Перед глазами мелькнул серый фюзеляж с крестом. Следом ещё один, а за ним и макушки высоченных сосен.

ЛаГГ продолжало трясти при каждом развороте и манёвре, а по обшивке постоянно что-то прилетало. В кабине уже было нечем дышать. Пот заливал глаза, а во рту был солёный привкус.

— 31-й, у тебя один на хвосте. Уйди со скольжением, — громко сказал я в эфир, наблюдая как Коровин, уходит от преследования одного из «худых».

— 88-й, я сказал уходить! На аэродром! — крикнул в эфир мой комэск, когда я уже вышел сзади мессера.

Я выполнил перекладку вправо, но в прицел так и не поймал этого «худого». Потянул ручку чуть на себя, сделал быстро горку и атаковал его сверху.

Очередь из пушки прошла рядом, слегка задев Bf-109, но этого хватило. Он отвернул в сторону, а на меня сверху спикировал ещё один мессер.

— Иду за тобой, 31-й, — сказал я в эфир, но Коровин не ответил.

Он выполнил скольжение и ушёл от атаки очередного «худого». Я дал очередь из пулемёта, чтобы и этого немца отвадить от командира.

Надолго нас не хватит такие заградительные стрельбы делать.

Я прижимал ЛаГГ к верхушкам деревьев. Высота была не больше 30–40 метров, но надо ещё ниже. Буквально срезать кроны.

Это лишит немцев их главного козыря — атаки снизу в наименее защищённые места нашего самолёта — брюхо и радиатор.

Теперь немцы смогут атаковать только сверху. Но если Bf-109 пикирует на такую малую высоту, у его пилота останутся доли секунды на прицеливание, иначе он просто не успеет вывести машину и врежется в землю. А эти твари расчётливые и настолько рисковать не будут.

Но нам и самим нужно маневрировать.

— 31-й, пристроился справа. Готов «ножницы», — произнёс я.

— Чего⁈ — переспросил Коровин сквозь треск в эфире.

Навстречу нам выскочил один из мессеров, но комэск успел уйти влево. Я направил нос на мессера и нажал на гашетки. Залп из пушки прошёл по касательной, но двигатель у самолёта задымил.

Мессер не сворачивал, так что пришлось уйти в сторону мне. Ручку управления я переложил вправо, пронесясь над самыми макушками деревьев. В этот момент ещё одна атака сверху.

Ещё один «худой» спикировал на меня, но его трассеры прошли рядом с носовой частью.

— Сходимся! — крикнул я в эфир, чтобы Коровин понял замысел манёвра.

— Понял, понял, — ответил он, и я увидел, как его ЛаГГ начал отворачивать в мою сторону.

Только Коровин занял курс на меня, сверху сзади на него начал заходить очередной Bf-109. Дистанция у нас не больше 100–150 метров.

Я поднял нос и нажал на гашетку пулемёта. ЛаГГ слегка вздрогнул, а в сторону мессера вылетели несколько трасс. Немец рисковать дальше не стал и ушёл влево, набирая высоту.

Очередная заградительная стрельба увенчалась успехом.

Ещё один манёвр по направлению, но на меня уже спикировали двое мессеров. Один сел на хвост и не отставал. Разворачиваться и подставлять брюхо нельзя.

— У меня один на хвосте, — сказал я в эфир, быстро отвернув влево, а затем и резко вправо.

Чувствую, как по фюзеляжу попадают пули, выпущенные немцем из пулемётов. В очередной раз переложил самолёт из стороны в сторону, но сбросить никак не получается.

— Я тебя вижу. Следуй с этим курсом, — сказал мне в эфир Коровин.

Легко сказать! Со всех сторон то пикируют на тебя, то стреляют. А на высоте 1000–1500 висит ещё звено, которое подменяет друг друга и пикирует на нас.

— Ещё немного! — крикнул в эфир Коровин.

По фюзеляжу ещё раз прилетело несколько пуль, а затем и снаряд. Хвост немного повело в сторону, но я удержал самолёт. Сколько же его ещё тянуть за собой.

И тут я увидел справа от себя приближающуюся точку. Быстро и целенаправленно она двигалась на сближение со мной.

— Атака! — прокричал Коровин.

Я бросил взгляд в зеркало, а там мой преследователь задымил и начал валиться на левое крыло. Пара секунд и он исчез из виду.

Круговерть не прекращалась. Дышать в раскалённой на солнце кабине становилось тяжелее.

Семь мессеров продолжали наседать, зажимая нас с Коровиным, пока мы постепенно смещались к линии фронта.

— 88-й, давай к границе. Не вытянем, — дал команду Коровин, начиная отворачивать на восток.

В наушниках стоял треск, самолёт трясло на каждом манёвре, а мессеры продолжали нас оттеснять. Комэска уже занял курс к границе, и я начал пристраиваться следом.

В этот момент вновь на хвост «прицепился» один из мессеров.

— Сзади у меня один. Готов сбросить его, — сказал я в эфир, и Коровин ушёл чуть в сторону.

Только я собрался сделать скольжение, как надо мной пронёсся знакомый силуэт. И это был не «худой». У этого самолёта профиль гораздо больше.

Надо мной пронёсся ЛаГГ! Откуда он взялся? Ударная группа уже вся должна быть над нашей территорией. Только если это не…

— Атакую! Атакую! — услышал я в эфире крик Вихрова.

Решил вернуться. Ну, молодёжь!

— Куда⁈ Уходи вниз! — крикнул я в эфир.

Я развернул самолёт, чтобы прикрыть Вихрова. Он сейчас останется против остальной группы один. Да ещё и на вираж потянул.

— 81-й, уйди к земле! Уйди к земле! — кричал и я, и Коровин, который вышел из разворота и устремился к Жене.

Но его уже зажали. Сзади его атаковал один из мессеров. Слева ещё один открыл стрельбу.

Его ЛаГГ метался из стороны в сторону, как загнанный конь. Сверху на него спикировал один из мессеров, но здесь Вихров начал уходить не туда.

— Уйди, 81-й. Женя, уйди вниз.

— Не… не могу! — ответил он мне.

Вихров продолжал сдуру тянуть ручку на себя, пытаясь вступить с немцами в манёвренный бой на вертикали. Его тяжёлая машина задирает нос, лезет в небо и предсказуемо вязнет, катастрофически теряя скорость.

— Атакую левого, — сказал я, выпустив залп по одному из мессеров, зажавших Вихрова.

Снаряды прошли рядом, но очередь из пулемёта попала в заднюю часть фюзеляжа и в двигатель. Мессер задымил и ушёл в сторону, но это не помогло.

Я уже видел, как Женя буквально «повис» в воздухе. Коровин выскочил в хвост одному из мессеров и тоже пустил залп из пушки. Слишком много было «худых».

Из облаков выскочили ещё два мессера и с разворота мгновенно взяли его в клещи. Молодой Вихров начал закладывать крен, пытаясь уйти в вираж, но у него уже не было скорости для манёвра.

Его двигатель прошивает залп спикировавшего немца.

— Не могу… Я подбит! Я горю!

— Прыгай, Женя! Прыгай, сказал! — крикнул я

— Прыгай, Вихров! — повторил Коровин.

Секунды, и ведущий немец в этой паре спокойно, словно мишень на полигоне, ловит его точно в прицел на встречном курсе снизу. Пушка Bf-109 стреляет длинную очередь.

Я вижу это как в замедленной съёмке.

Белые пунктиры немецких 20-мм снарядов безжалостно пробивают кабину нашего истребителя. Ещё одной очередь бьют по консолям крыла, где расположены бензобаки. Дельта-древесина не горит как бумага, но внутри полно паров бензина. Происходит взрыв, и из-под капота ЛаГГа вырывается ослепительный клубок жёлто-оранжевого пламени, мгновенно переходящий в густой смоляной дым.

Истребитель Вихрова переламывается пополам прямо в воздухе. Правая консоль летит в сторону, и весь пылающий фюзеляж с лётчиком внутри, камнем падает в лес.

— Да как же… так, — проговорил я, уворачиваясь от очередной трассы, выпущенной в меня.

Я ушёл в сторону и развернул самолёт, пролетев над местом падения обломков самолёта Вихрова. Посмотрев влево, я увидел, как два мессера сбивших Женю, выполнили разворот на Коровина. Сейчас они ниже меня и готовятся его накрыть с двух сторон.

На высотомере у меня 1000 метров, но оставаться на этой отметке нельзя. Снизу могут атаковать другие мессеры, проскочив под меня и сделав «горку».

— Двое сели мне на хвост. Пока не могу… скинуть, — громко сказал Коровин сквозь треск радиостанции.

Теперь эти двое и его зажмут. Ну раз драка неизбежна, надо бить первым.

Ручку управления я переложил влево. Самолёт начал разворачиваться, но это не так быстро происходит, как хотелось бы. ЛаГГ тяжелее, а значит, хорошо пикирует.

— 31-й, я сверху.

— Понял. Веду их.

Левой рукой до упора я толкнул рычаг управления двигателем, а правой тяжеленную ручку управления от себя.

В ушах зазвенело, а скорость начала расти. Снарядов в пушке и патронов не так уж и много. Надо атаковать точно.

Это наш единственный шанс!

Высота уходит, а скорость мгновенно выросла до 500 км/ч. Два мессера уже в прицеле, но стрелять пока рано.

Коровин поднимается чуть выше, чтобы у меня был запас на выходе из пикирования. В прицеле стремительно растёт жёлтый кок винта ближайшего Bf-109.

Я вижу, как в его носовой части вспыхивают огоньки. Он тоже открыл огонь по моему командиру.

Коровин сманеврировал и ушёл в сторону, но сейчас он так подставит свой борт. Надо атаковать прямо сейчас. Не сближаясь до дистанции в 100 метров.

Один из мессеров у меня в прицеле. Ручку управления держу ровно, чтобы не сбить упреждение на цель. И тут же большим пальцем правой руки давлю на гашетки пушки и пулемёта. Самолёт содрогается. Трассеры летят вперёд и достигают цели. Снаряд прошивает кабину одного из мессеров, и тот сваливается вниз. А на меня вновь напасть!

Справа атакует ещё один «худой». Его трассеры пролетают рядом с левой плоскостью крыла, фюзеляж буквально трещит, и приходится отвернуть влево, вытягивая на себя ручку управления.

Перегрузка вдавливает меня в кресло, пресс напряжён, а дышать всё сложнее.

ЛаГГ-3 с трудом, но выходит из пике, а передо мной вновь возникает знакомый силуэт. Слева мой курс пересекает один из тех мессеров, который преследовал Коровина. А ещё до этого расстрелял Вихрова.

Бортового номера у него нет. Вместо них два чёрных уголка, смотрящие вперёд и горизонтальные линии, обведённые белым контуром.

Коровин уходит к верхушкам деревьев, но у меня уйти так уже не получится. Мессер, который сбил Вихрова сейчас спереди, слева и выше от моего самолёта. Как раз таки со стороны солнца.

Всё развивалось настолько быстро, что я не успел даже заметить, где мы относительно линии фронта. Однако сейчас передо мной немецкий лётчик.

Он выполнил боевой разворот вправо и начал пикировать на меня, целясь мне прямо в кабину. Также, как я несколько секунд назад расстрелял его ведомого.

Слепящий свет ударил по глазам, но серый силуэт «худого» рассмотреть получилось. Вот только теперь он в выигрыше. Позиция у немца сильнее.

Высота у меня 300 метров, и сверху пикирует Bf-109. Уйти вниз я не смогу, немецкий «эксперт» всё так же накроет сверху, да ещё и на большей скорости.

Ситуация почти расстрельная.

Гул двигателя, кажется, стих. Стрелки приборов встали как вкопанные, а у меня от напряжения запульсировали виски. Время будто бы замедлилось и в лучах солнца проникающих в кабину, можно было разглялеть печинки пыли застывшие в воздухе.

У него колоссальный запас высоты и скорости. Враг бьёт с упреждением.

Если я потяну ручку на себя, пытаясь достать его и выйти в лобовую, тяжёлый ЛаГГ-3 моментально потеряет скорость. Я не успею развернуться и «повисну» в воздухе.

Тогда любой другой мессер из тех, что ещё в воздухе, «прошьёт» меня из пушки.

Да и в лобовую он не пойдёт. Дистанция и ракурс уже не те, и сам он слишком расчётливый гад.

Надо сорвать прицел. Другого шанса не будет.

В этот момент я увидел, как из ствола его пушки вспыхивают огоньки выстрелов. Тут же начинаю маневрировать «блинчиком».

Отклоняю левую педаль до упора, а ручку управления отвожу вправо. Самолёт идёт боком, а меня бросает к правому борту кабины.

ЛаГГ неестественно дёрнулся, начиная выполнять скольжение. А рядом с левой консолью крыла пролетели снаряды, выпущенные из пушки мессера.

Немецкий «эксперт» пронёсся в считаных метрах надо мной. Так близко, что я разглядел все его насечки в хвостовой части. Каждая из которых обозначала сбитый самолёт.

— Тяни до линии фронта. Уже недалеко, — услышал я в эфире голос Коровина.

Его самолёт, как раз сейчас маневрировал внизу, пытаясь уйти от одного из «худых».

И мне тоже надо уходить, пока есть возможность. Пока немецкий истребитель вновь пытается развернуться, я быстро пикирую вниз. Высота быстро уменьшается, но зато я разогнал ЛаГГ до хорошей скорости на пикировании.

— Вывод, — прокряхтел я, вытягивая ручку управления на себя.

Самолёт вышел параллельно земной поверхности у самых верхушек деревьев.

А в это время мой противник выполнил переворот и снова начал падать на меня. Только теперь он уже сзади. Так мне его не сбросить.

Силуэт мессера начинает увеличиваться в зеркале заднего вида. Я резко разворачиваю самолёт, чтобы мессер не смог прицелиться.

Медленно, но верно немец заходит мне в хвост. Ещё пара секунд, и я окажусь в его прицеле. Позиция у него будет убойная.

Сложно переиграть такого опытного лётчика.

Он начинает «резать» угол в развороте, пытаясь оказаться у меня изнутри траектории.

Дистанция между нами быстро сокращается. Он явно быстрее меня. В зеркале заднего вида кажется, что меня сейчас накроет тенью немецкого истребителя.

Немец висит на хвосте. Расстояние сокращается.

Момент истины. Ждать больше нельзя.

В этот миг, я отклонил правую педаль и плавно, но с силой потянул ручку управления на себя и вправо. Тяжёлый ЛаГГ-3 задрал нос и начал выполнять управляемую бочку.

Челюсти непроизвольно сжались до скрежета зубов. Вся кровь мгновенно отлила от головы вниз, к ногам. Щёки оттянулись так сильно, словно к лицу подвесили гири, а под кожей лопаются капилляры.

Воздуха не остаётся в груди.

Самолёт трясётся на таком манёвре, пытаясь сорваться в штопор.

Немец, летящий на скорости под 550 км/ч, просто не успел среагировать. Его зализанный Мессершмитт со свистом проскочил прямо перед моим носом.

Я отпустил педаль и вернул ручку в нейтральное положение, ломая траекторию. Перегрузка резко отпустила. Кровь прилила обратно в голову, прояснив зрение. В ушах стоял тихий звон.

Он подставляется! Это длится ровно пару секунду.

В прицельных кольцах ПБП-1А всплывает та самая эмблема с уголками на борту этого мессера. Дистанция не более 60–70 метров, и я нажимаю на гашетки.

Мой ЛаГГ содрогнулся крупной дрожью от отдачи. 20-мм пушка ШВАК и 12,7-мм пулемёт БС отработали полностью. Вижу, как мои бронебойно-зажигательные снаряды проламывают тонкую обшивку фюзеляжа прямо за кабиной Bf-109.

Вспышка! От мессера идёт густой чёрный дым перемешиваясь с белым паром пробитого радиатора. Немецкий самолёт судорожно дёрнулся и опустил нос. Он уже не управляется, так как до этого момента. На полной скорости он следует в направлении линии фронта. Дымящий силуэт скрылся за кронами деревьев и исчез.

Более на меня атак никто не совершил. Поскольку я уже был у самой Соловьёвой переправы.

Я посмотрел вниз, как по просёлочным дорогам двигается из окружения наша техника и подразделения стрелковых полков и дивизий. А где-то дальше стоят чёрные клубы дыма после бомбардировок объектов противника.

Коровин вышел впереди меня. Так мы и долетели до района аэродрома. До самой посадки перед глазами был разлетевшийся на части борт Вихрова.

На посадку Коровина зашёл первым, а следом за ним и я коснулся грунтовой полосы аэродрома Тройкино.

После таких боёв возвращение на базу выглядело далеко не парадно. Самолёт с трудом рулил по лётному полю на стоянку. Пока я заруливал, смог найти глазами Батю и Коровина. Мой комэск уже докладывал командиру о прошедшем вылете.

На стоянке из нашей группы не хватало только двоих, которых сбили на этом задании. Я проехал мимо бывшей стоянки Вихрова. Там его терпеливо ждал механик с ящиком инструментов.

К сожалению, дождаться ему Женю не суждено. Самолёт Вихрова настолько сильно разрушился в воздухе, что не стоило бы питать иллюзий. Однако механик всё же стоял и посматривал на часы.

Зарулив на стоянку, я выключил двигатель. Винт ещё немного прокрутился и затих. Наступила тишина, в которой потрескивал только раскалённый металл, и трепались лохмотья повреждённого перкаля на крыле.

К кабине уже подбежал Акимович, когда я сдвинул фонарь назад и задышал свежим воздухом. Лицо сразу начало обдувать ветерком.

Я откинулся на бронеспинку, расстегнул шлемофон и стянул с головы. Руки устали капитально так. Гимнастёрка прилипла к спине от пота, а белую рубаху из нижнего белья можно было выжимать.

— Командир! — прорвался хриплый голос Акимовича.

Его лицо было перепачкано солидолом. Я же ему только кивнул и показал, чтобы он меня выпустил из кабины.

— Живой? Не зацепило?

— Живой, Акимыч. Только вот… ласточку твою потрепали мы знатно. Ну и не всё так у нас радужно.

— Задача?

— А что с ней будет. Выполнили, но какой ценой, — ответил я и выбрался из кабины.

Акимович кивнул. Думаю, что он и без меня уже смог посчитать, сколько не вернулось из боевого вылета.

— Да и Бог с ним с фанерой! Главное сам живой. А ребят жалко, — произнёс старшина Донских и помог мне вылезти из кабины.

Механик шумно выдохнул, стёр грязной ладонью пот со лба и только теперь посмотрел на самолёт.

Немецкие пули и осколки зенитных снарядов оставили на нём серьёзные повреждения.

Бронебойно-зажигательные снаряды разбили в нескольких местах обшивку, вырвав куски до полуметра шириной.

Перкаль на плоскостях крыльев полопалась и висела в нескольких местах лохмотьями, которые трепались набегающим потоком воздуха. Из пробитых патрубков радиатора парила охлаждающая жидкость, оставляя на фюзеляже жирные белёсые потёки с приторно-сладким запахом горячего гликоля.

Я сполз по крылу, шагнул на землю и тут же осел на вытоптанную траву у тёплого колеса шасси. Ноги просто отказались держать.

Боковым зрением я уловил быстрое движение. От замаскированной палатки ПМП быстро бежала Наташа Рубель. Её санитарная сумка на толстом ремне глухо колотилась о бедро. Увидев чудовищные повреждения моего и других истребителей, она выровнялась и быстро начала обходить каждого лётчика.

Когда очередь дошла и до меня, товарищ Рубель подошла ко мне и присела на корточки. В её глазах была небольшая паника и в то же время с профессиональная решимость.

— Михайлов, где болит? Осколки? Кровь есть? — спрашивал Наташа, проверяя мой пульс и температуру.

— Не ранен я, Наташа. Ни одной царапины, — ответил я, пытаясь стереть с губ песок, поднятый винтами и попавший мне на лицо.

Старший военфельдшер вытащила фляжку и протянула мне.

— Пей, маленькими глотками, — сказала товарищ Рубель, поднялась и пошла к следующему самолёту.

Я посмотрел ей вслед, выпив несколько глотков прохладной воды.

— Переживает. Дюже много у неё то больных, то погибших, — сказал Акимович, рассматривая пробоину в хвостовой части фюзеляжа.

В это время к самолёту подошёл Резников. Я медленно встал, отряхнулся и застегнул воротник, чтобы доложить командиру полка.

— Да брось ты, — махнул Алексей Семёнович, приобняв за плечи.

Он прошёлся рядом с самолётом, и сам внимательно просмотрел пробоины.

— Коровин всё рассказал. Жаль, двоих лётчиков потеряли, — сказал Резников, доставая портсигар.

Он минуту постоял рядом со мной, посматривая по сторонам. Хоть Батя и скрывал эмоции, видно, насколько ему не по себе. Всё равно каждую гибель Резников переживал внутри себя, и я не исключение.

— Вечером к начальнику штаба зайти не забудь. И по своим сбитым доложишь, и… и по Вихрову всё расскажешь, — сказал Батя, уходя в сторону своего самолёта.

К вечеру усталость окончательно накатила на меня, и я вырубился прям под самолётом. В воздух в этот день я поднялся ещё раз на сопровождение бомбардировщиков. Когда начало темнеть, меня к себе вызвал начальник штаба для написания рапорта по сбитым самолётам.

— Разрешите войти? — спросил я, когда спустился в штабную землянку.

— Да, Андрей. Проходи, садись, — пригласил меня капитан Бубнов, сидевший за деревянным столом, широко зевая.

Видимо, я его разбудил своим появлением. У Бубнова было помятое лицо. Сам капитан сильно тёр воспалённые глаза.

— Тяжёлый день. И потери, и успехи. Одно только неизменно — документооборот. Он всегда на одном уровне, — сказал Бубнов и придвинул ко мне лист бумаги с чернильницей-непроливайкой.

— Надо бы письма родным погибших написать. Если нужно, могу и я.

— Само собой. Но я уже Булкину сказал это сделать, к тому же он с Вихровым друзьями были. Так что вы с ним как-то уж определитесь сами. Ты вот давай мне рапорт напиши на своих сбитых.

— Вкратце или развёрнуто? — уточнил я.

— По существу. Главную суть, но чтобы «наверху» всем было понятно, что ты не на блины летал, а немцев сбивал.

Я сел на скрипучий табурет и макнул деревянную ручку с металлическим пером в фиолетовые чернила. Пальцы после тяжёлого дневного боя ещё слушались плохо, а буквы ложились на бумагу неровно.

— «Докладываю… В районе аэродрома Духовщина при выходе из пикирования мной был атакован взлетающий истребитель Bf-109…» — проговорил я, что написал по первому эпизоду сегодняшнего вылета утром.

Начштаба пил чай и задумчиво смотрел в бревенчатый потолок.

— Коровин всё видел. Вы с ним против восьмерых остались, верно?

— Сначала восемь, потом ещё двое появились.

— Ты пиши. Там ещё комиссар потом хочет у вас поспрашивать для политинформирования. А я пока запишу в журнал боевых действий, — сказал Бубнов и потянулся за рапортом.

Тут за спиной послышались шаги по деревянному настилу. Я повернулся и увидел вошедшего в землянку особиста Руднева — оперуполномоченного особого отдела НКВД нашего полка.

Он всегда появлялся вот так, словно из ниоткуда. Лицо у особиста было гладко выбритое, непроницаемое.

— Чем обязаны, Вилор Владимирович? — спросил капитан Бубнов, однако Руднев промолчал.

Он молча подошёл к столу и заглянул в мой рапорт.

— Без бортового номера и с уголками. Не слабого вы фашиста сбили, товарищ Михайлов. Второй раз, как я понимаю.

— Везёт мне на крутых личностей.

Руднев кивнул и поправил фуражку на голове.

— Собирайтесь, Андрей Николаевич. Машина ждёт. Нам нужно прямо сейчас проехать в штаб дивизии. Это срочно.

Я посмотрел на начальника штаба, но тот лишь перевёл взгляд на особиста.

— По какому вопросу, Вилор Владимирович?

— По оперативному. Собирайтесь, Андрей Николаевич. Дело срочное.

Такие вызовы среди ночи в штаб никогда не могут быть по хорошему поводу. А если взять во внимание, что «посыльным» по данному вызову был младший лейтенант госбезопасности Руднев, то дело совсем непростое.

Однако, есть причина, по которой мне хотелось бы послать куда подальше особиста с подобными вызовами.

— Вилор Владимирович, время позднее, а мне завтра на вылет. Я же не железный, чтобы совсем не спать. Вызов отложить никак не получится? — спросил я.

— Нет. Давайте поторопимся, Андрей Николаевич. Не вы один спать хотите, — ответил Руднев.

— У вас ещё будет возможность. А вы не против, если мы уточним у вашего начальника, зачем я ему понадобился в такое время? — спросил я.

Руднев посмотрел на Бубнова и вновь повернулся ко мне.

— Вы сами будете звонить? — уточнил Вилор Владимирович.

— А что я теряю? Сейчас у товарища капитана разрешение спрошу обратиться и позвоню.

Тут «проснулся» Бубнов, который вспомнил, что он ещё начальник штаба полка и такие вопросы с вызовами посреди ночи надо уточнять.

Капитан снял трубку телефона УНА-И и приготовился крутить рычаг.

— Михайлов, успокойся. Сейчас узнаем. Я должен позвонить, товарищ Руднев. Мне никаких указаний по поводу отправки Михайлова не давали, — объяснил Бубнов.

— Ваше право. Пойду воздухом подышу, — сказал Руднев и пошёл на выход из землянки.

В этот момент в комнату вошёл Батя. Вид у командира полка был совсем уж недовольный. Он быстро посмотрел на Руднева, а потом и на меня с Бубновым.

— Что происходит? Зачем машина из штаба приехала? — спросил Алексей Семёнович.

— Не зачем, а за кем. Забираю Михайлова на разговор к начальнику особого отдела, — медленно проговорил Руднев, растягивая слова.

Бубнов держал трубку у правого уха в ожидании соединения со штабом.

— Что не так с Михайловым? Вы его в чём-то подозреваете или как? — сурово сказал Резников.

— Лично я, нет. А в особом отделе дивизии может быть иная информация, товарищ майор. Я пойду подышу. Душновато, знаете ли.

Руднев иронично вздохнул и вышел из комнаты.

В этот момент Бубнова соединили со штабом и попросил переключить его на особый отдел.

— Товарищ Совин, доброй ночи! 139-й полк, начштаба Бубнов. Да, товарищ начальник особого отдела, звоню уточнить по Михайлову. Всё верно. Устал лейтенант. Я… я вас понял, Павел Васильевич. Есть!

Начальник штаба опустил глаза и положил телефонную трубку. Судя по всему, отмазаться не получилось. Бубнов достал из портсигара папиросу и закусил её между зубами.

— Сказал, что очень важно и не требует отлагательств.

Батя подошёл ко мне и сел на стул рядом. Вид у него был уставший, а взгляд слегка растерянный.

— Командир, я ж кроме фашистов никого не убивал. Совесть у меня чиста. Ну хотят поговорить, поеду поговорю. Первый раз что ли.

— В дивизию впервые, — сказал Резников.

— Ну, надо когда-то начинать, — ответил я.

Командир кивнул и хлопнул меня по плечу.

— Машина тебя уже ждёт, Андрей. Езжай и… удачи там тебе, — выдохнул он и протянул мне руку.

Я молча пожал её, встал со своего места и вышел из землянки. На выходе из траншеи меня ждал Руднев. Недалеко от самой штабной землянки уже стоял ГАЗ-М1, а рядом с ним водитель с петлицами ефрейтора.

— Судя по всему уточнили, так? — спросил Руднев.

— Да. Почему до утра не могут подождать?

— Вопрос не ко мне.

— Ну да. Не вы же в особом отделе работаете. Давайте поедем уже, — произнёс я и пошёл к машине.

Водитель «эмки» вытянулся передо мной и молча распахнул заднюю дверцу. Я забрался на продавленное кожаное сиденье, снял пилотку и прислонился головой к прохладному стеклу. Следом в машину сел особист. Ефрейтор захлопнул за ним дверь с металлическим лязгом.

Пространства в машине было не так уж и много. Так что мы с Рудневым почти соприкасались плечами.

Водитель занял своё место и, не оборачиваясь, плавно отпустил сцепление. Машина дёрнулась и покатила по разбитой грунтовой дороге на выезд с аэродрома.

Хоть и предписывалось по тёмным дорогам ехать без включённых фар, но на «эмке» были узкие щелевые козырьки, выхватывающие из мрака лишь пару метров колеи.

Штаб нашей 8-й смешанной авиационной дивизии был в пятнадцати километрах восточнее аэродрома в небольшом городке Дубовке.

— Вилор Владимирович, может хоть сейчас скажете, зачем я понадобился товарищу Совину?

— Мне он не говорил.

— А если бы и сказал, то мне всё равно знать не положено, так? — уточнил я.

— Ну видишь, Андрей Николаевич, всё ты понимаешь.

— Ни черта я не понимаю.

За окном в это время проплывала картина прифронтового хаоса начала войны. На западе пульсировало багровое марево. Как раз там, куда сегодня наносили удары наши бомбардировщики.

Про себя же я думал по причине вызова в особый отдел дивизии. Хотели бы меня арестовать, уже предъявили обвинение. Конвой бы был. Да на худой конец, оружие забрали сразу.

Так что меня явно везут для чего-то… другого.

Сама дорога была забита различным транспортом и людьми. Водитель то и дело притормаживал и сигналил, чтобы уступили дорогу.

В свете луны вдоль обочин мелькали тени красноармейцев с винтовками. Пару раз из мрака выныривал патруль на блокпостах. Водитель приоткрывал окно, молча совал в щель спецпропуск и тут же шлагбаум открывался.

Руднев продолжал сидеть сосредоточенно. Скрестив руки на груди, он смотрел прямо перед собой.

— Знаете, а ведь вы меня удивили во время вашего пребывания в Горьком. Никуда не сорвались из лагеря. Всё время находились в расположении формируемого полка, — начал говорить Руднев.

Я с удивлением посмотрел на Вилора. При чём здесь Горький и я? Хотя… в вещмешке моего предшественника было письмо из какого-то города.

Точно! Оно было из Горького. Вот только имя отправителя расплылось и разобрать было невозможно. Как и полный адрес. А само письмо я так и не прочитал. Всё как-то не до него было.

— А куда я по-вашему должен был пойти? Вы же знаете, что родом я с…

— Конечно, знаю, Андрей Николаевич. Родом вы с Поволжья. Слобода Владимировка Сталинградской области. Место рождения интересное, а родня у вас интереснее вдвойне, — прицокнул Руднев.

— Что вы этим хотите сказать?

Вилор скривил лицо и отвернулся к окну. Как раз мы притормозили, чтобы дать проехать колонне грузовиков.

— Порода у вас заметная, товарищ Михайлов, — произнёс Вилор.

— Вы так о собаках будете говорить, гражданин Руднев. Чтобы вы там себе не надумали, я своей фамилией горжусь.

— И семьёй тоже? — ехидно улыбнулся особист. — Каково это быть сыном человека, который угнетал крестьян, заставляя работать по колено в воде на соледобыче? Три села горбатились на вашу фамилию, а потом вашей семье всё простили за борьбу с басмачами. Такой вы семьёй гордитесь?

Знать бы ещё эту семью. Но то, что настоящий Михайлов был не из простых крестьян теперь уже очевидно.

Но почему-то в памяти предыдущего Михайлова нет ничего плохого ни об отце, ни о матери, ни вообще о ком-то из родных. Как будто он один остался носителем фамилии Михайлов.

— Да, я своей семьёй горжусь. А что с вашей семьёй? — уточнил я.

Руднев зыркнул на меня, но с ответом не торопился. Машина вновь стронулась с места и поехала уже гораздо быстрее.

— Ничего. У меня нет никого, — ответил Вилор и вновь уставился в окно.

Больше в дороге он не разговаривал.

Прошло полчаса, прежде чем мы въехали в небольшой городок.

Проехав несколько домов, машина свернула с тёмной улицы. Следом мы повернули во двор какого-то двухэтажного здания из красного кирпича. Несмотря на отсутствие должного освещения, я смог разглядеть, что это за строение.

Похоже на бывшую школу, которая сейчас была затянута маскировочными сетями. А окна на всех этажах были заколочены крест-накрест. Сам же двор был заставлен «полуторками» и другими видами автотранспорта. Было даже два штабных автобуса на базе грузовых ЗИС-5.

«Эмка» подъехала к входу в какой-то подвал и остановилась, скрипнув тормозами.

— Выходи, — произнёс Руднев и первым вышел из машины.

Стоило мне захлопнуть за собой дверь машины, как сразу же столкнулся лицом к лицу с часовым, который стоял на охране. Тот даже и бровью не повёл, а продолжил стоять как на «часах» под Спасской башней.

— Не задерживаемся, — буркнул Вилор и показал мне пройти внутрь.

На первом этаже жизнь штаба бурно кипела даже в столь позднее время.

В первых помещениях приглушённо стрекотали пишущие машинки и гудели голоса телефонисток.

Чем дальше мы шли по коридору, тем гул всё нарастал. Из кабинета в кабинет перебегали люди с бумагами и срочными телеграммами. Все в поту и с красными от недосыпа глазами. Многие были похожи на енотов, настолько выделялись мешки у них под глазами.

Я проходил мимо одного из кабинетов, как вдруг со мной столкнул знакомый мне человек.

— О! Ты чего тут делаешь, лейтенант? — спросил он, протягивая мне руку.

Я быстро поздоровался с ним. Это был майор Захаров, инспектор по воздушно-стрелковой службе, который приезжал в наш полк ставить задачу для налёта на Духовщину.

— Не спится, товарищ майор, — ответил я.

— Ага. Или не дают поспать, — с укором взглянул он на Руднева.

— Не задерживайте нас. Мы спешим, — сказал Вилор.

Я попрощался с Захаровым, и мы с Рудневым пошли дальше по коридору. Но пройдя несколько шагов, он показал мне свернуть влево. Мы свернули в узкий боковой коридор, который вёл к обшарпанной бетонной лестнице. Она в свою очередь вела вниз.

С каждым шагом в подвал сырость усиливалась. Редкие лампочки тускло горели в плафонах. Но ещё больше пахло продуктами жизнедеятельности мышей.

— Воздух спёртый.

— Это же подвал. Тут без крыс не обойтись, — ответил Руднев.

Через минуту мы свернули в небольшое помещение, где стоял небольшой стол.

— Доброй ночи, Вилор Владимирович, — поприветствовал Руднева дежурный в звании сержанта госбезопасности.

— Сиди. Оформи нас, — сказал Вилор.

Сержант присел и сразу же включил тусклую лампу с зелёным абажуром и придвинул толстый журнал.

Руднев повернулся ко мне и подошёл ближе.

— Вам необходимо сдать оружие. Сами понимаете, на объектах НКВД действуют строгие правила.

— Разумеется, — ответил я, расстегнул кобуру, достал свой ТТ и положил перед сержантом госбезопасности.

Дежурный убрал пистолет в металлический сейф, сделал отметку в журнале и протянул мне номерок.

— Теперь подождите. Я доложу о вас, — сказал сержант и снял трубку телефонного аппарата.

Он быстро связался с кабинетом и спросил разрешение нам войти.

— Есть, товарищ начальник особого отдела, — произнёс сержант госбезопасности и положил трубку. — Вы можете проходить. Но только один.

И в этот момент он смотрел не на Вилора, а на меня.

— Прошу вас, товарищ лейтенант, — показал дежурный на дверь.

Как-то уж совсем неожиданно. По лицу Вилора тоже не скажешь, что он удивлён.

— Жду вас здесь, Андрей Николаевич, — сказал он и присел на стул у стены в узком коридоре.

Я нажал на латунную ручку, распахивая дверь, и сделал шаг внутрь.

Помещение было освещённой плохо. Единственным источником света была большая лампа на столе у дальней стены.

У дверей стояли двое красноармейцев с винтовками Мосина и не сводили глаз со стола.

Там сидел Павел Васильевич Совин. Старший лейтенант госбезопасности. Он махнул мне, чтобы я подошёл к столу ближе. Сам же он прижал к уху тяжёлую эбонитовую трубку телефонного аппарата и молча кивал.

— Да, именно так, — громко сказал Совин своему собеседнику по телефону.

Рядом с ним стоял невысокого роста парнишка в очках с петлицами ефрейтора и внимательно разглядывал имущество, разложенное на столе.

Я сделал пару шагов вперёд и остановился, поравнявшись с ещё одним человеком в этой комнате. Он сидел на стуле напротив Совина.

— Да, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга. Сейчас находится у меня. Да, удовлетворили просьбу. Нужный человек прибыл.

В этот момент я начал понимать, что происходит. На столе перед особистом дивизии лежали непростые предметы. Это были личные вещи немецкого лётчика.

Совин поочерёдно перебирал солдатскую книжку Зольдбух, рассматривал Рыцарский крест с дубовыми листьями и мечами. А ещё внимательно разглядывал личный номер и наколенный планшет этого немецкого пилота, который сидел перед Совиным.

Он совершенно не походил на какого-то «арийского воина», которыми пыталась представить своих пилотов пропаганда Третьего рейха. Это был худощавый, сутуловатый молодой человек. На вид лет 28–30. Среднего роста. У него было бледное, серьёзное лицо с резкими чертами, высокий лоб с залысиной и тёмные, зачёсанные назад волосы.

Он больше напоминал молодого учёного или священника, чем пилота Люфтваффе.

На нём не было кожаной лётной куртки. Он сидел перед Совиным в серой рубашке, испачканной сажей и глиной. Однако, держался этот немец неестественно прямо.

— Понял. Немедленно отправить к вам. Сделаем, — сказал Совин.

Старший лейтенант госбезопасности медленно положил трубку на рычаги, достал из кармана платок и вытер со лба пот, который выступил в процессе разговора.

Видимо, Павел Васильевич сейчас разговаривал с самим товарищем Абакумовым — начальником Управления особых отделов НКВД Советского Союза.

Совин выдохнул, и посмотрел на меня.

— С тобой хочет поговорить. Познакомься, Андрей. Господин оберст Вернер Мёльдерс.

Сказать, что я обалдел, ничего не сказать.

Но уж слишком невероятное должно было быть совпадение, чтобы вот так передо мной сейчас сидел тот самый Вернер Мёльдерс.

Его также знали по прозвищу «Папочка». Именно так его прозвали подчинённые. Он фанатично заботился о своих лётчиках, лично вводил новичков в бой, оберегал их и учил тактике, запрещая бездумно рисковать ради личного счёта.

— А что он тут делает? — спросил я у Совина.

— Ну… пока что сидит. Но скоро его увезут в Москву. А пока он сильно захотел поговорить с тем лётчиком, который его сбил. Говорит, это для него очень важно. Начальство сверху, после моего доклада, сказало тебя доставить. Так что общайся, — развёл руками Павел Васильевич.

Он быстро сгрёб со стола все вещи Мёльдерса и встал, доставая папиросу и портсигара.

Мёльдерс упёрся руками в колени, тяжело приподнялся на ноги и повернулся ко мне.

— Вы тот самый пилот, который сегодня утром вступил со мной в бой? — спросил Мёльдерс.

Его слова мне перевёл ефрейтор, но этого не требовалось. Мой предшественник знал немецкий. Но знал его и Совин. Тем не менее услугами переводчика он пользовался.

— Да, — ответил я.

Вернер улыбнулся и осмотрел меня с ног до головы.

— А я думал, что я самый вундеркинд в мировой авиации. Сколько вам лет, лейтенант?

— 22 года.

Мёльдерс улыбнулся и посмотрел по сторонам. Будто бы искал подсказку, что ему ещё спросить у меня.

— Не думал, что меня такой молодой человек может победить. В манёвренном бою на малых высотах ваш тяжёлый ЛаГГ-3 не мог так огрызаться. А вы смогли. Как это у вас получилось?

— Нас так учили, — ответил я на немецком.

Оберст заулыбался ещё сильнее, а Совин продолжил ходить вдоль стены. Думаю, что он очень внимательно слушает наш разговор.

— Лично вас учили серьёзно. А вот того пилота на борту номер 81 явно не совсем хорошо тренировали. Ему не место было в авиации совсем. Так что это был закономерный итог.

Он так спокойно говорит о гибели Вихрова, будто это всё было тренировкой или игрой. Дать бы этому козлу Мёльдерсу по морде, чтобы он снизил свою самооценку.

Но в Москве могут расстроиться, что такого «самородка» избили.

— Вы тоже были сбиты. Значит, вы не так хороши, как о вас говорят.

— Всё что вы скажете, уже не важно. Скоро мы победим, великий Третий рейх распространит своё влияние на Советскую Россию. Моё поражение ни к чему вас не приведёт.

Я кивнул и посмотрел на Совина. Понятно, что говорить мне с Мельдерсом много мне не дадут.

Мог бы я ему сказать, что ему повезло остаться в живых. Ведь в ноябре 1941 года он бы погиб в авиакатастрофе.

— Как минимум оно привело вас в плен. Где вы и останетесь, — ответил я.

В этот момент Мёльдерс прокашлялся и сделал ко мне шаг. Совин напрягся, а один из красноармейцев на входе сильнее сжал ремень винтовки.

— Ваш манёвр, господин Михайлов, был великолепен. Вы переиграли меня и за это заслужили уважение вашего противника. Поединок был честным, и я хочу выразить вам своё уважение, — произнёс Мёльдерс и протянул мне руку.

Провоцирует меня, господин оберст. Лично для меня нет такой реальности, где бы я смог пожать руку фашистскому лётчику.

— Вы ведь расстреливали колонны с людьми, лётчиков, спасшихся на парашюте, и многое другое. Ваши солдаты жгут наши дома и убивают мирных людей. И теперь вы предлагаете мне пожать вам руку?

— Мы пришли освободить вас. Это адекватная цена.

— Тогда вы псих и безумец, раз так считаете. И место вам либо в лечебнице, либо на кладбище, — ответил я.

Мёльдерс даже открыл рот от удивления, но руку так и не убрал. Я же повернулся к Совину.

— Разрешите идти? — спросил я.

— Идите, Михайлов.

Я развернулся и направился к двери.

— Это всё равно ничего не изменит, Михайлов. Ваша страна погибнет так или иначе. И единственное, что я вам могу пожелать, это не сойти с ума от поражения, — громко сказал мне вдогонку Мёльдерс.

Я развернулся и решил ответить ему.

— А я вам желаю дожить до победы. До нашей победы.

Спустя час меня привезли обратно на аэродром. Проехав через КПП Тройкино, чёрная «Эмка» притормозила недалеко от штабной землянки. Водитель заглушил машину и вышел на улицу, оставив меня и Руднева вдвоём.

— Доброй ночи! — произнёс я и открыл дверь ГАЗ-М1.

— Задержитесь на минуту, Андрей Николаевич, — остановил меня Вилор.

Что ещё он мне забыл сказать, я понятия не имел. Наверняка сейчас будет говорить, мол «держите язык за зубами», «этого визита не было» или «вам оказано высокое доверие».

— Вилор Владимирович, лейтенанту Красной Армии вроде меня о режиме секретности говорить не надо. Всё и так понятно, — опередил я Руднева, не закрывая двери.

— И что же вам понятно?

Я аккуратно закрыл дверь.

— Тут всё просто. Господин оберст Мёльдерс — важный человек. Его пленение важны как в военном, так и в политическом плане. Так что вашему начальству никак нельзя его потерять. Тем более, что сейчас разведка Германии работает на максимальных оборотах. Того гляди и захотят освободить по дороге в Москву «Папочку».

— Это хорошо, что вы настолько проницательны. Тем не менее вы должны понимать, насколько теперь будут принципиальны лётчики 51-й эскадры.

С Вилором можно согласиться. Потерять своего «Папочку» немцы явно не рассчитывали. Так что можно ожидать от них более решительных действий против нашего аэродрома. Я уверен, что им доведут, с какого аэродрома взлетели ЛаГГи. Не так уж и много мест базирования таких истребителей на Западном фронте.

— Мы всегда готовы, товарищ Руднев. Ещё раз, доброй ночи!

Вилор молча кивнул, и я вышел из машины. Закрыв дверь и попрощавшись с водителем ефрейтором, я направился к штабной землянке. Доложить о прибытии командиру бы не мешало.

В воздухе пахло бензином и болотной сыростью из леса.

Высоко в небе, среди россыпи звёзд, гудели двигатели. Звук был пульсирующий, «рваный», как будто по небу трактор едет. Наверняка это шли на запад наши бомбардировщики ТБ-3.

— Наши летят, — услышал я голос из траншеи.

Я повернулся и увидел стоящего с папиросой в руке Резникова. Командир аккуратно прикрывал ладонью огонёк, чтобы не демаскировать себя.

— Приятный звук.

— Да. Почаще и побольше бы так, но пока не получается, — ответил Алексей Семёнович, затушил окурок и вышел из траншеи.

Командир вытянулся, расстегнул гимнастёрку и посмотрел в сторону лётного поля. Там сейчас кипела работа.

Под навесами из маскировочных сетей, при тусклом свете керосиновых ламп «Летучая мышь» и карманных фонариков, суетился весь инженерно-технический состав. Со всех сторон доносился стук по дереву, скрежет металла и тихий мат мотористов.

— Вставляй. Да не туда… Да не сюда! Да чтоб у тебя руки отсохли! Куда ты вставил⁈

— Куда ты стучишь⁈ По голове себе постучи!

— Крути. Ещё крути, давай. И ещё крути! Тьфу, твою ж бабушку. Вот ты молодец, докрутился.

И всё в подобных тонах и репликах. Где-то на краю лётного поля вдруг оглушительно загудел Як-1. Затем поднялся вой, стук, треск и двигатель этого самолёта «захлебнулся».

— Много нового узнаёшь об авиации, когда вот так ночью слушаешь звуки аэродрома, — сказал я командиру.

— Эт точно, Андрей. Я смотрю, ты быстро вернулся, — хрипло сказал Резников прокашлявшись.

— Много вопросов мне не задавали.

— Понятно. Но и о причине вызова не скажешь, так?

— Верно, — кивнул я.

Резников по-отцовски сжал моё плечо.

— Иди к себе в палатку. Сегодня был непростой день. Спать тебе три часа осталось. Механики сказали, что к утру твой борт сделают. На завтра есть особое задание для тебя. Спокойной ночи.

— Доброй ночи, товарищ командир, — ответил я.

Резников выдохнул и спустился в землянку.

Сразу в палатку я не пошёл. Решил проведать свой самолёт и механика Акимовича.

Мой ЛаГГ стоял на основной стоянке, среди таких же повреждённых, но не поверженных самолётов. На лопасти винта висела замаскированная «летучая мышь». Старшина Донских всё сделал, чтобы ни один луч случайным бликом не ушёл в ночное небо.

Подойдя к самолёту, я обнаружил, что Акимович трудится не один.

С ним рядом был молодой моторист. Паренёк стоял у открытых капотов двигателя и пытался заправить тяжёлую патронную ленту в приёмник пулемёта Березина.

— Куды ж ты её ломаешь, малец⁈ Тю на тебя! — прозвучал громкий голос Акимовича, который вылез из-под брюха самолёта с помятым ведром.

Судя по запаху, в ведре был был казеиновый клей.

— Да что я, Степан Акимович⁈ — развёл руками моторист.

В наших боевых условиях, когда острая нехватка рук техсостава, моторист мог и вооружением заниматься, пока специалист в этой области занят другими делами.

— Это ж тебе не кобыла с поводьями, а лента УБС. Ты ж направляющий ролик зараз свернёшь.

— Ну так перекашивает её. Звено тяжёлое, застревает в рукаве… — оправдывался паренёк.

Акимович тяжело вздохнул, сдвинул на затылок пилотку и подошёл к молодому мастеру. Он аккуратно помог парню взять ленту и начал осматривать её.

— Гляди сюды. Она ж у тебя на сухую не пойдёт. Угол подачи какой, бачишь? А ты её вытягиваешь, как того кота за хвост.

Старый механик перехватил ленту. Он смазал направляющие и коротким движением вставил в приёмник. Раздался громкий металлический щелчок.

— Оружие, оно ж дюже ласку любит, да угол точный, — поучал Акимович парня, похлопывая по казённику.

— Эт у вас дядь Стёпа всё так просто.

— Просто мне, потому что я с душой к машине отношусь. Вот как к тебе, сорванцу, так и к ней. А будешь дурную силу прикладывать, то и самолёт от тебя сторониться буде. И самое плохое — может пулемёт в бою клина поймать, и командира нашего по твоей вине собьют. Вразумил?

Молодой парень кивнул и пошёл заниматься уже пушкой ШВАК. Я подошёл вплотную, положив руку на руль высоты.

— Дядь Стёп, а правда, что ваш командир звена Михайлов уже десяток фашистов сбил?

— Дюже гутаришь, малец. Николаич о своих победах не глаголит. Да и сейчас все сбивают, если в живых остаются, — тихо ответил Акимыч.

Ещё немного таких хвалебных речей в мою сторону и я точно покраснею.

Старшина густым слоем промазал края вырезанного места повреждения на фюзеляже. Следом наложил заплатку из свежей авиационной фанеры, которую подогнал точно по размеру, и намертво стянул её небольшими струбцинами.

— Говорят, что он сегодня и вовсе сразу троих сбил. Мол, даже сам Василий Иванович Коровин столько не сбивал. Да и Батя с комиссаром им восхищались за ужином.

— А чего ж не восхищаться? Лейтенант молодой и здраво мыслит. И самолёт старается всегда сберечь. Вон недавно он на одном колесе сел. Всё сделал, чтобы машину сохранить. Вот это человек! — ответил старшина молодому мотористу.

— О, да! Жаль, что его особист забрал куда-то. Говорят, что арестовали.

— Так, ты уже пургу гутаришь. Никто его не арестовал. Видел я, что Николаич сам в «эмку» сел, а не под охраной.

— Да⁈ Тогда зачем его увезли? Ой и наговорил кто-то на Михайлова. Такого мужика и под расстрел, — качал головой моторист.

Вот уже и слухи обо мне пошли. Следующим этапом будут легенды и небылицы.

— Добрейших вечеров, труженики, — поздоровался я.

Моторист от неожиданности чуть не прищемил себе пальцы капотом от двигателя, когда вздрогнул от неожиданности.

В этот же момент Акимович повернулся в мою сторону и приветливо махнул рукой.

— Командир, как живой! А мы туточки ленты укладываем. Вот, и раны замазываем. Летать будеть как новенький,

— Тебе доверяю, Акимыч. Что там радиатор?

— Радиатор любо работать будет. Дюже ручаюсь.

Я кивнул и прошёлся вокруг самолёта. Моторист всё это время смотрел на меня с восхищением. Будто перед ним герой из былинных сказок.

— Ты Акимыча слушай. Он ерунду не посоветует. Ну и я буду доволен, что не клинит пушка или пулемёт.

Моторист поправил измазанными руками пилотку и вытянулся в струнку, отдавая мне воинское приветствие. Или, как это называется в текущих документах, «отдал честь».

— Командир, отдохни. День был тяжёлый. Тебе, Николаич, спать трошки осталось, — сказал мне Акимович и я, попрощавшись с мужиками, пошёл в сторону палатки.

Однако, далеко я не ушёл. Меня догнал молодой моторист.

— Товарищ лейтенант, тут вас спрашивали вечером. Раза три приходила. Старшина Донских видел, и я видел. Вот как вас прям.

— Кто приходил? — уточнил я.

— Ну товарищ старший военфельдшер. Наталья Андреевна со своей сумкой приходила и спрашивала вас.

— А чего хотела, не сказала?

— Так… ведь… сами знаете, что старшим в за…

— Можешь не продолжать. Я понял, что ты не спрашивал. Спасибо, боец, — улыбнулся я и отпустил моториста.

Вот ещё и товарищ Рубель меня ищет с сумкой своей. Сегодня я нарасхват.

Через пару минут я был уже рядом с палаткой. Аккуратно откинул жёсткий брезент и бесшумно шагнул внутрь. Внутри, помимо спёртого запаха пота, пахло забористой махоркой.

За столом в центре палатки сидел Коровин. Комэск без верхней одежды, в одном нижнем белье и сутулился над какой-то бумагой. Его гимнастёрка с петлицами майора висела на спинке стула, а звезда героя переливалась в свете от коптилок стоящих на столе. В зубах у него дымилась зажатая самокрутка, пепел с которой падал прямо на стол.

Василий Иванович повернулся в мою сторону, улыбнулся и подмигнул мне.

— Непотопляемый ты, Андрюха. И тут выкрутился? — спросил Коровин, намекая на мой визит в особый отдел дивизии.

— Не так был страшен вызов в штаб, как вы его все себе представляли, — ответил я и опустился на большой ящик рядом со столом.

— Да уж. Ну ладно, тогда о чём же беседовали? — спросил комэск, продолжая писать на листке бумаги.

— О жизни.

Коровин поднял на меня глаза и улыбнулся, продолжая зажимать в зубах самокрутку.

— Ну я так и думал. Можешь мне не рассказывать. Я тоже видел, куда упал самолёт того немецкого «эксперта». Так что говорить не нужно, зачем так срочно тебя забирали в штаб.

Раз Коровин догадался, то это хорошо. Мне тогда не нужно будет твёрдо стоять на своём и не рассказывать.

— Так, я закончил, — произнёс Василий Иванович и с нажимом вывел химическим карандашом последнюю строку на тетрадном листе.

Только сейчас я заметил, что находилось перед комэском на краю топографической карты. Это была маленькая кучка вещей — всё, что осталось от сержанта Евгения Вихрова и двух других погибших сегодня лётчиков нашего полка.

— Написал родным Петрова. Не стал, как в официальной похоронке писать. Рассказал в письме, что бился он как… как зверь в общем. Ну и что отомстим.

Я внимательно рассмотрел личные вещи погибших.

— Немного нажили ребята, — тихо сказал я, смотря на личные вещи ребят, аккуратно сложенные в три стопки.

У кого-то была стопка домашних писем, туго перевязанных ниткой, кто-то хранил у себя том «Как закалялась сталь» Островского. У Вихрова вещей тоже было немного. Это были блокнот со справочными данными, неотправленные полученные письма. А поверх всего этого лежала небольшая фотография смеющейся темноволосой девушки, бережно обёрнутая в тонкую кальку.

— Его невеста? — спросил у меня комэск.

— Говорил, что девушка. В Москве она у него.

Коровин кивнул и затушил самокрутку. Щека комэска нервно дёрнулась. Он молча дотянулся до пустой койки Вихрова, взял его застиранную пилотку и бережно накрыл вещи.

— Нас мало осталось. Был 21 борт, а на текущую минуту осталось 12 в строю. Ещё и 7 лётчиков потеряли за эти дни, — сказал Василий Иванович.

— А враг рвётся к Москве.

— Думаю, Андрюха, что скоро и мы перебазируемся отсюда. Хоть у нас и получается задавать немцам взбучки, но у них пока перевес. Так что нас ждут тяжёлые дни. А может, и месяцы. Отдыхай, — сказал Коровин, встал со своего места и пошёл спать.

Я быстро разделся и тоже отправился к своей кровати. Рядом была койка Вихрова, которая теперь будет пустовать. Как и ещё несколько кроватей в нашей палатке.

Только лёг на топчан, как меня пробили воспоминания. Будто что-то хотел сделать очень важное. Бросив взгляд на письма на столе, я вспомнил.

— Письмо, — прошептал я и встал с топчана.

Кровать громко скрипнула, разбудив ещё не успевшего глубоко провалиться в сон Коровина.

— Ты чего, Андрюха? — шепнул он, видя, как я встал и полез в свой вещмешок.

— За письмо своё вспомнил. Прочитаю перед сном.

— Пф! Это то, с которым ты ещё до войны таскался? Каждый день перечитывал и всем его пересказывал. Я даже помню, что оно тебе из Горького пришло.

Видимо, мой предшественник радовался этому письму, как найденному большому сокровищу. Раз уж даже комэск помнит о нём, почему тогда мне память об этой весточке не напомнила.

Коровин перевернулся на другой бок и снова засопел. Я же достал письмо и сел за стол, чтобы свет был лучше.

Конверт был надорванный. Адресные строки расплылись, и названия прочитать было невозможно. Как и имена отправителя и получателя.

Я вытащил само письмо из разорванного конверта и раскрыл его.

— Здравствуй, мой дорогой… брат⁈ — удивился я, сказав вслух.

— Блин, Андрюха, ты чего не спишь? — шикнул на меня Переяслов.

— Читаю. Отдыхайте, Сергей Васильевич.

— Спасибо, что разрешил, — недовольно проворчал он.

— Пожалуйста, — ответил я.

Судя по первым строчкам письма, у моего предшественника есть родная сестрёнка. И живёт она в Горьком.

Сестру зовут Мария. Сколько ей лет я вспомнить не смог. Возможно, даже погодки мы с ней.

«Представляешь, меня взяли на завод! Да, тот самый который самолёты выпускает. Должность — электромонтажник. Буду собирать для наших лётчиков приборные доски и прокладывать бортовую проводку. Сказали работа аккуратная, тонкая, как раз для моих женских рук. А вдруг, тот самолёт, который соберу и я, достанется тебе? Вот это будет номер!», — рассказывала в письме Маша.

Да уж, вот это совпадение. Только недавно мы были в Горьком, и можно было воспользоваться случаем и встретиться с роднёй. Понятно, что Мария сестра моего предшественника, но просто так отвернуться от людей я тоже не могу.

В моём прошлом семьи у меня не было. Воспитывал меня дядя, а потом и его не стало. Так что большую часть жизни я сирота. А тут сестра! У меня даже в душе потеплело от такой новости.

«Ты писал, что на курсы тебя отправили. Мол, командиром будешь. Это здорово! Я всем подругам говорю, что мой брат — Сталинский сокол и мне завидуют даже немного. Кстати, Андрюша, тебе бы уже жениться пора. Да, да, и не спорь со мной. Я старше тебя на целых 15 минут, и это не обсуждается. Так что как приедешь в отпуск, мы с тобой пойдём на Свердловку или Волжский откос. Там и познакомишься с девочками. Я тебе подобрала уже две кандидатуры…» — зачитался я рассуждениями и наставлениями сестры.

Без меня меня женили, как говорится. Жаль, что сейчас война и жизнь всей страны поделилась на «до» и «после». Я читал строки письма и прям видел, как эта девушка с душой пишет своему брату. Она ещё не знает, что будет война и что ей придётся буквально спать в цеху на сборке очередного ЛаГГа.

«Ты только не ругайся, но мне один парень понравился. Он мне цветы подарил на танцах в Канавино. Думаю, вы с ним подружитесь, когда ты в отпуск приедешь. Он тоже военный, только в местном военном училище служит», — продолжала рассказывать Мария.

Да, в Горьком было военно-политическое училище. Правда, не долго и его начнут переформировывать в следующем году.

Чем дальше я читал, тем буквы всё больше расплывались. Некоторые предложения было совсем не прочитать.

«Если ты сейчас стоишь, сядь. Я тебе должна самое главное рассказать», — прочитал я.

Текст начал расплываться ещё больше, а у меня возникла мысль, что Маша скоро станет мамой, а я — дядей.

«У нас есть брат! Представляешь? У папы оказывается был внебрачный ребёнок. Похож на нашего деда Петю. Курносый, высокий и глаза как у дедушки. Он мне платок подарил красивый и духи „Красная Москва“. Вот он какой у нас брат!»

Столько новостей из одного письма у меня ещё никогда не было. Хоть бы имя узнать брата. А то я и деда Петю не помню, а мне про чудесное появление брата говорят.

«В общем, мы теперь не одни с тобой. Мамы и папы нет, а вот старший брат нашёлся. Воз…жно ты его даже зна… Ег… овут…» — прочитал я, но последние строчки письма расплылись полностью.

Так что дочитать, не представляется возможным. Я ещё раз прочитал письмо. Хорошо, что теперь в новой жизни у меня есть сестра. Но жаль, что на самом интересном месте намокло письмо, и я не узнал кто мой брат.

Утром после завтрака меня сразу вызвал в штабную землянку Резников. Я помнил, что вчера вечером он мне сказал, что у меня будет особое задание.

Пройдя по траншее к землянке, я постучался в дверь.

— Разрешите войти?

— Заходи, Андрей, — махнул мне Резников.

В комнате помимо Алексея Семёновича был ещё и Руднев. Он также сидел на ящике в углу и контролировал всю обстановку в помещении. И кроме них был ещё один человек в звании майора. Ранее мне он не попадался.

— Вот тот, кто вам нужен. Я рекомендую на задание именно лейтенанта Михайлова, — сказал Резников, указывая на меня.

Вилор Владимирович даже бровью не повёл, чтобы возразить.

— Товарищ Руднев, вы ведь не против? — спросил Резников.

— Нет. Михайлов уже себя проявил. Так что доверить задание можно.

Стоящий напротив меня майор кивнул и пожал мне руку.

— Начальник разведки 8-й авиационной дивизии майор Виноградов. Вам, товарищ лейтенант, предстоит выполнить сложное задание за линией фронта.

Дым от папирос витал в воздухе штабной землянки. Небо, которое я наблюдал через амбразуру, начало светлеть. А напряжение на усталых лицах командиров и особиста говорило о важности предстоящего задания.

Как и обещал Резников, оно и правда предполагалось особенное. Да и сам начальник разведки дивизии уже обозначил, что полёт будет за линию фронта.

— Для вас, как я понял, это первый вылет на разведку. Но новичкам везёт, так ведь, Алексей Семёнович? — спросил Виноградов у Резникова.

Командир полка молча кивнул и опустился на стул рядом со столом начальника штаба. Сам же Бубнов в это время спал сидя, положив голову на стол.

— Ладно. Не будем говорить громко, чтобы не разбудить капитана. Он всю ночь выяснял обстановку на линии фронта, — произнёс начальник разведки и подозвал меня к карте, разложенной на другом столе, сбитом из ящиков.

Я подошёл ближе, положив на стол свой планшет и карандаш, приготовился слушать Виноградова.

— Обстановка следующая. Немцы рвутся к Днепру и явно собираются отсечь 16-ю и 20-ю армии, не дав им переправиться по Соловьёвой переправе. Штабу фронта позарез нужны свежие данные о перемещении немецких механизированных частей, а именно вот в этом районе.

Майор показал карандашом на район севернее переправы — города Ярцево, районы рек Вопь и Хмость, а также автомагистраль Минск — Москва.

— Что именно нужно искать?

— Хоть нам и удалось нанести чувствительные удары по скоплениям техники и войск противника, но движение продолжается. Нужно знать, где оставшиеся колонны техники. Возможно, на Минском шоссе. Эта магистраль как раз севернее переправы. Ищи всё, что связано с танковой группой Гота. Это грузовики снабжения и, конечно, мотопехота. В общем, всё что идёт к Ярцево или переправе.

— Понял. Маршрут разрешите уточнить? — спросил я.

Начальник разведки кивнул и подозвал Резникова. Командир полка показал схему маршрута со всеми параметрами и профилем.

— Пересекаешь линию фронта южнее Ярцево. Далее отворот на Духовщину, проходишь по прямой три минуты и разворот на Пречистое. После возвращаешься вдоль русла реки Вопь.

Я внимательно вглядывался в изгибы топографических линий. Вроде ничего особенного в этой задаче нет. Вот только каждый такой полёт — огромный риск нарваться на немецкие самолёты, патрулирующие всё воздушное пространство над территорией, которую они контролируют.

Виноградов выпрямился, заложив руки за спину, а Резников продолжил доводить профиль полёта.

— Высота до линии фронта — три тысячи метров. Как пройдёшь зенитный заслон, падаешь на бреющий полёт. Идёшь на высоте пятьдесят, максимум сто метров. Используешь рельеф местности, жмёшься к верхушкам деревьев. Если нужно, делаешь «горку» до 200–300 метров, но не выше. Скорость наивыгоднейшая 300–320 км/ч. Радиомолчание абсолютное, немцы пеленгуют. Твоя машина оборудована плановым аэрофотоаппаратом АФА-И, но главная надежда — на твои глаза.

Тут вступил в разговор и Руднев, щёлкнув своим портсигаром.

— В бой не вступать ни при каких обстоятельствах. Ваша задача — привезти плёнку и всё, что успеете обнаружить. Ваша информация очень важна.

— Вы не первый, кого мы отправляем в тот район, — добавил Виноградов.

Я посмотрел на Батю, а потом и на «разведчика» с дивизии. Такое ощущение, что они мне что-то не договаривают.

К тому же до сих пор мне не сказали, полечу я один или с ведомым.

— Что-то ещё, товарищ майор? — уточнил я.

Виноградов прокашлялся и продолжил.

— Да. Ночью группа из двенадцати бомбардировщиков ТБ-3 в полном составе была сбита на подлёте к данному району. Причём не зенитными средствами, а именно перехвачена Мессершмиттами. Даже не успели отбомбиться.

Похоже, это те самые бомбёры, которых мы с Резниковым вчера видели ночью, пролетающими недалеко от нашего аэродрома. Вообще, удивительно, что настолько результативно отработали истребители немцев. К тому же ночью.

— Понял. Ещё вопрос, кто ведомый? — уточнил я.

— Тут тоже особенность. Потери у нас в полку большие. Поэтому… — начал говорить Резников, и в этот момент в дверь землянки постучались.

— Разрешите? — прозвучал за спиной знакомый голос.

— Заходите, капитан, — сказал Резников, и я повернулся, чтобы увидеть вошедшего.

Им оказался тот самый Валерий Ведерников, командир эскадрильи Як-1. Капитан вошёл в комнату и подошёл к столу. При этом он даже на меня не взглянул, а только выпрямился во весь свой рост и расправил плечи.

— Мне сказали, у меня будет особое задание, — произнёс Ведерников, смотря на карту

— Да, капитан. Вы полетите за линию фронта. Задача — разведка, — сказал Виноградов.

— Понял. Что именно нужно разведывать? Какие сведения нужно привезти? Фотоаппарат будет на борту?

Судя по рвению Ведерникова, он был готов на всё и даже чересчур проявлял готовность.

— У вас не будет фотоаппарата. Всё, что найдёте касаемо противника, расскажете по возвращении. Ваша основная задача — прикрывать ведущего, — обозначил Резников задачу Валерию.

Тут Ведерников и увидел, что я нахожусь в комнате. На его лице читалось удивление, смешанное с непониманием ситуации.

Мне и самому было непонятно, как мы будем работать в паре — ЛаГГ-3 и Як-1 с их несколько разными скоростными и манёвренными характеристиками.

Тем не менее, с тактической точки зрения, задумка правильная. Главное правильно выдерживать своё место в строю.

— Задачу понял, товарищи командиры, — кивнул Ведерников.

— Вот и хорошо. До встречи! — пожал нам руки Резников и отпустил на стоянку.

Спустя несколько минут мы уже шли с Валерием к стоянкам наших самолётов. Остальные лётчики ещё только шли на завтрак, а мы уже готовились взлетать с первыми лучами солнца.

— Парадоксальная ситуация, — проговорил Ведерников, когда мы вышли на стоянку.

— И в чём же парадокс? — спросил я, проскальзывая на мокрой траве.

— А ты не чувствуешь, что мы с тобой как бы из разных категорий? Я капитан, командир эскадрильи, и вообще в соседнем полку служу на другом типе самолёта.

Говорил Ведерников так, как будто перед ним только что пришедший из лётной школы сержант.

— Вы, товарищ капитан, сейчас хвалитесь или как? — уточнил я.

Ведерников остановился и схватил меня за плечо.

— У Коровина научился острить? Ну-ну. То что ты сбил несколько немцев это хорошо, молодец. Но на разведку ты однозначно не летал, а мне приходилось. Так что большого дядю послушай. Твой комэск тебе наверняка о разведывательных полётах не рассказывал.

Начинается! Теперь будет рассказывать, что он больше всех видел и знает.

— Не спорю, что вы, Валерий, имеете определённый опыт. Но и не надо мне показывать, что вы круче яиц «вкрутую». Сейчас у всех боевого опыта хватает. Так что давайте о деле. У нас с вами приказ — привезти важные сведения. А мериться размерами… эго, будете с другими. Думаю, вы меня поняли, — проговорил я.

Ведерников причмокнул и молча кивнул, сложив руки на груди.

— Давай ещё раз определимся, как полетим сейчас?

В голосе Валерия уже не было напыщенности. Может оказывается нормально разговаривать.

— Никаких пеленгов и привязки к моему хвосту. Я лечу на предельно малой высоте, а вы будете прикрывать меня, выдерживая высоту на 100–200 метров выше. У вас полная свобода манёвра и обзор, — предложил я

Ведерников на секунду замер. Для него слышать такое построение в воздухе пока в новинку. Он ведь всё ещё следует довоенным уставам, которые не подразумевали подобной тактики «этажерки».

— Допустим. Что касается сигналов в воздухе. Я так понял, что радиостанции не используем, — проговорил Валерий.

— Здесь предлагаю не стесняться. Если увидели мессеры, в молчанку играть уже нет смысла. Нас на той стороне всё равно увидят. Единственная ваша задача — просто разрушить им идеальный заход на цель. Бейте на пересечение курса и сразу уходите. Я же уйду сам.

Ведерников кивнул, соглашаясь с моим предложением. Я протянул ему кулак в перчатке, но он не сразу понял, что нужно сделать с этим жестом.

— Это что значит? — спросил Валерий.

— Долго объяснять, — ответил я, сам схватил руку Ведерникова и прислонил костяшки к своему кулаку.

На этом мы и разошлись по самолётам. Мой 88-й борт уже был готов, а механик Акимович вылез из-под фюзеляжа, где он устанавливал камеру для съёмок.

— Николаич, ты чего в такую рань да ещё с этой лупой под брюхом? — спросил он у меня, помогая надеть парашют.

— Особое задание с особым оборудованием, — ответил я, затягивая ремешок шлемофона.

— Дюже особое. Ещё и этого… невдалого в пару тебе дали. Вон как зыркал, — возмущался старшина на Ведерникова.

Сам же Валерий уже занял место в кабине, показывая механику, что готов запускаться.

— Да нормальный он. Всё же одно дело делаем — Родину защищаем.

— Коли так, чего ведёт себя как фон Барон. У него лицо, будто ему под нос навоза накидали свеженького.

— Ну он по жизни такой недовольный. Ничего страшного. Это он злой, потому что ему ещё майора не дали, как комэску нашему, — ответил я.

— Дюже много хочет. Ты там аккуратнее. Не нравится мне это ваше особое поручение.

Старшина помог мне забраться в кабину, и мы приготовились запускаться. Расчётное время для начала запуска ещё не наступило. Я ещё раз пробежался взглядом по маршруту, чтобы примерно запомнить ориентиры и поворотные пункты.

В голове ещё сидела мысль, как же так получилось потерять всю группу бомбардировщиков ещё на подлёте к целям. К тому же ночью.

Сразу вспомнился мой ночной перехват на подступах к Вязьме. Там удалось подбить только один Хейнкель, а ещё пару сбили мои товарищи. Но остальная группа немецких бомбардировщиков ушла на обратный курс. То есть всю группу было уничтожить практически нереально.

А здесь 12 бомбёров ТБ-3 и на большой дальности. Что-то совсем не так в этой истории.

Стрелки часов показали 4:56. Пора было запускаться.

— От винта! — скомандовал я и приступил к запуску.

Рёв моторов М-105П разорвал предрассветную тишину над Тройкино. Из выхлопных патрубков вырывались сизые языки пламени.

Первым начал выруливать Ведерников. Ему предстоит первому взлететь и прикрывать меня сверху. Следом на исполнительный старт вырулил и я.

Валерий махнул мне из кабины и начал разбегаться по полосе. Только он оторвался и начал делать разворот, я отпустил тормоза и двинул рычаг управления двигателем вперёд.

ЛаГГ-3 мелко задрожал и сорвался с места. Самолёт начал медленно разбегаться по росистой траве.

Скорость росла медленно, а хвост неохотно отрывался от земли. Самолёт набрал установленную скорость и оторвался от взлётной полосы.

Я быстро перевёл кран в положение уборки шасси. Тут же послышался глухой удар, когда стойки убрались. Я выдержал направление и посмотрел в зеркало. Ведерников уже пристроился справа и занял высоту метров на 100 выше меня.

Я разогнал самолёт над землёй и начал отворачивать влево на курс 300°. Как раз в направлении Соловьёвой переправы.

Компас КИ-10 показывал мне курс, а по карте я уже сверял ориентиры на подступах к Ярцево и реке Вопь.

Внизу разворачивалась страшная картина летнего утра сорок первого года. Чем дальше мы уходили на запад, тем больше становилось выжженных дотла деревень, а линии окопов становились видны всё отчётливее. А над переправой продолжали подниматься чёрные столпы дыма.

Минут через десять полёта я потянулся к приборной доске. Пора было готовить к работе АФА-И. Этот фотоаппарат установили за моей бронеспинкой в хвостовой части фюзеляжа.

Я быстро щёлкнул тумблером питания. Затем осторожно выставил интервал между кадрами. Красная лампочка на пульте мигнула и загорелась ровным светом. Аппаратура была готова и ждала только нажатия тумблера запуска.

— А вот и «ленточка», — проговорил я.

Внизу беспрерывно пульсировали короткие залпы артиллерийских батарей. Над передовой висел плотный смог от разрывов, который буквально слился в единую полосу.

Линию фронта прошли без происшествий. А вот через пару минут всё поменялось.

В этот момент немцы открыли огонь по нам. Небо начало наполняться шапками разрывов зенитных снарядов. ЛаГГ начало ощутимо потряхивать. Один из разрывов лёг совсем рядом. Самолёт подбросило взрывной волной так, что ремни больно впились в плечи. По фюзеляжу, как будто раскидали камни.

В хвостовую часть опять прилетела очередь из пулемётов.

Я тут же резкое отклонил левую педаль, ручку управления в противоположную сторону, чтобы выполнить скольжение влево. Самолёт резко развернуло, а снаряды прошли рядом с кабиной.

Ведерников следом за мной синхронно выполнил скольжение вправо, уходя из-под огневого воздействия.

Пилотирование ЛаГГ-3 на высоте 15–20 метров дело весьма изнурительное. Скорость уже под 400 км/ч, а ручка управления стала совсем тугой.

Левая рука постоянно металась по кабине. То обороты прибрать, то подкрутить «штурвальчик» триммера, чтобы снять нагрузку с кисти.

А ещё большое внимание надо уделять температуре жидкости. Приходится постоянно играть створками водяного и масляного радиаторов. Весь полёт шёл с перспективой перегреть движок или потерять скорость из-за открытых створок.

Ещё через минуту мы подлетели к точке разворота на Пречистое. Воздействия с земли пока здесь нет. Зато впереди видно, как над просёлочными дорогами поднимаются столпы пыли.

Яркое солнце с каждой минутой всё сильнее и сильнее начинает припекать и приходится щуриться до слёз. В кабине становилось душно, а по спине под гимнастёркой уже струился пот.

Ручку отклонил на себя, чтобы осмотреться. Скорость сразу стала наивыгоднейшая для съёмки. И тут же выровнял машину над самой дорогой. Впереди сквозь пыль уже отчётливо проступали силуэты немецкой бронетехники.

Снова снизился. Высота вновь была пятьдесят метров, а скорость держал на отметке 400 км/ч. Земля быстро проносилась под крылом.

Я плотно держал ручку управления. Один не самый скоординированный манёвр, и я зацеплюсь за верхушки деревьев.

Палец правой руки аккуратно лёг на тумблер АФА на приборной доске.

Колонна техники всё ближе.

Но что здесь ещё есть. От дороги в сторону леса много накатанных дорог. Как будто недалеко какие-то объекты, накрытые маскировочными сетями. Фотографировать надо прямо сейчас. Делаю очередную горку. Скорость вновь падает до 320 км/ч.

Щёлк!

За спиной сквозь гул двигателя и через бешеную вибрацию фюзеляжа зазвучал стук.

Клац, клац, клац… Это вращался электромотор, сматывая катушку с широкой плёнкой. А следом за этим срабатывал затвор.

И тут внизу всё закипело. Навстречу мне потянулись десятки огненных трасс. «Пунктиры» прошивали воздушное пространство в считаных сантиметрах от кабины, а по обшивке уже забарабанили осколки.

— Две минуты, и надо уходить, — крикнул в эфир Ведерников.

Видимо, устал молчать Валерий. Да это уже и не нужно, раз по нам открыли огонь.

— Ещё не прошли весь маршрут, — ответил я.

Раздался очередной удар по фюзеляжу. Следом очередь из пулемётов прошла мимо. Всё начало сливаться в один большой поток манёвров и повреждений.

Надо продолжать держать ЛаГГ на прямом курсе у самой дороги.

— Раз… два… три… — отсчитывал я секунды, необходимые для кадров.

И вновь прямо по курсу в меня полетел огненный град зенитных снарядов. Это уже явно не ПВО колонны.

— Откуда стреляют? — громко крикнул в эфир Ведерников, но я сам не мог определить.

Такое ощущение, что где-то вкруг выстроились зенитки и атакуют нас. Я сманеврировал влево. Далее ушёл со скольжением вправо. А под нами по-прежнему только лес и какие-то… строения в маскировочных сетях.

— Отворачиваем, отворачиваем. Вправо пошли, — произнёс я, запоминая расположение этого объекта.

Он был на небольшой возвышенности. Вокруг несколько… нет, много средств ПВО.

— Четыре… пять… семь установок, — выдохнул я, облизывая пересохшие губы.

Внезапно ЛаГГ дёрнулся так, будто я влетел в бетонную стену. Оглушительный треск и мотор заревел совсем по-другому.

Следом по фюзеляжу хлестнула плотная пулемётная очередь. Затем ещё удар, и лицо закололо в районе щеки. А в лицо задул ветер…

Яркое солнце мгновенно ослепило. Время как будто остановилось, а в самой кабине зависли в воздухе частицы пыли и осколки плексигласа фонаря.

Раздался треск, а следом появился оглушительный, пронзительный свист. В нос ударил запах гари.

Ещё удар, и я чуть было не вдохнул поднявшуюся пыль с пола кабины. В ушах зазвенело. «Прилетело» по самолёту так, будто у меня на голове каска и по ней кто-то ударил молотком.

Мгновенное замешательство прошло, и наступил момент, когда организм и мысли собрались в кучу. Дыхание не сбилось, но глаза защипало от попадания частиц песка.

— Ручку держать… Высота… Контроль оборотов… Температура, — проговорил я, пробежавшись глазами по приборам.

Всё было в норме, а значит, управление не потеряно.

— 88-й, уходим на восток. Уходим! — услышал я голос Ведерникова сквозь треск в наушниках.

Я резко отвернул вправо, контролируя положение самолёта по «Пионеру» — прибору, где можно было определить крен. Обзор был нарушен, так что на несколько секунд пришлось перейти на приборный полёт. Главное не потерять высоту, чтобы не зацепиться за деревья.

Я бросил взгляд вправо и смог разглядеть, насколько правая консоль крыла близка к макушкам деревьев.

— Выравнивай. Как у тебя состояние? Ты видишь, куда лететь? — начал у меня спрашивать Ведерников.

К этому моменту я выровнял самолёт и сбросил скорость, чтобы снизить давление набегающего потока. Очки тоже уже были надеты, что весьма облегчило ориентировку.

Я снова бросил взгляд на приборы. Температура воды и давление масла были в норме.

— 88-й, как у тебя дела?

Хотелось бы ему ответить, что всё нормально, но врать не хочется.

Ведерников ничего мне не сказал о внешних повреждениях. Но я всё равно выглянул через остекление фонаря влево и вправо, чтобы оценить, нет ли за мной шлейфа. Был бы белый, значит надо было переживать за радиатор. Если чёрный, то за двигатель и масло. Но ни того ни другого признака повреждений не было.

Зато теперь рёв двигателя уступил место свисту ветра в рваных краях пробоины.

— Пока лечу. Тянем за «ленточку», — проговорил я по связи.

— Куда тянем? Повтори, не понял, — услышал я его громкий голос в наушниках.

Из-за шума Валерий не смог полностью разобрать, что я сказал.

— На восток! На восток!

— Понял, домой, — ответил он.

Ну почти правильно Ведерников меня понял. Главное, что мы оба сейчас следуем в направлении линии фронта.

Фонарь полностью не разбило, а значит и воздушный поток будет всё ещё обтекать кабину. Плохо бы было, если плексиглас разбился бы полностью.

Щека саднила от колющей боли. Я не прикладывал руку к щеке, чтобы проверить насколько всё серьёзно. Но солёный привкус на губах ощущался. Я провёл языком и почувствовал небольшую рану на верхней губе.

В это время я с трудом, но вертел головой по сторонам. Должны же были атаковать мессеры нашу пару, но никого не было. Совсем не похоже на «худых».

В кабину по-прежнему затягивало вонь выхлопных газов. Теперь с ещё большей силой, чем ранее.

Мой ЛаГГ-3 начало бить мелкой и выматывающей дрожью, от которой слегка начали неметь руки.

Пальцами я продолжал крутить колесо триммера руля высоты. Выкрутил почти до максимума, чтобы хоть немного снять нагрузку.

До линии фронта оставалось уже не так много, но Ведерников продолжал делать свою работу. Он шёл примерно на 200–300 метров выше, выписывая надо мной курсом широкую «восьмёрку» на повышенных оборотах.

Скорость надо было держать не максимальную, чтобы до конца не разбить фонарь. От пробоины уже и так тянулась «паутинка» растрескивания. Но и малая скорость тоже не нужна. Чем быстрее пройдём линию фронта, тем быстрее доставим сведения. Причём у нас мало времени.

Если танковая колонна совершает какой-то скрытый манёвр и мы её заметили, командование немецкой танковой группы может и поменять свои планы. Надо быстрее доставить сведения.

Ещё и этот объект не выходит из головы. Но в этот момент слева солнце закрыла чья-то тень.

— Слева, сверху атакуют! — услышал я крик Ведерникова, который проскочил надо мной и открыл огонь.

Тут я увидел, как на меня уже пикирует пара «худых». Визуально и им совсем немного осталось до дальности открытия огня.

Сразу же Валера открыл огонь, и несколько трасс рассекли воздух перед мессерами. Но они же явно не одни.

— Сзади тебя! Сзади! Маневрируй, — продолжал громко кричать Ведерников, а в зеркале заднего вида появились два тёмных силуэта, заходящих в хвост.

Ждать не нужно, а крутить манёвры в виде кадушки или боевых разворотов смертельно. Да ещё и с моим разбитым плексигласом.

Едва толкаю ручку от себя, чтобы приблизиться к земле максимально. Уровень адреналин сразу же стал запредельный, а виски запульсировали с ужасающей скоростью. Даже дыхание перехватило.

Ручку управления отклонил вправо, а педаль влево, и первая очередь прошла мимо. Следом ещё один такой манёвр в другую сторону, и снаряды из пушки прошли буквально рядом с правой консолью крыла.

В этот момент раздался сухой и резкий треск. Будто по деревянному полу ударили тяжёлой палкой.

Я вновь сменил направления, выполняя скольжение. Ещё один залп по мне, и самолёт тряхнуло. ЛаГГ закачался с крыла на крыло, но я его удержал на столь малой высоте.

Ощущение, что пули влетели точно в правую плоскость крыла и в хвостовую часть. В кабину мгновенно ворвался едкий запах горелого пороха и дерева. И в этот момент навстречу мне пронёсся Ведерников, атакую пару мессеров.

Он явно заходил им практически лоб в лоб, иначе бы их было не отогнать. Линия фронта была уже совсем близко.

Я бросил взгляд в зеркала, но никого больше за мной не было. Жиденько как-то получилось у немцев нас атаковать.

— 18-й, ответь 88-му, — запросил я Ведерникова.

Я ещё дважды повторил, но Валера не отвечал.

— Да-да. Рядом с тобой, — ответил Ведерников.

Я поднял голову и увидел, как надо мной продолжает кружить Як-1. Неплохо он так разобрался с четырьмя «худыми». Наверняка никого не сбил, но меня защитил.

Я сделал небольшую «горку», чтобы перескочить густой лес в районе реки Вопь. Высота сразу вышла на отметку 250 метров.

Здесь и проходила линия фронта, но столкновения сейчас тут не шли. Зато были видны следы недавних боёв.

Просёлочные дороги изуродованы воронками и полностью забиты повозками беженцев и разбитыми грузовиками.

Ещё раз глянул на приборы, чтобы удостовериться в их нормальных показаниях. Температура воды в норме, стрелка высотомера дёргалась, но при полёте настолько близко к земле и быть не могло по-другому.

Резко запахло бензином.

Я бросил взгляд на указатель остатка, а затем и на манометр давления топлива. Его стрелка дрожала ещё сильнее, чем на высотомере, и упорно ползла к нулю.

Но что самое плохое — кабину начало заполнять этим самым бензином. Да так, что ноги начали хлюпать в топливе.

Я тут же задержал дыхание. Если вдохнуть пары, можно потом и не прокашляться. Похоже, что один из мессеров пробил мне самый основной из баков — центральный.

Пока ещё есть высота, надо попробовать сбросить фонарь. Я зажал ручку управления коленями, схватился за два красных штыря и с силой рванул их.

В лицо тут же ударила струя ураганного ветра, вытягивая бензиновую смесь. Теперь хотя бы можно дышать.

— 88-й? Как принял, пересекли линию… Ты чего сделал⁈ — услышал я Ведерникова.

Тут уж совсем не до посадки на аэродроме. Малейшая искра от трассера превратит кабину в камеру крематория.

Воспламенится всё вокруг. Хоть мне и говорили, что ЛаГГ не горит, не хочется именно сейчас это проверять. Я-то точно могу сгореть!

Надо думать, и думать быстрее, куда садиться. Но точно прямо… здесь!

Из калейдоскопа всей природы Смоленщины, я с одного взгляда выхватил идеальный прямоугольник нескошенного ржаного поля прямо у шоссе.

— Потерпи, потерпи немного, — продолжал мне говорить Ведерников, когда увидел, что я отворачиваю в сторону от Минского шоссе.

Начал снижаться, а скорость быстро сбрасывать до 250 км/ч. В нос по-прежнему бил удушающий запах бензина.

— Не могу. Сажусь на вынужденную, — громко крикнул я в эфир.

Валера прав в одном — терпеть осталось немного. С учётом всего полёта и столь быстрой течи топлива у меня до полностью сухих баков где-то минута. Двигатель встанет, и я уже никуда не сяду. Да и возможность вспыхнуть возрастает с каждой секундой.

А тут вот есть поле! И можно попробовать сесть.

Высота уже 100 метров. Фонарь сброшен, ветер вытягивает пары бензина, но ноги по щиколотку в бензине. Такая себе ситуация!

Поле передо мной. Обороты двигателя сбросил, и на указателе сейчас 210 км/ч.

На кран шасси даже не стал смотреть. Это смертельно. Стойки могут зарыться во влажную землю, и самолёт мгновенно скапотирует. Так я и останусь навсегда в кабине.

Я быстро нащупал кнопку выпуска щитков и нажал её. ЛаГГ-3 начал тормозить интенсивнее. Скорость быстро подошла к отметке 170 км/ч.

Подхожу к самой земле. Кажется, что вот-вот рожь коснётся фюзеляжа. Высота каких 10–12 метров до верхушек ржи.

Быстро перекрыл пожарный кран, отсекая топливопроводы. Следом отключаю магнето и бортовую сеть.

Двигатель начинает захлёбываться и глохнет. Лопасти винта с металлическим лязгом останавливаются. Вот она, снова звенящая тишина. Гудит только набегающий поток ветра.

Чувствую, как сердце будто остановилось вместе с дыханием.

Высота три метра. Плавно начал брать ручку управления на себя. Самолёт перешёл в горизонт и заскользил, касаясь колосьев ржи.

Скорость продолжала падать. Удерживаю самолёт ровно, чтобы не дать ему опустить нос. Ручку тяну на себя, подводя её к самому животу всё ближе.

Самолёт резко срывается. Ручка вжимается до упора в живот. Удар! Фюзеляж с чудовищным грохотом бьёт по пашне. ЛаГГ дико трясёт, а меня так и норовит выкинуть из кабины.

В кабину летит всё, что есть в поле — земля, пыль и рубленые стебли ржи по переднему стеклу. Я со всей силы упираюсь ногами в педали. Ощущение, что колени вот-вот хрустнут.

Самолёт ещё немного прокатывается вперёд. Доворачивает влево и замирает. Сверху меня накрыло облаком пыли и сломанных колосьев.

Я начинаю кашлять, но засиживаться в кабине нельзя. Это всё ещё тот самый крематорий, полный бензина. А выхлопные патрубки двигателя всё ещё раскалены добела, и бензин из пробоины уже растекается под днищем.

Одним движением я расстёгиваю ремни, пытаясь хоть что-то увидеть в пылевом облаке. Адреналин ещё жёстко пульсирует во мне, а вдохнуть не получается. На зубах так и хрустит песок.

— Кассета, кассета, — повторял я про себя.

Пыль слегка рассеилась, когда я сбросил лямки ремней и парашюта. Тут же я запустил руку за бронеспинку, чтобы нащупать брезентовую петлю.

Хорошо, что Акимович грамотно установил кассету. Ещё и петлю к ней специальную «приделал».

— Вот она! И… есть, — вытащил я пятикилограммовую кассету от АФА-И.

Больше в самолёте делать нечего. Я встал ногами в кресло и перемахнул через борт. На крыле удержаться не вышло, и я упал прямо в мягкую смятую рожь.

— Теперь бежать, — проговорил я, направляясь в сторону от самолёта.

Мои сапоги скользили по сложенным стеблям.

Отбежав метров на сорок, я обернулся и упал на землю. Надо было перевести дух. Я снял очки и сдвинул назад шлемофон. Пот начал застилать глаза, а щека и губа защипали ещё больше. Я приложил руку к одной и второй ране. Похоже, что осколками от плексигласа мне расцарапало и губу, и щеку. Один из осколков застрял прям в одной из петлиц на воротнике.

Осмотрев себя, я взглянул на ЛаГГ-3. Мой истребитель застыл под неестественным углом, прокопав брюхом огромную борозду. Двигатель в это время издавал громкие металлические щелчки, а из-под проломанного днища кабины прямо на землю потоком хлестал бензин.

Сделав несколько вдохов и выдохов, я взял свой планшет и посмотрел на карту. Сразу прикинул, где бы мог находиться.

— Тут Ярцево. А тут Суетово и Капыр… Капры… не прочитать, — проговорил я, смахивая пот с лица.

Рядом лежала та самая увесистая кассета от фотокамеры АФА-И.

Заслуга спасения этой плёнки и моим механикам принадлежит. Им пришлось собрать специальную полку-надстройку за бронеспинкой. Блоки приемника и передатчика рации закрепили на амортизаторах вторым ярусом, прямо над фотоаппаратом. Так что Акимович и его бригада молодцы.

Данные с неё надо доставить в штаб или хотя бы сообщить, где находится колонна танков, следующих за Днепром.

Точно! Где-то же здесь находится расположение одной из наших стрелковых дивизий. Надо только найти кого-нибудь.

И в этот момент раздался глухой хлопок. Пары бензина вспыхнули мгновенно. Сначала под брюхом ЛаГГа появилось пламя, а затем истребитель с гулом начал окутываться оранжевым пламенем. В небо тут же устремился столб чёрного дыма.

— Спасибо. Довёз, — тихо сказал я, отдавая дань уважения своему ЛаГГ-3.

Не успел я перевести дух, как над головой пролетел Як-1. Похоже, что Ведерников решил посмотреть, всё ли со мной хорошо. На повторном заходе я помахал рукой, чтобы он меня увидел.

Только он выполнил проход и над полем стихло, рядом раздался хруст и аккуратный металлический лязг. Я уже собирался потянуться к кобуре, но увидел, как в колосьях ржи мелькнул болотный цвет советской солдатской каски.

— Все выходите. Никуда не побегу, — произнёс я.

Тут же на ноги вскочили трое красноармейцев, а с ними и один ефрейтор и младший сержант. И тут же начали раздаваться крики от бойцов.

— Стой!

— Руки вверх!

— Пристрелю как собаку!

Четверо бойцов Красной Армии наставили на меня свои винтовки и продолжали кричать, чтобы я то ли руки поднял, то ли оружие опустил, которое я даже не достал из кобуры. Гимнастёрки у ребят слегка потемнели от пота и пыли, а лица были злые и настороженные.

Петлицы пехоты можно было отличить невооружённым взглядом.

Опять я в подобной ситуации. Это уже становится традицией для меня — встреча с бойцами после вынужденной посадки.

— Ой, всё, «Царица полей»! Лейтенант Михайлов. Оружие опустили, — махнул я рукой.

— Нет! А ну быстро…

— Товарищ лейтенант⁈ Андрей Николаевич! — воскликнул один из бойцов.

Не сразу, но я узнал этого парня.

— Иванов? Да ладно, — вот так встреча, улыбнулся я и подходя к ефрейтору.

Это один из двух механиков, обслуживавших мой И-16 и с которыми я встретился ещё в Рябовке. Иванова и его друга Петрова после нашей отправки в тыл забрали в пехоту.

Остальные красноармейцы на секунду замерли, сбитые с толку от такой встречи.

— Товарищ лейтенант, я прям рад вам. Ну и то, что вы живы, конечно, — произнёс Иванов и показал всем опустить оружие.

— Взаимно, Матвей. Хотелось бы пообщаться, но время не терпит. Мне нужна связь. Важные сведения у меня. Тягач, полуторка, телега или лошадь имеются?

Иванов кивнул и показал в сторону леса.

— Товарищ лейтенант, здесь штаб командующего недалеко. Пойдёмте.

Полкилометра от догорающего ЛаГГа превратились в настоящий кросс. Запах гари и авиабензина от моей одежды смешивался с утренней июльской жарой и висящей в воздухе пылью.

Бежать с пятикилограммовой кассетой через большие стебли ржи не самое приятное и лёгкое занятие.

— Ускорились, бойцы! — громко крикнул я, обогнав Иванова.

— Товарищ… лейтенант… вы точно… с неба… ну, того… упали? — бросил мне вслед один из красноармейцев.

— Не упал, а сел на… вынужденную. Сколько до расположения командующего? — проговорил я, оббегая воронку.

— Недалеко. Тут… в лесу… — запыхался Иванов.

Металлическая кассета АФА-И оттягивала руки и больно била по бедру. Но упускать её нельзя. Держаться надо мёртвой хваткой. Это шанс довести важнейшую информацию до командующего Оперативной группой войск Ярцевского направления. А им был тот самый Константин Константинович Рокоссовский. Будущий командующий Парадом Победы на данный момент носил звание генерал-майора.

Я оценил расстояние до деревьев. Оставалось чуть меньше 300 метров. Пробежим через поле и окажемся на окраине леса. А там и до расположения командующего рукой подать. На этом участке Западного фронта сейчас стоит 38-я стрелковая дивизия полковника Максимова. С ней также 101-я танковая дивизия под командованием полковника Малыгина на танках Т-26 и БТ-7. Никаких Т-34 или КВ у неё нет.

Когда до леса оставалось совсем немного, темп слегка сбавили. Я приблизился к моему товарищу и бывшему однополчанину, ефрейтору Иванову.

— Петров как? — спросил я Матвея, когда до леса оставалось совсем немного.

С Ивановым из нашего полка был ещё один механик.

— Нормально. Мы недавно вышли из окружения со своим батальоном.

Я ещё помнил то самое ночное построение в Рябовке. Когда оставшийся в живых лётный состав отправили в тыл, а большинство техсостава и батальона аэродромного обслуживания в стрелковые части в район Могилёва.

В этот момент мы вышли к опушке густого соснового леса среди холмов. Я сверился с картой. Если память мне не изменяет, то штаб Рокоссовского должен быть где-то в стороне от Минского шоссе в лесу.

— Долго идти, Матвей? — спросил я у Иванова.

— Почти пришли, — ответил мне ефрейтор.

Но тогда где же охранный кордон из представителей НКВД? В эти годы именно они охраняли расположения штабов армии, к которой и была приравнена группа Рокоссовского.

— 15 человек всего вышло. Нас сразу… сюда, — продолжал рассказывать Иванов.

— Не волнуйтесь, товарищ лейтенант. Тут за оврагом наш штаб… — добавил за Матвея один из красноармейцев, поправляя винтовку на плече.

— Как ваш⁈ Штаб чего? — спросил я, остановившись на месте.

— Как чего⁈ Роты. Ну, то есть командно-наблюдательный пункт нашей роты. КНП…

Твою мать! Ну Иванов!

— Ты ж сказал штаб командующего? — спросил я у Матвея, подскочив к нему вплотную.

— Да. Через лес пешком часа за два дойдём. Ну или машину сейчас вам пришлют из батальона или полка. А нам вот сюда, через овраг…

Местность здесь и правда была изрезана глубокими оврагами. Естественно, что именно в одном из таких естественных укрытий, должна была укрепиться рота.

Такое положение вещей резко меняет дело. Я сразу взял карту и прикинул в уме, сколько времени у меня есть, чтобы доставить сведения.

Передовая колонна шла по дорогам во фланг группы. Расстояние от позиций 38-й стрелковой дивизии было 45–50 километров. Но это было минут 10–15 назад.

Если учесть, что немецкая колонна на марше движется не на полной скорости, то она будет здесь примерно через 3–3.5 часа.

— У нас мало времени, — произнёс я, когда мы остановились перед оврагом.

— Сейчас, товарищ лейтенант. Нам этот овраг обойти… а! — сказал Иванов, но я его не дослушал и подтолкнул вперёд.

Ефрейтор скатился вниз, а я поскользил следом за ним по осыпающемуся песчаному склону оврага. Остальные, немного подумав, тоже решили не отставать и съехали следом.

— Давай бегом!

— Андрей Николаевич, ну зачем? Можно ведь было обойти. Вот уже и расположение, а вон КНП, — начал жаловаться Иванов, отряхиваясь от песка.

— Потому что времени осталось мало. Быстрее! — бежал я по песчаному дну оврага.

В сотне метров от нас начиналось и то самое расположение роты.

По краю оврага вилась свежевырытая траншея. Повсюду были брустверы, которые бойцы спешно маскировали наломанными сосновыми ветками. Чуть в стороне в окопе торчал массивный ребристый кожух пулемёта «Максим», чей расчёт сейчас пытался закурить, доставая махорку.

— Товарищ лейтенант, вон КНП, — крикнул мне Иванов из-за спины.

Я посмотрел, куда он указывает. В крутом склоне оврага была вырыта ниша. Сверху она была перекрыта в один накат берёзовыми жердями и присыпана дёрном.

Именно туда по затоптанной траве тянулся полевой телефонный кабель.

Я спрыгнул в траншею, и чуть было не приземлился на голову санинструктору в звании сержанта.

— Товарищ лейтенант… — начал что-то он говорить.

— Вяжи-вяжи, — перебил я санинструктора, который перевязывал плечо красноармейцу.

Не обращая ни на кого внимание, я бегом пробежал по траншее, расталкивая всех с дороги. Со всех сторон пахло потом, сырой землёй и оружейной смазкой.

Я был уже рядом со входом под навес КНП, как передо мной возник боец крепкого телосложения.

— Стой… да ну меня⁈ Андрей Николаевич! — воскликнул сержант, преградивший мне дорогу.

Это был тот самый Рогов, с которым мы выходили из леса под Рябовкой. Невероятное совпадение!

— Ну, просто встреча на Эльбе, — сказал я, пожимая руку сержанту.

— А почему на Эльбе? Это где вообще? — уточнил Рогов, улыбаясь мне.

Да, неувязочка вышла. Рано ещё всем знать название этой реки в Европе, где встретились войска американцев с нашими подразделениями в 1945 году.

— Да не бери в голову. Ты извини, времени поболтать нет. Отведи меня к командиру роты. Мне срочно нужно в штаб командующего, — произнёс я.

— А чего не в Президиум или к Наркому⁈ Кто там такой? — услышал я ворчание из землянки.

И этот голос мне тоже был знаком. Рогов пропустил меня, и я вошёл в землянку.

Под хлипким навесом на патронных ящиках сидели двое командиров в выцветших гимнастёрках с тёмными пятнами от пота. У каждого на петлицах эмалевые «кубари» лейтенантов.

В свете небольшой керосиновой лампы я разглядел их уставшие лица.

— Чтоб меня так судьба любила, как тебя Михайлов! Глазам не верю, — воскликнул один из лейтенантов с перевязанной рукой.

И это был мой знакомый, бывший командир стрелкового взвода Мальцев Яков Сергеевич. Я подошёл к нему, и мы по-дружески обнялись.

Как и Рогов, этот лейтенант вместе со мной выходил из леса под Рябовкой. Потом также был переведён в стрелковую дивизию обратно в район Могилёва.

— Правду говорят, что земля круглая — за углом встретимся, — улыбнулся я, пожимая здоровую руку Якова.

— Я так понял, что это ты свалившийся к нам на голову лётчик. Только что доложил о приземлении самолёта, а в командовании разбираются, зачем и почему. Как видишь, это моё здесь хозяйство. Располагайся.

— Времени нет, Яков. Нужна связь со штабом вашей оперативной группы, — ответил я, похлопывая по кассете АФА-И.

Ротный Мальцев даже присвистнул от подобного требования. Яков посмотрел на кассету от фотокамеры и уже всё понял.

— У тебя там маршрут перемещения Гитлера что ли?

— Нет. Близлежащая проблема — это танки, идущие в вашем направлении, — ответил я и показал карту, проведя пальцем по предполагаемому маршруту немецких частей.

В двух предложениях я объяснил Якову сложность ситуации и ограничение по времени.

Мальцев посмотрел на своего сослуживца и достал топографическую схему участка своей роты. Рядом с ним стоял тяжёлый деревянный ящик полевого телефона УНА-Ф.

Увидев лишь один телефонный аппарат, от которого тянулся единственный провод я осознал, что драгоценная плёнка и все сведения могут здесь до вечера остаться.

— Надо готовиться. Орудия разворачивать и в полк доложить. А ты точно уверен, что тебе нужно ехать, Андрей? Твой ведомый ведь скоро сядет и тоже доложит, — сказал Мальцев.

— Сядет то сядет. Это будет только через 5–7 минут. Далее минут 10 он будет до командира добираться и докладывать. А те потом в дивизию, армию и так далее. Час минимум уйдёт. Да и ни один здравомыслящий генерал не станет оголять фронт и бросать в засаду последний танковый резерв, опираясь только на слова запыхавшегося ведомого, — ответил я.

Яков Сергеевич кивнул и тут же достал папиросу. На лице лейтенанта не было оптимизма.

— По полевому кабелю ты не докричишься, а транспорта у меня для тебя нет. Только если бежать. Давай я в батальон или полк позвоню. Там что-нибудь придумают, — сказал Мальцев.

Я кивнул, утирая вспотевшее лицо тыльной стороной ладони. Это долго, но иначе будет ещё медленнее.

Ротный Мальцев выхватил трубку у связиста, пока тот и крутил ручку индуктора.

— Товарищ командир! Сбитый лётчик появился. Да, у меня и требует немедленный выход на штаб командующего Рокоссовского. Ручаюсь за этого лейтенанта. Он злой как собака, везёт снимки немецких колонн. Командир, времени нет… Алло! Алло, твою налево! — крикнул Мальцев, но связь пропала.

Ротный бросил трубку на рычаг, достал из кармана самокрутку с платком и вытер пот со лба.

— Комбат ждёт. Тебе надо на КП батальона у водонапорной башни. Там разберутся.

Вот они проблемы системы управления во всей красе. В условиях тотальной боязни ошибиться и желании всё достоверно проверить часто теряются важные сведения.

Отправка в батальон — совсем не то, что нужно.

А время всё идёт. В этот момент за амбразурой я услышал тяжёлый топот копыт, чавканье размокшей глины и треск сухостоя. Это сопровождалось громким лошадиным фырканьем.

И мысль пришла в голову мгновенно.

— А ты мне «транспорт» не одолжишь? — уточнил я.

— Какой транспорт? У меня ж только «ездовые люди» и две кобылы, чтоб приданную «сорокопятку» тащить.

— Одна кобыла с пушкой справится? — уточнил я.

Мальцев почесал подбородок и переглянулся со своим лейтенантом. Тот сначала пожал плечами, а потом утвердительно кивнул.

— Пошли, выдам тебе скакуна. Только с возвратом! — хлопнул по столу Мальцев.

Я быстро забрал кассету и вышел вслед за Яковом.

Счёт шёл на минуты. Я и Мальцев шли в направлении привязанной к дереву лошади.

— Скачешь прямо по дну оврага в сторону леса. Там через три километра широкая просека. Она прямо к расположению штаба Оперативной группы выведет. Не потеряешься? — спросил у меня Яков.

— Нет. Там же комендантская рота охраняет? Если опять услышу, что мне угрожают расстрелом, значит в правильном направлении скачу.

— Логично. Вот он твой «транспорт», — кивнул Мальцев.

Передо мной стояла крепкая, рыжевато-бурая кобыла с тёмной гривой. Её бока тяжело вздымались и блестели от пота, скопившегося после таскания груза.

На мокрую конскую спину было криво брошено старое кавалерийское седло. Брезентовая подпруга была затянута второпях. В зубы кобыле вставили жёсткие железные удила с толстыми, грубыми поводьями. Короткие путлища со стременами болтались по бокам.

В своей прошлой жизни я катался на лошадях только в парке на аттракционах. Здесь же придётся надеяться, что мой предшественник умел это делать хотя бы на оценку «удовлетворительно».

— Ты… того… ездить верхом-то умеешь? — спросил у меня Мальцев.

— Наверное умею.

— В смысле? — удивился Мальцев.

— Не бери в голову. Я думаю, не сложнее чем самолётом управлять. Та же ручка управления, поводья то бишь. Педали, в смысле стремена. Ну а обороты в автомате набирает. Справимся!

К нам подошёл Иванов и передал мне потёртый вещмешок. В этом «сидоре» было несколько заплаток, но для увесистой кассеты в самый раз.

Я быстро сунул внутрь пятикилограммовую кассету АФА-И, намертво затянул горловину и перебросил лямки через голову так, чтобы мешок был на груди.

— Так неудобно, — сказал мне Иванов.

— Ты не прав. Так он будет зажат между мной и лошадью. Соответственно, меньше болтаться. Если будет за спиной, пятикилограммовая кассета мне весь позвоночник отобьёт, — ответил я, схватился за седло и поставил ногу в стремя.

Запрыгнув на лошадь, я схватился за поводья и на секунду замер. Блин, а похоже мой предшественник умел ездить верхом. Я даже и не размышлял, как правильно садиться. Всё получилось на автомате!

— Николаич, только давай живее. На этом… как у вас говорят… форсаж короче давай! — махнул мне Мальцев.

— Но! — произнёс я, и ударил кобылу каблуками по бокам.

Я и сам не понял, как кобыла перешла в галоп. Непривычный для меня экстрим, когда вдобавок пятикилограммовая металлическая кассета АФА-И, засунутая в «сидор» на моей груди, подлетала в воздухе и с глухим ударом обрушивалась на мои рёбра.

Мы влетели в густой сосновый бор. Я пригнулся к самой гриве, чтобы не выбило глаза ветками. Сквозь глухой стук копыт я слышал канонаду и шумное дыхание животного.

По пути попадались красноармейцы, готовящие позиции. Они смотрели на меня удивлённым взглядом. Редко встретишь грязного от копоти лётчика в шлемофоне, мчащегося через чащу на взмыленной артиллерийской лошади.

Спустя 15 минут мы вылетели на широкую просеку. Я едва успел натянуть поводья и затормозить.

— Тр-р-ру… — остановился я и поехал уже медленнее.

Бёдра горели от потёртостей, а рёбра побаливали от постоянных ударов кассетой во время скачки. От такой поездки даже и не понял, кто больше из нас устал — я или лошадь.

Но теперь перед нами поперёк дороги был натянут толстый стальной трос. По бокам под маскировочными сетями были пулемётные гнёзда с торчащими стволами. Чуть глубже стоял бронеавтомобиль БА-10.

Похоже, что это был внешний периметр командного пункта генерала Рокоссовского.

— Стой! Кто такой? — раздался жёсткий, хлёсткий приказ.

Из укрытия вышли трое бойцов с петлицами пограничников. Я вспомнил, что Рокоссовский из них тоже формировал охрану.

Я спрыгнул на землю. Ноги после безумной скачки от усталости подогнулись. Только сейчас почувствовал, как чересчур сильно от меня пахнет бензином, копотью, а теперь ещё и лошадью.

Ещё и на груди неуклюже висел грязный вещмешок, из которого выпирали углы пятикилограммовой металлической кассеты.

Старший патруля в звании сержанта подошёл ко мне ближе и несколько сощурился от запаха.

— Документы, и что вы тут делаете, товарищ лейтенант?

— Лейтенант Михайлов, 139-й истребительный полк. Сел на вынужденную в поле после выполнения разведки. В мешке кассета фотоаппарата из разбитого самолёта с важными сведениями.

Я быстро снял вещмешок, дал удостоверение и показал кассету.

— Сержант, времени мало. Мне нужен кто-то из штаба. Хоть сам Рокоссовский. Сведения очень важны. Счёт идёт на минуты.

Сержант посмотрел документы, но сомневался.

— Ладно, пошли.

Он подвёл меня к полевому телефону и начал связываться.

— «Амур», я четвёртый пост. Тут лётчик с важными сведениями. Везёт разведданные под личный доклад командующему. Ну я ж откуда знаю. Нет, мне не сообщили. Пускай ждёт…

На этой фразе я мог бы здесь застрять надолго. Я вырвал трубку у сержанта и начал говорить.

— Слушайте внимательно, сведения очень важные. Мне нужен кто-то из разведотдела, — сказал я.

— И что, что вам нужен. Сейчас не до вас, — прозвучало в трубке.

— Я вам ещё раз говорю, сведения касаемые передвижения войск противника на этом направлении. Времени на разговоры нет.

Но на другом конце провода меня слышать не хотели.

— Вы что себе вообще возомнили? Вы хоть знаете, с кем вы говорите?

Ну тут я уже не сдержался. Надо это всё заканчивать.

— Нет. А вы знаете⁈ — чуть повысил я голос.

— Нет.

— Так соедини меня с командующим, твою мать. Пока я тебя под трибунал не отправил, — громко сказал я.

— Эм… ну ладно. Сейчас к вам выйдут, — спокойно отозвался мой собеседник.

Я положил трубку и выдохнул. Сержант смотрел на меня удивлёнными глазами.

— А вы точно лейтенант?

— Да. А что?

— Ничего. Просто у вас голос на полковника тянет.

— Тренируюсь, — ответил я и присел на корточки.

Тело постепенно начало отходить после таких скачек и напряжения. Сил не осталось даже привстать с корточек, чтобы выпрямиться.

Болели рёбра, по которым хорошо прилетало от тяжёлой кассеты во время моей поездки на лошади сюда. Бёдра горели от скачки. Да и спину немного ломило от напряжения.

— Товарищ лейтенант, что прям так и плюхнулись в поле? — спросил у меня один из красноармейцев.

Парень стоял рядом с кобылой, которая ещё тяжело дышала.

— Да, так и сел в поле. Без шасси и с пробитым баком, — ответил я, пытаясь выпрямить ноги.

— Как у вас так получилось? Это ж сродни чуду какому-то, — спросил сержант.

— Жить захочешь и не так… раскорячишься, — ответил я и с трудом выпрямился.

Бойцы не сводили с меня глаз. Лица у них были напряжены, а один из красноармейцев так сжимал ремень винтовки Мосина, что костяшки у него побелели. И вокруг тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием лошади и далёкими раскатами взрывов.

Внезапно раздался железный лязг удил лошади. Она хрипло выдохнула, переступила передними копытами и шагнула в мою сторону.

— Без фокусов, — сказал сержант, положив руку на кобуру своего Нагана.

Лошадь сделала ещё один шаг и низко опустила голову. Я посмотрел на неё, а затем снял перчатки и засунул их за пояс. Только я поднял руку, как она носом ткнулась мне прямо в плечо.

— Устала, милая. Ты руку убери от кобуры, сержант. Не нервируй животное, — произнёс я, гладя лошадь.

Пограничник посмотрел на меня и убрал руку от своего Нагана.

В этот момент из-за натянутой между соснами маскировочной сети послышался хруст сухих веток и чей-то кашель.

Сержант подошёл к тросу и приподнял его. Затем откинул в сторону сеть и пропустил вперёд человека. Воротник его гимнастёрки расстёгнут, а лицо было бледным с лёгкой небритостью. На его петлицах были майорские «шпалы».

Он смотрел на меня усталыми, красными глазами, рассматривая сверху вниз. Будто бы искал нестыковки в моей форме. Видимо, призраки полка диверсантов «Бранденбург-800» ещё витают в этих лесах.

— Ну пахнет от тебя точно не как от диверсанта. Какой, говоришь, у тебя полк? — спросил у меня майор.

Какой-то прям проверочный вопрос от представителя командного состава.

— А я вам и не говорил, какой у меня полк, — ответил я.

— Хм, внимательный. Моя фамилия Аверин, помощник начальника разведотдела. Докладывайте, лейтенант.

Майор просматривал мои документы, пока я ему представлялся и пересказывал весь свой путь от получения задачи до текущего момента. Следом на карте показал местоположение танковой колонны, где мы её видели в момент, когда нас обстреляли у неизвестного объекта.

— Плёнку я смог вытащить, но самолёт сгорел в поле. Вот сразу и доставил вам, — закончил я.

— А почему сюда? Почему не обратились в батальон, полк или дивизию, красноармейцы которой вас нашли? Нам никто не доложил о вас. Есть порядок, который вы, лейтенант, должны…

Вроде этот майор разведчик и должен понимать ценность информации. Она нужна только тогда, когда актуальна. После потери актуальности, информация превращается в мусор.

— И через сколько бы я к вам добрался? Завтра, наверное? Ещё раз вам говорю, 40–45 километров примерно уже танковая колонна от переднего края ваших позиций. Возможно уже ближе, — перебил я майора.

Сотрудник разведотдела задумался.

— Ты уверен, что это танки, а не тягачи? — спросил Аверин.

— Уверен. Время уходит. Мне не верите, проявите плёнку в конце концов.

Майор почесал небритую щёку и подошёл к телефонному аппарату.

— Это Аверин. Скажи пускай всё бросают в фотолаборатории и готовятся к проявке. Да, срочно. К ускоренной проявке и без печати фотографий. И передай Черных, пускай отработает по своей линии информацию про лейтенанта Михайлова, командира звена из 139-го истребительного полка. Да, и узнай какого чёрта он у нас тут делает.

Майор повесил трубку и показал мне следовать за ним.

Я погладил кобылу и подвёл её к сержанту.

— Головой отвечаешь. Кобыла казённая, на балансе числится, — погрозил я ему пальцем и пошёл следом за майором.

Мы быстро прошли под маскировочной сетью и ступили на небольшую тропинку, усыпанную сосновыми иголками и ветками. Я и не рассчитывал, что меня поведут сразу к командующему.

Ни один здравомыслящий человек из штаба, тем более из разведотдела, не привёл бы чумазого лётчика с огромной кассетой напрямую к командующему армии. Мало ли что там внутри этой пятикилограммовой коробки.

В расположении Оперативной группы всё было скрыто от посторонних глаз. Я смог только различить несколько брезентовых палаток, накрытых маскировочными сетями, и глубокие блиндажи в три наката, от которых пахло свежесрубленной сосной. По земле, прямо сквозь папоротники, тянулись чёрные полевые кабели. А рядом с одной из землянок стоял на входе часовой.

— Сюда, — сказал мне Аверин, и мы повернули к вырытому капониру.

Здесь стояла замаскированная «полуторка» ГАЗ-АА, но несколько иной конфигурации. Внешне эта машина была похожа на машину связи. Но на данный момент она мне больше напоминала прямоугольный фургон-будку. Окна были плотно зашиты чёрной тканью. Похоже, что это та самая фотолаборатория. Официальное название ПАФ — походная аэрофотолаборатория.

Аверин быстро подошёл к двери и пару раз громко по ней ударил. Через пару секунд она открылась.

Наружу пахнуло резким, кисловатым запахом фотографической химии. На пороге стоял молодой парень в звании сержанта. На нём был прорезиненный клеёнчатый фартук, а руки защищали нарукавники.

— Я, товарищ майор! — громко воскликнул он.

Аверин повернулся ко мне и приготовился забрать кассету. Я быстро достал её из «сидора» и протянул майору.

Моментально почувствовал какое-то облегчение. Именно в этот момент моя работа в этом деле подошла к концу. Данные доставлены прямо в руки исполнителям.

И на этом хорошие новости заканчивались. Потому что за спиной послышались быстрые шаги нескольких людей.

Я повернулся и увидел, как ко мне следуют трое. Среди них был и человек со знаками различия батальонного комиссара. Позади него шли двое красноармейцев с ППД.

— Ну куда ж без вас, — проговорил я, снимая с себя портупею с кобурой.

Глупо было думать, что мне удастся избежать встречи с Особым отделом НКВД. Вот и сейчас ко мне наверняка шёл, старший оперуполномоченный Особого отдела Оперативной группы Рокоссовского. Знаки различия на петлицах соответствовали его спецзванию старшего лейтенанта ГБ.

— Товарищ лейтенант, здравствуйте! — улыбнулся мне этот старлей, когда подошёл ближе.

— Да-да, и вам не болеть. Конвоировать не надо, сам пойду, — ответил я, протянул товарищу особисту ремень и заложил руки за спину.

— Тогда прошу сюда, — показал особист на вход в землянку.

К этому времени Аверин уже скрылся в фотолаборатории.

Землянка оказалась специально выделенной для комендантского взвода. Мы с товарищем особистом спустились в неё и прошли к столу, на котором стояли две керосиновых лампы и полевой телефон для связи.

— Прошу, документы, личные вещи и всё, что у вас есть на стол, гражданин…

— Я пока ещё товарищ, разве не так? — поправил я особиста.

— Как вам будет угодно, товарищ Михайлов. Моя фамилия Черных. Вещи, прошу на стол.

Я выложил перед сотрудником Особого отдела всё что у меня было. Он следил внимательно, как и что я выкладываю, пытаясь заметить хоть что-то в моём поведении неправильное.

— Разрешите присесть?

— Да, пожалуйста. Вам никто не запрещает, — вежливо сказал особист, показывая на небольшой ящик перед столом.

— Я не у себя дома, поэтому и спрашиваю, товарищ батальонный комиссар.

Я опустился на ящик и положил почерневшие от копоти ладони на стол.

Особист взял мои документы и начал медленно их просматривать.

— К делу. Номер вашего полка? Аэродром? Фамилия командира полка?

Я ответил без заминок, но и без лишней бравады. Старался отвечать спокойно, да и сил особо не было на какие-то шутки.

— Выучил. Фамилия ведомого? — спросил Черных.

— Герой Советского Союза капитан Ведерников. Самолёт Як-1.

Особист подался вперёд, бросив на меня сверлящий взгляд.

— Слишком гладко стелешь, лейтенант. Тебе, и ведомым дали Героя Советского Союза? Даже для самых плохих диверсантов слишком грубая ошибка.

— Зато неожиданно, даже для вас.

Особист улыбнулся и отложил в сторону документы. Теперь он взял планшет с картой.

— Слишком ты спокоен для человека, которого через пять минут могут вывести и расстрелять.

Если честно, я уже дико устал. Но товарищ особист будет всё равно выполнять инструкцию.

Я посмотрел особисту прямо в глаза:

— Товарищ Черных, я знаю, что по лесам бродят диверсанты в нашей форме. Вы обязаны меня подозревать. Более того, вы всё делаете абсолютно правильно.

Особист чуть прищурился от такой прямоты.

— Думаю, что вы уже точно запросили подтверждение моей личности. Уверен, что ответ придёт оперативно. Давайте просто посидим. Я свою работу сделал. Теперь вам нужно сделать свою. Но не утруждайтесь.

В землянке повисла тишина. Особист молча изучал меня. Всё помещение постепенно наполнялось запахами конского пота и бензина.

Особист молча достал из кармана мятую пачку «Казбека», взял из неё папиросу и закусил в зубах.

— Ладно. Посидим пока, — сказал Черных и щёлкнул зажигалкой.

Минуту мы сидели молча, но особист всё это время не сводил с меня глаз. Следил за каждым моим движением.

После докуренной папиросы, товарищ Черных вновь стал задавать различные вопросы. Спокойно, рассудительно и без лишнего шума он продолжал интересоваться всем, что было в моём полку. Дошли мы с ним даже до того, что давали на завтрак сегодня и ужин вчера.

Прошло минут 15, прежде чем нашу «викторину» пришлось остановить. В землянку забежал майор Аверин. И смотрел он на меня уже совершенно иным взглядом.

— Так… ты… давай к товарищу генералу. Он уже ждёт. Плёнку к нему принесли уже, — звал меня за собой Аверин.

— Не торопитесь, — тихо сказал Черных.

И в этот момент зазвонил полевой телефон на столе.

— Слушаю, Черных. Да, здесь. Ага, я понял, — произнёс в трубку особист и повесил её.

Он сложил руки в замок и внимательно посмотрел на меня.

— Цвет глаз врио старшего врача вашего полка?

Блин, ну вопрос со звёздочкой, конечно. Если бы товарищ Рубель не была весьма привлекательна, вряд ли бы такой проверочный вопрос мне задали. Видимо, и правда смогли дозвониться в полк.

— Голубой, — ответил я.

Черных кивнул и протянул мне кобуру с ремнём.

— Проверка завершена. Не обессудь, лейтенант. Таков порядок, — ответил особист, встал со своего места и пошёл на выход.

Черных подошёл к Аверину и сказал, что мою личность подтвердили и просили передать, чтобы обязательно накормили.

— Сделаем. А пока, бегом к командующему. Счёт на минуты, Михайлов, — подгонял меня майор Аверин, пока я забирал вещи со стола.

В руках у Аверина были какие-то документы, но плёнки не было. Видимо, её уже передали в штаб командующего.

— Сейчас руководство будет смотреть плёнку на негатоскопе. Но даже я там смог разглядеть. А уж у командующего и вовсе глаз намётан. Вся танковая дивизия там как на ладони, — говорил мне Аверин, пока мы шли к штабному блиндажу.

Чем ближе мы подходили, тем отчётливее был слышен звук работающего генератора.

— Быстро вы справились, — сказал я.

— Никто не тратил время на сушку плёнки спиртом и тем более на печать бумажных фотографий. Так сэкономили ещё минут 40–45. Мы и так уже час потеряли после того, как ты съёмку произвёл. Это ещё хорошо, что ты у нас такой… борзый попался, — улыбнулся Аверин.

— Сочту за комплимент, товарищ майор.

— Так оно и есть.

— Мне бы себя в порядок привести. Я не в самом лучшем виде.

— Сказали вести хоть голого. Так что потерпи.

Через минуту мы спустились в траншею и подошли к входу в блиндаж. Тут я и вспомнил, что на плёнке есть не только танки. Тот самый объект, который прикрывало плотное кольцо ПВО, однозначно должен был попасть на какой-то кадр.

— Товарищ майор, у меня к вам просьба ещё есть.

— Что такое?

— Я бы хотел присутствовать, когда плёнку будут печатать. Есть там пару снимков, которые бы надо тоже проанализировать.

— Это связано с колонной танков? — уточнил Аверин.

— Не совсем. Но это может быть связано с потерей бомбардировщиков прошлой ночью.

Майор из разведотдела понял, о чём речь. Он явно знал, какой удар был нанёс по авиации прошедшей ночью, когда немцы положили больше десятка ТБ-3.

— Давай потом. Сейчас у нас танки «на пороге дома» стоят.

— Согласен с вами.

Аверин распахнул тяжёлую дверь и пропустил меня первого внутрь.

В комнате пахло смесью крепкого чая и махорки. Командный пункт Оперативной группы представлял собой просторную землянку. Бревенчатые стены тускло освещались керосиновыми лампами, а над центральным столом горела мощная электрическая лампа, запитанная от полевого генератора. В углу тихо жужжал коммутатор, у которого дежурили два связиста.

Стол был полностью завален развёрнутыми топографическими картами. На нём также был установлен негатоскоп. Это устройство представляло из себя деревянный ящик с матовым стеклом, подсвеченный изнутри мощной лампой.

И вот у этого светящегося квадрата стояли трое. Одним из них был генерал-майор Константин Константинович Рокоссовский.

Он выделялся высоким ростом, а также статной выправкой и широкими плечами. А ещё ясные и очень внимательные голубые глаза. На его лице не было ни тени паники или суеты, только предельная сосредоточенность.

— Вот изгиб реки Вопь, — сказал другой генерал-майор и ткнул карандашом в край кадра.

— А вот этот тёмный большак — дорога от Духовщины на юго-восток. Лётчик шёл точно над ней, — вступил в разговор третий человек около карты в звании полковника.

Рокоссовский передвинул тяжёлую лупу и что-то ещё разглядел на плёнке.

— Идут плотной колонной на марше, — негромко сказал командующий.

— Всё верно, Константин Константинович. Это «Тройки» и бронетранспортёры. В голове колонны — мотоциклетный дозор, за ним ядро из тридцати-сорока коробочек, дальше грузовики с пехотой.

Рокоссовский выпрямился, подошёл к основной топографической карте и взял в руки циркуль-измеритель.

— Квадрат 18–42. Голова колонны здесь. До позиций Максимова было сорок четыре километра. Какова скорость колонны на грунте? — спросил командующий.

— Не больше пятнадцати километров в час, товарищ генерал. Три часа и их передовые дозоры выйдут к нашим окопам.

Тут в мою сторону повернулся Рокоссовский.

— А это тот самый лейтенант? — по-отечески спросил Рокоссовский.

— Да, товарищ генерал-майор, лейтенант Михайлов, — представился я.

Константин Константинович начал идти ко мне. При этом было видно, что он продолжает размышлять над ответными действиями.

— Что думаете, Малыгин? Сколько у нас времени.

— Плёнка сделана примерно час назад. Значит, два или два с половиной часа. Действовать надо немедленно.

Рокоссовский продолжал ходить по комнате, держа руки за спиной.

— А если немцы повернут вспять, а мы уже сорвёмся со своих позиций? Они же точно видели самолёт лейтенанта, — предположил другой генерал-майор.

Константин Константинович посмотрел на меня. Взгляд был такой, будто это я сейчас должен решить судьбу этого сражения.

— Разрешите, товарищ генерал-майор, — обратился я.

— Говори, лейтенант.

— Поворачивать назад немцам нет смысла. Если они развернутся, это для них означает потерю темпа наступления, что идёт вразрез с их тактикой. Ускорить темп или вызвать авиацию могут, но не повернуть назад…

— А на других направлениях им наступать нет смысла. Верно говоришь, — закончил за мной Рокоссовский.

В блиндаже повисла тишина, нарушаемая только шипением рации в углу и гулом генератора. Генерал Рокоссовский смотрел на карту, оценивая обстановку.

— Значит так, товарищи. В лоб атаковать мы не будем. Используем то, что они идут на марше и не ждут большого сопротивления на данном участке.

Рокоссовский подошёл к карте и карандашом указал на лесной массив, по которому будут двигаться немцы.

— Организуем им засаду. Никаких встречных боёв. Все танки, что у нас есть, скрытно выдвигаем вот сюда, на фланги, и маскируем. Сколько вам нужно времени?

— Где-то час, — ответил полковник.

— Немедленно пускай выдвигаются. И ещё две батареи противотанковых орудий замаскировать в этом районе, чтобы перекрыть отход. Времени на весь манёвр у нас не больше часа.

— То есть, мы подпустим вплотную и ударим во фланги? — улыбнулся полковник Малыгин.

— Именно. Как только подожгут головные машины, бейте с флангов. Наша задача задержать противника как можно дольше. Не дать прорваться дальше к Москве. Время пошло, товарищи, — кивнул Константин Константинович.

Командиры приступили к работе, а Рокоссовский подошёл ко мне ближе.

— Спасибо, лейтенант. Буду ходатайствовать перед вышестоящим командованием о представлении тебя к награде.

— Служу Советскому Союзу!

Константин Константинович пожал мне руку и вернулся к работе.

— Пойдём, ты хотел плёнку глянуть, — сказал Аверин и увёл меня за собой.

Помощник начальника разведотдела шёл чуть впереди меня, оглядываясь по сторонам расположения Оперативной группы. Сразу после визита к генералу Рокоссовскому он вывел меня на улицу и повел за собой, чтобы ещё раз просмотреть плёнку.

Ступая по тропинке, я старался собрать в голове все свои мысли и впечатления от произошедшего события. Повстречаться с легендарным командующим, одним из будущих маршалов Победы Константином Константиновичем Рокоссовским было совершенно невероятным событием.

Пока что оно делит первое и второе место по значимости с самим моим появлением в новом для меня мире.

— Я могу тебя определить в медпункт пока. Ты ж вон весь расцарапанный? Как тебя так угораздило, лейтенант? — кивнул Аверин, намекая на мои порезы на шее и щеке.

Они у меня действительно саднили. К этой минуте там и кровь-то уже запеклась.

— Во время обстрела с земли фонарь кабины разбили. Царапнуло осколками. Я, товарищ майор, потерплю, пока будем смотреть плёнку.

— Это я понимаю. Давай к старшине тогда. Умоешься, переоденешься, перекусишь, пока будут снимки делать, — предложил мне майор.

Была у меня мысль о том, чтобы попросить напечатать нормальные фотографии. Но я её отмёл сразу. В реалиях фронта и быстро меняющейся обстановки надо было дело с неизвестным объектом «додавить» до конца.

— Лучше сразу к плёнке. Вы ведь знаете, что при переносе на бумагу всегда пропадает часть мелких контрастных деталей. Так что лучше с плёнки всё рассмотреть, — ответил я.

— И то верно. Нужная тебе часть плёнки сейчас у дешифровщиков. У командующего та часть, которая касается танков. Давно я таких лейтенантов, как ты не видел. Тебе годков-то сколько? Двадцать три?

Я сразу в памяти прокрутил, когда же у моего предшественника день рождения. А то можно сейчас на таком простом вопросе и «засыпаться».

— Полных лет двадцать два, — ответил я.

К счастью, вспомнил, что родились мы с предыдущим Михайловым в один день — 28 февраля. Естественно, что в разные годы.

— В рассуждениях и характере ты точно полковник.

— Мне уже сегодня об этом сказали, — улыбнулся я.

— Значит, точно полковником будешь. Как немцев отбросим, так сразу, — выдохнул Аверин и покачал головой.

Майор из разведотдела наверняка знал всё состояние дел в войсках на данный момент и с какими силами Вермахт перешёл границу с Советским Союзом. Думаю, что у Аверина сейчас не было уверенности в нашей Победе. Саму даже Оперативную группу Рокоссовского собрали буквально по частям и «из тех, кто был».

Через пару минут мы вновь вернулись к тому самому капониру, куда Аверин заходил с плёнкой. Как раз туда, где стояла спрятанная «полуторка»-фургон с фотолабораторией. В этот раз Аверин повёл меня в палатку, стоявшую недалеко от капонира.

Я уже с трудом шёл, изображая из себя заправского кавалериста. Только сейчас обратил внимание на порез на внутренней стороне бедра правой ноги. Видать тоже осколком посекло. А так как адреналин спал, то и болеть стало больше.

— Заходи, Чапай, — слегка подтолкнул меня Аверин и откинул передо мной тяжёлый брезентовый полог палатки.

Судя по кислому запаху фиксажа и резкому амбре целлулоида, я оказался в нужном месте. Обычно это помещение называли «палаткой разведотдела» или «отделением аэрофоторазведки».

По центру стояли два широких стола с негатоскопами. Над ними висели мощные лампы, направляющие свет строго вниз.

У столов с измерителями и лупами стояли двое лейтенантов. Причём один носил авиационные петлицы, а второй — пехоты.

— Приветствую, мужики, — поздоровался я и шагнул к столу.

— Здрасти, — хором поздоровались двое лейтенантов, с удивлением разглядывая явившегося перед ними лётчика.

Немую сцену нарушил Аверин, который вынырнул из-за моей спины. Он заметил, с каким удивлением на меня смотрели его дешифровщики.

— Чего уставились, орлы? Никогда не видели лётчика после боевого вылета?

— Такого нет, — ответил лейтенант с авиационными петлицами.

— Тяжёлый был вылет, — ответил я.

— А бензином почему пахнет? — спросил другой лейтенант.

— Очень тяжёлый был вылет. Давайте не будем терять время, — сказал я.

— А ну, Туркин, неси сюда плёнку, которую он привёз, — скомандовал Аверин.

Лейтенант с авиационными петлицами аккуратно вытянул из воды мокрую ленту и растянул её на стекле негатоскопа.

Аверин показал мне на стол, намекая, чтобы я шёл смотреть. Если честно, с подобными «гаджетами» я понятия не имел, как обращаться. Да и, похоже, мой предшественник тоже фотографиями не занимался.

— Пожалуйста, — отошёл в сторону лейтенант, уступив мне бинокулярную лупу.

Я навис над столом, но кроме как сделать умный вид у меня особо ничего и не получилось.

— Как вы это вообще читаете? — пробормотал я, всматриваясь в бледные пятна на ленте.

Лейтенант подошёл ко мне и начал показывать.

— Читать негатив не сложно. Это всё равно, что читать произведение искусства наоборот. Зелёный лес на стекле негатоскопа выглядит как бледное пятно. Вот тени от деревьев и танков. Они светятся ослепительно-белым светом, потому что свет на плёнку в тех местах не попал…

Ну и всё в этом роде. Мне понадобилось две минуты, чтобы привыкнуть к данной картинке. Это, конечно, не экран «жпски», но что-то тоже можно понять.

— Михайлов, смотри на форму теней. Природа не делает прямых углов, — сказал мне Аверин.

— Да-да…

Я медленно тянул влажную ленту по стеклу. Искать какой-то секретный объект было бессмысленно. Сверху на плёнке здание, укрепление или сооружение просто крошечные точки. Я искал внешние признаки размещения чего-то… особенного.

И в этот момент я остановил ленту.

— Вот. Квадрат тридцать два. Смотрите на опушку. Именно отсюда били зенитки, — показал я на кадр в ленте.

Аверин подошёл ближе и нагнулся к лупе.

На фоне леса отчётливо выделялись четыре капонира с врытыми в землю зенитными установками калибра 88 миллиметров.

— Батарея зениток. Подтверждаю, товарищ майор, — сказал дешифровщик.

Помощник начальника разведотдела подошёл ближе и внимательно посмотрел на кадр через лупу.

— Верно. На негативе тёмная земля часто выглядит светлой. А здесь вытоптанные тропинки вокруг. Создаётся контраст. Но это ведь не всё, лейтенант Михайлов? — спросил Аверин.

Я пожал плечами и снова нагнулся к лупе.

И тут я увидел самое главное. В центре позиций зениток был идеально белый прямоугольник. Это было очень похоже на тень, отброшенную несущей мачтой… радиолокационной станции. Рядом с ней виднелись неестественно прямые, резкие линии, тянущиеся к лесу. И это, похоже, что были кабеля.

У немцев в эти годы уже были на вооружении радиолокаторы под названием Фрея и Вюрцбург. Для большей эффективности они обычно работали в паре. Только момент их появления на нашем Западном Фронте ещё не должен был наступить.

Ну это из той же «серии» событий, что и моё появление в этом мире, и появление племянника Геринга в небе Белоруссии, и ещё некоторые нестыковки. Так что возможность размещения локаторов на нашем направлении нельзя исключать.

И вот теперь весь пазл сложился. Немцы отлично видели наши тихоходные бомбардировщики ТБ-3 на большом удалении и навели на них не только свои истребители, но и правильно указали сектора средствам ПВО.

— Так, вот здесь… — начал я говорить, но быстро осёкся.

Будь я лейтенантом из двадцать первого века, слова про радиолокатор не выглядели бы фантастически или сомнительно. В начале Великой Отечественной войны простой лейтенант ВВС РККА, командир звена истребительного полка таких слов-то не мог знать. Их сам командир полка, да и командование дивизии бы не знали.

Начну я сейчас рассказывать про возможные диаграммы направленности антенны, углы закрытия и постановку помех этим радиолокационным средствам, и это не просто вызовет подозрения.

Меня мгновенно вместо бани и обработки в медпункте поведут обратно в землянку, где со мной полчаса назад беседовал старший оперуполномоченный Особого отдела НКВД. И разговор уже пойдёт с пристрастием.

Откуда простой лётчик знает про передовые системы радиолокационного обнаружения противника? Я и сам бы себя подозревал как диверсанта.

Сглотнув, решил сменить тон. Надо говорить попроще и наводить Аверина самого на мысль.

— Товарищ майор, теперь посмотрите в центр этого ромба. Я думаю, что они прикрывают что-то на этой опушке.

Дешифровщик прильнул к лупе после меня, а сам Аверин пока ждал, что скажет ему один из лейтенантов.

— В центре холм какой-то. Но для холма тень больно ровная, — произнёс лейтенант с петлицами пехоты.

Я изобразил задумчивость и приготовился ещё раз посмотреть на кадр плёнки.

— Похоже на какую-то огромную мачту. Знаете, квадратную такую, как у мощной радиостанции. Посмотрите, от неё к деревьям как будто нити идут. Много очень. Может прожекторные станции, — картинно предположил я.

Аверин сам уже посмотрел на кадр. Он с минуту не отрывал взгляда от картинки и что-то шептал себе под нос.

— Тут не только прожекторы. Для них слишком много кабелей. Да и зачем столько прожекторов в лесу, — тихо пробормотал майор, вглядываясь в тени на негативе.

Его ноздри хищно раздулись. Аверин резко выпрямился. На его лице была задумчивость, совмещённая с довольной улыбкой.

— Туркин, точные координаты этого капонира. Все снимки проявить и к нам в разведотдел.

— Так что это, товарищ майор? — спросил я.

— Кое-что очень секретное и ценное. В любом случае, ты молодец, Михайлов. Поверь, если мы успеем доложить куда надо, мы спасём много твоих коллег. А ты пока приводи себя в порядок. Пошли на улицу, — сказал Аверин, и я, попрощавшись с лейтенантами, вышел вслед за ним.

Уже на улице к нам подошёл мужичок с петлицами старшины.

— Рудаков, это лейтенант Михайлов. У нас приземлился. Лично командующий приказал его отмыть и накормить.

— Есть, товарищ майор, — выпрямился Рудаков, поправляя густые усы.

Аверин повернулся ко мне и крепко пожал руку.

— Глаз у тебя — алмаз, лейтенант. И соображаешь хорошо. Береги себя. Всю информацию доведу до командования фронтом, а там уже и решение примут.

— Спасибо, товарищ майор.

Аверин ушёл, оставив меня на старшину.

Рудаков повёл меня в дальнюю часть расположения, скрытую за густыми елями. Здесь стояли брезентовые палатки тыловиков и передовой медицинский пункт.

— Вы как, сначала перекусить, а потом помыться? — спросил у меня Рудаков.

— Лучше помыться. Одежду хочется… снять, — прокряхтел я, с трудом перешагивая через бревно.

— На лошади ехал? Эх, не приучен ты к верховой езде, а на кобыле поскакал.

— Зато… как быстро… научился, — проследовал я за Рудаковым.

Он подвёл меня к умывальникам и небольшому душу, который был один в один как обычный деревенский. Рядом на деревянном настиле лежал кусок тёмно-коричневого хозяйственного мыла.

— Раздевайся, сынок. Вода в баке из ручья прохладная, но горячей не держим, — сказал Рудаков.

— Да у кого она сейчас есть, — сказал я и стащил с себя грязную гимнастёрку.

Только я открыл кран, как ощутил невероятное физическое блаженство. Вода, которая капала с меня, была буквально чёрной как дёготь.

Стоя под душем, я убедился что порез на ноге хоть и длинный, но не глубокий, но обработать бы не мешало.

— Вот тебе всё чистое, сынок, — услышал я за перегородкой голос старшины.

Он подал мне чистое нательное бельё, которое я надел.

Теперь и к врачу можно было идти.

— Товарищ военврач, разрешите войти? — спросил разрешения Рудаков, войдя в палатку медпункта первым.

Я вошёл следом и увидел солидного возраста доктора. Он как раз делал перевязку кому-то из раненых.

— Да, что у тебя Семёныч? — спросил у старшины уставшим голосом доктор.

— Вот к вам на обработку ран привёл. К нам попал лейтенант после задания.

— Ну, я пока занят. Так что тобой, молодой человек, товарищ Куйко займётся, — ответил мне доктор и показал в направлении ширмы.

— Благодарю. А мне садиться или стоя обрабатывать будут?

— Вот у старшего военфельдшера Куйко и спросишь, — ответил мне доктор.

Я, широко шагая, обошёл ширму. Ощущение, что у меня между ног до сих пор седло.

— Товарищ старший военфельдшер, лей… — начал я представляться и резко остановился.

За ширмой сидел товарищ Куйко. Вот только как и в случае с товарищем Рубель, я вновь не сразу догадался, что это девушка.

— Ну и чего мы стоим? Проходим, не стесняемся. Рассказываете, что вас беспокоит, — махнула мне старший военфельдшер, сидящая за столом.

Это была миниатюрная девушка с огромными серыми глазами и выбивающейся из-под косынки рыжей чёлкой.

— Порезы на лице, шее и внутренней стороне бедра нужно обработать.

— Ну, раздевайтесь, товарищ лейтенант, — скомандовала она звонким голосом.

Я медленно подошёл к товарищу Куйко и остановился. Снял с себя одежду, оставаясь в одном нижнем белье.

— Зиночка, поаккуратнее с ним. Он к нам с неба упал, — услышал я голос Рудакова из-за ширмы.

Эта самая Зиночка совсем не смутилась и присела на корточки.

— Постараюсь. Так, товарищ лейтенант, давайте побыстрее, — сказала Куйко и резко сняла с меня трусы парашюты.

Надо было увидеть её выражение лица. Мне показалось, что серые глаза девушки сейчас выпрыгнут. Я даже и не знаю, что её так удивило. То, что я без трусов перед ней или то, «что» она увидела под трусами.

— Ба, вы что лётчик⁈ — улыбнулась Зиночка.

Хочется спросить, по какому из признаков она это определила. А точнее, до того как сняла с меня трусы или уже после.

Я с трудом, но пытался сохранять оперативно-тактическое лицо. Однако от того как меня обрабатывала Зиночка, это было невозможно.

Она взяла корнцанг и зажала в нём комковатую вату. Следом она опустила его в бледно-розовый раствор марганцовки и начала мне промывать порез начиная от области паха и ниже.

Следом она взяла йод, чтобы пройтись по краям раны.

— Держитесь, герой. Сейчас будет немножко щипать, — нежным голосом предупредила она.

Вот это вот «немножко» оказалось настоящим методом инквизиции. Когда йод коснулся края раны, я судорожно втянул воздух. И это сквозь сжатые зубы.

— Ну, что вы, лейтенант. Это же йод. Чуть-чуть пощипает и пройдёт.

— Но до этого момента приходится терпеть. Оу! — воскликнул я.

— Ну не переживайте. Давайте я вам подую, — сказала Зиночка и старательно сложила губы трубочкой, чтобы подуть на рану.

— Зиночка… ау. Вы бы не дули так… усердно, — воскликнул я, как будто мы с ней не рану обрабатывали, а кое-что другое делали.

Девушка от таких эмоций, которые были у меня, только ещё шире улыбнулась.

Следом Зиночка принялась мазать мне порез мазью Вишневского. Запах дёгтя моментально наполнил всю палатку.

— Руками-то не машите, товарищ лейтенант. С мазью Вишневского заживёт до свадьбы. Пахнет, конечно, сильно, но зато гноиться не будет.

— Успокоили, — ответил я и опустил глаза вниз.

В этот момент мы встретились с ней взглядами. Пускай и в такой комичной ситуации, но она мне мило улыбнулась.

— Ничего, лейтенант, быстро заживёт. Вы кстати с какого полка? — спросила она.

— 139-й истребительный полк.

— Ой! С Тройкино? Так, у вас же мою золовку туда распределили. Наташку Рубель. Мы с ней в Вязьме в медицинском учились и нас…

А я-то думаю, что-то в них есть родственное!

Спустя два дня.

Сразу выбраться из расположения группы Рокоссовского у меня не получилось. Бои шли интенсивные, а немецкая авиация била по Минскому шоссе постоянно. Очередной поездки на лошади я решил избежать и через день смог через одного из посыльных отправить коня в расположение роты лейтенанта Мальцева.

Как только появилась возможность, меня уже даже в моей зашитой и выстиранной форме отправили в Тройкино. Причём самым быстрым из возможных способов — на воздушном «почтовике».

К вечеру 28 июля мы с лётчиком У-2 в звании сержанта подлетали к аэродрому на предельно малой высоте. Даже в нашем тылу этим тихоходным самолётом приходилось соблюдать меры предосторожности. Активность «худых» несколько спала после нашего налёта на Духовщину и пленения Мёльдерса, но они могли сделать какую-нибудь засаду в любое время.

Сейчас мы уже были в нескольких километрах от Тройкино. Лётчик У-2 после пролёта Вязьмы позволил себе набрать 150 метров и огляделся по сторонам. Пока ещё он не увидел ровную поляну аэродрома. Я похлопал его по плечу и показал на пальцах, какой держать курс, чтобы выйти на аэродром.

Ощущения от полёта на биплане, конечно, непередаваемые. Что-то подобное я испытал пару дней назад при скачке на лошади.

Двигатель М-11 тарахтел, подобно швейной машинке. При этом от него шёл небольшой сизый дымок. В моей пассажирской кабине, а таковой она и считалась на самолёте связи, я себя чувствовал как в тесном кабриолете.

Передо мной была приборная доска с минимальным набором приборов и органов управления, дублирующих соответствующие рычаги в передней кабине.

В лицо бил поток воздуха, смешанный с запахом бензина.

Ко мне обернулся лётчик и махнул рукой в перчатке, показывая вперёд и вниз.

Я высунулся за борт, чтобы разглядеть, где мы сейчас пролетаем. Картина уже совсем знакомая. Под нами была пыльная грунтовка, по которой сейчас ехали две «полуторки». Чуть дальше была кривая дуга опушки. Пролетая над ней, я смог разглядеть самодельный памятник — воткнутую консоль крыла ЛаГГ-3. Именно на этом месте мы похоронили нескольких своих товарищей, погибших в боях.

И вот впереди показалось огромное зелёное поле аэродрома. Если не приглядываться, то похоже на большой луг среди деревьев.

Однако, пройдя над кромкой леса, чтобы увидеть посадочное Т, я высмотрел позиции двух установок М-4. А из-под деревьев торчали винты дежурного звена Як-1, укрытые маскировочными сетями.

Только мы вышли на посадочный курс, как сержант в передней кабине перевёл рычаг газа назад. Двигатель как будто чихнул и тут же начал слегка булькать. Звуки совсем неожиданные для меня.

И тут же наступила тишина, в которой отчётливо начали издавать звуки расчалки — стальные тросы, натянутые между крыльями биплана.

— Снижаемся, — услышал я голос лётчика.

Он слегка отклонил ручку управления от себя, переводя тем самым У-2 в планирование. Скорость была в районе 70–75 км/ч.

Ещё немного и мы начали подходить к земле. На высоте метра 3–4 от земли командир нашего экипажа начал выравнивать самолёт. Мы неслись навстречу земле, а трава превратилась в серую ленту.

Тут сержант плавно потянул ручку управления на себя, поворачивая голову немного влево. У-2 задрал нос и перешёл в горизонтальный полёт на высоте полуметра над землёй.

Мотор М-11 уже работал на холостых. У меня появилось чувство, что самолёт буквально завис над землёй.

Скорость подошла к отметке около 50–55 км/ч. Видно, что самолёт потерял летучесть. А ручка управления уже полностью взята «на пупок».

Касание, и У-2 сделал «козла», подпрыгнув на стойках шасси. Ощущения были не из приятных.

Именно в этот момент начало трясти сильнее всего. Тормоза на У-2 ведь нет. На себе я ощутил каждую кочку, кротовую норку и ямку на пробеге. Всё передавалось на сиденье и мой позвоночник.

— Ох, ёптить! — проговорил я сквозь зубы.

Амортизации, что у стоек шасси, что у хвостового костыля У-2 не было никакой.

Наконец, биплан развернулся, винт перестал вращаться и остановился.

— Прибыли, товарищ лейтенант! Выгружаемся, — бодро сказал лётчик из передней кабины, стягивая с головы шлемофон.

— Легко сказать. Спасибо за… доставку, — похлопал я его по плечу.

Следом я отстегнул привязные ремни и начал вставать. Из задней кабины У-2 выбираться нужно, опираясь на борта и перекидывая ногу на усиленную корневую часть нижнего крыла.

Я подтянулся на руках, перелез через борт и начал сползать по полотну крыла на траву.

Следом и сержант спрыгнул на землю и удивлённо посмотрел по сторонам.

— Два дня назад самолётов побольше было, — сказал он.

Я тоже заметил, что количество ЛаГГ-3 и Яков уменьшилось. Там, где ещё два дня назад стояли самолёты, сейчас пустота. Только маскировочные сети аккуратно сложены рядом с деревьями, а техники уже не по одному готовили самолёты и вооружение.

Ещё раз поблагодарив за доставку, я попрощался с сержантом и не спеша пошёл в направлении нашей стоянки. Подмышкой держал планшет и шлемофон с перчатками.

Надо было доложить Резникову о прибытии.

Возле самолёта с тридцать первым номером на фюзеляже, стоял на самодельной деревянной стремянке мой механик старшина Степан Акимович Донских. Похоже, что его отрядили в помощь механику этого самолёта, либо неисправность такая, что без Акимовича не разобраться.

А самолёт, между прочим, был моего комэска Коровина. Вид у этого ЛаГГа был изрядно потрёпанный. Перкалевая обшивка на консоли крыла была покрыта свежими заплатками, а краска на бортах облупилась от гари. На капоте виднелось попадание от крупного калибра. Чудо, что не был пробит маслобак.

— Досталось Василию Ивановичу, — услышал я, как говорит моторист, стоя рядом с повреждённой лопастью винта.

— Вчерась еле дотянул, весь хвост в решето. И ты почему за его мотором не смотрел? Перегревался, тягу не выдавал нормальную, — вздохнул Акимович, орудуя ключом под капотом.

Я подошёл ближе и увидел, что капоты в носовой части были сняты. Акимович в своём комбинезоне, сосредоточенно выкручивал свечи зажигания.

На них постоянно появлялся густой нагар. Так что мотористам и механикам приходилось его чистить стальной щёткой. И делали они это чуть ли не после каждого вылета, иначе мотор начинал чихать и терять обороты при манёврах.

Я подошёл поближе, стараясь сильно не шуметь.

— Не заработался, Акимович? — улыбнулся я.

Мой механик повернулся и чуть не выронил гаечный ключ. Глаза под густыми седыми бровями округлились.

— Батюшки-светы! Командир? Андрюшка! — выдохнул он и проворно спрыгнул со стремянки, совсем не по своему возрасту.

Он подошёл ко мне, на ходу вытирая огромные кулаки ветошью, и одним движением обнял меня. Я непроизвольно охнул и скривился. Но было приятно осознавать, что человек по мне скучал.

— Ты уж не серчай, что не по уставу, — сказал Акимович, закончив с объятиями.

— Да ладно. Я тоже соскучился. Хотя всего-то два дня прошло, а как будто и больше. Как тут обстановка?

Степан Акимович выдохнул и поставил руки в боки. Я пожал руку мотористу и поздоровался с ещё несколькими людьми, которые подошли к самолёту и захотели узнать, где я был.

— Николаич, а ведь гутарили сначала ерунду всякую. То сбили тебя над переправой, то сгорел соколик. Этот, прости Господи, Ведерников толком ничего сказать не может, а только из штаба в штаб ездил, — возмущался Акимович.

— Вроде за меня сразу позвонили. Мол, в расположении Оперативной группы на Ярцевском направлении. Прибыл бы раньше, да бои тяжёлые были. Минское шоссе бомбят без остановки. Вот сегодня меня, как авторитетного человека по воздуху и доставили, — показал я на У-2.

Лётчик в звании сержанта уже закончил заправку топливом и готовился улетать.

Акимович улыбнулся и тут же осмотрел меня.

— Тю, а форма-то явно в бою побывала, да командир? — заметил старшина.

Ни он один заметил, что на форме есть заплатки

— Два дня ходил в шароварах из интендантского резерва, пока стирал, сушил и штопали её.

Немного поговорив, ребята разошлись, а Степан Акимович вернулся к своим свечам.

Я подошёл вплотную к ЛаГГ-3 Коровина с бортовым номером 31. На вид самолёт лучше пока не выпускать. Хоть он и заклеен везде, и заправлен, и даже не течёт, но двигатель требует чуть ли не полной переборки и проверки.

Тут со стороны расположения полка раздалось знакомое пыхтение и звон алюминиевой посуды. Из-за кустов вырулил наш главный «кормилец» и просто ровный парень Сенька Кац.

Поверх застиранной формы на красноармейце болтался белый фартук. В своих щуплых руках он героически нёс армейский термос и таз с чистой посудой и приборами.

Увидев меня, Арсений застыл, и тазик с термосом упали на землю.

— Товарищ лейтенант! Или у меня галлюцинации на фоне стресса, или вы таки тут! Здрасьте вам, товарищ Михайлов. И шоб вы были у нас здоровы. От чистого сердца вам желаю! — выпрямился передо мной Сенька, отдавая мне честь.

Я улыбнулся и пожал Арсению руку.

— И тебе не хворать, Сеня. Спасибо за пожелания.

— Заметьте, я ничего не прошу взамен. Но вы таки мне лучше скажите, почему от вас так пахнет, будто вы уже были у товарища Рубель? Но даже те, кого обрабатывает товарищ Рубель, так не пахнут.

Безобидный этот парень, Сеня. Но он мне кое-что напомнил, касаемо нашего старшего военфельдшера.

— Много будешь знать — скоро состаришься, — похлопал я парня по плечу.

— Намёк понял. Умолкаю, — поднял руки красноармеец.

В этот момент из-под крыла ЛаГГа вынырнул ещё один моторист, вытирая руки грязной ветошью.

— Сеня, кончай зубы заговаривать командиру! Ты чего приволок? Снова перловку? Макароны ведь по-флотски должны были быть.

Арсений мгновенно переключился. Его глаза сверкнули, и он осуждающе посмотрел на моториста, уперев руки в бока.

— Нет, вы посмотрите на него, товарищ лейтенант! Ему макароны по-флотски подавай! Я принёс ему шикарный пшённый кулеш с тушёнкой, шоб у него руки не дрожали гайки крутить…

— Тушёнка у тебя там только в мечтах пробегала, жмот ты! — огрызнулся Витька, подбираясь к термосу с котелком наперевес.

— Неблагодарный ты, Витенька. Повар, между прочим, солидный человек, этот кулеш грудью закрывал от атак мессеров.

— Это ж когда на нас мессеры нападали в последний раз, Сенька? — спросил Акимович у Каца.

— Неважно когда, но повар защищал…

Да, вот что значит вернуться в полк и попасть сразу на ужин.

Через пару минут я уже стоял рядом со входом в штабную землянку. Постучавшись, я спросил разрешения войти. Оказавшись в помещении, я увидел командира моего полка Резникова, его коллегу с полка Яков майора Зайцева и военного комиссара Волгина. Все трое склонились над картой и что-то обсуждали.

Когда я вошёл, все взгляды разом обратились на меня.

— Товарищ майор, лейтенант Михайлов после выполнения задания в расположение части явился! — доложил я.

Резников моргнул, будто бы не поверил в увиденное. Он глубоко вздохнул и широким шагом подошёл ко мне.

— Живой. Молодец, Андрей, — сказал командир и крепко, но аккуратно обнял меня за плечи.

— Спасибо, товарищ командир.

Комиссар Волгин уважительно посмотрел на меня, а командир полка Яков с любопытством заглядывал ему через плечо. Будто бы пытался меня разглядеть получше.

— Так, тебя на У-2 привезли? — спросил у меня Резников.

— Да. Вот бумага от командующего Оперативной группой…

— Не нужно. И в дивизии, и в армии уже все знают, что в 139-м полку служит лейтенант, который и на самолёте может летать, и на коне скакать, и установленный порядок доклада нарушать. Кому ты там дерзил? — спросил Алексей Семёнович, сложив руки на груди.

— Ну, танка не было, чтоб напролом проехать к командующему. Пришлось применить военную хитрость, — улыбнулся я.

— Хитрость, значит? Я бы назвал это смекалкой, — подмигнул мне Волгин.

— Или творческое мышление, — добавит майор Зайцев.

Резников кивнул и достал из нагрудного кармана папиросы «Казбек».

— Ладно. Как ты себя чувствуешь? — спросил у меня Алексей Семёнович.

— Нормально. К работе готов. Жалоб нет.

— Хорошо. Товарищ генерал-майор Рокоссовский смог дать бой на своём участке и остановить прорыв противника. Ну ты это уже знаешь, верно?

Естественно. Я ведь находился в штабе Рокоссовского.

Части его Оперативной группы опередили немцев. Немецкая колонна попала в «огневой мешок» на марше, потеряв десятки танков до того, как успела развернуться в боевые порядки. Благодаря этому 16-я и 20-я армии практически вышли с техникой и артиллерией из окружения и уже начали занимать позиции за рекой.

— Да, товарищ командир.

— Но есть одно «но». Как ты успел заметить, нас осталось ещё меньше, пока тебя не было. Очередной налёт нашей авиации в районе твоей разведки закончился провалом, и заявленные цели были не поражены.

Видимо, не смогли справиться с локаторами на этом направлении.

— Посему, у нас задача любой ценой провести бомбардировщики для удара за линией фронта. Вылет на послезавтра.

Резников не стал меня долго задерживать и отпустил. Оказавшись на улице, я смотрел на то как жили два наших полка в вечернее время.

Боевые вылеты на сегодня закончены. Вокруг самолётов ещё копошились техники, а старый добрый «французский» слышался весьма отчётливо.

— Ай, Вася, что так долго⁈ Мы так с тобой до завтрашнего обеда не разгребёмся, — услышал я реплику одного из механиков, говорившего с кавказским акцентом.

— У меня в Ташкенте ишак в гору быстрее пойдёт, чем этот мотор раскрутить, — отвечал ему другой.

Со стоянки также доносились щелчки затворов и звон гильз. Наверняка вооруженцы вычищали патронные ящики и рукава подачи.

Среди деревьев у рукомойников стояли лётчики как нашего полка, так и полка Яков. Каждый шумно фыркал, смывая с себя пот и копоть после сегодняшних вылетов.

Недалеко от них сидел на пне и стягивал сапог ещё один лётчик. Чуть дальше от него лежал на брезенте майор Коровин. А рядом с ним, расстроено, опустив голову, сидел Булкин.

— С возвращением, Андрей! — подошёл ко мне Виталик Храмцов, наш штурман полка.

Он выглядел уставшим и, как обычно, был похож на человека, ищущего вчерашний день. Я пожал ему руку, почувствовав, насколько она вспотела.

— Спасибо, Виталь. А ты чего такой взмыленный? — спросил я.

— Жарко. Духота стоит, — ответил он.

Воздух и правда был душным. Однако не настолько, чтобы обливаться вот так потом.

Вообще, я давно уже вижу, что с Храмцовым что-то не то.

— Ты давно прилетел? — спросил я.

— Да. Сегодня ещё одного потеряли. И вчера двоих. Тают наши силы… — начал говорить Виталий, но тут же замолчал.

Из траншеи вышел военный комиссар полка Волгин. Он подошёл и внимательно посмотрел на нас.

— Ну и чего ждёте? Запах чудесный, не чувствуете? — спросил Роман Тимурович.

Сначала никаких особенностей в воздухе я не почувствовал. Всё тот же «аэродромный» запах бензина, различных жидкостей и клея. Однако, появилось и кое-что ещё.

— Ужин? — спросил я, почувствовав приятный аромат гречневой каши с тушёнкой.

— Да. Руки мыть и к столу. А тебе, Храмцов, ещё и умыться. Вон, весь в «мыле», сказал батальонный комиссар и ушёл в направлении полевой кухни.

Виталик развёл руками и пошёл к умывальнику, на ходу снимая ремень и расстёгивая гимнастёрку.

Только он ушёл, как в небе громыхнуло. Следом подул едва прохладный ветер. Погода портилась.

В этот момент я почувствовал, как на плечи упали первые капли дождя, оставляя тёмные пятна на гимнастёрке. Начался летний дождь, которого я давно не видел. Кажется, в этой жизни в него не попадал.

— С прибытием! — услышал я за спиной знакомый голос.

Как знал, что гром гремел не просто так. Позади меня хрустнули ветки, и я обернулся. Со стороны своей отдельной палатки «вынырнул» младший лейтенант госбезопасности Руднев.

— Спасибо, — ответил я.

— Как здоровье?

— Скриплю, но еду. А у вас?

Вилор усмехнулся и достал свой портсигар. Он подошёл вплотную и быстро пробежался по мне оценивающим взглядом.

— Без патологий. Курите, Михайлов? — спросил Руднев и протянул мне открытый портсигар.

— Нет, спасибо.

— Не хотите, как хотите. Что расскажете, Андрей Николаевич? Как прошёл визит в штаб Оперативной группы? — продолжил спрашивать Вилор.

Он достал папиросу, а затем чиркнул спичкой и плотно прикрыл огонёк ладонью.

— Задачу выполнил. Сведения доставил. Не думаю, что я вам расскажу того, чего вы не знаете.

— Я могу всё и не знать.

— Ну не скромничайте, — подмигнул я.

— Сегодня был в штабе дивизии. Там говорят, что командование ВВС фронта получило на вас ходатайство от генерал-майора Рокоссовского. Он прям требует наградить лейтенанта Михайлова.

— Всё для Победы, товарищ Руднев.

— Это верно. Мы все работаем на Победу. И на то, чтобы остановить, а затем и разгромить врага.

Мы ненадолго замолчали, а летний дождь пошёл сильнее. Капли забарабанили по листьям, натянутым над самолётами маскировочным сетям и брёвнам землянки.

— Пройдёмте со мной, Андрей. Чаем вас угощу. Да и дело есть. Бумажное, но необходимое.

Что ты с ним будешь делать. Не отдохнуть, ни на осмотр сходить.

Когда мы оказались внутри, под светом керосиновой лампы, особист положил передо мной чистый лист бумаги и химический карандаш.

— Что я должен написать? — спросил я.

— Напишите мне объяснительную, подробно. Своими словами. Как взлетали, как линию фронта пролетели. Не столь всё важно. Это простая формальность, поскольку бумага пойдёт в архив.

— Угу, а тогда зачем писать, если не столь важно.

— Андрей Николаевич, боевая машина потеряна? Надо закрыть этот момент. Вы свою проверку прошли.

Ой, не просто так Вилор Владимирович тут мне в уши льёт. Если я ему не нужен, то Ведерников ещё, видимо, не отстрелялся полностью. Хотя, к нему претензий нет, он всё сделал правильно. И даже меня проконтролировал на земле.

— Хорошо. Тогда вы не против, если я напишу рапорт, а не объяснительную?

Вилор на секунду поменялся в лице, но тут же улыбнулся.

— Зачем рапорт? Объяснительная звучит более развёрнуто.

— Вилор Владимирович, вы же сами сказали, что всё не столь важно. И это простая формальность, поскольку бумага пойдёт в архив, — ответил я.

Руднев почесал подбородок и кивнул мне.

— Пишите рапорт. Как вам будет угодно.

Я быстро всё написал и отдал бумагу Вилору. Тот неторопливо пробежался по тексту, слегка кивая при чтении.

С улицы послышалось тарахтение двигателя. Как будто кто-то попробовал завести самолёт, но не вышло.

Техники даже под дождём продолжали возиться на самолётах.

— Достойно. И опять ваш ведомый всё сделал правильно, — с иронией произнёс Руднев.

В прошлый раз Вилор также пытался насесть на погибшего Вихрова. Теперь под ударом Ведерников. Не думаю, что на Героя Советского Союза так уж легко повесить ярлык труса, но лучше и со своей стороны было написать всё правильно. Тем более что врать или обелять Ведерникова мне не нужно.

— Вилор Владимирович, я пойду, хорошо? Мне ещё к доктору зайти, раны помазать, да и… товарищи сегодня погибли, — сказал я.

На последней фразе Руднев тяжело вздохнул. Видно, что он понимал момент, когда надо помянуть не вернувшихся с боевых вылетов.

— Идите, Андрей. От вас более ничего не нужно.

Только я собирался выйти, как путь мне преградил Коровин. Он на мгновение застыл, а потом обнял меня.

— Как всегда, непотопляемый Андрюха, — улыбнулся он.

— Здорово, командир, — ответил я ему тем же и пожал руку.

— Я вот знал, что тебя нужно искать либо у Вилора…

Руднев прокашлялся, давая понять, что слышит.

— Я вообще-то здесь, Василий Иванович, — произнёс он.

— Вижу, товарищ политрук. Ну либо надо бы тебя искать в медпункте, — подмигнул мне комэск.

— Ну… здесь-то понятно, а в медпункте почему? — спросил я.

— Действительно, и чтобы так тебя туда тянуло, Андрей Николаевич, — вновь Руднев за спиной дал о себе знать.

Это получается, два человека намекают на какие-то мои шуры-муры с товарищем Рубель. Откуда же таким слухам взяться⁈ Я её даже за руку ни разу не подержал, а уже как будто мы завтра расписываться идём.

— Не думал, что скажу, но я с товарищем Рудневым согласен. Пошли, Андрюха. К нам гость прилетел. Высокий!

Выйдя из палатки, мы вновь направились в штабную землянку. Не хотелось бы ругаться, но так и хотелось спросить у Коровина, кому в такую погоду не сидится у себя в штабе.

— Не устал ходить туда-сюда? — спросил Василий Иванович.

— А есть выбор, командир? Поужинать даже ещё не успел, — улыбнулся я.

— Я тоже. Но гость и правда высокий.

— Под два метра ростом?

— Нет. Ниже меня. Да сейчас сам всё увидишь.

Мы спустились в траншею и прошли к штабной землянке. Коровин не стучался, а так и открыл дверь.

За столом сидели трое. Как обычно, здесь был Резников, с ним рядом начальник штаба Бубнов, а третий человек, как раз таки и был тем самым «высоким» гостем.

У него как раз из-под воротника тёмно-синего комбинезона выглядывали петлицы подполковника.

Это был измотанный и несколько сутулящийся мужчина. С виду ему было примерно 31–33 года. В свете керосиновых ламп я видел глубокие морщины у глаз. Первым к нему подошёл Коровин. «Высокий» гость просто пожал ему руку, как будто они каждый день здороваются.

— Здорово, Вась. Ну где твой самородок? — спросил подполковник и комэск показал на меня.

Я сделал шаг вперёд, чтобы быть ближе к нему, но прибывший гость не поленился встать и подойти сам.

— Ты, лейтенант Михайлов? — спросил подполковник, протягивая мне руку.

— Я, товарищ…

— Да брось ты всю эту муштру. Подполковник Малышев, командир 430-го штурмового авиационного полка. Вот прибыл к вам в хозяйство, чтобы обсудить детали. Идём к карте.

Ну и ну! Кто бы мог подумать, что мне придётся пересечься с самим Малышевым и его полком штурмовиков Ил-2.

Вроде бы ничего такого сверхъестественного в нём нет, кроме того, что передо мной действующий лётчик-испытатель подполковник Малышев Николай Иосифович. И его полк был одним из тех, кто формировался из специалистов НИИ ВВС.

— Подходи ближе и рассказывай. Мне все уши прожужжал один из моих командиров эскадрилий, что в полку самого Резникова летают на штурмовку по какой-то особой тактике. Не как все.

Я подошёл к карте и вопросительно посмотрел на Малышева.

— Война заставляет нас менять тактику. У нас серьёзный противник, — ответил я.

— Это все уже поняли, сынок. И не только в этой комнате. Мне твои командиры сказали, что у тебя мысли не как у всех работают. Мол, после тарана у тебя, как прозрение наступило…

— Товарищ подполковник, извините, но я как бы с ума не сошёл, — перебил я Малышева.

Командир штурмового полка улыбнулся.

— Не обижайся. Просто я такой же. В НИИ ВВС работаю, как никак. Теперь к делу.

Малышев рассказал, что в рамках налёта бомбардировочной авиации на объекты противника нашим полкам поставлена задача уничтожить известный нам объект.

— Ты ж летал туда и немного снял эту… штуку? — сказал Малышев и выложил на стол пару фотографий той самой РЛС на Ярцевском направлении.

— Да, но что это, мне не сказали. Просто здесь много средств ПВО вокруг него, а следовательно, объект весьма важный, — предположил я.

— Очень важный. Эта штука называется радиоулавливатель самолётов.

Название, конечно, не совсем мне привычное. Однако, в эти годы именно так называли наши отечественные РЛС.

— Пояснишь, Николай Иосифович? — спросил у него Резников.

— Эта аппаратура невидимым лучом щупает воздух за сотню, а то и более, километров от того места, где стоит. Так что есть мнение, что именно из-за этой железки «мессеры» всегда знают курс наших бомбардировщиков и ждут их ещё на подходе, — ответил Малышев.

— И нам нужно её уничтожить, верно? — спросил Коровин.

— Да. Возможно, на этом участке есть ещё подобные объекты, но нам поставили задачу атаковать именно этот. Бомбардировщики ждать не будут. Мы должны убрать у них с дороги этот радиоулавливатель, пока они будут лететь с тыловых районов.

— Сил у нас немного, а раз немцы предполагают, что мы уже знаем об этом радиоулавливателе, то охрану усилят, — предположил мой комэск.

Малышев объяснил, что в штабе получили сведения, что никуда объект не переставляют. Это и не так уж неожиданно.

Свернуть всё это «хозяйство» и перевезти их по разбитым дорогам на новую позицию, а потом ещё и заново собрать, запитать и откалибровать аппаратуру это небыстрый процесс. Два дня в лучшем случае только на переезд.

В условиях доктрины их блицкрига прервать контроль неба над участком фронта на такой срок было нельзя.

— Поэтому надо учитывать, что они усилили охрану объекта. Возможно, поставили дополнительные 20-мм Флак-38 и 37-мм автоматы, — объяснил Малышев.

— Заодно и «худых» подтянут, — сказал Коровин.

— Однозначно. А у нас с вами сколько боеспособных самолётов? У меня 8 Илов, — сказал подполковник.

— И у меня 9, — добавил Резников.

— Вот и давайте думать. Так, Михайлов, ну ты давай тоже подключайся. Не стесняйся, у меня авторитетов нет. Тем более тебя так расхваливали, — подмигнул мне Малышев.

Я глубоко вздохнул и посмотрел на карту. Когда мы атаковали Духовщину, у нас было меньше самолётов, но там задача уничтожить объект не ставилась.

Здесь мы должны его именно уничтожить. Под корень. Но противодействие будет жёстким.

— Есть предложение. Готов доложить, — ответил я.

Малышев посмотрел на часы и повертел головой.

— Хм, так быстро⁈ — удивился он.

— Я ж тебе говорил. Он мыслит по-другому, — сказал Резников и подмигнул мне.

Мне предоставили возможность выступить и уступили место около карты. В принципе, ничего нового я не предложу. Этот налёт будет примерно такой же, как и удар по Духовщине.

Сначала я объяснил, что лучше всего сделать группу подавления ПВО из числа наших ЛаГГов.

— Вторую четвёрку истребителей оставить выше, чтобы прикрыть в случае появления мессеров, — предложил я.

— Ты хотел сказать, когда они появятся, — произнёс Резников.

— Да, именно так. После того как группа подавления ПВО нанесёт удар, выходят ваши штурмовики на цель. Причём с разных направлений.

У Малышева округлились глаза, но он меня не перебивал. Я объяснил, что если они зайдут колонной, то оставшиеся зенитки пристреляются по первым экипажам, а остальных будут уже сбивать более точно.

— Атака цели с разных направлений? Неплохо. Это вполне возможно.

— Высота подхода? — спросил Коровин.

— Минимальная. Далее выполняем горку и пикируем на цель, — ответил я.

Малышев после меня ещё и сказал, как надо будет маневрировать на подходе к цели и после работы.

— Постоянными рысканьями по курсу и высоте, как маятник нужно маневрировать…

— Чтобы не дать зенитчикам взять упреждение. Иосифович, мы так уже делали, — перебил его Коровин.

Малышев развёл руками и присел на стул.

— Кто ещё из нас штурмовики тогда. Думаю, что такой план можно утвердить у командования. Ладно, мне пора, — произнёс Василий Иосифович и начал со всеми прощаться.

Коровин выглянул в амбразуру и удивлённо посмотрел на Малышева.

— А вы куда полетите? Там вроде дождь идёт?

— Ничего страшного. Я низенько пройду. Как раз пока не темно. Ну, будьте здоровы и ждите, когда позвоню. Не провожайте, — махнул подполковник и вышел из землянки.

Резников развёл руками и сел на стул перед картой.

— Испытатель! Ему метлу дай, он и на ней в буран через Северный полюс перелетит.

В землянку позвали Переяслова, и командир полка начал делать нам расклад, кто, и в какой группе пойдёт на задачу. Выбор у него был небольшой, поскольку самолётов у нас осталось немного.

— Половина лётчиков полка ранены или погибли. 9 самолётов в строю. Сколько ещё останется после этого, — выдохнул Алексей Семёнович.

Он посмотрел на нас троих и задумался. На его лице было напряжение, а свет от лампы бликовал на звезде Героя, аккуратно покачивающейся на его груди.

— Михайлов в паре с Булкиным в прикрывающей группе. Коровин тоже и старший там. У вас с мессерами из 51-й эскадры есть незаконченные дела, так?

— Ну или у них с нами, — улыбнулся мой комэск.

— Добро. А мы с тобой, Серёжа, будем по зениткам работать. Вешаем эрэсы по 6 штук. Понял? — сказал Резников Переяслову, и тот молча кивнул.

Всё же Батя решил сам повести группу на задачу.

После такой беглой постановки задачи, я ненадолго зашёл в палатку. Оставив снаряжение, я разложил на кровати два свёртка.

В штабе Оперативной группы Рокоссовского меня не только похвалили, но ещё и дали «на дорожку» кое-что весьма ценное. Мне самому этого было много, так что надо было этими гостинцами поделиться со всеми.

В этот момент в палатку вошёл мой подчинённый Булкин.

— Товарищ командир, я рад вас видеть, — улыбнулся мне Слава.

— Привет! Как делишки?

— Война идёт. Тяжко пока, — ответил Булкин.

Слава снял с себя мокрый плащ и повесил на входе. Он прошёл в палатку и присел на соседний топчан.

— Да, согласен с тобой. Ты готов со мной лететь в паре на следующий вылет? — спросил я.

Булкин мгновенно вскочил на ноги, как будто я первый раз ему говорю лететь со мной.

— Да, командир… Я всегда…

— Ну ты чего заволновался так? Мы ещё не взлетели. Вот держи, — протянул я Славе небольшой свёрток из бумаги.

Он аккуратно взял его, но не торопился раскрывать. Булкин только вопросительно смотрел на меня.

— Чего ждёшь? Раскрывай. Я всё не сгрызу.

Слава раскрыл свёрток. В нём был рафинад. Не сказать, что сахар был в дефиците у нас, но ровные кубики были весьма привлекательны для лётчиков.

— Спасибо. А тут много.

— Можешь всем нашим раздать. В полёте можно будет закинуть для восстановления энергии, — подмигнул я.

Булкин обрадовался и пошёл раздавать всем ребятам.

Удивительно, насколько ценным может быть на войне такая мелочь, как простой кубик сахара. Чего уж тогда говорить о втором свёртке.

Я же взял его и пошёл в медпункт.

Второй свёрток мне дал лично майор Аверин из своих домашних запасов. Этот предмет был ещё более ценным в этот период войны. Но есть человек, которому он нужнее.

Подойдя к медпункту, я специально громко прокашлялся, чтобы Наталья Андреевна меня услышала.

— Разрешите войти? — спросил я и откинул тяжёлый от влаги полог санитарной палатки.

— Да пожалуйста, — сказала Рубель, и я шагнул внутрь.

В медпункте пахло лекарствами и йодом.

Наташа сидела за столом, склонившись над амбулаторным журналом. Рядом с ней был столик, где лежали многоразовые шприцы и ланцеты. Всё помещение освещалось «летучей мышью».

Когда я вошёл, она повернулась ко мне. Взгляд был уставший. Что-то Рубель хотела произнести, но неловко задела локтем столик с инструментами. Они громко лязгнули, и Наташа смущённо опустила глаза. Даже в потёмках я разглядел, как на её щеках вспыхнул румянец.

Она изо всех сил старалась спрятать за профессиональной строгостью девичью радость.

— Товарищ Михайлов… с возвращением, — выдохнула она, но тут же откашлялась и строго нахмурила тонкие брови.

— Спасибо! Я к вам торопился…

— Я и вижу. Почему так долго шли до медпункта, Михайлов? А ну-ка, садитесь быстро, — перебила меня старший военфельдшер.

Ну вот, опять включила режим «начальника». Я присел на стул и сразу полез в карман за свёртком.

— Наташа, да меня уже подлатали. Там, в штабе Оперативной группы не поверите, кто меня осмотрел. Осколки стекла вытащила и перевязала. Сказала, что до свадьбы заживёт.

— Сказала, значит⁈ Вы там глазки небось даме строили. Война, вообще-то идёт, Михайлов.

Я выдохнул, чтобы взять паузу.

— Война — это всё приходящее и уходящее. А глазки я никому не строил.

— Вы… вот… сейчас мне строите. Что вы тут принесли? Мне от вас ничего не надо, — замахала Рубель руками.

Какая-то она сегодня нервная. Хотя, девушка просто устала за весь день.

Не успел я ничего сказать, как Наташа ловко перехватила моё запястье и нащупала пульс.

— Так, пульс… в норме. На меня посмотри… те, — скомандовала Наташа.

В её руке блеснул плоский фонарик, и жёлтый луч ударил в лицо, проверяя реакцию зрачков на малейшие признаки скрытого сотрясения мозга.

— Голова не кружится? Тошнота? Давящая боль в висках есть? Только честно, Андрей… эм… Михайлов, в общем.

— Всё хорошо, Наталья Андреевна, — ответил я, и аккуратно свободной рукой подвинул к ней свёрток.

Девушка выключила фонарик и осмотрела мои порезы. Не забыла взглянуть на затянувшийся порез на бедре. Только после этого Наташа сделала какую-то запись в журнале.

— Мне ничего не нужно. Вы здоровы, Михайлов. Теперь отдыхай… те… ой! — воскликнула Рубель, когда я развернул свёрток.

В свёртке было не что иное, как земляничное мыло. В условиях фронта такие средства гигиены и косметики были на вес золота.

— Земляничное. Пользуйтесь, но и это не все. Вам письмо, — произнёс я и положил перед Натальей конверт.

Это было письмо от Зинаиды Куйко, которая меня перевязывала в медпункте в расположении Оперативной группы Рокоссовского. Рубель быстро открыла конверт и пробежалась глазами по тексту. Видно, что Наташа узнала почерк.

— Думала мы уже с ней потерялись. Как призвали нас, мы разъехались по полкам. Она вообще попала в 16-ю армию. Сами знаете, где они побывали. Спасибо вам, Андрей, — улыбнулась мне Наташа.

Приятно делать добро человеку. А уж симпатичной даме тем более.

— Пожалуйста. Я пойду отдыхать. Спокойной ночи.

Только я встал и подошёл к выходу, как услышал покашливание Натальи. Я развернулся, а она ещё продолжала сидеть и смотреть на меня.

— Подождите, — произнесла она и подошла ко мне вплотную.

Девушка посмотрела на меня, держа в руках свёрток с земляничным мылом. Опустив глаза, она потянулась ко мне и быстро поцеловала в щёку.

— Спасибо, — улыбнулась Наташа.

Приятно, но так и хотелось бы ей сказать кое-что другое.

— Я на большее рассчитывал.

И тут взгляд Рубель мгновенно изменился.

Голубые глаза Наташи стали огромными.

— Ой, блин, вслух сказал… — поправился я, но необратимая реакция была уже запущена.

Она открыла рот и со всего маху хотела влепить мне пощёчину, но я успел перехватить её руку.

— Вы хам, Михайлов! Что вы себе позволяете⁈

— Да я как бы ни на что не претендую, Наталья…

— Товарищ старший военфельдшер для вас. Вы свободны. Покиньте меня… расположение… ну, то есть, моё расположение покиньте… выйдите на улицу.

— Да больно надо. Доброй ночи! — ответил я и вышел из палатки.

Я и забыл, что судя по «показаниям» Зиночки, Наташа и правда замужем. Так что как-то само вырвалось.

Но зато Рубель мне мыло не отдала. Хоть приятное человеку сделал.

Утром следующего дня долго времени на раскачку нам не дали. Планируемые вылеты по задачам фронта были отменены. Командование решило раньше начать операцию, а это значит, что и наш вылет на уничтожение «объекта» переносился на сегодня.

Суета была запредельная. Техники быстро подвешивали на самолёты звена Резникова РС-82. С вечера такая задача не ставилась, так что механики и вооруженцы работали крайне напряжённо.

На плотный завтрак времени не оставалось, поэтому успели только «закинуть» по бутерброду и выпить чай.

— Батя со своей группой и Малышев восьмеркой Илов идут к цели на бреющем. Мы идём… на… 2000. Четвёркой и смотрим… по сторонам, — объяснял Коровин нашу задачу, когда мы шли к самолётам.

Параллельно с этим Василий Иванович быстро жевал свой бутерброд и показывал на карте в планшете, как мы будем пересекать линию фронта.

— На обратном пути спускаемся ниже. Прикрываем «горбатых» уже вместе с первым звеном, которое командир ведёт, — продолжил уточнять нам задачу Коровин.

Его ведомый в звании сержанта пил на ходу чай, а Булкин грыз огурец и морковку.

— Ты где его взял? — спросил у Славы его коллега.

— Да… там… ну ты понял, — махнул Булкин в сторону столовой.

— Нет, не понял…

— Сюда смотрим, — прервал его комэск, ведя пальцем по карте.

В этот момент, пока Коровин прожёвывал бутерброд, я повернулся в сторону навеса, под которым мы и питались обычно. Там рядом с входом стояла девушка в белом фартуке и с колпаком на голове. Круглолицая, но достаточно милая.

Булкин на секунду повернулся в её сторону, и она ему махнула, а затем прикрыла рот рукой. Понятно, теперь откуда у Славы такой правильный рацион питания.

— Задача, я думаю, всем понятна. Ну и вот ещё что. Сами понимаете, что ПВО вокруг этого объекта мощное. Просто так ударной группе не прорваться. Поэтому мы выйдем на цель раньше них, — объяснил Коровин.

Я молча кивнул, а ведомые слегка опустили головы.

— Чего носы повесили? Живы будем не помрём. Никто нас ещё не убил и не убьёт. Главное — манёвры. Постоянное изменение направления. Лететь по прямой не больше 10 секунд. Это ясно? — спросил комэск.

— Да, — хором ответили все.

— Тогда по самолётам!

Мой истребитель с бортовым номером 88 сгорел в поле. Так что теперь мне предстояло сесть на другой ЛаГГ-3. Придя на стоянку, я не нашёл Акимовича и свой самолёт на этот вылет.

— Николаич! — услышал я голос старшины.

Он стоял у самого края стоянки и махал мне.

— О! Мой самолёт рядом с вашим, — сказал мне Слава, заканчивая поедание овощей.

— Давай ещё раз обговорим порядок работы. Что ты уяснил? — спросил я у Булкина.

— Держусь за вами. Строй не разрываю. На мессеры не бросаюсь, а в основном даю заградительную стрельбу. Вроде всё, — ответил мой ведомый, когда мы подошли к самолётам.

— Разве? А самое главное? — спросил я.

— Эм… выполнять команды.

— Да, именно. Связь у нас не самая лучшая, но механики сделали, что смогли. Немного улучшили её кустарными методами, — ответил я, вспоминая, что Акимович и его коллеги сделали свои «доработки», как и обещали.

В моём вылете на разведку связь с Ведерниковым работала хорошо. Надеюсь и в этот раз связь не подведёт.

— Доброе утро, Акимыч, — поздоровался я со своим механиком.

Старшина выглядел уставшим, но всё таким же суровым добряком.

— Усё готово. Самолёт трошки побили немцы, но я всё заштопал, — сказал Донских, когда я обходил ЛаГГ.

У него было несколько заделанных пробоин, а краска на его бортовом номере 32 частично слезла.

— Сойдёт. Давай экипироваться, — сказал я, отдавая свою синюю пилотку Акимовичу.

Старшина накинул на меня парашют. 10-ти килограммовый мешок слегка ударил по ногам.

— Как «орёл»? Готов? — спросил Акимович, намекая на Булкина.

Слава в это время стоял у своего самолёта с уже надетым парашютом и смотрел в сторону столовой. Повинуясь своим инстинктам, вновь начал ковыряться в носу. Я помнил, что это у него нервное.

— У него уже не первый вылет. И со мной летал.

— Любо на него будет посмотреть, — сказал Акимович, застегнув одну из лямок.

В этот момент Слава пошёл ещё дальше. Он вытащил палец и… понёс его в рот.

— Булкин, палец! — громко сказал я.

Тут же Слава убрал его и вытер об штанину.

— И всё равно дюже боится, да?

— Не боятся только дураки и балаболы, Акимыч. Поскакали, — ответил я, и стукнулся кулаками со старшиной.

Я подошёл к левой консоли, поставил ногу на усиленную накладку в корневой части и быстро поднялся наверх. Через минуту я уже сидел в кабине и ощущал запахи бензина, масла и клея.

На крыле блестели крупные капли после дождя. Циферблаты слабо светились фосфором в предрассветных сумерках.

Я слышал каждый звук утреннего аэродрома. Как в лесу перекликаются птицы, как с лопастей винта тяжело падают капли воды на траву. Даже тяжёлое дыхание Акимовича, стоящего рядом с самолётом, прекрасно дополняло эту утреннюю безмятежность.

Я обернулся назад. У одного из деревьев присела на один из ящиков Наташа. Она так каждый раз приходит, провожая нас в полёт.

Будто бы в её, женском лице, Родина отправляет каждого на задание.

И хочется, чтобы время остановилось прямо сейчас.

Хлопок и над лесом с громким шипением взлетела «зелёная ракета». Яркая вспышка буквально «пробила» утреннюю серость, отражаясь на стёклах приборов моей кабины.

Я закрепил на шее «ошейник» ларингофона, подсоединил шнур радиостанции и показал Акимовичу поднятый вверх большой палец.

Пора!

— От винта! — крикнул я.

— Есть от винта! — ответил мне Акимович.

Громко зашипел сжатый воздух, заставляя тяжёлый коленвал провернуться. Мотор сухо клацнул. В этот момент я сдвинул РУД, ловя тот самый момент зажигания.

Двигатель начал запускаться, а из патрубков повалило густое облако сизого дыма.

Винт раскрутился, и я бросил взгляд на приборы. Давление масла пошло вверх и начала расти температура воды. А сам ЛаГГ завибрировал, готовясь вырулить на старт.

Через несколько минут я и Булкин уже вырулили вслед за парой Коровина. Всё бы ничего на данном этапе, но вчера был дождь. Грунт сейчас весьма мягкий, и взлетать придётся с определёнными трудностями.

Блин! И ведь только сейчас я вспомнил. Для меня так это вообще впервые будет с подобной размокшей полосы.

Коровин первым начал взлетать. Как только он добавил обороты, винт начинал раскидывать грязь в стороны. Комья липкой глины и вода с рёвом летели назад. Тяжело, но его самолёт оторвался от земли. Следом за ним взлетел и его ведомый.

Настала и моя очередь. Я вывел обороты на 1900, удерживая самолёт на тормозах. Следом отпустил гашетку и прибавил ещё оборотов. ЛаГГ сразу затрясло на неровностях.

Я всем телом чувствовал, как мой самолёт сопротивляется разгону. На таком вязком и мокром покрытии кажется, что ЛаГГ кто-то удерживает за киль. Грязь с глухим стуком барабанила по фюзеляжу. И тем не менее самолёт разгонялся.

Подошла скорость отрыва, и я потянул ручку управления на себя.

— Есть, — выдохнул я, когда самолёт оторвался от раскисшей земли.

Дикая тряска и «барабанная дробь» комьев грязи прекратились. Я убрал шасси и начал набирать скорость, а Булкин уже пристраивался ко мне справа.

Только мы собрались в пару и догнали Коровина, стали набирать высоту и отворачивать на Запад.

Вскоре взлетела и группа Резникова. За 15 километров до линии фронта мы уже были на своей расчётной высоте в 2500 метров. Под нами помимо четырёх ЛаГГов уже летели и штурмовики Ил-2.

Вся группа на предельно малой высоте постоянно маневрировала, повторяя изгибы рек и пролетая над верхушками деревьев.

Солнце уже начало ярко светить. Так что теперь надо контролировать пространство, оглядываясь по сторонам. Но и вниз нужно посматривать, чтобы не потерять из виду группу.

С высоты 2500 зелено-чёрные Ил-2 и наши ЛаГГи сливались со смоленским лесом. Найти их взглядом было не так уж и просто.

Хоть и Коровин вёл нашу группу, но я всё равно контролировал время прохождения поворотных пунктов маршрута и контрольные ориентиры.

Постоянно подкручивал ребристые колёсики триммеров, снимая нагрузку с руля. Правой рукой держал «баранку», а левая так и лежала на рычаге управления двигателем.

С высоты в три километра земля казалась гигантской картой. Вокруг густые леса, нити грунтовых дорог и изгибы рек. Но чем ближе линия фронта, тем сильнее менялся ландшафт.

Кое-где можно увидеть «лунный пейзаж», а от многих деревень остались лишь тёмные пятна пепелищ.

Посмотрев вниз, я не смог разглядеть группу наших самолётов. Их зелено-чёрный камуфляж идеально сливался с лесом. Я сверился с компасом, часами и картой.

— Прошли, — проговорил я, заметив, что мы пролетели «ленточку».

Коровин начал выполнять манёвры по направлению. Судя по нашему местоположению и времени пути, мы слегка идём впереди ударной группы.

Мы с Булкиным выполнили несколько раз «ножницы». Но останавливаться не стали. При таких манёврах удобнее просматривать заднюю полусферу друг друга. Тем более что мы уже подлетали к цели.

Добавив обороты, наша группа приблизилась к искомому объекту. Даже с высоты в 3000 метров был виден район, окружённый со всех сторон различными укреплениями. И теперь нам нужно выполнить свою второстепенную роль.

Коровин начал выполнять вираж на подходе к объекту, но тут же его самолёт тряхнуло.

Я сразу выполнил отворот, а потом и переложил самолёт в обратную сторону.

Будто бы из ниоткуда в небе беззвучно начали появляться «шапки» разрывов. Лишь через секунду до меня докатились глухие хлопки.

С земли по нам начали работать знаменитые 88-миллиметровые орудия Флак.

В этот момент взрыв произошёл слева от меня, а затем и справа. Самолёт швырнуло из стороны в сторону, как при шторме. Меня так болтануло в кабине, что я чуть было не ударился головой об остекление фонаря. По фюзеляжу забарабанила шрапнель. Звук такой, будто на самолёт сыплют крупный гравий.

Мы начали маневрировать с большой скоростью. Булкин только и успевал мелькать то слева, то справа от меня. Постоянно Слава менял курс, высоту и скорость. Приходилось то спикировать вниз на сотни метров, то резко набрать высоту. Всё это дополнить выполненной «змейкой».

От постоянного напряжения сводило скулы, но уйти никак нельзя. Пока мы на себя их отвлекаем, у основной группы есть шанс подойти как можно ближе.

Я выполнил очередной разворот со снижением, как вдруг внизу пространство начали прорезать огненные пунктиры трассеров. А следом и начались вспышки взрывов.

Клубы серой пыли от выпущенных нашими самолётами реактивных снарядов появлялись всё чаще.

— 01-й, группой отработали! Отработали! — прозвучал в наушниках голос Резникова.

В этот момент прямо по курсу произошёл ещё один разрыв шрапнели. Самолёт буквально подбросило невидимой волной. В кабину мгновенно попал резкий запах гари.

Я потянул ручку управления на себя и одновременно отклонил её влево. Сразу же отклонил и левую педаль.

На ручке управления начало нарастать усилие. Набегающий поток начал зажимать элероны. По всему фюзеляжу пошла дрожь, а меня самого вдавило в кресло.

Я закончил манёвр и посмотрел вниз.

Один за одним начали над территорией объекта вверх подниматься огненные столпы и чёрный дым.

Ещё через несколько секунд там же начали вырастать чёрные купола от взрывов фугасных бомб.

Внизу продолжались разрывы, но нам надо следить за небом. Я выровнял самолёт, а разрывов снарядов 88-мм Флака становилось всё меньше. Булкин пристроился ко мне справа, и мы начали очередной разворот над целью.

— Вторая группа закончила. На обратный! На обратный! — кричал в эфир и командир полка штурмовиков.

И в этот момент со стороны солнца я смог разглядеть две тёмные точки. Следом ещё несколько тонких силуэтов на фоне голубого неба.

— Заходят слева.

— Вижу троих… четверых…

— У меня двое сверху.

В наушниках только и успевали появляться голоса моих коллег. С трудом я их мог расслышать, но информация была понятной сразу — мессеры атакуют.

Времени на раздумья не было. Два «Мессершмитта» Bf-109 начали падать на меня спереди слева. Расстояние быстро сокращалось, и нужно было действовать.

Я резко потянул ручку управления на себя, подняв нос навстречу падающему «худому». ЛаГГ содрогнулся, мотор М-105П надрывно завыл. Ощущение, что все заплатки на фюзеляже вот-вот выскочат.

В сетке прицела появился Bf-109. Он всё ближе. Его силуэт медленно увеличивается в перекрестии. В этот момент я вижу, как в его носовой части начали мерцать вспышки.

Я нажал обе гашетки, и самолёт завибрировал. От сильной отдачи истребитель сотрясло, как в лихорадке. И в этот момент мессер начал валиться влево. Из-под брюха «Мессершмитта» выстрелил мощный шлейф густого дыма сизого цвета.

Я выровнял самолёт и начал пикировать, чтобы восстановить скорость. В этот же момент второй мессер пронёсся слева от меня с оглушительным рёвом, от которого заложило уши даже сквозь шлемофон.

— Берём верхнюю четвёрку, — услышал я голос Коровина.

Его пара сейчас летела ниже нас, отрабатывая заградительной стрельбой по атакующим «худым».

— 31-й, отходите к «дому». К дому, говорю! — громко говорил в эфир Батя.

Так просто здесь не уйти. Мессеры зажали плотно, и убежать не получится. Да это и не надо делать, иначе нам сядут на хвост.

Надо оттянуть бой в сторону и сместить воздушную свалку к линии фронта.

В этот момент слева начал пикировать ещё один «худой». Я бросил самолёт влево, но он успел дать очередь. По правому борту моего самолёта будто бы ударила невидимая кувалда. Несколько пуль прошили деревянный фюзеляж, и в кабине появился едкий запах горелого дерева и эмалита.

Напряжение было такое, что удары пульса ощущались в висках сквозь тугой кожаный шлемофон. Булкин следовал за мной.

Перед собой я увидел пару «худых», преследовавшую Коровина и его ведомого. Позиция у меня для атаки хорошая. Два немецких истребителя развёрнуты ко мне правой стороной. Я быстро взял упреждение и приготовился открыть огонь. Большие пальцы уже лежали на гашетках.

И тут краем глаза я заметил, как справа ко мне приближается мессер. Я резко ушёл в сторону, но при этом успел нажать на гашетки.

Самолёт вздрогнул, а сами снаряды ушли в сторону от цели, но и это сработало. А перед моей кабиной пространство рассекли трассы от выпущенных немцем снарядов.

Пока я уходил в сторону, Булкин атаковал нашего «возмутителя» и тот ушёл с набором высоты.

— Двое на мне сидят! Сбросить не могу! — услышал я в эфире Переяслова.

Я бросил взгляд вниз, пытаясь найти Переяслова. Его ЛаГГ проскочил над гладью небольшого озера.

— Уйди вниз, 21-й! Уйди говорю! — вышел на связь Резников, обращаясь к Сергею Переяслову.

Сергей был в группе подавления ПВО, и она уже была на пути к линии фронта. Как капитан так оторвался от них, не понятно.

Сейчас он совершенно один, и у него на хвосте сразу два мессера.

— Да я не могу уйти. Двое зажали меня!

Рядом с ним никого, а его ведомого оттеснили в сторону, и он тоже никак не может подойти к ведущему. Надо решать что-то.

— 91-й, пикируем, — предупредил я Булкина.

Надо маневрировать быстрее, а ЛаГГ-3 именно влево переворот делает охотнее. Ручку управления увёл влево, а следом за ним и левую педаль. Самолёт перевернулся и я уже видел перед собой землю.

Тут же ручку взял несколько на себя по диагонали. Сразу же убрал обороты и перевёл самолёт на пикирование. Я буквально повис на привязных ремнях, к горлу подкатила тошнота, а скорость всё быстрее увеличивалась. ЛаГГ стремительно разгонялся, ветер выл в щелях сдвижного фонаря так, что заглушал даже рёв двигателя. Стрелка указателя скорости прошла отметку 500 км/ч.

Мессершмитт был всё ближе, «рос» в перекрестии светящейся сетки прицела ПБП-1. Дистанция уже 350… 250… 200 метров.

Двумя пальцами жму на гашетки, и ЛаГГ начинает трясти от мощной отдачи. На обшивке «худого» мгновенно вспыхнули вспышки от разрывов пушечных снарядов. От немецкого истребителя веером отлетели рваные куски обшивки, кувыркаясь в бешеном потоке воздуха.

Я изо всех сил начал вытягивать самолёт из пикирования, чтобы уйти от обломков подбитого мессера. Двумя руками начал тянуть ручку управления на себя. Поднял нос самолёта, скорость начала падать, и я добавил обороты двигателя.

Перегрузка на выводе из пике придавила знатно. Кровь отливала от головы, а в глазах мутнело. Тело намертво вжалось. Я только успел заметить, как подо мной пролетел горящий «худой».

Самолёт выровнял, и тут же пришлось сманеврировать. Второй мессер переключился на меня и дал залп из всего своего вооружения. Несколько пуль скользнули по обшивке крыла.

Я продолжил смотреть по сторонам. Шея уже стёрта в кровь, и пот заливал глаза. В этот момент навстречу выскочил ещё один мессер. Не раздумывая, я нажал на гашетку, чтобы не дать ему выйти в атакующую позицию на меня.

Немец отвернул, но я успел увидеть, как блеснул его жёлтый нос и вспышки от вооружения в носовой части.

Смотрю по сторонам и на поверхность земли. По всем ориентирам мы уже в 25 километрах от линии фронта. Я уже даже вижу, как на востоке небо наполняется десятками разрывов, а над дорогами поднимаются столпы пыли. Там сейчас идут свои бои.

Обстановка не успокаивалась. Коровин и его ведомый по-прежнему кружили на средней высоте, отбиваясь от атак. А группа Малышева, командира штурмового полка, следовала к линии фронта. Именно сейчас я отчётливо увидел, как группа «горбатых» Ил-2 уходит домой, постоянно маневрируя по направлению.

И как будто мы всё контролируем. Звено Резникова кружит над Илами, не давая подходить оставшимся «худым», а моя пара и Коровин с ведомым отбиваемся от других атак.

— Вижу! Слева и справа! — прозвучал в эфире чей-то истошный крик.

— На нас идут. Держать круг, держать! — вышел на связь Резников.

В этот момент я поднял голову и оценил весь масштаб сложного положения. Три мессера появились буквально из ниоткуда и теперь пикировали точно на наши ЛаГГи, разбивая строй.

— Не выходить из круга! Не выходить! — кричал Батя.

Один из ведомых выпал в сторону и тут же попал под огонь сверху. Батя направил свой самолёт наперехват, но было уже поздно.

Самолёт его ведомого буквально насквозь «прошили» снарядами. Консоль крыла отлетела в сторону, закручиваясь в воздухе. Носовая часть падала вниз, бешено кувыркаясь ярким факелом.

Следом ещё один ЛаГГ задымил и отвернул в сторону. Небо со всех сторон рассекали следы от снарядов и трасс.

Начался настоящий гвалт в эфире. Сквозь треск и шум пробивались отдельные фразы.

— Я у него на хвосте.

— Меня накрыли. Сбросьте его кто-нибудь.

— Справа! Справа от тебя, Саня!

Вот так эфир был забит огромным количеством реплик. Слово было невозможно вставить. Да и то что говорили разобрать было очень сложно.

Ещё и самому надо маневрировать.

И в этот момент сверху, со стороны солнца, падали свежие звенья «охотников» Люфтваффе.

Такой панорамы я ещё не видел. Перед глазами были три яруса «слоёного пирога смерти», если провести аналогию с линией фронта. Стало уже непонятно, где свои, а где чужие.

Над головой пролетел один истребитель, уйдя влево. На нём в свете солнца блеснула красная звезда на фюзеляже. И тут же слева «вынырнул» Bf-109 преследуя Резникова.

— Я 01-й, 10-й, на тебя пошли. На тебя пошли, Коля! — кричал Батя, пытаясь предупредить Малышева, но тот не ответил.

Внизу, на фоне верхушек деревьев первая группа «Мессершмиттов» пикировала прямо на тяжёлые Ил-2. У них ещё нет стрелков на борту, так что защититься штурмовикам не получится.

И от немцев уже тянутся длинные пунктиры трассеров.

— Сверху, 10-й! Сверху атакуют! — с надрывом кричал в эфир Коровин.

А может и не он. Такой шум и треск, что не разобрать.

Чуть выше меня небо было исполосовано дымными следами. Вторая группа Bf-109 свалилась на четвёрку ЛаГГов нашего командира Резникова, а пара Коровина продолжала «карусель» с тремя «худыми» чуть выше.

Зато, я увидел, что никто не прикрывает «горбатых». Они ушли в сторону и теперь вырвались из-под охраны Резникова. Внизу у самой земли шёл бой, где тяжёлые машины штурмовиков с трудом уходили от огня.

А мессеры вот-вот разорвут их оборонительный круг.

— «Худые» сверху, бери вправо, не ломай строй!

Это был голос комполка Малышева. Подполковник тяжело дышал в ларингофон прямо во время выполнения виража.

Я бросил взгляд влево, а затем и вправо. Моего ведомого вот-вот накроет сверху мессер. Немецкий лётчик вывалился из облака и уже «висел» точно на хвосте Булкина.

Я уже видел жёлтый кок винта Bf-109. А Булкин не видит! Его хвост в прицеле.

Спикирую вниз и попаду в «клещи». Да, отвлеку на себя мессеры, чтобы они пошли за мной и ушли в сторону, но и сам подставлюсь. А если за собой потяну Булкина и не дам ему сманеврировать, то его накроют сзади.

Если не сломать наш строй, Славу собьют.

Тут надо всё успеть сделать. И молодого защитить, и Илы прикрыть.

— 91-й, мессер на хвосте! Уйди от меня вниз переворотом.

Секундное промедление, и я уже вижу в зеркале, как из носовой части «худого» бьют вспышки.

— Падай, говорю, 91-й! — крикнул я в эфир.

Молодой Булкин услышал мой крик, перевернул свой ЛаГГ и ушёл вниз. Приказ оставить меня он выполнил, а уж мессершмитт не пойдёт за разогнавшимся ЛаГГом.

И в это же время я отклонил ручку управления от себя. Мой ЛаГГ устремился вниз.

Вновь самолёт разогнался на пикировании. В ушах стоял оглушительный вой набегающего потока. Фюзеляж самолёта вибрировал так, что казалось отлетят плоскости.

Мне не нужно попадать в мессеры, чтобы отогнать их от Илов. Надо просто ударить на проходе с огромным превышением скорости.

Первый мессер почти уже в перекрестии, и я жму на гашетки. Залп пушки и пулемёта бьёт перед «худыми», и они уходят, ломая свой заход на цель. Один взмывает вверх, а его ведомый шарахается в сторону.

На проходе один из мессеров прошёл совсем рядом со мной. Я резко ушёл влево, чтобы не столкнуться с ним. Успел в последний момент разглядеть знакомую эмблему ворона с зонтиком. Опять та самая 51-я! Выкормыши Мёльдерса.

Земля была всё ближе, и я начал выводить ЛаГГ-3, который стремительно летел вниз. Начал вытягивать самолёт из пикирования и вновь оказался придавлен к сиденью. На глаза мгновенно опустилась пелена. Кажется, что начинаешь слепнуть и на глаза «опускается шторка».

Вывел! Самолёт выровнялся у самой земли, но и на этом ещё не всё.

Удар по фюзеляжу, и ЛаГГ слегка повело в сторону. В зеркале вижу, как на хвост сел один из мессеров. Он, видимо, раньше вышел из пикирования и пристроился сзади.

Я резко отклонил левую ногу, а ручку увёл вправо. Самолёт заскользил, но этого было недостаточно. Одного почти сбросил, но на меня начал наседать второй.

Ещё один немец справа сверху от меня. Стреляет, и над кабиной пролетают несколько трассеров.

— За тобой двое, 88-й! — услышал я голос Коровина в эфире, и тут самолёт затрясло от попадания нескольких пуль.

В кабине жара, а рёв двигателя перебивает все звуки в эфире.

Тяжело, но я перекладываю ручку управления из стороны в сторону. ЛаГГ как может сопротивляется таким манёврам.

Пот заливает глаза, а шея саднит от натёртостей.

И в этот момент по левой плоскости прилетает удар. Звук такой, будто по бочке ударили хлыстом.

Самолёт задёргался, но я тут же его выровнял, сбалансировав педалями. Спиной чувствую, как мессеры сидят на хвосте, а их трассы пролетают всё ближе.

В правом зеркале увидел, как промелькнул жёлтый кок носовой части, и я сразу же ушёл вправо, выполняя скольжение.

ЛаГГ летит вбок, «блинчиком». Немец стреляет, но его трасса прошивает пустоту в метре от моего фонаря кабины. Выравниваюсь и выполняю отворот вправо, пройдя над верхушками деревьев.

И вновь перекладываю самолёт влево, чтобы не подставить бок другому мессеру.

А вот и он! Второй «худой» зашёл слева и тоже отстрелялся по мне, но я уже сманеврировал в другую сторону. Эти двое уже совсем близко. Уже почти взяли меня в клещи. А до линии фронта ещё лететь и лететь.

Высота 100 метров и надо снизиться ещё. Чтобы лететь над самыми соснами, буквально задевая их брюхом. Набирать высоту нельзя. Поскольку так я потеряю скорость, и меня мессеры накроют на вертикали.

И вдруг навстречу выскочил кто-то со стороны солнца.

— 91-й, атакую! Атакую! — тараторил в эфир Булкин.

Через грязный плексиглас фонаря я увидел, как он пикировал сверху. Его ЛаГГ вывалился на нас спереди сверху, на встречно-пересекающемся курсе.

Только он оказался надо мной, как сразу же открыл огонь. В зеркале я увидел, как один из мессеров вздрогнул и резко вспыхнул. Из-под его капота мгновенно вырвался факел пламени и чёрного дыма.

Его горящая машина клюнула носом и свалилась вниз.

Второй мессер ушёл в сторону, а я развернулся за своим ведомым. Он уже отвернул вправо и начал снижаться ко мне.

Только я успел выдохнуть, как рядом со мной будто что-то взорвалось.

Звука выстрелов не было слышно. Зато был сухой треск. Фонарь кабины разлетелся, а в лицо полетела острая крошка плексигласа. В нос ударил запах сгоревшего пороха и палёной древесины.

В левый бок, чуть ниже рёбер, «прилетело» так, словно меня с размаху ударили дубиной.

От такого толчка меня швырнуло вправо. Левая рука соскользнула с рычага управления. В ушах что-то звенело, а правая рука ослабла, разжимая ручку управления.

ЛаГГ-3 провалился и начал крениться влево.

— 88-й, ответь 01-му! Ответь, 01-му.

— Выводи! Выводи! — стоял крик в ушах.

Дыхание мгновенно сбилось и в глазах начало темнеть. Я ощущал, как под плотной гимнастёркой по левому боку тут же заструилась тёплая кровь.

— Выводи! — вновь прозвучало в ушах.

Я попытался сделать вдох, но это далось с большим трудом. Боль в левом боку прострелила такой вспышкой, что перед глазами появились серые круги.

— Выводи!

Мой истребитель ЛаГГ-3 приблизился к самой земле. До макушек высоченных сосен оставалось не больше десяти метров.

В этот момент тело будто бы кто-то подстегнул кнутом, а сердце и виски запульсировали быстрее. Тот самый всплеск адреналина, который помогает на короткое время работать с большей ясностью и скоростью даже с такой «дыркой» в боку, как у меня.

Правой рукой я сильнее схватился за ручку управления и начал выравнивать самолёт.

Сейчас тот самый момент, который бывает у каждого лётчика. Та самая ситуация, когда тебе кажется, что запахло гвоздиками и мокрой землёй.

Сознание начало плыть.

Чтобы не отключиться, я прикусил губу. Да так, что во рту образовался привкус металла.

Правой рукой я продолжал тянуть ручку управления на себя и вправо.

Левой рукой попробовал двинуть вперёд рычаг управления двигателем. В боку тут же почувствовал острую боль. Стиснув зубы, я с силой толкнул рычаг от себя до упора.

Мотор «кашлянул» и взревел. ЛаГГ начал содрогаться и перешёл в горизонтальный полёт.

Если бы пробило лёгкое, я бы уже захлебнулся кровавой пеной, а так дышать могу.

— 88-й ранен, 88-й ранен, — громко кричал в эфир кто-то из лётчиков.

Голос я узнал не сразу. Это был мой ведомый Булкин.

Сквозь мутную пелену пота я бросил взгляд в одно из зеркал. Там сейчас маячил силуэт ещё одного ЛаГГа.

— 88-й, тяни к своим. Тяни на восток. Тяни! — сказал в эфир Резников.

Вот уж его голос я узнал прекрасно. Даже сквозь пелену, падающую на глаза и гул набегающего потока. Мой ведомый Булкин пристроился чуть сзади и выше моего самолёта. Теперь он ходил широкой «змейкой», прикрывая меня.

Ветер с диким воем врывался через разбитый фонарь кабины, швыряя мне в лицо мелкую стеклянную крошку плексигласа. В нос теперь ещё бил едкий и удушливый запах горелого масла. На удивление, но двигатель работал в полном порядке. Похоже, что его не задело.

От сильной боли в левом боку я инстинктивно сжался. Теперь каждый вдох отдавался режущей болью в боку.

— Спокойно. Дотянем, — тихо сказал я в эфир, стараясь поймать ритм дыхания, при котором не так сильно будет болеть.

Кровь пропитала ткань гимнастёрки и начинала заливать штанину галифэ. Ещё и на кончик носа скатывались капли крови. Видимо, у меня ещё где-то рассечение на лбу или между бровями.

Чувствую, как руки в перчатках взмокли.

В наушниках сквозь статический треск вдруг прорвался тяжело дышащий голос подполковника Малышева, командира штурмового полка.

— 01-й, я 10-й. Мы прошли «ленточку». Прошли «ленточку».

Эти слова подействовали несколько успокаивающе. Как минимум задача уже выполнена. Я скосил глаза вправо, и увидел строй «горбатых».

Ил-2 шли над самым руслом извилистой реки, уходя плотным строем от линии фронта.

Булкин продолжал ходить надо мной «восьмёркой», гудя своим двигателем и прикрывая меня.

Чтобы не потерять сознание, я продолжал кусать губы до крови. Когда уже сил не было, то просто тёрся носом об гимнастёрку. Пару раз даже подставил лицо под поток воздуха из пробитого фонаря.

Через минуту мы начали пересекать линию фронта. Сверху она смотрелась как изуродованная, дымящаяся полоса перепаханной земли.

Силуэт истребителя ЛаГГ-3 наши красноармейцы в июле 1941-го практически не знали. Для них всё, что летит с запада, ещё и на предельно малой высоте это немецкие самолёты.

Первым к «ленточке» подлетел комполка Резников и пустил зелёную ракету. Таков был один из сигналов о том, что мы «свои».

Теперь и мне надо было себя обозначить. Я крепче схватился за ручку управления и несколько раз покачал крылом. ЛаГГ вяло накренился, а у меня в распоротом боку словно провернули штык.

— Вот же зараза! — вырвалось у меня от сильной боли.

Самолёт ещё несколько раз перевалился с крыла на крыло над самым передним краем. Но нашим красноармейцам внизу такого сигнала опознавания было мало.

Прямо по курсу из окопов потянулись паутины трассеров. Один раз даже прилетело по фюзеляжу.

— Да вы что, своих не видите⁈ — прокричал в эфир Резников, но его уж точно внизу никто не слышит.

Стиснув зубы до хруста, я отклонил ручку и выполнил подобие «змейки». Ощущение было такое, что надолго меня с такими манёврами не хватит. Ну либо свои пристрелят сейчас.

— Да кто там стреляет⁈ — вновь крикнул в эфир Батя.

Он уже заложил вираж, чтобы развернуться и пройти над позицией наших войск. Но тут со стороны пехоты словно кто-то «выключил питание». Стрельба прекратилась.

И это хорошо ещё, что по нам не стреляли стоявшие чуть дальше зенитки.

Я уже начал чувствовать, как скользит левый сапог по полу кабины. Чуть опустил голову и увидел, что каблук левого сапога стоит в небольшой луже крови. Она была уже повсюду.

— 88-й, всё мы уже над своей территорией. Как меня слышно? Не молчи, 88-й, — услышал я в наушниках голос командира полка.

Я бросил взгляд влево и увидел, что ко мне пристроился ЛаГГ. С трудом, но я разглядел на борту номер 01. Это был самолёт Резникова.

Махнуть рукой у меня никак не получится, так что я медленно качнул самолёт влево-вправо.

— Понял тебя. Будешь с ходу садиться. Сразу заходи, и о самолёте не думай, — продолжил он меня подбадривать.

В этот момент мне стало холодно. Это уже был верный признак сильной кровопотери. Меня охватила крупная дрожь.

Мозг совсем начал отключать периферийное зрение, оставляя только узкий «туннель» впереди.

— Не спать. Только не спать, — проговорил я себе вслух и снова прокусил до крови свою уже многострадальную губу.

Так вот и линия фронта осталась позади. До нашего Тройкино лететь совсем немного. Ближе полосы или аэродрома подскока у нас нет, а садиться «на брюхо» в поле совсем не хотелось.

Правую руку на ручке управления уже начало сводить судорогой от напряжения. Самолёт постоянно валился на левое крыло, и мне приходилось силой удерживать его педалями. Каждое миллиметровое движение ручкой управления заставляло напрягать мышцы спины.

Чтобы снять нагрузку, я всё чаще старался пользоваться триммером. Но чем ближе был аэродром, тем состояние становилось хуже.

— 88-й, как ты там? — спросил командир полка Резников у меня в эфире.

— Живой. Буду с прямой заходить, — произнёс я.

Земля уже начала казаться мне мутной. Я уже представил, насколько трудно будет заходить на посадку, когда не можешь без боли отклонять органы управления. К тому же, была ещё одна напасть — грунт был мокрый после вчерашнего дождя. Если мы взлетали с «приключениями», то уж посадка будет не менее сложной.

— Вот и аэродром. Немного осталось. Вместе будем заходить, — сказал в эфир Резников.

Батя решил оказать мне поддержку на заходе. Это радует, но садиться я буду один. Резников же должен будет сделать проход над лётным полем. Иначе слишком рискованно садиться на такой грунт парой.

В зеркале я увидел, как начал отворачивать от меня в сторону Булкин. А с ним и остальная группа, вставая в вираж над аэродромом.

Высота 200 метров. Пока есть запас, я начал выпускать шасси. Щелчок крана и колёса вышли, встав на замки.

— Шасси на месте. Можешь заходить, — проговорил Резников, следуя со мной рядом.

Левая рука скользнула по рычагу управления двигателем. Силы постепенно покидали меня, но расслабляться не время. Нижняя губа дрожала, а зубы начали стучать от пробивающей моё тело дрожи.

— Высота 100 метров, — проговорил командир полка.

Скорость на приборе была уже 220 км/ч. Левой рукой я медленно, по миллиметру, переставлял рычаг управления двигателем. Тёмно-зелёное лётное поле уже близко.

Высота 50 метров. Под фюзеляжем проносятся верхушки деревьев. Я быстро смотрю на приборы, бегая глазами между естественным горизонтом и приборной доской. Указатель скорости показывает 200 км/ч.

— Двадцать метров. Садись на три опоры. Полоса мокрая, — подсказывал мне Резников.

Он дальше не снизился и ушёл с проходом, проносясь над лётным полем.

Высота 10… 8… 5 метров.

Я плавно начал тянуть ручку на себя. Одновременно левой рукой убрал обороты почти на малый газ, чтобы можно было управлять на пробеге. Скорость начала падать. На указателе 200…190…180 км/ч.

Я с трудом выровнял самолёт над полосой. Стрелка указателя скорости задрожала на отметке 160 км/ч.

Касание! Самолёт мгновенно начал вязнуть в глине и пытаться скапотировать, то есть перевернуться через винт.

От боли в глазах потемнело.

Самолёт начал скользить по полю, пытаясь развернуться то вправо, то влево. Колёса вязли всё глубже. Я старался удерживать направление педалями. Левая нога пару раз проскользнула, но самолёт по-прежнему держался по прямой.

Скорость начала падать рывками. Уже на указателе 140… 120…100 км/ч. Главное не тормозить. Одно нажатие на рычаг тормоза и ЛаГГ перекувырнётся.

Скорость 80… 60… 50 км/ч.

20 км/ч. Самолёт ещё тянет вперёд, но уже инерции почти никакой. Я выключаю правой рукой тумблер магнето, обрубая зажигание, и перекрываю пожарный кран. Винт дёргается в последний раз и замирает.

Совсем немного и… всё. ЛаГГ остановился.

В ту же секунду наступила тишина. Только снаружи с шипением испарялась вода, попавшая на раскалённые патрубки двигателя.

Дыхание всё такое же прерывистое. Виски пульсируют, а рана мгновенно начинает саднить ещё больше. Левая рука сползла на колено.

Дышать становилось всё труднее, а тело продолжает бить дрожь. Я с усилием разжал пальцы и убрал ладонь с ручки управления.

Я потянулся правой рукой, чтобы отстегнуть ремни. И в этот момент до меня донёсся гул мотора и громкое хлюпанье чьих-то шагов по земле.

— Андрюшка! Терпи казак, атаманом будешь! Терпи, командир! — громко кричал Акимович.

Через секунду послышался топот по крылу, и надо мной нависла тень. С грохотом Акимович сдвинул разбитый фонарь и посмотрел на меня.

— Ты… я тебе самолёт… привёз, — с трудом проговорил я.

— Николаич, ты глазки-то держи открытые. Вон, наша Наташа уже бежит, — приговаривал старшина, отстёгивая меня от кресла. — Сейчас, сынок. А ну, держись!

Голос Акимовича доносился словно из-под толщи воды. Он помог мне вылезти из кабины.

— Акимыч, на носилки его. И в машину давай, — кричал кто-то рядом.

— Пустите! Быстро его в медпункт, — прозвучал женский голос.

В этот момент меня положили на что-то мягкое. Я уронил голову на бок и сразу же уловил резкий запах медикаментов и… земляничного мыла.

— И машину на эвакуацию сразу готовьте.

В этот момент передо мной возникло сосредоточенное лицо Наташи Рубель. Мир окончательно завертелся, и я отключился.

Сентябрь, 1941 года. Центральный научно-исследовательский авиационный госпиталь Красной Армии.

Вновь перед глазами «голубая» полоска береговой черты. Солнце ещё скрыто за облаками, а мы уже следуем огромной «этажеркой» на запад.

Ощущение, что я нахожусь не на больничной койке, а в кабине истребителя. Левая рука аккуратно лежит на рычаге управления двигателем. Я до мельчайших деталей ощущаю ребристую рукоятку. Затем пальцы уже для меня привычным движением переходят на «штурвальчик» управления триммерами.

Мозг с идеальной точностью воспроизводит все движения, а рубец на боку уже не беспокоит.

— Справа заходит!

— Вижу! Фокеры!

Задираю голову и вижу, как на меня пикирует немецкий истребитель. Это уже не мессер со своим «худым» силуэтом. Впереди у этого истребителя огромный капот, похожий на бочонок. Широкие консоли крыла, а законцовки и капот выкрашены в яркий жёлтый цвет. Почти как большая оса стремится меня ужалить.

И тут вокруг этого силуэта вспыхивают ослепительно-жёлтые огни, мерцающими вспышками. Ко мне потянулся сплошной огненный веер. А я только в этот момент начал уходить влево…

Удар, стук и глаза озарил яркий свет.

— Товарищи, доброе утро! Подъём! — прозвучал громкий женский голос.

Я открыл глаза и вновь очутился в темноте своей палаты. Помещение начало потихоньку наполняться звуками скрипящих кроватей. Из коридора отделения падал приглушённый свет.

— Товарищи лётчики, долго не разлёживаемся. На утренний туалет все. И не забываем, кого касается, про анализы, — продолжала громко говорить медсестра, идя по другим палатам.

— Петровна, ну дай поспать. Мне на фронт ехать уже сегодня, — призывал кто-то в соседней палате к «милосердию».

— Вот там и поспишь. Всё равно в новый полк поедешь. Быстро наполнили баночки! Я за вами не буду полдня потом бегать с лотком.

Начинался очередной день в госпитале. Я спокойно встал с кровати и потянулся. Боли в левом боку уже не было. Рубец затянулся, а ребро, как оказалось после обследования и рентгена, восстановилось. Тем не менее я старался следовать всем физиопроцедурам и с удовольствием посещал соответствующий кабинет.

В нашей палате интерьер был самым простым.

— Как всегда, не дали доспать подольше, — ворчал один из моих соседей.

Это был капитан Гаврилов, командир эскадрильи одного из полков на Юго-западном фронте. С первых дней он выглядел мрачным. Гаврилов прикрывал бомбёров в составе группы на ЛаГГ-3. Был сбит и сел на вынужденную в лесу. Последствия были налицо, а точнее, на лице.

Плексиглас разлетелся, и лицо осталось исполосовано шрамами. Ещё и руки постоянно дрожали.

Гаврилов встал с кровати, включил свет и пошёл к зеркалу, которое у нас висело у входа.

— Саня, ну ты чего⁈ — сощурился мой второй сосед, который ещё лежал в кровати, накрывшись одеялом.

Всеволод прыгнул из горящего Як-1. Всё вышло удачно, и даже оказался он недалеко от своих. Но тут немцы открыли артиллерийский огонь по квадрату, где Сева приземлился. По итогу, осколочные ранения и контузия.

— Уже и не уснёшь, а мне посмотреть надо, — огрызнулся Гаврилов и остановился у зеркала.

Сева встретился со мной взглядом и покачал головой. Вроде и спорить с Гавриловым не хочется, но характер у него всё равно непростой.

Капитан так каждое утро рассматривал своё лицо. Конечно, не каждый сможет принять своё лицо таким, как у Гаврилова, так что мы старались с Севой относиться к нему с пониманием.

Палата представляла собой просторное помещение с высокими потолками. Окна крест-накрест заклеены бумажными полосами от взрывной волны. Но сейчас они были плотно занавешены чёрными шторами для светомаскировки.

Вдоль стен стояли железные койки с панцирными сетками. Между кроватями были простые тумбочки.

Пока я заправлял постель, в палату проскочил ещё один наш сосед.

— Вух, успел, успел, — шептал вбежавший молодой паренёк, поправляя штаны своей фланелевой пижамы.

Это был наш главный «пахарь» Ростислав. Все его знали, как Ростик. С ним было всё гораздо проще. Когда он сел на вынужденную и взорвал свой Як-1, его пытались поймать немцы, но он ушёл. Правда получил осколочное ранение в самое «незащищённое место», а именно в ягодицу.

Но это не мешает ему ночью ходить в соседнее отделение.

— Опять? Слышь, Ростислав, ты доиграешься, — возмущался на него Гаврилов.

— Да тише, товарищ капитан. Я меру знаю. Одна ночь — одно посещение, — начал оправдываться Ростик и присел на свою кровать.

— Я тебе устрою. Комиссар пронюхает и поедешь отсюда с таким текстом в документах, что не отмоешься, — продолжал возмущаться Гаврилов.

— Вот насчёт помыться, да в баньке, да с квасом!

— Губу закатай, Ростик. В лучшем случае тётя Глаша тебя молочком в столовой отпоит, — сказал ему Всеволод, откидывая одеяло.

Выглядел Ростислав уставшим. Видно, что он явно «работал» всю ночь. На ноге был только один носок, а от него самого пахло сиренью — запахом дефицитного мыла.

Ростислав снял с себя рубаху и остался с голым торсом. Тут я и заметил красные полосы у него на спине. М-да, ночка у него выдалась «страстная».

— Сегодня в каком отделении был? — спросил я.

Ростик загадочно улыбнулся и наклонился ко мне с соседней койки.

— В кардиологии. Там эта… ну такая с… — показывал Ростислав на себе какого размера «отличительная черта» его ночной подруги.

— Бардак, — ворчал Гаврилов.

— Да ладно тебе. Когда ещё мне… перепадёт… ох, я спать, — широко зевнул Ростик и завалился на кровать, накрывшись одеялом.

После такого неоднозначного подъёма я пошёл в умывальную комнату. Она располагалась в самом конце длинного коридора нашего отделения Врачебно-лётной экспертизы.

Это было просторное помещение. Пол выложен мелкой плиткой, которая уже местами пошла сколами. Стены выкрашены синей краской, а верхняя часть и потолок побелены. Вдоль главной стены тянулся ряд массивных раковин с латунными кранами-«гусаками». Горячая вода была редкостью, поэтому все в отделении «закалялись».

— Андрюха, пристраивайся справа, — махнул мне Сева, и я подошёл к свободному крану.

Умывальник быстро наполнялся людьми и специфическим армейским запахом. Это была смесь хлорки, хозяйственного мыла, мятного аромата зубного порошка и табачного дыма. В дальнем углу у открытого окна двое ребят курили, обсуждая последние новости.

— Вчера с одним разговаривал с «пешек». Их самолёты Пе-2 убрали из-под Смоленска. С Тройкино тоже 139-й полк перебазировали… — рассказывал один из них, затягиваясь папиросой.

— А так вообще, как обстановка? Я позавчера сюда попал, 19 сентября, — говорил ему другой лётчик.

— Да пока затишье. Окопы все копают. Надо быстрее выписываться и в полк. А то так и отправят куда-нибудь на эвакуацию и не успею к своим, — качал головой первый участник беседы.

Услышав номер своего полка, я быстро сплюнул зубной порошок, смыл с себя его остатки и повернулся к парням.

— Подскажи, а куда 139-й полк уехал? — спросил я.

Надо было узнать, где теперь находятся мои однополчане, чтобы можно было потом к ним уехать после выписки.

— Да я так тебе не скажу. В Кубинку, скорее всего. Я слышал, что по Тройкино удар был. Там почти не осталось техники.

Значит, один налёт всё же получился у немцев и они ударили по нашему аэродрому. Если так, могут быть потери среди моих однополчан, чего совсем не хочется.

— Ладно, спасибо, — поблагодарил я за информацию.

Пока что всё происходит, как и было в моей реальности. Сейчас небольшая пауза на фронте, которую немцы могут использовать для переброски войск.

Закончив с умыванием и сходив на завтрак, я отправился через час на физиотерапию. Для меня это самый интересный этап моего пребывания в госпитале.

Пока я шёл по коридорам ЦНИАГ, смог уловить различного рода информацию от больных. Повсюду можно было встреть хромых, перебинтованных и совсем не ходячих раненых, которые обсуждают последние сводки Совинформбюро и, конечно же, слухи.

Вот и сейчас я встретил пару ходячих пациентов, которые скучковались у заклеенного крестом окна.

— Ходят слухи, что Киев оставили.

— Ты уверен? Никто ж ничего не написал ещё.

— Да разве такое напишут. Вон вчера привезли одного с Юго-западного фронта. Всю ночь бредил в палате про окружение и всё такое. Его на Украине сбили, но смогли эвакуировать.

Я прошёл ещё дальше и стал свидетелем другого спора у лестничного пролёта. Причём один из ребят настолько сильно обсуждал новые идеи в тактике, что не сдерживал слюни.

— Ты пойми, у нового «мессера» мотор другой. Он на вертикали от нашего «ишака» уходит, как от стоячего! Пока ты за ним нос задерёшь, он уже сверху падает.

— Так не лезь с ним на вертикаль, — хрипел другой лётчик с обожжённым лицом.

Чуть дальше, у самой двери кабинета физиотерапии, шептались о самом страшном для любого лётчика — о медицинской комиссии.

— Смирнова из третьей палаты вчистую списали, — рассказывал один из лётчиков, затравленно оглядываясь.

— А что у него было?

— Что-то с глазным нервом. Просился хоть на тихоходы, на У-2, а комиссия ни в какую.

Что верно, то верно! Именно докторов во все времена боялись лётчики больше, чем самого противника.

В кабинет лечебной физкультуры я пришёл в своих больничных фланелевых брюках от пижамы и мягких суконных тапочках. Здесь уже занималось несколько человек, а мне необходимо было дождаться своего инструктора по физиотерапии. И через секунду я её увидел.

Моего инструктора звали Екатерина, и до войны она была студенткой Института физкультуры. Она мне приветливо улыбнулась и поправила одну из прядей волос, выбившуюся из-под медицинской косынки.

На ней был накрахмаленный до хруста белый халат, перехваченный на талии широким поясом, а волосы строго убраны под белую медицинскую косынку.

— Доброе утро! Как мы сегодня себя чувствуем? — спросила девушка, подойдя ближе.

— Нормально. Я бы себя уже освободил от всех занятий, — улыбнулся я девушке.

Екатерина смутилась и поправила свой накрахмаленный белый халат. В её серых глазах взыграли огоньки, и она показала мне на кушетку.

— Начнём с растяжения. Можете снимать верх, — ответила Екатерина.

Я начал раздеваться, чем сразу привлёк внимание других девушек-инструкторов. Две другие медсестры, помогавшие раненым с эспандерами, невольно обернулись. Из взгляды приковал левый бок. Там от подмышки и вниз уходил рваный рубец.

— На вас так смотрят, Андрей Николаевич. Не смущает подобное внимание? — спросила Катя.

— Как говорится можно смотреть, но руками не трогать, — улыбнулся я.

Только Катя слегка хихикнула, как дверь в кабинет открылась. На пороге показался никто иной, как военный комиссар госпиталя — старший батальонный комиссар Дунько.

— На меня внимание не обращайте. Я пришёл с партийным поручением к… а вот и вы, Андрей Николаевич! — воскликнул Дунько.

И чем же я мог понадобиться комиссару?

Визит комиссара госпиталя всегда событие. Тем более такого, как Дунько.

Катя в это время уже намазала руки камфорным маслом и приготовилась начать массаж. Но увидев Дунько, она медленно отошла в сторону.

Комиссар внимательно посмотрел на меня, перевёл взгляд с одной стороны тела на другую, и остановил свой взгляд на багровом рубце на левом боку.

— Вижу, что всё заросло, лейтенант? — спросил Дунько, кивая на мой шрам.

— Заживает как на собаке, товарищ старший батальонный комиссар, — ответил я.

— Товарищ Голубева, не сочтите за труд, пока можете вытереть руки. Мне нужно поговорить с лейтенантом.

— Кирилл Максимович, ну у нас же график. После Андрея… эм, лейтенанта Михайлова ещё много…

— Ничего. Две минуты можно и подождать, — перебил её Дунько.

Катя опустила голову и намазанные камфорным маслом руки. Всё же суровый вид военного комиссара госпиталя действовал сногсшибательно.

— Отойдём, лейтенант, — сказал Дунько и отвёл меня в сторону, чтобы поговорить.

В это время остальные лётчики продолжали занятия.

Большая часть работала со жгутами и набивными мячами. Ещё двое занимались на шведской стенке, растягивая руки и спину. Естественно, что со всех сторон слышались тяжёлые вздохи от напряжения и боли.

Мы прошли мимо кушетки, где на одном из аппаратов для гальванизации восстанавливался один из лётчиков истребителей полка в Кубинке.

Сам же аппарат выглядел как тяжёлый ящик с эбонитовой лицевой панелью, тумблерами и миллиамперметром. От него тянулись толстые провода, на конце которых были гибкие свинцовые пластины.

Эти пластины были завёрнуты в толстые фланелевые прокладки, и их плотно прибинтовывали к рёбрам лётчика.

Медсестра щёлкнула тумблером, и сам аппарат издал низкое гудение. Девушка держала ребристую ручку реостата и не сводила взгляд с круглой шкалы миллиамперметра.

— Говорите, когда начнёт покалывать, — произнесла она, плавно поворачивая ручку.

Пациент долго не продержался. Он сразу поморщился от поступающего тока.

— Вот сейчас! Щиплет изрядно, — выдохнул он.

— Ну раз щиплет, тогда терпите, — спокойно ответила ему медсестра.

Кирилл Максимович Дунько покачал головой от увиденного и повернулся ко мне.

— Надолго я вас не задержу. Я запросил по вам кое-какую информацию в полку. И знаете, что мне сказали?

— Нет, конечно.

Комиссар пристально посмотрел на меня и улыбнулся. Мол, не верит, что я не знаю.

— Вам же говорили, товарищ комиссар, а не мне. Откуда ж я могу знать, — ответил я.

— Действительно. Так вот, мне сказали, что у вас на счету до ранения было 6 подтверждённых сбитых самолётов противника и как минимум две успешные штурмовки объектов фашистов. А в крайнем вылете вы смогли сбить ещё один немецкий истребитель, и он тоже подтверждён. Есть ведь ещё и не подтверждённые ваши победы, о которых страна не знает. Так что же вы можете сказать по данному вопросу, как говорится, «в своё оправдание»? — подмигнул мне Дунько.

— Больше так «буду», — сказал я, сделав акцент на последнем слове.

— Это хорошо. Несмотря на то что вы пока ещё лейтенант, вас можно отнести к опытным лётчикам. Но есть те, которые не так оказались успешны в боях с оккупантами. Речь о молодых сержантах, которые только выпустились и не выдержали даже и один бой.

Я молча кивнул. Раз уж политработники понимают проблему отсутствия опыта у лётчиков, то дело действительно серьёзное. Видимо, в первые дни войны мы много потеряли тех авиаторов, кто имел за спиной войну в Испании, бои на Халхин-Голе и Советско-финскую войну.

— Да, но и немцы теряют своих «экспертов», — ответил я.

— Именно. Вот это и должны понять молодые и вообще все лётчики. Что в кабинах Мессершмиттов, Юнкерсов и Хейнкелей сидят люди из плоти и крови. И их можно побеждать. Вы же согласны со мной? — сказал комиссар.

— Товарищ Дунько, я так понимаю, с вашей стороны сейчас был не вопрос. Но если так, то я безусловно с вами согласен, — ответил я.

Старший батальонный комиссар улыбнулся и повернулся ко мне лицом.

— Смышлёный ты парень, лейтенант. Молодец. На войне таким и нужно быть.

— Ну вы же знаете, мир цел, потому что смеётся, — ответил я комиссару словами Твена.

— Да. Итак, лейтенант Михайлов, слушайте партийное поручение. Сегодня в 16:00 выступите перед личным составом. Тема выступления «Как бить врага» и на своём опыте всё и расскажете. Вдохновите их своим примером, — громко сказал Кирилл Максимович и его призыв услышали все в кабинете физиотерапии.

Мгновенно присутствующие замолчали и повернулись в сторону комиссара. Тишина была такая, что разряды тока слышались на аппарате гальванизации.

— Не отвлекаемся, товарищи. Восстанавливаемся быстрее. Фронту без лётчиков никак нельзя, — объявил Дунько.

Секундная пауза и все вернулись к работе. Вновь начались растяжки и упражнения, от которых каждый второй кряхтел, а то и буквально стонал.

Я кивнул комиссару, но данное поручение у меня вызвало вопросов больше, чем нужно.

— Товарищ Дунько, не подумайте неправильно, но этим ребятам не только идеология нужна.

— В каком это смысле? Вы о чём, Михайлов?

Понятно, что для него такое слышать было неожиданным.

— О том, что надо им показать, как именно бить врага. Способ боевых действий, тактические приёмы, слабые места противника в их тактике.

— Правильно говоришь, лейтенант. С такими рассуждениями я бы тебе и полковника уже дал, — похлопал Дунько меня по плечу.

Уже который раз мне всё пытаются полковника «дать». Но уж слишком быстрый будет карьерный рост.

— Слушай внимательно, Михайлов. Мне не нужна политграмота. Лекции читать я сам умею. Расскажи им, как именно ты бил фашиста. Разжуй лётчикам эту свою тактику. Докажи, что немец смертен, что он отлично горит, если бить с умом. Вправь им мозги. Ты ж, командир звена! — вновь громко воскликнул Кирилл Максимович.

И опять все в кабинете отвлеклись. При каждой такой реплике все занятия моментально вставали на паузу.

— Кхм, не отвлекаемся, товарищи, — успокоил всех старший батальонный комиссар и поправил свой воротник с петлицами, на которых блеснули три «шпалы».

Как только все вновь вернулись к занятиям, Дунько пожал мне руку.

— Жду, товарищ Михайлов. Вот, товарищ Голубева, теперь продолжайте проводить занятие. Не стоит нарушать из-за меня установленный порядок восстановления лётчика. Тем более такого, как лейтенант Михайлов, — улыбнулся комиссар и широким шагом, почти как на параде, вышел из кабинета.

Я вернулся к кушетке и занял место для массажа. Катя, которая снова намазала свои руки маслом, склонилась надо мной и начала массировать место ранения.

— Ох, — вздохнул я, когда Екатерина провела пальцем рядом с раной.

— Терпите, товарищ лейтенант. Вы же слышали комиссара. Быстрее восстанавливайтесь, фронт ждёт, — улыбалась девушка.

— Да это я так. Чтоб вы не думали, что у меня уже не болит, — подмигнул я.

— А у вас уже ничего не болит? — посмеялась Катя.

— Нет.

— Врёте вы всё. Так и скажите, что лежите здесь и терпите всю боль, которая возникает во время массажа, — сказала Голубева.

Болевые синдромы меня уже не беспокоили, да и подвижность вернулась. Но Екатерина постоянно мне говорила, что до восстановления ещё долго. Так что я с ней не спорил.

— Молчите… — произнесла Катя и замедлилась в массаже.

Её пальцы легли на багровый рубец. Глубокие надавливания перешли в плавные поглаживания. Катя упорно смотрела куда-то в сторону, избегая встречаться с мной взглядами. На её бледных щеках проступил едва заметный румянец.

— Что ж, ткань… — произнесла Катя, посмотрела на меня и замолчала.

В её серых глазах мелькнули испуг и нежность. Она тут же опустила ресницы и шмыгнула носом. Непослушная русая прядь волос выбилась из-под косынки и упала на лицо, отчего ей пришлось убрать её в сторону плечом, так как ладони были в масле.

— Что там с тканью, Катенька? — спросил я.

— Ткань… ткань уже достаточно эластичная, товарищ лейтенант, — произнесла она и перевела взгляд куда-то в пол.

— Значит, уже поправился, верно?

— Ещё… нет. У нас с вами много работы, Андрей Николаевич, — выдохнула Голубева, по-прежнему удерживая ладонь на моих рёбрах.

Во взгляде Кати было столько девичьей наивности. И это несмотря на тот профессионализм и усталость от постоянной работы с пациентами.

— Всё, вставайте. Пора на шведскую стенку, — хлопнула Катя в ладоши, и я встал с кушетки.

Теперь инструктор подвела меня к стенке. Я должен был тянуться левой рукой к верхней перекладине. Если в самом начале реабилитации у меня возникали боли и Катя тянула меня дальше, то теперь этого уже не надо.

Следом в ход шли резиновые жгуты-эспандеры. Один конец фиксировали за лестницу, а второй я должен был тянуть.

— Не крутите корпусом. Работаем только левой широчайшей мышцей спины. Представьте, что тянете рычаг управления двигателем в бою.

— Да, шеф, — улыбнулся я, хоть и хотел рефлекторно сделать рывок всем корпусом.

После мы перешли к занятиям на перекладине. Я висел, растягивая спину.

— Аккуратно только. Лучше пока только колени поднимать, — сказала Голубева, глядя на мой «уголок» на перекладине.

— Ну что вы, Катенька. Нормально всё. Амплитуда подходящая, — ответил я.

— Эх, амплитуда! Я уже давно не видела подходящую амплитуду. Вам ещё далеко до неё, — мечтательно подняла Катя глаза к потолку.

— А если не так далеко? Вы же видите, что я уже готов к выписке.

— Это не мне решать. У вас лечащий врач есть, хирурги, в конце концов, но я бы вас ещё полечила. Вам ещё нужно восстановиться.

— А я думаю, что готов, — улыбнулся я, подняв ещё раз ноги.

Катя взяла паузу и сложила руки на груди, внимательно наблюдая за моими движениями. Сделав заключительный раз, я сделал соскок и повернулся к девушке.

— Задание выполнил. Разрешите получить замечание? — спросил я.

— Отдыхайте, — улыбнулась Екатерина и протянула мне полотенце, чтобы я вытер испарину на лбу.

Я промокнул выступивший пот и прошёлся вокруг перекладины.

— А вы сразу после госпиталя на фронт или пока ещё будете в Москве? — спросила Катя, как будто невзначай.

Её щёки в этот момент покраснели.

— На фронт. В полк. Сейчас я там нужен, а что? — уточнил я.

Ведь не просто так девушка задаёт такие вопросы. Да ещё и так стеснительно опуская глаза в пол.

— Нет, ничего. И… вот что. Знаете, вообще, я наверное скажу заведующей отделением о том, что вам ещё нужны дополнительные занятия, — сказала Голубева и картинно отвернулась.

— О чём скажете? — переспросил я.

На что-то же обиделась, наверное.

— Вот о том. Вам… ещё заниматься надо. Не восстановились вы полностью.

Я улыбнулся, понимая, что ничего конечно Катя не сделает. Видно, что-то её расстроило. Может и то, что я сказал, что скоро уеду.

— Катенька, лечащий хирург и начальник отделения осматривали меня. Они заставляли глубоко дышать, резко поворачиваться и наклоняться. Так что всё в норме. Тем более, меня уже перевели в отделение врачебно-лётной экспертизы, — ответил я.

— Как перевели, так и обратно переведут. Я вот не подтверждала, что рубец стал эластичным. И никто не подтвердил, что вы выполняете упражнения на пресс и скручивания без боли. Так что, вам это ещё нужно продемонстрировать, — сказала Катя и задрала нос к верху.

Что ж, раз девушка так хочет доказательства, можно ей небольшой трюк и показать.

Крутить пируэты не стоит, как и делать разного рода «склёпки». Всё же рубец затянулся, подвижности ничего не мешает, и болевых синдромов у меня нет. Но от взрывных движений лучше пока воздержаться. Тем более что основное требование — выполнять упражнения на пресс без болевого синдрома.

Я осмотрел перекладину и весь кабинет для физиопроцедур. Всё же это был больше гимнастический зал, в котором спокойно можно было заниматься и не бояться зацепиться за потолок.

— Что… что вы делаете? — начала спрашивать Катя, когда я отодвинул маты от перекладины.

Они были тяжёлые, обшитые грубым брезентом цвета хаки и с потёртыми кожаными углами.

— Упражнение на пресс, — произнёс я, подпрыгнул и ухватился за перекладину.

— Лейтенант, вы с ума… — ахнула Катя, бросаясь ко мне.

Я медленно подтянулся и плавно закинул прямые ноги вверх. После этого перевалился через перекладину и вышел в упор на прямых руках. Это был идеальный подъём переворотом.

Занятия у всех остальных прекратились. Медсёстры внимательно смотрели, а мужики даже подошли к окну и собирались закурить.

— А ну, не курить! Совсем уже обалдели! — прикрикнула на них одна из медсестёр.

— Всё-всё. Мы ж в честь Михайлова, — замахал один из ребят, стоящий на одном костыле.

Катя же стояла рядом с перекладиной и пристально смотрела на меня. Естественно, ей такой манёвр не нравился.

— Вы в своём уме, Михайлов⁈ А ну, быстро спустились. И никаких фокусов! — возмутилась Голубева.

— Ну и на закуску, — сказал я и сделал в упоре пару переворотов вокруг перекладины.

Повиснув на перекладине, я спрыгнул на пол.

— Молодец! Я вот так до ранения мог только сделать, — крикнул один из пациентов, аплодируя мне.

Я приветливо махнул этому парню. Остальные ребята тоже удостоили меня аплодисментов.

— Всё, на выписку его, — сказал один из ребят, лёжа на кушетке под аппаратом гальванизации.

— Вот так, товарищ Голубева. К полётам годен, — улыбнулся я.

Кто-то тихо, но с уважением присвистнул. Хотя я не сделал какой-то крутой трюк, но это был показатель, что выздоровление пройдено.

Катя притихла. В её огромных серых глазах плескался профессиональный ужас пополам с невольным восхищением.

— Вот, а вы про амплитуду говорили. Хорошая же амплитуда⁈ — показал я на перекладину.

В кабинете повисла пауза, а Катя покраснела как рак.

— Амплитуда, говорите, хорошая? Ну ладно, — произнесла Голубева и медленно расстегнула свой больничный халат.

Она его быстро сняла и повесила мне на плечо. Следом поправила косынку, подойдя ближе к матам. Девушка быстро их подвинула под перекладину. Если честно, мне уже стало интересно, что она задумала.

Я посмотрел на её коллег. Две медсестры довольно улыбнулись, сложив руки на груди.

Голубева подошла к перекладине, сняла обувь, проверила растяжки и «взлетела» на гриф. Короткий мах ногами и она мгновенно вышла в идеальную стойку на руках. Раненые в кабинете онемели. Да я и сам прифигел!

А дальше начались Олимпийские игры! Хрупкая девушка, набрав амплитуду, крутанула на стальном грифе полноамплитудное «солнышко». Один, два, три… Перекладина угрожающе загудела.

И вот на четвёртом обороте в верхней точке, она отпустила гриф. Её тело сжалось. Косынка в этот момент слетела с головы и я успел её поймать на лету.

Катя крутанулась в воздухе и приземлилась на мат. Причём практически бесшумно и чётко зафиксировав приземление на полусогнутых ногах.

Тут Голубева подняла руки и взмахнула своими растрепавшимися длинными русыми волосами. В тот же момент все зааплодировали такой грации.

— Не-а, я даже до ранения так бы сделать не смог, — громко сказал один из пациентов.

Я и сам не удержался от аплодисментов Екатерине. Молодец! Девушка выполнила поклон, надела обувь и подошла ко мне.

— Вот амплитуда, товарищ лейтенант! На сегодня всё, — улыбнулась она и забрала у меня свой халат и косынку.

После всех процедур и обеда, в назначенное время я направился в тот самый Красный уголок в госпитальной библиотеке. Естественно, что не один.

— Блин, Андрюха, а чего нам там слушать⁈ Мы уже и так знаем, сколько ты и кого сбил, — возмущался Ростислав, широко зевая.

— Я вас туда и не тяну. Все вопросы к Дунько.

— Тут же ж такое дело, что никто бы из нас Дунько не рискнул такой вопрос задать. Комиссар госпиталя — мужик серьёзный, — ответил мне Всеволод, следуя на костылях чуть позади.

Чтобы попасть в библиотеку, да и в сам Красный уголок, нужно было выйти на улицу и пройти в другое здание.

Сама же библиотека в ЦНИАГ располагалась в бывшем парадном зале старинной усадьбы, на территории которой и находился госпиталь.

Сняв на входе сапоги и переобувшись в тапки, мы прошли в зал. Выглядел он, конечно, монументально. Это было просторное помещение с высокими потолками и натёртым до блеска паркетом.

Интерьер напоминал какую-то смесь библиотеки и партийного кабинета.

Стены украшали плакаты военного времени, такой как знаменитый «Родина-мать зовёт!». Много было и агитационных листов с призывами бить фашистских стервятников.

Вдоль стен стояли массивные шкафы с книгами, а в углу на специальной тумбе стоял патефон с набором пластинок и шахматный столик с расставленными фигурами. Под самым потолком висел репродуктор-«тарелка», откуда обычно шли сводки Совинформбюро.

В середине зала стояли два больших стола, покрытых зелёным сукном. За ними и сидели пациенты, которые могут передвигаться, а значит, и присутствовать на политзанятии. А уж в эти годы это было ой как обязательно.

Если быть честным, то брать информацию в условиях фронта реально было негде. Было много слухов и домыслов. Но ещё больше было информации, начинающейся с фразы «а мне сказал брат, а ему его брат, и у него есть выход на человека, который Васю Сталина знает».

Так что лучше политзанятия, где комиссар или назначенный им человек доводил официальную информацию.

Вот и сейчас, когда мы заняли свои места, пришёл товарищ Дунько. Начал он занятие с того, что зачитал вслух передовицы газет «Правда» и «Красная звезда».

— В течение 20 сентября наши войска вели упорные бои на всём фронте и особенно ожесточённые под Киевом…

Я каждый раз присутствовал на этих занятиях и удивлялся насколько люди внимательно слушают комиссара. Особенно сейчас, когда многие из сидящих за столом были эвакуированы именно с Юго-западного фронта. Естественно, для них информация о боях за Киев воспринимается с большим трепетом.

— Что вам сказать об обстановке на Западном фронте? Здесь после тяжёлых боёв за Смоленском и нашего успешного контрудара под Ельней существенных изменений нет. Да, идут бои местного значения, но враг несёт больше потерь. Его силы тают с каждым днём…

Эх, я надеюсь, что Оперативная группа Рокоссовского сыграла свою роль и им удалось поменять ситуацию. Ведь через 10 дней, если я правильно помню из моего прошлого, немцы начнут операцию «Тайфун». И нам всем придётся несладко. Фраза «ни шагу назад» станет нашим девизом.

Помимо передовиц, рассказывал Дунько и о трудовых подвигах народа. В этот раз сообщал, сколько и чего поставили из Сибири и как выросло производство самолётов.

— Теперь мы с вами подходим к моменту, когда необходимо поговорить об отличившихся бойцах. И сегодня с вами поделится информацией один из ваших товарищей.

— Андрюха, готовься. Сейчас будешь выступать, — шепнул мне Ростислав.

— А ты готовься записывать. Потом спрошу пройденный материал, — улыбнулся я.

Кирилл Максимович продолжал меня представлять во всей красе. Говорил даже то, что я сам о себе не знал.

— Человек спортсмен, человек коммунист, человек… да просто человек с большой буквы Ч! На счету этого лётчика уже… — громко произнёс комиссар.

И в этот момент в библиотеке, там, где сидела заведующая, зазвонил телефон. Аппарат был производства завода «Красная заря». Это был массивный чёрный эбонитовый телефон, который зазвонил не в самый удобный момент.

Дунько как раз переходил к кульминации моего представления остальным. Заведующая быстро взяла трубку и начала говорить. Комиссар отвлёкся, но тут же продолжил.

— Итак, выступает с докладом на тему: «Как бить врага?» — лейтенант Михайлов, командир звена 139-го истребительного полка, — громко представил меня Дунько.

В это время комиссара к телефону позвала заведующая. Дунько кивнул и пригласил меня встать за трибуну рядом с доской.

Я вышел и внимательно осмотрел всех собравшихся. Среди присутствующих были и совсем молодые сержанты, и даже постарше моего нынешнего возраста лётчики. Кто-то перевязан, у кого-то ещё остались шрамы и ожоги на лице, а кто-то сидел с забинтованными руками или с ногой в гипсе.

— Всех приветствую! Меня вам уже представили, поэтому сразу перейду к делу. Меня просили поделиться с вами своим опытом, так что я сразу вам покажу, как летают в 139-м полку на самом деле. Сразу говорю, вам это не сразу понравится, — произнёс я и подошёл к доске.

Я взял кусок мела и посмотрел на те записи, которые были здесь уже составлены. Похоже, что кто-то из лётчиков разбирал, как летать тройкой. На доске как раз было нарисовано построение самолётов в форме буквы V.

— Кто это рисовал? — спросил я.

В этот момент руку поднял один из немолодых лётчиков. Он начал вставать, но я ему показал, чтобы он сидел.

— Младший лейтенант Руканов, Юго-западный фронт, летаю на И-16. Я рисовал и объяснял молодёжи, как это летать тройкой.

— Вы давно на фронте? — спросил я.

— В третий день был сбит. С 26 июня в госпиталях, — ответил Руканов, потирая свою кисть, которая вся была в шрамах от ожогов.

— Понятно. Не думайте, что я сейчас буду красоваться и выламываться, но это построение в бою не работает, — сказал я и стёр один из самолётов.

Оставил я на доске только пару ведущего и ведомого, разнесённых по высоте. Многие нахмурились и подались вперёд.

— О, сейчас он вам объяснит, — улыбался мой сосед по палате Сева.

У себя в палате я уже всем рассказал о тактике полёта и боя в парах. И мне даже удалось несговорчивого Гаврилова убедить в своей правоте.

— То что я вам скажу, противоречит Боевому Уставу, но не противоречит логике боя. Немец бьёт из-за солнца, — начал я дорисовывать схему и параллельно объяснять, как действовать при атаках мессеров.

А в это время куда-то «свинтил» комиссар Дунько. Причём так быстро, что я увидел его уже выбегающим на улицу.

— В тройках полётный порядок слишком плотный. Плюс ведомые смотрят только в хвост командиру, чтобы не столкнуться. А следовательно, уже ни о каком вращении головой на 360° говорить не приходится. Вы становитесь мишенями. А сбили вас, собьют и бомбёров. Собьют бомбёров, и задача не будет выполнена. Не будет выполнена задача авиации, пехота понесёт потери или вообще вся погибнет. Так себе расклад, верно?

Многие из ребят закивали головой, а я в этот момент продолжил. Повернувшись к доске, я нарисовал схему боя пары на пару.

— Паре легче развернуться и ударить врагу в брюхо. Этого в Уставе не написано. Ведомый идёт чуть выше и прикрывает ведущего. Схема «меча и щита», когда ведущий атакует, а ведомый всегда за ним, чтобы ни случилось. И даже если есть необходимость выйти из строя, то сразу вернуться в строй.

Пока я писал, у кого-то ещё возник вопрос ко мне.

— Вы говорите, что в Уставе не написано. Чем вы подтвердите свою правоту? — услышал я голос за спиной, но не повернулся.

Я не отвлекался от нанесения схемы. Я мог и так ответить на вопрос, не поворачиваясь. Иначе так никогда не нарисую, как и где можно поймать мессера.

Ещё такое ощущение у меня сложилось, будто дверь в библиотеку открыли, и с улицы ветерок подул.

— Моя правота строится на простой формуле. Кто бы против тебя ни был, у тебя всегда должен быть запас по высоте. Будет высота, ты всегда можешь спикировать на противника, а значит, и заиметь запас по скорости.

Я продолжал рисовать, а за спиной кто-то сильно кашлял.

— Скорость растёт на пикировании быстрее.

— И что? — поинтересовался тот же человек, который и задал мне вопрос про Устав.

Я закончил со схемой и положил мел на подставку, постепенно поворачиваясь к залу.

— Скорость больше, и это позволяет вам сделать резкий и неожиданный манёвр. И как результат этого, будет что? Правильно, вы открываете о… балдеть, — произнёс я, когда повернулся и увидел новых участников моей «лекции».

За спинами пациентов стояли четыре человека в кожаных регланах, фуражках и с авиационными петлицами, полными не только «шпал», но и настоящих звёзд и ромбов.

И суровее всех на меня смотрел генерал-лейтенант.

Ситуация не из приятных. Тишина в зале была самая настоящая «библиотечная». Только вместо шелеста страниц я слышал прерывистое дыхание Дунько, который стоял рядом с генерал-лейтенантом.

Этот человек в кожаном реглане выглядел внушительно. Лицо генерала было морщинистым, под глазами синяки от недосыпа. Но он внимательно смотрел на доску, пытаясь уловить суть моих записей.

— А что здесь происходит, товарищ старший батальонный комиссар? — уточнил ещё один член делегации у Дунько.

Это тоже был политработник, но уже в звании корпусного комиссара. На нём была стального цвета шинель, а на петлицах «горели» три ромба, соответствующих его званию.

Взгляд его был тяжёлым и сканирующим. Почти рентгеновским я бы сказал. А после его слов некоторые из пациентов даже вжались в стулья, опустив взгляд в стол.

— Товарищ Дунько, а разве так выглядит доклад на тему «Как бить врага»?

— Павел Степанович, вы должны понимать, что молодой лейтенант рассказывает нам свой опыт борьбы с немецкими истребителями, — начал говорить Кирилл Максимович, но корпусной комиссар злобно зыркнул на него.

В этот момент генерал-лейтенант медленно подошёл к доске, сложив руки за спиной. Он остановился и внимательно начал изучать мои схемы. А в это время прибывший в делегации комиссар обвёл всех ледяным взглядом и остановился на мне.

— Интересная у вас тут самодеятельность, товарищ лётчик. Вы, как я погляжу, решили переписать Боевой устав истребительной авиации? Устав, утверждённый Наркоматом обороны! — поднял он указательный палец вверх.

Не знаю, кто передо мной, но молчать сейчас не стоит. Может именно это и есть мой шанс донести рабочую тактику до высшего командования ВВС РККА. Чую, что передо мной кто-то именно оттуда.

— Разрешите ответить, товарищ корпусный комиссар? С точки зрения аэродинамики и физики, — начал я, но «большой» политработник, меня слушать не хотел.

— Нет! Вы ставите под сомнение все наработки в области тактики истребительной авиации за последние годы. Это нарушение требований руководящих документов! Присаживайтесь. Ваше счастье, что идёт война, — возмутился комиссар.

Я посмотрел на Дунько и тот аккуратно кивнул, принимая решение вышестоящего политического руководства. Через несколько секунд я уже сидел на своём месте, а прибывшая делегация располагалась перед нами.

— Андрюха, ну ты и разошёлся со своей тактикой, — шепнул мне мой сосед Ростислав.

— Может заметят и передадут по всем войскам, — ответил я.

На отдельном столе два человека в званиях майора и старшего политрука выкладывали маленькие коробочки и орденские книжки, а корпусной комиссар просматривал в поздравительном адресе выписки из приказов. Похоже, что эти товарищи прибыли для награждения личного состава.

— Вряд ли. Это ж генерал-лейтенант Астахов, первый зам командующего ВВС. А с ним военный комиссар ВВС Степанов Павел Степанович, — подсказал мне Всеволод, который пытался почесать свою загипсованную ногу.

Пока корпусный комиссар что-то объяснял Астахову, тот поглядывал на доску. Видимо, что-то его всё-таки заинтересовало.

В этот момент оба адъютанта высоких начальников решили отодвинуть в сторону доску.

— Нет, оставьте. Я потом ещё посмотрю, — сказал Астахов.

Корпусной комиссар вопросительно посмотрел на него, но генерал показал ему на трибуну. Пара было начинать награждение.

Первым к трибуне вышел Астахов.

— Времени у нас немного. Сегодня мы сопровождаем нашего глубокоуважаемого «всесоюзного старосту» товарища Калинина в поездке по госпиталям Москвы. К сожалению, Михаил Иванович физически бы не смог сегодня всех объехать. Он сейчас с основной делегацией в соседнем госпитале у тяжелораненых бойцов. Так что мы по поручению политбюро партии, президиума Верховного Совета СССР и лично товарища Калинина сейчас вручим вам заслуженные награды.

Я обратил внимание, что на столе лежали в основном медали За Отвагу и Боевые Заслуги. Наверняка у кого-то из молодых сержантов это будут первые награды.

— Добрый день, товарищи лётчики! — поздоровался со всеми комиссар Степанов и приступил к вступительному слову.

В его речи были слова благодарности нам всем за службу, пожелания всем скорейшего выздоровления и призывы бить сильнее фашистов.

— Народ, партия и весь мир сейчас с нами. Мы не можем их подвести. «Коричневая чума», «коричневая гадина», поглотившая Европу, должна быть повержена! — громко произнёс Степанов, и все, кто мог зааплодировали.

Даже собравшиеся работницы библиотеки вышли, чтобы поприсутствовать на этом мероприятии. Я обернулся и увидел, что и несколько медсестёр стоят на входе в зал и ждут награждения.

Но на этом товарищ корпусной комиссар не закончил ещё.

— Да, сейчас тяжело и наша страна несёт потери. Но посмотрите друг на друга. В глаза мне, в глаза генералу, политруку… Посмотрите своему товарищу. Мы все вместе. И ваш товарищ рядом. Он с вами в одном строю и готов к битве за наше будущее. Он готов пойти на смертный бой с фашистской нечестью. И он готов пройти этот путь с вами. До конца! До победы! До нашей победы! Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами! — закончил свою речь Степанов и аплодисменты раздались ещё более громкие.

Тут комментарии излишни. После таких речей и правда есть ощущение духовного подъёма. Хотя, против фашистских «утырков» настраивать нет смысла. Все и так готовы идти до конца.

Как только аплодисменты утихли, за трибуну вышел старший политрук и приготовился зачитывать приказ о награждении. Астахов и Степанов встали в центре зала и уже взяли от второго адъютанта коробочку с наградой и орденскую книжку.

— Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении орденами Советского Союза начальствующего и рядового состава Красной Армии. За образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с германским фашизмом и проявленные при этом доблесть и мужество, наградить орденом Красной Звезды лейтенанта Михайлова Андрея Николаевича, — громко произнёс адъютант.

Я выдержал секундную паузу, чтобы поправить воротник своего больничного одеяния. Генерал Астахов уже открыл коробку с орденом, а военный комиссар Степанов улыбался и высматривал, кому же сейчас будут вручать награду.

— Я! — произнёс и поднялся я на ноги.

— Кхм! Кхм! — закашлял Степанов, увидев, кому они будут вручать орден.

Причём из тех наград, которые лежали на подносе, выше чем ордена Красной Звезды не было.

Я вышел на середину, подошёл к генералу и доложил о прибытии. Корпусной комиссар к этому времени уже взял поздравительный адрес, чтобы проверить, точно ли мне положена эта награда.

— Неожиданно, Андрей Николаевич. Не думал, что это именно вы тот самый Михайлов, — улыбнулся генерал Астахов и сделал ко мне шаг.

В его руках блестел новенький орден Красной Звезды. Сам орден выглядел строго и благородно. Это была массивная пятиконечная звезда, покрытая рубиново-красной эмалью. В самом центре звезды расположен круглый серебряный щит, на котором была фигура красноармейца в будёновке и шинели. Солдат держал наперевес винтовку с примкнутым штыком. По краю щита была надпись: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», а в самом низу — буквы «СССР».

— А я уж тем более не ожидал, — удивился Степанов.

Астахов скрутил с обратной стороны звезды круглую серебряную гайку и закрепил мне награду на левой стороне груди. Закончив, генерал крепко пожал мне руку. Следом меня поздравил и корпусной комиссар Степанов, но сразу не отпустил.

— Постойте рядом, — произнёс он и подошёл к трибуне, подвинув с неё старшего политрука. — Вот товарищи, вам пример. Лейтенант Михайлов, на счёте которого уже 7 подтверждённых самолётов противника. За его плечами две удачные штурмовки объектов фашистов. Именно он доставил важнейшие сведения нашим войскам на Ярцевском направлении, и они смогли выдержать удары танковых группировок немцев. Берите с него пример!

В этот момент раздались громкие аплодисменты. Сильнее всех в ладоши хлопали самые молодые лётчики, а кто-то из работниц библиотеки даже утёр слезу. Ну умеет говорить Степанов, что ж тут сделаешь!

Я сел на своё место и теперь ждал окончание мероприятия. Постепенно шло награждение, и количество медалей на подносе уменьшалось. Если кто-то не мог быстро выйти и был на костылях, к таким генерал Астахов и корпусной комиссар Степанов сами подходили и прикрепляли награду.

В конце началось доведение приказов о присвоении внеочередных воинских званий. Как раз таки одному из моих соседей по палате капитану Гаврилову присвоили майора. Ростиславу, нашему главному ловеласу в отделении, присвоили капитана, а Сева получил старшего лейтенанта. Но это было ещё не всё.

— Приказ Командующего ВВС Западного фронта по личному составу. За выдающиеся боевые заслуги, высокое лётное мастерство, личное мужество, проявленное в воздушных боях с немецкими захватчиками, и успешное выполнение специальных заданий командования, присвоить очередное воинское звание старший лейтенант… Михайлову Андрею Николаевичу досрочно, — объявил старший политрук, который зачитывал все приказы.

Я вновь подошёл к большим командирам, и они меня поздравили. Но теперь уже Астахов меня просто так не отпустил.

— После мероприятия останьтесь. Есть разговор, — сказал генерал.

Я выслушал поздравления от комиссара Степанова и вернулся на место. Когда всё закончилось, пациенты постепенно начали выходить из зала.

В библиотеке вновь воцарилась тишина. Адъютанты затаили дыхание, боясь пошевелиться на выходе из зала.

Генерал-лейтенант попросил подойти к доске, что я незамедлительно и сделал.

Рядом с генералом был и Степанов. Теперь он уже не смотрел на меня с негативом. В этот момент Астахов прокашлялся и взмахнул рукой.

— Докажите свою правоту, Андрей Николаевич. Или мы будем считать это вредительством и дезинформацией лётного состава, — заявил Астахов с полной серьёзностью в голосе.

Конечно, командование опирается на железобетонные догмы про бой на виражах, плотный строй клином из трёх самолётов для массированного огня и защиту исключительно за счёт кругового маневрирования. В реалиях истребительной авиации это уже стало самоубийством.

Я выпрямился и посмотрел генералу прямо в глаза.

— Звено из трёх самолётов — это парадная формация, а не боевая. При резком вираже внутренний ведомый гасит скорость и проваливается, а внешний отстаёт и ему приходится увеличивать скорость. Именно один из ведомых всегда выпадает из строя и становится мишенью для немцев. А вот пара…

— Да, я слышал, когда вошёл. Дистанция двести метров, эшелонирование по высоте. Они не связаны жёстким строем. Ведущий атакует, ведомый смотрит за задней полусферой. И как это вы сказали, они «меч и щит», верно? — перебил меня генерал.

— Да.

Корпусной комиссар Павел Степанович Степанов нахмурился и уже шагнул вперёд, чтобы тоже поучаствовать в обсуждении.

— А что про вашу эту формулу про высоту, скорость, манёвр и…

— Огонь, — добавил я за Степановым.

— Мне, конечно, другое слово послышалось, но пускай будет «огонь». Ещё раз поясните её мне. С точки зрения аэродинамики.

Видно, что этот военачальник сразу не режет все задумки. Вроде бы с полётом в парах я уже его убедил. Здесь будет не легче.

Я повернулся к доске и начал писать формулы. При этом постарался простыми словами объяснять суть всего подхода.

— Бой на горизонталях и виражах ведёт за собой постоянную потерю энергии из-за сопротивления воздуха. Можно крутиться сколько угодно, но немец всё равно ударит сверху, используя запас высоты, а затем уйдёт свечой вверх. Так что имея высоту, мы падаем на врага, переводя потенциальную энергию в кинетическую. Огромная скорость даёт нам инициативу для манёвра, в том числе и на горизонтали, если брать ЛаГГ-3 например. А уж манёвр выводит на дистанцию огня.

На этой фразе я поставил точку и отошёл от доски. Теперь она вся была исписана математическими формулами. Конечно, для молодёжи это может быть не особо понятно. Зато этого требовал генерал. Чтобы первоначально мне поверить, ему нужны были теоретические обоснования. До практических мы ещё не дошли.

— Это у вас радиус разворота. Так, а это угловая скорость выхода на цель, верно? — указывал он на две крайние формулы.

— Именно так. Я от своих слов не отказываюсь, товарищ генерал. Могу хоть сейчас вам показать на деле. Полк в Кубинке недалеко.

Генерал молча водил взглядом по формулам и схемам. Он взял фуражку и накинул свой кожаный реглан.

— Физика неумолима, верно, Павел Степанович? — произнёс Астахов и повернулся к военному комиссару ВВС Степанову.

— Надо признать, что в предложении старшего лейтенанта есть железная логика, Фёдор Алексеевич.

— Да. На фронте бить врага нужно не по бумаге, а по науке. Неплохо, новатор. Товарищ майор, всё что нарисовано, запечатлеть и переписать, — сказал Астахов своему адъютанту и тот принялся переписывать с доски.

Первый заместитель командующего ВВС РККА подошёл ко мне и ещё раз пожал руку, а потом приобнял по-отечески.

— Когда выписываетесь, старший лейтенант Михайлов? — спросил у меня генерал.

Я посмотрел на Дунько, который всё это время был недалеко. Но он явно не врач, чтобы такие вопросы решать.

— Хотелось бы ещё вчера, товарищ генерал.

Астахов и Степанов улыбнулись.

— Скоро выпишут. Удачи вам, Андрей Николаевич, — сказал Фёдор Алексеевич и меня отпустили.

Через несколько минут я уже поднимался по лестнице в своё отделение. Получить столь почётный орден, было весьма приятно. Да что там говорить, я прям гордился собой.

В моей прошлой жизни было много наград. Даже совсем немного не хватило, чтобы ощутить на груди высшую награду страны.

Но сейчас чувство совсем иное. Ведь такие награды, как медаль За Отвагу и орден Красной Звезды я видел только в музеях и на кителях ветеранов. Теперь такие же есть и у меня.

Пока я поднимался, почувствовал приятный запах чего-то испечённого. Подойдя к двери отделения, увидел, что тут кое-кто меня ждёт.

— Долго идёте, Андрей Николаевич, — улыбнулась мне Катя Голубева.

— Командование задержало. Никуда без меня, — ответил я, подойдя ближе к девушке.

Катя была в своём белом халате и колпаке. По-прежнему её непослушная прядь русых волос так и норовит выскочить наружу.

— Я слышала, что вас наградили. Поздравляю. Ещё и в звании повысили.

— Ну награда, как и беда, не приходит одна. Спасибо за поздравление. Только давай уже на «ты». Мы же не такие уж и старые, — ответил я.

Хотя если взять мой реальный возраст, то я буду лет на 15 старше Голубевой. Катя кивнула и стеснительно опустила глаза.

— Кстати, кто-то что-то испёк? — спросил я, ощущая приятный запах.

Девушка тут же повернулась назад к скамейке. На ней лежал небольшой свёрток. Похоже, что меня решили подкормить немного.

— Это пирожки. Мне мама привезла по пути, когда на ночную смену ехала, — сказала Катя и протянула свёрток.

Я аккуратно взял его и почувствовал тепло, исходившее от пирожков. И только через несколько секунд заметил, что Катя всё ещё касается моих рук.

— Спасибо большое. Тут много, — улыбнулся я.

— Ну так вас в палате много. Только Ростику не давать. Его и так постоянно подкармливают.

Ага, значит этот «хлюст» ещё и подъедает у местных медсестёр по ночам. Совсем уже нет совести у человека. Хотя, судя по его уставшему виду каждое утро, ночью он отрабатывает по полной.

— Спасибо. Хотел спросить, а откуда такие способности в гимнастике, Катя? Профессиональное?

Катя застеснялась, но всё же приготовилась рассказать.

— До войны я два года подряд была призёром Всесоюзного первенства по спортивной гимнастике. Если бы не… это всё, то могла бы и победителем стать, — с грустью в голосе сказала девушка.

Да, война ломает судьбы людей по всем фронтам. Кого-то лишает жизни, кого-то здоровья, а кого-то и цели, к которой человек шёл почти всю жизнь. А для спортсмена, который всего себя отдаёт результату, это в какой-то степени тоже трагедия.

— Всё вернётся. Ты главное форму не теряй. У тебя же вон целый зал есть.

Катя посмеялась и посмотрела мне прямо в глаза. Она ничего не говорила, только шевелила губами, пытаясь собраться с мыслями.

— Андрей, я тебе хотела сказать… — произнесла Катя, но тут входная дверь в отделение скрипнула и открылась.

На меня с широко открытыми глазами смотрела медсестра Ольга Петровна. Она тяжело дышала и пыталась что-то сказать, показывая рукой куда-то вниз.

— Ты… эм… вы… иссия…быстрее, — произнесла Петровна, но ни я, ни Катя ничего не поняли.

— Олечка Петровна, отдышитесь. Вот, возьмите пирожок, скушайте, — предложил я.

— Да куда мне эти пирожки. Ох, пробежалась я так! Тебя там ищут, Михайлов. И Гаврилова, и этого вашего кобеля Ростика. Быстрее на второй этаж.

— К кому?

— На комиссию. Срочно!

Такой вызов в вечернее время можно было назвать «неожиданным» с большой натяжкой. Случаи с очень экстренными ВЛК уже были на моих глазах, но это было по большей части исключение. А тут сразу несколько человек на выписку и даже никому наше рвение не нужно было.

— Ольга Петровна, почему так срочно⁈ Он же ещё не выздоровел. Я ему ещё не весь курс провела, — начала возмущаться Катя, но она явно обращалась не по адресу.

Ольга Петровна нахмурилась, поставила руки в боки и приготовилась приструнить Голубеву.

— Значит так, Катерина! Ты… — громко начала медсестра нашего отделения врачебно-лётной экспертизы.

— Олечка Петровна, возьмите пирожок и успокойтесь, — улыбнулся я.

Та посмотрела на меня, фыркнула, взяла всё же один из пирожков и пошла в отделение.

— Шуры-муры тут устроили. Война идёт, а они… м-м-м, а пирожок вкусный, — «растаяла» медсестра, попробовав печёное изделие.

Я улыбнулся и повернулся к Екатерине.

— Ты чего, Кать? Это ж хорошо, что меня выписывают. Значит, твои занятия удались.

— Ага, удались. Ты уедешь, а я здесь… — махнула рукой Катя, но недоговорила, прикрыв рот ладошкой.

Глаза девушки слегка покраснели. Видно, что она с трудом сдерживает слёзы.

Ну, в принципе, я и не удивился такой реакции Екатерины. Видимо, девушке я сильно понравился. Может даже больше, и естественно, она никуда не хочет меня отпускать, даже если немцы будут уже под Москвой.

А они уже не так далеко.

— Я всё равно уеду, Катя. Потому что есть Родина. И других лётчиков у неё нет, — ответил я, нагнулся к Кате и поцеловал в щёку.

После этого я повернулся к двери и вошёл в отделение. Раз уж срочно, значит, надо торопиться.

В коридоре нашего отделения было не по больничному шумно. Из палаты в кабинеты врачей ходили пациенты с медкнижками и какими-то бланками. Медсестра Ольга Петровна открывала двери палат и называла фамилии лётчиков, которые готовятся на выписку.

— Быстро собирайтесь. И постельное не забываем собирать, — громко говорила медсестра.

— Петровна, так меня ещё не выписали. Может я ещё переночую, — отвечал ей один пациент.

— Ты мне не рассказывай тут! Я ещё Чкалова помню в этих стенах. Если уж всех врачей вызвали на комиссию, то значит, выписывают. Так… это что такое⁈ — возмутилась медсестра, увидев с большой трёхлитровой банкой молодого лётчика в звании сержанта.

Банка была наполнена жидкостью желтоватого цвета. Если бы на ней не было написано «ВЛЭ» и не приклеен листок с фамилией больного, то можно подумать, что парень нёс в ней лимонад.

Но вот запах говорил сам за себя.

— Ольга Петровна, я наполнил. Как в направлении было написано. Сутки наполнял, — доложился сержант, протягивая медсестре этот огромный резервуар с мочой.

Стоящие рядом пациенты повалились со смеху, но завидев суровый взгляд Ольги Петровны, разбежались в стороны.

— И что это, Вася? — спросила медсестра.

— Как что? Вот у меня направление и на банке написано «Анализ мочи на отстой», — гордо вытянулся парень.

Я сам не удержался от смеха, проходя мимо этой сцены. Жаль парнишку, но «развод» про мочу «на отстой» в моё время был классикой для новичков.

— Тихо, Андрюша. В твоей палате лежит этот бедолага? — спросила она.

— Нет, — ответил я, стараясь успокоиться и не смеяться.

Я пошёл дальше к палате, а Ольга Петровна давала молодому парню разъяснения.

— Вася, тебя разыграли. Поэтому банку выливаешь и собираешься на комиссию. Быстрее, доверчивый ты мой, — отправила его медсестра собираться.

Я зашёл к себе в палату.

Гаврилов и Ростислав собирали потихоньку вещи. Из репродуктора в это время тихо играла известная довоенная песня в исполнении Павла Михайлова.

— В этот час ты призналась, что нет любви… — звучали слова песни «Утомлённое солнце».

Наш терапевт в звании военврача 3 ранга стоял в центре палаты. Он как раз раздавал всем медицинские книжки и объяснял, куда и как заходить.

— Не забываем представиться председателю комиссии. Он в звании военврача 1 ранга. Человек серьёзный и весьма строгий. Особенно в нашем с вами «особом» случае. Так, а вот и Михайлов, — обратил он на меня внимание.

Врач пристально посмотрел на меня и сел за стол. Он открыл мою медкнижку, чтобы дописать что-то.

— Ты ж теперь старший лейтенант, верно? — спросил военврач.

— Да, доктор, — ответил я, посмотрев на своих соседей по палате.

Ростислав в это время заправлял койку, с которой снял бельё. Всеволод сидел на кровати и «волком» смотрел на нас. Ему с его загипсованной ногой сегодня явно не поставят «Годен».

— Вот, Михайлов. Держи, я всё заполнил. И с орденом тебя поздравляю. Извини, спирт дать не могу. Нам с тобой на комиссию ещё идти, — протянул он мне мою медицинскую книжку и пожал руку.

— Спасибо. Этого достаточно, правильно? — спросил я у врача, забирая медкнижку.

— Да. Карту стационарного освидетельствования будем уже заполнять на самой комиссии. Там и врачи вас быстро осмотрят. Побыстрее собираемся, нас с вами очень торопят, — сказал военврач, выдавая Гаврилову его медкнижку.

Сейчас капитан со шрамами на лице выглядел гораздо веселее. Видно, что он ждал этого момента и рад приближающемуся возвращению на фронт.

Только военврач хотел выйти из нашей палаты, как со своей койки вскочил на одной ноге Сева.

— Товарищ доктор, ну а я как же⁈ — возмутился он, прыгая на одной ноге.

— Тебе ещё рано. Гипс снимем, разработаешь ногу и будем смотреть… — отвечал военврач, но Всеволод так и рвался «в бой».

— К тому времени и война закончится. Давайте снимем, и посмотрим что-там у меня, — поскакал за врачом наш сосед по палате, но врач был категорически против.

Естественно, с такой ногой, куда сейчас Севе в самолёт садиться. Может и правда, как выздоровеет.

Майор Гаврилов сложил свою выписку из приказа о присвоении звания и положил в «сидор». Следом он достал из тумбочки книжку и письма.

— Если честно, не думал, что так быстро нас отсюда выпишут, — произнёс он, присаживаясь на кровать.

— Наверняка генерал Астахов по этому поводу приехал. Значит, на фронте совсем всё плохо с лётчиками, — сказал ему Ростислав, убирая в свой мешок мыльно-рыльные принадлежности.

— А ты что скажешь, Андрей? К чему такая спешка? — спросил у меня Гаврилов.

Мыслей у меня было много по данному вопросу. Проще всего было предположить, что потери в авиации большие и опытные лётчики нужны ВВС прямо сейчас. А тут в одной палате уже трое как минимум готовы к выписке.

Но ведь мы не одни такие. Большую часть отделения сейчас отправляют на комиссию. Ещё и в столь позднее время.

Если учесть, что сейчас 21 сентября 1941 года, то изменения грядут большие. Сейчас просто затишье перед «бурей».

— Думаю, что на фронте грядут или уже грянули изменения. У нас из отделения можно пару эскадрилий различных типов истребителей собрать. А то и полк, если в других отделениях покопаться и выписать.

Гаврилов молча кивнул, а вот весельчак Ростик только усмехнулся.

— Значит, в наступление скоро пойдём. Ты же слышал, что под Киевом идут бои. А на западном фронте изменений нет, так? — размышлял Ростислав.

— Да, всё верно. И что ты этим хочешь сказать? — спросил у него Гаврилов.

— А то, мужики, что всё. Баста карапузики! Сейчас погоним немца…

Только Ростислав это сказал, песня в репродукторе прекратилась.

Следом раздался сухой щелчок и последовала эфирная тишина. Все мгновенно замолчали и обратили свои взгляды на репродуктор.

Даже Всеволод, который только что зашёл в палату, остановился на входе и прикрыл дверь. И сразу же из репродуктора раздался суровый голос диктора:

— Внимание! Говорит Москва. От Советского Информбюро, — начал своё выступление Левитан.

Сева аккуратно присел на стул, а Ростислав подошёл к репродуктору вплотную.

— В течение 21 сентября наши войска вели бои с противником на всём фронте. После многодневных, ожесточённых боёв наши войска оставили Киев…

Вот она и причина. Юго-западный фронт не выдержал ударов танковых группировок немцев. Кольцо сомкнулось.

Теперь 2-ю танковую группу Гейнца Гудериана направят на Москву, а именно на направление Орла и Тулы.

В это же время 4-я танковая группа Гёпнера совершит марш с Ленинградского фронта и завершит формирование бронированного кулака. Ей предстоит наступать на Спас-Деменск и Юхнов.

Ну и та самая 3-я танковая группа Гота, которого потом сменит Рейнгард, будет наступать из района Духовщины. И это несмотря на то, что их наступление захлебнулось в районе Ярцево.

Когда сводка закончилась, Ростислав убавил звук и выдохнул.

— Так себе новости, — подытожил новоявленный капитан, и мы продолжили собираться.

Через несколько минут весь личный состав, который гипотетически можно было выписать, собрали у кабинета врачебно-лётной комиссии.

За большими дверями уже собрались врачи и туда же прошёл… генерал-лейтенант Астахов. Военного комиссара ВВС я не видел, но и присутствие столь высокого начальника уже говорит о серьёзности ситуации.

— И куда отправят?

— Да кто его знает. К себе в полк я, видимо, не вернусь. Они уже куда-нибудь из-под Киева перелетели.

— Ага. Если Киев отдали, сейчас немец и на Москву пойдёт.

Все разговоры были только о предстоящей выписке. Меньше всех разговоров было только от нашей тройки — Гаврилова, Ростика и меня.

— Ты не знаешь, где твой полк сейчас? — спросил у меня Гаврилов.

— Последние новости были, что их на очередное переформирование отправили в конце августа. Куда именно не знаю.

— Мой полк вообще уже не существует. Может сами свой сделаем? А что, я не против, — улыбнулся Ростик.

Беззаботный человек, но мыслит широко. Из всех собравшихся и правда можно «состряпать» какой-нибудь смешанный полк. Вопрос только, где столько самолётов взять.

В этот момент дверь открылась и к нам вышла девушка в белом халате и колпаке.

— Так, заходит у нас… мамочки! — удивилась девушка такому количеству народа.

У неё в руках был только небольшой листок, в котором записано не так уж и много фамилий. Вот её и удивило количество «соискателей» на выписку.

— Я, Мамочкин, — громко ответил с конца коридора молодой парень и подошёл к двери.

— Эм… нет. Вы пока ждите. Вас просто очень много.

И тут из кабинета прозвучал, прямо-таки, крик.

— Я сказал, живее Света! Сколько можно ждать!

В коридоре все замолчали. Похоже, что наш терапевт не зря предупредил про председателя ВЛК. Раз он так может при Астахове орать, значит, мужчина и правда серьёзный.

— Иду-иду. Так, Михайлов, пожалуйста, проходите. Где вы у меня⁈

— Это я, старший лейтенант Михайлов, — вышел я вперёд и протянул медсестре книжку.

— Ага. Заходим за мной. Не забываем представиться. Не разговаривать, пока не спросят. Вопросы врачам не задавать. Говорить быстро, но понятно. Так, что-то забыла… — задумался девушка, крепко прижимая мою медкнижку.

— Дышать-то можно? — уточнил я.

— Дышать… да, конечно. Не запрещено, — волновалась девушка, когда открыла дверь.

Ну, спасибо и на этом. А то уж я подумал, что и вдох-выдох по расписанию буду делать.

Я вошёл следом за девушкой. Сразу же почувствовал запах спирта и табака. Ощущение такое, будто здесь только недавно покурили. В условиях светомаскировки никто и не откроет теперь окно на проветривание.

Медсестра Света прошла дальше в угол комнаты и села за отдельный стол, заставленный папками и документами. Рядом с ней сидела ещё одна девушка за печатной машинкой и быстро постукивала по клавишам.

На стене висела таблица для оценки зрения. Рядом плакат, где были показаны мышцы человека и скелет. И всё в таком же духе. Даже повесили пару плакатов патриотической направленности.

В центре комнаты стоял длинный стол, накрытый суконной скатертью синего цвета. За ним сидело много врачей в белых халатах. Каждого из них я узнал.

Все врачи, которые меня и моих коллег лечили в госпитале. Это были терапевт, хирург, окулист, невропатолог и…начальник физиотерапевтического отделения.

Генерала Астахова я не увидел. Судя по всему, он вышел в другую комнату. Дверь в такое помещение, как раз была за спиной главного человека за столом.

Это был крупного телосложения врач. Именно у него из-под белого халата выглядывал воротник формы с петлицами военврача 1-го ранга. Он смотрел на меня и совершенно не моргал. Зато успел «срисовать» меня полностью. Ощущение, что мой шрам на боку он видел и через больничный халат.

Я подошёл ближе и вытянулся перед председателем.

— Товарищ военврач 1-го ранга, старший лейтенант Михайлов на… — начал представляться я, но председатель не дослушал и махнул рукой, останавливая меня.

Он открыл мою книжку, а затем историю болезни.

— Вольно, старлей. Раздевайся и вперёд, по кругу. Начинай с окулиста.

Я подошёл к «глазнику», и мне сразу же дали команду прочитать нижнюю строчку.

— Только не надо мне тираж выпуска плаката читать! — вновь возмутился председатель.

М-да, с нервами у человека не всё хорошо. Кому придёт в голову прочитать уж прям настолько нижнюю строчку. Раз он так кричит, значит, были уже прецеденты.

Следующим были отоларинголог и невропатолог. Один проверил уши, горло и нос. Другой обстучал колени резиновым молоточком и скомандовал сдвинуть пятки, вытянуть руки и закрыть глаза.

— Нормально, — махнул рукой невропатолог и показал проходить дальше.

В это время уже запустили и следующего человека. Видно, что врачи торопились.

Дольше всех меня осматривал хирург. Естественно, что ему нужно было удостовериться, что у меня «дырка» в боку затянулась.

— Всё у него хорошо, — сказал хирург и «передал» меня председателю.

Тот сразу же вспылил, когда перед ним оказалась моя карта стационарного освидетельствования.

— А чё ты его ни присесть не заставил, ни отжаться?

— Не надо. Он подъём переворотом уже делает, верно я говорю? — повернулся хирург к главному физиотерапевту.

— Да. Товарищ Голубева его выходила.

Тут председатель кивнул и открыл мою карту.

— Голубева. Наша звёздочка. Ей на Спартакиаде выступать надо, а она здесь. Хотя, и Спартакиады-то сейчас нет, — покачал головой военврач 1-го ранга и надел очки для чтения.

Он быстро пробежался по карте и остановился на заключении.

— Так, старший лейтенант… понятно, понятно… Поступил с диагнозом касательное осколочное ранение мягких тканей левой боковой поверхности грудной клетки с…

В общем название моего диагноза председатель читал минуты две.

— Тьфу… да какая разница, острая или «тупая» у тебя кровопотеря. Две ноги есть, две руки есть, оба глаза видят.

Военврач 1-го ранга ещё раз просмотрел акт, размашисто расписался и с силой поставил свою печать. Как раз там, где было написано «Годен к лётной службе без ограничений». Следом сделал такую же запись и в медкнижке.

— Одевайтесь и бейте фашистов дальше, — произнёс он, протянул мне руку, и я пожал её.

Я забрал медкнижку и собрался уже уйти, но председатель меня остановил.

— Не туда, Михайлов. Теперь старший лейтенант, зайдите вон в ту дверь. Вас там ожидают.

Председатель ВЛК показал как раз на дверь, которая была за его спиной. Не думаю, что там потайное помещение. Просто переход в другой кабинет.

Я постучался и приоткрыл дверь.

— Разрешите войти? — спросил я, заглядывая внутрь помещения.

На стене висел портрет Иосифа Виссарионовича, а с ним рядом и Ленина. Вдоль стен стояли застеклённые шкафы из красного дерева. В них ровными рядами стояли медицинские справочники, а на отдельных полках поблёскивали никелированные инструменты. В углу возвышался тяжёлый металлический сейф для документов.

В центре стоял массивный двухтумбовый дубовый стол, покрытый толстым зелёным сукном. На столе была знаменитая настольная лампа с зелёным абажуром и несколько телефонов.

— Проходите. Ваша фамилия? — махнул мне человек, сидящий за большим столом этого просторного кабинета с закрытыми шторами.

Он был в кителе с петлицами бригврача и, похоже, что это начальник госпиталя. У одного из окон стоял и генерал-лейтенант Астахов.

Ещё за отдельным столом сидели представитель начальствующего состава в звании подполковника и адъютант Астахова, которые оформляли какие-то документы. Рядом с ним женщина в белом халате, которая тоже заполняла бланки.

— Старший лейтенант Михайлов.

Адъютант быстро покопался в бумагах и передал их бригврачу. Следом и женщина поднесла бумаги на стол начальнику.

— Ага. Ну всё, вы здоровы, — сказал мне бригврач и расписался в бланке.

Следом мне тут же оформили справку ВЛК, личные документы и аттестаты.

— Теперь вами занимается Фёдор Алексеевич и его кадровик, — произнёс начальник госпиталя и показал ещё на одного майора, который сидел вместе с адъютантом и весь обложился бумагами.

Я кивнул и повернулся к генералу. Астахов затушил папиросу в пепельнице и подошёл ко мне ближе.

— Я же тебе сказал, что скоро выпишут, — улыбнулся он.

— Да, товарищ генерал.

— Итак, вас всех выздоровевших и отдохнувших нам необходимо перераспределить по полкам. Сразу говорю, времени на раскачку нет. У нас дни для формирования обороны Москвы. Про потерю Киева ты слышал?

— Да, слышал.

— Поэтому мы и формируем полки «из того и тех, что есть». Собираем всё по направлениям. Уже даже не дивизии, а полки и эскадрильи становятся смешанными. Так что направления у нас следующие: Западный, Брянский и Резервный фронты. Ещё есть 6-й корпус ПВО.

Астахов взял у адъютанта бланк предписания, задумался, а затем повернулся к кадровику.

— Куда мы его отправим?

Первый заместитель главкома ВВС взял паузу. Кадровик, на которого он посмотрел, только пожал плечами в ответ на вопрос о моём месте назначения. Такого распределения ни в одной из моих двух жизней ещё небыло

— Сейчас везде нужны лётчики. Вон, и на Западном фронте в одном из полков семь… а нет, четыре самолёта остались и шесть лётчиков живых. И вот ещё один полк. Точнее, уже был полк, — рассуждал кадровик, просматривая документы.

— Вот и я про тоже. Сколько человек мы сегодня сможем выписать? — повернулся Астахов к начальнику госпиталя.

Бригврач открыл свой портсигар и достал папиросу.

— Не могу тебе пока сказать. Врачебно-лётная комиссия посмотрит и определит. Вы должны понимать, всех лётчиков на фронт мы не выпишем. Хотя, они все при попадании в госпиталь задают первоначально один и тот же вопрос. Какой, старший лейтенант? — спросил начальник госпиталя у меня, закусив зубами папиросу.

— Когда меня выпишут, — ответил я.

— Вот! Не «через сколько?», не «как меня лечить будут?», не «всё ли у меня нормально, доктор?», а сразу «когда меня выпишут?».

Бригврач достал зажигалку фабрики «Коминтерн» с какими-то узорами и поджёг папиросу.

— Так, сколько мы можем выписать? — спросил генерал-лейтенант Астахов.

— Все кто в коридоре, точно выпишутся. Остальные по этому списку, который вы сформировали, под вопросом. И вообще… — начал говорить начальник госпиталя, но тут в дверь кабинета постучались.

Разговоры сразу утихли, но адъютант генерала Астахова и кадровик из командования ВВС работу не прекращали.

— Да, войдите, — громко сказал бригврач.

Через секунду дверь открылась, и на пороге появился Всеволод — мой сосед по палате.

— Разрешите войти, старший лейтенант Соколов явился…

— Ты чего сюда пришёл опять? Я уже тебе всё сказал. Нет, не выпишу, и даже не проси, — перебил его начальник госпиталя, но Сева не сдался.

Он сделал на костылях два шага вперёд и замер.

— Разрешите обратиться, старший лейтенант Соколов. Требую немедленной выписки в полк! Готов летать на любом типе истребителя, — громко произнёс он.

Первый замглавкома Астахов даже отложил в сторону моё предписание, а бригврач закашлял от столь громкого требования моего товарища.

— В полк⁈ — воскликнул начальник госпиталя, сильно подняв брови.

— Да, товарищ бригврач! Нога моя отлично работает. Вот, сейчас покажу…

Тут Всеволод и отставил в сторону костыли, держась рукой за шкаф на входе. Он набрал в грудь побольше воздуха, посмотрел на бригврача и шагнул вперёд уже без какой-либо поддержки.

— Стой! — вскрикнул начальник госпиталя, когда раздался глухой стук удара ноги Соколова об паркет.

Я в этот момент уже «подлетел» к Севе, чтобы не дать ему упасть, но он начал отмахиваться от меня. Гипс у него был невероятно тяжёлый, и переместить ногу было сложно.

— Ну и чего ты мне здесь встал в позе «подбитого журавля»⁈ — возмутился бригврач, но это ещё больше раззадорило Севу.

Он сделал ещё один шаг вперёд. Судя по его напряжённому лицу, ему было очень больно. На адреналине и упрямстве он смог сымитировать один шаг.

Тут же он слегка закачался и вот-вот должен был упасть, когда его гипсовая колода второй раз буквально врезалась в паркет. Соколов нелепо взмахнул руками, ловя баланс, но начал валиться влево. Тут я его и подхватил.

Всеволод замер, опираясь на здоровую ногу.

Я заметил, как у него выступила испарина на лбу. Он утёрся рукавом и постарался выпрямиться, сохраняя бравый вид.

— Вот, товарищ бригврач. Годен без ограничений!

Начальник госпиталя уже и не стал ничего говорить, а только сильно затянулся и выпустил дым.

— Спокойно, Сева, — шепнул я товарищу.

— Да… я… нормально. Могу ещё пару шагов сделать.

— Не стоит. Тебе ещё обратно в отделение идти, — ответил я.

Соколов кивнул и сильнее опёрся на моё плечо. В этот момент слово взял Астахов, пока начальник госпиталя перекуривал.

— А педали ты как отклонять собираешься, старший лейтенант? На морально-волевых?

— Никак нет. Нога отлично работает. Надо только гипс снять. Он мне мешает, — возразил Соколов.

— Ну-ну, рассказывай, — покачал головой начальник госпиталя.

Думаю, что всем в этом кабинете было уже понятно — Сева идёт долечиваться. В этот момент вновь открылась дверь из зала, где заседала врачебно-лётная комиссия.

На пороге появился следующий выписывающийся лётчик.

— Разрешите… или я не вовремя? — сказал он.

— Заходи. Проходи к столу и называй фамилию чтоб получить документы, — махнул ему начальник госпиталя, показывая на свою помощницу.

Генерал-лейтенант Астахов в свою очередь выдержал паузу и потёр переносицу.

— Так, орёл ты наш Соколов, благодарю за рвение, но сейчас не до тебя. В следующий раз. Подлечишься, гипс снимут и тогда поедешь на фронт. А, сейчас, свободен, старлей, — показал на дверь Фёдор Алексеевич.

Соколов попытался, что-то сказать, но строгий вид первого замглавкома Астахова не располагал к спорам. Сева расстроенно опустил голову, поблагодарил меня за помощь и взял костыли. Он развернулся и, оставив на натёртом паркете белый меловой след, вышел в коридор.

— Этот «орёл»… тьфу, Соколов, уже второй раз ко мне приходит, — выдохнул бригврач и затушил папиросу.

— В третий раз тоже придёт. Настырный попался. Так, Михайлов, вернёмся к тебе, — сказал Астахов и вновь взял предписание.

Он несколько секунд думал, чтобы туда вписать. Хотя о чём здесь рассуждать я понятия не имел. Отправлять меня надо туда, где есть ЛаГГ-3. Мой полк, как мне говорили, убывал на переформирование и не факт, что весь личный состав не раскидали по разным частям.

А уж где сейчас лучше мне быть, пускай решает командование. Люди сейчас нужны везде, неважно какой фронт или корпус ПВО.

— Напомни, ты на каком типе истребителя летал? — спросил у меня Фёдор Алексеевич.

— На ЛаГГ-3.

— Недавно переучился вместе с полком?

— Да. В июле, — ответил я.

Генерал-лейтенант кивнул и поставил свою подпись в самом низу предписания.

— Что у нас в 50-й армии на Брянском фронте? — спросил он у кадровика.

Тот сразу погрузился в бумаги, пролистал пару списков и сделал себе какие-то пометки.

— Там есть ЛаГГи. Вот, две эскадрильи пустые в полку… В полку, который ещё не сформировали, поскольку людей нет. В данный момент командир полка на аэродроме… Глоково.

— Ясно. Вот туда и отправим тебя. На Брянский фронт. Какой полк? — произнёс Астахов и отдал предписание адъютанту.

— 126-й полк, товарищ генерал.

— Пусть будет так. Получай документы, готовься к убытию и жди остальных. Следующий! — громко сказал Астахов и к нему подошёл другой лётчик, который только что вошёл в кабинет.

Адъютант генерала быстро заправил бланк в машинку и приготовился набирать. Я подошёл ближе и внимательно смотрел, как майор стучит по клавишам, набивая буквы в строчках предписания

— В распоряжение командующего ВВС 50-й армии…126-й истребительный полк…

Через минуту мне отдали данный бланк. Это был небольшой, размером примерно с половину тетрадного листа, лист из шершавой серовато-жёлтой бумаги. В верхней части крупным типографским шрифтом был заголовок «Предписание», а в углу штамп Командования ВВС РККА.

Ниже шли напечатанные на машинке неровные строчки: куда, в чьё распоряжение и в какой срок надлежит прибыть. В самом низу выделялась подпись генерала Астахова чёрными чернилами и слегка смазанная фиолетовая круглая печать Командования ВВС Красной Армии.

Следом мне отдали командировочное удостоверение, пропуск на аэродром на Ходынском поле и вписали в полётный лист на борт ПС-84.

— Полетите со всей группой и грузом на Глоково в район Тулы. Вылет в 23:50. Машины под всех лётчиков подадим в 22:00, — сказал адъютант, и протянул мне документы.

— Понял.

Майор устало зевнул, протёр глаза и встал со своего места.

— Успехов вам. У меня брат сейчас на Брянском фронте. Командир роты в стрелковом полку в составе 50й армии. Так что вы уж там подсобите им, насколько возможно, — сказал адъютант генерала и пожал мне руку.

— Сделаем. Спасибо, товарищ майор.

Я вышел из кабинета начальника госпиталя и отправился в своё отделение врачебно-лётной экспертизы. Естественно, что по пути я прочитал снова все документы, внимательно подмечая для себя любую деталь.

Жаль, что у меня не выйдет попасть обратно в свой полк. Всё же, в 139-м полку у меня уже начали складываться нормальные отношения. Батя мужик хороший, с Коровиным неплохо слетались, а за моего ведомого Булкина мне уже и не стыдно. Даже товарищ особист Вилор Руднев в последние дни моего пребывания в части казался мне нормальным парнем.

В палате стояла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Всеволода. Окна уже были наглухо закрыты плотными светомаскировочными шторами, и только один из светильников слабо освещал помещение.

— Куда направили, Андрюха? — спросил у меня Соколов.

— Брянский фронт. Пока что под Тулу. Там на аэродроме Глоково самолёты есть в полку, а людей нет.

— Понятно. У них людей не хватает, а я тут лежу. Сколько можно уже⁈ — произнёс Сева и хлопнул сгоряча ладонью в стену.

— Смотри, так ещё и руку сломаешь. Ещё дольше пролежишь. А вообще, тебе надо успокоиться, — сказал я и присел на кровать Всеволода.

Соколов недовольно на меня посмотрел. Будто бы это я, а не немцы виноваты в том, что он лежит на койке.

— Ты-то вот, Андрей, зачем так говоришь⁈ В чём сложность меня допустить и выписать? Сняли бы гипс и всё, я бы потихоньку расходился. А там и на фронте…

— Прекращай и послушай меня, — перебил я Севу.

Он всё ещё смотрел на меня недовольным взглядом, но перечить не стал.

— Слушаю.

— Запоминай, а лучше записывай. Ты со своей загипсованной ногой в лучшем случае только по прямой лететь можешь. Даже взлёт-посадка для тебя будут сложным в плане нагрузок. И не надо мне говорить, что ты каменный и всё выдержишь. Первая же «карусель» с Мессершмиттами и ты её не вытянешь на первых же секундах. Либо сам выйдешь из боя, либо тебя выбьют. В любом случае подставишь напарника. Этого ты хочешь?

— Конечно, нет, — сказал Соколов и повертел головой.

— Так вот лечись. На твой век ещё хватит войны, — ответил я и пожал руку Всеволоду.

Вроде бы он смирился с тем, что надо долечиться, а не пытаться «проскочить» с гипсом.

Следом я подошёл к своей кровати, где уже лежала стопка обмундирования. Я снял больничную одежду, надел чистое бельё и натянул плотные синие суконные галифе. Я вставил ещё по одному «кубарю» в петлицы и пришил их к воротнику гимнастёрки.

Одевшись, я собрал свои вещи в «сидор» и присел на кровать в ожидании убытия на аэродром.

Дверь чуть приоткрылась, и в палату неслышно шагнул старшина. На вид ему было лет пятьдесят. На сгибе локтя он держал три шинели, а в другой руке фуражки. Следом за ним вошёл красноармеец с завязанным вещмешком.

— Готов убывать, сынок? — спросил старшина.

— Да, отец. Мы бы и сами зашли за одеждой.

— Брось ты, мне несложно. Шинели вам примерно подобрал по росту. А это в дорогу паёк.

Красноармеец аккуратно опустил вещмешок на край кровати, и внутри глухо стукнулись несколько банок.

— Собрал по лётной норме. Тушёнка, буханка, галеты. Банку сгущёнки ещё каждому. Так, ну и вот… — произнёс старшина и протянул мне пачку папирос «Казбек».

Я кивнул и пожал руку старшины.

Как это обычно бывает, с отъездом нас торопили. Машины приехали раньше, а сам вылет перенесли на полтора часа раньше.

В палате я, Ростик и Гаврилов уже были в ожидании отправки и команды на выход.

Гаврилов в это время прилёг на кровать, а Ростислав ходил по палате, о чём-то очень сильно размышляя.

— Ерунда какая-то. Я умею летать на У-2, «ишачке», Як-1 ну и ещё на паре самолётов. А в моём будущем полку ещё ни одной машины нет. Вот как это понимать?

Ростик и Гаврилов тоже летели вместе со мной на Брянский фронт. Ростику дали назначение в полк, который пока существовал только на бумаге.

— Всё будет. И самолёты, и люди, — сказал Гаврилов.

Майора Гаврилова и вовсе направили в распоряжение командующего ВВС 50-й армии, без назначения в конкретный полк.

— Ага. Кстати, может теперь на командира эскадрильи назначат. Я тут слышал, что знаменитая Марина Раскова, ну та самая Герой Советского Союза, собирает списки девушек-лётчиц. Полки хотят женские формировать. Может туда сложится попасть, — сказал Ростик и мечтательно поднял глаза вверх.

Сева переглянулся со мной и Гавриловым, и они громко засмеялись. Я лишь улыбнулся. Мне ведь было прекрасно известно, что скоро выйдет приказ о формировании женских полков. В том числе и знаменитого бомбардировочного полка «Ночных ведьм». Но до полного формирования им ещё далеко.

— Через 20 минут отъезд выписывающихся, — заглянула в нашу палату Ольга Петровна.

— На дорожку присядем, — предложил я и устроился поудобнее на кровати.

— Можно, — ответил Гаврилов и тоже сел.

Ростислав же пока ходил по палате и не торопился опуститься на пятую точку.

В этот момент в репродукторе прозвучал щелчок. Сегодня мы уже узнали об оставлении Киева из выступления Левитана. Может быть ещё какое-то сообщение от Совинформбюро.

Однако, вместо сурового голоса легендарного диктора началась музыка. Из репродуктора прозвучали «переливы» рояля, хоть и в сопровождении оркестра.

Даже шебутной Ростислав замолчал и присел на кровать.

— В далёкий край товарищ улетает. Родные ветры вслед за ним летят, — запел Марк Бернес свою легендарную песню.

Было удивительно видеть, как каждый из ребят тихо подпевает слова про «любимый город», который «в синей дымке тает».

Никогда бы не подумал, что такая песня о доме может щемить душу.

Как только Бернес закончил петь, мы попрощались со Всеволодом и вышли из палаты.

Спускаясь по широкой парадной лестнице ЦНИАГ, я мысленно уже был на аэродроме. В голове ещё играла мелодия «Любимый город», но Ростик постоянно пытался вклиниться в мои размышления.

— Андрей, а Катька чего? Придёт провожать?

— Не понимаю, зачем это ей.

— Эх, вот мне такие пирожки, как тебе, никто из девчонок не делал. Так что я уверен, что у Кати к тебе серьёзные чувства, — заявил Ростислав.

— Ага. А если бы она мне пирог или торт сделала, то это уже говорит о нашей скорой свадьбе, так? — улыбнулся я.

— Ну… вполне себе потянет, — посмеялся мой уже бывший сосед по палате.

Только мы спустились в вестибюль, как я увидел у дверей Катю Голубеву. Видно, что девушка уже давно стояла ждала, кутаясь в тёмный платок поверх белого халата.

— Андрюха, ну пока пирога нет. Так что…

— Иди уже, знаток, — подтолкнул я Ростика и подошёл к Голубевой.

Катя улыбнулась, когда я оказался напротив неё.

— Побыстрее. Времени нет, — услышал я за спиной.

Это прошёл мимо тот самый кадровик, который был в кабинете у начальника госпиталя. На улице в это время гудел двигатель автобусов ЗИС-8, в которых нас всех должны были отвезти на аэродром.

— Уезжаете, Андрей?

— Да. Документы получены. Место назначения определено. Катя, спасибо тебе за всё. За заботу, за помощь в восстановлении… — начал говорить я и тут же остановился.

Девушка вдруг сделала шаг вперёд, и сама крепко обняла меня, уткнувшись лицом в шинель.

— Ты… там береги себя. А я тебе письма буду писать, хорошо? — сказала она.

— Хорошо, — ответил я.

Тут Катя подняла голову и зацепилась платком за воротник моей гимнастёрки. Я его отцепил, но вдруг раздался тихий металлический стук.

На пол упала латунная «птичка», соскочившая с голубой петлицы. Я наклонился и поднял блестящую эмблему с крылышками и пропеллером.

— Эмблемка упала, — улыбнулась Катя, смахнув слезу с глаз.

Я не стал крепить «птичку» обратно, а просто вложил её в ладонь девушки.

— Оставь себе на память. Может будешь лётчицей. В эфире встретимся.

Катя посмеялась и крепче сжала эмблемку.

— Да. У меня ж с вестибулярным аппаратом всё хорошо.

Девушка ещё раз обняла меня на прощание, и я ушёл.

Толкнув тяжёлую дверь, я быстро выскочил на улицу и забежал в автобус.

Уже несколько минут мы ехали на ЗИС-8 по ночной Москве. Фары нашего автобуса были закрыты щелевыми насадками. Поэтому водитель не мог ехать быстро.

До КПП Центрального аэродрома имени Фрунзе нам оставалось около получаса, так что было у меня время и подумать, и посмотреть по сторонам, и послушать рассказы людей.

— Я ему захожу в хвост. А он как уж на сковородке. Но мой «ишачок» в порядке был ещё. Двигатель хорошо работал… — рассказывал один из лётчиков свой опыт борьбы с мессерами.

— Прихожу я к ней. А она мне даёт таблеточку и так глазками хлоп-хлоп. Я у неё спрашиваю, это от головы, а она «нет, от поноса, но вам подойдёт». Мол, побочных эффектов не даёт, — смеялся другой лётчик в звании лейтенанта.

Я в это время прильнул к занавешенному окну и вглядывался в узкую щель. Мы ехали через центр города по Тверской улице. Хотя, сейчас она носит название улица Горького.

Разница с Москвой моего времени была видна невооружённым взглядом. Нет ещё никаких неоновых огней, рекламных экранов и бесконечного потока машин. Сейчас город был погружен в кромешную тьму абсолютной светомаскировки.

Практически ни одного уличного фонаря не горит, хоть ещё и не наступил комендантский час.

Вместо сверкающих витрин магазинов и кафе тянулись слепые фасады. Окна первых этажей были заложены мешками с песком и заклеены полосами. На перекрёстках можно разглядеть ежи противотанковых заграждений и военные патрули.

— Вокзал-то, замаскировали, — услышал я голос майора Гаврилова, сидевшего за мной.

Мы как раз проезжали Белорусский вокзал. Ещё нет никакой эстакады, никаких стеклянных бизнес-центров Белой Площади. Сам массив вокзала был накрыт гигантскими полотнами маскировочных сетей, искажавшими силуэт здания до неузнаваемости.

Далее мы выехали на Ленинградское шоссе. В моём будущем здесь гудела бы многополосная магистраль и развязки Третьего транспортного кольца.

Сейчас шоссе обступали тёмные силуэты невысоких домов и бараков вперемешку с высокими заборами заводов.

В небе над крышами на стальных тросах висели аэростаты заграждения.

— О, подъезжаем! — обрадовался Ростислав, когда мы свернули на дорогу, ведущую к КПП аэродрома.

Свернув с Ленинградского шоссе, наш ЗИС-8 начал маневрировать между противотанковыми ежами, чтобы подъехать к зоне досмотра. Откуда-то из темноты показался боец и махнул нам фонариком. Автобус остановился, и дверь в салон открылась.

Нас сопровождал подполковник из кадров ВВС. Вот он и передал список старшему наряда. Боец просмотрел список и вошёл в автобус.

— Старший сержант Светлов. Всем доброй ночи! Попрошу предъявить документы, — объявил он, и все начали доставать свои удостоверения.

Так же старший сержант проверил у каждого бланки командировочных и предписаний. При этом делал это тщательно, постоянно подсвечивая утверждённый список.

— Интересная у вас фамилия, сержант, — улыбнулся старший наряда, когда проверял документы у парня по имени Вася.

Это тот, который попался на «удочку» с анализом на отстой мочи.

— Вы не первый, кто так говорит, — тяжело выдохнул Вася.

— Держите. Всё проверено, — закончил свою работу старший сержант.

Только он вышел из автобуса, как дверь закрылась. А перед нами открылись ворота аэродрома.

Автобус медленно въехал на территорию Ходынки. Первая машина исчезла сразу, отвернув в другую сторону. Похоже, что их повезут либо в здание аэродрома, либо на другой самолёт.

Лётное поле было погружено в абсолютную темноту. Никакие прожекторы и посадочные огни не горели. Их включат только на пару минут при самом взлёте самолёта или его посадке.

Мне же было непривычно наблюдать на таком большом пространстве отсутствие торгового центра. Сейчас передо мной было ровное тёмное лётное поле аэродрома, вдоль которого я с трудом мог различить силуэты самолётов.

Но здесь их было много. В капонирах стояли МиГ-3, плотно укрытые маскировочными сетями. Чуть дальше рассредоточили несколько Як-1, а ближе к стоянке самих ПС-84 я увидел и звено ЛаГГ-3.

— Как он вообще здесь ориентируется? Не видно же ничего, — удивлялся Ростислав умению нашего водителя ехать в столь кромешной тьме.

— На ощупь. Представляешь, сколько он рейсов сюда уже сделал с начала войны, — ответил я.

Ростислав кивнул, но продолжал нервничать. В какой-то момент перед нами резко показалось огромное хвостовой оперение.

— Етить твои восемнадцать! Кто ж додумался переставить эту бандуру⁈ — услышал я, как ругается водитель.

Даже перегородка не смогла скрыть от нас его громкого негодования.

— Так, выходят те, кто на Брянский фронт, — объявил сопровождавший нас кадровик из командования ВВС.

Я, Ростик и Гаврилов быстро со всеми попрощались и вышли на улицу. Вечер был прохладный, так что мне пришлось застегнуть шинель. Когда автобус уехал, нас осталось у самолёта четверо. Добавился к нашему трио ещё и тот самый Вася.

— М-да, негусто нас отрядили на Брянский фронт. Куда ж всех остальных тогда? — задал вопрос Ростик.

— Большинство здесь оставят в авиации ПВО, — ответил ему Гаврилов, достал папиросы и угостил ими остальных.

Пока ребята закуривали, я оценил внешний вид нашего ПС-84.

Это был достаточно большой для своего времени самолёт с толстым профилем крыла, двумя двигателями М-62ИР и трёхлопастными винтами без коков.

Иллюминаторы у этого самолёта были прямоугольные. Входная дверь в грузовую кабину ПС-84, в отличие от его прародителя DC-3 «Дугласа» находилась по правому борту.

И самое главное — абсолютная беззащитность этого транспортника. Никакого вооружения на этом самолёте не было. Даже самодельных пулемётных установок нет.

— А что за камуфляж у него? — задался вопросом наш новый товарищ Вася, когда мы обошли самолёт.

Этот ПС-84 был наспех закамуфлирован прямо поверх своей родной мирной окраски. Его покрыли пятнами матовой зелено-чёрной краски, а на фюзеляже и в хвостовой части нанесли красные звёзды.

Я заметил, что сквозь слой камуфляжа на бортах всё ещё проступают закрашенные гражданские регистрационные литеры «СССР-Л».

— Этот борт ранее был гражданским. Вон, видишь, можно разглядеть ещё надпись «Аэрофлот», — сказал я Васе и подсветил фонариком слабо закрашенные буквы на фюзеляже.

Видимо, мы полетим на одном из самолётов Московской авиагруппы особого назначения. В неё как раз входили экипажи, которые были мобилизованы из состава Гражданского воздушного флота СССР.

Мы подошли к входной двери, в которую как раз двое красноармейцев заносили большие ящики, поднимаясь по ступенькам приставной стремянки. Всем процессом руководил молодой парень и невысокого роста лейтенант, сидевший на одном из ящиков и кутавшийся в шинель.

— Так, эти уже есть. Ой, а вы те самые? С госпиталя? — повернулся к нам один из них.

Форма на этом молодом человеке была явно невоенная.

— Майор Гаврилов, я старший этой группы. Вот список. Представьтесь, кто вы. И вы, лейтенант.

Молодой парень немного растерялся, но сильно робеть не стал.

— Бортмеханик корабля Никитин, доброй ночи! — воскликнул он и пожал руку Гаврилову.

Да, сразу видно, что парень гражданский и весьма простой.

В тусклом луче фонарика я разглядел, что на бортмеханике была надета тёмно-синяя форма Гражданского воздушного флота. На плечи была накинута меховая куртка, которую Никитин постоянно поправлял.

На воротнике его формы были тёмно-синие петлицы ГВФ. Должностная категория бортмеханика обозначалась золотистыми галунными нашивками на рукавах. Чем-то напоминает флотскую форму.

А на фуражке и на груди блестела классическая эмблема гражданской авиации с крыльями, серпом и молотом.

— Лейтенант Вавилов, дежурный по отправкам груза и пассажиров. Прошу достать удостоверения, командировочные и остальные документы.

Пока нас проверяли, я ещё раз осмотрелся по сторонам. В это время загудели двигатели ещё одного ПС-84. Самолёт после запуска начал выруливать, и ему как раз для взлёта включили светотехнику. Настолько глаза привыкли к темноте, что столь яркий свет сильно ударил по глазам.

И в этот момент из темноты показался знакомый силуэт человека. Эту медвежью походку я узнаю с любого расстояния, а широкое доброе лицо ни с кем не спутаю.

— И запомни, Токарев три «нет» в нашем будущем полку. Первое «нет» — никогда не открывать «варежку». В бою крутить головой на 360°. Хоть шею в кровь растирай, а по сторонам смотри. Второе «нет» — не отставать от ведущего. Сразу говорю, либо тебя собьют, либо подставишь ведущего. Поверь, лучше первое, потому что второе повлечёт за собой… эм… ну ты понял.

— Да, товарищ майор! — громко отвечал шедший справа от моего знакомого сержант.

— Да не кричи ты. И третье «нет» — это не… вашу Глашу, меня за ногу, тебя за руку! — воскликнул Коровин и ускорился в мою сторону.

Я сам был рад увидеть своего комэска. Но он, судя по всему, рад ещё больше.

— Здорово, командир! Как жизнь? — спросил я, когда Василий Иванович меня наконец-то поставил на землю.

— Да всё хорошо. Что мне будет! Не родился тот…

— Ну не каркай, командир, — перебил я Коровина, чтобы он не зазнавался.

Василий Иванович совсем не изменился за это время. Только его реглан стал чуть более потёртым.

— Эх! Ты тоже на Брянский? Дай угадаю, в 126-й полк? — спросил у меня Коровин.

— Естественно!

Это уже что-то. Василия Ивановича, оказывается назначили командиром 126-го полка. Так что я вновь в его подчинении.

— Вот это по-нашему. А я ж говорю им в командовании, вы и так мне полк «урезанный» даёте. Прошу заместителя чтоб оставили, а мне говорят «штатом только комиссар предусмотрен». Но зама комполка так и не дали. Как задачи выполнять⁈ Дайте хоть опытных парней. Вот, услышали меня.

— А может просто повезло, — шепнул за спиной Гаврилов.

Коровин повернулся к нему и молча кивнул.

— Может. Ну ладно, во время полёта ещё наговоримся, — заулыбался Василий Иванович и пошёл отдавать документы на проверку.

— Я бы сказал, командир, наорёмся.

Если уж в моё время на военных транспортных самолётах нельзя было разговаривать спокойным тоном из-за посторонних шумов в грузовой кабине, то на ПС-84 и подавно.

Коровина и его сержанта быстро проверили, а следом и бортовой механик сказал всем грузиться на борт.

— Товарищ майор, а вы мне про третье «нет» не сказали.

Коровин задумался. Он как раз только поставил ногу на стремянку и приготовился забираться в самолёт.

— Третье «нет»? А! Никаких нерабочих отношений с женщинами в дневное время. Ночью можно, — ответил Василий Иванович.

— Понял. Только ночью.

— Василий Иваныч, это что за новое правило? — улыбнулся я.

— О! Тебе лучше об этом Булкин расскажет при встрече. Чуть вылет не сорвал. В столовой… задержался, етить его двадцать или сколько там ему лет. В общем, он сам тебе расскажет. Я его смог к нам в полк вырвать, — ответил Коровин, и мы продолжили подниматься в грузовую кабину.

Внутри я заметил остатки «былой роскоши» от бывшего гражданского «лайнера».

Само собой, что мягкие пассажирские кресла и ковры отсутствовали, чтобы было место для крупногабаритных грузов и ящиков с боеприпасами.

Обшивка стен была испачкана мазутом и порвана в некоторых местах. Большинство плафонов освещения выкручены либо закрашены, но тусклый свет от некоторых из них всё же падал на груз в центре салона. На прямоугольных иллюминаторах ещё местами висели шторы.

Мы заняли места на жёстких металлических лавках, обтянутых тонким брезентом.

В этот момент снаружи донёсся приглушённый крик техника:

— От винта!

Бортмеханик с лязгом затянул изнутри тяжёлую входную дверь, и сразу же салон погрузился в абсолютную темноту.

— Это хорошо, что мы на «гражданском». На военном ПС-84 сейчас бы уже ощущался сквозняк, — заметил Коровин.

Только он договорил, как раздался громкий щелчок тумблера в кабине лётчиков. Начал быстро нарастать вой. Сейчас как раз раскручивался маховик инерционного стартера правого двигателя. Звук переходил в пронзительный металлический визг.

Следом сильнейший толчок сотряс весь фюзеляж самолёта. Через прямоугольный иллюминатор я увидел, как бьют яркие вспышки синего выхлопного пламени. Мотор начал работать, наполняя салон неровным рокотом.

Когда запустили второй двигатель, самолёт завибрировал чуть больше.

Спустя десять минут самолёт вырулил на полосу. Лётчики вывели обороты двигателей и ПС-84 начал разбегаться по полосе. Несколько секунд и мы взлетели.

В грузовой кабине освещение не включали. Так что мы перекрикивались с Коровиным в кромешной тьме.

— Нас же вывели через две недели на переформирование. Батю так вообще сразу в командование ВВС 50-й армии забрали на зама. Подполковника получил, — рассказал мне Василий Иванович, что происходило с полком после моего ранения.

— Всех вывели? — спросил я.

— Да. И техсостав тоже, но недалеко. Прилетим, я расскажу тебе весь замысел командования по работе нашего полка.

Пока летели, Василий Иванович рассказал, что в ящиках документация полка, некоторое имущество и формуляры на самолёты.

— У нас в полку сборная солянка. Одна эскадрилья половина на Як-1, а половина на ЛаГГ-3. Как раз все самолёты от нашего 139 полка остались. Те ЛаГГи, что на Ходынке сейчас — наши. С Горького летели и сели на дозаправку.

— Я только звено увидел.

— Да. Теперь у нас по штату 2 эскадрильи и одно звено управления. С трудом получилось и на такой штат наскребсти лётный состав. Зама моего так и не дали.

Я кивнул и посмотрел на сидящего рядом Василия. Тот немного трясся от холода, смотря в одну точку.

— Вась, всё хорошо? — спросил я.

— Да. А нам долго ещё лететь?

Я взглянул на часы и прикинул оставшееся время до посадки.

— Минут 30 ещё, а что?

— Да я… ну как бы так сказать… отлить хочу.

Понятно. На этот случай нам тоже повезло. В этом ПС-84 был и туалет в хвостовой части.

— Вон, видишь дверь? — посветил я фонариком на туалет.

— Да.

— Тебе туда.

Вася подумал, но не решился встать и пойти в туалет.

— Я… потерплю, — сказал он.

Как-то странно он себя ведёт. Если уж человек хочет, он побежит в гальюн мигом.

— Ладно. А ты точно в туалет хочешь?

— Да.

Судя по всему, врёт.

— А вы никому не скажете, товарищ старший лейтенант?

— Если всё так серьёзно, то обещаю молчать, — крикнул я парню.

— Я… я на таких самолётах летать боюсь. То есть, когда на истребителе, то всё хорошо. А когда пассажиром, то… вот прям дрожь берёт.

М-да, ну и Вася. Каких только лётчиков не бывает в нашей авиации. Но парня надо поддержать.

— Не переживай, Вась. Я вот, например, мышей боюсь. Крыс нет, а вот мелких полёвок прям до жути.

— Не может быть⁈ Вы ж… такой… я вас когда слушал, прям представлял вас командиром.

— Что, командир не человек? Нормальному человеку всегда известен страх. Тебе, мне, вот и Василий Иванович иногда боится.

Хоть я и не знал, чего боится Коровин, но думаю есть какой-то момент страха у него.

— А если человек не боится? Вообще ничего.

— Тогда этот человек либо дурак, либо лжец.

Вася кивнул, и я увидел, что он слегка приободрился.

Немного помолчав, мы вновь с Коровиным вернулись к громкому разговору друг с другом.

— Переяслов в командование ВВС 50-й армии за Батей пошёл. Храмцова и Булкина я смог забрать, и половину техников. Вот они и перекочевали в 126-й полк. Это ж удобно! Почти вся банда в сборе!

— Согласен. Ну а наш…

— Ай, я знал, что ты про неё спросишь. Оставил напоследок вопросы про Наталью?

— Так что с ней? — спросил я.

Раз Коровин улыбается, то с ней всё хорошо.

— Всё отлично. Её в Москву отправили в какой-то из госпиталей работать. Приехал какой-то тип и сказал, что она нужна в госпитале Бурденко.

Хороший карьерный рост у девушки!

— Она обещала, что дойдёт до Сталина и на фронт вернётся.

Более мы к данной теме не возвращались.

Через те самые полчаса, как я и обещал Василию, мы коснулись лётного поля в Глоково. Зарулив на стоянку, экипаж выключил двигатели, и все начали потихоньку собираться.

Бортмеханик включил внутреннее освещение и с лязгом распахнул дверь по правому борту. В салон сразу ворвался ледяной воздух осенней ночи.

Только мы вышли из самолёта, как Василий Иванович начал объяснять нам, куда двигаться.

— Вам надо сейчас в оперативную группу ВВС 50-й армии. Она в здании бывшего аэроклуба сейчас. Сдадите документы и там уже вам скажут, что делать.

Коровин попрощался со всеми, забрал с собой своего молодого сержанта. Пока мы только собирались уходить, Василий Иванович объяснил, где находится временный штаб 126-го полка.

— На краю леса обшитая досками просторная землянка. Рядом ещё пару домиков из сруба на краю леса. Там всё и расскажу о дальнейших планах.

Через двадцать минут мы уже стояли у дверей оперативной группы ВВС Брянского фронта. Пока только у нас взяли документы и мы ждали вызова от кадрового органа.

Василия и вовсе пока отправили спать в какую-то палатку. Он, возможно, отправится на другой аэродром. Пока мы втроём ждали в коридоре, Ростислав строил гипотезы, куда и как его направят.

— А может тоже командиром полка? Почему бы и нет, — мечтал Ростик.

— Ага, женского, — улыбнулся я, потирая заспанные глаза.

— Это слишком. Но не откажусь, — посмеялся Ростислав.

Гаврилов наклонился вперёд и провёл рукой по своим шрамам на лице.

— О серьёзном надо думать, а ты всё о бабах, Ростик. Война идёт. Некогда строить шуры-муры, — сказал он.

— Жизнь коротка, дядя Саша. Надо всё успеть, — ответил ему Ростислав.

— Может и так, а ты что думаешь, Андрей? — спросил у меня майор.

— Война — это конечно дело серьёзное. Но кто ж виноват, что иногда и любовь приходит во время войны. Лучше уж пускай ненадолго, но дать волю чувствам.

— Может, ты и прав. Ненадолго, но чтоб была любовь, — сказал он.

Ростислав же молчал. Видно, что его эти разговоры заставили задуматься. Но не так уж и долго он соображал.

— Вот-вот, дядь Саш. Ко мне просто это чувство часто приходит. Вот прям вижу красивую девушку и… как «приходит» у меня, — посмеялся Ростик.

В это время дверь в кабинет кадровика открылась и к нам вышел майор с личными документами каждого.

— Так, товарищи командиры. Хорошо, что к нам прибыли опытные лётчики. Как раз у нас один полк требует новых командиров. Гаврилов?

— Я, майор Гаврилов.

Кадровик посмотрел на нашего старшего товарища и вручил ему документы.

— Александр Витальевич, вы назначены заместителем командира 126-го истребительного авиационного полка.

— Понял, — кивнул Гаврилов, посмотрев на меня.

Как бы мы теперь с ним однополчане. Так он ещё и заместитель Коровина теперь.

— Следующий… капитан Ростислав Васильевич Шадрин.

— Я, капитан Шадрин, — вытянулся Ростик.

— Угу, ну вы тоже отправляетесь в 126-й полк на должность командира эскадрильи. Там как раз одна из двух смешанная, а у вас есть опыт боёв на Як-1.

— Да. Ну не так уж и плохо, — сказал Шадрин. — А женского полка у вас нет?

Кадровик посмеялся и повертел головой.

— Будем иметь вас в виду при будущем формировании подобных частей. Может, у нас появятся и такие.

Ростислав немного повеселел от такого.

— Ну и старший лейтенант Михайлов Андрей Николаевич.

Кадровик посмотрел на меня и раскрыл документы.

— У вас отличные рекомендации. Лично разговаривал с подполковником Резниковым, и он о вас высокого мнения. Как и руководство страны, если судить по вашим наградам.

— Да, Алексей Семёнович у меня был командиром полка до моего ранения.

— Понятно. Что ж, тогда вы, как гласит предписание, направляетесь в 126-й полк. С одним «но» — принимайте командование 2-й эскадрильей.

Назначение командиром эскадрильи — хорошо. Но это ещё и показывает, насколько сложно сейчас с командирами в авиации.

Кадровик слегка улыбнулся и протянул мне документы.

— Поздравлять пока не буду. Сами понимаете, командовать звеном — это одно, а эскадрильей… Больше людей и больше ответственности.

«Не первый раз», — подумал я про себя, смотря в своё удостоверение, куда уже внесли запись о новой должности.

В своём прошлом командиром эскадрильи я был несколько лет. Но здесь, как говорится, «другое». Времени на раскачку, осмотр «владений» и близкое знакомство с личным составом нет совсем.

— Справитесь, Михайлов? — спросил у меня кадровик.

— А если скажу, что не справлюсь, переназначите? — улыбнулся я.

Кадровик посмеялся и пожал мне руку.

— Коллега! Слетаемся, Андрюха, — похлопал меня по плечу Ростик, пока майор из кадров 50-й армии ещё не отпустил мою ладонь.

— Ага. Ты только с ним не «залети» куда не надо. Пошли, Ростик, — буркнул Гаврилов и направился к выходу.

Ростик пошёл вслед за ним.

— Дядь Саш, да ладно тебе! Андрюха ж он серьёзный парень. Вон даже перед Катюшкой устоял. А она ему и пирожки, и массаж, и…

Ну затараторил, Ростислав!

— Я тебе за дядю Сашу сейчас уши оторву, — спокойно пригрозил Гаврилов капитану Шадрину.

Кадровик усмехнулся и отпустил мою руку.

— Весело у вас будет. Успехов тебе, командир.

— Спасибо, — ответил я и пошёл к двери из приёмной.

Гаврилов уже вышел в коридор, Ростислав просочился за ним, а вот я не успел.

В меня чуть не врезался Вася, который прилетел с нами из госпиталя. Он попросил прощения и прошёл дальше.

— Товарищ майор, разрешите обратиться? — вытянулся он перед кадровиком, пока тот не зашёл к себе в кабинет.

— Ну что тебе? Я уже вам всё сказал, сержант. Ждите назначения.

— Я хочу сейчас. На ЛаГГ-3 меня переучили… — сказал Василий, но кадровик его перебил.

— Да, только налёта у тебя на нём «с Гулькин нос». Не до тебя сейчас, сержант.

— Товарищ майор, на аэродроме целый истребительный полк на ЛаГГ-3, а вы мне ждать…

— Так, всё, выйдите отсюда, сержант! — повысил голос кадровик.

Видимо, Вася его и в прошлый раз уговаривал. Я уже собрался выйти, чтобы не мешать разговору, но тут майор из кадров рассказал весьма интересную историю этого Васи.

— Сержант, вот ты странный парень. Что у тебя написано? Сбил на ЛаГГ-3 один мессер, так?

— Да, товарищ майор. Я сбил ещё и на И-153 «Юнкерс» один. Получается, имею боевой опыт.

— Всё верно. Сбил ты пикирующий бомбардировщик когда? Правильно 30 июня, а потом получил небоевую травму. В тот же день. Это как называется?

— Товарищ майор, меня проверили. Никакого… этого… ущерба не было.

— Членовредительства, сержант. Компетентные органы не усмотрели в твоих действиях членовредительства, потому что просто не успели. Всё, иди давай! Утром придёшь.

Хм, интересный парень. Это ж какую надо было небоевую травму получить, чтобы столько лечиться? А главное, при каких обстоятельствах это произошло?

— Товарищ майор, ну сколько мне сидеть⁈ Я слышал, как вы же всех троих отправили в один полк. Так и я чем хуже?

Глаза кадровика от такого признания округлились.

— Да ты ещё и подслушиваешь! Сержант, пока я добрый, вали отсюда.

Вася опустил голову и развернулся в мою сторону. Раз парень смог сбивать самолёты и на «Чайке», и на ЛаГГ-3, то он просто «сокровище». Только вот, с какой же его травмой отправили в госпиталь?

— Товарищ майор, разрешите обратиться? — сказал я и вошёл в кабинет кадровика.

— Давай, Михайлов. Много времени на вас трачу, конечно. Говори, только побыстрее, — устало ответил кадровик.

— Ну, это уж от вас зависит. Разрешите, всё же, ходатайствовать за товарища сержанта по вопросу назначения в 126-й полк?

Майор закрыл дверь своего кабинета и подошёл ко мне ближе.

— Тебе он зачем? Мы вам в полк других пришлём. Вон у нас сейчас ещё одна группа из госпиталей летит, а ты себе этого… раздолбая берёшь.

— Думаю, я могу за него поручиться. Парень самолёты ведь сбивал и ещё собьёт. Медкомиссия к тому же его допустила. Зачем ждать пополнения, когда вот есть один человек на примете.

Кадровик прищурился, посмотрев на меня. Он собирался что-то сказать, но дверь в кабинет открылась и заглянул представитель оперативной группы с петлицами капитана.

— Резников на телефоне. Говорит, что срочно, — произнёс он.

Майор кивнул, и попросил нас с Васей подождать его в приёмной. В тесном помещении оперативной группы находилось несколько человек. Здесь были рабочие места со столами, полными бумаг. За печатной машинкой сидел ефрейтор, быстро вбивая какие-то данные в бланки. Капитан, который заглядывал в кабинет, курил папиросу и читал документ за своим столом. А в дальнем углу я увидел, как на топчанах спали ещё двое, укрывшись шинелями.

Майор подошёл к телефону УНА-И и взял трубку.

— Да, слушаю, товарищ подполковник.

Он долго кивал, что-то говорил спокойным голосом, посматривая в бумаги.

— Понял вас, и тут ещё ваш Михайлов лётчика себе присмотрел. Дадим? Сейчас, — сказал кадровик и протянул мне трубку.

Я взял её и прислонил к уху. Сразу послышался посторонний шум, сквозь который был слышен громкий голос Бати.

— Здорово, Андрей! Чего ты там выпрашиваешь в кадрах?

— Товарищ командир, доброй ночи! Не выпрашиваю, но лётчики нужны. Тем более с опытом. А этого сержанта всё равно пока держат в резерве.

— Правильно держат. У тебя с Коровиным и так уже летчиков много, в сравнении с остальными полками. Со временем еще может кого дадим. Зачем тебе этот… как у него фамилия?

В этот момент я осознал, что даже фамилии не знаю Василия. Я быстро повернулся к нему, чтобы узнать.

— Фамилия, — шепнул я, смотря на Васю.

— Пупкин, — громко произнёс он.

Все в комнате засмеялись, а вот я был удивлён такому совпадению.

— Фамилия у него Пупкин, а зовут Вася, — произнёс я в трубку.

— Неудачная шутка, Михайлов.

— Никаких шуток. Человека зовут сержант Василий Пупкин. Забираю под свою ответственность и опеку.

Резников прокашлялся, пытаясь понять всю нелепость подобного сочетания имени и фамилии. Я сам смотрел на Васю и не верил в такое совпадение. Так и хочется сказать «вот ты какой, Василий Пупкин».

— Словами ты прям какими заговорил — «опека» и «ответственность»! Ладно, верни трубку «кадрам».

Майор забрал у меня трубку и продолжил разговор. Я же вернулся к Васе и не удержался от вопроса.

— Ты что, реально Вася Пупкин? — спросил я.

— Ну да. Так меня зовут. А что?

— Да, ничего. Не думал, что когда-нибудь с тобой… кхм… встречусь, — улыбнулся я.

Кадровик закончил разговор, взял у Пупкина его документы и передал их ефрейтору.

— Оформи его в 126-й простым лётчиком. Эх, Михайлов, сил тебе и выдержки. Следи за своим… Пупкиным, — посмеялся кадровик.

— Благодарю, — ответил я.

Мы вышли в коридор и сели на скамью, чтобы подождать документы. В этот момент заглянул к нам Ростислав Шадрин. Они с Гавриловым уже «накурились», пока меня ждали, но я объяснил причину задержки.

— Ну отлично! Мы пошли пока что, — сказал капитан, пожал руку Пупкину и вышел и из коридора.

Вася сидел молча. Видно, как он с трудом пытался скрывать радость.

— Андрей Николаевич, спасибо вам. Я вас не подведу. Вот увидите, у меня хорошая техника пилотирования… — начал Пупкин меня убеждать, какой он подготовленный.

Верить ему можно, но следует всё равно проверить. Вася ведь долго не летал. Как и я, между прочим. Так что пару проруливаний и два круга над аэродромом сделать нужно будет.

— Вася, я всё слышал. Твой опыт под сомнение не ставлю, но восстановить навыки нужно. И мне тоже. Так что несколько часов теории и два-три тренировочных круга сделаешь всё равно. Но сначала я.

— Понял, товарищ старший лейтенант…

— Андрей Николаевич. Можно без званий.

— Хорошо, товарищ командир, — улыбнулся Василий.

В принципе, обращение «командир» мне даже больше нравится. В своей жизни я не особо много людей называл именно так. Чтобы к тебе обращались «командир», надо заслужить ещё такое право.

И всё же, я хотел ещё кое-что узнать о Пупкине. Когда ему вернули документы и он их проверил, мы с ним вышли на улицу и направились на окраину леса, где и размешался наш полк.

Идти пришлось почти в полной темноте. Иногда я подсвечивал тропинку фонариком, а в небе периодически из-за облаков выглядывала луна.

— Вася, а теперь расскажи, как же ты умудрился получить «небоевую травму»? Да ещё и такую, как одновременный перелом костей голени и перелом ключицы.

Действительно, сочетание повреждений было феноменальным. Не хватает ещё и сотрясения мозга, но тогда бы у Пупкина возникли бы сложности на медкомиссии.

— Полетел я на «Чайке» на доставку почты, а прилетел с тем, что фашиста завалил по пути. Похоже, что один из аэродромов под Киевом летели бомбить. Техник мой, Митька, бежит к самолёту и радуется. Мол, отбились, и ни одна бомба на аэродром не упала. Я из кабины на плоскость вылезаю, гордый такой, хочу рукой махнуть. Начинаю смеяться, делаю шаг назад, а перкаль-то на крыле маслом из движка забрызгана. Сапог и поехал, как по льду. Я руками воздух загребаю… — рассказывал Вася.

— Ага, пытаешься срыв в штопор предотвратить, — добавил я.

— Само собой. Головой же вниз лечу. Так бы если на голову, то может быть и ничего. Она у меня как камень, а вот нога не выдержала. Я на неё приземлился, и она хрустнула. А тут ещё ведро рядом кто-то уже поставил. Ну я об него плечом. Честное слово, никакого злого умысла, товарищ командир.

— Ну да. Исключительно аэродинамический просчёт на посадке, верно⁈ Ты в следующий раз менее эмоционально воздушные победы отмечай, Вася, — сказал я, когда мы уже подошли к домикам проживания.

Однако, для начала нам надо было пройти в землянку к Коровину.

Если совсем уж соблюдать порядок прибытия в часть, то надо было бы сдать сначала документы в строевое отделение. И уже потом нас бы представили командиру.

Найти штабную землянку командного пункта в темноте было сложно. Это была не наспех вырытая яма с траншеей, а основательное инженерное сооружение.

Вниз вели крутые земляные ступени, укреплённые досками. Вход закрывала деревянная дверь, обитая плащ-палаткой снаружи.

— Разрешите войти? — спросил я, заглянув внутрь.

— Андрей, заходи, — махнул мне Василий Иванович, и мы с Пупкиным вошли.

Внутри был запах сырой земли и табачного дыма. Освещалось помещение подвесными керосиновыми лампами «летучая мышь». А над столом, где сидел Коровин, висела тусклая электрическая лампочка.

В углу гудела железная печка-буржуйка. Под Тулой в конце сентября уже нежарко. Вдоль бревенчатых стен тянулись провода, а возле одного из аппаратов сидел связист, широко зевая в столь поздний час.

В затемнённом углу стояла пара топчанов, на одном из которых лежал реглан Коровина с майорскими петлицами.

Мы с Пупкиным подошли ближе к столу Василия Ивановича. Понятно, что я мог бы официально и не представляться Коровину. Но в комнате мы не одни с ним, так что пример Пупкину нужно показать.

— Ах, да, — махнул Коровин, застегнул воротник гимнастёрки, встал со своего стула и повернулся ко мне.

— Товарищ майор, старший лейтенант Михайлов для дальнейшего прохождения службы явился, — вытянулся я, прикладывая правую руку к виску.

Он подошёл ко мне ближе, пожал руку и внимательно посмотрел на меня.

— Андрей Николаевич, рад снова вас приветствовать. Так… а ты кто?

Я едва заметно подтолкнул Васю, но тот не сразу сформировал свой доклад и сначала закашлял.

— Товарищ майор, сержант Пупкин явился для дальнейшего прохождения службы.

— Эм… как ещё раз фамилия? — спросил Коровин.

— Пупкин, товарищ майор.

— Хм, а тебя случайно, не Василием зовут? — спросил комполка.

— Именно так, — выдохнул Пупкин.

Коровин улыбнулся и крепко пожал руку Василию.

— Рад приветствовать. Значит, Пупкин, документы сдашь в здание за нашей землянкой. Там у нас и строевое отделение, и секретка, и… всё остальное. А потом тебе и места отдыха покажут. Давай быстрее, а то людям спать надо, — сказал Коровин и отпустил Василия.

Когда Пупкин вышел, комполка посмотрел на меня.

— Нормальный парень. Взял под свою ответственность.

— Да-да. С такой-то фамилией! Ладно, давай сразу к делу, — показал Коровин на свой стол.

Я подошёл к столу, и присел на стул. «Рабочая зона» у Коровина была насыщенная.

— Посмотри пока, а я по чаю распоряжусь, — сказал Василий Иванович, расстегнул воротник и пошёл к двери, чтобы позвать кого-нибудь из бойцов.

Пока его не было, я рассмотрел обстановку на столе. На нём была развёрнута карта Брянского фронта с синими стрелками, прижатая по краям гильзами от пушки ШВАК. На правой части лежала командирская линейка, циркуль и курвиметр. А ближе к рабочему месту Коровина стояла переполненная окурками пепельница.

Но основное своё внимание я остановил на карте. Судя по данной обстановке, линия фронта сейчас там, где и должна была быть. Оборонительный рубеж войск Брянского фронта проходил вдоль рек Десна и Судость, далее через Жуковку, что северо-западнее Брянска. Следом линия пролегала через Почеп, Трубчевск и далее на юг к Новгород-Северскому и Глухову.

— Ознакомился? — подошёл к столу Коровин и поставил передо мной кружку.

— Да. Я так понимаю, все чего-то ждут?

— Можно и так сказать. Хотя, задач у нас много.

В этот момент дверь в комнату открылась. На пороге появились Гаврилов и Шадрин. Коровин показал им проходить и присаживаться за стол. Следом пришёл и красноармеец с кипятком.

Он быстро организовал всем чай, и Василий Иванович его отпустил.

— Итак, товарищи, как минимум основные командиры подразделений здесь. Начальник штаба сейчас занимается документацией, но все задачи полка он знает. Ничего в них нового. Однако, довести эти самые задачи вам необходимо.

Коровин довёл, что основная задача — это осуществление противовоздушной обороны. Необходимо будет дежурить в воздухе, прикрывая свои войска, штабы, переправы и железнодорожные узлы от налётов немецких бомбардировщиков.

Ещё командир полка рассказал о задачах по сопровождению ударной авиации, а именно бомбардировщиков и штурмовиков при нанесении ими точечных ударов по переднему краю и ближнему тылу противника.

— Ну и ещё одна задача — ведение разведки. Всё, что увидим в прифронтовой полосе, сразу доклад в командование. Разрешаю применять «манёвр Михайлова», — улыбнулся Коровин.

— Это ж какой из них? — спросил Ростик.

— Посадка рядом со штабом фронта и доклад напрямую командующему. Только посадку выполнять аккуратно.

Я улыбнулся, но решил ещё раз вглянуть на карту. До линии фронта достаточно далеко, чтобы работать напрямую с аэродрома Глоково.

— Что насчёт аэродромов подскока? — спросил я.

— Правильно мыслишь, Андрей Николаевич. На одной заправке ЛаГГа вы далеко не улетите. К тому же постоянно держать большие подразделения в прифронтовой полосе опасно для самой техники. Поэтому, Ростислав Василич, ты завтра рано утром перелетаешь всей эскадрильей в район Орла. Вот сюда, — показал Коровин на аэродром.

— Задача? — спросил Шадрин.

— Патрулирование, дежурство по ПВО, прикрытие бомбардировщиков. И то, что сказал ранее.

— Понял.

— Теперь и для тебя, Николаич. Твоё место базирования здесь, — показал Коровин на город Льгов недалеко от Курска.

— Что там из средств обеспечения? — уточнил я.

— Всё, что тебе нужно. Запасы топлива на несколько вылетов всем составом эскадрильи и различные средства поражения. Но это не главное.

Коровин раскрыл другую карту. Она отображала южную часть Брянского фронта.

— Есть информация о крупных перемещениях войск противника по всей линии фронта. Однако, самая чертовщина происходит здесь, — указал Коровин именно на район Конотопа.

— В чём чертовщина? — спросил Ростислав.

— В том, что на юге за последние два дня потеряны 3 Пе-2 из разведывательного полка. Места крушения не определены, но все маршруты строили именно через этот район, — вновь показал Василий Иванович на Конотоп.

— Естественно, никаких более сведений? — спросил Гаврилов.

— Да.

Я ещё раз пригляделся к карте и к указанному району.

— Есть мысль, — тихо сказал я, когда прочитал название населённых пунктов рядом с Конотопом.

— Какая? — спросил у меня Коровин.

Я показал на города Глухов и Шостка. Именно в этом районе должны были накапливаться подразделения танковой группы Гудериана для прорыва к Москве.

— Здесь большой лесной массив. Прямо скажем, огромный. Вы сказали, что отмечаются перемещения противника по всей линии фронта. Но они же где-то должны «накапливаться». Район Глухово и Шостки подходит идеально. Отсюда и удар можно во фланг нашего фронта выполнить.

Гаврилов и Шадрин переглянулись между собой.

— Это всё мысли. Нужны доказательства. Ты готов? — спросил Коровин.

— Да. Но надо поставить фотоаппарат на самолёт, — ответил я.

На часах было уже около половины первого ночи. Глаза слипались, а мне ещё предстояло дойти до своей «эскадрильской» избы. В условиях полной светомаскировки отыскать жильё в Глоково без «проводника» было сложновато.

Поэтому меня и Пупкина сопровождал старший сержант Тимофей Скворцов, который был у меня в эскадрильи временно исполняющим обязанности адъютанта.

Это был щуплый парень, в больших очках, а по возрасту не старше 20 лет. Как он сам рассказывал, что призвали его сразу после получения диплома финансово-экономического техникума.

— Как сейчас помню, получил диплом, вышел на улицу и на первом же маршрутном автобусе в военкомат, — вздыхал Тимоха, пока мы шли по улице.

— В каком запасном полку переподготовку проходил? — спросил я.

— В Моршанске, а потом меня сразу сюда отправили. Две недели в деревне вон в том сарае жил вместе с ещё несколькими красноармейцами, — показал он на небольшую постройку в одном из дворов.

— А потом? — спросил у него Пупкин.

— Ну, а потом вспомнили про нас. Меня сразу к себе кадровики забрали. Почерк мой отметили. Мол, штабная культура у меня на высоте, — посмеялся Тимоха.

Даже в темноте было заметно, насколько парень худой. Шинель на нём совсем не по размеру. Если бы на плечах сейчас были погоны, то они у него практически полностью бы свисали.

Пока мы шли к избе, я расспросил у Скворцова, каково положение дел в эскадрилье на данный момент. В первую очередь, меня интересовал личный состав. Так как Тимофей исполнял обязанности адъютанта, а это почти начальник штаба эскадрильи, то он этой информацией должен был обладать. Тем более первоначально он попал на службу в кадры.

— Лётного состава с вами командир,и с вами Василий, уже 8 человек. В первой, конечно, побольше. Там 10 лётчиков после сегодняшнего прибытия туда командира, — рассказывал Скворцов.

— А что с техсоставом? — спросил я.

— С ними тоже не всё хорошо. Технический состав 17 человек вместо штатных 30. Старший техник эскадрильи — есть, а механиков пока 7 человек. Ну у нас и самолётов тоже 8 пока что. Оружейников и мотористов — 9 человек.

— Значит, на кого-то из механиков приходится два самолёта, верно?

— Так и есть, товарищ старший лейтенант. Нам обещали передать в подчинение группу из 7 человек с аэродрома Льгов. Там, говорят, опытные ребята, но пока их не забирают оттуда.

Оно и понятно почему. Раз Льгов для нас аэродром подскока, то там должна быть группа техников и штатный батальон аэродромного обслуживания.

— Нам сюда, товарищ старший лейтенант. За этот плетень, — вполголоса произнёс Скворцов, и в темноте его голос прозвучал робко.

Во дворе пахло сырой древесиной, прелой соломой и печным дымом. Справа угадывался силуэт большого дровника. Слева был виден горбатый контур «полуторки» ГАЗ-АА, затянутой маскировочной сетью.

Сама изба сливалась с ночным небом, выдавая себя лишь скатом крыши. И ни единого луча света из окон.

— Андрей Николаевич, я должен вас предупредить. В эскадрилье есть не самые простые люди.

— Насколько же они «не самые простые»? — спросил я.

— Как бы вам так сказать, «на особом счету» у военного комиссара полка, — ответил Тимоха.

Я всего час комэск в новой жизни, а уже есть «подводные камни». Но никто не говорил, что будет легко.

— Хорошо, Тимоха. Учту этот момент. Кстати, а кто комиссар полка?

— Политрук Храмцов, — ответил Скворцов.

Вот так неожиданность! Я помню, что Коровин мне говорил о Храмцове и что он тоже в нашем полку. А вот его назначение комиссаром было неожиданно.

— Как же его назначили? — спросил я.

— Я точно не знаю. Но всё согласовывалось по линии Главного политического управления. Вы же сами понимаете, насколько сейчас плохо с кадрами. А тут летающий политрук. Находка!

Всё же, хорошо, что у нас есть Тимофей. А вдвойне хорошо, что он ещё успел в кадрах поработать до назначения к нам в полк.

Тимоха включил свой карманный фонарь и нащупал дверь. Он медленно потянул её на себя, и мы шагнули в сени.

— Осторожно, здесь порог высокий, — предупредил он, когда мы подошли к массивной входной двери.

За ней были слышны громкие мужские голоса, но Тимоха не торопился открывать дверь.

— Эм… подождите, — замялся Скворцов и начал нервно переступать сапогами.

— Что случилось? — спросил я.

Тимофей тяжело вздохнул и отошёл на два шага от двери.

— Вы только не обессудьте, товарищ старший лейтенант. Ребята в эскадрилье ведь не знают, что вы уже прибыли. Никто командира так быстро не ждал. Думали, пришлют кого-нибудь со дня на день. А тут вы и прям ночью, да ещё и прям с самого госпиталя… Могут отнестись не по уставу или грубовато. Давайте я зайду, предупрежу их о вас. А вы уже потом…

Я улыбнулся и положил руку на плечо молодого Скворцова.

— Ничего страшного. По ходу дела познакомимся. Заходим, — ответил я и открыл дверь.

Она даже не скрипнула, и у меня получилось зайти бесшумно. Я показал ребятам за спиной не шуметь, а сам осмотрелся по сторонам.

У дальней стены была большая печь, которая сейчас топилась. Вокруг неё на натянутых верёвках сушилось нательное бельё и пара гимнастёрок.

Окна наглухо были завешаны плащ-палатками для светомаскировки. Сама комната освещалась тремя керосиновыми лампами «летучая мышь», стоящих в разных местах.

Вдоль стен сбитые деревянные топчаны, на которых лежали матрасы, набитые сеном. Над этими же кроватями в бревенчатые стены были вбиты гвозди и деревянные колышки. На них висели кожаные шлемофоны, планшеты с картами и даже портупеи с кобурой.

В центре комнаты главное место занимал большой стол с деревянными лавками вокруг. На нём сейчас стоял чайник, а рядом с ним несколько кружек.

И главным действующим лицом в комнате был мой бывший ведомый Булкин. Он сидел во главе стола и рассказывал историю так, что у меня чуть щёки не налились краской.

— Бомбы летят, с пушек стреляют, земля вздымается, а ему всё равно. Прям поперёк поля и взлетел на «ишачке», — громко говорил Слава, размахивая руками.

— Эй, а как это он так? И ни один мессер его не зацепил? — задавал ему вопросы лейтенант с весьма характерным акцентом азербайджанца.

— Вага, никто не зацепил. Век воли не видать, говорю тебе. Это они с Коровиным, кстати, взлетели. А ведь перед ними двоих наших сбили.

Я слегка улыбнулся, но не торопился прерывать рассказ Булкина. Он при мне был парнем спокойным и, скорее, застенчивым. А тут рассказывает так, будто на сцене выступает.

На одном из топчанов сидел хмурого вида человек в расстёгнутой новой гимнастёрке с петлицами старшего лейтенанта. Волосы у него были совсем седые. Сам он явно не соответствовал званию, на которое указывали его петлицы. Слишком уж возрастной.

А в это время продолжал солировать Булкин.

— Тот мессер сверху пикирует, скорость бешеная. Высота минимальная. Прям по верхушкам сосен белорусских идёт. Я вот думал всё. Сейчас накроют командира. Так Михайлов что сделал, знаете⁈

— Нет, — хором ответили все сидящие за столом.

Даже хмурый старлей чуть подался вперёд, чтобы узнать, что было дальше.

— Крутанул кадушку! Движок заревел так, что немец, наверное, сам оглох в кабине у себя. «Ишачок» командира так красиво его перелетел, так зашёл в хвост, что немец «убежал» на запад сразу.

Тут Булкина остановил молодой парень, сидевший рядом с ним. Настолько молодой, что у него ещё даже прыщи юношеские полностью не сошли.

— Подожди, Слава. А кадушка — это как? Нас в лётной школе такому не учили. Это как бочка, только кривая? — спросил паренёк.

В этот момент прокашлялся хмурый старший лейтенант. Он подошёл к столу и взял из пачки папиросу.

— Кадушка, Петька, это не кривая бочка. Вообще, это манёвр, когда самолёт описывает в воздухе спираль, как бы скользя по стенкам невидимого цилиндра. Немец целится, а ты уходишь с линии огня, при этом пропуская его вперёд. Это позволяет тебе сразу выйти ему в хвост.

Старлей чиркнул спичкой, прикурил и сквозь дым посмотрел на парня.

— Но Слава тебе главного не сказал. Скрутить кадушку на большой высоте не самый высший пилотаж. А вот сделать её в бою и на малой высоте — совсем другое дело. Чуть перетянешь ручку, ошибёшься с педалью и у тебя полный рот земли. Так что, Слава, твой бывший командир Михайлов, не просто везунчик. Если он такие манёвры крутит, значит, он либо летает достаточно давно и машину чувствует как своё тело либо талант. В любом случае, молодец.

— Вот-вот! Серьёзный лётчик, я же говорю.

Рассказ Славы не заставил «хмурого» старлея улыбнуться, но зато он заметил наше присутствие, когда пошёл к своему топчану.

Я встретился с ним взглядом и приложил палец к губам, чтобы он ничего не говорил. «Хмурый» в это время затянулся папиросой и слегка улыбнулся, выпустив дым.

А Булкин продолжал меня прославлять.

— И вот, значит, прёт этот «мессер» прямо на нас, кресты на крыльях во-о-от такие! А Михайлов раз, и ушёл от него «блинчиком». Вы поняли, на малой высоте и плоский разворот давай выполнять! Немец гашетку жмёт, а трасса мимо летит, потому что он такого фокуса не ждал. И потом как его Николаич в брюхо расстрелял.

— Вай, как джигит на скаку увернулся! — восхищённо хлопнул в ладоши ещё один представитель народов Кавказа в звании сержанта.

Но его эмоции затмил ещё один парень с «акцентом».

— А он как бил? В упор, да? На упреждение? Я бы прямо в кабину дал. Скажи, Слава, он ему в кабину?

— Эй, Ара, в мотор надо бить. Мотор горит — сам упадёт, никуда не денется. Я думаю, что командир Михайлов — правильный охотник. Глаз как у орла, — отвечал ему сержант.

— Ладно тебе, Шама. Я бы просто хотел на этого Михайлова посмотреть. Вот прям как на вас всех. Руку бы ему пожал, за стол бы пригласил. Мой отец бы ему сказал пирогов напечь и вина налить…

Надо было уже заканчивать эту презентацию.

— А ещё, помните про мессеров, которые с голубями плачущими летают… желтоносые такие… — начал вспоминать Слава, но я решил его поправить и закончить с подслушиванием.

Вряд ли ребята знают про 51-ю эскадру немцев, но лишним не будет им о ней сказать.

— 51-я эскадра. Немецкие эксперты, но эмблема у них не голубь, а ворон, плачущий с зонтиком, — поправил я Булкина.

В этот момент все повернулись в мою сторону. Немая сцена, которая была сейчас в избе, достойна кисти художника и претендовала на название «Не ждали».

Молодой парень Петька застыл с поднятой кружкой. Армянин, которого назвали Ара, так и остался стоять с открытым ртом. Слава Булкин и вовсе поперхнулся на полуслове и… потянулся к своему носу пальцем. Так он и ковыряется в носу в моменты нервозности.

— Палец убери, Слав. Всем добрый вечер! Командир второй эскадрильи 126-го полка старший лейтенант Михайлов Андрей Николаевич, — произнёс я.

Секундное замешательство и тут же все резко начали подниматься со своих мест. Кто-то стал разглаживать свою нательную рубаху и пытаться выровняться. Те, кто были в гимнастёрках, потянулись к воротникам, чтоб застегнуть их. Даже «хмурый» старший лейтенант сделал ещё одну затяжку и понёс тушить папиросу.

— Вольно. Мы не на построении, — остановил я всех.

— Командир, так мы ж… того ж… — начал заговариваться Слава.

— Да я сам не знал, что буду комэском, — улыбнулся я и подошёл сначала к Булкину.

Мы тепло поприветствовали друг друга, и я пошёл здороваться с остальными.

Я пожал каждому руку, стараясь запомнить имена ребят.

Судя по воинским званиям и возрасту, новичков среди них почти нет. А «хмурый» старший лейтенант и вовсе выглядит старше моего реального возраста.

— Старший лейтенант Артемьев, командир звена, — представился он и я пожал ему руку.

— Как по имени и отчеству? — спросил я.

— Сергей Борисович.

Я кивнул и пригласил всех к столу, чтобы быстро поговорить перед сном.

— Итак, знакомиться близко будем уже в бою или перед вылетами. На завтра планируем перелёт в район Льгова. Задачу нам поставят завтра. Вопросы есть? — спросил я.

Руку поднял один из кавказцев.

— Говори, Шамиль, — сказал я сержанту.

Это был аварец Мусаев. Родом парень из Дагестана.

— Командир, а «кадушку» с «блинчиком» когда мы будем делать? — спросил Шама.

— Как я вас всех в деле увижу. А сейчас отдыхать, — ответил я и все отправились по своим кроватям.

Утром после подъёма и завтрака, я отправился на постановку задачи к Коровину. В землянке я впервые встретился с Храмцовым, которого уже и не назовёшь Виталиком.

Я уже сидел за столом командира полка, когда дверь в землянку открылась и на пороге появился сам Храмцов.

— Вижу, что ты в добром здравии и трезвой памяти, Андрей! — улыбнулся мне Виталий, войдя в землянку.

На его кожаном реглане в свете керосиновой лампы блеснула нарукавная комиссарская звезда, а на петлицах — три кубаря политрука.

Он шагнул внутрь, стряхивая влагу с фуражки, и подошёл ко мне.

— Приветствую! Как себя чувствуешь на новом месте? — спросил Храмцов, приобняв меня за плечо.

— Нормально. Вчера мельком познакомился с лётчиками. Сегодня уже задачи выполнять…

— Ну, не торопись. Погода испортилась на линии фронта. Пока добро на вылеты не дают, — сказал Виталий, снимая свой реглан.

Следом он поздоровался с Гавриловым и Шадриным. Поправив волосы, Храмцов занял своё место в ожидании Коровина.

— Кстати, после постановки, нам с тобой Андрей надо поговорить. Разговор серьёзный, — сказал Виталий, и я молча кивнул ему.

В этот момент в штабную землянку вошёл и Василий Иванович.

— Не встаём, мужики. Планы на сегодня сдвигаются. Так, где… а вот ты, Николаич. Значит, приказ по перелёту на Льгов в силе, но полетите ближе к ночи и остаётесь там. Перелетаешь звеном. Пока ещё погоды нет, но будет. Чем планируешь заняться? — спросил он у меня.

Коровин выглянул на улицу через амбразуру и посмотрел в небо.

— Сейчас дождь закончится и надо бы по кругу полетать. Резерв топлива есть, — сказал я.

Перед постановкой я заслал Тимоху к интендантам. Он разузнал, что топлива достаточно для длительных вылетов. Мне же на полёты потребуется немного, чтобы только посмотреть на своих лётчиков.

Коровин скривился и задумался.

— Какие ещё будут аргументы? Все прошли подготовку в запасных полках, — спросил он.

— Командир, ну мы же тоже с вами были в этих полках. А сейчас там ещё меньше часов дают. Тем более что слётанности у нас никакой. Я предлагаю на каждую пару по одному ознакомительному вылету. Взлёт, сбор пары, два-три виража над точкой, горка-пикирование и посадка.

— Гладко чешешь, — подмигнул мне Ростислав.

— А тебе не надо своих смотреть в деле? — спросил я.

— Надо, но я жду указаний командира.

Коровин улыбнулся и занял своё место.

— Вы не думайте, что мы тут на скважине все сидим. Бензина не так уж и много. Если начнутся интенсивные вылеты, нам понадобится много топлива.

— Но смертники нам не нужны, Василий Иванович. Да и самолёты дороже выйдут, если вдруг небоевая потеря.

Коровин закурил и снял трубку полевого телефона.

— Дам я тебе топливо на полёты. Но учти, Андрей, чтоб безаварийно. А сейчас иди в штаб. Там тебя ждут на беседу. Из армии приехали.

Я встал со стула и переглянулся с Храмцовым. Ведь он собирался со мной поговорить.

— Кто его зовёт, Иваныч? — спросил Виталий.

— Наш старый знакомый, товарищ Руднев. Он теперь старший оперуполномоченный Особого отдела НКВД 50-й армии. Лично приехал посмотреть, как мы устроились, — развёл руками Коровин.

То что Вилор Владимирович — человек целеустремлённый, я это и так знал. Но каков рывок по должностям у него случился за это время! Сразу, минуя дивизию, поехал в Особый отдел армии. И надо же такому случиться, что приехал к нам то ли с проверкой, то ли ещё по каким-то делам в первый же день моего пребывания здесь.

Я вышел из землянки и направился в штаб. А точнее в избу, отведённую под штаб. На дороге у входа во двор стоял автомобиль ГАЗ-М1 или просто «эмка». В нашем полку таких машин явно пока ещё нет. Так что это, скорее всего, транспорт самого Руднева.

В штабе один из красноармейцев показал комнату, где и остановился Руднев. Я постучался и вошёл.

В комнате был стол и небольшой топчан. Перед столом стояла табуретка.

— Андрей… кхм… Николаевич! Рад вас видеть! — улыбнулся мне Вилор, затушив папиросу в пепельнице, сделанной из консервной банки из-под тушёнки.

Он был уже со знаками различия старшего политрука, что соответствовало его новому званию в НКВД — лейтенанту ГБ.

— Добрый день! Я вас тоже, — ответил я и подошёл к особисту.

— Эх, жаль, что вы врать не умеете, Андрей Николаевич, — вздохнул Руднев, пожимая мне руку.

— Вам виднее.

— Прошу, присаживайтесь. Как видите, я здесь в полевых условиях практически. Не сидится мне в штабе армии. Соскучился я по вам и своим бывшим однополчанам, — посмеялся Вилор.

Да, настроение у человека действительно хорошее.

— Хм, а вот вы умеете обманывать, — заметил я.

В этот момент улыбка сошла с лица Вилора. Естественно, что просто так он бы не приехал и не вызвал бы меня к себе.

— Кроме шуток, да. Я здесь по делу, Андрей Николаевич. По очень важному делу, которое касается вашего подразделения, — сказал Руднев и достал из своего портфеля папку.

— А что в нём не так?

— Всё так. Детали вам знать, конечно, не положено. Но поверхностно вы ознакомиться должны. Особенно с делом… этого человека, — сказал Руднев и положил передо мной фотографию.

Вилор убрал руку от фотографии и не сводил с меня своего оценивающего взгляда. Ощущение, что он следит за любой, даже самой незначительной реакцией моих мимических мышц на лице и движением брови.

— Может чай? Поговорим про этого… гражданина более предметно? — спросил Руднев.

После того как я увидел фото, кое-что в поведении одного из моих подчинённых сразу же прояснилось.

Передо мной на чёрно-белой фотокарточке был Сергей Борисович Артемьев. Волосы у него на этом фото аккуратно уложены, седина только едва тронула виски, а сам он выглядел намного свежее, чем сегодня утром.

Однако, на его петлицах вместо знаков различия старшего лейтенанта были две майорские «шпалы».

— Вилор Владимирович, спасибо, но чай не обязателен. Через полчаса прекратится дождь и мне нужно будет провести несколько тренировочных полётов с моим личным составом…

— Понял. Дело важное. Но на несколько минут вы, всё же задержитесь. Посидите, а я пока кое-что найду, — сказал Вилор и полез в свой портфель.

Пока Руднев доставал очередную папку и перелистывал в ней документы, я сидел молча и смотрел в заклеенное крест-накрест окно.

С улицы в это время доносились посторонние звуки. Рядом со штабной избой по дороге проехала «полуторка», во дворе слышался разговор красноармейцев, колющих дрова. А со стороны лётного поля аэродрома доносился вибрирующий гул прогреваемых моторов. Оконные стёкла мелко дребезжали в такт этой тяжёлой работе.

Не прошло и минуты, как Руднев отыскал нужный ему документ, положил перед собой и поднял на меня глаза.

— Узнаете, кто на этой фотографии?

Голос Вилора звучал спокойно и по-деловому. А взглядом он так и старался меня «прожечь» насквозь.

— Да. Старший лейтенант Артемьев Сергей Борисович, командир звена в моей эскадрилье.

Руднев продолжал смотреть мне в глаза, медленно барабаня пальцами по столу.

— Вижу, что с людьми познакомиться успели. Но ведь «глубоко не копали» ещё. Понимаю, что не было времени. Поэтому вам на помощь пришёл я. Дабы в курс дела вас ввести, — ехидно улыбнулся Вилор.

— Спасибо. Не знаю, как вас и благодарить, — ответил я.

— Ну, «спасибо» это слишком много. Так вот, эскадрилью вы приняли, людей посмотрели, но есть у вас один особый кадр.

Вилор отклонился назад и сложил руки на груди.

— Перед вами майор Артемьев Сергей Борисович. Год рождения — 1905-й, из семьи рабочих. Окончил вторую военную школу лётчиков Красного Воздушного Флота в 1930 году. Принимал участие в Гражданской войне в Испании. Награждён орденами Красного Знамени и Красной Звезды, медалью «XX лет РККА». К 1940 году занимал должность командира истребительного полка в Московском военном округе.

В этот момент Руднев сделал паузу, готовясь произнести основную информацию.

— Готовы дальше слушать?

— Весь во внимании, Вилор Владимирович, — ответил я.

— В 1940 году майор Артемьев осуждён военным трибуналом Округа за нарушение лётной дисциплины, повлёкшее катастрофу, потерю двух самолётов и гибель молодого лётчика. Далее был снят с должности командира полка, разжалован до старшего лейтенанта и лишён правительственных наград. Интересный гражданин, не правда ли?

— Согласен с вами, — ответил я и вновь посмотрел на фотографию.

Естественно, что спорить и выяснять все обстоятельства сейчас нет у меня времени. То что Сергей Борисович человек непростой, я сразу понял. Но при первом его рукопожатии со мной негатива я не заметил.

— Вы понимаете, Андрей, что такие люди затаивают обиду? А обиженный человек за ручкой управления истребителя — это потенциальный перебежчик. Моя задача — не допустить измены, а ваша — мне в этом помочь.

В этот момент особист вновь сделал паузу, ожидая моей реакции. Наверняка ждёт, что я начну нервно оправдываться, либо излишне усердно подобострастничать.

Если честно, то я повидал в жизни вещи и пострашнее.

Но Артемьев для Особого отдела и правда идеальный представитель группы риска. С точки зрения НКВД, он является «неблагонадёжным элементом», человеком, потенциально затаившим обиду на Советскую власть.

Скорее всего на Сергея Борисовича уже завели дело оперативного учета, которое требовало постоянного негласного контроля за его морально-психологическим состоянием.

— Задача ясна, товарищ Руднев. Старший лейтенант Артемьев находится под моим личным контролем. Как командир, я отвечаю за боеспособность и моральный дух каждого своего лётчика.

— Это похвально, что вы осознаёте свою ответственность. Артемьев в группе риска. Он требует постоянного контроля как с вашей стороны, так и со стороны остальных лётчиков вашей эскадрильи. Да и вообще всего личного состава.

Конечно, всем полком будем следить за Артемьевым! Но бдительность, конечно, нужна. И это, без шуток.

— Товарищ Руднев, в случае выявления упаднических разговоров, нездоровых настроений или малейших попыток уклониться от боя, буду докладывать вам лично. Какой на самом деле лётчик Артемьев, покажет время. Пока могу сказать о нём, что он полностью сосредоточен на службе, соблюдает распорядок дня и выполняет все распоряжения.

Я чуть было не сказал, что соблюдает правила личной гигиены.

— Хорошо, Андрей Николаевич. Рад, что мы поняли друг друга. Присматривайте за ним. Особенно в воздухе, — ответил Вилор и убрал фотографию в папку.

После разговора с особистом я зашёл к интендантам, чтобы меня обеспечили всем необходимым. Всё же летать в шинели неудобно, а в одной гимнастёрке уже прохладно. Да и нет у меня оружия, шлемофона и ещё нескольких нужных мне элементов снаряжения.

Как только я вышел из штабной избы, встретился с Васей Пупкиным.

— Товарищ командир, разрешите, я обмундирование получу? Попробовал сесть в самолёт, но неудобно, — вытянулся Вася передо мной, поправляя воротник шинели.

— Ты вот так залезал в кабину? — спросил я, осматривая Пупкина с ног до головы.

— Да. Ну остальные в регланах. Вот и я пойду на склад, может быть дадут мне как представителю лётного состава.

Я попытался представить себе, каково это в принципе лезть в кабину ЛаГГа в шинели и… не представил.

Пока есть время, надо поработать над формой ребят.

— Так, быстро выписывай одежду, снаряжение и оружие. Пойдём вместе.

Склад Батальона аэродромного обслуживания, где мы и должны были получить форму, располагался в полутёмном сарае на краю аэродрома. Войдя внутрь, я сразу заметил «хозяина склада». За высоким дощатым прилавком стоял старшина, одетый в телогрейку поверх свитера.

— Кхм, товарищ старший лейтенант, доброго денёчка! — поприветствовал меня начальник склада и пожал мне руку.

— И мы вас приветствуем! Пополнение к вам, командир эскадрильи Михайлов и один из моих лётчиков Василий Пупкин.

— Что, правда Пупкин? — удивился старшина.

— Ну, по документам, да, — ответил я.

Вася, видимо, уже и не реагирует на подобные вопросы от окружающих.

Старшина внимательно изучил наши выписки, кивнул и скрылся в глубине стеллажей. Вернулся он, с трудом неся тяжёлый, внушительный кожаный реглан с широким поясом.

— Держите, товарищ старший лейтенант. Вещь статусная, почти новая! — произнёс вещевик.

— Реглан, конечно, здорово. А что у вас с куртками? — спросил я.

— До вас всем нужен был реглан. Куртки многие даже не берут.

— Нам пожалуйста куртки. В них в кабине будет удобнее. Кожаные, укороченные, образца 1935 года.

Старшина недоумённо вскинул брови, пожал плечами и снова ушёл вглубь склада. Вскоре он принёс нам две потёртые укороченные кожаные куртки.

— Надевай, Василий, — сказал я, и Пупкин примерил куртку.

— Движения не сковывает абсолютно, — улыбнулся Василий, покрутившись передо мной.

Я сам быстро надел свою куртку вместо шинели и тоже остался доволен.

— Теперь планшет, краги и шлемофон с очками.

Старшина кивнул и уже начал уходить. Но мне пришла в голову ещё одна мысль по поводу снаряжения.

— И ещё одна просьба. Есть ли резинки от разбитых полётных очков.

Начальник склада совсем уж обалдел от такой просьбы.

— Найдутся, конечно. А они вам зачем к лётной форме-то?

— Для модернизации матчасти, старшина, — подмигнул я.

— Хорошо, — развёл руками старшина и ушёл вглубь склада.

Вася стоял и с недоумением смотрел на меня. Сомневаюсь, что он понимал зачем нам резинки.

— Не переживай, я сейчас всем всё покажу.

— Если что, у меня ещё подтяжки есть. Вдруг пригодятся, — ответил Вася.

Закинув вещи в наше жильё, мы отправились с Пупкиным на стоянку. Пока шли по тропинке, меня перехватил наш военный комиссар полка Храмцов.

Утром на постановке задач у Коровина он мне сказал, что нам с ним нужно поговорить. Но появление Руднева заставило нас отложить разговор. Как раз сейчас Виталий и предложил обсудить проблемный вопрос.

Василий оставил нас одних, быстро отойдя к самолётам.

— Как прошёл разговор у Руднева? — спросил Виталий, доставая папиросу и закусывая её зубами.

— Относительно быстро. Долго он меня не держал, — сказал я, когда мы повернули к капонирам, укрытых маскировочными сетями.

— О чём говорили? — задал вопрос Храмцов.

Скрывать, что разговор у меня с Вилором состоялся про Артемьева, смысла не было. Думаю, что и Виталий хотел о нём поговорить.

Правда сейчас Храмцов как-то моментально стал бледным. Да и поджечь папиросу у него вышло не с первого раза. Дважды он ломал спичку.

— Про Сергея Борисовича говорили, — ответил я.

Храмцов прокашлялся, вопросительно посмотрев на меня. Через несколько секунд он понял, о ком идёт речь.

— Я, если честно, не сразу понял, кто такой Сергей Борисович, — сказал Виталий, затянувшись папиросой.

— Насколько там был серьёзный случай, что человека с должности сняли? — спросил я.

— По материалам дела вина неоспоримая. Хотели в лагерь отправить, но за Артемьева вступились большие начальники. По ходатайству его бывших военачальников и за былые заслуги оставили в авиации. Если честно, я бы его посадил, — сделал вывод Виталий, когда мы подошли к самолётам.

Весь мой лётный состав и большинство техников сейчас столпились у первого ЛаГГа. Ребята внимательно слушали «выступление» одного из лётчиков. Причём рассказ был весьма эмоциональный.

— Вай ме! Я вам говорю, это страшнее, чем три «мессера» на хвосте, — качал головой старшина Хачатрян — один из моих лётчиков.

Ара размахивал руками так, словно пытался взлететь и выскочить из штанов. Громче всех смеялись Пупкин и Булкин, а остальные пытались найти нестыковки в рассказе.

— Какие мессеры, Ара⁈ Ты ж только по «лаптёжникам» спец, — поправил его сержант Мусаев.

— Ай, Шама, вот зачем ты так, а? Я и по мессерам стреляю. Они боятся просто подходить. Как меня видят, сразу уходят то вниз, то вверх.

После этого небольшого диалога между Арой и Шамой, старшина продолжил.

— Ничего тебя не смущает? — указал мне Виталий, который сильно нахмурился.

— Нет, а что здесь такого?

— Как что⁈ У тебя техники не работают, а лётчики байки рассказывают вместо теории.

Я посмотрел на Виталия, а потом на выступление Ары.

— Пришёл я к родителям. Весь на блеске, ботинки блестят так, что я бриться в них мог. Короче, орёл слушай!

Храмцов вытянулся, поправил фуражку и приготовился говорить.

— Так, это никуда не годится. Андрей, заканчивай.

— Да подождите, товарищ политрук. Надо ж узнать, чем всё закончилось, — остановил я Виталия.

Ара продолжал рассказывать о своём знакомстве с родителями невесты.

— Стучу. Открывает её отец. Метр девяносто с чем-то, плечи как консоли у бомбардировщика. Лицо как бронеспинка. Смотрит на меня сверху вниз. А я ему с порога: «Барев дзес, уважаемый! Дочку вашу люблю, жить без неё не могу!»

Техники начали громче смеяться. Ара, выдержав театральную паузу, схватился за голову обеими руками.

— А он молчит. Только сопит, как перегретый мотор. Зашли на кухню, а на столе, вай-вай-вай, ни долмы, ни шашлыка. Куда думаю попал⁈ Стоит тарелка с какими-то бледными пирожками и чай прозрачный, как туман над полосой. Я один пирожок кусаю — капуста, второй кусаю — опять попадание в капусту.

— Ну ты же Ара, а не козёл, траву жевать, да? — улыбнулся ещё один из моих лётчиков, лейтенант Рустамов.

— Да, товарищ лейтенант, но я за столом говорю: «Вай, какой божественный пирожок, тёща-джан, ваши руки золотые!» А сам думаю, что сейчас с голоду в штопор сорвусь. И тут отец её достаёт бутылку спирта, ставит два гранёных стакана. Э-э-э, вот тут я понял — наш человек!

На этом можно было уже и заканчивать.

— Ара, иди сюда, — позвал я Хачатряна.

В это время все техники начали поправлять форму и застёгиваться. Остальные лётчики начали выпрямляться и отошли в сторону от техсостава.

— Я, товарищ командир, — вытянулся Арарат передо мной

— Кто ж так слепую посадку совершает в доме тёщи? Зашёл на её аэродром, погоду не уточнил. Да ещё и без «своего».

— Э-э-э, командир-джан, слепой полёт был, приборы, вращало здорово, сплошная облачность.

— Угу, ну вот и посмотрим на твой пилотаж сейчас. Эскадрилья, становись!

Через две минуты лётчики и техники выстроились перед одним из ЛаГГов, который стоял в капонире и был накрыт маскировочной сетью.

Лётный состав стоял в регланах и укороченных куртках, под которыми виднелись суконные гимнастёрки и галифе. На ногах были хромовые и яловые сапоги. У старшины Арарата Хачатряна они блестели, несмотря на грязь. А вот у молодого Пети Кожина голенища были в глине. Вроде и грязи нет, но он где-то нашёл.

Техсостав был в выцветших хлопчатобумажных комбинезонах синего цвета. У каждого форма покрыта масляными пятнами.

Несколько человек даже сейчас машинально тискали в руках промасленную ветошь. Пока все выравнивались, я смог рассмотреть, сколько же у нас самолётов в наличии.

В капонирах находилось четыре машины. Остальные стояли под деревьями, и маскировочными сетями не были накрыты. С виду никаких особых изменений я в этих самолётах не увидел.

Два ЛаГГа были сильно потрёпаны, но вполне себе хорошо отремонтированы.

— Твои машины здесь, а дальше самолёты первой эскадрильи. У тебя пока не все, — объяснил мне Храмцов.

— Мне наш адъютант эскадрильи сказал, что 8 самолётов. Вроде бы все на месте, — ответил я.

— Да, но ты ж помнишь, что ещё 4 на Ходынке стоят. Должны сегодня прилететь. Вот это твои будут.

— Где ж лётчиков-то столько взять, — ответил я.

— Эт точно. Так, ладно. Давай-ка я тебя представлю… Становись! — громко сказал Виталий и вышел на середину строя.

После приветствия, Храмцов поправил фуражку и стал ещё более серьёзным. Нахмурил брови и слегка выдвинул вперёд челюсть. Так его лицо мне показалось ещё больше по-комиссарски суровым и сосредоточенным.

— Товарищи однополчане! Каждый день и час приходят новости с фронта. Да, сейчас обстановка тяжелейшая. Враг рвётся к Москве, а фашистские стервятники пытаются завоевать господство в воздухе. И в этот исторический для нашей Родины момент мы с вами должны сделать всё и даже больше для Победы над врагом. Нам нужны решительные действия, и тогда мы сломаем хребет нацистского зверя!

Громко начал Храмцов свою речь. Он буквально чеканил каждое слово, стараясь до каждого докричаться. Положение и правда ещё не катастрофическое, но очень сложное. Ведь скоро начнётся прорыв танковой группы Гудериана на нашем направлении и остановить его будет очень сложно.

Храмцов выдержал паузу, обведя строй тяжёлым взглядом. Затем он подошёл ко мне ближе и вновь повернулся к строю.

— Я рад вам представить вашего командира эскадрильи. Лично я с ним с первого дня войны, и вместе мы прошли через многое. Вместе одерживали победы в воздухе и наносили поражение врагу на земле. И сейчас он вновь в строю после серьёзного ранения и готов повести вас в бой. Приказом командования командиром вашей эскадрильи назначен старший лейтенант Михайлов Андрей Николаевич. Это опытный боевой лётчик и мастер воздушного боя. Я уверен, что под его руководством вы покажете фашистам, как бьются в небе Сталинские соколы. Товарищ старший лейтенант, эскадрилья перед вами. Принимайте командование!

Я молча кивнул и сделал пару шагов вперёд, заложив руки за спину. Медленно осмотрев строй, я посмотрел в глаза моих подчинённых.

— Вольно, товарищи, — произнёс я, и все слегка расслабились.

По строю прокатились шептания и перегляды. Я же решил сразу продолжить.

— Для начала, вы должны знать, кто перед вами, — произнёс я и начал идти вдоль строя, рассказывая о себе.

В любом подразделении, куда я приходил командовать в прошлой жизни, обо мне должны были знать основную информацию. Не стал я стесняться и прошлого моего реципиента, рассказав где учился и какую авиационную школу закончил. Упомянул и о наградах. Тем более что вряд ли о них рассказывал Булкин вчера вечером.

— После лечения в госпитале направлен в 126-й полк на должность командира 2-й эскадрильи. Пока вот такой служебный путь, — произнёс я и сделал паузу в разговоре.

Молодой Петя Кожин смотрел преданным взглядом на меня, стараясь не моргать. Взгляд Артемьева был не менее уважительный, хоть он и не смог изменить своего сурового прищура. После небольшой паузы, пока я медленно шёл вдоль строя, держа руки за спиной, продолжил.

— Товарищ политрук всё верно сказал. И наша с вами задача выполнить приказ Родины. Моя задача, чтобы после каждого вылета вы все стояли на этой земле, на этой самой траве. Помните, нет супероружия и нет непобедимых лётчиков в немецкой авиации. Как и нет для нас с вами невыполнимых задач. Вот у старшины Хачатряна была подобная задача, но он же её выполнил, когда пришёл к тёще.

По строю пробежал лёгкий смешок. Даже суровый Артемьев едва заметно дёрнул уголком губ.

Я дождался тишины и продолжил.

— Так что, наша с вами общая задача — подняться в воздух, выполнить приказ, вернуться на аэродром и снова лететь на задачу. И каждый из вас приближает Победу. Вопросы есть? Если нет, лётный состав и старший техник ко мне, остальные по рабочим местам. Готовимся к тренировочным полётам.

Механики и техники быстро разошлись, а лётчики медленно подошли и выстроились передо мной.

— Регланы снять. Всем летать в куртках. Это и удобнее, и надёжнее. Нам разрешили полетать в районе аэродрома, так что будем готовиться. Все, кроме старшего техника, Артемьева и Булкина в землянку.

Храмцов понял, что я уже дальше справлюсь сам, и ушёл в направлении штаба. Следом ко мне подошёл и Артемьев.

— Не вытягивайся, — сказал я, когда Сергей Борисович начал передо мной тянуться «по струнке».

— Понял. Что прикажете?

— Парами когда-нибудь летал? — уточнил я.

— Незаконно только.

— Ясно. Значит так, Борисыч, вот твой ведомый — старший сержант Булкин. Первый вылет ваш. Взлёт, сбор пары, полёт по кругу с проходом над полосой. Далее в зоне два виража влево и два вправо, горка, пикирование и на посадку. Обязательно отработать «пеший по-лётному». Запуск через час.

— Понял, командир. Разрешите идти? — спросил Артемьев, и я молча кивнул.

А вот Булкин не торопился. Судя по его выражению лица, идея его не впечатлила.

— Андрей Николаевич, разрешите уточнить, вы же в курсе, кто такой Сергей Борисович? — спросил у меня Булкин.

— Да, старший лейтенант и командир звена.

— Как бы да, но… — начал Булкин, вновь засовывая палец в нос.

— Более меня пока не интересует, Слава. Ты уже полетал в парах, вот и сможешь его прикрыть, когда нужно. Если ты с ним летать не хочешь, так и скажи. Поставлю другого.

— Нет, я согласен. Он человек опытный. Слетаемся.

— Вот и хорошо. Дуй в землянку и готовься, — сказал я и отправил Булкина следом за Артемьевым.

Остался передо мной только старший техник эскадрильи. С виду это был простой мужик, примерно ровесник Артемьева. Он был несколько сутулым и с весьма морщинистым лицом.

Комбинезон на нём был слегка заношенный, а пилотка уже засалилась до блеска. Одна деталь мне сразу бросилась в глаза — из нагрудного кармана у него был виден край тетради.

— Воентехник 1-го ранга Кукин Иван Кузьмич, — представился мне старший техник и… повернулся ко мне правым боком.

При этом ещё и прищурился.

— Старший лейтенант Михайлов Андрей Николаевич. У вас со слухом проблемы? — спросил я, намекая на его поворот правым боком.

— Да. На левое ухо глуховат. Если что, кричите в правое, командир.

Я пожал Кузьмичу руку, и мы с ним пошли осматривать самолёты. Техсостав уже готовил самолёты к вылетам, а я внимательно слушал Кукина о состоянии техники в полку.

— Все восемь в строю. Ждём ещё четыре.

— Особенности есть? Какая серия ЛаГГов? — спросил я.

Кузьмич с первого раза не услышал, так что я повторил ему вопрос. Он сразу же достал свою потрёпанную тетрадь и надел очки.

— Итак, машина 98, серия 4, но с доработкой. Пошли командир, покажу, — сказал Кукин.

Дойдя до леса, мы оказались перед четырьмя отдельно стоящими ЛаГГами. И особенности были видны невооружённым взглядом.

— С чего начать, Николаич? — спросил Кузьмич, но мне это уже не нужно было.

— Я уже всё вижу. Это чей самолёт? Кто лётчик?

— Вообще-то, ваш самолёт, командир. Но могу и другой передать. На 78-м, 103-м, 107-м ещё не летали. Могу «перезакрепить» за вами…

— Пока не надо. Вы этот самолёт сами дорабатывали? — спросил я.

— Нет. С завода уже такой пришёл. А что?

— Мой предыдущий самолёт в запасном полку сами техники и механики облегчали. Им заводские правда помогали, но всё, что можно сделали, — ответил я, поглаживая самолёт в районе капота двигателя.

Внешне это был всё тот же знакомый мне истребитель ЛаГГ-3. Первое, что бросалось в глаза это капот двигателя стал гораздо более гладким. Сверху нет двух характерных желобов под пулемёты ШКАС. Лавочкин, видимо, запомнил нашу беседу в июле этого года в Горьком.

Теперь из кока винта торчал только ствол 20-мм пушки ШВАК, а над двигателем был виден ствол крупнокалиберного 12.7 мм пулемёта УБС.

— Облегчили нос уже на заводе, верно?

— Да, командир. Тут ещё кое-что поменяли.

— Вижу. Два бака убрали. Вон, горловин нет на консолях, — сказал я, показывая на левую плоскость.

Но и это было не самое главное. Основная доработка была на передней кромке крыла. И это была прямо скажем «вещь»! Я подошёл к левой плоскости и провёл рукой до самой законцовки. Там же нащупал аккуратную щель.

— Предкрылки поставили, — улыбнулся я.

Вот теперь более полноценно решена проблема сваливания ЛаГГа. Предкрылки в нужный момент не дадут самолёту уйти в штопор.

— Эм… да. На этих четырёх самолётах стоят, а на тех нет. Они к нам с другого полка прилетели, поскольку там уже никого особо и не осталось. Кстати, у нас ещё есть техсостав во Льгове. Говорили вам?

— Там 7 человек? — уточнил я.

— Да. У них там всё есть для работы, так что проблем с обслуживанием там быть не должно. Только если «германец» не начнёт бить. Льгов-то близко к линии фронта.

Обойдя самолёт кругом, я отметил качество сборки. Фюзеляж был тщательно зашпаклёван, а поверхность отполирована. Как будто кто-то специально для нас эти самолёты собрал.

Я заглянул под фюзеляж и увидел, что на моём борту уже есть специальный люк для установки камеры АФА-И.

— Камеры у нас есть, командир, — сказал Кузьмич, нагнувшись вместе со мной.

— После полётов поставишь сюда одну камеру. И подготовь звено к перелёту во Льгов.

— Вы сегодня туда? Там же погоды нет, — уточнил Кукин.

— Будет, Иван Кузьмич. Готовим самолёты. Через час проруливания начинаем.

Подготовившись к вылетам, мы провели пеший по-лётному, и первая пара Артемьева и Булкина была уже готова идти к самолётам.

В это время я бегло проверил знания у ребят и остался доволен. Даже Петя Кожин, самый молодой из лётчиков, отлично разбирался в матчасти. Но надо было всё же объяснить особенности работы предкрылков.

— Знаете, что это? — спросил я, похлопав предкрылок на правой консоли.

Все однозначно знали, как выглядят предкрылки. Но был тот, кто это знание хотел показать сильнее всех. В этот момент руку вверх поднял Пупкин. Прямо как на уроке в школе.

— Командир, у нас есть желающий, — показал лейтенант Рустамов на Васю.

— Не будем мешать. Говори, Вася, — произнёс я.

Вася обрадовался и приготовился к ответу.

— Это консоль крыла, — радостно заявил Пупкин.

Естественно, все парни «прыснули» и чуть посмеялись.

— Отставить смех. Вась, а поконкретнее? Куда я показываю? — уточнил я вопрос.

— На правую консоль крыла.

— Ещё точнее, — продолжил я.

— Ну, предкрылок.

Слава Богу, а то я уж подумал, что был про Пупкина гораздо лучшего мнения. Все парни поздравили Васю с правильным ответом, да и он сам понял, что слегка «затупил».

— Смотрите сюда, орлы. Вы все знаете, что наш ЛаГГ на малой скорости валится в штопор, как чугунный утюг с балкона…

На данном этапе вновь появился у меня желающий спросить.

— Товарищ командир, а зачем утюг с балкона кидать? — спросил Петя Кожин, искренне удивляясь сказанному мной.

— Ай, Петя-джан, это для доходчивости сказано было. Командиру зачем утюг-то бросать? Он в доме нужен, — вступил в разговор Хачатрян.

— И всё равно не понял, зачем бросать⁈ — удивился Петя.

— Это метафора была, Кожин. Так понятнее будет? — сказал я.

— Да, товарищ командир. Что такое метафора я знаю, — улыбнулся Петя.

— Продолжим. Суть в том, что поток воздуха срывается с крыла. А вот эта штука — ваш спасательный круг.

Шамиль Мусаев восторженно разглядывал открывшуюся щель, когда я надавил на предкрылок.

— Вай, шайтан-машина! Как хитро придумано! Это как если конь споткнулся, а у него из копыта ещё одно маленькое копыто выскочило, чтобы не упасть, да?

Среди лётчиков раздались громкие смешки. Да я и сам улыбнулся от такого сравнения.

— Примерно так и есть, Шамиль. Когда в бою тянете ручку на себя до пупа, эта штука под давлением воздуха сама выскакивает вперёд. Направляет струю прямо на верхнюю плоскость, и самолёт не сваливается.

Я обвёл всех взглядом и остановился на угрюмом Артемьеве. Он стоял чуть в стороне. Видно, что он старается отстраниться ото всех. То ли это из-за стыда, то ли из-за пренебрежения. Это ещё предстоит понять.

— Сергей Борисович, как человек с большим налётом и опытом, дайте своё пояснение для молодёжи. Что нам это даёт в реальном бою?

Артемьев неторопливо поправил шлемофон на голове и подошёл вплотную к крылу. Он хмуро посмотрел на Кожина с Мусаевым, а потом прокашлялся, чтобы приготовиться говорить.

— Это даёт нам то, что если вы будете тянуть ручку на выводе так, что потемнеет в глазах, эта машина вас простит, а не убьёт об землю до того, как это успеет сделать «фриц».

— Коротко, но ясно, — сказал Кожин и почесал затылок.

На стоянке все окончательно сосредоточились и были готовы к полётам.

В течение получаса все провели по одному проруливанию и «пробежке» по лётному полю, чтобы ещё раз почувствовать машину. Мой ведомый Пупкин тоже всё сделал как надо и был готов к полёту в паре.

Дежурным по старту у нас сегодня вызвался отработать Храмцов. Он занял своё место в кузове одной из «полуторок», куда ему поставили радиостанцию и принесли весь необходимый комплект документов.

Согласование с постами ВНОС и ПВО мы уже произвели. Так что оставалось нам только начать полёты.

Я занял своё место в кабине и ждал, пока дозаправят самолёт Пупкина. В этот момент Храмцов выстрелил в воздух белой ракетой.

Первыми взлетели Артемьев и Булкин. Ребята прошли по кругу, выполнили проход и отвернули восточнее аэродрома. К этому времени я уже запустился и готов был выруливать. Пупкин чуть запоздал, но вскоре подготовился и показал мне большой палец из своей кабины.

Оставшиеся четверо лётчиков пока ждали нас на «старте».

Мы вырулили на исполнительный старт. Василий занял место справа и начал добавлять обороты. Его самолёт вздрагивал, готовясь рвануть вперёд по лётному полю.

Я отпустил тормоза и первым начал разбег. Только я оторвался от земли, как сразу же посмотрел в правое зеркало. Они уже, кстати, стояли на самолётах. Возможно, это уже было распоряжение Коровина, чтобы техсостав сразу ставил такие «допы» на ЛаГГи.

Так что сейчас я мог видеть, как Вася на взлёте начал вилять. Видимо, пережал левую педаль и начал пытаться сбалансировать самолёт. Но главное, что взлетел и даже не так уж далеко отстал от меня.

— Про шасси не забудь, — проговорил я в эфир, когда сам убрал колёса.

Стойки с глухим ударом ушли в ниши. Высоту мы заняли 300 метров и начали выполнять первый разворот.

Вдалеке, под свинцовым облачным небом, раскинулась Тула. Из кирпичных труб оружейного и патронного заводов тянулись густые дымные шлейфы, ведь город делал оружие для фронта без выходных.

Извилистая лента реки Упа не блестела, а казалась сейчас серой в столь пасмурную погоду. На подступах к городу уже чернели свежевырытые противотанковые рвы и позиции зенитных батарей.

Василий тем временем выровнял самолёт после второго разворота и продолжал держаться за мной.

— Разворот на посадочный. Шасси не выпускаем, — произнёс я в эфир, но в ответ услышал от Васи только треск.

После прохода, мы отошли от аэродрома на несколько километров и набрали высоту 2000. Теперь предстояло сделать несколько манёвров.

— Правый вираж и… рааз! — скомандовал я и отклонил ручку управления вправо.

Самолёт и правда слушался гораздо лучше.

Вася отреагировал с секундной задержкой. Увидев, что я ухожу на вираж, Пупкин инстинктивно рванул ручку на себя и вправо слишком резко.

Я «пробежался» взглядом по приборам. Тот самый «шарик» указателя скольжения находился строго по центру. Но надо было следить за Пупкиным.

Из-за грубого манёвра его машину ощутимо занесло. Нос задрался выше траектории, и ЛаГГ Василия стало сносить на внешний радиус. Дистанция между самолётами начала увеличиваться.

— Не дёргай! Работай плавно! — громко сказал я в эфир.

Видно со стороны, как парень отчаянно борется с машиной.

— Выводим. Прямая, — произнёс я и выровнял самолёт.

Пупкин вышел из виража, который у него не получился скоординированным. Он добавил обороты и догнал меня. Правда оказался чуть ниже.

Левый вираж получился лучше. А следующий этап — маневрирование по высоте.

— Сначала пикируем. Паашли! — скомандовал я.

Я отклонил ручку управления от себя, опустив нос. На секунду меня оторвало от сиденья, а в ушах начал нарастать свист. Вася вновь отреагировал с секундным опозданием. Его ЛаГГ чуть отстал, увеличив дистанцию больше положенных 50–100 метров.

Скорость начала расти и подошла к отметке 450 км/ч. Земля всё ближе, а Вася держался за мной, хоть и на большей дистанции.

— Вывод! — громко произнёс я и начал тянуть ручку управления на себя, выводя самолёт из пикирования.

Высота 800 метров. Перегрузка вдавила меня в кресло. Идущий следом Вася на входе в горку слегка вильнул хвостом. Опять, видимо, Пупкин слишком резко рванул ручку управления на себя и инстинктивно пережал педаль. Но парень быстро выровнялся.

Второе пикирование вышло ещё более отвесным. Я краем глаза следил за термометрами воды и масла, продолжая ловить в зеркале каждое движение ведомого. На этот раз Пупкин вошёл в пике почти синхронно со мной, но на выводе немного проскочил ниже моей траектории. Снова его ЛаГГ оказался прямо под брюхом моего самолёта, прежде чем Василий сориентировался и вновь занял место справа.

После посадки я зарулил на своё место и аккуратно вылез из кабины. Поблагодарив механика, я снял шлемофон и забрал у него свою фуражку.

— Товарищ командир, задание выполнил! Разрешите получить… — услышал я за спиной голос Пупкина и сразу же перебил парня, повернувшись к нему.

— Конечно, получишь. Пять минут тебе перекур, а потом поговорим, — сказал я.

В это время к моему самолёту подошли и Артемьев с Булкиным. Сергей Борисович был немногословен.

— Задание выполнили. Ошибки замечены. В целом, на «хорошо» отработали.

— Понял. Вашей паре готовиться к вылету. По команде, пойдём на самолёты.

Борисович отошёл в сторону за капонир, а я подозвал к себе Булкина, чтобы узнать от него про вылет. Информацию надо получать из разных источников.

— Ничего. Вроде и летит, и все развороты нормально делает. Но молчаливый он. Вообще не разговаривает.

— Жизнь человека потрепала. Ты бы у него спросил какие-нибудь советы. Может это его разговорит.

— Понял, командир, — кивнул Слава и тоже пошёл в курилку.

Только я собирался пойти за ним следом, как к самолёту подъехала полуторка. В кузове сидел наш адъютант Тимофей Скворцов. Какой-то он взволнованный и взъерошенный.

— Товарищ командир, вас Коровин зовёт. Говорит, позарез нужны, — сказал Тимоха и я вскочил на подножку кабины, а потом и залез в неё.

В штабной землянке я встретился с Василием Ивановичем, который стоял над картой и дымил папиросой. Рядом с ним был майор с петлицами защитного цвета на воротнике и весьма усталым видом.

— Вот он, — сказал Коровин, показывая на меня.

Неизвестный мне майор снял фуражку и подошёл ко мне, чтобы поздороваться.

— Кораблев Захар Васильевич, начальник отделения разведывательного отдела 50-й армии, — протянул он мне руку, и я пожал её.

— Михайлов Андрей Николаевич, командир эскадрильи 126-го истребительного полка, — также представился я Кораблёву.

— Мне сказали, что у вас есть опыт ведения воздушной разведки. Нам он сейчас очень нужен.

— Я весь во внимании. Что нужно искать и где?

Кораблёв показал на карте большой квадрат и упёрся кулаками в стол.

— Мы потеряли четыре разведчика Пе-2 за последние два дня. Есть предположение, что где-то в этом районе. Ваша задача привезти нам информацию и снимки.

Я ещё раз подошёл к карте и посмотрел на район разведки. Это был тот самый лесной массив в районе Шостки и Глухова.

— Есть предположения, что там? — уточнил я.

Из моего прошлого мне было известно, насколько этот район важен для дальнейших событий на Брянском фронте.

— Мы предполагаем, что здесь сейчас сосредоточены подразделения немецкой танковой группы. Ставка требует доказательств. Так вот, нам они нужны и как можно быстрее.

Ну, в принципе я это и предлагал сделать. Получается, что мои мысли совпали с решением командования.

Кораблёв продолжил ставить задачу и показывать маршрут. То что он мне предложил, я не совсем считаю правильным.

— Первый и самый основной момент — вам придётся ждать окна в облачности, иначе в такую хмарь фотоаппарат АФА ничего не снимет. Полетите, как только прояснится небо.

— Этого можно ждать очень долго, — сказал Коровин, присаживаясь на стул и доставая папиросу.

— И тем не менее, придётся. Михайлов, маршрут у вас следующий. Взлёт из Льгова, набор высоты 2000–3000. Далее проходишь на северо-запад до Трубчевска. Там всё спокойно, так что встреч с мессерами быть не должно…

— Правильные слова — не должно, — откликнулся сразу на эту фразу Коровин.

— Это спокойный лесной участок, где можно скрытно пересечь линию фронта, Василий Иваныч, — поправил его Кораблев.

— Никто и не спорит с этим, Захар Василич.

Майор из разведотдела прокашлялся и продолжил доводить маршрут.

— Кхм… от Трубчевска выполняешь отворот на юг и полёт вдоль реки Десна к Шостке, а затем к Глухову. Возвращаться во Льгов будешь по кратчайшей прямой через Рыльск. Всё что сфотографируешь, сразу в полевую лабораторию. Мы её уже во Льгов отправили. Как потом передать снимки, это уже наша забота. Вопросы?

Начальник отделения из разведотдела 50-й армии внимательно на меня смотрел, ожидая какой-то реакции на поставленную задачу. Я же смотрел на него так же.

— Товарищ майор, я всё понял. Где и что смотреть мне ясно, — ответил я.

Кораблёв прокашлялся и посмотрел на Коровина. Как будто теперь Василий Иванович должен ему что-то сказать.

— Старший лейтенант Михайлов… Тут такое дело… Даже не знаю, как вам и сказать. Ваш нынешний командир и командир прошлый, мне говорили о вашей проницательности. Мол, вы можете что-то нам предложить интересное…

— Или не совсем законное и уставное, — добавил Коровин.

— Вот-вот! Так, я вас слушаю, какие у вас есть мысли по маршруту разведки. Может, хотите что-то поменять?

Сейчас уже 22 сентября 1941 года. Танковая группа Гудериана уже начала скрытый манёвр, и чем дольше командование будет отрицать нахождение больших сил в лесах на Орловско-Тульском направлении, тем меньше шансов удержать фронт. Так что я решил, что нечего долго думать и ответить прямо.

— Захар Василич, так раз потеряли самолёты примерно здесь, надо прям туда и лететь. Чего ходить вокруг да около.

— Мысль верная. А где предлагаешь пересечь линию фронта?

— Примерно… здесь, — показал я на юго-запад от Рыльска.

Кораблев задумался, но возражать сильно не стал. Хотя здесь и позиции подразделений 13-й и 40-й армии.

— Мы согласуем этот вылет с соседями. Только без нашей команды не вылетать. Ну а ты думаешь, что одним-двумя самолётами сможешь пройти на высоте 2000 метров, снять нужные кадры и не быть сбитым мессерами? Там у некоторых получалось пройти, но недалеко. Снять ничего не вышло. Только говорят, что видят подразделения, а чёткой информации нет.

Разворачивать целые дивизии и делать передислокацию войск по всей линии фронта — не шутки. И «показаний наблюдателей» маловато будет. Нужны фотографии.

— Вы же меня и посылаете, чтобы я вам сведения привёз. У меня встречное предложение — надо лететь в плохую погоду, — предложил я.

— Что за бред! Ты какие нам снимки покажешь тогда? Мы ни тени не сможем разобрать, если объекты скрыты, то и контрастность не увидеть, — отмахнулся Кораблёв.

— Правильно. И немцы ведь думают также, — ответил я.

В этот момент Захар Васильевич пригрозил мне пальцем, но сразу же перестал. Мысль ведь я дельную ему предложил.

— Вы лучше меня знаете, как можно скрыть перемещение войск. Ночью лететь и фотографировать само собой ерунда. А вот днём, при низкой облачности, это позволит мне пройти над головами немцев и…

— Оградит максимально тебя от атак истребителей сверху. Если они найдут тебя под облаками, то тебе будет проще уйти. Мысль хорошая, — закончил за мной Кораблёв.

— А я вам говорил, — подмигнул ему Коровин.

Ещё раз согласовав маршрут, я его себе обозначил на карте. Кораблев, попрощался со всеми и вышел из землянки. Его уже ждал для перелёта штабной У-2.

Коровин пожелал мне удачи, пожал руку, и я направился на стоянку. Там как раз должна была закончить вылеты вторая четвёрка. Подойдя к самолётам, я увидел, как в очередной раз кто-то из моих лётчиков негодует.

Я меньше суток их командир, а они продолжают «перлы» бросать.

— Я вправо, а она влево. Я влево, а она вправо. И тут я понял и решил вообще убрать эту «дерзкую» кожаную папку, которую почему-то мы все называем планшет. Негодяй он, — показывал Арарат всем свой элемент снаряжения.

Лейтенант Рустамов тоже недовольно тряс планшетом.

— Короче, он мне тоже вечно мешает. Особенно во время манёвра. Куда я его только не засовывал. Ты, Шама, даже таких мест не знаешь.

— Настолько далеко? — удивился Шамиль.

— Настолько глубоко, — посмеялся Вагиф Рустамов, а вместе с ним и остальные.

Надо бы заняться снаряжением ребят. Хотя бы тех, кто останется в Клоково.

Только я начал подходить к ребятам, как все быстро выровнялись, а Рустамов подошёл ближе, чтобы доложить по вылетам.

— Андрей Николаич, все слетали. Оценка — не ниже «отлично», — сказал радостный Вага, но я был вынужден его огорчить.

— «Отлично», говоришь. Кто у нас только летает на такую оценку, знаешь? — спросил я.

— Эм… вы? — улыбнулся Вага.

— А я бы вам «шесть» поставил, командир. Когда вы нам покажете этот ваш манёвр «я того фрица обкрутил»? Ну, в смысле, «кадушку», — добавил сержант Мусаев.

— Не сегодня точно. Так вот, Вагиф, на «отлично» летают только птицы, понял?

— Да, командир, — кивнул Вага.

Я посмотрел на оборванный ремешок планшета у него в руках и оглядел всех остальных парней. Инженеры продолжали готовить к вылету нашу четвёрку самолётов, так что немного времени у нас есть.

— В землянку все, — произнёс я и подозвал одного из мотористов.

Паренёк подбежал ко мне и начал представляться.

— Да, товарищ командир, ефрейтор Вжиков явился! — отрапортовал он.

— Вжиков. Хорошая у тебя фамилия. Значит и с задачей справишься быстро. Сапожное шило, «цыганскую» иглу с широким ушком, и «дратву». Последнее знаешь, что такое?

— Да. Нить такая прочная. У укладчиков есть или у сапожников.

— Вот и молодец. Потом с этим всем в землянку.

— Да, товарищ командир, — сказал Вжиков и убежал выполнять задание.

Пока его не было, я быстро провёл разбор полётов. Вылеты второй четвёрки оценивал уже по докладу лейтенанта Рустамова и наблюдений Артемьева.

Естественно, что ошибки были на посадке у ребят, но дело «наживное». Одно только плохо, что времени у них на подготовку нет. Это пока нас сейчас отправляют только на разведку, а потом ведь предстоит и работать по противнику.

Вжиков принёс мне всё необходимое, и я разложил на столе перед ребятами всё, что нужно для работы.

— Кто знает, как нам сделать планшет удобнее? Сергей Борисович, вы с высоты своего опыта не знаете? — спросил я у Артемьева.

— Я такого никогда не делал, но «самоделки» такие с планшетом встречал.

— Ну тогда приступим. Показываю вам всем один из ла… эм… «жизненный взлом», так сказать, — сказал я, чуть не произнеся «лайфхак».

— «Взлом»? — удивились все, услышав от меня такое интересное словосочетание.

— Ну да. Можно ещё назвать «рационализаторское предложение», — начал я показывать взятые утром на складе резинки от старых лётных очков.

Я вытащил карту и начал проделывать дырки в тыльной стороне планшета.

— Родной плечевой ремень в тесной кабине ЛаГГа почти как удавка. Ещё и за ручку управления цепляется, — объяснил я, пришивая резинки к планшету.

— Вообще неудобно, командир, — покачал головой Пупкин.

— Поэтому мы его изменим. Пришиваем сзади две петли из резинки.

Ребята смотрели внимательно на такую модернизацию уставного снаряжения. Хоть я и не изобретал им «велосипед», но они были удивлены.

Когда я закончил, то продемонстрировал всем переделанный планшет.

— Пришили резинки и натягиваем «нашу папку с картой» на ногу. А вот этот кожаный тренчик, цепляем за поясной ремень, — показал я наглядно, как будет выглядеть планшет на ноге.

Хачатрян почесал затылок, недоверчиво разглядывая самоделку. А больше всех удивился Шамиль.

— Вай, командир, а вот если у меня нога крепкая. Толстая, как ствол старого чинары. Эта резина всю кровь пережмёт ведь. Буду в бою педаль давить, а нога скажет: «Э, нет, Шамиль, я спать пошла!» Как я тогда мессера крутить на пальце буду, а?

— Резинки отлично тянутся, ничего не пережмёт.

Далее решил посмотреть на изменение в планшете лейтенант Рустамов.

— Командир, идея — чистое золото! Как сын уважаемого человека говорю. Только зачем эти верёвочки, карабинчики? Сюда надо хорошую седельную пряжку ставить.

А вот Арарат придумал иной вариант применения ремешкам.

— Вообще, если эту систему после победы в Ереване у меня на базаре продавать как подтяжки для настоящих мужчин… Вай-мэ! Мы, командир целый ЛаГГ купим! Личный!

— Ну ты и торгаш, — добродушно сказал Артемьев.

Я тоже улыбнулся и посмотрел на часы. Пора нам было уже и выдвигаться к самолётам. Механики вот-вот должны были подготовить их к вылету.

— Итак, чтобы к нашему возвращению все с такими планшетами ходили. Теперь по задачам.

Я быстро всем рассказал, куда и кто убывает. Рустамова оставил за старшего. Через 15 минут в воздух взмыла белая ракета, и мы начали запускаться на перелёт во Льгов.

Менять пары я не стал, но на разведку предупредил, что со мной полетит Артемьев, как более опытный и имеющий больший налёт в плохих условиях.

Взлёт первыми произвели мы с Васей. С Пупкиным ещё раз прошли по кругу, чтобы он почувствовал в очередной раз управление, и начали выходить правее нашего лётного поля.

— 23-й, взлетаем, — сквозь треск эфира услышал я голос Артемьева.

— Мы идём правее полосы, — подсказал я, наблюдая, как по грунту разбегается сначала один, а затем и второй ЛаГГ-3.

Вскоре в зеркале заднего вида появились два силуэта нашей ведомой пары. Старший лейтенант Артемьев со своим ведомым Славой Булкиным вышли на заданный курс, и мы начали отходить в район Льгова.

— 88-й, за вами идём, — сказал Артемьев, называя мой позывной.

— Понял тебя, 23-й.

Перед вылетом мне предложили придумать себе словесный позывной, но пока что я не сподобился на выдумки. Пускай пока будет 88-й.

— Скорость держим 330, — произнёс я в эфир.

Погода стояла хмурая. Тяжёлые, свинцовые облака висели на высоте 400 метров. Так что нам пришлось лететь на высоте 200–250 метров.

Навигацию в таких условиях приходилось вести по наземным ориентирам. На правом колене я уже закрепил планшет с полётной картой.

Главным ориентиром для нас была железная дорога, тянущаяся на юг, в сторону Орла и Курска. Я постоянно сверял курс по компасу КИ-10 и засекал время по бортовым часам.

Внизу проносились унылые осенние пейзажи. Вокруг были пожелтевшие перелески, раскисшие от дождей грунтовые дороги и серые нити рек.

Расстояние от Тулы до Льгова по прямой составляло около 320 километров. Так что с учётом всех отворотов, маршрут занял у нас ровно пятьдесят пять минут. Вскоре и погода улучшилась. Облачность была теперь не такая низкая, и впереди показались рельсы крупного железнодорожного узла и извилистое русло реки Сейм.

В этот момент я заметил, насколько улучшилась погода.

— 88-й, облачность поднялась, — сказал в эфир Артемьев.

— Вижу, 23-й, — ответил я.

Воздушное пространство над Льговом охранялось серьёзно. Всё же, здесь узловая железнодорожная станция и удары немецкой авиации были не редкостью. Так что надо было себя обозначить.

— Пасека, я 88-й, на связь, — запросил я дежурного по старту на аэродроме Льгов.

Его вполне могло не быть, но меня тогда должны были слышать ПВОшники. Я предусмотрительно выстрелил зелёную ракету, чтобы обозначить себя.

— Пасека, я 88-й. Подхожу к вам на 200 метрах. Четыре единицы, — повторил я.

Но ответа никакого. Я уже и решил сделать три крена, чтобы дать условный сигнал зенитчикам. На всякий случай, станцию мы начали обходить с юга. Всякое может быть.

В кабине по-прежнему был слышен монотонный рёв двигателя М-105П, а стрелки приборов мелко дрожали. Я смотрел по сторонам, вращая головой постоянно и пытаясь заметить нестыковки в этой безмятежности.

И в этот момент я бросил взгляд вниз. Именно вправо, где была узловая станция.

— Манёвр! Справа атакуют! — громко произнёс я в эфир, отворачивая влево к земле.

Следом за мной пошёл и Пупкин.

Одна вспышка, вторая… следом ещё несколько. Снизу потянулись яркие пунктиры трассеров.

Я выполнил скольжение, чтобы уйти с линии огня. А снаряды и пули так и продолжали пролетать мимо. Несколько трассеров прошли совсем рядом с кабиной.

В этот момент где-то надо мной беззвучно вспухли два грязно-жёлтых облака разрывов. Но слишком высоко.

— Командир, слева! Нас не видят, что ли! — громко крикнул мне Артемьев.

Трассеры от пулемётов пронеслись буквально в метре над прозрачным козырьком фонаря.

— Пасека, вашу мать! Свои! Свои говорю! — громко крикнул я в эфир.

Но тут я поднял голову вновь вверх. Из тонкой облачности, с высоты 1500–2000 пикировал Юнкерс. Прямиком на железнодорожную станцию.

Двигатель монотонно продолжал реветь. В наушниках шлемофона стоял треск, через который пробивался громкий голос Артемьева.

— 88-й, «лаптёжники»! Пикируют! — докладывал Сергей Борисович.

Я видел сквозь рваную пелену перистых облаков, как продолжал валиться Ju-87. Его силуэт с изломанными крыльями и неубирающимися шасси спутать было нельзя.

Высота у него была не более 800 метров. Он уже шёл к земле, пикируя под большим углом к земной поверхности. И с каждым мгновением нарастал звук сирен, установленных на стойках шасси Юнкерса. Даже через гул двигателя этот вой было слышно в кабине.

Перехватить этот «пикировщик» в такой момент было невозможно. Зенитчики били из своих счетверённых пулемётных установок и 37 мм зенитных пушек 61-К. От них тянулись десятки «пунктиров» трассеров, которые сплетались в единую сеть. Огонь вели с крыш строений, с земляных насыпей и, даже с одного из бронепоездов на станции.

Но уж слишком большая скорость была у Юнкерса.

В разрывах облачности я увидел ещё несколько приближающихся пикировщиков.

Надо решать быстрее, иначе Ju-87 встанут вкруг и поочерёдно начнут атаковать. Этот «лаптёжник» точно не один. Следом за ним будет ещё минимум 10–11 таких же бомбардировщиков. И над всей этой группой однозначно ещё висит звено, а то и больше, мессеров.

Надо им сломать строй как можно быстрее.

У меня с Пупкиным высота 250 метров, а у второй пары 1000. Они от нас далеко и тоже не успеют перехватить Юнкерс в таком отвесном пикировании.

Надо разделяться. И раз мы со второй парой разошлись по высоте, кого и куда отправить — выбор очевиден.

— 37-й, вправо. Паашли! — проговорил я, называя позывной Васи.

В этот момент я отвернул самолёт в направлении Юнкерса и начал прицеливаться. Ловить его надо на выходе из пикирования и «под брюхо». Как раз тогда, когда на самого немецкого лётчика будет действовать перегрузка, а его стрелок не будет нас видеть.

— 23-й, левым разворотом уходи вверх, за облака. Ломаем им строй! — проговорил я в эфир, передавая команду Артемьеву.

— Понял, пошли влево! — услышал я голос Борисовича в наушниках, а сам едва не попал под очередь из пулемёта с земли.

Следом ударили и зенитные пушки. Трассеры пролетели мимо, пройдя рядом с кабиной, издав свист и шипение. В горячке боя парни на земле не особо церемонились, кто свои, а кто чужие.

В зеркале заднего вида я увидел, как Вася довернул истребитель, держась за мной и стараясь не отстать.

Скорость на указателе «вздрагивала» на отметке 450 км/ч. Я до упора двинул вперёд рычаг управления двигателем. Обороты на приборе выросли до 2600.

Я уже вывел свой ЛаГГ на нужный курс, а тяжёлый «лаптёжник» только что бросил бомбу. Видно, как от него отделилась тёмная «капля».

Он уже начал проседать и медленно стал выходить из пикирования. Я начал выравнивать нос самолёта, чтобы попасть в Юнкерс.

«Лаптёжник» уже совсем близко к прицельной сетке. Инерция от разворота прижала меня влево. Я почувствовал, как по спине скатывались капли пота.

Немец задрал нос. Его скорость резко падала. Дистанция была всё меньше. А под удар пилот Юнкерса уже практически подставил своё «брюхо».

350… 250… 150. Лётчик Юнкерса сейчас придавлен к креслу перегрузкой, а стрелок нас просто не видит.

Дистанция сто метров. Пора!

Я нажал гашетки на ручке управления. ЛаГГ-3 содрогнулся от вибрации, когда залпом выстрелили 20-мм пушка ШВАК и крупнокалиберный пулемёт.

Словно в замедленной съёмке снаряды начали попадать в фюзеляж Ju-87 и разрушать его радиатор. От «пикировщика» отлетела часть крыла, и появился густой белый шлейф.

— Влево-влево! — услышал я крик Пупкина в эфире, когда начал отворачивать в сторону от сбитого самолёта.

Смотреть на разваливающийся в воздухе Юнкерс не было времени. Я резко увёл самолёт в сторону от столкновения с обломками.

Вася же оторвался от меня и ушёл не влево, а вправо. Я быстро повернул голову и увидел, как он выполнил отворот и чуть вновь не вошёл в зону зенитного огня.

— 37-й, не отставай! Догоняй, — повторил я в эфир.

Под кромкой облаков видно, как начали вспухать чёрные клубы разрывов от зенитных орудий.

Но в этот же момент вновь пришлось уйти от огненных обломков, упавших сверху. Ручку управления я отклонил влево, чуть было не встретившись с консолью крыла Юнкерса.

— 23-й, сбили одного. Только не вижу, куда упал, — произнёс Артемьев.

— Ви… жу. Упал, — ответил я ему, выравнивая самолёт после столь резкого манёвра.

Следом ещё один Юнкерс появился выше и справа от меня. Но он под самой кромкой облаков более чем на 2000 метров. Однако, «лаптёжник» пикировать не стал, а сбросил бомбу с горизонтального полёта. Эта огромная «капля» пролетела совсем недалеко от меня и разорвалась где-то в лесу, а сам он ушёл в сторону. Догонять его не было смысла.

— Я… справа… тут, — сказал Вася Пупкин запыхавшимся голосом.

— «Лапотники» рассыпались… нет, ещё один пикирует, — услышал я сквозь треск голос Славы Булкина.

— Наблюдаем. 37-й, атакуем, — произнёс я в эфир, чтобы Василий пошёл за мной.

Но мы атаковать не успели. Прямо по курсу летящего Юнкерса внезапно образовалось плотное облако угольно-чёрного дыма с яркой багровой сердцевиной. Пикирующий бомбардировщик влетел в самый центр этого облака. Взрыв, яркая вспышка, и Юнкерс начал «кувыркаться» в воздухе, разваливаясь на куски и оставляя за собой жирный шлейф дыма.

— Разворот вправо, — произнёс я, чтобы Вася знал дальнейшее действие.

— А нас зажимают. Вижу четырёх… худых, — сказал Артемьев.

— Два у нас сзади, — поправил его Слава.

Тут уже не до удара из засады. Надо прикрывать ребят.

— 23-й, вниз уходите. Пикируй, пикируй, — сказал я, чтобы Артемьев ушёл из опасной зоны.

Однозначно, сейчас мессеры будут на него и Булкина пикировать из разрывов в облачности. Долго бой не продолжится, раз уже задача сорвана. Но одна атака у них получится.

— Вон он! На тебя идёт, 23-й! — громко кричал Слава.

— Вниз! Вниз! — повторил я, наблюдая, как показались два знакомых силуэта ЛаГГа, быстро снижающихся по спирали.

А следом и пара «худых» начала выныривать из облаков. Как они там эти дырки находят⁈

— 37-й, максимал, — подсказал я, выполняя пологий набор высоты.

Стрелка высотомера медленно поползла вправо. Я уже был на отметке 800 метров. Сквозь плексиглас фонаря вижу, как немецкие истребители стремительно разгоняются, оставляя за собой тонкие сизые дымки от двигателей. Артемьев уже ушёл в сторону, а Булкин отвернул в другую.

В этот момент пара мессеров начинает выходить из пикирования, но слишком высоко и далеко от меня и Пупкина. Задирать нос нет смысла.

— Уходят, — произнёс я в эфир.

— 23-й, понял. Собираемся, 91-й, — скомандовал Артемьев Булкину.

Под облаками видно, что у Юнкерсов строй реально сломался. Уцелевшие бомбардировщики один за другим срывались в пологое пикирование и уходили в сторону линии фронта.

Вокруг станции Льгова в полях и лесопосадках начали подниматься столпы земли и дыма. Немцы избавлялись от бомб, чтобы облегчить машины. Сама станция была почти не повреждена.

Первая бомба угодила рядом со зданием станции, оставив после себя воронку. Но всё скопление составов и пара бронепоездов были целы.

Мы выполнили с Василием проход над станцией покачивая с крыла на крыло.

— 88-й, по нам не стреляют уже, — произнёс в эфир Вася.

— Лучше поздно, чем никогда, — ответил я, выполняя вираж над железнодорожной станцией.

С нашей высоты полёта было видно, как между составами быстро перемещались люди. Паровозы выпускали густой пар, который смешивался с чёрным дымом от сгоревших в полях немецких самолётов. Вокруг станции виднелись земляные воронки от сброшенных Юнкерсами бомб.

Сделав ещё один вираж, я дал команду идти на посадку.

Очертания лётного поля стали видны буквально через минуту. С высоты осенний полевой аэродром выглядел как широкое грунтовое поле с пожелтевшей травой, окаймлённое лесом. По краям полосы угадывались земляные валы капониров, тщательно затянутые маскировочными сетями и присыпанные ветками.

Мы прошли над аэродромом, чтобы вновь показать, что мы свои. Внизу уже был выложен из белых полотнищ посадочный знак Т, указывающий направление захода на посадку, но запрос дежурного по старту Льгова я ещё не делал.

— Пасека, 88-й подхожу к вам четырьмя единицами.

— 88-й, я Пасека. Посадку разрешил, — услышал я голос дежурного по стартам сквозь треск в наушниках.

Я первым начал выполнять заход на посадку, чтобы сразу оценить состояние полосы. Снизился, подошёл к грунтовой полосе, выровнялся и сел.

Колёса с характерным шорохом коснулись влажной осенней земли, а самолёт жёстко затрясло на кочках грунтовки.

— Нормально. 37-й, продолжай заход, — произнёс я, подсказывая Пупкину, что садиться можно.

Через несколько секунд я срулил с полосы и меня уже встречал рядом с деревьями механик в комбинезоне и застёгнутой телогрейке. На голове у него был… танковый шлем. Интересный, но практичный головной убор.

Я подрулил к укрытию и остановился. Возле стоянок земля была изрыта тяжёлыми протекторами, а кое-где виднелись воронки от взрывов.

Видно, что аэродром бомбили совсем недавно. Может за пару часов до налёта на железнодорожную станцию. Это и объясняет, почему нам не ответили с самого начала. Да и палили со всех стволов зенитки на железнодорожной станции.

Между капонирами стоял один бензозаправщик БЗ-38, а с ним рядом «полуторка». Даже мне было видно, что в кузове у легендарного грузовика был закреплён пожарный инвентарь. Это были железные бочки с водой, ящик с песком, лопаты, багры, топор и несколько массивных огнетушителей. В общем, вот такой вот «пожарный» автомобиль.

Остановившись, я выключил двигатель и после остановки винта открыл фонарь, сдвинув назад его подвижную часть. В лицо сразу подул холодный сентябрьский ветер, пахнущий прелой листвой, сыростью и авиационным бензином. Мгновенно из кабины выветрилась вся гарь и запах масла.

— Фух, — выдохнул я, снимая с головы шлемофон.

Адреналин уже отпустил. Хоть сам бой и вышел не больше двух минут, спина под гимнастёркой всё равно вспотела, а волосы под шлемофоном взмокли.

В это время полосы коснулся и Пупкин. Для человека, который восстанавливает навыки пилотирования, совсем неплохо у него вышел первый боевой вылет.

Пока Вася заруливал, к моему самолёту уже подошёл крупного телосложения механик. Он был в комбинезоне с масляными пятнами и расстёгнутой телогрейке. На голове у него потёртая пилотка.

Лицо я его сразу не разглядел. Но когда он поднялся к кабине, я не смог сдержать радостной улыбки.

— Здорово… ух-ты ж, кто к нам прилетел! — воскликнул механик и сразу начал меня обнимать прямо в кабине.

А я был и не против. Всё же, не думал, что ещё раз встречусь с Акимовичем. Мой бывший механик выглядел несколько уставшим, лицо было небритым, а седины стало больше.

— Акимыч, рад тебя видеть! И как ты тут оказался, а мы все там? — улыбнулся я и показал в сторону Тулы.

— Долгая история. Погутарим ещё. Давай-ка, лучше вылезай и отдыхай. Ты опять дюже приключений нашёл, — сказал мне Степан Акимович, и я начал вылезать из кабины.

Старшина Донских рассказал, что после переформирования полка весь техсостав раскидали по полкам. Вот и его, и остальных техников во Льгове позже ввели в штат 126-го полка, но так они в самом штабе части ни разу и не были.

— А раз тут наши борта, так мы трошки и задержались. Дали приказ ждать, вот и ждали. Эх, Андрюшка, ты сам как? — спросил Акимович, приобняв меня за плечи.

Я быстро рассказал, где лечился и как попал в Клоково. В это время ко мне подошёл Пупкин с докладом, что полёт он выполнил.

— Хорошо, Вась. Сейчас перекур, а потом будем смотреть по задачам. Пока отдыхай. Разбор остальным передай, что попозже будет, — ответил я.

Погода сейчас улучшилась, так что лететь на разведку, как мы планировали, пока нет смысла. Так что есть время пока на обустройство.

Акимович остался на стоянке, чтобы подготовить самолёт к вылету. Меня же проводил в штабную землянку батальона аэродромного обслуживания молодой красноармеец. Спустившись в «подземелье», я встретил там сонного капитана. Только вот петлицы на гимнастёрке у него были тёмно-зелёные с красным кантом. Наверняка у него какое-то необычное звание.

— Старший лейтенант Михайлов, командир эскадрильи 126-го истребительного полка, — подошёл я к столу и представился.

— Интендант 3 ранга Болтов. Давай на «ты», старлей. Меня Максим… зовут, — широко зевнул он, и мы пожали друг другу руки.

Болтов объяснил, как и что у них тут на полевом аэродроме устроено. Как я понял, они постоянно принимают самолёты и поспать не всегда выходит. В последние дни налёты на станцию всё чаще. И аэродрому тоже достаётся.

— До вас здесь базировались Як-1. Улетели перед вами. По аэродрому «лаптёжники» отработали. Парочку они даже успели сбить, но нам всё равно… досталось, — рассказал Максим и вновь зевнул.

— Максим, а полевая лаборатория не прибыла ещё? — спросил я.

Болтов ещё раз широко зевнул и показал мне на выход. Мы вышли с ним на улицу и он провёл меня на край лётного поля.

— Вот эта лаборатория? — спросил Макс, показывая на сгоревшую машину в огромной воронке.

По виду это была та самая «полуторка-фургон», которая и являлась передвижной или полевой фотолабораторией.

— Специалисты успели выскочить. Жаль, машина ведь дефицитная. Так что тебе ещё надо, Андрюха? — спросил Максим.

— Пока только подготовить самолёты и разместить людей.

— Всё сделаем. Вон там палатка, а за ней полевая кухня. Располагайся.

Я поблагодарил Максима, но тут же взглянул на меняющуюся погоду. Облачность начала натекать снова. А значит, пора было готовиться к вылету.

На стоянке мы быстро проверили состояние камеры и её функциональность. Пока было время, Акимович, как опытный в данном деле специалист занялся подготовкой камеры. Естественно, что я кое-что ему предложил «апгрейднуть», поскольку на основной базе времени не хватило у меня парней направить.

Я же в это время провёл небольшой разбор полётов в нашей палатке. Насчёт Булкина и Артемьева у меня вопросов не было, а вот с Васей пришлось поговорить.

— Что скажешь? — спросил я.

— Так… всё ж нормально. Самолёт цел, в рабочем состоянии. ЖД станцию отбили…

— Ты мне ещё скажи, что «лётчик жив — полёт удался». Дистанцию зачем разорвал? Куда тебя понесло вправо, когда мы Юнкерс с тобой били? Оставил меня одного без приказа.

Пупкин задумался, а потом пожал плечами.

— Вот-вот. В самую мясорубку полез, когда отвернул прямо под огонь зениток. Они станцию защищают, а ты им… мешаешь, как бы, — добавил я.

Вася молча кивнул и не стал спорить. Хотя, ещё бы он спорил!

— Я понял, командир…

— Не понял, а ты должен впредь так не делать. Как минимум убережёшь себя от встречи с особистом за то, что бросил ведущего в бою. Он может и так расценить, — сказал я.

— А почему особист это «минимум»? — спросил Вася.

Артемьев и Булкин напряглись и прокашлялись одновременно.

— Потому что ведущий, такой как я, тебя угандошит по полной, ферштейн?

— Да, ферш… фарш… ну, в общем, понял, командир.

Я выглянул на улицу и оценил ухудшение погоды. На вылет нам осталось часа два-три, а потом настанут сумерки, и снимки совсем не получатся.

— Что там? — спросил у меня Слава Булкин.

— Надо лететь. Времени в обрез.

Облачность вновь уплотнилась, и уже не имела тех разрывов, через которые на железнодорожную станцию пикировали Ju-87. Теперь это была сплошная гряда, похожая на серую вату. А это значило, что условия для проведения нашей разведки есть.

Над принятием решения кто пойдёт со мной ведомым и будет прикрывать, я долго не думал.

Я сидел на лавке рядом с палаткой и ждал, когда к нам придут с докладом о готовности техники к вылету. Погода была уже не тёплая. На улице температура около +10… +13 градусов.

Пока я ещё раз внимательно просмотрел маршрут, из палатки вышел Артемьев на перекур.

— Молодёжь спит, — сказал он, присаживаясь рядом со мной.

— Растущий организм, — ответил я.

Сергей Борисович выдохнул табачный дым и посмотрел куда-то в сторону стоянки.

— Если позволишь, мнение своё выражу, Николаич.

— Да, конечно.

— Для молодого командира ты грамотное решение принял. В бою над станцией, я имею в виду. Другой бы сам пошёл ломать строй Юнкерсов, а ты нет. Холодный расчёт сделал. Так держать!

— Можно считать за комплимент? — улыбнулся я.

Борисович тоже заулыбался и кивнул.

— Почему меня к себе в пару на разведку берёшь?

— Холодный расчёт, Сергей Борисович. Булкин ещё растёт как лётчик. Пупкин и восстанавливается, и растёт. А у нас задание сложное. Да и мне нужен человек с опытом «слепых» полётов.

— Слепых? А зачем, если мы на разведку летим?

— Ну, нам же с тобой надо вернуться. А погода дрянь, — ответил я и увидел, как к нам подходил один из механиков.

Он доложил о готовности самолётов, и мы начали собираться.

После доклада о готовности к вылету, мы с Артемьевым уже шли по влажной траве в сторону капониров на стоянке. Наши ведомые проснулись и решили нас сопроводить. Так, что позади меня и Борисовича следовали проснувшиеся Вася Пупкин и Слава Булкин, обсуждая прошедший вылет и вспоминая основные моменты.

— Тяну-тяну, меня прижало, как утюгом к спинке кресла. Только и смог напрячь бёдра да пресс, — рассказывал Слава о своих ощущениях на выводе из пикирования.

— Так может лучше… того… газы-то выпустить, — предложил Вася.

Я обернулся, чтобы посмотреть на реакцию Булкина. Тот подобный вариант не отметал.

— В кабине и так дышать нечем порой. А ты ещё и свои… газы будешь туда добавлять, — проворчал Артемьев.

— Вы не правы, Сергей Борисович. Моя мама всегда мне говорила, что в себе ничего держать не надо. Это всего касалось, — объяснил ему Пупкин голосом известного слонёнка из фильма про 38 попугаев, академично поднимая указательный палец.

Артемьев нахмурился, но дальше разговор не продолжил. Мы как раз подходили к самолётам, от которых уже отъехал заправщик, а механики приготовились к докладу.

Степан Акимович вытер руки ветошью и поправил форму перед тем, как я к нему подошёл.

— Николаич, усё готово. На камеру любо-дорого теперь смотреть. Всё справно работает, — доложил Акимович, когда я подошёл к своему самолёту.

— Отлично. Давай посмотрим, — сказал я, и мы с ним полезли под фюзеляж.

Донских показал на объектив АФА-И. Поверх стекла теперь плотно расположена прямоугольная металлическая заслонка. И тут же Акимович начал объяснять мне принцип действия.

— Заслонка на тонких салазках. Вот здесь поставили возвратную пружину. Дюже тугая, так что набегающий поток ее не осилит. Справно держать будет.

Я залез в кабину, а Акимыч встал на усиленную часть крыла, и он показал как управлять заслонкой фотокамеры.

— Вот здесь. Где сектор газа, теперь кольцо, — показал Акимович на появившееся самодельное металлическое кольцо на кронштейне.

Я обхватил его пальцами и с усилием потянул. Небольшой трос за ним натянулся, а снизу раздался чёткий металлический лязг.

— Вот это она открылась, Николаич! Так что всё по твоей схеме собрали. Как раз за полтора часа управились, — улыбнулся Акимыч.

Следом я отпустил кольцо, и раздался резкий щелчок. Это мощная пружина моментально вернула пластину на место. Акимович спустился вниз и всё ещё раз проверил.

— Закрылась плотно, щелей нет, — подтвердил старшина.

— Вот теперь грязи не нахватаем. Благодарю, Акимыч, — поблагодарил я своего механика, вылезая из кабины.

Артемьев осмотрел свой самолёт и ждал моей команды. Подойдя к нему, я достал планшет, чтобы ещё раз обговорить с ним маршрут и порядок работы.

— Про радиомолчание, ты и сам в курсе. Идём на запад, к Шостке и Глухову через Рыльск. Линию фронта пересекаем вот здесь на бреющем. Прижимаемся к самой земле, чтобы немецкие посты воздушного наблудения нас не засекли. За «ленточкой» высоту стараемся сохранять. В момент съёмки я буду выполнять «горку» под нижнюю кромку в некоторых точках на маршруте. Пролёт линии фронта согласован, а на обратном пути обозначаем себя красной ракетой и двумя-тремя манёврами по направлению.

Сергей Борисович внимательно смотрел на маршрут.

— Подожди, мы летим к Рыльску. Вдоль русла реки Сейм, так? — спросил он.

— Верно.

— Угу. Потом, не доходя до Рыльска 10 километров, уходим на северо-запад. Мы ведь так делаем крюк. Если пойдём по прямой, то пересечём «ленточку» гораздо быстрее, и вот он Глухов.

Я кивнул, но сразу не стал открывать истинную сущность плана.

— Там где короче, там же и опаснее. Если полетим напрямую, то угодим в район боестолкновений. Не думаю, что тебе хочется проверять, как ты маневрируешь от трассеров. Сильно на северо-запад тоже не стоит уходить. В районе Ямполя бои тоже серьёзные идут. А вот если пойдём по устью реки Клевень, то мы пройдём через участок линии фронта, проходящий через болота. Техники и окопов там нет. Зато это позволит нам выскочить сразу на западе и в районе Шостки. Там, где нас точно не ждут.

Борисович спорить не стал, а только почесал затылок.

— Толково, ничего не скажешь. А ищем что? — спросил Артемьев.

— Танки, бронетехнику, транспорт с бочками с топливом. Может быть бензовозы. Сложность в том, что они скорее всего, в лесах. Так что надо и вторичные признаки искать.

Сергей Борисович выдохнул и покачал головой.

— Понял. Ты снимаешь, а я прикрываю. Но ты понимаешь, что там зениток, пушек и пулемётов громадное количество? Просто на бреющем нам оттуда не выйти, — сказал Сергей Борисович и надел шлемофон.

— На войне никогда просто не бывает. Не забудь, ты идёшь сзади и чуть выше. Увидишь, что нас атакуют сверху, даёшь заградительную.

— Согласен. Так и предполагал, Андрей Николаевич.

Я убрал планшет и снял шлемофон.

— Борисыч, насколько ты готов лететь в облаках? — спросил я.

— Готов. Вполне могу осилить.

— Будь внимательнее. Погода плохая, но на это и весь расчёт. Так у нас будет шанс оградить себя от атаки мессеров с пикирования. А на возврате и от атак с земли.

— Грамотно, — сказал Артемьев, и я протянул ему кулак, чтобы он мне в него ударил. — Эм… это что?

— Ай, когда ж вы все выучите. Поскакали, — выдохнул я и сам стукнул кулаком в ладонь Борисовича.

Я надел шлемофон и застегнул его. Акимович помог мне с парашютом, и я полез в кабину.

Через несколько минут мы уже стояли с Артемьевым на исполнительном старте, готовясь к взлёту.

Самолёт вздрагивал на повышенных оборотах, когда я удерживал его на тормозах. Планшет поправил у себя на правом бедре. Пальцами левой руки нащупал то самое кольцо створки камеры АФА-И. Стрелки приборов слегка вздрагивали, показывая, что самолёт готов взлетать.

— Внимание, паашли! — скомандовал я и плавно двинул вперёд рычаг управления двигателем.

ЛаГГ-3 задрожал сильнее и покатился по грунту льговского аэродрома. Скорость подошла к расчётной, и я взял ручку управления на себя.

Едва я убрал шасси, сразу же начал выполнять разворот на курс 250°. Высота на приборе была ещё только 100 метров, но пелена облаков висела прямо надо мной. Кажется, можно руку высунуть и достать нижнюю кромку.

В зеркале заднего вида Артемьев показался не сразу. Через несколько секунд он только «вынырнул» из серой дымки позади меня.

Он пристроился справа и чуть выше. Как раз под самым нижним краем облачности. Под нами был сплошной осенний пейзаж. Это были бурые поля, пожелтевшие перелески и тёмные линии раскисших дорог. Я замечал тёмные цепочки тянущихся телег и людей, идущих на восток. На обочинах дорог виднелись брошенные грузовики и тракторы.

Стрелка на указателе скорости стояла на отметке в 380 км/ч. Высотомер показывал 100 метров, а параметры двигателя держались в норме.

От мотора М-105П всё равно шла мелкая вибрация. Ручкой управления приходилось работать постоянно, чтобы удерживать самолёт на малой высоте, пролетая над верхушками деревьев.

А тут ещё из-за порывов ветра самолёт то просаживался, то взмывал вверх.

Вскоре мы подлетели к поворотному пункту в 10 километрах от Рыльска. Я качнул крылом, чтобы привлечь внимание Артемьева, и мы отвернули дальше на северо-запад.

Я слегка отклонил ручку управления от себя и ЛаГГ снизился к самой земле. Высота сейчас была не больше 10–20 метров, а стрелка высотомера начала вздрагивать.

Мы пролетели над макушками деревьев, сгоревшей техникой и остатками деревянных строений в считаные секунды.

Плексиглас фонаря по краям уже начал мутнеть от влажности. Во рту была сухость.

Пересечение «ленточки» прошло без происшествий. Вместо зенитных разрывов и трассеров под плоскостями ЛаГГов мелькали лишь багрово-золотые макушки берёз и тёмная хвоя. Самый опасный враг здесь не зенитная установка, а… те, до кого «не доводят телеграммы по безопасности полётов».

— Твою мать, — выругался я про себя, резко маневрируя влево от стаи птиц.

Через несколько секунд вновь пришлось уйти в сторону от столкновения. А Борисович всё так же, как приклеенный следовал за мной.

Пройдя над руслом Клевени около 30 километров, мы уже вклинились в немецкий тыл.

На высоте 15–20 метров полёт превращался в сплошной тоннель. Деревья, столбы и деревянные строения сливались в серо-жёлтую смазанную ленту.

Ручка управления на скорости почти 400 км/ч становилась весьма тугой. Постоянно приходилось маневрировать, а любой порыв ветра «подбрасывал» самолёт.

Только мы пролетели очередную густую лесопосадку, как под крылом замелькали накатанные грунтовые дороги. И по ним передвигались длинные колонны тёмно-серых грузовиков и полугусеничных тягачей. Прям вот бери и фотографируй не хочу!

Левой рукой я дёрнул кольцо шторки, потянув на себя. Удерживая кольцо натянутым, я нажал на кнопку пуска на пульте АФА-И. Надо было делать именно серийную съёмку, чтобы у командования не было иллюзий, что перед ними не отдельные подразделения.

Приближаясь к лесопосадкам у Шостки, я продолжал всматриваться в осенний пейзаж и в тот огромный рой техники, который двигался по грунтовым дорогам, или стоял у переправ на реке, образуя пробку.

Я сразу же рванул ручку на себя, выполняя «горку». Перегрузка придавила меня к креслу, когда самолёт выскочил на высоту 400 метров, прямо под нижнюю кромку облаков. Скорость упала до 300 км/ч, и я сразу выровнял самолёт. Есть первые кадры!

Краем глаза я увидел, как внизу заметались серые фигурки, а к небу потянулись первые пунктиры трассеров.

Выдержав несколько секунд на прямой, я отвернул влево. Как раз туда, где были накатанные колеи, уходящие в леса в районе Шостки. Искать «орды» танков бесполезно, а вот их следы найти будет несложно. Тем более что я знаю, где искать.

— Вот они! — сказал я вслух, приметив, как от главных грунтовых дорог прямо в лес уходят следы техники.

Широкие двойные колеи от траков нельзя было спутать со следами обычных крестьянских телег.

Я выдержал высоту полёта, чтобы увидеть всю панораму местных лесов. Тумблер питания АФА-И у меня уже включён. Линия горизонта моментально «ушла» вниз, когда я задрал нос вверх. И вновь я выровнял самолёт.

Для съёмки мне надо не больше 3–5 секунд, чтобы вышла серия снимков и на них попал весь район сосредоточения.

В кабине дико ревел двигатель, спина под гимнастёркой уже взмокла от пота и напряжения.

Вот они неестественные просеки с пожелтевшей листвой по краям леса. К концу сентября лес уже начал «лысеть», и сквозь редкие кроны чётко проступили неестественные угловатые коробки танковых башен и моторных отделений, накрытые маскировочными сетями.

И недалеко ровные ряды 200 литровых топливных бочек, тягачи и отдельные грузовики «Опель-Блиц».

Отсчитав про себя пять секунд, достаточных для серии снимков, я бросил кнопку, выключил тумблер и отпустил кольцо. В это время увидел частые вспышки на опушке и между деревьями.

Это немецкие расчёты 20-миллиметровых зенитных автоматов и крупнокалиберных пулемётов открыли плотный заградительный огонь. К самолёту неторопливо потянулись нити трассеров. На такой высоте полёта кажется, что они плывут медленно.

Я сразу же ушёл в сторону, но всё вокруг начало взрываться. А мелкие светящиеся пунктиры начали проноситься на огромной скорости, чуть было не задев фонарь кабины.

Маневрировать у земли сейчас будет сложно. Зенитных орудий здесь хоть отбавляй. Так что у нас только один шанс.

— 23-й, уходим вверх! В облака! — громко сказал я в эфир и потянул ручку управления на себя.

Левой рукой я толкнул рычаг управления двигателем до упора вперёд, выводя его на максимальные обороты.

ЛаГГ-3 задрал нос и начал набор высоты. Меня резко прижало в жёсткую бронеспинку и парашют, а на грудь надавило так, что не вздохнуть.

И через секунду мир начал меняться. Остекление фонаря затянуло свинцовой пеленой. Плексиглас мгновенно покрылся конденсатом, и в кабине резко стемнело.

В такие моменты не понимаешь, где земля.

— Занимай 800, — быстро проговорил я в эфир, чтобы Артемьев оказался выше меня по высоте.

— Понял. Уже почти занял.

— Курс 90°, скорость 360, — дал я команду ведомому, который теперь вообще неизвестно где.

— Занимаю.

Всё бы ничего, но такого приборного полёта у меня давно не было. Проблемы могли бы исчезнуть, будь на борту авиагоризонт. Но его нет, и массово нескоро появится.

Подсознательно кажется, что самолёт валится сейчас в левый крен. В облаках вообще сразу может прийти ощущение паники, создавая ощущение, что ты срываешься в штопор. Но это всё обман. Главное — верить приборам. А это не так уж и просто.

— Так… шарик… шарик в центре, — проговорил я, смотря на прибор «Пионер».

Это тот самый указатель скольжения, по которому можно определить, с каким креном разворачивается самолёт.

— Вариометр… высотомер… компас, — прошептал я, ощущая, как пересохло в горле.

Аккуратными движениями ручки управления и педалей, я выровнял ЛаГГ, чтобы все показания приборов указывали на установившийся полёт.

Стрелка вариометра встала на ноль, а высотомер показывал 500 метров. Скорость на приборе 360, так что теперь можно и приступать к навигации.

Без привычных в будущем навигационных приборов следует пользоваться «дедовским» методом — «держи курс и никуда не денешься, время вышло — разворот».

Надо занять курс на Восток, примерно в район нашего аэродрома. Выдержать установленное время по скорости и потом плавно начать снижаться, чтобы уже на своей территории выйти под облаками.

До Льгова 100 километров, и на скорости 360 км/ч лететь нам минут 16–17. И это весьма изматывающий полёт.

Вокруг только серая мгла.

В плотной серой облачности было невозможно отыскать хоть какой-то ориентир, чтобы определить своё местоположение. Всё внимание на приборы и удержание параметров установившегося полёта.

— 23-й, контроль связи, — запросил я Артемьева.

Радиомолчание сейчас было бесполезным. Нас и так уже обнаружили во время съёмки, но в столь плотной облачности нас никто искать не будет. Обнаружить нас визуально и подойти на дальность открытия огня практически невозможно.

— Связь… нормальная, 88-й. Высоту 800 сохраняю. Курс 90°.

— Понял, — ответил я, продолжая удерживать самолёт от раскачки.

В таком «молоке» начинаешь по-другому ощущать свой вестибулярный аппарат. Хотя никто не знает, как он вообще выглядит, этот «аппарат».

Мышцы спины и рук по-настоящему «деревенели» от напряжения. А по переносице из-под кожаного шлемофона медленно скатились две капли пота на кончик носа.

Только я собирался их смахнуть, как ЛаГГ-3 начал рыскать, попав под порыв ветра. Самолёт ушёл в сторону, а на приборе «Пионере» стрелка отклонилась, показав величину крена.

Вновь я выровнял истребитель, аккуратно отклонив ручку в обратную сторону. Скорость на указателе УС-500 держалась строго на отметке 360 км/ч.

Высотомер показывал 500 метров, а вариометр ВР-10 замер на нуле. Ни набора высоты, ни снижения.

«Бычий глаз» — компас КИ-10, мелко дрожал возле отметки 95 градусов. Вновь очередной порыв ветра и снова параметры начинали сбиваться.

И опять на указателе поворота скольжения чёрный «шарик» ушёл в правую сторону.

— Шарик боится… ноги. И идёт за… ручкой, — проговорил я вслух известное правило.

Отклонив правую педаль, я вернул «шарик» в центр стеклянной колбы, а ручкой управления удержал стрелку крена на нуле. Двигатель ровно гудел на 2200 оборотах в минуту, температура воды и масла держалась в норме — около 85 и 90 градусов.

В тесной кабине стоял запах сырости, смешанный с едким ароматом разогретого масла. Если бы не важность нашей задачи и той плёнки, которая у меня на борту, я бы «до победного» летел под облаками.

Прошло уже 8 минут, но мозг периодически всё равно отказывался верить показаниям приборов. Казалось, что самолёт задирает нос. Вроде надо сразу толкать ручку от себя и пытаться выровнять его. Но это всё лишь иллюзия.

— 23-й, ещё 4 минуты тянем, чтоб наверняка, — подсказал я в эфир Артемьеву.

— Понял тебя.

Хоть мы уже и пролетели «ленточку», снижаться над районом боестолкновений не стоит. Могут и свои подстрелить «вываливающуюся» пару самолётов.

Я продолжал всматриваться в приборы, как вдруг серая пелена перед остеклением фонаря внезапно потемнела. В доли секунды показался расплывчатый силуэт самолёта с выпущенными стойками шасси.

— Посторонний вверх уходит! — успел только я произнести в эфир.

Прямо передо мной пронеслась размытая тень, и сквозь рёв моего двигателя прорвался чужой пульсирующий гул и знакомый вой сирены. Буквально в десятке метров над плексигласом фонаря пролетел Юнкерс Ju-87.

Я только и успел выхватить взглядом лишь тёмное брюхо с тусклым крестом и законцовку крыла, прежде чем пикирующий бомбардировщик растворился во мгле.

— Передо мной кто-то прошёл. Болтануло! — крикнул Артемьев.

— На приборы смотри! На приборы!

В ту же секунду мой ЛаГГ-3 влетел в спутную струю. Самолёт вновь швырнуло вправо. Внутреннее ощущение, что истребитель начинает переворачиваться на спину и срываться в штопор.

Виски мгновенно запульсировали, а дыхание остановилось.

Я сразу вцепился в ручку управления, не позволяя ей уйти куда-то в сторону. А ведь желание взять её на себя было огромным. Вновь я бросил взгляд на прибор «Пионер».

Шарик скольжения улетел в самый край стеклянной колбы, а стрелка крена подошла к отметке 45°. Сразу же и вариометр показал вертикальную скорость снижения.

Я сразу начал вытаскивать самолёт из сваливания и выравнивать после такой болтанки. Мозг продолжал бороться с ощущениями, ставя во главу показания приборов.

Секунда, две, три, четыре… «Шарик» пополз обратно к центру.

— Вот… так, — произнёс я и выдохнул воздух сквозь сжатые зубы, чувствуя, как под гимнастёркой течёт пот.

Я выровнял крен, проверил вариометр и высотомер. Стрелки стабилизировались на прежних отметках.

— 23-й, на связь, — запросил я Борисовича

— Нормально всё. Хорошенько… болтануло. Держу курс 90 градусов, высота 800.

— Понял. Рассчитываем снижаться через 3 минуты.

Через указанное время я предупредил Артемьева, что начинаю снижаться по прямой. Обороты немного сбросил, чтобы не разогнать самолёт сверх меры на снижении. И далее отклонил ручку управления от себя.

Стрелка вариометра качнулась вниз, зафиксировав вертикальную скорость снижения в 3 метра в секунду. В это же время и высотомер начал «отматывать» показания.

— 400 метров… 350… 300, — отсчитывал я вслух.

Но в кабине по-прежнему был полумрак, а за стёклами клубилась серая мгла.

— 300 метров в облаках. 250… 200, — проговорил я уже в эфир.

И вот теперь облачность казалась более светлой и неоднородной. Я контролировал приборы, не допуская крена, и продолжал визуально искать землю.

И в этот момент серая пелена вдруг разорвалась.

Сплошное «молоко» сменилось клочьями тумана. В следующую секунду истребитель вывалился под нижнюю кромку облачности.

— Выхожу… 150 метров, — произнёс я, чтобы меня слышал Артемьев.

Перед глазами развернулась панорама раскисших от осенних дождей полей, пожелтевших перелесков. А ещё я узнал извилистую ленту реки Сейм.

— Снижайся с курсом 70°. Я на 100 метрах.

— Понял. Начал, — ответил мне Артемьев.

Я плавно довернул истребитель, чтобы река оказалась у меня по левому борту. Следом начал сверять ее характерные изгибы с картой в наколенном планшете.

— Вышел… эм… не знаю, где я, — произнёс Сергей Борисович.

Я быстро осмотрелся, но ЛаГГа моего ведомого не увидел.

— Реку наблюдаешь? — запросил я.

— Сейчас. У меня справа. А вон, и тебя наблюдаю! — быстро восстановил ориентировку Артемьев.

Вскоре он пристроился ко мне слева, а я продолжил искать глазами следующий ориентир. Через минуту по правому борту показалась чёткая линия железнодорожной ветки Коренево — Льгов.

— Пойдём по «компасу Кагановича», — дал я команду в эфир, намекая на ориентировку по железной дороге.

— Принял. Я слева на месте.

— Наблюдаю.

До аэродрома оставалось буквально две-три минуты полёта по прямой. Через это время мы вышли на Льгов и отвернули к нашему лётному полю. Выполнив проход и выпустив красную ракету, мы сделали ещё один круг над аэродромом.

Следом вышли на посадочный курс и уже приготовились выпускать шасси.

— 23-й, Пасеке, вам на круг. 88-й, посадку разрешил. Садиться на левую сторону, она посуше, — дал команду дежурный по стартам на аэродроме Льгова.

— Понял. Дайте команду ещё одну машину подготовить, — произнёс я в эфир, выровнял самолёт под нижней кромкой и выпустил шасси.

— Дадим, 88-й.

Через минуту колёса шасси коснулись влажной осенней травы. Затормозив, я начал заруливать на стоянку. Подрулив в район капониров, на краю лётного поля, я выключил зажигание. Винт дёрнулся и замер.

Открыв фонарь, я начал быстро вылезать из самолёта. Даже мой механик Степан Донских не успел ещё подойти к истребителю, а я уже выскочил из кабины.

— Акимыч, самолёт подготовили? — спросил я.

— Он уже готов. Пупкин… ну этот… с гнусавым голосом в нём сидит, — ответил старшина, помогая мне снять парашют.

Я освободился от лямок парашюта и заспешил в сторону землянки, где сидел командир БАО Максим Болтов. Но только я сделал несколько шагов, как заметил ещё несколько самолётов на стоянке, плотно укрытых маскировочными сетями и спрятанных под деревьями.

Четыре борта я узнал. Это были самолёты моей эскадрильи. А вот ещё четыре ЛаГГа были мне неизвестны. Издалека их особо было не рассмотреть. Возможно, это самолёты эскадрильи капитана Ростислава Шадрина.

За моей спиной на грунтовую полосу садился Артемьев. Только он коснулся полосы и начал тормозить, как меня окликнул знакомый молодцеватый голос.

— Андрюха, голова и два уха! Ну, в смысле, Николаевич, — громко позвал меня Коровин.

Командир нашего полка шёл ко мне, одетый в кожаную куртку и лётный комбинезон. Василий Иванович дымил папиросой и пребывал в весьма хорошем настроении.

— Товарищ командир, задание выполнено. Разведку провели, — доложил я, когда комполка подошёл ко мне вплотную.

Он затянулся и выдохнул в сторону табачный дым папиросы.

— Выполнил, значит. Молодец! Теперь, я тебя представлю…

— Командир, заранее спасибо, но плёнку в штаб доставить стоит очень срочно. Согласовать вылет надо, — перебил я Коровина.

— Знаю. Уже всё согласовал. Вон самолёт Пупкина. Забирай плёнку, прыгай в ЛаГГ и в Брянск. Тебя там встретит представитель разведотдела 50-й армии.

— Надо бы сразу в командование фронта передать, — настаивал я.

— Знаю. Вот там уже им всё и скажешь. Ближе, чем аэродром Городище в Брянске ничего нет. Ты мне ответь, как вообще прошёл вылет? Что там нашли?

Я скрывать не стал и сразу изложил командиру, где мы и что обнаружили. Ещё и на карте ему показал. Пока мы шли к самолёту, Коровин продолжал удивляться от содержания информации.

— Сковырнули вы так. Как вам вообще удалось вырваться⁈ Там же наверное зенитный огонь был плотный, как паутина, — удивился Коровин.

— Повезло, — ответил я.

Мы с ним как раз прошли рядом с моим ЛаГГом, и Василий Иванович внимательно посмотрел на самолёт. На нём не было свежих пробоин и царапин.

— Чё то тебе прям хорошо повезло. Ни одной дырки! Это как⁈

— А как по-другому⁈ Мы в облака ушли, — ответил я.

Тут Коровина, что называется, понесло.

Он закашлял и раскрыл глаза настолько широко, что они вот-вот должны были выскочить.

— Что вас так удивило? — уточнил я.

— Ты издеваешься, Андрюха⁈ Ты когда «слепому» полёту успел так хорошо научиться?

Что-то странное говорит Коровин. Я смотрел лётную книжку моего предшественника и видел там допуск с формулировкой «к полётам в СМУ».

— А разве не умел? — уточнил я.

Коровин посмеялся, затушил папиросу и выкинул окурок.

— Николаич, не то, что не умел. Я сам тебя «возил» на «ишачке» двухместном, и ты в облаках летал на оценку «хреново». Вроде и летел, но я бы с тобой ещё полетал. Не думал, что вы в облака решитесь уйти.

Во дела! Оказывается, предыдущий Михайлов имел натянутый допуск в СМУ.

— Командир, ну там по-другому нельзя было. Можете теперь быть уверенным, что допуск у меня настоящий. Считайте, что освоил новый для себя пункт программы подготовки, — сказал я.

Василий Иванович покачал головой, достал листок и протянул его мне. На нём были записаны погодные условия, сигналы опознавания и позывной аэродрома.

— Давай, ни пуха!

— К чёрту, — ответил я и заспешил к ЛаГГу, подготовленному к вылету.

Кассету со съёмкой уже загрузили в отсек за бронеспинкой, разместив брезентовый мешок под стойкой радиоаппаратуры. Я быстро обошёл самолёт и начал залезать в кабину.

Пупкин стоял на правой усиленной части крыла и смотрел, как я готовлюсь.

— Андрей Николаевич, погода плохая, — сказал мне Вася, когда Акимович помогал мне надеть парашют, стоя слева от меня.

— Чё, серьёзно⁈ — спросил я, сделав задумчивый вид.

— Дюже дрянная погодка, Николаич, — сказал Степан Донских, улыбнувшись мне.

— Да. Моя мама мне говорила, что в такую погоду правильный хозяин скотинку дома оставляет в хлеву, — добавил Пупкин.

— Хорошее сравнение. Спасибо, Вась, — ответил я.

— Да не за что. Может не надо лететь?

— Не каркай, Васька. Задание у командира. Ты как не военный прям, ей-Богу, — заворчал на него Акимович и стукнулся со мной кулаками.

Я подставил кулак и Васе. Он улыбнулся и тоже стукнул. Сразу «вкурил» парень, как надо.

— От винта! — дал я команду и начал запускать самолёт.

Уже через несколько минут колёса оторвались от лётного поля, и я занял курс в направлении Брянска.

Времени до наступления темноты оставалось не так уж и много. А ведь надо было ещё и вернуться во Льгов. На часах уже 16:00, а мне лететь ещё примерно 35 минут.

Погода испортилась окончательно: нижняя кромка влажных, свинцовых туч опустилась до 100 метров и моросил мерзкий осенний дождь. Пробивать облака и лететь вслепую до Брянска я не стал. Ситуация не та сейчас.

Риск навигационной ошибки был слишком велик, а плёнку нужно было доставить наверняка. Так что вновь пришлось обратиться к «компасу Кагановича», а именно использовать надёжный, визуальный ориентир — железную дорогу. В данном случае ветку Льгов — Навля — Брянск.

Через полчаса я заметил, как поредели леса и впереди сквозь серую пелену проступили окраины Брянска. Справа блеснула лента реки Десны, а земля вокруг города оказалась изрыта сетью траншей и позициями зенитных батарей.

Ориентируясь по излучине реки и знакомым приметным ориентирам, я вышел прямо на лётное поле аэродрома. Предварительно пустил красную ракету, чтобы обозначить себя. В районе этого аэродрома однозначно ПВО не хуже, чем на узловой станции Льгова. Могут и занервничать.

— Городище, 88-му на связь, — запросил я, выполняя полёт по кругу, но в наушниках услышал лишь треск.

И в этот момент в воздух взмыла зелёная ракета, показывающая, что посадка разрешена.

Вскоре мой самолёт коснулся мокрой травы лётного поля. Сразу же я начал работать педалями, жёстко удерживая нос по курсу и парируя попытки истребителя скапотировать на скользкой жиже.

Один из механиков указал мне, куда зарулить, и я начал поворачивать в направлении одного из пустых капониров. Как только винт ЛаГГ-3 дёрнулся и замер, я услышал, как мелкие капли дождя стучат по остеклению кабины.

К самолёту подбежали техники дежурного звена и подложили колодки под колёса. Пока я вылезал из кабины, они уже приготовили брезентовый чехол, чтобы накрыть капот.

— Добрый вечер! За вами уже приехали. Сказали ожидать у самолёта, — объяснил мне один из техников.

Я поблагодарил ребят за приём, забрал кассету из самолёта и осмотрелся по сторонам.

На самом лётном поле не было ни одного самолёта. Все были максимально рассредоточены по периметру и загнаны под кроны деревьев. Техника стояла в П-образных капонирах. Сверху самолёты были укрыты маскировочными сетями, в которые механики густо вплели различные ветки. Недалеко от себя я разглядел знакомые силуэты И-16 и бипланов И-153 «Чайка», чьи фюзеляжи тускло поблёскивали от непрерывной мороси. Чуть дальше виднелись носы МиГ-3 из состава дежурного звена. На противоположной стороне аэродрома стояли штурмовики Ил-2, вокруг которых суетились оружейники, подвешивая бомбы и реактивные снаряды.

Со стороны леса ко мне приближалась группа из трёх человек в плащ-палатках, ступающих по раскисшей земле. Через минуту они оказались рядом со мной.

Увидев одного из них, я не смог сдержать радостной улыбки. Лицо старого знакомого блестело от капель дождя. И взгляд был такой же усталый. Вот только на петлицах теперь знаки различия подполковника.

— Добрый вечер, товарищ командир! — поприветствовал я.

— Здорово, Андрей! А чего не лошади? — улыбнулся Резников, пожал мне руку и приобнял за плечи.

— В этот раз коня не было, — ответил я, вспоминая, как после прошлой разведки мне пришлось скакать на лошади в штаб одной из Оперативных групп Западного Фронта.

Рядом с Алексеем Семёновичем были ещё два представителя командного состава. Среди них был и майор Кораблёв. Тот самый начальник отделения разведотдела 50-й армии, который и ставил мне задачу на разведку.

— Молодец, Михайлов! Кассета где? — спросил майор, пожимая мне руку.

— Вот она, — показал я ему мешок.

— Отлично. Теперь следуй за нами. Командующий фронтом сейчас в штабе армии и ждёт разведданные. Готовься ему доложить результаты разведки лично.

Дождь начал идти сильнее, сгущая свинцовые тучи над аэродромом Городище. Техсостав заканчивал работу на технике, укрывая самолёты и растаскивая баллоны и бочки по укрытиям.

Больше всех «отсвечивал» только ПС-84, стоявший ближе всех к полосе под охраной нескольких бойцов. Очень он был похож на тот самый транспортный самолёт, который доставил меня в Клоково этой ночью.

— Товарищи командиры, нам бы поторопиться. Надо проявить плёнку, — предложил третий человек, который приехал меня встречать.

Он был моложе всех, а на петлицах у него были «кубари» старшего лейтенанта. Похоже, что это один из подчинённых Захара Васильевича Кораблева. А может, и старший дешифровщик.

— Да. Забирай кассету у Михайлова и поезжай вперёд нас в лабораторию. Быстро проявляйте плёнку и сразу в штаб на рассмотрение командующему фронтом.

— Сделаем, — кивнул старлей.

Я отдал ему брезентовый мешок и парень заспешил по стоянке в сторону выхода с аэродрома. Следом за ним направились и мы.

Резников шёл справа от меня, а Кораблёв чуть сзади. Батя не молчал, а проводил со мной как будто инструктаж перед встречей с командующим фронтом.

— О результатах разведки нам всё расскажешь в машине. Заодно объясним, как себя вести, — начал говорить Алексей Семёнович.

— Есть какие-то особенности? — спросил я.

— Много. Ты же на встречу с самим Ерёменко едешь. А с ним шутки плохи, — ответил Кораблев за Резникова, переступая лужу.

— Настолько суровый? — уточнил я.

— Я бы сказал эм… весьма придирчивый, — шепнул мне Резников, чтобы Кораблев не слышал.

Недалеко от стоянки находились две машины ГАЗ-М1. Одна из них уже отъехала и направилась по раскисшей грунтовой дороге в сторону Брянска. Ещё одна «эмка» была заведена и тихо гудела на холостых оборотах.

Я и Резников сели на заднее сиденье, а Кораблёв занял место впереди. Через несколько минут мы уже тряслись на ухабах по дороге к штабу 50-й армии. В салоне пахло сыростью и табачным дымом, но Резников с ходу решил заняться инструктажем «по мерам безопасности при докладе командующему фронтом».

— Слушай меня внимательно, Андрей. Ерёменко мужик крутой, на расправу скорый. Если что не по его, то с землёй сровняет. Поэтому запоминай правила.

Голос Бати звучал с отеческой заботой.

Резников строго-настрого запретил извиняться за внешний вид.

— Ты с боевого вылета, а не с парада. Зашёл, встал по стойке смирно, доложил громко и чётко. Никаких запинок, — объяснил Алексей Семёнович.

— Понял, — спокойно ответил я.

— Докладываешь только то, что видел своими глазами. Высота, курс, ориентир, количество танков… если заметил, конечно. Если генерал-полковник Ерёменко спросит, куда они пойдут завтра — молчи. Знаю, что ты парень грамотный и можешь предложить что-то своё. Но твоё дело — разведка, а не стратегия. Начнёшь предполагать, командующий тебя сожрёт.

Я молча кивнул и взглянул на карту в своём планшете. Мысли у меня и вправду были, но решение о передислокации войск, если таковые понадобятся, будут принимать другие люди.

И в самом конце столь целевого инструктажа Резников перешёл к психологии.

— Андрей, и самое главное. Если Ерёменко начнёт давить, скажет что тебе со страху деревянные макеты привиделись, что ты паникёр и трус, не тушуйся. Стой на своём намертво. Он не терпит слабаков, но уважает тех, кто уверен в своих данных. Понял меня?

— Конечно, товарищ командир.

В этот момент к нам с переднего сиденья повернулся Кораблев и посмотрел на Резникова.

— Может лучше не поведём его, Семёныч? Не выдержит. Молодой ведь. Вспомни того капитана, который чуть в обморок не упал.

Алексей Семёнович посмотрел на меня и вытер лоб, взмокший от пота.

— Я за Михайлова ручаюсь. С мессерами справлялся и здесь не стушуется.

— Алексей Семёнович, тебе верю. Но это не одно и то же, что перед Ерёменко стоять.

Чем больше эти два «не мальчика, а мужа» говорят о командующем фронтом и его суровом нраве, тем больше мне не терпится с ним встретиться. Относительно недавно Ерёменко Андрей Иванович получил звание генерал-полковника и сейчас готовился отражать удар немецких войск на Брянском направлении. В прямом смысле, на Брянск, а не с какого-то другого направления, что было большой ошибкой. Немцы ударят не только на стыке Резервного и Брянских фронтов и проведут отвлекающий удар «в лоб» на Трубчевск, но и с южного фланга. Быстро выйдут к Орлу и поставят под угрозу полного окружения 3-ю и 13-ю армии.

— Захар Василич, всё будет нормально. Он же всего лишь человек, — спокойно ответил я.

Кораблёв что-то проворчал себе под нос и отвернулся, уставившись перед собой. Он достал портсигар и закурил. Окна уже начали запотевать, и водитель периодически протирал лобовое стекло тряпкой. В перерывах между протирками он отчаянно сигналил, требуя уступить дорогу.

За окном в это время медленно тянулись колонны пехоты в намокших шинелях и плащах. Бойцы и их командиры шли ссутулившись под дождём. На обочине ревел мотор застрявшего грузовика ЗИС-5, который красноармейцы пытались вытолкать из колеи. Его объезжали гужевые повозки с ящиками.

Не дожидаясь, когда Захар Васильевич докурит, Резников попросил у меня карту. В это время и Кораблев у себя достал свою карту из портфеля.

— Рассказывай детально, Андрей Николаевич. Что конкретно видел? — спросил у меня Алексей Семёнович сухим и напряжённым голосом.

— Бронетехника замаскирована в лесных массивах здесь и здесь, — показал я на район между городами Шостка и Глухов.

— Чем докажешь? Ты не думай, что я тебе не верю. Нужны аргументы, — повернулся ко мне Кораблев.

— Следы от траков и колёс грузовиков. Сплошные линии, ведущие в лес, а из него ничего не выходит. Много просек, силуэты «коробочек», замаскированные сетями. Но главное — слишком много техники стянулось к переправам. Колонны идут вперемешку с огромным количеством грузовиков с бочками двухсотлитровыми и несколькими цистернами. Ну и пролетая над лесом, этих «полей» с бочками я увидел очень много.

— А ПВО? Как атаковали? — спросил Резников.

— Зенитки прикрывают узлы снабжения и переправы. Пока мы летели над переправой, никто не стрелял. Как будто не видели, хотя я уже сделал «горку» и снял их скопление. Далее, ПВО там не статичное. Зенитки калибра 20 и 37 миллиметров идут прямо в походных порядках колонн. А у понтонных переправ и складов топлива также ещё и 88-миллиметровые батареи. Мы были низко, так что они по нам не работали.

Резников кивнул и отдал мне карту.

— Снимал как? Одиночными кадрами? — уточнил Кораблев.

Я знал, что вопросы у командования возникнут, если буду снимать одиночно. Поэтому в полёте, когда вошли в тыловые районы немцев, я снимал несколько иначе.

— Нет, серийная съёмка. По всему маршруту в районе расположения этой группировки камера работала.

— Грамотное решение. Ладно, посмотрим что на это скажет командующий, — ответил Захар Васильевич, когда мы подъезжали к очередному лесному массиву.

Расположение штаба 50-й армии было не так уж и просто найти. Оно находилось в лесу на окраине Брянска и состояло из заглублённых в землю блиндажей в несколько накатов брёвен и крепких деревянных изб, тщательно замаскированных сверху сетями. Окна были плотно занавешены, чтобы в ночное время лишь при открытии дверей блиндажей наружу на секунду вырывался тусклый свет.

На раскисшей лесной поляне стояла автомобильная техника, накрытая брезентом. Здесь были грузовики-полуторки, штабной автобус ЗИС-8 и сразу не меньше пяти легковых машин ГАЗ-М1.

Между блиндажами быстро перемещались посыльные и штабные служащие с кожаными планшетками. Мы остановились и вышли в направлении одного из укрытий.

Сразу пройти к командующему у нас бы и так не получилось. Нужно было дождаться проявки снимков и полного дешифрирования со стороны специалистов. Пока же Резников забрал меня в блиндаж, в котором размещалось управление ВВС 50-й армии. Оно располагалось метрах в пятидесяти от главной землянки.

Внутри было натоплено железной печкой-буржуйкой. Вдоль стен тянулись сколоченные из досок столы, заваленные полётными картами, сводками погоды и журналами. В углу еле слышно трещали зуммеры полевых телефонов УНА-Ф, через которые несколько связистов держали контакт с аэродромами базирования ВВС армии.

— Садись сюда. Сейчас тебе чай принесут, — показал Алексей Семёнович на ящик недалеко от своего стола.

Пока я обсыхал, стянув мокрый шлемофон и расстегнув куртку, Резников принимал доклады с полков. Командующий ВВС сейчас находился на совещании у Ерёменко, так что пока Алексей Семёнович решил не сидеть без дела.

— Понял. Да, у меня, Вась. Верну его тебе сегодня, не переживай, — улыбнулся Резников и подмигнул мне, когда разговаривал с Коровиным. — Всё, отбой.

Резников и повесил трубку.

— Как у них там дела? — спросил я.

— Нормально. Кстати, ты как устроился комэской? Личный состав уже изучил?

— Познакомился. Некоторых уже проверил в бою.

Резников кивнул и отложил в сторону карандаш. Похоже, его интересовал кто-то конкретный.

— У тебя есть командир звена один по фамилии Артемьев, — понизил голос Алексей Семёнович.

— Да. Старший лейтенант Сергей Борисович Артемьев. Кстати, летал со мной на разведку. А что-то случилось?

Подполковник Резников кивнул, но дальше развивать тему не стал.

— Не, ничего. Повнимательнее с ним. Человек опытный. Может принести… пользу, — сказал Алексей Семёнович.

— Понял, командир.

Странно, что Батя так заинтересовался Артемьевым.

Я уже заканчивал пить чай, пока Резников выяснял полную картину и количество исправных штурмовиков и бомбардировщиков. И результат был не совсем хороший.

— Что значит двигателей нет? Снимайте с битых машин. Как можно быстрее необходимо подготовить. Давай, пишу. Штурмовиков Ил-2 боеготовых восемь бортов. И всё⁈

Совсем не густо для целого штурмового авиационного полка. Когда дело дошло до Пе-2, то картина была ещё хуже. Следом ему доложили из ещё одного истребительного полка.

— МиГов — шесть, И-16 — десять, а ЛаГГов… а ЛаГГов у тебя нет.

Алексей Семенович только повесил трубку, записав данные о количестве бомбардировщиков СБ, как ему вновь позвонили.

— Да. Понял, идём, — произнёс он и показал мне на дверь.

Резников быстро собрался, надел фуражку, и мы вышли из блиндажа. По пути он мне рассказал, что командующему фронтом уже предоставили снимки. Теперь он хочет услышать меня.

— Помни наш разговор в машине. Главное, не тушуйся, — продолжал настраивать меня Резников, когда мы спустились в блиндаж командования.

Резников постучался в дверь, и нам разрешили войти.

— Я это всё вижу. Но для меня это не доказательства. Каждый раз одно и то же — танковые подразделения, колонны, перемещения. Никакой конкретики, — услышал я суровый голос.

Тяжёлая дверь за моей спиной в этот момент закрылась. Свет исходил от несколько керосиновых ламп, отбрасывающих тени на бревенчатые стены. Связисты в углу непрерывно говорили в трубки полевых телефонов.

Со мной рядом теперь стоял Кораблёв, который замер и не шевелился, даже когда с его фуражки капала вода. В штабном блиндаже было невыносимо душно. Жар от буржуйки смешивался с махорочным дымом и запахом сырого брезента. А ещё кисло-серным запахом реактивов, с помощью которых проявляли снимки.

В центре помещения над столами, заваленными оперативными картами, кипела работа. Несколько генералов просматривали снимки и сверяли их с картой. В этот момент к одному из них и обратился представитель разведотдела армии.

— Товарищ командующий фронтом, это лётчик, который летал на разведку, — показал на меня Захар Васильевич, но его тут же перебил человек в гимнастёрке с генеральскими звёздами на петлицах.

— Фамилия, звание и должность. Только пускай сам ответит, — повернулся ко мне командующий фронтом, впившись взглядом исподлобья.

В помещении все замолчали, ожидая моего ответа.

Генерал-полковник Андрей Иванович Ерёменко выглядел грозно. Он был высокого роста, коротко стрижен, круглолицый с массивным подбородком. Под глазами у командующего Брянским фронтом были синяки от недосыпа.

Ворот его гимнастёрки был расстёгнут, а сам он слегка покачивался вперёд и назад, упираясь кулаками в стол.

Я сделал пару шагов вперёд к столу и посмотрел в глаза командующему. Чувствовалось, что он как будто пытается меня переглядеть.

— Командир 2-й эскадрильи 126-го истребительного полка, старший лейтенант Михайлов, — представился я.

Ерёменко кивнул, убрал руки за спину и медленно обошёл стол.

— Докладывайте, старший лейтенант. Только без сказок. Мне тут разведка каждый день танковые армады рисует.

Я уже знал, что генерал-полковник может ждать даже малейшей запинки от меня. Тогда бы он моментально обрушил на меня свой генеральский гнев. Так что надо было говорить спокойно и без больших остановок.

Я доложил ему, что и где я наблюдал во время вылета, указывая на район Глухово и Шостки. Не забыл и про воздействие с земли.

— ПВО выстроено не для защиты самих танков. Эшелонированный зенитный огонь прикрывает переправы и узлы снабжения. Колонны выстроены в походные порядки, — продолжал я докладывать и указывать на карте места скопления техники на переправах.

Ерёменко взял лупу и подошёл к снимкам. Один из генералов показал ему на снимок, и лицо командующего фронтом посерело. Вглядываясь в серые пятна на фотобумаге, желваки генерал-полковника нервно заходили на скулах.

— Продолжай. Что ещё видел? — сказал Андрей Иванович.

— Наблюдал несколько цистерн наливняков, грузовики с бочками и сами склады. Также в голове колонны видел понтонные парки на прицепах, они вдвое длиннее обычного грузовика.

На меня посмотрел один из генералов, у которого были авиационные петлицы, подмигнул мне и показал остановиться. В этот момент он перехватил слово.

— Андрей Иванович, аппарат деталей не даст, но посмотрите на саму структуру построения. Ложные деревянные колонны не выстраивают с такой идеальной маршевой дисциплиной и дистанциями на многие километры. Да и шквальный зенитный огонь, под который старший лейтенант попал, над фанерой не ставят.

— Я это уже слышал, Фёдор Петрович, — ответил ему Ерёменко.

— Но теперь мы это ещё и видим, товарищ командующий, — добавил генерал-майор.

Андрей Иванович замолчал и вновь начал мерить шагами помещение блиндажа. Я встретился взглядом с «авиационным генералом», и он показал мне поднятый вверх большой палец. Похоже, что передо мной командующий ВВС всего Брянского фронта генерал-майор Полынин.

Ерёменко медлил с ответом, продолжая смотреть в пол и вышагивая по блиндажу. Понять генерал-полковника сейчас можно. Ведь сейчас ему нужно будет решиться доложить в Ставку, что немцы готовят прорыв совсем не там, где они рассчитывали. Мало того, ещё и доказать это.

— Разведку и командующего авиацией фронта я уже выслушал. В вашей компетенции я не сомневаюсь. Но и немцы тоже не дураки. Что если они гонят колонны, чтобы мы сняли заслоны с направления на Брянск, а сами развернутся и ударят нам в лоб, как мы это и ожидали? Нет, это всё маскировка, товарищи.

Нельзя так говорить о знаменитом генерале, но он весьма упёртый человек. Начальник разведки его не убедил. Командующий ВВС фронта тоже. Хоть бери и Сталину звони.

И ведь очевидно же, что мощный удар во фланг на Орёл приведёт к окружению двух армий. Там даже авиации нет, чтобы оказать поддержку кроме моей эскадрильи во Льгове.

— Товарищ командующий, разрешите? — встал со своего места ещё один генерал.

— Давай, Георгий Фёдорович.

А вот это похоже начальник штаба фронта — генерал-майор Захаров. Если всё будет идти как было в моей реальности, он встанет во главе фронта в самые тяжёлые дни отступления… и отсутствия Ерёменко по причине ранения.

Захаров положил руку на край карты и взял двухцветный карандаш, как указку.

— Старший лейтенант принёс недостающий элемент. Это не маскировка. Мы считали это перегруппировкой для удара на Брянск. Но посмотрите на конфигурацию фронта.

Начальник штаба Брянского фронта провёл карандашом широкую дугу и остановился, подождав когда Ерёменко подойдёт ближе.

— Что здесь? — спросил Андрей Иванович.

— Юго-Западный фронт разгромлен, и 2-й танковой группе Гудериана незачем биться лбом о подготовленные рубежи 50-й армии под Брянском. Грузовики, бочки, многочисленные колеи от гусениц и понтоны, которые видел Михайлов, означают только одно. Немцы воспользуются этой дырой и ударят в глубокий обход на Орёл, чтобы перерезать наши коммуникации с Москвой.

Ерёменко сжал нижнюю губу и вновь начал наматывать круги по блиндажу. Сейчас ему нужно принять решение. И, как и любому командиру, любого уровня, ему за него придётся отвечать.

— Андрей Иванович, у нас стоит в Городище ПС-84. Через час он должен вылететь на Москву, — тихо сказал Полынин.

Это был тонкий намёк на то, что есть возможность передать снимки в Ставку. Либо и вовсе самому Ерёменко полететь с докладом.

Командующий фронтом поднял голову и посмотрел на Захарова.

— Ты же понимаешь, что нас могут не услышать? Эти разведданные меняют всю конфигурацию обороны. Мы можем с тобой ошибаться, — тихо сказал Ерёменко.

— Ошибаться можно, товарищ командующий, — ответил ему Захаров.

— Можно-можно. А вот врать нельзя. Связь со Ставкой Верховного главнокомандования!

Спустя полчаса я уже вновь подъезжал к аэродрому Городище. Времени до наступления сумерек оставалось мало, так что надо было торопиться.

Сопровождал меня младший лейтенант из оперативного отдела ВВС 50-й армии. «Эмка», в которой мы ехали, тяжело подпрыгивала на ухабах раскисшей дороги, пробиваясь к взлётной полосе.

Младший лейтенант сидел на переднем сиденье и тяжело вздыхал, стараясь не открывать взгляд от дороги.

Лицо у парня было осунувшимся, а сам он был бледным. И чем дольше мы ехали, тем ему становилось не по себе. Видно, что он неважно себя чувствует.

— Тошнит? — спросил я у парня, дотронувшись до его плеча.

Младший лейтенант кивнул, но поворачиваться ко мне не стал.

— Я просто не очень хорошо дорогу переношу, — объяснил молодой парень, ещё и заикаясь к тому же.

Судя по его голосу, он стеснялся этой своей особенности. Я порылся в карманах и нашёл в гимнастёрке припрятанные на особый случай три конфеты «Дюшес».

— Держи. Рассасывай и полегчает, — угостил я младшего лейтенанта, затем и водителя.

— Спасибо, — ответил мой сопровождающий, а за ним и водитель.

Дождь прекратился, а солнце уже почти скрылось за горизонтом. Разрывы в облаках были сейчас окрашены в багровые тона.

Через несколько минут ГАЗ-М1 затормозил у кромки лётного поля. Я поблагодарил водителя, открыл дверцу и вышел из машины. Младший лейтенант вышел тоже, чтобы сопроводить меня к самолёту.

В это же время по грунтовой полосе выполнил разбег и оторвался транспортный ПС-84. Я увидел, как от места стоянки этого самолёта отъехали две штабные «эмки». Вполне возможно, что на этом транспортном самолёте в Москву улетел кто-то из командования Брянским фронтом, чтобы доказать возможность удара 2-й танковой группы Гудериана в направлении на Орёл.

Мы уже почти подошли к самолёту, как мой сопровождающий прокашлялся, готовясь передать поручение.

Младший лейтенант стушевался, зашуршал страницами блокнота, лихорадочно вчитываясь в свои же каракули.

— Информацию во Льгов мы отбили… или позвонили? В общем, гореть лампы будут ровно три минуты. И ещё, механики ваш МиГ заправили и подготовили.

Я снисходительно улыбнулся и похлопал парня по плечу.

— У меня ЛаГГ-3, дружище.

Младший лейтенант покраснел, стянул пилотку и потёр глаза.

— ЛаГГ, значит. Извините. Третьи сутки на ногах, в голове сплошная каша от сводок, ещё и почерк свой не разберу.

— Сейчас у всех много работы. Но кто, если не мы, верно?

Парень виновато кивнул, выдохнул и убрал блокнот.

Я подошёл к самолёту и принял доклад от механика. Быстро обошёл свой ЛаГГ, начал экипироваться и взглянул на часы. Время уже подходило к 18:42, так что надо было ускоряться.

Пока механик помогал мне с парашютом, младший лейтенант ещё что-то вспомнил.

— А вы же Андрей Михайлов из 126-го полка, верно?

— Да, есть грешок. А что?

— Я ж в оперативном отделе младший делопроизводитель. На вас подтверждение пришло из Льгова. От ПВОшников со станции. Нашли ваш сбитый Юнкерс.

— Хорошо. Ну, в смысле, хорошо, что сбитый. А на других моих ребят — Артемьева и Булкина? — спросил я.

— Да… были такие. Просто, говорят у вас это уже не первый сбитый.

— Ну и у Булкина не первый, и у Артемьева, скорее всего, тоже. У меня вроде восьмой уже, — ответил я, застегнув лямки и взяв у механика свой шлемофон.

Младший лейтенант уважительно посмотрел на меня, а механик показал поднятый вверх большой палец.

— Ну всё, поскакали, — произнёс я, и надев перчатку, стукнулся кулаками с механиком.

После этого я повернулся к младшему лейтенанту и тоже подставил ему кулак. Парень неуверенно стукнул его и посмотрел на меня.

— Удачи вам. Вы там, в небе, настоящим делом заняты, немцев бьёте.

— А ты не настоящим делом занят?

— Я-то что. Бегаю с бумажками, чужие приказы переписываю, даже в машине меня укачивает. Кому вообще нужна такая война в штабе?

Времени у меня было мало, но минутку этому младшему лейтенанту уделить можно.

— Слушай сюда, дружище. Посмотри на часы. Что видишь?

— Стрелки, цифры, а что?

— Ты видишь только стрелки. Пускай это пехота, разведчики, танкисты, артиллерия, ну и лётчики само собой. Но эти стрелки не пойдут, если внутри часов вылетит хоть одна маленькая шестерёнка. Без твоих бумажек, без точных сводок и правильно переданных телеграмм, войска никуда не выдвинутся. Так что и твой карандаш сейчас защищает Родину не меньше, чем мой самолёт.

Парень немного приободрился и выпрямился.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант, — ответил младлей.

Я снял перчатку, достал из кармана третью конфету «Дюшес» и отдал её парню.

— На обратную дорогу до штаба, — подмигнул я и пошёл садиться в кабину.

Посадку во Льгове выполнил без особых проблем. Если не считать того, что полосу мне подсветили не сразу. Пришлось даже покрутиться в вираже, чтобы не улететь далеко от примерного района полевого аэродрома.

После касания полосы меня с фонариками сопроводили к месту стоянки и я начал выключаться. Только гул двигателя затих, я прислушался к звукам аэродрома.

Помимо топота сапог механиков и техников, я слышал, как у кромки леса готовят к завтрашнему вылету самолёты.

Отчётливо было слышно лязг металла. Это наверняка «вооруженцы» вставляли тяжёлые ленты со снарядами. С разных концов лётного поля доносился скрип тележек с боеприпасами, плеск бензина, перекачиваемого ручными помпами из бочек, и приглушённые голоса техников, таскающих тяжёлые ящики по раскисшей грязи.

— Петро, если ты ещё раз уронишь ключ в эту жижу, я тебе его вместо свечи вкручу. Вот именно по самые твои… помидоры! — прозвучали угрозы со стороны соседнего капонира.

По всему периметру аэродрома угадывались силуэты самолётов. Никаких открытых источников света не было, но под чехлами или в нишах шасси иногда мелькали слабые огоньки от ручных фонариков.

Я отстегнулся, снял лямки и планшет с колена. Как раз в этот момент слева от меня взобрался на крыло Акимович с фонарём.

— Николаич, чаво не спится тебе? На ночь глядя прилетел.

— Там спать негде, вот и прилетел, — улыбнулся я и начал вылезать из кабины.

Спустившись вниз, я сдал самолёт и пошёл с Акимовичем по стоянке в направлении уже моего штатного ЛаГГа.

По пути мне попалась группа техников у одного из истребителей. Они пытались провернуть вал ручным стартером.

— Крути давай! Что ты за ручку держишься, как за мамкин подол. Это мотор, а не швейная машинка!

С другой стороны стоянки кто-то отчаянно тоже возмущался.

— Кто фонарь спёр? Я сливной кран на ощупь ищу, как юнец на первом свидании с девчонкой.

Мы шли со старшиной медленно, вслушиваясь в столь интенсивный «радиообмен» инженерно-технического состава.

— Двенадцать самолётов, Николаич. До утра будем работать.

— А батальон помогает? — спросил я.

— Конечно. Поднести, подать, ну и не мешать. Вот по такой формуле работаем. Кстати, ты ж не бачил те четыре ЛаГГа, что Иваныч Коровин со своей группой пригнал.

Если прилетела вся моя эскадрилья, а потом ещё четыре самолёта, тогда кто эти лётчики, что их пригнали? Получается, что весь полк рассадили на самолёты и ещё кого-то добавили.

— Нет. А что за ЛаГГи?

— Пойдём. Хоть трошки посмотришь. Странные вообще машины, — ответил Акимович, и мы прошли чуть дальше по стоянке к отдельно стоящим самолётам.

Пока мы шли, я пытался понять в чём странность новых самолётов по рассказам Акимовича.

— Да дюже непонятно, накой он нужен… тяжёлый. Пушка эта громадная, три бака всего оставили, но зато эти… предкрылки поставили. Может я трошки чего не понял, Николаич. Ты у нас «голова» и сам разберёшься, куда эти «дрыны» применять, — сказал старшина, махнув рукой.

— А почему «дрын»? — улыбнулся я.

Мы как раз подошли к самолётам и остановились.

— Да вот почему, — ответил Акимович, включил фонарь и подсветил мне носовую часть ЛаГГа.

В свете я увидел массивный ствол, выступающий прямо из кока винта. Похоже, что это 37-миллиметровая пушка Ш-37, и при всех возможных проблемах с манёвренностью, это было неплохим подспорьем в работе по земле.

Такой калибр превращал наш истребитель в «деревянный» штурмовик.

— Ну не «дрын», а всё же «летающая пушка». Вон и один пулемёт БС оставили, — сказал я.

— Оставили. Зато для этой пушки 20 снарядов только влезает.

— Лучше, чем ничего. При большом желании 5–7 танков, а то и все 10 можно подбить. А если звеном отработать, то это и в четыре раза больше, — мыслил я вслух.

Я подошёл к правой консоли и провёл ладонью по передней кромке крыла. Действительно, на этом самолёте были автоматические предкрылки. Это колоссальный плюс при пилотировании. Они не давали столь тяжёлому ЛаГГу свалиться в штопор на крутых виражах.

— Значит, одобряешь, Николаич? — спросил старшина Донских, когда я закончил обход самолёта.

— А почему бы и нет. Боюсь, что наша задача на ближайшее время — работа по земле. Так что, это лучше, чем одними «эрэсами» стрелять.

Закончив общение с Акимовичем, я пошёл в штабную землянку, где днём виделся с командиром БАО Болтовым. У входа как раз стоял и сам интендант 3 ранга, докуривая папиросу.

— С прибытием! Как там в штабе? — спросил Максим.

— Жарко, и все работают. Нам тоже уже задачи поставили?

— А то! Не знаем за что хвататься. Командир твоего полка взял управление на себя, так что пошли дальше обсуждать.

Мы спустились с Болтовым в землянку, где уже сидели вокруг стола с алюминиевыми кружками майоры Коровин и Гаврилов. Они склонились над картой, а рядом с ними вёл расчёты коренастый старший лейтенант.

— Андрей Николаевич, с прибытием! Не голоден? — спросил у меня Коровин.

— Честно, чего-нибудь бы скушал, — ответил я, здороваясь с остальными.

Болтов сказал, что в столовой ещё не свернули столы, так что поужинать я смогу. Но, не сразу…

— Три минуты твоего драгоценного времени, Андрей, и пойдём кушать вместе. Потом опять сюда, — ответил Василий Иванович и показал мне сесть.

— Предлагаю вам сначала познакомиться, Андрей, — кивнул хмурый Гаврилов на «новенького».

— Мы вроде поздоровались, но не представились. Комэск 2-й Михайлов Андрей, — ещё раз протянул я руку вновь прибывшему.

— Иван Алексеевич Николаев, лётчик-испытатель 1 отдела НИИ ВВС.

— Прибыли проверить в деле новые ЛаГГи? — спросил я.

— Да. На полигоне настрелялся. Теперь вот на войну…

Коровин прокашлялся, перебивая Николаева, и показал нам садиться.

— Есть уже охота. Там и поговорите. Давай к общему замыслу.

В общих чертах, на утро разработан, а точнее разрабатывается массированный упреждающий удар ВВС Брянского фронта и Дальней бомбардировочной авиации по районам Глухова и Шостки. Пока что основных данных по профилю полёта и точному времени удара нет, но картина общая и цели имеются.

Эскадрилью капитана Ростика Шадрина пока оставили в районе Орла. Их задача вместе с МиГами будет осуществляться прикрытие бомбардировщиков. А вот на наше прикрытие они отвлекаться не будут.

— У нас единственный полноценный полк на весь фронт. Я уж про ВВС армии вообще молчу. Ещё и прикрывать мы будем сами себя. Так что пойдём на ужин. А потом подумаем, как это лучше сделать, — сказал Коровин и скомандовал всем идти в столовую.

Спустя полчаса мы вновь собрались в землянке и обсудили план действий на завтра. И если с назначением ударной группы проблем не было, то с группой прикрытия возникли.

— По итогу, что мы решили. Первыми идёт звено Артемьева с РС-82. За ним уже следуем мы. Ну и четвёрка под управлением Храмцова прикрывает. Всё верно сказал? — произнёс Коровин, убирая карандаш от карты.

На этом постановку можно было считать оконченной, но у меня была ещё одна мысль.

И моё предложение «не зашло» Коровину с самого начала. Гаврилов и вовсе вышел покурить. Трижды. Ну а испытатель Ваня Николаев просто отстранился от планирования.

— Давай так, Николаевич. Ты выйдешь, подышишь, и мы снова соберёмся.

— Не-а, командир. Я говорю, что так будет правильно сделать. И надо уже сейчас дать указание на перевозку имущества.

В этот момент вернулся Гаврилов вместе с Максимом Болтовым. Ведь задачу, скорее всего, придётся выполнить ему.

— Ну давай, Николаевич. Глаголь свою мысль, — сказал Коровин и сложил руки на груди.

— Мысль следующая. После выполнения задания предлагаю выполнить аэродромный манёвр, то есть не возвращаться после налёта на тот же аэродром, с которого взлетали.

Гаврилов почесал затылок, а Коровин хлопнул по столу.

— И куда ты предлагаешь садиться? Ты где ж столько площадок найдёшь?

— Командир, мы все прекрасно понимаем, что как только мы сядем, по аэродрому нанесут удар. Тем более что немцы знают где Льгов. Мы и взлететь не успеем, чтобы выйти из-под удара. У нас только два пути — поднимать прикрытие, снимая самолёты с задачи, или перелёт на заранее подготовленные запасные площадки.

— Вот именно, что заранее. Где ты их сейчас найдёшь? — спросил Коровин.

Я повернулся к Максиму и тот почесал небритую щеку.

— Парочку площадок у нас есть. Сегодня там даже грунт проверили. Например, вот здесь. Район Иванино и Лукашевки. Если сейчас выдвинуть передовую команду, то разместимся и будем готовы принимать утром. Только нужно согласование.

Коровин поменялся в лице и переглянулся с Гавриловым.

— А маскировка? — спросил заместитель комполка.

— Всё с собой, но и там можно будет спрятать под деревьями.

— Всю эскадрилью? — уточнил Коровин.

— Да. Там два огромных поля. Половину на одно посадим. Второе чуть севернее, в двух километрах. Все влезут.

— И связь долго тянуть не нужно, — заметил Василий Иванович. Что скажешь, Виталич? — спросил он у Гаврилова.

— Дело стоящее, — кивнул Александр Витальевич.

— Хорошо. Надо только с твоим начальством согласовать, Болтов. Готовьтесь выдвигаться.

Максим кивнул и вышел из землянки. Следом пошли на перекур и Николаев с Гавриловым. Я забрал карту и собрался идти к своим лётчикам ставить задачу.

— Андрюха, задержись, — сказал мне Василий Иванович, накидывая на плечи свой кожаный реглан.

— Да, командир.

Он достал из кармана коробочку, подошёл и протянул мне.

— Твоя «июльская» медаль «За отвагу». Пришла сегодня утром. Перед самым нашим вылетом.

Я взял коробочку и открыл её. Внутри лежала награда с прямоугольной колодкой, покрытой красной лентой. А на самой медали был изображён танк Т-35 и три И-16.

— Служу Советскому Союзу! — ответил я.

— Молодец. Ты уж там ребятам объясни, что к чему. Не все из них летали на штурмовки и сбили 7 самолётов.

— Восемь. Юнкерс подтвердили.

— Подтвердили? В штабе небось узнал. Видимо, со станции Льгова от ПВОшников пришла телеграмма прям в штаб к Резникову. Так что да — 8 сбитых.

Придя в палатку и приведя себя в порядок, я подозвал всех лётчиков к столу в центре. Я разложил карту и поставил рядом керосиновую лампу. Оглядев всех, уже собирался начать, но не нашёл ещё одного ведущего группы.

— А где товарищ политрук? — спросил я.

— Не приходил после ужина, — ответил мне Артемьев.

— Ладно. Время терять не будем. Расскажу ему отдельно.

Доведя особенности завтрашнего вылета, я дождался пока все зададут мне вопросы. Ведь, куда же без них. Самым активным был Шамиль.

— Командир, а если за успех дела мы по «ФАБ-100» пропустим? Ну или две по «ФАБ-50»?

Я улыбнулся, а со стороны остальных раздался сдержанный смех. Перед вылетом не стоит употреблять даже в небольших количествах.

— Не сегодня. Завтра трудный день. Тогда и пропустим. Значит, все и всё поняли. Главное запомните: ударили, вышли из атаки и сразу маневрировать. Никакого полёта по прямой. А теперь отбой.

Через полчаса все уже уснули.

Кажется, что я только коснулся подушки, как меня аккуратно начал будить один из красноармейцев.

— Командир, пора на вылет.

— Ага. И тебе доброе утро, — ответил я, вставая с топчана и ёжась от утренней прохлады.

Все вставали молча, как будто берегли тепло и силы.

Перед завтраком обязательно прошли медосмотр у фельдшера, который уже ждал нас в столовой.

Я сел на своё место и взял кружку, где уже был налит чай. Посмотрев по сторонам, не обнаружил командира полка Коровина.

— Компаса чего-то не видно, — услышал я Пупкина напротив себя.

— Какого ещё «Компаса»? — спросил я.

Вася чуть не поперхнулся бутербродом, когда я его об этом спросил. Тут же Пупкин поймал на себе строгий взгляд Рустамова.

— Да… это… того, — начал сомневаться Вася.

— Говори уже. Кто такой «Компас»? — спросил я.

— Вай ме! С тобой Васо я в разведку не пойду, — возмутился Шама.

— Да, брат. Тебе такую тайну доверили, — покачал головой Ара.

— Цыц! Может ты тогда скажешь, Арарат? — уточнил я.

— Товарищ старший лейтенант, мамой клянусь, это не я.

— То что ты Ара, это я знаю. Кто такой «Компас»?

Оказалось, что «Компас» — прозвище Коровина среди моих лётчиков. В честь чего, пока я узнать не смог. Не такое уж оно и обидное.

— Ладно. Кстати, неплохой позывной в эфире — Компас, — сказал я, поднося ко рту ложку с гречкой.

В этот момент я услышал, как на улице прозвучал какой-то хлопок. Следом за ним послышался и шипящий звук. В столовой сразу возникла пауза в разговоре. Все резко замолчали, ведь этот звук взлетающей ракеты был известен очень хорошо.

Следом раздался мощный и нарастающий механический рокот. Так обычно звучит запускающийся двигатель М-105П наших ЛаГГов.

— Дежурку поднимают? — спросил Вася Пупкин, и тут же мы все получили ответ на все наши даже не заданные вопросы.

В этот момент зазвучал вой сирены тревоги и звон пожарного колокола.

В столовой с грохотом полетели на пол табуретки и покатились алюминиевые кружки с недопитым чаем. Все резко ринулись к выходу, на ходу застёгивая куртки и надевая шлемофоны.

Я первым выскочил и чуть не столкнулся с Коровиным, который бежал от штабной землянки к стоянке в шлемофоне, одной гимнастёрке. Белая нательная рубаха выглядывала из его растёгнутого воротника, а ремень с кобурой болтался в руках.

— Андрюха, Юнкерсы на подходе! Взлетаем. Живее!

Вопросы я не задавал, а только быстро бежал к назначенному мне ЛаГГу. Где-то вдалеке уже было слышно, как открыли огонь зенитные установки. В небе над железнодорожной станцией уже рвались черные клубы снарядов, стараясь отразить налёт немецких бомбардировщиков.

И до нашего аэродрома уже доносился звук канонады зенитных установок.

— По машинам! Взлёт по готовности! — рассталкивал всех Василий Иванович.

Над верхушками деревьев один за одним пронеслись два наших ЛаГГа дежурной пары, набирая высоту для перехвата и уходя с курсом на запад.

И вдруг среди общего хаоса, криков и гула двигателей, появился ещё один звук. Мерзкий и нарастающий вибрирующий вой, который ввинчивался в мозг.

— Лаптёжники! — крикнул Коровин.

Время будто замедлилось. Ощущение, что визг сирены аэродрома и звона пожарного колокола кто-то остановил на самой большой амплитуде звучания.

На краю лётного поля работали зенитки, и в небо уже тянулись пунктиры трассеров. Эти ярко-красные и жёлтые огни казались медленными, когда скрещивались в паутину над аэродромом.

Впереди слева от меня бежал Шамиль. Я видел, как из-под сапог по идеальной баллистической дуге разлетелись ошмётки грязи.

У моего ЛаГГа с пушкой Ш-37 уже стоял Акимович в расстёгнутом комбинезоне и без головного убора.

Но в этот момент прямо над лесом почти отвесно пикировал Юнкерс. Казалось, что он целится прямо мне в переносицу. Вой нарастал, физически давя на уши, а сам Юнкерс начал выходить из пике.

— В укрытие! — услышал я чей-то истошный крик, а на дальний край лётного поля уже летела огромная чёрная «капля».

Я резко рванул вправо за невысокий бруствер.

И вновь всё стихло. В дальнем конце лётного поля произошла ослепительная бело-жёлтая вспышка. В небо мгновенно взмыл чёрно-бурый фонтан кусков дёрна и дыма.

Я уже упал на землю за бруствер, как почувствовал толчок под собой. Телу передалась тяжёлая дрожь, будто рядом произошло слабое землетрясение.

Секунда, и по аэродрому прокатился раскатистый грохот, похожий на раскат грома. Такое чувство, что плотный порыв шквального ветра налетел.

— Вот это… бахнуло, — сказал кто-то рядом со мной.

Это был Вася Пупкин, который тоже оказался здесь. Он уже был в шлемофоне, но без куртки и планшета. Я выдохнул, посмотрев по сторонам. Из траншеи рядом с лётным полем показался Коровин. Командир держался за лоб, зажимая рану. По его лицу стекала кровь.

— Андрей, бери пацана и взлетай! По задаче взлетайте! — крикнул он.

Что ж вместо Коровина на ЛаГГе с пушкой Ш-37 придётся лететь Васе Пупкину.

Первый заход Юнкерс сделал, а следующий «пикировщик» за ним будет атаковать через секунд 20 не меньше. В первом заходе будут бить по полосе, чтобы не дать нам взлететь. А вот потом ударят «кассетами», чтобы нанести максимальное поражение.

— К самолётам. У нас не больше минуты, — громко сказал я, схватил Васю за гимнастёрку и потянул за собой.

К двум соседним самолётам уже бежали Гаврилов и наш испытатель Николаев.

— Давай туда, — показал я Василию на другой ЛаГГ с пушкой Ш-37, рядом с которым стоял уже механик в одной телогрейке, надетой на голое тело.

— От винта! — крикнул я на ходу, подбегая к самолёту.

— Есть! — ответил Акимович.

Лицо моего механика было искажённым от напряжения. Я в два огромных прыжка преодолел лужу и вскочил на усиленную часть крыла рядом с фюзеляжем.

Акимович только что закончил раскручивать рукоятку инерционного стартера, и внутри самолёта уже визжал маховик. Я быстро перемахнул через борт и плюхнулся в кресло, где уже был парашют.

Левую руку положил на рычаг управления двигателем, а правую руку на тумблер зажигания. В этот момент мой механик дёрнул трос сцепления стартера.

Визг маховика сменился металлическим лязгом. Из патрубков вылетело густое облако сизого дыма. Двигатель содрогнулся и взревел, набирая обороты. Фюзеляж ЛаГГа затрясся мелкой дрожью.

Дожидаться пока поднимется температура воды и масла, времени нет. Я рывком задвинул фонарь кабины, выжал тормоза и бросил взгляд вправо, где стоял самолёт Пупкина. Винт ЛаГГа моего ведомого уже слился в прозрачный диск, а сам истребитель дёрнулся с места следом.

Я успел подключить фишку радиосвязи. Сразу же уши пронзил яростный крик и треск.

— Вижу справа! Атакуют! — услышал я мальчишеский голос сержанта Кожина.

— Уйди в сторону, накроют! — кричал ему Храмцов, который каким-то образом оказался в дежурной паре.

— Меня… зажали.

— Пикируй! Пикируй, я сказал!

Похоже, что они сейчас связывают боем и ломают строй Юнкерсам.

Пара Гаврилова тоже начала рулить, сворачивая в другую сторону, чтобы не создавать очередь на взлёте. В этот момент ещё один взрыв произошёл на полосе, подняв комья земли.

Поперёк поля на ЛаГГе с пушкой Ш-37 взлететь было очень сложно. Нашим самолётам могло не хватить дистанции для разбега. Но если промедлим, то точно не взлетим.

— 37-й по диагонали! По диагонали! — сказал я Васе через треск в эфире.

Единственный наш шанс — взлёт по длинной диагонали в направлении угла лётного поля. Так будет больше длины для разбега.

В этот момент краем глаза уловил, как из пике пытался выйти ещё один Юнкерс, от которого тянулся белый шлейф.

Бомба, сброшенная им, приближалась к земле, падая в стороне от лётного поля. Туда, где находился расчёт 37-миллиметровой зенитной пушки 61-К.

В следующую секунду рядом с ними упала бомба. И тут же произошла яркая вспышка. В небо буквально выстрелил столб из огня, глины и обломков. Следом начали рваться зенитные снаряды. Даже самолёт ощутимо тряхнуло от такого разрыва.

Но надо было взлетать. Я двинул рычаг управления двигателем до упора. Обороты сразу ушли выше 1900. Двигатель взревел, и самолёт начал разбег.

Когда скорость перевалила за 100 километров в час, хвост неохотно оторвался от земли, и машина побежала на двух колёсах, жёстко подпрыгивая на неровностях. По бокам мелькали оранжевые вспышки новых разрывов, а в серое небо тянулись пунктиры зенитных трассеров.

Стрелка указателя скорости подошла к отметке 200, но лес всё ближе. Надо отрываться сейчас, иначе не успею. Я плавно потянул ручку управления на себя, но нос слишком тяжело шёл вверх.

Деревья уже совсем близко, а самолёт только оторвался от земли. Тяну ручку на себя. Шасси убрал. Зубы сжал от напряжения, как будто я мышечной силой вытягиваю самолёт вверх. Ещё немного и… самолёт проскочил над кромкой леса.

— Фух… епти! — громко выдохнул я, и сразу отвернул самолёт вправо, увидев яркую вспышку слева от себя.

Я ещё не успел пристегнуться, так что меня отбросило к левому борту от такого манёвра.

Сбоку «лаптёжник» как раз выходил из атаки, уходя вверх с набором высоты. Пролетел он совсем близко, чуть не столкнувшись со мной.

Только мы разошлись, как на фюзеляже Юнкерса вспыхнули несколько ярких огней и от него разлетелись в стороны несколько частей. Он буквально застыл в вертикальном наборе, задымил и начал падать. Через пару секунд он упал в лес, поднимая гигантский столб земли и огня.

Отвернув от аэродрома, я начал следовать в сторону изгиба реки Сейм, где находился исходный пункт маршрута.

Там как раз пара истребителей уже выполняли виражи. Похоже, что это кто-то из звена Артемьева.

— Ком… 88-й, справа… от тебя! — услышал я запыхавшийся голос в эфире.

Это был Вася Пупкин. Я повернул голову вправо, чтобы лучше его разглядеть. Самолёт моего ведомого летел над кронами деревьев, пытаясь выровняться на прямой.

— Догоняй, догоняй, — сказал я в эфир, смотря, что сейчас творилось над аэродромом.

Плотный радиообмен в эфире может нас демаскировать. Немцы хорошо работали по части радиоперехвата, но на предельно малой высоте дальность сокращается.

Следом за Васей летели ещё два ЛаГГа.

— 02-й… и Учёный, — вышел в эфир Гаврилов.

В его голосе слышалось напряжение и строгость. Вот теперь нашему испытателю Николаеву приклеится прозвище Учёный.

— За вами никого? — запросил я, но заместитель командира полка ответил не сразу.

— Не видел.

Я выдохнул и бросил взгляд в зеркало заднего вида. Там как раз было видно, как над лётным полем висело облако пыли и дыма. Сквозь оранжевые пятна огня и новые разрывы проскочил один из Юнкерсов, уходя вверх.

Я посмотрел вправо от себя на узловую станцию Льгова.

Небо там было расчерчено дымными следами зенитных разрывов, а к земле, один за другим, скользили силуэты Юнкерсов. Над железнодорожными путями уже поднимались жирные столбы чёрного дыма от горящих цистерн и разбитых эшелонов.

Только я повернул голову влево, как в этот момент из-за кромки леса вынырнул ЛаГГ. Я только и успел дёрнуть ручку и уйти вправо.

Следом вынырнул ещё один из наших самолётов.

— Ком… ответь 22-му! 01-й, ответь 22-му! Есть кто в эфире?

Судя по кавказскому акценту и позывному, это был Рустамов. А вот кто второй, надо ещё определиться.

— 88-й, ответил. Это ты проскочил? — запросил я.

— Да. Вижу вас. Вы подо мной, — произнёс Вага.

— Подтвердил.

— 25-й… на месте! — буквально прокричал в эфир Хачатрян, который пристраивался сейчас к Рустамову.

По голосам лётчиков чувствуется волнение. Не каждый раз вот так приходится вылетать на задачу, когда твой аэродром разбивают бомбардировщики.

И неизвестно, что с командиром и остальными товарищами.

Следом в эфире отметились Артемьев и Булкин. Это они кружили над изгибом реки в ожидании основной группы.

Итого, нас осталось 8 экипажей.

— 23-й, работаем по заданию, — дал я команду Артемьеву.

Его пара и пара Рустамова следовала теперь выше и впереди нас. У них были подвешены по шесть РС-82 для атаки по позициям зениток.

Я ещё раз глянул на карту, чтобы посмотреть наш маршрут полёта. Атаковавшие нас Юнкерсы однозначно смогли доложить, что самолёты с аэродрома взлетели. И вполне возможно, что даже сообщили направление нашего отхода.

Так что если полетим напрямую через линию фронта, повторяя изгибы реки Сейм, нас будут ждать. Уточнить задачу мы тоже не можем.

Значит, будем продолжать выполнять приказ командира, то есть ударим по логистике танковой группы. Но… с другого направления.

Вскоре мы были уже на подлёте к Рыльску. Время удара у нас было назначено на 7:10. Но лететь теперь напрямки уже нельзя.

Я начал отворачивать вправо, уводя группу в обход. По тому же маршруту, по которому мы уже летали с Артемьевым. Тем более, он его знает.

— Курс… 310, скорость… 400, — проговорил я вслух.

Группа продолжала следовать за мной, выдерживая режим радиомолчания. Пока мы играем в молчанку, но я думаю у всех есть вопросы, почему полетели именно так.

Только мы отвернули вправо, чтобы зайти на цель через северо-запад, как перед глазами развернулась сюрреалистичная картина.

— Отсчёт, — сказал я и засёк время на часах АВР.

Над болотистой местностью и устьем реки Клевень была ослепительно-белая и ровная гряда приземного тумана. Сейчас она сливалась с бледно-голубым утренним небом.

Справа вставало солнце, бросая лучи на плоскости ЛаГГов. Изредка эту белую гладь пробивали тёмные верхушки деревьев.

Управлять моим ЛаГГом приходилось в постоянном напряжении. Самолёт так и норовил «клюнуть» носом или просесть.

Вести ориентировку надо было только по счислению пути. Курс и скорость знаем. Поправку на ветер взяли. Теперь осталось выдержать время.

— Осталась минута, — произнёс я, высматривая впереди главный ориентир для разворота.

Это была возвышенность в районе Кролевца. Рельеф здесь повышался, и холмы, поросшие густым лесом, прорывали туманную пелену сильнее.

Я покачал крылом, чтобы привлечь внимание своей группы, и начал отворот влево до курса 180 градусов.

Через минуту туман начал редеть. Уже были видны низины и грунтовые дороги. Высота у нас по-прежнему была не выше 15–20 метров, а тылового района всё не видно.

От напряжения начинало сушить во рту. Глаза всё чаще бегали из стороны в сторону, а шею от постоянного вращения головой натёрло до жжения.

Я посмотрел на часы. До времени удара осталось две минуты.

— Где же, где… — шептал я вслух.

Я отклонил ручку управления на себя, перелетая очередной лесной массив.

Вот он! В 10–12 километрах слева раскинулась широкая лощина, примыкающая к лесному массиву. Это тот самый район сосредоточения, который мы с Артемьевым засекли накануне.

Радиомолчание больше ни к чему.

— 23-й, тебе группой заход с курсом 270 градусов, — произнёс я в эфир.

Так солнце будет бить зенитчикам в глаза ещё больше.

— Понял, — отозвался Сергей Борисович, и его группа пролетела над нашей четвёркой.

Я же начал уводить своё звено влево, чтобы зайти с курсом 210 градусов. Первыми начали заход на цель Артемьев и его звено.

Их ЛаГГи по одному выполнили горку, чтобы зайти для удара по расположению немцев.

— Пошли в набор, — дал я команду и взял ручку управления на себя.

ЛаГГ тяжело, но набирал высоту для атаки, а меня начало прижимать к креслу. Скорость упала до 330 км/ч.

— Цель вижу, заход, — услышал я команду Артемьева своему звену.

Группа Борисовича уже начала пикировать, быстро снижаясь на цель.

Внизу под растянутыми маскировочными сетями угадывались силуэты техники. Грузовики, бронетранспортёры и несколько танков стояли плотными рядами, готовясь выдвигаться к границе. Уже даже дымили их моторы, поднимая клубы выхлопных газов.

Но самое главное — это следы техники, уходящие в леса и склады бочек, которые стояли на просеках и под деревьями. И это ещё не всё можно разглядеть!

Высота подошла к отметке 1000 метров, и я немного убрал обороты двигателя перед пикированием.

— Атака! — услышал я голос Артемьева.

Потянулись первые пунктиры зениток, перекрещиваясь между собой. Первая пара спикировала на опушки, где угадывались замаскированные позиции зенитчиков. Из-под крыльев с огненным выхлопом и густыми серыми шлейфами сорвались ракеты РС-82. И тут же пошла серия взрывов. От ракет поднимались огромные столбы земли, перемешанной с обломками и частями орудий.

Следом ещё один удар, и тот же результат. Район начало затягивать дымом.

— 37-й, больше двух выстрелов не делать, — произнёс я и начал пикировать.

— Понял, выполняю, — ответил мне Вася.

— На результат не смотреть! Не смотреть! — произнёс я.

Пупкин не знает особенностей этого самолёта, так что надо было ему подсказать.

ЛаГГ перевалился через крыло и начал снижаться. В этот момент показалось, что желудок подкатил к горлу из-за кратковременной невесомости.

Скорость стремительно росла. На указателе уже 450–460 км/ч. Воздушный поток с тугим воем бил в фонарь кабины.

Всё внимание на прицел. Светящееся перекрестие наложено точно на центр скопления топливных бочек. Самолёт болтает, а по самолёту начинают работать оставшиеся зенитки.

Высота уже 400 метров и я нажал на гашетку.

Пушка Ш-37 ударила с большой отдачей. ЛаГГ буквально споткнулся в воздухе. Скорость упала на 20–30 км/ч от столь сильного импульса первого выстрела. Фюзеляж начала сотрясать дрожь, а в кабину затянуло едкий кислый запах сгоревшего пороха. Ещё и нос начал «клевать».

— Раз, два… — отсчитал я.

Но не успел я вывести самолёт, как внизу показались ослепительно-белые вспышки в местах пробития. Огненная сфера начала стремительно расширяться и подниматься вверх. Тут же во все стороны полетели горящие обломки.

— Триии, — тяжело произнёс я, вытягивая ручку управления на себя, выводя самолёт из пикирования.

Невидимая тяжесть начала давить на тело, вдавливая в парашют. Зрение сузилось до серого туннеля. Нос самолёта прошёл линию горизонта, и я толкнул рычаг управления двигателем.

В этот момент мой ЛаГГ пронесся над верхушками деревьев, чтобы вновь начать выходить на цель.

— 88-й, мы на 1500. Прикрываем, — прозвучал в наушниках голос Артемьева.

Следом вышел из пике и Вася, пристраиваясь за мной следом. Высота 20 метров на приборе, и я ощутил, как отступает тяжесть перегрузки. В глазах посветлело, а по телу побежали мурашки от прилившей крови. Спина под гимнастёркой стала мокрой от пота. Но выдыхать рано.

Справа и слева рядом с фонарём кабины пролетели огненные пунктиры.

Я резко отклонил педаль вправо, а ручку управления влево. Самолёт полетел боком, рыская носом. Но болтанка всё равно швыряла ЛаГГ в воздухе над самыми верхушками деревьев.

— 37-й, — запросил я Васю, который маневрировал вслед за мной, меняя направление, но без скольжения.

— На… месте, — запыхавшись ответил Пупкин.

Мы уже отошли на 2 километра от объекта атаки, так что пора было повторить заход.

— Пошли в набор, — произнёс я и потянул ручку на себя и влево, выполняя боевой разворот с набором высоты.

Вновь заняв 1000 метров, я бросил взгляд вниз. Сквозь разрывы заметил грузовики под маскировочными сетями у дороги.

— Атака, — проговорил я, начиная пикировать.

Самолёт начал медленно заваливаться влево. В перекрестие прицела уже попала цель в виде скопления грузовиков с бочками. Нос наклонён, и осталось только попасть.

— 88-й, по тебе! По тебе!

Воздух вокруг кабины внезапно расчертили жёлтые пунктиры.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.