Мне тошно. День, о котором я мечтала с детства, наконец настал, но он совсем не такой, как я себе представляла.

Идет снег. И я всегда хотела весеннюю свадьбу.

В богато украшенной церкви в центре города. И я хотела уютное сельское мероприятие.

Это зрелище с сотнями людей. И все, чего я хотела, это что-то маленькое и интимное.

Хуже всего то, что мужчина, к которому я пойду по проходу, не тот, кого я вижу, когда закрываю глаза. Он не тот, кого я хотела большую часть своей жизни.

Я так решительно сдалась, что довольствуюсь человеком, которого не люблю. Тем, кто, я уверена, мне даже не нравится, и от этого меня тошнит.

Нет, этот день совсем не такой, как я себе представляла.

Моя кузина Вайолет возится с невидимками в моих волосах, пока я сижу за туалетным столиком из окрашенного дерева, сцепив руки друг с другом на коленях, прикрывая огромный бриллиант на безымянном пальце. Если я оставлю их там, сжимая до боли, это помешает мне заплакать.

Или сделать что-то глупое, например, побежать.

— Я не знаю, где это. Я ничего не вижу, так как они все это перепутали.

— Он там. Я чувствую, как он тянет. Слишком туго. Больно.

Она вздыхает и ловит мой взгляд в зеркале.

— Ты уверена, что это волосы, Слоан?

Я поднимаю подбородок, вытягивая шею и наблюдая, как работает колонна моего горла.

— Да.

Я заставляю свой голос звучать увереннее, чем я чувствую, и позволяю своему разуму опустеть, как это бывает во время выступления. Когда я прыгаю и вращаюсь, и свет яркий, а зрители темные, мне комфортно.

С тяжелым вздохом и обеспокоенным взглядом Вайолет послушно возвращается к поискам шпильки в моих волосах, в существовании которой она не уверена. Она только что намекнула, что моя неудобная прическа — это некая параллель с моей жизнью.

Я умею читать между строк.

Она мало что сказала о Стерлинге. Никто — кроме

Джаспера.

Джаспер.

Я даже не могу вспомнить его имя без волны тошноты, накатывающей на меня. Чувство вины за слова, которые я бросила ему тем вечером, съедает меня. Не дает мне спать по ночам. И окончательность осознания того, что мой и без того невозможный шанс с ним закончится тем, что я выйду замуж за другого, никогда не перестает разрывать мне грудь.

Мы с Джаспером Жерве друзья. Хорошие друзья. Он уже несколько раз ясно давал понять это. И я не настолько мазохистка, чтобы сделать хет-трик.

Я уверена, что все думают, что я его забыла, но это только потому что я стала экспертом в сокрытии своих чувств. Он поглотил каждую частичку меня с тех пор, как я впервые увидела его, и он никогда не смотрел на меня больше, чем как на младшую сестру.

Я гримасничаю, когда жидкость струится в мои руки. Я переворачиваю их и смотрю вниз. Маниакальный смех вырывается из меня, когда я смотрю вниз. Кровь медленно собирается в идеальную блестящую каплю посередине моей ладони, словно она бросает вызов гравитации, просто существуя.

Прокол, где вонзился острый коготь моего обручального кольца, насмехается надо мной, как будто вселенная знает, что этот брак заставит меня истекать кровью способами, которые никто другой не узнает и не увидит.

Стерлинг не поднял бы на меня руку, но все остальное в нем — в этой жизни — истощает меня.

— О, черт! Слоан! Ты не можешь запачкать этим свое платье.

Руки Вайолет в тревоге отдергиваются, прежде чем она бросается в ванную комнату, черное атласное платье шуршит по ней.

Черный. Я снова смеюсь. Я бы никогда не выбрала черные платья для своей свадьбы. Я бы выбрала что-то легкое и причудливое. Праздничный цвет.

Но это не совсем моя свадьба, и это не совсем праздник. Может быть, траурные цвета имеют смысл.

Я не смогла собраться с силами, чтобы жаловаться на то, чего я не хочу. И теперь, наблюдая за тем, как маленькая кровяная струйка стекает в центр моей ладони, я понимаю, что это потому, что я вообще не хочу этой свадьбы.

— Вот. — Вайолет прижимает комок туалетной бумаги к пророческому порезу, выглядя совершенно испуганной, глядя на меня. — С тобой все в порядке?

Я сдержанно выдыхаю.

— Да, да. Я не потеряла конечность или что-то в этом роде.

Мысль о животных, отгрызающих собственные конечности, чтобы выбраться из ловушки, всплывает в моей голове.

Вайолет морщит брови.

— Слушай. Я не хочу, чтобы ты поняла это неправильно, но мне нужно предложить это хотя бы один раз, иначе я никогда себе не прощу.

Мои губы кривятся от ее серьезного тона.

— Хорошо. Я слушаю.

Она драматично отводит плечи назад, глядя на меня. Действительно смотрит на меня. Жестко. Я склонна отвести взгляд, но не хочу.

— Если ты этого не хочешь. — Ее свободная рука делает знак вокруг нас. — Если тебе нужен выход. Если тебе нужна машина для побега. Я твоя девушка. Я ничего не скажу. Я не буду тебя осуждать. Но если это неправильно? Если тебе нужно бежать? Как… — Она на мгновение отводит взгляд, губы сжимаются, когда она тщательно взвешивает свои следующие слова.

— Моргни дважды или около того. Ладно?

Я не моргаю, но слеза течет по щеке.

— Бля, — выдыхает моя кузина. — Я заставила тебя плакать. Мне жаль. Мне просто пришлось выплеснуть это наружу.

— Я люблю тебя, Вайолет. Я не уверена, что когда-либо говорила тебе это. Но ты? Твоя семья? Те недели на ранчо каждое лето— одни из лучших дней в моей жизни.

Ее глаза слезятся, и она лихорадочно моргает, обхватив мои ладони своими.

— Но сегодня лучше, да?

Ее глаза так искренне ищут мои, синие на синем. Все, что я могу выдавить из себя, — это грустная улыбка. Сегодня должен быть самый счастливый день в моей жизни, но это не так, и я не хочу ей лгать.

Я открываю губы, даже не зная, что скажу, но мой телефон загорается и громко звенит на туалетном столике перед нами. Спасена звонком.

Опустив ее взгляд, я тянусь за телефоном, радуясь, что у меня есть выход. Это сообщение от «Частного номера», и когда я нажимаю на него, единственное прикрепленное сообщение: «Подумал, что тебе стоит это увидеть».

Под ним видео. С изображением предварительного просмотра, которое поразительно знакомо.

Я нажимаю кнопку воспроизведения.

— Какого черта? — Рука Вайолет ложится мне на колено, когда она наклоняется вперед, чтобы лучше видеть экран.

Экран загорается зернистым видео. Громкая музыка громко бьет. И то, что происходит спереди и в центре, должно расстроить меня. В конце концов, то, что выглядит знакомым, — это мой жених, одетый в ту же рубашку-поло, которую он носил в ночь своего мальчишника.

— Вайолет, можешь сходить за Стерлингом для меня, пожалуйста?

Я должна быть опустошена. Но все, о чем я могу думать, наблюдая, как голая женщина скачет на члене Стерлинга, это то, что мне не придется жевать свою собственную конечность.

— Кто вообще придумал галстуки? — вырывается Кейд рядом со мной. — Они чертовски неудобные.

Он старший из мальчиков Итона, самый ворчливый и один из моих самых преданных сторонников.

— Ты тоже выглядишь в нем нелепо.

Ретт смеется, покачивая головой, вечно изводя своего старшего брата. Но именно среднего брата, Бо, с которым я близок, я действительно ищу. Тот факт, что его еще нет, заставляет меня нервничать.

Он пытался попросить время, чтобы подготовиться к свадьбе.

Он должен провести несколько недель дома, прежде чем отправится обратно. Но он еще не появился, и наш папа, Харви, тоже.

— Иди на хер, Фабио, — взволнованно отвечает Кейд, теребя галстук на шее.

Высмеивать длинные волосы Ретта — это не новость. Я наблюдаю за этим обменом мнениями уже много лет.

— Где девочки? — спрашиваю я, пытаясь направить их обоих в нужное русло. Играет арфистка. Люди толпятся перед внушительной церковью. На улице серо, холодно и уныло.

И все, чего мне хочется, — это убежать.

— Если ты назовешь Уиллу девчонкой, она тебя кастрирует, — ворчит Кейд, срывая галстук и засовывая его в карман пиджака.

— Она тебя кастрирует за то, что ты не надел галстук, который она выбрала. — Ретт усмехается.

— Она смирится с этим, когда я позже свяжу ее этим.

Кейд осматривает входные двери церкви — его радар идеально отточен, — пока Уилла толкает дверь, защищая рукой свой маленький бугорок.

Ее глаза ищут Кейда в море людей. Она мягко улыбается, когда они на него натыкаются, но улыбка быстро ускользает.

Затем Саммер, ее лучшая подруга и невеста Ретта, тоже там. Они движутся к нам, и обе выглядят немного огорченными.

— Это был настоящий перерыв в туалете, — объявляет Ретт, когда они подходят достаточно близко, чтобы услышать нас.

Саммер прижимается к его руке, а Уилла смотрит на нас с настороженным выражением.

— Что не так? — спрашиваю я, перебегая взглядом с одной женщины на другую.

Потому что я чувствую, что что-то происходит, и они этого не говорят.

— Уилла — любопытная маленькая подслушивательница, — говорит Саммер. — Вот что не так.

— Заткнись, Сам. Это не подслушивание, когда ты слышишь, как кто-то кричит с другой стороны закрытой двери.

— Я думаю, технически это все еще можно назвать подслушиванием, — говорит Кейд, притягивая Уиллу к себе.

Мой мозг застрял на одном слове.

— Извините. Кто это кричит?

Губы Саммер сжимаются, темные глаза широко распахиваются и становятся обеспокоенными.

— Похоже, у жениха и невесты разногласия. А у жениха нет регулировки громкости.

— Он скользкий маленький придурок, — просто добавляет Уилла. — Я могу сказать, просто взглянув на него.

Прежде чем кто-либо скажет что-либо еще, я вхожу в тяжелую дверь, проверяя слева и справа, чтобы сориентироваться, и выбираю коридор, из которого, кажется, выходит несколько дверей. Я делаю большие шаги в том направлении, пока не слышу повышенный голос.

Вайолет стоит за дверью, превосходно имитируя оленя в свете фар, а ее массивный муж, Коул, возвышается позади нее, словно готов кого-то убить. Он всегда так выглядит.

— Ты опозоришься больше, чем я, — ругательный тон Стерлинга доносится до моих ушей с другой стороны двери.

Я смотрю на Вайолет и ее мужа. Его губы плоские, и он наклоняет голову на меня, как будто говоря: «Ты пойдешь туда или я?»

Я бы с радостью позволил ему поставить Стерлинга на место. Но я был бы еще рад сделать это сам.

— Ты шутишь? — в голосе Слоан звучит недоверие. — Ты трахаешь стриптизершу за ночь до нашей свадьбы, а я смущаюсь?

Другие люди в церкви, похоже, смотрят — слушают— поэтому я открываю дверь в водоворот, который происходит. Слоан нужна поддержка. И она должна знать, что все сейчас посвящены в свое грязное белье.

По крайней мере, я говорю себе, что именно поэтому я вхожу в эту комнату без предупреждения. Это не имеет никакого отношения к тому факту, что Стерлинг заставляет меня краснеть.

— Это был мой мальчишник! Последнее ура!

Я замечаю спину Стерлинга, его широко раскинутые руки, когда Слоан сидит на изящном старинном табурете, выглядя невероятно маленькой, пока он стоит над ней, крича на нее.

Меня охватывает чувство защиты.

— Уйди и заткнись! — кричу я, хлопая дверью за собой. — Все там тебя слышат.

Стерлинг разворачивается ко мне, сузив глаза и изрыгая яд.

— Отвали, Жерве. Мне не нужны советы тупого спортсмена. Это между моей женой и мной.

Я скрещиваю руки и стою на своем. Я официально перестал быть любезным со Стерлингом Вудкоком.

— Она не твоя жена. И я никуда не уйду.

Он не такой высокий, как я, и единственная причина, по которой он соперничает со мной по весу, заключается в том, что он немного толстоват в талии. Мягкий, будто он сидит за своим столом весь день и слишком много пьет по ночам.

— Прости? — Теперь он полностью повернулся ко мне и делает агрессивные шаги в моем направлении. Его мягкие, выбритые щеки надулись и покраснели, контрастируя с белым и черным смокингом.

— Я сказал, что не уйду. Но тебе нужно.

Из-за него Слоан смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Я ожидал увидеть ее плачущей, но на ее безупречно накрашенном лице нет ни единой слезинки.

Стерлинг бросается на меня, протягивая руки и готовясь отпихнуть.

Как гребаный ребенок, устроивший истерику. Но я прижимаю ладонь к его влажному лбу и выпрямляю его руку, прежде чем он сможет коснуться меня пальцем. Он наносит несколько слабых ударов по моим рукам, но он слишком мягок, чтобы понимать, что делает. Слишком низок. Слишком слаб.

— Повысь голос на эту женщину еще раз, и я брошу тебя как камень, Вудкок.

— Да пошел ты! Хотел бы я посмотреть, как ты попробуешь.

Он действительно теряет свое хладнокровие, но я хватаю его за его шелковистый маленький галстук-бабочку и марширую к двери, желая — не в первый раз — чтобы я мог дать ему один быстрый шлепок своим блокировщиком. Но я давно усмирил этот характер и не позволю кому-то столь незначительному, как Стерлинг Вудкок, снова его выпустить.

Левой рукой я рывком открываю дверь и со всей своей силой выталкиваю его из комнаты, выжидая немного, чтобы увидеть, как он отшатнется, прежде чем поддаться гравитации и удариться о бордовый ковер в коридоре. Он приземляется бесцеремонной кучей конечностей, и я сохраняю этот образ в памяти, потому что он слишком чертовски хорош, чтобы забыть.

Я закрываю дверь и запираю ее.

Через несколько мгновений я слышу стук, ругань и совершенно пустые угрозы смерти, но я игнорирую их, потому что мое внимание приковано к Слоан, которая уперлась локтями в колени, опустив лицо на руки, плечи трясутся.

Я уверенными шагами иду через комнату к туалетному столику, где она сидит, готовый утешить ее, когда услышу ее вздох.

Сначала я думаю, что это рыдание. Но потом понимаю, что это смех.

Слоан неудержимо смеется, и я не знаю, что делать, кроме как стоять здесь и смотреть на то, как ее тело вливается в тугой, накрахмаленный атлас ее платья. На ее волосы, зачесанные назад в какой-то болезненно выглядящий узел. На тонкие, украшенные кристаллами ремешки ее сандалий, которые, как я вижу, впиваются в ее уже покрытые шрамами ступни.

Неуютно с головы до ног.

И теперь мне тоже, потому что я только что вышвырнул ее жениха в день ее свадьбы, и она не может перестать смеяться.

— Ты... в порядке?»— спрашиваю я, как полный идиот, сжимая и разжимая пальцы по бокам.

— Лучше не бывает, — хрипит она и смеется еще сильнее. — Ты вышвырнул его туда, как тряпичную куклу!

Она падает на колени, зажав голову между колен, пытаясь сделать вдох, проводя бледно-розовыми ногтями с маникюром по ковру на мгновение, прежде чем сесть прямо.

— Он изменил тебе, — выдавливаю я.

— Да. Есть видео и все такое. Кто-то прислал его мне анонимно. Как раз вовремя.

Она изящно вытирает слезы в уголках глаз.

— Почему ты смеешься?

Она снова усмехается и пожимает плечами, прежде чем ударить меня сильным взглядом, но я узнаю печаль в ее глазах. Я видел этот взгляд в зеркале.

— Что еще делать?

— Ты не выйдешь за него замуж.

Я провожу рукой по губам и окидываю взглядом богато украшенную комнату. Лепнина короны. Необычные люстры. Я чувствую себя в панике. Я повторяю единственную фразу, которая крутится у меня в голове.

— Ты выйдешь за него замуж только через мой труп.

Она сглатывает, и я вижу, как тонкая колонна ее горла работает.

— Мне жаль, что я сказала то, что сказала той ночью. — Ее голос становится тише, язык тела менее истеричный и более опустошенный. — За пределами ресторана.

Я машу ей рукой.

— Все в порядке.

— Нет. — Она качает головой и смотрит себе под ноги. — Это не так. Я набросилась. И после всех раз, когда ты был рядом со мной, ты этого не заслужил. Я знаю, что ты просто заботился обо мне. Ты был... — Она смотрит на меня сейчас, щипнув уголки глаз. — Ты был хорошим другом.

Я кусаю внутреннюю часть щеки, ненавидя выражение беспомощности на ее лице. Ненавижу все это для нее.

Ненавижу это слово.

Друг.

Мы были друзьями так чертовски долго...

… Я вздрагиваю, когда маленькая светловолосая голова высовывается из окна за моей спиной.

—С тобой все в порядке?

Это маленькая кузина Бо, та самая девочка, которая смотрела на меня из окна этим утром. Ее глаза широко раскрыты, и выражение беспокойства на ее лице терзает мое сердце. Она почти напоминает мне Дженни. Я не в порядке, но я не говорю ей об этом.

— Да. Хорошо.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на темное ранчо. Мне нравится сидеть на этой крыше в тихую темную ночь. Это мирно.

Только я и мои демоны.

— Хочешь компании?

Я вздыхаю и опускаю голову. Мне не нужна никакая компания. Но я и этого не говорю ей.

Она выползает, прежде чем я успеваю ответить, но я все равно предлагаю ей

— Конечно.

Крыша все еще темная, но уже не тихая. Девушка, которую я едва знаю, рассказывает монологи о своей жизни, а я просто слушаю. Она говорит так много, что даже мои демоны не могут с ней сравниться.

Сегодня вечером и каждую летнюю ночь после этого она сидит со мной. Я ее не приглашаю. Она просто там.

И сидеть с ней мирно…

Я прочищаю горло, чтобы оттолкнуть эмоции, захлестывающие его.

— Если бы я собирался стать тебе хорошим другом прямо сейчас, что бы я сделал?

Слоан вздыхает, облегчение расплывается по всему ее телу. Как будто я только что задал ей единственный вопрос, который она так отчаянно хотела задать.

— Джас. Вытащи меня отсюда. Я хочу на ранчо.

Я смотрю на нее некоторое время, засунув руки в карманы, думая, что сделаю все, о чем она сейчас попросит.

А затем я протягиваю ей руку с решительным кивком.

— Пойдем, Санни.

Санни. Интересно, знает ли он, что делает со мной это прозвище. Как оно заставляет мой желудок переворачиваться.

Если он и знает, то не подает виду. Потому что сейчас я едва узнаю человека передо мной. Джаспер в моей жизни почти два десятилетия, и я никогда не видела его таким...смертоносным.

Даже на льду.

Он ведет меня через комнату, но останавливается, услышав голоса. Стерлинг. Мои родители.

Боже. Сколько людей слышали слова, которыми здесь обменялись сегодня?

С глубоким гулом в груди он выуживает свой телефон из-под пиджака. Его тонкие пальцы летят по экрану.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я ему в спину, потому что я еще не набралась смелости подойти так близко к двери.

Я хочу уйти, но не хочу смотреть всем в глаза. Они попытаются убедить меня остаться, а я просто хочу вернуться туда, где я всегда чувствовала себя в безопасности маленькой девочкой. Я тоскую по этому месту и простоте жизни, которая с ним приходила. Это глубокое потягивание в моей груди, которое я не могу игнорировать.

— Пишу своим братьям.

— Зачем?

Я делаю шаг вперед и выглядываю из-за гребня его бицепса, глядя на экран. С восторгом читаю сообщения, которые появляются между ним и моими кузенами.

— Помощь, — грубо отвечает он. Через мгновение он поворачивается ко мне, из-под его красивых черт проглядывает сталь.

— Тебе следует снять туфли.

Я опускаю лицо, поднимая юбку.

— Туфли?

— Да. В них трудно бегать.

Мои пальцы ног шевелятся, розовый лак блестит под дешевыми флуоресцентными лампами. Я хочу сказать Джасперу, что я могла бы легко бегать в этих. Я люблю хорошую пару каблуков, и я буду страдать в них весь день. Но моя почти-будущая-свекровь выбрала их, и они совсем не мои.

Мысль о том, чтобы снять их, слишком соблазнительна.

С резким кивком я сжимаю юбку в кулак и подтягиваю ее на несколько дюймов, чтобы наклониться. Но прежде чем я успеваю, Джаспер приседает передо мной. Ловкие пальцы быстро расстегивают изящные серебряные пряжки, пока я стою здесь с отвисшей челюстью, наблюдая, как этот мужчина опускается на одно колено, чтобы снять с меня обувь, и благоговейно проводит мозолистыми ладонями по моей лодыжке, вытаскивая мои ноги.

Не поднимая глаз, он протягивает мне блестящий каблук, постукивая ногой по другой ноге. И не в первый раз я застряла у Джаспера Жерве с колотящимся сердцем, пока он занимается своим делом, словно это самая обыденная вещь в мире.

— Вот, — говорит он, глядя на меня с ремешком на лодыжке, свисающим с его вытянутого пальца.

Трудно не восхищаться им на коленях, но именно его большой палец заставляет меня ахнуть. Тот, который давит на свод моей стопы, словно он просто не может не массировать меня.

— Болит? — Его кадык работает, когда он глотает, одно колено на земле, а другое поднято, заставляя его брюки натягиваться на его мускулистых бедрах самым восхитительным образом.

Какой мужчина остановится посреди моей фиктивной свадьбы, чтобы потереть мне больные ноги?

Чертовски хороший.

Я не должна пускать слюни на него в день, который должен был быть моим свадебным днем. Но пускать слюни на Джаспера Жерве — это часть моей личности на данный момент.

— Нет, я в порядке, — быстро говорю я, опуская ногу на пол. Чувствуя себя более устойчивой на босых ногах.

Я шагаю вперед, обходя Джаспера, когда он пытается встать, и прижимаю ухо к двери. Трудно что-либо разобрать, кроме приглушенных тонов и глубокого баритона, который я узнаю как голос моего отца.

— Готова, Слоан?

— К чему? — шепчу я, опираясь на дверь, словно это может помочь мне разобрать несколько слов,

— К тому, чтобы бежать.

Моя голова поворачивается в его сторону.

— Ты поможешь мне в буквальном смысле стать сбежавшей невестой?

Джаспер улыбается, и его глаза смягчаются, морщинки появляются рядом с ними. Он всегда был моим нежным великаном. Высокий, тихий и добрый до мозга костей.

— Для этого и нужны друзья.

Друзья.

Это слово преследовало меня годами. В детстве я чувствовала особенной, когда он называл меня своим другом, но как взрослая?

Как женщина? Смотреть, как другие женщины гарцуют у него под руку на разных мероприятиях, пока меня называют его другом?

Это убивает меня.

И я вечно слишком труслива, чтобы что-то с этим сделать. Время всегда не вовремя. И я поджала хвост между ног с тех пор, как он отказал мне на выпускной, а затем снова в более шутливой форме.

«Если бы мы жили вместе, мне бы не пришлось доставлять тебе такие неудобства».

Это было небрежное замечание, которое слишком легко сорвалось с моего языка, когда он помогал мне крепить телевизор на стену в моей новой квартире. Он легко парировал его глубоким хихиканием, поднимая плоский экран на крепление, словно он отмахивался от комара, жужжащего у него над головой.

«Как будто это когда-нибудь случится».

Он сказал мне эти слова год назад, и я поняла намек. Я решила, что лучше иметь Джаспера в качестве друга, чем отдалить его совсем. И вот к чему приведет откровенное выражение моих чувств.

Поэтому я отпустила это. Я, может быть, и глупо одержима этим человеком, но у меня есть чувство самосохранения. Мне нравится думать, что у меня есть какое-то достоинство. Но в последнее время я сомневаюсь даже в этом.

Понимая, что слишком долго смотрю на него безучастно, я спрашиваю:

— Как мы это сделаем?

Он показывает большим пальцем в противоположную сторону от входа в церковь.

— Аварийный выход там. Кейд и Уилла спланировали отвлечение. А потом мы просто… — Он пожимает плечами, выглядя таким чертовски мальчишеским. — Дай-ка.

— Дай-ка?

Его смех — глубокий, веселый рокот. Он тянет меня к нему и растягивает мои щеки в улыбке; это успокаивает меня, не могу объяснить.

Он кивает, и это так уверенно. Решительно. Есть что-то успокаивающее в том, что я знаю, что он всегда будет моей спиной, что он может взять ситуацию, которая вышла из-под контроля, и заставить ее чувствовать себя под контролем каким-то образом.

— Да. Например… пойти напролом. Дать ей дерьмо.

Я киваю головой.

— Это хоккейная поговорка?

— Если подумать, то, наверное. Да.

— Ладно. Дадим ей дерьмо, — соглашаюсь я с легким смехом.

Но на его лице мелькает серьезное выражение.

— Ты уверена, в этом, Санни?

Санни. На этот раз я не могу удержаться от того, чтобы не вздрогнуть. Думаю, он это замечает, потому что на его точеном лице промелькнуло замешательство. И все, что я могу заставить себя сделать, это кивнуть. Решительно.

Его телефон звонит, отвлекая нас обоих. А затем он тянется к моей руке, переплетает свои пальцы с моими и осторожно поворачивает засов на двери.

Прежде чем выйти в коридор, я слышу болезненный крик.

— Ах! Мой ребенок!

Когда мы через несколько секунд заглядываем в коридор, все повернуты к нам спиной. Уилла стоит на четвереньках в фойе, драматично схватившись за живот, а Кейд стоит рядом, скрестив руки, грубо спрашивая, все ли с ней в порядке, стараясь не закатывать глаза.

Я на мгновение растерялась. Потому что, насколько я знаю Кейда, он настолько защитный, насколько это возможно, и вид матери его ребенка на полу от боли свел бы его с ума.

Уилла поднимает подбородок в нашу сторону и подмигивает, прежде чем разразиться новым хором громких воплей.

— Пожалуйста! Мне нужен врач!

Мне приходится прижать ладонь ко рту, чтобы не рассмеяться над тем, насколько нелеп этот план. Все, что делает Джаспер, это качает головой, успокаивающе сжимает мою руку в своей и устремляется к задней двери.

Я бегу босиком по ковровому покрытию коридора, делая самые большие шаги, на которые я способна, отчаянно пытаясь сдержать смех, клокочущий в моей груди.

Это освобождает. Это облегчение. И прежде чем мы достигаем двери, мои пальцы ослабевают на блестящих каблуках в моей руке.

Я бросаю их, как Золушка, и выхожу в унылый ноябрьский полдень, крепко прижав ладонь к ладони Джаспера.

— Сколько еще? — фыркнула я, задыхаясь после пробежек нескольких кварталов в большом, тяжелом платье, увенчанном изрядной дозой адреналина, циркулирующего по моим венам.

Джаспер замедляется, слегка гримасничая.

— Извини. Я припарковался на стадионе. Не планировал быть вашим средством побега.

Его пальцы пульсируют на моих, когда он притягивает меня к себе. А затем его тон меняется.

— Хотя, может, мне стоило это сделать.

Его глаза опускаются, словно он смущен тем, что только что сказал, и он резко останавливается.

— Иисусе, Слоан. Твои ноги. Я даже не думал о том, чтобы вытащить тебя за дверь.

Прикованный к земле взгляд, он жестом отводит меня назад, и я понимаю, что он смотрит на мои ноги. Мои босые ноги на холодном зимнем тротуаре.

— Почему ты ничего не сказала? Ты имеешь что-то против своих ног? Мне кажется, что я единственный, кто о них заботится.

— Не беспокойся о моих ногах. Это эта чертова прическа убивает меня.

Я прощупываю место, где чувствую крошечные волоски, тянущиеся к моей коже головы.

Его губы опускаются в угрюмом гримасе, а затем он приседает.

— Запрыгивай.

— Хочешь покатать меня на спине?

Он бросает на меня игривый взгляд через плечо, который переносит меня в долгое жаркое лето, проведенное в плавании по реке, плескании и разглядывании Джаспера Жерве, который казался мне настоящим мужчиной даже в семнадцать лет.

Хотела бы я вернуться и предупредить эту Слоан о том, как он будет выглядеть, когда вырастет.

Иными словами, сокрушительно.

— Это будет не в первый раз. Пошли. Я не хочу, чтобы Вальдшнеп догнал нас и устроил истерику.

Я не могу сдержать вырывающийся из меня смех. Или то, что мои пальцы уже вцепились в мою юбку, когда я взбираюсь на Джаспера, как на дерево. Как только я подхожу достаточно близко, он легко поднимает меня, и я понимаю, что я для него ничего не вешу.

Маленькая балерина, которую тащит огромный хоккеист.

В ее гребаном свадебном платье.

Меня охватывает смех, и я обнимаю шею Джаспера, прижимаясь к теплу его тела. Я чувствую вибрации его смеха на своей груди, а мои соски хрипят о внутреннюю часть моего лифа.

— Это безумие. — Я опускаю голову ему на затылок, кончики его волос касаются моего лба.

— Нет. — Он поднимает меня выше на спину, когда мы вбегаем на парковку хоккейной арены, и я борюсь с тесным платьем, чтобы обхватить ногами его широкую спину.

— Взять Вудкок в качестве официального имени — это безумие.

— Джаспер. — Я шлепаю его по плечу. — Будь милым.

— Нет, спасибо. Я больше не буду милым с этим парнем, — ворчит он, все еще злой за ужин в тот вечер. Не то чтобы я мог его винить.

— Я собиралась писать через дефис?

— Уинтроп-Вудкок ничем не лучше, детка.

Я фыркаю и собираюсь приставать к нему в ответ, когда слышу это. разрывающий звук.

О, боже.

Джаспер на мгновение замирает.

— Это было…

Мое тело сотрясает тихий смех.

— Мое платье? Ага.

— Ты…

— Моя задница все еще кажется прикрытой. Пока нет ветра.

Я протягиваю одну руку назад, чтобы провести ею по заднице — на всякий случай.

— Все еще болят только мои волосы, — признаюсь я.

Он просто ворчит, ускоряя шаг и оглядываясь по сторонам, будто его раздражает мысль о том, что кто-то видит то, что даже не видно. Раздражает, что мои волосы слишком тугие.

Не знаю, когда Джаспер стал таким… чрезмерно опекающим?

— Вот она.

Вспыхивают фары серебристого внедорожника Volvo, и я с облегчением вздыхаю.

Конечно, эти туфли были пыткой, но бег босиком по холодному бетону — это второе место по дискомфорту.

Он сажает меня на пассажирское место, но его руки не покидают моего тела. Его ладонь распластывается на моем бедре, когда он открывает дверь и поднимает меня на сиденье. Он даже тянется к ремню безопасности, чтобы пристегнуть меня, прежде чем останавливается.

Морские глаза на мгновение останавливаются на моих, а затем опускаются на мои губы. Он качает головой, его высокая фигура пятится из машины от меня.

Он собирается захлопнуть дверь, но останавливается, пугая меня, когда он рывком открывает ее, подходит близко и выдавливает:

— Знаешь что? — Он тянется к моим волосам и нежные руки опускаются в мои локоны. — Эта чертова штука должна уйти.

Я не знаю, как ему это удается, но одним точным рывком он вытаскивает из моих волос главную инкрустированную кристаллами иглу и бросает ее на землю. Жестяной лязг от ее приземления об асфальт звучит громко в обычном тихом моменте.

В этом есть что-то символическое.

Я чувствую облегчение мгновенно. Место, которое болело, больше не болит.

Мои волосы свободно падают на мои щеки, и он наблюдает, как они колышутся. На мгновение его глаза согревают и шокируют меня, когда они снова приземляются на мои губы.

— Так лучше? — грохочет он.

Мое сердцебиение сильно отдается в ушах, и я молча киваю в ответ.

Не уверена, что сказать. Пытаюсь понять эту версию моего друга. Защитная и собственническая, преданная подкрепляющая каждое его движение.

Он безмолвно повторяет мой кивок, затем отступает и хлопает дверью.

Через несколько мгновений он устраивается на водительском сиденье, и мы молча выезжаем из заведения. То, что казалось облегчением и свободой, медленно превращается в шок и устойчивое состояние тошноты.

Напряженный момент, что, черт возьми, было с волосами?

Сильная доза того, что я натворила?

Я прокручиваю в голове разговоры, которые мне нужно будет провести.

Контракты, которые нам нужно будет оплатить за свадьбу, которая так и не состоялась.

Переезд, который мне придется совершить из пентхауса Стерлинга.

Ужас тяжелым камнем опускается мне в живот.

— К черту мою жизнь, — бормочу я, наблюдая, как городские улицы вливаются в автостраду, ведущую в Честнат-Спрингс.

— У нас все еще хорошо? — Я чувствую нервные взгляды Джаспера. Я знаю его достаточно хорошо, чтобы понять, что он сейчас напряжен.

Тревожится. Он всегда хорошо беспокоился, так что его тревога, вероятно, вызывает что-то яростное.

— Да. Хотя я мог бы выпить.

Он кивает, и через несколько минут мы подъезжаем к винному магазину.

— Я возьму... — начинает он, но я выскакиваю из машины и иду к магазину, как жаждущая, ошеломленная, босая невеста-зомби.

Он широкими шагами бросается вперед, чтобы открыть для меня дверь.

Переступая порог, я не смотрю ему в глаза, но я чувствую, что он смотрит на меня так, словно думает, что я могу сорваться. Я думаю, что я уже это сделала.

Внутри пахнет перегаром и Pine-Sol. Джаспер поворачивается, чтобы осмотреть небольшой магазин. Это скорее широкий коридор, немного тесноватый. Как тот парень за прилавком, выпирающий из рубашки.

— Добро пожаловать, — ворчит он, прокручивая телефон, не удостоив нас взглядом.

— Хочешь … шампанского? — Джаспер поднимает бутылку самого лучшего шампанского на полке, что не говорит о этом заведении. — Чтобы… отпраздновать?

Я фыркаю на это.

— Нет. — Я сжимаю губы и продолжаю идти дальше. — Я хочу чего-то жирного и невычурного. Что-то, что Стерлинг и мой отец никогда не одобрили бы.

Я слышу, как Джаспер хихикнул позади меня, когда я направляюсь к отделу холодного пива в глубине. Его мягкий и глубокий смех никогда не заставляет меня чувствовать, будто я погружаюсь в теплую ванну.

Иногда он такой серьезный, что когда он смеется, это драгоценно каким-то образом.

Песок на полу под моими босыми ногами заставляет меня улыбаться.

Стерлинг и мой отец определенно не одобрили бы этого, поэтому я сильнее прижимаю подошвы, перекатывая всю стопу, надеясь, что подошвы станут черными к тому времени, как я закончу покупки.

Совершенно несущественный бунт, но тем не менее удовлетворяющий тем не менее.

Я останавливаюсь и осматриваю полки с более прохладной водой. И вот он. Как светящийся маяк передо мной.

Buddyz Best Beer.

Для меня это действительно Z, которая решает все. Это так ненужно. Так неприлично. Банки выглядят тонкими — дешевыми — с плохо нарисованным мультяшным бассет-хаундом спереди.

— Идеально, — благоговейно бормочу я, протягивая руку и хватая упаковку из шести банок.

Когда я оборачиваюсь, Джаспер ухмыляется мне.

— Buddyz Лучшее — идеально?»

— Да—. Я подношу банки к лицу и смотрю на унылую мордочку грустного вида. Сейчас я чувствую себя внутри бассет-хаундом. — Buddy — идеальный мужчина для меня. Дешевый. Алкоголик. И, что самое важное, он совсем не человеческий мужчина.

Ухмылка, которую я дарю своему другу, в лучшем случае неуравновешенна, когда я бросаюсь к кассе и ставлю пиво на прилавок. Наконец, мужчина поднимает подбородок от телефона, где он смотрит то, что выглядит как соревновательный боулинг.

Он оценивающе смотрит на меня, прежде чем опуститься на пиво и снова взглянуть на Джаспера. Этот парень выглядит так, будто он видел некоторое дерьмо. Я ожидаю, что у него будут вопросы, но все, что он говорит, это:

— Поздравляю вас двоих, — когда он просматривает пиво и называет мне сумму скучающим тоном.

Я тянусь за сумочкой, но понимаю, что забыла ее, когда мы бежали.

Длинная рука тянется ко мне, бросая десятидолларовую купюру.

— Оставь себе сдачу, — говорит Джаспер. Он выводит меня из магазина, нежно обхватив мой локоть и не сводя глаз с моих босых ног.

— Санни, тебе понадобится ванна, когда мы приедем на ранчо.

— Может, если я выпью достаточно, — я поднимаю упаковку из шести бутылок, чувствуя себя немного не в своей тарелке, — я приглашу тебя присоединиться ко мне.

Джаспер просто смотрит на меня, открыв рот, словно я его разозлила. Ни единого слова не срывается с его губ, ни единой дёрганности на щеках.

— Шучу! — вот чем я заполняю неловкую тишину, прежде чем повернуться и поспешить обратно к комфортабельному внедорожнику. Я пристегиваюсь, открываю бутылку дешевого пива и делаю большой глоток в невероятно грустной попытке запить свои проблемы и забыть непристойную шутку, которую я только что выпалила.

Мы с Джаспером едем в полной тишине. Я продолжаю пить, и он ничего не комментирует. Вместо этого он просто сжимает руль, словно пытается его задушить, не сводя пристального взгляда с дороги.

И после третьего пива натощак я чувствую себя немного лучше. Также немного пьяной.

Поэтому я веду монолог, как я часто делаю с Джаспером.

— Знаешь, я не хотела уродливую осеннюю свадьбу. Я хотела весеннюю свадьбу. Я хотела струящееся женственное платье и церемонию на открытом воздухе. Никаких строгих смокингов и определенно никаких черных платьев подружек невесты. — Я поднимаю руку, глядя на камень размером с айсберг, который потопил Титаник. — И я ненавижу это кольцо. Я видела его в маленьком бутике на Шестнадцатой авеню — знаешь этот модный район? Это был фиолетовый овальный сапфир. Насколько крут фиолетовый сапфир? И они вставили его боком в матовое желтое золото. Стерлинг сказал, что это «странно», а затем подарил мне это кольцо на следующей неделе. Клянусь, он выбрал противоположность всему, что я когда-либо хотела бы желать.

— Романтично, — говорит Джаспер, его челюсть дергается от напряжения.

Я пью молча, переживая из-за того, что притворилась, что мне нравится это кольцо, когда он мне его подарил, потому что я не хотела никого обидеть.

Когда мы подъезжаем к ранчо Wishing Well, грузовик Харви стоит на подъездной дорожке, хотя мы думали, что он и Бо будут на свадьбе. Мы с Джаспером обмениваемся растерянными взглядами, и как только его машина припарковалась, он перескакивает через ступеньки, чтобы добраться до входной двери. Я бегу за ним, сердце колотится, потому что что-то не так.

Внутри Харви сидит за просторным кухонным столом, держа в ладонях большой стакан бурбона. Странный оттенок зеленого окрашивает его лицо.

Джаспер застывает в дверях, уставившись на него.

— Что не так? — спрашиваю я немедленно, потому что это один из тех моментов, когда это сразу видно.

В доме слишком темно, слишком тихо.

Мой дядя, который всегда улыбается и смотрит на меня тепло, выглядит подавленным.

Харви не комментирует мои босые ноги и не спрашивает, зачем я здесь. Вместо этого он смотрит на Джаспера и говорит:

— Бо пропал.

Стерлинг: Куда ты пропала? Возвращайся. Нам нужно поговорить об этом.

Стерлинг: Слоан, это унизительно. Все ждут. Ты можешь устроить свою истерику позже?

Стерлинг: Твой отец в ярости. Нам придется отменить все кейтеринговые услуги. Все. Я не собираюсь заниматься этим дерьмом.

Стерлинг: Это хрень полная. Возвращайся сюда и подпиши документы, чтобы мы могли двигаться дальше.

Стерлинг: Я поеду на Большой Кайман один.

Слоан: Возьми стриптизершу. Она заслуживает отпуска, после того как терпела тебя даже одну ночь.

Проигрыш никогда не бывает приятным, но сегодня вечером почему-то еще хуже. Я начал четыре игры подряд, потому что эта организация доверяет мне. Мой тренер доверяет мне. И мы проиграли четыре игры подряд. Весь этот дом стоит прямо в унитазе.

Это бремя на моих плечах.

Я подвел своих товарищей по команде. Моих тренеров. Весь город, который так заинтересован в успехе этой команды.

Я чувствую, что каким-то образом подвел Бо.

Как будто я даже не смог выиграть для него. Я также был жалким придурком для всех вокруг меня. И я подвел Бо в этом тоже, потому что этот человек натягивал улыбку и был добрым, несмотря ни на что.

А еще есть эта ошеломляющая блондинка, которая каждый вечер была в ложе, поддерживая меня. Я провожу игры, пытаясь не смотреть на нее, сидя на скамейке запасных, ругая себя. Как будто я смогу ее разглядеть там в любом случае.

Сегодня вечером я принял душ и переоделся, но я разочарован.

Мне грустно, но я также зол. Я иду по заднему туннелю к галерее для прессы. Я ненавижу эту часть моего вечера после хороших игр, но я даже не думаю, что есть слово для того, каково это связать четыре дерьмовых игры подряд, а затем быть вынужденным говорить об этом в протоколе.

Пытка, может быть.

Я знаю, что играл плохо. Моя команда знает. Репортеры знают. И теперь мы все сядем и поговорим об этом публично. Чертовски идеально.

В ту минуту, когда я выхожу на сцену с длинным столом, я слышу щелчки камер. Несколько журналистов, которых я узнал, поздоровались. Я коротко киваю им и складываю поля шляпы. Затем я отодвигаю стул, сажусь рядом с тренером и глубоко вздыхаю.

Первый вопрос задает репортер, которого я видел раньше, тот, который всегда задает самые неприятные вопросы. Как будто он намеренно пытается подставить нас для яркой реплики.

— Привет. Майк Холлоуэй из Calgary Tribune. Джаспер, почему бы тебе не рассказать нам, что там произошло сегодня вечером?

Я борюсь с желанием закатить глаза. Это не вопрос, и он знает, что там произошло сегодня вечером. Он это видел. Заставлять меня пересказывать ему это — просто идиотский поступок.

— Ну, Майк. Как ты видел, сегодня я был не в лучшей форме. Даже близко. Я знаю, что нужно команде, и я не смог этого сделать. Было несколько голов, которые я хотел бы забить, затем у них было несколько хороших моментов, и они просто взяли меня с собой. Очевидно, что мне нужно делать эти сейвы, если мы собираемся пробиться в этом году.

— Да, — отвечает слегка круглолицый мужчина средних лет.

— Спасибо. Продолжу. Кажется, это новая норма для тебя. Интересно, что ты делаешь, чтобы что-то изменить? В этом году команда чувствует себя так, будто делает или умирает. Многим было бы интересно узнать о твоих планах тренировок, чтобы вернуться в боевую форму.

Я сжимаю губы и киваю, чувствуя, как капля воды скатывается с длинных кончиков моих волос по затылку. Мой тренер Роман смотрит на меня, но ничего не говорит. Он знает, что я ненавижу это дерьмо в лучшие времена, и он готов вмешаться, если необходимо.

— Конкретные детали — это то, что остается между мной и тренерским составом. Но уверяю вас, я усердно работаю. Никто не хочет этого больше, чем я. Определенно проведу время со спортивным психологом. Я снова сосредоточусь на своей психологической игре в ближайшие недели. Я могу вам это сказать.

И это не ложь. Моя психологическая игра сейчас — отстой. Я думал, что игра отвлечет меня, но мне следовало послушать Слоана. Если бы я это сделал, я бы не подвел свою команду таким образом.

— Простите, что говорю, но мне кажется, что вам, возможно, слишком комфортно в долгосрочном контракте, который вы только что подписали.

Я моргаю, глядя на человека передо мной. Тот, кто выглядит так, будто он не занимался спортом много лет, не говоря уже о том, чтобы заниматься каким-либо видом спорта на элитном уровне за всю свою жизнь.

— Ну, тогда. С твоего разрешения, Майк, я собираюсь — я показываю большим пальцем через плечо — свалить и заняться тренировкой. Постараюсь немного устроиться поудобнее для тебя.

Я встаю с пластикового складного стула и выпрямляюсь, слыша, как Роман вмешивается с каким-то комментарием о том, чтобы вопросы были уважительными. Но мне все равно. К черту Майка и к черту эту пресс-конференцию.

Мне нужно выйти.

Одна быстрая остановка в раздевалке, и у меня есть сумка и ключи от машины. Я почти выхожу за дверь, ничего не говоря. Я просто хочу зализать свои раны наедине, но ребята заслуживают большего. Они заслуживают объяснений.

Я поворачиваюсь, хватаясь за дверной косяк, оглядывая комнату.

— Ребята. Извините. Я был мудаком в последние несколько игр, — заявляю я своим товарищам по команде, которые все еще размышляют. Я не говорю много, но когда я говорю, они слушают. — Мой брат, тот, что в армии, пропал без вести на прошлой неделе, и моя голова испорчена. Вы все заслуживаете лучшего от меня. И я хочу, чтобы вы знали, что я работаю над этим.

Головы в комнате резко поднимаются. Тишина оглушительная.

— Иисус, Жерве. — Тремя широкими шагами Дэймон обнимает меня, хлопает по спине, а остальные парни толпятся с беспокойством, написанным на их лицах. Дэймон отступает назад, сжимая мои плечи, смотрит мне в глаза и слегка встряхивает.

— Ты должен был нам сказать. Хоккей — это всего лишь игра. Семья есть семья.

— Джаспер. — Я слышу голос тренера позади себя и напрягаюсь.

Он хороший парень. Но даже у хороших парней есть свои пределы. И он звучит раздраженно. — Давай поговорим в коридоре.

Его рука ложится мне на плечо, чтобы отвернуть меня от моих товарищей по команде, которые все смотрят на меня широко раскрытыми глазами. Я слышу шутку о том, как я действительно разозлил папу на этот раз, и мои губы дергаются.

Я закрываю за нами дверь раздевалки и наконец поднимаю глаза, чтобы встретиться с Романом. Они сжаты по бокам, а его толстые руки скрещены на широкой груди. Годы в лиге позволяют Роману Кингу все еще оставаться в форме в свои сорок. Все еще соревнующимся.

Все еще помнит, каково это.

— Не знаю, ударить тебя или обнять.

Я копирую его позу и смотрю на него в ответ. Он все еще весен, но я на несколько дюймов выше его.

— Я бы ударил себя, если бы был тобой.

— Ну, если бы я был тобой, я бы сказал своему тренеру, что моя личная жизнь — это куча разрушительного дерьма.

Я закатываю глаза, чувствуя себя капризным ребенком.

— Я не хотел говорить об этом. Я не хочу, чтобы со мной обращались, как с хрупким.

Широкая рука машет мне перед глазами.

— Осторожно, спойлер. Ты хрупкий.

— Иди на хер, Роман.

Его челюсть щелкает.

— Сегодня я это пропущу.

— Я не для того рассказал тебе свою дерьмовую историю жизни, чтобы ты мог придержать ее.

Роман не только был тренером, он был наставником. Он знает, что мое детство было неудачным. Он знает о Дженни. И он знает, что я тревожный контрол-фрик, и что эти черты характера — причина, по которой я продолжаю ставить себя в сетку каждый вечер.

Я жажду контроля, который дает мне эта позиция. Это успокаивает меня. Никто не виноват, кроме меня, когда бросок идет не так — что, я знаю, неправда, но я так это вижу.

— Я не держу над тобой твое прошлое, Джаспер. Это я, как твой друг, обеспокоен. Но как твой тренер? Я злюсь, что ты не раскрыл этого. О чем, черт возьми, ты думал, держа это в тайне?

Я прерывисто вздыхаю, моя усталость просачивается в уголки глаз. Здесь пахнет потом и резиной, и все, чего я хочу, — это быть в безопасности моей машины, сидеть рядом с девушкой, которая носит мою майку и пахнет кокосом.

— Мне жаль. Я приду в сознание перед следующей игрой. Обещаю.

В его глазах сейчас грусть, и он качает головой.

— Джаспер, тебе нужно немного времени. Это нормально — немного времени.

Я морщу нос от его намека.

— Это нормально — немного времени, когда в семье кто-то умер. Бо не умер.

Жалость. Это написано ясно, как день, на лице моего тренера. И я ненавижу, когда меня жалеют.

— Он не такой, Роман. И я не собираюсь вести себя так, как он, пока не узнаю что-то.

Паника просачивается в мой голос. Я звучу безумно даже для себя. Я могу только представить, как я звучу для него.

— Джаспер...

— Нет. Я буду здесь завтра на тренировке и буду готов сыграть в следующей игре. Я буду в форме. Голова в игре.

То, как он качает головой, говорит о том, что он мне не верит.

— Перестань смотреть на меня, как на мертвого оленя на обочине дороги, из-за которого ты грустишь.

— Тебе нужно взять отпуск, Джаспер. Я знаю тебя. Я знаю, как работает твоя голова. И я знаю, насколько близка и дорога тебе твоя семья. Дэймон был прав, семья на первом месте. Хоккей на втором месте.

— Мне не нужно...

— Ты отстранен, — выдавливает он.

Все мое тело напрягается.

— Еще раз?

— Двухнедельное отстранение за то, что не рассказал об этом руководству. В пресс-релизе мы назовем это отпуском.

— Ты, должно быть, шутишь. Я нужен команде! Пресса будет иметь чертовски счастливый день с этим!

Старший мужчина просто крепко обнимает меня, игнорируя мои аргументы.

— Твоя семья нуждается в тебе больше, — ворчит он, крепко сжимая меня. А затем он отстраняется, бросая на меня еще один из тех трагических взглядов. — Пресса уже переживает твой лучший день. Хоккей все еще будет здесь через две недели. Твоя голова не на льду, и она не должна быть там. Оставайся на связи.

А затем он уходит, стуча туфлями по бетонному полу, словно это просто очередной обычный день. Как будто мир не является полным, полным дерьмом.

Как будто один из лучших людей, которых я когда-либо знал, не исчез в каком-то секретном уголке мира, на какой-то секретной миссии, где бог знает, что с ним случилось.

Реальность всей ситуации бьет меня, как сокрушительный мяч в грудь.

Что, если он мертв?

Что, если ему нужна помощь?

И худшая возможность из всех, что, если мы просто никогда не найдем его?

Готовый убраться к черту от всего, я выхожу из дверей в вестибюль. Там фанаты ждут автографов, а зайчики с шайбой ждут броска в игрока.

Но там ждет только один человек, которого я хочу видеть. Красивая девушка в моей майке, которая чувствует себя как дома.

Та, которая почти не отходила от меня больше недели. Мы оба знаем, что она прячется от реалий своей жизни, но и я тоже.

В этом смысле мы родственны, и мы не придираемся друг к другу из-за этого.

Все игнорируются, когда я иду к ней. Я не знаю, кто там или что говорят люди. У меня туннельное зрение, и все, что я вижу, это Слоан.

Я ворчливый и несчастный. Мир темен, но она как луна, когда мы сидели на крыше. Яркая и чистая, проливающая серебристый свет на все, так что я все еще могу видеть, куда я иду.

Ее руки обнимают мою талию, взгляд, который она мне дарит, чистая любовь и поддержка, а затем ее голова опускается мне на грудь.

Утешая меня, не говоря ни слова. Я делаю глубокий вдох ее аромата и закрываю глаза, чтобы оттолкнуть навязчивые мысли, грозящие утянуть меня вниз.

Все в мире кажется неправильным.

Но стоять здесь со Слоан на руках — это правильно.

То, как Джаспер сжимает мою руку, когда мы выходим с арены, ощущается по-другому.

Это чувство отчаяния.

Мы не разговариваем. Он просто хватает меня, как будто я плавучее средство, а он оказался в бурном море. Холодный воздух обжигает нас, когда мы идем по парковке, и я чувствую себя нелепо рядом с ним.

Я в рваных джинсах и свободной майке, а он выглядит как секс в костюме, дополненный щетиной на подбородке и волосами, немного длиннее сзади, так что они вьются вдоль затылка.

Он хорошо отвлекает от телефона, который прожигает дыру в моей сумочке из-за количества пропущенных звонков и сообщений, которые он вмещает. Я иногда открывала его и тут же убирала его.

Массовое сообщение, которое я отправила всем, чтобы сообщить, что я в безопасности, но решила уехать из города, вызвало множество реакций.

Все, от «ты, детка, повзрослей и встреть ответственность», до совершенно очаровательного «возвращайся домой и перестань позориться» от Стерлинга.

Я ответила слишком милым «иди на хер» и с тех пор не сказала ему ни слова.

Больше никогда не заставайте меня жить в этом пентхаусе. Я веду себя по-детски? Прячусь от своих обязанностей? Я имею в виду, да. Но чем больше времени у меня уходит на то, чтобы подумать обо всем, что привело меня сюда... о том, как настоящая семья ведет себя, когда случается что-то плохое... тем больше я задаюсь вопросом, как, черт возьми, я докатилась до того, что имею.

Как я вообще согласилась выйти замуж за Стерлинга?

И как мой отец посмел подумать, что уместно просить меня об этом?

Это было бы хорошо для бизнеса, понимаешь? Вы бы были красивой парой. Иногда браки — это больше деловая сделка, чем брак по любви, когда вращаешься в кругах, в которых мы вращаемся. И в этом нет ничего постыдного, Слоан.

Нечего стыдиться. Это имело холодный, расчетливый смысл в тот момент и ощущалось как легкий выход из унылой и невыразительной сцены свиданий. Никто никогда не был на уровне для меня. Они все были просто нормальными. Нормальными. Сносными. И я начала думать, что я слишком разборчива.

Сцена свиданий превратилась в мою собственную версию одного из мемов Wish.com в реальной жизни. Я продолжала заказывать Джаспера Жерве, и вселенная продолжала присылать мне эти смехотворные дешевые подделки.

Поэтому, услышав, что брак по договоренности не является позорным, я испытала некоторое чувство... облегчения. Как будто я могла хотя бы помочь своей семье, если бы мне не хотелось продолжать крутиться с онлайн-знакомствами или коллегами-танцорами.

Пока я не увидела видео другой женщины, подпрыгивающей на коленях моего жениха, меня не охватило чувство стыда. И не потому, что он мне изменял. Стыдно, что я вообще ничего не чувствовала.

Только извращенное чувство веселья. Как будто я знала, что это произойдет, и даже не могла вызвать в себе эмоции, чтобы побеспокоиться об этом.

И это было стыдно. Я не так представляла себе свою жизнь. Это не то, чего я заслуживала.

Конечно, было время, когда я представляла себе, как моя жизнь проходит с Джаспером — чертовски долгое время — но чем дальше мы продвигались по жизни, тем больше я упаковывала эту мечту и заталкивала ее в глубину своего сознания.

Этого никогда не случится.

Представлять, что что-то происходит между нами, было так же как целоваться с подушкой и притворяться, что это Джастин Тимберлейк. Он был знаменитым, невероятно красивым и жил совершенно другой жизнью.

Но сейчас мою руку сжимает не Джастин Тимберлейк.

Я рассеянно сжимаю руку Джаспера, звук его туфель, стучащих по тротуару, эхом разносится по парковке.

Он сжимает ее в ответ.

Я смотрю на своего друга и замечаю, как его обычно золотистая кожа побледнела и приобрела сероватый оттенок. На этой неделе он был сам не свой. Он отступил и стал злобной оболочкой того человека, которого я знаю.

Я слышу звон его ключей в противоположном кармане и вижу, как мелькают огни его Volvo впереди нас. Сухой рыдание поднимается из его груди, и я поднимаю подбородок выше, чтобы поближе разглядеть его.

— Что случилось, Джас? — Я три раза быстро сжимаю его руку, но на этот раз он не сжимает ее в ответ.

Он останавливается, закрывая веки. Его ноздри сужаются, когда он отчаянно втягивает через них воздух. Затем он выдергивает свою руку из моей. Настолько резко, что я отшатываюсь в шоке. Длинными шагами он пробирается мимо меня к толстой колонне и опорожняет свой желудок на тротуар.

Я достаточно развратна, чтобы зацепиться взглядом за его задницу, когда он наклоняется, мускулистый изгиб прижимается к дорогим брюкам.

Как будто я пытаюсь найти себе что-то, чего можно стыдиться.

Он стоит, тяжело дыша, сильные пальцы сжимают колонну, а воздух втягивается и выталкивается через его диафрагму.

Я хочу спросить его, все ли с ним в порядке, но это глупый вопрос прямо сейчас. Он явно не в порядке. Решив, что лучшее, что я могу сделать, это быть полезной, я открываю задний люк его внедорожника и ныряю в хоккейную сумку в поисках бутылки с водой, салфетки или полотенца, или буквально чего угодно, чтобы вытереть его. Пластиковая спортивная бутылка Gatorade с откидной крышкой — лучшее, что я смог найти, а также полотенце, которое пахнет чем-то мертвым.

— Господи Иисусе, — бормочу я, хватая их и быстро застегивая сумку, потому что все это воняет.

— Извини, — слышу я позади себя.

— За что? — Я выжимаю воду на полотенце и иду к нему.

— Заболел.

Моя рука оказывается между его лопаток, скользя по шелковистой ткани его пиджака.

— Не нужно. — Я передаю ему полотенце, и он уткнулся в него лицом. — Это твоя хоккейная сумка, за которую ты должен извиняться. Это полотенце пахнет заплесневелым сыром, а не хорошим.

Тихий смешок сотрясает его тело. Или, по крайней мере, мне кажется, что это смех. Трудно сказать, не видя его лица.

— Дай мне ключи, Джаспер. Я отвезу нас.

— Ни за что, — говорит он, вытирая лицо полотенцем.

— Слушай, я знаю, что тебе не нравится, когда за рулем другие. Но я обещаю, что со мной все будет в порядке.

Он качает головой, глядя на меня из-за широкого плеча.

— Нет.

Я закатываю глаза и драматично вздыхаю, продолжая медленно потирать его спину.

— Помешанный на контроле.

Он слегка напрягается, прежде чем коротко кивнуть.

— Ага.

— По крайней мере, ты владеешь им.

Он снова смотрит на меня, бросая полотенце в ближайший мусорный бак, но на этот раз в его глазах есть взгляд, которого не было раньше.

— Ага, — слабый ответ.

Затем он снова сжимает мою руку в своей и ведет меня к пассажирской стороне, где открывает дверь и проводит меня на мое место, избегая зрительного контакта. Я не знаю, является ли это результатом игры, тем фактом, что он только что бросил передо мной, или тем, что я назвал его контрол-фриком, но в воздухе витает новое напряжение.

Снова меня охватывает стыд.

У Джаспера одна из худших недель в его жизни, и я провожу психоанализ, расстроен ли он из-за меня, пока он держит меня за руку и открывает мне дверцу машины.

Я качаю головой от своего эгоизма, когда дверь захлопывается, и он садится рядом со мной.

— Ранчо? — спрашивает он, кладя свою длинную руку на спинку моего сиденья. Мы выезжали вместе на машине миллион раз, только теперь его близость кажется тяжелой и незнакомой.

— Да. — Я вздыхаю и откидываюсь на плюшевое кожаное сиденье.

— Ранчо.

Мы совершаем ту же поездку, которую совершали несколько раз на прошлой неделе. Музыка не играет. Все, что я слышу, — это белый шум воздуха, прорывающегося через вентиляционные отверстия, когда я переключаюсь между темным окном и затем снова на тщательно отсутствующее лицо Джаспера.

— Знаешь поговорку «глупых вопросов не бывает»?

Его глаза пронзают меня, и он твердо кивает.

— Будет ли это правдой, если я спрошу тебя, все ли с тобой в порядке?

Его щека дергается, и я вижу, как его руки скручивают руль.

— Санни, я так далек от того, чтобы быть в порядке, что это даже не смешно.

Мое сердце сжимается в груди, а мой язык высовывается из нижней губы, пока я продолжаю смотреть на него, ломая голову над тем, что сказать дальше.

— Но все, что ты говоришь, не глупо, — быстро добавляет он.

Я безжизненно улыбаюсь и смотрю поверх приборной панели. Предоставь Джасперу Жерве сказать что-то подобное, когда я провела последние пять месяцев помолвленной с тем, кто постоянно заставлял меня чувствовать, что то, что я должна была сказать, было глупым.

И я просто позволила ему. Я положила руку на горло в грустной попытке унять боль в нем.

Это не мой вечер, чтобы плакать.

— Тренер отстранил меня на две недели.

— Что? — восклицаю я, поворачиваясь к нему лицом. — Почему? У каждого вратаря бывают трудные времена.

— Потому что я никогда не рассказывал, что происходит. Он знает, какой я. Он знает, что моя голова где-то в другом месте, и как бы мне ни было неприятно это признавать, он прав. Я хочу быть там, но я также… — Он замолкает, вращая широкими руками на руле в разочаровании.

Он не рассказал им о Бо? Боже. Этот человек — хранилище, запертое так чертовски крепко. Он всегда был немногословным, даже рядом со мной. Но в этот момент он не может найти слов. Я знаю, что может. Скорее, ему больно вырывать их из себя. Как будто оставаться тихим и задумчивым — его лучший защитный механизм.

Я знаю, что он более открыт со мной, чем с большинством людей. Мягче, менее ворчлив. Поэтому я осторожно говорю:

— Ты тоже хочешь свернуться калачиком в постели и поплакать?

Потому что если я чувствую то же самое прямо сейчас, он тоже должен.

Короткий кивок, не отрывая глаз от темной дороги — вот что он предлагает в ответ, и это примерно то, чего я от него ожидала.

Громкий вибрирующий звук эхом отдается от чего-то в моей сумочке, наполняя и без того напряженный автомобиль еще одним слоем тревоги.

С глубоким чувством страха я достаю телефон и смотрю на него.

Это моя мама. И это первый раз, когда она звонит. Ее ответ на мое массовое сообщение был: Береги себя. Я люблю тебя.

У меня десятки пропущенных звонков от отца и от Стерлинга и от бесчисленных «друзей». Я называю их в своей голове зеваками, потому что если вы не разговаривали со мной годами, я не знаю, зачем мне болтать с вами о крахе моей свадьбы.

За последнюю неделю я прослушала голосовые сообщения от Стерлинга и отца, но я их не удалила. Таким образом, мой почтовый ящик заполняется, и они не могут оставить больше. Их сообщения злые, неистовые и заносчивые. По сути, это последнее, с чем мне хочется иметь дело.

А моя мама? Она — совсем другая история. Она... Я клянусь, она посмотрела на меня перед свадьбой, словно ей было что сказать. Ее губы приоткрылись, и она протянула ко мне руку. Она была так чертовски близко. Прежде чем она успела это сказать, вошел мой отец, сказал мне, что я идеальная невеста, и увел ее прочь.

Выражение ее лица, которое она бросила мне через плечо, когда он выводил ее, было умоляющим.

Телефон все еще вибрирует в моей руке, и я смотрю на него, как на тикающую бомбу замедленного действия, когда Джаспер прочищает горло и бросает взгляд на меня.

С трудом сглатывая, я провожу пальцем, чтобы ответить.

— Привет, мам.

—Слоан. — Она выдыхает мое имя, словно это облегчение, которое она искала.

— Привет. Я...

— Мне просто нужно услышать твой голос. Знать, что ты в безопасном месте. — В ее голосе легкая дрожь, и внезапно у меня в горле заболело свирепость, которая лишает меня дыхания. Моя милая, поддерживающая мама. Та, которая научила укладывать мои волосы в идеальный пучок. Та, которая возила меня на каждую балетную тренировку и концерт, независимо от того, как рано ей приходилось вставать.

Я бы убила за объятия мамы прямо сейчас. Абсолютно убила. Взглянув на Джаспера, я отвечаю:

— Я в безопасности.

Потому что как я могла чувствовать что-то, кроме безопасности? Этот человек буквально вытащил меня со свадьбы, пронес по улице и даже глазом не моргнул.

Как будто он просто знает, что я в нем нуждаюсь, он тянется через центральную консоль и берет меня за руку. Пальцы переплетаются с моими.

Я слышу прерывистый вздох на другом конце провода.

— Хорошо. Хорошо. Ты... уезжаешь на некоторое время? — Теперь ее голос звучит почти с надеждой.

Моя голова дергается от ее странного вопроса. Я ожидала, что мама будет меня допрашивать, когда я вернусь.

— Почему ты спрашиваешь меня об этом?

Я снова смотрю на Джаспера и замечаю, как он смотрит на меня.

Он слушает, а мне все равно. Есть только один секрет, который я отчаянно пытаюсь скрыть от Джаспера, — что я была жалко влюблена в него большую часть своей жизни.

— Потому что именно так я бы и поступила, если бы была на твоем месте.

За ее заявлением следует металлический смех, и мои глаза вылезают из орбит от ее признания.

Я знаю, что она вышла замуж за богатую семью, как и ее собственная, а ее сестра вышла замуж за Харви и жила более тихой жизнью на ранчо. Я часто задавалась вопросом, счастлива ли она в своем браке, но никогда не набиралась смелости спросить.

— Мама, я...

Мой телефон разрядился у меня в руках.

— Что случилось? — голос Джаспера хриплый.

— Он... он отключился.

Я качаю головой, прокручивая в голове ее советы на повторе.

— И что она сказала?

— Она сказала, что если бы она была мной, то уехала бы на некоторое время.

— А как же балет? Тебе, должно быть, скоро нужно вернуться.

Я усмехаюсь.

— Я взяла отпуск, чтобы спланировать свадьбу. Так что я отсутствую в Рождество, потому что я отказалась от «Щелкунчика».

— Почему ты взяла отпуск? Свадьба всего один день.

Еще глубже опустившись на сиденье, я позволила затылку покачаться взад-вперед, признаваясь в чем-то, что звучит так глупо, что у меня скручивает живот, просто произнося это вслух.

— Стерлинг сказал, что мне нужно быть— я поднимаю руки в саркастическом жесте цитаты — «присутствовать, чтобы спланировать свадьбу и насладиться медовым месяцем».

Я провожу большим пальцем по маленькому розовому шраму от того места, где я порезала себя огромным бриллиантом на пальце. Мне действительно стоит снять кольцо. Я даже хочу снять его. Не Стерлинг удерживает меня от этого. Просто у меня есть глубокое чувство, что как только я его сниму, все в моей жизни изменится. Я стану новой собой, и ничто больше не будет выглядеть прежним. Моя семья. Мое воспитание. Все, что я узнала.

И это пугает меня.

У Джаспера лопается челюсть, и кожа на его костяшках пальцев истончается под давлением, которое он оказывает на руль.

— Вальдшнеп, черт возьми.

Я фыркаю от смеха. Вальдшнеп.

— И что ты собираешься делать? — Кончик его языка застревает между его прямыми белыми зубами, как будто он кусает их, чтобы не сказать больше.

— Как ты думаешь, что мне следует сделать?

Его рот кривится.

— Санни, последнее, что тебе нужно в твоей жизни, — это еще один мужчина, который говорит тебе, что делать.

Я вздыхаю и отворачиваюсь, чтобы посмотреть на темные поля, мелькающие за пассажирским окном. Я бы убила, чтобы Джаспер Жерве сказал мне, что делать. Тот факт, что он не думает, что должен, заставляет меня хотеть этого еще больше.

Мне нужен кто-то, кто возьмет на себя ответственность, но с учетом моих интересов. Не бизнеса. Не восприятия. Меня. Моих потребностей.

— Что бы сделал Бо? — бормочу я себе под нос.

Я не хочу говорить это достаточно громко, чтобы Джаспер меня услышал, поэтому я начинаю, когда Джаспер отвечает:

— Он бы вылез из уклонения и пошел бы что-то делать для себя.

Я сворачиваюсь в своей детской кровати, сворачиваюсь в плотный клубок, как будто у меня похмелье. Как будто я просто лежу тихо и спокойно, мне не будет больно.

Но потом я вспоминаю, что мой брат пропал, и все болит.

Я даже не хочу об этом думать. Я хочу засунуть его в тот же угол, где я держу свою сестру Дженни. Но это не работает. Моя психологическая игра сейчас — дерьмо, что я доказывал снова и снова на льду в последнее время.

Годы непрерывной спортивной терапии, чтобы отточить мой разум, чтобы справиться с давлением моего положения, и все это рушится одним быстрым ударом в основание. Эти навязчивые мысли, похожие на виноградную лозу, подкрадываются и грозят задушить меня.

Я попытался сделать упражнение, которое всегда работало для меня. Четыре секунды — это все, что я даю себе, чтобы подумать о темных мыслях. Я впитываю их, но только четыре секунды. После этого я переключаюсь на представление себя, надирающего задницы, играющего как можно лучше и совершающего сейв, достойный лучших моментов. А затем я думаю о чем-то совершенно другом.

Всего четыре секунды страха, грусти или сомнений. Четыре секунды безумия. Это все, что я позволю.

Но больше нет. Прямо сейчас я сижу с этими темными мыслями, как будто они старый друг.

Я толкаюсь, чтобы сесть, подушечки моих пальцев погружаются в слишком мягкий матрас. Когда мы приехали, в доме было тихо. Каждый прятался по своим углам, чтобы справиться с этим по-своему.

У Ретта есть Саммер.

У Кейда есть Уилла.

У Вайолет есть Коул.

Кажется, у каждого Итона есть кто-то, на кого можно опереться. Кроме меня. И Харви. Вот почему я так долго здесь. Я не могу смириться с мыслью о том, чтобы оставить его совсем одного в этом доме после того, как он убедился, что я не совсем одинок в подростковом возрасте.

Все, о ком я заботился в жизни, так или иначе остались во мне — теперь это часть моей персоны. Я не могу контролировать, кто уходит, но я могу контролировать все остальное до такой степени, что моя тревога не калечит меня.

Но это? Это опустошает меня, и я не могу контролировать дерьмо.

— Блядь! — реву я, как раз поворачиваясь и ударяя кулаком по обоям гипсокартона рядом со мной.

Низкий, всхлипывающий звук вырывается из моих легких, когда боль пронзает костяшки пальцев. Я пожимаю руку и внутренне ругаю себя. Сколько мне, черт возьми, лет? Бью стену, как разъяренный маленький подросток.

Моя дверь распахивается, и стройная фигура Слоан вырисовывается в открытом дверном проеме.

— Джас? — Она звучит паникующей, немного задыхающейся, как будто она сюда прибежала.

— Я в порядке. Стена — нет, но я ее заделаю.

— Ты врезался в стену?

Я стону и снова пожимаю руку.

— Иди спать, Слоан.

Мне не хочется разговаривать. И я устал беспокоиться. Прямо сейчас Слоан — это еще одна вещь, о которой я беспокоюсь.

Не только потому, что она бросила своего жениха практически у алтаря, но и потому, что я глубоко удовлетворен, что она это сделала. Слишком удовлетворен. Последнее, что нужно Слоан, — это чтобы я пересек эту черту.

Но она не облегчает задачу. Потому что она полностью игнорирует то, что я ей говорю, и ходит по моей комнате босиком по гладкому дереву.

Жаль, что она не игнорировала других придурков, когда они говорили ей, что делать. Выйти замуж за какого-то придурка, чтобы заключить деловую сделку.

Оставить свою работу — свою страсть — чтобы спланировать свадьбу.

Это все такая чушь.

Дикая девчонка, которую я знал, показала бы им язык и продолжила бы жить своей жизнью. Так что я не могу не быть немного удовлетворенным, что она идет в мою ванную комнату, бормоча что-то о «тупых парнях», прежде чем вернуться с теплой, мокрой мочалкой.

Она возвращается и встает прямо между моих колен, все еще в моей майке.

Мой член твердеет от этого зрелища. Серебристый лунный свет подчеркивает мерцание ткани, и мои глаза цепляются за подол, который падает до середины бедра.

Мои пальцы дергаются, как будто у них есть собственный разум.

Как будто им нравится исследовать этот подол. Аккуратно поднимите его и посмотрите, что под ним. Стирая и разрушая годы дружбы по ходу дела.

Тем не менее, есть часть меня, которая хочет стереть все, где этот придурок Вудкок мог ее коснуться. Должен иметь ее.

Он ее не заслуживает.

— Протяни, Жерве. — Ее голос мягкий и успокаивающий. Сонный и каким-то образом смиренный. Достаточно одного взгляда на цифровые часы на моем прикроватном столике, чтобы понять, что она только что заснула.

Если она вообще заснула.

Ревность и вина кружатся в моем животе.

— Я в порядке. Возвращайся в постель.

Она выгибает бедро, заставляя мою майку сползать выше с этой стороны.

Это совсем не помогает моим блуждающим глазам.

Моя рука даже больше не болит. Все, о чем я могу думать, это как залезть под ткань и сформировать мягкий изгиб ее талии. Проследить маленькую ямочку по обе стороны ее позвоночника чуть выше бедер.

Каждая часть Слоан подтянута и сильна. Длинная и стройная. Она как кусок бледного мрамора, который годами вытачивали до совершенства.

— Рука. Сейчас.

Я моргаю, слегка откидываясь назад. Я слишком взволнован, и ни один из нас не надел достаточно одежды для этого взаимодействия. Но выражение ее лица не оставляет места для споров. Скрежеща зубами, я протягиваю ей правую руку и шиплю, когда мокрая ткань прижимается к моим костяшкам.

— Идиот, — бормочет она, осторожно касаясь каждой кромки каждого пальца и держа мое запястье с нежностью, которая кажется незнакомой во многих отношениях.

Потому что, хотя я и занимаюсь сексом с женщинами, я держу это очень лично. Отдельно от любой другой части моей жизни. Работа и семья никогда не пересекаются. И это не... личное. Я позаботился, чтобы это было не так. Потому что привязываться больно, и найти кого-то, к кому можно привязаться, кому я могу доверять на этом этапе моей карьеры, кажется совершенно невозможным.

— Ух ты. Очень успокаивает. Тебе следовало стать медсестрой.

Я вижу полоску улыбки на ее губах, когда занавес светлых волос падает на ее лицо.

— Нет, тебе следовало. Ты был потрясающим в уходе за моими ногами.

Ее ноги.

Я опускаю взгляд вниз по ее ногам к полу и вспоминаю те дни. Волдыри. Покраснение. Опухоль.

… —Я думала… ну, я думала… — Слоан поднимает на меня глаза из-под ресниц, заламывая руки. Она потрясающая. Она так выросла с прошлого лета, что я почти не могу поверить своим глазам.

Я приехал на ранчо на пасхальный ужин и не ожидал, что она будет здесь. Мы до сих пор видимся только летом, потому что, живя в городе, она занята танцами и старшей школой, а я полностью погружен в сохранение своего места в основном составе «Гриззлис».

Я собирался уходить, когда она побежала за мной к двери. Я понижаю голос, кладу руки ей на плечо, чтобы посмотреть ей в глаза.

— Все в порядке, Слоан? Ты заставляешь меня нервничать. Что-то случилось? Ты знаешь, что можешь рассказать мне все.

— О! Нет! — Она пронзительно смеется, щеки розовеют, когда она заправляет свои распущенные светлые волосы за уши.

В моем животе растет яма страха. Это ресницы.

Румянец. То, как она нервно играет со своими волосами. И тот факт, что Харви, Вайолет и мои братья, по сути, наблюдают из гостиной.

Я не забываю о том, что Слоан влюбилась в меня.

Но я притворялся, что влюблен. Потому что дерьмо гораздо менее неловко так.

— Ладно. — Она нервно улыбается мне, и нервы бурлят в моем животе. — Я просто скажу это. — Она глубоко вздыхает. — Ты пойдешь со мной на выпускной?

Теперь она не единственная, кто краснеет. Мне кажется, что все мое лицо горит.

— О, Санни. — Мои пальцы пульсируют на ее плечах, и я теряюсь в блеске надежды в ее глазах.

Больно Слоан достаточно, чтобы я почувствовал себя больным.

Я не хочу ее разочаровывать, но черт... Я не могу этого сделать и.

— Я не тот парень, с которым ты хочешь пойти. Я... — Я ищу вескую причину, которая не просто, я не хочу тебя обманывать.

— Мне двадцать четыре. Сейчас я действительно в центре внимания СМИ. Поскольку ты учишься в старшей школе, я просто не уверен, что это будет хорошо выглядеть, понимаешь?

Я так стараюсь игнорировать, что ее глаза мгновенно наполняются. Слишком быстро она кивает головой.

— О. Да. — Она отступает от меня, мои руки падают с ее плеч, и она бросает взгляд в гостиную. — Да. Конечно. Это имеет совершенный смысл.

— Все еще друзья, да? — Я тянусь вперед, пытаясь ободряюще сжать ее предплечье. Она отдергивает руку и выдавливает на лице яркую улыбку.

— Да. Конечно. Все еще друзья. Навсегда. — С еще одним неистовым кивком она поворачивается, но не возвращается на семейное собрание. Она исчезает в коридоре, ведущем в спальни наверху.

Я чувствую себя дерьмово, когда машу рукой на прощание комнате, полной широко раскрытых глазых, неловких до чертиков членов семьи. Я не знаю, что им сказать. Я почти ожидаю, что кто-то отпустит шутку, но никто не говорит ни слова, когда я убегаю из дома, и все, что я делаю, это говорю домой, каким жестоким было это взаимодействие со Слоан.

Потому что даже если есть маленькая часть меня, которая думает, что было бы мило пойти с ней, я знаю, что не могу.

Ей нужно пойти и повеселиться на выпускном. Создать воспоминания — с кем-то ее возраста. Ей нужно провести самый лучший вечер, и я уверен, что я не смогу быть тем, кто сможет ей это дать.

Слоан Уинтроп выросла в женщину, которая умна, красива и чертовски талантлива. У нее впереди целая жизнь с каким-то блестящим, богатым парнем, в которого она влюбится по уши, пока будет получать высшее образование в каком-то модном частном университете.

Ей больше не нужны такие, как я, сдерживающие ее.

Я почти убедил себя, что поступил правильно, когда добрался до своего грузовика. Но когда я отъезжаю по подъездной дорожке, меня охватывает сожаление. Я смотрю в зеркало заднего вида, и там Слоан.

Сидя на крыше совсем одна.

Наверное, осознавая то, что я уже знаю.

Что я недостаточно хорош для нее. Никогда не было. Никогда не будет…

Я просыпаюсь со лбом Слоан, прижатым к центру моей груди. Ее руки сжаты в свободные кулаки и зажаты под подбородком, словно она пытается удержаться от прикосновения ко мне во сне.

Я не страдаю от той же нерешительности. Моя рука небрежно перекинута через ее миниатюрное тело, а одна нога собственнически закинута на обе ее. Это граничит со слишком большим. Да, мы друзья. Но мы также мужчина и женщина. Одни и едва одетые на кровати, которая слишком мала.

И она все еще в моей футболке.

Друг. Друг. Друг.

Я многократно вбиваю это слово в свой мозг, как будто оно может закрепить его каким-то образом. Я представляю это в течение четырех секунд, буквы появляются, как будто их печатают рядом с курсором. Как будто это может удержать меня от размышлений: «А что, если бы мы были не просто друзьями? А что, если бы мы были чем-то большим?»

Конечно, я прекратил отношения между нами, когда она была практически еще ребенком. И даже не так давно она отпустила небрежную шутку, которая задела меня слишком близко к сердцу, когда я помогал крепить ее телевизор на стене.

Я рассмеялся, хотя мне это совсем не показалось смешным. Я сказал ей, что этого больше никогда не случится. Снова. Потому что как это может быть?

Но в тот день она посадила семя. Оно выросло в вопрос, который я слишком боюсь задать.

Теперь я лежу здесь и думаю… почему, черт возьми, это не может произойти? Было время, когда я был убежден, что не смогу быть тем парнем, который даст ей то, что ей нужно, сделает ее счастливой.

Она хотела меня, а я все испортил — как всегда.

Но это было тогда. А сейчас. Я уже не тот испуганный ребенок, каким был тогда.

Слово «друг» меркнет, чем дольше я смотрю на нее — слегка вздернутый кончик ее носа, который немного шевелится, когда она говорит.

Ее высокие, благородные скулы, которые так идеально округляются, когда она смеется. Ее ресницы, смытые от туши, принимают более бледно-коричневый цвет, когда они веером рассыпаны по ее гладкой коже.

Ее обручальное кольцо, которое она все еще носит, ослепительно сияет под ее подбородком. И это та доза реальности, которая мне нужна.

Доказательство того, что я опоздал. Что как бы я ни работал над своей реакцией между трубками, моя личная жизнь всегда была одним большим промахом. Я замираю. И пока я застреваю в своей голове, мир продолжает вращаться.

Потому что, пока я сижу и думаю, сможем ли мы когда-нибудь стать чем-то большим, лелея все свои сложные эмоции, реальность такова, что она почти пошла к алтарю с другим мужчиной. Все чувства, которые она когда-то испытывала ко мне, должны были давно исчезнуть.

По правде говоря, я не могу точно сказать, что она чувствует сейчас. Она может сказать, что ей не грустно, но я знаком с тем, как работает горе. Я знаю, что оно накатывает волнами. Я знаю, что сегодня ты можешь чувствовать хорошо что-то, а на следующий день это может тебя просто покалечить.

Гнев всегда приходит.

И я знаю, что сейчас ей нужен Джаспер, ее друг. А не Джаспер, который был слишком труслив, чтобы пересечь эту грань, хотя он думал об этом годами.

Я осторожно вытаскиваю свои конечности из ее спящего тела, отталкивая волну сожаления, которая накатывает на меня, когда я отпускаю ее. Я заставляю себя смотреть в землю, следя за пальцами ног, упирающимися в деревянный пол, пока тянусь за любой одеждой, которую могу найти.

А затем я выхожу из комнаты, слишком слабый, чтобы удержаться от того, чтобы в последний раз не оглянуться на ее спящую фигуру. Она выглядит маленькой и хрупкой — слишком худой. Она выглядит измученной, и я надеюсь, что она спит. Надеюсь, она поест.

Дверь тихо закрывается за мной, и я делаю большие шаги вниз на кухню, не зная, что меня ждет, когда я приду туда.

Я первый признаю, что плохо справляюсь с эмоциональными ситуациями. Травма? У меня достаточно, спасибо. Чувства?

Их тоже слишком много.

Я заворачиваю за угол в большую кухню фермерского дома, состоящую из широких изношенных досок пола, темных деревянных шкафов и зеленых стен. Весь дом устарел и все же... нет. Как будто его перенесли прямо со съемок Йеллоустоуна.

В комплекте с двумя деревенскими парнями, сидящими за столом за чашкой кофе.

— Ты оделся в темноте? — язвительно говорит мне Кейд.

Харви рычит, и я опускаю взгляд на себя, понимая, что схватил неоново-розовую рубашку с желтым логотипом энергетического напитка, черно-белыми полосками на рукавах. Она действительно ужасна, но вчера вечером было темно. Думаю, это была рекламная акция.

Я уверен, что никогда раньше ее не носил. И она действительно не сочетается с парой армейских зеленых спортивных штанов, которые я ношу.

Мои губы кривятся.

— Слушай, в тот день, когда я воспользуюсь советом по моде от кого-то такого же возраста, как ты, который едва покидает это ранчо, я умру.

Я вижу, как щека Кейда дергается. Придирки друг к другу — это наша зона комфорта. И черт возьми, это приятно. Дни медленно перетекали в депрессивную норму. У нас был один неловкий семейный ужин. Харви не отпускал никаких шуток о минете, и Бо не было рядом, чтобы поднять настроение. Такое ощущение, что все просто следуют привычному ходу событий. Ждать, чтобы что-то услышать, — это самое худшее.

Я иду прямо к кофеварке, наливаю себе кружку и сажусь за стол с двумя другими мужчинами.

— Я думаю, ты просто так привык, что все вокруг тебя лебезят, что ты больше не понимаешь, когда ты выглядишь как чертов клоун.

— Мило, что это говорит парень, который носит джинсы как минимум на два размера меньше. — Я широко, слащаво ухмыляюсь Кейду, любя ощущение чего-то, что не просто грустно.

— Уилле нравятся обтягивающие.

Я изогнул бровь.

— Сколько времени ей нужно, чтобы снять их с тебя? Я ставлю на пять минут.

— Принеси свой таймер. В следующий раз можешь посмотреть, может, научу твою тупую задницу чему-нибудь.

Голова Харви резко поворачивается между нами, на его губах играет насмешливая улыбка.

— Я обязательно дам тебе знать, чтобы ты успел вовремя принять свою Виагру, старина.

— О, нет—. Харви пренебрежительно машет рукой. — Итоны— мужественная компания. Даже мне они не нужны.

— Господи Иисусе. — Кейд опускает голову, и его глаза смотрят в чашку с кофе, словно он ищет ответы на вопрос, как заставить своего отца перестать говорить неподобающие вещи.

Я фыркаю, потому что знаю, что этот день никогда не наступит. И это признак жизни, который я приму. Чувство юмора Харви — одна из моих любимых черт в нем — всегда было.

И хотя я был тихим все эти годы, я никогда не могу устоять перед необходимостью придерживаться этой линии. Подталкивая его немного дальше, чтобы посмотреть, что он скажет.

— Ты получил кого-то особенного, принимающего всю эту мужественность, Харв?

— Несколько. Трудно выбрать одного, понимаешь? Зачем выбирать? — Он маниакально улыбается мне в ответ.

— Убедись, что ты это завернул, — мой небрежный ответ. После смерти его жены так давно, я рад, что у него есть компания.

Харви усмехается.

— Поговори об этом с Кейдом. Не со мной.

Кейд стонет и откидывает голову назад, теперь уставившись в потолок.

— Мне следовало остаться дома.

Я киваю, делая большой глоток кофе в руке.

— Наверное. Еще рано. Не ожидал тебя здесь найти.

— Ну, мы с Харви собирались сыграть в камень, ножницы, бумагу, чтобы посмотреть, кто поедет на машине в Руби-Крик, чтобы увидеть Вайолет, чтобы прихватить с собой тюк сена.

У меня голова дергается.

— Извините?

Харви вскакивает.

— Что-то о нехватке сена там. Жаркое, сухое лето. Поэтому она позвонила нам, умоляя о прицепе, чтобы помочь им пережить зиму. Она все еще жалуется, что сено там отстой по сравнению с нашим.

Старший мужчина немного надувается от этого комплимента от своей единственной дочери.

Кейд бросает на меня серьезный взгляд.

— Но никто из нас на самом деле не хочет уезжать. — Он прочищает горло. — На всякий случай.

Харви кивает, глаза мгновенно сморщиваются.

На всякий случай. Я знаю, что они говорят, и мне не нужно просить больше. На всякий случай, если Бо найдут.

На всякий случай, если Бо ушел. На всякий случай, если им понадобится поддержка семьи, когда придут новости о любимом брате.

— Я поеду. — Мне даже не нужно думать дважды.

Оба поворачивают головы в мою сторону, удивление написано на всех лицах.

Харви добродушно улыбается мне, как он это делал с тех пор, как принял меня, даже когда у него уже было слишком много дел. Я никогда не встречал человека с большим сердцем, чем то, что в груди Харви Итона.

— Ты хороший мальчик, Джаспер. Но у тебя есть сезон. Ты не можешь уйти, хотя для меня это очень важно, что ты можешь предложить.

— Да, насчет этого… Вообще-то я сейчас в отпуске. По крайней мере, на две недели.

Густые брови Харви хмурятся на лбу.

— Почему?

— Ты что, не видел его игр на этой неделе? — вставляет Кейд.

Я смотрю в его сторону. Он просто ухмыляется.

— Ебаный хер, — бормочу я без злобы, поворачиваясь к Харви.

— Потому что Роман — властный придурок, который узнал, что я не рассказал о происходящем руководству или тренерскому составу, а потом я наложил на лед и проиграл нам кучу игр. И, полагаю, вместо того, чтобы кричать на меня со скамейки запасных, как он всегда делает, он решил вдохновлять или какую-нибудь фигню и нянчиться со мной, как с грустным малышом.

Я встречаю молчание и слегка обеспокоенные взгляды, потому что я нечасто выдавливаю так много слов на одном дыхании. На самом деле, я обычно не выдавливаю много слов, точка. Я давно ушел в себя и научился лучше слушать, чем говорить.

— Ну… вот это история, — говорит Харви, словно не зная, что сказать.

— Ты немного напоминаешь мне грустного малыша, — невозмутимо говорит Кейд.

Член.

— Я поеду. Вы, ребята, останетесь. — Я провожу жестом между ними. — Тебе нужно быть здесь. Кейд, у тебя есть Уилла и Люк — ребенок на подходе. Харви, у тебя несколько подружек и вся твоя семья.

Они оба посмеиваются, и я выдавливаю из себя легкую улыбку, радуясь что могу разрядить обстановку.

— Ты тоже наша семья, понимаешь? — Кейд теперь серьезен. Иногда его трудно отличить, потому что у него такое сухое чувство юмора, но это он по-своему чувствителен.

— Я знаю. Но здесь нет никого, кому я нужен. Отпусти меня. Я могу поддержать семью, совершив эту поездку. Вы оба научили меня, как везти, вы знаете, что я справляюсь с грузовиком и прицепом. Плюс, было бы неплохо увидеть Вайолет. Ей тоже не помешало бы немного отвлечься.

Пальцы Харви барабанят по столу.

— Дороги могут быть плохими в горах в это время года.

Он знает мою тревогу по поводу вождения, транспортных средств и аварий. Удивительно, как одна простая ошибка может вылиться в такую всеобщую тревогу. Но для него? Для моей семьи?

Я могу проглотить это и проигнорировать.

Моя улыбка напряженная.

— Я знаю. Но я справлюсь.

— Да.

Мы все вздрагиваем, удивленные тихим голосом, доносящимся из угла кухни. Как будто присутствие женщин в доме — это так необычно в наши дни.

— Он справится. И я поеду с ним, чтобы убедиться, что у него есть компания.

Даже не взглянув на нас, Слоан наливает себе кофе.

Она переоделась в простые черные леггинсы в паре с серой толстовкой, которая обтягивает ее верхнюю часть тела, шерстяные носки накинуты на лодыжки.

И когда она поворачивается, чтобы улыбнуться нам, ее светлые локоны немного растрепаны, я вижу морщины на ее щеке, где ее лицо было прижато к простыням моей кровати. Она выглядит уютно — немного сонно. Это заставляет меня вспомнить, как она чувствовала себя прижатой ко мне прошлой ночью.

Она выглядит иначе, чем я когда-либо ее видел. Или, может быть, это просто то, как я вижу ее сейчас.

— Боже мой, Жерве. Что, черт возьми, ты носишь? — выпаливает она.

Все остальные разражаются смехом. Кейд бормочет что-то о том, что он мне это сказал, но я едва слышу его.

Я сосредоточен на Слоан. Потому что я не скажу ей, что она может делать, а что нет. Поэтому я остаюсь в раздумьях, как я справлюсь с поездкой по горам только вдвоем и не сойду окончательно с ума.

Или не сделаю что-то совершенно безумное.

— Ладно, у меня есть все, что мне нужно. — Я проталкиваюсь в грузовик с новенькой спортивной сумкой, полной новенькой одежды и туалетных принадлежностей. Харви отвез меня в город сегодня утром, чтобы заполнить пробелы в моем временном гардеробе, пока Кейд и Джаспер собирают грузовик и прицеп.

Джаспер смотрит на меня с подозрением. Он на самом деле мало что мне сказал. Не знаю, отпугнула ли я его своим комментарием о том, как было бы здорово провести с ним время — поговори о съеживании — или он просто не хочет, чтобы я ехала с ним.

Может быть, я слишком сильно лезла к нему в постель.

Может быть, он понимает, что я так и не смогла его забыть.

Трудно сказать, когда он молчит. Но я к этому привыкла.

Он всегда был тихим, а я всегда просто делала то, что хотела. Разговаривала с ним. С ним? Практиковала свою хореографию, когда мне нечего было сказать.

А он всегда просто смотрел. И слушал.

Поэтому, я думаю, то, как он смотрит на меня сейчас, тоже не ново, но волосы на моих руках от этого все равно встают дыбом.

Я бросаю сумку на заднее сиденье, мое тело грохочет вместе с громким грузовиком. Dually огромен, работает громко и имеет достаточную мощность, чтобы тянуть плоскую платформу, которая теперь загружена огромными круглыми тюками сена. Я хлопаю ладонями по бедрам, глядя в лобовое стекло на столбы, обрамляющие конец подъездной дорожки, соединенные аркой, на которой висит кованая вывеска Wishing Well Ranch.

— Ладно. Давайте отправим это шоу в путь.

Я готова к новым пейзажам. Я чувствую, что всю неделю ходила на цыпочках в Честнат-Спрингс.

— Джаспер не включает передачу.

— Ты уверена?

— Что нам стоит ехать? — Мой нос морщится, когда я смотрю на него, так сосредоточенного на мне.

— Нет. Что тебе стоит поехать со мной.

На моих щеках вспыхивает жар, как будто я чертов подросток. Я почти хихикаю над тем, как меняются мои мысли. Я бы заплатила хорошие деньги, чтобы пойти с Джаспером Жерве.

— Да. Перестань спрашивать, Жерве. Ты застрял со мной.

Я рискую взглянуть на красивое лицо Джаспера. Его щетина немного длиннее обычного, его волосы все еще влажные и зачесаны назад. Его челюсть все так же глупо квадратна, как и всегда.

Он изогнул темную бровь, глядя на меня.

— Всегда.

Я фыркнула и снова опустила взгляд, пытаясь понять, что изменилось между нами за последние несколько дней. Все началось тем вечером за ужином, когда он впервые встретил Стерлинга? Или когда он ворвался в ту комнату в церкви, выглядя как чертов супергерой в идеально сшитом костюме? Это было, когда мы сидели на крыше?

Все, что я знаю, это то, что что-то изменилось.

— Не могу не отметить, что то, что ты отправляешься в эту поездку со мной, очень похоже на то, что ты сбегаешь от своей жизни.

— Моя мама сказала, что уедет, и, честно говоря, ничто никогда не звучало более привлекательно. — Джаспер — просто вишенка на торте— но я не озвучиваю эту мысль. Даже у меня есть границы, когда дело доходит до кровотечения по всему месту из-за этой безответной влюбленности.

Он бросает на меня забавный взгляд, который говорит: «Ты полна дерьма» прежде чем я добавляю:

— О, да? И что ты делаешь, Джаспер?

Его кадык торчит чуть выше выреза его мягкой коричневой шерсти, когда он сглатывает.

— Помогаю своей семье.

Полагаю, у нас обоих есть история, которой мы придерживаемся.

— Ты попробуешь сказать мне, что не отступаешь и не изолируешься, когда случается что-то плохое? Ты как будто забываешь, что я знаю тебя почти два десятилетия.

Мускул на челюсти Джаспера напрягается, когда он легко качает головой. Он тянется вперед и переключает передачу.

— Невозможно забыть, как долго я тебя знаю, Санни, — все, что он говорит, когда мы выезжаем через ворота.

И я трачу абсурдное количество времени, обдумывая это предложение в голове, гадая, что, черт возьми, он имеет в виду.

Невозможно забыть.

— Ты думаешь обо мне? — выпаливаю я, наблюдая, как он все еще в ту минуту, когда эти слова слетают с моих губ. — Когда мы неделями или месяцами не разговариваем и не видим друг друга… ты думаешь обо мне?

— Почему? — Его голос холодный и ровный, ничего не выдающий.

Я нервно кручу кольцо и вздыхаю.

— Я не знаю. Здесь. С тобой. — Я жестикулирую между нами. — Я все время забываю обо всем остальном в своей жизни. Обо всех остальных. Но когда мы разлучены, я постоянно возвращаюсь к т — знаешь что? Неважно. Просто игнорируй меня.

Тишина, которая тянется между нами, плотная, живая и искрится жаром и реальностью моего почти-признания.

Жар, который наполняет все мое тело, когда он наконец отвечает:

— Каждый чертов день, Санни.

— Хочешь поиграть в «Я шпион»?» — спрашиваю я после того, что должно быть по крайней мере часом молчания.

Я вижу, как Джаспер уходит в себя. Его плечи сгибаются, костяшки пальцев белеют. Клянусь, я вижу, что он в мозгу.

И там крутится мужчина.

Мне хочется забраться к нему на колени и встряхнуть его, чтобы вернуть его с того края, на который он наступает.

Единственный способ, который я знаю, как это сделать, — это развлечь и заинтересовать его. Заставить его смеяться. У него самый лучший смех, глубокий и мягкий, немного хриплый, словно он пытается его подавить и спрятать.

Когда Джаспер смеется, он выглядит застенчивым. Его глаза опускаются, а его прямые зубы сверкают. Думаю, после того, как я так долго за ним пристально наблюдала, я записала в каталог каждую его реакцию. Маленькие тики.

Это жалко, если я слишком много об этом думаю.

— Я шпион? — Он приподнимает бровь и смотрит в мою сторону.

Я потянулась вперед и выключила альбом Nirvana, который был саундтреком к первому этапу нашей поездки.

— Да. Это игра, где...

Он усмехнулся.

— Слоан, я знаю, что такое I Spy.

— Ну, тогда продолжай в том же духе. Не веди себя так растерянно. Ты слишком стар, чтобы притворяться дурачком. Это не мило.

Развлечение касается каждой черты, и я выдыхаю облегчения. Вот он.

— Ладно. Я пойду первой. Я замечаю своим маленьким глазом что-то, что является... коричневым.

Он быстро опускает взгляд на себя.

— Мое пальто.

— Нет.

— Деревья снаружи.

— Нет.

— … правда? Коричневый?

Я пожимаю плечами.

— Да. Коричневый. Что не так с коричневым?

Он закатывает глаза и оглядывается, словно изо всех сил пытаясь разобраться.

— Трава?

Я усмехаюсь.

— Трава не коричневая. Она скорее желтая.

Одна из его рук взмывает вверх от разочарования. Его запал сейчас короткий. Ему нужно посмеяться.

— Я не знаю, Слоан. В этом грузовике или снаружи не так уж много коричневого. Что это?

— Это был бык в поле, которое мы уже проехали.

Это были более темные пряди в его волосах. Вот как это всплыло у меня в голове.

Я лгала ему.

Но он лает и смеется, и ложь немедленно стоит обмана.

— Ты не можешь выбирать то, что мы уже проехали!

Я ухмыляюсь, снимая свои Vans и скрещивая ноги на сиденье.

— Продолжай или не отступай, Жерве. Это не детский я шпион. Это версия для больших детей.

Слегка покачав головой, он смотрит на меня.

— Ладно. Отлично.

Его подбородок опускается, а затем его глаза снова смотрят на дорогу. Они не двигаются. Они остаются прикованными к асфальту, который простирается перед нами.

— Я замечаю своим маленьким глазом что-то, что синее.

Мои губы сжимаются.

— Ладно. Синее. Небо?

— Я думал, это не детская версия I Spy?

Я тихонько смеюсь.

— Ладно. Синяя снежинка на кнопке кондиционера?

— Нет.

— Синяя полоска на регуляторе температуры?

— Нет.

Моя голова резко поворачивается, когда мимо проносится синяя машина.

— Этот синий седан!

Уголки его рта приподнимаются.

— Нет.

— Фу. А может, поиграем в детскую I Spy?

Он искоса смотрит на меня.

— Нет.

Мои глаза закатываются, и я поворачиваюсь, чтобы проверить заднее сиденье.

— Моя темно-синяя сумка?

— Она скорее небесно-голубая.

— Ладно, ну, я уже угадала небо.

— Ты. — Он кивает.

Я оглядываю машину, ломая голову. Я должна была догадаться, что он обманет меня после того, что я только что на него накинула.

— Мы проехали мимо синего дома или синего амбара или чего-то в этом роде?

— Нет. Он в машине. И это одна из моих любимых вещей.

— Ты полон дерьма, Жерве. — Я откидываюсь назад, скрещивая руки, пытаясь не надуться, но не получается.

Его глаза снова встречаются с моими и смотрят на меня чуть дольше, чем нужно.

— Нет. Я не дуюсь.

На этот раз мои руки взлетают вверх, как раз когда тепло расцветает на моих щеках.

— Ладно. Думаю, я буду справедлива и сдамся. Я не знаю.

На этот раз, когда он говорит, он не смотрит на меня. Он смотрит на гладкую дорогу, как будто там есть что-то удивительно интересное. Он сглатывает, и я наблюдаю, как его горло движется под щетиной.

— Это твои глаза.

Я замираю очень, очень неподвижно.

— Мои глаза? — Я глупо повторяю. Я отчетливо услышала его. Я просто не ожидала, что он ответит именно так. Даже близко.

Он пожимает плечами, как будто это ничего.

— Да. Яйцо малиновки более точно. Помнишь, как мы шли к реке, и скорлупа упала с дерева перед нами? Ты так радовалась, что там будут птенцы, и я помню, как поднял его и посмотрел на тебя, думая, что оно почти идеально подходит.

Он усмехается, когда заканчивает предложение, как будто это просто дружеская прогулка по переулку памяти. Но внутри, это я сейчас кружусь.

Я прочищаю горло и подавляю закручивающиеся чувства.

— Да. Мы с Вайолет каждый день проверяли этих малиновок. Если бы мы залезли на противоположное дерево, то смогли бы заглянуть в гнездо.

Он ухмыляется.

— Вы двое всегда лазили по деревьям.

Я улыбаюсь и опускаю подбородок на грудь.

— Да. Мы всегда пытались шпионить за вами, ребята. Или подслушивать. Однажды мы увидели, как вы все голышом купаетесь в реке. Вайолет хотела перестать это делать, потому что сказала, что никогда не поправится.

Я не чувствовала то же самое, но тогда я не смотрела на своих кузенов.

Мой взгляд был прикован к девятнадцатилетнему Джасперу, который приехал домой на лето после игры в хоккей. Девятнадцатилетний Джаспер, который выглядел так, будто все свое свободное время проводил в тренировках.

Тот же мужчина смеется рядом со мной.

— Я думаю, она выздоровела.

— Да, — шепчу я. — Я думаю, что она выздоровела.

— Не могу поверить, что ты не поняла этого.

Он дразнит меня, не замечая, какое впечатление он на меня производит, — но это не новость.

Такого никогда не случится.

Я усмехаюсь и тянусь, чтобы ткнуть его в ребра, улыбаясь, когда он вздрагивает.

— Как я должна смотреть в свои глаза?

— Большинство людей пользуются зеркалом.

Я снова толкаю его, и он фыркает.

— Воспользуйся зеркалом, Санни. Какого они цвета, по-твоему? Скажи мне, что это не цвета яйца малиновки.

Подтолкнутая к центральной консоли, я смотрю в зеркало заднего вида. Они синие. Но также и круги под глазами.

Вена, которую ни один консилер никогда не сможет скрыть. Так же, как и то, что я чувствую внутри прямо сейчас, если я действительно нагибаюсь и впиваюсь пальцами в этот камень внизу живота.

— Они просто синие, Джас. — Я откидываюсь назад. — И я выгляжу уставшей.

— Они не просто синие.

Он говорит это так, как будто это факт, а не его мнение.

Мой желудок переворачивается.

И тогда я отклоняюсь, не желая задерживаться в этих воспоминаниях дольше, чем необходимо. Не желая сталкиваться со всем тем дерьмом, от которого я решила убежать. Пока нет. Я снова вступаю в игру.

— Я шпионю своим маленьким глазом…

Мы играем еще несколько раундов.

Но мы играем в детскую версию, и никто из нас не говорит другому об этом.

— Я думаю, нам стоит остановиться на день.

Мы не так давно в дороге, но я чувствую тягу сна в центре лба, как груз, который хочет закрыть мне глаза. Стало только хуже, с тех пор как самая неловкая в мире игра «Я шпион» выдохлась и оставила нас сидеть в тишине.

Все, что я слышу, — это гул шин по дороге. В этот момент это машина белого шума.

Голубая, как яйцо малиновки. О чем я думал? Так легко, так успокаивающе вернуться в те воспоминания. Иногда мне жаль, что мы не можем вернуться. Тогда все было просто. Меня не узнавали везде, куда бы я ни пошел. Бо не пропал.

Она не бежала от своей жизни.

Но я? Я всегда бежал от своей, пытаясь избежать внимания.

— Ладно. — Слоан смотрит на меня слишком пристально, и я поднимаю руку, чтобы согнуть поля шляпы, как будто это может помешать ей увидеть меня. Потому что мне всегда казалось, что она смотрит на меня так, от чего я не могу скрыться, как будто она видит слишком много.

— Ты в порядке? Хочешь, чтобы я нашла хорошее место для остановки?

— Да. Я просто... честно говоря, Слоан, я просто чертовски устал. Я был полон энтузиазма уехать, а теперь, когда я это сделал, я вымотан.

— Я могу немного поехать? — Она говорит это легко, но мы оба знаем, что она знает ответ. Она единственная, кто знает всю эту историю, каждую грязную деталь. У всех остальных есть свои части, но со Слоан я все выложил. Она была слишком молода, чтобы действительно понять, что, как мне кажется, означало, что она была слишком молода, чтобы судить меня.

Иногда я задаюсь вопросом, судит ли она меня сейчас.

Я не спускаю глаз с каменистых возвышенностей окружающих гор, таких высоких и зловещих, что их можно увидеть из города. Сейчас мы находимся среди них, путешествуя по пожелтевшим предгорьям и выступающим вершинам, увенчанным нетронутым снегом.

— Нет. Не с тем грузом, который мы тащим. У тебя нет никакого опыта в этом.

Ее глаза сужаются, и я скорее чувствую это, чем вижу.

— А ты имеешь?

Одно мое плечо поднимается.

— Недавно нет. Но да, я таскал много тюков сена летом, когда был моложе. Нельзя жить на ранчо Wishing Well и не стать полноценным деревенским парнем.

Она не отвечает, вместо этого она достает свой телефон, проводя по нему большими пальцами. Я вижу входящий звонок, и экран мигает. Стерлинг. Она быстро отклоняет его и продолжает поиск.

— Ты когда-нибудь поговоришь с ним?

— Вот и городок Роуз-Хилл, где есть отель у озера. Выглядит симпатично.

Я киваю.

— Я знаю.

— Да?

— Да. У нас там когда-то был тренировочный лагерь на суше. Красивое место. Как далеко здесь написано?

— Тридцать минут. Сверните на развязке 91.

— Хорошо. Мне просто нужно, чтобы ты продолжала со мной разговаривать.

Она выпрямляется на своем месте.

— Хорошо. О чем ты хочешь поговорить? Может, нам поругать твоего тренера за то, что он заставил тебя уехать?

Я ворчу и смеюсь.

— Нет. Я уже задал тебе вопрос.

Ее голова отворачивается от меня, чтобы посмотреть в окно, и она задумчиво постукивает пальцем по кончику носа.

— Я забыла, о чем это было.

Мои губы сжимаются, а ладони сжимают руль. Она лжет, но это нормально. У нас обоих есть секреты, которые мы храним.

— Я спросил, собираешься ли ты когда-нибудь поговорить с ним.

— Кто? — Широкие бирюзовые глаза смотрят в мою сторону, и я дарю ей забавный взгляд.

— Ты постукиваешь по носу, чтобы он не рос, Пиноккио?

— Я не хочу говорить об этом с тобой.

Я игнорирую боль в груди, осознавая, как мы отдалились друг от друга за последний год со Стерлингом на сцене. Кто отстранился первым? Когда это произошло? Могла ли она заметить, что я смотрю на нее по-другому?

— Ну, здесь больше никого нет, и я знаю, как работает твоя голова. Ты говоришь все. А я хорошо слушаю. Так что выкладывай.

Ее ответный смех мягкий и тихий. Я знаю, что она, должно быть, думает о том, как она разговаривала со мной в детстве, пока я сидел и размышлял.

Уморительно, чем больше все меняется, тем больше оно остается таким же.

— Я не знаю, заслуживает ли он моих слов на самом деле, — так она начинает, и я клянусь, что это высасывает весь воздух из такси. — Чем больше я думаю об этом, тем больше я злюсь — на себя больше, чем на кого-либо. Я согласилась и позволила ему говорить со мной так, как он это делал, унижать меня так, как он это делал. И мне просто никогда не было все равно. Я делала вид, как надо. Сосредоточившись на балетной компании. Сосредоточившись на своих родителях. Сосредоточившись на всех, кроме себя, а теперь я смотрю на себя и мне... Мне не нравится то, что я вижу. Мне не нравится выбор, который я сделала. И я думаю, что игнорировать его — каким бы мелочным это ни было — это выбор, который мне сейчас нравится. Я даже не знаю, что ему сказать, понимаешь? Я цепляюсь за то немногое здравомыслие, что у меня есть, и не хочу делиться им с ним. Он не может этого иметь.

Я киваю и поворачиваю руки на руле, сопротивляясь желанию протянуть руку и коснуться ее, сказать ей, как я горжусь ею.

Сказать ей, что она может быть моей. Потому что я сказал ей, что выслушаю, и ей не нужно, чтобы я усложнял ее и без того сложные чувства. И ей определенно не нужна моя печать одобрения на них.

Чувства работают не так — они просто есть, независимо от того, что думают о них другие.

Мне неоднократно говорили, что я не несу ответственности за то, что произошло на той трассе, но это не меняет моих чувств.

Я чувствую себя ответственным.

— Мне плохо из-за отца.

Ледяные щупальца скользят по моему позвоночнику.

Насколько я понимаю, ее отец — колоссальный кусок дерьма, но я не собираюсь быть тем, кто ей это скажет. Я не уверен, что она когда-либо простит меня, если я это сделаю.

— Но я тоже так зла на него. Те сообщения, которые он мне оставил… — Ее верхние зубы крепко сжимают мягкую нижнюю губу, словно, если она поранит себя, боль от предательства отца станет менее острой.

— Он настоящий кусок дерьма. Ты знаешь это? — Ее голос стал жестче, он противоречит ее мягкой женственности. Это захватывающая дихотомия. — Как будто я могла бы просто… не знаю, устроить истерику и наступить ему на ногу или сделать что-то столь же детское. Я так разочарована.

— Что он тебе сказал? — коротко спрашиваю я, уже жалея, что сделал это, уже зная, что это заставит меня ненавидеть этого человека больше, чем я уже делаю. Знание этого снимет корку со старой раны.

— Он включил Стерлинга в текст и сказал мне выполнить свой супружеский долг и немедленно вернуться домой. — Она фыркает, и я молча злюсь. Его лицо всплывает у меня в голове, и я представляю, как вгоняю в него своего блокировщика. — Я ответила тем единственным, что я говорила им напрямую с тех пор, как ты вытащил меня из этой церкви.

Я выгибаю бровь, надеясь, что она поделится своим ответом.

— Я сказала ему, что я ничья жена и ничего им не должна.

Сдавленный смех вырывается с моих губ, и она улыбается мне, выглядя очень довольной собой.

— Они могут оба обдумать это, пока я продолжаю их игнорировать.

Нет, Слоан не нужно мое одобрение. Но, черт возьми, оно у нее все равно есть.

— Двуспальная кровать или две односпальные? Или отдельные комнаты? — Женщина за стойкой смотрит на меня так, как я уже миллион раз видела. Как будто она узнает меня и... как будто она хочет меня. Мне не особенно комфортно ни с одним из этих взглядов.

Вот почему я не снимаю кепку и пытаюсь слиться с обстановкой, чего трудно добиться при росте шесть футов три дюйма в маленьком вестибюле отеля, когда вокруг никого нет.

Взглянув на Слоан рядом со мной, я складываю поля шляпы, гадая, когда она может лопнуть от повторяющегося давления.

Слоан открыто смотрит на женщину. Она сделала это, когда была моложе, когда у нее была самая явная детская влюбленность в меня. Бо посмеялся надо мной по этому поводу, и мне пришлось сказать ему закрыть свой большой рот, чтобы он не смущал ее.

— Мы возьмем...

— Две односпальные, — добавляет Слоан, все еще глядя на женщину с пустым взглядом на лице. Она смотрит на меня из-под темных ресниц, светлые локоны скользят по ее виску, и застенчиво улыбается мне и пожимает плечами.

— Так веселее.

Веселье. Интересно, для кого, потому что чем больше времени я провожу с ней один на один, тем больше это похоже на пытку. Как видео об упущенных возможностях. О том, как я не замечал. О том, как я был слишком труслив, чтобы преследовать ее, когда у меня был намек на что-то большее.

Но быть парализованным нерешительностью для меня не ново. Единственное место, где я этого не чувствую, обычно на льду, между этими трубами.

Именно тогда я чувствую, что контролирую свою жизнь. Я чувствую себя там в безопасности каким-то образом.

Провести еще одну ночь в одной комнате со Слоан гораздо менее безопасно, чем столкнуться с летящими кусками замерзшей резины каким-то образом.

Четыре секунды я прокручиваю в голове образы ее и меня, переплетенных вместе. Кожа скользит по коже. Она стонет мое имя. Я думаю о том, как наклоню ее через спинку дивана в вестибюле и стяну эти леггинсы с ее крепких бедер, говоря ей, что делать, пока я смотрю.

А затем я заставляю себя остановиться.

— Хорошо. Вот ключи от вашего номера. — Она кладет небольшой конверт на стол, и я слышу, как женщина говорит о паролях Wi-Fi и где поесть, но я отворачиваюсь, чтобы посмотреть на прозрачное ледниковое озеро за окном. Я слишком устал, чтобы сосредоточиться на чем-либо, кроме того, что вода имеет тот же цвет, что и глаза Слоан.

Я ошибался насчет неба. Я ошибался насчет яичной скорлупы.

Это ледниковое озеро.

Я вижу ее повсюду.

Нежная рука в центре моей спины возвращает мое внимание к очаровательному вестибюлю небольшого бутик-отеля.

— Готов?

Держа по одной из наших сумок в каждой руке, я киваю и позволяю Слоан показать дорогу. Ее стройная фигура тянется впереди меня, чтобы пройти по коридору.

— Похоже, сейчас есть только номера на первом этаже.

— Мне просто нужно где-то немного поспать. Я собирался снять тебе отдельную комнату.

Ее рука скользит по плечу, отмахиваясь от комментария.

— Так мы экономим деньги.

Я почти смеюсь. Никому из нас не нужно беспокоиться об экономии денег. Я знаю — как и в молодости — Слоан держит меня рядом, потому что беспокоится обо мне.

Она резко останавливается, переводя взгляд с конверта в руке на номер на двери.

— Вот и все. — Она проводит ключом-картой, и с тихим звуком дверь открывается.

Мы входим в комнату, и она оказывается приятнее, чем я ожидал, просторная, с раздвижной стеклянной дверью, которая выходит на небольшой дворик с видом на аквамариновое озеро. Лучше всего то, что кровати выглядят чертовски хорошо.

Не говоря ни слова, я прохожу через комнату, сбрасываю обувь, бросаю пальто и шляпу на пол и плюхаюсь на кровать, ближайшую к окнам.

Я засыпаю, глядя на кристально-голубую воду. Мечтая о девушке с кристально-голубыми глазами.

Официантка усаживает нас рядом с одним из огромных окон с видом на озеро. Мы не знали, чего ожидать в Rose Hill Reach, только то, что он находится прямо рядом с отелем. Но это прекрасное место. Все окна выходят на озеро, а одна дверь открывается на длинный причал с широкой площадкой, которая, как я предполагаю, может использоваться как патио летом.

Внутри — сводчатые потолки и темное дерево. Камины из речного камня и столы для разделки мяса. В одном углу есть даже бильярдные столы и доски для дартса.

Уютно. Я почти чувствую себя на горнолыжной базе, когда снимаю куртку и сажусь в круглое деревянное кресло, смотря на воду. Вода, где мы с Джаспером просто... ну, я не знаю, что мы делали.

Я оглядываюсь на Джаспера и вижу, как он складывает свое высокое, могучее тело в кресло, которое ему слишком мало.

Он тянется, чтобы взять одно из бордовых, переплетенных в кожу меню, которые официантка сейчас нам протягивает. Ее глаза расширяются, когда кончики его пальцев касаются ее руки. Даже скрытый под полями шляпы, он узнаваем — тем более, что всего в четырех часах езды от Калгари.

— О, боже. Привет, — выдыхает она, выглядя как ребенок на Рождество. — Ты Джаспер Жерве.

Одна из ее рук падает на ее грудь, и мне приходится сдерживать желание закатить глаза.

Джаспер любезно улыбается ей и любезно кивает головой.

— Привет, — все, что он говорит в ответ, слегка улыбаясь меню. В типичной для Джаспера манере он дружелюбен, но не настолько дружелюбен.

Достаточно дружелюбен, чтобы никто не мог сказать, что он груб, но недостаточно дружелюбен, чтобы завязать разговор.

Не то чтобы это когда-либо меня останавливало.

— Я, э-э… — Карие глаза девушки метнулись между нами, пытаясь прочитать ситуацию, прежде чем она укажет пальцем, как будто у нее в голове возникла отличная идея. — Я дам вам минутку с меню!

Она бодра, и я не могу не заметить, как ее щеки розовеют, когда ее взгляд снова останавливается на Джаспере.

Она поражена, и это, честно говоря, мило.

Джаспер, однако, не замечает, или, по крайней мере, не комментирует. Он сгорбившись над меню, смотрит на свои варианты.

Мне кажется, что его нелегко узнать, что он должен казаться закрытым для большинства людей, с которыми встречается, даже двумерным. Но я знаю лучше. Я знаю его чувство юмора. Я знаю, как сильно он любит свою семью, и знаю, что у него социальная тревожность, из-за которой он кажется многим сдержанным.

Он держит внутри себя так много, о чем никогда не говорит.

— Что ты будешь?

Я бросаю взгляд вверх и вниз на меню, заполненное стандартными блюдами паба.

— Салат.

Джаспер поднимает голову и смотрит на меня, выражение старательно пустое, прежде чем его глаза скользят по мне, поймав мое плечо, выглядывающее из выреза толстого вязаного темно-синего свитера, который я недавно купила.

Интересно, собирается ли он что-то сказать о моем выборе еды. Я знаю, что я худая. Слишком худая. Но после многих лет борьбы за вершину нашей балетной труппы, а затем, когда мне сказали, что мне нужно выглядеть определенным образом на нашей свадьбе, трудно изменить мои мысли. Кроме того, со всем, что произошло после свадьбы, мой аппетит почти пропал.

Он пожимает плечами и опускает взгляд обратно.

— Ладно.

Я продолжаю читать пластиковые страницы передо мной.

— Ооо. У них есть Buddyz Best на разлив!

На его красивом лице вспыхивает веселье.

— Ты можешь получить что-нибудь получше, знаешь ли.

Я смеюсь.

— Конечно, я знаю. Но я уже привыкла к этому.

Джаспер закрывает меню и откидывается на спинку стула, скрестив руки. Его бицепсы выпирают на фоне мягкой серой вафельной вязки хенли, которую он носит.

Я стараюсь не пялиться.

— Ты уверена, что не заказываешь его просто для того, чтобы он был противоположным?

Я откидываюсь назад и отражаю его позу. Его полуночные глаза на долю секунды снова опускаются на мое плечо, прежде чем снова опуститься на мое лицо.

— Нет. Мне нравится. Держу пари, что на разлив он на вкус другой, даже лучше.

Его ухмылка становится шире.

— Да. Я уверен, что качество действительно пострадало.

Я киваю.

— Интересно, продается ли он в бутылках.

Он фыркает.

— Мне придется попробовать все три, чтобы вынести вердикт.

Он наклоняется через стол с искрой в глазах и легкой ухмылкой на его изящных губах. Его свежий аромат — мята и что-то землистое, как одна из тех сушеных веточек эвкалипта — дрейфует в мою сторону, когда его длинные пальцы дважды стучат по столу.

— Новая цель этой поездки: попробовать Buddyz Best везде, где сможем. Станем настоящими ценителями.

Я смеюсь, качая головой, наклоняясь вперед. Гравитация тянет меня к нему, и наши глаза встречаются. Они встречаются так сильно, что я не могу оторвать свои. Его темно-синие глаза словно вакуум. Они засасывают меня прямо, и на долю секунды все вокруг теряется в приливе крови в моих ушах.

— Хорошо! Вы двое готовы? — Официант появляется рядом с нами.

Мы оба вздрагиваем и садимся прямо.

С быстрым кашлем Джаспер приходит в себя.

— Да. Слоан, продолжай.

Я заправляю волосы за уши и улыбаюсь девушке, чьи щеки снова порозовели.

— Мне, пожалуйста, зеленый салат с винегретом.

Я возвращаю меню, повернувшись лицом к Джасперу, когда он говорит, что возьмет то же самое.

Но он не обращает на меня никакого внимания.

— Но я также закажу куски трески в кляре и курицу с попкорном.

Она кивает, улыбаясь так широко, что у меня почти болят щеки за нее.

— Я также возьму пинту Buddyz Best, — говорю я.

Джаспер протягивает свое меню.

— Давайте сделаем это кувшином.

Она зачитывает нам наш заказ и убегает. Я чувствую, как другие сотрудники смотрят на нас, но я не обращаю на них никакого внимания. Потому что от того, как Джаспер смотрит на меня сейчас, у меня скручивается живот и сжимаются бедра.

Я снова смотрю в окно на черное озеро и пытаюсь собрать мысли.

Потому что я смотрю на Джаспера Жерве с десяти лет, и вдруг... он смотрит в ответ.

— Я думаю, что курица с попкорном подходит лучше.

Я откидываюсь на своем сиденье и похлопываю себя по животу. Когда мы съели салаты, Джаспер выразил замечательную мысль, что пиво не очень хорошо сочетается с салатом. Он объяснил, что мы не смогли бы оценить вкусовые качества блюда, если бы не попробовали его с чем-то достаточно жирным и соленым.

Вот так я и обнаружил, что поглощаю жареное во фритюре мясо и размышляю о его достоинствах, наслаждаясь вторым кувшином дешевого пива, которое не так уж и вкусно, независимо от того, с чем я его сочетаю.

Но на вкус оно, однако, бунтует. И на данный момент, этого мне достаточно.

Джаспер кивает, оценивая тарелки перед нами.

— Я думаю, ты права. Но я люблю рыбу с чипсами с уксусом.

Да, мы заказали еще и картошку фри. По словам Джаспера, просто сказать «рыба», а не «рыба с чипсами» странно. Несмотря на все обжорство, он ни слова не сказал о моем весе и не упомянул, сколько или мало я ем. Он просто поставил передо мной еду и вовлек меня в веселье пробовать все это вместе с ним.

Даже несмотря на все это дерьмо, я не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя такой расслабленной. Сегодня вечером я наслаждаюсь тем, что я сама по себе, и мне приятно не беспокоиться о калориях или о том, как все вокруг меня воспринимают каждое мое движение.

— Справедливо. Это тоже было восхитительно. Плюс, эта картошка фри полностью домашняя.

Он бросает еще одну в рот, жуя и кивая одобрительно.

— Думаю, ты права. Хочешь сыграть партию в бильярд, прежде чем мы вернемся и отключимся?

Он вытягивает подбородок прямо мимо меня, цепляясь взглядом за мое плечо.

Снова. Когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на бильярдный стол, я украдкой бросаю взгляд на него, чтобы проверить, не пролила ли я что-нибудь или не вырос ли длинный волос из родинки или что-то в этом роде.

Увидев, что моя кожа чистая, я задумчиво напеваю, увидев бильярдный стол. Он не слишком загружен, но и не пустой. Вокруг толпятся люди, а это значит, свидетели того, насколько я плоха в бильярде.

И я ненавижу быть плохой в чем-то. Ненавижу терпеть неудачи. Ненавижу проигрывать.

Я конкурентоспособна до мозга костей.

— Я действительно не знаю как.

— Ну, я просто должен показать тебе.

Джаспер подталкивает, чтобы встать, и в два шага обходит стол и нависает надо мной, протянув одну руку. Он выглядит расслабленным. То, как его волосы выбиваются из-под шляпы, заставляет кончики моих пальцев зудеть.

— Я в порядке. Я просто посмотрю на тебя.

Он игриво усмехается.

— Да ладно, Санни. WWBD?

— А? — Я наклоняю голову набок и скептически смотрю на его широкую, теплую ладонь.

— Что бы сделал Бо? WWBD.

— Я на самом деле думаю, что это больше похоже на скороговорку, чем просто произнесение предложения.

Его рука подпрыгивает передо мной.

— Хватит тянуть. Пошли. Бо играл бы в бильярд, даже если бы он был плох. И ему было бы весело сосать.

Я многозначительно изогнула бровь в сторону Джаспера. Я уверена, что он не это имел в виду, но после нескольких пинт дерьмового пива я имею в виду именно это.

Его обычно серьезное лицо тут же расплывается в захватывающей улыбке, когда он со смехом оглядывает комнату.

Белые зубы. Ямочки под щетиной. Невозможно смотреть на улыбающегося Джаспера и не улыбаться тоже.

Смех вырывается из моего горла, и я хлопаю его ладонью по его, когда он поднимает меня на ноги.

— Ладно. Но я буду сосать.

Его язык почти намекающе скользит по губам, качая головой, словно я в беде. Что-то в этой комбинации заставляет боль разворачиваться позади моих бедер. Он непринужденно сексуален. Полностью отвлекает.

— Но тебе будет весело, делая это. — Он указывает на меня, опуская мою руку и тянется за нашим пивом, прежде чем повернуться к пустому бильярдному столу в углу.

Мы следуем правилам этой шутки, даже для нас, но алкоголь, текущий по моим венам, заставляет меня чувствовать себя смелее, чем обычно.

— Я всегда так делаю! — Я весело говорю его широкой спине, которая ритмично прижимается к серой ткани его рубашки, когда он уходит, зная, что я последую за ним, потому что у него есть мое пиво и убийственная задница.

Я вижу, как его голова откидывается назад от моих слов. Небольшая молитва о терпении, я уверен.

— Иисус Христос, Санни.

Поставив наши напитки на высокий стол, он хватает два кия и поворачивается ко мне с вызывающим блеском в глазах. Мое сердце трепещет в груди, и облегчение накрывает меня, как приливная волна.

Я так чертовски беспокоилась о нем. Когда он уходит в себя, он пугает меня. Я беспокоюсь, что если он зайдет слишком далеко — если он соскользнет в эти темные трещины — он не вернется.

Или он не вернется прежним. Задумчивый и застенчивый, но милый. Джаспер Жерве настолько чертовски мил под своей сдержанной наружностью, что у меня от этого почти болят зубы.

Это еще одна его сторона, которую мало кто видит. И я думаю, мне это тоже в нем нравится. Он не отдает свое внимание поневоле. Он не напевает рассеянно то, что вы говорите, прокручивая ленту на своем телефоне. Если у вас есть внимание Джаспера Жерве, у вас есть все, и это потому, что он хочет, чтобы оно было у вас.

Он не просто слушает меня. Он слышит меня. Он видит меня.

И в этом есть что-то драгоценное, в том, как он может посмотреть на кого-то и заставить его почувствовать себя единственным человеком в комнате. Он не показушный, он не душа компании, но он знает, как заставить человека почувствовать себя особенным, почувствовать себя любимым и заботливым.

Я никогда не встречала более настоящей души.

То, какой он? Это говорит со мной. Так было всегда. Он как теплое одеяло, в которое я хочу завернуться. А когда его глаза яркие, а улыбка мягкая, как сейчас?

Забудьте об этом. Он захватывает дух.

— Готова играть?

— Давай. — Мои глаза расширяются. Боже. Что со мной не так? — Бильярд. Давай в бассейн. — Я поднимаю руку. — Играем в бильярд. Не в бассейн. Ха.

Я быстро тянусь за пивом и делаю глубокий глоток, пока Джаспер посмеивается надо мной.

Красивый, чертовски убивающий клетки мозга придурок.

— Мне нужно тебя прервать?

— Заткнись, Жерве. Давай поиграем.

В его глазах горит огонь, и он смотрит на меня.

— Ладно, Слоан. Давай поиграем.

— Прекрати. Я уже мертва.

Он рычит, обходит стол и наклоняется над ним. Разве бильярд должен быть сексуальным? Потому что Джаспер делает его сексуальным.

Его крепкое тело опирается на зеленую фетровую крышку. Его вены руки слегка обхватывают кий. То, как он сужает глаза, будто это финал Кубка Стэнли или что-то в этом роде.

То, как эта мальчишеская улыбка освещает его лицо, когда я жалуюсь на то, что он надрал мне задницу. Я ненавижу проигрывать... и все же, чтобы увидеть его улыбку такой, я бы проиграла снова и снова. Я бы сидела на холодной крыше. Я бы танцевала под дождем. Я бы отправилась в путешествие и пила дерьмовое пиво и ела жирную пищу.

Для Джаспера я бы сделала все, что угодно. Только бы не сказала ему это.

Потому что, когда он отвергнет меня, я сломаюсь. Миллион маленьких частиц меня развеются по ветру.

Неважно, что моя любовь к нему жалка и трагически безответна.

Она просто есть. Небо голубое. Трава зеленая. И я полюбила Джаспера Жерве с первого дня, как увидела его.

С несколькими лишними пинтами дешевого пива легко признаться себе, что мои ментальные стены полностью испарились.

Я двадцативосьмилетняя женщина с поглощающей душу, односторонней детской влюбленностью. Это смешно, если я думаю об этом.

Из меня вырывается пьяный девчачий смех, и я не смеюсь вместе с собой — я определенно смеюсь над собой.

— Видишь? Ты только что пошутила о том, что ты мертва. Ты смеешься над самой отвратительной ерундой.

Джаспер ухмыляется мне из-под кепки, опираясь на вертикальный кий.

Я качаю головой с улыбкой и делаю еще один глоток. Я действительно смеюсь над неподобающими вещами. Если бы он только знал.

— Я действительно ужасна в этом. Я себя за это немного ненавижу, — отвечаю я, но хихикаю, когда говорю это.

Он вытягивает подбородок, прежде чем двинуться в мою сторону с противоположной стороны стола.

— Вот. Давай я покажу тебе. Ты держишь его слишком крепко.

Джаспер ставит свой кий на стену и подходит ко мне сзади, его свежий, мятный запах — яркое напоминание о том, как я слушала, как он принимает душ в том же гостиничном номере, что и я. Запах его мыла вырвался наружу вместе с паром, который вырвался, когда он вылез с полотенцем, обернутым вокруг талии, и темными татуировками, прослеживающими каждую твердую линию мышц. Я не успела их всех хорошенько рассмотреть, потому что не хотела глазеть.

Я заставила себя смотреть на электронную книгу, лежащую у меня на коленях. Чистая пытка. Я смотрела на одну и ту же страницу одной и той же книги все десять минут, как будто моя способность читать выросла и вылетела из головы при одной мысли о нем голом и мыльном.

Конечно, мы жили в ранчо всю последнюю неделю, но там было так много других людей, что мы никогда не чувствовали себя по-настоящему одинокими, за исключением ночей, которые мы проводили, сидя на крыше.

Сейчас? В дороге вместе? Мы как будто полностью изолированы.

— Вот так. — Его грудь упирается в лопатки моих плеч, когда он стоит позади меня, руки опускаются вниз вокруг моего туловища, как клетка. Мое тело застывает, и он не помогает делу, когда он мягко говорит: —Расслабься, Слоан. Наклонись над столом.

Мои щеки пылают темным, как вишня, и я сглатываю, прежде чем сделать, как он говорит. Я наклоняюсь в бедрах, скользя левой рукой по стержню кия и выравнивая ее с белым шаром.

Я и так плохо играю в бильярд, и то, что Джаспер имитирует трах меня сзади на публике, определенно не сделает меня лучше. Все шары — просто размытое пятно цвета передо мной, потому что мое тело полностью сосредоточено на нем. Ощущение. Запах. То, как моя грудь вибрирует от порхающих там бабочек.

Я смеюсь.

— Кажется, я видела это в фильме Hallmark однажды.

Его правая рука обхватывает мой локоть, а левая скользит по моей руке, пока он нежно поправляет мое положение.

Больше всего я беспокоюсь о том, что я собираюсь снова втереться в него своей задницей, как кошка в течке. Пивные очки реальны. Так же реальны, как будет завтра спираль стыда.

Будь спокойна.

Будь спокойна.

Будь спокойна.

Даже мой внутренний голос невнятно говорит себе, когда я даю себе еще одну внутреннюю подбадривающую речь.

— Это не фильм Hallmark, Санни. — Его теплое дыхание ласкает мою шею и развевает мои волосы. Я быстро вдыхаю, и мои соски мгновенно напрягаются, когда его бедра выстраиваются в линию с моими.

— Что это? — Мой голос звучит как хриплый шепот.

Его левая рука движется вверх, большой палец касается кости моего запястья, прежде чем он скользит пальцами по моим.

— Расслабься. — Он нежно трясет мое запястье. Я думаю, пытаясь дать понять, что моя рука слишком напряжена. А затем я с восхищением наблюдаю, как подушечки его пальцев стирают пыль с массивного бриллиантового кольца, который все еще украшает мой палец.

— Это друг учит другого друга, как правильно держать бильярдный кий.

— Правильно.

Такое чувство, будто снова погружаешься в это ледяное озеро. Холодная доза реальности.

Он оттягивает мой кий назад, помогая выровнять удар, а затем проталкивает его назад через сгиб моего большого пальца. Когда покрытый мелом кончик касается шара, мы замираем на месте. Его тело на моем. Мое тело вплотную к его.

На этот момент мы прижимаемся друг к другу.

Лязг шаров, врезающихся друг в друга, и стук моего сердца — это все, что я слышу. Мы смотрим вместе, вдыхая воздух, который выдыхает другой, как твердый фиолетовый шар падает в лузу.

А затем он отстраняется. Как всегда. А я все еще наклоняюсь над столом, обдумывая совершенно невинное взаимодействие.

Как всегда.

Голос, который я слышу дальше, звучит как мел на фетровом кончике моего бильярдного кия.

— О, боже! Вы Джаспер Жерве?

Мне даже не нужно смотреть, чтобы понять, что Джаспер неловко улыбнулся и кивнул головой, чтобы вызвать девчачий визг, который теперь бьет мне в уши.

Поднявшись, чтобы встать, я подхожу к стойке, не оглядываясь. Я вдавливаю палку в когти, которые подвешивают ее к стене, прежде чем повернуться и окинуть взглядом сцену.

Я позволяю себе один глубокий, отчаянный, сосредоточенный вдох, прежде чем нацепить улыбку на лицо и вернуться к пиву, которое меня ждет.

Две девушки лебезят перед Джаспером. Я вижу их, но не совсем.

Как обычно, я вижу только Джаспера. То, как напрягается его тело, светлое персиковое пятно, выползающее из-под щетины на щеках, его руки, навязчиво сложенные у края кепки.

Я подхожу к нему, тянусь за пивом и наблюдаю, как взгляд одной девушки падает на мое кольцо.

— О, черт. Вы все вместе?

Ее палец лениво скользит между нами.

Голова Джаспера поворачивается в мою сторону, глаза сверлят мои, словно я могу его спасти. Но как спасти? Я просто не уверена. Особенно после того, как он сказал мне простыми словами, что я его друг, наклоняя меня над бильярдным столом.

Если это казалось ему платоническим, ну, трахни меня набок, я, должно быть, полностью пьяна.

— Нет. Мы друзья.

Девушка улыбается и вздыхает с облегчением.

— Ну, поздравляю с помолвкой.

Все смотрят на мою руку, и я медленно поднимаю голову, даря ей слабую улыбку в ответ.

— Спасибо.

— Ты распишешься на моей рубашке сзади? — спрашивает ее подруга, опуская пальто и перекидывая волосы через плечо, обнажая спину и голую шею моему тупому-горячему-другу-кузену, который просто берет ручку, которую ему протягивает другая девушка.

Когда его рука обхватывает ее плечо, чтобы удержать рубашку на месте, я ухожу и заказываю еще одно пиво, которое мне не нужно, потому что я не могу переварить вид его руки на другой женщине.

Я чувствую, как у меня в животе горят горячие угли.

Я поворачиваю руку в жесте «пошли, черт возьми», к бармену, и он ухмыляется мне. Он, вероятно, видит, что я шатаюсь на ногах или что мои глаза стеклянные. Но знаешь что? Мне все равно. Я была послушна не в пример своей семье. Я была профессионалом в своей карьере. И у меня было несколько паршивых недель. Если я хочу наблюдать, как моя жизнь кружится в унитазе, я могу хотя бы выпить несколько восхитительных Buddyz Bests, пока я делаю это.

Я оглядываюсь через плечо на Джаспера. Его руки все еще лежат на спине случайной девушки, когда он приседает, чтобы подписать ее простую белую рубашку.

Если бы заставить себя заболеть ревностью было искусством, я была бы мастером своего дела. На протяжении многих лет я истязала себя, просматривая церемонию вручения наград НХЛ. Я наблюдала за ним год за годом с другой женщиной, каждая из которых была ослепительнее предыдущей.

Я бы наблюдала, как они все принарядились, ходят по красной дорожке, улыбаются перед камерами, а когда все заканчивалось, я бы забиралась в постель и представляла, что они делают в этот самый момент.

Я представляла, как они звенят хрустальными бокалами, наполненными изысканным шампанским, в окружении других игроков в каком-нибудь шикарном клубе, а затем тихий номер отеля, где Джаспер снимает ее облегающее, блестящее платье. Потому что они всегда облегающие и блестящие.

Его губы.

Его руки.

Ее стоны.

Представить легче, чем увидеть это вблизи.

Я обхватываю руками скользкие кружки, которые появляются передо мной, и иду обратно к нашему столику.

— Я хочу, чтобы ты расписался на моих сиськах, — это первое предложение, которое я слышу, и это заставляет меня хлопнуть кружками с большей силой, чем я собиралась. Пьянство сталкивается с гневом, и золотистая жидкость выплескивается мне на руки.

— Я подписываю только бумагу, одежду и товары, — простой ответ Джаспера. Я уверена, что он много раз слышал эту просьбу о сиськах.

Я поворачиваюсь, вытирая руки о джинсы, не заботясь о мокрых пятнах, которые они оставляют.

Девушка подходит ближе и закатывает глаза, словно то, что он сказал, не имеет значения.

— Да ладно. Здесь почти никого нет.

Ее губы изгибаются в ухмылке, и она опускает вырез своего и без того глубокого V-образного выреза еще ниже.

— Прямо здесь.

— Извините, нет.

Он извиняется перед ней? Его взгляд устремляется на меня, и, к его чести, он даже не смотрит на ее декольте, из которого теперь видна оторочка ее красного кружевного бюстгальтера.

— Ты бы предпочел сделать это в ванной, чтобы никто не мог увидеть?

Его глаза напряжены и пытливы. Он похож на собаку, смотрящую на меня через прутья приюта, отчаянно нуждающуюся в том, чтобы кто-то спас его, защитил. Думаю, ему всегда было нужно это каким-то образом.

Удерживая его темно-синий взгляд, я делаю большой глоток, и, черт возьми, чем больше Buddyz Best я пью, тем вкуснее он становится.

— Девочка, остановись. Ты сама себя позоришь, — выпалила я, метнув глаза на женщину, которая протягивает ему свою грудь, словно она — предложение дня в ресторане быстрого питания.

Я съеживаюсь из-за Джаспера, но я также съеживаюсь из-за нее. Уморительно, но я съеживаюсь из-за себя тоже. Съеживаюсь вокруг.

Ее глаза сужаются, а плечи подергиваются.

— Он просто играет в недотрогу. — Она поворачивается к Джасперу с медленной, кошачьей улыбкой, растягивающей губы. — Но я терпелива. И мне нравится играть.

Я фыркаю самым неженственным образом, мое потребление алкоголя действительно дает о себе знать. Но я как будто смотрю на себя сверху. Маленькая Слоан везет свои санки по скользкому склону, и нет возможности остановиться.

— Играть во что? Сексуальные домогательства?

Девушка скрещивает руки под грудью, снова ее поднимая. И, боже, они действительно большие. Я охотно признаю, что немного завидую.

— Богатство, исходящее от девушки, которую только что прижали к мужчине, который не является ее мужем. Держу пари, что твой настоящий муж был бы рад узнать, что ты здесь, распутничаешь с игроком НХЛ.

Один громкий смех вырывается из моего горла, и все смотрят на меня, ошеломленные.

— Распутничаешь?

Это смешно. Стерлинг определенно использовал бы термин «распутничаешь». Я снова смеюсь, и девушки смотрят на меня, как будто я больна на голову.

И они не ошибаются.

Мысль о том, что Стерлинг знает, что я в дороге с Джаспером, что мы делим номер в отеле, играем в бильярд и веселимся, внезапно становится глубоко удовлетворяющей.

И смешной.

Я отчетливо представляю, как пульсирует вена на его лбу, и его мясистые пальцы скручиваются, когда он топает ногой и требует, чтобы я вернулась домой. Внезапно Стерлинг — вудкок становится не более чем плохо воспитанным, краснолицым ребенком в моей голове, и этот образ просто сводит меня с ума.

Смех медленно пузырится, и прежде чем я это осознаю, я смеясь так сильно, что слезы наворачиваются на глаза. Джаспер качает головой, но на его лице явно читается веселье. Он подходит и закидывает мне на плечи длинную руку.

— Пора идти, Уинтроп. — Он поворачивается, чтобы увести нас, девушки явно сбиты с толку, когда все выходят.

— Нет! Мне нужно закончить Buddyz Best, чтобы я могла завершить свое обучение как знаток. А тебе нужно расписаться на грудях этой девушки, чтобы она могла продолжать притворяться, что хочет твоего автографа, когда она просто хочет, чтобы ты погладил ее дыни.

Звук насмешки и вид девушек, поворачивающихся, чтобы уйти, на мгновение привлекают мое внимание.

— Я очень надеюсь, что она выследит Стерлинга и расскажет ему об этом.

Смех Джаспера раздается в мою сторону, когда он ведет меня к нашим пальто, и это заставляет меня смеяться еще сильнее. Так приятно. Даже если я выставляю себя дураком. Я просто перешла точку беспокойства.

Точка беспокойства была два пива назад.

— Санни, ты отрезана, и все дыни останутся в овощном отделе.

— Они были большими, Джас. И такими круглыми. — Я поднимаю руки перед собой и изображаю, как сжимаю грудь. — Я немного завидую, если честно. Я бы убила за такие дыни. Знаешь, в каком бакалейщике они продаются? Я бы заплатила хорошие деньги.

Он накрывает меня моим пальто и перекидывает свое через руку, прежде чем бросить деньги на стол. Затем я снова прижимаюсь к нему, и мы выходим в темную морозную ночь.

— Ты идеальна такой, какая ты есть, Слоан. Не позволяй никому говорить тебе обратное.

Обычно я бы прихорашивалась и слишком много думала над этим предложением, но сейчас я просто хихикаю.

— Ты хочешь сказать, что мои дыни хороши? — Я выпятила грудь и обхватила их.

— Ты в один прекрасный день доставишь мне неприятности, — так отвечает он.

— Ты бы подписал мои дыни, если бы я этого хотела?

— Мне нужно принести тебе воды.

— Не будь таким занудой, Жерве. Ответь на вопрос!

— Я не знаю, Слоан. — Он тяжело дышит перед собой, пока мы идем по короткой дорожке обратно в наш гостиничный номер. — Трудно представить, что ты когда-либо попросишь меня сделать это, потому что ты знаешь меня так хорошо. Ты действительно доказала, что понимаешь, как сильно я ненавижу это дерьмо, стреляя от бедра, как полный псих.

У меня кружится голова, и я опираюсь на его крепкое тело.

— Или! — Я торжествующе поднимаю один палец. — Стреляю от сисек!

— Господи, помоги мне, — стонет он.

— Как дамы из Остина Пауэрса! Ты знаешь таких. Бюстгальтеры-пули? Тааак круто.

— Спасибо, что присматриваешь за мной, Санни, — вот все, что он отвечает, обнимая меня.

Я кладу голову на край его плеча.

— Всегда, Джас. Плюс, я думаю, что тем девчонкам я действительно нравился.

Слоан пьяна.

Уморительно пьяна. Абсолютно нефильтрованная.

И опирается на меня гораздо сильнее, чем я когда-либо мог себе представить кого-то ее размера.

Ее тихий смех сопровождает низкий гул желтоватых неоновых огней над нами в коридоре отеля, и она продолжает наступать мне на ноги.

— Ты балерина. Разве ты не должна быть грациозной?

Она игнорирует меня, наклоняя голову в мою сторону.

— Ты заметил, что у тебя прыщ, да… — Она тыкает пальцем в точку прямо возле линии роста волос, которая изгибается вокруг моего виска.

Я фыркаю.

— Нет, Слоан. Я не беспокоюсь о своей коже в последнее время.

— Это раздражает. Держу пари, ты моешь лицо шампунем, никогда не увлажняешь и наносишь солнцезащитный крем только когда находишься в отпуске. И ты все равно выглядишь так. — Ее рука машет по всему моему телу.

Я лезу в карман и достаю ключ от номера, быстро провожу им, прежде чем войти в комнату.

— Я умываюсь гелем для душа.

Она стонет и драматично запрокидывает голову, уставившись в потолок.

— Ты не можешь этого сделать.

— Почему? Мое лицо — часть моего тела.

— В нем нет нужного. — Она покачивается, снимая туфли, и я сдерживаю смех. — Даже если они пахнут божественно, как мята и что-то еще.

— Мята и эвкалипт. Тот же гель для душа, которым я пользуюсь уже много лет. Что нужно моему лицу?

Мимо нас пролетает туфля и ударяется о стену.

— Ого! — Ее глаза расширяются, и она снова хихикает. Я благодарю себя за то, что она счастливо пьяная. Я не думаю, что смогу вынести ее грусть прямо сейчас.

— Витамин С. Пептиды. Отшелушивающие кислоты. Ты не становишься моложе. Тебе следует подумать о ретиноле, но тогда тебе придется наносить солнцезащитный крем каждый день. О, боже! — Следующая туфля следует ее примеру, и она идет в ванную. — У меня есть лучшая идея.

— Санни, я не уверен, что сейчас тот момент, когда тебе придут в голову лучшие идеи.

— Ты называешь меня пьяной, Жерве? — кричит она из маленькой комнаты. Я слышу, как кто-то шаркает там, снимая обувь и поправляя ее у двери.

— Никогда. Ты совершенно трезвая. Но я принесу тебе бутылку воды, и ты выпьешь ее, ладно?

— Есть ли такие маленькие бутылочки Grand Marnier или чего-то еще? В отелях всегда есть алкоголь, который никто не пьет. Я имею в виду, кто пьет Grand Marnier?

Я тихо смеюсь и иду к холодильнику. Там две бутылки воды.

— Я не думаю, что это отель типа Grand Marnier.

Она выскакивает из двери ванной, как только я выпрямляюсь, с пластиковыми бутылками в каждой руке. Но у нее есть несколько своих собственных бутылок, которые она протягивает.

— Маска для лица! — визжит она.

— Что? — Я моргаю один раз, глядя на ее мягкие светлые волосы и счастливые глаза.

Она держит фиолетовую бутылочку и зеленую стеклянную банку с чем-то и трясет ими передо мной, как будто я идиот.

— Я выпью твою воду, если ты сделаешь мне маску для лица.

Должен сказать, первое, о чем я думаю, — это не косметические средства.

— Не волнуйся. Я тоже сделаю тебе одну.

В моем сознании всплывает образ Слоан, сидящей на моем лице, мои руки на ее заднице, пока она смотрит мне в глаза.

Это не в первый раз. Обычно я отгоняю эту мысль, но сегодня вечером я чувствую себя достаточно расслабленным, чтобы позволить ей задержаться.

Наблюдать за ее движениями. Думать о звуках, которые она может издать.

— Встряхнись, Жерве! — Она запрыгивает на кровать, роняет средства по уходу за кожей на матрас и жестом подзывает меня к себе, складывая пальцы на ладонь.

Серьезно, не помогает. Вся кровь в моем теле устремляется на юг, и я прикрываю ее, бросая ей бутылку воды.

— Выпей это сначала, — говорю я, когда она летит.

Но ее рефлексы сегодня медленные, и бутылка попадает ей в лицо.

Прямо в нос.

Мы с парнями постоянно бросаем друг другу бутылки с водой на скамейке. Это вторая натура. Она сильно вздрагивает, и я задыхаюсь, когда делаю большие шаги к кровати, чтобы проверить ее. Ее руки сцеплены на лице, а пальцы двигаются, чтобы осмотреть себя.

Я чувствую себя ужасно. Мне тошно. Мысль о том, что кто-то причинит боль Слоан — даже мне — заставляет огонь бежать по моим венам.

Когда я тянусь к ее плечу, она смотрит на меня и… разражается смехом.

— Джас! Ты только что бросил это мне в лицо, неловкий ублюдок!

— Я не делала этого! — Я качаю головой в отрицании. — Я не хотел этого! Мне так жаль! Ты в порядке?

Она смеется сильнее.

— Я в порядке! Я в порядке. Полностью в порядке. — Ее слова хрипят вокруг ее смеха.

Мои ладони вовремя сжимают ее плечи, что привлекает ее внимание к моему лицу.

— Санни, ты сейчас с ума сошла. Тебе нужно выпить воды.

Ее губы поджимаются, когда она пытается сдержаться.

— Ладно.

Она кивает и открывает бутылку с водой рядом с собой. Она подносит ее почти к губам и останавливается, отворачивается и снова разражается смехом.

— Не могу поверить, что ты так курил мне в лицо!

Я тру щетину, пытаясь не смеяться, но это заразительно.

— Я не хотел.

— Я знаю. Но это все равно смешно.

Теперь я скрещиваю руки, пытаясь донести до нее, насколько я серьезен.

— Это не смешно.

— Это только потому, что ты не видел своего лица.

Она искажает черты лица, выражая очень преувеличенное выражение ужаса и шока.

А затем снова начинает хохотать.

Я стону и бросаю шляпу на стол.

— Спорим, тебя раньше выгоняли с урока за то, что ты хихикаешь.

Ее указательный палец выскакивает из пластиковой бутылки и указывает на меня, пока она делает большой глоток воды.

— Факты.

Я не могу не усмехнуться. Я это полностью вижу. Кровать немного прогибается, когда я сажусь на край, не слишком близко к Слоан. Она продолжает потягивать воду, ее смех стихает, и я беру два продукта, которые она принесла из ванной.

— Ладно, хорошо. Я сделаю тебе массаж лица.

На этот раз, когда она смеется, вода брызжет в сторону передней части комнаты.

— Боже мой. — Я падаю обратно на кровать и закидываю руку на лицо, чувствуя, как мое тело вибрирует, когда я смеюсь вместе с ней. Она всегда так на меня действовала. Ее солнечная персона заразительна. Иногда я борюсь с этим, и сейчас, хоть убей, не могу понять, почему.

Она закрывает рот одной рукой и говорит из-за нее:

— Извини. Ты не можешь мне сейчас доверять.

— Ладно. Еще воды. А потом можешь нанести на меня какую угодно чушь вуду-кожи. — Это способ избежать слова "лицо". Она сидит на коленях, смотря на меня сверху вниз, осторожно потягивая воду.

— Пожалуйста, не плюй мне водой в лицо, — отвечаю я, глядя на нее, наши глаза сцепились и не отпускали друг друга. Без полей шляпы я чувствую себя уязвимым, обнаженным, но для нее я не уверен, что я так уж против.

Когда люди смотрят слишком пристально, я нервничаю, моя кожа зудит. Но когда на меня смотрит Слоан, все, что я чувствую, — это тепло.

Когда кажется, что молчаливый зрительный контакт длится слишком долго, я поднимаю фиолетовый тюбик и читаю инструкцию, пока она выпивает всю бутылку воды. Когда она опустошается, она бросает ее через плечо. С ухмылкой она тянется к тюбику и открывает крышку, выдавливая белую глину на кончики пальцев.

— Там сказано, что сначала нужно умыться теплой водой.

Слоан закатывает глаза.

— Богатство от парня, который моет лицо гелем для душа.

А затем она наносит его мне на лоб. Вниз по моему носу. Вверх по моим скулам. Ее глаза принимают этот слегка отстраненный взгляд, когда ее нежные пальцы скользят по коже моего лица. Ее брови сосредоточенно хмурятся, а ее ледяные зрачки обходят каждый уголок моего лица, пока она тщательно распределяет глину. Она ловит меня на том, что я смотрю на нее, и я опускаю ее взгляд, закрывая глаза, как будто это может помочь.

За исключением того, что за уединением моих собственных век ее прикосновение посылает электрические искры по моей коже, и темнота превращается в образ ее, склонившейся над бильярдным столом передо мной. Я все еще чувствую ее стройное тело под собой, все еще чувствую, как мой член дернулся, прежде чем мне пришлось заставить себя не тереться об нее.

Потому что друзья не трутся своими членами об идеальные задницы своих друзей. Это просто не принято.

Несмотря на это правило друзей, я все равно чувствую знакомое ощущение набухания, и оно заставляет меня отшатнуться и от ее прикосновения.

— Ладно. Это хорошо, — ворчу я, густая глиняная субстанция покалывает и тянет мое лицо. — Твоя очередь.

Она кивает, теперь глядя немного широко раскрытыми глазами. Я не уверен, что происходило в ее голове, пока она втирала это мне в лицо, но между нами сейчас возникает немедленное напряжение. Игривые нотки исчезли. Как в озере. Как над этим чертовым бильярдным столом.

Я беру тюбик и выдавливаю немного глины на кончики пальцев. Когда я тянусь к ее лицу, я смотрю на ее рот, а не на глаза, думая, что это будет меньше отвлекать.

Я ошибаюсь.

Все в Слоан Уинтроп чертовски отвлекает.

И я очень старался очень долгое время не замечать этого.

Когда я провожу пальцами по ее скуле, она резко втягивает воздух. Наши взгляды устремляются на мою руку, которая слегка дрожит под ее пристальным взглядом.

Я просто сглатываю и продолжаю, заставляя себя смотреть на свои пальцы и на то, куда я наношу глину, а не на ее детскую голубизну. Мне нужно быть с ней осторожнее. Я не хочу, чтобы она попала ей в волосы. Или в глаза. Я хотел бы, чтобы моей низшей точкой на эту ночь стал удар по ее лицу бутылкой с водой.

Когда я размазываю материал по ее челюсти и провожу им по подбородку, кончики моих пальцев скользят по ее нижней губе. Я наблюдаю, как это происходит в замедленной съемке. Мелово-белый поверх плюшево-розового.

Мои пальцы. Ее губа. То, как она сплющивается и прижимается к боку с самым легким нажатием. Все в ней такое мягкое и податливое.

Она снова ахает, ее рот открывается, и на этот раз мои глаза устремляются к ее глазам. Они широко распахнуты и сияют, все оттенки синего. Калейдоскоп цветов. Небо прерий. Яйцо малиновки.

Ледниковое озеро. Полоски чего-то более темного, заставляющие все эти бледные цвета ярко выделяться.

И этот чертов вздох — удар молнии в мой пах.

— Знаешь что? — Ее ресницы опускаются, как занавес, и она отстраняется, вылезая из кровати. — Я просто закончу это сама. Не буду заставлять тебя.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, она оказывается в ванной, и в раковине течет вода. К тому времени, как я добираюсь туда, она уже трет свое лицо и избегает зрительного контакта со мной. В конце концов она дарит мне плоскую улыбку, украдкой бросая взгляд в зеркало, задерживая взгляд на моем лице, покрытом чем-то, похожим на высыхающую белую краску. Она прилипает к моей щетине и местами трескается.

Это напоминает мне меня саму. Хрупкая оболочка. Одна маленькая трещина, и все это может лопнуть.

— Ты в порядке?

— Ага, — говорит она немного слишком бодро, вытирая лицо. — Просто поняла, что мне нужно лечь спать, если я не хочу завтра чувствовать себя полным дерьмом.

Когда она уходит, я тяжело вздыхаю и роняю ладони на стойку перед собой.

Я не уверен, что происходит с нами сегодня, но мы оба будем чувствовать себя дерьмово завтра, независимо от употребления алкоголя.

Потому что у Слоан будет похмелье. А я буду уставать от того, что не спал всю ночь, борясь с мыслями о всех грязных вещах, которые я хочу сделать с ней и ее мягкими, пухлыми губами.

Я действительно попала в точку, когда сказала, что буду чувствовать себя полным дерьмом утром.

Как будто у меня было предчувствие или что-то в этом роде. Потому что моя голова раскалывается, на грудь давит тяжесть, которая напоминает мне ужасно много стыда, а тишина в грузовике просто оглушительная.

Мы с Джаспером обменялись приветствиями. Он спросил, как мой нос, и я закатила глаза. Он ведет себя так, будто ударил меня фастболом, а не швырнул в меня хлипкую бутылку воды, которая как бы скатилась по моему лицу.

Потому что да, я помню все о прошлой ночи в мучительно ясных подробностях. Я была достаточно пьяна, чтобы ничего не волновать, но недостаточно пьяна, чтобы забыть об этом.

Чаще всего я бы сказала, что напиться и не отключиться — это победа. Но я бы с радостью отключилась прошлой ночью. Это помешало бы мне прокрутить эту запись в голове на повторе.

Небо над нами темно-серое, и снег падает большими жирными хлопьями, приземляясь громкими мокрыми шлепками на лобовое стекло. На лобовое стекло, на которое мы оба смотрим пристально.

Потому что сегодня утром было неловко, и, вероятно, это из-за того, что я напустила на его фанатов зеленоглазую улыбку, а затем потащила его обратно в наш номер в отеле, где я спросила, не подпишет ли он мои дыни и не сделает ли мне массаж лица.

Что я могу сказать? У всех есть свои предельные точки, и, похоже, я достигла своей.

Я смотрю на спидометр, и мы едем намного ниже допустимой скорости.

Ты достаточно долго живешь в горах и знаешь, как выглядит сильный снегопад перед тем, как он ударит. И это все.

Я знаю это. И Джаспер это знает.

И я достаточно хорошо знаю Джаспера, чтобы понимать, что в его голове прямо сейчас он мучается из-за нашей безопасности. Это его режим по умолчанию.

— Ты, должно быть, думаешь, что я идиотка, — так я начинаю наш разговор.

Он так резко поворачивает голову в мою сторону, что я думаю, не повредил ли он шею. Его лицо смягчается, когда он смотрит на меня, и мое сердце пропускает удар. Через несколько секунд это точеное лицо снова поворачивается к дороге, костяшки пальцев побелели на руле.

— Я совершенно не думаю, что ты идиотка.

— Моя жизнь в руинах, и я по собственному выбору игнорирую это. И я определенно была идиоткой прошлой ночью, — шучу я, поворачиваясь, чтобы посмотреть в пассажирское окно на камни и деревья, заполонившие горный перевал так плотно, что кажется, будто я могу открыть окно и коснуться этого темного, шершавого камня. Сосульки цепляются за острые края от сильного мороза, ударившего ночью.

— Нет. Ты заслужила, чтобы ты отпустила меня. Ты была забавной. Мне это было нужно. Мне было весело. Нам было весело.

— Хм.

Я позволяю его словам крутиться у меня в голове. Нам было весело.

— Извини, если я тебя смутила.

— Как ты могла меня смутить?

Он звучит искренне смущенным.

— С этими девушками. Я была главным блокировщиком члена.

Теперь он тихо усмехается.

— И я ценю блокировку.

— Ты просто так говоришь. Давай не будем притворяться, что тебе не нравится женская компания.

Он шокирует меня, когда отвечает прямо:

— Мне нравится секс. Остальное — это слишком.

Я пытаюсь сглотнуть и в итоге захлебываюсь слюной — как победитель, которым я являюсь сейчас. Он всегда такой чертовски тихий. Я не ожидала, что слово «секс» так легко сорвется с его губ. Не говоря уже о том, что ему это нравится.

Я восстанавливаюсь, говоря:

— Я видела тебя с женщинами на этих модных наградах и прочем. Так что хорошая попытка.

Он пожимает плечами, и его толстые бицепсы поднимаются и опускаются в такт движению.

— Внешность может быть обманчива. Иногда это просто друг для друга. Обычно это тот, кого я вижу только время от времени. Кто получает то, что я хочу, и не просит большего.

— Как приятель по сексу? — Мне почти хочется сказать друзья с привилегиями. Но почему-то мысль о том, что он на самом деле дружит с какой-то другой женщиной, хуже. Секс есть секс.

Дружба? А с Джаспером дружба — это любовь.

Он прочищает горло.

— В общем-то.

Это так чертовски в духе Джаспера. Неуловимо и скрытно.

— Что бы это ни значило. — Я закатываю глаза и снова смотрю на горы. Я не знаю, как справиться с этим новым напряжением между нами. Раньше в моей голове была только я. Теперь его глаза задерживаются слишком долго, как и его прикосновения. Пальцы переплетены с моими. Рука на моей пояснице.

— Это значит, что встретить кого-то, кому я действительно нравлюсь таким, какой я есть, а не какой я есть, на этом этапе моей карьеры кажется совершенно невозможным. Это значит, что я могу проводить время с людьми поверхностно, но все всегда сводится к тому, что я делаю на работе, сколько денег я зарабатываю или насколько я знаменит. Это значит, что я никогда не смогу просто встретить человека без этой известности, нависшей надо мной, и это значит, что я подвергаю сомнению все и всех.

Язык проводит по нижней губе, а грудь сжимается, когда я разгадываю все, что он только что признал.

— Даже моя мама появляется, когда я в новостях или если она видит меня по телевизору.

Я все еще. Джаспер никогда не говорит о своих родителях.

— Правда? — Мой голос тихий, и я внимательно смотрю на него.

— Всегда.

— Просто… чтобы сказать привет?

Он усмехается, и один уголок его губ приподнимается. Но это не от развлечения. Это скорее кривая ухмылка, прикрытие глубокой обиды.

— Нет, Санни. За деньги.

— Мне жаль. Ты знаешь, где она? — Этого недостаточно.

Этого совсем недостаточно. Но я не знаю, что еще ему сказать. Я не в своей тарелке из-за его аварии и всего, что последовало за ней.

Мне кажется несправедливым, что так много ужасных вещей может случиться с одним человеком. Что один человек может так полностью игнорировать обстоятельства. Что вселенная не могла бы перекинуть немного боли Джаспера на большее количество людей, чтобы сделать его бремя немного легче.

Его сестра.

Его мама.

Его папа.

Теперь Бо.

Это жестоко, и мое сердце болит за него — так было всегда. Эти грустные чертовы глаза в тот первый летний день, когда я утонула в них. Темно-синяя бездна. Иногда мне кажется, что я опустилась на дно этого глубокого океана и просто поселилась.

Я потерялась в глазах Джаспера и больше не уходила.

— Она приходит и уходит. Ты же знаешь, какая она. После смерти Дженни она начала заниматься самолечением. И через год она стала другим человеком, живущим другой жизнью. Которая вела ее из ночлежки в ночлежку. Из тюрьмы в реабилитационный центр. К... Я даже не знаю больше.

Он замолкает, и все, что я могу думать, это то, что она стала человеком, который сломал своего сына сильнее, чем он уже был.

— Это моя вина.

Его слова наносят сильный удар.

Я прожила такую прекрасную и привилегированную жизнь, связанную блестящим атласным бантом. Меня даже ни разу не ударили. Никогда не теряла члена семьи. Никогда не испытывала физической боли, которая была не моей виной. Конечно, у моих родителей есть свои причуды, но они никогда не ставили себе целью причинить мне боль или не заботились обо мне настолько мало, чтобы сделать что-то, что могло бы причинить мне боль.

Но я представляю, как это ощущается.

— Это не твоя вина.

— Это так. И я посылаю ей деньги, чтобы искупить это.

Тихий стонущий звук раздается в моем горле. Тошнота бурлит в желудке, и я не могу быть уверена, похмелье это или тема разговора.

— Тебе нечего искупать.

— Я…

— Нет, — огрызаюсь я на него, крепко хлопая в ладоши, чтобы прервать его. — Ничего. Совсем ничего. Я уже говорила тебе раньше и буду говорить тебе до самой смерти. Ты был ребенком, она была ребенком, и это был несчастный случай.

Его дыхание звучит тяжело, почти затрудненно, когда мы оба смотрим в окно.

— Я все еще помню ту ночь, когда рассказал тебе, что случилось. Я помню, как ты плакала, что было даже хуже, чем сказать все это вслух. Смотреть, как ты плачешь... такая юная и наивная...

Я так и сделала. Я рыдала. Я сломалась для него, желая взять часть его боли и сделать ее своей. Если вселенная не поможет ему разделить бремя, я решила, что сделаю это сама.

Той ночью, только при луне, опустошенный мальчик раскрыл свои самые глубокие, самые темные тайны самому несущественному человеку, которого он мог найти. Девочке, которая никогда не смотрела на него с жалостью, только с обожанием.

И он разорвал свое сердце ради нее. Оставил все зазубренные, рваные куски у ее ног.

И я стала хранителем этих кусков. Я не смутилась от остроты момента. Я не думаю, что я даже действительно поняла это, но я подобрала каждый маленький клочок и спрятала их все в своем сердце для сохранности.

Со временем я поняла его историю. Я обдумала ее. Я стала частью этого, каким-то образом вставил себя. И эти части стали семенами. Семенами, которые я поливала, ухаживала и хранила для него.

Но семена растут, и теперь корни его и той ночи так крепко обвились вокруг моего сердца, что я никогда не смогу освободиться от Джаспера Жерве.

Нет ни одной души в мире, которая могла бы удалить эти корни и мертвую хватку, которую они держат надо мной.

— Я узнал от своих родителей, что как бы сильно я ни любил кого-то, этого недостаточно, чтобы заставить его остаться. Но ты? Я рассказывал тебе каждую грязную мелочь, и ты могла бы меня возненавидеть. Но ты осталась. Ты танцевала.

— Я никогда не смогу ненавидеть тебя, Джас.

Слезы наворачиваются на мои глаза. Я сделала единственное, что я знала, как делать. Под светом луны, на поле сочной зеленой травы, я встала и позволила движениям течь по моему телу. Классическая мелодия играла в моей голове.

Единственной настоящей музыкой была тишина удушливо теплой летней ночи в прериях.

И единственным человеком в зале был красивый мальчик с затравленными глазами, который следил за каждым моим движением и говорил мне, что это было прекрасно, когда я закончила. Затем он ушел. И я могла только надеяться, что он уснет. Что он почувствует себя немного легче.

Он мог быть брошенным подростком, а я могла быть наивным, маленьким ребенком, но в ту ночь мы были просто двумя душами с одним секретом. А после этого — маловероятными друзьями.

— Я удивлен, что ты не засмеялась, когда я тебе рассказал. — Он мрачно усмехается.

Я поворачиваюсь и бью его по руке, чувствуя себя немного раздраженным на него за то, что он все еще так чертовски строг к себе.

— Замолчи.

— Что ты собираешься с этим делать?

— Наверное, брошу бутылку с водой себе в лицо.

Он облегченно смеется, и я вижу, как его руки скручиваются на руле, глаза все еще прикованы к дороге.

— Я не бросал ее тебе в лицо. Не моя вина, что твоя координация рук и глаз отстой.

— Скажи это моему носу. — Я драматично потираю его, хотя он совсем не болит.

— Огромная новая шишка тебе идет. Добавляет характера этому в остальном идеальному лицу.

Он пытается вернуться к игривому, дружескому подшучиванию.

Тому, что у нас так хорошо получается. Типу, который возник между нами, когда все было на столе. После той ночи я никогда не колебалась, чтобы рассказать Джасперу что-либо. Конечно, по мере того, как мы становились старше, все изменилось, но у нас был этот фундамент грубой честности, на который я всегда могла опереться. Я доверяю ему, и думаю, он доверяет мне. Не знаю, почему он доверился мне в ту ночь. Возможно, ему просто нужно было разгрузиться, а я была той девочкой, охваченной щенячьей любовью, которая уже не спала, присматривая за ним, которая просто «случайно» вышла на прогулку.

В любом случае, это нас связало. На всю жизнь, как мне кажется.

Потому что я не думаю, что он рассказал еще кому-то все подробности того дня. Что он поднял руку в этом сигнале. Что его семья развалилась из-за этого. Что он чувствует ответственность. Что Бо нашел его живущим в машине в поле за школой, потому что его мама пропала, а его отец-отец начал новую жизнь и вообще не приезжал за ним домой.

Упоминание о прекрасном лице снова затмевает такси, и со всей этой тишиной мои мысли блуждают.

Мое любопытство берет верх надо мной, когда я спрашиваю:

— Ты слышишь о нем вообще?

Он знает, что я имею в виду его отца, даже не говоря этого. Харви заполнил эту пустоту для него, как мог, но нет никакого снисхождения к родителю, который бросает тебя по собственному выбору. Родителю, который винит тебя в худшем дне твоей жизни.

Он прочищает горло, глядя на меня из-под козырька кепки.

— Нет.

Я киваю, подавляя ярость, которую его биологический отец всегда вызывает во мне.

— Я ездил туда однажды, знаешь. Просто посмотреть. Припарковался на улице и целый день следил за его домом. Его жена. Его дети. Чертов кот. Я всегда хотел кота, а он не разрешал мне завести его.

— Он тебя видел?

— В конце концов.

— Что он сказал?

Его горло работает в тандеме с руками на руле, и он пожимает плечами.

— Я могу убить его, — бормочу я, проводя рукой по губам, как будто я могу сдержать слова, которые хочу выплеснуть об этом «человеке», который бросил своего единственного выжившего ребенка, чтобы начать новую жизнь без него. Горе скручивает нас всех необычным образом, и я хотела бы заставить себя быть более снисходительной, учитывая, через что он прошел.

Но я просто не могу. Все, что я вижу, — это Джаспер и то, что он с ним сделал.

Я знаю, что мой отец может быть властным придурком, но он заботится обо мне по-своему.

Джаспер грустно усмехается.

— Вот в чем дело, Санни. Он вообще ничего не сказал. Он увидел меня. Мы встретились взглядами. И он просто закрыл дверь и выключил свет на крыльце. Пошел спать.

— Мне жаль. — Мой голос срывается, когда я извиняюсь, и я протягиваю руку, чтобы обхватить его плечо, кончиками пальцев отряхивая кудри, которые тянутся по затылку.

Он наклоняет голову ко мне, и подушечки моих пальцев проходят по кости в верхней части его позвоночника. Я медленно провожу круг там и чувствую, как его тело расслабляется под моим прикосновением.

Меня снова поражает, что этого недостаточно, чтобы исцелить его раны.

Но это то, что у меня есть.

Я могу быть человеком, который действительно знает, кто он, а не что он. Я могу слушать.

Когда он говорит, я всегда буду слушать.

— Дерьмо случается с лучшими из нас, Санни, и я не лучший из нас.

— Для меня ты лучший, — вот что я ему говорю.

Мой взгляд падает на бриллиант на моем пальце, и я отшатываюсь от этого зрелища. Мне нужно снять его, но я тяну. И не потому, что я скучаю по Стерлингу.

А потому, что я беспокоюсь, что если я сниму это кольцо, то сделаю что-то глупое и отчаянное в отношении Джаспера. Это как мысленный ремень безопасности для меня в этот момент — одна из немногих вещей, которая удерживает меня от себя и импульсивного решения.

Но я протягиваю руку, убираю его ближайшую руку с руля и крепко сцепляю свои пальцы с его пальцами на центральной консоли.

И кольцо меня не останавливает.

Я поворачиваю голову обратно в окно, когда мы поднимаемся на вершину горного перевала. Видимость ухудшилась. Я вижу красные задние фонари нескольких машин вокруг нас и чувствую, как грузовик напрягается, чтобы подняться по крутому склону. В боковом зеркале я вижу большие круглые тюки, привязанные к платформе, два слоя сложены вместе, как кусочки пазла, и покрыты привязанным брезентом, чтобы они не намокли.

У меня закладывает уши, когда мы достигаем верхней точки и начинаем спуск, передняя часть грузовика внезапно направлена вниз. Джаспер тихо хрюкает, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Его густые брови нахмурены, когда он переводит взгляд с приборной панели на дорогу.

— Сделай музыку потише, Слоан.

Уже тихо, но я все равно это делаю, потому что тон его голоса раздражает. В нем есть нотка беспокойства, нотка власти, от которой у меня волосы встают дыбом.

Мы набираем скорость, и когда я перевожу взгляд на спидометр, он постепенно увеличивается с каждой секундой.

Рядом с ним загорается красный аварийный сигнал.

— Джас, — выдыхаю я. — Что случилось?

Моя грудь сжимается, и, даже не понимая, что происходит, моя правая рука тянется вверх, чтобы схватить ручку крыши.

— Ты пристегнута, да, Санни? — выдавливает Джаспер, ни разу не посмотрев в мою сторону.

Я опускаю глаза на наши ремни безопасности.

— Да, — страх проникает в мой голос.

— Слоан. Расслабься. Я буду тебя охранять, ладно? Скажи, что ты это понимаешь.

Я быстро киваю ему, но ни слова не срываются с моих губ. Они слишком крепко сжаты.

— Поговори со мной, Санни. Кто нашел тебя той ночью, когда ты заблудилась в лесу, играя в «захват флага»?»

Мы просто едем все быстрее и быстрее.

— Ты.

— Кто перевязал тебе ноги?

— Ты, — хнычу я, наблюдая, как ползет вверх спидометр.

— Кто вытащил тебя из этой гребаной фиктивной свадьбы? — рычит он, понижая тон, словно сейчас самое время злиться из-за этого. Когда мы оба вот-вот умрем.

— Ты, Джас. Ты. Всегда ты.

Моя рука сжимает переднюю часть сиденья так сильно, что мне кажется, будто я могу разорвать кожу.

— Тормоза, которые соединяются с прицепом, неисправны. Я могу только немного замедлить нас.

Я задыхаюсь. Но Джаспер стоически стоит. Бледный, но стоический. Взгляд устремлен на дорогу.

Он сильно жмет на гудок, когда мы слишком быстро приближаемся к автомобилю, призывая их подвинуться. У него вырывается резкий вздох, когда они сигналят и меняют полосы.

— Впереди полоса разгона, по которой я собираюсь ехать, но она будет ухабистой. Я хочу, чтобы ты держалась изо всех сил и просто дышала — поверь мне. Ты смелая. У тебя все получится.

Я не могу понять, говорит ли он со мной или с собой.

— Ты поняла? Ты мне доверяешь? — Его голос теперь громкий, резкий, совсем не похожий на мягкие, бормочущие тона, к которым я привыкла.

— Да, конечно. Я доверяю тебе.

Он быстро смотрит в мою сторону и кивает.

Следующие несколько мгновений проходят в тяжелейшей тишине белых костяшек пальцев и затаенного дыхания. В этом моменте есть что-то почти неземное. Как будто я смотрю замедленную съемку, как мы движемся к своей смерти.

Когда сквозь сильный снегопад появляется полоса, резко выступающая вверх по склону горы, я прикусываю внутреннюю часть щеки.

Он такой крутой.

Я знаю, что в этом суть, но это не мешает ужасу расцвести в моей груди.

Я зажмуриваюсь, когда мы врезаемся в гравийную дорогу.

Удар сотрясает грузовик и толкает мое тело, пока Джаспер маневрирует нами в безопасное место. Или, по крайней мере, я надеюсь, что он это сделает. Я не могу смотреть, но я не почувствовала, как мы перевернулись или врезались, так что это победа.

Через несколько секунд мы уже не движемся. Грузовик останавливается на крутом склоне, и одной твердой рукой Джаспер вдавливает аварийный тормоз на место, прежде чем снова обхватить руль мертвой хваткой.

Весь эпизод длился всего несколько мгновений, но казалось, что прошло часы. Все мое тело вибрирует, моя грудь так сильно колотится от тяжелого биения моего сердца, что кажется, будто оно на самом деле дрожит в моем зрении.

— Иисус, черт возьми, Христос. Святое дерьмо. Ты в порядке? — Я шепчу-кричу все свои любимые ругательства, отпуская ручку и кладя трясущуюся руку себе на грудь.

Через несколько секунд ответа не последовало, поэтому я повернулась, чтобы посмотреть на Джаспера. Его руки крепко сжаты, а все его тело выглядит из камня. Он как статуя, поэтому я едва могу видеть, как он дышит.

— Джаспер?

Его сильный нос направлен прямо вперед, а его кожа цвета хрустящей белой бумаги для принтера, как будто вся кровь покинула его тело.

—Джас. — Я осторожно дотрагиваюсь до него и сжимаю его плечо, но он не отвечает. Внезапно я меньше боюсь нашей ситуации и больше боюсь за него. — Ты меня пугаешь.

Его челюсть сжимается, и он сглатывает, но его глаза остаются устремленными в лобовое стекло, ветер завывает, когда высокие темные сосны качаются, а белый снег кружится вокруг нас.

Он в шоке, насколько я могу судить. И хотя я не психолог, я думаю, что это событие было немного слишком близко к тому дню, о котором мы только что говорили.

Дню, когда все развалилось.

Потому что мужчина рядом со мной выглядит травмированным.

Не задумываясь, я отстегиваю себя и делаю несколько быстрых движений. Я отрываю его руку от руля и забираюсь к нему на колени, расставив его ноги и пытаясь заставить его смотреть на меня, а не на лобовое стекло, словно он застыл во времени — в другой раз.

Мои руки лежат на его плечах, и я слегка трясу его.

— Джаспер. Посмотри на меня.

Его глаза не двигаются, и паника кусает меня за все края. Я осторожно снимаю с него шляпу, бросая ее на пассажирское сиденье. Его слишком сложно увидеть из-под полей, и в глубине души я знаю, что именно поэтому он всегда его носит.

Он постоянно пытается слиться с фоном, но даже когда он прячется, я его вижу.

Я провожу ладонями по его плечам и вверх по бокам его крепкой шеи, пока мои пальцы не вплетаются в волосы на затылке. Мята и эвкалипт.

Запах каждый раз сбивает меня с толку. Это удар тока по моим чувствам. Я понимаю, что если он моет лицо этим гелем для душа, он, вероятно, использует его и как шампунь. Кончики моих пальцев двигаются сами по себе, массируя основание его черепа. Я позволяю себе вольности, которые обычно не позволяю? Определенно. Но отчаянные времена требуют отчаянных мер, и вся эта история с окаменевшим лесом на склоне горы меня напрягает.

Я прижимаюсь лбом к его лбу, пытаясь направить его взгляд на мой.

— Джас. Я здесь. Ты нас спас. Все в порядке. Ты так хорошо справился. Спасибо, что всегда заботишься обо мне.

Он моргает один раз, и это как будто снимает слой темной тени, покрывавшей его радужки. Там, где они граничили с черным всего несколько минут назад, они снова стали мягкими, темно-синими, которые я так хорошо знаю — мягкими, как бархат, подчеркнутыми полосками денима и маленькими искорками яркости там, где отражается свет.

— Слоан. — Он вздыхает, и теплое дыхание касается моего горла. Он не двигает лбом, но двигает руками. Они обхватывают мою талию, и я чувствую, как они дрожат.

Все, что я делаю, это продолжаю гладить его по затылку, успокаивая его единственным известным мне способом.

— С тобой все в порядке? — Его голос хриплый и слегка колеблется на хорошо.

Я киваю, прижимаясь лбом к его лбу.

— Я в порядке. Я в порядке.

Он отстраняется, и, словно не веря мне, его руки проводят инвентаризацию моего тела. Они скользят вниз, сжимая мои бедренные кости через мои тонкие леггинсы. Они скользят по верхним частям моих бедер, и он с восхищением смотрит, словно ему нужно увидеть и почувствовать, чтобы поверить.

Моих слов недостаточно.

Его дыхание становится прерывистым, и дрожь, начавшаяся в пальцах, также охватывает его руки. Когда он смотрит мне в глаза, я киваю головой, пытаясь успокоить его. Но это не останавливает его. Его пальцы снова поднимаются по моим ногам, а руки распластываются на моей спине, достаточно большие, чтобы полностью ее закрыть.

— Ничего не болит?

— Ничего не болит, — подтверждаю я, оставаясь неподвижной, не желая нарушать какой бы момент это ни был.

Ему это нужно, и мне тоже. Но двумя совершенно разными способами.

Когда тепло его прикосновения окутывает мои плечи, я отдаюсь своему телу и позволяю ресницам трепетать на один короткий момент. Я нежусь в его нежных руках, скользящих по моим рукам в унисон, проверяя каждую точку, словно я самая драгоценная стеклянная кукла.

— Ты в безопасности.

Я не уверена, говорит ли он это мне или себе.

Но я все равно утверждаю это. «Я в безопасности».

Когда он добирается до моих запястий, которые находятся по обе стороны его шеи, он сжимает их и снова находит мой взгляд. Он вдыхает четыре секунды. И выдыхает четыре секунды.

И мы просто существуем в глазах друг друга.

Заперты. Заряжены.

— Ты уверена, что твой нос не болит? — Он спрашивает о моем носе, но смотрит на мои губы. Мой язык скользит по ним, пока я пытаюсь успокоить свои бушующие нервы. Этот момент кажется невероятно интимным.

У меня была целая жизнь интимных моментов с Джаспером, но ни один не был таким, когда вокруг нас был густой, тяжелый и горячий воздух.

Каким-то образом прижимая нас друг к другу.

Его палец скользит по моей переносице. Это едва касание. Это шепот.

— Больно, Слоан?

Я вижу, как его губы сжимаются и раздвигаются, чтобы сформировать слова. И боже, я хочу поцеловать его. Я хочу, чтобы он поцеловал меня. Я хочу, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Я хочу, чтобы Бессильная жила в этом грузовике, в снегу, на вершине горы с ним и никогда не уходила. Мои ресницы трепещут, и я постепенно опускаю подбородок вниз, чтобы не дать нашим губам соприкоснуться, чтобы не сделать чего-то, что меня смутит — или, что еще хуже, разрушит нас. Мы так чертовски близки. Настолько близко, что он... нежно целует кончик моего носа и в процессе крадет мое дыхание.

Я бросаюсь на его глаза. Широко распахнутые. Шокированные.

— Мне жаль, что я набросился на тебя.

Все, что я могу сделать, это кивнуть. Во рту пересохло. Я слышу звон в ушах. Мои глаза затянуты в его полуночное небо.

Он снова наклоняется вперед и целует меня в лоб. Мои пальцы хватают его волосы, и я придвигаюсь ближе. Я наклоняю голову, как будто я могу уткнуться в него, как будто я могу заползти в него и свернуться калачиком у него на груди. Я хочу, чтобы он был так же связан со мной, как я с ним.

Он наклоняет голову, глаза ищут. Безмолвный вопрос.

И я киваю в ответ.

Затем его губы оказываются на моей щеке. Его рука скользит по затылку, и он обхватывает мой череп.

Мы так близки. Так прижаты друг к другу. Как будто ни один из нас не хочет, чтобы другой отстранился.

Джаспер проводит губами по верхней части моей скулы, его щетина царапает мою кожу, усеивая ее крошечными пожарами, которые я никогда не хочу тушить.

Он целует уголок моей челюсти, и когда кончик его языка высовывается, я стону. Бесстыдно. Отчаянно.

Он притягивает меня ближе. Его сильная рука обхватывает мою талию, и он прижимает меня к себе.

— Джаспер, — шепчу я.

В ответ он хватает мои волосы и тянет мою голову в сторону, протягивая свой горячий рот вниз, а затем обратно вверх по моей шее. Я крепче сжимаю свои ноги на нем, слыша только стук сердца в ушах и глубокий стон, который вибрирует из его груди.

— Я никогда не смогу потерять тебя, — рычит он.

— Ты не сделаешь этого, — тихо отвечаю я, как раз когда кончик его носа проводит пальцем по раковине моего уха.

— Может быть.

— Ник...

Прежде чем я успеваю сказать «никогда», он обрывает меня:

— Потому что я думаю, что сейчас все испорчу между нами.

А затем он целует меня.

Его губы прижимаются к моим, а пальцы впиваются в мои волосы, когда его хватка становится мягкой.

Я замираю от шока — полное недоверие — и когда я это делаю, он останавливается, отстраняясь, когда его теплая ладонь скользит вниз по моему горлу, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Мне жаль...

Я прерываю его, бросаясь на него. И он не теряет ни черта.

Он не целует меня как друга. Он целует меня в ответ с таким же жаром. Он целует меня так, словно хочет поглотить меня.

И он это делает.

Его руки — горячие клейма на моем теле, касаясь и сжимая в местах, которые я никогда не забуду. Его губы теплые и твердые. Он нежен, но командует мной. Он наклоняет мою голову так, как хочет. Он задает темп нашим томным поцелуям, пока не переходит на более требовательный темп.

Пока его язык не скользит мне в рот, а зубы не прикусывают мою нижнюю губу.

А я? Я превращаюсь в пластилин в его объятиях. Я была потеряна для него годами, но сегодня в тихом грузовике, посреди снежной бури, я позволила себе потеряться в нем.

Он берет, и я даю.

Я беру, и он дает.

Я прижимаюсь бедрами к его бедрам, и он стонет:

— Слоан.

Рука в моих волосах напрягается, и я чувствую тупое жжение от того, как он тянет меня за скальп. Его другая рука лениво двигается вниз по моей грудной клетке, останавливаясь на моем бедре, длинные пальцы небрежно расставлены по изгибу моей задницы, его большой палец трется о контур моих стрингов.

Все медленно. Болезненно медленно. Так характерно для нас во многих отношениях. Но в нас также есть и край отчаяния обоих.

Жесткий укус в каждом движении.

Мои соски каменеют. Мое сердце колотится. Мое тело светится.

Мои бедра снова вращаются.

На этот раз его твердая длина отталкивает. Я хнычу, возбужденная и облегченная одновременно. Я провела годы, думая, что Джаспер Жерве не может хотеть меня, но сейчас его тело рассказывает другую историю.

И его слова тоже.

— Санни, ты сведешь меня с ума.

— Хорошо, — бормочу я ему в губы. — Мы будем безумны вместе. Я так устала делать это одна.

Я готова сорвать с него одежду и насадиться на него, здесь и сейчас. Я схожу с ума. Я чувствую себя более пьяной, чем прошлой ночью.

Я снова целую его, выливая в него все разочарование и тоску. И он возвращает мне десятикратно. Он сбивает меня с ног и высасывает воздух прямо из моих легких.

А затем он оттаскивает меня прочь. Держа одну руку в моих волосах, он наклоняет мою голову к себе и смотрит на меня сверху вниз. Его глаза скользят по каждому уголку моего лица, когда он оценивает меня.

Он читает меня, как чертову книгу, а затем говорит мне то, что я давно хотел услышать.

— Ты не одна. Я прямо там, с тобой.

Я выдыхаю так глубоко, что мое тело обвисает, когда оно покидает меня.

— Но сейчас не время и не место. Это небезопасно. И ты слишком чертовски ценна, чтобы рисковать.

К черту мою безопасность. Если бы я умерла, катаясь на Джаспере Жерве на водительском сиденье этого грузовика, меня бы это устроило. Какой отпад. Ушел с грохотом, так сказать.

— Когда время и место? — выдыхаю я вместо этого.

Он целует мои влажные, пухлые губы и подносит мое ухо к своему рту.

— Когда я скажу, — хрипло говорит он.

Все мое тело сотрясает дрожь. Когда я отстраняюсь, его глаза снова темнеют и останавливаются на моих губах, затем на моей груди, прежде чем снова подняться на мое лицо.

Он нежно обхватывает мою голову.

— Я сейчас вернусь. Мне нужно проверить тормозное крепление, чтобы мы могли спуститься с этого холма. Пристегнись, на всякий случай.

Я киваю, и он поднимает меня, без усилий усаживая на пассажирское сиденье.

Он выходит за дверь и попадает в метель, не говоря больше ни слова.

А я сижу здесь, ошарашенная, надеясь, что с ним все в порядке. И, проведя инвентаризацию всего, что он сделал с моим телом, когда он сказал: «Когда я так скажу».

Кончики моих пальцев покалывают так же сильно, как и все остальное тело. Слоан молчалива и погружена в себя рядом со мной. Когда я вернулся в грузовик, она уставилась на меня комично широко открытыми глазами, сжав губы, чтобы скрыть улыбку или не сказать ничего.

Мы благополучно вернулись на шоссе. Проводка надежно на месте с разъемом, и мне становится легче дышать — если только я не думаю слишком много о том, как Слоан извивается у меня на коленях, как ее задница трётся о мой член.

Я все еще останавливаюсь у ближайшего механика, чтобы проверить разъем тормоза, потому что он вообще не должен был отсоединиться. Согласно Google, это означает, что мы проведем некоторое время в городе под названием Блисуотер-Спрингс.

— Мы больше не будем разговаривать? — Слоан выпаливает, нарушая тишину. — Как я знаю, ты вообще-то не очень разговорчивый. Но можем ли мы не чувствовать себя неловко из-за… — Ее рука взмахивает перед ней.

— Из-за поцелуя?

— Да. Это был напряженный момент. Момент безумия. Мы можем быть спокойны.

Я думал о том, чтобы поцеловать Слоан уже давно, хотелось ли мне признаться в этом себе или нет.

На самом деле, она почти взяла фамилию Вудкок на всю оставшуюся жизнь, потому что я так долго думал, а не делал что-либо по этому поводу.

Возможно, это не самый подходящий момент для меня, чтобы разобраться в том, что касается Слоан Уинтроп, но это момент. И если я что-то и понял в этой шекспировской трагедии жизни, так это то, что жизнь — это просто моменты, нанизанные вместе, как разноцветные рождественские огни. Тебе всегда нравятся одни цвета больше, чем другие.

Радостные, трагичные, мирные, забавные. Незабываемые моменты и моменты, которые мы хотели бы забыть.

И поцелуй со Слоан в этом грузовике — не один из них. Это момент, который я полностью намерен сохранить. В прошлом мне говорили держаться от нее подальше. В прошлом я заботился об этом предупреждении.

А в этот момент? Мне плевать.

— Это был не момент безумия, — говорю я как ни в чем не бывало.

— Извини? — Она звучит недоверчиво.

— Я определенно хотел поцеловать тебя.

Она усмехается, скрещивая руки и краснея как свекла.

— Ты едва отреагировал всего за несколько секунд до этого. Ты был в шоке, так что простишь меня, если я тебе не верю.

— Мне не нужно, чтобы ты мне верила, чтобы это было правдой.

Я не знаю, почему после многих лет молчания я теперь выпаливаю все это. Скорее всего, потому, что я увидел наши жизни, промелькнувшие перед моими глазами. Когда я посмотрел на Слоан рядом со мной и увидел ее прекрасные голубые глаза зажмуренными, пальцы вцепились в сиденье, плечи подняты к ее ушам, я понял, что это может быть мой последний момент с ней.

Мой последний момент, и она никогда не узнает, что она для меня. Как много она для меня значит. Что она для меня. И это просто чертовски безумно. Как пустая трата. Как для человека, который знает потерю так близко, зачем мне когда-либо настраивать себя на потерю чего-то столь ценного?

Я думаю, это осознание пришло ко мне на ужине, где я наблюдал, как Слоан сидит рядом с мужчиной, который говорит о ней при каждой возможности. Она собиралась выйти замуж за кусок человеческого шовинистического мусора, но она могла бы получить меня — если бы она хотела меня.

Если бы я просто сказал ей.

А она не знала, потому что я был слишком погружен в свою голову, чтобы сказать ей. Слишком парализованный своим страхом потерять людей, которые мне дороги. Потерять ее.

Но черт, потерять кого-то и не дать ему знать, что он тебе небезразличен? Хотелось бы вернуться и сказать им?

Это особый ад. Я не собираюсь в нем жить, потому что я уже отдал своим демонам достаточно себя — они не могут заполучить ее тоже.

— Я только что чуть не вышла замуж за другого.

Я резко киваю, глядя на нее. Она выглядит взбешенной, что не соответствует моей реакции. Но и я тоже.

Потому что одно лишь упоминание о том, что она выходит замуж за кого-то, ввергает меня в горячую, кипящую ярость, так непохоже на меня, что я даже не знаю, что с этим делать.

— Да. Это было бы обидно, потому что он действительно отстой.

— Ха! Не-е-е-мо-неправдоподобно. — Ее челюсть отвисает, и она смотрит в пассажирское окно. — Я знаю тебя сколько? Восемнадцать лет? Почти половину жизни? И это... это чувство только сейчас пришло к тебе?

Из нее вырывается невеселая усмешка, и она качает головой.

— Кто-то другой пришел поиграть в твою песочницу, а ты стал таким территориальным после многих лет, когда ты не смотрел на меня второй раз? Мне это нравится. Я не пожарный гидрант, чтобы ты мог на него мочиться, Джаспер. — Ее руки взлетают к голове. — Как... Я должна понять, что ты только что пережил какое-то пробуждение, и твой друг детства внезапно стал чертовски привлекательным для поцелуев в эти дни? Боже. Это уморительно. Если бы ты мне так не нравился, я бы надрала тебе за это яйца.

Мне следовало бы волноваться, но я могу думать только о том, что она здесь.

Девушка-фейерверк. Прима-балерина, которая тренируется как проклятая и пьет дешевое пиво, как хорошее вино.

Я говорю ей правду, глядя на дорогу.

— Это не просто мне сейчас приходит в голову.

Она закатывает глаза, расправляя плечи, как будто выпрямление на сиденье может заставить ее чувствовать себя менее уязвимой.

— Это правда.

Хотел бы я, чтобы дороги были лучше, чтобы я мог уделить ей все свое внимание и посмотреть ей в глаза. Сотри это капризное выражение с ее лица и поцелуй ее снова. Заставь ее поверить мне. Потому что я знаю, что не представлял себе эти моменты между нами. Те, когда воздух становится таким тяжелым, что кажется, что я не могу его вынести.

— Я тебе не верю, — повторяет она, но на этот раз ее голос немного хриплый.

— Ты поцеловала меня в ответ, — говорю я, как раз когда меня охватывает тошнотворная мысль, что, возможно, я ухожу на обед. Может быть, все это очень однобоко, и я ужасно сбился с пути. В конце концов, мой опыт общения с женщинами в каком-либо качестве, кроме секса, отсутствует.

За исключением Санни. Она — та девушка, которой я рассказываю все. Девушка, которая всегда была рядом в мои худшие дни и самые темные ночи.

Не потому, что я просил ее об этом, а просто потому, что мы такие друг для друга.

Я окунула лицо в теплую воду, надеясь, что слезы на моих щеках сольются с ней. Пар от горячего источника Блиссвотер поднимается вокруг меня, а жирные белые снежинки падают вниз.

Я сижу на кафельной скамейке, погруженной в воду, и смотрю. В тот момент, когда они касаются поверхности воды, они тают и исчезают.

Я чувствую себя тревожно родственным им. Все, что я думала, что знаю о своей жизни, растаяло и исчезло за пять минут разговора.

Хуже всего, я злюсь на себя за то, что не заметила этого.

Потому что чем больше я думаю об этом, тем больше мне кажется, что я сознательно не знала об отце.

Какая маленькая девочка хочет думать, что ее отец не будет заботиться о ее лучших интересах? Я не скрывала свою влюбленность в первые дни. Он и моя мама знали бы, они бы это увидели.

И он переставлял нас, как шахматные фигуры. Для чего?

Для оптики? Чтобы заключить сделку?

Чтобы извлечь выгоду для себя.

Как бы я ни старалась, это единственное, что я могу придумать.

Ему не было выгодно, чтобы я была связана с Джаспером, поэтому он сделал так, чтобы этого никогда не произошло.

Я была раздавлена, когда Джаспер не явился на мое первое выступление. Он написал мне и сказал, что застрял, просматривая запись игры. Вместо этого он прислал цветы.

Я должна была быть счастлива, что наконец-то сделал это. Что он прислал цветы. Но вместо этого я плакала в гримерке, вытирая обильное количество макияжа.

Я снова окунула лицо в воду, смывая свежие слезы, которые капали.

Когда я подняла голову и повернулась лицом к прохладному ночному воздуху, кто-то сидел рядом со мной.

Мне даже не нужно было смотреть, чтобы понять, кто это. Я знаю его запах. Я знаю его размер. Я знаю, как реагирует мое тело, когда он приближается.

Я так хорошо его знаю. И все же я этого не знала.

Откинув голову назад на плиточный край бассейна, я позволяю своему телу расслабиться и погрузиться в воду.

Мы не разговариваем. Что тут сказать? Так много и так мало одновременно. Его рука касается меня, а затем его мизинец обхватывает мой.

Я не знаю, как долго мы так сидим. Падает снег.

Пальцы сцеплены вместе. Вокруг нас клубится пар. Из динамиков играет легкая инструментальная музыка, и я слышу радостный визг детей, прыгающих в холодный бассейн на другой стороне террасы.

Слезы продолжают тихо течь из моих глаз. Я бы хотела заставить их остановиться, но не могу. Боль в груди настойчива, и мысли о том, что было бы, или о том, что могло бы быть, поглощают меня.

Что, если бы мой отец не столкнулся с ним той ночью?

Что, если бы их лифты проехали мимо друг друга? Один ехал вверх, а другой ехал вниз.

Что, если бы я не заставила себя скрывать свои чувства и перейти к другим отношениям?

Что могло бы быть, если бы я просто выпалила все это Джасперу?

Что могло бы быть с нами, если бы он сделал то же самое?

Были бы мы вместе?

Поддержали бы это мои родители?

Будет ли мне вообще все равно? Или я все это брошу ради попытки что-то сделать с Джаспером?

Вопросы не прекращаются, душит меня под своей тяжестью. Говорят, сравнение — вор радости, и сравнение того, как по-другому могла бы выглядеть моя жизнь, если бы не произошло одно крошечное взаимодействие, определенно так и делает.

Это как представлять, что бы ты делал, если бы выиграл в лотерею.

Весело мечтать об этом, пока ты не впадешь в депрессию из-за того, что этого никогда не произойдет.

Одна горячая слеза скатывается по моему лицу, и вода журчит рядом со мной, а затем мозолистые подушечки пальцев Джаспера скользят по моей щеке. От его прикосновения у меня вырывается вздох.

Я все еще не открываю глаза. Вместо этого я просто позволяю себе чувствовать его. Джаспер вытер много моих слез из-за разбитого сердца, из-за разочарования, синдрома самозванца, из-за ссадин на ногах.

Но никогда так. Никогда не заставляй меня осознать, что я была марионеткой. Все в моей жизни относились ко мне как к маленькой балерине в шкатулке для драгоценностей. На тебя приятно смотреть и слушать, когда ты в настроении, но легко отключаешься, когда у тебя есть другие дела.

Я злюсь на себя за то, что улыбаюсь и кружусь каждый раз, когда кто-то открывает эту шкатулку. Я злюсь на себя за то, что не показываю им средний палец и не отказываюсь кружиться бездумно. Я не злюсь ни на кого другого.

Все это направлено на меня.

И почему-то меня сложнее простить. Думаю, в глубине души я ожидала от себя лучшего.

Интересно, Джаспер чувствует то же самое. Черт, это, должно быть, тяжелое бремя.

Его широкая рука скользит по моей щеке, его большой и указательный пальцы сжимают мой подбородок, чтобы повернуть мою голову в его сторону.

— Санни, посмотри на меня.

Власть в его голосе заставляет меня дрожать, хотя я сижу в идеально горячей воде. Мои глаза открываются и тут же впиваются в его.

Я переношусь в тот первый день, когда я увидела его, такого высокого, долговязого и мальчишеского. Даже тогда он двигался как спортсмен. Его походка, его манеры. Все в нем кричало о силе и ловкости. Это все еще так, но в десять раз больше.

Сейчас смотреть на него почти невыносимо.

Его радужки — темные сапфиры под ночным небом, когда они следят за моим лицом. Глаза. Рот. Горло. Затем ниже. Холодная снежинка приземляется на кончик моего носа, как раз когда он спрашивает:

— Скажи мне, как заставить тебя почувствовать себя лучше.

Мое сердце ускоряется в груди, как машина, разгоняющаяся от нуля до шестидесяти. Это его голос. Это его руки. Его близость. Это открытый вопрос, который он только что задал.

Я могла бы сказать ему, чтобы он отнес меня в нашу комнату и трахнул меня, разрушил меня так основательно, что все, о чем я могла бы думать, это он и то, где он меня касается, и он бы это сделал.

Я открываю рот, чтобы сказать это, но затем сдерживаю себя, чувствуя, что я так далеко не в себе. Как будто у меня хлыстовая травма. Как будто мне нужно собрать мысли, прежде чем сказать или сделать что-то глупое.

Как будто полностью разрушить эту дружбу.

— Я пойду приму душ, — хрипло говорю я, удерживая его взгляд и наблюдая, как его подбородок опускается в едва заметном кивке.

А затем я двигаюсь по бассейну, вода ласкает мое тело, словно шелк, скользящий по моей коже. Ощущение его глаз, блуждающих по моей спине и моей заднице, когда я делаю мелкие шаги в бассейн, пьянит.

Мое тело кричит мне, чтобы я вернулась к нему. Но я не хочу быть той балериной в шкатулке с драгоценностями с ним. Я не хочу, чтобы он чувствовал, что ему нужно спасти меня.

Я хочу спасти себя.

Я выхожу из ванной в облаке теплого пара. Моя кожа

розовая и шершавая от того, насколько горячей была вода, от того, как сильно я терла кожу.

Я чувствую, будто ошпарила там целый слой себя.

Нашла маленькую крупинку силы, скрывающуюся под ней, и уцепилась за нее. Решила, что не буду той девушкой, которая следует тому, что хотят все вокруг.

Я выскажусь.

Я привыкну разочаровывать других, чтобы не разочаровывать себя.

Я не буду извиняться за то, что делаю вещи так, как хочу.

Я готова быть собой без извинений и отпустить людей в моей жизни, которые не одобряют то, какой я являюсь сейчас.

Голова Джаспера резко поднимается, взгляд скользит по моему телу и маленькому белому полотенцу, которое я обернула вокруг своего тела. Он не утруждает себя тем, чтобы отвести от меня взгляд или скрыть интенсивный взгляд желания, который окрашивает его черты.

И я решаю насладиться этим. Мелочная часть меня надеется, что это больно. Надеюсь, он чувствует хотя бы часть той тоски, которую я испытывала по нему, пока он сидел, не говоря мне, почему он оставался так близко и так далеко одновременно.

— Душ — твой. Замок в ванной не работает.

Я закидываю большой палец через плечо и иду прямо к своей дорожной сумке, которая стоит рядом с ужасной маленькой раскладушкой, на которой, как я сказала себе, я буду спать.

Не уверена, что именно я пыталась доказать. Новая я заставила бы Джаспера спать на ней, но один взгляд на него и его неуклюжее тело говорит мне, что это не вариант.

Я слишком люблю его, чтобы так с ним поступить. И он любит меня слишком чтобы сказать нет.

Боже. Мы в такой заднице.

— Спасибо.

Я слышу, как он идет по комнате, половицы под плотно сотканным ковром скрипят, когда он неуклюже проходит мимо.

Я пытаюсь заставить себя не оборачиваться и не смотреть на него, когда он идет.

Но мне это не удается.

Жалко.

Я позволяю своим глазам блуждать по его широким, подтянутым плечам, по тому, как его мышцы перекатываются на спине, когда он идет. По выемке вдоль позвоночника. По серым татуировкам, обвивающим его руки, и одинокая, которая выглядывает на ребрах. Я могу видеть ее только потому, что он поднимает одну руку и проводит по волосам, но это очень похоже на...

Нет.

Я качаю головой и возвращаюсь к своей сумке. Когда я слышу, как закрывается дверь в ванную, я бросаю полотенце и быстро надеваю черные шорты для сна Calvin Klein и обтягивающую черную майку. Бюстгальтера нет. Моя грудь недостаточно большая, чтобы это имело значение. Этот эластичный материал прижимает ее на место без проблем.

Я сажусь на койку, и пружина протыкает мою задницу через хлипкий матрас. Все в порядке. Я не истязала себя пуантами годами, чтобы меня отпугивал мелкий дискомфорт.

Когда я ложусь на скрипучую койку, в моей голове все время всплывает образ татуировки Джаспера. Я всегда знала, что у Джаспера много татуировок. То, что начиналось как одна, переросло во множество.

Они покрывают его бицепсы, переплетаются с плечами и сползают по его предплечьям. Они все черные, старые более выцветшие, чем новые. Для меня они просто добавляют ему привлекательности. Такие мужчины, как Стерлинг, не делают татуировки. Они делают себе процедуры на лице. Джаспер не «один из нас», как сказал бы мой отец, это замечание звучит гораздо более оскорбительно сейчас, когда я снял свои шоры.

Джаспер совсем не похож на тех мужчин, с которыми я росла. Он грубый и грязный и любит так сильно, что причиняет себе боль в процессе.

И я хочу знать, что это за чертова татуировка.

Я встаю, проношусь через комнату и распахиваю дверь ванной, вступая в помещение.

Одна сильная рука прислоняет массивное тело Джаспера к стене душа, а другая сжимает его член, медленно двигаясь вверх и вниз.

Он поворачивает голову ко мне.

Мокрые карамельные волосы обрамляют его лицо, а струи душа хлещут его по позвоночнику, прежде чем ручейками стекают по его крепкой мускулистой спине и идеально круглой заднице.

Я всегда знала, что тело Джаспера великолепно, что он провел много часов, тренируясь, работая и заботясь о себе, но он … достоин журнала. Его тело выглядит высеченным из камня.

Как и его член.

— Извини, — говорю я мгновенно, застыв на месте, уставившись на его стройное тело. Он крупный мужчина, и его...

— Нет, это не так. — Егоглаза озорно сверкают, когда они упираются в меня. Он выпрямляется, но его рука продолжает лениво, небрежно, как будто для него совершенно нормально дрочить, пока я смотрю.

— Я не хотел сюда врываться.

— Да, ты хотела. — Он ухмыляется мне, и мои колени немного подкашиваются.

Он слишком хорошо меня знает, чтобы играть в дурака. К тому же, я обещала себе, что перестану извиняться за то, что я такая.

И я действительно хочу увидеть Джаспера голым.

Я стою здесь, открывая и закрывая рот, как рыба,

выброшенная из воды, не зная, что делать, потому что... его рука все еще двигается. Мышцы и вены на его предплечьях вздуваются, когда он нажимает.

— Слоан, закрой дверь и сядь на стойку.

Нажимай.

— Прости? — Мое сердце бешено колотится в груди.

— Закрой дверь.

Нажимай.

— И положи эту узкую маленькую попку на стойку.

Нажимай.

Мои щеки пылают.

— Мы оба знаем, что ты хочешь посмотреть.

Я хочу это отрицать, сказать ему, что он сумасшедший и ушел на обед. Что мы друзья, и я не хочу портить наши отношения. Но правда в том, что я хочу их разрушить. Очень сильно.

Мозг может быть в режиме стервы, но мое сердце? Мое сердце в режиме шлюхи.

Я делаю пару шагов и поднимаю свою узкую маленькую попку на стойку.

Нажимай.

— Хорошая девочка, — хвалит меня подтянутый Адонис в душе, и мои пальцы сжимают край стойки так сильно, чтобы сломать ноготь.

Он такой наглый, совсем не похожий на тихого, задумчивого мужчину, которого я знаю. Его глаза облизывают мою кожу, как огонь, и он не перестает дергаться, сжигая меня. Каждая мышца его тела натянута, каждая линия определена. Его грудные мышцы. Его пресс. Эти острые V-образные линии, которые тянутся вниз к тому месту, где происходит все действие.

Чопорный голос внутри меня говорит мне, что вежливо отвернуться.

Но сегодня я не такая вежливая женщина, какой мне говорили, как должна быть.

Поэтому я смотрю. Я воспринимаю все. Круглая, гладкая головка. Плотный обхват. Кусочки волос, ведущие к его подтянутому животу.

Я рассеянно облизываю губы, и он стонет. Мой взгляд устремляется к тем темно-синим глазам, которые я так хорошо знаю. Они держат меня в плену.

Они кипят жаром, которого я никогда не видела. Он хорошо смотрел на меня, как на друга, но сейчас он не друг.

Он смотрит на меня так, будто я его.

— Слоан, — хрипло говорит он, впиваясь пальцами в виниловую стену. — Посмотри на меня. Поговори со мной.

Я снова облизываю губы, двигаясь и чувствуя, какая я скользкая от наблюдения за ним. Если бы я засунула руку в шорты, я могла бы заставить себя кончить за считанные секунды.

— Продолжай, — все, что я говорю в ответ, сжимая бедра вместе, наслаждаясь мокрыми шлепками его ускоренного темпа.

— Ты что-нибудь носишь под этими шортами, милая? — Я не думала, что его голос может стать ниже, но он становится ниже.

— Нет. — Я быстро качаю головой и сглатываю.

Ответный стон Джаспера — чистая мужественность.

— Я мог бы так легко оттянуть их в сторону и увидеть все.

Его слова вибрируют по моему телу, поражая мое нутро почти болезненной болью тоски. По этому. Именно то, что он описывает.

Его взгляд опускается, и я извиваюсь под его тяжестью. Он вглядывается в верхнюю часть моих бедер, где мои шорты слишком туго затянуты. Затем его горячий взгляд останавливается на моих твердых сосках, на неистовом подъеме и падении моей груди, прежде чем он снова ныряет мне в глаза.

Зрительный контакт нервирует.

Это эротично. Он выглядит диким и раскрепощенным.

— Блядь, — ругается он, прежде чем снова пробормотать: —Слоан. Его тело становится жестким, каждая твердая грань его натянута, когда он жестоко дергает свой член.

И затем первый выстрел его спермы брызжет на стеклянную стену перед ним. Стон вырывается из моего горла при виде этого зрелища.

Еще один всплеск. И еще один.

Это кажется грязным и животным, и мое тело — огненный шар нервов, когда я наблюдаю, как он разваливается передо мной с моим именем на губах.

Я никогда не чувствовала себя более важной для кого-то, а этот мужчина даже не прикоснулся ко мне.

Его подбородок опускается на грудь, и я вижу, как он тяжело дышит, его тело вздымается. Я в одной лодке. Как будто я только что прошла через целую хореографию на полной интенсивности.

Мой взгляд прыгает между его телом и спермой, стекающей по стеклу.

Он двигает насадку для душа, напрягая мышцы, когда он смывает стекло, прежде чем выключить душ и выйти из воды. Он не утруждает себя прикрытием. В нем нет ни какой неловкости.

На самом деле, когда он видит, что я смотрю на него, он ухмыляется.

Капельки воды обнимают его кожу, и это заставляет меня иррационально ревновать. Затем он тянется за полотенцем, и я снова его вижу.

Татуировка.

— Я пришла сюда, потому что хотела это увидеть.

Одна дрожащая рука указывает на грудную клетку.

Он вытирается полотенцем.

— Ты хотела посмотреть, как я трахаю свою руку, пока я притворяюсь, что это ты в этих крошечных шортах? Вот

зачем ты сюда ворвалась?

У меня сжимается сердце, и мурашки бегут по затылку, холодный пот на висках. Я сглатываю и продолжаю.

— Я говорю о татуировке, Джас.

Теперь он поднимает взгляд, видя, куда я указываю, и поднимает левую руку. Я получаю полный обзор маленькой балерины, нарисованной на его коже. Похоже на те, что внутри шкатулки для драгоценностей, о которых я думал раньше.

— О. — Он вздыхает. — Это.

— Да. Это.

Джаспер бросает полотенце и закрывает пространство между нами, совершенно голый и уверенный, член все еще полный, выглядит чертовски вкусно. Он кладет одну руку мне на каждое колено и раздвигает их. Держать ноги вместе притупляло боль в моем нутре, и я скулю, прежде чем прикусить нижнюю губу, чтобы заткнуться. Я вся мокрая, и я уверена, что он это знает.

Он встает между моих раздвинутых ног, словно знает, что он там, и поднимает левую руку, чтобы показать мне крупным планом татуировку.

Она изящна и у нее безмятежное, кукольное выражение на лице, руки подняты в идеальной позе пируэта. Ленты от ее пуантов обвивают ее лодыжки, когда она вращается, и маленькие точки текстурируют кружево ее пачки.

Я протягиваю руку и провожу кончиками пальцев по чернильному тюлю, как будто текстура может быть реальной. Но все, что я встречаю, — это гладкая кожа, крепкие мышцы и резкий вдох красивого мужчины, стоящего передо мной. Джаспер наблюдает за моими пальцами, пока я скольжу ими по каждой детали маленькой балерины, надежно спрятанной у него под мышкой.

— Что... — я качаю головой, пытаясь сложить слова в связный порядок. — Что это?

— Я думал, это покажется тебе знакомым, — шутит он, просто позволяя мне впитать это, пока его бедра толкаются о внутреннюю сторону моих бедер. Его толстый член так чертовски близко.

Я наклоняю голову и смотрю на него.

— Зачем?

Он знает, что я имею в виду, почему у него набита балерина, когда все остальное — это узоры — чешуйки, линии и геометрические формы, которые напоминают мне калейдоскоп.

Его кадык покачивается.

— Потому что я пропустил твой первый профессиональный танец. — Он прочищает горло, глядя на мои руки и избегая моих глаз. — Я так хотел быть там после всех раз, когда ты был рядом со мной, поэтому я пошел и сделал что-то в тот вечер, чтобы отметить это по-своему.

Я быстро моргаю ресницами, чтобы прочистить глаза.

— Ты сказал, что просматриваешь запись игры.

Его правая рука сжимает мое колено и скользит вверх по моему бедру, пальцы скользят под подол моих шорт, смахивая пыль больше, чем когда-либо прежде.

— Ты действительно думаешь, что я пропущу твой большой вечер, чтобы просмотреть запись игры?

— Я… — Я замолкаю, потому что нет. Если я действительно подумаю об этом, я знаю, что он бы этого не сделал. Он всегда был рядом со мной, и та ночь была исключением. Оглядываясь назад, я понимаю, что ему нечего было вообще ее пропустить. — Но ты же приходил с тех пор.

— Я начал приходить, когда понял, что твоего отца не будет, чтобы поймать меня. Твой дебютный вечер был слишком рискованным. Я видел шоу. Я пришел через несколько недель после начала и сидел в одиночестве.

Я кладу ладонь ему на ребра и поворачиваю лицо к нему, его дыхание веером вырывается на мои влажные губы.

— Почему?

Его зрачки перемещаются между моими глазами, прежде чем он вздыхает и говорит:

— Мне потребовалось некоторое время, чтобы это понять. Годы, на самом деле, чтобы разобраться в своих чувствах, разобраться в них, понять, откуда они пришли и куда уходят. Я думал, ты просто друг. Но он сказал мне держаться подальше? Он сказал мне, что я не могу быть с тобой? Это сломало что-то внутри меня. Сказал мне, что я недостаточно хороша для тебя? Все, что он сделал, это заставил меня захотеть быть достаточно хорошим для тебя.

Я стону.

— Ты всегда был достаточно хорош для меня.

Он хватает меня за подбородок и внимательно смотрит на меня под ярким светом.

— Я никогда не чувствовал себя таковым. Но теперь чувствую.

Моя голова кружится от его признания. Возбуждение спорит с разочарованием. Желание воюет с самосохранением.

— Мне нужна минутка, — вот что я отвечаю, нежно отталкивая его.

И выхожу из ванной.

После многих лет тоски по Джасперу Жерве я в шоке.

И я не могу мыслить здраво, когда его голое тело прижимается ко мне.

Я чувствую себя выжатой. Мне грустно. Я злюсь.

Я чувствую себя такой чертовски возбужденной, что могу лопнуть.

Она не разговаривает со мной, пока мы собираем вещи. Она не разговаривает со мной в машине. Она не разговаривает со мной всю дорогу из гор на ферму Вайолет в Руби-Крик.

Слоан включает радио и смотрит в окно. Прямо сейчас я вижу, как она делает в голове то же самое, что, как она всегда говорит, она видит, как делаю я. Она сходит с ума, и я не могу винить ее. Я много на нее навалил.

Ее отец — кусок дерьма.

Я скрывал свои чувства к ней.

Затем я заставил ее кончить на моих пальцах, пока она признавала, что думала обо мне, пока трахалась со своим женихом.

Возможно, я зашел слишком далеко в этой части, но я иррационально рад этому.

Моя ревнивая сторона вышла наружу, и я совсем не сдерживал его. Я позволил ему вцепиться когтями, и теперь я беспокоюсь, что мог смутить ее в процессе.

Она так много мне рассказала, а я дал ей так мало взамен.

Как я всегда делаю.

Когда мы сворачиваем на дорогу, ведущую к ранчо «Золотая лихорадка», я замечаю, как она проверяет свой телефон, поскольку ни у кого из нас не было сигнала по разъему.

Я хочу заглянуть и посмотреть, кто ей пишет. Вудкок не остановился, и ее отец тоже. Но сейчас она злится на меня, поэтому я не спрашиваю.

Когда мы подъезжаем к просторному, шикарному тренировочному комплексу для скаковых лошадей, я рискую еще раз взглянуть на нее. Вся кровь отлила от ее лица, а глаза прилипли к экрану, палец висит над ним, трясется.

Я оглядываюсь на идеально вымощенную кольцевую подъездную дорожку, осторожно поворачивая достаточно широко, чтобы не зацепить поворот трейлером. Это место выглядит дорогим для ремонта.

Если на ранчо Wishing Well Ranch сплошные деревянные столбы, грунтовые дороги и деревянная отделка, то здесь — стекло, белые виниловые столбы для забора, современные штрихи повсюду.

Над входом в амбар висит чертова люстра.

А под ней Вайолет.

Улыбается.

И рыдает.

Как только я ставлю машину на парковку, она бежит к грузовику, пятнистое лицо выскакивает рядом со мной, когда она рывком открывает дверь.

Я едва успел положить свои Blundstones на асфальт, как слова вырываются из ее уст.

— Они нашли его! Он в безопасности!

«Безопасность» вырывается наружу всхлипом, и она бросается на меня своим крошечным телом, крепко обхватив мою шею, когда я поднимаю ее с земли.

Они нашли его. Он в безопасности.

Они нашли его. Он в безопасности.

Они нашли его. Он в безопасности.

Слова эхом отдаются в моей голове. Если я повторю их достаточно много раз, они могут действительно впитаться.

Я чувствую влажность от слез Вайолет. Младшая сестра, которая у меня все еще есть. Моя грудь трескается. Поскольку я был так сосредоточен на том, как я чувствовал исчезновение Бо, я забыл подумать обо всех остальных.

Я был эгоистичен. Так чертовски эгоистичен.

— Они поймали его. Они поймали его, Джас.

Я обнимаю ее, когда она плачет мне в плечо, мои собственные глаза наполняются слезами.

— Где? Как? — Я бормочу ей в волосы.

— Я не знаю. Мы все пытались тебе дозвониться, но попадаем на голосовую почту. Полагаю, нет связи. Все, что я знаю, это то, что они его нашли, и он получает медицинскую помощь. Я уверен, что папа услышит больше.

Мы оба вздыхаем, и я медленно опускаю ее на землю. Она такая маленькая, но сейчас почему-то выглядит еще меньше.

Она поворачивает голову и видит Слоан, стоящую у передней части грузовика, наблюдающую за нами, слезы текут по ее лицу.

— Он в порядке? — Ее голос срывается, и она закрывает рот рукой, чтобы сдержать рыдания.

Вайолет кивает, протягивая руки кузине для объятий.

Слоан летит к ней, две женщины держатся друг за друга и плачут. Я вытираю нос и поднимаю голову к небу, надеясь, что подступающие слезы могут вытечь обратно туда, откуда они появились.

Небо идеально синее, как глаза Слоан. Ни облака, насколько хватает глаз. Не в первый раз мне интересно, на что Бо сейчас смотрит. Яркие огни больницы? Какой-то авианосец? Задняя часть его век?

Я вижу, как к нам приближается Коул, муж Вайолет. Он выглядит темным и зловещим — но это не так. Ну, если только вы не тупой придурок, который пренебрег своей женой, то у него есть тот же переключатель, который делает Бо, будучи военнослужащим.

Переключатель, который щелкает, и они превращаются в человека, который может убить вас голыми руками.

Он кивает мне, когда его рука скользит по затылку Вайолет, и мне не терпится прикоснуться к Слоан с тем же успокоением, с тем же обладанием.

Когда его жена превращается в него и исчезает в клетке его рук, именно Слоан поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

— С ним все в порядке, — снова говорит она.

Я киваю, чувствуя, как мое горло сжимается, а переносица жжет.

Она тянется ко мне в то же время, что и я к ней. Все напряжение между нами смыло то, как отчаянно мы нуждаемся друг в друге. Одна из ее рук сжимает мою рубашку, а правая скользит под мою куртку и ложится на татуировку. Я крепко сжимаю ее, и когда ее лоб прижимается к моей груди, я прижимаюсь губами к ее макушке.

Как всегда.

— У нас все в порядке, — грубо отвечаю я ей в волосы.

Чистое облегчение разливается по моим венам.

Она прижимается ко мне, а я прижимаюсь к ней. Мы прижимаемся друг к другу, как это было большую часть нашей жизни.

Потому что независимо от того, что еще происходит в мире, все становится лучше с ней в моих объятиях.

Я счастлива и взволнована одновременно. Я снова в огромном грузовике, но на этот раз за рулем Вайолет. Я сижу на переднем пассажирском сиденье, а все три ее самых близких подруги сзади.

Билли, которая умеет нас всех смешить, заявила, что разгрузка сена — «мужская» работа, и нам всем следует пойти за вином, чтобы выпить его прямо из бутылки. Она немного пугает, если честно.

Она как Уилла.

Под крэком.

А еще есть Мира с ее черными волосами, пронзительными глазами и понимающей ухмылкой. Мне кажется, что она знает все мои самые глубокие, самые темные секреты, просто взглянув на меня.

А Надя, которая немного моложе, такая красивая, что я не могу перестать смотреть на нее. Как будто она сошла с подиума Victoria's Secret и отправилась на ферму.

Они весело болтают сзади, пока мы с Вайолет сидим в компанейской, но ошеломленной тишине спереди. Как будто я не осознавала, какое напряжение я несла на Бо, пока вес не упал.

Теперь я поражена истощением всего тела, которое тянется от кончиков моих рук до кончиков пальцев ног. Я могла бы спать неделю.

— Ты в порядке? — Вайолет смотрит на меня, высокий хвост перекидывается через плечо.

— Да. — Я вздыхаю. — Просто так, так устала.

— У вас, ребята, был долгий путь.

— Так и было.

Долгий — это даже не начало его скрывать. Улыбка дергает уголок ее губ.

— Я всегда задавалась вопросом, когда вы двое заметите друг друга.

Я поворачиваю голову к ней.

— Прости?

— Ты и Джаспер. Вы оба так долго были влюблены друг в друга. Я видела эти объятия. Плюс, я видела выражение его лица в тот день, когда я впервые проболталась о вашей помолвке. А в день вашей свадьбы? — Она фыркает. — Я думаю, он искал повод ворваться туда и вытащить тебя. Бедный эмоционально заторможенный идиот.

Я просто моргаю, в голове роится жужжание.

— Он не эмоционально заторможен.

Я всегда бросаюсь защищать Джаспера, несмотря ни на что.

Вайолет бросает на меня косой взгляд.

— Да, он такой. Я вышла замуж за одного из них, так что я их узнаю, когда вижу.

— Подожди, — говорит Надя. — Разве вы не кузены?

Мира машет пальцем туда-сюда.

— Нет. Он приемный брат.

Я вижу улыбку Нади в зеркале заднего вида.

— Бля. Это горячо.

Я стону, но не успеваю вставить ни слова, прежде чем Билли вставляет.

— Тебе следует его трахнуть.

Я не могу не смеяться. Мое тело трясется от этого, потому что этот сценарий слишком силен. Эмоции слишком сильны. Я в бреду.

Вайолет тоже смеется.

— Билли, это всегда твой совет.

— Я пыталась, — говорю я из-за рук, потому что, прячась, признаю, так кажется легче. — Он сказал, что нам нужно сначала поговорить.

— Но что-то случилось? — Вайолет не может скрыть своего любопытства.

Она всегда была болтливой девушкой.

— Да. — Я опускаю руки, уставившись на крышу грузовика. — Что-то случилось.

Билли задумчиво мычит позади меня. Как будто она собирается дать глубокий совет.

— Тебе следует потребовать, чтобы он тебя трахнул.

Я фыркаю, и на моих глазах появляются слезы другого типа.

Это хорошие слезы, которые появляются от смеха и попыток сдержать его. Я смотрю в зеркало заднего вида на заднее сиденье.

— У меня это сработало, — говорит Мира с кошачьей улыбкой на губах.

— Фу. Не рассказывай мне такие вещи о моем брате, пожалуйста.

Надя отворачивается и смотрит в окно, на ее лице выражение преувеличенного отвращения.

— Ты можешь сделать то, что сделала я, и просто свести его с ума, пока он не сорвется.

Билли снова заговорила.

— Нет. Вытащи Вайолет. Просто пошли ему обнаженку.

Вайолет не смущается заявления Билли, как она могла бы сделать в молодости. Вместо этого гордая улыбка коснулась ее лица, когда она ехала по заснеженной дороге, пока мы не подъехали к Neighbor's Pub, самому захудалому бару и винному магазину, который я когда-либо видела. Мигающая вывеска рекламирует «ХОЛОДНОЕ ПИВО И ВИНО!!!»

Восклицательные знаки и все такое.

Это кажется подходящим тусклым для обновленной версии меня, над которой я работаю.

Мне это уже нравится.

— Или просто сделай то, что я сделала, и заставь его так ревновать, что он потеряет разум, постучит в твою дверь, а затем ударит тебя о кухонную стойку, — добавляет Билли.

Я смеюсь сильнее, как и все остальные, и тепло мерцает в моей груди. Я бы хотела иметь такую дружбу в своей жизни. Думаю, я могу иметь ее с Уиллой и Саммер.

Когда мы вываливаемся из грузовика, настроение становится легче от шуток о моей горячей неразберихе в личной жизни и пылающего пожара в мусорном баке дружбы, отношений, влюбленности на всю жизнь, превратившейся черт знает во что, я спрашиваю:

— Как думаешь, здесь продают лучшее пиво Buddyz?

— Да, черт возьми, они это делают, — кричит Билли через плечо, открывая деревянную дверь.

Вдруг я больше не чувствую себя так плохо из-за всего.

Все, кого я люблю, в безопасности и довольны. У Вайолет здесь счастливая маленькая команда. Они нашли Бо. Между Джаспером и мной сейчас непорядок, но… это мы.

Мы всегда каким-то образом снова оказываемся вместе.

Нам просто нужно перестать бороться с этим.

Муж Миры, Стефан, приготовил нам большой изысканный обед.

За ужином все в просторном доме Билли и Вона явно разделяли мое чувство облегчения.

Вон отпускал шутки, которые значительно подняли настроение.

Коул и Гриффин были тихими, но дружелюбными.

Чувство семьи между всеми друзьями согревало мое сердце.

Вино лилось легко, как и разговор.

Окна столовой выходят на нетронутую ферму, и все дети разместились в огромной, утопленной гостиной, пока на экране все еще идет фильм Диснея.

Там уютно и комфортно, и я могу сказать, что эта группа людей часто собирается вместе. Между ними есть уровень комфорта, в котором мне хочется свернуться калачиком, но я все еще чувствую себя немного отстраненной от всего этого. Я все еще здесь чужак.

Это просто не Честнат-Спрингс.

Я все время поглядываю на Джаспера, сидящего напротив меня, желая увидеть его улыбку, желая увидеть его облегченным и счастливым после недель наблюдения за ним опустошенного вида.

Сегодня он не носит кепку, и поэтому так легко увидеть каждое выражение, которое касается его лица. Я хочу знать, что он в порядке, но я все равно быстро отвожу взгляд, когда его глаза встречаются с моими.

Мои щеки горят, а позвоночник покалывает, и мой мозг погружает меня в прошлую ночь, когда он скользнул пальцами между моих ног и заставил меня кончить сильнее, чем когда-либо.

Я рассказала ему так много, а он мне так мало. Он все еще сдерживался, и это ранило. Я всегда чувствовала, что я его человек, его безопасное место, где он может выплеснуть все, но в последние пару дней мне пришло в голову, что он все еще держит так много под замком.

Он не рассказал мне всего, и это не должно иметь значения. У всех есть эти секреты, я полагаю.

Но это так. Я хочу знать. Я всегда хочу быть тем человеком, который знает о нем больше всего. Это всегда было единственной вещью, которая у меня была с ним, на которую не может претендовать ни одна другая женщина.

Я могу не знать его тело. Я могу не запомнить все его татуировки. Но я знаю его сердце. Я близко знакома со всеми его частями, которые он дал мне за эти годы.

Но их недостаточно.

Я тоже хочу все остальное.

Когда в разговоре наступает затишье, я подавляю зевок. Вайолет, сидящая рядом со мной, похлопывает меня по колену.

— Устала?

Я киваю.

— Да. Думаю, мне пора собиратьсяна ночь.

— Хорошо. Я отвезла твои сумки в маленький домик в форме буквы А возле ручья. Так дети не будут будить тебя в пять утра.

— Идеально.

Билли наклоняется и шепчет мне на ухо:

— Этот домик стал здесь известен как Хижина Любви.

— Вайолет смотрит на нее равнодушно. — Так мы его называли, когда вы с Воном там жили.

Билли поднимает руки, сдаваясь.

— Ладно. Я просто говорю, что там есть хороший амулет «трахни меня».

Я пытаюсь встать, улыбаясь их выходкам, но замираю и смотрю вниз на дерзкую брюнетку.

— Подожди. Это место кухонной стойки?

Она пожимает плечами с понимающей усмешкой.

— Я помешана на чистоте. Не беспокойся. Я продезинфицировала его.

Я сжимаю губы, чтобы не рассмеяться, но Джаспер привлекает мое внимание с другого конца стола.

— Я пойду с тобой. — Он кивает мужчинам на другом конце стола. — Спасибо за ужин. Он был превосходным.

Мы обнимаемся и желаем спокойной ночи, но все это сливается с тяжелым биением моего сердца, потому что через несколько минут мы просто Джаспер и я идем по тихой ферме под темным ночным небом.

Мы уже были здесь раньше.

Вместе в темноте.

Но никогда не было такого ощущения.

Джаспер вводит код в замок на двери. Напряжение между нами сейчас настолько сильное, что никто из нас даже не смеется над кодом 6969. Я устала и взвинчена разом.

Мы заходим внутрь, и я снимаю обувь, не отрывая глаз от пола. Я приняла душ и переоделась в главном доме, когда мы приехали, но в этом коттедже еще не была.

Это уютная открытая концепция с открытыми деревянными балками. Я предполагаю, что лестничный пролет ведет в спальню. Или в спальни?

Я не уверена, потому что кажется, что там недостаточно места для больше чем одной.

Но никто даже не спросил нас об этом. Так что либо кроватей определенно две, либо моя кузина и ее друзья играют в сваху в чертовой Хижине Любви.

— Милый домик, — рассеянно говорю я, оглядываясь вокруг.

Толстая спина Джаспера напрягается под темно-синей футболкой, которую он носит, когда наливает себе стакан воды из диспенсера на холодильнике. Я на мгновение останавливаюсь, чтобы полюбоваться широкими плечами, его осанкой, всегда такой безупречной, и тем, как она сужается к талии.

К этой круглой заднице хоккеиста.

Я поднимаю голову и смотрю на потолок, весь из деревянных досок и поперечных балок. Промышленные кованые светильники и вентилятор висят надо мной, забавно контрастируя с персидским ковром под моими ногами. Мягкие кожаные диваны обращены к высоким окнам в форме буквы А.

— Ты, должно быть, чувствуешь облегчение из-за Бо, — говорю я, как раз когда Джаспер поворачивается и прислоняется к кухонной стойке. Я рассеянно интересуюсь, не этот ли это счетчик, но решаю не поднимать эту тему прямо сейчас.

— Да. Будет приятно его увидеть. Надеюсь, мы получим больше информации от Харви, когда он прибудет.

Я киваю. Позже в тот же день мы узнали, что Харви улетает на восток в военный госпиталь, куда перевели Бо, чтобы он мог быть с ним.

— Мы вообще останемся здесь? Или сразу направимся обратно?

Его голова наклонена, и выражение, которое он получает, когда выходит на лед, окрашивает его черты. Сосредоточенность. Крайность.

Прищуренный взгляд.

— Я не знаю, Слоан. Чего ты хочешь?

Я тяжело вздыхаю, отводя плечи назад и высоко держа голову, стоя у входной двери.

— На этот раз я хочу, чтобы ты рассказал мне, что у тебя в голове. Я устала, Джаспер. Устала гадать, устала ходить на цыпочках вокруг чувств всех остальных, устала отдавать так много и получать так мало взамен. И не только от тебя, от всех. Можешь просто сказать мне что-то реальное хоть раз? Что ты чувствуешь? Какой у нас план? Мы останемся здесь? Или поедем обратно? Это совсем несложно. И поскольку ты один на расписании с командой, я буду предполагать, что у тебя есть план. Потому что он всегда есть.

Он смотрит на меня, и я продолжаю.

— Ты просто, как обычно, не чувствуешь необходимости говорить об этом. — Я машу рукой перед собой, раздражение просачивается в мой тон. — Или что угодно, если уж на то пошло. Думаю, гораздо лучше для тебя держать все внутри, а затем ослепить меня всем своим дерьмом разом. Так, типа, можно мне знать заранее?

Я вижу, как его челюсть отвисает, пальцы сжимают стакан воды, предплечье рябит, когда он его сжимает. Мы смотрим друг на друга сверху вниз, и я ныряю в эти глаза, которые я так хорошо знаю, желая, чтобы он что-нибудь сказал. Я потратила годы на монологи, пока он слушал, но теперь я больше не буду играть для него эту роль. Раздражение закипает в моей груди, прежде чем вырваться наружу.

— О боже, Джаспер! Скажи что-нибудь, черт возьми!

— Я чувствую, что могу рухнуть под тяжестью нежелания разочаровывать тебя. Я парализован страхом потерять тебя.

Его слова высасывают весь воздух из комнаты. Как удар прямо в живот. Я помню, как ребенком упала с качелей на ранчо и задыхалась.

Он был там... гладил меня по спине и говорил, чтобы я

была спокойна.

Я открываю рот, чтобы ответить, но он меня обрывает.

— Мысль о том, что я так сильно нуждаюсь в тебе и подвожу тебя. — Он опускает мой взгляд, качая головой. — Это чертовски убивает меня.

— Ты никогда меня не потеряешь, — шепчу я в ответ, желая броситься вперед и прикоснуться к нему, но желая дать ему пространство. Я не хочу, чтобы он загнал его в угол или задушил.

— Я чуть не потерял тебя.

Он делает пару шагов вперед, и я думаю, что он собирается подойти ко мне. Но он ставит стакан с водой на мраморный столик, прежде чем опереться на него руками, как будто этот столик — единственное, что удерживает его от того, чтобы снова пересечь комнату ко мне.

Как будто он пытается держаться подальше от меня.

— На той горной тропе. К маневрам твоего отца. Ему, — добавляет он, опуская взгляд на кольцо на моем пальце, которое явно не помешало мне перейти эту черту с Джаспером.

— Тогда, черт возьми, забери меня обратно! Я мечтала о тебе буквально годы и никогда не знала, что ты видишь во мне кого-то, кроме друга.

Он вздрагивает, но я больше не сдерживаюсь.

— Я так чертовски долго зализывала эти раны, Джаспер. А ты был слишком труслив, чтобы что-то сказать. Так что говори уже. Скажи мне, чего ты хочешь!

Он стонет и на секунду опускает голову, прежде чем устремить на меня свой полуночный взгляд.

— Вот чего я хочу. Вот от чего я зажигаю. Говорить тебе, что делать, и заставлять тебя слушать. Контроль. — Его щеки ярко краснеют под щетиной. — Я старался этого не делать. Но со всем, что произошло в моей жизни, это просто стало… — Он проводит взволнованной рукой по волосам. — Часть меня. Но я не хочу, чтобы ты делала что-то, что заставляет тебя чувствовать себя неловко, просто чтобы дать мне это. Это не то, что тебе нужно. Это не то, чего я хочу для тебя. Я вижу тебя. Я вижу, через что ты прошла. Я видел, как эти мужчины в твоей жизни говорили тебе, что делать, используя тебя как пешку. И я не хочу быть еще одним мудаком, говорящим тебе, что делать.

Во мне разгорается возбуждение, жар проникает в кончик каждой конечности.

— Разве ты не понимаешь, Джас? Я видела все самые темные части тебя, и я все еще здесь. Я все еще хочу большего. Перестань пытаться отпугнуть меня. Это не сработает.

Теперь он выглядит огорченным.

— Я не хочу быть еще одним мужчиной, который...

Моя рука взмахивает передо мной, и я обрываю его.

— Ты говоришь о том, что не должен говорить мне, что делать, что ты не хочешь меня подвести, но мне надоело, что со мной обращаются так, будто я слишком хрупкая или слишком невинная. Я не хочу быть девицей в беде! Так что перестань обращаться со мной так. Я не трофей. Ты ничего не говоришь мне делать! Я говорю тебе, что хочу, чтобы ты взял меня, а ты сидишь здесь, гладишь меня по голове, как дурака, и говоришь мне, что я не знаю, чего хочу. Если мне что-то не нравится, я, черт возьми, скажу тебе. Но ради бога, перестань решать, что мне нравится, а что нет. Что я могу или не могу вынести. Что приятно или нет. Перестань сдерживаться со мной.

К тому времени, как я заканчиваю, мое дыхание становится затрудненным. Говорить то, что у меня на уме, приятно. Я чувствую себя сильной, расстроенной и... живой.

— Сколько раз мне нужно тебе сказать, чтобы ты поверил мне? Прежде чем я услышу это в ответ? — Я качаю головой, не веря этому человеку, которого я знаю так хорошо, но не знаю совсем. — Это всегда был ты, Джаспер. Это всегда будешь ты.

Я тяжело вздыхаю.

— Пожалуйста, скажи мне, что с этим делать.

Я выхожу из душа, кажется, уже в сотый раз с тех пор, как мы с Джаспером начали трахаться. Похоже, что издеваться надо мной — его новое любимое занятие. И я точно не жалуюсь.

— Ложись на кровать, — слышу я позади себя.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику еще до того, как я поворачиваюсь к ему. От его резкого голоса у меня сжимается сердце от предвкушения, и когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, я мгновенно становлюсь мокрой.

Он такой аппетитный в боксерах и расстегнутой фланелевой рубашке. Я вижу свою татуировку, выглядывающую из-за его ребер, и меня охватывает ослепляющая вспышка ревности, которая болезненно царапает заднюю часть моего горла, когда я задаюсь вопросом, сколько женщин проводили руки по этой татуировке.

— Я одна такая? — выпалила я, игнорируя его приказ лечь на кровать.

Он наклоняет голову, и теперь он выглядит почти хищно.

— Единственный что? — Я вижу, что он не в настроении для этого разговора. Я вижу, когда он позволяет своей голове блуждать куда-то, куда ей не следует, — и этот взгляд именно такой.

Джаспер на взводе, вероятно, из-за поездки домой, и я все равно его подталкиваю.

— В твоей жизни. С которой ты. — Я крепче сжимаю вокруг себя простое белое полотенце, словно оно может уберечь меня от этого очень опасного разговора, который я начала.

— Ложись на кровать, — повторяет он. — Сейчас.

Я хочу потребовать, чтобы он ответил мне, но также хочу притвориться, что я вообще об этом не говорила. Я подхожу к кровати и сажусь на край, вероятно, выглядя такой же надутой, какой я внезапно чувствую себя.

Может, это потому, что наше пребывание здесь уже закончилось после двух коротких дней. Сегодня утром мы собрались, и он прицепил грузовик к пустому прицепу.

Может быть, это потому, что мне пришлось попрощаться с Вайолет и всеми остальными сегодня утром, прежде чем они вернутся на работу. Я скучаю по своей кузине. Она моя самая близкая и постоянная подруга.

Или, может быть, это просто горячая чертова неразбериха последних недель накапливается и заставляет меня чувствовать себя немного эмоционально выжатой.

— Ложись. Но повернись. Я хочу, чтобы твоя голова была на краю кровати.

Я делаю, как он говорит. Волнение от того, как он командует мной, оттесняет сомнения в моем разуме. Он все еще Джаспер. Мой Джаспер. Мальчик с грустными глазами и золотым сердцем, которому я доверяла годами.

Лежа здесь в ожидании, я слышу, как он подходит. Через несколько секунд он оказывается в поле моего зрения, возвышаясь надо мной. Глаза серьезные, челюсти сжаты.

Он наклоняется и целует меня, дергая мои мокрые волосы, чтобы наклонить мою голову. Этот поцелуй не мягкий и не пытливый — он утверждающий.

Когда он решает, что все кончено, он отстраняется и рычит мне на ухо: «Ты единственная, Слоан. Никогда не сомневайся в этом».

Его тон не позволяет возразить, но я выпаливаю:

— Я знаю, что было...

Он прерывает меня, пренебрежительно покачав головой.

— Мы оба взрослые, Слоан. Давай не будем притворяться, что мы не жили своей жизнью. Мы оба были с другими людьми. Но настоящий вопрос в том...

Его большой палец гладит мою линию подбородка, когда он стягивает полотенце, обнажая мое тело, пока его глаза пожирают каждый дюйм.

— Настоящий вопрос в том, имеют ли значение все эти другие люди, когда я вижу только тебя? Когда я думаю только о тебе? Когда я ничего не делаю, а становлюсь все более и более одержимым тобой с тех пор, как мне сказали держаться от тебя подальше?

Я хнычу. Или стону. Или издаю какой-то звук, который вы можете издать, когда кто-то ударяет вас в живот.

— Они, Слоан? Они имеют значение? Кажется ли, что что-то из этого имеет значение перед лицом того, что происходит с вами прямо сейчас? Перед лицом восемнадцати лет дружбы? Перед лицом того, что мы так долго хотим друг друга? Является ли другой человек даже фактором? Хотя бы точкой на радаре?

— Нет, — шепчу я мгновенно. Когда он так говорит, нет.

Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

— Ничего из этого не имеет значения.

— Верно. — Его пальцы скользят по моим губам. — Ответ нет. Ничего из этого дерьма не имеет значения. Потому что мы — это я и ты. Мы — это мы. Маловероятно и неизбежно одновременно. Мы навсегда.

Я киваю, пытаясь избавиться от внезапной боли в глазах. Потому что Джаспер не слишком эмоциональный мужчина, и это, возможно, первый раз, когда я действительно слышу, как он признает, что все это значит для него.

Что я значу для него.

С быстрым сжатием моего горла он бормочет мне в волосы: «Теперь свесь голову с края этой кровати и открой рот».

Я с восхищением наблюдаю, как его впечатляющий член качается надо мной, сняв боксеры. Вчера вечером он поставил меня на колени и сказал мне, как сосать его член, как я его и просила. Я кончила от его грязных слов и давления моих бедер, сжимающихся вместе, пока я сосала его. Это был определенно первый раз, когда кто-то уговорил меня кончить.

Я облизываю губы, когда он опускает свой член мне на лицо и нежно поправляет мою позу. Затем он опирается на мое тело, упираясь руками в кровать по обе стороны от меня.

Полотна его рубашки на пуговицах падают, как занавески, по обе стороны моего лица. Я нетерпеливо открываю рот, и его гладкая длина скользит между моих губ.

Его свежий и землистый аромат кружится вокруг меня. Это пьянящее сочетание.

— Поиграй со своими сиськами, Слоан. Я хочу смотреть на тебя, пока я беру твой рот.

Я стону от его длины и начинаю надувать свои груди.

Держу свои соски. Теряю рассудок, когда он задает медленный ритм между моими губами.

Этот угол для меня новый, и мои глаза слезятся от того, как далеко он может толкнуть, но он всегда осторожен со мной.

Осторожно, чтобы не толкать слишком сильно или слишком далеко. Осторожно, чтобы не причинить мне или не напугать меня.

И все же он толкает меня дальше, чем кто-либо когда-либо, что мне нравится. В школе я подталкивала себя сильнее. И балетом тоже.

— Так чертовски хорошо. Этот горячий маленький ротик, Слоан. Сосать член, как будто ты была рождена для этого. Ты даже не представляешь, как хорошо ты чувствуешь себя, обернутой вокруг моего члена. Это чертовски затягивает.

Он вонзается сильно, и я издаю легкий рвотный звук, слезы застилают мне глаза, когда я щиплю свои соски.

— Это слишком далеко, милая?

Я энергично качаю головой и напеваю на его длину, сжимая ноги вместе и чувствуя, как влажность между ними выскальзывает. Я имею в виду, это слишком далеко — логически говоря. Но мне это нравится. Действительно, действительно нравится.

Он хихикает, рукой обхватывая мою талию.

— Такая чертовски голодная. — Его пальцы слегка постукивают по верхней части моего бедра. — Откройся для меня.

Его рука прижимается к внутренней стороне моего бедра, направляя его обратно к кровати, так что я полностью открыта для него, пока он неуклонно трахает мой рот. Далеко, но не настолько, чтобы я снова задохнулась.

— Чья это киска, Слоан?

Он шлепает по нему, и я слышу, насколько я мокрая сквозь свои стоны. Я выдаю приглушенное «твоё» из-за его члена, поскольку он не отстраняется, чтобы дать мне передышку.

— Верно. — Его голос такой тихий, что я почти не слышу его.

Слишком много. Я чувствую слишком много.

Он слишком много.

Его опытные пальцы пробегают по моему ядру, и мои бедра поднимаются к нему, поднимаясь с кровати. Я готова кончить, готова позволить ему разорвать меня на части и наблюдать, как это происходит.

Если я чему-то и научилась за последние пару дней, так это тому, что Джасперу нравится говорить мне, что делать, и смотреть, как я это делаю.

Одно это может его возбудить. Одно это может сделать меня мокрой. Так что я думаю, это работает для нас. Так же, как эта поза.

Его член у меня во рту, и он подстраивается под этот ритм между моих ног всего одним пальцем. Этого недостаточно. Я хочу большего. Я хочу этой полноты, когда я взрываюсь. И я так чертовски близко.

Мое тело должно выдать меня, возбуждение, стекающее по моим ногам, идеально подходит для слюны на моей щеке.

— Тебе нравится, когда я набиваю тебя полностью, Слоан? Кажется, ты любишь. — Он наклоняется вперед, прижимая свой озорной рот к верхушке моей голой киски. — Кажется, тебя избаловали.

Его щетина задевает все нужные нервы, когда он теребит ртом нижнюю часть моего живота и заставляет меня извиваться под ним.

— Избалованная маленькая принцесса, которой нужно научиться терпению.

Поцеловав меня в последний раз в пупок, он отстраняется от моего тела.

С кровати, из моего пространства, из моего рта.

Он оставляет меня пустой, пульсирующей и такой чертовски нуждающейся.

— Джаспер! — хнычу я его имя. — Ты что, шутишь?

Я слышу шуршание одежды позади себя, прежде чем он говорит:

— Пойдем, Санни. Нам нужно отправляться в путь.

— Мне просто нужно...

— Слоан. — Холодный тон в его голосе останавливает мою руку, которая скользит дальше по моему телу. — Я знаю, что мне не нужно говорить тебе, что тебе разрешено трогать мою киску только тогда, когда я так скажу.

Я ничего не могу с собой поделать. Я смеюсь и закрываю лицо руками в раздражении.

— Господи, помоги мне, Жерве. Хотела бы я вернуться и рассказать себе-подростку, что она будет делать десять лет спустя. Она бы тут же упала.

Я слышу его глубокий смех, тот, который согревает меня до костей. Тот, который напоминает мне о юной, застенчивой версии его. Тот, который все еще является гранью сложного человека, которым он является сегодня.

— Если вернешься, обязательно скажи ей, что у нее на лице слюни и что пора вытаскивать ее прекрасную задницу из постели.

— Я тебя ненавижу, — смеюсь я ему в ответ.

Но я всегда смеюсь не в тот момент. И сейчас я смеюсь, потому что я совсем не ненавижу Джаспера.

Я люблю его. Я люблю его так, как та девчонка десять лет назад никогда не могла себе представить.

— Ты скучаешь по танцам?

Наш разговор начался неестественно по дороге домой, потому что все, о чем я могла думать, это как прижать Джаспера и скакать на его члене, пока не избавлюсь от этого надоедливого всепоглощающего оргазма. В конце концов его эрекция спала, а джинсы стали менее натянутыми. К моему сожалению, я думаю, что мое нижнее белье не подлежит спасению.

Но потом мы заговорили о хоккее, и меня заинтересовало кое-что, кроме боли между ног. Он рассказал мне о своих планах на возвращение в Калгари. О тренировках. Спортивной терапии. Он ест определенные блюда, которые кажутся ужасно большим количеством индейки и лосося. Его волнение заразительно. Так легко увлечься ним, когда он такой оживленный и беззаботный, как сейчас.

Солнце светит, а дороги идеальны.

Я дорожу этими моментами с ним.

— Не то чтобы я думала, что могу. Или, ну, я должна сказать, что я была, но мне кажется, я скучала по этому только потому, что лучше бы я снова и снова повторяла одну и ту же бессмысленную хореографию, выслушивая крики по-русски, чем планировала свадьбу с тем, за кого не хочу выходить замуж.

Уф. Я действительно знаю, как убить момент расслабления, не так ли?

Руки Джаспера на мгновение сжимают руль, и наступает густая тишина. Я пытаюсь удержаться от смеха, как я просто ввалилась и сбросила атомную бомбу на нашу счастливую поездку, даже не пытаясь.

Но все равно вырывается забавный смешок.

— Боже мой, Санни. — Губы Джаспера кривятся, а голова трясется.

Я смеюсь в ладони минуту, прежде чем снова возвращаю себе самообладание.

— В любом случае, последние пару недель я не скучала по этому так же. Мне было грустно, но не было стресса, если это имеет какой-то смысл? Я хотела танцевать, чтобы выплеснуть всю тревогу из своего тела, утомиться настолько, чтобы не думать слишком много. Но танцы в спортзале Саммер были... расслабляющими каким-то образом. Никто не смотрел. Я играла любую музыку, какую хотела. Я делала любую хореографию, какую хотела. Я просто была собой, и это было терапевтическим, я думаю. Никто не говорил мне, что я могу, а что нет».

— Пока я не перевернулся, — мрачно ворчит Джаспер.

Я легко смеюсь и тянусь к пульту, надеясь, что смогу выдать случайное потирание его члена за успокаивающее похлопывание по ноге.

Моя рука опускается на его мускулистый квадрицепс, скользя внутрь.

— Да, но разница в том, что мне нравится, когда ты это делаешь. Я хочу, когда ты это делаешь. Я же сказала тебе это сделать.

Его щека дергается от напряжения, когда он скрывает улыбку. Мои пальцы спускаются ниже между его ног, мой мизинец выдвигается, чтобы пройти по его впечатляющей длине.

— Санни.

Я смотрю на него, накладывая на лицо выражение фальшивой невинности.

— Да, Джас?

— Что ты делаешь?

— Похлопываешь себя по ноге? — Я сжимаю губы, держа глаза как можно шире.

— Этот невинный взгляд на твоем лице восхитителен, ведь всего несколько часов назад я свесил твою голову с кровати с балдахином и наблюдал, как ты задыхаешься от моего члена.

На моем лице тут же появляются теплые пятна. Положив одну руку на грудь, я драматично отстраняюсь от него.

— Я шокирована.

— Да. — Он усмехается, глядя в зеркало заднего вида. — Скоро ты будешь. Возвращайся на место и сними штаны.

Мое сердцебиение гудит в ушах.

— А как насчет тебя?

— А как насчет меня? Я за рулем.

— Тебе не неудобно?

— Я годами боролся с тем, чтобы не возбудиться рядом с тобой. Со мной все будет в порядке. Сними штаны. Я уже устал ждать.

Я моргаю один раз. Годы. Как я не заметила? Я так убедила себя, что он никогда не будет мной интересоваться, что я перестала смотреть на него?

Ответ — да. Дошло до того, что стало почти больно смотреть на него так пристально. Думать о таких конкретных вещах.

— Слоан. — Его голос властный, и это голос «папы», я решаю. Щелкает переключатель, и он переходит от тихого, отчужденного Джаспера к этому.

Каким бы ни был голос, он катапультирует меня в действие. Мои ботинки уже сняты, и я стягиваю мягкие термоноски, бросая их в пространство для ног, прежде чем поднять подол моего тяжелого шерстяного свитера и стянуть с себя черные леггинсы.

Его глаза не отрываются от дороги, но когда я собираюсь снять трусики, он говорит:

— Нет, они остаются.

— Но они...

— Неудобное напоминание о том, в каком ты отчаянии?

— Ха—. Я смеюсь. — Да, это один из способов выразить это.

Самодовольная ухмылка украшает его губы, когда он быстро смотрит на меня.

— Хорошо.

Я стону и откидываю голову на сиденье, голые бедра сжаты вместе, пока жду. Когда дальнейших указаний не поступает, я смотрю на него.

— Что теперь?

— Теперь ты сядь там и расскажи мне, что ты планируешь делать, когда мы вернемся в город.

— Но... это не горячо.

Он смеется.

— Нет. Но это необходимый разговор.

— Зачем мне нужно было снимать штаны для этого?

Он пожимает плечами, небрежно оглядываясь через плечо, чтобы сменить полосу движения.

— Просто хочу посмотреть, как ты извиваешься. Расскажи мне свой план.

С тяжелым вздохом я пощипываю губу и поворачиваюсь, чтобы посмотреть в окно со стороны пассажира.

— Ну, мне нужно пойти в пентхаус Стерлинга и собрать вещи, которые я там хранила.

Джаспер все еще мертв рядом со мной.

— Я пойду с тобой.

— Да. — Я фыркаю. — Это должно пройти очень хорошо. Я смогу справиться.

— Я знаю, что ты справишься. Но я все равно приду.

Я медленно выдыхаю, отпуская это на время.

— И мне придется позвонить отцу. Принять во внимание музыку на этом фронте.

— Он должен извиниться перед тобой.

Я торжественно киваю.

— Это может быть правдой. Но Роберт Уинтроп не любит извиняться, так что я не буду задерживать дыхание. Большая часть вещей, которые я вывезла из своей квартиры, когда в конце августа истек срок аренды, находится у моих родителей в коробках. Так что мне придется решить, что я буду делать. Куда я поеду.

— Ко мне.

— Как думаешь, лучше сразу переехать вместе?

Боже. Я действительно ненавижу этот разговор.

— Почему бы и нет? Теперь раздвинь ноги. Оттяни трусики в сторону одной рукой и медленно потри круговыми движениями клитор другой.

Я издаю недоверчивый смех.

— Ты сейчас шутишь?

— Нет, Слоан. Ты выглядишь напряженной. Сбавь обороты.

Я качаю головой, пока делаю, как он сказал. Он серьезно разозлил меня этим утром, и как бы мне втайне ни нравилась эта игра, я не откажусь от оргазма, чтобы помочь с этим.

К тому же, он не ошибается. Я мгновенно перехожу от напряжения к гудению от предвкушения. Двумя пальцами я оттягиваю мокрую ткань и нахожу свой набухший клитор.

Я крепко нажимаю, прежде чем сделать круг, прикусывая губу, чтобы молчать.

— У меня есть дома в Честнат-Спрингс, — говорит он, как будто вести этот разговор, пока я играю сама с собой, совершенно нормально. Мне приходится сдерживать улыбку. Я никогда не видела, как эта сторона Джаспера приближается, и я, черт возьми, живу для этого. Ему нравится быть контролирующим, и выбор этого с ним заставляет меня чувствовать, что я забираю часть себя, которой я тоже никогда не баловала. Мой собственный контроль.

— Несколько. Тебе придется ездить на работу. Или ты можешь провести следующие несколько месяцев, танцуя в спортзале Саммер. Но ты можешь иметь один.

— Несколько домов?

Он кивает, прочищая горло.

— Продолжай тереть, Слоан. Я купил целый квартал. Ряд предприятий с одной стороны — включая спортзал Саммер — и ряд домов с другой. Я подумал, что мне нужно будет чем-то заняться, когда я выйду на пенсию, и отремонтировать кучу старых бунгало в городе, который я люблю, было бы веселым проектом для страсти. Чем-то занять руки.

При этом упоминании он смотрит на мою руку. Его челюсть отвисает, прежде чем он снова смотрит мне в глаза.

— Плюс я узнал, что твой отец хотел купить этот квартал и построить там дурацкий торговый центр или что-то в этом роде. Разрушить город своей блестящей ерундой. Так что я трахнул его в процессе, лично пойдя к риелтору. Это особенность маленьких городов. Они доверяют и любят тех, кого знают. И он знал меня.

Я немного сбита с толку тем, что он мне только что сказал, но я не мыслю здраво, засунув пальцы между ног. Плюс, он поднял рукава своей толстовки, открыв мне сексуальный вид на вены, которые бегут от его рук к татуированным предплечьям.

— Но ты мог бы потратить все эти деньги на охоту на львов, — шучу я, наблюдая, как напрягаются мышцы под черными чернилами.

— Вставь один палец, — мгновенно выдохнул он.

И я это делаю.

— Теперь два.

Я стону и легко вставляю в себя второй палец, нажимая внутрь и наружу несколько раз.

— Ноги на приборную панель, — прищелкивает он, наклоняясь, чтобы поправить свой член в джинсах.

— О, боже, — бормочу я. Румянец с моих щек мгновенно вспыхивает на моей груди, моих грудях, моем животе.

Все мое тело горит для него.

Я поднимаю ноги на приборную панель, делая посадку еще плотнее. Я стону от ощущения.

— Тебе это нравится. Я знаю. — Он выпячивает подбородок. — Колени раздвинуты, чтобы я мог видеть.

— Ты уверен, что это безопасно? — дразню я хрипло.

— Нет ничего безопасного в том, как сильно я хочу тебя, Слоан. Никогда не было. Теперь добавь третий палец. Я хочу посмотреть, как ты работаешь над этим.

Его голова поворачивается обратно к дороге. Это прямой, тихий участок в идеально солнечный будний день. Джаспер никогда не пойдет на ненужный риск.

Когда я просовываю третий палец и чувствую, как укус моего тела растягивается, я решаю, что этот риск совершенно необходим. Кончать очень необходимо. И, следуя его приказам, мое тело наполняется гудением, как никогда раньше.

— Каково это, Слоан?

Я закрываю глаза, представляю его тело на моем и стону.

— Так хорошо.

— Ты представляешь, что это я сейчас засунут у тебя между ног, а не твои пальцы?

Я резко открываю глаза и смотрю на него.

— К черту твои пальцы и ответь на мой вопрос.

Моя рука медленно движется внутрь и наружу, чувствуя себя чертовски хорошо. Это грязно и извращенно и так не похоже на сдержанную версию меня. Я стала кем-то другим под каблуком всего дерьма вокруг меня, поэтому я позволяю себе наслаждаться чувством грязи и свободой брать то, что я хочу.

— Да. Я думала о тебе. Я всегда думаю о тебе.

Мягкая, удовлетворенная улыбка касается его губ.

Все в нем такое гипермужественное, жесткое и властное, но одновременно и любящее. Джаспер всегда заставляет меня чувствовать, что он поймает меня, когда я упаду. Он всегда это делал.

— Ты хочешь кончить?

— Да, — выдыхаю я, все еще бесстыдно работая пальцами внутри себя.

—Жаль. — Он хихикает. Он чертовски хихикает. — Надень штаны и подожди.

Я громко стону, когда ударяюсь головой о сиденье, мгновенно скрещивая ноги, чтобы облегчить волну удовольствия, накатывающего на меня изнутри.

Как будто я могу задушить его. Потушить.

Но это не работает. Каждое нервное окончание горит.

Все, что я вижу — это Джаспер.

Я никогда не была так чертовски возбуждена в своей жизни.

— Это просто жестоко. Тебе не так неловко?

Он пожимает плечами, выглядя слишком довольным собой.

— Да. Это не хуже, чем смотреть, как ты годами встречаешься с неудачниками.

Я усмехаюсь.

— Ты мазохист.

Он даже не вздрагивает.

— Мне кажется, это однажды предложил психотерапевт.

— Или ты просто тайно ненавидишь меня. — Дрожащей рукой я тянусь к своим леггинсам, которые так не хочу надевать.

Даже когда ткань скользит по моей коже, я схожу с ума.

Это только сильнее возбуждает меня.

— Поверь мне, Санни. Я не ненавижу в тебе ничего. Но я ненавижу, когда ты говоришь о нем, пока трогаешь себя.

— Я не... О. Охота на льва.

Он подмигивает мне. Игриво, красиво, чертовски бесит.

— Я тебя ненавижу.

Он щелкает языком и слегка наклоняет голову, отчего его густые волосы падают. Сегодня без шляпы.

— Ты упомянула об этом сегодня утром. Почему-то я не так уж и волнуюсь по этому поводу. Ты заберешь свои слова обратно, когда я заставлю тебя кончить так сильно, что ты даже не сможешь ходить.

Я вздыхаю, желая оттолкнуть напоминание о том, что я, на самом деле, уже говорила это сегодня. Я сказала это и тут же подумала, что это неправда.

Что я любила его вместо этого.

Я знаю, что люблю его.

Но мне все еще трудно поверить, что он когда-либо сможет полюбить меня так же.

— Темно. Давай остановимся здесь снова на ночь. — Джаспер включает сигнал светофора, чтобы повернуть в Роуз-Хилл, его голос истекает усталостью. Мы всего в нескольких часах езды от дома, но он прав.

Темно, и наш разговор превратился в тихое, усталое затишье после десяти часов езды.

Все, о чем я могу думать, это секс.

Как я перешла от танцев так усердно и работы так долго, что это едва ли приходило мне в голову, к дикости, ибо это действительно чудо, которое можно увидеть.

Я решаю, что теперь буду называть это явление эффектом Джаспера Жерве.

Он заставит вас на день и превратит вас в счастливую отчаянную шлюху! Это могло бы быть его слоганом.

Я живое, извивающееся, напряженное доказательство этого в данный момент.

Когда мы возвращаемся в гостиницу Rose Hill Inn, мы паркуемся вдоль обсаженной деревьями стороны парковки, чтобы разместить пустой трейлер позади нас.

Внезапно мне отчаянно не хватает свежего воздуха. Грузовик пахнет слишком как мята и эвкалиптовый гель для душа. Я также нервничаю и возбуждаюсь и —

— Куда ты, по-твоему, идешь? — голос Джаспера обрывает меня, когда я тянусь к дверной ручке, чтобы избежать удушающего сексуального напряжения между нами.

Я вздрагиваю и оглядываюсь на него.

— Выхожу. — Я провожу большим пальцем через плечо.

— Ни за что. Думаю, мы ждали достаточно долго. — Он сгибает мне палец, а затем сжимает мой свитер в кулаке, нежно притягивая меня к себе. С тяжелым вздохом я перебираюсь через центральную консоль и усаживаюсь к нему на колени, как в тот день на полосе убегания.

Его пальцы гладят мое лицо, скулы, запутываются в моих волосах и заправляют их за уши.

— Ты не представляешь, какая ты милая. Как ты отвлекаешь. Как мне нравилось смотреть, как ты следуешь моим указаниям весь день, — бормочет он, обводя глазами каждую черту моего тела, пока его твердый как камень член вонзается мне в задницу. — Я хочу попробовать это снова. Никакой спешки. Никуда не денешься. Никакой опасности автокатастрофы. Только ты и я. — Его голос такой мягкий, его руки такие нежные.

— Только ты и я, — шепчу я в ответ.

— Я хочу, чтобы твои глаза были на моих, когда ты сядешь ко мне на колени.

Он нежно обхватывает мою голову, и я жадно прижимаюсь губами к его губам. Его стальные руки обнимают меня. Каким-то образом они так идеально подходят мне. Заставляют меня чувствовать себя в безопасности. Такой желанной.

Я таю рядом с ним. Мои руки блуждают по его груди, шее, волосам. Свободно прикасаться к нему — это такое удовольствие.

Когда он отстраняется, он снимает с меня брюки, по одной ноге за раз.

Затем снимает нижнее белье. Он раздевает меня и впитывает это зрелище, освещенное только светом фар. Каждое прикосновение его пальцев благоговейно, каждый взгляд полон.

Сначала он целует меня, и моя грудь болит от сладости этого. Его губы одновременно твердые и мягкие.

Когда он откидывается на сиденье, я помогаю ему снять брюки, потирая его член и обхватывая его яйца, убедившись, что скользнула рукой ему под рубашку, чтобы провести пальцами по балерине, которую он приобрел только для меня.

— Я не знаю, как я так долго обходился без тебя, — бормочет он, заправляя мои волосы за ухо и обнимая мой череп. — Я больше никогда не хочу обходиться без тебя, — добавляет он, сжимая себя в кулак и проводя толстой головкой своего члена по моему сердцу.

— Тебе никогда не придется, — шепчу я, целуя его в ответ, пытаясь соответствовать его необузданности своей собственной.

— Обещай мне. — Его глаза впиваются в мои, и я киваю.

— Я обещаю.

Затем он вонзается в меня, проталкиваясь всего на дюйм, а моя спина все еще прогибается к нему. Мое тело так охотно сгибается под его прикосновением, пока он удерживает меня в таком положении, и когда я медленно толкаюсь вниз по его стальному обхвату, чувствуя каждый дюйм его тела, он шепчет: «Слоан», с заминкой в голосе.

Наши тела сливаются друг с другом в темном грузовике. Мы начинаем лениво. С любовью. Но вскоре наши руки и поцелуи становятся бешеными. Мое тело готово взорваться.

— Джаспер, я собираюсь...

Он хватает меня за подбородок и оттягивает мое лицо на волосок от своего.

— Потри свой клитор, милая. Кончи для меня.

Когда он выдыхает, я вдыхаю его дыхание. Он во мне во многих смыслах. Я даже не знаю, осознает ли он это.

Его член попадает в это место, я провожу пальцами по своему опухшему комку нервов и разбиваюсь, не отрывая от него глаз.

— Ах! Блядь. Джаспер.

— Слоан, — рычит он, как раз когда его рука опускается к моему горлу, и он яростно целует меня.

Мое имя на его губах, когда он изливается в меня, звуча немного неуверенно.

Немного неконтролируемо.

И это дает мне немного надежды, что Джаспер Жерве может любить меня так же, как я люблю его.

Первое, что я сделал, когда мы вернулись в большой пустой дом на ранчо Wishing Well, — затащил Слоан в мою подростковую спальню и трахнул ее, пока она носила мою майку.

Это все, о чем я думал с тех пор, как она выскочила из той раздевалки, надев ее с дразнящей ухмылкой. Ей было труднее ухмыляться с моим членом во рту. Но я большой поклонник той удовлетворенной улыбки, которую она мне бросила.

Затем мы отключились, конечности переплелись в крошечной кровати. Мертвые для мира. Кажется, прошли месяцы с ее почти-свадьбы.

Теперь мы распаковываем наши сумки и наслаждаемся приятным холодным Buddyz Best, Слоан внизу начинает стирку, и я чувствую себя чертовски уютно и счастливо из-за всей этой ситуации, складывая корзину, которую она только что принесла.

Я могу представить, как мы будем делать это вечно. Вместе путешествовать.

Сон вместе. Вместе делать домашние дела. Я подхожу и нежно целую ее в щеку, просто потому что могу, а затем продолжаю заниматься своими делами. Даже делать скучные вещи бесконечно менее скучно, когда Слоан рядом со мной.

— Джас! Харви общается по FaceTiming! Могу я ответить? — кричит она снизу.

Я замираю, складывая уродливую футболку, которую Кейд наказал мне носить.

— Да! — кричу я в ответ, прежде чем сбросить футболку и выйти из комнаты, стараясь как можно дальше, не перебегая. Мы получили странные текстовые обновления от Харви, но не так много информации. Я знаю, что он старается не волновать нас, но стратегия «меньше — значит больше» на самом деле не успокаивает, учитывая, как работает мой мозг.

— Привет! — слышу я солнечный голос Слоан из кухни, когда подхожу к ней сзади. — Посмотри на себя, Бо! Боже, как приятно тебя видеть.

Когда я подхожу достаточно близко, чтобы видеть экран, моя грудь раскрывается. Харви сидит рядом с Бо, и они оба улыбаются Слоан.

Чем ближе я подхожу, тем больше я вижу, насколько Бо выглядит худым, что его лицо немного напряжено. Но он там. Дышит. Разговаривает.

Живой.

— О! Вот он! — Слоан видит меня в маленьком прямоугольнике в верхней части экрана, когда я приближаюсь. Я подхожу к ней сзади, и, даже не задумываясь, обнимаю ее за живот и беру своего друга — брата — в себя.

Мы с ним близки, но мы не слащавые. Бо не слащавый парень. Иногда мне кажется, что он такой же смуглый, как и я, и просто лучше скрывает это. То есть, он не угрюмый придурок, когда у него плохой день.

Но я — это я, поэтому я начинаю со слов:

— Эй, придурок. Ты выглядишь как дерьмо.

Бо усмехается, кривая ухмылка искажает его губы.

— Когда я вернусь домой, я надру тебе задницу, Жерве. Но шлемы и щитки не допускаются.

— Если это нужно, чтобы вернуть тебя домой, я это позволю. Скучаю по тебе, мужик.

Он выдавливает из себя улыбку, его глаза знакомо затравлены.

— Скучал по тебе тоже.

Слоан бросает взгляд через плечо на мое лицо, словно то, что она видит на экране, недостаточно. Наши взгляды на мгновение встречаются. Она улыбается тому, что видит там, и как только она поворачивается обратно к экрану телефона, Харви громко свистит.

— Ну, я буду… — Он качает головой.

Бо фыркает.

— Что? — спрашиваю я, отступая и скрещивая руки на груди. Потому что я не глупый. Я знаю, что они только что увидели.

Ухмылка Харви немного шире, когда он говорит:

— Вы все пошли и превратили разговор кузенов о поцелуях в реальность.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. У меня никогда не было иммунитета от Харви и его плохих шуток, но я всегда был достаточно скрытым, чтобы не быть его главной целью. Я на мгновение задаюсь вопросом, чувствует ли себя так же Кейд.

Слоан ахает.

— Мы не кузены!

Бо толкает отца локтем, подшучивая над ним, как он всегда делает.

— Мне кажется, они могут делать больше, чем просто целоваться. Посмотрите, какая она красная.

Я поднимаю взгляд на угол телефона, чтобы увидеть ее лицо, и, конечно же, Слоан делает свою лучшую имитацию помидора.

— Мы не кузены. — Я поддерживаю ее, но мои губы дергаются.

Мы собираемся получить эту шутку на долгое время, так что можно также смягчить удары.

— Я имею в виду... конечно. Не тот тип, который сделает ребенка с хвостом или что-то в этом роде, — начинает Харви, набирая обороты, чем больше мы все реагируем. Он как переросток. — Но все равно кузен, если ты меня спросишь».

— Буквально никто тебя не спрашивал, Харв.

— Эй, папа. — Голова Бо наклоняется к Харви, и он тянется, чтобы погладить сына по затылку. Харви выглядит одновременно измученным и облегченным. Я немного дергаю носом, чтобы прогнать укол, который там возникает.

— Да, сынок?

— По шкале от одного до двоюродных братьев и сестер-хвостов, куда бы ты поместил Джаспера и Слоан?

— О, боже. — Слоан падает на стойку, держа телефон над головой, тряся им, как будто я должен его у нее отобрать.

— Как пятерка, наверное.

— Бо, — я прерываю их, весело покачав головой, взяв телефон из руки Слоан. — Насколько сильно ты ранен? Потому что я заставлю тебя заплатить за эту шутку.

Я хотел подразнить, но могу сказать, что мой комментарий отрезвил их обоих. У меня настоящий талант портить кайф.

Слоан встает и прислоняется плечом к моей груди, чтобы снова появиться на экране.

Бо прочищает горло.

— Небольшие ожоги—. Он показывает на ноги. — Мне может понадобиться несколько месяцев. Потом я смогу отвезти тебя.

Я замечаю капельницу, которая исчезает на его руке.

— В чем дело?

— Надо остаться здесь на некоторое время. Потом они смогут перевести меня домой. Все вы, жалующиеся, будете рады узнать, что мои дни подработки Джеймсом Бондом закончились.

Голова Слоан понимающе кивает. Он, похоже, не хочет раскрывать больше, а я не из тех, кто давит, когда кто-то хочет сохранить все в тайне, поэтому я этого не делаю. Я придерживаюсь нашей обычной дружбы.

— Да, но Бонд получает пиздюлей.

Бо рычит, и я улыбаюсь этому звуку. Черт, приятно его видеть и слышать, как он смеется.

— Чувак, ты трахаешься со своим кузеном. Даже не говори со мной об этом.

Слоан приподнимается на цыпочки передо мной, как огненный маленький дракон, вся в защите и дерьме.

— Бо Итон! Не обращай внимания Джаспер. Я надру тебе задницу, когда увижу тебя. Сразу после того, как обниму тебя и скажу, как сильно я тебя люблю.

Бо улыбается, более естественно, чем я видел на его лице за весь этот разговор, но я вижу, что он устал.

— Я бы хотел посмотреть, как ты попробуешь, Слоани. Но я приму объятия.

Харви, должно быть, заметил, как Бо тоже тает, потому что он вмешивается:

— Ладно, мы сейчас позвоним Кейду и Уилле, так что я вмешаюсь. Вы двое, голубки, развлекайтесь. Пора вам двоим разобраться. Джаспер подкрадывался к вам из-под полей этой чертовой шляпы годами. Так что будьте аккуратнее. Знайте, что дедушка Харви полюбит ребенка, хвост и все такое.

— Харви! Ты...

Бо смеется, когда Харви меня перебивает.

— Мы любим вас, два хулигана! Пока!

А затем изображение обрывается с монотонным свистом.

Когда я смотрю вниз, Слоан смеется так сильно, что в ее глазах собираются слезы, и она вытирает их тыльной стороной ладони.

— Черт. Харви — зверь.

— Не обращай внимания, Бо. Харви мертв, — шучу я, зная, что никогда не сделаю этого.

— Эй, Джас?

— Да? — Я наклоняю голову и смотрю вниз на женщину, которая повернулась, чтобы прижаться своим телом к моему.

— Ты действительно подкрадывалась ко мне из-под этой шапки?

Я пожимаю плечами и притягиваю ее голову к своей груди. В том же месте, как я это делаю всегда — прижимая ее к сердцу и проводя губами по ее волосам.

— Я имею в виду, Санни... ты видела свою задницу?

—Тебе не следует здесь находиться, Жерве. Не прошло и двух недель. Я сделаю вид, что не видел тебя. — Роман снова переводит внимание на бумаги в руках, пытаясь протиснуться мимо меня по заднему коридору нашего тренировочного зала.

— Ну, я. И я нужен тебе, тренер.

— Не говори мне, что мне нужно, Джаспер. Это не твоя работа.

— Мы проигрываем. — Как будто он не знает.

Это он сидит на скамейке запасных, наблюдая за всем происходящим. Что касается меня, я не смог заставить себя смотреть. Слишком тяжело.

Слишком бесит.

— Ага. — Он выталкивает букву «а», все еще не обращая на меня внимания. — И мы проигрывали, когда ты играл.

— Мне нужно играть. Тебе нужно, чтобы я играл...

Старший мужчина останавливается прямо передо мной, его бровь измерительно извивается, когда он прерывает меня. — Нет, мне нужна лучшая версия тебя, у которой голова в порядке. И тебе нужны последние несколько дней в твоем тайм-ауте, чтобы сделать это.

— Тайм-аут? Кто я? Семилетний ребенок?

Роман качает головой, оглядываясь на то, что должно быть суперинтересное дерьмо на бумаге перед ним.

— Иногда кажется, что все вы просто кучка семилетних детей.

Я почти смеюсь.

— Они нашли его. Он жив.

На это тренер резко вскидывает голову.

— Да?

— Да. — Я не могу сдержать застенчивую ухмылку, которая кривит мои губы.

— Ну, черт возьми, да, Джаспер. — Роман улыбается, морща кожу в уголках глаз. — Это лучшая, черт возьми, новость, которую я слышал за последние годы.

Он хлопает меня по плечу один раз. Дважды. И притягивает меня для грубого объятия, прежде чем отстраниться, положив руки на каждое плечо, чтобы действительно посмотреть мне в глаза.

— Я хочу играть.

Он кивает.

— Ты тренировался?

Я сомневаюсь, что Роман счел бы игру мальчиков против девочек в шинни — плюс рекордное количество траха — тренировкой, но тренировка есть тренировка, поэтому я говорю:

— Да.

Он смотрит на меня с подозрением, и я тренирую свое лицо, чтобы ничего не выдать. Это не первый раз, когда я искажаю правду с руководством.

Они также говорят мне не ездить на лошадях по контракту. Это не помешает мне вставать и помогать с брендингом каждое лето и работать со скотом для семейного воссоединения осенью.

Я не так хорош, как Ретт или Кейд — или Вайолет — но я все еще деревенский парень в душе. Я могу оседлать лошадь и пасти корову.

—Хорошо. Ты приходишь на тренировку и тренировки на следующие три дня. Покажи мне, что ты снова сосредоточен, и я позволю тебе играть.

— Да, тренер. — Я напряг черты лица, стараясь не выдать, что я действительно хотел играть сегодня вечером. Прямо сейчас, если это возможно. Я выкинул хоккей из головы. Я не чувствовал, что он мне нужен, не скучал по нему, потому что мой мозг был слишком полон горя и жалости к себе. Но сейчас? Теперь мои пальцы чешутся от этого.

Кивнув, я поворачиваюсь, чтобы выйти из дверей, где Слоан ждет меня в безопасности в моем внедорожнике.

— Эй, Жерве?

Слова Романа разворачивают меня прямо в тот момент, когда я приближаюсь к металлическому перекладине на выходной двери.

— Да?

Он указывает на свою голову.

— Где твоя шляпа?

Я моргаю один раз, собирая его вопрос воедино. Я поднимаю руку и провожу ладонью по волосам, чтобы проверить ее. Ношение моей командной шляпы было частью моей идентичности большую часть моей жизни.

— Не знаю. Наверное, я забыл ее надеть.

Мужчина кивает мне и улыбается, прежде чем уйти.

В тот раз я сказал ему правду. Когда мы собрались, я даже не думал надевать шляпу сегодня утром.

Наверное, я не чувствовал, что она мне нужна.

— Нет. — Я скрещиваю руки на груди и сердито смотрю на Слоан с водительского сиденья моего Volvo.

— Да. — Она вздергивает подбородок.

— Я не останусь в этой чертовой машине, как маленький ребенок, Слоан.

— Слушай, ты должен разобраться со своим дерьмом. Мне нужно самой разбираться со своим.

Я стону и провожу рукой по лицу.

— Ты заставляешь меня звучать как какую-то властную задницу.

— Если обувь подходит, — говорит она и поджимает губы, слегка пожимая мне плечами.

Я откидываю голову назад.

— Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности. Мне не нравится Вудкок. Я ему не доверяю.

— Его, наверное, даже нет дома. — Она смотрит в пассажирское окно на высокое стеклянное здание через плечо.

— Сейчас середина дня, а он трудоголик.

— А если так?

— А если так, то это разговор, который я с ним проведу. Мне не нужно, чтобы ты стоял там и хрюкал, как разъяренный бык, за моей спиной.

— Я подожду снаружи, — соглашаюсь я.

— Вне здания?

— Нет. — Я расстегиваю ремень безопасности и обхожу машину, чтобы открыть ее дверь. — Я буду снаружи двери его квартиры.

Когда я смотрю вниз в машину, Слоан вздыхает. Но я вижу, как ее губы дергаются. Я бы никогда себе не простил, если бы он поднял на нее руку, и я не доверяю этому ублюдку настолько, насколько могу.

— Ладно, — фыркает она, беря меня за руку и выходя.

Не отпуская ее руки, я открываю заднюю дверь и достаю картонную коробку, которую мы принесли с собой. Мы входим в шикарное здание и направляемся прямо к лифту. Когда двери закрываются, я замечаю нас в зеркальной стене небольшого пространства и читаю язык тела Слоан. То, как она плотно прижалась ко мне, то, как ее длинная челка спустилась на лицо, то, как ее зубы постоянно царапают нижнюю губу.

Женщина может танцевать на сцене перед тысячами людей со всей уверенностью в мире, но это ее нервирует. Эти люди, которые должны были заботиться о ней — должны были любить ее — избили ее.

Они заставляют ее чувствовать себя неуверенно.

И я ненавижу их за это.

Я ободряюще обхватываю ее руку, и она вздымает голову. Она ловит мой взгляд в зеркале.

— Привет, Джас, — шепчет она.

— Иди сюда, Санни. — Я нежно притягиваю ее к себе, поворачивая ее к своей груди, где я могу чувствовать ее дыхание на своей рубашке, чувствовать ее сердцебиение у своих ребер.

Почти нереально, как мы так легко проскользнули в эти новые отношения. Такое ощущение, что мы были вместе все это время, и, полагаю, в каком-то смысле так и было.

— Мне станет лучше, когда я вытащу все свои вещи.

— Ты должна позволить мне...

— Джаспер, остановись. Мне нужно сделать это для себя. Вернуть себе свою жизнь самостоятельно. Ты получишь коридор, смирись с этим.

Я снова сжимаю ее голову, прижимаясь щекой к ее волосам.

Я снова смотрю на нас в зеркало.

Ее яркая блондинка, моя теплая смуглая, ее фарфоровая кожа, мой загар. То, как она подходит ко мне и делает мне комплименты.

Это просто не может быть совпадением.

Это кажется чем-то гораздо большим, чем мы.

— Тебе придется иметь дело с тем, что я сниму эти джинсы и буду есть твою киску в этом лифте по пути вниз, — бормочу я ей в голову.

Она смеется, проводя лбом по темно-серой футболке, которая натягивается на моей груди.

— Иногда ты такой пещерный человек.

Она напрягается, когда лифт звенит и медленно останавливается на тридцать первом этаже. Двери раздвигаются, открывая небольшой вестибюль. Из него нет других дверей, только большая гладкая перед нами.

Камера видеонаблюдения находится в верхнем углу, красный свет мигает мне, словно бросая вызов.

Я бросаю коробку в сторону величественного входа и обхватываю голову Слоан, прижимая ее к стене, прижимая свои губы к ее губам.

Первый звук, который она издает, звучит удивленно, второй — стон. Ее руки царапают мою грудь, ногти царапают, когда она тянет их обратно вниз. Ее губы становятся мягкими, а челюсть расслабляется в моей хватке.

Мне никогда не удавалось ее отпугнуть. Она непреклонна и верна.

Неважно, сколько людей меня бросают, она никогда не бросает.

Неважно, что я говорю или что делаю — что мне нравится. Она просто поднимается, чтобы встретить меня. Превращается в пластилин в моих руках, пока я целую ее до потери сознания, прежде чем отправить ее в пентхаус, который она делила со своим бывшим всего несколько недель назад.

Я простоял здесь тридцать минут, слишком напряженный, чтобы даже прокрутить свой телефон. Вместо этого я прислушиваюсь у двери, как полный урод, пытаясь понять, слышу ли я голоса или нет. Я слышу шарканье, возможно, даже напевание, доносящееся из квартиры. Я предполагаю, что если бы Вудкок был там, я бы услышал много жалости и стонов.

Удержаться от того, чтобы ворваться туда, — это подвиг Геракла.

И это даже не ревность в этот момент, или беспокойство за ее безопасность, потому что я почти уверен, что она там одна.

Просто я обнаруживаю, что мне совсем не нравится быть вдали от нее.

Я не знаю, является ли это необходимостью наверстать упущенное время, или я просто навязчивый ублюдок, но я бы предпочел быть там, помогая упаковывать ее вещи, чем стоять здесь, слишком много думая о каждой маленькой частице своей жизни.

И ее.

Я слышу, как толкается ручка, и ее миниатюрная фигурка выскакивает из двери. Она борется под тяжестью коробки и все равно умудряется выглядеть легче.

— Привет! — Ее голос яркий, немного хриплый.

Бросившись вперед, я выхватываю коробку из ее рук и прижимаюсь быстрым поцелуем к ее губам, чувствуя отчаяние по отношению к ней. Облегчение. Я хочу унести ее прочь, обратно в пузырь, который был только нами двумя в дороге.

Да, все в нашей личной жизни было дерьмом в то время.

Но это были мы, одни. А не все эти другие вещи, с которыми нужно было разбираться.

— Все в порядке? — спрашиваю я.

— Да.

— Его там не было?

— Нет—. Она быстро качает головой, протягивая руку вперед, чтобы нажать кнопку лифта. — Только я, пробираюсь туда, чтобы найти свои вещи. Забавно… — Она оглядывается через плечо на дверь.

— Что?

— Я просто… я думала, что вернусь туда за своими вещами. Что мне нужны мои вещи. Но как только я вошла туда, я хотела вернуться сюда. С тобой. Черт, я вообще не хотела быть здесь сегодня, и я сказала себе, что возьму только то, что было важным. То, что что-то значило для меня. Поэтому я ходила вокруг и искала их, но… не нашла.

— Этот придурок что-то сделал с твоими вещами?

— Нет, нет. Просто… ничего там для меня ничего не значит. Я прожила там несколько месяцев и ни к чему не привязана. Там не было… ничего важного. Ни одного воспоминания о времени с ним, которое я хотела бы. Люди говорят, что я слишком сентиментальная, но я не смогла найти там ничего, к чему можно было бы чувствовать сентиментальность.

Черт, как грустно. Мне не нравится Стерлинг, но Слоан — это другая история. И слышать, что она жила жизнью, которая имела так мало смысла для нее, черт возьми, больно. Я провожу свободной рукой по ее пояснице, успокаивая.

— Так что я держу в этой коробке?

— О, это? Да. Я в итоге взяла все, что было моим, и запихала туда.

Я фыркнул.

— Я думал, что все это не имеет значения?

Она поднимает лицо, выглядя как королева, высоко и царственно поднимая подбородок.

— Это не имеет значения, но я не оставлю там ни одной части себя. Ни моих любимых чипсов. Ни зубной щетки. Я хочу исчезнуть из его жизни. Просто пуф, — она щелкает пальцами, — исчезла, как будто меня никогда не было в этом пентхаусе. Какое-то время я чувствовала, что он заслуживает объяснений. Но я больше не думаю, что он этого заслуживает. Это было единственное завершение, которое мне нужно.

Она делает небольшой шаг ко мне, и это все, что мне нужно. В глубине души я знаю, что это никогда не было выбором между нами двумя.

Но все равно приятно быть выбранным.

Также приятно, когда я скольжу рукой вниз и беру большую горсть ее одетой в Levi's задницы, подмигивая через плечо на этот мигающий красный свет. Потому что я знаю, что Стерлинг Вудкок проверит эти записи.

Пот струится по моей спине в тихой студии. Здесь нет бара, а полы слишком мягкие для пуантов.

И я не могу вспомнить время, когда я так любила танцевать.

Возможно, в детстве, пока это не стало соревнованием и не сопровождалось критикой моего тела. До того, как мои ноги так болели, что я едва могла ходить.

Больше месяца я танцевала так, как хочу, игнорируя все обязательства и наслаждаясь каждым моментом независимости.

Я стою в ложе и смотрю каждую игру Джаспера.

Я жду у выхода и чувствую, как мое сердце колотится, когда его высокая, широкая фигура появляется в дверях.

Я наслаждаюсь тем, как он подходит ко мне, целует меня и прижимает к своей груди.

Я занимаюсь с ним любовью, когда хочу.

Я танцую, когда хочу.

Я ем то, что хочу.

Я отвечаю только на те звонки, которые хочу.

Я сплю до тех пор, пока не захочу.

Я трачу свои с трудом заработанные деньги так, как хочу.

Я наконец-то живу для себя и чувствую себя уверенной в этом.

Я чувствую себя заново рожденной.

Мы с Джаспером заперлись в доме в конце квартала, которым он владеет. Он находится прямо за спортзалом Саммер, так что я могу легко общаться с людьми и танцевать.

Когда Джаспер уезжает на выездные игры, я устраиваю девичники с Уиллой и Саммер, или ужинаю с Харви, или помогаю Кейду проверить все электрические поилки на ранчо. Или я слишком поздно ложусь спать, нанося новые слои краски в бунгало, принадлежащие Джасперу.

Я смотрела видео на YouTube о том, как устанавливать новые смесители, и Джаспер никогда не говорит мне, что я не могу или не должен или что это должен делать мужчина.

Никто этого не делает.

Вместо этого он заходит, слегка ухмыляется дому, небрежно засунув руки в карманы, и говорит мне, как он прекрасно выглядит. Какую замечательную работу я проделала. Какая я способная.

Он заставляет меня поверить в себя.

Затем он командует мной в постели — но мне нравится эта часть.

Остальное заставляет меня осознать, насколько бессильной меня приучали быть всю жизнь. Это пробуждает во мне незнакомую ярость, которая не дает мне отвечать на телефонные звонки отца.

Я скучаю по нему, и все же я на него злюсь. Я скучаю по тому, кем я его считала, по отношениям, которые, как я думала, у нас были, и все же эта новая перспектива, которую я обрела, заставляет меня ненавидеть его в то же время.

У меня было время и место, чтобы поразмыслить о том, как он контролирует свое отношение к моей маме, как он всегда к ней относился. О том, как он разговаривает с обслуживающим персоналом, как он вытирает о тебя ноги, кого он считает ниже себя.

Что пугающе похоже на то, как он обращался со мной. Единственное отличие в том, что со мной он использует слащавый голос и называет меня «дорогой», когда он толкает меня в те места, которые он хочет.

Места, которые приносят ему наибольшую пользу, высасывая из меня душу.

Без этой дистанции я не уверена, что вообще заметила бы это.

Я бы все еще была симпатичной маленькой манекенщицей, рожденной и воспитанной, чтобы появляться в его мире.

Но эта эпоха закончилась. Я планирую встретиться с ним в какой-то момент, чтобы потребовать уважения, которого он мне никогда не оказывал. И с каждым днем я становлюсь ближе. С каждым днем я становлюсь сильнее.

Расстояние принесло перспективу, но также и совершенно новую гордость за свои возможности, за свой интеллект. Такие женщины, как Саммер и Уилла, окружающие меня, укрепляют мою внутреннюю стойкость.

А поддержка таких мужчин, как Джаспер, Харви, Ретт и Кейд, заставляет меня меньше стесняться этой новой версии себя. Того, кто танцует странные танцы в задней комнате спортзала и пьет кофе в 11 вечера, чтобы она могла выдирать рвотно-зеленый ворсистый ковер до двух часов ночи и любоваться паркетными полами под ним.

Я чувствую себя… найденной. Мне нравится помогать Кейду и Харви на ранчо. Мне нравится выполнять случайные работы. Я все еще люблю танцевать, но я вернула себе это. Мое тело не бунтует, когда я танцую, теперь оно поет вместе с ним.

Я не знаю, как все это будет выглядеть для меня в долгосрочной перспективе, но я предположительно счастлива, предположительно оптимистична.

Я сажусь на пол и сгибаюсь над ногами, погружаясь в растяжку. Мое тело теплое и маслянистое, и я чувствую глубокое чувство выполненного долга, как будто я распрямила еще один маленький уголок своей смятой карты жизни в голове, пока танцевала сегодня.

Джаспер возвращается с выездной игры, и мы устраиваем праздничный ужин на ранчо Wishing Well. Рождество через неделю, но на ранчо царит атмосфера, которая всегда заставляет его казаться Рождеством.

Тепло. Уютно. Семейно.

Здоровое Рождество в стиле фильма, а не бальное платье или икорный канапе в поле зрения.

Я обхватываю пальцами своды стоп и прижимаю грудь к ногам, седалищные кости к полу.

Когда мой телефон жужжит в другом конце комнаты, я игнорирую его. Он жужжал, пока я танцевала, отключая музыку в моих наушниках, но мне не хотелось останавливаться. Кто бы это ни был, он не сдается на этот раз. Он просто снова включается. Вздохнув, я решаю, что я достаточно закончила с тренировкой, чтобы ее бросить. Я сажусь на место, иду к столу в углу с большой стереосистемой и беру трубку.

На экране мелькает надпись Royal Alberta Ballet Co. Они, вероятно, задаются вопросом, закончила ли балерина, в которую они вложили годы развития и денег, заниматься своими делами.

Я не ответила им по поводу весеннего сезона. Я увидела письмо и просто... не захотела отвечать.

Я провожу зеленым значком телефона по нижней части экрана и принимаю вызов.

Все завидовали хоккейному матчу, который мы с Джаспером вспоминали, когда вернулись из Руби-Крик, поэтому я провела день, помогая Ретту расчистить неглубокий и очень замерзший участок ручья возле все еще пустующего дома Бо для нескольких рождественских игр в хоккей.

Из того, что я поняла, Бо не вернется до Нового года. Он сказал нам «незначительные ожоги», но с возвращением Харви стало ясно, что незначительные — это еще мягко сказано.

Все, что я знаю, это то, что с ним все будет в порядке, и он вернется домой. Джасперу не терпится его увидеть. Я просто не уверена, что человек, которого он увидит сейчас, будет таким же, каким был до отправки.

Ретт высадил меня у главного дома десять минут назад. На улице снег, но скамейка у колодца желаний убрана. Небо так полно звезд, что я усаживаюсь во всем своем снежном снаряжении, запрокидываю голову и смотрю на осколки яркого света, ожидая прибытия Джаспера. Созвездия. Планеты. Спутники.

В Честнат-Спрингс все яснее. Не только звезды.

Я помню, как Джаспер сидел на этом самом месте дождливой летней ночью. Это была ночь, когда он рассказал мне все. Это была ночь, когда я танцевала с ним, потому что не знала, что сказать. Это была ночь, когда мы стали неразрывно связаны друг с другом.

Я слышу хрупкий хруст шин по утрамбованному снегу на главной гравийной дороге, за которым следует мягкий звук их катящихся по асфальтовой подъездной дорожке к главному дому. Когда яркие белые огни поворачиваются к дому, мое сердце колотится в груди.

Восемнадцать лет я знаю Джаспера Жерве, и я все еще волнуюсь, когда собираюсь его увидеть. Все еще с нетерпением жду его возвращения домой каждый день. Все еще улыбаюсь, когда приходит сообщение.

Я никогда не устану от него. В этом я уверена.

Его внедорожник подъезжает прямо ко мне, и он ухмыляется мне через окно.

Он выглядит счастливым.

Счастливее, чем я когда-либо его видела. И я не могу не надеяться, что я играю свою роль в его счастье.

Что мы делаем его счастливым. Потому что мы делаем меня такой чертовски счастливой.

Он выскакивает, одетый во все классическое: в верблюжье-коричневое пальто поверх угольного костюма. На ногах коричневые туфли. Он чистый секс.

— Я приехал прямо из аэропорта, — говорит он, обходя переднюю часть своего автомобиля, глаза окидывают меня взглядом, словно я его первая еда за несколько дней.

Я вздрагиваю под его пристальным взглядом. Его радужки идеально подходят к темно-синему зимнему небу, лежащему на нас как одеяло. Его длинные ноги пожирают землю, туфли хрустят по утоптанному снегу.

— Я вижу это. Ты выглядишь как шман, Жерве. — Я ухмыляюсь и кручу пальцем. — Сделай оборот. Дай мне увидеть эту задницу.

Он хихикает, низкий гул, который, клянусь, вибрирует в воздухе между нами, прежде чем он подхватывает меня и меняется местами со мной.

— Я бы лучше схватил твою, — выдыхает он, целомудренно целуя мои губы, легко переворачивая меня к себе на колени. Мои ноги оседлали его, а его широкие ладони крепко схватили каждую ягодицу, когда он смотрит мне в лицо и шепчет:

— Я скучал по тебе, Санни.

Я закатываю глаза.

— Прошло всего два дня.

— Слишком долго, — ворчит он, бросая на меня свой фирменный задумчивый взгляд.

— Все, что ты сделал, это улетел, поиграл в хоккей, а потом вернулся.

— Да, но мне нравится, когда ты на моих играх.

— Ты играл лучше с тех пор, как мы с тобой... — Я многозначительно шевелю бровями, а его пальцы пульсируют на моей заднице.

— Ты пытаешься присвоить себе наши победы?

— Это наука, Жерве. С этим не поспоришь. Ты был отстойным, а теперь нет. Твоя победная серия побьет рекорды такими темпами. Моя киска — удача. Королевский мастер. Нет… — Я поднимаю руку. — Создатель Кубка Стэнли.

Джаспер смотрит на меня с непроницаемым выражением лица.

— Я не называю твою киску Создателем Кубка Стэнли, Санни.

Я хихикаю, чувствуя себя по-девчачьи и легкомысленно сидя на коленях у моей детской любви, в снегу, под звездным небом, как будто это самая обычная вещь в мире. А затем я опускаю голову, чтобы поцеловать его, и наши холодные кончики носов соприкасаются.

Щетина на его щеках проступает сквозь тонкую вязку моих перчаток, царапая мои ладони, когда я держу его красивое лицо.

Когда я практиковала здесь хореографию в детстве, я мечтала о том, чтобы поцеловать его, его руки на мне, его теплое, уверенное тело под моим.

Я думала, что люблю его тогда, но я не уверена, что это так. Я была увлечена им. Это? Сейчас?

Это другое. Мы другие.

— Я тоже скучала по тебе, Джас, — шепчу я ему в губы, отстраняясь, чтобы провести руками по его волосам, пытаясь вспомнить, когда он в последний раз носил кепку. Может, когда он занимается спортом? Или когда мы вместе работаем над домом. Его кепка теперь больше служит способом убрать волосы с лица, чем спрятаться за ней.

Кажется, он, возможно, перестал прятаться.

Может, мы оба.

— Мне сегодня позвонили, — продолжаю я, разглядывая его густые брови и тонкие морщинки на лбу.

— Да? — Его руки гладят кругами по моим ягодицам, согревая меня лучше, чем мои термолеггинсы.

Падает легкий снег, и я наблюдаю, как кристаллическая снежинка приземляется на его темные ресницы, зависая там на мгновение, пока он не моргнет.

— Да. Резервная танцовщица Феи Драже в Щелкунчике заболела гриппом, а у главного танцора роли ахиллит, и ему нужен отдых. Меня попросили завтра выйти на финальном шоу перед Рождеством, так как я танцевала эту роль в прошлом году.

— И? Ты рада этому?

Человек, с которым ты спрашиваешь, что ты думаешь о чем-то, не должен казаться чем-то большим. Но меня поражает здесь и сейчас, что никто никогда на самом деле не спрашивал меня об этом.

Для меня это в новинку. Он не подскакивает, чтобы сказать мне, должна ли я быть счастлива или нет. Он просто спрашивает меня, что я чувствую. Как будто то, что происходит у меня в голове — в сердце — достойно его внимания и уважения.

И я думаю, что люблю его за это еще больше.

— Да, — шепчу я, становясь сентиментальной, глядя на него. — Я думаю, что да.

Мягкая улыбка касается губ Джаспера, все еще блестящих от моего блеска для губ от неряшливых, счастливых поцелуев, которые я нанесла ему в знак приветствия. Его ямочки выглядывают из-под щетины, и я почти теряю сознание на месте.

От того, как он смотрит на меня сейчас, мои щеки жарятся, несмотря на холодный воздух. Не в силах выдержать приторную сладость момента, я роняю лицо ему на грудь. Я вдыхаю его фирменный запах и прижимаюсь к нему, пока он обнимает меня своими руками.

Мы сидим так, пока наши машины не катятся по подъездной дорожке. Я поворачиваю голову на огни, которые появляются, когда они приближаются.

Транспортное средство впереди — жемчужно-белый седан Audi, а позади него — огромный серебристый грузовик с толстыми зимними шинами и громким двигателем.

Audi с визгом останавливается наверху кольцевой подъездной дорожки, и крошечная блондинка вылетает со стороны водителя, указывая пальцем на грузовик, брелок звенит под ее рукой. Она засунула ключи между пальцами, как когти. Как будто она готова к драке.

— Ты что, с ума сошел? — кричит она.

Джаспер сидит подо мной, прижимая меня к груди, защищая. Я чувствую, как напрягаются все конечности, словно он готов вступить в действие. Выключив двигатель, из огромного, громкого грузовика выпрыгивает красивый, темноволосый мужчина. И не обычный красавец, который бы привлекал внимание, когда он идёт по улице.

Огни патио освещают ухмылку на его лице, и когда Джаспер замечает его, его тело расслабляется.

— Полегче, Тинк, — говорит мужчина добродушно, но немного поддразнивая. — Ты собираешься лопнуть кровеносный сосуд, топая так.

— Тинк? — кричит она, останавливаясь примерно в шести футах от него, нисколько не затронутая его внешностью.

Он небрежно машет ей рукой.

— Да. У тебя вся эта сердитая маленькая фея Динь-Динь. Мне нравится. — Его глаза одобрительно, но не похотливо окидывают ее тело.

— Ты чокнутый, ты знаешь это? Ты едешь как задница целых десять минут, а теперь ты преследуешь меня здесь? Чтобы… чтобы… оценить меня и сравнить с Диснеевской феей? — Женщина продолжает его отчитывать, ее кукольные черты лица искажены в яростной маске. — Это было опасно. Ты можешь кого-нибудь убить.

Моя голова мечется между ними, пока они мечутся взад-вперед.

— Я думаю, она на самом деле фея. И для справки, езда на двадцать миль ниже допустимой скорости также опасна и может кого-нибудь убить. В основном меня. От скуки, — шутит он, прислонившись бедром к грузовику и скрестив руки на груди, не выглядя нисколько обеспокоенным.

— Темно и снежно! Я не знаю эту местность. Там могут быть дикие животные! Медленно ехать безопасно, пока какой-нибудь деревенщина не едет на моей заднице в своем маленьком грузовике, светя мне дальним светом.

Тело Джаспера трясется от смеха, и я прикрываю рукой рот, чтобы скрыть готовый вырваться наружу хриплый смех.

— Кто она? Думаю, я люблю ее.

— Это старшая сестра Саммер, Уинтер.

Мой взгляд снова переключается на взаимодействие у входной двери.

Нас загораживает внедорожник Джаспера, но у нас все еще есть хорошая точка обзора для необычного, но превосходного праздничного развлечения.

— Ох. Та Уинтер?

— Да. Та Уинтер.

Темные брови мужчины взлетают на лоб, и я могу видеть, что он пытается не смеяться.

— Я слышал, что если ты хочешь, чтобы тебя оседлали, маленький член — это то, что нужно. Так что, может, я твой парень. Рот Уинтер комично широко открывается, и я закрываю все лицо руками, чтобы подавить смех.

— И кто он?

Джаспер хрипло смеется, явно наслаждаясь этим обменом так же, как и я.

— Это Тео.

— Я не думаю, что знаю его. — Я снова смотрю на чисто выбритого мужчину. Его глаза сверкают, как полированный оникс, ресницы такие темные и длинные, что я ревную.

— Он милый.

Джаспер щиплет меня за задницу. Сильно. И я визжу ему в грудь.

— Тео Сильва. Наездник на быке. Ретт уже некоторое время является его наставником.

Уинтер поднимает левую руку и выгибает бедро.

— Я замужем, ты, гребаная свинья. Теперь уходи.

Тео пожимает плечами и улыбается.

— Пока что замужем, может быть.

Голос Ретта привлекает мое внимание к входной двери. Я не знаю, как долго он стоит там и смотрит.

— Да, не волнуйся, Уинтер. Мы определенно освободим тебя от этого мужа и похороним его на заднем поле. Это будет как в той песне Dixie Chicks. Роб — новый граф.

Уинтер прижимает пальцы к вискам.

— Тебе повезло, что ты делаешь мою младшую сестру такой счастливой, Итон.

Ретт усмехается, и Уинтер внезапно выглядит измученной и очень измотанной. Она выглядит так, будто вот-вот рухнет. Мне хочется пересечь подъездную дорожку и обнять ее, но я также не хочу выдавать нашу

позицию подслушивания.

— Тео всего лишь младенец. Ты не можешь его развратить, Уинтер, — продолжает Ретт, пока Уинтер бросает на него раздраженный взгляд, тяжело вздыхая.

Тео закатывает глаза.

— Я не младенец. Мне двадцать шесть.

Ретт усмехается.

— Нет, ты не младенец. Тебе двадцать два.

— Чувак. Мне было двадцать два, когда я впервые встретил тебя на гонке. Я стал старше. Ты делаешь то, что делает моя мама со своими питомцами. Они достигают определенного возраста, и она говорит, что они того же возраста, пока однажды просто не умрут.

Ретт усмехается.

— Ну, я буду. Ты как тот магазин с откровенными платьями. Forever 22.

— Да. Ты определенно стареешь. Этот магазин называется Forever 21.

Ретт проводит рукой по воздуху, словно отгоняя муху.

— Как хочешь. Я знаю только о откровенных платьях.

— Вы двое закончили? Мне нужно выпить, если я собираюсь остаться здесь на всю ночь. — Уинтер скрещивает руки на животе, защищая.

Насколько я знаю, они с Саммер были в основном отчуждены всю свою жизнь, и на то были веские причины. Но в последние месяцы они пытались наладить этот мост.

— А, да, Уинтер, познакомься с моим учеником Тео Сильвой. Тео, познакомься с Доктором Уинтер Гамильтоном, моей будущей невесткой…

— Уинтер Валентайн, — сухо поправляет она.

— Пока, — повторяет Тео и подмигивает ей. Она драматично закатывает глаза, отчего Тео улыбается еще шире, протягивая руку, чтобы пожать ей.

Она проходит мимо протянутой руки Тео, не удостоив ее второго взгляда, и он, отмахиваясь, проводит ладонью по волосам, шутя, будто вовсе не пытался пожать ей руку.

— Отзови свою собаку, Итон, — бормочет она, проходя мимо Ретта и входя в бревенчатый дом на ранчо.

— Гав! — Тео издает глубокий лающий звук в снежном ночном воздухе, и Ретт смеется над ним, когда Уинтер исчезает.

— Ты идиот, Тео.

— Чувак. Кажется, я влюблен в твою невестку. Она такая пламенная.

Ретт качает головой, поворачиваясь, чтобы вернуться в дом, Тео идет за ним по пятам.

— Как я уже сказал, мужик, ты идиот.

Дверь закрывается, и мы с Джаспером снова прижимаемся друг к другу на тихой скамейке.

— Ну… — начинает он, проводя руками по моей спине.

— Может, зайдем? Я не хочу пропустить этот ужин. Он будет хорошим. Я уже вижу.

— Да. — Я хихикаю, целуя его щетинистую щеку. — Пошли.

Я пытаюсь выпутаться из его колен, но его руки сжимают меня, удерживая на месте.

— Сначала могу я пойти на «Щелкунчика»? Я хочу увидеть, как ты танцуешь. Я хочу быть там. В первом ряду. Большой букет роз. Все это.

— Тебе лучше быть там, Жерве. — Я ухмыляюсь ему, и сердце переполняется в моей груди. Присутствие любимых людей в зале — это самое лучшее, и вдруг мое сердце сжимается от потери, которую я чувствую по отношению к моим родителям.

Их может не быть, и я впервые за двадцать восемь лет проведу Рождество без них.

На этой неделе у меня тоже день рождения. Я рассеянно задаюсь вопросом, буду ли я скучать по этому с ними.

Но пока мы стоим, Джаспер сжимает мою руку и притягивает меня к себе. И ничто в мире не казалось мне более правильным.

Я не могу иметь их, но у меня есть он. И чем больше времени я провожу, живя своей собственной жизнью, тем больше я думаю, что это хорошая сделка.

Джаспер того стоит.

Слоун невероятна. Она творит магию на сцене.

Я хорошо узнал ее тело за последние пару месяцев, но я все еще в восторге от того, как она двигается, от внимания к деталям. От кончиков пальцев ног до самых кончиков пальцев она идеально контролирует каждое движение, даже не прилагая усилий.

Она вошла в эту роль и сделала ее легкой, несравненной. Она прыгает по сцене и приземляется так мягко, и из первого ряда я чувствую, что я прямо там с ней.

В этот момент... не обращая внимания на богато украшенный театр и всех людей вокруг меня.

Но она всегда оказывала на меня такое воздействие. Способность вытащить меня из моей головы, просто поболтав, или потанцевав, или положив руку мне на плечо.

Как будто мы с ней связаны вместе, но она сильная из них. Столб. И когда бурные воды смывают меня вниз по течению, все, что мне нужно сделать, это следовать за веревкой, которая связывает меня с ней.

Она всегда возвращает меня к ней.

Наблюдать, как она делает то, что любит, из первого ряда, а не из задних рядов, — это нечто особенное.

Место, где находится ее татуировка, зудит, и я прижимаю к ней руку. Я пропустил ее первую серию, но не пропустил бы и остальные, если бы мог помочь, даже если это означает, что взрослый мужчина будет сидеть в одиночестве в первом ряду на балете.

Кажется, это самое меньшее, что я мог бы вынести ради нее.

Потому что мне нравится, когда она на моих играх, и я знаю, что она должна чувствовать то же самое. Когда танцоры выстраиваются, чтобы сделать свой последний поклон, ее глаза находят мои, и на ее пленительном лице расплывается душераздирающая улыбка. И я понимаю это тогда... Я бы сделал все, чтобы увидеть, как эта девушка улыбнется.

В ту минуту, когда бархатный занавес закрывается, я встаю, шагаю влево к боковой двери, ведущей за кулисы, где она сказала мне ждать ее. Но я не жду.

Я не могу ждать.

Я проталкиваюсь прямо через эту качающуюся дверь, пальцы чешутся дотронуться до нее, грудь болит, чтобы положить на нее ее голову, и член набухает после столь долгого наблюдения, как ее плотное трах тело скользит по сцене.

Хорошо, что я не смотрел, как она танцует, когда она только присоединилась к этой компании. Я бы не смог оторвать от нее руки, а теперь мне все равно.

Теперь я знаю, что мои руки принадлежат ей.

— Вы можете сказать мне, где Слоан Уинтроп? — спрашиваю я женщину, идущую по темному коридору с планшетом в руке, очки подняты на макушку.

Она оглядывает меня с ног до головы с пустым выражением лица.

— Кто спрашивает?

Я колеблюсь, но всего лишь минуту.

— Ее парень.

Она снова оглядывает меня, на этот раз медленнее, но с легким изгибом губ.

— Хм. Что ж, хорошо для нее. Она внизу там. — Женщина поворачивается и указывает на место, откуда она пришла. — Налево, когда дойдешь до конца, а потом до самого конца по коридору. Последняя дверь справа.

Я одариваю ее огорченной улыбкой, зная, что, пока мы с Слоан отсутствовали, наверняка были разговоры. Они объявили о ее свадьбе со Стерлингом в газете. Ее коллеги могли бы узнать — может быть, они даже знают его.

— Спасибо. — Я киваю головой и прохожу мимо женщины, чувствуя ее взгляд на меня, когда я иду по коридору. За кулисами царит бурная деятельность. Танцоры повсюду в коридорах, смеются и болтают. Я слышу хлопок бутылки шампанского, когда они расслабляются перед рождественскими каникулами.

Повернувшись налево, я чувствую рывок. Тяга к Слоан. После многих лет отказа себе в удовольствии ее близости мое тело потеряло все терпение по отношению ко мне и отчаянно хочет быть рядом с ней.

Мои костяшки пальцев стучат в дверь с надписью «Сахарная Фея».

— Секундочку! — Голос Слоан только усиливает напряжение в моем теле, и когда она наконец распахивает дверь, я на ней.

Моя рука ложится ей на горло, мои губы врезаются в ее губы, когда я возвышаюсь над ней. Она на мгновение напрягается, явно застигнутая врасплох, но ей не требуется много времени, чтобы догнать меня. Ее руки скользят вверх по рукавам моего пиджака, когда я веду ее задом наперед в примерочную, захлопывая за нами дверь.

Я мгновенно поворачиваю ее, прижимая к стене у двери. Потому что дальше этого мы просто не продвинемся прямо сейчас.

Она выглядела слишком хорошо. На ней было слишком много глаз.

Больше, чем только мои. И я чувствую себя немного раскованным и очень собственническим.

— Привет, Джас, — игриво шепчет она мне в губы, но все, что я отвечаю, — это тихое рычание, когда снова беру ее рот. Мои руки скользят под тонкий хлопковый халат, который она обернула вокруг своего стройного тела. После нескольких удачных рывков он исчезает, собираясь у ее ног на полу, где ему и место.

— Ты была идеальна, — выдыхаю я, окидывая ее взглядом.

Широко распахнутые глаза и вздымающаяся грудь. Легкое боди поверх колготок.

Тапочки сняты. Изысканного костюма больше нет.

— Да?

— Да. — Я провожу большим пальцем по тонкой бретельке ее боди, прежде чем стянуть его спустив вниз, позволяя ему свисать с ее подтянутой руки. — Ты затмила всех. Все глаза в зале были обращены на тебя.

Она смеется, и мой большой палец взлетает вверх, чтобы прижать ее губы, заставляя ее замолчать.

— Я не шучу. Все уставились на то, что мое.

Ее рот распахивается под подушечкой моего большого пальца. Я улыбаюсь и наклоняю голову к ее шее, проводя кончиком носа по наклонному изгибу.

— А теперь я хочу вернуть его. Напомнить тебе, кому ты принадлежишь.

Она тихонько вздыхает, когда я падаю на колени перед ней, оттягиваю боди в сторону и пальцами разрываю дыру в тонких колготках.

Я вставляю палец, и ее киска сжимается от удивления.

Она еще не готова, но будет.

Я разрываю дыру шире, а затем закидываю одну ногу на плечо, наблюдая, как она раздвигается для меня, когда она стонет и запускает пальцы в мои волосы. Я ныряю с одним долгим, медленным лизом. Она извивается под моим языком.

— Кому это принадлежит, Слоан?

— Ты, ты, ты, — скандирует она, задыхаясь, и когда я поднимаю взгляд, она откидывает голову назад в экстазе. Уже так чертовски загорелась для меня.

Я.

Я поднимаю ее противоположную ногу к своему плечу, так что она оседлала мое лицо, когда я толкаю ее к стене — одна рука расставлена по ее животу, чтобы удерживать ее на месте, а другая обхватывает ее правое бедро, пальцы сильно впиваются.

Я устраиваю пиршество из нее у этой стены. Я начинаю медленно, облизывая ее с каждой стороны, а затем прямо в ее центр.

Бьюсь везде, кроме ее клитора. Возбуждаюсь, дразня ее и чувствуя, как она извивается на мне, когда она отчаянно пытается сдвинуть бедра, поэтому я бью по этому месту.

Но я не сдаюсь. Я чувствую ее нарастающее возбуждение, чувствую, как напряжение в том, как ее ноги сжимают мое тело. Я протягиваю руку вниз и просовываю в нее два пальца. Теперь они даются так чертовски легко. Я второй раз за вечер сижу в первом ряду.

Ее узкая маленькая киска раздвигается и сжимается вокруг моих пальцев, когда я прохожу ими внутри нее под ярким светом ее примерочной.

Влага вытекает, превращая нас в чертовски беспорядок.

— Джаспер. — Она стонет. — Еще. Пожалуйста.

— Так чертовски вежливо, — бормочу я в ответ, поднимая взгляд и видя, как она смотрит на меня блестящими, тяжелыми глазами. Мои пальцы скользят по ее клитору, и она дергается вокруг меня.

— Такая узкая, готовая и нуждающаяся для меня. И ты так чертовски красиво танцевала для всех. Я думаю, ты заслуживаешь большего сегодня вечером, не так ли?

Она кивает, прижимая верхние зубы к своей мягкой нижней губе.

То, как отчаянно она выглядит сейчас, заставляет меня ухмыльнуться.

Так же отчаянно нуждаюсь во мне, как и я в ней.

Поэтому я вознаграждаю ее за это.

Я просовываю два пальца обратно в нее и одновременно опускаю рот. Мои зубы касаются ее клитора, пока мои пальцы работают с ней, и она издает тихий вскрик. Я прижимаюсь, всасывая ее в свой рот, продолжая работать пальцами и языком, получая удовольствие от того, как ее визг превращается в громкий стон.

Стон, который заканчивается словами:

— О, боже. Джаспер. Я сейчас кончу.

Мои пальцы начинают крутить, и я не останавливаюсь.

Она мечется вокруг меня, ноги трясутся, а пальцы почти болезненно дергают мои волосы, когда она разваливается надо мной.

И не тихо. Она кричит мое имя громче, чем должна, но мне все равно. Я возбуждаюсь, когда люди знают, что мы здесь делаем.

После многих лет хранения этого в тайне, мне приятно выпустить это наружу.

Когда ее конечности размягчаются, я поднимаю взгляд, пальцы все еще застряли в ней.

Ее глаза сияют на мне.

— Ну, это было неожиданно. Лучше, чем делать еще одну татуировку? — Она извивает бровь, и я соответствую ее выражению, отстраняясь от ее теплого тела.

— Намного лучше, а я даже не закончил.

Я встаю, взяв ее тело с собой, скользя по стене, пока моя свободная рука цепляется за мои штаны.

Ремень. Пуговица. Рубашка. Боксеры.

Я разрываю все это и вталкиваюсь в нее, когда ее ноги обхватывают мою талию.

— Трахать эту шикарную приму-балерину у стены, как грязную девчонку, которой она на самом деле является? Намного, намного лучше, чем сделать еще одну татуировку.

Мои бедра сгибаются, когда я снова в нее врезаюсь.

— Бля, — ее глаза вспыхивают и закрываются, а голова катится к стене. Она так ушла прямо сейчас, и мы уже прошли точку, когда притворялись, что наши тела не сводят друг друга с ума.

— Смотри на меня, Слоан. — Мои пальцы находят ее горло и предупреждающе сжимают ее.

Ресницы раздвигаются, и она смотрит мне прямо в глаза. Никакого колебания. Никакой застенчивости. Я уверен, что за последние несколько недель я выебал из нее всю ее застенчивость.

— Сильнее, — настаивает она.

— Где? — Я толкаю бедра вперед, сильно ударяя ее об стену. — Киска? — Затем пульсирую рукой вокруг ее шеи, — Или горло?

В ее аквамариновых глазах кипит жар, они горят так чертовски горячо, когда она поднимает подбородок, бросая мне вызов.

— Оба.

Я огрызаюсь.

Я чувствую, что высвобождаю накопившееся за всю жизнь напряжение.

Я чувствую себя расстроенным, когда трахаю ее об стену без жалости, подстрекаемый ее громкими криками и ногтями, впивающимися взатылок. Моя рука сжимает чуть сильнее тонкую колонну ее горла — именно так, как ей нравится.

Она маленькая, легко маневрировать, как я хочу, но в Слоан нет ничего хрупкого. Она берет все, что я могу дать, и встречает меня с равным рвением.

Мокрые шлепки наших тел смешиваются с дребезжанием картины на стене каждый раз, когда я вхожу в ее тело.

Я тверд и неумолим.

Но к нашему саундтреку добавляется ее требовательное «Больше» и «Сильнее», и я не сдерживаюсь. Сейчас в нас нет ничего нежного или сладкого, но у нас много таких моментов вместе. Мы тянемся друг к другу посреди ночи, медленно двигаясь вместе. Мы игривы по утрам, моя щетина на ее внутренней стороне бедер заставляет ее хихикать и задыхаться.

Но сейчас?

Это терапевтично. Как будто мы наказываем друг друга за столько лет и упущенных моментов.

Если она захочет больше и сильнее, я дам это.

Я дам ей все, что она захочет в этот момент.

— Джаспер, мне нужно больше. — Ее глаза встретились с моими. Моя дикость отражается прямо в ее глазах. Я грубо целую ее в губы и вытаскиваю, переворачивая ее. Я грубо обращаюсь с ней и наслаждаюсь тем, как она двигается так, как я хочу.

— Руки на стену, Слоан. Наклонись. Раздвинь ноги. — Она подчиняется, и я наклоняюсь, еще больше разрывая мокрую дыру в ее колготках и стягивая боди в сторону.

Она наклоняет свою задницу, предлагая, и я подхожу ближе.

— Хочешь, чтобы я тебя заполнил, Слоан?

— Да, — стонет она, прижимаясь ко мне.

— Скажи это»— я беру ее упругие ягодицы, раздвигая ее и дразня ее вход головкой своего члена.

— Я хочу, чтобы ты меня заполнил, пожалуйста.

Я ухмыляюсь и наклоняюсь к ее уху.

— Конечно, ты хочешь. Ты чертовски отчаянно этого хочешь, не так ли?

Теперь ее очередь ухмыляться мне через плечо.

— Да, но и ты тоже.

Ее бедра поворачиваются в насмешку, и я хватаю их сильно, вталкивая в нее. Она едва успевает согнуться, прежде чем я прижимаю ее к стене, когда мой член входит и выходит из нее, ударяя по тому месту, которое, как я знаю, она так любит.

Я знаю это по звукам, которые она издает. По тому, как она толкается на меня. По тому, как она кричит.

Она держит руки на стене, как я и просил, но все еще смотрит через плечо на меня с такой чертовой любовью в глазах. Больше любви, чем я когда-либо видел. Больше любви, чем я заслуживаю или знаю, что с ней делать.

Та любовь, которую я, как известно, осквернил.

Я хватаю ее за подбородок и целую. Я целую ее крепко и с полным чувством, которым я слишком облажался, чтобы дать название.

А затем мы вместе падаем через край, во что-то я пытаюсь не дать себе запаниковать.

Я борюсь, чтобы оставаться в моменте, с ней, крепко прижатой ко мне.

Мы так настроены.

Так идеально вместе.

Так идеально вместе, что ледяные усики скользят по моему позвоночнику.

Потому что я — это я. И всякий раз, когда что-то идеально, оно всегда идет к черту.

Стук в дверь — тому доказательство.

Мы едем в напряженной тишине, сжимая руки друг друга. Я не думаю, что я отпускала руку Джаспера больше, чем на несколько секунд.

И он был тем, кто тянулся ко мне. Каждый раз.

После многих лет тянущихся к нему, он тянется в ответ. Я просто не знаю, является ли взятие его руки умным шагом.

Я перешла от ликующего и возбужденного, разрывающегося от всех сентиментальных чувств, к беспокойству о том, что моя любовь может разрушить жизнь этого мужчины.

Мой отец выдернул коврик из-под меня с такой силой, что я падаю. Я Алиса в гребаной кроличьей норе в

Страну чудес, где абсолютно ничего не имеет смысла.

За исключением того, что в этой ситуации нет ничего очаровательного или странного.

Мы останавливаемся перед маленьким бунгало, над обновлением которого я работала больше всего. Тот, в котором мы играли в дом.

Тот, который он купил только для того, чтобы дать моему отцу по полной программе. И теперь я понимаю, почему.

Я сижу ошеломленная, видя дом в новом свете. Казалось, что мы строим здесь дом. Мы поставили себе цель заниматься любовью в каждой комнате. Я повесила венок на входную дверь и закрутила рождественские гирлянды вокруг перил патио.

Мой отец умудрился омрачить даже это для меня. Каштановые Спрингс. Джаспер. Моя личная жизнь. Я снова погружаюсь в эту ледяную ванну осознания того, что я был идеальной маленькой пешкой и не был достаточно умен, чтобы заметить это.

— Мне нужно вернуться в город рано утром на тренировку, — говорит Джаспер.

Я киваю. Когда он спросил меня, где я хочу быть, я сказала:

— Отвези меня в Каштановые Спрингс.

У меня не было никакого желания оставаться в том же городе, что и мой отец.

— Ты в порядке? — Его теплые пальцы сжимают мои, пульсируя, как сердцебиение.

Джаспер всегда был моим сердцебиением, и я все еще задаюсь вопросом, я ли я его. Чувствует ли он это так же сильно, как я.

Любит ли он меня.

Он не сказал этих слов, и я тоже. В каком-то смысле, мы чувствовали себя слабыми, слишком неуверенными. Хрупкими, как стопка блоков, которая слегка перекошена. Один короткий грохот, и все может рухнуть. У нас обоих есть дерьмо, с которым мы не были достаточно храбры, чтобы столкнуться. Мы прятали головы в песок.

Сможет ли он полюбить меня, если это означало бы потерю его карьеры, его страсти?

Это единственное, ради чего он так упорно трудился. Он преодолел все ради этого.

— Нет, — шепчу я. — Я не в порядке.

— Мне жаль, Санни.

— Да. — Я прерывисто вздыхаю, наконец, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Джаспера.

Его пронзительные полуночные глаза анализируют меня из-под нахмуренных бровей. Он так чертовски красив в своем дорогом костюме. Он человек противоречий. Грубый и отполированный. Горячий и холодный. Мягкий и жесткий. Счастливый и грустный. Сломанный и заштопанный.

Лоскутное одеяло, в которое я люблю закутываться.

От одного взгляда на него у меня разрывается грудь. Я могла бы дать ему свободу сохранить все, над чем он так усердно работал. Даже если это разорвет меня на части.

Но я бы предпочла боль.

Я бы предпочла иметь дыру в форме Джаспера в груди, чем оттащить его от маленького куска счастья, который он вырезал для себя, чтобы я могла его удержать. Эта жизнь была так несправедлива к ему во многих отношениях. Снова и снова.

Я не хочу быть еще одной несправедливостью к нему, взяв больше, чем он может разумно дать кому-то.

— Санни… — Он поворачивается на своем месте, проводя мозолистыми пальцами по моей щеке. — Почему ты плачешь?

Моя свободная рука трясется и поднимается к моему лицу, и она становится мокрой.

Я даже не осознавала, что плачу. Я смотрю на блестящую воду на своей руке, и это возвращает меня в мой почти свадебный день, когда я наблюдала, как эта маленькая капелька крови скатывается на моей руке.

Рука Джаспера обхватывает мою щеку, подушечки его пальцев скользят по затылку.

— Я не хочу быть причиной того, что ты отдалилась от своей семьи. Я не хочу заставлять тебя выбирать. Потому что я знаю, как больно терять свою семью, какой бы ужасной она ни была. Я не хочу говорить тебе, что делать. Это не обо мне. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Иди на ужин. Почини свои заборы, сожги свои мосты. Что бы тебе ни пришлось сделать, я пойду на свою игру. Мне это неважно. — Его большой палец царапает мою щеку, и его голос надламывается. — Просто скажи мне, как сделать тебя счастливой.

— Я не хочу, чтобы он разрушил твою карьеру. — Я шмыгаю носом, прочищаю горло и смотрю в глаза, которые держали меня в плену восемнадцать лет.

Он качает головой.

— Ты не будешь.

— Он сказал, что сделает это.

— Он не может.

— Ты этого не знаешь! — Мой шепот превращается в взволнованный крик. — Ты не знаешь, какое у него влияние. Связи. Я видела это всю свою жизнь и почему-то никогда не осуждала, как он пользуется этой властью. Я была такой глупой. Такой слепой.

— Он не может. И ты можешь быть многим, но глупость — не одно из них. Ты перестанешь так говорить, потому что я больше не живу в страхе перед ним, Санни. И тебе тоже следует перестать жить в страхе. Я годами не мог спать из-за этой угрозы. И я закончил. Слепая, может быть? Но я могу понять. Мы часто слепы к людям, которых любим больше всего.

Выражение лица Джаспера сейчас — это чистое сосредоточение и решимость. Чистая любовь.

Но я проталкиваюсь мимо этого. Отмахиваюсь. Зажимаю свое сердце.

Иногда любить означает потерять, и я люблю его достаточно, чтобы сделать это. Если ему это нужно, я это сделаю.

— Но что, если он сможет? Что, если он сможет отрезать тебя на коленях и заставить все исчезнуть? Это не выходит за рамки возможности, когда дело касается Роберта Уинтропа. Тогда что ты сделаешь?

Джаспер моргает на меня, замирая в тихом внедорожнике.

Моя рука сжимает его, когда я выкладываю все на стол. Я знаю, что этот вопрос либо сотворит, либо разобьет мое сердце.

— Ты готов пойти на эту авантюру?

Я сжимаю губы, желая, чтобы Джаспер сказал, что, конечно, он пойдёт на эту авантюру. Но также желая, чтобы он сказал «нет». Я хочу, чтобы он сохранил то, ради чего так упорно трудился, а не бросил все из-за какой-то влюбленной девушки.

Секунды тянутся, а Джаспер не говорит абсолютно ничего.

Выражение его лица ошеломлено, а глаза устремлены в какое-то далекое место.

Я могу себе представить, куда. В день давным-давно. Тот, который все еще преследует его каждое решение, тот, от которого, я не знаю, он когда-освободится.

Джаспер чувствует, что его решение в тот день стоило ему всех, кого он любил.

Теперь я беспокоюсь, что ему придется принять решение, которое снова вернет его туда.

Но он ничего не говорит. Он не говорит мне то, что я хочу услышать.

И он не говорит мне то, чего я не хочу слышать.

Он просто замирает. Как в тот день на полосе разбега.

И почему-то это ранит сильнее. Мое сердце словно ободрано в груди, словно оно пытается проползти по моему горлу, чтобы избежать боли пребывания в моем теле.

Мой разум понимает его нерешительность, но мое сердце хотело, чтобы он сказал: «Да! Я готов рискнуть».

Моему сердцу нужно было, чтобы он это сказал.

Я сжимаю его руку еще раз, с трудом сглатывая, чтобы заставить себя прийти в состояние холодного самообладания. Если я смогу танцевать на окровавленных пальцах, я смогу выбраться из этой машины, не развалившись.

— Все в порядке. Я понимаю. Но я думаю, тебе следует вернуться в свое место в городе сегодня вечером. Убедись, что ты готов к своим играм на этой неделе. Не торопись и найди место. Это нужно нам обоим. Я позвоню тебе.

Я позвоню тебе. Я почти смеюсь над тем, как банально это звучит. Что может быть хуже? Это не ты, это я?

Когда он не отвечает, я смотрю на его лицо. Знакомое застывшее выражение украшает его черты.

— Я знаю, что ты сейчас разваливаешься. Я вижу, как ты разваливаешься прямо у меня на глазах, Джас. Но я также знаю, что ты должен быть тем, кто соберет себя обратно. Если это я, я буду постоянно быть той, кто будет чинить тебя, когда ты сломаешься. Вытаскивать тебя с этого уступа. И я не могу нести за это ответственность до конца нашей жизни. Это должно исходить от тебя.

Мой голос надламывается.

— Я едва могу собраться с мыслями в эти дни.

И с этими словами я похлопываю его по руке и выхожу, оставляя тепло его машины, поворачиваюсь с высоко поднятой головой, чтобы пойти к входной двери. В ровном, но вынужденном темпе я вдыхаю через нос и выдыхаю через рот. Я опираюсь на свои годы тренировок, иду грациозно, расправив плечи и высоко подняв голову.

Только когда я надежно закрываю входную дверь, двигатель ревет, а колеса хрустят на заснеженной улице, я позволяю своему самообладанию ускользнуть.

И тогда я тоже рассыпаюсь.

Неоновые огни надо мной мерцают, и я вижу, как одна длинная лампочка полностью перегорает. Перед моими глазами появляются маленькие пятна от долгого взгляда.

Мне было жарко, когда я закончила танцевать, но теперь пот на моей коже остыл, и дискомфорт просачивается в поры. Я все еще не двигаюсь.

Дискомфорт — это мое новое состояние по умолчанию.

Я уже несколько часов в этой студии, танцую, пока не могу больше думать. Я не хочу думать. Я лежала в постели без сна всю ночь, думая.

Я даже думала ответить на текстовое сообщение Джаспера сегодня утром. Но потом я этого не сделала, потому что не знаю, что сказать.

Доброе утро.

На самом деле, нет. Это не доброе утро. Это дерьмовое утро.

И я люблю его так сильно, что могу легко скатиться до ненависти к нему. Я могу сказать что-то жестокое. Я могу заставить его почувствовать себя плохо.

Возможно, мне станет легче на минуту, если я наброслюсь. Чтобы сделать ему больно так же сильно, как мне.

Но в глубине души я знаю, что он уже есть. Я знаю его. Я знаю, что он паникует. Он заперт. Застыл, как на крутой дорожке для побега.

Я знаю, что он страдает, и это, черт возьми, убивает меня.

Хуже всего то, что я оттолкнула его. Я думала, что так будет лучше для него. Теперь я не уверена, что это правда. Я ни в чем не уверена — включая себя.

Годами я хотела залезть в голову Джаспера. До сих пор.

Теперь, я думаю, лучше не знать, что происходит у него в голове.

Так меньше болит.

— Ладно, ты слишком долго лежишь здесь. Моя сестра — врач, так что она придет проверить тебя.

Моя голова катится по полу, чтобы посмотреть на Саммер в дверном проеме задней студии спортзала. Она прислонилась к раме, а ее не менее очаровательная светловолосая сестра стоит рядом с ней, выглядя заметно неуютно в своей форме и пуховом пуховике.

Она неловко машет мне рукой и натянуто улыбается, но не так убийственно, как в ту ночь, когда я впервые ее увидела.

Я поднимаю руку в их сторону.

— Я в полном порядке. Нет причин для беспокойства. Но вам нужно заменить лампочку здесь. — Я указываю на потолок. — На самом деле, если мы предлагаем совет врача… вредно ли смотреть на лампочки для моих глаз?

Уинтер пожимает плечами.

— Наверное, не идеально.

— Ладно. — Я вздыхаю. — Я их закрою. Врач прописал.

Уинтер сухо усмехается, а Саммер нет. Ее шаги приближаются, и когда она подталкивает мою ногу носком кроссовки, я поднимаю на нее глаза.

— Пойдем, — говорит она. — Я знаю, что тебе нужно.

Я киваю, позволяя своим глазам медленно закрываться.

— Да. Машина времени.

— Нет. Пьяный бранч.

— Саммер, сегодня понедельник! — Уинтер звучит встревоженно, и это заставляет меня смеяться.

— Ну и что? Ты только что закончила длинную смену, а я закончила с моими клиентами на сегодня. Уилла скучает и разрывает мой телефон насчет размеров пениса. А Слоан выглядит полумертвой. Нам всем нужно где-то быть? Важные дела? Тебе не терпится вернуться в город?

Губы Уинтер плотно сжимаются, когда она качает головой.

Я показываю на нее, уже чувствуя себя немного пьяной. Недостаток сна делает это с девушкой.

— Девушка, то же самое. Давай просто засядем в Честнат-Спрингс с горячим деревенским парнем и никогда не вернемся в город. Город — отстой, как и все, кто там живет.

Легкая улыбка играет на бесстрастном лице Уинтер, и она пожимает плечами, скрещивая руки на груди.

— Думаю, я могла бы выпить за это.

— Да, черт возьми! — восклицает Саммер. — Я позвоню Уилсу, и мы можем встретиться с ней в Le Pamplemousse.

— Вот, выпей еще. — Уилла толкает мимозу через стол ко мне в очаровательном, залитом солнцем парижском кафе, отвлекая мое внимание от Роузвуд-стрит, главной улицы Честнат-Спрингс.

— У меня уже есть одна. — Я наклоняю свой бокал с шампанским в ее сторону.

Она указывает на мою противоположную руку.

— Да, но эта рука пустая. И я не собираюсь его пить. Я беременна. — Она закатывает глаза, как будто я тупая, и ставит бокал так, что он задевает кончики моих пальцев.

— Итак, она спросила, не хочешь ли ты поставить свою карьеру на карту ради с ней, а ты ничего не сказал? — Харви смотрит на меня поверх края своей дымящейся кофейной кружки, как будто я самая глупая вещь, которую он когда-либо видел.

— Я пошел прямо к Роману домой, и мы позвонили руководству команды, чтобы разобраться. Все объяснили.

— Ты ей это сказал?

Я просто смотрю на Харви.

— Может, мне и стоило, но я хотел пойти к ней с планом. Доказательством. Я хотел иметь возможность уверить ее, что моя карьера в безопасности. Что мы в безопасности.

Харви, должно быть, считает мой план отстойным, потому что он говорит:

— Все вы, ребята, идиоты.

Я позвонил Слоан в понедельник. Она проигнорировала звонок, но написала мне, что она ушла с Саммер и Уиллой. Это не помешало мне спать на надувном матрасе в пустом доме по соседству просто чтобы быть рядом с ней.

Я пошел к нам домой во вторник после того, как закончил на катке, но когда я подошел к входной двери, я увидел Слоан и Уинтер с упаковкой из шести банок пива Buddyz Best Beer и коробками китайской еды на вынос, развалившись между ними. Они лежали на полу, глядя в потолок, и неудержимо смеялись. Казалось, что это глупый момент, чтобы постучать и прервать их.

Я также просто струсил. Застрял в своей голове и позволил всей ненависти к себе взять верх надо мной. Я ушел, решившись на то, чтобы взглянуть на нее, чтобы получить дозу. Снова спал по соседству.

Сегодня среда, и я должен быть в городе, готовясь к своей игре сегодня вечером, но я схожу с ума.

Сегодня вечером Слоан ужинает со своим отцом, а у меня игра в дивизионе с двумя очками на кону, которые нам отчаянно нужны.

Но я здесь, разговариваю с единственным мужчиной, к которому я когда-либо обращался за настоящим советом. Потому что, хотя я никогда не встречался с его покойной женой Изабель, я знаю, что он был прекрасным мужем. Он должен знать кое-что об отношениях, в которых я не знаю ничего.

В своей жизни я не видел хороших примеров.

— Я замер. Я запаниковал. — Как и всегда.

— Джаспер. — Мое имя — грустный вздох на его губах.

— Я стараюсь уважать ее желания, — объясняю я.

— Сынок, я скажу тебе то, что сказал бы только такому хорошему человеку, как ты. — Он замолкает, вглядываясь в мое лицо. — В этом случае ты слишком почтителен.

— Спасибо за мудрые слова. — Я издаю недоверчивый смех, плюхаясь на диван и теряя лицо.

Но каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу Слоан.

Она танцует или осторожно втирает глину в мое лицо.

Иногда я вижу, как Слоан отпугивает от меня других девушек в случайном баре. Иногда она плавает в горном озере. Я вижу Слоан на сцене.

Цвет линий на льду? Напоминает мне ее глаза.

Когда я положил слишком много сливок в кофе тем утром? Ее волосы.

Когда я пользуюсь своим любимым гелем для душа? То, как она наклоняется ко мне и делает глубокий вдох.

Слоан везде.

— Так вы двое расстались? Семейные воссоединения теперь будут неловкими. Вайолет убьет тебя.

— Мы не расстались, — резко говорю я.

Харви выгибает бровь, словно говоря: «Следи за своим тоном, идиот».

— Откуда ты знаешь, что ты не рассталась? Ты говорил об этом?

— Потому что…

— Или лучше спросить. Откуда Слоан знает, что ты не расстался? О боже, она вообще знала, что вы вместе?

Я стону и смотрю в потолок. Тревога закручивается в моей груди. Я тру ее, как будто могу ее облегчить, но это не помогает.

— Да. Она знает.

— Как?

— Я не знаю. Ты не просто так нас разлучаешь. Мы… Я не знаю. Мы больше этого.

— Я имею в виду, если вы все можете не обращать внимания на хвостатых детей, я не уверен, что может действительно вас разлучить.

Я качаю головой.

— Член.

— Так ты как… — Он машет рукой. — Родственные души на перерыве. Да, да. Имеет смысл.

Родственные души. Это кажется тяжелым.

Но это не кажется неправильным.

— Ты любишь ее?

Я смотрю на Харви, пытаясь все это обдумать в своей голове, как я уже несколько дней.

— Конечно, я люблю ее. Я всегда любил ее.

— Ты сказал ей это?

Камень падает у меня в животе.

— Нет.

— Почему нет?

Я уклончиво пожимаю плечами, чувствуя себя ребенком, получающим выговор.

— Ты знаешь почему. Ты знаешь это. Произнеси это вслух.

Мой голос звучит напряженно, когда я наконец говорю то, что сдерживает меня.

— Потому что люди, которых я люблю, либо умирают, либо оставляют меня.

Харви вздыхает, скрипя спиной в большом кожаном кресле у камина в просторной гостиной:

— Ты был зеницей ока этой девушки на протяжении двух десятилетий, и она до сих пор не ушла. Неважно, насколько сильно ты ее обидел.

Тошнота следует за ощущением упадка сил.

— Я никогда не хотел. Клянусь, я не знал... никогда, когда из этого могло что-то выйти. Я имею в виду, мы все знали, когда она была ребенком. Но когда стала взрослой? Как это было так очевидно для всех, но никто из вас, придурков, не смеялся надо мной до сих пор?

— Потому что мне никогда не казалось, что ты чувствуешь то же самое. Мы достаточно делали это, когда она была подростком. Это стало казаться жестоким. В какой-то момент это уже не было смешно. Не уверен, говорил ли тебе кто-нибудь это, Джаспер, но тебя трудно понять. Ты угрюмый и темпераментный. Закрытый. Немного неуверенный в себе.

— Хорошо. Да, я понимаю. Это здорово для моей уверенности в себе. Пожалуйста, продолжай. — Я упираюсь локтями в колени и опускаю голову.

— Ты также чувствителен.

Он не ошибается. Я живу в своей голове и чувствую вещи интенсивно. Я всегда так делал.

— И боишься, — добавляет он, просто чтобы действительно донести до нее, как сильно я все порчу.

— Да. Я боюсь. Я действительно чертовски боюсь.

Я слышу тяжелые шаги Харви, когда он пересекает комнату и плюхается на диван рядом со мной. Когда он кладет руку на середину моей спины, у меня саднит переносица.

— Чего?

— Что, если я сделаю неправильный выбор? Что, если я поставлю все на риск, а он взорвется мне в лицо? Что, если она поймет, что я этого не стою, и бросит меня? Я... меня парализуют все «а что, если». Это не просто «что, если я пропущу шайбу?» Тогда я просто проиграю игру. Жизнь продолжается. Но это? У меня есть талант портить жизни людям, которые любят меня и которых я люблю в ответ. Это моя специальность.

— Это неправда. Ты смотришь на это неправильно. Я люблю тебя, и ты ничего не сделал, кроме как сделал мою жизнь лучше.

Сдавленный звук застревает в моем горле, и рука Харви поднимается, сжимая мое плечо. Я киваю, все еще опустив голову.

— Я не знаю твоих родителей, Джаспер. Но я должен сказать, что не хочу. Кто мог бы тебя бросить? Они не любят тебя так, как ты заслуживаешь. И я знаю, Слоан согласилась бы с этим. Эта девушка никогда не оставляла тебя, ни на мгновение. Неважно, насколько ты был непривлекателен, она все равно любила тебя. Она любила тебя, когда ты не любил ее в ответ и не просил ни о чем. Я думаю, все, что она просит, это чтобы ты любил ее в ответ сейчас. И ты говоришь мне, что уже делаешь, но слишком труслив, чтобы сказать ей. Она ждала достаточно долго, ты так не думаешь?

— А что мне делать? Умолять ее выбрать меня вместо своей семьи? Я знаю, каково это — потерять семью. Даже если они придурки, ты все равно хочешь, чтобы они были рядом в каком-то смысле. Я не хочу быть тем, кто принимает это решение за нее.

— Тебе не нужно принимать за нее ни одного решения — только за себя. Эта девушка выбирала тебя годами. Ей просто надоело ждать, пока ты выберешь ее обратно. Не могу сказать, что я ее виню. Ты медлителен, как патока, чтобы разобраться во всем. А теперь она рассталась с тобой. Кто-нибудь говорил тебе, что Слоан — лучшее, что ты когда-либо получишь?

— Она не рассталась со мной. И да, Уилла сказала мне это сегодня. Вы все очень внимательны. Спасибо за это.

— Вы двое разговариваете?

Я поворачиваюсь и смотрю на него, но в глубине души мое сердце колотится. Она рассталась со мной? Я действительно идиот.

— Я имею в виду, есть только один вопрос, Джаспер. — Он отпивает кофе и оставляет меня в подвешенном состоянии. Старик должен как-то получать удовольствие.

Член.

— В чем вопрос?

Он пожимает плечами, словно это самая очевидная вещь в мире.

— Ты бы рискнул?

— Снова и снова.

Я люблю хоккей, но это даже близко не похоже на то, как я люблю Слоан.

Две недели без хоккея по сравнению с несколькими днями без Слоан доказали мне две вещи: я могу жить без хоккея, но я не могу жить без Слоан.

Он с любовью шлепает меня по затылку. Если это вообще что-то.

— Тогда скажи ей, идиот.

Быстрый стук в дверь привлекает наше внимание. Харви хлопает меня по колену.

— Я открою. Сиди здесь и варись в своей глупости, пока придумываешь план, как все исправить.

Я усмехаюсь. Только Харви мог произнести эмоциональную зажигательную речь, а затем открыто поиздеваться надо мной, чтобы я рассмеялся.

Дверные петли скрипят, и я слышу голос, которого не ожидал.

— Харви.

— Корделия?

Я встаю и иду к входной двери, заворачиваю за угол как раз вовремя, чтобы увидеть, как мама Слоан поднимает чемодан Louis Vuitton и говорит:

— У тебя есть свободная комната?

Она смотрит на свой чемодан, а затем снова на Харви.

Ее улыбка водянистая.

— Мне бы очень пригодилось безопасное место, чтобы сориентироваться.

— Конечно. Я...

— О, — выдыхает она, увидев меня. — Ты здесь.

Я киваю ей, внезапно пожалев, что на мне нет кепки, чтобы спрятаться за ней.

— Миссис Уинтроп.

Она смотрит на меня дольше, чем ей удобно, и ее глаза наполняются слезами.

— Не позволяй ему отпугнуть тебя, Джаспер. — Она пригвоздила меня своими светло-голубыми глазами, так похожими на глаза ее дочери. — Не позволяй ему контролировать и тебя. Он хозяин. Он вцепится в тебя своими когтями, и ты внезапно просыпаешься в свои пятьдесят с ничем, кроме груды сожалений. Лучшее, что я могу сделать для нее в этот момент, — показывать ей пример. Я не хочу такой жизни для Слоан. Я не хочу его для Слоан. Ей понадобится, чтобы ты был рядом, когда она освободится от них.

— Кто они? — спрашиваю я, и меня охватывает тревога, пока я собираю воедино то, что она говорит. Что она сделала.

Я перевожу взгляд с Харви на Корделию. Глаза Харви прикованы к младшей сестре его покойной жены с такой напряженностью, которую я никогда раньше не видел.

— Стерлинг. Роберт. Такие мужчины, как они, не любят, когда их пренебрегают. Они маневрируют. Они планируют. Этот ужин будет не просто празднованием дня рождения. Это будет переворот, и я не смогу быть там для этого. Не могу смотреть, как они продолжают ее обманывать.

Мое сердце колотится в груди, тяжелое и тяжелое.

— Она не будет.

Ее мама вздыхает и грустно смотрит на меня.

— Может и нет, но это не остановит их от попыток.

Я беру ключи со стола и оставляю их обоих, кивнув.

— Джаспер! — окликает меня Корделия, когда я подхожу к двери со стороны водителя. — «Фронтьер Стейкхаус».

Я почти смеюсь.

Место, где все началось. Я ненавижу этот чертов ресторан, но не могу добраться туда достаточно быстро.

Она никогда не оставляла меня, и я не оставлю ее тоже.

Единственная мысль в моей голове, пока я проделываю часовую дорогу обратно в город, — что Слоан нуждается во мне. Ей нужно, чтобы я просто был рядом с ней.

И я люблю ее.

С того места, где я стою, у меня прекрасный вид на папу и Стерлинга, сидящих рядом друг с другом за столиком у окна. Они держат головы вместе, и на их лицах улыбки, как два маленьких мальчика, шепчущиеся в классе.

Маленькие мальчики.

Именно такими они и являются. После последних нескольких месяцев, проведенных в присутствии настоящих мужчин, я вижу разницу яснее, чем когда-либо. Это не имеет никакого отношения к деньгам, образованию или общественной репутации человека. Это имеет отношение к тому, что внутри.

Душа. Сердце. Действия говорят громче слов.

Эти два придурка могут говорить все, что им вздумается.

Я больше не ведусь на это. Я вижу это насквозь.

Слишком долго я была мягкой, сдержанной маленькой голубкой. А потом они меня сожгли. Опалили меня.

Оказывается, я дракон, и мне надоели парни и их дерьмо.

Мои плечи расправляются, когда я прислоняюсь к внешней стене Cartier через дорогу от The Frontier.

Сегодня у меня небольшое похмелье. Мы с Уинтер нашли общий язык. Оказывается, у нас больше общего, чем я когда-либо могла себе представить. Она веселая и полностью готова пить слишком много дешевого пива и лежать на полу со мной.

Я должна поблагодарить ее за деловой костюм, который я ношу, а также за поездку в город. Я также с нетерпением жду ее как соседа в Честнат-Спрингс, потому что как только я закончу с этим глупым ужином, я сразу же отправлюсь в тот маленький дом.

Где мое место. Где я чувствую себя собой. Я разберусь с остальным по ходу дела — сама.

И есть что-то освобождающее в отсутствии правил. После жизни, когда передо мной был путь и план, я буду делать... все, что, черт возьми, мне захочется.

Я еще раз расправляю плечи, проверяю обе стороны четырех полос движения и выхожу на улицу.

Даже переход улицы в неположенном месте кажется приятным.

Я дарю хозяину плоскую улыбку, подняв одну руку.

— Нет, спасибо. Я знаю, куда иду. — Не давая ему шанса ответить, я прохожу мимо, прямо к столу у окна, где сидят двое мужчин, которых я меньше всего хочу видеть.

Я думала, что буду нервничать, но я просто чувствую себя... взволнованной.

— Папа, Стерлинг.

Они вскинули головы, словно удивленные, увидев меня.

Обычно меня сюда ведет сотрудник, но это именно то, чего я не хотела.

— Слоуни… — Стерлинг окидывает меня взглядом с головы до ног. — Ты выглядишь очень строгой в этом наряде.

Я почти смеюсь. После месяцев моего игнорирования его, вот что он должен сказать.

— Спасибо. — Я бросаю ему саркастическую улыбку, прежде чем сесть на стул у окна, напротив отца. Как можно дальше от Стерлинга.

Папа окидывает меня взглядом, оценивая, и мне интересно, что он видит. Интересно, видит ли он, что я приподняла завесу и вижу его яснее, чем когда-либо.

Я не ненавижу его. Я к нему равнодушна.

Он говорил мне, что не злится, а просто разочарован мной. И вот что я чувствую к нему сейчас.

Глубоко разочарована. Потому что я всегда буду любить его. Он всегда был тем, на кого я равнялась, и узнать, что это было выдумкой или не соответствовало его характеру, разочаровывает.

Знать, что другой мужчина в моей жизни не любил меня достаточно для того, чтобы преодолеть свои собственные уколы.

Но это убавляет боль, когда мои волосы зачесаны назад, ногти накрашены кроваво-красным, и я надела черный брючный костюм с блестящими лацканами смокинга.

Уинтер была права. Я чувствую, что готова надрать задницу и принять на себя оскорбления.

— С днем рождения, Слоан, — говорит Роберт, поднимая бокал вина, не предлагая мне.

Я тянусь и наливаю себе большой. Еще одна ошибка в том, как это, — не ждать официанта или наливать слишком много, как я только что сделала.

Но я, черт возьми, устала ждать, пока эти мужчины соберутся, и я заслужила кувшин вина просто потому, что здесь.

— Спасибо, пап, — наконец отвечаю я, оставив их обоих висеть с бокалами в воздухе, пока я наливала. Очевидно, ни один из них не был достаточно джентльменом, чтобы предложить.

Бокалы звенят, и мы пьем. Я не отрываюсь взглядом от отца и чопорно сжимаю губы, пробуя вино.

Это дорого, но я бы лучше раздавила Buddyz Best.

— Когда придет мама? — Я окидываю взглядом ресторан, действительно устраивая представление, но я знаю, что она не придет. Она сказала мне, что не придет. Мама также сказала мне, что нашла это видео на телефоне отца и анонимно отправила его мне в день моей свадьбы. Я предполагаю, что это был корм для шантажа.

Похоже, мы с ней пришли в себя примерно в одно и то же время. Похоже, Роберт Уинтроп наконец-то зашел нас обоих слишком далеко.

— Сегодня ей немного нездоровится. Нас сегодня только трое.

— На самом деле… — раздается голос, который я никак не ожидал услышать.

Мое сердце замирает в груди, самообладание на секунду ускользает. Кажется, я двигаюсь в замедленной съемке, когда поворачиваюсь и вижу Джаспера, стоящего в конце стола, выглядящего так, что замирает сердце в идеально сшитом костюме, смотрящего на меня, с самодовольной ухмылкой на губах.

— Мы будем вчетвером. — Он подходит ко мне с властным видом, наклоняется и приподнимает мой подбородок, глаза захватывают мой взгляд свирепо.

— Санни, прости, что я опоздал.

Опоздал.

Это такое простое чувство. Но оно все равно согревает меня изнутри.

Он здесь.

Все, что я могу сделать, это твердо кивнуть, и он отвечает, прежде чем поцеловать меня в лоб и сесть рядом со мной.

Моя скала. Мое утешение. Мальчик с грустными глазами и золотым сердцем.

Я поворачиваюсь к нему.

— У тебя то же самое. — Я смотрю на изящные часы Rolex на своем запястье. — Прямо сейчас.

— Мы дали обещание в том грузовике, помнишь? Я не могу снова поехать без тебя. Нет ничего важнее, чем быть здесь с тобой. — Он обхватывает мое колено под столом и наклоняет голову к моему наряду. — Ты, кстати, потрясающая.

Нет ничего важнее, чем быть здесь с тобой.

Я сглатываю пару раз, не в силах оторвать взгляд от человека передо мной. Обещание. Он прав. И я обещала

ему тоже.

— Джаспер…

Его рука успокаивающе сжимает.

— Ответ — да, Слоан.

Я наклоняю голову.

— Да, что?

— Я пойду на этот риск. Весь день. Каждый чертов день.

Мои глаза жжет, и я вытираю влагу. Я не собираюсь плакать здесь. Я не позволю моему отцу и Стерлингу быть посвященными в этот момент.

Когда я смотрю на двух мужчин, на их лицах ярость.

— Ты не часть этого разговора, Жерве. — Мой отец смотрит на него так, словно хочет заставить его съежиться. Но эта сила выскользнула из его пальцев, прямо у него на глазах.

Джаспер откидывается на спинку стула, ухмыляется и устраивается поудобнее.

— Ты прав хотя бы в чем-то. Я здесь не для того, чтобы вносить свой вклад. Я не скажу ни слова. Я здесь только для того, чтобы быть со Слоан.

— Ты переступаешь черту, — скулит Стерлинг, практически дрожа от ярости. — Тебе здесь не место.

Джаспер улыбается ему, сохраняя спокойствие и одновременно тыкая в мужчин напротив него.

— Хватит, — резко говорю я. — Вы оба что-то хотели мне сказать? Потому что, по-моему, я предельно ясно выразилась. Я сказала тебе» — я показываю на отца — что поговорю с тобой, когда буду готова. — Я перевожу палец на Стерлинга. — Но я больше никогда не хочу с тобой разговаривать.

— Слоан, тебе нужно перебороть свои обиды.

Я выгибаю бровь в сторону Стерлинга.

— Ты просто не понимаешь, да? То, что ты делаешь со своим членом, не ранит мои чувства. То, что ты сделал со своим членом, было просто звонком. Звонком, что мне нет до тебя дела ни капельки. Я равнодушна. Было легко игнорировать тебя, потому что я вообще о тебе не думаю.

Чем больше я говорю, тем больше Стерлинг соответствует темно-красному цвету вина в его бокале. Чем больше пальцы Джаспера скользят по внутреннему шву моих широких брюк, тем больше у меня возрастает уверенность. Просто иметь его здесь, рядом со мной...

Это все, чего я когда-либо хотела. Нам гораздо лучше вместе, чем порознь.

— Это только потому, что ты гуляла с этим отбросом из трейлера.

Все тело Джаспера напрягается рядом со мной. Мой рот раскрывается от шока от яда в словах и тоне Стерлинга. Это, возможно, самая страстная из всех, что я когда-либо видела, когда он был за чем-то, кроме бочкового скотча и охоты на экзотических животных.

Я собираюсь сказать это, когда Джаспер дергается, и задохнувшийся визг Стерлинга достигает моих ушей. Выражение тревоги мелькает на его чертах, когда его лицо откидывается назад и исчезает в брызгах красного вина и громком грохоте стула, падающего на пол.

Стерлинг зашипел, пытаясь выпрямиться.

— Ты только что...

— Пнул его чертов стул? — подсказывает Джапер, обрывая вопрос моего отца. — Да. Потому что тебя, возможно, устраивает, что он так разговаривает с твоей дочерью, но меня нет. Должно быть, научился лучшим манерам в трейлерном парке.

У моего отца, по крайней мере, хватает здравого смысла выглядеть немного напуганным.

А я? Я делаю то, что всегда делаю в неподходящих ситуациях.

Я расхохоталась, наблюдая, как Стерлинг на четвереньках неловко заставляет себя встать. Рубашка в пятнах красного вина. Волосы все испорчены. И не в хорошем смысле.

— Ты мертв, Жерве, — он пытается казаться крутым, но все в этом человеке звучит так чертовски неискренне.

Это заставляет меня смеяться еще сильнее.

Мы устроили представление, и я чертовски хихикаю.

— Слоан, соберись. Люди смотрят, — рявкает на меня мой отец.

Слезы наворачиваются на глаза, и я тру их, но смех не прекращается.

Джаспер наклоняется и шепчет мне на ухо.

— Если это тебя заставит смеяться, я надру ему задницу, пока все смотрят.

Я слышу веселье в его голосе и машу рукой по горлу, молча умоляя Джаспера остановиться. Потому что теперь он просто подстрекает меня.

Потому что он знает меня.

Он меня понимает.

— Стерлинг, — хриплю я. — Я никогда не выйду за тебя замуж. Как...

Меня охватывает смех, и я заставляю его сдержаться. Это предложение гораздо более оскорбительно произносить, смеясь. Но мне даже плевать на это. — Никогда.

— А папа... — Я качаю головой, смех замедляется. — Я даже не знаю. То, что ты мне говорил за последние несколько месяцев? — Я кладу руку на Джаспера. — То, как ты относишься к людям, которых я люблю? Мне хотелось бы думать, что я смогу найти в себе силы простить тебя, но мне придется немного поразмыслить, чтобы решить, правда ли это или я просто все еще послушна. Маленькая девочка должна любить своего отца, но и он должен любить ее в ответ. Защищать ее любой ценой. И если эти последние месяцы чему-то меня научили, так это тому, что ты не любишь меня так, как я любила тебя. Я заслуживаю лучшего.

Я сейчас смотрю на Джаспера, и вижу, как он смотрит на меня, как это часто бывает. Но сегодня он не грустный. Он светится гордостью. Он обжигает мою кожу.

Я снова смотрю на двух мужчин напротив меня.

— Я больше не довольствуюсь меньшим, чем заслуживаю. Стерлинг, отвали навсегда. Папа, придумай, как заслужить отношения со мной. Может быть, однажды мы сможем поговорить.

Стул скрежещет, когда я внезапно встаю.

Я тянусь к руке Джаспера, явно делая это перед ними. Затем я тяну его за собой, желая раз и навсегда выбраться из этого забытого богом ресторана.

Когда я задеваю руку Стерлинга, проходя мимо, он хватает меня за бицепс.

— Где кольцо? Я хочу его вернуть.

Я резко обхватываю рукой, отдергиваясь от него, как раз когда Джаспер подходит ближе, выглядя так, будто он готов убить Стерлинга за то, что он осмелился поднять на меня руку.

— Я потеряла его. — Я снова смеюсь и думаю, что не так со мной. Почему я должна смеяться в самые неподходящие моменты. Прямо сейчас я действительно не в себе.

Но именно Джаспер действительно смеется последним, когда наклоняется к уху моего бывшего и говорит: «Я трахнул это кольцо прямо с ее пальца».

Хотела бы я заказать художнику, чтобы он написал выражение на лице Стерлинга, когда он получит этот удар. Это были бы деньги, вложенные не зря.

Джаспер выводит меня из ресторана. Мы идем по тому же пути, по которому шли много месяцев назад. Только теперь все такое другое.

Так высоко в воздухе.

Так незапланированно.

Так... счастливо.

Я распахиваю эту тяжелую деревянную дверь, втягивая морозный декабрьский воздух. Он пахнет снегом и выхлопными газами. И на вкус он как свобода.

— Никогда больше не води меня в этот чертов ресторан, — говорю я, как раз поворачиваясь, чтобы притянуть Слоан к себе. Ее губы того же оттенка красного, что и ее ногти.

В ней есть настоящая роковая женщина, и я так здесь для этого.

Она смеется, звуча легкомысленно и вытаращив глаза.

— Я не могу поверить, что я только что все это сказала.

Одна рука приземляется на ее щеку.

— Не могу поверить, что ты сказал ему, что стащил кольцо с моего пальца!

Я тоже смеюсь, потому что это дерьмо было удовлетворяющим.

— Ты видела его лицо?

Счастливого Рождества! Поехали, черт возьми!

Я думала, что мои лучшие рождественские праздники были, когда я была ребенком.

Когда волшебство все еще было живым и бурным. Но каким-то образом это Рождество берет верх. Оно берет все торты. И все волшебство бурлит.

Я проснулась в объятиях Джаспера. В нашем идеальном, уютном маленьком домике.

Доме, который мы медленно построили вместе. Мы занимались любовью, пока за окном падал снег, еще до того, как мы встали с постели.

А потом мы запрыгнули в один из наших очень безопасных внедорожников и направились прямо на ранчо Wishing Well.

Моя мама и Харви встретили нас у двери приветственными объятиями и поцелуями, когда они проводили нас в шумный дом на ранчо.

Там были все.

Мы все были вместе весь день, и мое сердце никогда не чувствовало себя таким полным. Каждый раз, когда я захожу слишком далеко, Джаспер тянется ко мне. Я едва ли продержусь пять минут без того, чтобы он не коснулся меня каким-то образом. Без того, чтобы он не поцеловал меня в волосы на всеобщее обозрение.

Это... Ну, это волшебно.

Почти так же волшебно, как и эта новая традиция. Первая из многих рождественских традиций, которые я планирую создать с Джаспером.

Рождественские блестки.

— Я думал, кататься на коньках должно быть легко? Вы, придурки, все делаете так, чтобы это выглядело так легко! — жалуется Ретт, топая по льду, как Бэмби, с длинными ногами и неловкими движениями.

— Плохое слово, дядя Ретт! — кричит Люк, его шестилетний племянник, нарезая круги вокруг своего дяди.

Саммер смеется, прежде чем встать с бревна, на котором она сидела с Уиллой.

— Я могу тебе помочь, детка! — кричит она, легко подъезжая к Ретту.

Он закатывает глаза.

— Серьезно? Ты тоже хороша в этом?

Саммер просто пожимает плечами, дерзко подмигивая ему.

— Я хороша во всем.

Я смеюсь, прислонившись к сетке Джаспера, впитывая все. Впитывая все.

— Это просто доказательство того, что ты преуспеваешь! — Голос Джаспера притягивает мою голову к тропинке, ведущей вниз ко льду. Кейд смеется, каждый из них тянет пластиковые санки, нагруженные закусками и термосами, наполненными горячими напитками. Харви и моя мама приходят за ними, неся одеяла и даже пару раскладных стульев.

— Ты тоже преуспеваешь, Джервейс! — кричит Ретт, когда Саммер берет его за руки, откатываясь назад, пытаясь научить его кататься на коньках.

Джаспер пожимает плечами, почти мгновенно находя мой взгляд.

— Да, разница в том, что я это знаю.

Я качаю головой, потому что мне не кажется, что он переигрывает. Мне кажется, что все в порядке.

Мы играем в самую нелепую хоккейную игру в мире.

Саммер, моя мама, Люк и я против всех остальных.

Люди меняют и уходят поневоле. Кейд постоянно уходит из игры, чтобы проверить Уиллу и налить ей горячего шоколада. Моя мама и Харви спорят, нужно ли ей надевать шлем.

Она говорит нет; он говорит да. Ретт несколько раз падает на задницу.

Все смеются над ним. Джаспер останавливает каждый бросок по сетке и смеется над каждым, кто пытается против него.

Кроме Люка. Люк — единственный, кто забивает голы, и Джаспер устраивает самое большое, самое глупое шоу, пытаясь остановить его каждый раз. Наблюдать за ним с Люком — это мило. Это заставляет мои яичники болеть.

Я не уверена, что когда-либо видела, чтобы он так улыбался.

Я не уверена, что когда-либо я была к нему более привязана, чем сейчас.

Я не уверена, что когда-либо любила его больше, чем сейчас, потому что, как бы это ни казалось невозможным, с каждым днем, проведенным вместе, я все больше люблю его.

— Иду за тобой, Жерве, — кричу я, когда Саммер передает мне шайбу.

— Давай, милая. Покажи мне, на что ты способна.

Но вместо того, чтобы попытаться забить гол, я останавливаюсь перед ним, распыляя лед на его подушечки. Мы ухмыляемся друг другу, как сумасшедшие, когда я снимаю с его головы красиво расписанный шлем, зацепляя пальцами металлические прутья, которые болтаются у меня на боку.

— Сначала мне нужен поцелуй, — говорю я, стараясь сохранить нейтральное выражение лица. Потому что я знаю, что он никогда мне не откажет. Я поняла, что когда дело касается Джаспера Жерве, он сделает абсолютно все, чтобы я была счастлива.

Включая поцелуй меня посреди семейного хоккейного матча, просто потому что я попросила.

Поэтому я не удивлена, когда его рука в перчатке приблизилась к моему лицу, а его губы без секунды колебания коснулись моих. Я не удивлена, когда слышу, как все улюлюкивают и кричат, когда мы целуемся на этом маленьком куске льда посреди ранчо. Я не удивлена, когда он делает еще шаг и просовывает свой язык мне в рот.

Но я все еще соперница. И я ненавижу проигрывать. Поэтому я протягиваю клюшку и толкаю шайбу мимо ног Джаспера, пока он стоит там, целуя меня до бесчувствия, как я его просила.

Я слышу, как Люк ликует.

— Аааааа! Это было так мерзко. Но тетя Слоун забивает! Мы побеждаем!

Джаспер усмехается мне в губы, слегка покачивая головой.

— Хороший гол, Санни.

— Спасибо, Джас. — Я делаю небольшой реверанс. — Кто знал, что ты так легко отвлекаешься?

Наши взгляды встречаются, его зрачки прыгают между моими.

— Ты отвлекаешь меня уже много лет. Это не новость.

Но затем его голос становится тише, и предвкушение гудит в моем сердце, когда он бормочет: «Но теперь ты привлекла мое внимание».

Я хмурюсь, и я стараюсь не краснеть, улыбаясь ему. Он становится еще выше на своих коньках, возвышаясь надо мной.

Щеки, покрытые инеем, сверкающие полуночные глаза, карамельные волосы, спадающие на лоб, он выглядит таким чертовски красивым, что становится больно.

— О, да?

Его губы приближаются к моему уху.

— Да. Действительно чувствую дух подарить это Рождество. И я только что решил, что буду дарить его тебе всю ночь. На самом деле, может быть, весь день…

Его голова резко поднимается, и он притягивает меня к себе, когда он кричит в сторону, где все сидят:

— Игра окончена! Команда Слоан и Саммер побеждает. Мы уходим.

Я издаю лающий смех, но он подмигивает и тянется к своему шлему, уводя меня со льда.

— Куда мы идем?

— Домой, Санни. Мы идем домой.

Я так нервничаю, что чувствую, что меня сейчас стошнит. Я уперлась локтями в колени и постукиваю пальцами в тревожном трепете.

— Девушка, я начинаю нервничать, просто глядя на тебя.

Теплая рука Харви ложится мне на спину.

— Я никогда в жизни так не нервничала.

— Никогда? — его бровь изгибается.

Я втягиваю губы в рот и быстро качаю головой.

— Никогда.

— Я имею в виду, если хвостатые дети не могут заставить тебя нервничать, то я бы подумал, что игра за Кубок Стэнли будет просто куском пирога.

— Харви, боже мой. — Я опускаю голову на руки, рассмеявшись. — А эта штука с хвостатыми детьми когда-нибудь перестанет быть для тебя забавной?

Он пожимает плечами и усмехается, глядя на лед.

— Наверное, нет.

Я хочу сделать вид, что шутка не смешная, но правда в том, что я сейчас так больна от волнения, что могу вырвать всю свою бордовую майку «Гриззлис» с надписью «Жерве» на спине.

Это та самая, которую я купила много месяцев назад. Она кажется монументальной. Повезло.

И учитывая, что сегодня вечером почти последний период игры в игре шесть финалов Кубка Стэнли, «Гриззлис» понадобится вся удача, которую они могут получить. Это их последний шанс завершить серию и выиграть все на домашнем льду.

Их сезон был просто чудом. Они попали в яркую полосу как раз перед Рождеством и закрепились в ней.

Эти очки катапультировали их достаточно высоко в турнирной таблице, чтобы они попали в плей-офф.

Едва-едва. Но попасть туда — значит попасть туда.

Они боролись долго и упорно. Я знаю, что они устали. Джаспер болен и готов к перерыву.

Это был долгий, тяжелый год, но он также был лучшим годом.

Плей-офф.

Вторая золотая олимпийская медаль в феврале.

И мы.

Мы. Боже, это все еще звучит так хорошо для меня. Часть «мы» нашей жизни так чертовски хороша. Так чертовски легка. Это кажется таким чертовски правильным.

Что-то в том, чтобы признать это вслух, действительно принять это, сняло тяжесть с Джаспера. Он все еще тихий и интроспективный, но теперь он улыбается.

Под покровом темноты мы выползаем на крышу нашего маленького дома в Честнат-Спрингс и говорим о жизни. Страхах.

Планах. Детях. Мы говорим обо всем, потому что мы всегда говорили.

— Чему ты улыбаешься, Слоан? — Харви подталкивает меня, очевидно, наблюдая за мной, пока я отключаюсь и смотрю на логотип медведя гризли, нарисованный в центре льда.

— Я просто... — Я пожимаю плечами, глядя на гудящую арену. — Счастлива. Даже если они сегодня проиграют. Все кажется…

— Вы оба устоялись. Поняли, что важно в жизни. Это люди. А не вещи. Не признание. Люди.

— Да. Кстати о людях. Моя мама все еще сводит тебя с ума? — Она живет в этом доме уже шесть месяцев, и они с Харви препираются, как старая супружеская пара. Я действительно не могу понять, в чем дело.

Я не уверена, что хочу.

— Эта женщина, — бормочет он. — Похоже, после многих лет сохранения своего мнения при себе, она просто выпаливает его налево, направо и в центр. В этом доме распродажа излишков мнений. Купи одну, получи десять.

Я фыркаю, прежде чем шеренга людей, направляющихся в нашу сторону, привлекает мое внимание. Бо, который дома в безопасности, но все еще идет осторожно, возглавляет атаку. За ним следуют Ретт, Саммер и Вайолет, которые вернулись только для того, чтобы посмотреть эту игру.

Несколькими сиденьями ниже Кейд держит свою новорожденную девочку Эмму, пристегнутую к груди в переноске. Он весь такой гордый папа, глаза больше смотрят на этот маленький сверток, чем на игру. Это делает странные вещи с моими яичниками, наблюдая за ним.

Уилла, как обычно, игривая, сидит рядом с Люком, пытаясь показать ему, как подбрасывать попкорн в воздух и ловить его ртом.

Он просто продолжает бить их обоих по лицу.

Несмотря ни на что, видеть всех здесь, чтобы поболеть за Джаспера, согревает мое сердце. Ему это нужно. Он этого заслуживает.

Мы не в ложе. Мы заняли почти весь ряд стадиона за воротами. Заполнили его Eatons.

Заполнили его семьей.

Может быть, не в той семье, в которой он родился, но в той, которая желала его больше всего. Та, которая сделает для него все.

Раздается звонок, и Вайолет ставит передо мной пиво и садится на свое место.

— Вот. Выпей.

— Я не могу...

Она трясет пластиковым стаканчиком, и он опасно близок к тому, чтобы вылиться.

— Ты выльешь. Это Buddyz Best. Тебе нравится это дерьмо.

Я ухмыляюсь, глядя на золотистый лагер. Это правда, что я люблю это пиво. Но не потому, что оно вкусное. А потому, что я помню, как пила его в ту ночь, когда Джаспер вытащил меня из этой фарсовой свадьбы. Я помню, как выпила кувшин, пока Джаспер наклонился ко мне и учил меня играть в бильярд.

Собака на этикетке заставляет меня улыбаться, а воспоминания, которые она вызывает, делают его вкус чертовски вкусным.

Я делаю большой глоток, и мои нервы успокаиваются, когда я смотрю, как мой мужчина катается на льду со скамейки. Он смотрит в нашу сторону, и Бо машет ему гигантским плакатом, который они с Реттом сделали.

Я наблюдала, как они это делают. Как дети, они хихикали, посыпая блестками клей, который использовали для написания слов.

Там написано: Джаспер Жерве — мой жеребец № 1!

Джаспер натягивает шлем, вероятно, закатывая глаза из-за клетки.

Ретт кричит: «Женись на мне, Джаспер!» как раз в тот момент, когда Саммер толкает его локтем в ребра. Это не было бы семейным пикником Итонов без каких-нибудь безумных выходок от парней.

Но как только таймер запускается, все замирают в напряженной тишине. Мне следует смотреть игру, но я трачу огромные отрезки времени, смотря на Джаспера в сетке.

Его невероятная сосредоточенность. То, как он держит свое тело.

Скорость его рефлексов. Он не просто хорош в хоккее, он талант поколения. Он вызывает у меня мурашки.

И если быть совсем честной, меня чертовски бесит, что он настолько превосходит. Меня так привлекает эта его часть. Его страсть и неутомимая приверженность к тому, чтобы быть настолько хорош в своем виде спорта.

Я восхищаюсь этим в нем. Мы связаны на этом уровне. Когда нам нужно тренироваться, нет никаких обид или нытья из-за времени, проведенного порознь. Мы оба преследуем свои страсти, и мы оба лучше в том, что делаем, имея поддержку друг друга.

Толпа становится шумной, когда команда противника сжигает лед к воротам Джаспера. Он выходит на ринг, чтобы встретиться с нападающими.

Просто стоя в воротах, он блокирует так много их возможностей забить гол из-за своего преимущества в росте.

Номер 29 пасует, и Номер 17 в итоге делает сильный, быстрый бросок.

Но недостаточно быстро. Рука Джаспера в перчатке движется размытым движением и забивает шайбу, делая это легко. Я задыхаюсь, когда он возвращает ее судье.

Одна рука на груди, я делаю еще один глоток пива и понимаю, что нервно осушила все.

Шайба падает, а часы продолжают тикать.

Они равны по одному. Джаспер играл от всего сердца сегодня вечером.

Я так сильно хочу этого для него. Большой победы. Венца достижения. Боже, мое тело болит от того, как сильно я хочу этого для него.

Осталось тридцать секунд, и толпа затихает.

Овертайм — это не поражение, но и не победа. Это значит больше времени.

Больше шансов. Больше места для усталых ошибок.

Я чувствую предвкушение. Вся арена пропитана им.

Его можно резать ножом. Каждая секунда — как барабанная дробь, отдающаяся от трибун.

Gators делают бросок, и Джаспер накрывает, но не так долго, чтобы они успели свистнуть.

И вот... это происходит.

Дэймон Харт летит по льду, оглядываясь через плечо с ухмылкой и слегка махая рукой своему вратарю.

И вот идеальный зазор.

Джаспер бросает шайбу на лед и отправляет ее прямо через этот зазор. Прямо на ленту клюшки своего товарища по команде.

Клянусь, все вместе вдыхают глубокий холодный воздух.

Секунды идут на убыль.

Но защитников нет. Они позволяют Дэймону проехать мимо них.

Он отбивает шайбу вперед и назад, отбивая ее влево и вправо.

Он делает ложный бросок.

Их вратарь попадает на это и падает, чтобы сделать сейв.

Дэймон берет верхний угол, твердая резина ударяется о заднюю часть сетки со свистом, который слышен во всем здании.

Звучит зуммер, и арена взрывается.

Музыка. Свет. Крики. Конфетти. Каждый человек взрывается.

Но я сижу неподвижно, наблюдая, как Джаспер прыгает от радости, клюшка и перчатки летят, шлем брошен, он мчится к своим товарищам по команде с самой большой, самой душераздирающей улыбкой на лице, когда они набрасываются на него за голевую передачу и на Дэймона за победный гол.

Я хочу запомнить этот момент, это чувство так же ясно, как я помню первый день, когда я его увидела. Болезненно красивый с грустными глазами.

Сегодня, когда он поворачивается и ищет меня на трибунах, он другой.

Он болезненно красивый со счастливыми глазами.

Такой счастливый, что я хочу увидеть их вблизи. Цвета. То, как они закручиваются вместе. Тонкие линии рядом с ними. Я хочу ощущать его щетину на своих щеках и его сердцебиение на своем лбу, когда я роняю лицо ему на грудь.

Я пробегаю сквозь толпу, спускаюсь по лестнице к воротам в конце катка, и он там.

Ждет меня.

Как всегда.

Я позволила ему вытащить меня на лед, прямо в его объятия.

— Ты, черт возьми, сделал это, детка! — кричу я ему совершенно безразлично. Мои руки в его потных волосах, мои ноги вокруг его талии, мои глаза на его.

Точно там, где они всегда были.

— Мы, черт возьми, сделали это. — Его руки сжимают мою задницу, и он шепчет мне на ухо: «Мои годы тренировок и твой Создатель Кубка Стэнли. Идеальное сочетание».

Я смеюсь как сумасшедшая и целую его в шею. Повсюду камеры и СМИ. Товарищи по команде и семья. Это беспорядок. Но все, что я вижу — это он. Этот момент. Хороший человек, которого жизнь так несправедливо обошлась, наконец-то одержав победу. Победу.

— Я люблю тебя, Джаспер Жерве. — Я качаю головой, слезы текут по моему лицу, когда я восхищаюсь мужчиной передо мной. — Я так чертовски сильно тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, Слоан Уинтроп, — говорит он, оглядываясь через мое плечо, обратно на вход. — Но знаешь, что мне не нравится?

Мое сердце колотится, а за бровями расцветает смятение.

Как кому-то может не нравиться что-то в этом моменте?

Этот момент — все.

Я едва замечаю, когда он тянется за мной.

Я едва замечаю присутствие Бо или большую ухмылку на его лице.

Я едва замечаю, потому что во всей своей вратарской экипировке, посреди празднования победы в Кубке Стэнли, мой детский возлюбленный опускается на одно колено прямо передо мной.

С маленькой бархатной коробочкой в руке.

— Знаешь, что мне не нравится?

Его глаза, глядящие на меня, такие ясные, такие яркие, такие непростительно радостные. Я все еще в замешательстве, все еще с трудом понимаю, что происходит прямо сейчас, даже хотя это так чертовски очевидно.

— Что? — шепчу я, и я не думаю, что он мог меня услышать, но он должен.

Потому что он отвечает:

— Твоя фамилия, Санни. Мне правда не нравится твоя фамилия.

И с этими словами он открывает маленькую коробочку, чтобы показать мне кольцо. Кольцо, которое мне нравится. Кольцо, о котором я ему рассказала, попивая дрянное пиво на пассажирском сиденье его внедорожника, надев обручальное кольцо от другого мужчины.

Это фиолетовый сапфир овальной огранки, горизонтально вставленный в желтое золото. Окруженный со всех сторон. Он причудливый. Он уникальный. Он единственный в своем роде.

Это то самое кольцо, которое я ему описывала много месяцев назад.

— Слоан Джервэйс звучит правильно, не думаешь? — Его голова дергается, влажные волосы падают на лоб. Он выглядит таким мальчишеским, застенчивым и нервным. Теперь я оглядываюсь, понимая, что этот момент — это гораздо больше, чем просто мы. Это кульминация его жизненного дела.

— Джаспер! Ты должен праздновать прямо сейчас! — выпалила я.

— Санни, я буду. — Он смеется, качая головой, словно я его забавляю. — Но я хочу отпраздновать со своей невестой. Пожалуйста, Слоан, позволь мне жениться на тебе. Позволь мне сделать тебя счастливой. Я не хочу опоздать и с этим.

— Джас. — Я смеюсь, протягивая руку и просовывая палец в кольцо, слыша позади нас рев приветствий.

— Ты не опоздал! Я вообще этого не ожидала.

Камень сверкает под ярким светом, когда я сгибаю и шевелю пальцем.

— Да? — спрашивает он, голос такой теплый и глубокий.

Я оглядываюсь на него, немного грустно отводить взгляд от кольца теперь, и киваю.

Он смеется и подхватывает меня на руки, когда снова выпрямляется, заставляя меня визжать.

— Но, черт возьми, пора, а? Ты заслужила, чтобы я пришел пораньше для чего-то после всех этих лет.

Мои пальцы скользят по его румяным щекам.

— Я люблю тебя, Джас.

— Санни, скажи мне, что это да.

— Это всегда было да, Джаспер.

Он кричит и кружит меня, прежде чем поцеловать меня до дури. И вот так, мальчик с длинными конечностями, карамельными волосами и самыми грустными глазами, которые я когда-либо видела, стал моим.

Навсегда.

— Ты нервничаешь? — Харви задумчиво смотрит на меня, пока я жду, когда Слоан выйдет из дома.

Светит солнце, и тает снег.

Это один из тех идеальных дней Чинука в Честнат-Спрингс, достаточно теплый, чтобы вам захотелось надеть футболку, потому что жара так чертовски хороша после долгой зимы.

Это наш день свадьбы, но мы не будем придерживаться традиций. Мы провели прошлую ночь вместе на крыше, разговаривая. Церемония будет в поле, а прием — в доме.

Прежде чем мы поженимся, я хочу кое-что ей показать. Так что, думаю, я тоже увижу ее в свадебном платье.

— Нет. А ты?

Он усмехается.

— С чего бы мне нервничать?

— Не знаю. Ты стареешь. Может быть, ты беспокоишься, что споткнешься и упадешь, пока будешь вести Слоан к проходу.

Никого не удивило, что Роберт отказался идти, поэтому Харви подошел к Слоан. Так уверенно и постоянно поддерживал ее.

Он действительно один из лучших.

— Я исключительный физический экземпляр, сынок. Пока не споткнешься для этого старика.

Теперь моя очередь смеяться.

— Пожалуйста, рассказывай мне меньше о своих физических возможностях.

— Это наследственное. Я имею в виду, посмотри на себя. — Он указывает на мой свадебный наряд — коричневый вельветовый блейзер, галстук-боло, волосы слегка уложены, и сапоги вместо туфель.

— Харви, я не уверен, что ты понимаешь слово наследственное.

— Всю свою жизнь я выращивал скот. Я знаю его значение. Я знаю, что есть природа. И что есть воспитание.

Я сжимаю губы и смотрю на гравийную дорожку внизу, прежде чем снова взглянуть на него, а он продолжает.

— Мне все равно, была ли у меня роль в том, что я создал тебя. Я знаю в глубине души, что я создал тебя таким, какой ты есть сейчас. И я чертовски горжусь тобой, Джаспер. Не уверен, что достаточно говорил тебе об этом за эти годы.

— Спасибо, Харв. — Мой голос улавливает его имя.

— Я не закончил, — объявляет он, перенося вес между ногами, как будто ему тоже немного неловко от этого разговора. —Я... Ну, я знаю, что ты боролся. Я знаю, что ты боролся с тем, что у тебя в сердце. С чувством, что ты принадлежишь. И я просто чертовски счастлив, что ты нашел место, чтобы принадлежать Слоан. Но я также хочу, чтобы ты знал, что ты принадлежишь здесь. На ранчо с нами.

Я шмыгаю носом и вытираю нос.

— Какого черта, Харви. Ты пытаешься заставить меня плакать? Это часть твоего воспитания?

Он смеется, но грубо кашляет, прочищая эмоции в горле.

— Да. Думаю, так и есть. Но я хотел дать тебе это.

Он вытаскивает белый конверт из кармана пиджака и передает его мне. Когда я беру его, он машет рукой в мою сторону, а затем вытирает нос.

— Открой.

У меня перехватывает горло, когда я открываю бумагу и вытаскиваю единственный лист бумаги. Я читаю его, но слова...

— Это акт, — говорит он.

— Я это вижу.

— В твою собственную четверть. На восточной стороне. Красивые рассветы. Я знаю, что вы двое любите сидеть на крыше и разговаривать, пока солнце не взойдет. Думал, что вы там в конце концов построите. Держитесь рядом. Я не знаю. Дайте своим хвостатым малышам много места, чтобы разгуляться. — Он вытирает глаза, явно пытаясь скрыть свои эмоции самой избитой шуткой, которая у него есть. — Все мои дети получили четвертак. И я чувствую себя настоящим придурком, что не дал тебе его до сих пор.

— Харви, это слишком.

Он снова машет рукой, прежде чем подпереть их бёдра и вглядываться в горизонт.

— Нет. У меня больше земли, чем я знаю, что с ней делать. Плюс, ты мой мальчик, Джаспер. — Он протягивает руку и хватает меня за плечо. — Я хочу, чтобы ты был здесь всегда.

Я смотрю на листок бумаги, чувствуя себя маленьким сломанным мальчиком, который появился на этом ранчо в тот день много лет назад.

Он понятия не имел, сколько любви он получит однажды. Понятия не имел, что люди, которые действительно его любили, никогда его не покинут.

Они все здесь.

И когда я поднимаю глаза и вижу, как Слоан спускается по ступеням большого, раскинувшегося дома на ранчо, мое сердце замирает в груди, а слезы мгновенно проступают из глаз. Все, что я вижу, становится таким ясным, когда она передо мной.

— Увидимся там. Люблю тебя, Джаспер, — заканчивает Харви, обнимая меня в агрессивных объятиях.

— Я тоже тебя люблю, Харви, — выдавливаю я, и мужчина просто смотрит на меня слезящимися глазами и резко кивает в знак одобрения, прежде чем уйти и сделать то же самое со Слоан.

Она обнимает его в ответ, но не сводит с меня глаз, пока идет через подъездную дорожку. Колодец желаний слева от нее, дом позади нее, а мое кольцо на ее пальце. На ней свободное платье, которое струится вокруг ее изящных лодыжек. Ее волосы распущены, такие мягкие, как будто обрамляющие ее лицо. На ногах балетные туфельки, и выражение ее лица расслабленное. Счастлива.

Это тот день, которого она заслуживает.

День, которого мы заслуживаем.

Там, где все началось.

— Ты выглядишь идеально, — бормочу я, когда она приближается.

— Ты выглядишь съедобным. Поговорим о подростковой мечте. — Ее глаза скользят по мне, и улыбка касается ее губ.

Я поднимаю конверт.

— Ты знала об этом?

Она уклончиво поднимает плечо.

— Маленькая пташка могла мне рассказать.

Ее руки тянутся ко мне, как только она оказывается достаточно близко, и я кладу конверт в карман, прежде чем притянуть ее к себе. В наши объятия. Те, которые мы всегда делали. Только теперь ее рука тянется к своей татуировке на моих ребрах каждый раз.

— Ты готов? — Моя куртка заглушает ее голос.

— Не совсем, — говорю я, разворачивая ее к ранчо и прижимая ее спиной к своему животу.

Я поднимаю левую руку перед ней и шевелю пальцами. Свежие линии чернил на моем безымянном пальце привлекают ее внимание, и она тут же хватается за нее.

— Сделал еще одну татуировку для тебя сегодня утром.

— Джаспер… — ее голос затихает, когда ее пальцы скользят по темным чернилам. — Это… — Ее руки дрожат, когда она держит мою руку обеими своими так благоговейно. — Постоянно.

— Мы тоже. Я никогда не сниму это кольцо.

Она прижимается ко мне ближе, и я чувствую ее улыбку, когда все ее тело прижимается к моему. Я кладу руку ей на плечо и сплетаю свои пальцы с ее пальцами.

Затем я указываю на окно комнаты, которая всегда

была ее. Прямо рядом с моим.

— Восемнадцать лет назад маленькая светловолосая девочка выглянула из того самого окна. Она уставилась на меня в тот день, и я уставился в ответ. Я не понимал, что это значит, потому что мы были всего лишь детьми.

Она тихо напевает, переплетая пальцы с моей свободной рукой.

Заворачиваясь в меня, словно я ее любимое одеяло. И я балую ее, потому что быть обернутой вокруг Слоан — мое любимое место.

— Ты меня видела?

Я поворачиваю голову, мои губы скользят по ее лбу.

— Да. Я тебя увидел, Слоан. Я тоже тебя заметил. Не знал, что заставило меня посмотреть туда в тот день. Понятия не имел, что все это значит.

— Что это значит?

— Что, когда дело касается тебя, я бессилен.