Во время войны я записал две короткие истории о человеке, которого за проявленную в бою отвагу наградили медалью Президента Соединенных Штатов Америки. Это Альберт Каристе. Жизнь его с самой ранней молодости, была тяжкой, но мне писать о нем было не трудно — уж очень образно рассказывал о своей жизни Каристе. Об этом храбром человеке можно было написать длинную историю, но в условиях войны времени для этого не нашлось, поэтому из рассказа Каристе я выбрал лишь два эпизода — один из его детства и другой о последнем бое, которые и записал. По времени эпизоды эти отделены доброй четвертью столетия, но сам Каристе и я считали, что между ними существует видимая связь. Не будь у него такого тяжелого детства, не укоренись в нем еще с детских лет ненависть ко всякому принуждению, может, и не действовал бы он в бою в решающий миг столь самоотверженно.

Мое детство не было таким трудным, как у Каристе, и в войну не довелось мне совершить ничего сравнимого с его геройским поступком. Да и после войны я в основном писал только о чужих деяниях, Каристе стал тогда председателем крупного колхоза. Различие призваний и свершенного, однако, не мешало нам быть одного мнения, в частности в том, что все с особым усилием обретенное, прочувствованное, услышанное и увиденное в раннем детстве, все это имеет решающее значение в нашей последующей жизни.

Мы с Каристе не первые, кто на своем жизненном опыте пришел к такому выводу. Это было подмечено задолго до нас. Не случайно Таммсааре избрал эпиграфом для своей эпопеи «Правда и справедливость» слова Бодлера: «Разросшаяся до необъятности в удивительной впечатлительности любая, самая малая детская печаль, всякая маленькая радость становятся позднее для взрослого основой художественного произведения, без того, чтобы сам он об этом знал наперед». Думаю, что основой не только художественного произведения; пережитые в детстве щемящая печаль или звенящая радость могут стать впоследствии для взрослого если и не указующей силой всей жизни, то, по крайности, существенным фактором среди многих других внешних и внутренних усилий.

В нашем доме на Сааремаа не говорили о проказе — как не говорят о веревке в доме повешенного. Одно страшное переживание, связанное с этой ужасной в то время (сейчас гораздо менее тяжкой) болезнью, на всю жизнь въелось мне в память.

Я написал несколько книг, при создании которых прямо или косвенно присутствовал тот вошедший в мягкую, как воск, душу ребенка страх.

В раннем детстве в душу мне вошло и другое роковое переживание, но о нем сейчас говорить рано или уже поздно.

И еще одно запавшее в сознание и долго трепетавшее в юношеской душе переживание стало существенной частью внутреннего побуждения к написанию этой повести.

Мой отец, моряк, нашел в Америке более выгодную работу и более благоприятные условия, чем в тогдашней России, и слал письмо за письмом, чтобы мама продала наш бедный арендный хутор и приехала бы в Америку. Может, мама и отправилась бы со мной туда, да только родители отца, дедушка с бабушкой, вросли корнями в здешние береговые извивы и каменистые расщелины. Из-за дедушкиного отказа ничего не вышло, а за год до первой мировой войны отец и сам вернулся на Сааремаа.

О возвратившемся отце я помню лишь то, как в одно солнечное утро он в своих высоких, из Америки привезенных болотных сапогах бродил по нашему затопленному прибрежному пастбищу и рассчитывал разводить тут по свежеобретенным стандартам рыбу. Разумеется, я тогда ничего не смыслил в отцовских планах, в которых особенно сомневался дедушка. У отца возникало много планов, в большинстве они и потом остались только планами, которые были перечеркнуты жизнью, вернее, ранним ее концом. (Отец умер в 1943 году и покоится вместе с маленьким внуком в дюнах возле Аральского моря — отец в Ульялы, Март — в Бугуни.) Но в то время, когда отцу не было еще и тридцати, а у меня уже «за спиной» полных четыре года, я во все глаза смотрел на отцовские болотные сапоги — как мне хотелось вот так же брести по воде. Достававшие отцу до паха американские сапоги, казались мне семимильными, в них можно было не только заходить глубоко в воду и разводить там рыбу, они могли перенести тебя куда угодно — домой или за три моря. И эти с длинными голенищами сапоги, которые я, наверное, буду помнить до конца дней своих, еще больше усилили в моей душе зарожденное отцовскими письмами желание — уехать или остаться. Тем более что у многих здешних мальчишек отцы или деды находились все же в Америке, да и немало семей отправились вслед за ними через Балтику, через всю Атлантику. И не потому, что легко им было бросать свои дома, а потому, что многие и не смели больше показываться на Сааремаа — в «красные» годы они наделали баронам лиха.

Состояние это — уехать или остаться — получило новое подкрепление спустя два десятилетия, во время величайшего экономического кризиса, который вместе с остальным капиталистическим миром охватил и тогдашнюю Эстонию. Я не смею утверждать, что кризис в Эстонии был острее, чем в других странах, но верно и то, что вдоволь было тех, кто, говоря словами поэта, выпрашивал у своей родины «лишь хлеба кусочек, лишь пядь земли», просил и, не получив, отправлялся за моря-океаны, где зачастую людей ожидало разочарование — как говорит другой поэт: «...кому Бразилия новым домом, одним ад, у других волдырь надежд прорвался...»

К счастью, у меня в то время было место учителя, я не был лишен работы, только поуменьшили жалованье, как у всех учителей. Однако беды тех, кто покинул родину, не оставались для меня пустым звуком (учитель ведь призван разделять заботы своих учеников и их родителей!), и поэтому меня все сильнее подогревали старые сомнения: то ли уехать, то ли остаться. Конечно, я остался на родине, и не только из-за имевшейся работы: в те годы я был занят описанием охватившего меня в детстве страха проказы.

Прошли годы, в Эстонии установилась советская власть, затем народ пережил тяжелые беспокойные годы небывалой по жертвам и разрушениям войны. После войны в Эстонию вернулись люди, которым этот уголок земли между Чудским озером, Балтийским морем, Финским и Рижским заливами, с множеством островов и полуостровов, был когда-то родной стороной. Среди вернувшихся была и Мелание Раук. О ее отце, Юхане Рауке, я кое-что читал, даже сделал его одним из прототипов романа «Берег ветров». Но услышанная теперь из уст Мелание Раук история их семьи была куда интереснее, чем то, о чем я поведал в романе.

Юхан Раук, будучи молодым писарем волости Пярсама, принимал активное участие в событиях тысяча девятьсот пятого года, был в декабре арестован (попади он в руки карательного отряда, его бы, наверное, расстреляли), в тысяча девятьсот шестом году Юхана под залог освободили из рижской тюрьмы, он бежал через Финляндию в Канаду, продвигался с востока на запад, работая в разных местах, наконец, найдя более постоянную работу на рыбной фабрике западного побережья Канады в Принс-Руперте, осел там и вызвал туда в тысяча девятьсот одиннадцатом году свою семью. И жена Юхана Раука с двумя маленькими дочками — младшей, Мелание, было пять лет — отправилась через Атлантику, через Канаду, высокие Скалистые горы в совершенно другие, чем равнинное, с каменными оградами и ветряками, можжевеловыми пастбищами и каменистыми полями Сааремаа, края. На Сааремаа можешь натянуть высокие, до паха, сапоги и шагать в море целую четверть версты, вода все равно не зальется в голенища — в Принс-Руперте стоит сделать три шага, и уже с головой. Где на Сааремаа кто-нибудь видел сейчас или тысячу лет назад, чтобы дороги мостили не гравием, а бревнами. И в Принс-Руперте, в одном из фьордов на берегу Тихого океана, хватает гравия и камня, но земля здесь настолько бугристая, в таких крутых изломах, что первым поселенцам этих мест проще было настелить мостообразные бревенчатые дороги, чем срезать бугры и заполнять гравием лощины. В Принс-Руперте нет недостатка древесины, лес тут густой, частый и высокий. На Сааремаа не сыщешь столь могучего дерева, которого ни обхватил бы один человек, а здесь высятся деревья, которые и десять человек, взявшись за руки, не смогут обхватить, при этом макушки гигантов лохматят дождевые облака. А дождь, дождь! Если он надвигается с запада, со стороны Великого океана, то льет как из ведра. Но час-другой, и опять вдруг проглядывает солнце. Но надолго ли? Уже снова чернеет небо, становится таким же черным, как лес и горы под ним, и опять дождь такой, что своими потоками сливает в одно землю и небо.

А что же объединяет этих говорящих на разных языках людей, с разным цветом кожи, прибывших или сбежавшихся сюда со всех уголков земли? Прежде всего «кусок хлеба и пядь земли», а может, и чувство безопасности, которого им не хватало на родине. В Принс-Руперте, правда, хлеба не выращивают, полей здесь нет, излишняя влажность тому виной, благо в долинах и в растущем на склонах гор девственном лесе... Но пищи сверх хлеба — лосося или селедки — в фьордах было вдоволь, за них железный конь привозил с востока, с черноземных земель Виннипега, от осевших там украинских фермеров, сколько угодно зерна.

У Юхана Раука, волостного писаря, получившего городское образование, хлеб для себя и семьи нашелся бы, видно, и на Сааремаа, но он желал вдобавок к хлебу и тому, что имелось сверх него, еще и свободы, он писал против мызников воззвания, за что на родине вместо свободы получил тюрьму. В Канаде ему это в упрек не ставили, тогдашние канадские газеты в основном благосклонно писали о тех, кто боролся против самодержавного строя царской России. Казалось, что Канада станет для Юхана Раука, его семьи и товарищей новой родиной. Проявляя бережливость, он сумел скопить столько денег, что приобрел строительные материалы и построил для своей семьи в Принс-Руперте небольшой домик. В нем для Ольги и Меланче, двух привезенных с родного острова сестер, родились два брата — Алексей и Василий. Тут дети получили образование, и здесь же старшая из дочерей, Ольга, вышла замуж. Но и Канада не пришлась Юхану Рауку полностью по душе. В тысяча девятьсот двадцать четвертом году Раук вместе с эстонскими товарищами по работе организовал коммуну, осенью того же года вся коммуна перебралась в Нью-Йорк, оттуда отплыла на пароходе через океан на восток, высадилась в Риге и уже из Риги направилась дальше, в Советскую Россию. Из семьи Рауков в Канаде осталась только вышедшая замуж за англичанина Ольга.

Когда я услышал от Мелание Раук историю ее семьи, меня снова захватил внушенный отцовскими письмами и отвергнутый дедом зов — ехать-не-ехатъ, — которому я тогда, ребенком, невольно сопереживал, но который до сих пор остался не выраженным на бумаге. Кроме высоких отцовских сапог я до сих пор еще ясно помню присланную отцом из Америки одну почтовую открытку, на которой в ярких красках был изображен город Сан-Франциско. Открытка эта долгое время хранилась у нас дома. Помню и то — это пришло на память чуть позже, — что еще на открытке был изображен вечерний закат, солнце садилось в океан, внизу открытки были напечатаны слова «Golden Gate» («Золотые ворота»), которые впоследствии стали заглавием одного моего романа. Хотя заглавие было символическим и совершенно не касалось того, что я услышал от Мелание Раук.

Когда я думал о том, что, подобно Мелание Раук, и я мог в детстве оказаться по ту сторону океана, мне уже не давали покоя Юхан Раук и история его семьи. Но, не повидав Канады, невозможно было описать судьбу Рауков, что я собирался сделать в привычной для меня романной форме, хотя и новелла и документальный рассказ (например, о том же Альберте Каристе) совершенно чуждыми мне не были.

Мелание Раук снабдила меня книгами и брошюрами о канадской действительности, я взялся переводить роман Джеймса Олдриджа, посвященный жизни канадских трапперов, чтобы в ходе переводческой работы быть постоянно рядом с канадцами и природой Канады. Наконец, в 1966 году, я впервые побывал в Канаде, туристом.

Турист обычно видит то, что ему показывают, и меньше всего то, что хотел бы сам увидеть. Несколько раз в туристических поездках, переезжая с группой из одного города в другой и переваривая предлагаемые гидом достопримечательности, мне вспоминалась история кихнусца, который однажды на материке попал за праздничный стол. Хозяйка, женщина очень гостеприимная, предлагала кихнусцу и то, и это — что получше, а кихнусец возьми да и спроси: «А можно мне взять того, чего я сам желаю?»

Мне посчастливилось, путешествуя по Канаде с туристской группой, помимо предлагаемого гидом — довольно обильного, взять немного и «того, чего я сам желал». Я отыскал в Ванкувере людей, которые согласились пригласить меня в Канаду. В следующем, тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году и состоялась моя вторая канадская поездка. Приземлившись в Монреале, я сразу же отправился дальше на запад, в Ванкувер, к пригласившим меня людям. В тот раз я услышал там о столь интересном человеке, очень уже старом, выходце с Сааремаа, что я просто обязан был его отыскать.

Если Финляндию называют страной тысячи озер, то с еще большим основанием можно назвать морем тысячи островов западную часть канадского Тихого океана, с целой гроздью ее островов. Самый большой из них, Ванкувер, отделенный от материка проливом в несколько десятков километров, тянется с юго-востока на северо-запад почти параллельно подпирающему облака хребту Скалистых гор. Этот длинный, местами сужающийся до километра и тут же дугой расходящийся пролив прямо-таки напичкан большими и малыми островами, так что в некоторых узеньких лабиринтах среди выступающих из воды скал почти не остается места для фарватера океанских судов. На одном из этих тысяч островов я и отыскал старого человека, который за два вечера опрокинул все мои давно продуманные творческие планы.

Его судьба оказалась еще более замысловатой, чем у Юхана Раука, который в первые десятилетия нашего века, всего в двухстах милях отсюда к северу, в Принс-Руперте, основал для себя и своего семейства временное жилище. Юхан Раук уже давно, в 1938 году, нашел себе вечный покой по ту сторону земного шара, Юхан Раук растворился в тонком слое земного перегноя, этот же человек пока еще не думает ни прахом становиться, ни с землей смешаться. Несмотря на двадцатилетнюю разницу в летах, он выглядит скорее моложе, чем старше меня. Хотя он тоже невысокого роста, но если я зачастую, словно грузом придавленный невольно горблюсь, то у него и сидя и при ходьбе удивительная осанка — оттого и кажется куда выше меня. Он худой, но все же мускулистый, так что, несмотря на годы, может еще по-мальчишечьи постоять и на голове. Переболев в прошлом многими болезнями, он, чтобы одолеть их, еще в молодости составил для себя интересный комплекс физических упражнений. Он немного бегает трусцой и обязательно делает утром и вечером зарядку. Читает — и немало — без очков. (У него и для глаз имеется какое-то заимствованное, кажется, из системы йогов упражнение.) Время посеребрило его волосы, лишь в этом, своей сединой, я превосходил его.

Он знал, что я пишу романы, некоторые из них стояли на его заполненных до отказа полках. Даже на родине, в Эстонии, я редко встречал людей, кроме покойного Тугласа, у которых было бы столь полное собрание произведений отечественной литературы. В самом начале я сказал ему, что собираюсь писать о Юхане Рауке — он еще задолго до меня слышал кое-что о нем, — и я попросил дополнить задуманный мною роман бытовыми деталями. Он согласился. Благодаря своей большой начитанности он говорил на хорошем современном литературном эстонском языке, в который вкрапливались лишь отдельные английские слова, и пытался помочь мне. Только... наверное, лучше бы он не делал этого, может, тогда у меня давно бы уже был готов роман об Антоне Сааре (то есть о Юхане Рауке). Слушал я, и меня захватила его собственная судьба. И не потому, что этот старый человек совершил в жизни что-то более значительное, чем Раук. За всю свою долгую жизнь он не удостоился ни одной награды, ни одной медали, не говоря уже о такой высокой, которую носит на своей груди Альберт Каристе. В сборнике документальных рассказов «Портреты тружеников» я писал также о людях, не удостоенных орденами, и я не могу утверждать, чтобы их жизнь привлекала меня меньше, чем судьбы орденоносцев.

Чем дольше я слушал этого старого человека на том далеком острове, тем больше проникался убеждением, что жизнь сама уже написала роман гораздо интереснее того, который я когда-либо смогу создать. Нужно запечатлеть на бумаге истинную историю людей, горем понуждаемых на поиски своего острова, своего куска хлеба и своей пяди земли, и описать историю этих людей следует под настоящими именами и с такой документальной точностью, какая только возможна. История эта, запечатленная на бумаге, снискавшая благосклонность издателей и ставшая достоянием общественности, может быть использована кем-либо из писателей, которые предпочитают романную форму документальности, в качестве основы для романа. Я же хотел попытаться возможно точнее записать его рассказ и обнародовать под настоящими именами.

Когда я сказал ему об этом, он какое-то время молчал. А затем начал сожалеть, что вообще рассказал мне о себе и своих близких.

Наступил мой черед задуматься. Я вспомнил, как в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году, будучи туристом в Канаде, я позвонил из монреальского отеля человеку, которого я в свое время хорошо знал, и попросил его навестить меня. Первое, что он спросил, когда пришел в гостиницу, при этом пугливо оглядываясь, было: «Ты, случаем, не видал тут какого-нибудь канадского эстонца?» Он боялся, что кто-нибудь из соплеменников увидит его рядом со мной, человеком, который прибыл из Советской Эстонии.

Этот старый человек с далекого канадского Запада таким робким не был. Но у него было потомство от двух предыдущих браков — дети, внуки и правнуки, разбросанные по всему свету, некоторые — известные в Канаде люди, на хорошей службе. И он боялся, как бы история его жизни, перенесенная на бумагу, не причинила им неприятностей. Я попытался убедить его, что самые тяжелые годы «холодной войны» уже давно прошли, но не смог своим оптимизмом развеять его скепсис. Он не имел ничего против, если я как-то скрытно введу историю его жизни в роман, но чтобы представить ее на свет под настоящими именами, от начала до конца, так, как писала ее сама жизнь, этого он просто не позволил.

По возвращении домой я пробовал взяться за роман, но дело не двигалось. По душевной своей сути я интраверт, обращенный в себя человек. В каждом герое моих романов есть частичка меня самого. Я уже не раз повторял себя, в документальном рассказе я мог бы если и не совсем избежать этого (выбор схожих с автором героев), то все-таки значительно уменьшить этот недостаток. Захваченный идеей документального повествования, я уже не мог от нее освободиться. Я написал в Канаду, чтобы старик все-таки позволил мне описать его жизнь примерно так, как она мне запомнилась из его уст. Ответом было категорическое «нет». Чтобы не заниматься безнадежно романом, я написал две пьесы.

В тысяча девятьсот семьдесят втором году я вновь побывал в Канаде. Само собой, я тут же помчался из Монреаля через Канаду в Британскую Колумбию с той поспешностью, какую развивали моторы летящих с востока на запад самолетов. Приземлившись в Ванкувере, я переправился на пароме через залив в Нанаймо, оттуда автобусом дальше на северо-запад, чтобы в определенном месте снова сесть на паром и попасть на один из той тысячи островов, где в порту меня ожидал на своем «волво» мой рассказчик.

Наконец-то запретный ледок стал таять. Но при одном условии: он сам изменит имена — свое и тех, с которыми за долгую свою жизнь делил хлеб и кров, беду и радость; изменит и названия мест, в которых жил. Эти имена и названия были для меня обязательными — исключая общеизвестные и такие, которые знакомы каждому. И этому маленькому острову, по площади примерно с наш Рухну, но, конечно, совершенно иной почвенной структуры, растительности и с другими жизненными условиями (климатически этот островок довольно схож с описанным выше Принс-Рупертом), он придумал новое название: Fortune-teller Island, остров Предсказателя Будущего. Здесь, на краю девственного леса, у подножья холма, был его маленький, красивый, ухоженный домик с широким видом на пролив, на другие островки и на вздымающуюся вдалеке горную цепочку острова Ванкувер. Снежные вершины канадских Скалистых гор, скрытые густой стеной леса, можно было разглядеть лишь около магазина, со двора школы или из порта.

Может, для того, чтобы придать большее правдоподобие названию переименованного им острова, он придумал даже легенду о том, как остров получил это свое название. Некий капитан Джордж из ванкуверских матросов любил по картам предсказывать морякам будущее, за что и получил прозвище Fortune-teller. Как-то он нес вахту на «Дисковере» и первым заметил, что со стороны штирборта из тумана вырисовывается остров — более ровный по сравнению с другими здешними скалистыми куполами. Тогда капитан и назвал этот остров по матросскому прозвищу.

В тысячу семьсот девяносто втором году остров еще не был заселен, разве что индейцы из племени нутка или квакиютл затаскивали сюда на берег каноэ, укрываясь от штормов и врагов после рыбной ловли и боевых вылазок, не оставляя сколь-нибудь надолго своих следов. Первые белые поселенцы появились на острове лишь спустя сто лет, и двое из них разговаривали между собой на том самом сааремааском диалекте, отдельные слова которого проскальзывали и в нашей речи. В первые два десятилетия нынешнего века жизнь на острове закипела, с тем чтобы вскоре вновь угаснуть. Сейчас здесь проживает полсотни рыбацких семей финского происхождения, другая половина сотни состоит из лесорубов разных национальностей, поменявших в большинстве своем родной язык на английский, поселилось человек десять эстонцев, в домах которых можно было еще услышать эстонский язык. В двух километрах от поселения, в восточной части острова, расположился лагерь хиппи. Сбежавшие из круговерти больших городов, живут они тут в убогих хижинах и палатках, по своим обычаям и законам, до последней возможности избегая даже здешнее маленькое поселение, хотя вовсе обойтись без магазина и почты они все же не могут. Что у меня, как у бывшего учителя, вызвало благоговение, так это удивительно красивое, просторное и современное школьное здание в центре поселка, возведенное пару лет назад властями Британской Колумбии, будто жизнь здесь могла когда-нибудь вновь забурлить. Пока что, думается, надежда эта беспочвенна. Население Канады, правда, быстро растет, в Британской Колумбии прежде всего, но в основном за счет больших городов. И тут «ночами светятся города», вспоминаю я название одного из романов Яана Кярнера о жизни в Эстонии тридцатых годов. Но здесь, на острове Fortune-teller, число жителей постепенно уменьшается, — пожалуй, их осталось всего несколько сотен.

Теперь еще два-три слова о самом рассказчике, каким я его запомнил в свой последний приезд (пусть уж так и будет, на остров Fortune-teller) и когда слушал второй раз его историю и пытался ее записать. Телосложением, осанкой особенно, он кажется, да, лет на тридцать моложе своего теперешнего возраста, но сетку морщин на лице и шее не смогли окончательно разгладить даже упражнения по системе йогов. Он не Дориан Грей, которого годы вовсе не затронули. Хотя при его сложной судьбе ни одно бы чудо не помогло этому. Глаза, которые называют зеркалом души и человеческой жизненной силы, у него все же сравнительно молодые. С вождением своего мощного «волво» он бы справился, наверное, и без очков. Очки он надевает больше для дорожного инспектора, когда, приладив за машиной прицеп и оставив дом и газон во дворе под присмотром соседей, отправляется с Фёбе хоть на Южно-Американский пик, на Огненную Землю. Паромы — по-здешнему ferry — тут удобные, дороги хорошие, а канадский доллар котируется по всей Америке. Для переезда границы достаточно водительских прав.

Фёбе, ирландка, также спортивной внешности, лет на двенадцать его моложе, третий раз замужем. И ее последыши проживали по ту и по эту стороны океана. Между собой эти довольно пожилые люди, казалось, прекрасно ладили. Словно молодожены, которые лишь недавно обрели друг друга.

Это я снова внес в их спокойный дом беспокойство. Мой теперешний рассказчик совсем не походил на Альберта Каристе, с которым наши мнения почти во всем сходились. Этот большого жизненного опыта человек не считал, что в закладке человеческого характера самыми существенными являются его первые впечатления, первые горести и радости его. Он был убежден, что есть еще многое другое, столь же существенное, а может, и еще более важное. Он сказал, что никого не сотворяют из дерева — ни в детстве, ни после. Так он и начал свой рассказ.

...Человеческие корни — нечто совсем другое, чем корни дерева, хотя с праотцами и праматерями нашими обходились, будто они были из бесчувственного мертвого дерева. Господа живые деревья берегли, мызские парки на Сааремаа содержались хорошо, деревья в парках были ухожены и пребывали в гораздо лучшем состоянии, чем те, кто в придачу ко всякой другой кабале обязаны были ухаживать за господским парком. Находились, правда, господа, кто ставил своих крепостных выше деревьев и скота. Говорят, таким был барон фон Шмальхозен, кому во времена наделений фамилиями, примерно около тысяча восемьсот двадцатого года, принадлежала Лахтевахеская мыза.

Шмальхозен, по слухам, был хорошим бароном. Другие бары считали его немного трехнутым, может, потому, что пытался он одолеть сааремааский диалект и на нем разговаривать и с рабами и с господами; наверно, это по доброте своей, ведь таких баронов, которые считали своих крепостных за людей, на всю губернию и был-то всего он один. Может, и не считал он моего деда за настоящего человека, слишком велика была имущественная и сословная рознь... Ну вот, был Шмальхозен высокий, худой, горбившийся мужик, а уж горячий такой, что твой ружейный выстрел, — но ведь и крепостные ангелами не были, да и быть не могли, коли желали сохранить душу свою в теле. Шмальхозен не считал свою горячность добродетелью, поэтому и наказывал мызному стражу никого не пороть раньше, пока не явится на конюшню он сам, — пусть хоть и по его личному приказу был послан туда крепостной. К тому времени гнев его стихал. Чаще всего барон и не являлся на конюшню, и люди не помнили, чтобы кто-то во время Шмальхозена бывал бит в мызе Лахтевахе.

«Песню какую знаешь?» — спрашивал он у мужика, для кого уже отмачивались розги. Вопрос этот был каждому ведом, и у каждого имелась про запас своя песня. Барон записывал старинные песни и сказания, кое-что перекладывал на немецкий язык. Даже подрисовывал лицо того, кто наговаривал слова и напевал мотив. Про порку барон тут забывал вовсе, и усердный певец вместо розог получал даже кое-какую копейку.

Фамилии моим предкам достались от этого самого барона Шмальхозена. Отец моей прабабки Лаэс обитал с семьей у моря на бобыльском хуторе Малый Глаз, отрабатывал в мызе барщину и ловил для мызы рыбу. По названию хутора, а не потому, что у Лаэса были глаза маленькие, — глазами у нас называют озерца, которые море, накатываясь, оставляет за собой на берегу. По названию места Лаэс и прозывался Малым Глазом. В мызской конторе, при наделении фамилиями, барон задержал взгляд на полосатых посконных штанах Лаэса. Барон сказал: «Ты, Лаэс, теперь есть по новому закону человек свободный, и от своего Малого Глаза тоже есть свободный, я могу его у тебя взять или тебе оставить, но от штанов своих ты — человек свободный — свободный не есть. Поэтому фамилия твоя с сегодняшнего дня должна быть по твоим штанам Киутпюкс![1] Писарь случайно или по неопытности вместо «ю» написал букву «и», вот так и получилась у дочери Лаэса, матери моей бабушки, девичья фамилия Киутпикс. Начав раздавать «штаны», барон Шмальхозен с помощью писаря произвел на свет и других «пиксов», смотря по тому, какие на ком штаны оказались: Тюсспикс[2], Таккпикс[3], Хальпикс[4], Лонтьпикс[5]; войдя в раж, и свою фамилию на деревенский лад переделал — Кинтспикс[6].

Прадеду моему по отцовской линии, наделяя фамилией, сказал: «Какой ты есть Тоомас Кивипылд![7] Ты весь камень в известь пережег, там теперь есть одна щебенка! Теперь ты есть Тоомас Кивиряхк![8] Так как «пиксы» на разный лад получились, то и «ряхки» пошли разного сорта. Одни стали Лийваряхк[9], другие Сауэряхк[10], кто Круусаряхк[11], а кто и просто Муйдуряхк[12]. Семей в волости было все же больше, чем «штанов» и «щебенки», пришлось давать фамилии по названиям деревьев, но таких было мало, и они затерялись среди Пиксов и Ряхков. Так что через несколько десятилетий большинство барщинников ходили в мызе Лахтевахе с фамилиями. Но тогда мыза уже не принадлежала барону Шмальхозену, а перешла к фон Шварцу, которого крепостные за глаза кляли «черным дьяволом».

Почему Кинтспикс-Шмальхозен продал мызу Шварцу?

Или «добрый господин» получал доход от рассказов и песенок, которые он записывал со слов барщинников! С козлиной, как у черта, бородкой и рыжеватыми, закрученными вверх усами, Шварц никакого интереса к грустным мужицким напевам не проявлял, зато взвалил на них такой воз, который и при крепостном праве им тащить не доводилось. Появился он откуда-то из-под Тарту, приходился родичем тому самому ваймастверескому барону фон Шварцу, которого семью ножевыми ударами убила крепостная красавица, когда тот вздумал использовать ее для своих утех, как пишет об этом в своей «Истории прихода Лайузе» Кыпп. При Шмальхозене в мызе Лахтевахе не было в обычае затыкать рот на молотьбе волу или крепостному, Шварц готов был и тому и другому зашить рот даже не простой, а рогожной иглой. С волом он так поступить не мог, тот подыхал, когда оставался зимой в хлеву без половы, крепостной же был всеяден, крепостной мог в свое мякинное тесто замесить и мох — и переживал зиму. Скудная пища должна была идти на пользу обоим, и волу и крепостному. Если вол, случаем, забредет на клеверную отаву, нагуляет там бока, то скоро вместо хвоста навстречу тебе рога выставит; наскребет раб какой-нибудь рублик в чулок, он уже не будет таким смирным, как без копейки в кармане. Того и гляди, как бы он с дурной башки еще жаловаться на тебя не пошел, хотя никакой выгоды ему от этого не будет, разве что порку заработает и дорогу в Сибирь заслужит. Нельзя утверждать, что холоп был для Шварца из дерева, он был чем-то между человеком и скотом, с той лишь разницей, что от холопа господин мог потребовать большего, чем от скотины. До требований он сам и не унижался, для этого имелись надсмотрщики, староста, амбарщики — такие же холопы, только пятки барону больше лизали. С простым людом фон Шварц не сближался, даже будучи гонимым, подобно своему ваймастверескому родичу, похотью, так что ни одной здешней девушке не пришлось хвататься за нож. У Шварца, по слухам, была очень красивая госпожа, с которой он каждую осень ездил отдыхать в Италию. Ее последней моды туалеты, шикарные коляски и пиры обходились в копеечку, и все это ложилось на плечи холопов. Прислуга поговаривала, что Шварц сам находился под каблуком жены и так был окручен, что стоило ей повысить голос, как в общем-то крепкий господин готов был на коленях ползать, чтобы затем, поднявшись, обратить свой гнев против мужичья. Кто там спрашивал, насколько холопы Лахтевахеской мызы были повинны в том, что красивая госпожа не смогла некогда завлечь в свои сети какого-нибудь разбогатого графа или князя и должна была теперь томиться часть года вдали от дворцов и блеска столицы, в медвежьем углу Лифляндии, на Сааремаа.

Хоть и сомнительно, что лахтевахеские холопы были виноваты в незавидной судьбе красивой госпожи (правда, побежденные всегда виноваты — будь то на войне или в жизни), но тяжкая кара не заставила себя ждать. Наказание свалилось в 1844 году с неба — в виде дождя. Это был не какой-то внезапный потоп, а непрестанный ливень, изо дня в день, ночь за ночью, с весны по осень, с Юрьева дня до Михайлова, и еще сверх того. Луга затопило водой, раздувшийся скот доставляли с пастбищ чуть ли не на лодках, поля стали озерами, а хлебные колосья, росшие на холмах, из-за чрезмерной влаги так и поникли недозревшими.

Осенью тысяча восемьсот сорок четвертого в некоторых семьях не смогли испечь ни одной лепешки нового урожая. Закрома настолько опустели, что и мышонку зернышка было не отыскать. Если в других мызах имелось в запасе зерно прошлых урожаев, то в Лахтевахе туалеты и бриллианты госпожи опустошили все мызные амбары. Казенный магазин, откуда люди могли брать в долг зерно, опустел еще до праздника ряженья.

Госпожа боялась, что здешняя сырость может плохо сказаться на ее здоровье, и заблаговременно вместе с господином отбыла за границу. Господин вскоре вернулся и две ночи сам сторожил с мечом на боку мызный амбар, — видимо, какая-то севалка зерна для господского стола в закромах все же имелась. Когда барон собрался в Ригу, чтобы взять денежный заем, то сперва выписал из города охранять добро стражника, хотя и лахтевахеский амбарщик, по-собачьи преданный раб, лишь через свой труп подпустил бы вора к господскому добру.

Если в других некоторых мызах хозяева все-таки проявляли милость к людям — нельзя же было допустить, чтобы вымерли с голоду все холопы, хотя бы из-за надобности делать мызную работу, то барон Шварц не мог заглядывать далеко вперед, не мог из-за своей красивой госпожи, которая пообещала бросить его, если он мигом не уладит свои денежные дела. Барон ради жены бросился бы в огонь и в воду; скаредный по отношению к себе и слугам, госпоже он ни в чем не отказывал. Барон съездил в Ригу, но, увы, вернулся ни с чем — займа не получил. Тогда взял и продал Лахтевахескую мызу соседнему барону фон Мааку за сущий пустяк и поспешил к госпоже за границу. Но так как госпожа уже подыскала себе в Италии престарелого русского графа, то барону фон Шварцу пришлось повеситься на брючном ремне в том самом первоклассном бордингхаузе, или, попросту говоря, нужнике, нижнего этажа гостиницы города Ливорно, где этажом выше, в номере люкс, баронесса проводила свои медовые недели с графом.

Соседский барон фон Маак, который сделал хозяином купленной мызы одного из своих сыновей, пытался было выручить голодающих в Лахтевахе, но думать приходилось о холопах двух имений, а зерна осталось разве что на прислугу, которую и без того пришлось сократить.

Так что лахтевахеским Пиксам и Ряхкам, жившим в приплющенных хибарах с соломенными крышами, больше помощи ждать было неоткуда, даже от бога, который, видать, разгневался на них. Потому что всякий раз, когда они привозили на кладбище в телеге на деревянных осях с запряженной в оглобли тщедушной лошаденкой умершего с голода ребенка или старика, кистер, редко пастор (покойников-то много, не станет же он сам всех отпевать) принимались выговаривать, что наводнение, голод, болезни и другие напасти ниспосланы им только за их грехи — за воровство, за похоть, за спесивость, за плохие мысли, а то и за слова о власти и благодетелях-господах, за вздорные песенки — те самые, что записывал Шмальхозен.

До этих ли страстей и песенок было изголодавшимся холопам, да только живуч человек. Добавляли в хлебную мякину толченую кору, варили кашу из сена, особо же добывали прибавку из моря — во время весенних нерестов ручей Малого Глаза кишел плотвой, хоть корзиной лови — так и пережили, закапывая умерших, в эту тяжкую зиму, с Екатерининого дня до Юрьева.

Новое лето, к сожалению, было не лучше, небесные люки по-прежнему оставались открытыми. Мертвых закапывали прямо во дворе или на пастбище, потому что во многих семьях уже не было ни лошади, ни вола, чтобы дотащить до кладбища похоронные дроги, не было и людей, чтобы вырыть умершему с голода могилу. На своем дворе или загоне глубокой могилы ведь не требовалось, лишь бы землей прикрыть.

Человек живуч, но голод может свести с ума и человека, голодный уже не головой, а желудком думает. Один превращается в зверя, в каннибала, другой начинает верить в сверхъестественное, в чудеса, в которые бы на сытый желудок ни за что не поверил. Поэтому неудивительно, что во время большого голода в тысяча восемьсот двадцать пятом году Пиксы и Ряхки возымели надежду на православие, стали думать, что обращение к царской русской вере избавит их от страшной беды.

Откуда шла эта вера и надежда голодных людей?

Она исходила прежде всего от самих барщинников, от их ненависти к пастору и мызнику, с которыми они были насильно крещены в одну веру, вынуждены были ходить в одну церковь, хотя для господ там и имелись отдельные скамьи, а для мужичья свои; бары молились господу богу на немецком языке, а холопы — на исковерканном пастором местном наречии. Слишком различались их молитвы, обращенные к одному и тому же богу. Когда Лютер в свое время, в тысяча пятьсот семнадцатом году, восстал против папы римского и на дверях Замковой церкви в Виттенберге вывесил свои девяносто пять изречений, он, как сын углекопа, больше держался простого люда, переложил Библию на немецкий язык и сочинил много чудесных песен, отчего и простой народ тоже потянулся к Лютеру, принял его веру. Когда же папа отлучил его от церкви, Лютеру пришлось искать поддержки у князей. Уже с той поры власть в лютеранской церкви все больше находится в руках господ. И все же начальная близость Лютера к простому люду тоже не совсем впустую прошла — стало законом, чтобы служба в церкви велась на родном языке прихода и чтобы все Священное писание было переложено на родной язык — все равно какой это язык, большого или малого народа. В этом отношении лютеранская церковь принесла и пользу: все Ряхки и Пиксы уже несколько поколений до меня обучились читать, кое-как подписываться и даже больше того. А уж если человек умел читать, то он видел, что в словах теперешних пасторов, особо же в их деяниях было много такого, что не сходилось со святым писанием. И тогда они подумали: может, это не их вина, что господь бог не слышит их молитвы. Может, всевышний потому остается глухим к их мольбам, что пасторы не так обращаются к богу, как должно? Вдруг правильнее всего обращаться к богу по обычаям русской веры, ведь царь — помазанник божий на земле, сам тоже держится апостольской православной веры. Именно правой и славной веры! В самом названии уже было то, что притягивало голодных, находившихся на грани смерти людей. Может, слух пошел из города, из Курессааре или Риги, где в некоторых церквах справляли службу по русскому обычаю. При этом еще полуоткрыто поговаривали, что всякому, кто перейдет в царскую веру, царь выделит душевой надел. А тому, кто имеет душевой надел, будет ниспослано такое благословение, что посеянное им зерно ни засуха не иссушит, ни дождь не возьмет.

Утопающий в беде хватается за соломинку — повторяю это в который раз, — почему бы Пиксам и Ряхкам, которые еще кое-как на ногах держались и закапывали своих умерших, почему бы им не прельститься столь соблазнительными слухами. Находились, конечно, фомы неверующие, которые от господ — вплоть до царя — ничего не ждали. Набралась лодка парней помоложе, в рекрутском возрасте, у которых сохранилась еще малость сил и вдобавок подгонял страх солдатчины, дождались они попутного ветра и на старой парусной лодчонке однажды ночью сбежали за море. Больше ни слуху ни духу от них не было, опасались даже, что погибли все. Большинство же лахтевахеских холопов, хоть и прирос у них живот к спине, все же, едва волоча ноги, потащились в город. Однако и в городе власть также была в руках баронов и пасторов, и хотя в душе русские священники ничего не имели против обращения барщинников в русскую веру, только и священникам приходилось опасаться местных властителей. Поэтому приходивших в город на миропомазание людей не ждал мед. Все же часть Пиксов и Ряхков священник перекрестил в русскую веру.

Об этом, понятно, сразу же узнали в церковном приходе, и пастор, конечно, зачастил с кафедры, что вероотступники — это Каины, чей грех отступления от веры блаженного вероучителя Мартина Лютера взывает к небу, подобно крови кроткого Авеля. И «зов» этот оказался таким сильным, что даже родных и близких вероотступников не разрешили больше хоронить на лютеранском кладбище. И если, несмотря на все угрозы и запреты, все же ходили тайком в город к священнику, то тут уже решительно вмешалась мыза. Перешедшим в русскую веру и от нее не отступившимся — а от царской веры отступиться было не так просто, — им барон фон Маак еще зимой отказал от места. И не оставалось у нововерцев клочка земли, куда похоронить умерших и где самим умереть. Старый барон фон Маак, который и в Лахтевахе делал погоду, не был ни дружелюбным Шмальхозеном, ни злобным Шварцем, обыкновенный местный дворянин, владелец двух маленьких мыз. Ни хороший, ни плохой, уважающий свое сословие человек. Одну из дочерей выдал замуж за русского вице-адмирала из немцев, другую в Ригу за тайного советника, третью — за богатого берлинского купца. Старший из сыновей унаследовал Сийгсаарескую мызу, младший — Лахтевахе. И старый барон и сыновья его все время расширяли свои земли за счет отобранных мужицких клочков. Кто смел им при этом перечить, бароны сами были и законом и судом.

Вьюжным холодным февральским вечером тяжкого тысяча восемьсот сорок седьмого года в родных краях объявился отслуживший рекрутчину солдат Таави Вилльпикс. Четверть века казенного рабства превратили бывшего молодца почти что в старика. Но Таави при этом и свет повидал, участвовал в Балканских горах в сражении с турками, был ранен в ногу, лежал в лазарете, потом опять с турками воевал, после чего защищал еще от местного воинства царский сторожевой пост на берегу далекого Аральского моря. За свою долгую службу он бывал и наказан и похвален, жил в казармах с разноязычными солдатами, выучился по-русски говорить и даже немного писать — на родном языке он умел читать еще до солдатчины. С одним своим начальником, который за расположенность к солдатам был разжалован из офицеров в унтера, он даже подружился. Несмотря на все беды, страхи и унижения, которые выпадают на долю солдата, он хотя бы не знал голода на службе, и то, что близкие рассказывали ему о голодных годах и что он сам увидел и услышал, больно запало ему в душу.

Ведь если русский царь, которому он служил двадцать пять лет, по вере которого молился, если сам православный царь узнает, как немецкие пасторы и бароны обходятся тут с его единоверцами, то виновные понесут заслуженную кару и в здешней жизни произойдут перемены. Только о письме, которое сам Таави хотел отвезти в Петербург, ни одному барону даже во сне не должно было присниться...

И все-таки барон фон Маак прознал о сговоре Ряхков и Пиксов раньше, чем задуманное царю письмо было написано. Дюжину участвовавших в сговоре мужиков отхлестали по спине двадцатью ударами, что должно было отогнать от них мятежные мысли. Сам Таави, которого ждало куда более суровое наказание, успел скрыться — на восток или запад, на север или юг, этого никто не знал. Никогда больше он не появлялся в родных местах.

Двадцать ударов по тем временам, когда людей прогоняли сквозь строй и кожу вместе с мясом отдирали от позвоночника, как делали в Махтра, двадцать простых несоленых ударов для свыкшихся с поркой барщинников были не бог весть каким тяжким наказанием. Куда более тяжким было осознание того, что по крайней мере один из них, кто собирался послать царю письмо, оказался доносчиком — без предателя, без доносчика барон не узнал бы об их намерении. Кто же это мог быть? Возможно, из-за этого одного всех наказали только двадцатью ударами розог, двадцать ударов получил и сам доносчик, иначе бы его пометили Иудиным знаком? Если бы удалось как-то выведать у стражника, кого барон лишь для вида велел наказать? Но стражник был нем, как могила, а люди, которые наблюдали порку, решили, что всем досталось одинаково. Подозревали одного, другого, пока не осталось ни одного, на кого бы не пало подозрение. И это взаимное недоверие, которое даже вслух не высказывали, было почти таким же тяжелым, как все прежние беды, вместе взятые. Хороший барон Шмальхозен не терпел шпионства и доносчиков. Шварц считал всех барщинников — доносчиков еще больше, чем других, ворами и обманщиками, и барщинник, боясь господского гнева, не решался приблизиться к господину настолько, чтобы доносить на себе подобных, потому что злобный окрик барона мог раздаться в любой миг — сразу бы выдал ябеду перед всем народом. Зато спокойный, с тихим говором фон Маак, который никогда не опускался до злобного рыка, вновь ввел в Лахтевахе взаимную слежку.

Кто сообщил барону о намерении отослать царю жалобу? Был ли это мой прямой или побочный корень? Пикс или Ряхк? Думаю, что из-за него, из-за иуд и предателей, расплодившихся среди холопов, мы вообще так мало знаем о своих корнях. Мы стыдимся своих предков, потому что по крайней мере некоторые из них были гнилы духом. Не будь тех гнилых корней, судьба наша уже с самого начала, еще семь с половиной веков тому назад, была бы другой. Или бы мы все до последнего полегли в сражении, или освободились бы. Трудно, конечно, предавать суду наших далеких и близких прародителей, не зная детально всех обстоятельств. Все полечь в сражении не могли, такая доля уготована лишь тем, кто в состоянии держать меч. Малолетний парнишка еще не воин, когда его схватят, то он прежде всего хочет жить, жить. Разве смеем мы осуждать этих стремящихся к жизни детей и женщин в году тысяча двести двадцать седьмом и в году тысяча триста сорок третьем? Не будь их воли к жизни, их стремления выжить, все равно как и в каких угодно условиях, и нас самих бы не было. Разве это было предательством Лембита и других павших в том сражении? И все же из этого стремления любой ценой уцелеть пошли как последующие поколения, так и... новые предательства. Кубьясы[13], соглядатаи — они были в любой мызе. Из-за них мы стыдимся своих корней, из-за них так мало знаем свои корни и знать не хотим, потому что при ближайшем рассмотрении из длинного ряда наших прародителей может вдруг вышкуриться какой-нибудь предатель. Вот своих поработителей и по именам и по их деяниям мы знаем намного лучше. Маак, Шварц, Шмальхозен — их я представляю по рассказам людей куда яснее, чем своего деда Марта, прадеда Тоомаса и его отца Яагупа. Но кто был до Яагупа — все они растворяются в сером тумане. И все же они существовали, они пережили войны, чуму, рабство и порки, зачинали с женами детей — без них и меня бы не было.

Мы сами не из дерева сотворены, и корни наши — как бы далеко мы ни заглянули назад — не безжизненной материей порождены. Живая материя, человек особенно, сложна, страшно сложна. Даже гнилые корни, которых мы стыдимся.

Половину тех мужиков, которые в марте тысяча восемьсот сорок седьмого года были пороты на мызной конюшне, в Юрьев день барон фон Маак лишил места. Трех Пиксов и трех Ряхков. При этом они не смели без барского письменного разрешения перебраться в другую волость. И слишком отощали, чтобы с попутным ветром и на добрую удачу бежать за море. К тому же все они были обременены семьями, и с таким бременем не имело смысла закусывать удила, конопатить лодчонки, дожидаться ледохода и ловить ветер, да и сама задумка бежать могла достичь барских ушей так же, как и отправка письма царю.

Один из Пиксов повесился. Может, это заставило барона задуматься, — глядишь, и другие наложат на себя руки, а их, этих рабочих рук, требовалось в разросшейся за счет барщинных земель мызе больше прежнего. И тогда фон Маак сдал в тягловую ренту шести лишенным прежних мест семьям Пааделайд. Шмальхозен, тот и одного барщинного дня не потребовал бы за Пааделайд, потому что это была крошечная, версты полторы в длину, намытая морем насыпь из гравия, пустой остров, где на голой бесплодной земле росли между камешков редкие травинки и можжевеловые кустики. В погожие летние дни, когда вода отходила от островков и полуостровков и на Пааделайд можно было попасть без лодки, мызный пастух по отмели перегонял сюда господских ягнят пощипать травку — из-за частых затоплений она была здесь солоноватой, овцам по вкусу. Но людям в еду она не годилась, и казалось, что человеку тут делать нечего.

Не могу сказать, откуда у этих изголодавшихся, с исполосованными душами и телами, до предела измученных людей бралось упорство, что они все же перебирались сюда — а многие и остались здесь. И опять у них под ногами был клочок земли, откуда их — как заверяла мыза — уже никуда не сгонят. Крышей над головой был «теплый домик» — рыбацкая хижина без трубы, с очагом посередине, вместо дымохода — две прорубленные вверху стен дыры, затянутые свиными пузырями оконца в ладонь. Каким образом умещались на нарах «теплого домика» шесть семей, человек двадцать людей, это больше чем чудо. Для питьевой воды подкопали вырытую по весне рыбаками яму, — к счастью, вода, хотя кругом было море, оказалась несоленой. Хлеба дали в мызе, в долг, за отработочные дни, хоть и было его на понюх; выручало море, оно тогда повсюду было наполовину богаче рыбой, чем теперь. Бабы зимой, при лучине, пряли из пакли нити, чинили старые сети и невода, точили остроги, мальчишки весной ловили на отмелинах корзинами плотву, осенью, по первому морозу, мужики колотили дубинами лед, оглушенные рыбы всплывали вверх брюхом — все шло в один котел, на общую потребу, кто бы там ни был добытчиком — Пикс или Ряхк. Шесть котлов на краю очага и не помещалось, да и беда заставляла людей держаться теснее прежнего. Считали также, что того, кто выдал барону задумку про письмо царю, тут, на Пааделайде, не было, ему барон явно оставил подворье в Лахтевахе, и для пааделайдцев это было немалым облегчением. Они могли не отводя глаз смотреть друг другу в лицо.

Официально они теперь числились в апостольской православной вере, но на другом конце Панкраннаского прихода даже не был заложен краеугольный камень для православной церкви, а так как до городской церкви от них было добрых полсотни верст, то по большим праздникам они ходили иногда в лютеранскую кирку — скорее послушать органную музыку, чем пастора, просто подтянуть знакомым с детства хоралам. На самом же деле эти жившие в «теплом домике» у Пааделайдского залива барщинники все больше отходили от той и другой официальной веры. Старый Элиас, мой дядя, со своей вейтлинговской «портняжьей верой» тогда еще не добрался до Пааделайда. А так как у веры Элиаса отсутствовал фанатизм и он не действовал по заповеди «идите и обратите в своих последователей все народы», то можно ли было называть верой дядины «убеждения»?

В тысяча восемьсот пятидесятом году я еще ничего не ведал о дядином учении, меня к тому времени еще не было на свете. Я, один из пааделайдских Ряхков, родился — мать родила меня спустя лишь сорок лет, на третий день мая тысяча восемьсот девяностого года.

Теперь идет год тысяча девятьсот семьдесят второй. И насколько за эти восемьдесят лет, что я глядел на свет божий, изменилась по ту и эту стороны земного шара жизнь, и здесь, на острове Fortune-teller, и там, на Пааделайде, сколько она менялась до меня и как она еще изменится, когда мои глаза уже не увидят этих перемен. Вот поэтому, хотя и лет за спиной хватает, хотелось бы пожить еще...

Говорят, что бройлерный цыпленок сам пробивает изнутри скорлупу, сам выбирается наружу и поэтому позднее в своей короткой жизни вынужден сам же и отвечать за свои деяния. Кто велел ему пробивать изнутри скорлупу — пусть не сваливает свою вину на курицу или тем более на петуха! — теперь пускай копошится и ест всего четыре месяца, после чего ему самое время насытить своим мягким вкусным мясом желудок знаменитого мудреца, который по своей доброй воле и в защиту этой доброй воли пишет толстые книги и ведет войну на перьях и словами с мудрецом другой, детерминистской школы.

Мне, восьмидесятидвухлетнему старику, неловко ставить себя на одну доску с невинным цыпленком, но так же, как цыпленок, который сам пробивает изнутри скорлупу, я тоже говорю, что я родился, а не меня родили. (И на любом языке так.) Я родился! Ma olen sundinud! I am born! Ich bin geboren! На любом языке — и одно поколение за другим! Что там еще говорить детерминистам, если уже языковая традиция явно против них! Каждый сам на этот свет родился и каждый сам был кузнецом своего счастья или несчастья...

Вот я, Аарон Тимофеевич Кивиряхк, родился по старому исчислению третьего мая тысяча восемьсот девяностого года на островке Пааделайд Эзельского уезда Лифляндской губернии Российской империи. Тут, в Канаде, новый календарь омолодил меня на двенадцать дней. И то дело, особо в старости. Я родился... Моя мама Рахель говорила, когда мы все еще рядком и ладком жили вместе, что, мол, ты, сынок, родился как раз в ту весну, когда отцу выпала большая рыбацкая удача, так что даже камни вывозить не поехал. Она не сказала, что я родила тебя в ту весну, — даже она переложила мое рождение на мою голову — а ведь матери это дело знают ближе всех. Или, может, родители наши так говорят, желая ответственность за свои поступки переложить на детей, потомков своих...

В моей юности в чести была заповедь, которая гласила, что почитай отца и мать свою, дабы дела твои шли хорошо и на земле долго жил... Я на земле жил долго, выходит, я эту заповедь чтил?

Первое, что во мне осталось, — не глазами увидено и не ушами услышано: это материнская грудь, ее тепло, ее мягкость и влажность. А коли первое впечатление такое сильное, что живет во мне до сих пор, то, видно, очень любил я свою мать. Был я тогда двух или трехлетним, хотя в те времена женщины гораздо дольше кормили детей грудью, до четырех, а то и пяти лет, в надежде, что, пока дитя грудь берет, можно не бояться появления нового ребенка.

У мамы нас было двое: я и моя сестра Наама, двумя годами старше меня. Яагуп, наш единокровный брат, был сыном умершей при его родах первой жены отца. Яагуп был старше меня на десять лет, и с того времени, когда я воспринимал все не по отдельным впечатлениям, а более полно, Яагуп уже прошел конфирмацию и во всяком деле, будь то ловля рыбы, охота на тюленей или вывозка камней, помогал отцу и так же мало, как он, бывал дома. Так что у матери моей было двое детей — и чего там было бояться появления третьего? В мое детство, да и позже, мы на Пааделайде уже не бедствовали. Хлеб, хоть он и был из купленного зерна — родящих полей на Пааделайде не было, — круглый год имелся в каждой семье на столе.

По-моему, моя мама была самой милой и самой красивой на всем свете. Наверное, все мальчишки думают так же, если их матери лицом и норовом не полные ведьмы. Но моя мама и вправду была очень красивой, и не один я так считал: большие морской голубизны глаза и светло-желтые волнистые волосы, когда она смеялась, на щеках ее появлялись ямочки. Мы с Наамой пошли в отца — водянисто-серые глаза, пакляного цвета волосы и узкий рот, будто короткая черточка, которую провели у нас под носом.

Еще у меня остался в памяти, и даже больше отца (отец и Яагуп редко бывали дома), старый дядя Элиас, кровный брат моего деда по отцу. Дедушка же Март за два года до того, «как я сам проклюнулся из скорлупы», не вернулся с тюленьей охоты. Но у Элиаса, младшего брата дедушки Марта, была совсем другая судьба.

Мой прадед Тоомас был не дурак, ему посчастливилось еще до того, как перейти в русскую веру и оказаться за это на Пааделайде, пристроить в городе своего самого младшего сына Элиаса в ученики к портному Юхансону. Портной же, корни которого тянулись из Панкраннаского прихода, питал пристрастие к сигу, особенно к сиговой икре, которой его снабжал Тоомас, когда приезжал в город. А тут еще красивая госпожа барона Шварца заказала себе у мастера Юхансона пару платьев. Вот прадед Тоомас и сумел продвинуть дело так, что едва достигший отрочества Элиас угодил в город и смог вздохнуть свободнее и сохранить на портновских хлебах душу в теле, пока голод за два потопных года в деревне косил семью Тоомаса. У Элиаса оказался острый глаз и спорые на любую работу руки, и случалось, что, когда перед праздниками у мастера и подмастерьев бывало невпроворот работы, ученику уже на первом году доверяли и нитку с иголкой и утюг, если шили какие-нибудь штаны из сукна, что подешевле. Парень и сам понимал, что́ для него значило попасть в город, и всячески старался угодить своим кормильцам и вскоре добился расположения самого мастера и его молодой супруги. У мастера Элиас обучился понимать немецкую речь, один из подмастерьев, еврей по крови, научил его даже немного еврейскому, и когда однажды осенью рижскому мастеру, с которым Юхансон поддерживал связь, потребовалась в выполнении казенного заказа умелая помощь, он отослал в Ригу Фейнштейна и Элиаса, а сам подыскал здесь же, в Аренсбурге, как в те времена называли город Курессааре, временных портняжек. У рижского мастера при мастерской имелся магазин готового платья, и когда в одну Великую пятницу в Риге началось избиение и разграбление евреев, а подмастерья вступились за хозяйскую семью и имущество, Элиас на всю жизнь приобрел метку: кто-то из погромщиков ножом нанес ему на левой щеке глубокую рану, которая протянулась от виска до подбородка. Этот шрам, насколько я помню дядю с детства и позднее, был заметен даже под его седой бородой. А то, что Элиас пережил во время погрома в Риге, оставило ему не только след на лице, но и запало на всю жизнь в душу и сделало его сверхосторожным к должностным лицам Российской империи. Городовые и вида не подавали, что знают о погроме евреев и инородцев, — им явно в тот день было приказано не видеть и не слышать того, что творилось в городе.

Вернувшийся в Курессааре смекалистый, с обходительными манерами Элиас, несмотря на свой шрам, пришелся по душе портновским клиентам, особенно же его хозяйке, так что мастер забеспокоился и отослал Элиаса обратно в Ригу, чтобы он подучился раскрою и выслужил себе бумаги подмастерья. Госпожа вдруг оказалась в интересном положении, чего с ней ранее не случалось, хотя и делила она со старым мастером брачное ложе вот уже десять лет.

Элиас отправился назад в Ригу, куда в те времена, когда между Курессааре и Вяйналинна еще не было регулярной пароходной линии, лежал неблизкий путь. В Риге Элиас устроился к тому же мастеру, защищая имущество которого заработал свой шрам. Тот не забыл его, и благодаря безупречной работе самого Элиаса, а еще больше покровительству хозяина он выслужил нужные бумаги, и мастер-еврей, используя свои обширные связи, отправил Элиаса в Германию. Переходя с места на место, из одного города в другой, как было в обычае у тогдашних подмастерьев, Элиас познакомился с учением Вильгельма Вейтлинга.

По профессии Вейтлинг тоже был портным. Появился он на свет божий хоть и «по своей доброй воле» (цыпленок сам пробивает изнутри скорлупу...), но и не без помощи наполеоновского офицера и бедной магдебургской кухарки, состоявших в неосвященной любовной связи, этот love-child[14] рано вкусил горечь жизни. В двенадцать лет парнишке пришлось пойти учиться портновскому делу к мастеру, от которого из-за его привередливости сбежали шесть предыдущих учеников. Вильгельм учение одолевает, да так успешно, что придумывает плиссировочную машину и с ее помощью надеется в Вене выбиться в люди. Но мечта выйти в люди очень скоро покидает его, потому что помимо умелых рук и проницательного ума он был наделен еще и острым ви́дением того, как мало тех, кто, выбившись в люди, сидит у жирного куска, и куда больше таких, кто вынужден за гроши продавать свой труд, кто живет в страхе потерять и хлеб свой, и работу. Перебиваясь портняжным ремеслом, Вейтлинг ездил по разным странам, призывал себе подобных выступать против несправедливости, изучал книжную премудрость и сам написал пару книг. «Евангелие бедного грешника», в котором он обвиняет церковников, что они в угоду богатым и сильным мира сего ложно толкуют в церкви Библию, на год засаживает его за решетку. Вейтлинг заводит дружбу с Энгельсом и Марксом, с которыми, правда, потом полностью общего языка не находит. Он стал бельмом в глазу для европейских ищеек и решает отправиться в Америку. Здесь он некоторое время издает газету и, следуя своему учению, пытается создать коммуну, которая, однако, терпит крах.

Таков был человек, чье «Евангелие бедного грешника» стало евангелием для моего старого дяди Элиаса. Будучи портным, ему легко было отыскивать следы своего учителя, потому что именно с портными, сапожниками, часовщиками и другими ручных дел мастерами водил дружбу Вейтлинг, делился взглядами, нередко спорил. Так же как Вейтлинг, Элиас отправляется в Америку, но создателя и проповедника «Евангелия бедного грешника» он уже не увидел — к тому времени, когда Элиас добрался туда, Вейтлинг скончался, в 1871 году. Но для Элиаса он не умер, даже неудачи Вейтлинга не отпугнули его. Он не слепо следовал слову и делу Вейтлинга. То, что не удалось Вейтлингу, где-то все же должно было воплотиться.

Старый Элиас считал, что Вейтлинг слишком широко размахнулся. Мысли самого Элиаса сходились прежде всего к Пиксам и Ряхкам на Пааделайде. Он даже чувствовал перед ними себя в чем-то виноватым. Несколько его братьев и сестер умерли с голоду в тяжелые годы потопа, он же попал в город, обучился доходной и всюду требуемой работе, выучился нескольким языкам, мир повидал. Теперь он чувствовал себя обязанным спасти своих ближних, увести их подальше от лютеранской и православной веры, от барона Маака, от всей Российской империи, туда, где бог и впрямь высоко, а царь далеко, чтобы они не смогли мешать жить бедному люду.

Карл Роберт Якобсон пробуждал, направлял и просвещал эстонский народ и женился при этом на немке, Вейтлинг хотел исправить весь мир, жену взял себе в Америке и умер в убогой нищете, будучи отцом целой оравы детей; Элиас Кивиряхк, боявшийся большого размаха, хотя и знавший портняжье дело по женской и мужской части, остался до конца жизни холостяком и думал прежде всего о нескольких десятках Пиксов и Ряхков. Да и то о всех ли с одинаковым пылом? Может, только вначале, когда пытался отыскать в Германии и Америке следы своего учителя и найти местечко для близких, осевших на Пааделайде. Но потом, когда он вернулся на Сааремаа и подбил пааделайдцев сняться с места?..

Добывая себе хлеб портняжьим трудом (есть ли на земле уголок, где бы женщины не хотели быть привлекательными, а мужчины хорошо одеваться!), Элиас шел по Америке все дальше на запад, потом на север, пока не добрался сюда, до Британской Колумбии. Перед ним был огромный океан, идти дальше он не решился. Правда, и это море с тысячью островами не оставалось без власти, только королева и впрямь была в далекой Англии, а жестокого, карающего Иегову последователь вейтлинговского евангелия своим богом не считал. (Если в вейтлинговском евангелии говорилось о боге, то скорее это была субстанция Спинозы , чем мстительный Иегова.)

Индейцы обитали небольшими группами на побережье материка по берегам быстроводных рек, которые сбегали со Скалистых гор, ведь в здешние inlet’ы — фьорды и реки — заходил нереститься лосось, хлеб аборигенов. Но острова, кроме огромного Ванкувера, в основном были не заселены. Элиас подружился с индейцами побережья — разве индианки не хотят быть красивыми! — в благодарность индейцы на своих каноэ перевозили белого портного с одного незаселенного острова на другой, завезли и сюда, на Fortune-teller, хотя в то время некоторые другие острова пришлись Элиасу больше по душе.

И Элиас пошел назад, на восток.

Говорят, что катящийся камень не обрастает мхом, а вот Элиас, перекатываясь с места на место, успел и мхом обрасти. Не было, правда, у него в Америке ни палат, ни дома, ни земель, ни живности, ни своей портняжьей мастерской, ни жены, ни детей. Но он был прежде всего дамский мастер, причем вовсе не какой-то кроткий Иосиф, который, убегая от жены Потифара, оставляет свою одежду. Из своих первых общений с хозяйкой мастера в Курессааре он извлек кое-какой опыт и чем дольше странствовал по свету, тем больше видел, как мало было браков, в которых жена или муж сохраняли бы верность друг другу и не имели бы кого-нибудь на стороне. И все же юбочником он не был, на это у него не хватало времени. Вырвавшись в широкий мир из барщинной Лахтевахеской деревни, он впитывал в себя все, что видел и слышал, прежде всего языки, потому что лишь с помощью языка он мог познать духовное, и не только духовное, богатство чужого народа. Выученный в Америке английский язык, понятно, был не таким чистым, как в Англии, но книги на этом языке он читал без особого труда, мог и письмо написать, когда требовалось подать о себе весточку тамошним заказчикам. Заказчики были всякие. Элиас умел отыскивать таких, у которых при расплате пальцы не слишком крючились. Золотоискатели и их леди. Когда в тысяча восемьсот семьдесят шестом году в Южной Дакоте вспыхнула золотая лихорадка, Элиас Кивиряхк был тут как тут. Только не с киркой и промывочным лотком, чтобы открыть новую золотоносную жилу в горах Black Hill’а со своим верным «Зингером». Золото, положенное в карман с помощью «Зингера», не было первородным, им золотоискатели платили за любовные утехи в возникших тут же playhous’ах[15]. Швейная машинка Элиаса помогала прикрыть у дамочек красоту их золотоносных жил, делая тем самым этих леди еще привлекательнее, а золотоискателей более щедрыми, ибо они расплачивались с портным за туалеты своих дам сердца. Это оседавшее в кармане Элиаса золото не противоречило, по его мнению, также и «Евангелию бедного грешника», ведь большинство добытчиков, даже обнаружив золотоносную жилу, спускали все свое богатство, играя в рулетку в playhous’ах, и оставались таким образом все теми же бедными грешниками и, как подмечает в своей книге Вейтлинг, и Иисус не забрасывал падших женщин камнями.

Когда наконец Элиас вернулся на Сааремаа, ему уже было лет пятьдесят или даже больше. В белой манишке, в шляпе, в руках тросточка с серебряным наконечником, в одном большом кожаном чемодане швейная машинка, в другом, еще большем, охапка книг, в кармане довольно тугая пачка долларов. Поговаривали, что он и в Америке оставил в банке доллары, с тем чтобы, когда уговорит пааделайдцев и они снимутся с места, было за океаном с чего начать. Какие он привез родичам подарки, этого я не знаю, потому как только спустя двенадцать лет пробил изнутри свою скорлупу. Потом лишь говорили о еде-питье, которое Элиас устроил по поводу своего возвращения на Пааделайд.

Пааделайдские Пиксы и Ряхки, правда, навострив уши, слушали про вейтлинговское евангелие, про далекие земли, но чтобы самим отправиться со всем своим скарбом куда-то на другой конец света — и речи не было. Если бы Элиас поведал об этом несколько десятков лет назад, когда им на зуб положить было нечего и они в страшной беде позволили окрестить себя в русскую веру, если бы он рассказал им об этом тогда, когда у них из-за того, что от веры своей отступились, отобрали землю и крышу над головой и выгнали на пустынный Пааделайд, вот тогда бы они отправились — было бы только позволение уехать и место куда приклониться. Но в то время Элиас никого и никуда не мог повести за собой, хорошо хоть его самого старый Кивиряхк отвез в город к портному.

Последний раз побывал Элиас в родных краях перед своим вторым отъездом в Ригу, лет двадцать тому назад. За это время здесь многое изменилось. В деревне мало, на Пааделайде больше, чем он мог себе представить по письмам, которые получал отсюда. Деревня Лахтевахе со своими закопченными соломенными крышами курных домишек, как и прежде, ютилась на бесплодных землях, и хотя молодой барон фон Маак постепенно вместо отработочной барщины стал требовать денежную ренту, — будучи дальновидным землевладельцем, он в придачу к рабочим рукам приобрел для своих мыз руки железные: пару сенокосилок и конных грабель и приводимую в действие лошадью молотилку, — деревне от денежной ренты и господских машин больше было забот, чем помощи.

На продажу ничего не оставалось, счастье, если скудное поле кормило хлебом семью. Те несколько рублей, что во время барщины тратили на железо и соль, кое-как еще наскребали в семье, но чтобы скопить со двора пятьдесят рублей земельной ренты, которую требовалось по «добровольному соглашению» каждый год вносить в мызу, главе семейства приходилось по весне забрасывать на спину котомку и отправляться на материк продавать свою рабочую силу — идти в Ригу добывать гипс или в Таллин на строительные леса или рыть на болоте канавы у какого-нибудь богатого мызника. На Сааремаа найти работу было трудно, поэтому был облегчен переход из одной волости в другую, с места на место — все равно собранные трудовыми пчелками взятки стекались в виде ренты к лахтевахескому Мааку.

Как и раньше, мыза и теперь высасывала из деревни соки, так что и те четверть века, что Элиас странствовал по белу свету, деревня по-прежнему была задавлена. Под осенним серым, свинцовым небом вращались крылья двух деревенских ветряков, но что там мололи жернова — зерно или мякину, — это фон Маака не заботило, — главное, чтобы арендатор своевременно и до последней копейки, согласно «добровольному соглашению», отдавал мызе назначенную ренту.

И на Пааделайде крутился общий ветряк Ряхков и Пиксов — двадцать пять лет назад здесь и духа мельницы не было! — он крутился под тем же позднеосенним свинцовым небом, но этот ветряк перемалывал зерно, чистое, купленное на торжищах Риги, Либавы или Митавы. В городе, конечно, можно было и готовую, в мешках, муку покупать и, возвращаясь порожняком с последнего рейса, привозить ее на судах домой, но женщины, особенно Зина Туулик, уверяли, что из купленной в лавке муки, которая, бывало, залеживалась и застаревала в мешках, не испечешь доброго хлеба, такого, как из муки своего помола. Тесто из покупной муки оставляло желать — именно так и говорили: «оставляло желать», — вынутый из печи хлеб не всегда держал форму. В деревне же ничего не могли «желать» хлебу, и сколько в него вареной картошки добавляли, в замес годилось все, что не застревало в горле.

На Пааделайде хлебородных полей не было — откуда взяться такой земле! — на все десять пааделайдских семей, да, теперь уже на десять, вспахивался общий — из гравия, морских водорослей и привезенной на лодках с материка почвы — огородик, на котором выращивали брюкву, морковь и ранний картофель, но и этого на целый год не хватало, зимний запас картофеля приходилось покупать в деревне или выменивать осенью на свиней. И все же теперь на Пааделайде жилось куда привольнее, чем в Лахтевахе.

Море, которое в то время, как я уже говорил, всюду было гораздо щедрее теперешнего, выручало их. Оно, может, и раньше бы выручало, но до переезда на Пааделайд мужицкие руки и головы были слишком обременены скудным арендным подворьем и мызной повинностью. Им помогло море, теперь они были разлучены с землей и повенчаны с морем. Кроме моря, у них ничего не было, только этот пааделайдский уголок. Море давало им хлеб и одежду, и взамен они отдавали ему все до последнего — вплоть до жизни. Как говорят англичане:

Море с его рыбой на первых порах отвело от них голодную смерть, тюлени своими шкурами и жиром помогли паадейладцам выбраться из «теплого домика» и заиметь каждой семье маленькую хибарку, а камни, которые они собирали на берегу моря и на судах, чуть больше обычных рыбацких лодок, вывозили с острова для мощения улиц быстрорастущих городов, позволили строить планы, каким образом выкупить у барона Пааделайд. Теперь, задним числом, можно сказать, что Пиксам и Ряхкам пошло на пользу то, что их выселили из деревни, потому что здесь, на Пааделайде, в обнимку с морем, они научились видеть дальше, но главным для них было: родное место навсегда! Пааделайд навсегда!

Когда старый Элиас, который, правда, мало обнимался с морем, но зато побывал гораздо дальше любого пааделайдца, больше видел, слышал и читал, попытался было отговорить их от мысли выкупить Пааделайд, они с Библией в руках выступили против него. У лисиц имеются норы, у птиц есть гнезда — и у человека должно быть на земле место, куда поставить ногу. И это место для них тут — на Пааделайде, рядом со своим единоязычным народом, а не на другом конце света. И в растолковании Библии Вейтлингом они особо не нуждались, считали, что прямо следуют Библии. Что касается того, что меняли веру, они оправдывались тем, что ни одну христианскую веру добровольно здешние люди не принимали — мечом, насильно им сначала навязали католичество, а потом лютеранство. А почему они перешли в русскую веру, так это все знают — не по велению сердца, а под угрозой голодной смерти. Все три веры — католическая, лютеранская и православная — богатым на пользу, бедным в наказание. Они же, пааделайдцы, стоят на Библии. Кто осмеливается назвать их язычниками — пусть хоть вслушается в их имена, они библейские, а если какое русское или лютеранское имя из прошлого и затесалось, так это или русский поп нарек при крещении, или лютеранский пастор в церковной книге записал, отвергнув при этом библейское имя, предложенное родителями, посчитав его слишком малоупотребимым.

Что же до учения Вейтлинга, то со временем Элиас все же нашел среди Пиксов и Ряхков его сторонников. Жителям Лахтевахе или своим заказчикам он не стал предлагать Вейтлинга, по характеру своему Элиас не был таким пророком, который старается «все народы в своих последователей обратить». Он считал, что будет достаточно, если он сумеет заставить хотя бы только пааделайдцев внимать слову сына магдебургской кухарки, для этого многого и не требовалось. В зимние вечера, когда мужики были дома, он вслух переводил с немецкого на местную речь главы из «Евангелия бедного грешника». Люди внимательно слушали и большей частью соглашались с Вейтлингом. Ведь ничего нового он не поведал — все это было и в Священном писании. То, что пасторы и попы в большинстве своем обманщики, так это тоже было известно, только ведь каждый человек хотя бы по имени должен быть помечен в какой-нибудь церковной книге, иначе в Российской империи не проживешь. Панкраннаский приход был не хуже и не лучше других, пастор еле лопотал с кафедры по-эстонски, но в лютеранской церкви был хороший орган, ходили слушать его по воскресеньям, если лед и погода позволяли, и пели старые знакомые хоралы. А еще больше — чего-нибудь купить в панкраннаских магазинах — осенью мужики забывали привозить из Митавы то одно, то другое. Пааделайдская лавка накиского Пээтера была слишком маленькой, чтобы в ней порадовать глаз. Гвозди, спички, соль, сахар, керосин, нитки, иголки, пуговицы, мыло и мыльный камень — ну что ты облюбуешь там или купишь! А вот у панкраннаского Павельсона — прямо-таки магазин!

Деньги-то были. Мужики работали со второй половины мая по октябрь на вывозе камня, вкруг за лето на каждого получалось по нескольку сот рублей. Ходили в Панкранна в лавку Павельсона глаз порадовать, но денег на пустяки не тратили. С деньгами обходились бережно, их копили, надо ведь было выкупить Пааделайд!

«В Канаде без единой копейки, без единого цента получите остров в двадцать, тридцать раз больший», — убеждал старый Элиас.

Люди пожимали плечами. «Мы не бродяги! Мы хотим жить у себя на родине!»

«На какой родине? Пааделайд принадлежит барону фон Мааку».

Пааделайда барон не продавал, лишь ренту взвинчивал, особенно когда его ходили всем миром упрашивать, чтобы он совершил купчую. Говорил — Маак почти свободно изъяснялся по-эстонски, — что он не для того покупал Лахтевахескую мызу, чтобы ее теперь частями пускать по ветру. Продай он сейчас Пааделайд Пиксам и Ряхкам, а вдруг они по наущению портного вознамерятся в Канаду и в свою очередь продадут Пааделайд совсем чужим — скажем, русским или шведским рыбакам. Он, Маак, этого не хочет, он теперешними арендаторами доволен. Эстонцы и немцы долго жили вместе на этой земле, немцы принесли сюда культуру, и, по его, Маака, разумению, эстонцы и немцы могут вечно жить здесь, в еще большем взаимопонимании. Не заявись сюда из Канады портной подстрекать людей, он, Маак, возможно, давно бы уже продал им насовсем этот прекрасный островок, в который его арендаторы вложили столько труда и забот, теперь же он не решается этого сделать.

Хотя многие видели насквозь хитрости барона, но были и такие, кто вспомнил про времена вероотступничества и начал сторониться Элиаса. Когда-то старый Маак из-за того, что холопы переменили веру, отнял у них в деревне Лахтевахе арендованные подворья, кто может помешать молодому Мааку теперь поступить так же с Пааделайдом. Если только то, что у других кошельки окажутся неспособными выплачивать за этот каменистый клочок такую ренту, которую платят пааделайдцы.

Если бы барон продал им насовсем Пааделайд! — желание это, мысль эта, стремление к этому были для Пиксов и Ряхков будто вторым солнцем в небе. Будь их земля как скала у них под ногами, откуда бы их никто не смог согнать, чего бы только они не сделали! Уже теперь трехкомнатный с верандой и большими окнами дом у Тюсспиксов не уступит иным хоромам в поселке Панкранна, а уж они-то видели, в каких домах живут люди в Риге и Либаве, — по деньгам и здесь, в Пааделайде, можно возвести дома краше и удобнее! И постепенно, закручиваясь и заверчиваясь, гнев их начал обращаться против Элиаса, который с привезенным из чужих земель евангелием — опять, по-своему, новой верой — ходит тут и дурачит их. Вот пусть сам портной и будет этим бедным грешником! И пусть убирается со своим Виллемом и его евангелием обратно в Канаду! Нечего их в это впутывать! Их труд и заработки показали, что они сами, без веры магдебургского подмастерья — который к тому же был плодом греховной связи — могут жить по-человечески. Только бы получить насовсем Пааделайд...

И двери здешних домов если и не закрылись перед Элиасом на замок — замки пааделайдцы на двери не вешали, — то порядком притворились.

С той поры, как себя помню, с трех-четырех лет, двери нашего дома были всегда открыты перед Элиасом, мой отец, в общем-то человек немногословный и дома мало бывавший, считал старого дядю не только своим ближайшим родичем, но, насколько позволяла разница в возрасте, также и другом. Не советчиком. Советы мой отец чаще всего любил сам давать, а когда они у него иссякали, то советовался в житейских вопросах со своим тестем, моим дедом Аабрамом. С ним у них была общая ладья и работа, а через Рахель, мою мать, все равно что одна семья, общая радость и забота. Наши — пихланукаские и дедовы — оокивиские двери всегда были распахнуты перед Элиасом, хотя Аабрам и не разделял кое-какие мысли «Евангелия бедного грешника», такие, как о снисхождении к падшей женщине. Халлькивиская дверь оставалась для Элиаса притворенной, в двух других старых пааделайдских семьях — едва открытой.

Зато в двух новых семьях, у которых было так мало земли, что на ней еле помещались домишки, а приливное море вымывало из фундаментов известковый раствор, на него смотрели чуть более благосклонно, особенно аземеские. Здесь стояла мелочная лавка накиского Пээтера, вернее, Пээтера Адрамадруса. Сам Пээтер оставался лишь продавцом, лавка была общинной. Прежней аземеский хозяин, Таккпикс, совладелец четырехсаженной ладьи «Родной остров», сгружая камни, свалился в Либавском порту вместе с тачкой в реку. Тачка зацепилась ему за пиджак, и когда ее вместе с ним вытащили из воды, вернуть мужику жизнь уже не смогли. Сноровистый, небольшого роста мухумец Адрамадрус сосватал бездетную вдовушку, получив и ее наследную ладейную долю, года два продержался на перевозке камней, потом остался при доме. Оборот у лавки был небольшой, но Пээтер Адрамадрус был мастер на все руки. В комнате у него стоял столярный верстак, в конце бани была маленькая кузня, он подбивал женщинам башмаки, чинил мужикам часы — на море они были вместо хронометров — и исправлял компасы. На «Родной остров» вместо себя сторговал исполу дюжего Васселя Вилльпикса, с того же Пааделайда, пякааземеского, у которого двора-то истинного не было — угловые камни хибары вполне могли сойти и за межевые знаки. Дюжий Вассель жил вместе с двумя старыми девами, своими сестрами, которые, как считали пааделайдцы, обе были чокнутые. Поговаривали, что и сам Вассель — не совсем в уме — он бы, не долго думая, отправился в Канаду, лишь бы знать, что получит там больший клочок земли.

Туулеалузский Прийт Сюда, видно, какой-то дальний родственник сааремааского композитора Пээтера Сюда, был на Пааделайде тем человеком, кто больше других взвешивал все за и против «Евангелия бедного грешника» и переезда в Канаду. «Будучи в годах и вдовцом, он перебрался из Хярмакюла на Пааделайд примаком к вдовице и, как и прежде на Сааремаа, принялся учительствовать. Школы на Пааделайде не было, да и сколько там этих ребятишек на несколько семей, около дюжины, не больше, их он собирал по осени в просторной туулеалузской комнате и учил тому, чему в те времена обучали в деревенской школе, — Библии и катехизису, счету и чистописанию, чтению и пению, немного истории и географии. Жалованье было ничтожно, часть его выплачивала волость, другую — от себя — собирали родители, но Прийт не бедствовал — его жена имела долю в трехсаженном «Пааделайде», и было это весомее учительского жалованья. Жили они вдвоем — пасынок в Либаве устроился на английский парусник, ходивший под греческим флагом. Родной сын Прийта служил помощником писаря в Панкраннаском волостном управлении.

Я и сам усвоил свою первую школьную премудрость у Прийта, но об этом позже.

По развитию своему Прийт, наверное, мог быть учителем и в более высокой школе, скажем в министерской или волостной, но русский язык, знания которого в то время очень строго требовали от учителей, был у Прийта скудным. По-русски, особенно Толстого, он, конечно, читал, но произнести русские шипящие звуки язык никак не поворачивался. Зато хорошо знал немецкий, и, когда не хватало эстонских слов, они с Элиасом обсуждали «Евангелие бедного грешника» на немецком языке.

Если кто-то чувствовал, что дни его сочтены, звали Прийта, чтобы составить завещание, записать последнюю волю; если родители боялись, что дите умрет прежде, чем успеют его отнести в церковь и окрестить — и погода не всякий раз позволяла, — тоже просили Прийта — худо-бедно — совершить обряд. Прийт давал читать пааделайдцам книги из своей маленькой, но хорошо подобранной библиотеки, руководил женским двухголосным хором — у моей матери был очень красивый мягкий дискант. Прийт привез с собой фисгармонию, по его примеру еще две семьи обзавелись музыкальными инструментами. Прийт обучал ребятишек читать ноты и отыскивать по ним клавиши на фисгармонии — и мы с Наамой учились у Прийта играть на хоралы. Не иначе как по совету Прийта, отец купил и для нас фисгармонию. У самого богатого человека на Пааделайде, хюльескивиского Тюсспикса, в комнате стоял даже старый, купленный по дешевке на рижском аукционе рояль, который Прийт ходил постоянно настраивать, хотя, кроме него самого, на нем никто здесь толком играть не умел. Прийта люди очень почитали, в некоторых отношениях едва ли не так же высоко, как моего деда по матери, оокивиского Аабрама. Но стоило в присутствии Прийта заговорить о переселении в Канаду, как он, казалось, набирал в рот воды. Единственное, что из него удавалось по этому поводу вытянуть, была народная мудрость: семь раз отмерь, один отрежь. В мыслях своих он наверняка семьдесят раз отмерил планы Элиаса о переезде в Канаду, советовался со своим сыном, волостным писарем, и другими и все равно не принял еще такого решения, чтобы отважиться сказать об этом людям.

И у нас дома, в Пихланука, судили и рядили о планах Элиаса уже с той поры, а может, еще и задолго до того, как я стал кое-что смыслить во взрослых разговорах.

Редко сыщешь на земле человека, если он только не страдает умственной слабостью, который бы до смертного часа не помнил уголок, где сделал свои первые шаги, где, забравшись к отцу на колени, тянулся заглянуть в окошко во двор, место, где мать пела ему колыбельную.

И не обязательно это должен быть какой-то дворец.

Мой родной уголок не был на присадовой улочке, мы жили у моря, оно всюду окружало нас.

Вспоминая сейчас, когда я повидал и города и дворцы, представляешь, что домик наш был совсем маленьким, пять саженей в длину и три в ширину, с оконцами в четыре квадрата, и каждое стекло отец, расставив пальцы, мог прикрыть ладонью. Наверное, он в шутку иногда и делал это, иначе бы не запомнилось.

Самым большим помещением в доме была общая комната. В ее передней стене было два окна, обращенных на северо-запад, в задней стене оконце смотрело на северо-восток. Стены были оштукатурены, их каждый год перед весенними праздниками белили. Пол из выброшенных морем досок мама каждую субботу мыла теплой водой и золой, так что все прожилки, будто узор на ткани, проглядывали. Потолок тоже был дощатым, но потускневшим, его, насколько помню, никто не мыл и не красил. В комнате кроме обеденного стола и буфета стояли мамины ткацкие станки и отцовский верстак, сетевая рогатина Яагупа, пара одежных крюков. То, что делало комнату общей, семейной комнатой, был очаг с дымоходами и открытой топкой. Когда по субботам в печи выпекали хлеб, устье прикрывали заслонкой. Печку и плиту топили дровами из моря, но случались годы, когда дрова приходилось покупать на Сааремаа, смотря по погоде и ветру. Помню — было мне тогда лет шесть, — однажды поздней осенью, вечером, когда мужики уже вернулись из рейса и наши суденышки стояли на якорях в заветерье, северо-западный шторм прибил на рауакуйваскую мель финский трехмачтовый парусник. Матросы и капитан на двух лодках добрались с попутным ветром на Пааделайд, штурман и юнга три ночи провели у нас в «господской» каморе, прежде чем попасть на Сааремаа, а вот от финского парусника к берегу ни одной дощечки не прибило. Разметав палубный груз и разбив судно, северо-западный шторм повернул на север и погнал обломки на Сырве. Что поделаешь — кому горе, кому радость. Нам никакого привара от этого финского парусника не было. Брусы — хороший строительный материал — уплыли, не говоря уже о досках.

Кроме общей комнаты в нашем доме были еще три каморы. Одна — родительская, там же спала сестра Наама. В ребячьей стояли две кровати — моя и Яагупа. Третья камора была господская, тут у одной стены стоял большой лакированный деревянный шкаф для праздничной одежды, у другой — фисгармония, на третьей стене висели изображения судов, городов и людей — рисованные и снятые фотографом. На полу господской лежал купленный в Риге ковер, в углу стояла привезенная из Митавы софа с резными ножками.

Каждая более или менее состоятельная семья в Пааделайде гордилась своей господской — ну как тут поедешь по доброй воле в Канаду! Кто сможет повезти с собой это добро или решится бросить его! За родителями дети, и я уже сызмала держался за свое добро, которое моль и ржа ели. В детстве, поиграв возле Деревенского камня или попрыгав через палку, мы принимались хвастаться обстановкой своих господских камор. В какой семье софа мягче, в какой шкаф красивее, у кого зеркало больше. Лишь против хюльескивиского чада никто не мог устоять, у них в доме был рояль, неважно, что на нем никто не умел играть.

Но имелось у нас и то, что впрямую ничьим не было, а являлось общим: это — наш остров, свой остров, который год от года становился все прекраснее, потому что каждая семья сажала на своем дворе или перед домом, как пякааземеские (у них ведь не было двора), деревья: рябину, клены, а также яблони и вишни. С материка привозили землю, нагребали на берегу водоросли, собирали навоз, копили дождевую воду, поливали колодезной водой, лишь бы принялись деревца. На северной части острова, защищаясь от ветра, высаживали сосны. Многие ли пускали в песок и гравий корни, но на место высохших сажали новые. Прежний «теплый домик» не сносили, а сохраняли как память о людском сплочении в самые тяжелые годы. К «теплому дому» пристроили хлев для полдюжины коров, нескольких десятков овец, трех лошадей и десятка свиней. Каждой семье в отдельности невозможно было содержать на Пааделайде скот, сколько там у кого земли было, а молоко требовалось круглый год. Привычные к узорам варежек, свитеров и тканья женские руки просто тосковали по шерсти, по прялкам и спицам. Поди носки, варежки, вязанки не чужим доставались, но уж если девушки после конфирмации или вдовушки все же кому-то их дарили, то лишь с тайной мыслью, что одариваемый достанется дарительнице.

Скот пасли сообща, сено заготавливали в Хейналайу сообща, сообща свозили его по зиме к хлеву, когда устанавливался лед. Бывало, что бабы и свару разводили из-за скота, но большой ссоры, чтобы надо было мужикам вмешаться, такого из-за хлева еще не случалось. Тууликская Зина, крепкая в кости и языкастая, супружница тууликского Сейю, была в хлеву старшей и заботилась о том, чтобы скоту не приходилось одним сеном и половой довольствоваться, в то время как сами скотовладельцы ели дома обдирный хлеб. Сейю иногда пытался вступаться за людей, но его голос по сравнению с голосом жены был слабым шепотком — выше мельничной[17] ступицы он не поднимался. Если в большой праздник у того, чья очередь была смотреть за скотом, стол ломился от еды, то и в хлеву у скота ясли должны были полными быть. Вечером в рождественскую субботу дети ходили с руки кормить животных хлебом, лишь после этого они смели садиться дома за праздничный стол. Кур на Пааделайде не держали, вместо них были морские птицы. Гнездовья гааги или синьги можно было найти в каждом втором можжевеловом кусте. Два крохаля гнездились и у нас на чердаке. Лишь после Иванова дня птицы садились на яйца.

Как у Тууликов, так и повсюду, верх в доме все больше брали женщины, хоть и не каждая баба статью и костью походила на тууликскую Зину. На море, конечно, дело другое, потому что на море, особенно на камневозе, женщин почти и не было. Знали только двух баб, которые в летние месяцы грузили камни, — одной из них была Зина, до того как взяла себе в мужья Сейю, — уж тогда у мужиков не стало времени глазеть по сторонам в Риге и смачивать горькой горло.

И у нас в доме мама крепко держала в руках вожжи, хотя у отца она была второй женой и на десяток лет его моложе. Мама говорила, что и слышать не хочет о переезде, дескать, почему сам портной не переселяется, если думает, что там лучше. Но именно мама подбивала Элиаса рассказывать о Канаде.

Старый Элиас снимал в Панкранна две большие, чудесные светлые комнаты; где он пять дней в неделю прихорашивал поселковых мамзелей и хозяек (случалось, что и госпожей из мызы), одним скрывал пышные телеса, другим шелковыми складочками округлял увядшие груди, и при этом брал в несколько раз больше, чем местные портные. На его столе были разложены выписанные из-за границы немецкие и английские журналы мол, с заказчицами, несмотря на свои годы, он был вежлив и галантен, как и положено быть господскому портному. На его визитной карточке было отпечатано:

Всегда начищенная до блеска медная табличка с этими же словами на дверях его мастерской. Несмотря на то что Элиас, как я уже говорил, за свою работу назначал неслыханные здесь ранее цены — а может, и благодаря этому — заказчиц он выбирал себе сам, а не они его. К нему была многомесячная очередь. Побыстрее и вне очереди — об этом и говорить не приходилось. Если госпожа или мамзель желали заказать у него, по его раскрою, летнее пальто, то должны были сделать это еще до февраля. При этом у него не было ни помощника, ни подмастерья, ни ученика, и работал он всего пять дней в неделю. В субботу до обеда он прибирал свою рабочую и жилую комнаты, после обеда закидывал рюкзак за спину и направлялся в сторону Пааделайда — в любое время года. Летом, при малой воде, он засучивал штаны и бродил босиком по мели, осенью и весной надевал высокие, до самого паха, смазные сапоги. Выпадали, понятно, и такие субботы, когда осенний шторм гнул к земле можжевеловые кусты, а ревущие северо-западные прибойные волны, накатываясь на мелководье, вскидывались до облаков, и течение становилось таким сильным, что сбивало с ног, — тогда, конечно, Элиас вынужден бывал отказаться от своих мыслей и тащился долго дорогой назад в поселок. Ночевать в деревне Лахтевахе он не желал, там водились блохи, а их Элиас не выносил. Зимой, когда сильный мороз сковал залив, дорога из поселка на Пааделайд была вдвое короче. Но такие морозы здесь были в редкость, то и дело открывались полыньи, и поэтому Элиас почти всегда выбирал более надежную дорогу по мелководью. Если течение и подмывало кое-где тонкий лед, можно было не бояться, ноги тут повсюду доставали дно.

Летом, особенно к осени, когда чаще всего стояли тихие дни и море было теплым, не случалось такой субботы, чтобы Элиас не появлялся на Пааделайде. Сено бабы в Хейналайу уже убирали, хлебных полей на Пааделайде, чтобы жать, не было, мужики находились в море, ворочали камни, так что у женщин было время обхаживать моего старого дядю, расспрашивать его про новые моды. Стоило только увидеть на косе седую голову Элиаса, как тут же к нам начинали сбегаться пааделайдские молодухи, у одной половина тканья с собой, у другой привезенный мужем из Виндавы отрез на платье, у кого ситец, у кого кружева, бархат на кофточку. Не иначе в свое время Элиас дал какой-нибудь здешней моднице небольшой совет по части одежды, теперь женщины в свою очередь не давали ему покоя.

«Вы же не какие-то фанфаронихи, что вертитесь вокруг меня! Я ведь их портной, для тех, кто не умеет сам себя обшить, и за модой гоняется. У вас самая красивая одежда во всей Российской империи — сами ткете и шьете на себя — и вдруг захотели, чтобы я из вас сделал фанфароних! Да хоть в десять раз больше давайте, чем я с каждой этой пустельги беру, — все одно не возьмусь! Любая птица сама растит перья и не идет к другой птице спрашивать совета, какой окраски и какого фасона они должны быть! Нарядись соловей в павлиньи перья — ни тебе лица своего, ни вида, да и песни настоящей не будет!»

Точно ли такими словами он призывал пааделайдских женщин ценить красоту их национальной одежды, возвел их самих в творцов прекрасного — этого я доподлинно не помню, но приблизительно так оно могло быть. У пааделайдских хозяек — и у моей матери тоже — в то время, когда я уже немного держал голову, у всех были швейные машинки — «Науманны» или «Зингеры». То, что Элиас помогал приводить в порядок машинки, это да, но ни одного платья или кофточки он на Пааделайде не сшил — разве что куклам моей сестры Наамы, когда она была еще совсем крошкой, а после уже нет. «Как же это мама сама не умеет обшивать своих детей?!» — спрашивал он и гладил девочку по головке. В отношении других он, может, делал это не только с воспитательной целью, воздерживаясь от того, чтобы не шить ничего пааделайдским женщинам. Тех денег, которые он получал от других за свою работу, совесть не позволила бы ему брать у наших женщин. А тратить свое время просто так — это шло вразрез с его принципами. Time is money! Эти слова я впервые услышал от своего старого дяди. Пять дней в неделю он жил по принципу: время — деньги, и лишь в оставшиеся два дня он говорил: «Желаю быть человеком!» И это его высказывание запомнилось мне еще с той поры.

Конечно, и отец, и мой единокровный брат Яагуп, и другие пааделайдские мужики тоже хотели быть людьми. Было нелегко ворочать камни, стоять по грудь в воде и поднимать их в лодку, потом грести на груженой лодке к паруснику, снова надрываться, поднимать камни из лодки на палубу, откуда кок (если он имелся на паруснике) тащил их в трюм. И таким образом десять рейсов от берега к паруснику, пока он не будет загружен. Если был попутный ветер, то в пути удавалось немного перевести дух, но, когда прибывали в Либаву, камни ведь тоже не сами собой перескакивали из грузового трюма в штабеля на причал.

Корни наши на конюшне Лахтевахеской мызы во времена Шварца из дерева не были — деревянными были палки, которыми били крепостных, — не были из дерева и мой отец и другие пааделайдские мужики, когда они надрывали себя тяжкой работой и копили деньги, чтобы выкупить Пааделайд, — и они хотели быть людьми, однако им удавалось передохнуть, лишь когда случалось в непогоду застрять в порту или укрыться в затишье, когда нельзя было выйти в открытое море.

как говорится в одном стишке. Редко выпадало, чтобы пааделайдские мужики праздновали воскресенье дома, а в субботний вечер ставили суда на якорь у родного берега.

Элиас мог при своем ремесле «быть человеком», его холостяцкая жизнь уже давно шла по им определенной орбите. Какие бы мольбы ни обращала к нему та или другая мамзель из-за своего наряда, хоть на коленях упрашивала портного «быть человеком», Элиас шил обновку к обещанному дню, ни на час раньше. Ни одна просьба, никакие посулы не могли заставить его остаться на субботу в поселке, фанфаронихам приходилось с этим свыкаться — как свыкнулась и моя мать с тем, что к субботнему вечеру Элиасу должна быть истоплена баня и замочены веники. Чтобы в бане были чистота и порядок, мать ходила с Наамой мыться первой, потом шли мы с дядей — ведь «мужики» терли друг другу спины. До чего же он был волосатый, вся спина его была покрыта густыми седыми волосами, так что приходилось тереть как следует. Спины друг другу мы терли бесплатно — по-родственному, но так как его спина была во много раз шире моей, то справедливости ради каждую субботу дядя опускал в мою копилку двадцать копеек. По тем временам, когда пура[19] зерна стоила два рубля, это были большие деньги, как говорил отец, если бывал в это время дома. Но помню, что в моем детском воображении мой «заработок» представлялся куда более значительным, имеющим прямо-таки сказочную ценность: если я тысячу, много тысяч раз потру дяде спину, то у меня будет уже столько денег, что когда я сложу их с деньгами отца и других мужиков, то Маак продаст нам Пааделайд насовсем.

В субботний вечер на столе у нас были блины или крупяная каша. Когда ждали домой отца и Яагупа, то мать пекла в печи хлебцы с кусочками мяса внутри, Элиас не возражал. И все же ему больше нравилась перловая каша, и чтобы масляный глазок был. Но истинной радостью для дяди и моей матери был разговор во время еды. Перед пааделайдскими женщинами и в глаза Элиасу мать называла историю с переселением в Канаду дуростью (разве кто видел портного не хромца и на голову крепкого), но тут, сидя вдвоем за столом — у нас в доме не было такого, чтобы дети вмешивались в разговоры старших, — оставшись вдвоем с Элиасом, именно мама первой заводила разговор о Канаде.

— И когда же ты, Элиас, увезешь нас из этой юдоли земной в землю Ханаанскую?

— Ты хотела сказать — в Канаду, деточка. И «юдоль земная» не совсем подходящее слово, хотя бы сейчас, когда ты так хорошо разварила крупу, что того и гляди язык проглотишь!

— Какая деточка! Дочка уже взрослая и парень за юбкой!

— Для меня вы все дети. Разве я могу вас куда-то увезти, особо теперь, когда мужики на вывозе камней деньгу зашибают!

— Ты сшил госпоже из мызы красивое платье по заграничной моде, вот и поговорил бы, чтобы барон продал нашим мужикам Пааделайд насовсем. Хоть бы дворами отдельными...

— И Пихланука — самым первым?! Нет, Рахель, чего это я буду говорить, если собираюсь увезти вас отсюда. Да и помогут ли мои слова. Барон в деревне насовсем не продаст и хуторской-то надел.

— Но в других мызах продают. Мужики говорят, что в Пярнумаа и в округе Риги будто целые деревни откупились от мызы.

— Другие мызники продают, но Маак не продаст. У Маака тот же расклад, что у немецкого императора. Давно ли Германия отняла у Франции Эльзас-Лотарингию, большое там дело отобрать у России Прибалтику. Нет, Маак не станет продавать земли. Он считает их родными землями, а для вас эта земля — истоптанная.

— Истоптанная?

— А какая же? Сколько тут за эти века прошло властителей, сколько войн, сколько раз чума и голод истребляли людей. А сколькие еще по этой истоптанной земле пройдут с разгромом! Нет тут у людей ни своего эстонского имени, ни разумения, ни веры своей — все навязано чужаками силой.

— И твоя вера, твое «Евангелие бедного грешника» тоже?

— Моя вера, она, сказать по правде, — безверие. Никому и ничему не верь.

— Выходит, и я не должна тебе верить, когда ты о своей Ханаанской земле — о Канаде — говоришь?

— А верить и нельзя! Дойди сама до ясности, вру я или нет! Возьми перо и напиши канадскому правительству, мол, есть ли у вас там в провинции Британская Колумбия такой порядок, что на основе закона homestead’а всякому приезжему дают бесплатную землю. И что если он лет десять прожил по закону homestead’а и возделал землю, то получает ее насовсем, без всякой доплаты. Пиши, пиши прямо сейчас, я переведу, укажи свое имя и адрес, через месяц придет ответ, и узнаешь, пускаю ли я тебе в благодарность за твою сегодняшнюю баню и кашу — пыль в глаза или правду говорю. Пока самое время, пока — еще можно более или менее быть уверенным, что цензор твое письмо не задержит, если ты в нем, конечно, царя клясть не станешь и апостольскую веру не тронешь, письмо твое дойдет до Канады и ответ придет. А если, скажем, Пааделайд, как того желает Маак, подпадет под власть Германии и на цензорскую службу и на кордоны поставят людей веры еще более правой, чем православная, они твое письмо задержат, а тебя за это письмо упрячут за решетку.

— Не пугай!

— А чего пугать. Такие времена бывали и еще могут вернуться. В нынешней России уже одно хорошо, что людям позволено в государстве передвигаться и за его границы уходить. Мальтсвет ушел со своими единоверцами в Крым, а сколько хийумасцев переселилось во Владивосток, мухуские мужики дюжинами работают на американских Великих озерах, бывает, даже капитанами. Пока в Российской империи человек уже не является прямым невольником государства, а долго ли такие благоприятные ветра продлятся, этого никто не скажет.

— По-твоему, так все эстонцы в Канаде разместятся?

— Там разместится несколько таких народов, и еще земля останется. Только кто же станет народ перевозить? Кто растолкует всему народу, что живет он на истоптанной земле? Кто втолкует мульгимааскому[20] хуторянину, который своим тяжким трудом в батрацкой кабале собрал столько денег, что сумел выкупить себя у барона — не все же бароны Мааки, — кто разъяснит этому мульгимааскому хуторянину, что его бесценный, по́том и кровью выкупленный надел есть и останется истоптанной землей? Этот мульк[21] поет песню Койдулы[22], что «родина — любовь моя, тебя я не оставлю» — хотя сама Лидия вышла замуж за латыша и переселилась в Кронштадт. Этот мульк восторгается своим отечеством, своей выкупленной землей, он читает «Три патриотические речи» Якобсона[23] и надеется, что на земле, которую семь столетий назад поработили, превратили в истоптанную, что на этой земле, встав на свои ноги, опираясь на свою армию, однажды родится Эстонское королевство. И если такой, как я, портной попробует втолковать мульку, что его надежда на Эстонское королевство бесплодна, что это — пустое наваждение, мираж, то владелец этой выкупленной земли не то что не поставит передо мной миску с кашей, а на дверь укажет и собак еще натравит.

— Значит, думаешь, перед тобой каша с масляным глазком только потому, что Маак не совершает с нами купчую на Пааделайд?

— Вот и угодила ниткой в игольное ушко! Да если вы получите насовсем Пааделайд, то мне останется лишь надеяться на нетопленую баню.

— А я все равно приду тебе тереть спину, — наверное, сказал я, решив, что иначе лишусь своих копилочных копеек.

Думал ли я так? И сказал ли я это? И так ли точно разговаривали мама и старый Элиас? И вообще стал бы в моем возрасте малец так долго их слушать! Наверное, я уже давно спал, когда мама с Элиасом все еще обсуждали «Евангелие бедного грешника» и разные мировые и пааделайдские дела. Да и только ли это... Будучи задним умом крепок, подумал позднее, что дядя Элиас ходил к нам не только ради самой бани, но и ради истопницы. Если это и было так, то я не хотел замечать или о том думать, да и вряд ли сам Элиас решился бы признаться в этом матери — разве что полушутя. Но о пааделайдских-то делах они говорили — пусть и не совсем этими словами, — потому что потом, когда я подрос и памятью крепче стал, в каждой семье, в каждой лодке шел разговор о том, до какой крайности Маак поднимет ренту за остров. Ведь поселились-то на пустом месте! Мол, если сложиться и посулить ему две тысячи рублей золотыми — цена скотоводческой мызы, — может, тогда продаст?

Помню также, что мама спросила у Элиаса, отчего это он больше ей, чем другим, говорит о переезде в Канаду.

— А потому, что другие не подбивают меня говорить об этом, другие на подъем тяжелы. Твои крылья не засмолились еще варом комодов, шкафов да зеркал, которыми обставлены господские дома, ты еще сможешь взлететь...

— А что же ты сам больше не взлетаешь? И у тебя нет лишнего барахла, даже крыши над головой. Тебя ведь ничто не держит!

— Меня держит твой сын, держит Наама и ее куклы, Тимму и Яагуп, все Пиксы, Ряхки, сюдамеский Прийт, накиский Пээтер, тууликские Сейу и Зина, все меня держат, даже те, кто за глаза надо мной смеются и называют старым дураком. Да и как я туда один поеду! Ты не знаешь, Рахель, как приятно за границей, среди чужого народа, услышать родную речь — даже от жулика! Ты меня держишь, Рахель. С кем же я в субботний вечер стану беседовать, если тебя там не будет...

— Если уж там такая красота, как ты хвалишься и как на открытках видно — и горы, и снег на вершинах, и шумят с гор водопады, и деревья такие огромные, что несколько мужиков не обхватят, и море, которое за сутки поднимается на несколько саженей и снова опускается, и... Найдешь ты там себе на старости лет молодицу, выучить ее, как попугая, говорить по-нашенски, и станет она тебе весь субботний вечер напевать на ушко: «Дорогой Элиас! Дорогой Элиас!»

Дядя умолк. Может, и вправду вспомнился ему какой-нибудь близкий в тех далеких краях человек. Он поглаживал свою длинную седую бороду в том месте, где проглядывал давным-давно полученный в Риге шрам, и, может, тогда, если только мама не отправила меня с Наамой спать, я спросил, откладывает ли там, в Канаде, синьга по весне яйца на чердаках. И такой ли у солнца там, когда оно вечером опускается в море, как у нас здесь, большой золотой венец?

— В твои годы на твоей приморской улочке блестит еще каждая росинка, на каждом стебелечке, — конечно, если ты сыт и пальцы на ноге не посбивал. Вот потом, когда ты за ограду глянешь...

И тут вдруг мама с каким-то странным порывом спросила моего дядю:

— Ты думаешь, что я еще смогу глянуть через ограду? Сумею, по-твоему, оторваться отсюда и улететь? Вот теперь, этой уже осенью, и впрямь бросить здесь все это барахло и уйти? Говоришь, что, по-твоему, эти нынешние кордонщики, эти пограничники еще не самые страшные, можно...

Я не помню, когда мама спрашивала об этом старого Элиаса и тут же осеклась. Может, годом раньше или позже, это я теперь, спустя много лет, все разговоры матери и дяди перевожу на одну субботу. Но она так спросила или должна была так спросить, иначе бы Элиас не засомневался и не спросил в ответ:

— Может, ты какому-нибудь кордонщику слишком глубоко заглянула в глаза?

Что произошло на тюленьей охоте в то раннее мартовское с оттепелью утро, этого я своими глазами не видел — был еще не в тех годах, чтобы во мне там нуждались. Но во мне и потом не испытывали нужды.

Любая охота — убийство. У человека — ружье, у зверя только когти и зубы. Убить кого-то в поединке, когда у противника есть оружие, это можно понять, но убить на дереве птицу или зверя в кустах — ради потехи, чтобы ловкостью похвастаться?.. Первобытного охотника, у кого не было ни ружья, ни даже лука со стрелой, который был на равных в схватке со зверем и, отправляясь на охоту, мог расстаться с жизнью, который убивал, чтобы принести дожидавшимся в пещере ребятишкам мяса, — такого охотника я не могу считать варваром. Зато господ, которые ради своего удовольствия и попусту убивают беззащитное животное... Их как называть?

На тюленей охотились не ради потехи. Без них Ряхки и Пиксы кто знает как долго сидели бы в «теплом домике» друг на друге. Рыба такой силой не обладала, была дешевой, и крыш таких над головой, как пааделайдцы, рыбаки возвести не могли. Но, несмотря на поживу нашу, убийство молодых тюленей, особенно детенышей, было варварской работой. Именно работой. Ни один Пикс или Ряхк не был столь бессердечным, чтобы шел удовольствия ради, из-за своего азарта охотиться — шел убивать.

Эти белоснежные зверьки еще не приучены опасаться, ничего еще не ведают, не умеют кого-то бояться, они не познали еще ни чужой, ни собственной злобы, ни разу они еще не уходили под лед добывать себе пищу. Мать все это время кормила их своим жирным молоком, и пока они доверяются любому живому существу. Вся эта минувшая двухнедельная жизнь была для них «прекрасной белой ледовой улицей». Тюлений детеныш не убегает от собаки, даже от человека, приползает к тебе, думая, что пришла мать. И вот когда он поднимает навстречу тебе свой ищущий носик, ты бьешь его острием пешни по голове, по переносице. Кость ломается, из носа хлещет кровь, зверек бьется в судорогах и затихает до того, как мать успевает высунуться из полыньи. На мгновение тюлениха оторопело смотрит на тебя и на собаку, издает странный звук, пытается выползти на лед и прийти на помощь детенышу, но, прежде чем ты успеваешь схватить пешню, она уже скрывается под спасительной ледовой крышей. То ли поняла, что детеныш стал твоей жертвой и тут уже ничего не спасешь? Случалось, что тюлениха, выбравшись на лед, старалась напасть на убийц своего детеныша. Если бы так было всегда, если бы между тюленем и человеком завязывалось нечто вроде борьбы, пускай и неравной, может, для человека это и было бы честнее. А так убивать беззащитных, доверившихся тебе тюленей — это душегубство. Однако шкурки, белоснежные шкурки двухнедельных детенышей самые дорогие, ведь они идут на шубы таким милым, таким нежно-чувствительным госпожам...

К счастью, тюленята не становятся добычей любителей, потому что «спортсмену-охотнику» дороже всего собственная жизнь. Мартовский лед у разводьев хрупок, полон ямин, но именно тут рождают на свет тюленихи своих детенышей. Сколько их, потомственных охотников с Кихну и Рухну, привычных с малолетства к этой опасной работе, так и осталось на тюленьей охоте. Много лет назад, еще до моего рождения — до моего появления на свет, — на тюленьей охоте погибли трое пааделайдцев, среди них мой дедушка по отцовской линии — Март. Как они погибли, никто не знает. Потом такого уже не случалось, но горя там видано вдосталь. У нас были хорошие ялики и действовал суровый закон — ни один человек на тюленьей охоте не смел отходить слишком далеко от других.

Ну так вот, пробиваются в сумерках мартовского утра к Пааделайду Яагуп, мой отец и дедушка Аабрам. Яагуп, перекинув лямку через плечо, тянул ял по-лошадьи спереди, отец и Аабрам, чтобы не толочь мягкий снег рядом с ялом, подталкивали баграми сзади, собака шла обычно вслед за отцом — это была наша собака. Ночью выпал мокрый снег, и сейчас еще падали редкие крупные хлопья.

Ял был сделан из тонких, полудюймовых сосновых досок, и у него под обоими килями проходили два гладких полоза. Ялом пользовались как санками, а в нужный момент он становился лодкой. И все же тащить ял по свежевыпавшему снегу было нелегко. Будь сейчас скользкий осенний лед, Яагуп, мужик молодой, справился бы один. Теперь же на это требовалась мужицкая сила всех троих, а ее у Аабрама в лишке уже не было. Лодка была груженой: несколько десятков сырых шкур, пять из них от взрослых тюленей: собственные толстые полушубки из овчины, чтобы ночью не замерзнуть; мачта, гик и парус, из которого, оставаясь ночевать на льду, сооружали над ялом что-то вроде палатки, а когда плыли по открытой воде, то ставили в помощь веслам. Не было ничего такого, что бы можно было бросить на льду и облегчить груз. Нельзя было оставить ни маленьких легких санок с двумя длинными досками, ни связку веревок, ни ружья, ни трех буханок хлеба, ни куска копченого мяса, ни фляжки со спиртом, ни нарубленных из смолистого пня дров, чтобы на широком каменном плату на дне яла можно было развести огонь и сварить суп, даже с этим почерневшим от копоти плитняком нельзя было еще расстаться, хотя дома он ничего уже стоить не будет — мало ли таких камней на Пааделайде! Но ведь они пока не были на Пааделайде, до него надо было пробиваться еще добрых три часа.

Как раз когда они остановились, чтобы перевести дух и поменяться местами — была отцова очередь впрягаться в лямку, — Яагуп своим острым глазом углядел, как впереди, в нескольких стах саженях, какой-то предмет или животное вскидывалось на лед и тут же оседало в воду.

— Подзорную трубу! — выдохнул Яагуп.

Отец протянул Яагупу трубу. И тут же усилился снегопад, сузившееся пространство вокруг них заполнилось белой падающей мокрой ватой, в подзорной трубе толку не было.

— Зачем тебе труба понадобилась? — спросил отец. — Тюлень — откуда он здесь, в низовье, окажется?

 — И тут, случалось, били их, — сказал Аабрам.

Они прислонились к борту яла, в таком густом снегопаде было трудно держать правильный курс. Вдруг гавкнула Полла, стала повизгивать и бегать взад-вперед.

— Молчи! — прикрикнул отец. Собака умолкла, и отец с Яагупом услышали слабый голос.

— Человек, — сказал Яагуп и перекинул лямку через плечо.

Яагупу казалось, что голос шел больше слева, отец считал, что прямо спереди, но Яагуп, кроме всего, еще что-то углядел, так что их следы круто свернули влево. Снег повалил еще гуще; выбирая направление, они могли полагаться лишь на свои уши или компас. Проволочив ял саженей двадцать, остановились. Теперь, кроме биенья своего сердца, они ничего другого не слышали.

— Нет тут на льду никого и ничего. А что там подо льдом, на это нашей мочи сейчас недостанет, — сметая с бороды снежные хлопья, сказал Аабрам. — Возьми по компасу на Пааделайд, и к обеду — дома!

Слово Аабрама, самого старшего и самого опытного охотника, было законом, но сейчас он говорил таким тоном, что Яагуп счел его слова скорее за совет, чем за приказание. Он, правда, все же вытащил из кармана маленький, изготовленный пааделайдским умельцем накиским Пээтером компас с дрожавшей стрелкой, но продолжал прислушиваться.

Когда они остановились, чтобы определить курс, то уже все трое услышали крик о помощи. Доносился он, правда, слабо, но это был голос человека, оказавшегося в беде. И они уже без слов потащились, сколько было сил, с груженым ялом на крик.

Обернувшись, Аабрам увидел, что их следы на льду делали полукруг, забирали слишком вправо. Изменил свой белый цвет и след от правого полоза, он стал зеленоватым, и на нем выступила вода.

Снег повалил так густо, что Яагуп уже за два шага ничего не видел. Провались он под лед, его бы, конечно, вытащили, но это заняло бы время и было небезопасно, ведь ял был основательно загружен.

— Назад! Назад! — закричал отец Яагупу, и они с Аабрамом стали тянуть ял за корму на себя. Теперь уже Яагуп упирался в носовую часть яла. Ему приходилось быть осторожным, ведь толкни он со всей силой, и мог бы провалиться под лед.

Только оттянув лодку саженей на десять, они решились остановиться. Отец снова попробовал пешнем лед. Одним ударом, правда, уже не пробивал его, но лед здесь был все-таки недостаточно толстым. Он оттащил ял еще сажени на три, где было поспокойнее.

— В некоторых местах здесь проходит течение, — сказал Аабрам.

Один из лахтевахеских Пиксов, мяттаский Тоомас, года два назад распрощался тут с жизнью. Смелости у мужика оказалось больше, чем ума, и только в апреле, когда открылось море, труп прибило к берегу.

И тут же донесся ясный крик: «Помо... помо...»

Взгляды Аабрама, отца и Яагупа скрестились, у всех промелькнула одна и та же мысль: пограничник, кордонщик Высоцкий... Ехал с Пааделайда на лошади, — вон как животное колошматит передними ногами, пытается упереться, но опоры не находит, и ломая копытами лед, снова проваливается. По этому, пусть слабому голосу им все стало ясно, и видеть не надо.

...Отец был уверен, что это начальник заставы Высоцкий, другим пограничникам лошади не полагалось. Уверен был отец и в том, что Высоцкий ехал с Пааделайда. Он отказывался думать, что Высоцкий едет от Рахели. Но и без этой мысли, не допуская ее в сознание, его охватила злоба. Рыскает, черт, по семьям, вынюхивает, будто они на Пааделайде контрабандисты какие. Ведь знает, что здесь никто не занимается контрабандой. С мызой враждуют, но с казенной властью стараются ладить, чтобы не было неприятностей. Все же надо спасти, мелькнуло в голове отца. Сам провалился и безвинную животину в полынью загнал. Раньше надо коня спасти, животина ни в чем не виновата. И не вызволишь кордонщика, пока лошадь не вытащишь, в смертельном страхе животина забьет подковами избавителя. Надо к лошади подобраться так, чтобы набросить ей на шею веревку. И втащить на лед, а если не удастся, придется животину удушить, иначе Высоцкого не спасешь. Все займет время, и Высоцкий к тому моменту уже... «Не убий», — гласит пятая заповедь. Они, конечно, постараются его спасти, если только им под силу будет...

В голове Аабрама копошились примерно те же мысли. Так же как мой отец не дозволял думать о своей жене, так и дедушка мой не допускал мысли, что Рахель, дочь его, путается с начальником заставы. Когда-то обещал выдать свою младшую дочь Рутть за Тимму — славного вдовца, но та сбежала с матросом финского судна еще раньше, чем Тимму успел прислать сватов. Пропала и пропала, до сих пор ни слуху ни духу. Элиасу писали из Америки, будто там видели Рутть, но пока ни одним знаком она о себе родителям знать не дала. Чтобы искупить вину сестры, за ее вероломство, а может, там и кое-что другое было замешано, только гордая старшая сестра, которая до этого отсылала всех сватов, взяла да и по своей доброй воле стала женой Тимму. Несколько лет прожили в ладу, и теперь бы Аабрам ничего не знал, если бы мать раза два не возвращалась от Рахели с заплаканными глазами. Значит, теперь этому конец! Господь бог сам послал наказание... Они, конечно, сделают все, что в их силах, только ведь лед слабый...

— Как бы самим не ухнуть, — сказал Аабрам и попытался было оттащить лодку. Но она ни на дюйм не подалась, потому что Яагуп держал ее за штевень.

Мысли Яагупа бились на свой лад. Он, правда, не думал о мызе или власти, не думал их ставить друг против дружки, и то и другое он ненавидел со всей страстью — власть еще больше, чем Маака. Ведь с властью, с кордонщиками, он имел дело каждый день, а мызе только раз в году приходилось платить ренту. На Пааделайде не торговали самогоном, не ездили за ним в Мемель или перепродавать куда на сторону, не возили пааделайдские мужики и другой контрабанды, разве что года два тому назад ходили на Готланд за точильным камнем, и то не тайком, еще до поездки сообщили на кордон, и на обратном пути туда заехали, за каждый точильный камень пошлину выплатили. И все равно сверх пошлины пришлось — еще «на чай» давать, и довесок этот вовсе не был мелкой копейкой. Без него царские стражи не выпустили бы парусники в море, целыми днями кружили бы возле них, словно кто-то собирался вывезти какую-то тайну или провезти какое-то оружие для цареубийства. И почему нельзя было по-человечески обходиться — и так ли уж им требовалось бумагу марать и пустяковины читать! Если кордонщики кляли их, то понятно, и они не титуловали пограничную стражу добрым именем. Спесь царских стражей для него, молодого мужика, была еще более непереносимой, чем для отца и Аабрама. И все же Яагуп ухватился за штевень яла и не давал стронуть лодку с места.

— Тонущему, кто бы там ни был, надо помочь, — сказал он.

— Тогда иди и тони с кем хочешь, — предостерегающе буркнул отец.

— Я не святой, чтобы с каждым!.. — не думая, сказал Яагуп, вовсе не желая обидеть отца и Аабрама.

Яагупу было пять лет, когда после смерти матери его отец погнушался свояченицей Леной и отправился свататься в Оокиви. Рутть тогда сбежала с финном, и отцу досталась Рахель, которая уже начинала ходить в старых девах и которую за ее гордыню прозвали Пааделайдской Святой. Теперь вот Рахель и показывает, какая она святая. А утонет Высоцкий, тогда...

Все это пронеслось у них в мыслях за те короткие мгновения, когда они перебрасывались между собой словами. Какие бы у каждого из них ни были побочные доводы, они оставались приморскими жителями, из поколения в поколение были с морем с глазу на глаз, и, хотя деды их и прадеды несколько столетий томились в рабстве, все равно они оставались приморскими жителями. Лежачего не бьют, попавшему в беду помогают, даже если он враг. Отогнав всякие мысли, отец еще раз попробовал пешней лед. В этом месте он был достаточно крепок. Вместе с Аабрамом они начали разгружать ял. Яагуп привязал веревку за кольцо на носу яла, перекинул конец через левое плечо, правой рукой потащил за собой санки, на которых лежали две доски и багор. Отпуская моток веревки и пробуя ногами лед, он двинулся в ту сторону, откуда до слуха его доносились редкие отчаянные всхрипы барахтающейся среди ледяного крошева животины. Шел густой снег, ничего не было видно. Он мог определять направление только по отдельным доносящимся звукам — шуму трущегося в разводье льда или тревожному ржанию лошади. На прежние следы яла надежды не было.

Толкнув санки еще шага на два вперед, Яагуп почувствовал, как под ногами оседает лед. Он быстро отошел назад.

— Помо... помогите! — донесся уже из снегопада голос Высоцкого — ничего разглядеть в снегу было нельзя. Все же голос послышался совсем близко. Видно чуткое ухо животного уловило их перебранку; устремившись навстречу помощи, лошадь пыталась выбраться на лед именно с этого края и тут больше всего обломала полынью.

— Держись! Идем на помощь! — крикнул Яагуп.

— Abi![24] Помо... Abi! — В голосе Высоцкого прозвучала неожиданно возродившаяся надежда.

«Еще малость помокнет, глядишь, наш язык выучит», — подумал Яагуп. Он снял с санок обе доски и подвигая перед собой то одну, то другую и опуская понемногу веревку, пополз на голос. Теперь ясно слышалось, как лошадь вскинула передние ноги на лед и оторвавшаяся льдина под ее копытами погрузилась в воду. По-прежнему ничего нельзя было различить.

Белая снежная стена все падала, падала — и неожиданно разом опустилась. Яагуп отчетливо увидел и животное и человека. В трех саженях от него, не дальше. Тут же его заметила и лошадь, которая снова вскинула ноги на лед. Кордонщик, тот самый Высоцкий, вахмистр, попытался выбраться на лед спиной. Это, конечно, вернее, чем лезть животом, но он так себя измучил, что силы оставили его, и он сполз в воду.

Лошадь, увидев Яагупа, заржала, и, чтобы ободрить, он принялся подзывать ее к себе. Животное и впрямь рванулось туда, где, распластавшись на доске у полыньи Яагуп подобрался почти к самому ледяному крошеву.

— Суксу-суксу! — манил Яагуп, он выдернул нож, одним движением отхватил кусок веревки — на разматывание ушло бы время — и попытался завязать ее вокруг шеи животного. Лошадь осмелела, напряглась, собираясь выбраться на лед, и Яагупу пришлось попотеть, чтобы удержать в воде крупную животину. Если бы она ударила по льду подковами с острыми шипами, то потянула бы Яагупа вместе с досками в воду и покалечила бы его. Лошадь билась, высоко поднимая надо льдом голову.

— Суксу-суксу! Суксу-суксу!

— Абу! Абу![25] — выкрикивал немного в стороне вахмистр.

— Держись, паршивец, дальше от лошади! — буркнул Яагуп. — В чем животина провинилась, что из-за тебя страдать должна! Не приближайся! Иди дальше! Она тебя на куски изрубит!

Высоцкий не разобрал слов Яагупа, но по тону понял, что ему нельзя приближаться, что спаситель хочет помочь сперва лошади и только потом ему.

— Меня первого! Меня первого! — кричал Высоцкий.

— К черту! — выругался Яагуп, который вообще-то редко поминал черта. — Оно и надо бы вызволить безвинную животину, а тебя оставить мокнуть, — бурчал он. И тут же ему удалось накинуть на шею лошади петлю, и он стал тянуть. Лошадь была сильная, мышцы на шее ровно из стали, чтобы стянуть ей горло, Яагуп крикнул через плечо, хотя в продолжавшемся все еще снегопаде ни отца, ни Аабрама не видел: — Тяните! Тяните! Петля на шее!

Веревка натянулась, лошадь дергалась головой, тыкалась боком о лед, молотила передними ногами подо льдом — но разбить его теперь уже не могла.

— Тащите! Держите так! — крикнул Яагуп. — С животиной порядок, посмотрим, что делать с тварью!

Яагуп завязал на конце только что отхваченного куска веревки беседочный узел, просунул конец в петлю и принялся подвигать доски, чтобы подобраться к вахмистру. Высоцкий и сам подгреб поближе. Он настолько одеревенел от ледяной воды и бесполезных попыток выбраться на лед, что никак не мог захватить себя петлей. Вытянувшись над кромкой льда и держась левой рукой за доску, а правую опустив до самого плеча в ледяное крошево, Яагупу удалось схватить Высоцкого за шиворот и продеть ему под мышками петлю. Лед опасливо затрещал, и Яагуп быстро отполз по доске на пару футов. Он ухватился одной рукой за веревку, которой отец и Аабрам удерживали на льду голову лошади, а другой принялся вытаскивать на лед вахмистра. Это был высокий тяжелый мужчина, одежда его насквозь пропиталась водой. Одной рукой вытащить Высоцкого на лед Яагуп не смог. Он отрезал от мотка еще кусок, привязался им к веревке от яла, и только двумя руками Яагупу удалось вытащить вахмистра.

Спасение Высоцкого заняло время, и когда Яагуп глянул на лошадь, ее красивая голова безжизненно лежала на льду, — натянув слишком сильно веревку, они, вызволяя вахмистра, задушили молодую прекрасную кобылицу.

— Чертов дьявол! — снова выругался Яагуп. Окажись сейчас Высоцкий на ногах, он бы огрел его, но так как тот с трудом приподнялся на колени, то Яагуп лишь резанул веревку, которая удерживала лошадиную голову. Она погрузилась в воду, и лошадь закачалась между льдин. От злости и жалости на глаза Яагупа навернулись слезы, но времени устраивать похороны не было. Он привязал оставшуюся в руке веревку к санкам, помог Высоцкому проползти по доске и забраться на них, сам при этом стоял на другой доске. Снега наваливало все больше и больше.

— Тащите! Тащите! — во всю мощь своих легких крикнул Яагуп, и отец с Аабрамом за снежной стеной потащили. Санки с Высоцким прошли опасное место, и Яагуп решился поднять доски на плечо.

Когда он добрался до лодки, отец уже чиркал спичками, пытаясь разжечь на камне, снова положенном на дно саней, огонь. Нарезанная от смоляных полешек щепа с шипением разгоралась, но разлапистые хлопья норовили затушить робкое пламя, и отец прикрывал его руками. Когда огонь разгорелся, отец глянул на Высоцкого. Тот стоял уже на ногах. И отец дал ему понять, чтобы он подошел к огню. Высоцкий неуверенно приблизился, протянул к огню руки, они были бесчувственные и холодные как лед. Когда жизнь начала возвращаться к нему и руки его стали ощущать огонь, Яагуп протянул ему фляжку со спиртом. Высоцкий сделал большой глоток, затем еще, вернул фляжку. Яагуп завернул пробку.

Отец размел на льду снег, положил крест-накрест доски и подложил в огонь дрова. Отец и Аабрам взялись укладывать шкуры и снаряжение назад в лодку, на Высоцкого даже не смотрели. С вахмистром пришлось возиться Яагупу. Душа у человека осталась в теле, сам мог уже двигаться, у огня погреться — с этого момента отцу и Аабраму до кордонщика не было никакого дела, будто он и не был среди них четвертым. Яагуп принялся стаскивать с Высоцкого мундир и промокшую насквозь одежду, пока тот не предстал перед огнем голым, как морковка.

— Ну и жеребец! — буркнул Яагуп. На этот раз к презрению в его голосе примешалась зависть. Сам он, уже не мальчик, тоже выглядел дюжим парнем, выше отца на полголовы, но кордонщик был и того крупнее, так что сухая сменная одежда Яагупа, которая всегда среди всякого другого снаряжения была с собой у каждого охотника на тюленей, с трудом налезла на Высоцкого.

— По быку и копыта! Что там еще говорить, если такое добро на холоде не завяло. Не диво, если святых женщин с ума сводит!

— Придержи язык! Не то я, старик, влеплю тебе вместо отца.

В последних словах Аабрама была такая решимость, что всю обратную дорогу до Пааделайда Яагуп и рта не раскрыл — другие тем более. Высоцкий слишком плохо знал язык, чтобы понимать, о чем они говорят, но он почувствовал глухое презрение своих спасителей... Сейчас все было по-другому, чем три года тому назад, в Петербурге, когда он на дуэли продырявил насмерть мужа своей любовницы, за что его, пана Высоцкого, разжаловали в унтер-офицеры и отослали сюда, на Балтику. Странно — когда не стало мужа, пропал интерес и к его жене. Теперешняя неожиданная любовь к женщине крестьянского сословия, вернее, к женщине, у которой, в глазах дворянина, вовсе не было сословия, к матери двоих детей, к тому же на несколько лет старше его, подобная любовь даже у него, пана Высоцкого, знавшего немало женщин, в сознании не укладывалась. Эта женщина была совсем другой, чем все те, кого он до сих пор ублажал, будь они высокого или низкого происхождения. Когда прошлым летом он впервые увидел ее — ему столько говорили об этом удивительном островке, о вере или безверии жителей, об их проповеднике — портном, о чудесных женских национальных одеждах и прочем, что он во время отлива верхом на этой самой молодой кобылице, которая сегодня из-за него лишилась жизни, отправился по отмели посмотреть этот остров и его людей — из любопытства, только из любопытства, потому что контрабандой на этом островке не занимались.

...И когда он увидел в деревеньке возле колодца эту женщину — с развевающимися на ветру золотистыми волосами, — он не смог иначе, был вынужден сойти с лошади и жестами показать, что хочет напиться и напоить свою лошадь. У женщины был красивый профиль, прямой греческий нос, алые пухлые губы и зеленоватые, будто искры метавшие глаза. Он все смотрел и смотрел, и женщина смотрела на него, и, не попрощавшись, уехал. Но покоя не находил, и, хотя в городе у него была молодая полнотелая экономка, которая ни в чем ему не отказывала, через пару недель он вновь отправился на Пааделайд.

Контрабандой здесь не занимались, отсюда возили в Ригу, Либаву и Виндаву камни и на камнях зарабатывали хорошие деньги, и все же в дом к этой женщине он пришел под предлогом поиска контрабанды, потому что желал поближе разглядеть эту золотоволосую женщину, глаза которой метали зеленоватые искры, желал увидеть ее житье-бытье. И когда он в амбаре поцеловал Рахель, она ответила ему с такой страстью, что лишь маленький сынишка, пришедший разыскивать маму, оторвал их друг от друга. Когда же на одной здешней свадьбе он танцевал с нею и она в его руках, казалось, парила, то между ними уже все было. Рахель не боялась это показать, не страшилась обнаружить свое счастье перед мужем, отцом и матерью, детьми своими, перед всеми свадебными гостями, потому что лишь любящая женщина способна в танце, вот так, словно бы обращаться в лебедушку и парить.

Другое дело, хотел ли муж, который все видел, это понять. По своему опыту он знал: муж последним догадывается, что жена его обманывает, любит другого. Мужская гордость не позволяет ему верить в то, что он видит собственными глазами, гордость все обращает в небыль. Никто не хочет видеть свои потери.

Она никогда не спрашивала, что с ними будет. Когда бывали вместе, для них не существовало ни прошлого, ни настоящего, был лишь этот миг, а все прочее, даже слова казались лишними. Когда она как-то поздней осенью повязала ему на шею красивый шарф, то эта повязка показалась ему более прочной, чем если бы их обвенчали перед алтарем. Рахель, Тадеуш — все, что они могли сказать при этом друг другу, да и ненамного больше они знали чужеязычных слов. Любовь была их переводчиком. Знает ли обо всем этом ее венчанный муж, который сейчас рядом с ним в снегопаде толкает лодку и который помогал спасать его жизнь? Конечно, знает, если только гордость не ослепила его. Восьмилетний сынишка Рахели своим детским разумом понимал это не хуже, был как ревнивый звереныш, однажды начал даже рубить топором дверь, за которой была его мать с чужим дядей. Будь у него в руках ружье и умей он с ним обращаться, убил бы наверняка. А вот старший сын спас его от верной смерти... Почему? Или у него с отцом была между собой какая-то вражда?

По наполненному, казалось, грозовым накалом молчанию мужа, его сына от первого брака и отца Рахели можно было понять, что они обо всем знают, что муж, даже если он не знал точно, то все равно догадывался. Или он был такой человек, что не боялся глядеть правде в глаза? Но почему они тогда спасли его? Потому, что вера требовала платить добром за зло? Что, если тебя ударят по левой щеке, надо подставлять правую? В Библии, конечно, так написано — у них вообще многие имена взяты из Библии, но вот когда муж Анастасии задел рапирой его, пана Высоцкого, левую щеку, он не стал подставлять правую, а проткнул ему сердце, и делу конец. Анастасия желала видеть сильного мужчину, а не жалкого труса, который не умеет обращаться с рапирой.

А эти здесь?..

Не случись им прийти ему на помощь, если бы они, особенно сын от первого брака мужа Рахели, рискуя своей жизнью, не выволок его из полыньи, быть бы ему утопленником. Рахель, конечно, произвела бы на свет его, Тадеуша, ребенка, и вряд ли муж оттолкнул бы ее за это. Он записал бы его на свою фамилию, принял бы в свою семью, может, даже посчитал бы за свою кровь. Не верилось, чтобы муж Рахели мог отказаться от такой удивительной, с зелеными искрами в глазах, женщины...

Но почему все-таки они спасли его? Чтобы показать ему свое превосходство, ненависть, ведь они его, как любого пограничника, считают своим врагом... Он не пощадил мужа Анастасии, а эти здесь...

Он согрелся, толкая лодку (видно, лишь для того они и дозволили ему это), и все равно не стал их лучше понимать. Наоборот, с каждым шагом, который приближал их к Пааделайду, он все больше чувствовал их ненависть и то, как в нем самом поднималась злоба к ним. Он слышал, что когда-то мужики поймали живого тюленя и привезли его на остров показать своим женам и детям. А теперь они выловили из полыньи живого, разжалованного в вахмистры офицера, стянули с него мундир, затолкали в пакляные штаны и домотканый армяк и, подобно обтрепанному узнику, везли напоказ Рахели...

Он потрогал свой мундир. Мундир был выжат, но вида никакого уже не имел. Когда он разглядывал мундир, отец Рахели метнул в него убийственный взгляд, и Высоцкий понял, что седобородый отец Рахели здесь, на льду, полон той же ненависти и того же презрения, что и ее восьмилетний сын на Пааделайде — оба они готовы были убить его. Но не мог же он вызвать на дуэль отца Рахели — как и не пристало ему бросать вызов любому из них — людей низшего сословия. И за что? За то, что они спасли его, не дали утонуть! Неужто он и в самом деле позволит себе устыдиться того, что его выловили из воды?

К полудню, когда снегопад окончился и погода развеялась, они добрались до острова.

— Боже милостивый, кто же это? — всплеснув руками, воскликнула тууликская Зина, увидев, как мужики толкают груженую лодку вверх к лавке накиского Пээтера. И еще две женщины выскочили из лавки, чтобы подивиться на облаченного в странный мундир вахмистра. Но никто из мужиков, толкавших лодку, и Высоцкий тоже, и словом не обмолвились. Даже всегда разговорчивый Яагуп, который шел впереди, и тот промолчал.

Яагуп отвел Высоцкого к своей тетке. Тут Яагупа поняли с полуслова, здесь мундир Высоцкого высушили, самого его привели в божеский вид и накормили.

Я как раз пыхтел над азбукой, когда вошел отец, повесил шапку и сказал:

— Яагуп спас Высоцкого. Заехал в снегопаде в полынью. Лошадь так и не удалось вытащить. Яагуп отвел Высоцкого к тетке.

Прялка матери уже при первых словах отца замерла. Потом мама поднялась, повязала платок — на свои золотистые волосы — и пошла.

«Мама, не уходи! — побежал я за ней. — Мама, не уходи! Не уходи!» — звал и кричал я.

Но она ушла, всего раз оглянулась. Если бы она остановилась, я бы побежал за ней, попытался бы вернуть домой, но мама не остановилась, казалось, была не в себе, шла, будто во сне, меня словно и не существовало. И, чувствуя, что меня для мамы больше не существует, я бросился на колодезный сруб. Кинулся бы и в колодец, не окажись на нем крышки.

С этого времени я остался без матери. Даже в мыслях теперь называл ее Рахелью. И только в памяти она у меня и осталась, потому что в ту же ночь Яагуп отвез ее с Высоцким в город. Мама-Рахель ночью собрала свои вещи в сундук для приданого, Яагуп помог ей снести сундук в сани, и они — Яагуп за возницу, гнедой в оглоблях — часов около трех покинули Пааделайд.

Сам понимаешь, что это для меня и для всех нас было.

Почему Рахель оставила нас? Может, вернее спросить, почему Рахель, выбирая между нами и Высоцким, предпочла его? Если бы она смогла, уходя к нему, взять меня и Нааму с собой, если бы ей не пришлось выбирать между нами и Высоцким, может, она и не оставила бы отца, потому что вряд ли она питала к отцу недоброе. Но она не могла иметь двух мужей и должна была выбирать между нами и Высоцким. Во времена матриархата нас бы никто не оставил, нам бы не пришлось с Наамой пережить потерю матери, при матриархате и отцу бы легче было. Теперь же все оказалось иначе. У нас не было матери. Была Рахель, которая жила в городе у вахмистра.

С каждым годом, чем старше становился, тем больше думал о той истории у полыньи и представлял себе все по случайно брошенным словам и намекам, искал оправдания Рахели, и теперь, когда Рахель давно уже в земле и сам я через несколько лет стану прахом, в мыслях я снова начинаю называть Рахель матерью.

Тетеревиные токовища... Бьются ранним весенним утром косачи. Перья летят, готовы забить друг друга до смерти. Тетерка сидит на ветке и наблюдает, что же там на траве, на этой арене, происходит. Она знает, что идет борьба за нее, за ее любовь. Она полюбит, выберет себе и сыновьям своим самого сильного спутника и отца. Если бы тетерки выбирали в отцы свои детям слабаков, то давно бы уже род тетеревиный исчез с лица земли.

Парни могли схватиться из-за Рахели, но гордая, красивая Рахель не подавала на то знака. Ни на Пааделайде, ни в Панкранна не приглядела себе парней, достойных того, чтобы подзадорить их на схватку. Однажды в воскресенье у церкви она увидела высокого стройного парня и долго смотрела ему вслед. У молодого человека была на голове студенческая шапочка, и он катил рядом с собой велосипед. В следующее воскресенье Рахель снова пришла в церковь, все глаза проглядела, но больше того парня не увидела и не знала, где искать его следы.

Местные парни, да и сколько их там было, на пальцах одной руки сосчитаешь, все родственники, близкие или дальние. Родственники, понятно, нужны, человек без родни что одинокое дерево, все ветры его треплют, но чтобы в пару с родственником сойтись — этого нет. Здесь, на Пааделайде, у двух придурковатых девушек-близнецов дедушка с бабушкой были братом и сестрою. Не всегда, конечно, должно так сходиться, но даже собственная кровь не тянула Рахель ни к одному пааделайдскому сверстнику.

А годы шли. С восемнадцати до двадцати пяти: краса красой — краше не станешь. С двадцати пяти до тридцати: обрела силушку — сильнее не станешь. Ей исполнилось все двадцать пять, когда на нее стал поглядывать вдовец. Мой отец был славный человек, правда, родственник Рахели, хоть и не близкий, — здесь, на Пааделайде, все между собой в родстве. У моего отца был с отцом Рахели Аабрамом общий парусник-камневоз. Рутть оставила моего отца с носом, теперь сестра решила показать, что не обе дочери оокивиского Аабрама ветрогонки. Вот так оно пришло. И так ушло тоже.

Мне никогда не случалось бывать в опасной зоне землетрясения, и я не переживал его. Говорят, что это страшно, когда мать-земля, по которой ты так уверенно всегда ступал, вдруг начинает дыбиться, сотрясаться и уходить куда-то из-под ног.

Когда ушла мама, я, наверное, пережил нечто подобное землетрясению. Не окажись тогда на колодезном срубе крышки, я бы в отчаянии кинулся в колодец, с уходом матери ушел бы и я. Но летели дни, у молодого, говорят, раны затягиваются быстро. И у меня затянулись, только шрамы остались. Материнской любви я лишился, но рубцы ее о себе напоминали.

Помню, когда учитель разучивал с нами «Сердце матери», я долго боролся с собой.

при этих словах я еще держался. На второй и третьей строфе слезы уже стояли в глазах. Но когда дошли до последней строфы:

я, девятилетний парнишка, громко разрыдался и, никого не спрашивая, выбежал из класса. Прибежал к морю, забился в можжевеловый куст и продолжал рыдать. Учитель, видно, понял, что допустил ошибку, что в этом году ему следовало оставить эту песню покоиться в нотной тетради. И он вместе с ребятами отправился искать меня. Силла, девочка, на которую я поглядывал еще в первом классе, отыскала меня. Мне было очень стыдно перед ней и другими, было стыдно и за то, что учитель взял меня за руку и отвел назад в школу, привел к себе в комнату и велел жене дать мне сладкой воды. После пения был урок арифметики. Учитель писал на доске примеры, мы должны были переписывать их на свои маленькие грифельные доски и после знака равенства писать ответы. Обычно я считал хорошо, теперь же все так смешалось, что цифры плясали перед глазами. Учитель ходил от одной парты к другой, брал грифельные доски, перечеркивал неверные ответы и возвращал ученику. Моя доска, у которой он раньше даже не задерживался, отняла на этот раз много времени. Ни доброго, ни худого слова не сказал, но мне пришлось по душе, что он не снизил оценку.

Моя сестра Наама пережила потерю матери чуточку легче. Она была на два года старше меня. И не была так привязана к матери. Хоть я и выдался лицом в отца, прямо две капли воды, но характером пошел в мать, был маминым сыном. Наама и лицом и нутром своим была отцовой дочерью: молчаливая, спокойная, старательная, как в школе, так и дома. Учитель порой ворчал на то, как я пишу буквы, по чистописанию я редко заслуживал четверку. Зато Наама по этому предмету, кроме пятерок, ничего другого не получала. Учитель даже пользовался помощью Наамы: если ему нужно было отлучиться хоть на день, он мог спокойно оставить учеников на попечение Наамы. Да и сколько там нас было, всего с десяток, из них половина мальчишки. Нааму слушались, она и с мальчишками справлялась.

Дома сестра была правой рукой матери; теперь, когда маминых рук не стало, Нааме приходилось крутиться, чтобы одной управиться со всеми обязанностями хозяйки. Но по субботам это было ей все же не по силам. Тогда приходила и помогала тетка Яагупа кадакаская Лена. На ее долю выпадала наша очередь убирать в хлеву, да и дома у нас Лена все чаще сидела за ткацкими станками. Основа оставалась набранной, нельзя же было держать тканье на половине.

Отец и раньше не был говорун — а теперь и вовсе редко ронял слово, так что совсем немым его все же считать не могли. Бывало, с мужиками и рюмочку пропускал, и пиво отхлебывал, но теперь и компании сторонился и пивную кружку обходил. Может, боялся, что начнет топить в вине свое горе, как и до него кое с кем случалось...

Лишь один Яагуп оставался прежним. Мне казалось, что власть начинает все больше переходить к нему.

И тут свалилось новое горе, откуда его и не ждали, — и не только на нашу семью, но и на весь Пааделайд.

Кордонщики то и дело осматривали наши дома, все уже знали, что им хочется получить мзду. Особо не раскошеливались — поесть и рублика два на брата. А иногда и того не давали — ведь контрабандой у нас не занимались. Только какими бы противными эти кордонщики ни были, ссориться с ними не хотели. В этот раз они явились дня за два до пасхи, и с ними урядник. Панкраннаский урядник был старым понятливым человеком, зла от него не ждали, но почему он оказался вместе с кордонщиками?

Лена была как раз у нас и, по обычаю, поставила на плиту сковороду. Синьги уже отложили свои первые яйца, — конечно, подчистую выбирать гнезда не годилось, но столько-то набиралось, чтобы хватило.

— Поговорить бы надо, — сказал урядник.

— С глазу на глаз, что ли? — спросил отец.

Урядник пожал плечами.

Отец указал на заднюю комнату. Дверь вела туда через нашу комнату — мою и Яагупа. Отец прикрыл дверь, но урядник распахнул ее, чтобы и кордонщикам все было видно и слышно.

— Из-за Высоцкого? — спросил отец.

— Почему из-за него? Поди спасли. Должен быть вам даже благодарным. Да и жену еще твою прельстил...

— Это и есть его благодарность... Не простит он нам того, что спасли его. Надо быть человеком, чтобы за добро злом не платить.

— Сын-то твой, поди, не за добро Высоцкого спасал. Таков здешний обычай, да и...

— Зачем привел с собой этих двух?

— Велено было. Думают, что я тут слишком свой человек. Язык один, разве не могут и думки одни быть.

— Барон послал?

— Господин пастор или оба с бароном. Может, какая политическая книга у тебя плохо лежит?

— Почему плохо! Все здесь на полке. Чего их прятать! Поди, людям в поучение и народу на пользу напечатаны. То, что пишется, все цензурой просмотрено.

— А какая-нибудь чужестранная книга у тебя имеется?

— Немного с Яагупом лопочем на русском и немецком, по-латышски слово-другое, чтобы на продаже камней в Либаве не дать себя провести. Но чтоб на чужих языках книгу читать, с этим никому из нас двоих не справиться. Времени нет, чтобы со словарем разбираться.

— А Библия есть?

— В каждой семье имеется. И у тебя дома тоже.

Когда приходила беда, отец становился разговорчивее.

Он вынул из комода возле полки Библию в толстом кожаном окладе и с застежками.

— Почему это некоторые псалмы у тебя в Священном писании жирным карандашом подчеркнуты? — спросил урядник.

— Чтобы лучше в памяти держались.

— А другие что, не должны держаться в памяти?

— Должны. Но все не запомнишь.

— Сам подчеркивал псалмы?

Отец хотел было спросить напрямик, в чем дело, к чему этот допрос, но так как урядник распахнул дверь в заднюю комнату (а один из кордонщиков немного понимал по-эстонски), то пришлось быть осторожным. И все же отец не верил, что урядник желает ему зла. И его умасливали, привозили кое-что из Риги, иногда из Швеции, такое, что впрямую не было контрабандой, но что здесь, в России, трудно было достать. До сих пор панкраннаский урядник вел дела так, что и волки были сыты и овцы целы. Не всегда ему это удавалось, но думалось, что в глубине души он все же держится овец. Вот почему вместо ответа отец уставился на урядника.

— Значит, нельзя псалмы подчеркивать? Если, скажем, пастор в церкви этот псалом растолковал, а я, чтобы он дольше в памяти держался, его подчеркнул?

— Тогда так и говори. Слышали? — заговорил он по-русски и повернулся к кордонщикам. — Он был в церкви, слушал проповедь пастора, а потом дома подчеркнул псалом.

— Так точно, ваше... отец хотел было добавить «высокородие», но кордонщики были рядовыми, и потому он буркнул окончание слова себе под нос.

Урядник занес отцово объяснение о подчеркивании библейских псалмов в протокол, дал отцу расписаться, а также обоим кордонщикам, что они присутствовали при допросе. Библию урядник оставил себе.

— У тебя же своя Библия дома! Что ты будешь тащить ее отсюда, с Пааделайда! — сказал Яагуп.

Урядник посмотрел на него исподлобья:

— Конечно, есть, только не исполосована. Я свою веру и Библию в чистоте держу.

— Из-за нескольких карандашных линий и наша не загрязнилась. Аарон, принеси резинку, ототрем Библию.

Мне все это показалось странным. Учитель не позволял подчеркивать что-либо в хрестоматии и арифметике, но ведь отец и не был школьником.

Сковорода перестала шипеть. Лена накрыла в задней комнате на пятерых стол, кроме урядника и двух кордонщиков тарелки были поставлены и отцу с Яагупом.

— Старого Элиаса, портного, сегодня утром взяли под стражу, — сказал урядник.

Лена колола сахарную головку. Сахарница, которую она держала в левой руке, грохнулась на пол и разлетелась на осколки.

Яагуп не буркнул, что разбилось на счастье. То, что сказал урядник, заставило и его задуматься.

— За что? — спросил Яагуп.

— Изменял Священное писание!

— Как же его можно изменить! Поди, Священное писание лежит в окладе!

— Не моя забота осуждать или оправдывать портного, это дело других. Мне было приказано арестовать его.

Лену это известие так потрясло, что осколки стекла и сахар все еще оставались вперемешку на полу. Наама принесла метлу и смела в кучу осколки. Лена вытащила из-под фартука носовой платок.

— Работа Высоцкого. Не терпел он Элиаса. А он и мухи не обидел.

— Чего там приплетать сюда муху! Все мы ей зло делали, иначе бы свет заполнился мухами, ни человеку, ни скоту не продохнуть, — сказал урядник. — Не тащи муху в Священное писание! Библия едина для всех, но из-за ее толкования велись войны, такие, что только держись!

— Какой там Элиас воин, с его иголкой и ниткой, — сказал Яагуп.

— А может, ты воин?

— Я в эти божьи дела не лезу, у меня своих забот по горло: с тюленями на льду, с его высокородием в полынье и с камнями в море...

— Нет, Яагуп духовными делами не занимается, не до этого, — испугался за него отец. — Будьте добры, отведайте того, что... — позвал он к столу. Отец прикусил язык, хотел было сказать: «отведайте того, что бог послал», но все было так странно, поди знай, можно ли сейчас упоминать имя божье. Правда, новый пастор Халлер выступает с кафедры, и каждое второе слово у него Иегова, бывает, и дьявола вспомнит, а вот Элиас крепко держался другого наказа, не позволял без надобы божье имя трепать...

...Элиас взят под стражу за веру свою — или, может, неверие? Он нигде не говорил о Вейтлинге и его «Евангелии бедного грешника», только здесь, на Пааделайде... Элиас не тот пророк, который хочет обратить все народы в своих последователей... Он и на пааделайдцев махнул рукой, после того как отсюда ушла Рахель. «Жизнь идет своей дорогой!» — только и всего, что он сказал об уходе Рахель. Он не бросил в нее камнем и оправдывать не стал. В последнее время бывал у нас редко, в свои еженедельные приходы на Пааделайд больше останавливался в доме учителя. Где сейчас Элиас, в Панкранна, в волостном правлении, или уже увезли в город? Наложили арест и на имущество, отобрали деньги? Правда, больших денег Элиас у себя не держал, отправлял в заграничный банк, говорил, что по крайней мере до тех пор можно здесь жить, пока разрешают отсылать в другие места деньги... Наведался уже урядник с кордонщиками к учителю или только собирается туда?

Все это проносилось в сознании отца, Яагупа и даже в моем. Но дело было настолько деликатным, что ни отец, ни Яагуп не решались на лишние расспросы.

— Ах, сегодня под стражей, завтра опять на свободе! Прозит! — сказал Яагуп, поднимая кружку.

Сам он пил по глоточку, а кордонщиков и урядника заставлял выпивать до дна. И тут, за столом, будто само собой, верховодил Яагуп.

Яагуп уставился на пивной кувшин, который он опорожнил в кружку урядника, и сказал:

— Не иссякла еще ячменная влага! Пойдем, отец, откроем в амбаре новый бочонок. Напор такой, что если одному цедить, то и рот и глаза зальет.

Отец взял ведро, и было слышно, как их шаги удаляются к амбару. Урядник глянул на часы на стене, прислушался и стал пристально следить за Леной. Но уже вернулся Яагуп с ведром пива, на бровях и на вязанке пена.

— Ну и напор у пива, все равно что турок под султаном, — сказал Яагуп. — Один и не подходи, у другого сразу чтоб ведро наготове.

— Хозяин куда подевался? — спросил урядник.

— Старый человек, и ему своего нутряного напора не сдержать. Пошел туда, куда царь пешком ходит, — ответил Яагуп.

— Что он сказал? — спросил по-русски кордонщик, который знал только то, что кайзер на здешнем языке — это царь.

Урядник перевел слова Яагупа, тут же примирительно добавив, что здешние люди всегда говорят так, когда в доме чужие, к тому же за столом. Хотят повежливее сказать.

— У царя есть туалет, — пояснил кордонщик. — Не наше дело рассуждать, куда царь ходит.

Урядник пожал плечами. Может, это и было той последней каплей, той унцией, которая настолько перевесила чашу весов, что месяца через два урядника перевели из Панкранна в другую, поменьше волость, хотя жалованье и осталось прежним. Но по служебной лестнице это был шаг назад и в свою очередь дурно повлияло на его последующую жизнь, излишне подружился с вином, и в конце концов его вообще освободили от должности. Но в тот раз, за столом у нас, он пил еще умеренно, и Яагупу приходилось его все время понуждать. Ему было важно, чтобы все трое посильнее захмелели и отец успел сбегать в школу и предупредить, чтобы учитель спрятал все книги Элиаса, хоть на пастбище в можжевельнике, где их ни урядник, ни пограничники не найдут.

Урядник все чаще зыркал на часы и просто так оглядывал комнату, чтобы кордонщики не заметили, что он смотрит на время, и тоже не стали бы сомневаться, что у хозяина занимает столько времени дело, на которое царь пешком ходит.

Наконец отец пришел, для вида оправляя в дверях штаны и пиджак.

— Ну, наконец-то, — сказал урядник.

— Что поделаешь, старая лодка, она и с кормы и с носа течет. Чтоб законопатить, нужно время.

— Что он сказал? — спросил кордонщик.

Урядник ответил, что это трудно передать слово в слово, что он переведет только смысл. Что и сделал.

Второй пограничник, который знал немного по-эстонски, листал Библию, которую урядник вознамерился забрать как вещественное доказательство. Если бы там было что-то приписано, может, они и взяли бы ее с собой, но, кроме ровных, аккуратно проведенных под линейку карандашом линий на отдельных страницах, в Библии ничего не было.

Так у нас ничего и не забрали, и Библия осталась. Старого Элиаса, из-за которого явились на Пааделайд урядник и два пограничника, хотя и выпустили после двухнедельной отсидки из волостной каталажки, но больше ему не дозволялось проживать тут, возле границы, и вообще в Прибалтийском крае. В России он мог выбирать себе место любое — кроме Москвы и Петербурга. Элиас выбрал Псков. От Сааремаа он был за несколько сот верст, но все же ближе к Пааделайду, чем любой другой российский город или деревня.

Пааделайдцы, Пиксы и Ряхки, все, кто был на ногах, пришли в Панкранна проводить Элиаса.

— В чем же тебя винят? — спрашивали все.

— Об этом спросите барона фон Маака и нового пастора фон Халлера.

— Как же это мы пойдем у них спрашивать. А если и пошли бы, разве они скажут.

— Да уж не промолчат! Не могу я вам больше ничего сказать, кроме того, что новая метла метет чисто. А то еще обвинят, что затеял в поселке митинг.

— А чего в заграницу не уедешь, если тебе нельзя больше здесь оставаться? — спросили у него.

— Не разрешают. Надо было ехать, пока дозволяли. Но я ведь говорил, чтобы митинг не устраивать, ничего больше не спрашивайте. Врать не хочу, а говорить правду... Элиас махнул рукой и отвернулся.

В свое время Элиас приехал в Панкранна, как барин, на почтовых, и уезжал сейчас отсюда по-барски, заказал себе перекладные. Книги, даже журналы мод у него отобрали, но швейная машинка и два кожаных чемодана все же остались. Он велел вознице все уложить. Встал возле коляски, в синем дорогом плаще, шляпе, в руках трость с серебряным набалдашником. Повернулся спиной, чтобы не показывать своих переживаний. Собравшись с духом, обернулся и сказал:

— Пусть дети подойдут! Этого им никто в вину не поставит.

Мы, молодые Пиксы и Ряхки, некоторые уже с пушком на губах, другие еще от горшка два вершка, сгрудились вокруг старого Элиаса. Он брал на руки малышей, старшим ерошил волосы, каждому ребенку из Пааделайда, кто стоял возле него, дал по десятирублевой золотой монете. И мы с Наамой получили по золотому. По тем временам это были большие, очень большие для ребенка деньги, и я не хотел их принимать, пытался вернуть обратно.

— Вот подрастешь и приедешь повидаться. На дорогу будет... — Но потом передумал: — Нет, не приезжай! Лучше купи себе книг! — Затем обернулся к взрослым, которые пришли проводить его: — Отыщите в книге господней и прочитайте!

Это и были его последние слова в Панкранна. Сел в коляску, кучер на козлах понукнул лошадь, и Элиас уехал, даже не оглянувшись. Думаю, что у него были слезы на глазах, он не хотел показаться слабым.

Элиаса провожали не только пааделайдцы. Пришли те, кто почитал его, были наверняка и доносчики. Ведь неспроста для своей следующей проповеди пастор Халлер взял те же слова из Библии, которые, покидая Панкранна, произнес Элиас: «Отыщите в книге господней и прочитайте!»

Не называя имени Элиаса, пастор повторил их десятки раз. Сказал, что с той самой поры, когда благословенный слуга божий Гуттенберг открыл книгопечатание, издано множество книг, их что песчинок на морском берегу. «Очень многие из них как раз и есть такие, что должны, подобно песку, оставаться на берегу моря, потому что в них нет ничего полезного. Сущий вздор, в одно ухо влетает, в другое вылетает. Но среди этого вздора попадается и такое, что может навредить человеческой душе и прельстить ее на дурную дорожку. Такой вредный вздор, к примеру, насочинил и отпечатал один неученый отпрыск бурмистра. А другой молодой человек подстрекает в своих сочинениях, которые претендуют на историчность, но в которых нет никакой правдивости, людей против церкви и господ. Истинному христианину легко распознать такой вздор. Уже сами названия, такие, как «Человек в черном плаще», «На дороге зла», «В суровый край», «Майму»[27] и другие, показывают, что в этих сочинениях не может быть ничего живительного для души.

К несчастью, есть хитрецы, прямо-таки дьявольского умысла искажатели печатного слова, которые сами, правда, ничего не способны придумать, но зато надергивают из самого Священного писания слова и абзацы и с их помощью изменяют смысл Библии, поганят ради своих низких целей святой дух. Одним из таких был ублюдок падшей кухарки из Магдебурга портняжка Вейтлинг, который, толкуя преступно и произвольно Библию, пытался доказать, что супружеская измена не грех, что люди не должны работать ради хлеба насущного, а вольны бродить по свету, как бродил из одной страны в другую сам портняжка и подбивал против закона и порядка людей, за что и угодил за решетку, а напечатанные им непристойности были уничтожены. Другой портной, который долгие годы жил среди нас, тоже пытался по примеру магдебургского портного отравить чувства здешних людей, когда же его отсюда высылали, то последними словами его были: «Отыщите в книге господней и прочитайте!» Да, мы отыщем в книге господней, прочитаем Священное писание, но только не портняжьим способом. Теперь этот портной в России, где тамошние люди не понимают его язык, а он ихнего, так что там он не сможет сеять греховное свое семя».

Едва ли Халлер вещал с кафедры именно так, как пересказывали его слова на Пааделайде или как я тебе их передаю сейчас, спустя семьдесят лет, на другом краю земли, только всем, кто слушал в тот день проповедь пастора, стало ясно, что сам Халлер был, по крайней мере, одним из тех, кто требовал выслать Элиаса в Россию.

После ухода Рахели Элиас в свои субботние появления на Пааделайде, как я уже говорил, чаще всего останавливался у учителя, к нам он наведывался редко — а теперь и вовсе исчез с горизонта. С горизонта, конечно, исчез, но только не из моего, десятилетнего парнишки, сознания, не из памяти моих родных, да и всех пааделайдцев. Элиас не был Рахелью, которую я старался забыть. Но и Рахель не забывалась — я все время видел ее во сне, будто она все еще дома.

Зимой пастор Халлер самолично приезжал на Пааделайд проверять нашу школу. В санях, закутанный в шубы, с кучером на козлах, он приехал в окружную по отмели. Напрямик, через залив, после случая с Высоцким ни одно должностное лицо ехать не решалось, не говоря уже о пасторе. Спрашивал по Библии и катехизису, велел всем вместе и поодиночке петь хоралы, выпытывал у нас, школьников, что мы знаем про Элиаса, у кого он бывал чаще всего. Я испугался, что кто-нибудь скажет, что чаще всего Элиас бывал у нас, поэтому сам поднял руку.

— А почему у вас? — спросил пастор.

— Он наш родственник, — ответил я.

— Что он говорил? Что делал?

Я сказал, что он ходил к нам в баню и я тер ему спину.

— О Вейтлинге он тебе рассказывал?

Конечно, Элиас в нашем доме говорил и о Вейтлинге, знал я также и то, что врать — грех, но, набравшись храбрости и притворившись, будто впервые слышу такое имя, все же переспросил:

— О ком это, господин пастор?

— О Вейтлинге! Разве ты не слышал, как он рассказывал твоему отцу о немецком портном, который хотел переделать Библию?

— Иногда говорил, что ему приносили перелицевать, только он не брался. Не хотел ссориться с другими портными.

— Ты что, глухой! Я тебя спрашиваю о переделке Библии, а не о перекрое одежды. Садись! А еще кто-нибудь слышал имя Вейтлинга?

Конечно, слышали. И Наама, которая была на два года старше меня, слышала, но ни она, ни другие руки не подняли. И ничего выпытать у нас, у десятка пааделайдских мальчишек, пастор не смог, зато очень долго, до самого вечера, он пробыл у учителя. Но и там ненамного поумнел, учитель давно уже спрятал все сомнительные книги.

Пожалуй, единственное, чего добился пастор, выслав Элиаса в Россию, было то, что в свободные минуты люди начали изучать Библию. Но это пошло не на пользу Халлеру. В Библии отыскалось много такого, о чем с кафедры пастор не вещал, а если и говорил, то так, чтобы выгадали мызники и царь. Когда старый Элиас жил еще в Панкранна, он себе истинных последователей на Пааделайде не нашел, рассказы о магдебургском портном и его «Евангелии бедного грешника», правда, выслушивали, но к сердцу не принимали, как хотел того Элиас. Теперь, когда его здесь не было, у людей изменилось отношение к его словам, их стали вспоминать и думать о них всерьез. Отыщите в книге господней и прочитайте! — сказал, уезжая, Элиас, а Халлер в своей проповеди вспомнил и пытался высмеять. Раньше я и в руки не хотел брать толстую Библию, мне вполне хватало школьных «Библейских историй», которые мы должны были учить, теперь же я взялся выискивать в Библии те места, что подчеркнул по наущению Элиаса отец. Тем более что там не раз говорилось о похожих на Рахель женщинах.

Вместе с тем в моем сознании засело имя Вейтлинга. Почитать бы его книгу. Но где достать? Она же на немецком. Элиас, правда, перевел оттуда некоторые места и от руки, под копирку, несколько страниц переписал, только где их теперь найдешь. Когда Элиаса высылали, то все, что с ним хоть как-то было связано, в каждой семье сжигали или прятали так, что об этом знал лишь сам прятавший. У отца спрашивать не стоило, отец всего боялся. Не боялся Яагуп, но он и не знал, да и вряд ли помнил даже имя Вейтлинга, хотя Элиас о нем говорил много. Яагуп запомнил только то, что́ Элиас поведал о далеких землях, о больших пароходах, на которых он плыл через океан, о Нью-Йорке, где, по его словам, он прожил несколько месяцев, об индейцах и золотоискателях. Когда кто-нибудь начинал говорить Яагупу о вере, он отвечал, что любая вера, будь она духовная или мирская, — не что иное, как скользкая чушь для приманки дураков, чтобы легче с них было шкуру драть. Не верил он ни в царство небесное, ни в царство российское, ни в отечество, ни в родной, материнский[28] язык. Отечества и в помине не было, вместо него этот недавно поднявшийся из моря, в большущих камнях галечный насос, где между гнездами чаек поставили свои хибарки-гнезда несколько десятков людей, да и за это с каждым годом приходилось выплачивать мызе все большую ренту. Когда заходила речь о родном — материнском языке, то Яагуп усмехался, почесывал затылок и поглядывал на меня и Нааму. Рассказы о Вейтлинге он забыл и самого Элиаса вспоминал все реже. Когда другие напоминали о нем (старый Элиас всем нам одинаково приходился родственником, и мне, и Нааме, и Яагупу), то Яагуп говорил:

— Старый, повидавший свет человек, а разум младенца! Доллары в иностранном банке, и дозволил выслать себя в Россию! Или не знал, в каком государстве живет, что здесь можно, а чего нельзя говорить.

— Будешь такое плести, сам скоро заработаешь дорогу еще более дальнюю, чем Элиас, — предостерегал отец.

— Разве я свои мысли всему народу в Панкранна объявляю! У себя дома говорю, в четырех стенах, но и тут не кричу, что отыщите в книге господней и прочитаете!

— По-твоему, вера и Библия — сплошь сущий вздор, как ты говоришь?

— Не стану я ни читать, ни судить того вздора, которым пастор одних дураков с кафедры пугает, других — раем прельщает. Говорят, что скорее верблюд через игольное ушко пролезет, чем богатый в рай попадет! Пастор владеет такой же большой мызой, что и Маак, да еще жирный кус жалованья в придачу. Пускай бы раздарил бедным, если в царство небесное попасть желает! Там ждут бедные, все бедняки деревни Лахтевахе собрались, а господина Халлера нет, господин пастор, видите ли, в аду пребывает, среди богатых. У меня ни к одному из этих пристанищ — ни при жизни, ни после смерти — интереса нет. Лучше уж я в Риге в трактир закачусь. Как пел один кихнусец, который за два дня спустил в Риге все деньги, что летом заработал на камнях:

— Тогда бы уж пел, что барышня сидела на кошельке, — сказал отец.

— В одну песню все не уместится. Один раз — на коленях, другой — на кошельке. Все попеременно. В трактир без денег не сунешься. Без них разве только кордонщик какой обойдется.

Причинял боль отцу и мне с Наамой. Колол в разговоре словами так, между прочим. Отец поднялся, взял с вешалки шапку и сюртук и вышел из дома, я пошел в свою каморку. Наама — в свою. А Лена взялась у плиты всхлипывать.

— Твои слова, будто камни, во рту грохочут, неужто проглотить не можешь! — говорила она, удерживая всхлипы.

— Как же я камни проглочу! Нет, их нельзя себе оставлять, камни как раз надо из себя выплевывать.

— Ты думаешь, что этим облегчишь здесь мою жизнь! — продолжала всхлипывать Лена.

— Почему же тогда старый не разведется с той, с которой они уже несколько лет вместе не живут, — сказал Яагуп.

— Может, надеется, что вернется, — ответила Лена и заплакала в голос. — Говорят, Высоцкий бросил Рахель с ребенком, в Петербург уехал, там на другой женился. Ясно, что Рахель теперь жалеет обо всем и ждет, когда Тимму за ней в город приедет и с собой увезет.

— Отец ее туда не увозил, и нет у него также права привозить Рахель назад, на Пааделайд, — под эту-то крышу точно. Тогда в доме кордонщик поселится. Сколько лет этому юному вахмистру.

— Беньямину, должно быть, года четыре. Скоро у пааделайдцев будет свой служивый. Не понадобится больше ездить в Панкранна посудины регистрировать...

— Свой служивый!.. И у тебя, дорогая тетушка, хватает камней во рту — разве что они больше слюной обмазаны.

— Кому там дело до меня и моих слов! Вот вернется Рахель, и я отправлюсь домой! Глядишь, и тебе придется уходить отсюда! И нам с матерью нужен в доме мужицкий дух.

— Ничего, еще найдешь себе этот мужицкий дух заодно с мужицким телом. Какого-нибудь хромого или чокнутого. Разве мало их в Лахтевахе! Я тут, на Пааделайде, векового гнезда вить не стану.

— Боже милостивый, что же из тебя выйдет! Бродяга! Кому это мыканье среди чужих людей приносило счастье? Пусть там жизнь даже лучше будет, но душа-то все равно у родного очага останется.

— Чего ты хаешь заграницу. Сама даже в Риге не бывала, всю жизнь всеми корнями цепляешься за эти камни. Нет, я умотаюсь за моря, и вполглаза не гляну на Пааделайд.

— Вернешься, как и Элиас, только гляди, как бы тебя еще ближе к восходу солнышка не сослали. Тогда уж не попоешь песенки рижского трактира, а станешь петь «Там, в Сибири, за Байкалом».

Лена закрыла дверь каморки, за которой скрылась Наама, Яагуп прикрыл дверь в другую комнату, где сидел я, уставившись в учебник арифметики. Они перешли на шепот, и, хотя я старался вслушаться, ни одного слова разобрать не мог. И все же догадывался, о чем они могли говорить.

После того как Рахель ушла в город к Высоцкому и к нам стала ходить тетка Яагупа Лена, у нас в доме образовались как бы две партии. В одной были Лена и Яагуп, в другой — отец, Наама и я. Яагуп был выше, сильнее, смелее и разговорчивее отца. В руки Лены перешли бразды домашнего правления (Наама еще не выросла, должна была протирать школьную скамью). Словом, власть все больше переходила к партии Лены и Яагупа. Живи отец один, он бы и вовсе отдал ее, но из-за меня и Наамы не мог этого позволить. Учитель хвалил мой острый ум, отец думал учить меня дальше, даже в Тарту в университете, хотел сделать из меня адвоката, который бы отсудил у мызы право на выкуп пааделайдских земель. Нааме через пару лет предстояла конфирмация, после чего следовало начать копить приданое. Дурнушкой Наама не выглядела, но и такой красивой не была, чтобы надеяться выйти замуж без приданого.

Из-за еды еще не бывало разговоров. Первый картофель получали с этой же пааделайдской полоски — его распределяли по числу едоков в семьях. На зиму картофель выменивали по осени на свиней. Молоко шло из общественного пааделайдского хлева. Лишь отдельные продукты — такие, как сахар и зерно, — привозили осенью на судах из города, а если кому не хватало, то прикупали на месте в лавке накиского Пээтера, который всегда держал про запас немного продуктов. Да и бабушка из Оокиви была щедра на руку, всегда несла в переднике мне и Нааме гостинцев. Из-за еды разговоров не было, но у каждой партии в доме счет велся уже на свои деньги. Яагуп свою долю за судно выплатил и теперь зарабатывал на вывозе камней столько же, сколько отец и дедушка Аабрам, если не больше. На двоих с роогудским Гаабрелем они купили у кихнуских мужиков двухсаженный парусник. Кихнуские владельцы разругались, и Яагупу с Гаабрелем судно досталось по дешевке. Они не жалели. Парусник быстро набирал ход и легко менял галс. Новые владельцы, оба холостяки, назвали парусник «Кукушкой». Отцов и дедушкин «Свой остров» не мог так близко подходить к берегу и вынужден был становиться на якорь дальше, чем «Кукушка» с ее малой осадкой. Двухсаженный парусник легче отыскивал в заливе укрытие от шторма, скорее загружался и быстрее в порту разгружался. Время — деньги, это Яагуп усвоил еще до Америки.

Гаабрель имел диплом шкипера, и Яагуп тоже надеялся его получить, штудировал навигацию, чтобы ближе к весне отправиться в Курессааре на месячные курсы при морском училище. Плавал, конечно, не диплом, плавали сами парни, но если уж требовались документы, то лучше, чтобы они имелись у обоих. Тем более что и на паруснике погоду делал Яагуп.

В разговоре Яагуп мог вывернуть никого не задевавший зазубренный камень, мог порой нести такую околесицу, что трудно было понять, над чем смеяться, а что принимать всерьез. Но одно все же было ясно: то, что никаким родовым гнездовьем на Пааделайде, ни в Пихланука, ни в Кадака, он особо не дорожил. Яагуп повидал жизнь и на восточном и на западном берегу Балтийского моря, наслушался рассказов Элиаса и других людей, побывавших в дальних краях, и считал, что чем дальше от царской империи, тем увереннее может человек полагаться на свою жизнь. Конечно, другое дело, если барон продал бы Пааделайд, на что отец все еще надеялся. Но сколько раз отец вместе с другими пааделайдскими мужиками, сняв шапки, смиренно стоял у парадных дверей фон Маака, приглашал господина на разговор, до копейки выплачивал ренту, готов был предложить подушную цену, но барон Пааделайда насовсем не продавал. И чужим — тоже. Видимо, в деньгах не нуждался, покупал машины, взялся присоединять к своим владениям граничившие с мызой арендные земли. Просто отказывал арендаторам, и все. Почему он так поступал — ведь это были не какие-то вильяндийские земли, которые родили хороший хлеб... Кое-кто считал, что такой указ получен из Германии, что если Германия и Россия начнут воевать, то Германии будет выгодно, если загодя больше земли, особенно здесь, на западной границе, окажется в руках у немцев. Барон уже привез в Лахтевахе немца, который умеет с машинами обращаться. А разве эта первая немецкая семья будет тут последней?

Мало кто верил в войну России и Германии, ведь царь сосватал в Германии жену, которая, говорят, в родстве с самим немецким императором. Правда, и раньше случалось, что родичи перегрызали друг другу горло, но Германия и Россия давно уже не воевали и сейчас, видно, дружбу водили.

Почему же тогда Маак не продавал Пааделайд, если ему запросто сулили цену скотоводческого имения?

Отец спрашивал в Риге у дорогого — значит, и умного — эстонского адвоката. В Риге тогда жили десятки тысяч эстонцев, многие перебрались туда с Сааремаа. Эстонцы всегда водили тяжбу, не могли они и в Риге обойтись без адвоката. Тот ничего посоветовать не смог. Закон есть закон, остров принадлежит мызнику, и никто его не заставит продать эту землю. Адвокат за то, что для виду полистал свод законов, взял с отца пять рублей — вот и ходи после этого за советом.

Яагуп все объяснил иначе, и хотя сам он этого всерьез не принимал, но был, видно, ближе к истине, чем рижский адвокат, листавший толстую книжку.

— Вот увидите, скоро Маак навезет сюда отдыхающих. В нашем заливе грязь куда круче и воняет намного сильнее, чем в Курессааре. В Аренсбург съезжаются князья и графы со всей России, почему бы им не ехать сюда, на Пааделайд, если здешняя грязь больше воняет и барон построит роскошную купальню!

Было у Яагупа и другое объяснение.

— Возле Каспийского моря из-под земли бьет фонтаном керосин, тот самый, который мы жжем в лампах. Некоторые господа на этом уже трижды миллионерами стали. Кто знает, может, и на Пааделайде керосин фонтаном брызнет, если ему дорожку открыть? Когда тут керосин пойдет, то Маак на эти деньги весь Сааремаа купит.

— А что же с людьми будет? — спрашивал у Яагупа то ли отец, то ли кто другой.

— Какое Мааку дело до людей. Их каждую ночь делают, даже с помощью кордонщиков прибавляют, скоро людей будет видимо-невидимо, как в Египте саранчи, так что стоймя уже не поместятся, придется лезть друг другу на загорбки, как в Риге, в этих многоэтажных домах. Но землю-то нигде не производят, а если где и случается такое — как мы здесь, на Пааделайде, свою картофельную полоску, — так это же малость. Земля все дорожает. Маак вовсе не дурак, чтобы ее продавать. Сам человек ничего не стоит, людей скоро начнут уничтожать, как в Египте саранчу.

Теперь, когда Яагуп основал свое общество — у нас даже маленькое суденышко, на двух хозяев, называли обществом, — отцу уже не приходилось опасаться, что Яагуп пойдет в Либаве или Риге матросом на какой-нибудь иностранный пароход. Хоть матросское жалованье там и было почти наполовину больше, чем на крупных латышских, русских или эстонских парусниках, все же человек, плавая с камнями здесь, меж своих берегов, зарабатывал куда больше, чем матрос на английском пароходе. А деньгам цену Яагуп знал, хотя при этом руки у него и не дрожали над каждой копейкой. Когда, случалось, при хорошей погоде парусники загружались камнями в здешнем Лахтевахеском заливе, то общества нанимали себе в помощь мальчишек и платили за каждую лодку камней десять копеек. «Кукушка» уже с самой первой ездки платила нам за лодку на пять копеек больше, и это явно соблазняло и меня воротить нос от отцовского «Своего острова» к «Кукушке», тем более что «Кукушка», при своей малой осадке, подходила близко к берегу — до Яагупа было ближе грести. Отец и Аабрам, правда, сердились, дескать, что же это ты, парень, уже не распознаешь парусник своего общества, но говорилось это полушутя. Вслед за «Кукушкой» и другие парусники подняли цену перевоза до пятнадцати копеек.

Яагуп платил нам щедро, но не плошал и в Либаве, когда сбывал желающим камни, умел выжать деньгу. Так же, как мы, пааделайдские мальчишки, были благодарны Яагупу за лишние пять копеек, должны бы и другие мужики благодарить Яагупа за лишние, добытые в Либаве, рубли. Если они и оставались благодарны, то им это было трудно высказать или выразить как-то иначе. Яагуп не верил в благодарность, считал ее фальшивой монетой, поднимал на смех.

Такой уж у него был характер. Ни во что и ни в кого Яагуп не верил — даже в своего друга Гаабреля. Друг обдирает друга как липку, смеялся Яагуп, когда Гаабрель за пивом набивался ему в друзья.

Во что Яагуп верил, так это в деньги. Но не в любые, а только в золотые, в золотой червонец. Все, чего в мире много, — всегда дешево или становится еще дешевле, но золота, в сравнении с людьми, было мало, и поэтому оно держалось в цене. Свои деньги он в казну не относил, а прятал в такие места, которые были известны лишь ему одному.

— Много ли накопилось? — спрашивал отец.

— Да набежала кое-какая копейка. Если однажды придется поехать другой свет повидать, надо, чтобы в кармане позванивало. Элиас говорил, что у пустого кармана и по ту сторону океана достоинства никакого нет. Прежде чем куда отправляться, нужно здесь покрепче на ноги встать. Ползать я туда не поеду!

«Кукушка» сделала в Либаву столько рейсов, что Яагуп и Гаабрель уже в первое лето заработали едва ли не больше, чем отец, а Аабрам и пууратаский Пярн вместе на «Своем острове». Будто челнок, сновала «Кукушка» между Либавой, Виндавой и Сааремаа. И всегда ей выпадал попутный или боковой ветер, который подгонял вперед и возвращался назад. Задувал шторм с нордвест-норда — «Кукушка» пребывала в затишье у сааремааского берега и загружалась камнями. Наваливался шторм с востока — «Кукушка» уже стояла на якоре где-нибудь возле Пильгусе у самого берега, и ребята всего за день успевали нагрузить парусник. Осенью сходили в Швецию, поставили «Кукушке» под хвост мотор — «Скандию».

Но и другие мужики не спали. Через пару лет на всех пааделайдских парусниках стояли моторы — большое подспорье при встречном ветре и при штиле, особенно при заходе в порт и при выходе из него. Не требовалось больше выплачивать буксирам солидную мзду за проводку судов.

Несмотря на то что отец с Яагупом и Яагуп с отцом не во всем были едины, к тому же находились теперь в разных судовых обществах, все-таки отец надеялся, что молодой порыв у Яагупа пройдет и его первый сын останется на Пааделайде. Из меня же должен был выйти ученый человек, гораздо умнее того рижского адвоката, — отец все еще не терял надежды, что если никто другой, то собственный-то сын отыщет в дебрях законов нужный параграф против Маака.

Что же касалось деревни, то, по мнению отца, крестьянские земли мыза могла считать своей собственностью, потому что Маак приобрел у Шварца Лахтевахе вместе с землями, ну а то, что все здешние земли семьсот лет назад принадлежали местным людям, с этим суд не посчитается. Об этом, правда, написано в исторических книгах, а не в заковыристых сводах законов. История гласит, что победитель всегда прав, что жалобы побежденного не стоят даже сочувствия. Кто желает изменить положение с деревенскими землями, пускай займется этим заново, пусть напишет новую историю, даже кровью. С Пааделайдом дело другое. Права Пиксов и Ряхков существуют и по писаному закону, ведь семьсот лет назад Пааделайда еще не было, никто кровью его не завоевывал. Нет Пааделайда и на старинных картах. Пааделайд поднялся из моря всего несколько поколений назад. Того, чего не было, Шмальхозен не мог купить, а Шварц продать. Этот маленький островок, берега которого жители укрепили от размыва и на котором построили свои домишки, он словно подарен отступившим морем, за него Маак ни копейки прежнему владельцу не платил. Эта намытая гравием полоска принадлежит им, тем, кто основался здесь. Если передать дело в суд, то адвокату придется призвать в свидетели не ученых историков, а составителей земных карт. Если попадется толковый адвокат, то Пиксы и Ряхки должны бы добиться в суде справедливости.

Отец посмотрел на меня. Вот из кого выйдет тот самый адвокат, в мое учение готовы вложить большие деньги. Историческая правда стоила бы крови, справедливость в суде оплачивалась деньгами и адвокатским умом. Я окончил деревенскую школу, скоро за плечами останется и приходская школа в Панкранна. Потом отец собирался отправить меня в городскую школу и даже в Тартуский университет.

— А Аарон тебе правду не откроет, — сказал Яагуп. — Правда, она и впрямь на стороне победителя. И не только правда. Море, лес и еще одно место, благодаря которому все мы на свет появились, тоже, говорят, принадлежат победителю.

— Придержи язык! — крикнула Лена. — Стыда, что ли, нет, дети слышат!

— Я тут детей не вижу. Наама скоро замуж выйдет, молодой господин через пару лет уже адвокат с умом. По законам Российской империи море в трех верстах от береговой линии тоже собственность землевладельца.

— А ты считай, отмель под водой и длина ее до острова три версты. Так что и по царскому закону Мааку до Пааделайда дела нет.

Яагуп махнул рукой. Всякий раз, когда разговор заходил о выкупе Пааделайда, ему по-своему становилось жалко отца. Жизнь уже достаточно потрепала его! Разве Элиас не объяснял ему или сам он не видит, в каком государстве живет! Насилие, обман, взятки, богатые задирают носы, бедные пресмыкаются. Если бы они не имели на вывозе камней такого хорошего заработка, отсюда давно надо было бы бежать. Яагуп стал напевать:

Сам Яагуп в корчму не заглядывал и на публичный дом, наверно, тоже деньги жалел. Хвастался, что они с Гаабрелем такие кавалеры, что женщины сами должны их угощать, а не они женщин. Где-то, может, так и было, но только не на Пааделайде. Здесь они держались от девок и женщин подальше.

— Волк у своего логова овечек не задирает, — говорил Яагуп.

Летом, перед последним классом приходской школы, меня взяли коком на «Свой остров», чтобы я почувствовал, каким трудом достаются рубли на мое городское учение. Да, доставались они нелегко. Особенно тяжело приходилось деду Аабраму, которому в то время было уже за шестьдесят. Нанимать себе помощника он не хотел, один такой у отца уже был, призывного возраста пууратаский Пярни из Лахтевахе. Мы поставляли камни и на военно-морские молы, поэтому наша работа считалась казенной, и наших парней призывного возраста на службу не брали, считали, что так они принесут казне больше пользы. Поэтому парни нанимались исполу, и кое-кто из них получал также место на пааделайдских парусниках, и не потому, что четыре судна для нашего островка было многовато, а потому, что в иные годы наше собственное мужское племя на Пааделайде редело. Женщин у нас было куда больше, чем мужчин. Мужчины сильнее вкалывали, быстрее изнашивались, раньше уходили на тот свет.

Коку за один рейс в Либаву платили десять рублей. При хорошей погоде делали четыре, а то и пять рейсов в месяц — за четыре недели в кармане сорок рублей у едва достигшего конфирмационного возраста парня, но моей заботой было не только варить суп и кашу. Отец, Пярни и старый Аабрам подвозили камни, лодку за лодкой, — переваливали их на палубу, а я набивал ими трюм. Спина деревенела, особенно когда погода выдавалась спокойной, а ночь лунной. Тогда и ночью не смыкали глаз до тех пор, пока судно не бывало загружено, люк не задраен, лодки на палубе не прикантованы. Пярни знал мотор лучше отца и Аабрама, он запускал двигатель, и мы на тихом ходу выбирались из бухты. Когда был хоть малый ветерок, помогавший двигаться, мы поднимали паруса — мотор-то берегли — и лишь тогда коку позволялось уйти на полубак, в то время как один из мужиков, обычно отец, первым вставал за руль. Вахта сменялась через каждые два часа, коку нести вахту не требовалось. И в Либаве коку бывало полегче — не нужно было обниматься с камнями, главное — следить, чтобы каша не пригорела и было чем как следует мужикам подкрепиться, ведь теперь им предстояло поднять из трюма на палубу три тысячи пудов камней, спустить их на тачках с палубы на землю и там уложить в кубические сажени так, чтобы покупщик смог их обмерить. У нас был трехсаженный парусник — камни складывали на берегу по пол кубической сажени. В следующий рейс уже не надо было укладывать камни на земле; по прибытии к причалу по ватерлинии полностью загруженного судна проводили краской черту. Но на сааремааском берегу, когда нагружали парусник, работа у мужиков оставалась по-прежнему тяжелой, и мне было очень жаль старого Аабрама. В постолах, в грубых домотканых штанах и рубахе, подвязан куском веревки, по пояс в воде, выдирать руками со дна камни, — как правило, они затянуты песком, — весь мокрый, а надо перевалить сто пудов камней в лодку, подгрести на ней к паруснику, возле него опять перевалить через грудь те же сто пудов из лодки на палубу, вернуться на пустой лодке к рифам, и так в течение долгого дня до пятнадцати раз, с восхода до заката солнца, при луне еще и ночи захватывая, пока твоя доля, тысячепудовый груз, не окажется в трюме «Своего острова». Нелегко было и Пярни и отцу, не говоря уже о старом Аабраме. Конечно, пытались облегчить труд, изобретали клещи и вилы для камней, для больших камней — лебедку, с их помощью пытались, не залезая в воду, нагрузить лодку, но дело с этими инструментами подвигалось не очень споро. Быстрее всего лодка наполнялась, когда сам стоишь в воде, в постолах, носками ног подкапываешь в песке камни и руками поднимаешь их в лодку.

Как бы дедушка Аабрам ни свыкся с этой работой, каким бы закаленным он ни был, годы давали о себе знать, и после рейса в последнюю неделю в Либаву он слег. Маялся спиной. Так как подходящего работника исполу с ходу не найдешь, а случайного брать не хотели, то половинщиком стал я, кок. Отец, правда, был против, но дни стояли теплые, погожие, и платили в это лето за камни больше, чем когда-либо, вот он и позволил мне сходить разок половинщиком, пока не подыщет другого человека. Мне досталась дедова лодка, а также, при том большом азарте, который у меня был, и дедова болезнь. К осени дед снова встал на ноги, а ведь пришлось почти год проваляться в постели. Ревматизм был в наших краях привычной болезнью. На Пааделайде, наверное, не было ни одного мужика за шестьдесят, который бы ходил прямо, в большинстве старики были переломлены в крестце, будто ножи складные, напополам. Банный пар и местные грязи из заводи уменьшали боль, но выпрямлялись окончательно мужики лишь в гробу.

В гробу... Но я еще и конфирмацию не прошел! Какие только страхи не пережил, о чем только не передумал! Что делать, как жить дальше, если и впрямь обезножею. Часто думал о Рахели — своей матери. В мыслях призывал ее на помощь, но другим сказать об этом не решался. Когда-то ведь я крикнул: «Мама, не уходи!» — но она все же ушла. Теперь у матери больше не было Высоцкого, кордонщик бросил ее, уехал в Петербург и там женился. Рахели приходилось самой кормить Беньямина. Она хватала в городе заказы на вязание кофт, варежек и шарфов, чтобы жизнь себе и Беньямину сохранить. Мать, наверное, слышала, что случилось с моими ногами, ведь мы находились друг от друга всего на расстоянии нескольких десятков верст, мы-то кое-что знали о Рахели, и она, видно, что-то знала о нас. Может, она бы теперь и вернулась, услышь мои мысли. Мне бы следовало их высказать, написать ей. Но я боялся сделать это. Маме я бы написал, мама и без зова приехала бы, но мама была в моих мыслях Рахелью, стала почти чужим человеком — Рахели я не решался поведать о своем горе. К тому же своим обращением к Рахели я бы ранил домашних, особенно отца. Ближние и отец, когда бывали дома, делали мне то же самое, что и другим, кого лечили баней, грязью и растиранием жил. У бабушки Лесбет были добрые руки, и она многим снимала боль. Но моя болезнь уходила медленно, и я частенько просто корчился от боли. Лена пичкала меня едой, навещал учитель. Яагуп подбадривал, сестра Наама проявляла нежную обходительность. Яагуп привез из города за большие деньги доктора, но и его лекарства не помогли. Тогда отец написал в Псков Элиасу. Вскоре от него пришел ответ: если бы дозволили, он бы и сам приехал проведать меня. А так сообщил о моей болезни известному старому доктору, которому еще в Панкранна шил костюм, и попросил его посмотреть меня. На третий или четвертый день нового года, когда лед возле отмели уже стал держать, и приехал на Пааделайд в санях посланный Элиасом доктор. Немец по рождению и фамилии, он сносно говорил по-эстонски и несколько часов расспрашивал и осматривал меня. Одобрил баню и грязи, попросил, чтобы бабушка Лесбет показала, как она растирает, сам наметил на моей спине некоторые места, которые тоже следовало растирать, хотя они и были далеко от позвоночника и совсем не болели. Аптекарских лекарств даже не прописал. Велел есть лук, чеснок, мед, яблоки, лимоны, стараться самому больше двигаться. Ни копейки денег не взял, сказал, что Элиас давно уже за все заплатил вперед.

И впрямь мои ноги стали понемногу снова обретать силу. Элиас прислал список упражнений йогов, которые он перевел с немецкого, и велел мне их выполнять. Двигать одной стопой, потом другой, в промежутке — глубоко дышать. Не напрягаться, спокойно, излишнее напряжение как раз и было, по мнению Элиаса, причиной моего недуга, потому что в августе, когда я заработал свою болезнь, вода в море еще не была такой холодной. Человек должен знать свой предел, то, что он может, а чего нет. Знание своих возможностей и их разумное расширение — это и есть самое главное в человеческой жизни.

Когда боли уменьшались и болезнь о себе не напоминала, я пробовал учить в постели то, что другие одолевали в Панкраннаской школе. Учитель, старый сюдамеский Прийт, приходил помогать мне. Так, с той болезни, во мне и осталось большое почтение к старым людям — старому доктору, старому учителю и, понятно, старому Элиасу, — почтение, которое живет во мне до сих пор и вдохновило меня самого прожить до старости. У здешних канадских индейцев тоже мнение стариков в большом почете.

Правда, не всегда это мнение верно. Дедушка Аабрам и другие пааделайдские старики полагали, что если будет война, то начнется она между Россией и Германией. Не зря же бароны тут, на границе, уже в мирное время пытаются закрепиться. Но война разыгралась в такой дали, на другом краю необъятной России. Поначалу нас эта война не очень трогала, мужчин на войну не брали, пааделайдские камневозы были как бы наполовину казенными рабочими. Так как сам царь и великие князья по его примеру грозились даже не ружьями, а одними шапками закидать японских макак и скинуть их в море, то эти миллионы шапкобросателей было легче находить поблизости, чем везти их отсюда, с западной границы. Но если бы война даже ближе шла, и тогда бы пааделайдских мужиков не сразу под ружье взяли, потому что требовались камни для строительства молов, на которые крепились тросами военные корабли, прежде чем отослать их через полсвета, чтобы макаки в Цусимском проливе отправили их на дно.

И революционные волны, которые последовали за военным поражением России, поначалу, казалось, не затронули Пааделайд. Пастор Халлер потому убрал из Панкранна старого Элиаса и выслал его в Россию, что он по-другому, чем сам Халлер, толковал Библию, делал другой упор на библейских словах и псалмах. Старый Элиас никаким революционером, ниспровергателем государства не был. Он не верил даже столько в Российскую империю, чтобы надо было тратить усилия и проливать кровь на ее низвержение. Главной заботой Элиаса было: увезти своих родичей из этого государства как можно дальше. И хотя он часто повторял библейское изречение, что скорее верблюд пройдет сквозь игольное ушко, чем богатый в рай попадет, сам он бедным не был, да и мы здесь, на Пааделайде, в сравнении с сааремаасцами не были бедняками. Почти у каждой семьи лежали деньги в казне и золото было в чулке припрятано. Не могли же бедные люди думать о выкупе своего острова. Только бы Маак продал! По сравнению с Лахтевахеской деревней мы были богатыми, а так как ходили разговоры, что социалисты, эти главные революционеры, собирались делить имущество между всеми поровну, то мы немного даже боялись революции. Против Маака мы пошли бы и на революцию, но если те, кто беднее нас — а их на Сааремаа было в десятки раз больше — отобрали бы наши парусники, то мы бы боялись, что каждая новая революционная волна, которая поднимала бедных против богатых, прокатится и по нашему острову.

По мере того как у царя ухудшались дела в войне с микадо, к моим ногам возвращалось здоровье. В конце июля японцы потопили флот Российской империи, а к Иванову дню я был уже на своих ногах, никакой хвори в них не ощущал. Но о том, чтобы идти в половинщики или даже коком на «Свой остров», об этом теперь, понятно, не могло быть и речи. К тому же Яагуп так повел дела, что «Свой остров» и «Кукушка» образовали одно судовое общество. Яагуп и Гаабрель, загрузив свой парусник, помогали отцу и Пярни нагружать «Свой остров». Вместе плыли в Виндаву, Яагуп нанимал в порту четырех тачечников, которые и разгружали суда, нашим мужикам на разгрузке оставалось лишь поднимать камни из трюма на палубу. Тачечники получали прилично за сдельную работу — Яагуп сам умел зарабатывать и не скупился другим платить. Складывать камни по мерам уже не требовалось, валили просто в кучу, потому что еще с весны при первом рейсе на груженых судах краской была сделана отметина, которая показывала покупщикам, что обмана с грузом нет.

В разгар сенокоса — женщины были как раз на лугу в Хейналайу — «Кукушка» и «Свой остров» встали на якорь в Пааделайдской бухте. Я был дома один, в Хейналайу меня из-за ног все же не взяли, и теперь компании у меня хватало, потому что суда не спешили загружаться камнями. Оказывается, во многих городах Латвии рабочие объявили забастовку, требуют восьмичасового рабочего дня, большей зарплаты и республики, и крестьяне поднялись на помещиков и взяли господ прямо-таки в клещи. Нашим мужикам пришлось покрутиться, чтобы избавиться в Либаве от камней. Тачечники на работу не вышли, пусть бы даже вместо камней надо было перевозить золотые слитки. Пришлось мужикам по старинке брать в руки тачки. Чуть было не получили по шее — штрейкбрехеры. Кое-как по ночам тайком разгрузились и так же полутайно ранним утром отчалили.

Когда полтора года назад в десяти или более того тысячах верст от Пааделайда к восходу солнца началась война, нас она тут, на западных границах, почти не коснулась, разве что в Риге, Либаве и Виндаве чувствительно поднялась на камень цена. Когда царских генералов побили, Яагуп посмеивался — поделом! Гордыня всегда дерет нос перед своим концом. И чем больше обессилевала царская власть, тем больше убывала и власть царских прислужников, местных кордонщиков, баронов, пасторов и попов. Кордонщики здорово поджали хвосты. Да и баронская спесь немного спала; когда отец и дедушка Аабрам пришли в очередной раз в мызу по делам выкупа Пааделайда, барон Маак провел их через парадную к себе в кабинет и уже в открытую не отказал — дескать, ему надо посоветоваться в городе со своим адвокатом.

— Нет, Маак не продаст! — решил Яагуп. — Хитрая лиса, хочет выиграть время, спутать следы. Продал бы, если бы верил русскому царю, но Маак верит в немецкого императора, а у того крепко вожжи в руках. Маак радуется, что япошки помолотили русского Николая, и ждет, когда сюда дойдет власть Вильгельма.

Если другие мужики не решались показываться в Либаве и Риге, Яагуп с Гаабрелем взялись вновь шнырять на «Кукушке» между сааремааскими рифами и латышскими портами. Была забастовка в Либаве, они везли камни в Ригу, бастовали в Риге, Яагуп и Гаабрель направлялись в Виндаву. Наряду с забастовками и поджогами мыз потихоньку и работали, потому как долго ли будешь бастовать на голодный желудок. «Кукушка» приносила пааделайдцам вести о делах на свете. Конечно, пааделайдцы и сами читали газеты и приложения, но разве им всегда можно верить, мало что понапишут. Одно казалось все же истинно — и по газетам, и по рассказам Яагупа — то, что между Россией и Японией заключили мир. Японии это, может, и принесло покой, но вся Россия, особенно ее большие города, была полна тревоги. На Пааделайде только и ждали новостей, которые приносили газеты и «Кукушка». Наведывались в деревню и в Панкранна, чтобы услышать, что там деется на свете. Из Таллина в Лахтевахе вернулся местный плотник со страшной вестью: на Новом рынке в Таллине с ходу убили почти пятьдесят человек — солдатам было приказано дать несколько залпов по демонстрантам — как траву покосили. А на следующий день непонятное сообщение: царь даровал Манифест. Свобода собраний, свобода посылать своих народных депутатов царю в советники и еще сто таких же свобод, половина из них даже с иностранными названиями, как и сам Манифест. Как свести эти два события — расстрел на Новом рынке и последовавший за ним Манифест, — осталось для Пааделайда загадкой. Яагуп, у которого была привычка надо всем смеяться, сказал, что тот, кто хочет понять, что такое Манифест, пусть прочтет в школьной хрестоматии серенаду, которую волк поет козе:

Можно прочитать и слова птички, которыми она предостерегает козочку:

Манифест — это и есть та самая волчья любовная песенка. Вечером палят винтовки, а наутро — Манифест, может и наоборот случиться: вечером — серенада, а утром стреляют винтовки.

На этот раз отец и впрямь рассердился на Яагупа. Как смеет Яагуп, молодой парень, который едва из скорлупы вылупился, так издеваться над царским словом! Чего ему не хватает! Другое дело, если бы его забрили в солдаты или он оказался инвалидом войны! Но даже инвалиды не смеются так над царским словом, как он, здоровый, молодой мужик!

Когда Манифест напечатали в газетах, отец основательно изучил его и созвал в школу пааделайдцев. Провели собрание и решили, что теперь Маак должен отдать им Пааделайд, и не смеет требовать за него никакой цены, это должно свершиться безвозмездно. Выбрали посланцев, которые должны были сообщить барону решение собрания. Отца, дедушку Аабрама и еще четырех мужиков, которые, как только Маак объявится в мызе, все передадут. Но Маак больше в Лахтевахе не показывался, а управляющий, которому мужики выложили свое требование, только руками развел. Ему было велено выкопать картофель на мызных полях, вспахать жнивье и выплатить батракам жалованье. Выслушивать требование пааделайдцев и здешних арендаторов — дело самого господина.

Тогда мужики решили по очереди дежурить в мызе, чтобы, как только объявится Маак, сунуть ему под нос решение собрания. Но барон не появился. Поговаривали, что он со всем семейством отправился в Ригу, а оттуда и вовсе укатил в Германию. Единственное, что наши мужики, дожидаясь барона, принесли из мызы, так это две песенки. Одну из них я помню до сих пор:

И тут однажды в Панкранна вернулся старый Элиас.

Годы в Пскове его не изменили. Отсюда он уехал на перекладных, со швейной машинкой, двумя кожаными чемоданами, такой же несломленный он и вернулся. Седее прежнего не стал и не мог стать — и раньше был седой как лунь. На другой день он уже был на Пааделайде, и Пиксы и Ряхки собрались у нас в доме. Элиас обрадовался, что ко мне вернулось здоровье, привез мне от матери поклон — да, он заходил в городе к Рахели, он отыскал ее по письму, и дал понять, что не считает грехом, что поддерживал Рахель, когда она после того, как ее бросил Высоцкий, испытывала горькую нужду.

В комнате наступило молчание. В душе у меня все смешалось — и ненависть и любовь. У отца и Лены вытянулись лица, бабушка Лесбет и дедушка Аабрам слушали затаив дыхание. Яагуп усмехался, остальные ни слова не проронили.

Молчание продолжалось недолго. Важнее Рахели было то, что станется с нами самими.

— Что ты думаешь о Манифесте? — спросил отец. — В народе поют песенку, что бары умирают, мызы сгорают, а землю и море нам оставляют. Даже на Сааремаа, говорят, кое к какому мызскому сараю подпустили красного петуха.

— Благодаря Манифесту я и вернулся. Но недолго этот праздник продлится. У царя власти хватает. Надо нам всем, пока еще не поздно, уходить отсюда.

— А если объявят республику?

— Кто объявит? А если и случится такое, то у российского президента скоро будет еще большая власть, чем у бывшего царя. Русский народ никогда не знал свободы, простой люд никогда не выбирал своих правителей. Корни свободы захирели в душе народа. Как и животное, которое долго ходило в ярме, народ после встряски вернется в прежние ясли, к прежнему ярму, и станет дожидаться, когда его снова привяжут на цепь. Русский народ — хороший народ — в этом я сам убедился, и под умным царем, или как хочешь его назови, русские могут совершить еще великие дела. Но зерно свободы в его душе убито. Свобода в его сердце стала могильной землей. Кто возьмется эту свободу возделывать, искровенит свои руки, может занедужить и столбняком, особо если он другого рода-племени. Чем раньше мы уедем отсюда, тем лучше. Сейчас еще есть время, и у вас имеются парусники — скоро, может, никуда уже не вырвешься.

Старого Элиаса выслушали, но и на этот раз его слова не тронули людей. Пастор считал Элиаса бунтовщиком, сослал в Россию, и теперь, когда он вернулся, от него ждали большего. Но то, что он сейчас говорил, слово в слово сходилось с его прежними речами — и это теперь, когда наконец что-то забрезжило впереди! В Хаапсалуском уезде жгли мызы, эти гадючьи гнезда, потому что считали: не сожги гнезда, гады тут же вползут в них обратно. Старый Элиас осуждал поджоги. Змеи устраивают сами себе «гнезда», а мызы возведены руками людей, крепостного народа. Не найдешь такого мызника ни в Эстонии, ни в Лифляндии, чтоб он своим трудом и потом воздвиг себе мызу, а если и отыщется, то он уже не гадюка, не враг человеческий. Мызы нужно у баронов отбирать.

— Давай отберем! — сказал отец.

— Кто отберет? Поджигатели мыз? Слепым гневом можно разрушать и убивать, а не вершить справедливость.

— Но ведь есть силы свободы, как поется в песне, — отозвался отец.

— Где эти силы свободы?

— Где-то они должны быть, потому что без них не было бы Манифеста и даже той свободы, которая есть у тебя сейчас. До сих пор толковал бы в Пскове свою Библию. Могильная земля не вернула бы тебя к нам!

Это было, наверное, впервые, когда Элиас промолчал перед отцом и другими пааделайдскими Пиксами и Ряхками. Мне стало жаль его, я ждал: он что-нибудь скажет, но Элиас только вздохнул, поглаживая скрытый седой бородой шрам. Я пытался понять и отца; он надеялся, что силы свободы помогут ему и всему Пааделайду освободиться от мызы. Отец не знал только, какое участие в этом примет он сам, где ему приложить руки.

— Господский портной, он и есть господский, — сказал Яагуп, когда Элиас ушел.

— Доживешь до его лет, поседеешь весь, послушаем тогда, что ты запоешь, — сказал отец, хотя мысленно сейчас больше был на стороне Яагупа, чем старого Элиаса.

Отца избрали одним из тех нескольких десятков народных посланников, которые седьмого июля должны были собраться со всего Сааремаа в курессаарской ратуше, чтобы и в здешнем краю помочь победе сил свободы. За неделю до этого в Тарту состоялся большой съезд народных представителей, на котором произошел раскол, то же случилось и в Курессааре, хотя «умеренных» здесь было совсем немного и они без большого шума покинули зал ратуши.

Отец вернулся из города такой радостный, такой переполненный надеждами, каким я редко видел его. Я чуть было не спросил, уж не повстречался ли он в городе с матерью, Рахелью, но его первые слова, с которыми он вошел в комнату, были совсем другого рода:

— Наконец-то земля у нас прочно под ногами!

Задним числом видится, что мой отец, которого жизнь достаточно колошматила, был неисправимо легковерным человеком. Но время было столь волнующим, наполненным надеждами — не только отец, но и большинство пааделайдских Пиксов и Ряхков всерьез поверили, что теперь-то они смогут вынудить Маака продать им за умеренную цену Пааделайд. Организовали даже что-то вроде слежки, чтобы, как только барон объявится в мызе, тут же заключить с ним купчую. Делили шкуру медведя, будто она уже висела на заборе, словно под купчей стояла подпись барона и была она заверена в городе у нотариуса. «Новые» пааделайдские семьи — аземеские и пякааземеские — у которых подворья были столь малы, что осенние штормы грозили снести их домики в море, стали требовать у «старых» семей прирезка к своим землям. А откуда у «старых» лишняя подворная земля, на Пааделайде и не было такой семьи, которая могла бы не думать об угрозе со стороны моря, однако отец мой посчитал, что хюльескивиский Вилльпикс мог бы отрезать несколько квадратных саженей пякааземескому Вилльпиксу. Когда хюльескивиский хозяин прослышал об этом, он тут же вскинулся на нашего отца, словно земля под хюльескивиским домом была уже выкуплена и будто приходилось в самом деле отрезать от нее кусок. К счастью, не было раздоров из-за общественного хлева и картофельной полоски — там все оставалось по-старому.

Да, после радостной вести, которую отец принес из города, пааделайдцев охватила многообещающая горячка. Ну, наконец! Уж теперь-то прочно встанут на ноги! Что там сравнивать гнев осеннего моря с многовековой жестокостью баронов и царей! Теперь-то уж она будет сломлена! Наконец-то наши пааделайдские гнезда не будут больше висеть между небом и землей, а станут насовсем нашими — на веки вечные нашими!..

Барон в мызе все еще не появлялся. Кто из нас мог знать, что всегда внешне казавшийся спокойным фон Маак в это время дрожал в панике за толстыми каменными стенами своего замка в Курессааре-Аренсбурге в ожидании немецкого корабля. Бежавший в Берлин депутат Сааремааского конвента барон фон Фрейтаг-Лорингхофен молил о помощи государственного секретаря по иностранным делам барона Освальда фон Рихтховена, вследствие чего отплыл крейсер «Принц Генрих». «Надеюсь, что мои соотечественники не потеряют более ни одного мгновения и воспользуются этой, видимо, последней возможностью для спасения себя и своих семей», — писал фон Фрейтаг-Лорингхофен коллегии Сааремааского ландрата. Однако капитан «Принца Генриха», несмотря на мягкую зиму, не доверился ледовой обстановке в Рижском заливе и вместо Курессааре задымил на Таллин и действительно взял на борт кое-какие дворянские семьи.

Если бы на совести баронов не было грехов, унаследованных еще от прежних поколений, будь их совесть чиста, тогда бы им не стоило проявлять такого страха. В пятом году в Эстонии был убит лишь один немец, барон фон Баранофф, из мызы Пенинга. А в конце года на призыв баронов о помощи царское правительство послало карательные отряды, которые по наущению господ убили и повесили триста двадцать восемь человек, не говоря уже о десятках жертв кровавой расправы на Новом рынке, не говоря о тех, кто умер от полученных побоев или скончался на каторге в Сибири.

«Идут казаки! Казаки идут!» — неслись по всей земле тревожные крики, как разносились они не раз до этого в течение двух столетий.

Перед карательным отрядом, который вел по Вильяндимаа барон фон Сиверс, катилась волна беженцев, дымились от крови разысканные на мызских конюшнях старые скамьи, на которых пороли непокорных, чернели могилы расстрелянных, а стоны сосланных разносились по бесконечной сибирской тайге. То же самое было, где проходили отряды генерала Безобразова и других высоких чинов.

Первые беженцы, которые добрались до Пааделайда, были в основном сторонники бюргерства на Тартуском съезде. Их требования выглядели скромными, умеренными, они соглашались на конституционную монархию, зато чемоданы были у них внушительные, они заполнили всю палубу «Кукушки». Гаабрель завел мотор, Яагуп встал у руля и переправил беженцев за море.

Следующая волна беженцев явилась с рюкзаками и небольшими чемоданами, но требовали они большего — они голосовали за демократическую республику. Этих беженцев трехсаженный «Свой остров» переправил в Шведское королевство.

Потом была третья волна, многие и вовсе без чемоданов и рюкзаков, но с ружьями за плечами. Эстонцы и латыши вперемешку, эти хотели бороться за свободу с карательными отрядами и раза два вступили в схватку — их следовало перевезти.

А тут подошла и наша собственная очередь. Мы не поджигали мызы и считали, что вообще никакого другого зла не совершили, но от беженцев слышали, что каратели избивали и даже расстреливали безвинных, случайно попавших к ним в руки людей только за то, что кое-кто был не по нраву церкви или мызе. Мы же на Пааделайде были не угодны ни мызе, ни церкви. Были вероотступниками и даже требовали от управляющего Маака выкупа Пааделайда. В придачу ко всему отец был избран народным представителем, принял участие в их собрании. По представлению Маака и пастора, вины у нас было больше чем надо, поэтому Пиксы и Ряхки ни в мызе, ни в церкви не показывались. Мы больше не беспокоили их, и они, кордонщики туда же, нас пока еще не трогали. Боялись беженцев с ружьями и ожидали карательного отряда, который должен был прибыть в Курессааре на ледоколе из Риги — в первых числах нового года.

Зима была мягкой, со стороны открытого моря, возле Сааремаа, льда еще не было. Но наступил январь и мог с ходу надвинуть крышку на море. Еще до того как все парусники вернулись из Швеции, мы начали перетаскивать свое имущество на те два судна, которые стояли на якоре у Пааделайда. Всего с собой не возьмешь, старый рояль, который достался Силле в приданое, поместиться не мог, наши маленькие трюмы и без того были до отказа набиты сундуками, ящиками, комодами и мешками. Невозможно было оторвать со дна весь Пааделайд и взять его на буксир, но мы бы и это сделали, если бы возможно было и хватило бы времени. В спешке забивали скот. Солили в бочки мясо, вместе с другими припасами перетаскивали их на парусники; хотя Готланд и был землей наших точил, первой якорной стоянкой, но кто знает, в каком государстве и за сколькими морями мы обретем себе крышу над головой. Элиас все говорил о Канаде и homestead’е. Но Канада была далеко-далеко. Каким образом и вообще доберемся ли мы туда на своих маленьких суденышках. По правде говоря, наши парусники — это всего лишь большие лодки, на которых надстроили палубы.

Уходить собрались все, даже тщедушная старушка, которая сама уже не поднималась с постели. И тут отца вдруг будто прорвало:

— Убьют так убьют! Где смерть, там и могила!

— В одиночку собираешься с казаками воевать? — спросил Яагуп.

— Казаки или солдаты, без Маака они сюда не явятся. Гарпунное ружье бьет далеко, уж в барона-то я угожу.

— Что там один барон! Разве мало у него родни!

— Как тут со своего острова...

— «Свой остров» ждет тебя на якоре. Здесь у тебя только шкура своя.

Отец все сидел и сидел в пустой комнате, обхватив голову руками, поставив ружье между колен.

И старый Элиас, который уже давно снес свою швейную машинку и чемоданы на парусник, куда-то пропал, его уже не было второй день. Ну куда ты без старого! Как ты оставишь Элиаса пастору!

Наступил вечер, ветер повернул на остров, и, как говорили последние беженцы, каратели уже прибыли в Курессааре. Парусники были под завязку набиты вещами, нашими людьми и беженцами. Но не было отца. Не было также старого Элиаса, Яагупу не оставалось ничего, как вернуться и почти силком привести отца. А тут из-за «теплого домика» показался Элиас.

— Ну где же ты пропадаешь?! — крикнул рассерженно Яагуп.

— Потерпи! Уже идут, идут! — отозвался в ответ Элиас, задыхаясь от быстрой ходьбы и оглядываясь назад.

Вдруг я увидел, как из-за домов на прибрежную насыпь поднялась женщина с узлом, она тащила за руку мальчонку, на мгновение она остановилась и крикнула:

— Аарон! Аарон!

«Рахель! Мама!» Не раздумывая, не дожидаясь чьего-либо указа или запрета, я прыгнул с парусника в лодку, отвязал ее и стал быстро-быстро грести к берегу. В тот самый момент, когда лодка уткнулась в песок, я заметил, как рядом с Рахелью взобрался на насыпь мужчина в форме кордонщика, с винтовкой за плечами.

— Аарон! — крикнула Рахель, увидев мое замешательство, а сама продолжала торопливо спускаться с парнишкой к воде. — Он помог нам с Бенном перебраться через отмель! Он хочет ехать с нами! — проговорила Рахель на одном дыхании.

— Он твой муж? — спросил Яагуп, который встал в рост на другой лодке.

— Какой муж! Перед отмелью первый раз увидела. Он помогал беженцам. И боится, что дознаются и его отдадут казакам.

— Дай винтовку женщине! — крикнул Яагуп по-русски, и пограничник отдал оружие матери.

Когда мы добрались до парусника, было уже совсем сумеречно. Но как только мы взошли на палубу, в лодку метнулась Лена, две придурковатые пякааземеские близняшки следом.

Яагуп непристойно выругался.

— Куда я уйду! Лошади не поены, собаки не кормлены, кошки вокруг домов мяучат! Ну куда я уйду! — сказала Лена.

Яагуп выругался еще крепче.

— Пусть насильничают! — крикнула она из лодки, отплыв от парусника на приличное расстояние. — Пусть насильничают! Хоть это в жизни перед смертью испытаю!

«Родной остров» и «Пааделайд» уже вышли из бухты. На «Своем острове» и на «Кукушке» стучали моторы. Как только Яагуп поднялся на палубу и встал у руля, «Кукушка» тоже снялась с якоря. Наш парусник выходил из Пааделайдской бухты последним. Дедушка Аабрам стоял за рулем. Пярни внизу регулировал обороты мотора. Здесь, у берега, было много больших камней, и, хотя дедушка Аабрам знал фарватер так же, как дорожки на своем дворе, он позволил поднять парус только в открытом море. Другие суда, и «Кукушка» с ними, были далеко впереди. На берегу ни Лены, ни придурковатых близняшек не было видно. Пааделайд казался в сгущающихся сумерках темной полоской, над которой черным крестом выступали крылья ветряка.

...что-то колышется, движется. Откуда-то льется яркий свет. И ему хорошо. Потом кто-то склоняется над ним, вот уже совсем близко. Страшно, и он плачет...

Затем появляется Доброе-Доброе-Доброе. Страх исчезает. И он перестает плакать. Доброе совсем рядом. Он касается ручонками чего-то мягкого и теплого — чем его кормят. Смеется, но есть еще кто-то, теперь он улыбается и ему.

Лааси! Сыночек Лаас!

...Светло. Что-то колышется, движется, и он весь во власти великой трепетной Доброты и Света.

Низкая с запыленными окнами мастерская в проулке маленького городка. В углу велосипеды с заржавленными спицами, на полу и на полках вперемешку инструменты и разные железяки. Но это не беда, хозяин — мастер, какого поискать.

На улице слышно фырчанье мотора. Это остановился и теперь входит дородный земский врач. Опять забарахлил мотоцикл.

— Ну посмотрим, опять, что ли, запор в желудке? — с радостным оживлением говорит хозяин и откладывает все другое. Вдвоем с Эвальдом они закатывают мотоцикл в мастерскую, толстый господин сам придерживает дверь. Снова заводится мотор — хозяин спец, может по звуку определить, где что барахлит.

— Так и есть, карбюратор. Я сразу подумал. Придется разобрать.

Все идет быстро, ладно. Вдруг потребовался плоский американский ключик.

— Ну куда я его подевал — только что был у меня в руках!

Хозяин и помощник ищут, земский доктор ждет, ученик напильником что-то вытачивает.

— Только что был у меня в руках, — опять говорит без всякой злобы хозяин. Так уж ведется, что если тебе нужна позарез какая-нибудь вещь, то ее нигде нет. Хозяин тихо посвистывает, и поиски продолжаются без крика, без нервотрепки, без ругани. — Может, ты, парень, видел?

— Не на второй ли он полке.

Лаас прерывает свою работу и тоже ищет американский ключик. Когда его наконец находят под железками, Лаас также начинает помогать хозяину. Клеить камеры и выполнять другую мелкую работу ему уже доверяют.

Но по вечерам, скинув с себя рабочую одежду, оба, он и Эвальд, утыкаются в книги. Эвальд в «Автотехнику», он — в какое-нибудь жизнеописание великого человека, штудирует учебник немецкого языка, читает «Мартина Идена» или какую-нибудь художественную книгу, которую он только что принес из библиотеки. По-немецки он начал еще в последнем классе Уулураннаской начальной школы кое-что понимать, по крайней мере, мог с помощью словаря разбирать заглавия. Ему не дает покоя «Das Libesleben in der Natur»[33] Вильгема Бёльша. Три тома этой книги он брал по нескольку раз, — когда подходил срок, возвращал, затем брал снова. Как же разнится у животных любовная жизнь! Есть в высшей степени целомудренные животные, которые лишь раз в году спариваются, чтобы продолжить свой род, но есть и просто звери, как, например, самки-крестовики. Паук-крестовик должен иметь проворные ноги, потому что стоит ему после короткого любовного счастья чуть зазеваться, как паучиха тут же его слопает — что зачастую и бывает.

Получается, что в природе любовь и смерть идут рядом — лососи умирают вскоре после того, как отметали икру, — только люди, кажется, превратили любовные утехи в игру...

...Чуть было не наделил...

Корпение над трехтомным исследованием Бёльша открывало дорогу и к другой немецкой литературе, хотя бы с помощью словаря. Но его библией, книгой его книг, в то время, когда Лаас из подростка становился юношей, оказывается все же «Мартин Иден», которую он может вновь и вновь перечитывать на родном языке. Как и Мартин, он тоже хочет учиться, преуспевать в жизни и лишь после того, как достигнет вершины... Нет, по примеру Мартина Идена Лаас Раун не желает кидаться в волны, накладывать на себя руки... Или все же... Ведь, может быть, лишь случайно, только по отцовской неосторожности, он и появился на свет...

Эвальду чужды книги, которые Лаас приносит из библиотеки, так же как и его сомнения и думы. Эвальда влекут электричество, техника и разные машины. Лаасу кажется, что на свете нет такой машины, с которой бы не справился Эвальд. Однажды квартирная хозяйка принесла ему швейную машинку. Он снисходительно и чуточку виновато улыбнулся, открыл машинку, некоторое время поизучал эти мудреные винтики-болтики, подкрутил в двух местах — и машинка заработала.

В правом ящике стола у него лежит лупа и прочий необходимый для часовщика инструмент. И все-таки больше всего Эвальда привлекают электричество и радио. Он уже давно смастерил из молочной бутылки детектор. Когда Эвальд собрался было уходить в другую мастерскую, где больше машин, хозяин не отпустил его, прибавил по три цента в час к зарплате.

Эвальд помог и Лаасу получить его нынешнее место.

После того ночного лова Лаас, правда, не сразу попал в город. Всю осень ходил в море, в то же время все упорнее готовился к отъезду в город. Написал Эвальду, копил деньги, сшил себе новую одежду. И в одно из воскресений, после того как траулер опять выбрал из залива всю кильку, съездил на велосипеде в город. Пусть перебродит, думала мама, когда-нибудь остепенится. Но после крещения запрягла старого Кырба, и с продуктами и дровами они прикатили в город.

Лаас и на лето не приехал домой, остался работать в мастерской, решил немного подкопить денег. И дома в нем уже не так нуждались. Мужики на судне, где отец работал плотником, вздумали требовать повышения зарплаты — чуть ли не забастовку объявили. Команду рассчитали, и большинство, включая отца, никак не могли найти новое место. Большая война, правда, уже давно кончилась, но свары поменьше продолжались и в Африке, и в Азии, и в Южной Америке; по мнению отца, в воздухе уже снова чувствовалась слабая гарь большой войны.

— Тогда поезжай домой и принюхивайся, если у тебя такое острое чутье! — сказали ему в пароходной конторе. — Ты в летах, долго ли будешь занимать места молодых...

Вот отец и приехал домой. Хозяйство, хотя после войны и прирезали чуток земли, было не столь большим, чтобы всех прокормить, а тем более позволить содержать человека в гимназии. А в гимназию Лаасу так хотелось попасть! Потому и не едет он на лето домой, а остается работать в мастерской. Но осенью вместе с Эвальдом подает заявление в ремесленное училище — здесь нет большой платы за учебу. Эвальд поступает на металлообработку, а он, Лаас, — на строительное отделение, специальность — мосты и дороги. И не только потому, что ему снова и снова является это удивительное видение — Золотые ворота, а больше по практическим соображениям: всюду был перебор работников, только дорожных мастеров, говорили, не хватает.

С помощью Эвальда, который учился и ремонтировал швейные и вязальные машинки, паял и клепал, лудил и чинил все — будь то часы или беличьи клетки, — они как-то выходят из положения с квартирой и со всем прочим. Отец дома соорудил из кожуха старой морской мины малюсенькую смолокуренную печь и, когда приезжал в город торговать смолой, дегтем и скипидаром, прихватывал с собой для Лааса также провизию. Так что Лаасу чуточку легче бороться за учебу, чем Мартину Идену, но она, эта борьба, все же довольно сурова, приходится отказываться от всего — от развлечений и девушек. Только без книг, пусть и не относящихся к ремеслу, он не может и дня прожить.

Живя в таком напряжении все три года, Лаас из подростка становится молодым человеком. Он видит во сне женщину (не похожую лицом ни на Юулу, ни на Нийду), которую ласкает и с которой очень хочет близости. Это его не пугает, это не считается грехом, потому что о таких вещах он уже читал в книге Бёльша.

Нийда! Лаас иногда видит ее на улице. На его шапочке нет такой золотой окантовки, как у Нийды, но все же она приветствует его улыбкой, и довольно дружеской. Но Лаас не оглядывается...

Он читал историю про лисицу и виноград, но у него даже на мгновение не возникает мысли, что все это могло бы сейчас относиться и к нему самому.

Пароход тихо подходил к причалу, в это время на палубу с тяжелой поклажей выбрался бородач и уставился на Лааса.

— Смотри-ка, вроде Лаас?.. Господи!

Обе руки Лааса легко уместились бы в его огромной лапище. Он из Кообассяяре, Пээтер Тынис, и хорошо знает старого Рауна. Говорят, даже родичи какие-то.

— Ну да, значит, приехал проведать стариков. А так, выходит, скоро готовый инженер? Может, по делам здешнего причала?

— Да, причала, — и Лаас рассказывает, что ему там придется делать.

— Это верно, правильно, где уж там без присмотра... Сляпают что-нибудь на скорую руку... Оолендер давно хотел соорудить этот причал, подписи собирали, и теперь вот государство все же раскошелилось. Да и людям польза будет. А у старого Оолендера свои суда... Две недели тому назад, как тут обследовали и бурили...

Раздается гудок. Вода за кормой начинает бурлить, якорная лебедка стрекочет. Вокруг парохода собираются моторные лодки.

— На этот раз дошли довольно быстро. Суббота, удастся еще к баньке поспеть.

Суббота... Сегодня действительно суббота? У каждого дня есть свое значение. В субботу — платят получку, потом выходной, чтение, прогулки, и опять начинается неделя. Суббота — автомобиль несется в заходящее солнце...

Дьявольщина!

Работа на причале сегодня кончена, и судостроительная верфь Оолендера и дом рабочих безлюдны. К сараю подкатаны бочки с цементом, бревна, навезены камни и гравий, забито несколько свай.

Но на берегу и на установленном на козлах временном причале полно людей. Полдюжины автомашин и два автобуса дожидаются груза и пассажиров. Лаас замечает крупную фигуру старого Оолендера. Чего-то раскричался на причале приземистый судовой агент, других никого Лаас как следует уже и не помнит. Уж не торговец ли Мяэсепп там, фамилия его не приходит на память, — да и самого Лааса здесь знают еще меньше.

Лаасу и Пээтеру Тынису немного по дороге. Пээтера приехала встречать жена, и Лаас складывает на телегу свою небольшую поклажу.

Мимо, покачиваясь, проходит автобус.

— Все на моторах, — замечает Лаас.

— Да, на моторах. Кто же нынче по-другому! Дело это поставлено на широкую ногу. Моторы, они не одного мужика высосут.

— И у вас, должно быть, в лодке мотор.

— А как же, только к мотору должны быть и снасти подходящие, тогда он оправдывается. Тут у некоторых мужиков по шесть-семь затрепанных сеток, и на веслах-то с ними делать нечего, а уж с мотором да в долг... Мухумцы заставили сетями море, разве тут на одной человеческой силе выдержишь.

И у Раунов теперь вместе с Яаном Ванатоа и Михкелем Ууэтоа на троих один мотор. Лаас и не знает, каких это стоило сил. За год всего несколько писем. И все-таки ему присылали больше, чем сам отвечал на них.

— А как вообще уловы?

— Скудноваты. Весной подряд выдалась пара ночей, а теперь по утрам — кот наплакал. Да и плата мизерная — а снасти и горючее в цене.

Лаасу вспоминается его собственная путина. Те же разговоры, и все же как будто что-то изменилось, стало совсем другим. Дело не только в моторах и горючем, а в чем-то гораздо большем. Будто и не тот уже Уулуранна, откуда он мальчишкой чуть ли не сбежал, и разница не столько во внешних переменах, а в чем-то внутреннем, что пока трудно определить.

Лаас тащит свои чемоданы на хранение в общественную лавку, чтобы потом за ними прийти. И лишь тут спохватывается, что надо было привезти домой какие-нибудь подарки. Отец ему всегда что-нибудь привозил — ножичек или карманный фонарик, бабушке платок, Малль и матери — платье. Бабушки больше нет — добрая бабушка лежит рядом с дедушкой, на кладбище в Уулуранна...

Он покупает отцу две пачки папирос, матери и Малль кило конфет. Затем с портфелем в одной руке, чемоданчиком в другой, пускается в дорогу.

Близится вечер, но солнышко грело вроде еще сильнее. Направо, в придорожном березняке, поднялось роскошное здание с несколькими трубами, слева среди лесной поросли — небольшие необшитые дома поселенцев. Дорога ползет вверх, виляет вниз, бухточки в заливе, поросшие лесом холмы. Два мужика идут с мешками рыбы. Мальчишки уже выпотрошили плотву из своих вершей, частые ряды вешек в ручье обозначают места ловли.

Сухое поле, синеющий между кустами можжевельника вереск. Жердевой забор. Под рябиной маленький ладный домик из круглых бревен и под соломенной крышей, построенный на месте старой хибары. На окнах занавески. Наверное, Юула живет все еще тут. Писали, что заимела ребенка, но тот вскоре умер.

Солнце опустилось над Аруметсаским лесом, тени деревьев вытянулись. Дверь домика не скрипнула, колодец безмолвствует. Если бы Юула вышла — узнал бы он ее? Наверное, постарела.

...В воздухе плывут крохотные синие пушинки, то взмывают круто вверх, то опускаются вниз. «Дедушка, не говори плохих слов, мама не велит...»

По дороге вдоль берега идут отец и ууэтоаский Юри.

— Здравствуй! — Он говорит это совершенно обычно, но сердце наполняется теплотой.

— Лаас, господи помилуй, Лаас! — И отец подходит столь близко, что его голова касается сыновнего плеча. Пожимая сыну руку, заглядывает ему в глаза, и у самого проступают слезы.

Они стоят некоторое время, не в состоянии что-либо сказать.

— Выходит, вернулся домой!

— Ну и поздоровел же ты, Юри, — говорит Лаас соседу.

— Да, мужик хоть куда! Но сам-то расскажи о себе, надолго домой?

Лаас коротко рассказывает, на сколько он сюда и как.

— Может, тогда и нас определишь к себе на работу?

— Я рабочих не набираю, но поговорю.

Ступая по меже, Лаас ощущает прилив удивительного счастья.

И тут же, словно по зову, начинает гудеть церковный колокол. Будто стрела, высится над полями и лесами далекая колокольня, один ее звон следует за другим и, словно благословляющая рука, нежно гладит зеленеющие поля, синеватые леса и лоснящееся море. Над банями родной деревни поднимаются дымки, одни густо чадят, другие вьются с красноватым отсветом, и над всем этим сияет склонившееся над темными макушками Аруметсаского леса вечернее солнце.

Вот так и шагают они, негромко разговаривая, отец и Юри, в тяжелых сапогах, за спиной мешки с рыбой. Как с уловом? Скоро ли выкупят мотор? Уже выкуплен. Ванатоаскому Яану помог брат из Канады, большая семья Уйеэлу сама скопила по кронам свою долю, плоше всех пришлось им, Раунам. Крохотная смолокурня из кожуха мины — да и сколько там эта смола и деготь стоят! Их здесь, в Уулураннаском приходе, гонят в каждой третьей семье. Немного помогло масло — кило-другое отвозили в город. Пришлось поджаться, зато теперь на три семьи свой купленный в рассрочку мотор! Последний взнос сделали в феврале. Жалко, что в эту весну было маловато окуней. Сегодня ходили переставлять верши, в одну, на Пикасяяре, ничего не поймалось, перенесли на Кийсапюсти. Теперь посмотрим.

— Да, крепко подвинулись.

— Ну, если с соседями заодно, тогда дело идет. Только куда нам, безземельным. Вон крестьянское общество собирается покупать новую молотилку. Будут паровым котлом гонять.

— Но все равно в рассрочку, — злорадно замечает Яан и шагает дальше, а его спутники заворачивают к Раунам.

В маленьком хмельнике новые жерди, у старого клена возле крыльца спилен сук, наверное, стал крышу портить. Во дворе в высохшей промоине желтеют калужницы, над баней вьется дымок. Хлопает банная дверь, и на приступке с ведрами в руках показывается невысокая полная женщина. Видит во дворе мужчин. Кто это там? Берет ведра в одну руку, другой загораживается от солнца.

— Боже мой, Лаас!

— Иди погляди. Может, еще признаешь.

Лаас застыл на месте. И мать идет. Идет по дорожке, по желтеющим калужницам, вот она уже у колодца, теперь под яблоней. В тот момент, когда Лаас ощущает в своей руке теплую, дрожащую, загрубевшую от работы руку, мать вдруг начинает всхлипывать, и голова ее утыкается в плечо сына. Лаас в замешательстве. Наплывает что-то далекое, досадное, но оно рассеивается, заполняясь теплотой, и рука сама собой начинает разглаживать бахрому материнского платка, и так же невольно, оберегающе он еще нежнее и крепче прижимает к своей груди голову матери.

— Ну, чего ты там, сразу сырость разводишь, — смеется отец. Но мать и не слышит его.

— Вот ты и дома, — всхлипывая, говорит она. — И писем тоже мало писал, сколько за тебя тужить пришлось.

— Сама видишь, ничего с парнем не стряслось. Приехал на стройку десятником.

Лаас отпустил руку, и мать начала вытирать слезы. Она стояла перед сыном в запачканном переднике и рваном пиджаке, в котором топила баню, склонив чуть набок голову, и вот уже на ее лице появляется счастливая улыбка.

— И одет прилично и... Посмотрим, кто же из вас теперь выше, — говорит она, стараясь заслонить свою слабость шуткой.

— Ох, чего тут, — отмахивается отец, но все же становится — спина к спине — с сыном. И мать, которая достает отцу лишь по плечи, сияет.

— Смотри, старый, все говорил, что я коротышка, а сын-то с тебя вымахал...

...Маленькая девочка топает по полу, играет со своими куклами и прячется за Лаасом, когда ванатоаские мальчишки принимались ее дразнить...

— Бог ты мой, да ты же человеком стала.

Сестренка потупилась. У нее живые темные отцовы глаза и черные волосы. Она подает руку.

— Мама велела идти в баню. — И тихо исчезает, из-за полуоткрытой двери в комнату доносится громыхание подойника.

— Сколько же это ей лет? — удивляется Лаас.

— Конфирмацию прошла, да чего там эти годы...

Лаас помогает отцу стащить рыбацкие сапоги. Отец противится — измажешь дегтем руки! — но, когда Лаас поставил тяжелые сапоги в угол, сыновья забота пришлась ему по душе.

— Ах да, вот тут, не было ничего особого, и не знал, что привезти... — Лаас протянул отцу папиросы.

— Ну чего ты, сам не куришь, а...

Лаасу стыдно за свои ничтожные подарки.

— Я бы привез чего, но не знал, да и уехать из Таллина пришлось спешно. Подумал: дам денег, если мотор не выплачен, или на снасти... Прошлым летом вполне прилично зарабатывал.

Когда Лаас развернул кулек с конфетами, ему еще больше стало неловко. Почувствовал себя лицемером, который хочет на кусочек сахара выменять домашнее тепло и любовь близких.

Он бы чувствовал себя смелее, если бы дома меньше заботились о нем и были не такими добрыми. А то получалось, будто он все время влезает в какой-то долг, который невозможно вернуть. Тем не менее все это тепло кажется ему теперь столь приятным, что, если бы вместо обмана ему пришлось даже красть его, он бы сделал и это...

Веники распарены, деревянное корыто до краев наполнено теплой водой. Еще разок поддадут пару — и баня наполняется шлепаньем веников и кряхтеньем. И вот уже отец остается на полке один и просит помять ему жилы.

— Ага-ага, она самая. Ай-яй, теперь больше со стороны правой лопатки! Вот тут, тут, дави большим пальцем!

После чего следует болезненно-приятное покряхтывание. Когда сыновьи пальцы мнут его сухощавые, застуженные и вытянутые жилы, отец умиляется:

— Спасибо, спасибо, сын! Сразу видно, что своя плоть и кровь.

...Своя плоть и кровь, повторяет в мыслях Лаас. Значит, он все-таки не случайно явился на этот свет, по крайней мере хоть сейчас отцу от него какая-то помощь.

После бани они вчетвером сидят за столом, который он помнит еще со времен, когда едва доставал глазами до края стола, — сидят за тем самым, еще дедом сколоченным столом, едят теплый подовой хлеб и запивают молоком, и Лаас чувствует, что он здесь не случайный гость, не тот, кого могло и не быть.

Еще меньше не могла не быть Малль, молодая красивая девушка, которая, возможно, скоро приведет в дом Раунов примака...

Лаас смотрит на мать, родившую их обоих.

«Ты вели корове, псу лизнуть себя вели, поцелуем сын родной не удостоил...» — вспоминаются ему слова Суйтса[36] из «Керкокелла». И когда этот блудный сын возвращается после своих странствий по городам и весям и переступает родной порог, ему хочется быть особенно нежным с матерью, но проявляется это лишь в том, что он сидит притихший и послушный — каким некогда был маленький Лаас, который остерегал дедушку: «...не говори плохих слов, мама не велит...» Но, несмотря на огромное количество прочитанных книг, Лаас и сейчас еще точно не знает, где кончаются дурные слова и начинаются хорошие (вернее, те, о которых надо молчать, и те, которые следует говорить), поэтому он здесь, дома за столом, решает лучше помолчать.

— Ты все такой же неразговорчивый, — замечает мать. Она не говорит «бука», не говорит также: «Ну и скучно же станет с тобой когда-нибудь твоей жене», не говорит, что он «косноязычный», а произносит гораздо более мягкое слово. И Лаас благодарен ей за это.

— На работе я не молчу, там иногда, бывает, рассердишься, так что и лишнего наговоришь, потом жалеешь. А в общем-то да, прежде чем сказать, подумай...

— Да ведь все сначала думают, потом говорят, а ты, видать, только думаешь.

— Что там разводить разговоры, — пытается его поддержать отец. — Вон политики только и делают, что говорят и обещают, а много ли они при этом думают? Потом тебе же приходится быть тем чудаком, который с горечью пожимает плечами, мол, чего это я попался на крючок такому златоусту.

Ночью мысли Лааса скачут и мечутся, и он не находит себе покоя.

Кто он такой? Что такое истина? Насколько неподдельной была сегодня домашняя идиллия? И все же она выглядит ближе к подлинности, чем отдельные картины детства. Юула... Кийгариский Нигулас — жуткий, безумный человек — вся кровать в крови, полна еще живого, содрогающегося от страсти тела двух грешников. Все это также не может быть ложью, хотя на месте канарбикской хибары вырос новый домик — старый колодец и рябина сохранились. Даже Нигулас, говорят, продолжает бормотать свои мольбы.

Что такое истина? Да и можно ли так спрашивать, не правильнее было бы: что такое истины? Разве не своя истина у каждого человека, у каждого дня, года, возраста? Мало того. У каждого зрителя тоже несколько глаз. Отсюда и идут эти бесконечные вариации. Легкое движение — в калейдоскопе все по-новому. Еще поворот, новая пара глаз — и все иное.

Разве не представлял он людей и самого себя такими, какими желал или воображал, а не такими, какими они были на самом деле?

«Чем больше человек хочет, чтобы что-то было действительностью, тем легче он готов этому поверить». И еще: «Человеческий дух сродни тому выпукло-вогнутому зеркалу, которое всем предметам придает свои свойства. Наши мысли скорее отражают нас самих, чем реальные предметы и людей, о которых мы думаем».

И, видимо, его собственное кривое зеркало состоит из одних неровностей, ибо он даже самых близких людей воспринимает столь разно. Увидел сегодня деревню и людей более прекрасными, совсем иными, чем раньше, однако завтра у него для восприятия всего этого могут быть уже новые глаза. Кто же он сам — сегодня? Неудачник в любви, который играет роль вернувшегося домой блудного сына. Опять в деревне, откуда некогда бежал...

Ох, будь что будет. Едва ли у него на строительстве причала окажется много работы, и что из того, если одно лето выдастся полегче.

В ремесленном училище, а позднее и в техникуме у него никогда не возникало с товарищами по учебе и с преподавателями конфликтов — и те и другие в большинстве были мужчины. Он был как любой другой в его возрасте. Учил, но и шпаргалками пользовался. Тем более что был не единственным, кто без прямой родительской поддержки экстерном кончал техникум. Все формулы заучить было невозможно. Лишь те, что касались мостов, засели у него в голове. По оценкам в свидетельстве он не был ни первым, ни последним — «...первых отметают, последних убивают, средние домой прибывают», как писал когда-то крестный.

На работе его, среднего в учебе, и в самом деле не отмечали, однако у Нийлера он справлялся с делами прекрасно. Но с Хильей не получалось. Был он ей скучным или все тогда зависело от ее мамочки? Однако его собственная мать (которую называть мамой как-то уже неловко) думает почти то же самое. Видно, там помимо «скуки» было все же что-то и другое, более существенное.

Собака растет, зубы растут — и растет у собаки горб — как сказал когда-то про свою увечную, злую собаку Яан Ванатоа, отец Юри. Неужели он, Лаас, никогда не освободится от запавшего в детстве в душу запрета — не бог весть какой большой грех! Неужели и с его «горбом» будет так же — он станет все больше расти и никогда не уменьшится...

И все-таки живет в нем странная тоска по удивительно чистому и прекрасному. И чем больше устают его мысли, тем яснее начинает в темноте что-то светиться, океан вздымается и опускается, пока перед глазами не застывает чудесное видение Золотых ворот. Он смотрит на них в каком-то усталом экстазе, видит попеременно то серьезное лицо матери, то узкий профиль Хильи, пока кто-то из них не смежает ему веки.

«Капелла» готовилась к отплытию. Из промозглого темного неба густо валили лапчатые снежинки, они нехотя таяли на красных огнях судов и кранов, налипали на одежду и за короткое время толстым слоем покрыли палубный груз.

Придвигались тусклые огни буксира. Попыхивая, он, как закопченный щенок, подкатился к корме «Капеллы». Перебросили буксирный трос и отдали швартовы. Из осевшего глубоко в воду длинного корпуса парохода в непроглядное небо вырвался резкий рев, палуба и мостики вздрогнули от напряжения стальных мускулов, и тяжелая, темная вода портового бассейна забурлила за винтом.

— Будь счастлив! — сказала стоявшая на причале высокая бледная девушка.

— До свиданья! — отозвался Эрик Каннь, которого совсем недавно наняли триммером[42].

И в тот же миг над его головой просвистел освободившийся от причальной тумбы стальной трос и раздалось проклятие хлопотавших на корме матросов и штурмана:

— Прочь! Мать твою так!

Эрик пригнулся под крышей камбуза; корма «Капеллы» стала медленно отходить от причала, и глаза девушки все больше размывались. Обороты винта растягивали между ними снежный ковер, люди на причале превращались в какие-то серые двигавшиеся комочки, наконец сквозь темноту и снегопад уже ничего, кроме огней других судов, кранов и пакгаузов, разглядеть было уже нельзя.

— Идем! — позвал Эрика напарник и дернул его за плечо.

Альберт Юрис не мог уснуть. Он бесшумно поднялся и приблизился к жене, которая спала у противоположной стены каюты. Сквозь иллюминатор на лицо Евы ложился слегка трепетавший красный круглый отсвет левого бортового огня. Ева спала глубоким сном. Юриса захлестнуло теплое чувство к жене, но тут же снова закралось сомнение, а не опасно ли ему так сильно привязываться к одной женщине? Но ведь все достигнуто благодаря только Еве. Это она привела его в свой мир, где все было прекрасно и изысканно и где ему лишь в такие редкие ночи вспоминалась судьба бывшего мальчишки-побирушки, а после — крепкого выпивохи.

Тени, падавшие от носа и ресниц, придавали лицу жены облик некой страдалицы. Любит ли она его на самом деле?

Рука его медленно соскальзывала с подушки. На мостике отбили склянки — два двойных удара и половинка. Двигатель работал ровно, судно не раскачивалось, мощно резало воду. Капитан оделся и поднялся по трапу в штурманскую. Седовласый первый штурман склонился над вахтенным журналом и не заметил вошедшего.

— Ну как? Палдиски прошли?

— Да, господин капитан, я приказал взять полстрека[43] норд-вест, не хотел будить вас.

— Как идем?

— Семьдесят на оборотах, на вахту выйдет по тридцать восемь. Как думает капитан, море гладкое, может, прибавить паров?

— А чего глазеть на уголь?

Штурман уткнулся в вахтенный журнал. Хотя они и посмеивались между собой над Тянаком — первый помощник держался особняком и не очень-то ладил со вторым и третьим штурманами, — однако на него можно было положиться, как на старинный висячий замок. Тянак записал окончательные данные по пеленгу, поправил зюйдвестку и вышел. Капитан сверил свой карманный хронометр — у Ристны придется перевести стрелки. Затем натянул штормовку и отправился на мостик.

Снегопад перешел в мелкий холодный дождь, с северо-запада задувал слабый двухбалльный ветер. Но видимость по-прежнему была плохой, сквозь пелену дождя едва просверкивали огни Палдиского маяка. Штурман велел вахтенному матросу привести в порядок бакбортные огни, а когда матрос неумело занялся этим, пошел сам помогать.

Обычно Юрис передавал распоряжения матросам через штурманов. Это укрепляло дисциплину. Лязганье рулевой машины сейчас раздражало его. Он вошел в рубку, кинул взгляд на доску — SW en W 3/4 W — и тут же на компас. Ничего, судно шло почти по курсу, и все равно Юрису не нравилось, что матрос то и дело крутил штурвал.

— Довольно — пол-оборота, теперь оставьте штурвал в покое! Так держать!

Черная стрелка компаса легла на курс, задержалась там на мгновение и начала клониться влево. Капитан повернулся спиной к матросу и прислонился лбом к холодному оконному стеклу... «Капеллу» называют воспитательным домом. Не самое худшее. Приходилось видеть и плавающие публичные дома — с вином, драками, женщинами-коками, стюардессами и всем прочим, что туда прилагается. «Капелла», во всяком случае, судно приличное, по крайней мере, общих оргий здесь быть не может — фамильярности между начальством и подчиненными тут запрещены и дисциплину держат.

Набор команды составлял половину всех забот на судне. За людьми из города надо было смотреть в оба. Деревенские работали больше и требовали меньше, но и с ними приходилось быть настороже. Чем плут хитрее, тем он более просто себя ведет. Но самые лучшие мужики в общем-то шли с островов, с Кихну и Муху, с Хийу и Сааремаа.

На этот раз он взял на судно своего единокровного брата Эрика. Юрис повернулся, снял трубку и позвонил в машинное отделение.

— Третий механик слушает.

— Как там новый триммер, довольны?

— Не знаю еще, да чего там, господин капитан.

— Как это чего там?

— Ну, ничего.

Что он там крутит, этот третий! Парень худой, в силу не вошел, и от гимназического свидетельства ему при такой работе — лопатить уголь — скорее беда, чем польза. Или уже пронюхали, что триммер доводится кепу братом, и теперь стараются сделать хорошую мину... Юрис приказал, чтобы брали уголь с левого борта, там его в бункере больше, судно дает в ту сторону небольшой крен, — и повесил трубку.

...Были ли они единокровные братья? Видно, все-таки были, ибо тогда с какой стати Пээтеру Канню, таллинскому фабричному рабочему, человеку женатому и отцу семейства, было посылать через каждые два месяца кылуской Юуле в сааремааское захолустье определенные гроши. Да, все же были, иначе зачем бы матери давать ему адрес Пээтера Кання. Две ночи он на правах родственника даже ночевал там. Эрику тогда было лет десять, а Мартин уже ходил в среднюю школу. Когда он через два года снова наведался к Пээтеру Канню, то ни в чьей помощи уже не нуждался. Хотя в тот раз его и охватила злость к отцу, может, именно потому, что отец пытался быть настоящим отцом.

— Оставь, есть дела и почетнее контрабандного спирта.

— Сыну кылуской Юулы сойдет.

В следующий раз он напился и учинил скандал.

Вскоре после этого было первое декабря[44]. Пээтера Кання, командира одного из отрядов, арестовали и расстреляли. А жизнь шла своим чередом. Сегодня, когда он в Морском клубе увидел в длиннющем списке желающих получить работу фамилию Каннь и познакомился с бумагами — правда, в его матросском свидетельстве не было еще ни одного плавания, — он взял Эрика триммером.

— Ну как, помнишь еще меня? — спросил капитан, когда записал его в судовую роль.

— Помню... Я знаю.

— Ведь мы — родственники.

— Да, мать, бывало, рассказывала...

Парень выкал — иначе и не годилось между капитаном и триммером, — и разговор зашел в тупик.

Капитан Юрис глянул на компас — судно шло по курсу — и вышел из рулевой. На мостике маячил штурман, издали, из темноты, наплывали огни парохода.

— «Элизабета» — ждали со дня на день, — сказал старый Тянак.

Капитан спустился по скользким от снежной слякоти железным ступенькам на палубу. В полуоткрытом люке бункера проглядывал свет. Юрис оперся руками о край люка, нагнулся и заглянул вниз. Сперва он ничего не увидел, потому что керосиновая коптилка тускло дымила, — надо будет сказать механику, чтобы они провели сюда электричество! — потом глаза различили щуплую, тощую фигуру, которая копошилась у задней стенки бункера. Эрик ухватился за оглобли тележки, напрягся, как слабый вырывающийся стригунок, и, сдвинув с места груз, полубегом понесся с ним к отверстию бункера. Здесь он перевернул тележку, часть угля с грохотом посыпалась в нижний бункер, часть осталась на краю отверстия, и вверх взметнулось густое угольное облако — капитану пришлось даже отпрянуть от люка.

Когда он вновь заглянул вниз, Эрик сгребал оставшийся возле отверстия уголь и все еще не замечал капитана.

— Сколько вахт протопите этим бункером?

Лопата звякнула о шпангоут, и Эрик поднял вверх свое измазанное детское лицо. Он опешил и, кажется, не понял вопроса.

— На сколько вахт отсюда еще хватит? До стены уже дошли?

— Стена — да, она там, позади, — нет, там еще навалом.

Юрис не смог сдержать улыбки. Совсем еще зеленый, в этой работе не знаешь ни дня, ни ночи. И все же он почувствовал к Эрику странную нежность, готов был помочь ему перевезти несколько тележек угля. И явно эта нежность прозвучала в его голосе, когда он сказал:

— Ну, тогда давай!

— Да, да, господин капитан.

Юрис вернулся в штурманскую. Взгляд его задержался на пальто и галошах Марана, которые писатель оставил за дверью лоцманской каюты. Пощупал пальто, оно было тонкое, придется завтра подыскать ему что-нибудь получше, не то еще заболеет. Галоши новые, и внутри прикреплены именные металлические буквы ХМ. Харальд Маран. Писатель... Хм... писатель...

И тут же Юрис явственно увидел лицо и глаза маленького Рейна. Сынишка улыбался и протягивал к нему свои маленькие нежные ручонки. Может, проснулся и позвал маму — может, даже отца, Рейн в последнее время уже не чуждался и не боялся его.

«Папа, шоколада!»

Юрис сунул руку в карман. Лакомства там не было, а пароход все отдалялся и отдалялся от маленького попрошайки. И тут пальцы нащупали плоский ключ от квартиры. Он поразился этому, выхватил ключ и уставился на него, Утром надо будет отдать Еве, чтобы не забыть потом. Однако в ключе было что-то родное, и Юрис передумал. Пусть остается, Ева может заказать себе новый. Он спрятал ключ в бумажник.

Затем глаза его снова остановились на пальто и галошах Марана. Надо будет завтра намекнуть, чтобы он убрал свое барахло отсюда в каюту. Юрис спустился в салон и оттуда тихо прошел к себе. Однако свет горел — Ева проснулась.

— Я беспокоюсь о сыне, — прошептала она.

— Там же твоя мать, они позаботятся о нем.

Наступило молчание. Мысли Юриса снова вернулись к Марану. Зачем на судне этот человек? О чем он тут напишет? Да и что тут вообще писать?

— Откуда ты его знаешь?

— Кого? — спросила жена.

— Ну, Марана. По-моему, он странный.

— Как странный?

— Выглядит каким-то ветрогоном.

Ева оттолкнула его руки.

— Что тебе в голову взбрело? — спросила она медленно, почти со злобой. — Ты обменялся с ним двумя словами и уже знаешь, что он ветрогон...

— Брось ты — я прочитал книгу Марана — одна любовь и... Я же знаю, как живут на побережье, не такая она, эта жизнь, как описывает ее Маран.

В каюте установилось долгое молчание. Ева была по- настоящему рассержена. Боже мой, что знает Альберт о литературе. Маран получил общее признание. Один роман Марана даже переведен на финский.

До Юриса начало доходить, что он был неосторожен, возможно, и несправедлив. В самом деле, нельзя же судить о человеке с такой легкостью. Он снова нащупал руку жены и виновато сказал:

— Ладно... Я подумал, что ты вдруг начнешь заглядываться на этого Марана.

Ева звонко рассмеялась:

— Глупый, с какой стати мне заглядываться на ветрогонов, надо уметь ценить настоящих мужчин.

— Но ведь ты не считаешь Марана ветрогоном.

— Он не ветрогон. Ты лучше расскажи, как у твоего брата идут дела. Эта работа слишком тяжелая, надо подыскать ему что-нибудь полегче. Парень выглядит достаточно интеллигентным.

— Ничего, пусть привыкает. Мне в свое время было куда труднее.

— Тебе — у тебя кость вполовину шире и весишь ты вполовину больше его. Ты сильный.

— И у меня с рождения не было этой силы — жизнь заставляет быть сильным. — Размякнув от слов жены, он привычно обхватил ее. Затем они молча лежали рядом. В радиаторе шумел пар, в каюте было тепло, и Ева снова заснула. Она дышала все медленнее, и Юрис отправился на свой диван.

Однако и теперь он не мог уже уснуть. Его чуткий слух улавливал небольшие отклонения в работе машины, различал шаги штурмана и матроса на мостике. Затем склянки наверху отбили смену вахты.

Лишь к утру капитану удалось сомкнуть глаза.

Шторма не было, но Северное море все же давало о себе знать. Клеенка была скользкой, карты норовили соскользнуть со стола. А так как не было беспристрастного человека, который бы держал их, то из покера тоже ничего не получилось.

— Неча с иголкой на войну ходить! — сказал триммер Вихалемм и выложил туза.

Мынту надеялся на эту взятку. Увидев туза, который увел его десятку и короля сидевшего напротив игрока, он подумал, что дело тут нечисто.

— Прочь руки, гнида! Откуда ты туза выудил?

Теперь обозлился Вихалемм. Он хлопнул картами о стол, откуда они разлетелись на пол. И остальные трое швырнули свои карты. Юнга начал быстро подбирать их. Это были хорошие английские карты. Пачка в Бристоле стоила целых два шиллинга.

— Ну и звери, настоящие звери, — тихо ругался юнга.

В следующее мгновение слышался только напряженный гул двигателя и чувствовалось, как рыскает судно в полуштормовом море. Вихалемм выпрямился. Это был молодой, но дюжий, достававший почти до потолка кубрика парень, он угрожающе пошатывался вместе с судном, которое кренилось то в одну, то в другую сторону. Однако настоящая ссора все же не разгорелась.

— Чего задираешься, — сказал Общественный Деятель. Он видел, как Вихалемм дрался в Марселе — удар, и противник на полу. Но то были итальянцы, а здесь все свои ребята. Стоит кепу пронюхать, и каждый скоро недосчитается тысячи марок.

— Чего задираешься, — успокаивал он набычившегося Вихалемма и тут же погладил Бу‑Бу, мартышку Кээрда, в последнее время она была не в духе и хандрила. — Старый все равно свалит на вино. Жалко будет, если мужики на трезвую голову сами себе кулаками вывернут карманы.

Напоминание о вине немного смягчило мрачное настроение. Долговязый триммер прислонился к стенке кубрика. Чертов сырвесец! — он смотрел на Мынту исподлобья. Но слова эти прозвучали уже не столь злобно, разговор перешел на предстоящее веселье. Хотя «Капелла» и была приобретена за контрабандный спирт, капитан Юрис обычно не терпел на судне выпивох. Лишь один раз в году, в рождественскую субботу, устраивал он экипажу праздничный ужин и позволял себе и мужикам умеренное возлияние. Конечно, тех паров, что в пивной, не набирали, но у двух-трех матросов в изножье коек всегда бывали припрятаны бутылки шерри, и старый не делал из этого историй. Теперь у капитана жена и писатель на борту, того и гляди еще бал закатит.

Грубоватый, с шуточками разговор все разгорался, делая резкие, неожиданные повороты, касался пережитых в рождественские вечера штормов, переходил в воспоминания о кутежах и тут же переносился в детство, с его идиллическими рождественскими картинками. Как у волн имеется своя глубина и высота, которые не задевают нижних слоев океанских вод — каким бы сильным ни был ветер, — так же пребывали в ограниченном пространстве и мысли мужиков, и их личные отношения. Некое дружеское, компанейское чувство не позволяло разговору стать слишком серьезным. Ругали на все корки Леппа, второго механика, из зависти низводили до потаскухи жену капитана, мол, таких, как она, в кабаках Бордо бери за десять франков, писателя называли выскочкой и чернильной душой. Капитана, известное дело, величали буржуем, лупоглазым четырехрогим бычком, и пусть-де юнга загодя присмотрит веревку и крюк, куда его вздернуть.

Потом разговор перешел на заработки. Не грех бы вечером спросить, до каких пор здесь будут обдирать, на доброй половине судов уже действует коллективный договор.

— Пусть тот говорит, у кого ногу жмет, — сказал сырвесец Мынту. Он был третий год на «Капелле», человек семейный, и Юрис платил ему больше, чем тот получал бы в соответствии с установками Союза моряков.

— Тебя, знаешь ли, и не просят. Большинство мужиков получают меньше твоего — вот и не суйся куда не следует!

Мынту промолчал. Сердито сплюнул, посмотрел на часы — черт возьми, когда же это время еды подойдет — и плюхнулся на койку. Юнгу позвали на палубу на помощь, и за столом остались трое свободных от вахты мужиков: Общественный Деятель, триммер Вихалемм и матрос Хагьяс, который, вопреки обычаю палубной команды, частенько наведывался к кочегарам.

— Что за птица этот новенький?

— Капитанская родня, известное дело, чьей стороны держится.

— Сродственничек! Брат, полубрат, черт бы его драл!

Кто-то спускался по трапу, и голоса мужиков за столом стихли. И только после того как шаги удалились к матросскому кубрику и донесся голос боцмана, стали допытывать Мынту, что за человек этот новенький. Мынту ведь тоже островитянин и должен знать. Но Мынту ничего не знал. Мынту был с Сырве, а капитан то ли с Мустьяла, то ли с Тагамызы. К черту, Сааремаа не крапинка какая, и он тут не адресное бюро.

Мужики переглянулись, и в кубрике воцарилась тишина. Вихалемм потерся спиной о стену. Одна из кнопок, которой была прикреплена вырезанная из французского журнала фотография голой женщины, вылетела, и Венера в черных чулках и с закрашенными химическим карандашом интимными прелестями, заколыхалась.

У задней стены заскрипела койка, и безразлично слушавший Кээрд поднял свою кудлатую голову.

— Шпик! — сказал он и уставился из угла на товарищей, — Шпик!

Все обернулись в его сторону. Кээрд больше ничего не сказал.

— Капитан мог бы пристроить его и туда, где полегче, — возразил Общественный Деятель. — Рутс говорит, что парня уже дрисня пробрала.

— Туда, где полегче! И ты бы ходил ему тогда напевать?

Общественный Деятель сказал, что и сейчас никто не ходит напевать, но это лишь на время уменьшило напряжение, установившееся в кубрике. Этот новенький держится особняком, читает книжки, будто он из какого-нибудь высшего сословия... Граф, черт его дери!

У Бу-Бу, которая тем временем забралась на руки к Вихалемму, случилась беда. Вихалемм отшвырнул мартышку в сторону и принялся отряхивать штаны.

— Не смей, дьявол, животное больное! — крикнул Кээрд и взял мартышку к себе на койку.

— Больное! Катись за борт вместе со своей паршивой обезьяной! — Вихалемм тер штаны и принюхивался к ним. — Мать твою так, живи тут как в хлеву!

— Неужто эта капля убьет тебя, — успокаивал его Общественный Деятель. — Жизнь полубака, известное дело! Шлюхи — твои жены, обезьяны — твой скот, ящик на цепях — дом. Такое случается и в самых лучших семьях, а чего там говорить о полубаке.

Бу-Бу прижалась к своему хозяину, не потому что кого-то боялась, просто здесь ей было тепло. Всем этим людям она, по-своему, была за ребенка, объектом ласки, ей доставалась самая лучшая еда, и для нее же приберегали самую отборную брань! Тот, кому приходилось убирать за мартышкой, поносил ее почем зря, но в этих словах больше было дружелюбия, чем ненависти, и если бы у нее случалось меньше бед, может, ей тогда и не отводили бы столько внимания.

Но с Кээрдом, хозяином своим, Бу‑Бу водила большую дружбу, может, потому, что у них оказался одинаково капризный характер и что Кээрд был единственным человеком, который иногда наказывал ее. После этого он всегда, примирения ради, искал паразитов в шубке Бу‑Бу. Заботился, чтобы ошейник не сдавливал, а находясь в море, выводил на палубу и даже отпускал порезвиться.

Последнее все же случалось редко. Бу‑Бу позвякивала цепочкой и тосковала по свободе и солнцу родных Атласских гор. И сейчас была не в духе, уже две недели подряд стояла сырая и холодная погода, и новое, безволосое и бесхвостое существо, которое поселилось в кубрике, близкой дружбы с Бу‑Бу не заводило.

Тут Хагьясу пришло в голову, что не грех бы посмотреть, что же там у новичка в чемодане. По яйцам определяют и птицу.

Привычки рыться друг у друга в чемоданах не было, но не было также и того, чтобы чей-то чемодан или матросский сундучок содержал тайны, о которых бы не знали товарищи. Узкая, раскачивающаяся железная клетушка, общие беды и радости, даже возможность общей могилы сближали людей. Большинство ссор на полубаке были всегда лишь болезненным средством сближения. Долго не раздумывали. Четверть четвертого. Минут через десять, а то и раньше мог явиться новичок. Это был не какой-то истинно моряцкий рундук, а чемоданчик из искусственной кожи, замки его легко расщелкивались.

Кроме белья в нем лежало только две книжки. Хагьяс схватил «Грамматику латинского языка», в руках у Вихалемма оказался «Коммунистический манифест». Они разглядывали названия, листали страницы, читали отдельные строчки. И тут Вихалемма, долговязого триммера, у которого имелся печальный опыт общения с книгами в школе, охватил какой-то страх. Словно держал в руках взрывчатку, гранату, которая могла в любую секунду взорваться, и он отшвырнул книгу.

— Коммунист, красный! — ругнулись и другие и стали беспомощно оглядываться по сторонам. Казалось, вырвало защитный вентиль на котле и помещение заполнилось густым паром. Тут была неясность понимания первого послевоенного десятилетия, были бесцельные блуждания людей, стремление ни во что не вмешиваться, наивная боязнь всего нового и неведомого. Один не понимал другого.

Чемодан, полный манифестов и латинского...

Отрезвев от первого ошеломления, решили, что этому можно найти применение.

— К черту, товар этот надо сунуть старому под нос, вот будет смеху!

Хагьяс сказал, что пищеварение у капитана пойдет тогда в обратном направлении, и когда он представил себе это, его собственный толстый подбородок и солидная задница затряслись от злорадства.

— А ну ша, ребята! — предупредил Общественный Деятель.

Едва успели закрыть чемоданчик, как с ведром супа и чашкой картофеля ввалился новичок. Чтобы доставить сюда по заставленной грузом палубе еду, Эрику пришлось половчить, — хотя ветер и сдал немного, все же отдельные крутые волны перехлестывали через борт и судно под неуверенными еще ногами слишком сильно раскачивалось, Мужики сгрудились вокруг еды. Эрик заметил, что обычного порыва, когда все жадно набрасываются и перебраниваются, сейчас не было, но отнес это за счет рождественской субботы. Пока он бежал на ветру через палубу, пот и копоть успели застыть, и теперь тоненькая отсыревшая хлопчатобумажная рубашонка липла к телу. Эрик передернул плечами и поспешил назад, надо было поднять вверх оставшийся шлак и сдать вахту у печей.

— Что за похлебку он тут притащил, — буркнул Вихалемм, когда новичок ушел.

— Черт знает, что он за птица, но в разговоре теперь надо быть поосторожней.

Бу-Бу оставила суп и печально застонала, словно больной ребенок.

Кээрд насупился. Мужики мрачно жевали, и настроение в кубрике все больше падало. Было нехорошо от сознания, что среди них находится брат капитана, который мог донести тому каждое словечко. Разве мало приходилось участвовать в стачках и требовать повышения зарплаты, хотя наперед бывало известно, что ничего не добьются и господа будут платить еще меньше прежнего.

— Мать твою так! — заорал Кээрд и с грохотом швырнул на стол свою жестяную тарелку. Он вскочил и заметался посреди кубрика. — Я тоже человек! — кричал он и бил себя в грудь кулаком. — Я тоже человек!

Иллюминаторы кубрика окатила волна, в помещении стало почти темно, и угловатая фигура Кээрда и его взлохмаченная голова потонули в темноте. Когда корма снова поднялась над водой и тусклый вечерний свет Северного моря просочился в кубрик, все увидели его перекошенное от злобы лицо.

Они и раньше наблюдали его резкие вспышки злости и знали, что в подобных случаях вернее всего оставить Кээрда в покое.

Он провел рукой по лбу, будто вспомнил что-то, и плюхнулся на койку, так что доски загрохотали под ним. Прахом пошла эта жизнь, таким прахом, что в горле жжет. Рождественская суббота! И у него есть где-то жена и ребенок. Только жена ушла к другому и ребенка забрала с собой — его ребенка, — да и куда ему, бродяге, девать дите.

...Бродяга, мерзавец, пьяница, но ведь он не с рождения пьяница — это они сделали его таким. Они... Он испытывал подсознательную ненависть ко всем людям и сжимал кулаки, так, что ногти впивались в ладонь. Слезы все же покатились, он не мог их удержать и повернулся лицом к стене, чтобы другие не видели. Так и лежал он там в ярости, и все держались от него подальше. Только хворая мартышка поглядывала из-под койки на своего хозяина.

Проходя мимо люка на корме, Эрик не удержался от искушения и раскинулся на брезенте. Наконец-то прошла и эта вахта. Было приятно немного остудить разгоряченную в котельной кровь. Хотя он и смотрел в небо, вначале он ничего не видел, перед глазами мельтешили искры топок. Немного отдышавшись, Эрик принялся высматривать две яркие звездочки, которые до этого светились сквозь решетки котельной.

Ночь была светлой. Откуда-то издалека, с африканского побережья, залетал слабый ветерок, прохладное дуновение ночной Сахары. Лениво колыхался он над океаном, не касаясь его поверхности. И сам океан дремал. Раскачивались только долгими махами качели, которые время от времени то вздымали, то опускали судно.

...Может, те две звезды, что слева, и есть дышла Большой Телеги?[45] Жаль, что он в школе так мало интересовался астрономией. Наверное, капитан, брат или полубрат, уж он-то знает... Эрик не винил отца, но не мог простить матери, что она после смерти отца, после того как его расстреляли, им, ребятишкам, ничего не сказала. В какой-то момент Эрику захотелось вдруг вернуться в Эстонию, но не было денег, и он передумал — почему бы ему и не продолжать работать на пароходе у брата.

«Капелла» в Лондоне освободилась от груза, а кочегары — почти все — от своих денег в пивнушках этого туманного города. Пятого января пошли за углем в Ньюкастл, где отправились домой два пассажира — госпожа Юрис и писатель Маран. Теперь судно шло за арахисом в Африку.

Рулевая цепь скрежетала на блоках, и судно размеренным сонным шорохом резало море. Кто-то сошел с мостика. Эрик вскочил и направился к корме. То был Хагьяс, вахтенный матрос, который явился проверить лаг.

— Сколько прошли за нашу вахту? — спросил Эрик.

— Сорок. Первый надеется, что завтра вечером будем в Батхуре.

Он включил фонарик, потому что света узкого серпика луны было мало, чтобы увидеть мелкие деления лага.

— Может, пойдем вверх по реке, если не сможем получить в устье груз. Вверх по течению... высокие, стройные, будто черные птицы, негритяночки, и кожа словно шелк...

Эрику вдруг стало холодно, и он спустился в кубрик. Рутс, кочегар, зажег свечу (ночью электричество давали только на мостик и в машинное отделение) и осторожно пошарил в шкафчике. Он кивком подозвал Эрика:

— На, попробуй, чертовски вкусный сыр, тяпнул в камбузе, — и сам откусил большой кусок. — Где ты был? — спросил он через некоторое время.

— Наверху, чуточку охладился.

— Охладился? Ты поосторожней, сахарские края до тебя уже не одного мужика охладили...

Эрик налил чаю и как следует насластил — сахару можно было не жалеть. Но вот ерунда — с первым бутербродом справился, второй в горло не полез.

— Ешь, ешь, не то туго придется. До тех пор беды нет, пока пот прошибает. Вот когда прошибать не будет, тогда...

Бу-Бу жалобно застонала, кто знает, какие враги преследовали ее. Чем ближе судно подходило к африканскому берегу, тем беспокойнее становилась обезьяна.

От койки Мынту завоняло.

— Скотина, сатана! — И Рутс открыл иллюминатор. Снаружи ворвался прохладный воздух и задул свечу. Зажигать ее снова Рутс не стал, закончил свою ночную трапезу на ощупь. Эрик стянул одежду и забрался наверх спать. Вихалемм, с нижней койки, был на вахте, и можно было залезать, не боясь, что наступишь на него.

Перетруженные мышцы были напряжены до предела, изнуренные жилы дергались. Эрик часто просыпался. Будто лунатик, сбросил с себя одеяло, добрался ощупью до шкафчика и отыскал попить. Ему стало холодно, он вернулся назад и скрючился на койке. Раздавил клопа, явившегося за своей долей, и провалился в беспокойный сон.

Триммер Вихалемм, державший утреннюю вахту, поднял товарищей завтракать. Только что вынырнувшее из моря солнце колыхалось на двери и на грязных простынях. Колыхалось медленно, угрожающе — слабый ветерок еще больше ослабел.

— Все еще сзади?

— С кормы. Норд-норд-ост.

— Сколько?

— Сам видишь, сколько там его. Один, от силы два балла. Но может и вовсе перестать. Да оно и лучше, у судна был бы свой ходовой ветер. Я сказал третьему, что если они не натянут брезент, то в полудневную вахту никто не пойдет в котельню вариться.

— А чего там твой брезент поможет, был бы ветер. Ветер или большой вентилятор, как на зарубежных судах.

Глаза тупо, с боязливым отвращением уставились на едва колышущееся на стене кубрика круглое солнечное пятно, которое не сдвигалось с места, как и вчера. Для кочегаров это стоило литра пота на брата. Они почесывали пятерней волосы и недовольные садились за стол. Одна лишь Бу‑Бу радовалась, была резвой, проворной и, звеня цепочкой, скакала вверх и вниз по койкам.

После завтрака Эрик попытался рационально использовать оставшиеся свободными от вахты часы и отправился назад на койку. Но заснуть в этом железном ящике, который все больше и больше накалялся, было по-своему искусством. Он лежал на спине в каком-то неясном полусне. Чувства были обострены. Наконец Эрик сел на койке и принялся читать письмо, которое он получил от Лины в Ньюкастле:

«Вчера у нас была страшная метель. Все улицы были в сугробах, дворникам и возницам хватало работы. У нас на фабрике ветром выбило окно. Намело на нитки, даже пришлось остановить несколько шпулей. И мне вдруг стало так страшно за тебя, ничего не соображала, стояла опустив руки. Карин толкнула, сказала, что я как лунатик.

Окно снова застеклили, думаю, что и с тобой ничего не случилось, во вчерашней газете было сообщение, что вы в Лондоне и еще не отплыли. Но сама я простудилась на сквозняке и сегодня ходила к врачу. Он велел сделать рентген, сказал, что у меня слабые легкие. Велел мерить температуру, хорошо есть и отдыхать. Завтра сделаю рентген, половину выплатит больничная касса.

Мне надолго запомнился вечер, когда ты уплыл. Я повторяла тихо твое имя и махала тебе рукой, но ты уже не видел. Потом медленно, насовсем исчез из виду, и тебя уже не было рядом. Конечно, я горевала и всю дорогу домой плакала. После я иногда ходила на пристань. Знаю ведь, что «Капелла» в Англии, и все равно тянет. Бывает страшно, потому что на пристань приходят определенного рода женщины, ужасно, если и меня сочтут такой!

Карин собирается замуж и все время поет: «Среди цветов безбрежных»! Есть тут один шофер — пьет, и какой-то он странный. Я отговаривала, но разве это поможет.

Посылаю тебе этот тоненький носовой платок, он умещается в письме. Когда придет весна, отправлюсь в Вескиметса и соберу ночных фиалок под березой, где мы летом сидели. Книгу, которую ты мне дал, я прочла. Я не все поняла, но думаю, что из забастовок ничего не выйдет, пока люди не поумнеют и не станут держаться сообща. У нас одна девушка-кружевница хвалится, что она революционерка, а сама пьет, курит, и у нее полно парней. Когда ты говоришь об этих вещах, я верю, но когда читаю об этом в книгах или слышу от других, то не верится.

Ох, Эрик, иногда я так тоскую по тебе, хочу, чтобы ты был рядом-рядом. Ты должен послать мне новую фотографию, потому что старая почти истрепалась».

...В огромной цистерне плавали трупы. Мартин зацепил багром один труп и вытащил его. Это был остроносый старик, с пулевой раной в груди.

«Отец, — сказал Мартин. — Пуля в правом легком, если бы на два сантиметра ниже, отец остался бы в живых». Потом из бассейна вышли все остальные трупы, те, кого ночью расстреляли в Тондиском лесу, и сгрудились вокруг Мартина.

«У меня в сердце, — сказал Криваск, токарь, друг отца. — Вытащи!»

Мартин взял нож и сделал первый надрез. И тут же из цистерны выплыла новая партия трупов, те, кого товарищи отца считали необходимым «убрать с дороги...».

«Мы хотели правды», — сказал отец.

...Двадцать франков! Деньги не бананы, на дереве не растут. Предложил пять — ничего. Сошлись на десяти. Только этот соломенный сарай ужасно вонял.

Дошло?

Эрик сам, казалось, плещется в какой-то жидкости. Это не вода и не спирт, пахнет керосином, которым наполняли коптилки в кубрике. Было жарко, суставы плавились.

— Проходит, — услышал он голос Вихалемма.

— Все остужал себя. Здешние края и до него навек остужали людей.

Первой ясной мыслью, которую он воспринял, было то, что судно стоит на месте. Машина не работала. Обезьяна грызла земляные орехи. На потолке в полубаке горела мушиная электрическая лампочка. И тут Эрика затошнило. Он перевесился на локтях через край койки. Казалось, из него выходила желчь.

— Я же говорил, — произнес Рутс. — Теперь, черт побери... — Он вытер пол тряпкой и выжал ее в ведре. — Ну что, обрел разум?

Койка снова потянула Эрика к себе, навалилась страшная усталость, В груди болело, на руках и ногах выступили волдыри, на теле красные пятна. Было жарко, и казалось, что он все время куда-то проваливается.

В кубрик заявились новые люди — камбузный юнга, стюард и матрос Хагьяс. Они были пьяные. «Шелковые флаги, парус в серебре, северному парню — женка-негритянка, валлерах, о валлерах, шелковые флаги, парус...»

— А ну заткнитесь, скоты, человек при смерти! — рявкнул Рутс.

— Ти-ти, ти-ти, — со злорадством придвинулся мессбой[46]. Колени его были, казалось, ватными, и он уже плохо соображал. Рутс оттолкнул его, тот грохнулся на пол. Там ему было хорошо, и он остался лежать в углу.

— Какого черта, кто это здесь концы отдает! О, смотри, мочки у парня шевелятся. — Стюард попытался приблизиться к койке Эрика. — Скажу я тебе, хоть ты и кровный брат капитана, но комрад, настоящий комрад, стоишь за нормы Союза моряков... Двое мы с тобой, двое — и если ты теперь загнешься...

— Тупицы! Помешанные! Дадите спать или нет! — гаркнул Кээрд. — Выпьют на пять франков, а шуму на пятьсот!

— А ну катись, горлодеры! Не то завянете у меня все, как подрост.

— Кто завянет? Кто?

— ...ну, вот что я тебе скажу, Каннь, тропическая лихорадка это, смотри, чтобы тебя в больницу не свезли! Я твой друг, знаешь, единственный друг, остальные все вражины и хотят от тебя избавиться.

...Эрик все проваливался и проваливался. В кубрик вошла Лина и уселась возле койки. Ладони ее были нежные и прохладные, словно большие ольховые листья. Но потом начали становиться все жарче.

«...Почему у тебя такие горячие руки», — простонал Эрик.

Большие Линины глаза плыли над ним. «У меня всегда температура», — жалобно сказала девушка, она стала удаляться и исчезла за раскачивающимися на стене фотографиями женщин в черных чулках.

Эрик снова проснулся ночью. Густая темнота окутывала его лицо и руки. Ничего, кроме темноты, ни иллюминатора, ни койки, ни кубрика, лишь его собственное дрожащее тело. Затем слух различил дыхание товарищей, и откуда-то издалека, словно бы с другого края несуществующей земли, донеслись глухие удары барабана. Они перебивались жутким лаем, казалось, что лает сама смерть. Эрика охватил ледяной страх.

— Мама, мама! — позвал он.

— Чего кричишь? — промычал с соседней койки Рутс.

— Принеси попить, — попросил Эрик.

Напарник по вахте зажег свет и протянул ему ковшик. Затем Эрик вновь метался между сном и явью. Был день, была ночь, то в кубрик собиралось много людей, то он оставался вдвоем с Бу‑Бу. Однажды обезьянка сумела освободиться от цепочки. Она беспокойно носилась по кубрику, наконец забралась на койку Эрика, обнюхала его лицо и попыталась стянуть одеяло.

— Уйди, Бу‑Бу, — устало попросил Эрик.

Обезьянка посмотрела на него странными черными глазами, сердито фыркнула и прыгнула к иллюминатору. Теперь Эрик видел только красноватый зад Бу‑Бу. Пришлось подняться, Бу‑Бу сдвинулась чуть в сторону, и они оба тоскливо смотрели сквозь небольшой иллюминатор на Африку. Выступающий далеко в реку причальный мостик, снующие негры, белеющие на берегу под солнцем высокие кучи арахиса, будто конические пирамиды, хижины туземцев, рядочек пальм и несколько белых домов европейцев.

С каждым днем пароход все глубже погружался в воду, поднимался частокол деревянных перекрестий причала — линия обзора у Эрика все больше сужалась. Тропическая лихорадка, начавшая было отступать, вдруг сделала новый недобрый скачок. Первый штурман Тянак приходил дважды на дню мерить температуру и давал лекарство. Капитан привел доктора. Тот решил, что дело very bad, и хотел отправить матроса в больницу. Но погрузка заканчивалась, негры быстро справились со своей работой, и на утро было назначено отплытие. Эрик сказал, что лучше умрет на пароходе, чем останется в Африке больным.

Наступил вечер. С реки, с негритянских каноэ донеслось долгое и протяжно-грустное, гортанное пение. Эрик отыскал кошелек и протянул Рутсу пять шиллингов. Не купил Лине деревянного идола, может, раздобудет, у них тут есть такие поделки.

Данцигский залив был забит ледяным салом. Термометр на мостике показывал несколько делений ниже нуля, через мыс Хела дул холодный, пронизывающий норд-вест. «Капелла» осела глубоко в воду, с кормы окатывало, поручни и бока заледенели, и, прежде чем добраться с супом из камбуза на полубак, приходилось порядком жонглировать на палубе.

Эрик вытер ветошью ножи, снес в камбуз жестяные тарелки, убрал за обезьянкой и протер в кубрике. Однако на койку не бросился. Натянул на себя все, что у него было, и отправился наверх. Хотел, по крайней мере на этот раз, увидеть, как судно входит в город. До этого, как нарочно, он всегда бывал на вахте, а в Африке еще и заболел. Сегодняшняя вахта окончилась в двенадцать, а в час в устье Вислы у светящегося буя взяли на борт лоцмана.

Эрик пристроился возле трубы, тут было теплее и он никому не мешал. Кажется, ему объявили бойкот. Даже Рутс, с которым у него, несмотря ни на что, перед болезнью установилось нечто вроде дружеских отношений, и тот оставил свои резвые матюки и произносил на вахте лишь самые необходимые слова. Когда он появлялся в кубрике, разговор тут же переводили на другое, раза два под смех упоминали про мешок из-под муки, который Вихалемм-де нашел на решетке вытяжной трубы и который потом капитан объявил своим. Больше ничего, бойкот полный.

Сам Эрик также любой ценой на дружбу не напрашивался. С Рутсом по-прежнему вел себя кротко и был исполнительным, других обходил взглядом. В Галле загрузились хорошим углем, да и поправился он в капитанской каюте неплохо. По слухам, второй рейс в Африку в этом году не состоится. А уж тут, в холодных краях, он выдюжит. Слишком за себя стыдиться ему тоже было нечего — на другой день после случая с ним из кочегарки на полубак вытащили Общественного Деятеля. Два ведра воды, правда, вернули к работе, но болезнь, наверное, и его бы держала столько же времени в постели.

В машинном отделении зазвонил колокол, сбавили ход. Оба берега Вислы были забиты судами. «Капелла» — солидный в родном Таллинском порту пароход — тут со своими тремя тысячами тонн почти совсем терялась. Глубоко осаженная, пробиралась она, подобно низкорослой таксе, мимо современных морских громадин, в огромные брюха которых сыпалось из элеваторов зерно, а с угольных барж — каменный уголь. Когда Эрик увидал на корме у одного, явно пятнадцатитысячетонного великана, изображение серпа и молота, он инстинктивно глянул на мостик «Капеллы», где недавно стоял капитан. Да, там все же кое-что делают. Должно быть, старик вертел шеей, пытаясь прочитать название великана — «Товарищ» и порт приписки — Ленинград. Данцигские портальные краны, будто поджарые, длинношеие журавли, тащили со дна огромного парохода одну связку досок за другой, раскачивали их высоко над головами докеров, словно не зная, что делать с ними, такими большущими, пока не опускали их на платформы вагонеток. Небось кроме леса в России есть и кое-что другое: железо, золото, платина; дай только срок, пока они разведают свою Сибирь, думал Эрик.

Пароходы в десять тысяч тонн, в двадцать. Когда такие громадины спускали на воду, уровень моря, наверное, слегка поднимался. Приходилось задирать голову Но и на этих машинах были живые люди: триммеры, кочегары, матросы и коки. Капитан, должно быть, испытывает гордость — даешь команду, и вся эта огромная масса вместе с машинами, людьми и всем прочим разворачивается осторожно и укрощенно, будто некое доисторическое исполинское животное, которому вдели в нос кольцо. За хвостом у динозавра бурлит вода, исполинское животное исторгает из легких громкий рев, в котором слышатся и строптивость и покорность, и направляется по излучинам Вислы, смотрит, чтобы не раздавить других, кто послабее. Прибавляет скорость, выходит в залив, оттуда в море и, не обращая внимания на холод и пронизывающий ветер, от которых леденеют его бока, ноздри и глаза, везет свой огромный груз туда, куда повелевает тот единственный человек на мостике.

Однако было много и таких судов, которых «Капелла» могла не стыдиться, и даже таких, на которые она могла смотреть свысока. Ничего, освободится от груза, тогда и поднимет высоко над водой свой мостик. Принесет старому хорошие деньги. Ах, какое ему, Эрику, до этого дело! Вот будет ли сегодня письмо от Лины? И от домашних уже больше месяца не получал никакой весточки.

Все еще шли элеваторы, пакгаузы, переплетение рельсов, гигантские птичьи клювы портальных кранов и пароходы, пароходы. На протяжении многих километров по обоим берегам Вислы, один к одному, а настоящего города все еще не было. Ветер швырял временами в реку снег, в лиловатом вечернем небе полыхали черные столбы дыма, погода была холодной, но на обоих берегах Вислы шла трудовая суета, разносился рокот портальных кранов и грохот паровых молотов. В Лондон «Капелла» вошла ночью, более того — в рождество, и, когда они наконец утром получили место на причале Восточно-Индийского дока, у Эрика вовсе не осталось того мощного впечатления от Лондонского порта, как от причалов старого ганзейского города.

Довольно далеко в пасмурное небо вздымался острый шпиль готической церкви. Совсем как Олевисте, подумал Эрик, да и сколько тут пути до Таллина. Что, если взять и поехать. В прошлом году в это время он вел шумные споры с учителем родного языка из-за Эптона Синклера... Собрание рабочей молодежи... по вечерам ходил провожать Лину в Пельгулинна. Она хотела, чтобы он держал ее за обе руки, и они то и дело спотыкались и смеялись... И когда эта «Капелла» придет наконец в Таллин?

Сердце Эрика тоскливо защемило. Будет ли сегодня письмо?

«Капелле» отвели место между французом и восьмитысячетонным норвежцем. С обоих сгружали арахис. Наверное, это место было ближе к настоящему городу, было вроде даже намного теплее.

Кок выпекал блины, камбузные часы приближались к трем. Потом все пошло как обычно, когда судно причаливает и матросы закрепляют сходни. Таможенники. Капитан надел новую форму и выглядел праздничнее и торжественнее. С полубака и из машинного отделения к поручням стекались члены команды, и на причале тоже находились люди, которые, несмотря на холодную погоду, пребывали в хорошем настроении, и с ними можно было попробовать свое знание языка.

Явился представитель портовой конторы, слева под мышкой папка, справа — связка бумаг, виднелись белые полоски. Письма? Но прошло время, прежде чем первый штурман вышел из салона и раздал их. Чтобы заполнить наступившее ожидание, начали зубоскалить, даже по поводу тех, от кого ожидали писем, в наказание, если их не окажется.

На этот раз Эрик не остался без писем. Их было даже два — от Лины и из дома.

В Тарту жизнь шла по-старому, Мартин анатомирует мертвых, исследует опухоли и полипы матки, особенно последние, потому что почтальон иногда приносит целую кучу коробочек с выскребышами, присылаемыми участковыми врачами. Диагнозы его и профессора сходятся. Зачастую эти новообразования злокачественные — рак. Работы сверх головы. Думает все же к весне сдать examen rigorosum.

На новом сланцевом производстве сейчас идет стачка, — наверное, Эрик и сам читал об этом в «Vaba rahvas»[48]. Трудно предвидеть, даст ли это какие-нибудь результаты. Пусть следит за газетами, если это его интересует. И вообще, в дальнейшем пусть больше пишет о своей личиной жизни и впечатлениях о море, с политикой сейчас приходится повременить...

Что же это значит? Он слишком хорошо знает Мартина, в письме должен быть какой-то подтекст. Конечно, Мартин боится, что письма вскрывают. Одно время казалось, что за ними больше не следят, но, видимо, брат что-то почувствовал. «Нет обстоятельств, в которых в той или другой мере нельзя было бы способствовать свержению существующего строя. То, что ты работаешь на пароходе брата, ничего не означает» — вспомнились Эрику слова Мартина из предыдущего письма. А теперь боится за свое ассистентское место. Ну да, было бы глупо ни за что ни про что сдирать с себя шкуру.

Письмо матери было между листочками Мартина. Мама прибаливала, ни на что уже не годилась, разве что чулки штопать да суп варить. Пусть Эрик все же оставит пароход, ну что это за работа, пускай поищет себе дело на суше. Стоит подуть ветру, как вся душа изводится, и в газете было, что одно судно опять пропало. Мартин бережливый парень, и если не так скоро женится, то, может, с грехом пополам наскребет и Эрику на учебу. Если и сам Эрик тоже поэкономней будет.

Линин конверт Эрик вскрывать не стал. Слишком много было сейчас людей на полубаке, слишком много смеху и шуму. Кээрд громко читал письма, которые он получил на свое объявление в газете. Какая-то сентиментальная девушка, чья фотография ходила сейчас по кругу, писала:

«Мой славный друг! Жизнь моряков отважна и полна приключений. И я хотела бы иметь человека, с которым можно было бы побывать в других странах, делить одни печали и невзгоды. Жизнь тут такая ужасная. Иногда появляется мысль, что было бы хорошо, если бы кто-нибудь послал мне сзади пулю в сердце».

Все дружно заржали. И Бу‑Бу загоготала.

— Эй, ребята, готовьте револьверы. Дурочка эта!.. Помнишь, как мы в Марселе — ты, я, стюард — и кто же это еще был?..

Эрик сунул письмо Лины в карман. Спустился в машинное отделение, кочегар Мынту расхаживал тут один, следил за парами и подкручивал хлябающие вентили. Вахта начиналась в четыре. Эрик решил постирать пару рубашек. Бросил их отмокать и, пристроившись на решетке за машиной, стал читать письмо Лины.

Какая-то переломившаяся ось товарного вагона вывернула метров двадцать рельсов. И пассажирский поезд, который должен был прибыть в Таллин в двадцать два семнадцать, опоздал на два часа.

Капитану Юрису носильщик был не нужен. У него всего один чемоданчик. Приехал на денек-другой, пока разгружают судно. Еве сегодня исполняется двадцать девять. До сих пор ему ни в один ее день рождения еще не удавалось быть дома. Привез сыну игрушку, жене два небольших подарка, тестю бутылку шерри — и, наконец, почему это всегда нужно приезжать в Таллин по делам, почему он не может разок явиться без всякого повода, просто навестить семью??

Юрис взял такси и назвал адрес.

Всю дорогу он горел ожиданием встречи. Ева не знала, что он приезжает. Узкий семейный круг, может, парочка подружек. Ева сама откроет дверь...

После того как стало ясно, что поезд опаздывает и придется добираться домой ночью, он стал играть ключами от французского замка — тот, что побольше, — от парадной, меньший — от квартиры. Сделает, как на пароходе. Войдет бесшумно — умение это сохранилось у него с тех пор, как занимался перевозкой спирта, — и разбудит Еву поцелуем. И свет включать не будет, оставит на столе свой карманный фонарик. В его слабом отсвете сын выглядит особенно красивым. Боже, как он все-таки похож на Еву. Кое-кто, правда, говорит, подобно тому же Эрику, который разглядывал фотографию, что парень пошел в отца, однако Юрис не верил в это. Конечно, его телосложение и легкие у парня могли быть, но своего квадратного подбородка, плоского рубленного топором лица он своему ребенку не желал, или уж пусть будут от него какие-то менее приметные черты.

Но когда такси остановилось перед домом, он увидел, что их квартира на втором этаже освещена. Отсюда, с фасада, казалось, что свет горит во всех комнатах.

Они не позвонил, на лестницах тоже никого не встретил. В прихожей висели женские меховые манто и мужские пальто, в комнатах слышался разговор.

Когда Юрис пытался пристроить свои галоши, он заметил внутри другой пары инициалы ХМ. Снова глянул на вешалку и увидел еще с рождества до отвращения знакомое ему клетчатое пальто. Ах, Маран... И тут же поймал в зеркале свое отражение. Приблизился к нему и попытался собраться с мыслями. Ничего, ничего! Маленькое семейное торжество. Он снял еще с пиджака несколько волосинок и толкнул дверь.

В тот миг, когда он вошел из передней в комнату и увидел среди сидящих вокруг диванного столика людей Еву и Марана, помещение вдруг показалось ему необычайно вытянутым, будто он смотрел в перевернутый бинокль. Беседа оборвалась, и все повернулись к нему. Ева поднялась — она была очень далеко — и, шаг за шагом приближаясь, словно бы росла на глазах.

— Это ты, — она взяла его руку. Поцелуй Евы, казалось, отдавал не радостью встречи, а скорее страхом.

Их окружили люди, он здоровался с ними, пожал руку и Марану. Тесть и два других пожилых господина в соседней комнате играли в бридж. О, смотри-ка ты, из Данцига. Ну, это прекрасно! Значит, рельсы снова на месте. Ох уж эти эстонские инженеры и их железные дороги. Значит, все же приглядел? Три тысячи пятьсот тонн — тогда это больше «Капеллы». Ладно, поговорим завтра, можешь поехать и послезавтра.

Они продолжали играть.

Юрис хотел видеть сына. Тот лежал, полууткнувшись в подушку, с резиновым котом в руке. Под воротом синей пижамки пульсировала маленькая жилка, из-под одеяла выглядывала бахрома правого рукава. После грохота кранов и стука вагонных колес комната эта казалась странно тихой и умиротворенно счастливой. Игрушечный медвежонок на стуле и деревянная ящерица под кроваткой возле белого ночного горшка. На этот раз он привез сыну собачку и обезьянку. Что там ни говори о немцах, но детей они любят, нигде в другом месте нет такого выбора игрушек.

— Говорит-то хоть уже понятно?

— Завтра услышишь, а сейчас потише, чтобы не проснулся. — Ева ступала осторожно, и ее платье из тафты слегка шуршало. Муж не смог удержаться, притянул жену к себе и стал жадно целовать, пока не раздался ее слабый беспомощный вскрик.

Ребенок шевельнулся в постели.

— Не сейчас, видишь, я уже не могу в таком виде выйти к людям. — Ева коснулась кончиками пальцев своих губ. — Ну пойдем, тебе надо поесть. — Она потушила свет и потянула мужа в столовую.

Однако ни кофе, ни сладостей он не захотел. Боясь, что Ева оставит его здесь одного, а сама пойдет к гостям, он принес из прихожей чемодан и потянул жену в спальню. Поставил чемодан на широкую семейную кровать и щелкнул замками. Сверху были игрушки Рейна... Ну что ему привезешь, для машины и паровозиков он еще мал, и строительных кубиков не стал брать. Вот тут тестю и теще, а это самой Еве. Он протянул жене браслет из слоников.

— Дурачок, это же страшно дорого, зачем тратишься! — Еве было, видимо, все же приятно, она тут же надела браслет на свою тонкую ручку и поцеловала мужа в щеку.

Юрис перебирал ноты, которые лежали на ночном столике. «Я знал, что этот браслет ей понравится», — подумал он. Четыре фунта — меньше чем за три с половиной араб не отдавал, хотя Юрис дважды отходил от него.

И тут же Юрис увидел под нотами длинные узкие страницы.

— Что это? — спросил он и прочел: «Харальд Маран. Роман».

Жена повернула голову:

— Корректурные гранки. Попросил меня посмотреть, я ведь немного разбираюсь в литературе.

Юрис пробежал глазами строчки.

«—...Спускайся вниз, — позвал Аугуст.

— Поднимайся наверх! — смеялась Анна, вращая белками своих больших, вобравших море и солнце необыкновенных глаз. Одним махом Аугуст оказался на промежуточной палубе и оперся рядом с Анной на поручни. Кромка солнца уже касалась моря, и золотые капли воды стекали по бокам судна. Аугуст услышал шаги и обернулся. От капитана сегодня веяло каким-то холодом, и Аугусту показалось , будто напротив стоит не человек, а громадная морская рыбина, этакая гигантская треска».

Ничего, ничего, повторял про себя Юрис. Поднялся и увидел в зеркале свое отражение. Во всяком случае, тот человек, которого описывал Маран, это был не он... Треска...

Но откуда Маран знает его детское прозвище, которого уже никто не помнит?

— Чего дуешься, не для этого же ты приехал! — донесся до него тихий голос жены, и, прежде чем он смог удержать ее, Ева исчезла в гостиной. Вскоре оттуда донесся громкий разговор, к которому примешивались звуки грустного этюда Шопена.

Юрис бросил корректуру романа на стол. Треска... К черту эту литературу и музыку... Но из-за сына... Предки Евы уже в четырех поколениях числятся культурными людьми. Если Рейн впитает в себя культуру матери и отцовскую крепость, тогда он пробьется в жизни, и ему не понадобится робеть ни перед каким писателем, пусть там хоть все газеты будут заполнены его именем и в каждом городе поставят ему памятник.

Когда Юрис снова вошел в гостиную, то увидел, что некоторые гости ушли. У диванного столика сидели слегка экзотичная барышня Пяртель и литературовед, магистр Кауна. Магистр поспешил Юрису навстречу и усадил его на диван. И Ева присела рядом. Маран чуть в стороне курил.

Магистр и барышня-студентка сразу же засыпали капитана вопросами. Юрис старался думать, что это не только из вежливости. Пусть расскажет! Маран побыл всего две недели на пароходе, и пожалуйста — новый прекрасный роман, ничуть не уступает произведениям Лондона. Что думает об этом морской волк?

Юрис, к счастью, прочел один роман Джека Лондона и попытался выйти из положения.

— Ну, Лондон, положим, описывает добрые старые времена. Теперь парусников нет, нет и морских волков. Я, например, совершенно выдрессированное домашнее животное.

— Да ну вас! — засмеялась маленькая барышня.

— В самом деле, у меня даже трубки нет. — И он предложил барышне толстые сигареты.

— Это как раз и есть проделки морского волка. Действует исподтишка, но при жене показывает, что он паинька.

— А что моя другая половина думает об этом, разве я действую исподтишка? — Юрис засмеялся было широко и открыто.

— Откуда мне знать, — пожала плечами Ева.

В гостиной наступила тишина. Маран сидел поодаль, пускал в потолок колечки и, полуприкрыв левый глаз, листал какой-то журнал. Магистр тоже крепко дымил.

— Да, — сказал наконец магистр. — Шутки шутками, но море в нашей литературе еще мало описано. И не удивительно, что роман Марана кажется открытием. По тем отрывкам, которые появились в газете, еще трудно судить о целом, лишь когда выйдет книга, можно будет по-настоящему оценить. Но и по тому, что напечатано, — вы читали, господин Юрис?..

Капитан покачал головой.

— Не читали! Жаль, обязательно прочтите. Все согрето каким-то нежным чувством. Если это проходит по всей книге, то кроме художественных достоинств она будет обладать и педагогическим воздействием. Есть главы, которые могут великолепно подойти для хрестоматии.

— Не надо так уж превозносить! — сказала барышня Пяртель. — У автора уже начинают уши шевелиться.

Однако Маран продолжал безразлично пускать синие колечки дыма.

— Да чего тут хвалить, было бы интересно знать, что думают о романе сами моряки. Верно ли передана среда, а также типажи? Жалко, что господин Юрис не читал. Ах, вот как, у вас на пароходе нет ни одной женщины? Почему?

— Да, господин Юрис, почему вы не берете на пароход женщину? Я как раз думала, а не попроситься ли на «Капеллу» коком? Боитесь, что мужчины одолеют? — Барышня Пяртель кокетливо посмотрела на Юриса.

— Никого они не одолеют, но неприятности будут.

— Какие неприятности, вы говорили, что команда у вас дисциплинированная.

— В романе Марана главная героиня женщина-кок, — объяснил капитану магистр, — вокруг нее и закручиваются любовные интриги. Барышня Пяртель мечтает о такой же судьбе.

— Совершенно уверен, что барышню Пяртель будут любить. Однако в большинстве на пароходы попадают такие женщины, которые не очень высоко ценят свою любовь, а после улаживай их дела.

— Боже, как интересно вы говорите! — засмеялась барышня Пяртель.

— Если спрос больше предложения, то цена должна быть высокой, — заметил магистр. — А как ты, Маран, решаешь в своем романе эту проблему?

— Прочтешь, увидишь, — сказал Маран. Он в это время листал журнал.

— А в действительности? — повернулся к капитану магистр.

Юриса раздражало спокойствие Марана, раздражало большое зеркало у противоположной стены. Уже начало разговора пошло вкось, и словно вихрь какой все больше сбивал его с курса.

— Ах, черт! — рубанул он сплеча, надеясь обрести таким образом уверенность. (В конце концов тут не какой-то средневековый французский салон, он у себя дома, кого бояться!) — Я ничего не знаю о романе Марана, да и нет у нас времени на чтение, только я думаю, что жизнь вообще трудно втиснуть в книжные обложки. Взять, скажем, теперешнюю жизнь на пароходе. Полубак. Четыре часа на вахте, восемь свободные, четыре в бункере с углем, восемь часов ешь, перевариваешь пищу, спишь, куришь, пьешь, играешь в карты, препираешься с товарищами по вахте, думаешь о жене или портовых девках, возишься с обезьянкой или просто выплескиваешь похабство, чтобы на душе было чище и легче. На камбузе и в салоне чуточку изысканнее, а в общем одна и та же песня. Иногда шторм, иногда хорошая погода, а так все молотишь и молотишь море — ну что там писать об этом!

Барышне Пяртель слова Юриса показались странными, но и в шутку их воспринимать не годилось.

— Как? Может быть, на море и правда жизнь суровая и монотонная, но неужели там не бывает также красивого? Ведь у моря своя душа!

— Душа у моря?.. — Юрис следил за Мараном. — Во-первых, у моря есть тело. И вот нашелся человек, который не мыльные пузыри пускает, а хочет подробно и в точности описать море... И чтобы все было по правде и так, как эти люди разговаривают на полубаке. Скажите, кто это напечатает?

Юриса, который до этого все же следил за своими словами, вдруг охватила неодолимая ярость. Спустя много месяцев он видит свой дом и жену — чего нужно здесь этим людям! Будь это на пароходе, он бы вежливо попросил всех посторонних удалиться. Но здесь у него недоставало смелости, и ощущение того, что это невозможно, было весьма острым. Он, правда, никому прямо в лицо не накричал, но, не удержавшись, выпалил три-четыре фразы на языке полубака. Он смотрел на Марана и ни о чем не думал. Но когда он глянул на других, то, словно при свете молнии, увидел себя со стороны. Магистр и барышня Пяртель ошеломленно уставились на него. Ева вжалась в дальний угол софы, и лицо ее пылало от смущения.

— О да, — вдруг засмеялся Маран, поднялся и посмотрел на часы. — Видите, господин магистр, предмет неисчерпаем. — Он распрощался, пожал руку Юрису и ушел.

Ева проводила гостей в прихожую. Юрис встал и прижался лицом к оконному стеклу.

— Ничего, ничего, — повторил он.

На этот раз забастовка все же состоялась. Стюард, как доверенное лицо Союза моряков, считал, что во многом благодаря его организационному таланту.

После получения телеграммы из союза, в которой предписывалось немедленно начать забастовку, он никому ничего не сказал. Было десять часов. Кочегары внизу скалывали в котлах накипь. Стюард нашел первого механика и попросил дать в свое распоряжение на часок-другой Эрика Кання. Дескать, заказал пару ящиков провианта. Брать машину не хочется, а если повезут норвежцы, то придется доплачивать за доставку.

Первый механик, толстый рыхлый мужчина, был под хмельком. Пока капитан улаживал в Таллине свои дела по разводу, чиф все время пребывал под легкими парами.

— У тебя же есть камбузный и кок. Или возьми какого-нибудь матроса. — Он зевнул и перевернулся на диване на другой бок. — На что тебе сдался этот триммер?

— Так в лавке разговаривают на английском. Каннь лопочет немного, поможет сбить цену, с языком бы я тоже справился, но два мужика — все же два.

— Если тебе так нужен человек с языком, тогда я сам пойду. — Он начал подниматься, и стюард испугался, что вдруг чиф и на самом деле увяжется.

— С вашей стороны было бы очень любезно, господин механик, но провиант тяжеловатый.

— Ладно, бери уж этого Кання, если так хочешь, — и повалился обратно на диван. Бросил на стол пять норвежских крон: — Принеси пива, ээх!

Внизу, в машинном отделении, стюард сказал второму механику, что явился с приказом от чифа. Второй, как всегда важный, вскинулся. Что, порядка не знают! Когда нужен человек, надо прежде всего спросить у него и, если он позволит, только тогда идти к первому.

Но приказ чифа есть приказ чифа. Из люка котельной показалась запыленная голова Эрика. Перестук молотков, стихший во время пререканий, снова возобновился.

— Смазывай пятки, — шепнул стюард, когда Эрик уже наполовину вылез из люка. — Телеграмма, теперь, знаешь ли, начнется. Но пока молчок.

Эрик соскреб первую грязь, окатил себя двумя ведрами воды. Скинул робу в машинном отделении и натянул в кубрике одежду получше. Перед уходом стюард затащил Эрика в свою каюту, показал телеграмму и шепотом поделился своим планом. Эрик ничего не мог возразить.

С «Капеллы» сгружали польское зерно, с ним они уже второй раз приходили в Нарвик. Время для забастовки было самое подходящее. Сегодня пятое, пятнадцатого пароход по договору переходит к русским. И если «Капелла» к этому времени не будет в Сороке, на Белом море, то русские откажутся от договора. Каждый день простоя обойдется капитану в шестьдесят тысяч. И что главное — самого старого сейчас нет на месте. Тянак, конечно, дока в море, но от забастовки у него душа в пятки уйдет, закидает старого тревожными телеграммами, важно, чтобы норвежцы согласились поддержать.

Стюард потер шрам на щеке.

При разгрузке зерна помощь команды «Капеллы» не требовалась. Портовые рабочие были внизу, в трюмах, на кранах и на приемке зерна. Брали сразу из всех четырех люков. За ходом работы на «Капелле» следили только два помощника капитана, матросы красили правый борт парохода.

— Ну, я тебя заполучил на язык. Норвежского ты все равно не знаешь, но когда я со своим английским буду зашиваться, тогда помогай.

Однако стюард ничуть не зашился, и в дальнейшем Эрику пришлось выполнять скорее роль адъютанта, чем переводчика.

Старший рабочий? Ему указали на толстого норвежца с приветливым лицом.

— Trade union? — спросил стюард.

Само собой, их люди все в профсоюзе. Норвежец говорил по-английски складно, видимо, раньше служил на каком-нибудь английском пароходе.

Стюард сказал, что хочет поговорить, но так, чтобы не видели с парохода.

Ол-райт. Пусть сделают вид, что идут в город, а сами завернут за пакгауз. Он здесь пока найдет человека и нагонит их.

Чтобы замести следы, стюард и Эрик сделали большой крюк. Норвежец уже набивал трубку. Ну, какие новости? Что, забастовка?

Дело ясное, решенное, все давно и основательно подготовлено. Стюард прочел телеграмму. Если бы теперь норвежские товарищи помогли.

Хорошо, надо так надо. Только одного его желания мало. Придется пойти в профсоюз. Если эстонский союз оплатит простои, то норвежские товарищи поддержат забастовку, тем более что в порту сейчас всего одно эстонское судно. Может, придется также послать в Эстонию телеграмму. Как там вашу столицу теперь называют? Таллин, да-да, это где-то в сторону от Риги. Именно, именно, напротив Хельсинки, через залив. А норвежские деньги у них имеются?

Стюард и Эрик пересчитали свои дырчатые норвежские кроны и пенни. Норвежец подозвал такси, и машина стала карабкаться по кривой улочке в город.

— Заплати ты, — сказал стюард Эрику. — У тебя вроде больше. Я приберегу свои на телеграмму.

Старший рабочий объяснил в комитете профсоюза, что к чему, стюард со свой стороны подтвердил. Показал свои бумаги, что он действительно был доверенным лицом... Ну и когда же они собираются объявлять забастовку? И все ли законно? Будет лучше, если они сначала отправят в Таллин телеграмму и попросят, чтобы их эстонский союз обратился прямо в объединение портовых рабочих Нарвика, потому что потом может выйти недоразумение с деньгами, и не с кого будет взять за простой.

В двух словах всего не объяснить, телеграмма оказалась накладной, и Эрику пришлось разменять свой последний фунт. Они попросили Таллин немедленно известить норвежцев, чтобы можно было завтра утром уже начать забастовку.

Дожидаться ответа на улице не было никакого смысла, красотами Нарвика они успеют насладиться и в другое время, и старший рабочий повел их в ресторан. Из разменянного фунта на ресторан ушло целых двенадцать крон. Ах, чего там о деньгах. Зарплату повысят, можно будет стребовать с мужиков.

Дело вроде пошло на лад. В Таллине на этот раз обернулись быстро. Когда они вернулись в профсоюз, телеграмма была уже получена. Таллин оплачивал расходы и отвечал, что все законно. Норвежский союз со своей стороны гарантировал, что разгрузку судов прекратят и до окончания забастовки на «Капелле» норвежские докеры на работу не выйдут.

Стюард расплылся в улыбке и ткнул Эрика в бок. И лишь одно омрачало хорошее настроение двух эстонцев. Пока стюард благодарил норвежца, тот составлял счет: «Забастовочному комитету парохода «Капелла». За пятичасовую организационную работу — в связи с чем пришлось использовать на разгрузке временного рабочего — по две кроны за час — всего десять крон. Принял Ян Тобиассен, старший рабочий».

Стюард вывернул свой кошелек. Кроны вперемешку с шиллингами, с грехом пополам счет оплатили.

Эрик и стюард отнесли коробки с продуктами и пиво для чифа на пароход. Тут на них поворчали немного, что задержались, а так начальство вроде бы ни о чем еще не догадывалось.

Разгрузка кончилась около пяти. Старший рабочий подмигнул стюарду.

Вечером началась агитационная работа. На этот раз козыри были в руках у стюарда, и он при каждой взятке снова и снова выкладывал туза.

— Чертова баба! Он тут колупается в котле, а норвежец за него бастует! Знаешь, мужик, таким манером ты отсюда из фьорда не выберешься! Пиши сразу домой своим деткам, что пускай их мамочка подыскивает им нового папочку. Ничего не значит, что они не твои, детей без отца оставлять нельзя.

— Чертова дубина, вот ты кто! Попадешь в Бордо, то на брюхе едва сэкономишь столько, чтобы найти себе какую-нибудь последнюю подcтилку. А норвежец? Ресторан приличный, девочки еще невинные, чистота, доктора, вот как, всюду кино. А ты со своими двумя-тремя франками заглядываешь в щелку и истекаешь слюнками. Теперь этот же норвежец, как настоящий твой камрад, бастует за тебя, чтобы и ты, эстонский мужик, мог пойти в тот же кабак, куда ходит норвежец. Ты, образина, все еще ничего не хочешь понимать, затягиваешь потуже ремень и скоблишь с мачты свои жалкие две марки.

С этой стороны у боцмана вроде бы порядок, и стюард повел с ним разумный разговор. Но боцман и не был против забастовки. Посомневался только:

— Разве такие, как ты, смогут повести это дело, чтобы оно было сделано, и разве у нас на «Капелле» вообще... Старый, прежде чем записать кого в судовую роль, под лупой изучит каждого, чтобы не было никакой забастовочной бациллы. В этом смысле наше судно полно овечек, и как же это ты вдруг оказался среди нас таким бараном...

Стюард был настолько вдохновлен, что не в состоянии был даже разозлиться.

— Тогда берись за дело сам, если думаешь, что ты на судне один такой правильный!

— Какой я правильный! И меня разглядывали под той же лупой... А ты предупредил помощника капитана, что затевается забастовка? Без этого тоже нельзя.

— Разве мало говорили. Были указания союза, сколько еще говорить.

— Надо капитана дождаться, ну что с Тянака взять, он же ничего не знает. Теперь старый разошелся с женой, может, опять станет больше о людях думать.

— Когда старый будет здесь, не знаю, хватит ли у кого смелости начать забастовку. Лучше уж сейчас.

Наконец часам к восьми все, кроме вахтенного матроса и кочегара на вахте, собрались на полубаке. Стюард огласил телеграмму, и так как он не успел переговорить с каждым в отдельности, то еще раз объяснил положение.

Больше всех противился Мынту, сырвесец. У него было четверо детей, и Юрис доплачивал ему за них в общей сложности три тысячи марок. Перед рождеством Мынту побывал дома, и теперь у него ожидался пятый ребенок; капитан, выплачивая деньги, пошутил, что пятый, видно, самый дорогой и на него придется накинуть целую тысячу. А начни бастовать и требовать, глядишь, и всего лишишься, Мынту сопел, сказал, что нет — и все. И это было хуже всего, ну чем ты его убедишь — сколько можно петь, что деток его чужие дядьки наделали.

— Послушай, сырвесец, пораскинь умом. Вон у боцмана тоже четверо, а бастует так, что дым столбом.

— Какой дым столбом. У каждого свои крючки. Но если другие так уж хотят, я один против не буду.

И тут показалось, что забастовщики получат крепкую поддержку от в общем-то немногословного матроса Рийзика. Тот одну зиму ходил в морское училище, копил деньги и намеревался осенью снова вернуться к учебе. В марте, когда на «Капелле» пошли толки о повышении зарплаты, он начал потихоньку думать и прикидывать. Второй штурман как-то проговорился, что русские будут летом платить за «Капеллу» девятьсот фунтов в месяц. Вроде бы ничего особенного, но если перевести на наши деньги, то получится ровно один миллион шестьсот тридцать восемь тысяч.

— Ну и ну, — сказал Рутс.

— А ты прикинь, курс фунта ты ведь знаешь, я взял тот, по котором нам платят зарплату, — тысячу восемьсот двадцать. — Рийзик говорил медленно, растягивая слова, чуточку в нос. — Миллион шестьсот тысяч. Огромная сумма, но у парохода свои затраты. Экипаж и команда составляют вместе двадцать два человека, сверх того еще старый, но его зарплату я в расчет не брал. Меньше всего на пароходе платят камбузному юнге — семь с половиной тысяч, палубный получает восемь тысяч, триммеры — девять с половиной.

— Этого мальчишкам хватит! Пусть попробуют в батраки пойти, где они столько получат! Больше им и давать нельзя, перепьются как свиньи, — пробубнил Мынту.

Рийзик не дал сбить себя с толку, полистал записную книжку и тянул дальше:

— Из кочегаров больше всего получает Мынту, целых четырнадцать тысяч.

— Чего тебе до моих денег. Смотри, как бы в училище снова не провалился! Чертов конокрад!

Потом Рийзик взялся составлять шкалу зарплаты командного состава, которая поднималась по весьма крутым ступеням. Больше всего получал первый механик... Тридцать пять тысяч.

— Чтобы ему, черту, поперек горла встало, знай валяется на диване, лакает пиво и покупает уголь из-под полы, — рассердился Кээрд, у которого накипело на душе.

— Давай дальше! — подначивал стюард. Выходило, что подсчеты Рийзика идут на пользу забастовке.

— Но зарплата командного состава и экипажа все равно не составляет в месяц больше четырехсот сорока тысяч. Зарплату самого старого я сюда не причислял.

— Хочешь, чтобы капитан плавал задаром! Зачем тогда сам в училище суешься, — буркнул Вихалемм. Он еще не совсем разобрался во всех этих забастовочных делах. Один говорит одно, другой другое, вдруг всем вставят перо в зад, и будет тебе и велосипед и баян.

— Накинь свои пятьдесят — шестьдесят тысяч, — сказал Рутс, который также не терпел обмана.

— Какой в этом смысл, у капитана свой пароход, клади из одного кармана в другой. Между прочим, на других подобных судах они, правда, свои пятьдесят — шестьдесят тысяч получают. Но зарплата все равно в сумме не больше пятисот тысяч. Скажем, сто пятьдесят тысяч идет на топливо, на всякую мелочь и налоги, однако целый миллион остается в месяц приварком — от русских идет даровой уголь, грузи сколько влезет.

— Чепуху несешь.

— А ты прикинь, какая же это чепуха. Скажем, мы не знаем всех расходов, возможно, портовые. и страховочные налоги выше, дороже топливо, может, у старого долги, и он хочет заплатить проценты, но и тогда полмиллиона в месяц все равно остаются чистыми.

— Какие там у него долги. Тунтсону он его долю выплатил. То, на чем ты сейчас мотаешься по морям, — чистый контрабандный спирт.

Мужики подсчитали и разъярились. Чертов кровопийца! Сколько миллионов в году чистой прибыли! А ты живи тут, как скотина, и скобли ему деньги! Опять покупает новый пароход, берет новую жену — бракоразводные процессы, адвокаты, а чей это, собственно, пот, а?

Кээрд встал, глаза его налились кровью, он размахивал руками, и еще немного — обрушил бы свой гнев на палубного юнгу. Мынту в этот момент молчал.

...Но если идти просить у старого прибавки к зарплате, ответ наперед известен: пожалуйста, первый механик уже староват, осенью оставит службу. Его место приличное, тридцать пять тысяч в месяц. Поговаривают, что на угле выгадывает, но это пусть останется между нами...

Тьфу... Мужики смотрели друг на друга. И стюард не знал, куда теперь метит Рийзик. Дипломы... дипломы... Не сам я плаваю, это мои дипломы плавают, как говорит первый механик. А кто запрещает иметь дипломы! Механиков не хватает. Эти три годочка...

Общественный Деятель почесал нос.

— Из наших прямых требований повысить зарплату ничего не выйдет, — продолжал Рийзик. — И со старым еще придется потягаться. Тянак не сегодня завтра... Старого нужно взять на крючок.

— Что это за чертов крючок? До сих пор ты на нем трепыхался, а старый тебя подсекал.

И только теперь Рийзик выложил свой план.

— По подсчетам, у старого каждый год остается шесть миллионов чистого дохода. Говорят, что судно окупает себя за три года. У старого деньги есть, если собирается второй пароход покупать. Зарплаты не прибавляет, говорит, становись чифом. Ладно, пусть не прибавляет, но пускай отдает нам часть дохода, чтобы каждый из нас имел в новом пароходе свою долю — какой бы она большой или малой ни была, потому что на новое судно все мы помогаем копить своим горбом.

— Помогаем, конечно, сам-то плавает как фон-барон.

— Профсоюзный заработный минимум и вся эта затея особо ничего не дадут. Вот пусть старый выложит свою отчетность. Допустим, что полный доход сто процентов. Если поровну разделить на двадцать три человека, то на каждого придется чуть больше четырех процентов.

— Можешь катиться со своими процентами к чертовой матери. Нам нужны деньги, — проворчал Вихалемм. — Попробуй на свои проценты что-нибудь купить, сразу на зубах заскрипит. — Дело снова принимало сомнительный оборот, и велосипед с баяном опять отодвигались дальше.

— Кто тебе будет вычислять эти проценты, а? Сам, видишь ли, производит себя в комиссары!

Бу-Бу, которая до сих пор незаметно сидела в своем углу, издала вдруг странный, горловой звук.

— Замолчи, образина! — гаркнул Кээрд, и обезьянка юркнула под койку. Но через некоторое время она снова выглянула оттуда.

Кок Паю, хийумаасец, и камбузный юнга управились со своей работой и тоже явились на полубак.

— Какая же это ругня без меня, — засмеялся пребывавший всегда в хорошем настроении кок.

— Чики-чики, — расплылся камбузный.

Рийзик со своими подсчетами нанес делу больше вреда, чем принес пользы. Камбузный отбивал каблуками чечетку, палубный юнга вытащил карты.

— Ну, давайте в очко, давайте в очко! — Вокруг стола и впрямь собралась компания в пять человек. Но из игры в карты ничего не получилось, внимание было слишком рассеяно и нервы взвинчены.

Рийзик и слова больше не произнес. Дураки! Как будто ему больше всех нужна эта забастовка! Осенью вернется в училище. Может, и к лучшему, если он не слишком впутает себя в такие дела, потом не получишь место штурмана.

Стюард, хотя и бесплодно, изо всех сил пытался (по крайней мере, так показалось Эрику) убедить Мынту:

— Профсоюз норвежцев и тот поддержит! Сами же смеетесь, что даже чайки облетают стороной эстонские суда, еда паршивая — а на какие шиши ты чего получше купишь, если зарплаты — кот наплакал.

— Ах, и на эти деньги можно было бы питаться лучше, но ведь с них еще и стюарду в карман перепадает, — буркнул Мынту.

Требовалось терпение, чтобы склонить людей к забастовке. Решили, что в случае, если норвежцы в самом деле сдержат слово, а Тянак не пообещает прибавки, мужики на работу не выйдут. Боцмана и стюарда отправили передать это Тянаку.

Помощник капитана, пожилой седой штурман, человек семейный, надеялся стать капитаном «Капеллы», если старый (который, к слову сказать, был лет на двадцать его моложе) купит новое судно. Забастовка грозила уничтожить его надежды. Тянак отчитал обоих, потом взялся уговаривать добром. Позвал боцмана, как более старшего и уважаемого, к себе в каюту, предложил вина. Как же это боцман, нижний чин на пароходе, такой разумный, порядочный человек — и вдруг ввязался с мальчишками в забастовку! Подождали бы хоть, пока старый явится!

Боцман, конечно, был польщен, но, с другой стороны, такое обхождение лишь прибавило ему смелости. На полубаке пели гимн «Капеллы»:

Фьорд был чистым. В порту кипела работа, почти одновременно к причалу подошли два норвежских торговых судна, маленький пассажирский пароходик подавал гудки, лишь из трубы «Капеллы» с его двумя синими полосами сочился слабый, бессильный дымок. Сырвесец Мынту, единственный человек, который не участвовал в забастовке, уже второй день без перерыва оставался внизу и поддерживал в котле правого борта пары. Он хорошо зарабатывал на сверхурочных часах, но не осмеливался и носа высунуть из машинного отделения и был полуголодным, потому что кок тоже бастовал. Матросские банки с красками спокойно стояли в кладовке, в котлах не отбивали накипь, и люки уже второй день были задраены. Норвежцы держали слово.

Шли забастовочные праздники. Утром спали до десяти, потом нацепляли на шею воротнички, надевали выходные костюмы, шли в город. Общественный деятель, тот даже слазил на гору. Так как жизнь и без того была захватывающей, то палубный юнга уже не находил себе любителей на очко, а норвежский кабак был слишком дорогим. Самочувствие улучшилось, и поэтому забастовщики вели себя увереннее. Да, они все-таки сказали свое слово. Стюард тянул свою длинную трубку и поглаживал шрам на щеке, он был немногословен, все само собой ясно.

Шел второй день забастовки. Большинство забастовщиков находились в городе, но можно было оставаться и на пароходе. Для Бу‑Бу наступили хорошие дни. Хозяин, у которого теперь времени хватало, отпустил ее ненадолго с привязи. Обезьяна с превеликой радостью перевернула все на полубаке, утащила из шкафа ложки и обмочила матрас своего недоброжелателя, старого Мынту.

Погода была теплой. Кээрд вывел мартышку на палубу. Бу‑Бу резвилась в камбузе и на средней палубе, забралась на мачту. Норвежцы смеялись, и Кээрд ходил гордый. Лишь старый Тянак, который заклеивал в штурманской карту Северной Атлантики, сердито ворчал. Он любил порядок и не терпел озорства, кто бы им ни занимался — животное или человек.

— Кээрд, я требую от вас, — он сказал «требую», чтобы придать своим словам больший вес, — немедленно уберите обезьяну! Тут не зоопарк.

— Требую, требую, — проворчал Кээрд. — Что она тебе, мешает?

Он взял Бу‑Бу под мышку, спустился в машинное отделение и устроил мартышке ванну. Мыл ее с мылом и нежно приговаривал:

— Цепляются к тебе, крошка, ну за что... самое последнее существо на полубаке, но ведь у тебя тоже есть душа и все другое... Ну за что, ты такая кроха, лапки замызганные, под ногтями полно грязи. Чертовы психопаты, каждый только смеется, но чтобы кто-то хоть... тараканы несчастные... Вот такая она, эта жизнь... у каждого нервы.

Бу-Бу с удовольствием плескалась, мыльная пена летела в лицо Кээрду:

— А ну, чертова кукла! Ты думаешь, что... — Но тут же голос его снова зазвучал нежно.

Пока Кээрд возился внизу с обезьянкой, Рийзик приводил в порядок сорокатомную матросскую библиотечку, которая обычно находилась под койкой в ящике, обитом оцинкованной жестью. Общественный Деятель и кок Паю читали роман Марана. В последних, вчера только полученных номерах «Свободного народа» было его окончание. Главный герой романа Аугуст вернулся на Хийумаа, построил парусник для прибрежного плавания и взял Айну в жены.

— Хорошая вещь, — сказал Общественный Деятель. Он, наряду с другими занятиями, целый год состоял у себя в деревне в помощниках библиотекаря и знал толк в литературе.

— По первым номерам газеты казалось, что роман повествует о «Капелле». «Полярная звезда» как две капли воды походила на «Капеллу». Тоже на скорую руку сколоченное во время войны американцами судно — на одно океанское плавание — разве наготовишься для немецких подводных лодок хороших пароходов. Однако в дальнейшем сюжет романа и жизнь «Капеллы» уже не совпадали. И про команду не скажешь с уверенностью, что это вот тот-то и тот. Какие-то черточки, конечно, сходились. Аугуст в романе был прекрасным, сильным парнем. Когда дошли до сцены, где он один вышвырнул из пивной несколько датчан, у мужиков заходили под кожей мускулы — недостатка в них ни у кого не было. Вихалемм стянул с себя рубашку, согнул руки в локтях и заиграл мускулами. В романе боцман выглядел порядочным, заботливым человеком, отцом нескольких малолетних детей, капитан был кряжистым и дюжим, подобно Юрису с «Капеллы». Но плохо ни о ком сказано не было, и догадки надоели.

— Когда он был тут зимой, — продолжал Общественный Деятель, — вначале ничего из себя не представлял, два раза всего и сунул нос на полубак. А на рождество разразился такой речью, что я сразу подумал — ого! И жену отбил у капитана.

— Какое имеет значение для романа то, что он отбил жену?

— Не имеет? А переживания, знаешь ли! Ты думаешь, что писать — как тебе суп варить. Мясо, крупу и картошку в котел, развел огонь и знай вари. Разок помешаешь поварешкой, чтобы не подгорело. А роман — это, знаешь ли... искусство. Предмет, трактовка, стиль — вот ты, человек, вообще-то представляешь, что такое стиль?

— Но и для супа свой предмет нужен. Ты ел суп, в котором нет предмета? Баланда, ее и собака лакать не станет. Поставь тебя сейчас выпекать булки, то ты их так истрактуешь, что выйдет какая-нибудь блямба.

— Ах, спорить с человеком, у которого нет никакого понятия. Мог бы уже отправляться варить свой суп, второй день чай да заплесневевшие сухари, пока забастовка кончится, все дух испустят. Но я ведь спросил у тебя, знаешь ли ты, что такое стиль?

— Стиль — а чего там знать. Скажем, булочки с изюмом — стиль. Булочка обливная — стиль. А скажем, сдобная булочка с изюмом, с маком и с шафраном — тоже стиль, а вот булочка на воде, из муки, наполовину подплесневевшей, хотя изюма и шафрана положено изрядно, — уже не пойдет.

— Ах, попробуй с поваром поговори об искусстве! — Общественный Деятель махнул рукой. Однако Рийзик тихонько засмеялся, и Общественный Деятель снова раззадорился. — Знаешь, мы в Мяндвере организовали курсы библиотечного общества. Думаешь, простые курсы, где какой-нибудь доктор показывает тебе, как делать искусственное дыхание или поросячий инструктор рассказывает о свинячьих сиськах! Нет, кок, есть серьезные курсы. Приехал из Тарту магистр. Слушай, а знаешь ли ты, кто такой магистр вообще?

— Чего там знать. Надо думать, у него такие же сопелки и гляделки и те же два конца, что у тебя и у меня.

— Два конца! В том-то и дело, что есть разница между концами. Магистр — это человек, который двадцать лет головой занимался работой. Своей мудрейшей частью тела, а не глупейшей, кок. Так вот на этих курсах шел разговор и о стиле. Литературный стиль — это, знаешь ли, тонкое дело, как игра на скрипке. У одного смычок ходит тили-пили, а у другого ведется ровно, будто шелковая ниточка. С книгой то же самое. Взялся бы какой-нибудь невежа и выложил бы все напрямую, как тут на судне говорят и поступают. Жизнь эта и без того надоевшая, чего там о ней в книге еще читать. А вот роман Марана. У человека есть талант, все уравновешено. Есть море, есть пароход, есть даже клопы в койке, но все передано так тонко, что, когда читаешь, как они кусают человека, тебе даже не больно... Волна катится, ветер задувает, шум — сосредоточенный шум... Луна светит на море... Шторм, природа играет. Мужественный эстонский моряк. Дьявол и котерман[62]. А бывает, выкладывают все в открытую, грубо. Как этот, который написал «Углекопы». Одно похабство, помои и куражи. Если бы и Маран подобным образом слепил свой роман, ну...

— Не говори, «Углекопы» хорошая книга, — сказал Рийзик.

— Хорошая? Да, тебе подобный похвалит. Такие бывают и среди ученых людей. На тех же курсах, знаешь ли, тоже шел разговор; вкус — это все равно что слух на песню: у одного он уже с рождения, а у другого вообще не появляется, учи ты его сколько хочешь. Один понимает только задорную польку, а другому по душе и грустная мелодия, танго или, скажем, попурри.

Он стал насвистывать «Deine Augen», пальцы сами собой начали перебирать воздух, он сидел чуть склонив голову, словно прижимая к груди баян.

— У тебя там в ящике есть «Виктория». Дай коку, пусть почитает. Вот где хорошая вещь, ну, как бы это сказать, дискретная. Я еще реферат на курсах по нему писал.

— Я читал, — сказал кок, — сплошная любовь. Тарзан куда лучше.

Общественный Деятель не смог дальше развивать свои мысли, потому что из города пришли стюард, Рутс и Вихалемм, у всех животы подвело, и они в свою очередь взялись за Кока — что это за штучки, не дают поесть.

— Хочешь, чтобы я стал штрейкбрехером, — сказал кок стюарду, наседавшему больше всех.

— Тебе вообще не надо бастовать. Кок на судне все равно что жена в семье. А у жены нет никакого права на забастовку. Если суп не сварен — получай по шее. Много ли с пустым брюхом набастуешь!

— А кто же тогда мне приплату вытребует, а? Кто мне эту прибавку даст, а?

— Я буду стоять за тебя, как муж стоит за жену. Пусть для начальства жаркое останется не сделанным, а у нас чтобы еда на столе была.

Так как все были голодные, второй день питались всухомятку, то и Рийзик с Общественным Деятелем стали наседать.

— Иди и покажи свой стиль! — сказал Общественный Деятель.

Но кока взяло зло, он плюнул и вышел. Натянул на себя новую одежду и отправился в город, в столовую. Обошлось, правда, дорого, но не посмотрел на это. Паршивцы! Он и без того все время в упряжке, за целый год ни одного свободного дня, другие в порту все праздники гуляют, а его еще и в забастовку принуждают работать.

Драчунов наказали, с обоих вычли по тысяче марок. Деньги, которые норвежцы потребовали у капитана за дни простоя, были высчитаны у мужиков из заработка. Все остались на пароходе, лишь помощник механика Пююметс через день после забастовки уехал в Эстонию. Когда он еще находился здесь, никто и не помнил, что на судне присутствует такой человек, столь тихим и неприметным он был. И лишь теперь, после его отъезда, он обрел вдруг известность. Его каюту на средней палубе сделали провиантской, а бывшую продовольственную кладовую на корме возле кубрика кочегаров переоборудовали для нового помощника. Поговаривали, что Пююметс чем-то болел, другие утверждали, что он крепко поддерживал забастовщиков и поэтому старый просто выгнал его.

Может быть, тайну Пююметса прославило еще и то, что новый помощник механика был совсем не похож на прежнего. Длинноносый и лысый русский белоэмигрант знал всего несколько слов по-эстонски, однако все нужное мог сказать. Явился он на пароход как раз во время еды, и второй механик провел его через кочегарский кубрик в отведенную ему каюту.

— Ohjoo, kjuuradi poiss, suua tjeegema[64], — радостно приветствовал он сидевших за столом кочегаров, которые хлебали гороховый суп.

Раздался смех, смех дружеский, и русский сразу стал своим парнем. Все действия он определял словом tjeegema — «делать». «Обедать» — делать, «идти» — делать. Других определений он не знал. К себе людей особо не допускал. В свое время он служил на царском военном корабле и повидал лучшие дни. На «Капелле» у каждого были купленные на собственные деньги столовые приборы — предусмотрительность начальства. Иначе под пьяную руку все казенные тарелки, кружки, ножи и вилки полетели бы за борт. (Вилки, правда, мало у кого были — ими пользовались редко.) В первый же день русский тоже приобрел себе столовую посуду, и, хотя еду ему приносили в общей посудине, он накладывал ее в свою чашку и ел в своем закутке. Триммеры по очереди мыли тарелки и убирали кубрик. Когда Кээрд однажды оставил тарелку нового помощника механика невымытой, тот рассердился: «Ohjoo, kjuurad!» «Tjeegema» он на этот раз не сказал.

В один из дождливых дней перешли на морскую вахту и после обеда стали выбирать концы. Вахта Рутса и Эрика в этом рейсе была с четырех до восьми. В общем-то неплохое время. Ночь, сколько ее тут на севере, оставалась на сон, а днем до четырех — человек свободный. Но кочегарам вахта эта не нравилась, потому что в машинном отделении в это время дежурил второй механик.

Около шести, в середине вахты, на мостике прозвенел звонок. Эрик, пригнувшись, прошел по проходу из кочегарки в машинное отделение — записывать на доске ходовые команды было обязанностью триммера. «Малый вперед, средний вперед!» Гигантские кривошипы двигались пока еще неспешно, лениво. Прозвучали гудки: длинный — короткий — длинный — короткий — короткий. Потом ход застопорили. Двигатель застыл. Пар в трубопроводах шипел, и насосы придавленно хлюпали. Рутс в котельной выходил из себя, потому что стрелка манометра стояла на цифре 180, а так как все печи были под топкой, то дорогой пар грозил вырваться через трубу наружу.

— Город Лёдинген, идет лодка с лоцманом, — пояснил механик, — хотите подняться, посмотреть?

Эрик не воспользовался любезностью механика. В глазах кочегаров этот молодой человек с прилизанным затылком был на плохом счету. Поговаривали, что свой диплом он добыл нечестным путем и в двигателе не очень разбирается. Дескать, менять ходовые скорости умел, однако было несколько случаев, когда он накалял докрасна подшипники, путал вентили насосов и закачивал в котел из танков соленую воду. Однако перед чифом, который изредка втаскивал свое громоздкое тело в машинное отделение, он выглядел чистеньким и валил вину на третьего механика Аласа. У Эрика не было особого представления о судовом двигателе, знал в общих чертах. Вентилей, труб, электрических кабелей было слишком много, повсюду шипело и булькало, машины и котлы вместе со вспомогательным оборудованием казались столь сложными, что Эрик не считал за какой-то грех, если порой даже ученый человек тут немного ошибался. Но к Леппу он все же относился с неприязнью. Из-за строгих порядков на «Капелле», где начальство, хотя бы искусственно, вынуждено было держать дистанцию между собой и подчиненными, внизу, конечно, не знали всего, что происходило наверху, но о том, что отношения между третьим и вторым механиками были плохими и что каждый из них против другого интриговал, все же догадывались. Эрик симпатизировал третьему, это был открытый парень. Случалось, что он выходил из себя, кричал и ругался, однако каким он при тебе, таким оставался и за глаза. Второй же механик выглядел человеком скользким и хитрым, и никогда не случалось, чтобы он обращался к кому-нибудь на «ты». Старался ладить со старым Мынту, приписывал ему иногда сверхурочные часы — и тот, единственный среди экипажа, держал в скрытой вражде второго и третьего механиков сторону второго.

— Ну, бегите наверх, я сам запишу!

— Ох, премного благодарен.

Однако механик, проявляя благотворительность, уже не отступал от своего. Он почти приказал, и Эрик пошел. Но увиденное ничем не отличалось от тех впечатлений, которые он получил еще во время весеннего рейса в Норвегию. Над горами и над морем медленно плыли клубы тяжелого серого тумана, время от времени обнажая суровые скалы и нерастаявший снег на вершинах. На мгновение показался сгрудившийся на взгорье рыбацкий городок, затем туман снова окутал влажной ватой судно.

Когда из тумана выскочила моторная лодка и толстый норвежский лоцман с густыми бровями громко приветствовал капитана — матросы дожидались у перекинутой через поручни веревочной лестницы, — Эрик вернулся в машинное отделение.

— Ну, здорово, правда?

— Туман густой, не много и увидишь.

— Но город-то видели. Лёдинген. Однажды я тут десять дней дожидался судна. Очень вежливый народ, даже невеста осталась. Ходили в кино и в кафе. Самый большой остров на Лофотенских островах. Где-то поблизости должна быть деревня, где родился Гамсун.

С мостика подали команду «малый вперед». Механик перевел рычаг, и триммер записал на доске ход. Новых команд не последовало, — видимо, стоял еще густой туман, — винт проворачивался лениво, каких-нибудь двадцать оборотов в минуту, и Эрик не смог уйти к себе в кочегарку, пока двигатель не набрал обороты.

Второй механик снова заговорил. В его тоне чувствовалось какое-то превосходство и стремление показать себя человеком, который обладает большими знаниями. Гамсун. Из Норвегии вышли и другие великие люди. Да, Амундсен и Нансен, по-своему, тоже известные личности. А вот как, по мнению Кання, какой народ дал миру самого великого политика?.. Видимо, в Россию Каннь идет впервые. Все зависит от порта, в котором окажешься. Говорят, на некоторых фабриках рабочие живут ничего. Но если бы он побывал в прошлом году вместе с ними в Карском море... Ах, это нехорошо рассказывать все.

Раздался звонок. Двигателю прибавили обороты.

Эрик пошел в котельную. Машина жадно заглатывала пар, и печи после стоянки парохода требовали вначале основательной работы обоих кочегаров.

— Чего он тебе там плел? — спросил Рутс, когда пары снова были подняты.

— Да ничего, про Россию говорил.

— Держи ухо востро. Это не человек — яд. Что, хвалил?

— Больше вроде мазал дегтем.

Рутс стал кидать в печь уголь, Эрик полез в бункер. Там сейчас особой работы не было, уголь скатывался по желобу, — когда Эрик вернулся, механик был уже в котельной.

— Ну, как оно теперь? Может, назад в Африку, а?

Рутс взял молот и разнес в куски большую глыбу угля. И Эрик не знал, что сказать.

— Ну, мужики после забастовки загордились. Ну, Вяйн, — это была фамилия Рутса, — так что вы думаете о жизни? Через пять дней будем в Сороках. Прошлогодние русские невесты все еще на сердце?

Рутс взялся шуровать в печах, Эрик бросал уголь в крайнюю, по правому борту печь.

— Да-да, — сказал второй механик и пошел назад в машинное отделение.

— Гляди в оба, — через некоторое время сказал Рутс, — это такой гад, что сперва обмажет слизью, а потом укусит. То, что он чернил русских, это... А вот то, что там баб не сыщешь, действительно портит кровь. Полмесяца топаешь по морю, полмесяца находишься там, полмесяца обратно — и все время как в монастыре живи. Танцы — но что одни эти танцы дают, только нутро разыгрывается. А приходишь, скажем, во Францию, конечно, моряк, он ведь не может требовать, чтобы его встречала самая изысканная публика, но все-таки.

Рутс развел руками, указал в сторону машинного отделения. Эрик глянул на манометр. Стрелка опустилась на отметку 175. И опять грохали дверцы печей, уголь шмякался на раскаленные решетки и пот выступал на лицах Рутса и Эрика.

И теперь не было настоящего ветра, но воздух был другой, не как в Африке. Когда Эрик затем наверху поднимал шлак, его всего прошибло потом, и ничего. На горах лежал еще снег, и это, наверное, тоже сказывалось тут, в фьордах.

На следующее утро, после вахты, Рутс и Эрик занялись стиркой. Они уже неплохо сдружились. Несмотря на неудачу с забастовкой, у Эрика намного улучшились отношения и с другими членами экипажа. Забастовку и ее провал на Эрика не сваливали, самая большая вина пала на стюарда. И вообще об этом много не говорили, старались забыть, как и другие неприятные вещи. Хорошо, что еще отделались дешево — попробуй-ка среди лета явиться домой без гроша в кармане. Конечно, когда доходило до хвастовства, то один на словах плавал уже на американском пароходе, другой на английском, третий и четвертый на шведском или французском, но в душе оставались довольны, что имели работу и что «Капелла» была не самым последним судном. Тут полубаки находились на корме, семейные получали к жалованью надбавку, и если сравнивать с тем, сколько платили некоторые сааремааские судовладельцы на своих парусниках, то условия на «Капелле» были просто завидными. Правда, на деревянных корытах в Балтийском море добывали приварок контрабандой — папиросной бумаги и спирта, но надсмотр теперь повсюду был куда строже, и контрабанда скорее оставалась риском и делом случая. Юрис занимался своим промыслом раньше — за многие годы до этого и на широкую ногу — и вовремя вложил свои деньги в грузовое судно. Однако стоит тебе, маленькому человеку, заняться барышом, как непременно окажешься внакладе. Старая история: большой вор на коне, а маленький в петле. Ну, случалось, что и здесь продавали норвежцам литр-другой французского вина, однако больших торгов вести не могли, зато треска была даровая. В каждый рейс стюард за пару бутылок покупал пол-лодки трески.

Конечно, жилые помещения здесь были не бог весть какие, но то, что они находились на корме, давало «Капелле», по сравнению с другими пароходами, десять очков вперед. Полубак на носу во время шторма — сущее наказание. Идешь ночью с вахты — пока доберешься, сухой нитки на тебе не остается. И неудивительно поэтому, что некоторые кочегары на пароходах, где кубрики располагались в носовой части, во время шторма и не шли на полубак, ели в камбузе и спали на машинных решетках.

Однако рассуждать о преимуществах своего судна обычно не считалось хорошим тоном, тем более сейчас, после забастовки. Подобные мысли приходили исподволь, сами собой. На людях «Капеллу» по-прежнему проклинали.

За полчаса до окончания вахты триммер должен был справиться со своими основными делами. Затем надо было взять у кока еду и отнести на полубак, разбудить следующую вахту, поспешить назад в машинное отделение, принести воды для эксцентриков и залить коробки упорных подшипников. Убрать вытекшее масло и подмести полы в машинном отделении и в котельной. Рутс иногда, правда, сам подметал котельную, а Эрик за это ставил остужать обоим воду для мытья. Когда управлялись со всей этой работой, новая смена была уже на месте, вахта кончалась, и можно было мыться. За пять минут оттереть дочиста покрытое угольной пылью и потом тело было ненамного меньшим искусством, чем за пятнадцать минут развести в печах новый огонь. Рутс в обоих случаях достиг большой сноровки и основательности, не было никакого смысла также тратить свободное время на стирку. Отправляясь на ночную вахту, они приносили и замачивали свои простыни, рубашки и кальсоны, потом забирались с ногами в бадьи и чуток топтались там и заливали белье новой водой. Сегодня у них тоже была задумана стирка, и главное — как следует замочить, чтобы оно хорошо отстиралось.

Они поднялись наверх, поели. Обязанностью триммера утренней вахты было мыть кружки из-под кофе и подметать в кубрике пол, по субботам — мыть. Так как сегодня была суббота, то Эрик задержался, прежде чем смог вернуться в машинное отделение и приняться за стирку. Рутс со своим бельем уже справился. При стирке он учитывал в основном один фактор — быстроту. Как можно дольше замачивать, как можно больше зеленого мыла — его можно было стащить у третьего механика, иногда из каптерки у боцмана, — излишне тереть белье только во вред, измочалится. И почему рубашке обязательно быть белой? Она может оставаться и серой, сам видел, даже лорды носят серые рубашки, главное, чтобы стираны были.

— Ол-райт, плиз! — он протянул Эрику свою бадью. Явился помощник, поглядел на белье, взял двумя пальцами выжатую нижнюю рубашку.

— Ohjoo, kjuuradi poiss! Pjaha aisu sjess olema tjeegema![65] — засмеялся он громко.

— Черт ненормальный! — ругнулся Рутс, когда и белье Эрика уже сохло на палубе — один конец веревки был привязан за кормовую мачту, другой за шлюпбалку. — Какое ему дело до моего белья! — И тут он выругался совсем уже непристойно.

Был полдень. Солнце стояло над снежными скалами, но тут внизу все же было жарко. Сегодня не стелился сырой туман, и белье колыхалось на слабом ветру. Судно шло без груза и поднялось высоко над водой. Винт врезался в воздух. Когда одна лопасть была в воде, то другая в это время оказывалась на виду.

Уже четвертую вахту шли, будто в горном озере. Казалось странным, как они вообще попали сюда, потому что скалы были и сбоку, и спереди, и сзади. Приходилось плыть да плыть, прежде чем добирались до какого-нибудь знака, — расстояния были обманчивыми. Но тут скала словно бы отходила в сторону, и открывался простор. Кое-где светились буи. Шла целая вереница норвежских рыбацких скутеров. Хотя едва ли какой из них был длиннее эстонской четырехвесельной салачной лодки, но у всех у них была палуба, высокая каюта, в которой мог стоять в рост даже рослый мужчина, за кормой попыхивал мотор, и сзади была привязана маленькая весельная лодочка, которая, задрав нос, будто щенок, бежала за старым псом. У некоторых, более крупных, лодки были подвешены к шлюпбалкам.

— На такой хоть в Америку кати, никакая тебе погода нипочем, — сказал Рутс. — Задует сбоку или с затылка — можно и парус натянуть.

Расположенные по склонам горы яркокрасочные домики на солнечном свету выглядели удивительно радостными, будто игрушки какого-то тролля.

— Ну что, красотища? — спросил Рутс.

Навстречу шел глубокоосаженный огромный англичанин — доски были наложены до половины мачт. Сзади его обходило быстрое шведское моторное судно. Движение здесь было частым. Путь вокруг Лофотенских островов был ненамного длиннее, зато в открытом море. В фьорды Атлантика врезалась лишь в двух-трех местах — а так приходилось плыть целых триста шестьдесят миль, девять вахт, словно в молочном бочонке. Уже одна экономия угля окупала лоцмана. Но молочный бочонок не всегда был столь приветливым. Не раз случалось, что течение прибивало судно к скалам и оно словно в колодец проваливалось вместе с людьми. Неудивительно, что брови у лоцмана были насуплены, малейшее невнимание, неправильный ход машины или поломка в рулевом механизме могли погубить судно. А в одном месте проход был таким узким, что два здоровых матроса могли с обоих бортов добросить концы до берега.

Но сейчас погода стояла хорошая, простора хватало — капитан на мостике. И лоцман разрешил себе в каюте рядом со штурманом часок-полтора подремать. Гроздья домиков Тромса по правому борту скрылись за новыми, поднимающимися из воды исполинскими скалами. Пополудничали, белье высохло. У Рутса приятно серое — прямо хоть лорду сбывай, — и два кочегара, просто ради красы, оставили белье развеваться на ветру, сами же улеглись на кормовом люке. Было свободное от вахты время, и они не обращали внимания на проходивших матросов, наплевать было даже на штурманов. Вахта в четыре, и до этого они — сами себе хозяева. Хагьяс шел за замазкой и пощекотал голые пятки Рутса.

— А ну пошел, дубина! — пихнул Рутс ногой.

Когда настроение было хорошим, кочегары называли матросов дубинами, а матросы кочегаров — скотом.

Затем снова смотрели на развевающееся белье и закручивающиеся из трубы хвосты дыма, и каждый думал про свое.

Прошло еще две вахты, они вышли из шхер и в Хоннингсвяге ссадили лоцмана. Северное море было облачным, сырым и ветреным, ночи не было. Они огибали северную оконечность Скандинавии, берег отдалялся, хотя и оставался все время по правому борту, лишь раза два он исчезал за горизонтом.

Норвегия, все еще Норвегия. Где-то там должна была вклиниться полоска Финляндии. Во время одной утренней вахты второй механик пришел снова поговорить.

— Пойдите посмотрите, Россия, — сказал он Эрику.

Когда вахта кончилась, Эрик не сразу понес всю еду из камбуза на полубак, а ходил за ней раза два-три и с мытьем посуды тянул. Не хотел задерживаться и прятаться, могли заметить. Но то, что он увидел во время ходьбы, ни о чем не говорило. Берег уже не казался таким отвесным, как в фьордах, однако он начал понижаться уже с Хоннингсвяга, и русский Кольский полуостров сливался с остальной Скандинавией.

Шел груженный досками финн. Выше, в Северном море, курсировали два рыбацких судна. А справа по борту была Россия, и доски, что плыли навстречу, говорили, что она живет.

Эрик не мог заснуть. Ночи не было, солнце провисело часа два над самым морем и стало вновь низкой дугой сдвигаться к востоку. Рутс храпел, старого Мынту одолевали газы, Кээрд и Бу‑Бу метались и вскрикивали во сне. Было около часа или полвторого. Вихалемм придет будить без четверти четыре, и тогда надо будет притвориться, что он спит. Эрику, как молодому, была предоставлена верхняя койка, туда было труднее забираться, воздух был хуже, и в шторм в иллюминатор пробивалась вода. Но сейчас Эрик ни за что не сменял бы свою койку на любую другую в кубрике. Иллюминатор находился рядом с изголовьем, достаточно было повернуть голову, и уже виднелась Россия.

И он так и лежал на одном боку, уставившись в иллюминатор. Кое-где маленькие столбики маяков, проходящее мимо судно. И все тот же далекий, однообразный берег. Неужто здесь нет никакого города? Наверное, есть, но они в заливах. Ему вспомнилась Россия на школьной карте на стене — Восточное полушарие. Там она выглядела необъятным пространством, раскинувшимся по материку от одного океана до другого.

Вахта за вахтой приближались они к Сороке. Два раза в день подвигали стрелки часов, чтобы перейти на восточно-европейское время, и ребята поговаривали, что пропуск можно получить, если в матросских книжках будут достаточно ясные печати.

К полудню «Капелла» вошла в горло Белого моря, возле Святого Носа. Взяли курс на юго-восток, и теперь Россия была уже с двух сторон. Но когда Эрик вернулся с вахты, то ни одной стороны он не увидел. Будто насмешка. Ночью, вернее, в то время, когда солнце снова повисло над самой водой, опять показалась земля, и вскоре на борт приняли лоцмана.

Русский лоцман! И начиная с этого момента Эрику казалось, что жизнь на пароходе обрела какое-то особое напряжение. Другим, может, и ничего, но его сердце колотилось.

Неглубокие заливы, на рейде под погрузкой два парохода, плашкоуты с пропсом, гудки буксиров, у входа в порт драга, еще дальше — выступающая из тумана фабричная труба. Что там, город? Сорока? Повсюду через залив тянулись клубы тумана, которые скрывали земные контуры. Наконец-то Россия — государство трудящихся. Он воспринимал вещи и людей словно сквозь сетчатую вуаль, когда детали в глаза уже не бросаются. А так как он не понимал русского — ведь в школе не учили, — от этого он в свою очередь робел.

Прогрохотал якорь. На борт поднялось двое мужчин в черной форме и полная молодая, просто одетая женщина. Врач, подсказали другие. Все фотоаппараты попросили отнести к штурману — на этот раз они были только у капитана и третьего механика; велели открыть замки, а экипажу и командному составу собраться на средней палубе. Лишь один механик мог оставаться в машинном отделении и капитан — в своей каюте. Первый помощник вместе с русским таможенником и врачом обошли судно.

Копались в книгах; изданные в Эстонии и принадлежащие помощнику механика русские газеты до отправления парохода были опечатаны. Врач посоветовала надеть на Бу‑Бу помягче ошейник, цепочку сделать подлиннее. Другой русский все это время находился на средней палубе вместе с командой. Курили, но разговор не клеился. Третий механик спрашивал что-то по-русски, пытался даже пошутить, но таможенник был немногословным.

Время тянулось. Пропуска выдавали в штурманской по одному. Таможенник внимательно посмотрел в лицо Эрику и сверился с приклеенной на матросском удостоверении фотографией. Указал на печать, которая хотя и была крепко оттиснута, но, видимо, перед тем как сложить удостоверение, ей не дали как следует просохнуть, и она оставила следы на передней страничке. Сам пропуск был маленьким — сероватый листок с русскими буквами. Он их не знал, однако имя свое и название «Капелла» по складам все же прочел.

Помощник механика, второй штурман и Рутс пропусков не получили. У двух последних печати были не в порядке, помощника же, видимо, оставили без пропуска из-за русских газет из Эстонии.

К вечеру наполовину груженного латыша отвели от причала, а их поставили на его место. Судно такого тоннажа, как «Капелла», могло загрузить с причала лишь трюмы. Большие деревянные лодки, примерно такие же, как на реке Эмайыги, догружали потом досками на рейде, над двумя лодками были надстроены крыши, — видимо, лодки служили жильем для портовых рабочих. В некотором отдалении стояли, казалось бесчисленные, штабеля досок, между ними сновали ловко сконструированные погрузчики. Кабина и водитель вверху, груз — внизу между колес. Никакой тебе погрузки или разгрузки. Машина подъезжает к приготовленным доскам, подсовывает подхваты, поднимает под брюхо и едет. Разгрузка идет так же просто.

— Смотри, как хорошо придумано, — заметил Эрик.

— Да, гляди открыв рот, у тебя пропуск в кармане, — проворчал Рутс, — а меня на берег не пускают. Видишь ли, печать не та, пусть ставят новую?! Черт возьми! Да и чего я там не видел!

Матросы засуетились, надо было открыть люки, потому что сразу же начиналась погрузка. Поставили под пары лебедки, наладили укосины. Спустили сходни, к ним встала охрана, и русских мужчин и женщин вперемежку стали по одному пропускать на судно. Палуба «Капеллы» была высокой, а причал низким. Охранники обходились со своими рабочими так же, как до этого таможенники с командой «Капеллы». У русских вроде бы тоже были свои рабочие пропуска.

Одежду рабочих, правда, не сравнишь с одинаковой, практичной одеждой скандинавов или англичан, но ведь кочегарская роба Эрика была еще хуже. Он ничего не сказал Рутсу, тот и без того был не в духе из-за пропуска.

К причалу подъехал легковой автомобиль, и какой-то начальник, рябой молодой человек, поднялся на судно. У него пропуска не спросили.

— Ну что, если, скажем, ввяжешься вот с таким из-за Маруси в спор. Стоит тебе разок посмотреть на комиссарскую девку, и уже на берег не пустят. А вот у нас, в Эстонии, я сам парочку госпожей, довольно высоких чинов, понимаешь ли... Думают, моряцкое дело, прижмут к ногтю. Черт возьми, знаешь ли, все было так мило и шито-крыто...

Русские работали уже рядом с ними. Рутс отвел Эрика на корму и продолжал свое:

— Откуда знаешь, другой раз бывают среди них эстонцы — и если узнают, что ты против их порядков...

Но Эрик все же думал по-своему. Когда сошел с ребятами на берег, он, наперекор всему, отсеял в памяти лишь то, чего в России невозможно было охаивать. Если женщины и укладывали доски чуточку реже, чем профессиональные портовые рабочие в Финляндии, и если судно немного кренилось, ну что с того! Спору нет, что русские квалифицированные рабочие справились бы не хуже финнов, но у них есть другие дела. Тут работали русские женщины. Многие французские девушки в это самое время сидят в кабаках и продают себя.

Штабеля досок, на многие километры. Охранники, надписи по-английски и по-русски — курение строго запрещено. Возле сторожевых будок телефон и противопожарные средства. Пришлось довольно долго идти, прежде чем миновали эти штабеля и вошли в городок. В сравнении с Нарвиком или Лёдингеном тут, конечно, было поплоше, но с эстонским Муствее Сороку можно было смело равнять. Возле шоссе, ведущего в три поселка, длинный ряд деревянных домов. Деревянный мост, шумящая по камням речка. В этой болотистой каменистой земле было что-то от финской природы.

На развилке дорог большая статуя Ленина, который указывал рукой в сторону порта. Скромная, но внутри довольно уютная столовая: посетителей было много, и еды вроде хватало. Эрик попросил ребят узнать, сколько стоит еда, но те махнули рукой. Кабака нет, только водочный магазин — но где взять деньги. Всей оравой направились в рабочий клуб, скопом, как разнопородная рыба в незнакомой воде.

Просторное приземистое здание с длинными коридорами, перестроенное из сарая бывшей лесопилки. Но комнаты в порядке и хорошо обставлены. В вестибюле бюсты партийных вождей, посреди стены — доска с фотографиями передовых рабочих и фамилиями. В клуб их пустили безо всякого. Они полистали русские журналы, поиграли в шашки. Потом их пригласили в кино. Платить не нужно было. В фильме рассказывалось о событиях Октябрьской революции.

— Пропаганда, — сказал Общественный Деятель.

Эрику спорить не хотелось.

На следующий вечер матросы с «Капеллы» пришли опять. Подростки играли на площадке перед клубом в ручной мяч. Эрик попытался организовать команду из своих ребят. Те же парни, которые в кабаке Данцига ничего не боялись, тут вдруг оробели, говорили, что они не умеют. Наконец Эрик все же собрал четыре-пять человек. Справились вполне. Русские, тринадцати-четырнадцатилетние мальчишки, играли очень честно. Когда возникало сомнение, был ли мяч за линией, его всегда отдавали команде с «Капеллы», и когда эстонцы выигрывали, то кричали «браво».

На другой день в клубе был вечер танцев. Но туда эстонцы не попали. Билет стоил двадцать копеек, а у них ни у кого русских денег не было. Чертыхаясь, вернулись на судно.

В воскресенье — русские в этот день не прекращали погрузку — Эрик и Кээрд уже с утра отправились в город. Бродили по городу, зашли в пару магазинов, но купить ничего не могли. Продукты в магазине были, хотя масло стоило пятнадцать рублей. Как бы там ни было, но русские жили сносно, в клубе и на улицах люди были одеты просто, но прилично, и во дворах весело трепыхалось белое белье.

В самом лучшем доме города, белом двухэтажном кирпичном здании, располагался детдом. Веранда, большие широкие окна. Кээрд умел немного по-русски. И они хотели войти, однако без разрешения врача их не пустили. За окнами в помещении виднелись чистые кроватки и играющие дети.

— Видишь, кое-что у них очень даже хорошо! — радовался Эрик.

Так как в Сороке не удавалось потанцевать, то вскоре уже не нашлось и попутчика, кто бы в свободное время отправился вместе с Эриком в город. Палубный юнга опять пробовал подбить кого-нибудь на очко. Шел четвертый день погрузки, долго у причала они уже не задержатся. И Эрик решил пойти в город один.

Но когда сегодня показал охраннику пропуск, то почувствовал себя неуютно. Этот матрос по крайней мере уже раз восемь сличал его фотографию. Должен бы наконец запомнить. Раньше Эрик об этом не думал, но сегодня он отправился в одиночку, и за спиной не было Общественного Деятеля с его болтовней, и Эрика охватил страх, подобный тому, который испытывает животное, отбившееся от стада. Не с кем было поспорить. В компании у каждого была своя роль. Один был за, другой против, но вместе они все же составляли некое защитное целое.

Когда Эрик шел уже между штабелями, ему показалось, что он в глазах каждого нового охранника видит одинаковое недоверие... Шаг его ускорялся сам собой. Выбраться бы поскорее из этих штабелей, может, встретил бы в городе кого-нибудь из тех парней, с которыми играли в мяч. Они ведь были настроены вполне дружелюбно.

Штабеля занимали многие квадратные километры, надо было внимательно следить, чтобы не заблудиться. Дороги расходились влево и вправо, и пришлось-таки пошагать, прежде чем он достиг ворот. Тут опять проверка пропуска и подозрительный взгляд.

Эрик повернул и направился назад к судну. Солнце снова висело над водой, и на штабелях досок лежал ржаво-красный отсвет. На складской площади было двое ворот. Эрик проходил и в первые, и во вторые, но сейчас выбрал те, в которых, по его мнению, был более снисходительный охранник.

Сегодня в воротах стоял новый солдат, и он изучал лицо и фотографию Эрика еще более пристально. С расстрела отца Эрик испытывал подсознательный страх ко всем вооруженным людям. Намереваясь попасть на прежнюю, знакомую дорогу, он зашагал напрямик. Однако штабеля досок были подобны огромному лабиринту, солнце висело низко, не заглядывало сюда, и Эрик уже не знал, как ему отыскать знакомый проход. Стало страшно — ведь сворачивать с дороги запрещено, вдруг его здесь обнаружат. Он бросился бежать.

— Стой! — закричал кто-то прямо за его спиной. Эрик автоматически вскинул руки и повернулся. Дуло винтовки было в двух метрах от него. — Пойдем! — сказал охранник.

Эрик в страхе оглядывался и не знал, что делать. Охранник показал рукой. Но так как Эрик все еще не мог понять, чего от него хотят, то русский взял винтовку в правую руку, а левой схватил задержанного за плечо и толкнул в проход между штабелями — Эрик продолжал держать руки поднятыми. Он одеревенел от страха, и в голове стучала лишь одна мысль: хоть бы на этот раз выбраться.

Охранник что-то клял на своем языке и отвел его в сторожевую будку.

— Руки вниз!

Но Эрик еще больше тянул их вверх; что означало «руки», он знал.

Охранники поговорили между собой и обыскали его карманы. Финский нож, носовой платок, матросское удостоверение и пропуск, письмо Лины — все выложили в ряд на стол.

— Где спички? — спросил другой охранник. Русский сунул в рот сучок, как папироску. Теперь Эрик догадался.

— Нет, нет, — едва смог он произнести. Руки устали, и Эрик готов был уже расплакаться. Он курил больше под принуждением товарищей, сам он папирос и спичек не покупал.

Наконец, когда карманы были основательно вывернуты и в них ничего не найдено, второй русский снова крикнул: «Руки!» Эрик все еще не понимал. Тогда русский взял и сам опустил его руки. «Довольно». Руки онемели, казалось, что их словно бы и нет больше. Охранник позвонил куда-то. Потом русские опять поговорили между собой, указывая на задержанного, и второй охранник вышел. Эрик стоял, русский сидел, помечая что-то в записной книжке.

Время остановилось. Эрик украдкой глянул на свои часы, стрелки стояли на месте. На улице послышались чьи-то шаги. Если бы Юрис или кто другой с «Капеллы» шли сейчас мимо, они бы вызволили его отсюда.

Наконец пришел какой-то высокий молодой человек в гражданском. Эрик увидел его, когда тот прислонял к сторожевой будке велосипед. Охранник вытянулся по стойке «смирно», вошедший, ничего не спрашивая, начал просматривать документы Эрика и письмо Лины. Письмо было безобидным — о боге и оксфордском движении. Молодой человек внимательно оглядел Эрика и спросил его на чистом эстонском языке:

— Чего вы шатаетесь ночью по складу? Разве не знаете, что это запрещено. Курите?

Эрик чистосердечно признался, что начал немного потягивать на судне, когда ребята слишком наседают, но сам курева не покупает.

— Кто эта Лина? Невеста? — улыбнулся чекист, как мысленно назвал его Эрик.

Эрик запинаясь сказал что-то вроде «да». Поняв, что имеет дело с обыкновенным заблудившимся парнем, молодой человек со смехом что-то объяснил охранникам. Эрику вернули его вещи и разрешили идти. Его довели до самого причала.

Оказавшись снова на пароходе, Эрик бессильно склонился на поручни. Охранник на другом конце причала повернулся и исчез за штабелями досок.

Эрик о своих приключениях никому не рассказывал, но и не осмеливался с этих пор больше в одиночку сходить на берег. Он еще долго висел на поручнях. Часы показывали четверть первого, солнце было уже над самым горизонтом. Лебедки стояли, у русских был час ночного отдыха и еды, из круглого огрызка трубы над женским плашкоутом по другую сторону причала шел дым. Рийзик, вахтенный матрос, дремал в камбузе, на корме играли в карты, оттуда доносилась ругань.

Теперь, после пережитого страха, голова У Эрика была пустой. Не догадайся он вовремя поднять руки... По-русски рука — по-эстонски kasi, руки — kaed... Пропал бы, откуда кому знать, куда он девался.

Рабочие снова поднялись на палубу, охранник стоял у сходней — пропуска! Ловко сконструированные транспортные средства доставляли к причалу доски, из кормового люка показалась голова боцмана, появились штурманы. Какая-то женщина в красном платке подвела пар к кормовой лебедке. Нажала на рычаг — хиу-хей — тросы натянулись, связка досок, раскачиваясь, повисла над люком, две доски выскользнули и упали на палубу. Группа мужчин работала на носу парохода. Женщины спешили, суетились, работа казалась для них непривычной. Опущенная в кормовой люк связка досок навалилась боком на другие доски, и пришлось повозиться, прежде чем освободили трос.

— Вера! Вера! — махали бабы стоявшей у лебедки женщине.

Из полубака вышел камбузный юнга. Ему не везло в карты, за два вечера проиграл палубному юнге сто марок. Это была норма, больше он с собой не брал. Вообще-то, он делал ставку на женщин, и, несмотря на свою молодость, с ними ему везло больше.

— Ой, Каннь, чего на русских баб глазеешь? Пойдем, покажу тебе кое-что.

Каюта камбузного персонала находилась на мидшипе. Койка юнги была вверху, внизу спал кок. Стены каюты были густо увешаны картинками из французских журналов, каждая старательно прикреплена четырьмя кнопками.

— Ну, что ты думаешь, совсем другое дело. Черт побери, с бабами надо уметь обходиться, баба требует внимания. Тогда она входит во вкус. А если ты женщину погонишь на работу, то все ее формы и тонкие чувства сразу пропадают. Тсс! — Он подмигнул и отыскал запрятанную между койкой и стенкой небольшого формата книжечку. — Смотри, таможенники явно взяли бы себе на память. Двадцать пять франков. Изучай, мужик, — совсем другая атмосфера, другая жизнь. Бедра, груди... Ну, один-то рейс во Францию мы все же сделаем.

Ветер дул с северо-запада. Он рокотал, был порывистым, вспенивал водяные валы и гнал их на голые скалистые берега Кольского полуострова. Все небо, казалось, было сплошным ворчащим кузнечным мехом. Не было ни туч, ни солнца — только ветер и огромный серый водопад, который скатывался сверху, с Ледовитого океана. Русские и на этот раз неплотно уложили доски и, чтобы достичь стандартного объема, забили палубу до верхнего мостика. Центр тяжести сместился выше, море обдавало соленой водой доски, уложенные по правому борту, они пропитывались влагой, и судно кренилось направо. Но так как шторм тоже больше напирал справа, то он чуточку выравнивал судно.

— Теперь разыграется! — крикнул Рутс. — Только держись!

Сверху сквозь решетки швырнуло несколько ушатов воды. Волна вскидывалась до половины мачт, нос «Капеллы» зарывался глубоко в воду. Винт за кормой нервно хватал воздух. Пар, не находя применения в цилиндрах, вырывался из предохранительных вентилей. Судно замедляло ход, раскачивалось и снова кренилось вправо. Железные кочерги грохнулись на пол, тяжелая наковальня, которая была под силу лишь двум мужикам, громыхала по котельной из угла в угол.

— Береги ноги! — кричал Рутс.

Теперь уже нос «Капеллы» задрался, а корма ушла под воду. Машина давала полные обороты, а так как судно практически стояло, то давление на лопатки винта вдруг многократно увеличилось. Машина нахватывала пар, манометр в котельной резкими взлетами и падениями стрелки словно бы показывал температурную кривую очень больного человека. Держать пар было трудно, однако с мостика требовали давать полный ход, потому что лаг показывал всего шесть миль за вахту. При более медленном ходе судно уже не слушалось руля. Порта, чтоб укрыться, не было, и шторм мог прибить «Капеллу» боком к скалам.

У двух кочегаров было столько работы у печей, что они во время вахты не успели подать шлак наверх, и это приходилось делать потом, за счет своего свободного времени.

Хорошо, если успевали подавать сверху уголь и удерживать пары. Они подхватывали уголь и бросали в топки. Но печи словно сдвигались в сторону, лопаты стукались о заслонки. За каждой новой лопатой угля, казалось, приходилось карабкаться по склону горы. Котел средней печи по левому борту давал течь, там можно было рассчитывать лишь на половину огня. Все внимание приходилось уделять пяти другим печам.

Снова сверху залетела вода, и судно развернулось правым бортом. Наковальня опять прогромыхала от стенки к стенке.

Час, полтора, два. Утомительное бесконечное напряжение — лишь бы удержать пар. Эрик выкладывался до предела, и Рутсу приходилось не сладко. Он больше не ругался, лишь с умом расходовал свои силы, чтобы их хватило на четыре вахтенных часа. Сверху требовали прибавить пару. Рутс не стал суетиться, был уверен, он-то знает лучше, что могут выжать из себя котлы.

— Пойди глянь на часы! — время от времени говорил он Эрику. Сам он больше нужен был в котельной.

Механик явился с указанием брать уголь с правого бункера, куда кренилось судно. Угля было уже не слишком. Его осталось лишь у задней стенки, и пришлось дважды перебрасывать, сперва к бункерному люку, оттуда — в котельню. Привешенная к шпангоуту керосиновая коптилка раскачивалась и дымила. Из-за того, что дно бункера было узким, Эрик не мог развернуться и бросал уголь через себя. Море, словно исполинский зверь, царапало снаружи своими когтями, стремилось ворваться внутрь, громыхало по железным листам и сотрясало весь пароход. Эрика вдруг затошнило, раза два вырвало. Он и сам не знал, то ли от страха, или это морская болезнь. Работу требовалось сделать, уголь надо было быстро перебросить в котельную, Рутс нуждался в помощи. Эрик уже не был заморышем, мускулы его стали намного тверже. На какой-то миг вспомнилась крохотная комнатка, которую они с матерью снимали прошлой зимой в Таллине, это показалось столь далеким и нереальным. Он снова стал кидать уголь.

Наконец-то вахта закончилась, и шлак был сброшен за борт. Обошлись без желоба, потому что море враз бы сорвало его.

Все матросы были заняты делом, в кочегарском кубрике спали Мынту и Кээрд. Корма вздымалась и опускалась, будто на леерах. Жестяные тарелки и кружки перекатывались в шкафу, скамейка перевернулась и билась то в одну, то в другую стенку. Но мужики громко храпели. Их длинные, изъеденные потом носы приподнимались, когда корма уходила под воду, руки временами будто хватали что-то, а когда судно вновь всплывало, обоих крепко прижимало к матрасам. Бу‑Бу вцепилась в изножье койки своего хозяина и время от времени издавала испуганный гортанный вскрик.

— Замолчи! — гаркнул на нее Рутс. — Ну и штормище, — сказал он затем деловито. — По осени, в темень, бывает еще хуже — сейчас почти круглые сутки светло, видишь хоть, за что ухватиться. — Он привязал скамейку и заткнул ватным отрепьем щели в иллюминаторе, откуда, когда корма уходила вниз, просачивалась вода.

Эрик бросился навзничь на койку и вцепился руками в ее края, чтобы не вылететь. С удивлением подумал, как это Кээрд умудрялся спать внизу. С этими мыслями он и заснул.

Проснулся от удара, который потряс судно. И прежде чем он снова закрыл воспаленные от усталости, напряжения и недосыпа веки, явился боцман и растормошил их:

— Прорвало на средней палубе. Быстро!

Все четверо спрыгнули с коек и натянули одежду. Сапог и штормовок у кочегаров не было.

— В провиантскую! В провиантскую! — кричал боцман. Ветер заглушал его слова, и он вынужден был подталкивать мужиков.

Тяжелую дубовую дверь мидшипа разнесло в щепки. Плюшевые коврики в каюте чифа перекатывались в воде, полоскались в ней, словно тряпки. Часть волны скатилась вниз, в машинное отделение. От горячих кожухов цилиндра шел пар.

На дверной проем натянули в несколько слоев брезент и начали наскоро сбивать из досок, которые везли, новую дверь.

Рийзик стоял у руля. Парень он был спокойный и лучше других умел парировать удары моря. Капитан не отходил от рулевого. Нос «Капеллы» был против ветра, держать по курсу уже не удавалось. До Териберка оставалось пятьдесят миль; чтобы добраться туда и укрыться, не было и в мыслях.

По радиосводкам сейчас должен быть шести-семибалльный ветер, но шторм разыгрался такой, какой и поздней осенью не всегда бывает. Как раз тут, у Кольского полуострова, он потопил зимой «Уран». «Капелла» же была построена всего десять лет тому назад, и ее страховая сумма была скорее ниже стоимости, чем выше. Хотя Юрис иногда ставил все на карту, но об этом он сейчас не думал. Такое дело требует долгих обдумываний. Разве что в тумане где-нибудь у Аландских скал, чтобы с людьми ничего не случилось...

— Правый борт!

— Есть правый борт! — повторил матрос и повернул рулевое колесо.

Капитан за эти три-четыре года, что был женат, приучил себя и остальной командный состав не опускаться с подчиненными до фамильярности, даже во время шторма. Такой порядок дисциплинировал людей.

Вдруг целая гора навалилась на судно. Носовой груз ушел под воду, гребень волны хлестнул по дюймовым стеклам рулевой рубки, которые еще выдержали этот удар. Еще два-три таких наката, и мостик окажется в море.

Юрис и сам ухватился за рулевое колесо и велел матросу позвать второго штурмана, который одновременно выполнял обязанности радиста. Штурман в зюйдвестке и резиновых сапогах, весь с головы до ног мокрый, открыл подветренную к рулевой рубке дверь. Рийзик, который за эти две минуты промок до нитки, снова встал у руля.

— Как на мидшипе? Поставили дверь?

— Делают, господин капитан.

— Как только справитесь, начинайте сбрасывать за борт носовой груз. Винт больше в воду. Угля мало, если шторм продлится еще день, нас прибьет к берегу. С русскими связь установили?

— Велят укрыться в порту.

— Это и я думал. Дайте SOS. На помощь нам с ходу никто не придет, но чтобы потом не было разговоров.

Капитан отправил на помощь другим еще и Рийзика, сам остался за рулем. Весь командный состав и экипаж, кроме вахтенных кочегаров и чифа в машинном отделении, были на аврале. Старый Тянак и боцман, удерживаясь за тросы, лезли через штабеля досок, иногда по грудь, иногда с головой исчезали в воде, однако после того, как волна откатилась, все девятнадцать были на носу в целости. Некоторые привязывались с наветренной стороны к стойкам груза. Боцман сперва осторожно разрубил два-три троса, они разлетелись в разные стороны, — если отдать во власть моря весь носовой груз, судно могло лечь на бок. И тут, направляемые покрасневшими руками, доски начали исчезать в море.

В бытность свою матросом Юрис делал ту же работу, которой сейчас занимались мужики. Он знал, что это такое. Когда он, отрываясь взглядом от руля, видел этих промокших насквозь людей, которые после того, как скатывалась волна, лежали на досках, концы веревок у пояса, ему становилось всех их жаль. Будь то штурман или матрос, триммер или механик — все они одинаково рисковали жизнью, и то, что они принадлежали к разным классам, не имело сейчас никакого значения. У старого Тянака четверо детей, и все учились, у боцмана тоже четверо, пятеро — у Мынту. У него всего один. И он знал, что если бы судно сейчас ушло из-под ног и каждый успел бы ухватиться лишь за доску, то он, капитан, сумел бы продержаться дольше всех.

Юрис позвонил в машинное отделение.

— Чиф! Скажите вахтенному триммеру, чтобы он позвал на мостик первого помощника!

Вихалемм прокричал приказание капитана Тянаку на ухо. Старик глянул на рулевую рубку, швырнул доску за борт и пошел. Когда он поднялся, то тяжело дышал и сутулился.

— Берите руль. Держите чуть вбок, не то доски могут угодить под винт. Я пойду гляну, как там у них дела.

Юрис надел штормовку, натянул кожаные рукавицы и начал пробиваться сквозь водяную метель. Штурманы и боцман решили, что капитан устроит разнос, и все еще больше поднажали, но старый ничего не сказал, а принялся вместе со всеми скидывать доски за борт. Он был со свежими силами и работал за двух Тянаков.

Сам пришел, подумал боцман, разрубая очередной трос.

И тут их накрыла громадная волна. Все пригнулись и старались ухватиться кто за что мог. Однако палуба под ногами заскользила. Раздался треск, боковые опоры с наветренной стороны переломились, судно склонилось на бок, и треть носового груза снесло за борт.

Юриса чем-то ударило по голове. Удар был довольно сильным, но капитан не потерял сознания и пытался за что-то ухватиться. Черная тяжелая вода, доски. Под рукой оказался какой-то предмет. Он понял — трос. Схватился обеими руками, и судно, обретая остойчивость, вытащило его сквозь расплывшиеся доски из воды. Страшным усилием выбрался на борт, оттуда на оставшиеся доски. Вроде бы все были в целости. Нет, выяснилось, что двоих нет. Одна из опор с наветренной стороны, к которой были привязаны второй штурман и кочегар Рутс, рухнула и унесла их с собой.

Тянак на мостике дал задний ход. Это было опасно — мог поломаться винт. Но сколько хватало глаз, ничего, кроме скачущих по волнам досок, видно не было.

— Двое, — сказал боцман, и «Капелла» стала снова пробиваться навстречу задувавшему в полубак ветру.

— Вы ранены, господин капитан! — Из-под зюйдвестки Юриса сочилась кровь.

— Кого-нибудь еще задело? — крикнул Юрис.

Вихалемм вывихнул ногу, и у Рийзика приключилось что-то с ключицей. Юрис распорядился отнести их в салон. С носовой частью судна особых забот больше не было. Опоры переломаны, тросы болтаются по бокам. Волны уносили за борт одну связку досок за другой. Принесли багры и стали помогать волнам.

Юрис пошел в салон и прежде всего перевязал себе голову. Потом взялся за других. Он не очень разбирался в докторском деле, но первую помощь оказывать умел.

— Ну, ребята, — капитан снова сказал «ребята», — Петерсону и Вяйну повезло меньше. Из вас еще выйдет толк, если мы отсюда выберемся.

Это был во всех отношениях несчастливый рейс. В Норвегии, в Тромсе, взяли, правда, полный бункер угля, однако возле Шетландских островов снова угодили в шторм, и угля до Ньюпорта не хватило. Пришлось вернуться в Шотландию, в Ардроссани, за новым бункером. Загрузились быстро и собирались уже с вечерним приливом выйти в море. Лоцман и капитан находились на мостике, Рийзик — у штурвала. В машинном отделении была вахта второго механика. Триммер Кээрд отмечал команды. Был вечер, моросил дождь. «Капелла» осела на винт, половина кормового груза осталась цела. Буксирный трос натянулся, «Капелла» шла малым ходом и осторожно миновала греческое судно, которое стояло под погрузкой железного лома. Тянак с двумя матросами находился на носу, третий штурман — на корме.

Рулевой взял влево, и лоцман дал пол-назад. Однако механик внизу перепутал, дал пол-вперед. Движение судна не замедлилось, лоцман на мостике нервно толкнул телеграф на самый последний зубец: полный назад. Механик повторил ход правильно, но в действительности лишь усугубил прежнюю ошибку. Он тут же заметил свою ошибку и перевел двигатель на полный назад. Ах ты, тварь, выругался он чуть слышно. Кээрд записывал ходы правильно, вроде бы триммер ничего не заметил. Может, пронесет, успокаивал себя механик, и дал заднему ходу полные обороты. На палубе уже поняли, что столкновение неизбежно. Боцман побежал на нос и держал наготове пробковый кранец, с берега махали руками: назад, назад! Задний ход винта, возможно, и смог бы удержать пустое судно, однако сейчас инерция была слишком большой, судно медленно набегало носом на цементный причал. Легкий толчок, и раздался треск, всех разом бросило вперед. Судно остановилось, и медленно стало снова отходить от причала. Лоцман выругался и застопорил машину. Вначале показалось, что ничего страшного, лишь кранец разлетелся надвое. Но когда Тянак спустился вниз, то увидел, что ящик был уже наполовину залит водой. Штевень ниже уровня воды смят, толстые железные платы в рваных трещинах.

Штевень был отделен водонепроницаемыми переборками. Беды большой не случилось, но повозиться придется. Представители страховой компании, расследование, протоколы. Бумаги механика были в порядке, и сам он был трезвый. Кээрд записал на доске все команды правильно, и находившиеся на берегу люди подтвердили, что задний ход у судна действительно был. Посчитали происшедшее несчастным случаем, страховая компания выплатила расходы. Тут же в Ардроссани водолаз наложил временный брезентовый пластырь, изнутри корпус зацементировали, и было дано разрешение выйти в море, однако в Ньюпорте, после разгрузки, судно поставили в док.

Хотя страховая компания и выплатила аварийные, этот легкий толчок стоил два с половиной миллиона. Деньги пошли фирме «Sheriff Dry Docks», платить же команде за время стоянки в доке Юрису пришлось из своего кармана. Еще больше значили те четыреста пятьдесят фунтов, которые Юрис не получил за эти полмесяца, что стояли в доке. По договору русские выплачивали только за время, когда судно находилось в плавании — под загрузкой, разгрузкой или набирало уголь. Минимум проходимых за сутки миль был вычтен.

Собственно, все расходы должен был оплатить первый механик. По закону при маневре судна капитан должен находиться на мостике, а первый механик — в машинном отделении. Но на этот раз чиф был болен и лечился самым испытанным моряцким средством, а вместо него «плыли» его бумаги.

У располневшего добродушного чифа были свои заботы, о которых никто не знал. Первая жена умерла, со второй развелся. Он не принадлежал к тем, кто изливает свою душу за столом в кабаке. Друзья же не болтали. У себя в каюте он держал бутылки с зельем, в котором потихоньку топил все печали, и не приходилось опасаться, чтобы зелье это сохранилось до берега.

Хотя он позволял вместо себя «плыть бумагам» и доверялся в работе второму механику, машину он знал хорошо и за долгую службу не совершил ни одного промаха. Бывало, что целую неделю не показывался в машинном отделении, но стоило случиться какой-либо неисправности, как он, будто предчувствуя это, сразу указывал на нее. То, что произошло, вывело его из равновесия. Его чувствительная совесть подсказывала, что он должен выплатить капитану издержки. Чиф совсем уж безденежным человеком не был. Тихий, устойчивый хмель, под которым он себя держал, стоил, конечно, немалых расходов, но ни на что другое он не тратился, а деньги получал солидные. Он потому и устроился на «Капеллу», что Юрис не терпел пьяниц, тут он не мог спиться, и денег оставалось больше. Года два он думал еще поплавать, потом собирался купить в Хаапсалу дом. А пока? Известно ведь, как Юрис сколотил свое состояние. Но в этих делах чиф хотел, чтобы его совесть была чиста. Он начал чаще спускаться вниз, в машинное отделение, осматривал котлы. Однако уже отвык напрягаться, дряблое тело исходило потом. Чиф простудился, принял свое привычное, от всех болезней, лекарство, вдобавок еще и натерся им, но ничего не помогало. Капитану пришлось отвезти его в Кардифф в больницу. Через пять дней пришла телеграмма — первый механик «Капеллы» умер.

Завещание, которое он оставил, было своеобразным. Выполнить его он доверил Юрису. Деньги, 540 фунтов, находились в банке «Мидланд», из них 250 фунтов принадлежат капитану в покрытие расходов по аварии, 100 фунтов он завещает одному из обществ по борьбе с венерическими болезнями, а на оставшуюся сумму просит организовать похороны. Труп сжечь в Кардиффском крематории и прах развеять в Северном море, по которому при жизни он больше всего плавал. Команде «Капеллы» устроить по усмотрению капитана поминки и в газете «Ваба Рахвас» дать извещение о смерти. Родственников и близких, если они у него и были, он не упомянул.

Юрис взял причитавшиеся ему деньги. Послал родителям погибших штурмана и кочегара годовую зарплату и затребовал из Эстонии новых людей — время стоянки позволяло. Конечно, будь чиф в машинном отделении, аварии бы не случилось. Однако Юрису было все же чуточку неловко. Он-то считал чифа жмотом, а гляди-ка, честный мужик оказался.

Пневматические молоты грохотали на носу «Капеллы», кран поднял кривой, весом в тонну, штевень в небо и опустил его в мастерской в кузнечный горн. Каждое утро насосы выкачивали из дока просочившуюся воду. Теперь у экипажа было тоже много работы. Необходимо было покрасить судно снизу до ватерлинии. В машинном отделении из обоих котлов спустили воду, и кочегары усиленно счищали накипь. Второй механик после случившегося старался проявлять особое усердие — боялся за место.

Юрис предоставил экипажу отдых по случаю похорон.

В одну из июльских пятниц 1929 года в крематории Каридиффа сожгли труп первого механика с эстонского грузового судна. В Ньюпорте в это время стоял под погрузкой угля для доставки в Португалию маленький тысячетонный эстонский пароход «Ида». С него на похороны приехали капитан с супругой и первый помощник. С «Капеллы» поехали все, кроме третьего штурмана.

Капитан раздал железнодорожные билеты — все во второй класс. Через три четверти часа были в Кардиффе. В больничном приделе открыли гроб. Чиф настолько похудел, что его трудно было узнать. Вытянувшийся нос усопшего, словно коричневый оселок, торчал между глазницами.

Три венка — от эстонского консульства в Кардиффе, от супруги капитана «Иды» и самый большой — от капитана «Капеллы».

— Нам, от кочегаров, тоже надо было бы венок положить, — шепнул Кээрду на ухо Общественный Деятель.

— Ненормальный! Пойди принеси, где ты его возьмешь, — в ответ сердито прошептал Кээрд, потому что молодая упитанная супруга капитана «Иды» плакала, мужики сгрудились полукругом, а финский морской миссионер — прямой как жердь, с резким голосом — начал панихиду.

— Теперь споем вместе «Пусть я уйду».

Первый штурман Тянак держал в руках молитвенник, он сказал поминальное слово и запел. Вначале они пели вдвоем с супругой капитана «Иды», потом им подтянул своим красивым тенором Общественный Деятель, к ним присоединились нестройные голоса остальных.

Затем миссионер произнес проповедь на финском языке, который все немного знали.

— И господь Иисус Христос явился и пошел по воде. И Божья сила была в нем, и он не боялся смерти.

...Эстонский грузовой пароход «Капеллу» постигли одна за другой несколько тяжелых утрат. В шторм в Северном море он потерял двух человек — второго штурмана и радиста Херберта Петерсона и кочегара Рудольфа Вяйна — и часть груза. А теперь господь призвал к себе под свое милосердие и первого механика Пээтера Миккау. Человеческая плоть воистину цветочек, и его земная жизнь...

Во имя господа Иисуса Христа... поэтому я хороню тебя... и не в морской штормовой пучине, как двух твоих товарищей, а в земле...

Из земли мы все вышли и землей должны все опять стать.

Лица стоявших людей темнели и головы склонялись. Капитан сделал пару снимков, крышку привернули шурупами, и гроб поставили в большой черный закрытый катафалк. Присутствующие на похоронах расселись по машинам — все было заказано, — и процессия медленно направилась за город, крематорий находился в двадцати милях от Кардиффа.

Кочегары ехали в последней, седьмой машине — кроме Мынту, который как бы отделился и ехал в компании боцмана и помощника механика.

Эрик сидел возле Кээрда, тот был теперь переведен из триммеров в кочегары, и они несли одну вахту. Вихалемм и новый, выписанный из Эстонии триммер Анупыльд сидели напротив. Общественный Деятель расположился возле шофера.

— Университет, — сказал Вихалемм, указывая на просторную площадь и красивые здания. Он уже бывал в Кардиффе. Но и Кээрд тоже бывал.

— Чокнутый! Университет. В Англии нет университетов, в Англии колледжи. Биржа!

— Сам ты биржа!

Новый триммер робко улыбнулся. Он еще нигде не бывал. И вообще казался чудаковатым. Длиннорукий, большеголовый, с узкими карими, в прищур, глазами. Он так интересовался судовым двигателем, что за короткое время узнал про вентили больше, чем Эрик. Умел пользоваться сверлильным и токарным станками, за эти несколько дней стал прямо правой рукой помощника механика. С собой у него был маленький, на бутылках, детекторный приемник. Когда натягивали на уши «узду», было слышно вполне прилично. Анупыльд, казалось, испытывал неловкость за свой несовершенный аппарат. Если будут деньги и найдется время, тогда он смастерит новый, на лампах, и громкоговорящий. Такого, как в радиорубке, конечно, не сделаешь, но и с меньшим можно будет слушать — на море хороший прием.

Эрику не хватало Рутса. Когда второй механик распорядился упаковать вещи Рутса, чтобы отправить их в Эстонию его родителям, то эта работа, само собой, легла на него. Да и сколько там было добра — один костюм более или менее новый, синий летний плащ, тот самый, из-за которого пострадал Кээрд, тарелка, кружка, пара трубок и внизу, в машинном отделении, котельные башмаки — их и посылать не стоило. В ящике среди французских журналов нашлись два любовных письма и фотография девушки. На одном конверте был обратный адрес. Письма Эрик отправил из Англии, остальные вещи отнес к первому штурману. Старый Тянак журналы в список не включил — из-за порнографического содержания таможня их не пропустила бы.

— Хотите себе? — спросил штурман.

Так Эрику и достались в наследство от Рутса эти четыре «La Parisien». Между страниц была табачная труха. Некоторые фигуры Рутс разрисовал химическим карандашом и сделал к ним эстонские примечания.

Иногда после вахты, лежа на койке или гуляя по городу, Рутс кое-что рассказывал о себе. Сааремаасец из Карала. Четверть крестьянского надела, брат был старше и женился. Чего там делить эту четверть. Хоть бы море было стоящее. А то процеживай его всю осень сетями, добудешь пару тресчонок, несколько камбальих хвостов да полбочки сига, как тут станешь бабу с ребенком кормить да одевать. Ходил в Таллин на строительные заработки. Ничего, бывало, зарабатывал вполне прилично, но по осени возвращался домой — ярмарка, ряженье, рождество, случалось, пускался в загул. Бревна для дома все же купил, и с девкой было налажено. Думал, наймется на пароход, поработает годик-полтора, потом вернется домой, построит дом под железной крышей и с кафельными печами, такой, в котором можно будет завести какого-нибудь ребятенка на радость своей деревне. Но вот уже пятый год идет, а этих нужных денег все нет, а тут еще с триппером промучился — куда денешься. Девушка ждала и писала часто, потом письма вдруг перестали приходить, и дошел слух, что завела ребенка.

...А теперь на месте Рутса сидел новый человек. Это был другого толка парень. Через пять лет Анупыльд станет механиком, еще через два — чифом. Какая бы там власть ни была — царская, демократическая или коммунистическая...

И все же Эрику не хватало Рутса, как родного брата.

Эстонский плоскогорный ландшафт, наверное, самый холмистый на свете. И Англия гористая, но ее горы гораздо мягче норвежских. По гребням луга и выпасы, коровы и овцы паслись на двухсотметровом куполе. Леса не было. Только кое-где возле домов редкие лиственные деревья.

— Ты понял, что этот финн сказал про Рутса и штурмана? — спросил Вихалемм.

— Некрещеные на борту — одна беда за другой, — сказал Кээрд.

— А ты тоже, черт бы тебя драл, полный примитив. Впереди смерть едет, а он ерунду несет.

В последней машине похоронной процессии едва не дошло до скандала, потому что Кээрд, как ему казалось, вовсе не шутил. Такая мысль пришла ему на ум, когда говорил миссионер, а потом тот вроде бы и впрямь так сказал.

И Кээрд был прав, Эрик оставался некрещеным. С исчезновением парусников ушли и старые обычаи. Новый торгашеский дух был суров и деловит. И если на борту какого-нибудь парусника, пересекающего экватор, и соблюдали обряд крещения, то это было скорее шуткой и забавой.

Похожее на церковь кирпичное строение между лиственными деревьями. Машины остановились, гроб внесли в помещение. И внутри крематорий напоминал церковь, не было только святых образов и алтаря.

Уже ничто не мешало чифу «Капеллы» стать прахом. Гроб с тремя венками медленно исчез за шторками, и по ту сторону стены огонь уже делал свое дело.

На обратном пути Кээрд в седьмой машине пояснял, как на самом деле все происходит — как ведет себя труп в печи крематория. От жары кровь у мертвого начинает снова течь по жилам, и дух на короткое время возвращается. Сознание, правда, не возвращается. Прежде всего покойник откидывает крышку и усаживается в гробу, машет руками и шевелит ртом, будто хочет позвать на помощь. Но сознания-то нет, и поэтому слова не получаются. Когда становится еще жарче, то случается, покойник встает во весь рост и пытается сделать шаг-другой. В печи есть стеклышко, и через него человек, который подбавляет газу, видит все, что внутри происходит. Бывает, что покойник подбирается к этому окошечку, скребет руками стекло и пялит глаза.

— Знаешь, мужик, ты просто свихнулся.

— Свихнулся! Каськ, матрос с «Антония», своими глазами видел, как в Хельсинки в крематории друга его сжигали. У Каська были крепкие нервы, и сторож решил, что пускай посмотрит. Но вот поди же ты, с тех пор нервы у парня сдали. В морском училище у Каська были хорошие виды, а теперь без конца хлещет и в одиночку уже боится идти в кусты нужду справлять.

— Когда ты водил его на кучу, он тебе и нес эту чепуху!

Теперь уже Общественный Деятель пришел на выручку Кээрду:

— Спиритисты тоже рассказывают, что душа у человека не сразу покидает тело, а примерно дня два еще витает в нем. Смерть — это, знаешь ли, дело серьезное. Человек живет и уже не живет. Как Рутс, скажем. Откуда ты знаешь, что он не сидит где-нибудь в этой же машине и не слушает того, что мы говорим. Много всякого еще на свете не объяснено, и всю эту небесную механику, о которой попы говорят, тоже нельзя целиком на смех поднимать. Знаешь, у нас в Мяндвере, в общественной библиотеке, была одна такая книга, какой-то доктор ее написал. Плывет в море судно. Бац — налетает на ледяную гору. Другой пароход идет по своему курсу, капитан в каюте сосет трубку. Вдруг появляется перед ним женщина — вся в белом — и говорит: господин капитан, немедленно берите курс NW en W 3/4 W. Через час прибывают на место крушения. Та же самая женщина в белом улыбается капитану из лодки. Сама ничего не знает, только ненадолго потеряла сознание. Получается, что в то время, как она лежала без памяти, ее астральное тело бродило по морю в поисках помощи.

— А ты не знаешь, что было дальше? Капитан взял это тело в жены, и ты теперь приходишься внуком той белой астральной леди.

Общественный Деятель вздохнул:

— Знаешь, Вихалемм, что я тебе скажу: живет в нашей деревне корбиская Мари. Когда я однажды рассказал ей, что земля круглая и вертится, то она принялась смеяться: «Видали дурака, земля круглая и вертится — ты уже спятил или только начинаешь — хи-хи-хи! Круглая и вертится! Послушай, парень, что у тебя у самого в этой верхней круглой черепушке вертится!» Ну, а скажи теперь, почему сегодня механику не позволили посмотреть, как горит первый? Третий просил, однако — ноу, ноу!

— Если каждому, как, например, тебе, позволять, то...

— Чего там мне или каждому. Третий знает здешний язык, но вот видишь, запретили, из-за нервов. Сжигать мертвых выбирают только мормона, который уже ни перед чем не крестится... А ты что, Каннь, об этом думаешь? Астральное тело — это что, воздух, эфир, у которого внутри душа?

— Ах, откуда мне знать! — устало отмахнулся Эрик. Казалось, эти люди не способны на глубокие переживания, даже смерть товарища полощут в своих балаганных помоях... Смерть — это, знаешь ли, дело серьезное... Еще год назад он не поверил бы, что вообще возможно подобное отношение к жизни. Неужто эти месяцы, что он мотается из одного порта в другой, и на нем оставили свои шрамы? Лина тяжело больна, а у него в каждом порту, где они стоят чуть дольше, возникают новые связи, такие, как с Ритой. И никому он не давал денег уже просто так, шиллинги отдавались за дело. Свинья, свинья, повторял он про себя. Слава богу, что не подцепил пока никакой гадости.

Анупыльд совсем другой человек. Под ним было твердое и прочное днище. Оно могло немного прогнуться, но сломаться — ни за что, сразу, по характеру, видно. Если бы все были такие, тогда у революции и нового порядка имелся бы свой смысл. Если они хотят в мире что-то исправить, то должны начать прежде всего с себя.

— Не знаю, — сказал Анупыльд, когда все уже выговорились, — когда жгут сырое дерево — оно тоже шипит. Или мясо на сковородке, бывает, стягивается, Может, и мертвое тело так же, но то, что мертвые ходят, — в это трудно поверить.

— Ну и не верь, — сказал Кээрд.

Первые дома Кардиффа. Здания, которые Вихалемм по дороге в крематорий назвал университетом, а Кээрд — биржей. Прав был, наверное, Вихалемм, из главного входа выходили молодые люди с папками, и он не преминул сказать об этом Кээрду.

Их повезли в район питейных заведений, и машины остановились перед «Red Lion’ом». Мужики переминались с ноги на ногу и не знали, что предпринять. «Red Lion» был среднего сорта рестораном. Ах, сойдет. Господа, конечно, повернут назад, в центр города, в какой-нибудь «капитанский» ресторан — уж консул-то эти места знает.

— Ну, боцман? — спросил Хагьяс. — Тебе сказали? Будем входить или нет?

— Не стану я тебя поить за свои деньги. Пойди спроси у Мынту.

Но и Мынту ничего не знал.

Но тут из первых трех машин вышли и собрались в кружок господа. Супруга капитана «Иды», оба капитана и командный состав. Мужики смотрели друг на друга. Ого, черт! И тогда находившиеся поблизости услышали, как Юрис сказал:

— Штурмана и кочегара смыло одной волной, я думаю, что и поминки им устроим общие. Ну, ребята!

Он пропустил даму и офицеров вперед, за ними последовали в недоумении мужики, последним шел капитан. Столы и закуска были уже заказаны, но все выглядело слишком официально и непривычно. Сидеть с людьми с полубака за одним столом было не в правилах Юриса — с этим уже свыклись. «Капелла» не какое-то корыто, да и долгая капитанская муштра не прошла бесследно.

Часть команды чувствовала себя польщенной и старалась показать, что она достойна оказанной чести. Пытались принять солидный степенный вид, пили сдержанно. Общественный Деятель решил, что если за господским столом помянут штурмана и чифа, то и он должен будет со своей стороны коротко сказать о Рутсе. Будто молния, сверкнул в его памяти тот момент, когда хоронили Михкеля Тедерсоо — начальника бригады Мяндвереского пожарного общества. Играл оркестр, развевались флаги, бригада пожарников несла гроб, на его крышке среди венков лежало множество сверкающих орденов и медалей покойного. В тот раз ему пришлось выступить с поминальной речью. Понятно, что сказать те же слова о Рутсе нельзя... Рудольф Вяйн! Что значит для нас это имя. Друг, товарищ, с которым делили вместе печали и радости, ушел от нас навсегда. Штормовые волны унесли его в свой бурлящий водоворот... Такой памятник, как «Русалка» в Таллине, они, правда, не смогут возвести Рутсу, но память о нем золотыми буквами вписана в их сердца.

И это было бы все. Коротко, ясно. Надо следить, чтобы не повторять слова «знаешь». Это можно, когда живешь с людьми, у которых отсутствуют всякие высокие интересы. Еще года два, и он уже вообще не сможет выступать в приличном обществе.

Он составил в уме свою речь, но так как с «офицерского» стола никто слова не брал, то, естественно, и ему не годилось вставать.

Большинство мужиков кожей чувствовали, что в воздухе нечисто, и не осмеливались выпускать пары. Поэтому впечатление от этих широко задуманных совместных поминок осталось еще более заурядным, чем от обычных рождественских субботних вечеров на «Капелле». Слушать складную рождественскую речь Марана, углаживающую и патетичную, о единодушии и дружеской совместной работе судовладельцев, капитанов, командного состава и экипажа, было приятно. Но сегодня капитан решил иначе. После развода ему все больше вспоминались его единоутробные братья — Тийм и Оскар. Тийм умер, а Оскар? Четыре года тому назад он встретил его в Гамбурге. Попросился матросом. Но на «Капелле» все было занято, да если и было бы свободное место, он бы все равно его не взял, из опасения, что Оскар много пьет и не станет подчиняться приказам. После он больше ничего не слышал об Оскаре. Однако в Юрисе крепло убеждение, что сам он перед ними обоими в долгу, и так как никого из них рядом не было, то ему хотелось проявить некое братское чувство к экипажу. Правда, он немного стеснялся этой мысли — брат, но понимал, что все эти минувшие рождественские вечера, как бы много ни говорилось на них о братстве, ничего общего с братством не имели.

Ладно, пусть разок выпьют вместе, выпить они все не прочь, и чиф оставил на это деньги, подумал капитан и привел всю компанию в «Red Lion». Но теперь всем было скучно. Вскоре ушли капитан «Иды» с супругой и первый механик. Утром они намереваются отчалить из Ньюпорта, а сегодня есть еще дела. Юрис помог им одеться.

— Ну, с женой ты разделался? — тихо спросил, прощаясь, коллега. — Из-за чего все?

— Да так. Климат переменился.

Когда Юрис вернулся к столу, ему показалось, что и штурманы и механики смотрели на него не без злорадства: будь ты кем хочешь, купи хоть три парохода, а вот жену свою упустил.

И так как было ясно, что из совместного пребывания за столом ничего хорошего не получится, Юрис рассчитался за угощение. Оставшиеся деньги он разменял и поровну разделил между двадцатью двумя членами экипажа, каждый получил по шесть фунтов, семь шиллингов и три пенса. Пусть пропьют — но что-то пошлют женам и детям. Завтра у всех, кроме вахтенного матроса, еще праздник, послезавтра воскресенье, а в понедельник утром чтобы все были на своих местах.

Пускай делают что хотят! В Англии они не смогут попасть на другой пароход, английские профсоюзы ввели строгий контроль, и чужих не нанимают. Во Франции, в Марселе, у него однажды двое сбежали, потом, по слухам, устроились на норвежское судно. Больше никто «Капеллу» не покидал.

Юрис пожелал получить от хозяина ресторана подтверждение, на всякий случай, чтобы не было потом разговоров, что он не исполнил завещания чифа. Пока Юрис разрешал этот вопрос в кабинете хозяина, все его люди разошлись. Лишь старый Тянак сидел в одиночестве за «офицерским столом», за другим никого не было.

Тянаку хотелось сказать господину капитану пару слов. На новом пароходе, который будет куплен, Юрис, конечно, станет сам плавать. Он, Тянак, скопил немного денег, жена крепко старается, содержит пансион и возит еду из деревни. Сам он тоже за сверхурочные часы получал небольшую приплату, и сегодня эти шесть фунтов будто с неба свалились. Сто — сто пятьдесят фунтов, которые у него есть, ничего, конечно, не значат, но, может, господину капитану понадобятся... Особой доли за них, понятно, не получишь... Но это все его богатство, и он мог бы отдать его просто так, без процентов, как гарантию, — или у господина Юриса на тот случай, когда он сам пойдет на новый пароход, для «Капеллы» присмотрен какой-нибудь другой капитан?..

— И охота на старости лет болтаться по морям?

— Пятьдесят восемь мне. Профессия на руках, сыновья женятся, идти в услужение к ним не хочется. На вахте, оно конечно, ногам в тягость, но у капитана работа больше в заветерье, они плавают и в шестьдесят пять и в семьдесят. Я на столько не рассчитываю, мне бы три-четыре года поплавать. Купить бы хуторок или в городе небольшой домишко, капитанское-то жалованье побольше.

— А не лучше ли эти сто пятьдесят фунтов вложить в какое-нибудь хозяйство в деревне, будете сами себе хозяин.

— Какое там хозяйство на сто фунтов, на это нужны миллионы.

— Ну а если арендовать какой-нибудь ресторан, кельнерам платить нечего, они сами будут приплачивать хозяину, из чаевых. Расходы, конечно, неизбежны, но зато и оборот обеспечен. Водку пьют всегда.

— Господин капитан шутит.

— Нисколько. Может, продадим еще и старую «Капеллу» и года через два оба встанем за кабацкую стойку.

— Отнимать у бедных людей кусок хлеба — как-то не по совести.

— Ох уж эта ваша совесть! Сейчас у вас нет корчмы, но разве кто остается без водки? Если не хотите иметь дело с бедным миром, тогда отставим корчму, арендуйте какой-нибудь изысканный бар для истинно богатого люда. Знаете, такие, как во Франции. Разве мало их видели?

Старик беспомощно засмеялся. Капитану стало немного жаль его. Он позволил себе фамильярность и дружески похлопал штурмана по плечу:

— Ничего, мистер Тянак! А теперь гляньте, может, и в Англии можно кое-чему поучиться — желание усопшего надо исполнять, если не хочешь оказаться проклятым. Я съезжу и узнаю, можно ли получить прах, а то придется в другой раз в Кардифф заходить.

Штурман ушел, но капитан медлил. Заказал себе бутылку хорошего вина. За соседними столиками весело смеялись. Этим англичанам из средних слоев была свойственна невинная детская самоуверенность: они верили в свою великую империю, золотое обеспечение фунта было твердым, армада непобедима, а демократия существовала еще со времен Магна Харта. Поэтому не обращали внимания и на временные трудности.

Однако Юрис не был англичанином среднего сословия, его одолевали свои думы. У вина не было настоящего вкуса — он бы мог пойти в корчмари. Совесть — почему у него должна быть совесть? Двадцать миллионов убитых на войне, двенадцать миллионов калеки — и теперь у него, у сына кылуской Юулы, должна быть совесть.

Часть людей с «Капеллы» все же вернулась назад в «Red Lion». Общественный Деятель и камбузный персонал в полном составе, стюард, кок и юнга.

Все они уже крепко поднабрались, уселись за стол и громко потребовали себе еще вина. И лишь тут стюард увидел старого и толкнул других в бок. Кок и юнга стыдливо отвернулись. Общественный Деятель на миг задумался и уставился в рюмку с водкой. Затем поднялся, выпрямился, подошел к столу капитана и поклонился столь вежливо и покорно, насколько это позволяло его ослабевшее тело:

— Господин капитан... Высокочтимый господин капитан Юрис... Не сердитесь... Знаете, такая песня...

— Продолжайте!

— Знаете, это не про вас, господин капитан Юрис, вы, если осмелиться сказать...

— Ну чего бояться. В ресторане я вас штрафовать не стану.

— Господин капитан Юрис... С тех пор как вы свою жену... госпожу эту шуганули, вы настоящий... Куда больше настоящий человек. Женитесь снова... господин капитан Юрис... и опять разводитесь…

Играл негритянский джаз, сквозь гул голосов и шарканье танцующих неслись непрерывные и монотонные звуки тамтама. Цветные абажуры под потолком трепетали в его ритме, кружившиеся под ними лица становились попеременно белесыми, красными, фиолетовыми. Огромного роста негр временами дул в саксофон, протяжно и гикающе, и дама за стойкой бара без конца улыбалась.

Юрис бродил из одного «капитанского» заведения в другое. Он был немного пьян, сознание выхватывало и оживляло отдельные картины. Впервые он почувствовал со всей ясностью, как нетвердо стоит на ногах. Пятилетнее напряжение и стремление подчеркивать свою принадлежность к высшему обществу — все рухнуло. И ничего уже невозможно было исправить. Он был снова один, выброшенное из стада животное, как во времена, когда он занимался контрабандой спирта. Однако сегодня одиночество было все же слишком мучительным. Вокруг пустые маски. Лишь саксофон завывал длинно, словно пароход в тумане.

Юрис поднялся и подошел к девушке. Она безразлично кивнула и долгим задумчивым взглядом оглядела его из-под полузакрытых приспущенных век. Ее узкое лицо и голые плечи выглядели в табачном дыму довольно смуглыми.

— У вас много денег, да? Я хочу шерри.

«Мулатка», — подумал Юрис. Английский язык девушки был неуклюжим.

Звали девушку Рози.

— Ах, все равно! — Она презрительно оттопырила нижнюю губу и добавила, поднимая вдруг голос и сверкнув глазами: — Розита.

Юрис глянул на ее поношенное парчовое платье, дешевые серьги и какое-то отупевшее детское лицо. Она казалась вялой, злой и напоминала голодного котенка. Юрис грузно поднялся, и они стали танцевать — он танцевал так всегда. У Евы не было случая обучить его более изящным движениям. Они вошли в кружащуюся массу и и затоптались в общем ритме. Стало веселее, девушка вроде бы ожила, ее спина извивалась под рукой Юриса. Они спотыкались и смеялись. Юрис с удовольствием отметил, что Рози все же красива — у нее был крупный чувственный рот, тонкие ноздри и сверкающие, наполовину скрытые под темными завитушками глаза.

Экзотика, подумал Юрис. Окажись такая в Таллине, в каком-нибудь изысканном обществе, не одного бы свела с ума. Мысли, забросившие его на мгновение в Таллин, увели его потом на Нарвскую улицу, в знакомые комнаты, достигли даже Сааремаа, метались туда и сюда.

Они сели. Вдруг Юрис поймал на себе долгий взгляд Рози, грустный и дерзкий, и в мгновенном порыве жалости ему показалось, что откуда-то из глубины этого взгляда взывают к нему Тийми, Оскар, он сам и многие другие, такие же.

— Ты еще совсем девочка!

Взгляд Рози снова сверкнул, и она сказала жестковатым и вялым голосом:

— А ты — скучный! И глупый! — Рози вызывающе смотрела на Юриса и продолжала: — ...Она была нежной и белой, да? Не терпела грязных сапог, не выносила, когда стряхивают пепел на ковры и сидят дома в жилетке... И она тащила в ломбард все свои украшения, боялась, что достанутся какой-нибудь налакированной дурочке. Не так ли?

— Рози бы этого не делала?

— Нет, Рози бы держала украшения для себя. — Девушка коротко засмеялась и оттянула пальцами кожу на руке у Юриса. — Холодная и толстая. Вы откуда-то с севера... Эти северяне должны прежде выпить десять виски, чтобы стать людьми.

— Ол-райт, маленькая Рози. Где ты этому научилась? — Девушка развеселила Юриса.

— Ах, везде. Однажды в Париже один...

— В Париже? Зачем же ты оттуда уехала?

— Так. Надоедает. Ницца, Вена, Бордо. Везде страшно надоедает.

Рози выпила и, подперев подбородок, уставилась на Юриса.

— Унылик! — сказала она почти презрительно. — Мы танцевали в «Jolly Moon’s» до трех утра. Днем скоблили полы. А хозяин все ругался. Наконец схватила туфлю и ударила его каблуком по голове. Вот и вылетела. Хотела сюда, не взяли. Лучше тебя тоже не нашлось...

— Тебе со мной скучно?

Рози оживилась:

— Да нет, не скучно, ты такой смешной!

Когда Рози снова оказалась в объятиях Юриса, он с удивлением отметил, что ему приятно с ней. Голова гудела, и ноги стали легкими. Джаз ревел, Юрис прижал девушку к себе и прошептал:

— Пойдем, Рози! На пароход!

В субботу, через неделю после пышных похорон чифа, Каннь и Кээрд поехали на автобусе Ньюпорт — Монис в Риска-Мони, в поселок, вблизи которого находились угольные копи. Чтобы собственными глазами увидеть, откуда берется эта черная масса, с которой кочегарам приходится столько сражаться. Новый триммер Анупыльд остался на пароходе мастерить приемник. Хотя он чифа кроме как мертвым и не видел, свои шесть фунтов и пять шиллингов получил и теперь выбрал вместо двухламповой схемы трехламповую.

«Хайд Падфильд, Кросс-Кейс Колминс, Риска, Мун», — прочел Эрик адрес, написанный докером Эдвардом Падфильдом. Он расспрашивал его о зарплате, условиях работы. Разговорились, насколько позволял скудный английский язык Эрика. Падфильд дал ему с собой письмо, пусть отдаст Хайду. Чужим попасть на шахту довольно трудно, но, может, брат поможет?

После Сороки у Эрика появилась боязнь ко всем незнакомым местам, и он был доволен, что с ним поехал Кээрд. После гибели Рутса они несли одну вахту. Кээрд был послабее Рутса, круче и вспыльчивее, но теперь Эрик попривык к своей работе, и после двух-трех вахт они уже могли держать пары.

Кээрд был родом из Тарту. Продавал газеты, торговал на рынке капустой и морковью, чинил обувь, нарезал канавы, снова работал у сапожника, одно время даже самостоятельно вел дело и был на хорошем счету. Построили на троих — отец, он и брат — в Таммелина маленький домик. Отец умер, и за дом теперь выплачивал брат. Строительство шло через брата, и когда Кээрд потребовал свою долю, то оказалось, что чуть ли не задолжал брату квартирную плату. Не судиться же с родным братом. Вот и пошел на море.

Ничего другого он о себе не рассказывал, отмахивался, но мужики поговаривали, что Кээрд наделил какую-то богатую вдовушку ребенком. Эрику тоже казалось, что за резкими высказываниями Кээрда что-то стояло. Сейчас Кээрд и Эрик сидели в уютном красном автобусе — благодаря старому чифу, который вовремя умер. У Кээрда через плечо висел новый фотоаппарат ценою в один фунт, брюки на них обоих отглажены, пиджаки почищены, стыдиться ехавших в автобусе англичан не приходилось. Погода теплая, ясная. Здесь, в Уэльсе, возле Бристольского канала, солнечных дней хватало.

Эрик завязывал с пассажирами разговор и показывал адрес. Англичане проявляли дружелюбие, только вот со словами у Эрика было бедновато. На это не обращали внимания, находили, что все ол-райт. Проехав миль двадцать, они сошли, им сказали, что это и есть поселок Риска, а трубы и здания на склоне горы — хозяйство шахты. Да, да, паровозик с вагонетками как раз и едет оттуда.

Автобус уехал, а два кочегара с «Капеллы» наблюдали, как по железной дороге приближается поезд с углем. Уголь... От угля зависело, будут ли решетки чистыми, а стрелка манометра стоять на месте, сможешь ли передохнуть, переброситься словом или должен будешь бегать как взмыленный: прочищать решетки, выгребать шлак, поднимать его наверх и снова прочищать решетки. По-своему и кочегары были углекопами, только их шахта плавала из порта в порт.

— Смотри, черный, блестит, первый сорт, — оценил Кээрд. — Если бы старый взял этот уголь, была бы житуха! — И Кээрд сделал первый снимок — сфотографировал вагонетки. Он это делал хорошо, у него и раньше был фотоаппарат.

Возле шахтных построек людей было немного, — чтобы направлять из подъемника на рельсы вагонетки с углем, достаточно было четырех-пяти рабочих. Эрик спросил Хайда Падфильда. Падфильд? Эстонцев послали к душевой, которая находилась рядом с силовой станцией.

Эрик передал письмо. Падфильд оказался приятным стариком с серыми мышиными глазками. Прочитав письмо, он дружески улыбнулся. Хотите посмотреть шахту? Обычно в рабочее время чужих туда не пускают, если только экскурсия, тогда с ней идет сам инженер. Эстония — это не там ли где-то?.. Финляндию он знал хорошо — страна Пааво Нурми.

Хайд Падфильд, который все свои молодые и зрелые годы проработал в шахте, теперь, на старости лет, получил место присмотрщика в душевой. Он показал эстонцам помещение, где работал. В эти шкафчики шахтеры после работы вешают свою грязную одежду и ставят обувь. Потом душевая. Окна под потолком, белые кафельные стены и огромное количество душей с холодной и горячей водой.

Эрик подумал, что у них на полубаке нет даже посудины пригодной для мытья рук. Если нужно, иди в машинное отделение. О душе уже и говорить нечего.

В другом помещении стояли шкафчики с чистой одеждой. Заступая на смену, шахтеры начинают свой путь отсюда, возвращаясь из шахты, выходят отсюда же, на улице никто не скажет, что идет шахтер.

Падфильд все же устроил так, что они смогли попасть в шахту. Поговорил с помощником начальника, тот окинул их острым, оценивающим взглядом, улыбнулся, заметив серьезное выражение лиц эстонцев. All right, let us go![67] Спички и фотоаппарат отобрали, папиросы могли оставаться в карманах. На головы надели шахтерские каски, на них прикрепили лампочки. Свободных роб, чтобы натянуть сверху, не было. Но ничего, обойдутся. Вошли в подъемник — кроме них и помощника начальника там было еще трое рабочих — и за несколько десятков секунд опустились на семьсот метров ближе к центру Земли. Вот это был спуск! Казалось, что они летят, стали легкими, внутри все дрожало. Эрик крепко держался за железный поручень, было ощущение, что иначе можно отстать от других и повиснуть в воздухе.

— Вот черт! — буркнул Кээрд, когда подъемник притормозил и они коснулись твердой почвы. — Будто в ад спускают.

— Что он сказал? — спросил помощник управляющего. — Ничего, ничего. Мани, мани. Сколько в месяц получаете?

Эрик назвал сумму.

— Неужели? И должны еще на это питаться? — Англичанин не мог поверить.

Помощник управляющего впереди, они с прикрепленными к каскам лампочками — сзади, шли по длинным, полутемным штольням, словно строй июньских светлячков. Стальные тросы, приводимые в действие моторами со сжатым воздухом, тащили груженые и пустые вагонетки, которые тащились по рельсам, будто длинные шипящие змеи. От главной штольни влево и вправо ответвлялись проходы, тут был целый подземный лабиринт. Если что-нибудь не выдержит — семьсот метров! Весь же лабиринт — тройной, пласты угля располагаются примерно на десятиметровом расстоянии горизонтально один за другим. Работы сейчас идут на самом нижнем, наиболее выгодном пласту. Длина лабиринта, штолен и проходов в целом более тридцати миль. Возле дорожки лежал конский навоз. Эрику вспомнилась старая слепая коняга из «Углекопов» Эмиля Золя. Да, пара десятков лошадей еще имеется, раньше количество их доходило до восьмидесяти. Сейчас конскую и ручную работу человека все больше берет на себя сжатый воздух. Песенка лошадей, работающих в шахте, скоро будет спета, да и труд человека несколько облегчили.

Кроме рабочих, у вагонеток, в штольнях ни одна живая душа не встретилась, и не было никакого другого света, за исключением того, который излучали их собственные лампочки. Затем они свернули в боковую штольню, пробрались между тяжелыми, в угольной пыли, брезентовыми полотнищами, которые были повешены здесь для предотвращения сквозняка. Вентиляторы все время нагнетали сверху свежий воздух, в проходах было повышенное давление. Все явственнее доносился какой-то грохот, и вскоре они увидели пятерых людей, которые в касках с такими же лампочками стояли возле ленты движущегося транспортера и наполняли углем вагонетки. Железо сотрясалось, грохотало под тяжелыми глыбами угля, на руках у мужчин были кожаные рукавицы, как у кочегаров на пароходе.

— Good luck![68]

— Good luck! — И пожилой мужчина написал на вагонетке цифру — 115. Только мел и зубы у людей, когда они разговаривали, были белыми, все остальное — покрыто плотным слоем угольной пыли.

Когда миновали грузчиков, проход стал еще ниже, под ногами валялись камни. Стены главных штолен были зацементированы, здесь же повсюду стояли крепежные стойки, возможно те самые, которые и «Капелла» перевозила, а в двух местах рабочие укрепляли свод прохода. До сих пор Эрик и Кээрд видели вспомогательных рабочих, теперь показались низкие шахтерские гроты, в каждом — лампочка и человек. Друг возле друга, на расстоянии трех—пяти метров, впивались буры в толстый поблескивающий слой угля, кирки и ломы доводили работу до конца, и движущаяся лента, пролегавшая перед пятьюдесятью — шестьюдесятью шахтерами, подбирала черное золото. Пустая порода отбрасывалась в сторону, и поденные рабочие сооружали из нее потолочные подпоры.

— Good luck!

Рабочие перестали работать, переводили дух. Работа у них была сдельной. Платили не за добытый уголь, а за то, какого объема грот человек успевал к концу недели выбрать. Так было правильнее — кубатура всех уравнивала, угольный же пласт мог быть тоньше или толще, мягче или тверже. Укреплением потолков занимались поденные рабочие, тем самым процент несчастных случаев снижался.

Эстонцы, моряки, представил помощник управляющего. Маленькая страна, где-то на севере, возле Финляндии и России. Получают пять фунтов в месяц и не верят, что некоторые из вас зарабатывают двадцать пять.

Англичане разглядывали эстонцев, как диковинных зверей. Из Эстонии? Это не там ли, где Польша? Польские рабочие зарабатывают примерно столько же, а то и меньше. Сколько же у вас стоит костюм? Эрик высчитал:

— Сорок пять или пятьдесят шиллингов.

— Ну, за эти деньги и здесь можно купить приличный костюм.

А сахар сколько? Хлеб? Масло? Электричество? А квартира? Лишь молоко в Англии было гораздо дороже, зато одежда, сахар, мука — дешевле, чем в Эстонии.

— Пять фунтов. Bloody![69] А на что вы тогда живете? Неважно, какой уголь вы сжигаете на пароходе, из Польши он или Риска-Мони, но мы зарабатываем в три раза больше, чем поляки. А профсоюзы у вас имеются? Да как вы там существуете? — спросил со смехом какой-то молодой рабочий. Вообще-то англичане были учтивыми, приветливыми, но этот смех уже нельзя было назвать дружелюбным.

Буры снова стали вгрызаться в черную стену, и Эрик смотрел, как упрятанная миллионы лет назад под землю солнечная энергия возвращалась благодаря человеческим рукам на поверхность земли. Эрик взял на память кусочек угля, на котором еще ясно различались отпечатки тропического дерева. В то время, когда росло это дерево, прародитель человеческий пребывал еще в виде какого-то земноводного существа, и было ли у него хотя бы отдаленное представление о том, каким образом люди потом откопают эти погибшие леса? И как они используют их?..

У помощника управляющего времени было в обрез. Всего на шахте работало пятьсот человек, но других шахтеров они не посетили. Подъемник взметнул их вверх, на этот раз прижимая к полу.

Эрик и Кээрд тоже приняли душ. В два часа из шахты поднялась утренняя смена — черные люди с кругами угольной пыли вокруг глаз. Но когда они помылись и надели чистые костюмы, то никто бы не сказал, что это шахтеры, а не какие-нибудь служащие.

Старый Хайд тоже освободился в два часа и позвал эстонцев к себе в гости. Учреждения, церковь, доктор, детский парк, между двумя горами кирпичные жилища рабочих. Мистер Падфильд представил эстонцев своей семье. Она занимала пятикомнатную квартиру: две комнаты — наверху, две другие и кухня — внизу. Радио, пианино, ковры на полу. На стене под стеклом памятный диплом: «Сим удостоверяется, что товарищ Хайд Падфильд был в течение двадцати пяти лет секретарем профсоюза в Риска-Мони и все это долгое время старательно выполнял свои обязанности, за что руководство профсоюза выражает свою глубокую благодарность и уважение».

После прочтения «Углекопов» Золя у Эрика сложилось о шахтерах совсем другое представление. Возможно, в лондонском Ист-Энде были действительно жалкие трущобы, но здесь шахтеры жили в пятикомнатных квартирах — дома, правда, похожие, все на одно лицо — и в каждом по три семьи.

После обеда мистер Падфильд повел своих гостей погулять. Показал молодежный парк, библиотеку. В спортивном зале висели боксерские груши. Ребят здесь было сейчас немного, только что пришли из школы, но к вечеру спортплощадки и клуб звенят от шума и гама. Весело возилась лишь малышня. В коротких штанишках или платьицах они копошились в песке, будто желтые и пестрые цыплята.

Молодежный парк был профсоюзным начинанием, его построили сами рабочие, владелец шахты пожертвовал лишь небольшую сумму.

Мистер Падфильд, желая показать своим гостям окрестности Риска, привел их на плоскую Уэльскую гору. Несмотря на свои годы, он был человеком шустрым. Поселок, шахта, дальние фермы, за зелеными куполами виднелась труба силовой станции — на соседней шахте. Бристольский залив оставался за горами.

— Вид прекрасный! — буркнул Кээрд. Он уже отснимал половину пленки. И Эрик не скупился на похвалы.

— Землю и море создал бог, но все другое он оставил делать людям. Вы, молодой человек, говорите, что нам тут хорошо живется. Но так было не всегда. — Он показал на пустые, полуразрушенные кирпичные бараки. — Видите, там я родился. Захотели получить получше жилье, объявили забастовку. Хозяева вызвали солдат. Двоих ранили, один из них умер, но даже труп мы не унесли с шахты раньше, пока не были приняты наши требования. Рабочий человек может надеяться лишь на себя и своих товарищей.

Они спустились с холма, мистер Падфильд показал им свой клочок огорода. У Кээрда осталось еще два кадра. Нельзя ли попросить сфотографироваться на память. Кээрд шесть лет плавал по морям. Шахтер Хайд Падфильд был первым, кто за границей пригласил его к себе в дом. И хотя Кээрд не мог этого высказать, он был благодарен и тронут. Завтра же даст проявить пленку и пошлет фотографии — если только что-нибудь получится, фотоаппарат новый, непривычный.

Длинная, ленивая волна Атлантики набирала силу на северо-западе, накатывалась от Гренландии или Ньюфаундлендских островов. «Капелла» шла порожняком и выступала высоко над водой. После дока она словно помолодела. Два синих круга на трубе были закрашены, котлы не протекали, пар держать было легче. Ребята говорили, что мадам дозволила навести на себя красоту.

Хотя в общем-то розового настроения у экипажа не было. Юрис выкинул неслыханную штуку.

Дело было настолько странным, что и говорить о нем не знали как. Старый Мынту был преисполнен негодования. Кээрда охватило чувство какой-то совершенной несправедливости, он был уверен, что девка эта принесет несчастье судну, и уверял всех, что причала больше они не увидят. Втайне, в глубине души мужики злились на капитана именно потому, что он взял себе в сожительницы обыкновенную девицу из кабака, к тому же полукровку, добро бы леди. Капитан в какой-то степени оставался для каждого примером, в мечтах матросы ставили себя на его место.

Дьявольщина, негритянская кровь, вот тебе и дисциплина!

— Я понимаю, если бы еще на всех... — Вихалемм обхватил руками воздух. — Нервы щекочет.

И все же ребята оживились. Камбузный юнга каждый день мазал волосы, и фальцет стюарда слышался чаще. Общественный Деятель впадал порой в задумчивость, и ему вспоминались виденные в портовых ресторанах экзотические фильмы... Девчонка с этой старой колодой... Будь под руками баян, заиграл бы при луне на палубе, Рози проходит мимо, а он и вида не подает, знай себе играет...

Однако смуглую девушку видели редко. Чем дальше на север, тем более сырой становилась погода, все время задували холодные северо-западные ветры. Лишь дважды, закутанная в пальто и шали, Рози гуляла по палубе. Один раз заговорила со стюардом по-английски, но, увидев капитана, быстро ушла. Стюард приносил еду на двоих. Из капитанской каюты доносился только слабый говорок и слышалась иногда напеваемая резковатым голосом песня.

У Эрика появилось чувство пренебрежительного сожаления к кровному брату. Значит, вот он каков на самом деле, этот твердокаменный, волевой и целеустремленный человек! Однажды, неся из камбуза еду, Эрик впервые оказался с Рози с глазу на глаз. Она подошла ближе, блеснула глазами и сказала:

— You little boy, you are sweet![70]

И громко засмеялась, вихляя при этом бедрами и слегка притопывая каблучком.

Эрик зашелся краской, суп выплеснулся на палубу, и он бросился прочь.

А однажды Рози явилась на полубак. Прошла танцующей походкой по каюте, подошла к Бу‑Бу, сняла с нее ошейник и нежно взяла на руки, не обращая внимания на опешившего и вытаращившегося Кээрда.

— Monkey, affi, больно, — перемежая эстонские и английские слова, проговорила Рози и погладила натертую шею обезьянки. И, пританцовывая, удалилась, прижимая к себе Бу‑Бу и осыпая ее нежностями.

История с Бу-Бу свалилась как гром среди ясного неба. Кочегары на какое-то время словно ошалели.

— Теперь ты Бу-Бу только и видел, — сказал наконец Общественный Деятель. — Свою кроху...

— Ну нет, черт возьми, этому не бывать! — пригрозил Вихалемм. — На свои деньги куплена!

Кээрд ничего не сказал. Смачно сплюнул на пол и грохнулся на койку.

Во время ужина стюард явился с мартышкой. «Обезьяна принадлежит полубаку!» — будто бы рявкнул капитан и велел вернуть Бу‑Бу.

— Что они с тобой сделали, — жалостливо посочувствовал Общественный Деятель.

пропел он. Песня, правда, была не к месту, но ему хотелось как-то выразить свою особую нежность, и само собой пришла на память эта грустная хороводная песенка, которую в Мяндвереском народном доме так чудесно пела Тээле.

Какое-то время Кээрд еще не чувствовал себя хозяином и обходился с Бу‑Бу с подозрением.

Продолжительное грустное настроение, в котором все пребывали, действовало Вихалемму на нервы.

— Ну, чего ты, чертов Каннь, смотришь — язык прилип к горлу, будто свинью колоть собираешься! — гаркнул он на Эрика.

Но Эрик и на это ничего не ответил, повернулся спиной и принялся читать письма Лины.

Триммер Эрик Каннь укладывал вещи. Двое подштанников, три рубашки. Для матери — скатерть, несколько полотенец и разная дешевая мелочь. Для Мартина приобретенный за четыре шиллинга в антиквариате толстый «The Famous Doctors». Знать бы, что сойдет с парохода уже в этом рейсе, мог бы купить еще и пару галстуков брату. В другом в чем приходилось быть бережливым, и без того потратился на разные пустяки, останется ли по приезде в Таллин хотя бы четырнадцать тысяч. Много ли на них научишься?

В общем, он был все же уверен в себе и не терял надежды. Сила критики? Ах, Юрис мог что угодно говорить!

Эрик знал, что и ему в жизни определено выполнить свою роль, какой бы малой она ни была. Тот, кто хочет изменить мир, должен начинать с себя. Он пришел к такому решению и верил, что с этого пути его никто не собьет. С экипажем «Капеллы» забастовку не устроишь. Половина этих людей не могла справиться со своей жизнью, нужда вынудила их уйти в море. Лишь после того как общество воспитает более совершенного человека, можно будет надеяться, что люди станут смелее выступать за свои права, если только это еще понадобится, потому что и Рейн Юрис будет воспитываться в новой эстонской школе. И, возможно, однажды проявит к рабочим больше человечности, чем отец.

А Мартин? Юрис свалил их обоих в один котел. Мартина Эрик уважал, хотя в их отношениях и существовало всегда подспудно зернышко скрытого протеста против неоспоримого авторитета брата. Теперь, когда он и Мартин были возведены в один ранг, смягчилось и пренебрежение Юриса.

Кээрд потел над письмом. Общественный Деятель лежал на койке и грустно смотрел на сборы Эрика. Наступит осень... В мяндвереском просветительском обществе «Тяхт» начнется интенсивная жизнь. Сценические репетиции, хоровые спевки и выступления духового оркестра, курсы библиотечного общества, все то, от чего он сейчас вынужден оставаться в стороне. Явно почувствуют его отсутствие, возможно, не раз с сожалением вспомнят имя Валентина Мейера. Он был человеком, который всегда услужливо прикладывал ко всему свои руки, какое бы там мероприятие ни было, кто не заботился о почете и репутации, а трудился во славу идеи. Лишь отец не понимал его. Да, старик все еще не образумился. Пусть, мол, сын перестанет хрюкать во славу общества, как он грубо выразился в письме. У Маары два теленка, свинью зарезали, картошка растет хорошая. Пусть возвращается домой и принимается за работу, не то хозяйство перейдет к сестре. Ах, пускай отдает это хозяйство, не нужны ему эти шесть жалких лофштелей земли, три коровьих хвоста и два грязных поросенка! Театральное искусство и коровья подстилка — разве можно сравнивать! Пусть Тийна принимает на себя хозяйство, бог с ней, пускай выходит замуж и рожает детей. В следующем месяце он получит своего итальянца — в перламутре, четыре регистра, сто двадцать басов, звук как серебро. «Mio ami»...

Праздники, свадьбы, крестины, в городе найдет работу, музыку его запишут на граммофонные пластинки, а там будет видно, — может, и на радио... А чего такого невозможного?

Он поднялся. Анупыльд смонтировал свой приемник над койкой — он спал наверху. Аккумулятор и батарейки были прикреплены к потолку. Аппарат, конечно, работал лучше всего под приглядом самого мастера, других не слушался.

Кээрд как раз дописал половину хорошей фразы в письме: «У меня не такое сердце, чтобы с братом, своим родным братом...» Резкий свист в радиоприемнике просверлил голову. К счастью, пришел Анупыльд, снял треск и отыскал в эфире музыку, он знал вкусы Общественного Деятеля.

— Чертов придурок! — ругнулся Кээрд вдогонку. — Видит же, что у меня умственная работа. Сделай еще потише, ах, нервы ни к черту!

Общественный Деятель отодвинулся подальше, Анупыльд покрутил ручку, музыка совсем стихла.

Но тут с трапа донесся голос стюарда:

— Так, значит, я вор! Черт возьми, выходит, что я вор! Это мы еще посмотрим, бывало, что бедный и в суде находил правду!

Двери с грохотом распахнулись, и человек в белом кителе ввалился в кубрик. Размахивал руками, кричал:

— Это я-то вор! Мы еще посмотрим, черт возьми! Адвокаты не только для господ. Ну, скажи, что я у тебя украл? — И он остановился перед Кээрдом. — Скажи, хоть один грош я тебе задолжал? Чего пялишься, говори! Когда это я отложил из твоих съестных денег, когда ты лакал бурду?

— Чего ты несешь? Что, кок огрел тебя по голове поварешкой?

— По голове — смотри, как бы я тебе не двинул по морде! Черт возьми, обзывать людей ворами!

— Ты что, свихнулся? — возмутился Общественный Деятель. — Кто это тебя вором обзывает?

— Обзывают, — стюард брезгливо отмахнулся, — ангелы какие, живут в тиши, в зазвездном мире и не знают, что на судне происходит! Каждая чайка на мачте вопит: стюард отрывает себе от чужих харчей, стюард кормит людей бурдой, стюард пьет со снабженцем в Ньюпорте, стюард водит на пароход баб, стюард платит с чужих денег свои долговые проценты, у стюарда счета не в порядке. Они тут, смотри-ка, вчетвером, музыка, один письмо пишет, другой вещи укладывает. У меня тоже вещи уложены, кому охота оставаться на этом корыте... Брат капитана и вор уйдут вместе. — Он уселся на край койки и сделал вид, будто весело смеется. — Черт возьми, вот так смех.

До мужиков стало доходить, они уставились друг на друга, лишь Анупыльд, человек новый, в предчувствии бури примирительно улыбнулся и сделал радио чуть громче.

— Ну и какой же у тебя навар получился? — спросил Кээрд.

Стюард обвел всех презрительным взглядом, ухмыльнулся, нервно набил трубку и снова ухмыльнулся.

— Так сколько же ты прикарманил? — И Общественный Деятель, который обычно не любил ссор, поднялся с места. — Теперь ясно, куда деньги идут. На других судах на еду уходит три тысячи триста. Была бы еще еда! У норвежцев берут задаром треску, мясо увидишь разве что в Англии, черт возьми, кто же это здесь тюлень! На что тут еще жить или аккордеон покупать, если у тебя каждый месяц по триста марок кто-то из кармана тащит...

С десяти человек три тысячи, с двадцати — шесть тысяч в месяц. Это, правда, были не капитанские миллионы, но миллион сам по себе — слишком большая сумма.

Общественный Деятель никогда не видел таких денег, миллион ему трудно было даже вообразить, и поэтому озлобление, которое возникало по отношению к миллионеру, оставалось каким-то неопределенным, с оттенком какого-то почтения. Миллионер — это было нечто, стюард же был никем, такой же, как и все, и если еще он начнет обирать тебя... Нет, у него, Общественного Деятеля, куда какое долгое терпение, но такое свинство...

— А ну, неси сюда шесть тысяч марок, — сказал он стюарду.

Кээрд заткнул чернильницу пробкой, положил недописанное письмо на койку и уставился вприщур на стюарда, который сосал трубку. Тот больше не ухмылялся.

Вихалемм, потный и в угольной пыли, пришел с ведром супа. По столу загрохотали тарелки. Запах еды ударил в нос, но никто не бросился к ведру, хотя был день горохового супа. В угрожающей тишине лишь Бу‑Бу скулила, ей не терпелось поесть.

— Ты слышал? — спросил наконец Кээрд у Вихалемма.

— Механик говорил.

Кээрд потер руки, спина Вихалемма сгорбилась, и жилы на шее натянулись, как тросы. Но стюард уже скользнул к двери, и прежде, чем его успели схватить, он с завидной быстротой кинулся вверх по трапу.

— Держи его! — крикнул Хагьясу, который наверху, у трапа, счищал ржавчину.

— А сколько мне за это причтется? — засмеялся толстый Хагьяс и спустился вниз.

— Причтется! Чертов мошенник, списывает на нашу голову простои норвежцев, замучил треской, да еще и деньги наши крадет!

— Да ничего страшного. Второй штурман сказал, что с нашими деньгами более или менее порядок, а вот начальство и вправду каждого на тысячу или полторы накрыли. При Тянаке тут не было нужного пригляда, а когда старый взялся сейчас сверять счеты, все и выплыло.

— Врешь, сатана, в одной компании со стюардом! — Вихалемм подтянул штаны.

— Ха, врешь — а чего мне врать. — Хагьяс был в хорошем расположении духа. — Человек приходит к вам за правдой, а вы его по морде, он и без того не в себе. Что пройдоха, это известно, но верно и то, что никакой беды у нас не случилось. Зато начальство с поставщиком провел тонко. Пять тысяч в месяц — почти двести марок в день — это же цена гостиничной кормежки, а насколько там их баланда в последние два месяца была лучше нашей.

Самая большая злость у мужиков прошла, а та, что осталась, перенеслась на суп.

У Анупыльда и Общественного Деятеля начиналась вахта, Вихалемм отправился в машинное отделение, и У Эрика тоже осталось не так много времени. Скалы Вестфьорда все сужались.

История стюарда не была для Эрика неожиданностью. Его прошлое было сомнительным. Торговал кремнями, раза два попадался и платил штраф. Ярмарочный певец и, по его собственным словам, кистер православной церкви. Кутил с поставщиками и, бывало, в пивнушках выставлял себя этаким князьком. Однако у Эрика закралось сомнение, уж не взялся ли капитан за стюарда, чтобы досадить ему, своему брату. Оба возглавляли неудавшуюся забастовку, а так как они теперь вместе уходили, то дурная слава стюарда и на него ложилась пятном.

Ах, только бы уйти. Он не дождался и обеда, вышел на палубу. Скорее бы сойти на берег! Его отношения с товарищами сейчас были еще неплохими, но, если задержаться здесь еще, они могут стать такими же, как и в первые недели на пароходе. И без того пребывание тут испортило его: он начал курить и раза два-три был крепко выпившим — вино, во всяком случае, уже не отталкивало. Избавиться от этой скверной привычки куда труднее, чем обрести ее. Но он должен избавиться от того, что приобрел здесь, от всего того, что не пристало учителю. Он закурил папиросу — пусть она будет последней — и выбросил пачку в море. Новый триммер Анупыльд не курил; возможно, и он, Эрик, смог бы воздержаться, если бы этот парень со своей снисходительной, сдержанной улыбкой пришел на пароход чуть пораньше.

Чем уже становился фьорд и чем выше поднимались горы, тем напряженнее чувствовал себя Эрик. По другую сторону Норвегии была Швеция, оттуда через залив — Финляндия, а там и Эстония. Рийзик сказал, что до Лёдингена еще час ходу, — побывав во многих рейсах, он знал здесь уже все повороты.

Стали подходить ребята с письмами и свертками. У меня зять, знаешь ли, водит добермана, глянь, может, найдется местечко... Моя старуха давно ждет змеиную кожу, только не вздумай платить на таможне, они не очень роются... Бутылка шерри, отдашь старику — улица Сыя, 29-13... С десяток писем, которые надо будет опустить в Таллине с эстонскими марками, груз металлических монет в кармане рос. Только, ради бога, не забудь!

Он уже перенес свои вещи к кормовому люку, теперь придется снова распаковывать и укладывать. Наконец Общественный Деятель затащил его на полубак.

— Знаешь, как это сказать, у меня после Англии считай, что невеста... Рийзик написал, посмотри, чтобы не было ошибок, неудобно, подумает, что неуч.

«My dear Lilian!»

Эрик не нашел ошибок. Сойдет, посылай!

Общественный Деятель выводил печатными буквами на конверте адрес.

Эрик проявлял нетерпение, но тому надо было написать еще один адрес. Барышне Аделе Тооминг, Мяндвереское п/о, хутор Йые.

Когда они вернулись на палубу, «Капелла» дала первый гудок — долгий, короткий, долгий — и сбавила ход.

Стюард расхаживал возле своих вещей. По характеру он был не в состоянии долго выдерживать трагическую мину, проще было отнестись ко всему с юмором. Боже ты мой, раньше проделывали и не такие делишки, из-за такой-то малости поднимать шум. С камбузным персоналом у него вроде бы ссоры и не было, письма кока и юнги в Эстонию были у стюарда. И страсти экипажа и команды улеглись. Случившееся затрагивало больше командный состав, и кочегаров и матросов это немного даже подзадоривало: смотри-ка, нашелся человек, который поскреб господскую кожу. Понемногу каждый приложил руку — много ли было таких, кто после вахты не пробавлялся господским сыром.

Стюард и сам, казалось, понимал, что его позиция улучшилась.

— Ах, черт возьми, старый свел счеты, — шепнул он на ухо Рийзику. — Это я знаю точно. Из-за девки. Она больше и не смотрит на него!

Он глухо засмеялся, распахнул пальто и изобразил на лице победное выражение — видно, он и впрямь был кистером — и с пафосом продекламировал:

Он умолк, посмотрел серьезно на каждого и затянул своим высоким фальцетом:

Мужики засмеялись — ну что ты будешь делать с этим чертом.

Моторная лодка подходила все ближе, машину застопорили.

— Ну, наступает печальное расставание, — сказал стюард.

Помощник механика, русский эмигрант, запоздал со своим письмом. Он выбежал из каюты, громыхая деревянными башмаками, когда лоцман поднялся уже на борт, а двое отъезжающих спускались в лодку.

— Охо, чертов парень, он отход делает. Вот жене, вот!

Новая жизнь, подумал Эрик, когда вода за кормой вспенилась. Но когда «Капелла» снова дала гудок — он словно бы звал назад — и Эрик увидел на мостике Юриса и стоявших у поручня людей, сердце его наполнилось странной болью...

Из салона вышла темноволосая девушка, удивленно посмотрела на удалявшуюся моторную лодку, подбежала к поручням и, сложив ладони рупором, крикнула:

— Good by, Erik, good by, my dear boy!

Из вентиляционного шкафа показалась голова Кээрда, лицо закопченное, под горлом шейный платок, высунулся с Бу‑Бу на руках. Эрик поднялся в лодке.

— Кээрд, моя роба осталась на машинной решетке, возьми ее себе! На машинной решетке, возьми...

Около трубы показалась белая струя пара. Гудок заглушил голос Эрика. Лодочник увеличил скорость, на пароходе прибавили оборотов, и длинный корпус «Капеллы» отходил все дальше...