-то время скрылись, а теперь снова вернулись и кружили в вышине, освещая холмы прожекторами.

Мы слушали гул и видели вдалеке над вершинами холмов яркие пучки света, похожие на огни маяков.

— Завтра я отправлю людей в горы, — сказал Абель Тсомо. — Они найдут Джимми и помогут ему.

Потом Абель Тсомо рассказал нам о Пондоленде, о том, что в Претории называют системой самоуправления.

— Власти заняты полной перестройкой системы управления в резервациях, — сказал он. — Они утверждают, что теперь мы будем решать все вопросы самостоятельно. Однако в действительности это совсем не так. Органы самоуправления — лишь видимость власти, созданная для обмана мирового общественного мнения. Вот что мне сообщили друзья из Кейптауна несколько дней назад. Во главе каждой резервации будет стоять африканский парламент. Вы, вероятно, уже слышали об этом. А сейчас вы узнаете, что это за парламент. Из ста девяти его членов сорок пять будут избираться народом, а шестьдесят четыре назначаться правительством. Вы понимаете, что это значит? Назначенные сверху члены парламента составят большинство и будут голосовать за то, что нужно Претории. Для этого их и назначают. Кроме того, наш парламент будет заниматься только вопросами местного значения. Вопросы внешней политики и экономики не входят в его компетенцию. Они будут решаться в Претории без нашего участия. Армия и полиция на территории резерваций неподвластны нашему парламенту. Они подчиняются центральному правительству. Далее, африканский парламент будет формировать свое правительство, но оно не может принимать решения. Оно имеет право только вносить предложения в Преторию. А уж в Претории решат, как к ним отнестись. За спиной каждого черного министра будет стоять белый советник. Он, собственно, и будет настоящим министром. Верховный магистрат будет состоять целиком из белых, и не парламент, а только центральные власти могут заставить правительство уйти в отставку. Другими словами: правительство черных будет подотчетно не народу, а белому правительству ЮАР. Основные посты в новых органах власти будут принадлежать вождям племен и старостам деревень. Закон гласит, что деревенские старосты отныне не выбираются членами племени, а назначаются белыми властями.

— Это невозможно, — сказала мама возмущенно.

— Мы тоже так думали, но ошиблись.

— Боже, до чего же мы доверчивы, — шептала мама.

— Сейчас все главы племен и старосты деревень лишены власти. Я тоже. Нас будут утверждать правители Претории. И утвердят лишь тех, кто согласен с ними сотрудничать. Всех остальных заменят. Чтобы заручиться нашей покорностью, нам увеличат жалованье в четырнадцать раз. Все главы племен и старосты получили охранников. Однако они приставлены к нам не для того, чтобы охранять, а чтобы следить за нами. Охранники — платные агенты тайной полиции — Особого отдела. Вы знаете, конечно, что это такое. Тайная полиция не скупится на подкуп, и к тому же у нее целые арсеналы оружия. Пондоленд охвачен волнениями. Повсюду люди говорят: пришло время начинать восстание, пробил час сраженья. Если мы не победим белых сейчас, они нас уничтожат. Они делают все, чтобы ослабить и разобщить нас. Пока мы едины, мы должны начать действовать, иначе расисты сотрут нас с лица земли.

— Ты будешь бороться, Абель? — спросила мама спокойно.

— Я не знаю, — тихо ответил старый вождь. — Иногда мне кажется, что я должен, а иногда я вспоминаю о других средствах борьбы, убеждаю себя, что они предпочтительнее, и мне кажется, будто я просыпаюсь от страшного сна.

Потом мы опять говорили о Томе, Майкле и Розе. Он крепко сжимал мамины руки, когда она рассказывала подробности происшедшей с ними трагедии. Абель Тсомо был истинным вождем племени. Общение с ним делало людей мужественнее, сильнее.

Уже рассветало, когда мы провожали его к машине. Никто не спал. Вся деревня собралась, чтобы проститься с верховным вождем.

Подданные не устраивали ему оваций, но их глаза были полны любви и благодарности. Они стояли у ограды вдоль дороги, шептали его имя и благоговейно касались руками его машины, медленно проезжавшей мимо. Догорал огонь, разожженный для праздничного обеда, унося с собой очарование этой необычайной ночи.

Мне казалось, что ожила детская сказка о добром короле, который пришел и восстановил справедливость.

До гибели Сандры мне казалось, я знал, что у родителей на душе. Они страдали, но огромным усилием воли преодолевали свое горе. Теперь я ничего не понимал. Они стали рассеянны и все больше молчали.

Вряд ли в их сердцах бушевала ярость или протест. Насилие было им чуждо. В этом я уверен. Скорее их не оставляло недоумение. Оно терзало, не давая покоя.

Последний вопрос, который мама задала Абелю Тсомо, был: «Ты сможешь предотвратить восстание?» — «Нет, — ответил верховный вождь. — Боже, поддержи нас, когда это начнется!»

Я вспоминал эти слова, когда видел, как люди собираются и что-то обсуждают, несмотря на строгий запрет властей, когда слышал, что соплеменники тайно встречаются с восставшими, прятавшимися в горах, когда присутствовал на пресловутых судах под деревом, где лжесвидетелем обычно выступал Малоло, пропойца с водянистыми глазами, которого в Порт-Элизабете выгнали из армии за пьянство и воровство. Я видел, каким застывшим, угрюмым взглядом провожают его люди, когда он проносится мимо в своей машине, единственной в деревне, не считая машины Булуги и «джипов» охранников.

Мы познали муки истязания и издевательства, мы изведали то, чего до сих пор счастливо избегали, — нищету.

Отец не имел возможности открыть свою мастерскую. Он хотел построить ее ночью, так как днем охранники гоняли нас на принудительные работы. Но староста не давал отцу разрешения.

Между тем мы остались без денег, и мама вынуждена была то с нами, то с другой партией переселенцев ходить на работы, чтобы как-то прокормиться. У нас кончились все запасы, не было ни скота, ни кур, а в сухих зарослях не росли ни фрукты, ни овощи. Мама просила Булугу не облагать нас налогами, пока мы не разведем огород и не купим кур и хоть одну козу, но он не соглашался.

У папы был вклад в банке, однако охранники не пускали его в Бизану. И нам приходилось менять на рис обувь и одежду.

Однажды, когда отец с мешком риса проходил мимо дома старосты, один из охранников остановил его. Указав на бочку, он потребовал, чтобы папа пересыпал в нее половину мешка.

Когда отец стал возражать, охранник заявил, что берет рис в оплату наших налогов. Он отобрал у отца мешок и опорожнил его на три четверти. Отец хотел поговорить с Булугой, сидевшим в кресле за хижиной, но тот от него отвернулся.

Через два дня охранник пришел в нашу хижину и потребовал заплатить налог за станки и мотор, предназначавшиеся для мастерской. Мама сказала, что у нас пока еще нет мастерской: мы не получили разрешения открыть ее. Но охранник ответил:

— Меня это не касается. Вы должны оплатить налог в течение двух дней.

Пришлось снова продать одежду. Отец хотел построить под мастерскую еще одну хижину — о доме мы пока и не думали, — но староста и этого не позволил.

Изо дня в день мы работали на жаре среди выжженных солнцем холмов. Нам трудно было привыкнуть жить в хижине, где повсюду ползали насекомые, не хватало воды, чтобы вымыться, в одежду и волосы набивалась пыль.

Затем наступил день, когда стало не хватать еды. С трудом мама обменяла свои золотые часы на козу, а платье с черными кружевами на шесть кур. Она спрятала живность от Булуги и охранников к соседям, поделившись с ними молоком и яйцами. Через несколько дней охранники разнюхали об этом и отобрали козу и кур.

— Вы хотели нас обмануть, — заявили они.

На этот раз мама обменяла наши с папой часы и продержала козу и кур целый месяц. Потом их украли. Украл сосед, у которого мы их прятали. Он жил очень бедно. У него было девять человек детей мал мала меньше.

В деревне то и дело случались кражи, кровавые драки и изнасилования.

С помощью радио, журналов и газет власти пытались убедить общественное мнение в ЮАР и во всем мире, что Транскей является первой резервацией, которая превращена в свободную африканскую страну, что все черные, за исключением «нескольких коммунистов», с энтузиазмом оказывают белым содействие.

Мы не могли опровергнуть эту ложь, потому что были изолированы от мира. За каждой деревней следила полицая, Пондоленд со всех сторон был окружен воинскими частями. В автобусах и на дорогах проверяли паспорта, и тех, у кого не было штампа, разрешающего пребывание в данное время в данном месте, заключали в тюрьму.

Было ужасно, что кое-кто верил лживым утверждениям буров-расистов. В определенных кругах с упрямой настойчивостью продолжали называть всех боровшихся против апартеида коммунистами или врагами христианской цивилизации.

Правительство плевало на то, что его ложь полностью отвергается черным населением. В Умтате прохожие на улицах осыпали насмешками белых чиновников магистрата. На хижинах старост в деревнях писали: «Предатель». Когда магистрат попытался наряду с Абелем Тсомо назначить второго вождя племени, восемь старост деревень, на которых рассчитывали белые, во время заседания повернулись ко второму вождю спиной. А народ, ободренный этим, зашвырял его камнями, так что бедняге пришлось с помощью белой полиции скрыться в безопасное место.

В горах росло количество восставших, и мы начали понимать, что имел в виду Мортон Гола, когда говорил: «По всей земле пондо запылают костры!»

Однажды ночью нас разбудил тяжелый, глухой взрыв, раздавшийся неподалеку от нашей хижины. Мы вскочили и выбежали на улицу. В небе стояло зарево: полыхала хижина рядом с домом Булуги, возле нее валялся догоравший остов машины.

— Малоло! — сказала мама. — Это горит хижина Малоло. Его машина взорвалась. Ее кто-то поджег.

— Начинается… — пробормотал отец.

Вокруг машины собралась толпа. Двое охранников с автоматами выбежали из дома старосты.

— Малоло еще в доме? — спросил отец обеспокоенно.

— Нет, вон он! — ответила мама. — Смотрите, он подбежал к охранникам.

Малоло, тощий, неопрятный человек, что-то возбужденно говорил охранникам, показывая на хижину и автомашину.

Через несколько минут прибежал Булуга. Малоло бросился к нему, но тот не стал с ним разговаривать.

Мы с отцом сбежали с холма вниз, где уже собралась толпа. Люди спрашивали друг у друга:

— Кто? Кто это сделал?

Некоторые говорили, что видели двух парней, спустившихся с гор. Они приходили, чтобы наказать Малоло, и, уходя, предупредили, что это только начало.

Появились еще двое охранников. Вдруг один из них схватил горящую головню, подбежал к хижине, стоявшей позади дома Малоло, и бросил ее на крышу. Затем, подняв вторую головню, сунул ее в руки Малоло и показал на соседние хижины. Разъяренный Малоло в мгновение ока поджег две хижины. Толпа пришла в смятение, но, когда Малоло, обезумевший от злости, побежал еще к одному дому, отец решительно преградил ему дорогу.

— Не делай этого! — сказал он.

— Пошел прочь! — закричали охранники.

— Нельзя этого допускать, — возразил им отец. — Пожалуйста, остановите его.

Однако охранники не тронулись с места. Тогда папа схватил Малоло за руки, пытаясь отнять у него горящую головню. Но Малоло вырывался и вопил не переставая как сумасшедший. Головня выпала у него из рук, однако он сумел поднять ее и зажал в руке.

— Не делай этого, — повторил отец твердо. — Это преступление!

Булуга неодобрительно выговаривал что-то охранникам, и они наконец остановили Малоло, дав ему возможность поджечь еще одну хижину.

Малоло тупо глядел в толпу и вдруг, указав на двух подростков лет пятнадцати, завопил:

— Это они! Это они сделали!

Он вцепился в них и стал доказывать охранникам, что ребята сожгли его хижину.

— Я видел, — упрямо повторял он.

Мальчишки вырывались из рук Малоло, и одному из них это удалось, но его поймали охранники. Они крепко держали подростков за руки.

— Оставьте ребят в покое! — рассвирепев, крикнул им отец. — Малоло не знает, кто это сделал! Как вы можете ему верить? Разве не видите, что он указал на первых попавшихся?

Папа говорил непривычно громко и сердито. С ним это бывало очень редко. Староста тоже вступился за ребят. Но охранники его не послушались и увели подростков с собой. Толпа вопила и свистела. Еще немного, и она бросилась бы на охранников. Но те, угрожая автоматами, разогнали людей.

— Я не допущу, чтобы ребят судили, — твердо сказал отец маме.

Через несколько минут балки и столбы горевших хижин рухнули и на месте домов остались лишь кучи дымящегося пепла.

В одной из сгоревших хижин жила молодая женщина с двумя маленькими дочерьми. Ее муж работал в Порт-Элизабете в гавани. Женщина сидела и горько плакала, она потеряла все, что у нее было. Мама увела ее с детьми в нашу хижину и сказала, что они могут жить у нас сколько захотят. Она дала бедняжкам одежду Розы, напоила детей молоком.

Маме удалось съездить к Абелю Тсомо, и благодаря его вмешательству нас с отцом выпустили из тюрьмы через две недели. Староста Мбеле был очень зол, но ничего не мог поделать.

На следующее утро нас впервые не погнали на принудительные работы, и я смог поехать в Бизану и поговорить по телефону с пастором своего колледжа. Церковный совет поручил мне объехать Пондоленд и где можно оказать помощь переселенцам. В Умтате мне выдали специальный паспорт, позволявший свободно ездить по деревням.

В одной из них я однажды услышал о человеке по имени Джессе Пондо. Не о моем ли брате Джессе идет речь, подумал я. Впрочем, он никогда себя так не называл и никто в нашей семье, кроме мамы, не прибавлял к своему имени название племени. И все же во мне зародилась надежда, что это мой брат, потому что имя Джессе Пондо было упомянуто в связи с диверсией.

Говорили, что «черные партизаны» в южном Трансваале взорвали высоковольтную линию передач и оставили без электричества шесть фабрик. Руководителя группы звали Джессе Пондо. Когда я спросил человека, рассказавшего мне об этом, кто такой Джессе Пондо, он ничего не смог ответить.

Спустя несколько недель я узнал, что это действительно наш Джессе. Вот как это произошло. Я приехал в Питермарицбург, чтобы забрать там в колледже французских миссионеров лекарства, которые предоставляли жителям Пондоленда общество Красного Креста и другие организации. Я уже не впервые выполнял такое задание, тайно перевозя лекарства через границу Пондоленда.

На этот раз в миссии собрались представители различных церквей для обсуждения программы «специального образования для черных».

С восхищением и волнением слушал я выступления представителей католической церкви, которые отвергли эту программу и в своих школах на собранные средства обучали африканцев по той же программе, по какой обучают белых.

Голландские реформатские церкви открыто защищали апартеид, что дало повод для жарких дискуссий. Другие церкви придерживались компромиссной точки зрения. Они принимали правительственную программу как временную, ссылаясь на финансовые затруднения, которые препятствуют им осуществлять полноценное обучение черных, и уверяли, что «эти трудные времена скоро минуют».

Выходя после дискуссии из зала, я, к своей огромной радости, столкнулся в дверях с Яном ван Баарле.

Он строго оглядел меня с ног до головы и спросил:

— Вас всех тоже запихнули в одну хижину?

— Да.

Я рассказал, почему оказался здесь, и Ян предложил подбросить меня на машине до границы Пондоленда. Это было очень кстати, так как я мог взять с собою больше лекарств. Я поведал ему, как погиб Джимми и какую зверскую расправу учинила с Артуром Табой и другими жителями нашей деревни. Он слушал, опустив плечи, вцепившись в руль автомашины так, что побелели пальцы.

— Они не могут вести себя пристойно, — сказал он глухим голосом. Его глаза увлажнились. — Вы были такими, какими вам не положено быть. Хорошими людьми, которые упорным трудом обеспечили себе приличное существование, любили друг друга и умели жить счастливо и весело. Это их не устраивало… Я восхищаюсь мужеством твоего отца.

Потом он огляделся по сторонам и сказал:

— Если хочешь, я устрою тебе встречу с Джессе.

Я оторопело уставился на него.

— Ну, хочешь? — переспросил он.

— О да! Конечно!

— Тогда мы это сделаем.

— Я слышал о каком-то Джессе Пондо в связи со взрывом линии передач.

— Это он. Я постоянно переправляю к нему людей.

— Куда?

— В Басутоленд. Если подождешь дня два, поедешь туда вместе с Пьером.

— Пьер помогает Джессе?

— Да. Они работают вместе. Пьер поехал в Европу собрать деньги для повстанцев. Вернется со дня на день, и тогда вы вместе отправитесь в Басутоленд.

— Ты говорил о повстанцах. Ты имеешь в виду партизанское движение?

— Да, Джессе — один из его руководителей. Он всегда был сторонником решительных действий.

— Пьер давно работает вместе с Джессе? — спросил я, когда мы въехали в город:

— Сразу после смерти Сандры. Ты же знаешь об этом?

— Да, мы получили от него письмо.

Странно было представить застенчивого, мягкого Пьера участником партизанского движения.

— Расскажи, о чем у вас шел разговор в миссии, — попросил Ян, — чтобы я мог написать статью, которая «не противоречила бы установкам правительства» и с разрешения цензора была бы напечатана в газете, достойной лишь того, чтобы выбросить ее в мусорный ящик. А потом я напишу статью, которая непременно будет противоречить официальной точке зрения и которую я пошлю через Дар-эс-Салам в приличную газету. Наверное, эти воинствующие протестанты были похожи на инквизиторов, сурово взирающих на казненных еретиков?

Я не ответил. Мы подъезжали к центру города, и я нет уверенно спросил:

— Может быть, мне спрятаться, сесть на пол?

— Будь моя воля, я подложил бы под тебя две подушки, чтобы каждый видел, что я еду через Питермарицбург с черным. Но, — добавил он с горечью, — здешние жители не желают видеть чернокожих. Спрячься, пускай они полюбуются на физиономию благопристойного стопроцентного белого. Знаешь, что теперь повсюду говорит Фервурд?

— Что?

— Какая прекрасная жизнь наступила в Претории, когда на улицах не стало черных, а у его жены нет черных слуг! Он все пытается доказать, что белые могут обойтись без помощи негров.

Если бы Пьер ничего не рассказал мне о Джессе, я бы не заметил в нем никаких перемен.

Он был все так же красив и обаятелен. Прежними остались движения и манера говорить. И хотя он был одет в грубые, коричнево-зеленые под цвет окружающих гор брюки и рубашку, я без труда представил его себе в светлом костюме, белой сорочке, с красивым шелковым галстуком и зажатой в зубах гвоздикой. И все же что-то в нем изменилось: глаза были воспалены от бессонницы и все время, пока мы разговаривали, он курил одну сигарету за другой. Он стал охотно пить виски и раньше других опустошал свой стакан. Был многословен и не давал собеседнику вымолвить и слова.

Ошеломленный и подавленный, он слушал мой подробный рассказ о том, что произошло с Томом, Майклом, Розой и Джимми. Я знал, что Джессе всех нас очень любил, но почти никогда не выказывал этого. Теперь он не мог скрыть своей боли и страха, и я чувствовал, насколько он стал уязвим.

Мы бродили, обнявшись, вокруг горы, и я рассказывал ему о нашем отъезде из Софиатауна, о лагере в Мидоулендсе и Пондоленде.

Я говорил долго, пока он не успокоился, потом мы повернули к крепости.

— Пьер показал тебе могилу Сандры? — спросил он.

— Да.

— Он это замечательно придумал, правда? Ни у одной белой женщины на свете нет такой могилы, как у нашей Сандры. Там так красиво. Ты заметил, что стены грота розового цвета?

— Да.

— Сандра любила этот цвет. Камушки, которыми она играла в детстве, тоже были розовые, помнишь? Они, наверное, до сих пор хранятся у мамы в шкатулке.

— Да.

Джессе проводил меня до хижины старого Матье, Сильвия помогла перебраться через границу, а Ян ван Баарле довез до Пондоленда. У меня с собой было так много лекарств, что пришлось несколько раз ночью переходить границу, чтобы перетащить весь груз.

Раздавая лекарства, я ездил по Пондоленду, и повсюду мне попадались бесплодные долины с выжженной, потрескавшейся землей, тощие кустарники с чахлой пыльной листвой и группы чернокожих, согнанных на принудительные работы.

Я видел мрачные, чудовищно разросшиеся деревни, по которым бесцельно бродили люди. Это были толпы нищих, доведенных до отчаяния африканцев. Я видел голых детишек и несчастных стариков, сиротливо сидевших возле хижин. И везде, где собирались толпы озлобленных голодных людей, возникали перебранки, ругань, драки. Те, кто издавна жил в Пондоленде, не могли понять, почему им урезают пастбища и стада. Переселенцы не понимали, почему им дают так мало земли. А те, кто ее вовсе не получил, просто не знали, что им делать.

Работы не было. Рынки опустели. Ростовщики беспрестанно повышали проценты. Процветали воровство и грабеж. И вот как достойное завершение длинной цепи лжи и обмана о рае в резервациях появились биржи труда. Возле них толпился народ, и я слышал взволнованные разговоры о лагерях для черных по эту сторону границы и заводах, принадлежащих белым, по другую сторону.

У бирж труда вырастали очереди, они становились все длиннее и длиннее. Вновь появились семьи, которые собирались переезжать, на этот раз в лагеря, расположенные на границе. В это же время где-нибудь у автофургонов женщины и дети прощались с мужьями и отцами, которые на целый год отправлялись на работу в отдаленный порт или на шахту.

Новые деревенские старосты, в особенности из числа молодых с образованием, были высокомерны, охранники — грубы и жестоки. На просьбы жителей поселков о том, чтобы приехал комиссар из Умтаты и разъяснил положение о новых органах местного управления, не поступало ответа.

Попытки получить помощь от сочувствующих белых из Бизаны не увенчались успехом. Во время бесконечных налетов на поселки полицейские бесцеремонно врывались в дома, уводили мужчин, отбирали запасы продовольствия, били посуду, душили кур и гусей, насиловали девушек.

Африканский национальный конгресс практически прекратил борьбу. Немногие его представители, которым еще было разрешено свободно передвигаться по стране, устали от бесплодных усилий и постоянного страха, каждый день ожидая ареста. Одновременно с этим ширилась молва о растущей, пугающей силе повстанцев в горах.

Я был в поселке Кинтоло, расположенном к востоку от Бизаны, когда повстанцы ночью совершили на него налет. Испуганно кричали люди, пылали бараки, на фоне красного зарева метались фигуры бегущих. Потом горящие факелы приблизились к большому бараку, в котором спали охранники, и я услышал торжествующие вопли, когда их выволокли наружу.

Поставив охранников на колени против барака, четверо молодых партизан расстреляли их.

Староста и четыре доносчика предстали перед народным судом. Их приговорили к смертной казни и повесили. А потом жители поселка долго танцевали вокруг болтавшихся на веревках трупов.

На следующий день — я никогда не забуду этой картины — вдали показались необычного вида машины, медленно ползшие по горной дороге. Когда эти лязгающие и скрежещущие чудовища приблизились, мы увидели, что это бронетранспортеры.

Они двигались в ряд на расстоянии примерно пятидесяти метров друг от друга и подминали попадавшиеся им на пути камни и чертополох, легко преодолевая бугры и ямы. Между бараками стояли люди и испуганно смотрели на них. Бронетранспортеры неотвратимо приближались, грозно нацелив пулеметы на бараки. Потом вдруг из стволов пулеметов вылетело пламя, раздался гулкий, лающий звук, пулеметы вздрогнули, и бронемашины, извергая свинец, вползли в поселок.

Они стреляли по баракам и по разбегавшимся в ужасе людям. Смертоносные машины медленно продвигались вперед между домами, стволы пулеметов неторопливо поворачивались из стороны в сторону. Я отчетливо запомнил их размеренное движение, сопровождаемое непрерывным треском очередей.

Я лежал позади какого-то барака, тесно прижавшись к земле. Один из бронетранспортеров проехал всего в десяти шагах. Меня обсыпало разлетевшимися вокруг щепками и комьями глины. Чудовищная машина была так близко, что я смог рассмотреть на ее боку большие буквы.

Стреляя на ходу, бронетранспортеры проехали через весь поселок, не изменяя ни направления, ни скорости, давя тела расстрелянных людей.

Я поднялся на ноги, когда машины, так же медленно как они вползли в поселок, покинули его и скрылись за холмами.

Неделю спустя Джеймс Нлоло, представитель отделения Африканского национального конгресса в Дурбане, проводил в горах недалеко от Табанкулу тайный митинг. Я отправился туда, потому что был знаком с Джеймсом. Мы вместе учились в Адамс-колледже.

Однако я опоздал, потому что помогал медицинским сестрам в соседней деревне оказывать помощь больным.

Как мне потом рассказали, Джеймс выступил первым. Подобно доктору Иллово, он призывал к спокойствию и терпению и обратился к старшему поколению с призывом сдерживать молодежь.

— Не уходите в горы, — повторял он настойчиво. — Не пускайте туда своих сыновей, а если они уже там, попытайтесь убедить их вернуться.

Он говорил о том, что вооруженные столкновения, которые вспыхивают по всему Пондоленду, могут принести только вред и вызвать карательные действия со стороны властей. Затем он прочитал текст петиции, составленной АНК, в которой содержался призыв положить конец переселению африканцев и отменить закон об органах самоуправления банту.

Петиция — несколько экземпляров ее мне потом удалось найти между деревьями — заканчивалась следующими словами:

— По всей стране мы собираем подписи под этой петицией, — сказал Джеймс Нлоло. — Мы направим ее премьер-министру и одновременно сообщим в газетах, сколько людей подписали эту петицию, чтобы никто не смог уверять иностранных журналистов, что лишь кучка коммунистов борется с апартеидом.

Все это я узнал со слов тех, кто присутствовал на митинге. Когда же я подходил к месту, где он проводился, то увидел на краю деревни толпу человек в сто пятьдесят, которые окружили Джеймса Нлоло и подписывали петицию. Вдруг в небе появился вертолет. Он пролетел над вершинами холмов, и раздалась пулеметная стрельба. Широкоплечий рыжеволосый пулеметчик, встав на колени, стрелял через открытую дверцу вертолета, и его тело содрогалось в такт пулеметной очереди.

Люди бросились врассыпную. Одни попытались укрыться в лесу, другие прятались между камнями. Какой-то человек изо всех сил принялся размахивать белым флагом. Вертолет еще несколько минут покружил над деревьями, и белый флаг исчез.

Потом мы нашли в лесу семнадцать тел, изрешеченных пулями. На ветках одного из деревьев висел белый флаг, а под деревом лежал убитый Джеймс Нлоло, зажав в руке петицию.

О подобных случаях жесточайшего террора властей мало кто знал из жителей Пондоленда. Газеты и радио, естественно, о них не сообщали, а связи между поселениями африканцев не было. Свободно ходить из одной деревни в другую могли только те, кто вроде меня имела специальные пропуска, а по большим дорогам передвигались только рабочие фабрик, находящихся за пределами резервации.

Священники, врачи и санитары повсюду, где они бывали, рассказывали соплеменникам о страшных расправах властей, пытаясь предостеречь жителей Пондоленда. Но люди верят лишь тому, что видят собственными глазами. Им казалось, что в своих рассказах мы все преувеличиваем.

Не знаю, что было бы, если бы они поверили нам или сами убедились в правоте наших слов. Возможно, страх перед неодолимой силой, которая, по словам доктора Иллово, раздавит нас, смог бы предотвратить восстание, а может быть, и нет. По всему Пондоленду в людях зрел протест, дикий, необузданный, и рвался наружу.

Я с тоской вспоминал узкие улочки Софиатауна, заполненные оживленными толпами людей, их душевную близость друг другу, чувство радости, которое рождала эта близость и в которой мы черпали силу. Мы были вместе, мы любили друг друга. Делили радость и горе на всех, и наша жизнь была преисполнена смысла.

Теперь же перед моими глазами были огромные безжизненные пространства Пондоленда, обездоленные страдающие люди, которых терзала тоска по родным местам и глубокое одиночество. Словно неприкаянные они бродили по бесплодной земле, поросшей чертополохом, не понимая, где они и что с ними.

Майкл как-то сказал: «Они отнимают у нас землю и дома, чтобы превратить в бродяг». Да, так оно и произошло. Повсюду на этой негостеприимной земле я видел отверженных, бесприютных людей. Они делали то, чего им никогда не приходилось делать раньше. Они повторяли чужие слова, следуя неведомой дикой силе.

Мне казалось, что я не должен говорить об этом ни с кем, даже с отцом или матерью. То же самое, наверное, чувствовали и они. Мы все были брошены на произвол судьбы, были одиноки и такими останемся навсегда.

Я уверен, что именно эта безысходность явилась причиной того необузданного насилия, которое, подобно смерчу, пронеслось по Пондоленду, сменившись мертвой, леденящей душу тишиной.

Не знаю, где это началось, без сомнения, сразу в нескольких местах.

В Бизане черное население в течение нескольких месяцев бойкотировало белых торговцев, а потом там взорвалась бензозаправочная станция, были выбиты стекла в магазинах, разгромлена специальная школа для банту.

Огромная толпа в несколько тысяч человек разнесла церковь, которой принадлежала школа, и линчевала черного священника, согласившегося ввести по приказу властей новую программу «специального образования для черных».

На центральной улице Бизаны белые, насмерть перепуганные приближением толпы черных, воздвигли баррикады и укрылись за ними, вооружившись ружьями и пистолетами и отослав женщин в подвал одного из колледжей.

Однако до столкновения не дошло: появились военные машины, и солдаты пулеметным огнем разогнали африканцев.

И в нашей стране, и во всем мире люди были поражены и возмущены разрушением церкви и школы. А власти подогревали эти чувства, умышленно не уточняя, что за церковь и школу разрушили черные и почему. «Видите, какие они еще варвары», — гласило резюме правительства.

Но ведь на самом деле именно потому, что мы не варвары и не хотим ими стать, мы выступили против специальных школ для черных детей, где было меньше учебных часов и проще программа, где обучение должно было вестись только на диалектах. Вместо того чтобы громить фабрики и фермы, где африканцам недостаточно платили, они громили школы, где их детям давали недостаточное образование.

Конечно, бывало иногда и так, что разъяренная толпа уничтожала первую попавшуюся церковь, особенно если священник в ней был белым. Уже один белый цвет кожи вызывал в африканцах ярость.

В Лусикисики и в Флагстаффе чернокожие окружили районы, где жили белые, и долго не снимали осаду. Воодушевленные всеми этими бурными событиями, руководители повстанцев в горах решили начать всеобщее восстание.

Пондоленд превратился в кромешный ад. Я пытался пробраться домой, чтобы быть рядом с родителями, но долгое время это не удавалось.

Большими группами повстанцы спускались с гор. Во всех деревнях шли бои. На землях пондо было введено чрезвычайное положение, дороги перекрыты войсками. В горах тоже было небезопасно, потому что можно было натолкнуться на беглых охранников, которые днем прятались, а ночью пытались пробраться к белым в Бизану, Кокстад или Умтату.

Каждый день доходили слухи о стычках между повстанцами и войсками.

В горах рыскали банды грабителей, а в тех деревнях, где победу одержали повстанцы, люди, обезумев от радости, дали волю анархии, которая всегда возникает там, где утрачен здравый смысл.

Я передвигался по стране, примыкая к повстанцам в деревнях или к тем, кто разыскивал в горах предателей, сотрудничавших с властями.

Однажды меня подвезли на «джипе» руководителя восставших, а как-то целую ночь я шел с сильно вооруженной группой партизан, которые направлялись на разведку в район Бизаны.

Так я оказался совсем близко от дома и рассчитывал уже на следующий день быть там, когда над Пондолендом пронеслась такая страшная буря, которая затмила все предшествующие события.

Лишь со временем я смог разобраться во всем, что произошло в те дни в Пондоленде. Поначалу же остались в памяти лишь движение моторизованных воинских частей на дорогах, длинные извивающиеся колонны солдат в горах и истребители, с оглушающим шумом проносящиеся над вершинами гор.

Не только в деревнях, но и в городах вспыхивали восстания. По всей стране было введено чрезвычайное положение, объявлена всеобщая мобилизация, а среди белого населения старше призывного возраста создавалась гражданская оборона. У них были свои лагеря, где они проводили учения. Все белые, даже женщины, имели при себе оружие.

В долинах, зажатых горами, я видел огромные толпы черных, встречал то ликующих повстанцев, то перепуганных сельских жителей, которые бежали из деревень, захваченных войсками.

Однако больше всего угнетало, что в самих деревнях изменилась атмосфера. У домов деревенских старост собирались люди и, тревожно глядя друг другу в глаза, говорили:

— Мы захватили деревню. Мы воевали и победили, ну а теперь что?

Все чаще попадались покинутые хижины. Люди бросали свои дома и уходили из деревень. Однажды вечером я попал в деревню, в которой осталось всего несколько древних стариков.

— Ушли, — прошептала старая женщина, — ушли в горы, сюда идут солдаты.

Вскоре и совсем невозможно стало появляться в деревнях — либо там шли бои, либо они были заняты войсками.

Дважды меня задерживали солдаты. Во второй раз я просидел у них двое суток, а однажды целый день провел с повстанцами, которые сказали, что им дорог каждый человек.

Как-то я попал в руки грабителей, они отобрали у меня все, что я имел, и лишь с большим трудом мне удалось уговорить их вернуть мой паспорт, который давал право свободно передвигаться из одной деревни в другую.

В воздухе постоянно гудели вертолеты и истребители, доливая землю пулеметным огнем.

Все вокруг сотрясалось от глухих взрывов. Одни говорили, что это стреляют пушки, другие — что взрываются бомбы, сбрасываемые с самолетов.

Все больше людей уходило в горы. Теперь я не встречал организованных отрядов повстанцев. Кучки измученных борьбой партизан смешивались с беженцами, чтобы скрыться от солдат.

Однажды утром с вертолетов, кружившихся над горами, через репродукторы было объявлено, что все жители Пондоленда должны вернуться до четырех часов дня в свои деревни. На это время стрельба будет прекращена, а те, кто не покинул горы, будут расстреляны.

Я услышал это сообщение, когда, сбившись в горах с пути, оказался довольно далеко от дома. Наконец я увидел деревню, которая, как я помнил, находилась всего в шести милях от нашей, и решил рискнуть пойти дальше. Я был один и полагал, что, если буду пробираться осторожно, прячась между камнями и кустами, мне повезет.

Но ровно в четыре часа совсем рядом со мной из долины возле деревни поднялся вертолет, за ним другой, а потом на бреющем полете пронеслись истребители. Позади меня и справа, и слева раздались пулеметные очереди.

Вертолеты кружились над долинами и не переставая стреляли. На горизонте темнели черные точки самолетов, и оттуда тоже доносился звук стрельбы.

Потом мне рассказывали, что в горах на большие деревни были брошены танки, а дороги обстреливались солдатами прямо из машин. Казалось, настал конец света.

Пригнувшись, я побежал обратно в деревню. Со всех сторон к ней стекались беженцы: мужчины, женщины и дети. С узлами в руках они бежали между кустами.

Дважды вертолет приближался к деревне и с расстояния не больше ста метров стрелял по людям, пытавшимся пересечь открытое пространство между горами и деревней. Четыре человека, скошенные огнем, остались лежать на дороге, раненые мужчина и маленькая девочка ползком добрались до деревни. Но вертолет возвратился вновь, настигая тех, кто уже был почти у деревни.

К вечеру деревня оказалась переполненной беженцами, которые едва вмещались в ее пределы. Люди сидели вокруг бараков тесными рядами. Как только в воздухе раздавался гул вертолета, они в страхе пытались протиснуться между бараками подальше от края деревни.

Лишь с наступлением темноты пулеметные очереди смолкли, и беженцы стали укладываться спать прямо на земле. Стихли голоса, и воцарилась страшная мертвящая тишина.

Посреди деревни у сгоревшего дома старосты стояли два военных грузовика, «джип» и танк, образуя четырехугольник, огороженный колючей проволокой и охраняемый с четырех сторон часовыми с автоматами в руках. Внутри квадрата, разбившись на небольшие группки, у костров сидело около сорока белых солдат. Они ели.

Я никогда не забуду этой картины: костры, винтовки, составленные в пирамиды, и белые солдаты, неторопливо поглощавшие свой великолепный ужин, а в двадцати шагах от них ряды чернокожих беглецов с многочисленными детьми, которые, не отрывая глаз, провожали в рот каждый кусок. Ведь у беженцев не осталось никакой еды. То, что они взяли с собой, уходя в горы, было или израсходовано, или потеряно.

Я думаю, что дети так же, как и я, хорошо запомнили все, что ели солдаты: большие куски жаркого в белом соусе с горошком и морковью, жареную картошку, посыпанную яичным желтком, сыр, белый и черный хлеб, пудинг с изюмом и яблоки.

Наевшись, солдаты закурили, а потом развернули спальные мешки, забрались в них и заснули. Их сон охраняли часовые в шлемах, с автоматами в руках и подвешенными к поясу гранатами.

Это самоуверенное спокойствие кучки белых солдат больше, чем все самолеты и танки, продемонстрировало непоколебимую силу, на которую, как на глухую стену, натолкнулась волна восстания чернокожих.

У меня забилось сердце, когда вдалеке я увидел холмы, среди которых стояла наша хижина. На склонах виднелись остатки сгоревших и разрушенных жилищ. В глиняных стенах уцелевших домов зияли большие дыры.

С щемящим чувством тревоги я подумал: неужели и здесь прошли изрыгающие огонь и свинец танки?

Наша хижина не пострадала, На ней не было следов от выстрелов. Со всех сторон мне навстречу бросились люди. Их тревожные, полные сострадания взгляды должны были насторожить меня. Но я не видел ничего, кроме открытой зеленой двери нашей хижины, и, не останавливаясь ни с кем из соседей, бросился к ней.

В хижине было так темно, что сначала я никого в ней не различил, только услышал радостный голос мамы:

— Давид!

И тут я увидел маму и ужаснулся. Худая, изможденная, она сидела на полу, оперевшись спиной о стену. Ее руки и ноги были перевязаны белой тряпкой и походили на обрубки, все лицо было в шрамах.

— Что они с тобой сделали? — прокричал я в ужасе. — О боже, мама, что с тобой?

Она обняла меня и, подавив рыдания, проговорила:

— Вот ты и снова со мной. Давид, как я рада, что ты снова со мной.

— Где отец?

Мама заплакала.

— Мама, что случилось? — воскликнул я испуганно.

— О мальчик мой, я больше не знаю, что делать.

— Отец погиб?

— Нет.

— Что же произошло?

— Отец снова в тюрьме, и они его… Они его…

— Что? Что?

— Карцер.

— Не может быть.

— Уже три месяца они держат его в карцере.

— Это невозможно.

Когда мы с отцом сидели в тюрьме, мы слышали, что под землей есть камеры, сырые, холодные, куда не проникает даже луч света. В них обычно помещали строптивых заключенных, но, как правило, лишь на несколько дней, очень редко больше чем на неделю. Одно упоминание о карцере наводило на арестантов ужас.

— Абель Тсомо умер, — печально сказала мама.

— Убили?

— Да. Когда однажды утром сам Мбеле, новый староста, пришел за отцом, я отправилась к верховному вождю. Долина, где он жил, представляла собой печальное зрелище: поля и дома сожжены, сады вытоптаны, ирригационные системы разрушены. Повсюду стояли засохшие деревья. От стариков, которые остались в долине, я узнала, что Абеля Тсомо нет в живых. Через несколько дней после его похорон в долине все было сожжено и разрушено.

— Как умер Абель Тсомо?

— Его отравили. Открыто побоялись что-нибудь предпринять против него. Сделали это тайно, а потом объявили, что он тяжело заболел и умер.

— За что отца посадили в карцер?

— Он не сдавался. Власти требовали, чтобы он публично заявил, что готов подчиниться им. Помнишь, судья ван Хаарен сказал: «Признай нового старосту и в знак почтения преподнеси ему подарок». Отец не соглашается. Я сделала все, чтобы отца перевели из карцера. Два раза ночью я пробиралась в Бизану, чтобы найти там белых, которые знают наших друзей в Йоханнесбурге. Я нашла двоих, но они отказались мне помочь. Потом я сама просидела три недели в тюрьме, потому что без разрешения вышла из поселка. Я до сих пор еще не получила обратно свой паспорт. Они сказали, что будут бить отца плетью, если я еще раз попытаюсь покинуть деревню.

— Тебе так и не удалось повидаться с отцом?

— Нет. Я надеялась на это во время восстания, но тюрьму охраняли войска, и повстанцы с гор не смогли ее захватить. О Давид, что же нам делать?

— Я попробую связаться с епископом. Он добрый человек и, мне кажется, хорошо ко мне относится.

— Сделай это, да, сделай это.

Я осторожно взял забинтованные мамины руки в свои.

— Они пытали тебя, да?

— Не будем говорить об этом.

— Почему они это сделали?

— Сейчас мне уже не больно. Расскажи лучше, что было с тобой. Я так рада, что ты цел и невредим.

— Почему они тебя пытали, мама?

— Они хотели, чтобы я убедила отца покориться.

— Они вырывали тебе ногти?

— Нет.

— Разбивали пальцы молотком?

— Да.

— А лицо? Что с твоим лицом? Неужели они били тебя колючей проволокой?

— Да. Но не будем больше об этом, я умоляю тебя.

Я рассказал о Джессе. Она была рада слышать о нем, но в ее глазах я ясно читал беспокойство и страх, когда рассказывал, где он и что делает.

— Отец тут, Джессе там, каждый по-своему… — шептала она.

В хижине ничего не осталось, кроме небольшого шкафа и кое-какой глиняной посуды.

— А где мебель? — спросил я с дрожью в голосе. — Шкафы с одеждой? Книги?

— Все забрали, — сказала мать глухо.

— Как?

— Приходили и всякий раз что-нибудь забирали.

— Охранники?

— Да. Сначала одно, потом другое. Под всевозможными предлогами. То в уплату налогов, то штрафы, а то и просто так. В последний раз пришли, взяли кое-что и ушли. Наши стулья стоят на улице рядом с домом старосты, хотя они там редко кому нужны… Давай попьем чайку, Давид.

— Да-да, конечно.

— Там, в земле…

Она показала мне, где спрятан чай. Только так можно хоть что-то сохранить.

Увидев мой встревоженный взгляд, мама тут же успокоила меня: люди все приносят, что ей нужно, даже больше, чем нужно, и кое-что она раздает голодным.

Я вскипятил воду и заварил чай. Мама была совсем беспомощна, она не могла держать в руках чашку, и ее приходилось поить. Но она сказала, что к ней приходят женщины и кормят ее.

— Скажи, как отец? — спросил я тревожно.

— Он борется, — ответила мама с дрожью в голосе. — Раз в месяц, приезжая сюда, судья ван Хаарен присылает в тюрьму охранника, чтобы спросить у отца, готов ли он принести извинения старосте. Охранник каждый раз возвращается и говорит: «Нет, не хочет». Они могли бы убить отца, но не делают этого. Они хотят сломить его, хотят, чтобы он при всех обесчестил себя. Он сказал им «нет», и поэтому народ любит и уважает его. Они не могут ему этого простить. Он не побоялся разоблачить лжесвидетеля Малоло и заставил Булугу оправдать Тима и Гарри Таба. Соплеменники восторгаются его мужеством. «Джон Тугела борется за нас, — говорят они, — он отстаивает нашу честь». Люди оказали ему большое доверие, когда стали обращаться за советом к нему, а не к Булуге или Мбеле. Он горд этим доверием и мужественно несет свои обязательства перед соплеменниками. Но вот что меня тревожит. Он думает о Томе, Майкле, Джимми и Сандре, которые погибли, и о Розе, о которой мы ничего не знаем, и спрашивает себя, имеет ли он право жить, когда его дети мертвы или обречены на скитания. Он не говорит этого, но я догадываюсь о его мыслях. Жизнь была для него благом, божьим даром, когда он жил, окруженный семьей. Он был так счастлив, что иногда не находил слов, чтобы выразить свои чувства. Теперь же он считает, что не по праву владеет этим благом.

Мы сидели с мамой в тишине, объятые страхом.

— Что же теперь будет? — спросил я.

— Я не знаю, — сказала мама, вздрагивая. — Когда партизаны пришли в деревню, Мбеле удалось бежать. Он вернулся сюда вместе с солдатами.

С надеждой в голосе она проговорила:

— Может быть, он получит повышение и его переведут в другое место. Возможно, и судья ван Хаарен не приедет сюда больше. Вдруг после восстания его назначат на какой-нибудь ответственный пост?

Торопясь и волнуясь, мама рассказывала о событиях последних недель: о ликовании, охватившем всех, когда повстанцы заняли деревню, когда вернулась молодежь, ушедшая с Мортоном Голой в горы, о той страшной ночи, когда жители деревни танцевали вокруг повешенных тел Малоло и охранников, и об ужасе, охватившем всех, когда появились вертолеты и танки. Она сказала:

— Я всегда считала, что назначение армии защищать нас от врага. Теперь же оказалось, что она с нами воюет.

Мама говорила о бегстве жителей при появлении войск, об их возвращении беспорядочными толпами, о той пугающей тишине, которая опустилась на деревню, когда секли односельчан, не имевших документов, а потом уводили их колоннами в горы в сопровождении вооруженных автоматами солдат. Волнения проходили не только в Пондоленде, но повсюду в ЮАР, говорила мама. И это непременно приведет к каким-то изменениям в стране, власти должны отказаться от своей прежней политики.

Я тоже надеялся на перемены. Ждал, что старосту Мбеле переведут в другое место, а судья ван Хаарен не будет больше вести судебные расследования в нашей деревне.

Однако дни шли, а ничто не предвещало обнадеживающих перемен. Много раз предпринятые мной попытки попасть в Бизану, чтобы оттуда позвонить епископу, ни к чему не привели. В конце концов я получил десять ударов плетью и был приговорен к трехнедельному заключению. А через три дня после того, как меня выпустили, приехал судья ван Хаарен.

Мне не дали похоронить родителей, и я даже не знаю, куда дели их тела. На следующий день после суда Мбеле принес мне письмо от судьи ван Хаарена, в котором было сказано, что я должен обратиться к своему епископу, чтобы он направил меня за пределы Пондоленда. Слова «за пределы Пондоленда» были подчеркнуты.

Я отрешенно думал: он хочет убрать меня отсюда, потому что мое присутствие будет напоминать окружающим о родителях.

Я стоял возле хижины и смотрел, как в деревне начинается день. Внизу, возле леса, горстку мужчин выгнали на принудительные работы. Неподалеку от меня старик чинил хижину, в огородах работали женщины и дети.

За нашей хижиной я заглянул в огород мамы. Канавки для дождевой воды уже поросли зеленой травой.

У подножья холма стояли три охранника. Четвертый направился вверх по горной дороге. Из дома выбежал Мбеле и что-то крикнул ему вслед. Охранник кивнул головой и поднял руку в знак согласия.

Над дверью хижины справа от дома Мбеле я увидел табличку «Биржа труда». Человек в темных брюках и белой рубашке вышел из дома старосты и скрылся за этой дверью. Пламя погасили, подумал я, и все вернулось на круги своя.

Я сорвал несколько стебельков проса, посеянного мамой, и засунул их между бумаг в портфеле. Чай, рис, винные ягоды, одеяла, старую одежду и ведро древесного угля, которые оставались в хижине, я отдал старой женщине, жившей по соседству.

Мое сердце болезненно забилось, когда я оглядел темную пустую хижину, последнее пристанище нашей семьи.

Как странно! Мы никогда не считали хижину в Пондоленде нашим домом. Мы были изгнанниками в этой чужой нам деревне, но как часто потом я вспоминал о ней со щемящей тоской.

Односельчане, узнав, что я уезжаю, пришли проститься. Они несли свои скромные дары: кто пару яиц, кто немного сыра или калебас молока, сухари и орехи. Я не хотел брать все это, зная, как бедны эти люди, но мой отказ обидел бы их.

Взволнованный я стоял среди них, понимая, что таким образом они воздают почести отцу и маме. Я был им беспредельно благодарен за это и уже не чувствовал себя таким одиноким.

И сегодня я ясно вижу перед собой лица тех женщин и стариков, которые облегчили мне боль утраты. Их образы наполняют меня такой же тоской, как воспоминание о нашей хижине, о всех убогих жилищах этой деревни, разбросанных по пыльным белесым отрогам холмов.

Мне хотелось со всеми на свете поделиться своими планами. Рассказать о них крестьянам в тех деревнях к западу от Питермарицбурга, в которые я ездил в качестве миссионера; пожилому священнику в Ундерберге, пообещавшему в случае необходимости засвидетельствовать, что я долгое время оставался с ним. Мне хотелось рассказать, куда я иду, и молодому пастуху, который три ночи вел меня вокруг Хаймвиля к деревне, где находилась ферма Сэма Вилея.

В последнюю ночь, около трех часов, мы вышли на горное плато. Пастух ткнул пальцем в темноту под нами.

— Вон там серебрится лента дороги. Она огибает долину, и подходит к деревне снизу, с другой стороны.

— А где мост через реку?

— Вон в той стороне.

— А церковь там есть?

— Да.

— Куда она смотрит фасадом?

Он положил на землю продолговатый камень и сказал:

— Так стоит церковь. Здесь — фасад.

Это совпадало с тем, что я помнил. Я протянул ему обещанную плату, и мы расстались.

Мне нужно было знать, как стоит церковь, чтобы определить, где находится ферма Сэма Вилея. Я мысленно представил зеленый склон, по которому словно белые точки были разбросаны небольшие фермы, и среди них выше всех ферму Сэма Вилея.

Это было курортное местечко с гостиницами для отпускников и яхтами на горном озере. Африканского квартала здесь не было. Африканцы, работавшие поденщиками на фермах, жили в хижинах на земле фермеров.

— В этих местах черных можно встретить только поденщиками, — говорил мне как-то Сэм, — и лишь в поле или на пастбище. Помни об этом, если тебе придется когда-нибудь приходить сюда, и позаботься, чтобы на тебе была потрепанная одежда. Или приходи ночью. Пробирайся там, вдоль реки, а потом через сосновый лес.

Я спустился по горной тропе к дороге и вскоре услышал шум водопада. За мостом я свернул с дороги и по берегу реки дошел до соснового леса. В лесу было так темно, что приходилось пробираться чуть ли не на ощупь, однако вскоре я достиг пастбища на склоне горы, перелез через плетень и по пастбищу взобрался на холм.

Когда впереди забелела ферма, я вспомнил, что должен свернуть влево. Потом выйти к другой ферме с тремя высокими длинными сараями, затем к ферме с часами на башне.

И вот показались высокие сараи, а через некоторое время — башня с часами. Залаяла собака. В темноте ее лай звучал так громко и зло, что я испугался и постоял, выжидая, пока пес успокоится.

За ручьем начинался сад Сэма Вилея, и сквозь деревья виднелся его дом. Сэм учил меня, показывая на окно своей спальни: «Подойди к этому окну и громко постучи, чтобы я побыстрее проснулся и собака не слишком долго лаяла».

Пробираясь между фруктовыми деревьями, я все ждал: вот сейчас залает собака. Но она почему-то молчала.

Я открыл калитку в огород и пошел между грядками. Передо мной был задний двор фермы, дверь и справа от нее решетчатое окошко, в которое надо было постучать.

Собака все не лаяла. Я в нерешительности стоял в конце двора, недоумевая, почему она молчит. Пес, несомненно, слышал мои шаги. Его конура должна быть где-то здесь.

Я двинулся через двор, направляясь к окну. Впереди белела стена дома, справа был сарай, слева сложенные в поленницу дрова.

Было так тихо, что я вдруг испугался, сам не зная чего. Теперь я отчетливо различил собачью конуру на фоне белой стены, осторожно приблизился к ней и увидел, что она пуста.

И только тут я с беспокойством подумал, что Сэма может не быть. Эта мысль раньше мне совсем не приходила в голову. Я так мечтал о встрече с Джессе, что не думал ни о чем другом.

Бросившись к окну, я постучал в него и приглушенно позвал:

— Мистер Вилей! Мистер Вилей, вы дома? Это я, Давид, брат Джессе. Мистер Вилей!

К своей радости, я услышал шорох в доме. Зажегся свет, послышались шаги, скрип отодвигаемого засова. Затем дверь открылась и сноп света ударил мне в глаза. Из дому выскочили два человека. Ослепленный, я не успел их рассмотреть. Они втащили меня внутрь и снова захлопнули дверь.

В хорошо знакомой мне гостиной с двумя тростниковыми креслами у очага я увидел, что это полицейские.

Один из них с такой силой ударил меня по лицу, что я упал, а второй два раза стукнул резиновой дубинкой.

Затем они вывернули мои карманы и проверили документы.

— Ты священник? — нерешительно спросил один.

— Да.

Что произошло с Сэмом и Дороти Вилей, с тревогой спрашивал я себя, и вдруг мозг пронзила страшная мысль: «А что с Джессе?» Сэм был его связным. Это он переправлял людей через границу в Басутоленд. Теперь в его доме полицейские, они устроили здесь засаду.

Пока полицейские допрашивали меня, как я попал сюда, я неотступно думал: если они знают, что Сэм партизанский связной, они наверняка пытали его, чтобы он сказал, где Джессе.

Я так был поглощен своими мыслями, что не услышал очередного вопроса полицейских, за что получил оглушительный удар дубинкой по голове. Они спрашивали, от кого я узнал, где находится Джессе. Поскольку я не мог назвать Яна ван Баарле, то сказал, что Джессе сам сообщил мне об этом.

— Каким образом? — спросили они.

— В письме.

Полицейские мне не поверили и, требуя, чтобы я назвал связного, избивали до тех пор, пока я не потерял сознание. Тогда они привели меня в чувство, вылив на голову ведро холодной воды, и спросили, что я собирался делать в Басутоленде.

Обдумывая ответ, я лихорадочно соображал, знают ли они, что Джессе в Басутоленде, или задают этот вопрос потому, что неподалеку граница?

И тут до меня дошло, что они почему-то не спрашивают о том, где Джессе. Я похолодел от ужаса. Значит, они все знают. Иначе они уже давно спросили бы, где он находится. Тут один из полицейских сказал:

— Мы знаем, где прятался твой брат, и уже поймали его. Так что не дрожи от страха, что мы будем спрашивать, где он. Нам надо только, чтобы ты назвал имя. Всего одно. Имя кого-нибудь из вашей шайки, хотя бы того, кто сообщил, что твой брат скрывается в горах Басутоленда. Можно и кого-нибудь другого. Все равно. Только одно имя. Это в твоих же интересах. Больше нам от тебя ничего не надо. Тогда на суде мы скажем, что ты сотрудничаешь с нами. Если же ты этого не сделаешь, у тебя не будет шанса оправдаться. Да и сейчас так достанется, что света невзвидишь.

Я молчал. Они били меня, пинали ногами, швыряли из одного угла в другой.

Их замысел прост, подумал я. Они скрывают, что схватили Джессе, чтобы выловить остальных.

Через некоторое время один из полицейских пробормотал:

— Да, возможно, он узнал об этом от него самого. В конце концов, он его брат. — И они заперли меня в чулан.

Зимнее солнце слабо прогревало горный воздух Трансвааля. Дул северный ветер. Одежда на мне была летняя, и ехать в открытом «джипе» было холодно.

Я не знал, куда меня везут. Пробовал спрашивать у полицейских, которые меня сопровождали, но они не отвечали.

Мы все время ехали в горах. От Йоханнесбурга свернули на Кимберли и оказались на узкой каменистой дороге, какими обычно соединяют в Трансваале удаленные друг от друга фермы. Я подумал: уж не везут ли меня работать на ферму к какому-нибудь буру? Но сразу отверг это предположение: ведь мне сказали, что я подлежу изгнанию.

Несколько часов мы ехали по узким проселочным дорогам, и вскоре после полудня я узнал вдали городок Мафекинг, в котором когда-то мне довелось быть. Я удивился, зачем мы столько времени петляли, вместо того чтобы в два счета доехать сюда по хорошему шоссе.

Я хотел задать этот вопрос полицейскому, сидевшему рядом со мной, но, увидев его непроницаемое лицо, уверенную осанку и тонкие бледные губы, на которых застыла гримаса презрения, поостерегся это делать.

Я взглянул на второго полицейского, сидевшего за рулем. Это был высокий, широкоплечий, хорошо сложенный юноша со светлыми волосами. Ему было не больше двадцати двух лет, и он показался мне порядочным, добрым парнем, который испытывает отвращение к тому, что делает. Но тут я увидел в зеркальце машины его лицо: холодные, стального цвета глаза и жесткую линию рта. Наши взгляды встретились, он посмотрел на меня так, как бур смотрит на африканца.

У меня ныла спина и кружилась голова. Это недомогание появилось с тех пор, как меня избили полицейские на ферме Сэма Вилея. Езда по неровной дороге причиняла боль в груди, от которой становилось трудно дышать. Но когда мы выезжали на песок, машину трясло меньше, боль стихала. Монотонное гудение мотора и шум колес расслабляли, в голову лезли разные мысли, и меня охватывал страх. Поэтому я испытывал облегчение, когда снова начиналась боль в спине.

В сумерках мы въехали в деревню. Там переночевали в полицейском участке и рано утром опять отправились в путь.

Мы спустились ниже, и стало теплее, но зелени встречалось мало. Холмы вокруг были серо-красного цвета. Потом они сменились серо-коричневыми и еще через некоторое время, когда совсем потеплело, — бледно-желтыми, похожими на красивых серн, которых я видел однажды в альбоме о Крюгер-парк.

После полудня солнце светило так ярко, что у меня заболели глаза. Кругом простиралась безлюдная песчаная пустыня без признаков жилья. Только время от времени мелькала изгородь из колючей проволоки и исчезала в холмах. Мы ехали уже не по дороге, а прямо по песку. Иногда на этой безбрежной желтой равнине появлялись небольшие возвышенности, поросшие худосочной светло-серой травой. Несколько раз нам встретились африканцы. Они пасли коз, искавших траву среди камней и песка. Однажды я увидел сразу человек десять африканцев, по-видимому, две семьи. На мужчинах были только набедренные повязки, на женщинах — красные и зеленые накидки.

Мы пересекли телеграфную линию. Столбы уходили влево и вправо за горизонт.

Когда солнце, окрасив край неба в яркие краски, стало заходить, мы снова остановились. Мне надели наручники, которые цепью прикреплялись к «джипу», и мы заночевали прямо на песке.

На следующий день утром я впервые увидел у дороги колодец. Рядом стояли четыре палатки. Между ними женщины в выцветших оранжевых накидках разводили костер.

«Джип» снова ехал по бескрайней равнине много часов подряд и наконец затормозил возле нескольких засохших, словно окаменевших, деревьев. Вокруг торчали редкие пучки блеклой травы. Рядом лежала груда камней с остатками пепла.

Мой конвоир знаком приказал мне выйти из машины. Я повиновался, ожидая, что он последует за мной, но полицейский не двинулся с места. А тот, что сидел позади, сказал:

— Вот твой паспорт. Храни его. Если потеряешь, тебя посадят в тюрьму. И не удивляйся имени, указанному в паспорте. Будешь от него отказываться, тоже сядешь в тюрьму.

Я взял паспорт и прочитал: Паулюс Мкомбе, священник. На паспорте была наклеена моя фотография и почерком, подделанным под мой, выведена подпись: Паулюс Мкомбе.

— Но я не Паулюс Мкомбе, — возразил я испуганно. — Я Давид Тугела. Это не моя подпись. Я здесь не расписывался.

Полицейский, сидевший за рулей, развернул «джип», и они уехали, ни разу не оглянувшись.

Глядя вслед удалявшемуся «джипу», я только теперь понял, что значит слово «изгнание», и догадался, куда я попал.

Когда я проснулся, был уже вечер. Я спал впервые с тех пор, как Джессе увезли на остров Роббен.

Напротив между деревьями стоял худой как скелет старик африканец в грязных лохмотьях. Расставив ноги и облокотившись на палку, он рассматривал меня.

— Добрый вечер, — нерешительно произнес я на языке пондо. Казалось, старик не понял. Я повторил приветствие на зулусском наречии, тогда он кивнул мне в ответ и спросил:

— Вы больны?

— Мне уже лучше. Я спал.

— Вы ранены?

— Нет, это пройдет.

Старик посмотрел на след колес от «джипа».

— Это они вас привезли? — спросил он.

Он говорил со свойственным зулусам мягким акцентом.

С бьющимся сердцем я спросил:

— Это пустыня Калахари, да?

— Да, — ответил старик.

Я знал, что в пустыню Калахари отвозили тех, от кого стремились избавиться, но по той или иной причине не хотели казнить или заключать в тюрьму. Я слышал об этом в Пондоленде.

Кто-то говорил, что Абеля Тсомо тоже отвезли в пустыню Калахари. Это было за несколько недель до того, Как мы узнали, что его тайно отравили.

На западе, там, где закат окрашивал горизонт в золотисто-желтый цвет, виднелись туманные очертания гор, а может быть холмов, расположенных не так далеко. Все остальное пространство представляло гладкую песчаную равнину, над которой стлалась бирюзово-голубая дымка.

— Откуда вы, отец? — спросил я. — Кто вы?

Во взгляде старика появилась затаенная печаль, которую он стыдливо пытался скрыть от незнакомого человека.

— Вас… Вас тоже привезли сюда? — спросил я испуганно.

— Это было очень давно, — ответил старик.

— Я не знал, что они делают это уже давно.

— У меня есть молоко, — сказал старик, достав из-под лохмотьев жестяной кувшинчик. — Когда я встречаю пастуха, он дает мне немного. С тех пор как на небе горит для них звезда, пастухи добры. Я удивленно посмотрел на него.

— Почему вы так говорите? — спросил я.

— Что?

— Про звезду.

— Это библейская легенда.

— Вы христианин?

— Все в далеком прошлом. Хотите пить?

— Нет. Оставьте молоко себе. Оно вам нужнее.

Старик ласково посмотрел на меня и сказал:

— У меня нет кружки. Но если хотите, можно пить прямо из ладоней. Давайте я вам налью.

— Нет, нет, — поспешно отказался я, — не нужно.

Но потом взял жестяной кувшинчик и сказал:

— Я с удовольствием принимаю ваше угощение. Большое спасибо.

Я поднес кувшинчик ко рту и, сделав вид, будто опорожнил его, отпил маленький глоток, чтобы не отнимать у старика то, что ему самому было необходимо. Потом я вернул ему кувшинчик.

Старик усмехнулся и снова спрятал его под одежду.

— Там иногда бывает вода, — сказал он, указав на груду камней. — Но сейчас ее нет. Колодец высох. Я привык здесь спать. Поэтому и пришел к колодцу, хотя воды в нем нет. Сейчас нужно побыстрее развести костер.

— Здесь есть львы?

— Если нет следов антилоп, то беспокоиться нечего, но, к сожалению, я видел вон там следы трех антилоп.

— Тогда нужно набрать дров. Скоро уже стемнеет.

— Да, конечно.

Я направился к деревьям, надеясь найти под ними сухих веток, но тщетно. Не было ничего подходящего для растопки и среди камней. Всякий раз я ошибочно принимал за деревяшку камень или комок глины.

Я с удивлением заметил, что старик все время что-то подбирает с земли. Я подошел к нему.

— Что вы поднимаете? — спросил я. — Я ничего не нахожу.

Старик разжал ладонь. На ней лежало несколько щепочек.

— Вот это и нужно искать?

— Если повезет, иногда можно найти и побольше. Я не подумал о том, что здесь давно не останавливался караван.

Через час у нас было четыре горсти щепок и пять маленьких веточек.

— Это уже кое-что, — сказал старик. — Костер будет маленький, но это ничего. Главное, чтобы хоть сколько-то, дымил. Звери очень далеко чувствуют дым. Если бы они увидели, что нас всего двое и что у нас нет оружия, они бы осмелели. Но, издалека почуяв дым, они примут нас за караван и поостерегутся подходить, опасаясь ружей.

Он засмеялся, и по лицу его разбежались морщины. В песке я увидел паспорт, который мне дали полицейские. Я поднял его и еще раз прочел на нем чужое имя.

«Зачем они делают это? — беспомощно подумал я. — Зачем они дали мне другое имя?»

Вечером, когда мы сидели напротив друг друга в темно-синих сумерках возле костра, от которого поднимался столб дыма, я заметил, что старик пристально смотрит на меня.

— Вам страшно? — мягко спросил он.

— Да.

— Потому что вы один?

— Да.

Старик кивнул. Потом сказал:

— Иногда кажется, что боишься потому, что находишься не там, где ты должен быть, но дело не в этом. Страшнее всего одиночество.

Ночь была холодная. Старик обхватил колени руками и тесно прижал их к груди. Я попробовал тоже так сесть, но мне мешала боль в спине.

— Зачем они отвезли вас в пустыню, отец?

Глаза старика налились слезами.

— Не рассказывайте, если вам это причиняет страдания, — поспешно остановил я его.

— Сперва меня посадили в тюрьму, — начал старик, — а потом отвезли в пустыню, видно, не знали, что со мной делать.

— В чем они вас обвинили?

— Это было очень давно. Так давно, что иногда кажется, будто это привиделось мне во сне.

— Вы работали на ферме?

— Да.

— Вас посадил в тюрьму хозяин фермы?

— Да.

— Почему?

— Его сын изнасиловал мою жену.

— О, простите… Я не хотел…

— Не важно.

— Вы…

— Я избил его. За это меня посадили в тюрьму. Потом, лет через пять, меня перевели в другую, а еще через несколько лет в третью. Там тюремный пастор взял меня к себе слугой, научил читать и писать. Он о многом мое рассказывал и давал читать книги. Но потом меня опять перевели в другое место. Однако через некоторое время в тюрьму стали привозить по стольку арестантов, что в камерах на четверых сидело по двадцать человек. И тогда меня и еще нескольких заключенных увезли в лагерь, а с наступлением холодов всех, кто был там, стали группами куда-то отправлять. Дошла очередь и до меня. Вместе с тремя другими заключенными меня посадили в машину и повезли, высаживая по одному с интервалами в полдня. Потом, сколько я ни искал, я так и не нашел своих товарищей. В пустыне нет надежды встретить друг друга.

— Как давно это было?

Во взгляде его снова появилось какое-то странное смущение.

— По-моему, лет тридцать назад.

— Тридцать? О боже… Вы пытались выйти отсюда?

— Отсюда нельзя уйти. Ни один караван не возьмет вас с собой. Если купец это сделает, у него отберут документы. Я не знаю, что это за документы, но говорят, что без них в пустыне не разрешается вести торговлю, и все караванщики очень боятся этого. А тайно взять кого-нибудь невозможно, ведь караваны ночуют в оазисах или у колодцев, которые охраняются специальной полицией.

— Сколько лет вы пробыли в тюрьмах, до того как вас отвезли сюда?

— Лет пятнадцать, я думаю.

— Вы когда-нибудь видели свою семью?

Глаза старика стали влажными.

— Нет, — сказал он.

— У вас, наверно, были дети?

— Трое.

— О боже… Вы были молоды, имели жену и троих детей и… господи, что они сделали с вами? Я считал, что много пережил, но все это ничто в сравненье с вашими страданиями. И при этом вы так спокойны, добры. Я видел, что вам не хотелось огорчать меня своим рассказом.

Я схватил руку старика и поцеловал. Потом попросил с мольбой:

— Можно, я побуду немного с вами? Пожалуйста, отец, можно я побуду с вами?

— Ах, — вздохнул старик, — вы пожалели несчастного бродягу, но из вежливости просите его сделать вам одолжение.

— Нет! О нет! Я действительно мечтаю быть с вами. Можно?

Старик покачал головой и ответил:

— Вы словно предлагаете мне: вот, пожалуйста, холодная вода, а это нежная баранья ножка; не хотите ли выкурить трубку, она набита прекрасным табаком. Можно подумать, что вы не в своем уме.

Он усмехнулся и стал рассказывать о ягодах и съедобных кореньях, которые можно разыскать в пустыне.

Когда рассвело, старик радостно воскликнул:

— Идет караван. Мы можем присоединиться к нему.

Далеко на горизонте двигались темные точки.

— Они, по-видимому, шли всю ночь и теперь будут отдыхать, пока не спадет жара. И хотя колодец пересох, здесь, наверное, место их стоянки.

Мы позавтракали остатками молока. Потом старик разделся и растер тело песком. Он сказал, что делает это, чтобы согреться. Я тоже попробовал, и это помогло.

Точки на горизонте росли, и вскоре я различал стадо коз. За ним двигалась длинная вереница навьюченных ослов, возле каждого шел погонщик. Позади на лошади ехал купец, толстый обрюзгший африканец, закутанный в серый бурнус. На его голове красовалась яркая шапочка.

Он окинул меня враждебным взглядом и спросил:

— Откуда ты здесь взялся? Если тебя привезли люди из Особого отдела, я с тобой не знаюсь. Тебя привезли полицейские?

— Да, — робко ответил я.

— Тогда слушай. Я не желаю иметь с тобой ничего общего. Меня не интересует также, за что тебя сюда сослали. Никто не может упрекнуть Рубена Квелеге в том, что он берет в свой караван преступников. Я человек деловой, и неприятности мне не нужны. Я не могу запретить тебе идти тем же путем, что и караван, но ты не имеешь ко мне ни малейшего отношения. Понятно? Я призову свидетелей, которые подтвердят, что я тебя предупреждал.

Он хлопнул в ладоши, и тотчас к нам подошли три погонщика. Купец что-то раздраженно сказал им на своем наречии, и те согласно кивнули головой.

— Не огорчайся, — шепнул старик, — мы будем идти метрах в двухстах позади каравана. Я всегда так делаю. Погонщики непременно потихоньку от купца дадут нам чего-нибудь поесть, а нет, так за караваном всегда что-то остается.

Старик сказал, что нам нужно попасть в Блесбокский оазис, один из самых больших. Там хранятся списки всех изгнанных в пустыню Калахари. Каждый новый ссыльный должен предстать перед комендантом и получить в паспорте штамп. Там же, в оазисе, изгнанникам выдают деньги в размере тюремного содержания, на которые можно купить себе еду.

Я вспомнил, что один из полицейских в «джипе» что-то говорил мне об этом, но меня в тот момент терзала такая боль, что я ничего не понял.

— Однако деньги получают немногие, — продолжал старик, — платят ведь гроши. К тому же ссыльным нельзя долго находиться в Блесбокском оазисе. Там форт с солдатами, полицейский участок, маленький аэродром. В оазисе живут крестьяне, которые выращивают финики и ячмень, и скотоводы. Они боятся солдат и полиции и поэтому сторонятся изгнанников. Тем приходится уходить в какой-нибудь оазис поменьше или просто скитаться по пустыне, что большинство и делает. А некоторые оказываются так далеко от Блесбокского оазиса, что идти за этими жалкими грошами нет никакого смысла.

Караван Рубена Квелеге шел не к Блесбокскому оазису, но примерно в том направлении. Мы следовали за ним трое суток. Днем отдыхали, а когда жара спадала и на пустыню опускались холодные синие сумерки, трогались в путь. Мы брели то по серому гравию, который в голубом лунном свете переливался, как струящаяся вода, то по желтому мягкому песку, то среди скал, темно-фиолетовые силуэты которых таинственно вырисовывались на фоне звездного неба.

Всякий раз, когда меня охватывал страх, я чувствовал на своем локте руку старика, смотревшего на меня добрыми печальными глазами. Он успокаивал меня, говоря, что через несколько часов мы придем к источнику с самой лучшей водой во всей пустыне, он выпивал сразу по пять литров этой воды и надеется, что она мне понравится. Он начинал рассказывать о бегущих вдали, махая хвостиками, антилопах, учил меня отличать след льва от следа львицы, показывал на кружащих в воздухе грифов, предостерегал от смертоносных скорпионов. Мой спутник занимал меня рассказами о том, как от жары трескаются в пустыне камни, а когда ветер дует к экватору, изогнутые серпом красивые дюны движутся, окутанные золотистой вуалью.

Его беседы рождали в душе смутное чувство единства с окружающей природой: песком, камнями, животными, населяющими пустыню. Я словно обретал на какое-то время свое место в мире и старался подольше сохранить в себе это хрупкое ощущение счастья, не спугнуть его страшными воспоминаниями. Однако, к сожалению, оно быстро проходило, и пустыня снова представала передо мной тоскливой и враждебной. Старик спасал меня своей бесконечной кротостью и добротой.

Однажды, когда он снова заговорил о пастухах и о звезде, которая светит им, я спросил, помнит ли он еще, кто был Иисус.

— О да, — сказал он, улыбнувшись. — Может быть, я говорю что-то не так, но какое счастье, если бы Иисус снова явился людям.

Он посмотрел на меня взглядом, полным надежды.

— Не правда ли, как это было бы прекрасно? — продолжал он. — Когда-то я был христианином, но помню только, что меня крестили, по воскресеньям я ходил в церковь и, прощаясь, священник жал мне руку. А вот что говорили в церкви, забыл. Но Христа помню. Я часто обращаюсь к нему, не с молитвами, конечно. Просто говорю обо всем, о чем хочется. И когда я разговариваю с ним, я счастлив. Христос слышит меня, отвечает мне. Конечно, в действительности я сам за него отвечаю. Но это не имеет значения. Главное, к нему можно обращаться со всеми своими заботами, никто не утешит так, как он. Как называется страна, в которой жил Христос?

— Галилея.

— Да, припоминаю! Как счастливы были жители этой страны! Среди них жил Христос!.. Разве могли они враждовать друг с другом?

— Боже мой, отец, какие прекрасные слова вы говорите…

«Пройдет время, и я стану походить на своего спутника», — думал я. Когда я смотрю на него, мне кажется, что я вижу в зеркале себя таким, каким буду через несколько лет. Даже если когда-нибудь в пустыне или маленьком оазисе я сооружу часовню для изгнанников, чтобы молить бога о милости к несчастным голодным скитальцам пустыни, я буду таким же, как он, одиноким, изможденным, полуодичавшим человеком, у которого едва хватает сил жить в этом мире.

Пастухи говорили мне, что дети боятся изгнанников, одетых в грязные лохмотья. Бродяг с тонкими, как палки, ногами, которые, замерев от страха, — но дети об этом не догадываются, — смотрят на дома и людей.

Мы отстали от каравана и продолжали свой путь вдвоем. Примерно через неделю вдали на горизонте показалось белое пятно. Оно постепенно росло и превратилось в огромную белую крепость. Мы приближались к Блесбокскому оазису. Высокие зубчатые стены форта, словно мираж, вырисовывались на фоне голубого неба и желто-коричневого песка. Посреди безбрежной пустыни, подступавшей к самым стенам форта, крепость казалась сказочным замком. Чем ближе мы подходили к оазису, тем старик становился беспокойнее. Он несколько раз повторил, что долго находиться в оазисе запрещено, и мы в нем не задержимся.

Миновав высокие сводчатые ворота, мы вступили в оазис. Я был поражен, увидев, как он велик и райски прекрасен. Прохладный воздух благоухал ароматом, кроны финиковых пальм были так густы, что сквозь них едва пробивались солнечные лучи. Среди зеленых листьев рдели оранжевые грозди фиников. Кругом росла мимоза, фиговые и гранатовые деревья. У ног бежал ручей, и сквозь зеленоватую прозрачную воду просвечивало каменистое дно, где плавали рыбки.

На ячменных полях, окруженных каналами и плотинами, били фонтанчики, работали люди, одетые в белоснежные одежды. За укрепленными воротами начиналась деревня, где нарядные женщины с кувшинами на голове шли по воду.

Посреди деревни теснилось множество лавчонок, дальше во все стороны разбегались переулки с небольшими фермами и убогими глиняными домишками, которые составляли резкий контраст с окружавшей их пышной природой.

— Я знаю хорошее местечко, где можно отдохнуть, — сказал старик. — Видишь вон тот переулок? В конце его есть пустырь, огороженный каменным забором. Когда-то там была ферма. Теперь от нее осталась одна полуразрушенная конюшня. Я в ней несколько раз ночевал.

Мы пробрались в конюшню, вычистили стойло в углу, и старик отправился на базар. Вскоре он вернулся с мешочком кофе, древесным углем и спичками.

Когда я спросил, почему он не взял меня с собой, он сначала промолчал, а потом объяснил, что купить что-нибудь на базаре не так просто потому, что торговцы не любят изгнанников. И добавил немного погодя, что дети тоже к нам недружелюбны.

— Но не стоит беспокоиться, — сказал он мягко, — этот оазис не место для нас. Жители боятся солдат и полицейских и потому так плохо к нам относятся. Но в пустыне и в маленьких оазисах — все совсем по-другому. Не думай об этом… Завтра утром мы пойдем в форт. Ты отметишься у коменданта, получим свои деньги и снова уйдем в пустыню.

Проснувшись на следующее утро, я почувствовал запах кофе. Старик уже развел около конюшни костер и поставил на огонь кувшин с молоком.

— Уголь я приберег, — бодро сказал он. — Лучше взять его в пустыню.

Пока мы пили кофе, неподалеку собралась стайка детворы. Они с любопытством смотрели на нас, но появилась женщина и увела их. Мы слышали, как она бранила их за углом.

Потом в переулок заглянули несколько мужчин. Постояли на перекрестке, разглядывая нас, и ушли, не сказав ни слова. Вслед за ними появились двое мальчишек. Они подошли совсем близко, бросили в нас по горсти ослиного помета и убежали.

Старик поспешно сказал:

— Известное дело, дети. Они видят, как к нам относятся взрослые, и подражают им, не понимая, что делают. Пойдем. Надо поскорее закончить все дела и уйти отсюда.

По дороге к форту старик беспокойно проговорил:

— Хорошо бы не попасть на глаза комиссару Дерксену.

— Комиссару Дерксену?

— Это начальник местной полиции. Он очень злой человек. Наверно, потому, что пытается выдать себя за белого, а сам мулат. Глядя на него, действительно подумаешь, что он белый, но по документам он мулат. Это-то его и озлобило. Он говорит, что в его жилах не больше сотой доли негритянской крови и что она есть почти у каждого бура. Однако он не получает очередного повышения, и его жалованье гораздо меньше, чем могло бы быть.

Мы вышли на территорию крепости. Она представляла собой квадратную площадь, окруженную белыми зданиями с решетчатыми окнами. Повсюду ходили солдаты.

Возле одной крепостной стены выстроился ряд грузовиков и «джипов», возле другой — за колючей проволокой — стоял небольшой самолет.

— Вон та дверь, — сказал старик. — Постучи и входи, не дожидаясь ответа. И не нужно ничего говорить. Отдай только свой паспорт. Я подожду за углом.

Я сделал, как он сказал, и очутился в небольшой комнате. За столом друг против друга сидели два сержанта и что-то писали. Один из них взял мой паспорт и поднял голову, чтобы взглянуть на меня. Затем он встал и сказал, чтобы я следовал за ним.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж, и сержант показал мне на открытую дверь. Я вошел в нее и очутился в абсолютно пустой комнате. В ней не было ни стульев, ни скамеек, только голые стены.

Пока я стоял там и ждал, в дверь дважды заглядывали. Сначала это был мулат в белом костюме, потом солдат-африканец. Наконец за мной пришел черный служащий. Он сказал:

— Если тебе придется отвечать на вопросы, говори «господин комендант».

Мы долго шли по длинному мрачному коридору, время от времени освещаемому яркими лучами света, проникавшего через отверстия в потолке. Наконец мы оказались в комнате, такой же пыльной и пустой, как коридор, и я увидел уже знакомого мне мулата в белом костюме и двух черных служащих. Они писали. Мулат сидел за большим письменным столом. У черных служащих столы были поменьше.

Потом меня повели дальше, и, когда я вошел в высокую белую дверь, мне показалось, что я вдруг очутился во дворце. Передо мной был огромный зал ослепительной чистоты, с прекрасной мебелью красного дерева, на которой стояли букеты цветов. На полу лежал богатый ковер, стены украшали гобелены, под потолком висели две сверкающие люстры. За огромными стеклянными дверями виднелся сад с клумбами и цветущим кустарником, обнесенный стеной. Воздух в зале был прохладен и чист.

Возле дверей в сад, за массивным столом с позолоченным письменным прибором, сидел одетый в светлый костюм человек лет пятидесяти. На нем были очки в золотой оправе. Его редкие светлые волосы, смазанные бриллиантином, были аккуратно зачесаны назад. Возле него стояла белая женщина. Она подала ему папку с документами, они обменялись улыбками, и женщина ушла.

Человек не смотрел на меня. Он небрежно подписал несколько бумаг, промокнул подпись позолоченным пресс-папье и закрыл папку. Потом взял мой паспорт, который служащий положил на край стола, и неторопливо перелистал. И лишь после этого поднял голову и оглядел меня с головы до ног. Затем вернул паспорт моему провожатому, тот дернул меня за рукав, и мы вышли.

Меня снова привели в ту комнату, где сидели два сержанта. Один из них поставил в моем паспорте штамп, не глядя протянул мне паспорт и махнул рукой, чтобы я уходил.

Когда я очутился на улице под палящим солнцем, у меня заломило в висках, закружилась голова, и я закрыл глаза, чтобы не упасть.

Не стоит обращать внимания, с горечью подумал я. Они выполняют свою работу. Нечего было надеяться, что они вдруг по-дружески заговорят со мной.

Я подошел к старику, но тут нас остановил полицейский-африканец и сказал:

— Вас вызывает комиссар Дерксен.

В глазах старика отразилось смятение.

— Пошли, — приказал полицейский.

Мы пересекли песчаный двор. Полицейский привел нас в комнату, где надо было ждать стоя. Там уже была одна негритянка, вскоре к ней присоединилась еще одна, потом появился мужчина в белом одеянии, по-видимому крестьянин из оазиса. Потом опять женщина. Всех их по очереди куда-то уводил служащий.

Когда мы прождали в комнате больше двух часов, служащий объявил:

— Комиссар Дерксен сейчас не может вас принять. Придите завтра утром.

Он знаком приказал нам идти.

— Я боялся этого, — сказал старик, когда мы вышли на улицу. — Он часто так делает. Я уже говорил тебе, что он озлоблен на весь мир.

Мы получили свои деньги в конторе у входа в крепость и провели оставшуюся часть дня в укромном уголке в тени раскидистых деревьев, а вечером отправились спать в свое убежище.

На следующий день мы снова долго ждали в пустой комнате, потом явился служащий-африканец и сказал, чтобы мы пришли вечером.

В пять часов он привел нас в большое ветхое и невообразимо грязное помещение, где за письменным столом, заваленным пыльными папками, пустыми бутылками и всевозможными объедками, сидел толстый неопрятный человек.

У него была смуглая оливкового цвета кожа и черные глаза навыкате, и его вполне можно было принять за португальского лавочника, каких немало в южноафриканских городах и поселках.

Комиссар Дерксен полистал наши паспорта, оглядел нас и проговорил резким тоном:

— Ваши паспорта не в порядке. Это просто удивительно, какие-то замусоленные бумажки вместо паспортов. Ты, — он указал на старика. — Ты родился в определенном месте и в определенное время. В твоем паспорте этого нет. Где ты родился?

— Я не знаю, — пролепетал старик.

— То есть как это не знаешь? Ты ведь где-то родился?

— Да, но я не знаю где. Вы можете считать меня подкидышем, если вам это угодно.

— Если мне это угодно! Мне ничего не угодно! Комендатуре необходимы точные данные. Вот и все. Так где же, позвольте узнать, нашли вашу персону?

— Я точно не знаю. Может быть, я даже и не подкидыш. Может быть, ребенком заблудился или что-нибудь в этом роде. Я помню себя с того момента, когда однажды утром проснулся в незнакомом месте от грохота огромных машин. По-моему, мне тогда было года три. Вряд ли меньше, иначе я оказался бы гораздо беспомощнее. А если бы мне было больше, я должен был бы запомнить дом, в котором жил до этого, или родителей. Так говорил мне священник в тюрьме. А я не помню ничего, что было раньше, до того, как я проснулся от грохота машин. По-моему, это были подъемные краны в Дурбанском порту, ведь я зулус, а большинство зулусов живет в Натале. И, кроме того, в Дурбане я работал, когда стал постарше. Но, возможно, это было и в каком-нибудь другом порту: в Порт-Элизабете, например, а может быть, и в Ист-Лондоне или в Кейптауне. Я помню, как я ездил зайцем в товарных вагонах или на крышах поездов, и, может быть, я таким образом приехал в Дурбан из какого-нибудь другого города, но вряд ли, потому что в других портах мало зулусов.

Дерксен заставил старика рассказать обо всей его жизни. Не только о том, как его посадили в тюрьму и затем отправили в пустыню, но и о том, как он жил в Дурбане, о жене и детях. Как их звали, как они выглядели, где они всей семьей жили, какая у них была мебель, какого цвета были стены и куда выходили окна.

Я пришел в ужас, когда понял, зачем комиссар все это делает. Он заставлял старика рассказывать о прошлом, чтобы причинить ему боль. Ведь изгнаннику надо забыть свое прошлое, иначе не достанет сил жить дальше.

В глазах старика стояли слезы. Покорно, тихим, прерывающимся голосом он отвечал на все вопросы: какие были глаза у жены, какие волосы у детей.

Потом Дерксен повернулся ко мне. Откинувшись в кресле, он произнес:

— А ты?

Мне пришлось рассказать о Софиатауне, о нашем доме, об улице, на которой он стоял, о саде, о наших родственниках и знакомых и, наконец, о том, что случилось с мамой и папой, с моими братьями и сестрами.

Уставившись на меня круглыми навыкате глазами, Дерксен неподвижно сидел за столом и слушал, время от времени требуя повторить некоторые подробности.

Все это продолжалось часа два. Затем он нас отпустил.

Возвращаться в пустыню было поздно. Солнце уже село, ворота заперли. Когда мы шли к своему убежищу, чтобы переночевать, старик плакал. Он шел и тихо всхлипывал.

Ночь выдалась темная и холодная. Я не мог заснуть и вышел на улицу. Было так темно, что я не видел собственной ладони.

Продвигаясь на ощупь вдоль стены, я вспомнил, что у нас есть спички, вынес из укрытия немного соломы и развел костер. Сразу стало теплее.

К костру подошел старик.

— Ты хорошо сделал, — сказал он, дрожа, и сел рядом.

Мы вместе стали поддерживать огонь.

— Тебе не кажется, что всего этого нет? — вдруг спросил он меня.

Я испуганно и удивленно посмотрел на него.

— Да, — ответил я, — действительно. У вас тоже бывает такое ощущение?

— Да. Поэтому я ношу с собой горсть песка, — сказал старик и достал из кармана горсть песка. — Песок — это что-то осязаемое, — продолжал он. — Уж он на самом деле существует. Берешь его в руки и понимаешь, что это реально. Видеть и слышать — еще ничего не значит. Видеть и слышать можно и во сне, но вот осязать во сне мне никогда не приходилось. У других это, может быть, и бывает, но у меня — нет. Мне никогда не снилось, что я трогаю что-то руками. Поэтому я и беру с собой песок, когда прихожу в оазис. В пустыне в этом нет нужды. В пустыне лучше. Там никогда не бывает так темно и тихо. Там слышны голоса зверей и завывание ветра. Ветер можно не только услышать, можно почувствовать его прикосновение и понять, что все происходящее реально.

Мы сидели рядом, протянув ладони к огню. Я слышал, что старик рассказывал Дерксену, он слышал, что рассказывал я, но мы не говорили об этом.

Мы были вместе. И радовались тому, что мы вместе. Это главное. В полуразрушенной конюшне нам было страшно, но вот теперь мы вместе сидели у костра, и нам не было больше страшно.

А потом наступило утро. О боже, как это было хорошо!..

Как только в предрассветных сумерках стали видны очертания домов, мы потушили костер и собрали пожитки. Быстрыми шагами, с радостно бьющимся сердцем мы устремились к выходу из оазиса.

Ворота уже открыли, но шлагбаум еще не был поднят. Мы стояли под сводами ворот и смотрели, как на востоке светлел горизонт и окрашивался в темно-зеленый цвет. Перед нами лежала бескрайняя светло-желтая равнина, куда мы так страстно стремились из темноты.

Когда солдат открыл шлагбаум и убрал с прохода колючую проволоку, старик потянул меня за руку. Его глаза радостно сияли. Мы вышли из ворот и быстро зашагали вперед, словно спешили навстречу своей свободе.