— На след? О чём ты говоришь? — переспросил я. — Кто вышел на твой след, Радован?

Хотя я уже понял, к чему он клонит.

Радован был беглым преступником. Мне не составило труда сложить пазл в единую картину. Вот только я уже хорошо узнал своего помощника. У Радована есть дурацкая склонность накручивать самого себя сильнее, чем требуется, и вовсю отдаваться паранойе.

Мы ведь на фронтире. Здесь найти беглого преступника весьма проблематично. Может, он просто раздул из мухи слона?

— Имперские дознаватели, — оглядевшись по сторонам, нервно ответил помощник. — Войцех, меня ищут! Понимаешь ты меня или нет?

Я нахмурился. В голове всё это укладывается плохо. Радован практически безвылазно сидел на моем участке. Да и в розыскном списке командира Гросса его имени не значилось — я сам его читал. Даже не смотря на то, что помощник сбежал с Гнусавым и Божидаром, которых потом вовсю искали. По идее Радован тоже должен был фигурировать в розыскном списке.

— Погоди-ка, — перебил я помощника. — С чего ты вообще взял, что тебя ищут?

Вместо ответа он трясущейся рукой полез за пазуху и вытащил скомканный лист бумаги. Развернул и протянул мне.

Я взял листовку. Сверху красовался рисунок — кривой, неумелый, словно его малевал подмастерье, которому впервые сунули кисточку в руки. Лицо вышло перекошенным, с одним глазом выше другого, нос непонятной загогулиной. Узнать в этой мазне Радована можно было разве что, если подключить фантазию.

А вот ниже шел текст, и он-то меня и насторожил:

«Разыскивается беглый каторжник Радован Вуйчик. За поимку или предоставление информации о местонахождении — вознаграждение десять зиллингов. Сообщите страже или старосте ближайшего поселения.»

— Десять зиллингов, — пробормотал я.

Сумма приличная для жителей окрестных земель. Вряд ли кто-то откажется от легкой наживы. Тем более все знают, что Радован — мой помощник.

— Это висело в Преславице, — тяжело выдохнув, заявил помощник. — На воротах поместья Гулоса… то есть — Вернера! И на столбе у колодца. Я как увидел — сорвал одну, чтоб тебе показать, и бегом сюда. Войцех, они меня найдут. Найдут и отправят на рудники, в Серые земли. А оттуда живыми не возвращаются. Слыхал я, что там за работа…

— Тихо, тихо, — я положил руку ему на плечо. — Успокойся, тебя ещё никто не нашел.

— Да брось ты чепуху нести! — вмешался в разговор Витольд. — Ты на плакат этот глянь хотя бы. Рядом с ним поставь тебя — и всё равно никто не признает. Намалевали черт-те что, а ты уж себе смертный приговор успел выписать.

Старик был прав насчет рисунка. По нему опознать Радована было невозможно. Но меня тревожило другое.

Имя — Радован Вуйчик.

Я обвел взглядом своего помощника. В Преславице да и во всей округе Радован, наверное, один такой. Имя нечастое. Рисунок — ерунда, верно, а вот стоит какому-нибудь дотошному стражнику или батраку сложить два плюс два: беглый Радован в розыске — и единственный Радован на хуторе землевладельца Мейера…

Дело тогда примет очень скверный оборот. И не только для него.

Я ведь укрываю беглого каторжника. Даю ему кров, работу. Более того, я поставил его своим помощником. По имперским законам за такое и меня самого отправят в Серые земли, кайлом махать рядышком с другом. Все, чего я тут добился: спас участок от земельного бюро, назойливых землевладельцев-соседей, урожай, планы на будущее, — все пойдет прахом в один день.

Хорошо хоть, у Радована есть прикрытие. Перед всей деревней он числится внуком старого Витольда. Хлипкая легенда, но лучше, чем ничего.

— Так, — я свернул листовку и сунул ее в карман. — Радован, у нас с тобой ведь был уговор. Ты в Преславицу лишний раз не суешься. А ты, выходит, шастаешь туда регулярно, раз эти листки увидел. Что ты там забыл сегодня?

Помощник отвел глаза.

— Так это… по делам, — промямлил он. — Хотел сравнить, где выгодно покупать провизию для питания работников. Гвоздей вон надо было прикупить, для амбара… Иржи просил.

— Иржи просил, — усмехнувшись, повторил я.

— Ну да. И веревки. Веревки тоже.

Я молчал, глядя на него в упор. Радован заерзал, поскреб затылок, уставился куда-то в сторону. Врал он скверно — особенно мне. Слишком много лишних слов, бегающий взгляд. Да и чепуху он откровенную нес.

— Радован, — тяжело вздохнув, обратился я к помощнику. — Мы с тобой через что только не прошли… Я тебе жизнь готов доверить, да и ты мне. К чему сейчас юлить, как мальчишка? Скажи как есть. Я всё пойму, но врать мне — не надо.

Он еще немного помялся: плечи опустились и внезапно по красному лицу разлилась краска уже иного рода — смущения.

— Девица там у меня, — глядя в землю, выдавил он, наконец. — В Преславице. Зовут… ну, неважно. Хорошая. Мы это… нравимся друг другу. Я к ней рано утром хожу. На часок-другой, не больше. Я не отлыниваю от работы, просто…

Так вот в чем дело! Я едва сдержал усмешку. Многое теперь встало на свои места.

Я ведь давно заметил, что Радован изменился. Раньше он вокруг Беатрис крутился как, клеился, как банный лист. А в последние недели словно отворотил его кто-то от неё. Держался поодаль, и эти странные домогательства прекратились.

Я всё грешил на то, что охотница его отшила в грубой манере. А оказалось всё гораздо проще. У парня новый любовный интерес появился, и, видать, взаимный.

— Ох-хо-хо! — Витольд оживился так, что чуть не подпрыгнул. — Девица, говоришь? Внучек, гляжу, повзрослел у меня! А чья она? Не Гжегожа ли мельника дочка? У него их три, одна другой краше. Или вдовы Зоськи? У той тоже девка на выданье, будоражащая такая, в теле…

— Витольд… — попытался я его остановить.

— А свадебку-то когда играть планируете? — потирая руки, не унимался дед. — Ты давай не тяни с этим. Я ведь правнуков понянчить хочу. Мне уж немного осталось топтать землю-то. Всем своим нутром это чувствую… Хоть бы дождаться от тебя маленьких, Радован, тогда и помирать не страшно. Назовешь первенца в честь деда, а? Витольдом! Хорошее ведь имя. Веет от него чем-то благородным. Скажи же, Войцех?

Радован страдальчески поморщился. Старик нес этот бред с таким серьезным выражением лица, что даже мне становилось как-то не по себе. Он и впрямь уверовал, что Радован — его кровный внук, и теперь грезил правнуками.

Дед ведь сегодня сам мне выдал с какого-то перепугу, что Радован — это мой внук. Мысли в его седой голове путались все сильнее. Точно надо везти к лекарю, пока совсем не рехнулся.

— Витольд, помолчи минуту, — мягко сказал я. — Дай нам переговорить с Радованом.

Старик обиженно поджал губы, но угомонился.

Я повернулся к помощнику. Парень рискует не только своей шеей. Каждый его поход в деревню теперь — это лотерея. Сегодня листовки повесили, завтра приедет дознаватель, послезавтра кто-нибудь шепнет страже про «внука Витольда» с похожим именем. Нужно принять какие-то меры.

— Радован, послушай меня внимательно, — я говорил негромко, чтобы слышал только он. — Я тебя понимаю. Дело молодое, сердцу не прикажешь. Но ты сейчас не только себя подставляешь. Ты и меня за собой тянешь. Если тебя возьмут у нее на пороге и узнают, где ты живешь… А живешь ты, спешу напомнить, у меня! Так вот — тогда в Серые земли поедем оба. Ты — как беглый преступник, я — как тот, кто тебя укрывал.

Радован побледнел еще сильнее, хотя казалось, что бледнеть уже некуда.

— Я… я об этом не подумал, — пролепетал он. — Прости, Войцех. Я не хотел тебя…

— Знаю, что не хотел, — перебил я. — Поэтому с походами в Преславицу пока завязывай. Полностью. Раз там твое лицо на столбах висит, пусть и кривое. Делать в деревне тебе нечего. Нужно дождаться когда всё уляжется, а сейчас ты очень сильно рискуешь.

— А как же… — начал было Радован.

— Никак, — отрезал я.

Он понуро кивнул. Спорить не стал.

Я серьезно задумался.

Просто запретить ему выходить — это полумера. Листовки уже висят. Рано или поздно кто-то может догадаться. Нужно решать проблему «радикальным» способом.

Вариантов было немного. Можно попробовать подать прошение о пересмотре дела — доказать, что Радована осудили несправедливо или с нарушениями. Такое сплошь и рядом. Дело небыстрое, муторное, но законное.

Или же можно пойти другим путем — сунуть нужному чиновнику в городе увесистый кошель, чтобы имя Радована тихо вычеркнули из списков. На фронтире, где до столицы ехать не один день и не такие вещи решаются деньгами.

Надо будет с самим Радованом обмозговать. Узнать подробности того дела. Может, придумаем, за что зацепиться выйдет по закону.

— Вот что, — подытожил я. — Раскисать раньше времени не будем. Я подумаю, как тебя из этой передряги вытащить. Может, дело твое поднимем, пересмотра добьемся. Может, иначе как-то уладим этот вопрос. Но просто так на рудники я тебя не отдам. Ты мне нужен здесь!

Радован поднял на меня глаза, и в них впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на надежду.

— Спасибо, Войцех, — тихо сказал он. — Я… я век не забуду этого.

— Хватит чепуху нести, — проворчал я.

— А я то что говорю! — хлопнув Радована по спине, снова встрял внезапно повеселевший Витольд, — Не пропадешь, внучок! С таким хозяином далеко пойдешь. А как поженитесь с девицей, так и заживете. Я вам даже люльку сам выстругаю, не зря же я раньше по дереву работал. И про имя не забудь, уговор ведь был — Витольд!

Радован выдавил кислую улыбку. Я махнул рукой. Спорить со стариком было себе дороже.

Кое-как успокоив помощника, я, наконец, вернулся на крыльцо дома к ожидавшей меня Беатрис.

Все это время она простояла поодаль, скрестив руки на груди и глядя куда-то в сторону леса. На наш разговор она будто и не обращала внимания.

Подойдя ближе, я впервые за день хорошо ее разглядел. И то, что увидел, мне не понравилось.

Беатрис выглядела скверно. Под глазами залегли темные тени, почти синяки. Всегда яркие, медно-рыжие волосы будто выцвели, потускнели, висели тусклыми прядями. Кожа на лице приобрела нездоровый сероватый оттенок, скулы заострились. Передо мной стояла не та красивая и молодая девушка-охотница, какой я ее знал, а измотанная жизнью женщина.

— Прости, что заставил ждать, — сказал я. — У Радована неприятности проблемы на рынке возникли… В общем, давай о твоем деле. Только сначала ответь мне на один вопрос.

— Спрашивай, — ответила девушка усталым голосом.

— На тебе лица нет, Беатрис. Ты не заболела часом? — прямо спросил я.

Она горько усмехнулась.

— Нет, не болею я. Просто в последнее время проблемы со сном. Толком глаз сомкнуть не могу.

— Сильно устаешь, работая на кухне? — поинтересовался я. — Может, мне тебе помощницу в Преславице найти?

— Нет, дело вовсе не в этом, — девушка потерла переносицу. — Ложусь спать и сразу же вижу кошмары. Дрянь такая, что под утро встаю разбитая, будто всю ночь охотилась. Уж лучше вовсе не ложиться. Вот и сижу ночами на звезды смотрю, пока в сон не начнет невыносимо клонить.

— И давно это с тобой?

— С тех пор, как от своего жилища ушла, — тихо ответила она. — Как тварь та в моем лесу объявилась.

Я нахмурился. Что-то тут было не так. Кошмары кошмарами, но чтобы человек вот так просто за пару недель бессоницу заработал…

Не вяжется история.

— А при чем тут твоё старое жилище? — не понял я.

Беатрис помолчала, словно решая, стоит ли говорить. Потом вздохнула.

— Я ведь местная, Войцех. Родилась в этих краях… Не дочкой какого-нибудь фермера, а в семье охотников, где тонкости нашего скромного ремесла передавались из поколения в поколение. У таких, как я, с этой землей связь особая. Бабка моя покойная говорила, что в нас течет другая кровь, — она с натяжкой улыбнулась. — А теперь по моему лесу бродит эта тварь. Естественный порядок вещей нарушен… Чем дольше тварь там хозяйничает, тем хуже мне спится. Будто она из меня медленно жизнь вытягивает. Я не знаю как это объяснить, Войцех… Мне… Мне просто не себе.

Я слушал внимательно. Звучало это как суеверная чепуха, но я хорошо понимал, что в этом мире законы мироздания, если так можно это назвать, действуют иначе.

— И как ты с этим справлялась раньше? — спросил я. — До того, как тварь явилась?

— Был у меня оберег, — сказала Беатрис. — Бабка вырезала перед своей смертью. Фигурка маленькая, деревянная. Лесная Матерь — так бабка ее звала. Защитница сна. Кладешь под изголовье и ни одна нечисть к тебе в сон не пролезет. Спишь спокойно, как малое дитя. Я с ней всю жизнь спала, горя не знала, — она сжала кулаки. — А когда от твари бежала, второпях все бросила. И ее тоже. Осталась она там, в моем старом жилище.

Вот оно что. Теперь в её истории видно логику.

— А новый оберег? — спросил я. — Сделать ещё один такой же нельзя? Или купить где?

Беатрис отрицательно помотала головой.

— Невозможно такое купить, Войцех. Это не обычная безделушка. Тут знание особое нужно: материал дерева, в какой день срезать, какие слова над ним сказать. Бабка умела. Меня научить не успела — померла. Так что во всей округе такой оберег, наверное, один.

Я задумался, потирая подбородок. Лезть в чащу к логову первородной твари ради деревянной фигурки — затея гиблая. Я уже увидел, на что способна тамошняя живность, когда мы со смилодоном столкнулись. А эта другая тварь, по словам Беатрис, посильнее этого «тигра» будет.

Но и оставить все как есть я не могу. Беатрис — одна из тех людей, которые сначала помогли мне выжить в этом мире, а затем стали частью моей большой команды. Можно сказать, она для меня — второй по значению человек после Радована. Разве могу я просто закрыть глаза на её проблемы? И все же соваться в логово монстра — рискованное дело. Сперва стоит поискать обходные пути.

— Послушай, — заговорил я. — В чащу к этой твари я тебя одну не пущу, и сам туда лезть не особо хочу. Это — крайняя мера. Давай для начала попробуем по-другому.

— По-другому это как? — она вскинула бровь.

— Мать Руфь, — сказал я. — Старуха в этом деле кое-что да смыслит. Заговоры, травы, обереги всякие. Она мне со многими вопросами помогла разобраться. Может, старуха сумеет тебе оберег от дурных снов сделать или отвар какой-нибудь от бессонницы приготовить, чтобы кошмары не мучали. Давай с неё попробуем начать, а если не получится… То сходим к твоему жилищу.

Беатрис задумалась. В усталых глазах мелькнуло сомнение.

— Думаешь, у нее выйдет? — спросила она. — Моя покойная бабка говорила, такое не каждому дано. Даже местным, вроде матери Руфи.

— Не знаю, выйдет у неё или нет, — честно ответил я. — Но попытаться стоит. Сделаем так. Сперва я схожу к матери Руфь, расскажу про твою беду. Если она возьмется помочь и подействует — считай, проблема решилась. А вот если у нее ничего не выйдет… — я выдержал паузу, — тогда уж так и быть. Соберемся как следует, подготовимся и сходим к твоему жилищу за этим оберегом. Но только после серьёзной подготовки. Не хватало ещё, чтобы мы все там передохли.

Беатрис пристально посмотрела мне в глаза, затем медленно кивнула, и на ее измученном лице проступило облегчение — словно с плеч свалилась часть ноши, которую она тащила в одиночку не одну ночь.

— Спасибо, Войцех, — тихо проговорила она. — Я знала, что могу рассчитывать на твою помощь. Но всё равно слабо верю, что мать Руфь умеет такие обереги делать. Мне в последнее время так дурно, что хочется одной туда пойти. Не хочу тебя подвергать риску…

— Никуда ты одна не пойдешь, — предупредил её я. — Всё, закрыли тему. Иди пока отдохни. Приляг хоть на часок. Скоро мы с твоей бессонницей разберемся. Нет смысла себя лишний раз мучать.

— Попробую, — без особой веры отозвалась она, но спорить со мной не стала.

Наконец, я остался один. Теперь можно и письма дочитать. Но стоило мне сесть на крыльцо, как со стороны дороги внезапно донесся стук копыт.

Да что же это такое? Сегодня не день, а сущее проклятие. Я нехотя сунул письмо обратно в конверт и поднял голову. К изгороди подъезжал всадник на статном вороном коне. Это был Густав Бреннер, я сразу же узнал его.

Я отложил конверты на перила и пошел к нему навстречу, гадая, что он от меня хочет на этот раз.

Бреннер оставил коня у самых ворот. Лицо его было мрачнее тучи. Желваки на скулах ходили ходуном, губы сжаты в тонкую белую нитку, а в глазах полыхало плохо сдерживаемое бешенство. Я таким его еще не видел. Даже во время нашей дуэли он держался куда спокойнее.

— Добрый день, Густав, — поприветствовал я соседа. — Какими судьбами? Не ждал тебя сегодня.

Он не ответил. Лишь едва заметно кивнул. Молча подошел ко мне вплотную. Бросил тяжёлый, давящий взгляд.

А потом также молча протянул мне оружие в руки…

Я невольно напрягся. Сабля. Молчание. Перекошенное от ярости лицо.

Только этого мне сейчас и не хватало. Неужели снова дуэль? Что я опять умудрился натворить? С Бреннером мы вроде как заключили шаткое перемирие после прошлой стычки. Что могло так его взбесить, чтобы он примчался сюда сам не свой и совал мне в руки клинок?

Я медленно перевел взгляд с сабли на его лицо, потом обратно на клинок.

— Это что значит? — осторожно спросил я.

— Сейчас узнаешь, Войцех…

Я нехотя протянул руку и взял саблю.

— Бреннер, зачем мне она? — я перехватил рукоять поудобнее.

— Фронтир куда опаснее, чем ты думаешь, Войцех, — глухо произнёс Густав. — Я думал, что повидал всякое. Несколько войн прошёл, длительные осады, вражеские диверсии. А тут… Дурак старый! — он сплюнул под ноги.

— Давай ближе к сути, — я не выдержал. — Из тебя сегодня слова не вытянешь.

Бреннер тяжело выдохнул, оглянулся на дорогу, будто проверял, не подслушивает ли кто-то наш разговор. Словно хотел рассказать о чем-то личном.

— Три дня назад у меня солдат пропал. Юзефом его звали. Молодой совсем, двадцать три года. Вечером был на месте, а утром — пропал. Палатка пустая, но вещи на месте, а самого нет. — Он скрипнул зубами. — Я сперва разозлился. Подумал, что дезертировал: устав нарушил, сбежал к бабе какой-нибудь в Преславицу или ещё куда. Бывает такое у молодых, особенно когда служба в глуши. Хотел уже его в розыск подать. Конечно, под трибунал бы я его не отдал, но взбучку Юзефу хотелось в тот день устроить знатную.

— А оказалось не так? — уже чувствуя, к чему всё идёт, тихо спросил я.

— К сожалению, нет, — смотря сквозь меня, ответил Бреннер. — На второй день его нашли. В чаще, шагах в трёхстах от лагеря.

Он замолчал, и в этой паузе было что-то такое, от чего у меня по спине невольно пробежал холодок.

— И что с ним было? — осторожно спросил я.

— В том-то и дело, что не пойму я, что с ним было, — Бреннер посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде впервые за всё время нашего знакомства мелькнуло что-то похожее на растерянность. — Лежал он, будто спал. Ни раны, ни царапины. Одежда не порвана. Но сухой, Войцех. Понимаешь? Сухой, как вяленая рыба. Кожа к костям присохла, глаза провалились. Будто из него всю кровь выпили до последней капли. И не было даже намека на следы борьбы. Он даже саблю из ножен не вытащил.

Я нахмурился. Высушенный досуха человек без единого следа сопротивления. Словно парень просто уснул и отдал свою жизнь кому-то добровольно. Что же это за чудовище такое⁈ Мне даже трудно представить аналог из своего мира. Может, огромный комар или кровососущий клещ?

— Я этого пацана пять лет знаю, — продолжил Бреннер, и голос его дрогнул. — Тогда война шла на южной границе. Я руководил диверсионным отрядом, а тут мне прислали этого молокососа. Думал, что в первый же день сгинет. Но Юзеф себя хорошо зарекомендовал. Все приказы с особым рвением выполнял, исполнительный солдат. Много воды утекло с тех пор, конечно… — вспоминая события минувших дней, Бреннер тяжело вздохнул. Военный понял, что неосознанно ушел от темы. — А тут меня на фронтир отправили. Срок службы Юзефа к концу подходил. За его заслуги перед империей он мог остаться в столице, но парень решил отправиться со мной на фронтир… Отец его ко мне приходил, просил, чтобы оставил его сына в покое. Мол, хватит с него жизнью рисковать. Молодой, всё ещё впереди. Был ли я виноват, что мои солдаты во мне души не чаяли? Это было решением самого Юзефа, я его не уговаривал идти со мной, что собственно его старику и объяснил. Сошлись в итоге на том, что верну его сына домой в целостности и сохранности. А я ведь руку отцу пожал… В глаза ему смотрел.

Бреннер сжал кулаки так, что костяшки побелели.

Я молча слушал. Постепенно причина странного поведения Бреннера раскрывалась. Всё-таки, передо мной достойный командир. Для него солдат — это не просто расходный материал или цифра в ведомости.

Я уже не в первый раз отмечал про себя: Густав Бреннер — вспыльчивый, грубый, иногда невыносимый. Но в одном ему не откажешь. Он — человек слова. И то, что он не смог сдержать обещание, данное отцу погибшего, грызло его сильнее всего.

Только зачем мне эта сабля? До сих пор не понимаю.

— Я тогда сорвался, — глухо признался военный. — Чего уж скрывать. Вспылил. Думал, тварь какая в лесу завелась, что солдата моего убила. Собрал человек шесть своих, и пошёл прочёсывать чащу. Найти эту дрянь и порубить в капусту. За Юзефа.

— И нашли? — спросил я.

— Нашли, — Бреннер мрачно усмехнулся.

Он отстегнул от пояса флягу, сделал большой глоток, судя по запаху, не воды, и продолжил:

— На второй день, как раз вчера, наткнулись мы в чаще на стаю. Я таких тварей раньше никогда не видел. С виду — вроде волк, но тощий, спина горбом, шкура голая, серая, тело в каких-то наростах костяных. Башка вытянутая, пасть до ушей, и зубы в три ряда. И тихие, гады. Волк перед атакой рычит, воет, а эти молча нападают. Из кустов на нас вылетели гады.

— Сколько их было? — поинтересовался я. — Мне ещё не доводилось с чем-то подобным сталкиваться.

— Голов семь, может восемь. — Бреннер помрачнел. — Мои ребята — не сопляки. Каждый не один бой прошёл. Должны были этих тварей раскидать. А еле отбились. Еле-еле, понимаешь? Эти твари кидаются без страха, на копьё лезут, лишь бы зубами достать. Сержанта Янека мне порвали так, что я думал, не довезу до городского лекаря. Бедро вскрыли до кости, плечо — в лохмотья. Лекарь говорит, выживет, но воином ему больше не быть.

Густав выдержал небольшую паузу и вскоре продолжил:

— Вот я и говорю — опасен фронтир. Куда опаснее, чем я думал. За три дня одного похоронил, второго калекой сделал.

Я слушал, и в голове постепенно складывалась картина. Точнее, не складывалась. Что-то тут не сходилось.

— Бреннер, — медленно произнёс я. — А ты не думаешь, что это две разные твари?

Военный нахмурился.

— В смысле?

— Слушай внимательно, — готовясь загибать пальцы, сказал я. — Первого, Юзефа, нашли без следов насильственной смерти. Он даже оружие не успел достать. А ведь он мог в теории хотя бы попытаться оказать сопротивление. Вывод? Смерть наступила в считанные секунды, вполне возможно, что это существо использует какой-нибудь усыпляющий яд. Твой боец даже не понял, что произошло.

Бреннер замер, переваривая мои слова.

— Хищник, который рвёт зубами и когтями, не станет аккуратно высасывать кровь, — продолжил я. — И наоборот. Если бы Юзефа загрызла стая этих волкоподобных тварей, то от него бы остались одни кости, а не сухой труп без единой раны. Это два разных существа. Те горбатые — это, скорее всего, лесные падальщики. Опасные, да. Но не думаю, что они связаны с его смертью.

Военный долго молчал, глядя в землю. Я почти видел, как в его голове крутятся тяжёлые мысли.

— А ведь верно, — наконец выдавил он. — Чёрт. Я-то сгоряча всё в одну кучу свалил. Думал, одна тварь у меня людей жрёт. А оно вон как… — Он поднял на меня тяжёлый взгляд. — Значит, в лесу две напасти. Стая этих горбатых — раз. И что-то ещё, что Юзефа высушило — два. И второе мне нравится куда меньше первого.

Мне оно тоже не нравилось. Я невольно вспомнил слова Беатрис о первородной твари, что бродит по чаще. Той самой, из-за которой она ушла со своих охотничьих угодий. Той, которой даже смилодон боялся. Высушенный досуха солдат, без следов борьбы… Не она ли?

Но говорить об этом Бреннеру я пока не стал. Незачем сеять панику.

— Ладно, — военный встряхнулся, отгоняя мрачные мысли, и в нём снова проснулся командир. — Я к тебе, Войцех, не только поплакаться приехал. Дело есть.

— Слушаю.

— Хочу твоих людей научить себя защищать, — прямо сказал он. — И тебя самого, если захочешь. Видишь, как оборачивается? Сегодня тварь на моих солдат напала, а завтра к тебе на участок приползет. А у тебя кто? Только девка из лука стрелять умеет, а вот помощник твой лишь перо в руках держать горазд, а копьё — вряд ли. Остальные — мужики работящие, но необученные. Полезет на них стая этих горбатых — перебьют, как кур.

Я задумался. Смысл в его словах был, и немалый. После смилодона я и сам понимал, что моё хозяйство держится на честном слове. Если явится какая-то напасть, то жертв будет тяжело избежать.

— Согласен, — кивнул я. — Но с условием.

— Каким?

— От работы людей отрывать не будем, — твёрдо сказал я. — У меня тут стройка, огород, лес рубят. Если я всех скопом на муштру поставлю, хозяйство встанет. Давай так: снимаем по одному человеку в день, не больше. По очереди. Чтоб дело не страдало.

— Разумно. По одному так по одному. Главное — регулярно. Воинская наука капля по капле в голову входит, не разом.

— И ещё, — добавил я. — Учить будем чему попроще. Саблей фехтовать — это целая наука, не один месяц на это надо потратить. Да и вряд ли мои люди захотят на это свои деньги тратить. А вот копьё — дёшево и сердито. Древко да наконечник любой кузнец в Преславице склепает. Да и против стаи копьё лучше — держит тварь на расстоянии.

— Дело говоришь, — одобрительно кивнул Бреннер. — Копьё — оружие простолюдина, зато надёжное.

Он вдруг кивнул на саблю, которую я всё ещё держал в руках.

— Считай, что это мой подарок.

— Зачем мне сабля? — я непонимающе посмотрел на клинок.

— Затем, что хозяин должен уметь больше, чем его люди, — серьёзно ответил Бреннер. — Тебя учить буду отдельно. Фехтованию. Обидно мне будет, если ты так и останешься с одной лопатой. Бери, говорю.

Я нехотя вытащил саблю из ножен. Сталь блеснула на солнце. Я взмахнул разок, другой, рассекая воздух. Клинок повело в сторону, запястье отозвалось непривычным напряжением. Оружие лежало в руке неудобно, чужеродно. Не моё.

И зачем оно мне? С черенком из дубовой древесины, напитанным живкой, я и смилодона завалил. Сабля против моих способностей — игрушка.

Но я всё же кивнул.

— Ладно. Поучусь.

Не из нужды. Её как раз не было. А чтобы укрепить отношения с Бреннером. Военный предлагал мне это от чистого сердца.

Да и, чего греха таить, в прошлой жизни я всегда хотел научиться фехтованию. Записаться в секцию всё руки не доходили. А ведь это отличная штука — динамичная нагрузка на всё тело. Хороший спорт. Пусть будет новым увлечением. А на фронтире лишнее умение точно не помешает.

— Вот и славно! — Бреннер впервые за весь разговор по-настоящему улыбнулся. — Я уж думал, откажешься, как этот… — он скривился, — как Корн.

— А что Корн? — насторожился я.

— А-а, — военный раздражённо махнул рукой. — Я и к нему заезжал с тем же предложением. Думал, чего б нам втроём людей не натаскать, союз ведь у нас. Так этот скользкий тип меня выслушал, покивал, поулыбался — а потом такого наговорил, что хоть стой, хоть падай.

— И что же?

— Да то, что обучение его подневольных — это, мол, пустая трата времени, — Бреннер передразнил вкрадчивый тон Корна. — Долго, дескать, накладно, да и нужды никакой нет. Только людей от работы отрывать. Раскритиковал мою задумку от и до. Вежливенько так, с улыбочкой, а по сути — облил грязью с ног до головы. Я аж разозлился.

Я мысленно усмехнулся. Ну ещё бы. Чему тут удивляться?

Казимиру Корну меньше всего на свете нужны вооружённые, обученные люди. У него же не свободные работники, как у меня, а подневольные — должники, крепостные, что отрабатывают долги из-под палки. Дай таким в руки копьё, научи строю и выпаду, и в один прекрасный день они вместо работы повернут эти копья против самого Корна. Зачем ему вооружать собственных рабов и учить их драться? Это всё равно что точить нож, которым тебе же глотку и перережут.

Нет, Корн не дурак. Он прекрасно понимал, что делает. Просто Бреннеру, человеку прямому, этого не объяснишь.

— Понимаю его опасения, — дипломатично сказал я, не вдаваясь в подробности. — Но я с тобой согласен. Учиться защищаться надо.

— Вот! Хоть один здравомыслящий сосед!

— Но давай сразу обозначим границы, — заявил я. — Учить будем только тех, кто сам захочет. Из-под палки бойца не сделаешь, сам знаешь. Если найдутся желающие, а особенно те, кто бесплатно ремеслу научиться не прочь, я устрою для них занятия. Заменю им рабочий день тренировкой. И оплачу его как обычный, чтоб люди не в убытке были. Но не чаще двух раз в неделю. Военная выправка — два дня, остальное время полноценная работа. Согласен?

Бреннер слушал, и лицо его светлело с каждым словом.

— Я-то думал, придётся тебя уговаривать. А ты сам всё по полочкам разложил. Не то что этот червяк Казимир. Даже для рабочих готов выделить два свободных дня на обучение за свой счет. Это о многом говорит.

Перед глазами всплыло уведомление системы:

/Зафиксировано укрепление союзной связи/

/Эффект: Бреннер готов предоставить личных бойцов и воинскую подготовку для жителей вашего надела/

/Открыта возможность: Ополчение фронтира (обучение работников боевым навыкам)/

— Договорились, — я улыбнулся. — Как с делами разгребусь, пришлю тебе весточку. Нужно ведь каждого ещё опросить. И начнем!

Мы ещё немного обсудили детали будущего обучения, и вскоре Бреннер вернулся к своей лошади, забрался в седло, кивнув мне на прощание.

Я проводил взглядом удаляющегося военного и наконец вспомнил про письма.

Они так и лежали на перилах крыльца, хорошо, что не унесло ветром. Осталось две штуки, которые я так и не успел дочитать из-за всей этой кутерьмы с самого утра.

Я взял первое, с красной сургучной печатью и тиснёным гербом. От графа Родерика фон Вальде.

'Уважаемый господин Мейер!

Спешу напомнить о нашей договорённости. Собрание землевладельцев округи состоится в эту пятницу, в полдень, в моей городской резиденции в Остроге-на-Выселках.

От вас потребуется лекция о методах выращивания картофеля. Не тревожьтесь о глубине изложения — достаточно общих принципов, доступных для понимания. Обещанный новый сорт уже доставлен и ожидает вас. Полагаю, эта встреча станет началом большого дела и принесёт пользу всему фронтиру.

Карету за вами присылать не стану — знаю, что вы человек самостоятельный и предпочитаете передвигаться сами. Но если будет нужда — дайте знать заранее.

С искренним уважением, граф Родерик фон Вальде'.

Я перечитал письмо дважды. Пятница, полдень, лекция, новый сорт. Граф вёл себя как радушный благодетель, заинтересованный в общем подъёме урожайности.

И всё же что-то меня смущало. Слишком гладко. Слишком обходительно для человека его положения по отношению к какому-то землевладельцу с дальнего надела.

Я отложил письмо графа в сторону и взял второе.

Это было совсем другое. Дешёвая серая бумага, никакой печати. Имя моё на лицевой стороне выведено торопливым, нервным почерком. Я вскрыл конверт.

'Войцех Мейер.

Ты меня не знаешь, и это к лучшему. Но я знаю о тебе больше, чем тебе хотелось бы.

Я видела, что ты делаешь со своей землёй. Видела, как у тебя растёт то, что у других не получается. Земля тебе отвечает, а такое случается редко и неспроста. За такими, как ты, всегда приходят. Рано или поздно.

Граф фон Вальде — не тот, за кого себя выдаёт. Его улыбки и подарки — приманка. Не верь ни единому его слову, а особенно — не верь обещаниям. Этот человек ничего не делает даром, и за каждый его «дар» придётся платить, причём цену назначит он сам, и назначит тогда, когда ты уже не сможешь отказаться.

Будь на этом собрании осторожен. Смотри, слушай, но не открывай ему ничего лишнего. И ради всех Богов — сожги это письмо, как только прочтёшь.

Та, что желает тебе добра.'

Я медленно опустил листок.

Вот это уже куда интереснее. Неизвестная доброжелательница. Откуда-то знает про дела на моем земельном наделе, про моё участие в собрании — а об этом мог знать любой, кто близок к графу. И настойчиво предостерегает против фон Вальде.

Кто она? Чего хочет? И главное — почему предупреждает именно меня?

Граф ничего не делает даром, пишет она. Что ж, в этом я и сам не сомневался. Знатные особы не катаются по глухим наделам и не заводят дружбу с фермерами без причины. За улыбкой графа наверняка скрывался какой-то расчёт. Вопрос только — какой.

Я сложил оба письма и спрятал за пазуху. Сжигать я письмо не стал — мало ли, ещё пригодится. Но к словам неизвестной решил прислушаться. Предупреждён, значит, вооружён.

А пока у меня были дела поважнее графских интриг. Мать Руфь. Оберег Беатрис. И эти проклятые листовки.

Я сел на запряженную телегу и направился в Преславицу.

Неторопливо проехал по центральной улице, и взгляд мой невольно цеплялся за столбы и стены.

Листовок стало больше.

Если в прошлый раз их было всего несколько, то теперь они пестрели чуть ли не на каждом заборе. Кривой портрет, имя «Радован Вуйчик», сумма награды — десять зиллингов. Кто-то постарался расклеить их по всей деревне.

Я хмуро разглядывал ближайшую, когда рядом раздался голос:

— Эй, гляди-ка! — какой-то батрак в драной рубахе, проходивший мимо с мешком на плече, ткнул пальцем в листовку и заржал. — Радован! Слышь, а у тебя ж помощника так зовут, нет? Уж не он ли это, беглый-то? Ха!

Сердце у меня на миг ёкнуло, но лицо осталось спокойным.

— Радованов на свете — что собак нерезаных, — изобразив усмешку, лениво отозвался я. — Мой-то Радован отродясь дальше Преславицы не убегал. Перо да бумага — вот его каторга.

Батрак загоготал.

— Ха, и то верно! Беглый каторжник, что в бумажках сидит — вот умора! Ну бывайте, господин Мейер.

Он зашагал дальше, посмеиваясь, а я остался стоять, чувствуя, что ситуация стала накаляться.

Я ведь так и думал, что рано или поздно кому-нибудь это придёт в голову. Имя редкое, помощник на виду, листовки на каждом столбе. Пока что это шутка, всего лишь нелепая болтовня подвыпившего батрака. Но от шутки до доноса — один шаг.

Сегодня посмеялся один, завтра задумается другой, а послезавтра кто-нибудь решит, что десять зиллингов на дороге не валяются. А там и до совместной поездки в Серые земли недалеко.

Наконец, моя телега остановилась напротив дома матери Руфь. Странно, что очереди к ней сегодня не было. В голову невольно стали закрадываться нехорошие мысли. Она никогда не брала «выходных».

Я постучался в дверь и вскоре услышал её хрипловатый голос, предлагающий войти внутрь. Внутри дома матери Руфь царил непривычный полумрак. Сама старуха сидела у очага в длинной, расшитой странными узорами рубахе, которую я раньше на ней никогда не видел.

— Здравствуй, Войцех, — не поворачивая головы, тихо произнесла она. — Зря ты пришел ко мне. Сегодня я не принимаю.

— Добрый день, мать Руфь, — я остановился у порога. — Да я заметил, что у ворот ни души. Надеюсь, всё хорошо? Что за повод?

Старуха наконец повернулась ко мне и ответила:

— Для таких, как ты — пришлых — повода нет. Обычный день. Но для нас, кто пустил корни в эту землю задолго до того, как империя провела здесь свои границы, сегодня Ночь Озимого Покрова. День, когда живые отдают дань уважения тем силам, что дремлют под корнями. Раз в год я закрываю ставни и позволяю себе побыть просто старухой.

— Никогда не слышал об этом «празднике», — проходя вглубь комнаты и присаживаясь на край свободной лавки, честно признался я.

— И не должен был, — сухо ответила она. — Местные помалкивают, а империи нет дела до наших суеверий. Но ты ведь пришел не о праздниках расспрашивать. Говори, что стряслось?

Я вздохнул, собираясь с мыслями. Ситуация с Беатрис не выходила у меня из головы.

— Я из-за Беатрис, — прямо начал я. — Девушка-охотница, что живет теперь у меня на участке. Она тает на глазах, мать Руфь. Не спит неделями, ее мучают страшные кошмары. Говорит, что всё началось, когда из ее старых угодий ее выжила какая-то первородная тварь. Беатрис верит, что монстр медленно вытягивает из нее жизнь. У нее был оберег — Деревянная фигурка Лесной Матери, которую вырезала ее бабка. Беатрис оставила ее в старой избушке, когда бежала от монстра. Сама она сделать новую не может — не успела перенять знание. Я подумал… может быть, ты сможешь помочь? Сделать новый оберег, заговорить травы или приготовить отвар, который отгонит эти кошмары и вернет ей сон?

Мать Руфь долго молчала. Она смотрела на огонь в очаге, и в ее зрачках отражались багровые языки пламени. Наконец, старуха медленно поднялась и подошла мне. На ее лице страшная гримаса.

— Ты просишь о невозможном, Войцех, — заявила мать Руфь. — Мои заговоры тут не помогут. Тебе нужно либо прогнать эту девку… либо убить!

Чего? Убить⁈ Сначала старик Витольд, теперь и Руфь сошла с ума?

Такое впечатление, что в Преславице у стариков началось какое-то обострение!

— Мать Руфь, я не пойму, к чему ты клонишь? — поинтересовался я.

— Кровь у неё проклятая — внезапно заявила старуха.

— Я всё равно ничего не понимаю. Болезнь это какая-то или что? — допытывал я.

— Есть люди, в ком течёт особая кровь. С виду — обычный человек, а на самом деле внутри сидит зверь, который дремлет до поры до времени.

Я нахмурился. Про порчу и сглаз я в деревне наслушался ещё в той, прежней жизни, и веры к таким россказням у меня было немного. Но в этом мире, где картошку можно вырастить за пять десять-минут отмахиваться от всего подряд было бы глупо. Чудес тут хватает.

— В былые времена таких как эта девка из деревень гнали, — продолжила Руфь. — Не со злого умысла, а от страха. Сыщут в семье хоть одного с этакой кровью и всю семью прогоняют прочь, в чащу.

Я слушал, и в голове помаленьку складывались куски, которые раньше валялись порознь. Беатрис ведь и впрямь жила в лесу. Она и её родня. Я тогда ещё удивился про себя: места кругом глухие, лес со всех сторон обступает, до любой опушки рукой подать.

А выходит, что родственники Беатрис не по своей воле в лес жить ушли. Их туда просто загнали силой.

— Её предков прогнали из деревни, — проговорил я медленно. — Оттого они в лесу и осели.

— В верном направлении мыслишь, — кивнула старуха.

— Погоди, мать Руфь. Я Беатрис не первый день знаю. Охотница, каких поискать ещё надо. Она один раз моего живкороя от живодёра отбила — стрелой тому колено пробила навылет. Хотя она с нами тогда не так уж и много прожила, а готова была пойти на такой риск, чтобы защитить меня и мою землю. А ты мне говоришь, что я должен её убить или прогнать. За что? Просто потому, что её далекие предки в чем-то провинились? Так это не её вина вовсе.

Руфь только покачала головой, и в этом движении была усталость человека, которому в сотый раз приходится толковать одно и то же.

— А я и не говорю, что она плохой человек. Тем более когда луна молодая, — Старуха выдержала паузу. — А как нальётся полная… Вот тогда ты, сынок, локти кусать будешь, что меня не послушал.

Холодок невольно пробежал у меня вдоль хребта.

— Что с ней произойдет в полнолуние? — нахмурившись, спросил я.

— Зверем кровожадным обернётся. Не той верной помощницей, которая готова за тебя в огонь и в воду. Она тебя не признает. Кого первого учует, того и разорвёт. Хоть тебя, хоть помощника твоего, хоть живкороя, — Руфь подняла кривой палец. — А поутру встанет, глаза протрёт и знать ничего не знает. Ни крови на руках, и в памяти — ничего. Подумает, спала всю ночь крепким сном.

Я промолчал. В горле пересохло, будто пыли наглотался.

— Хворь эта по крови идёт, — добавила старуха тише. — От матери к дочке, от отца к сыну. В Преславице про неё давно ведали. Мои пращуры боролись с носителями этой крови как могли: в полную луну запирались по избам, обереги над дверьми вешали. А после уж и сами на них охотиться стали, на тварей этих. Били без жалости, год за годом, покуда последние в чащу не сбежали. Туда, куда нога человечья не ступает.

Туда, где жила Беатрис со своей роднёй.

Всё вставало на свои места. Девушка же рассказывала, что братья её разошлись кто куда: один на войну ушел, двое по другим угодьям подались, а сама осталась в своем лесу, где родилась и выросла. Я не раз гадал, отчего так. А ответ всё это время лежал у меня под носом, только я его в упор не замечал.

Да и желания вынюхивать что-то лишний раз у меня не было. Беатрис была надежной помощницей. Какой смысл к девушке в душу лезть, если проблем каких-либо она не доставляла?

Переселенцы из центрального округа и столицы стали вырубать местные леса для фермерских нужд. Из-за этого охотничьи угодья сильно сократились.

— Прогонять я её не стану, — сказал я твёрдо. — И руку поднять тоже не смогу.

Руфь тяжело вздохнула и сказала:

— Знала, что так скажешь. Молодой ты ещё, сердце мягкое.

— Был же у вас способ уберечь других и её от этой напасти. Оберег какой-то, ты говорила. Беатрис мне как-то про него тоже обмолвилась, только вот она его потеряла.

— Был, — нехотя согласилась старуха. — Только вот беда, Войцех. Коли она его потеряла — толку искать мало. Оберег этот не из тех, что в кармане поваляется, а в нужный час выручит. Он при ней быть должен всегда. Сними на одно-единое полнолуние и всё впустую. Зверь своё возьмёт.

— А когда полнолуние-то?

Старуха посмотрела на меня так, что я уже наперёд знал ответ, и ответ этот мне заранее не пришёлся по душе.

— Завтра.

Я приложил руку к вискам, мысленно обращаясь к системе, но ответа на вопрос как мне эту проблему решить не последовало.

— Завтра, — глядя мне в глаза, повторила Руфь. — Так что думай быстрее. Времени у тебя не так уж и много осталось. Придумай повод, спровадь куда-нибудь, отправь хоть на край света. Только лишь бы к ночи её на твоём дворе не было. Я тебя предупредила. Теперь совесть моя чиста.

Я поднялся с лавки. Ноги слушались плохо, будто чужие.

— Спасибо тебе, мать Руфь.

— Ха, — усмехнулся старуха. — За что?

— За правду, — коротко ответила я.

— Правда не всегда сладкая, — отозвалась старуха и взялась за корешки, как ни в чём не бывало. — Ступай. Да гляди в оба.

Я вышел из избы на улицу. Солнце уже клонилось к закату, заливая Преславицу мягким вечерним светом. Всё кругом дышало таким покоем, что слова старухи будто и не имели ничего общего с реальностью. Дорога вилась через поле к моему участку, дальше темнела стена леса, и где-то там сейчас бродила Беатрис.

Я ехал на телеге обратно к участку и пережевывал в голове слова, сказанные матерью Руфь.

С одной стороны, старуха была не из тех, кто попусту языком чешет. Она родилась и выросла в этих краях, поэтому прекрасно осведомлена гораздо больше, чем приезжие землевладельцы-колонисты. Если Руфь утверждает, что Беатрис представляет для меня и моих рабочих опасность, то к её словам стоит прислушаться, хоть мне и не хочется в это верить.

С другой стороны, мало ли какие байки гуляют по деревням? Чужаков всегда сторонились, всегда им порчу да колдовство приписывали. Может, и Беатрис со своей роднёй просто не пришлись по душе жителям местных деревень. Чем-то не угодили, вот и сочинили про них небылицу пострашнее, а за столько лет ещё и сами в неё поверили. Так оно и бывает зачастую.

Только одно меня грызло пуще прочего. Если всё это правда, то почему сама Беатрис молчала?

Даже тогда, когда про оберег свой обмолвилась, про потерянный. Сказала вскользь, будто безделицу какую обронила в траву, а не вещь, от которой, выходит, чужие жизни висят на волоске.

Получается, утаила. Знала и молчала. Жила у меня на дворе, ела мой хлеб, а про самое страшное смолчала.

Или не знала?

От этой мысли мне на миг полегчало. Может, ей самой никто и не сказал? Растёт девка, не ведая, что с ней происходит в полнолуние. Спит себе крепким сном, а наутро удивляется отчего тело ломит, да и почему в лесу новая туша лежит, кем-то задранная. Списывает на медведя, на волков, на что угодно, но только не на себя.

Я и сам не сразу заметил как доехал до своего участка. А вот Беатрис нигде видно не было.

Я обошёл двор по кругу. Заглянул за амбар, потом зашел в дом — пусто. Лук её не висел на привычном крюке, и колчана не было.

Радован возился у поленницы, перекладывал дрова под навес. Завидев меня, разогнулся, утёр лоб рукавом.

— Вернулся? — окликнул он.

— Да, — ответил я. — Слушай, а Беатрис где? Не видал её?

— Так в лес ушла, — Радован пожал плечами и кивнул в сторону тёмной кромки деревьев. — Ты только за порог вышел, а она уж собираться начала. На охоту, видать, подалась. Сказала, к вечеру вернется, мяса свежего притащит. — Он усмехнулся, почесав затылок. — Может, и оленя завалит, если повезет. Давненько мы оленины не пробовали. Всё зайцы да куропатки.

Я перевёл взгляд на лес. Солнце уже зацепилось краем за верхушки сосен, и тени меж стволами загустели, наливаясь синевой. К вечеру вернется, значит. А завтра — полная луна.

Стоять и пялиться на лес можно было хоть до самой темноты. Правда толку от этого не прибавилось бы ни на грош. Беатрис вернётся к вечеру, а до него ещё полдня. И весь этот полдень мне предстояло как-то протянуть, лишний раз не думая про полнолуние и проклятую кровь.

А лучшее средство от дурных дум — это работа. Это я ещё в прошлой жизни усвоил, да и в этой уже не раз убедился.

Тем более что у меня на участке со вчерашнего дня появился человек, ради которого стоило отложить всё прочее. Военный инженер, голова которого набита такими знаниями, каких в нашей глуши днём с огнём не сыщешь. Вчера мы с ним сговорились, что поутру пройдёмся по наделу и обмозгуем, с чего начать.

Утро, считай, уже на исходе, а мы ещё даже не начинали.

Я нашёл его у амбара. Иржи сидел на пне, разложив на коленях обструганную дощечку, и угольком чертил на ней какие-то линии. Рядом, у стены, его жена развешивала постиранное тряпьё, а двое мелких ребятишек возились в земле, гоняя кусок деревяшки наперегонки. Да, интересное у них занятие. Не хуже как в том анекдоте про деревяные игрушки, прибитые к полу.

Радует, что его семья обживалась. За один вечер угол в амбаре превратился во что-то похожее на жильё: лежанки, занавеска, утварь по местам. Чувствовалась рука человека, привыкшего наводить порядок там, куда забросила судьба.

— Добрый день, хозяин, — Иржи отложил дощечку и потянулся за костылём, чтобы встать.

— Сиди, сиди, — я махнул рукой и встал рядом с ним. — Ну что, обустроились?

— Грех жаловаться, — он кивнул на амбар. — Крыша над головой есть, сквозняков нет, ребятня сыта, что ещё отцу нужно для счастья? После того, что мы повидали по дорогам, это прям как номер в хорошей гостинице.

— Вот и славно. Тогда давай о деле, — я кивнул на дощечку у него на коленях. — Вижу, времени зря не терял. Что ты там начертил?

— Каюсь, Войцех. Лёг вчера спать, а вот заснуть не смог. Мысли в голову лезли одна за другой. Прикидывал как можно провести воду в дом, да и на грядки в том числе. Вот, примерный план набросал, — он повернул дощечку ко мне.

Я наклонился. Уголь, которым военный инженер, нарисовал примерную схему кое-где смазался, но разобрать было можно.

Здесь, значит, находится колодец, от него идет тонкая линия к дому. Дальше ответвление шло вбок к ровным полоскам. Судя по всему, в этом месте находится мой огород.

— Помнишь, вчера по этому поводу говорили? — Иржи ткнул пальцем в колодец на своей схеме. — Так вот, я ночью смекнул, что уклон у тебя на участке есть и неплохой. Разный уровень между колодцем и огородом, на глазок локтя на два, а то и побольше. Это нам на руку. Вода сама побежит, подгонять не придётся.

Так, значит, источник воды находился выше, чем огород, но всё равно сильного напора, как мне кажется, не будет. В общем, проще все доверить Иржи. У него в этом опыт есть, поэтому лучше послушаю специалиста в своем деле.

— А как ты уклон измерить успел? — поинтересовался я.

— Глаз намётан! — Иржи постучал себя пальцем над бровью. — Я на своём веку столько раз замерами занимался, что теперь и без всяких инструментов вижу куда вода потечёт. Но проверить, само собой, надо. Уровнем.

— Уровнем? — переспросил я.

Вместо ответа он покопался в холщовой сумке, что лежала у его ног, и вскоре вытащил оттуда дощечку. Она была длиной примерно в локоть, по краям — два колышка с прорезями, а посередке — желобок, в который, судя по всему, набиралась вода.

— Уровень, — пояснил Иржи с явной гордостью. — Сам сделал ещё во время своей военной службы в крепости. Наливаешь воду в желоб и глядишь, что будет дальше. Если вода по краям ровно стоит, значит, всё делаешь правильно, а где к одному краю сбегает — туда и уклон идет. Простая штука, но без неё любое измерение пойдет коту под хвост!

Я повертел уровень в руках. Грубая работа, но толковая. Похожий инструмент мне доводилось и в прошлой жизни использовать, только там он был гораздо удобнее и точнее.

— Ну, давай тогда проверим, — предложил я.

Иржи, оперся на костыль, и встал. Его младший сын, мальчишка лет десяти, тут же подскочил и взял сумку с инструментами.

— Я понесу, папа.

— Неси, неси, — он потрепал его по голове. — Помощник растёт.

Мы двинулись от колодца вниз по участку, вдоль грядок. Через десяток шагов Иржи остановил, достал уровень и налил в желобок воду.

— Так… вниз идёт значит, хорошо, — убрав фляжку на пояс, пробормотал инженер. — Можно идти дальше.

— Что-нибудь получится? — поинтересовался я. — Или придется весь участок перекапывать?

У нас не было электрических моторов, которые могли бы гнать воду, поэтому полагаться приходилось на банальные законы физики.

— Сложно пока что сказать, — ответил Иржи. — Если наклон будет слишком большой, то вода понесется так, что все твои грядки размоет. Много тонкостей, которые нужно учитывать. Я вообще думаю, а может в дом отдельную «линию» пустить… Потому что для огорода желательна теплая вода. Я хоть и не занимался земледелием в своей жизни, но думаю, что для растения холодная вода может быть так же вредна, как и для человека. Лишнего перепьешь и горло заболит. В общем, наберись немного терпения, Войцех. Всё объясню.

Да, лишний раз его лучше не отвлекать. Даже сложно представить о чем он сейчас думает. Я то про водопровод думал в обывательском ключе: ход прокопал, внутрь деревянную трубу установил и вода потекла. А тут много нюансов, которые стоит учитывать.

Мы дошли до края огорода, дальше уже начинался лес.

— Вот тут, Иржи, — Я указал на ровную площадку перед грядками. — Помнишь, ты вчера про арыки рассказывал?

— Ну?

— Вот что думаю… — я присел на корточки, подобрал прутик и принялся чертить прямо на земле. — Хочу, чтоб вода равномерно попадала на каждую грядку. Ведь если все пойдет по одной трубе, то грядки перед колодцем будут получать больше всего воды.

Иржи встал рядом и стал внимательно разглядывать мои каракули.

— Пока ничего не понимаю, — он почесал щетину. — Что ты хочешь?

— Смотри, — я провёл основную линию. — От колодца пускаем воду в один общий ров, расположенный поперёк всего огорода. А из него уже отводы к каждой гряде. Ещё будет здорово, если в каждом отводе окажется заслонка.

— Кажется, я начинаю понимать к чему ты клонишь, — ухмыльнулся инженер. — Хочешь, чтобы можно было контролировать поток воды?

— Всё верно. Чтобы на этой заслонке была метка. Поднял на один уровень и пошёл малый ручеёк. На два — побольше. Я же ведь не только картофель планирую выращивать. Некоторым растениям не так уж и много воды нужно.

Иржи молчал, разглядывая чертёж. Потом медленно покивал.

— Хитро, — в его интонации прозвучало одобрение. — Это ты, выходит, водомер хочешь. У нас такого не делали. Обычно в крепости воду не считали. Лей да лей, лишь бы напор держался и чистая была. А тут смысл есть хорошенько всё обдумать. Вода у тебя из колодца — в большом количестве не нагонишь. Стало быть, беречь надо, делить с умом, — он поднял на меня глаза. — Голова у тебя, хозяин, хорошо работает.

— Стараюсь, — усмехнулся я. Хвалить себя я не приучен, но от слов мастера на душе сделалось теплее.

Я тоже встал, отряхнул колени. Солнце уже перевалило за полдень, припекало в спину. А впереди лежал весь мой надел пока неказистый, кое-как застроенный, с одним колодцем да кривыми грядками. Но я уже видел его другим. С деревянными жилами водоводов, разбегающимися от колодца. С аккуратными арыками, в которых по счёту течёт вода. С заслонками на штырьках. А там, глядишь, и до мельницы дойдём.

— Значит, так, — подытожил я. — Перво-наперво ставим главный желоб от колодца к дому, как вчера договорились. Сделаем и возьмёмся уже за огород, за арыки эти.

— Сделаю, — Иржи кивнул. — Положу так, что и через сто лет вода течь будет.

Сын его всё это время смирно стоявший в сторонке с сумкой, спросил:

— Папа, а мельницу тоже построим? С колесом?

— Построим, — Иржи усмехнулся. — Дай срок. Сперва воду пустим, а там и до колеса доберёмся.

Я невольно улыбнулся, глядя на них. И на короткий миг даже отпустило… Забылись и мать Руфь, и полнолуние, и проклятая кровь Беатрис. Поскорее бы сестра ещё с матерью приехали…

Мы с Иржи ещё толковали про то, где лучше проложить главный желоб, когда от амбара через двор торопливо зашагал Радован. Шёл он быстро, чуть пригнувшись, и с такой кислой рожей, будто яблочного уксусу хлебнул вместо воды из колодца.

В руках у него была амбарная книга, куда он по моей просьбе записывал все расходы: что куплено, почём, у кого.

— Войцех, — не дойдя ещё пары шагов, окликнул он. — Разговор есть… С глазу на глаз бы.

Иржи понял с полуслова. Кивнул мне и подхватил костыль.

— Пойду пока с колодцем разберусь, прикину что да как. Позовешь, если что-то надумаешь интересное.

Он заковылял прочь, сын его побежал следом. Радован проводил их взглядом, дождался, пока тот отойдёт подальше, и только тогда раскрыл свою амбарную книгу.

— Чего стряслось, дружище? — спросил я. — На тебе лица нет.

— Да я, может, и зря голову морочу, — он замялся, переступил с ноги на ногу. — Может, сам где обсчитался, голова совсем не работает в последнее время. Но чую что-то здесь не чисто. Деньги уходят только так, больше чем должно было быть по моим расчетам. Вот, гляди.

Он ткнул пальцем в страницу:

— Помнишь, на амбар да на дома брёвна закупали? Лес-то свой, артель валит, но не всё своё идёт. Что потолще да поровнее у Гжегожа с дальней делянки берём. Так вот. Я тут прикинул, сколько на стройку должно было уйти, а сколько по записям вышло. И не сходится. Уходит больше. Где недоглядел — ума не приложу.

Я взял у него амбарную книгу и начал разбирать по строчкам: что, когда, у кого, через чьи руки. И чем дальше разбирал, тем яснее проступала картина.

— Кто у тебя за лес деньги берёт? — не отрывая глаз от страницы, поинтересовался я.

— Так Петер же. Он принимает от Гжегожа, расплачивается, в дело пускает.

Все строчки с лесом шли через бригадира лесорубов. То бревён на пару штук больше записано, чем, по моим прикидкам, влезло бы в амбар. То цена за бревно выше, чем я помнил по прежним закупкам. По отдельности — мелочь, на такую и не глянешь. А сложишь всё столбцом и выходит приличная сумма

— Радован, — я поднял голову. — Ты вчера к Гжегожу случайно не заезжал? Он тебе цену за бревно называл?

— Да, я был у него. Называл, — пытаясь вспомнить, наморщил лоб Радован. — Хвалил ещё, что берём исправно, платим без задержки. А цена… — Он вдруг осёкся, и до него самого начало доходить. Глаза округлились.

— А цена у него, — закончил я за Радована и постучал пальцем по странице, — меньше, чем тут записано. За каждое бревно меньше. Ну, уже догадался в чем проблема?

Радован медленно побледнел.

— Это что ж выходит…

— А выходит вот что, — я закрыл амбарную книгу. — Петер мало того, что сильно завышал цену на строительный материал, так ещё и покупал сверх того, что было необходимо. Теперь понимаешь какие он махинации за нашей спиной крутит? А ведь неплохо он так на строительстве нашего участка успел, видимо, навариться.

Радован стоял с открытым ртом. Мой помощник и сам понял, что произошло, только вот до ума довести не смог свои предположения. Зато теперь, когда я всё разложил по полочкам, у него аж скулы свело.

— Свой ведь, — только и смог выдавить из себя Радован. — Один из первых наших бригадиров на участке. Я ему доверял… Как же так вышло? Мы ведь и оклад им повысили в пять раз, чтобы они только у нас остались. Такие деньги в округе отродясь не платил никто.

Эх, Радован-Радован, наивная ты душа. Тут хоть тысячу зиллингов в карман засунь человеку, а он всё равно будет думать как из тебя побольше денег стрясти. Человеческая жадность и потребности границ не знают. Сколько не дай денег, а всегда мало будет.

— Вот потому и брал, потому что ты ему доверял, — я протянул амбарную книгу в руки помощника. — Если бы ты всё досконально проверял, то такой проблемы бы не возникло.

— Извини, Войцех, просто с этой проверкой у меня совсем времени на это не было, — попытался оправдаться Радован. — Я же ведь работал все эти дни перед приездом земельного инспектора на износ. Да и документацию других участков тоже заполнял. Вот и проглядел. Что же нам теперь делать…

— Для начала успокойся, — ответил я. — Винить тебя я ни в чём не собираюсь. Работы и впрямь навалилось столько, что тут не то что бревна пересчитать, поспать толком некогда было. Так что моей вины тут не меньше твоей. Сам тебя этой документацией завалил, а потом удивляюсь, отчего недоглядели.

Радован чуть приободрился, крепко прижал амбарную книгу к груди, будто боялся, что я её обратно выхвачу да носом ткну в его промах.

— Но и спускать с рук Петеру это дело я тоже не намерен, — продолжил я. — Простишь одного, завтра вся бригада решит, что можно на мне «подзаработать». Начнут по мелочи приворовывать кто во что горазд. Так что проучить его надо. Да так, чтобы и остальным неповадно было.

— Ты хочешь обратиться к Гроссу? — неуверенно предложил Радован.

— Стражу впутывать не будем, — я покачал головой.

Не хватало мне ещё, чтобы представили закона зачастили ходить на мой участок, где беглый каторжник в помощниках ходит. Чуть копнут и вся информация о Радоване всплывет на поверхность, а там уже и путевка совместная в Серые земли недалеко. Как раз компанию Петеру составим. Нужно решать этот вопрос самим.

— Тогда как? — Радован переступил с ноги на ногу.

Я призадумался, глядя в сторону опушки, откуда доносился глухой стук топоров. Петер сейчас работал среди своих лесорубов, и знать не знал, что я уже всё про него всё понял.

Прижать его одними догадками не выйдет. Мужик он ушлый, упрётся — дескать, наговорили на него, а он просто бревна гнилые отбраковал, оттого и недостача. И попробуй доказать кому-нибудь после этого. Тут нужно за руку поймать, на горячем.

— Сделаем так, — я понизил голос, хотя рядом никого не было. — Завтра поутру езжай к Гжегожу. Возьми у него все его записи: сколько он нам бревён отпустил и почём за каждое. У него ведь на каждую поставку свой документ должен быть.

— Скорее всего, — закивал Радован.

— Вот и славно. Привезёшь мне его счёт. А я тут наш проверю, что у нас по амбарной книге выходит. Сведём два документа рядышком: Гжегожев счёт и Петера. И где они разойдутся — там и вся его недостача наружу вылезет.

Радован медленно расплылся ехидной улыбке.

— Хитро, — проговорил он. — С двух сторон в клещи возьмем.

— Только запомни одну важную деталь, — я ткнул в него пальцем. — Об этом никто не должен знать: ни Петер, ни его подчиненные, ни другие работники. Веди себя как ни в чём не бывало. Спугнём раньше времени — он все улики спрячет, с Гжегожем, может, сговорится, алиби себе придумает. И останемся мы с тобой ни с чем.

— Могила, — Радован чиркнул пальцем по горлу.

— И ещё. Краем глаза за Петером последи. Куда ходит, с кем якшается. Может, он не один в этом деле замешан. Может, кто из бригады ему подсобляет в этом деле, а деньги пополам делят.

— Сделаю всё, как ты сказал, Войцех.

Радован направился в сторону дома. Но прежней зажатости в нем больше не было. Потому что мой помощник прекрасно осознавал, что когда я берусь за какое-то дело, то всегда довожу его до конца. Он уже неоднократно в этом убеждался.

Петер был слишком наивен и в скором времени он за это поплатится. У некоторых людей есть такая дурная черта. Они искренне уверены, что только они умные, а все остальные дураки. Только бригадир лесорубов не на того человека нарвался.

Можно много думать о том, что я завтра сделаю с этим воришкой, но нужно заняться чем-то полезным. Точно! Я ведь совсем забыл про семена, которые уже должны были высохнуть после ферментации.

Я зашёл в дом. В углу за столом, под половицей, где я держал всякую мелочь, которую не хотелось оставлять на виду, лежал небольшой мешочек. Я достал его и высыпал содержимое на ладонь.

Семена помидоров сорта «Бычье Сердце». Мне удалось их получить с грядки реликтовых растений. Отчасти повезло, что выпал именно этот сорт. Он крупный, мясистый и сочный.

Но были у него и минусы. Не получится использовать для консервации — из-за крупного размера и плотной кожицы. Обязательно нужно подвязывать и пасынковать. Иначе из-за изумрудного катализатора всё уйдет в зеленую массу.

На первый взгляд семена смотрелись так себе: бледные и немного сморщенные. Но именно так и должны выглядеть правильно подготовленные семена. Я пересчитал. Восемь штук. Маловато, конечно, получилось, но для первого раза сойдёт.

Пора!

Я вышел из дома и направился в сторону сарая, где лежало удобрение.

С краю стоял мешок с изумрудным катализатором. Я развязал его и запустил руку внутрь, набрал совсем немного — щепотку. Этого должно было хватить, чтобы запустить прорастание.

Семена помидор лежали в моей левой ладони. Я правой рукой насыпал порошок изумрудного катализатора сверху. После чего начал активно втирать удобрение в посевной материал. Катализатор впитался мгновенно.

Семена на глазах стали увеличиваться в объеме. Хотя я даже не успел добавить на них немного воды. А ведь это важный компонент, который пробуждает будущее растение от «сна». Система чутко отреагировала на мои мысли и предоставила уведомление:

/Внимание. Запущен процесс: «Проращивание»/

/Статус воды: Не определен (Внешний источник отсутствует)./

/Активация метаболизма произошла без прямого контакта с водой. Зафиксировано поглощение влаги из окружающей среды./

Я осторожно вернул семена обратно в мешочек. Сразу в открытый грунт такую мелочь высаживать не стоит. Помидоры — это очень чуткое растение, которое легко погубить на самом раннем этапе выращивания.

Хоть днем сейчас жарко, но ночью температура опускается и прилично. Молодое растение просто заболеет и умрет. Ну или будет расти очень долго. Конечно, я мог бы использоваться изумрудный катализатор, чтобы значительно ускорить рост, но это может привести к непредсказуемым последствиям.

Ведь картофель рос в максимально комфортных условиях. За счет метода мульчирования я смог его защитить от жары. Да и клубень, с питательными веществами внутри, куда надежнее защищен от факторов внешней среды, чем проросшее семечко помидора.

В углу сарая мне на глаза попался старый деревянный ящик: рассохшийся, доски кое-где разошлись. То, что нужно для моей рассады. Щели в нем меня даже порадовали, ведь лишняя вода будет уходить сама. Гниль корням не грозит. Только для начала его нужно довести до ума. Я проложил дно тонким слоем мелких щепок и сухого мха, чтобы земля не высыпалась.

Для хорошей рассады нужна и почва соответствующая. Я взял за основу сухую землю с дальнего края участка. Она была лишена живки, но мне не составило труда её насытить с помощью своих навыков. Вскоре я смешал ее с перепревшим компостом, добавив буквально пару горстей, чтобы дать всходам мягкое питание.

А чтобы нежная корневая система томатов «дышала» и не страдала от застоя влаги, я добавил мелкого песка. Протер всё это в ящике руками, разбивая комья, выбирая мелкие камешки, пока субстрат не стал рыхлым. Получилась лёгкая смесь. Возьмёшь в горсть, сожмёшь, а она тут же рассыпается, не слипается в плотный ком. Теперь можно не беспокоится, что мои помидоры заболеют.

Я разровнял поверхность ладонью, слегка примял. Теперь нужно добавить бороздки. Палочкой я провёл по земле в рассаде две неглубокие канавки, на палец глубиной, не больше. Если посадить глубже, то семечко не пробьётся даже через такой «воздушный субстрат». Просто потратит все свои силы. Под ней я подразумеваю питательные вещества.

Семена я раскладывал по одному, придавливая каждое кончиком пальца. Между будущими помидорами оставлял приличный промежуток, чтобы они росли и не мешали друг другу.

Тесниться им друг с другом незачем. Если посадить слишком близко, то ростки начнут тянуться друг через друга, бороться за свет, мешать соседу. Корни перепутаются, потом при пересадке половину рассады угробишь, обрывая их друг от друга. А тут каждому росточку своя доля земли.

Оставалось только полить. Я зачерпнул кружкой воду из ведра, стоявшего весь день на солнце. Теперь нужно действовать предельно аккуратно. Ведь если я переборщу, то просто смою будущую рассаду. И все мои прошлые труды пойдут насмарку.

Воду я лил тонкой струйкой, ведя кружку вдоль бороздки. Земля темнела, впитывая влагу. Главное тут не торопиться. Плеснёшь разом полкружки — и вода размоет бороздку, и вытащит семечко наружу.

Когда обе бороздки потемнели от влаги, я убрал кружку в сторону. Готово. Я отнёс ящик в дом и поставил у южного окошка, где днём дольше всего задерживалось солнце. Ночью тут потеплее, чем на дворе, а большего рассаде пока и не надо.

На дворе уже смеркалось. Я вышел на крыльцо и тут же увидел Беатрис. Она шла от опушки, пригибаясь под низкими ветками, а на поясе у неё болталась связка перепелов.

— На ужин, — скинув добычу на ступеньку, сказала она. — На костре запечь самое то!

Я кивнул, но смотрел не на птицу, а на неё саму. Лица на охотнице совсем не было.

— Беатрис, — осторожно начал я, — ты как себя чувствуешь?

— Вроде бы стало чуточку получше, — развязывая связку перепелов, сухо ответила она.

Я присел рядом на крыльцо. Перепела лежали между нами, тёплые ещё, мягкие. Беатрис методично ощипывала их, и перья кружили, оседая на ступенях.

— А что снится-то? — спросил я как бы между прочим.

Она замерла на миг. Нож в её руке остановился в паре сантиметров от перепелиной тушки.

— Я не помню, — попыталась соврать девушка, но я сразу же это уловил.

— Уверена? — посмотрев ей в глаза, поинтересовался я.

— Зачем ты меня об этом спрашиваешь, Войцех? — отложив тушку перепела в сторону, спросила девушка.

— Я волнуюсь за тебя.

Наступило неловкое молчание. Девушка посмотрела в сторону леса. Её губы невольно дрогнули.

— Лес мне снится, — проговорила тихо. — И будто я по нему бегу. Очень быстро. Только деревья перед глазами мелькают. А я… Будто и не я это вовсе, а кто-то другой.

— Если ты не хочешь об этом говорить, то можем просто закрыть тему, — предложил я.

— Не перебивай меня, пожалуйста, — попросила девушка. — Я просто пытаюсь вспомнить.

— Без проблем, — я пожал плечами.

— Мне кажется, что я во сне словно нахожусь в шкуре какого-то дикого зверя, который преследует добычу, — внезапно заявила Беатрис.

У меня невольно по спине пробежался холодок. Слова матери Руфь так и зазвенели в голове. Зверем кровожадным обернётся. Кого первого учует, того и разорвёт. А поутру встанет, глаза протрёт и знать ничего не знает.

— Беатрис, а давно эти сны начались?

— Да с неделю назад, — Беатрис горько усмехнулась. — Дед мой, бывало, говорил: на молодую луну спится сладко, на полную — дурно. Видать, не врал старик.

Луна. Опять луна. Меня будто холодной водой окатило. Я отвёл взгляд в сторону, на тёмную стену леса, чтобы охотница не прочла по лицу, что у меня на уме.

— А родня твоя? — продолжил я осторожно. — Им тоже такое снилось?

Беатрис покосилась на меня. В сумерках её глаза казались совсем тёмными.

— При чем здесь мои родные, Войцех? — спросила она.

Я понял, что подобрался к опасной теме слишком близко Беатрис не из тех, кого обведёшь вокруг пальца.

— Да так, — я пожал плечами. — Гляжу, маешься ты. Вот и думаю, может, хворь какая родовая. Дед твой про луну толковал. Может, и про сны эти что-то говорил?

Беатрис помолчала, обдумывая. Видно, решила, что в моих словах нет подвоха.

— Не знаю я про сны, — ответила девушка. — Деда я плохо помню. А вот братья… — Она нахмурилась. — Помню, что Велимир по ночам из дому уходил. А поутру возвращался весь в грязи, в листве, как будто в чаще ночевал. И злой. На пустом месте срывался. Мать его жалела, отварами какими-то поила.

— А мать что говорила?

— Ничего не говорила, — Беатрис отложила ощипанного перепела и взялась за следующего. — Только смотрела на него так… жалостливо. И обереги сделанные бабушкой нам всем на шею вешала. Сказала, носить не снимая.

Вот оно. Я подался чуть вперёд.

— Обереги? А у тебя такой был?

— Был, — она вздохнула. — Да потерялся. Я ж тебе рассказывала уже. С месяц как, может, или больше. Зацепилась за сук в чаще, ремешок и лопнул. Хватилась уже дома, а возвращаться искать куда там, ночь на дворе. Поутру пошла да где ж его сыщешь, в листве-то. — Беатрис махнула рукой. — Жалко, конечно. Бабушка его своими руками сделала. Память. Но что теперь поделать.

Месяц как потеряла. И с неделю как сны начались. Я мысленно сводил концы, и картина складывалась такая, что мне сделалось совсем дурно стало. Оберег слетел, а с ним и защита. И вот теперь, на полную луну…

— А мать тебе не рассказывала, — я тщательно подбирал слова, — отчего обереги эти беречь надо? Что будет, если потеряешь?

Беатрис покачала головой.

— Нет. Только пугала, что если потеряешь, то беда придёт. А что именно будет — не сказала. Я маленькой совсем была, верила ей на слово. — Она усмехнулась.

Я смотрел на неё и понимал. Она ничего не знала. Ни про кровь, ни про зверя. Мать с дедом утаили от неё всю правду. Жалели, видать. Не хотели, чтоб девчонка росла, зная, какой зверь в ней дремлет. А может, надеялись, что оберег убережёт и до правды дело вовсе не дойдёт.

И вот теперь оберег потерян, а правда стоит у самого порога. Завтра полнолуние.

— Войцех, — Беатрис отложила нож и повернулась ко мне всем телом. — Ты в Преславицы был сегодня. У матери Руфь… Это она тебе про мою семью что-то наплела?

Я открыл было рот и тут закрыл. Сказать ей правду? Что в ней самой сидит то, что её брата по ночам уносило в чащу? Что завтра, на полную луну, без оберега, она может обернуться тем самым зверем из своих снов?

Я посмотрел на неё. Усталая, бледная, измотанная бессонницей девушка. Та, что стрелой пробила колено живодёру, защищая моего живкороя. Та, что таскала мне дичь, не прося ничего взамен. Свалить ей сейчас на плечи такое — всё равно что обухом по голове ударить.

— Да байки она травила, — соврал я. — Чушь стариковскую. Я и слушать толком не стал.

Беатрис пристально посмотрела мне в глаза. А потом, видать, не нашла в лице подвоха, кивнула и снова взялась за перепелов.

— То-то же, — буркнула она. — А мы надеялись, что она чем-то мне помочь может.

Я поднялся с крыльца. В голове уже родился другой план. Раз правду ей говорить нельзя, а оберега нет, значит, остаётся одно — сделать так, чтоб завтрашней ночью её на дворе не было.

— Предлагаю завтра сходить к тебе домой, — обратился я к Беатрис. — Он далеко отсюда находится?

По лицу девушку было видно, что она приятно удивлена моему желанию помочь. Ведь это приключение будет совсем не безопасным. Где-то рядом с домом может рыскать та первородная тварь, из-за которой девушке пришлось покинуть свои охотничьи угодья. Проще говоря, Беатрис прекрасно понимала, что я готов ради неё рискнуть своей жизнью.

— Уже завтра? — переспросила она. — Даже не ожидала, что ты согласишься…

— А в чем проблема? — доброжелательно усмехнулся я. — Чего кота за хвост тянуть? Покажешь мне свои охотничьи угодья, место, где родилась и выросла. Да и твой оберег найдем заодно. И мне иногда полезно отвлечься от повседневных хлопот.

Охотница смущенно улыбнулась. Я подал это так, словно мы завтра не в лес идем, в котором обитает опасный монстр, а на пикник. Мне просто хотелось поднять ей настроение, да и лишние опасения отвести в сторону.

Мать Руфь сказала мне избавиться от неё, но у меня были свои планы. Пока сам не найду этот оберег и не буду убежден, что не могу помочь своей верной соратнице — не успокоюсь. Возможно, это наивное решение. Но и оставлять Беатрис в беде у меня желания нет. Про варианты старухи даже думать не стану.

— Спасибо, Войцех, — посмотрев мне в глаза, сказала девушка. — Я… Я всегда знала, что ты мне поможешь, но…

— Всё хорошо, правда, — улыбнувшись, перебил я охотницу. — Я надеюсь, что когда мы найдем твой оберег — кошмары прекратятся. Так что постарайся сегодня хорошенько отдохнуть. Хоть как-нибудь! Я завтра утрясу все возможные дела на ферме, и мы отправимся в путь. Так что набирайся сил.

Беатрис явно хотела поговорить о том, что я очень сильно рискую ради неё. Поэтому сразу же пресек это на корню! Не хочу чтобы она лишний раз себя накручивала по этому поводу. Если я принял решение — меня сложно в чем-то переубедить.

— Хорошо, я постараюсь, — едва заметно улыбнувшись в ответ, Беатрис встала и направилась в сторону сарая. — Спокойной ночи!

— И тебе, — проводив её взглядом, ответил я.

— Войцех, просыпайся! Я вернулся, — сквозь сон я услышал знакомый мужской голос. Радован что ли?

Я открыл глаза и увидел перед собой хмурую физиономию помощника. За окном уже вовсю светило солнце. Проспал. А ведь думал сегодня пораньше проснуться.

— Сейчас встану, — хрипло отозвался я, поднимаясь с кровати.

Я плеснул в лицо холодной воды из ведра, поспешно оделся и вышел на крыльцо вслед за помощником. Радован переминался с ноги на ногу, и по его лицу я сразу понял, что съездил он не зря. Глаза горели, как у гончей, взявшей след.

— Ну, рассказывай, — я уселся на ступеньку. — Был у Гжегожа?

— Был, — Радован плюхнулся рядом и вытащил из-за пазухи сложенный лист бумаги. — Всё разузнал, Войцех. Ты как в воду смотрел. Этот гад Петер нас обчищал по полной. Я если честно до сих пор в шоке. Ни стыда, ни совести у этого человека.

— Расслабься, — хлопнув по плечу помощника, заявил я. — Вот если бы Петер внезапно исчез в неизвестном направлении, то тогда можно было бы кости ему перемывать. А так он ведь даже не подозревает, что нам уже всё известно. Ещё думает, что у него есть шанс на мне навариться. Денег ведь куры не клюют. Давай сюда, — протянув руку, сказал я. — Гляну, что там.

Помощник отдал мне документ, за которым ездил рано утром в Преславицу. Я развернул лист. Гжегож, надо отдать ему должное, он исправно вел свои отчеты. Все поставки расписаны аккуратно, столбцом: когда, сколько материала продано, по какой цене.

— Я ему наплёл, что хочу для себя сверить записи, — добавил Радован. — Мол, порядок навожу в бумагах, чтобы проблем с проверкой от Земельного бюро не было. Он удивился, конечно. А когда про цену спросил, так он даже растерялся. Говорит, всегда по десять биллингов за бревно отдавал. А у нас-то по амбарной книге-то что? По пятнадцать биллингов!

Я сводил в уме цифры, сравнивая Гжегожев счёт с записями Радована в амбарной книге. Картина вырисовывалась довольно-таки неприятная.

— Получается, — медленно проговорил я, — на каждой поставке Петер приписывал лишние брёвна, которых на деле не было. Да ещё и цену задирал на пять биллингов за каждое. Разницу клал себе в карман.

— Именно! — Радован хлопнул себя по колену. — Я пока ехал обратно всё посчитал. Если по всем поставкам сложить, то выходит зиллингов пятнадцать. Не меньше!

Я присвистнул про себя. Пятнадцать зиллингов — это большая сумма. На такие деньги в Преславице можно серьезно загулять на несколько месяцев, ни в чем себе не отказывая.

— А ты Гжегожу-то ничего не сболтнул лишнего? — на всякий случай уточнил я. — Про то, что Петер меня на деньги развел?

— Ни словечка, — Радован отрицательно кивнул. — Как ты велел. Сверил записи, получил дубликат от него, ну и уехал. Гжегож, скорее всего, так и не понял, к чему я его так всё подробно расспрашивал.

— Молодец, — похвалил я помощника. — А насчёт сообщников что? Узнал?

— Узнал, — хмуро ответил Радован. — Я тут по округе порасспрашивал осторожно. В общем, Петер один во всём этом замешан. Никто из его бригады и медяка лишнего не получил. Я со всеми его работниками сегодня утром успел немного поговорить. Мне только от них удалось узнать кое-что интересное.

— Что именно?

— Петер по кабакам зачастил ходить, — Радован понизил голос. — В город ездил пару раз. Гулял там, говорят, на широкую ногу.

Всё встало на свои места. Петер действовал в одиночку. Жадничал, ни с кем не делился, а добычу спускал на городские гулянки. Что ж, тем хуже для него. Будь у него сообщники, пришлось бы с целой бандой разбираться. А так — один воришка, которого не жалко.

— Хорошо, — я поднялся со ступеньки и отряхнул штаны. — Считай, что мы его за шкирку взяли. Все улики на руках. Теперь не отвертится.

— А что делать-то с ним будем? — Радован тоже встал. — К Гроссу всё-таки не пойдём?

— Нет, — я покачал головой. — Пошли в общем поговорим с Петером. Только не горячись там, дай мне самому с ним всё обсудить. Понял?

— Хорошо, — нехотя кивнул Радован.

Мы спустились с крыльца и направились к опушке, откуда доносился размеренный стук топоров. Бригада лесорубов работала в дальнем конце участка, валила деревья под будущую расчистку.

Чем ближе мы подходили, тем отчётливее я различал знакомые фигуры. Вон Игнат, молодой пацан, невесту которого я недавно спас. Рядом, утирая пот, орудовал пилой Клещ — тощий мужичок с вечно бегающими по сторонам глазами. Чуть поодаль возился третий работник, имени которого я толком и не знал. Он был немолодой уже, мужик с густой проседью в бороде.

А вот и сам Петер. Бригадир стоял в сторонке, положив руки на пояс, и кричал на своих подчинённых.

— Вы чего творите⁈ Хотите, чтобы мне это дерево на голову упало? С другой рубить надо.

Лесорубы как раз навалились на здоровенную ель. Крупное дерево в три обхвата уже накренилось и со скрипом готовилось рухнуть.

— Петер! — окликнул я, подходя ближе. — На пару слов.

Бригадир обернулся. На его широком лице мелькнуло удивление, ведь последнее время он вел дела исключительно с Радованом.

— Господин Мейер! — утирая лоб рукавом, он расплылся в улыбке, — Какими судьбами? Вот, ель валим, как вы и распорядились. Знатное дерево, на стропила пойдёт…

— Ель потом, — перебил я. — Разговор есть.

Лесорубы перестали работать, побросали инструмент и с любопытством поглядывали в нашу сторону.

— А что стряслось-то? — Петер всё ещё улыбался, но в глазах мелькнула настороженность. — Случилось чего?

— Случилось, — я встал напротив него. — Скажи-ка мне, Петер. Почём ты у Гжегожа брёвна берёшь?

Улыбка на лице бригадира чуть дрогнула, но он быстро взял себя в руки.

— Так это… по пятнадцать биллингов за доску, господин Мейер, — ответил он, не моргнув глазом. — Дорого, конечно, но что поделать.

— По пятнадцать, значит, — доставая из-за пазухи Гжегожев счёт, я кивнул, — А вот тут написано, что он тебе доски за десять биллингов продавал. Как это понимать?

Петер пробежал взглядом по бумаге, и я заметил, как на миг его лицо стало хмурым. Но он тут решил выкрутиться из ситуации.

— Так, а я почём знаю, что он там у себя пишет? — изобразив возмущение, он развел руками. — Может, обсчитался или нарочно цену занизил, чтоб меня перед вами оговорить.

— По счёту Гжегожа ты ни разу больше десятка досок за поставку не брал, — я не отступал. — А в нашей амбарной книге то двенадцать, то пятнадцать записано. Это тоже он обсчитался?

— Так там же бракованные были! — Петер всплеснул руками. А в его голосе прозвучали наигранные нотки обиды. — Половина брёвен гнилые оказались. Я их в дело пустить же не мог, вот и отбраковывал! А чтоб стройку не задерживать, докупал. Я ж для вас старался, господин Мейер! До поздней ночи возился с этим, чтоб всё к приезду земельного инспектора готово было! А вы меня вон в чем подозреваете.

Я слушал его и едва сдерживал усмешку. Вот же скользкий тип. Выкручивается, как уж на сковородке. То на Гжегожа валит, то на гнилые брёвна, то на свою непосильную работу. Но меня таким наглым враньем не проведешь.

— Складно брешешь, Петер, — спокойно сказал я. — Только чепуха на выхлопе получается. Если доски гнилые были, отчего ты Гжегожу за них полную цену платил? Не проверял что ли перед покупкой? Бракованный товар назад возвращают или со скидкой берут.

Петер открыл рот, но ничего не ответил. Только желваки заиграли на скулах.

— И ещё, — загибая пальцы, продолжал я.– Гнилые брёвна, говоришь, отбраковывал. А куда дел? Они ж должны где-то лежать, гора целая. Покажи мне куда ты их сложил, Петер. Я с удовольствием посмотрю, что тебе продал этот «негодяй» Гжегож.

Петер молчал, лихорадочно соображая, что бы ещё соврать. Но крыть ему было нечем. Никакой горы брака не было и в помине.

— Не молчи, — я подошел к бригадиру вплотную и посмотрел в его наглые глаза. — Я ведь всё посчитал. Ты на нас на строительстве амбара на пятнадцать зиллингов нагрел. Пятнадцать! Это уже не кража по мелочи. Это серьёзное дело.

— Пятнадцать… зиллингов⁈ — услышав сумму, Петер начал кашлять. Видать, сам не подозревал, сколько он денег у меня украл. — Да быть такого не может! Я… да я столько и в руках-то не держал никогда!

И вот тут он прокололся. Сам того не заметив, признал, что деньги-то брал, просто, мол, не такие большие.

— Не держал говоришь? — я прищурился. — А куда ж тогда они делись? Брал, выходит. Так сколько же, Петер? Десять? Пять? Давай, говори, раз начал.

Бригадир понял, что сболтнул лишнего. Лицо его предательски залилось пунцовой краской.

— Я… я не то хотел сказать… — забормотал он.

— Вот оказывается в чем дело! — внезапно подал голос Игнат. — А я всё думал, как так получается… Вроде получает чуть больше нас, а сам по городским кабакам гуляет. Я уж думал, что господин Мейер ему оклад повысил.

— Точно! — подхватил Клещ. — В город недавно ездил, вернулся пьяный в стельку. Хвастался, что у Бранко в таверне всех элем поил за свой счёт! Деньгами сорил направо-налево! А нам, значит, шиш?

Я мысленно усмехнулся. Вот так. Не пришлось даже давить. Свои же работники его и сдали с потрохами. Жадность Петера сгубила. Греб всё под себя, ни с кем не делился, вот и не нашлось теперь желающих его покрывать.

Петер затравленно озирался. Из уверенного, наглого бригадира он вмиг превратился в загнанного в угол зверька. Петер понял, что отпираться дальше бесполезно. Все было против него.

— Ну, Петер, — обратился я к вору. — Что скажешь теперь?

— Виноват, господин Мейер, — выдавил он, наконец. — Бес попутал меня… Только не пятнадцать зиллингов… Меньше там было! Я не считал даже, сколько…

— Зато я посчитал, — отрезал я. — Пятнадцать зиллингов. И эти деньги ты мне вернёшь. Все до последнего биллинга.

Петер поднял на меня испуганные глаза.

— Так нету у меня! — заголосил он. — Откуда? Я ж всё… всё спустил уже! Нет у меня таких денег, господин Мейер!

Чего и следовало ожидать. Такие люди как Петер не копят. Что украл, то сразу же и прогулял.

— Нет денег, — повторил я задумчиво. — Это ты, конечно, сам себе хуже сделал. Что ж мне с тобой делать прикажешь?

— Гроссу его сдать! — прорезался голос у Игната. — Пускай в Серые земли катится, ворюга!

Петер при этих словах побелел как полотно.

— Не надо страже! — он уже хотел упасть на колени. — Господин Мейер, смилуйтесь!

Я выдержал паузу, глядя на трясущегося бригадира. Сдавать его Гроссу я и не собирался. Не хватало мне ещё стражу на участок зазывать, когда у меня тут Радован в розыске находится. Чуть копнут и всплывёт такое, что мы втроем в Серые земли поедем. Хотелось бы сказать, что в одном вагоне, но поезда в этом мире ещё не придумали.

— В Серые земли, говоришь? — я почесал подбородок. — Кража на пятнадцать зиллингов — это серьезное дело. Гросс мне не откажет, мы с командиром гарнизона в хороших отношениях, сам знаешь. Или вот ещё вариант на ум пришел… К Казимиру Корну тебя отправить. У него должников да крепостных полон двор, он умеет долги взыскивать. Уж он-то из тебя эти пятнадцать зиллингов вытрясет. Будешь круглосуточно работать, пока спина не откажет.

Петер затрясся ещё сильнее. Про методы Корна в округе ходили дурные слухи, и бригадир про них явно знал.

— Но я человек не злой, — продолжил я, выдержав паузу. — Поэтому поступим иначе. Долг свой ты отработаешь здесь, у меня. Будешь трудиться, пока все пятнадцать зиллингов не покроешь. По десять биллингов за рабочий день.

Петер захлопал глазами, подсчитывая в уме. Считал он туго, и я решил помочь.

— В зиллинге сто биллингов, — пояснил я. — Стало быть, пятнадцать зиллингов — это полторы тысячи биллингов. По десять биллингов в день выходит… сто пятьдесят дней. Пять месяцев. Пять месяцев ты работаешь даром. Как раз закроешь долг, а потом я тебя уволю.

— Пять месяцев⁈ — лицо бригадира перекосилось. — Да это что ж такое! Это ж рабство выходит! Вы из меня раба сделать удумали, господин Мейер? Я вольный человек, я уйду! Возьму да и уйду с участка, и ничего вы мне не сделаете!

— Уйдёшь? — я усмехнулся. — Что ж, уходи. Только далеко ли убежишь? Я в тот же день к Гроссу поеду. С Гжегожевым счётом и амбарной книгой, свидетелей тоже взять не забуду, — я кивнул на лесорубов. — И объявят тебя в розыск, как вора. Или Корну весточку напишу, тот тебя из-под земли достанет, ему должники нужны. Выбирай, Петер. Пять месяцев честной работы или рудники.

Бригадир сник. Загнанно посмотрел по сторонам, ища поддержки, но встретил лишь хмурые, осуждающие взгляды своих же товарищей. Бежать было некуда.

— А ведь все условия для работы тебе создал, — добавил я, уже без угрозы, скорее с укором. — Я тебе оклад в пять раз поднял, чтоб ты на моём участке остался. Кормил вас всех сытно, дважды в день, мясо к столу подавал. Моим рабочим даже не нужно деньги на питание тратить. А ты чем мне отплатил? Воровством. За спиной у меня и у Радована, который тебе доверял?

— Это верно, — проворчал малознакомый лесоруб. — Господин Мейер к нам со всей душой относится, а ты…

— Паскудно поступил, — добавил Игнат. — Я б на месте господина Мейера тебя уже давно Гроссу сдал.

Даже Клещ неодобрительно покачал головой. Петер стоял посреди своих, как оплёванный. Ни одного сочувствующего лица.

— Согласен я, — глядя в землю, глухо пробормотал Петер. — Отработаю. Всё отработаю. Только пообещайте, что не пожалуетесь на меня в город.

— Обещаю, — я кивнул. — Но это ещё не всё. С должности бригадира ты снят. С сегодняшнего дня.

Петер вскинул голову, но возразить не посмел.

Я обвёл взглядом лесорубов и остановился на седобородом. Из всей бригады он держался достойнее прочих, да и по возрасту старший.

— Тебя как звать? — спросил я его.

— Любомир, господин Мейер, — он чуть поклонился.

— Так вот, Любомир, — я кивнул ему. — Теперь ты бригадир. Будешь за бригадой смотреть, с Гжегожем дела вести, передо мной и Радованом отчитываться. Справишься?

— Справлюсь, господин Мейер. Не подведу.

— Верю, — я кивнул. — А Петер теперь под твоим началом. И смотри за ним в оба. Никаких больше дел с деньгами он не ведёт. Только работа: брёвна таскать, корчевать и ямы рыть. Хватит ему на пеньке сидеть да командовать.

— Прослежу, — Любомир сурово глянул на бывшего бригадира. — Будет у меня как миленький вкалывать. За двоих работать станет.

Петер только зубами скрипнул, но смолчал. Понимал, что легко отделался. Мог ведь и на рудники загреметь.

Я удовлетворённо оглядел собравшихся. А ведь неплохо вышло. И деньги свои я верну трудом Петера за пять месяцев. И вора проучил, да так, что другим неповадно будет. И нового бригадира поставил, который за порядком приглядит. Одним выстрелом убить двух зайцев.

— Ну всё, — сухо заявил я. — За работу. Ель вон дорубить надо, она того и гляди сама рухнет, кого зашибёт ещё.

Лесорубы зашевелились, разбирая брошенный инструмент. Петер, ссутулившись, поплёлся к ели. Любомир проводил его строгим взглядом и тут же гаркнул:

— Чего встал? Берись за пилу! Нечего прохлаждаться!

Я усмехнулся. Новый бригадир взялся за дело рьяно. Похоже, Петеру теперь спокойной жизни не видать.

Мы с Радованом развернулись и зашагали обратно к дому.

— Здорово ты его, Войцех, — тихо проговорил помощник, когда мы отошли подальше. — Я уж думал, выкрутится этот скользкий гад.

— А куда б он делся, — пожал я плечами. — Улик навалом, свидетели против него, бежать некуда. Хоть наизнанку вывернись, а толков не будет.

— И отработкой долга интересно придумал, — заявил Радован с явным восхищением. — Я бы до такого не додумался. Денег-то у него нет, всё прогулял. А так и деньги назад вернём, и работника задарма на пять месяцев получили.

— Жадность его сгубила, — ответил я. — Был бы поумнее, то делился бы с бригадой, и они бы покрывали. А он один всё в карман себе греб. Никто за него и слова не сказал в защиту.

Радован хохотнул.

— Это точно. Как они на него накинулись-то! Ещё сами и сдали. Это надо было видеть.

Мы подошли к дому. Радован, отсмеявшись, посерьёзнел.

— Я тогда пойду, бумаги в порядок приведу, — сказал он. — Раз уж такое дело, надо всё заново пересчитать, новые записи сделать. И за Любомиром первое время приглядеть, как он дела будет вести.

— Иди, — кивнул я.

Радован скрылся в доме, а я остался один во дворе. Одной заботой меньше. Правда решение главной проблемы было ещё впереди — вечером. Когда взойдёт полная луна.

А пока надо было заняться кое-чем полезным. И первым делом — починить лопату. Ведь не пойду же я с пустыми руками в охотничьи угодья Беатрис!

Моя лопата, которой я смилодона приложил, держалась на честном слове. Точнее, не сама лопата, а её черенок. Дубовое древко, что я когда-то напитал живкой, дало трещину в последней схватке, а потом и вовсе лопнуло пополам.

Без нормального инвентаря на участке никуда. А моя лопата была не просто инструментом. Я её использовал в бою как универсальное оружие.

У меня в сарае лежал тот самый сук, что свалился на голову Божидару пару недель назад. Толстая, крепкая дубовая ветвь. Я вытащил сук из сарая и повертел его в руках. Длиной он был аккурат с черенок, толщиной чуть больше, чем надо. Значит, придётся обтесывать. Я уселся на пенек у сарая, достал нож и принялся за работу. Снимал кору, стёсывал лишнее, выравнивал.

Не успел я и трети снять, как со стороны ворот послышались шаги и до боли знакомый голос:

— Господин Мейер, хвала Богам за всё!

Я поднял голову. К сараю, держа в руках плетёную корзину, ковылял Бажей. Она была доверху полна крупными куриными яйцами.

Лицо соседа-птичника расплылось в добродушной улыбке. И опять в глаза бросается его красный нос… Я стараюсь лишний раз не смотреть, чтобы не смущать этого доброго человека, но внимание он к себе приковывает намертво.

— Привет, Бажей, — я отложил ветку в сторону. — Опять с гостинцами?

— А как же! — он бережно поставил корзину рядом со мной. — Курочки мои несутся знатно, на корме-то твоём. Грех не поделиться, — он покосился на сук у меня в руках. — А ты чем это занят?

— Хочу сделать черенок для лопаты, — ответил я. — Старый лопнул, новый делаю.

Бажей присел рядом, кряхтя. Заглянул через плечо, почесав в очередной раз свой воспаленный нос.

— Без лопаты на земле делать нечего, — одобрительно протянул он. — А давай подсоблю? Отец-покойник плотничал, и меня сызмальства приучал.

— Подсоби, — согласился я.

— Я ещё для дерева слова знаю, — Бажей оживился. — Меня бабка учила. Над всякой вещью, что из дерева, надо доброе слово сказать, тогда и вещь добром отплатит. Хочешь и тебе черенок заговорю?

— Ну, попробуй, — усмехнувшись, ответил я.

Мы взялись за дело вдвоём. Я стёсывал ножом лишнее, подгонял под рукоять, а Бажей сидел рядом, придерживал, советовал, где снять побольше, а где оставить. Руки у него и впрямь оказались умелые.

В скором времени черенок был готов. Я провёл по нему ладонью — гладкий, да и руке лежал хорошо. Хорошая работа.

— Ну, давай, Бажей, — я протянул ему черенок. — Говори свои слова. Благословляй.

Бажей взял древко обеими руками. Прикрыл глаза, и лицо его стало вдруг предельно сосредоточенным. Совсем не похожим на лицо вечно улыбающегося блаженного дурачка.

— Зеленец-батюшка, — поглаживая черенок широкими ладонями, забормотал он нараспев. — Позволь же ему послужить доброму человеку. Чтоб хозяина берёг, а не подводил…

Что ж, посмотрим, сможет ли он усилить эту лопату точно так же, как и удочку. Интересно, что из этого выйдет?

Бажей закончил насаживать черенок и протянул лопату мне.

— Готово, господин Мейер. Держите.

Я взял инструмент в руки и сразу почуял неладное. Дерево будто отозвалось на мое прикосновение. Я активировал навык «Взор Фермера».

И едва не выронил лопату от неожиданности. Черенок был словно упакован в прозрачную пленку. Я попытался разглядеть её получше, но она мгновенно растворилась в самом инструменте. Что это такое?

Ответ системы не заставил ждать:

/Объект: Лопата Войцеха Мейера/

/Тип зачарования: Барьерное плетение./

/Эффект: Создаёт защитный барьер вокруг владельца. Препятствует разрушению предмета./

/Внимание! Зафиксировано накопление живки в предмете/

/Черенок лопаты функционирует как временный накопитель эссенции./

/Текущий заряд: Низкий./

/Барьерное плетение предотвращает рассеивание живки./

Барьер? Я нахмурился, перечитывая строки. Получается, Бажей, бормоча над ним свои молитвы, наложил на черенок лопаты какую-то защиту.

— Бажей, — я повернулся к птичнику. — Что ты сейчас сделал?

— Я-то? — почесав свой красный нос, переспросил сосед. — Да ничего особенного, господин Мейер. Всего лишь слова добрые сказал, чтоб инструмент служивал вам долго.

— Слова, значит, — я ещё раз глянул на черенок через «Взор Фермера». — А что за слова-то?

— Да обычные, — Бажей пожал плечами и смущенно улыбнулся. — «Служи верой, не ломайся, хозяина береги». Чего тут хитрого? Главное душу в это вложить. Каждый так может, если вера в Богов есть.

Не любой. Я едва сдержал усмешку. Он и правда не понимал, что натворил. Бажей смог зачаровать инструмент, даже не осознавая этого. Правда я до сих пор не понимаю как мне этот барьер может пригодиться.

— А ты на сам черенок посмотри. Видишь на нём что-нибудь необычное? — поинтересовался я.

— Обычная лопата, — он пожал плечами. — А чего в ней углядеть-то надо?

Он не видел. Совсем. Для него это была просто палка, над которой он пробубнил бабкину присказку. Он понятия не имел, что смог зачаровать предмет. Видимо, с удочкой Бажей поступил аналогичным образом. Удивительно, что у такого человека есть какие-то склонности к магическим способностям.

— Я подумал, может ещё что-нибудь с ней можно сделать? — соврал я.

— Если только лаком покрыть, чтобы черенок не треснул, — предложил Бажей. — Ну, мне кажется и так должен хорошо прослужить.

— Пойду для начала её проверю, покрытие подождет, — ответил я и направился на край участка

В этом месте моя бригада лесорубов успела вырубить несколько деревьев. Раньше, чтобы провести живку в почву или вытянуть её обратно, мне приходилось перераспределять эссенцию через собственное тело. Выматывало это прилично. А теперь у меня в руках был отличный проводник.

Я воткнул штык в землю и надавил сапогом. Закрыл глаза и мысленно стал извлекать живку из земли через зачарованный инструмент. Получилось до смешного легко. Жизненная эссенция стала постепенно наполнять черенок.

Сорняк на земле передо мной обмяк: листья поникли, стебель потерял упругость и завалился набок. Живка осела внутри черенка.

Вот это поворот! Раньше всё приходилось прогонять жизненную эссенцию через тело. Каждый раз набирать живку в себя, потом отдавать. Были даже моменты, когда это могло стоить мне жизни.

Теперь же я мог копить живку прямо в инструменте. Воткнул в землю, где избыток и забрал её в черенок. Воткнул там, где её не хватает и тут же отдал.

Я попробовал ещё раз. Подошёл к земле с сорняками, где живки почти не осталось, воткнул штык и выпустил часть накопленной эссенции из черенка обратно в землю. Трава на глазах распрямилась и потянулась вверх.

Значит, это работало в обе стороны. Если бы у меня была такая лопата в самом начале, то мне даже бы не пришлось избавляться от синекорневого бурьяна и делать компост.

Я смотрел на черенок и едва сдерживал улыбку. Бажей, бубнящий свои бабкины приговорки, сам того не зная, сделал мне подарок, которому цены нет. И ведь он легко может повторить. Наложить такую защиту на любую заготовку из дуба-узла.

В моей голове внезапно появилась интересная мысль. Барьер от Бажея — это, конечно, хорошо. Но ведь у меня в руках черенок из того самого дуба-узла. А значит, я и сам могу кое-что с ним сделать.

Я мысленно обратился к системе и нашёл нужную строку:

/Зачарование Живкой/

/Вы можете целенаправленно насыщать инструменты и заготовки, созданные из древесины этого дуба, собственной живкой./

/Эффект: Насыщение навсегда изменяет базовые свойства предмета, наделяя его уникальными системными бонусами./

До сих пор я этой возможностью не мог воспользоваться. Да и руки не доходили, не говоря уже о том, что опасался испортить заготовку. Но сейчас момент был самый подходящий. Черенок уже защищен невидимым барьером, можно не переживать, что я испорчу инструмент.

Я обхватил черенок обеими руками, закрыл глаза и начал направлять в него живку. Я сосредоточился на инструменте, рисуя в мыслях его волокна, стал равномерно пропитывать их, слой за слоем.

Поначалу шло тяжело. Живка словно не хотела впитываться. Я мысленно «надавил» на эссенцию сильнее, упрямо вгоняя силу внутрь. И вдруг древесина поддалась, начав жадно впитывать живку из моего тела.

В теле появилась знакомая слабость. Энергия из меня уходила так быстро, что я едва успевал её восполнять из почвы под ногами.

— Ну давай же, — процедил я сквозь зубы.

Я мысленно представил, что хочу от инструмента. Чтобы копать было легче и лопата легко входила в самый твёрдый грунт.

Черенок будто услышал мои пожелания. Эссенция живки пронеслась от черенка к железной части инструмента, заставив металл едва заметно задрожать. А потом всё стихло.

Перед глазами вспыхнуло уведомление:

/Зачарование Живкой завершено успешно! /

/Объект: Лопата Войцеха Мейера/

/Наложенное свойство: «Лёгкий грунт»./

/Эффект: Сопротивление почвы при копании снижено на 40%. Инструмент не затупляется и не ржавеет./

/Внимание! Барьерное плетение и зачарование живкой совместимы. Предмет получил два постоянных свойства./

/Получен опыт в навыке «Зачарование Живкой» 25/50. Уровень 1./

Я открыл глаза и тяжело выдохнул. По спине стекал липкий пот, ноги слегка дрожали от напряжения. Но оно того стоило.

Чтобы оценить результат зачарования, я снова воткнул штык в землю, в самый плотный, утоптанный участок земли. Раньше тут пришлось бы давить сапогом изо всех сил. А теперь лезвие лопаты легко вошло в грунт, словно нож в масло. Я даже опешил от удивления.

— Вот это другое дело, — поддевая пласт земли, пробормотал я.

Земля переворачивалась послушно, рассыпалась рыхлыми комьями. Я сделал ещё несколько движений и понял, что мог бы вскопать всю делянку и почти не устать. Лопата делала половину работы за меня.

Инструмент получил два свойства разом. Барьер Бажея, прикрывающий от перегрузки, и моё собственное зачарование, облегчающее копание.

Я воткнул лопату в землю и обернулся. Бажей всё ещё топтался неподалёку, поглядывая на меня с любопытством.

— Спасибо за помощь, — сказал я. — Как будто эта лопата гораздо лучше копает, чем прошлая.

— Да не за что, господин Мейер, — птичник расплылся в довольной улыбке. — Обращайтесь, ежели чего. Я всегда рад вам помочь!

— Обращусь, — кивнул я. — Только заглядывай ко мне почаще. От помощи твоей никогда не откажусь.

Глаза птичника загорелись.

— Это я с радостью! — закивал он.

Бажей попрощался и пошел в сторону своего участка, что-то напевая себе под нос. А я смотрел ему вслед и думал, что получил сегодня кое-что поважнее нового инструмента…

Связку, которая принесёт мне немало пользы. Бажей будет «благословлять» инструменты, накладывая различные полезные свойства, а я следом закреплять зачарованием с помощью живки.

Я шёл вдоль грядок, на которых росла картошка. Под стеблем земля растрескалась, и сквозь трещины кое-где торчали бока крупных клубней. Я осмотрел огород с помощью «Взора Фермера». Ещё три дня и можно её выкапывать.

Со стороны дороги донёсся скрип телеги. Я посмотрел в сторону источника звука, прикрыв глаза ладонью от солнца.

К участку приближалась телега. На козлах сидел Казимир Корн собственной персоной. В самой телеге сидели его подневольные рабочие.

— Господин Мейер! — Корн поднял руку в знак приветствия, не дожидаясь, пока телега остановится.

— Добрый день, Казимир.

Телега встала у ворот. Корн слез, тяжело кряхтя, отряхнул полы кафтана.

— Я приехал за картошкой, как и договаривались, — заявил Казимир.

Мы прошли к амбару, который его люди помогали строить. За это я ему и был должен. Восемь мешков картофеля — такой был уговор. Я откинул засов, потянул дверь. Мешки стояли вдоль стены ровным рядом, перевязанные бечёвкой.

— Восемь, как договаривались, — сказал я. — Можешь пересчитать или взвесить, если есть лишнее время.

Корн прошёлся вдоль мешков, развязал горловину одного и запустил руку. Достав клубень, Казимир повертел его в руке, поскрёб ногтем кожуру.

— Крупный какой, надеюсь, в каждом мешке такая картошка, — усмехнулся землевладелец.

— Обижаешь, — сухо ответил я. — Когда картофель был в цене, то я тщательно следил, чтобы товар был в хорошем состоянии. Без гнили, вмятин и других дефектов. Вроде времена изменились, а старая привычка осталась.

— Очень на это надеюсь… Казимир махнул своим работникам. — Грузите.

Те поспешно принялись таскать мешки на телегу, складывая их в три ряда. Корн тем временем вернулся к козлам и спустил на землю ведро, прикрытое грязной тряпкой. Я пошел следом за ним.

— Держи. Отборная пшеница, как и просил.

Я взял в руки ведро, откинув мешковину. Внутри лежало зерно. Я зачерпнул горсть и пропустил сквозь пальцы. Этого должно хватить, чтобы начать самому её выращивать.

— Благодарю, — кивнул я.

— Ну, считай, в расчёте, — Корн самодовольно погладил бороду. — Если тебе нужна будет помощь на участке, то сообщи. Я готов с радостью заключить ещё одну сделку.

— Пока в этом нет необходимости, — ответил я. — В прошлый раз сроки поджимали, а сейчас времени более чем достаточно. Торопиться особо некуда.

— Ну, мало ли. С тобой очень выгодно работать, Войцех, — на лице Казимира появилась неприятная улыбка.

Да, условия нашей сделки были максимально невыгодными. Я бы даже сказал, что Казимир неплохо нажился на моей проблеме. Но без его помощи мне вряд ли бы удалось в срок выполнить требования к участке от земельного Бюро.

Единственное, что я мог дать взамен — это картофель. А учитывая его прошлые расценки — это было не совсем выгодно для меня. Но лучше так, чем остаться без земли.

Я попрощался с Казимиром. Он влез на козлы телеги. Работники, закончив грузить мешки с картофелем, запрыгнули следом. Телега, скрипнув, тронулась.

— Бывай, фермер! — крикнул Корн, не оборачиваясь.

Я проводил телегу взглядом, пока она не скрылась за поворотом. Потом перевёл глаза на ведро в руках. Я отнёс его в дом и поставил на стол у окна. Зачерпнул небольшую горсть, разложив зёрна на чистой тряпке. И, прищурившись, всмотрелся.

Перед глазами всплыло знакомое окно интерфейса:

/Активирована способность: «Изумрудная Селекция» (Анализ жизнеспособности)/

Зёрна стали по-разному светиться в моих глазах. Часть из них имела приятный изумрудный окрас. Учитывая крупные размеры — это был самый подходящий семенной материал для селекции. Часть имели тусклый зеленый окрас. Мелкие зерна, которые либо не взойдут, либо будущее растение будет очень слабым.

Ещё я видел зерновую отдачу. Мог примерно понять сколько колосков выйдет с того или иного зернышка. А ведь это влияло на будущий урожай. Чем больше колосков будет на пшенице, тем больше зерна она даст.

Цифры выходили так себе. С одного куста едва три-четыре колоса, в каждом зёрен по тридцать-сорок. Учитывая площадь моего участка — для себя сгодится, а вот чтобы поле засеять и в плюс выйти — маловато.

Значит, нужно немного подредактировать генетический код, если можно так сказать. Ведь мне ещё не доводилось пользоваться этим навыком. Человек на протяжении всего исторического пути занимался селекцией. Отбирал самые крупные семена, чтобы получить ещё больше зерна. А здесь всё должно произойти в одно мгновение.

Дверь скрипнула. На пороге стоял Радован.

— Всё, — вытирая ладони о штаны, выдохнул он. — Отправил все документы в город по почте. Голова кругом от циферок этих. — Он кивнул на ведро. — Корн заезжал?

— Да, — коротко ответил я. — Забрал восемь мешков картошки, оставил одно ведро пшеницы. Как бы забавно это не звучало.

Радован подошёл, заглянул в ведро, потом на холстину с разложенными зёрнами.

— И чем ты тут занимаешься? Хочешь из неё кашу сварить? — почесав затылок, спросил помощник.

— Хочу сорт получше вывести, — ответил я.

— А как ты собираешься это сделать?

— Мне твоя помощь пригодится, поэтому всё увидишь в процессе.

Я отобрал десяток самых крупных зёрен, тех, что ярче всего светились при осмотре с помощью навыка «Изумрудная селекция». Остальное сгреб обратно в ведро. Точно на кашу пойдет. Потом вновь сосредоточился, посмотрев на хорошее зернышко пшеницы.

/Активирована функция: «Адаптивная селекция»/

/Шанс успешного скрещивания и выведения нового подтипа повышен на 25%/

Благодаря этой функции я видел зерно как скопление самых разных нитей, скрученных в клубок. Интерфейс системы мне делал отметки, что за что отвечает.

Вот эта нить ответственна за число колосков на будущем растении. Вот эта — за размеры зерна. А вот тут свернулась та нить, что определяла, насколько растение «тянет» из земли живку, воды и полезные вещества.

Мне нужно было усилить плодородность, чтобы куст давал больше зерна, при этом не сильно истощал почву. Восполнение живки — не проблема, но мне ещё нужно придется удобрять почву другими удобрениями.

Я медленно потянул за одну нить. Невидимая обычному человеческому глазу энергия потекла из ладоней в зёрно. Я подталкивал нужные нити, чуть распускал их, переплетал заново, чтобы получить необходимый результат. В скором времени я смог распутать клубок, а система тут же выдала мне новое уведомление:

/Внимание: производится модификация культуры/

/Сорт: Пшеница обыкновенная → новый подтип/

/Изменённые параметры: число плодородных колосков (+1 ступень), наполненность колоса (+1 ступень)/

/Побочный эффект: повышенное потребление влаги, живки и питательных веществ из почвы/

/Подтвердить выведение? Да / Нет/

— Подтверждаю, — пробормотал я вслух.

/Новый подтип успешно выведен. Требуется наименование./

Я задумался на секунду. Радован выжидающе смотрел через плечо, совсем не понимая, чем я занимаюсь.

— О чем ты думаешь? — поинтересовался помощник. — Может я чем-то могу тебе помочь? Ты только попроси…

— Придумай название для будущего сорта, — предложил я.

— Хм… — серьезно задумался Радован. — Знать бы ещё будущие свойства нового сорта.

— Он будет плодородным, — ответил я.

— Пусть будет «Сытный Край», — предложил помощник.

— Хорошо, — сказал я и мысленно ввел название нового сорта.

/Зарегистрирован новый подтип культуры: «Сытный Край»/

/Особенности: повышенная урожайность, высокое потребление воды и живки/

— Мне кажется, что хорошее название, — самодовольно заявил помощник. — Ещё бы новый сорт себя оправдал.

— Сейчас это узнаем. Пошли на улицу, только возьми с собой ведро воды.

Радован кивнул, сразу догадавшись чем мы сейчас будем заниматься. Мы ведь таким образом уже выращивали картофель на участке.

Пока его не было, я подготовил небольшой участок земли, который был хорошо насыщен живкой и полезными веществами внутри почвы. Вдавил одно зерно глубиной в один палец и присыпал землей.

Вскоре ко мне присоединился Радован, поставив два полных ведра с водой рядом.

— Хватит? — поинтересовался помощник.

— Ничего не обещаю, — усмехнулся я.

Я положил ладонь над землей и закрыл глаза, мысленно направив системе новое указание:

/Активирована функция: «Ускоренное созревание»/

/Время созревания выбранного растения сокращается на 15% за счёт расхода живки/

Другой рукой я добавил щепотку изумрудного катализатора. И увидел через «Взор Фермера» как живка стала быстро испаряться на моих глазах. Куда быстрее, чем с картофелем.

Земля под будущим растением стала трескаться, влага из неё уходила на глазах.

— Воды, — мгновенно отдал указание я.

Радован подхватил ведро и вылил половину. Потом ещё добавил по моей команде. Земля жадно впитывала воды, будто под ней не зёрно пшеницы, а огромная сухая губка.

Под слоем почвы зерно набухло, лопнула оболочка. Я всё это видел благодаря навыку «Взор Фермера». Вскоре из него вытолкнулся белый зародышевый корешок: тонкий и изогнутый как рыболовный крючок. Следом проклюнулся стебелёк: бледный, согнутый дугой, и пополз вверх.

/Стадия: Прорастание семян/

— Пошло, — выдохнул с облегчением Радован, наклоняясь ниже. — Гляди-ка, лезет. А я переживал, что мы переборщили с водой. С картошкой вроде бы побыстрее дело шло.

Стебелёк пробил поверхность на наших глазах. На свет выбрался колеоптиль. Он первым пробивается к поверхности, защищая будущее растение на ранней стадии развития. Он развернулся, и из него выскользнул узкий листочек.

/Стадия: Всходы (рост проростка)/

— Добавь ещё воды ещё, — сказал я. — «Пьёт» как не в себя.

Радован тут же стал лить из второго ведра.

Росток тянулся вверх, разворачивая лист за листом. Когда появился третий, я чуть сбавил темп добавления изумрудной катализатора. Потому что на этой стадии важно было дать растению заложить основу.

— Сейчас кущение пойдёт, — пояснил я Радовану. — Самое важное. Именно сейчас решится сколько побегов даст этот куст пшеницы.

— А ты можем на этот как-то повлиять? — поинтересовался помощник.

— Конечно. Но действовать нужно предельно осторожно. Если бы я хоть на малую долю переборщил с изумрудным катализатором… То уже бы всё закончилось, сейчас важно немного потерпеть. Дать время растению самому дойти.

У основания стебля, в узле кущения, начали проклёвываться боковые побеги. Один. Два. Я заметил, что почва истощается и перенаправил живку с соседнего участка земли. Проклюнулся третий, а вслед за ним и четвёртый. Земля вновь пошла трещинами от сухости, и Радован, не дожидаясь команды, плеснул ещё.

/Стадия: Кущение/

/Сформировано продуктивных побегов: 4/

— Четыре, — едва сдерживая смех, заявил я. — У обычной от силы два-три побега было бы. У нас получилось!

— Мне нужно воду набрать, — заглядывая в пустые ведра, отметил Радован.

— Давай, я тебя подожду. Всё пока что идет по плану.

Побеги окрепли, и в основании первого стебля наметился узел. Вскоре стебель вытянулся, обозначились междоузлия.

/Стадия: Выход в трубку (стеблевание)/

Корни в это время активно разрастались. Благодаря «Взору Фермера» я видел как белая сеть корневой системы расползалась по всему объёму земли, оплетая её, высасывая последнюю влагу.

— Лей, не жалей, — сказал я подошедшему с двумя ведрами Радовану. — Сейчас ей больше всего вода нужна.

Радован опрокинул целое ведро воды.

Из верхушки центрального стебля начал проступать колос. Сперва он туго вздулся под оболочкой листа, а потом распустился наружу.

/Стадия: Колошение/

Колос вышел крупный, плотный, с двумя десятками колосков по бокам. Уже сейчас было видно, что он должен принести нам много зерна, которые мы в будущем пустим на посевной материал.

— Ого! — увидев колос, помощник замер. — До сих пор не могу перестать удивляться как же быстро все растет под воздействием изумрудного катализатора.

— Лей понемногу теперь. — я кивнул на землю. — Пшеница цвести начинает.

Вскоре из колосков высунулись тонкие нити с пыльниками — растение зацвело.

/Стадия: Цветение/

/Идёт опыление и формирование зародышей зерна/

— Вот теперь точно не следует торопиться, — сказал я тихо. — Опылиться должно как следует. Если живки в почве мало будет в пустоцвет пойдёт, зерно мелким будет.

Я взял свою лопату в руки и воткнул в землю. Радован подливал воду по полкружки, следя за моим выражением лица. Я же следил за насыщением земли живкой через интерфейс. Колоски постепенно набирали вес.

И пошло созревание.

Сперва наступила стадия «молочной спелости». Колоски набухли — внутри сейчас мягкое, молочно-белое зерно, полное сока. Цвет же колоса оставался зелёным.

/Стадия: Созревание — молочная спелость/

Потом колос стал желтеть от верхушки. Зерно начало твердеть.

/Стадия: Созревание — восковая спелость/

— Ещё чуть-чуть, — пробормотал я. — Не торопимся. Пусть до конца дойдёт.

Я снизил поток живки почти до нуля. На последней стадии вода уже не так нужна, зерну надо высохнуть, дойти самому. Вскоре колос пожелтел полностью, налился приятным золотым окрасом с зеленоватым отливом. Стебель подсох, склонился под тяжестью зерен в колосьях.

/Стадия: Созревание — полная спелость/

Я выдохнул, убрав руки от лопаты. В висках слегка пульсировало от напряжения.

Радован стоял с пустой кружкой, разинув рот, и смотрел на готовый куст пшеницы, выросший из зернышка до спелого колоса прямо у него на глазах.

— Это ж… — он провёл ладонью по лицу. — За четверть часа? Примерно столько же времени прошло.

— Около того, — я сорвал колос и разворошил его в ладони. Из шелухи посыпались зёрна: крупные, тяжёлые, золотисто-зелёного цвета. Я пересчитал на глаз. Сорок с лишним в одном колосе. А колосьев четыре. С куста сто шестьдесят — сто семьдесят зёрен выходит.

— И что этот новый сорт и в поле расти таки будет? — едва скрывая восторг, поинтересовался Радован. — Без твоего изумрудного катализатора?

— Всё так! — протянул я. — Благодаря удобрение мы значительно ускорили рост, чтобы оценить результаты. Мне повезло и я выбрал самое подходящее зернышко. Теперь у нас есть отличный посевной материал, который принесет хороший урожай. Только поливать обязательно надо. Жаль, что на фронтире дожди — редкость.

Но даже эту проблему можно было решить. У меня среди работников был военный инженер, который обеспечивал водой крепость в осаде, а здесь всего лишь поле.

— Это да, — Радован покосился на пустые вёдра, выстроившиеся в ряд. — Аппетит у этой пшеницы что надо!

— Зато урожай хороший будет!

Я собрал весь посевной материал с пшеницы и убрал в отдельный мешок, который сразу же спрятал под кроватью.

— Мы ведь сегодня едем? — услышал я знакомый женский голос из-за спины. Это была Беатрис.

— Сейчас, только воды наберу в дорогу, — повернувшись к девушке, ответил я. — Радован, сегодня нас не жди. Остаёшься на участке за старшего.

— А далеко вы собрались? — нахмурившись, поинтересовался помощник.

— В город… По делам, — соврал я.

Помощник кивнул, но по его лицу было видно, что он мне не особо-то и поверил.

Я и Беатрис уехали после полудня. Солнце уже неспешно катилось к закату. Дорога повела нас не в сторону города, а в противоположную — за Преславицу, на восток, туда, где я ещё ни разу не был.

Сначала тянулись знакомые поля Гулоса, ныне они принадлежали Вернеру. Потом потянулись чужие наделы. Я с интересом разглядывал округу. Где-то вдалеке темнели спины работников, согнувшихся над грядками. На другом участке стучали топоры — шла вырубка, и звонкий треск падающих стволов разносился на всю округу.

— А кто тут хозяйничает? — спросил я, кивнув на поле.

— Не знаю, — тихо ответила Беатрис.

Дорога нырнула в низину. Через неглубокое русло реки был перекинут хлипкий деревянный мостик. Лошадь застучала копытами по доскам.

— А это что за речка? — Я перегнулся через борт, глядя на тёмную, быструю воду.

— «Звонкая», — коротко ответила охотница. — Из лесов течёт. Дальше, говорят, в большую реку впадает. Здесь мелкая, а весной разливается так, что мост сносит.

Дальше ехали молча. Беатрис вообще была неразговорчива, а сегодня — особенно. Я заметил, что она то и дело поглядывает на небо, словно высчитывая, сколько ещё осталось светлого времени. Под глазами у неё залегли тёмные круги. Не спала. Опять кошмары.

Берёзки и осины сменились густым еловым лесом. Деревья стояли стеной, солнечный свет с трудом пробивался сквозь низ. Дорога давно закончилась, мы пробирались по едва заметной тропе.

Наконец Беатрис натянула вожжи.

— Дальше телега не пройдёт. Пешком.

Мы спрятали лошадь в густом подлеске, привязав её к стволу. Беатрис закидала следы колёс ветками, замаскировав телегу.

— Думаешь, кто-то найдёт? — спросил я.

— Стоит на всякий случай перестраховаться, хотя если лошадь шуметь будет, то толку от моей меры предосторожности не будет — с досадой усмехнувшись, ответила девушка.

И мы пошли вглубь леса.

Чем дальше мы углублялись, тем тревожнее становилось у меня на душе. Лес будто замер. Ни птичьего пения, ни стрёкота насекомых, ни шороха мелкого зверья в траве. Только хруст хвои под нашими сапогами. Воздух стал тяжёлым, спёртым, словно перед грозой.

Сумерки сгущались. Между чёрными стволами елей залегли густые тени, и каждая, казалось, шевелилась. И тут деревья расступились.

Посреди небольшой прогалины стояла громадная ель. А высоко в её ветвях, на крепких сучьях, темнела хижина. Охотничий домик, поднятый над землёй метров на восемь. К нему вела грубая лестница из жердей, прибитая прямо к стволу.

— Вот мой дом, — тихо сказала Беатрис. И в голосе её не было радости.

Мы поднялись наверх. Лестница опасно скрипела под моим весом, и я старался не смотреть вниз. Беатрис толкнула низкую дверь, и та с протяжным скрипом поддалась.

Внутри было тесно и темно. Узкая лежанка у стены, развешанные под потолком пучки давно высохших трав и шкур зверей. Всё покрыто толстым слоем пыли.

— Закрой дверь, — опускаясь на колени у лежанки, бросила Беатрис. — И помоги найти оберег. Я обронила его где-то здесь, когда уходила в спешке.

Я закрыл тяжёлую дверь и принялся шарить по углам. Беатрис лихорадочно перетряхивала тряпьё на лежанке, заглядывала под неё, проводила ладонями по щелям в полу.

Я покосился в окно. Где-то там, за тучами, поднималась луна. Я слишком хорошо помнил слова матери Руфь. И помнил, зачем мы здесь на самом деле. Этот оберег был ей нужен не как память. Он сдерживал то, что просыпалось в её крови в полнолуние.

Времени почти не оставалось.

— Беатрис, быстрее, — отдирая прогнившую доску в углу, поторопил я, — Ночь на носу.

— Я знаю! — рявкнула она, и в голосе прорезались незнакомые, хриплые нотки. Руки у неё мелко дрожали.

Она перевернула лежанку, забросала по полу старые шкуры. Я ползал на коленях, ощупывая каждую щель.

— Есть! — выдохнул я, нащупав под одной из половиц что-то твёрдое. — Кажется, нашёл!

И в этот самый миг снаружи раздался треск. Тяжёлый, осторожный. Кто-то поднимался по лестнице. Скрипнула одна ступень, вторая. Беатрис замерла, вскинув голову. Лицо её побелело.

— Тихо, — одними губами произнесла она.

Но было поздно.

С оглушительным грохотом дверь хижины слетела с петель, вышибленная одним мощным ударом снаружи.

Дверь ещё не успела долететь до пола, а перед глазами уже высветилось уведомление от системы:

/ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! ВНИ-НИ-НИ…/

/Класс угрозы: А-А-А…/

/Обнаружен объе… [ОШИБКА]…уровень навыка недостаточен дл…/

Интерфейс задёргался, строчки стали наползать друг на друга. Я никогда не видел, чтобы у неё возникал такой сбой.

Беатрис среагировала быстрее меня. Она вскинула лук одним резким движением и спустила тетиву. Один выстрел, второй, третий. Стрелы полетели одна за другой в дверной проем. Снаружи раздался влажный, хлюпающий звук — это, судя по всему, снаряды Беатрис попали точно в цель. Потом что-то тяжелое плюхнулось вниз, ломая нижние ветви.

— Возвращайся в ад! — не опуская лук, закричала охотница.

Я впервые видел её такой… Бледная как поганка и вся трясется от страха.

— Нам конец, — произнесла она тихо. — Не надо было… Боги, не надо было сюда лезть. Я сама пришла, так ещё и тебя за собой притащила. Прости, Войцех. Слышишь? Прости меня.

Она говорила так, будто прощалась. Будто уже смирилась с тем, что мы в скором времени погибнем.

— Хватит, — оборвал я. — Никто тут умирать не собирается. Слышишь? Мы оба отсюда выберемся. Живыми. Я тебе обещаю.

Я и сам не до конца верил в свои слова, но сейчас ей нужно было услышать именно их. Паника убивает быстрее любой твари.

В голове крутилась только одна здравая мысль, а как мы вообще отсюда спустимся? Хижина находилась на дереве метрах в восьми над землёй. Лестница снаружи, спускаться спиной к этому чудовищу — идея сомнительная. Прыгать? Просто переломаем ноги. И тогда уже точно конец.

Договорить я не успел. Дерево содрогнулось.

Удар был такой силы, будто в ствол на полном ходу влетела гружёная фура. И не одна, а с парой прицепов следом. С потолка посыпалась труха, загремела упавшая со стола утварь. Я едва устоял, схватившись за косяк.

— Держись! — крикнул я.

Второй удар.

Что-то хрустнуло в самой сердцевине дерева. Внезапно пол ушёл из-под ног. Я успел только схватить Беатрис за руку.

Мир перевернулся.

Дерево упало вместе с домом.

Создавалось впечатление, словно падение длилось бесконечно долго, но всё произошло в одно мгновение. Стены закружились, в окне промелькнуло чёрное небо, потом земля, снова небо.

Удар о землю выбил из моих легких весь воздух. Голову обожгло резкой болью, видимо, приложился виском о что-то твёрдое, по щеке потекло что-то тёплое… Если ещё голова соображает, значит, не всё так плохо.

Я медленно пошевелился, ощупывая себя. Живой и вроде бы ничего себе не сломал, хотя все условия для этого были.

— Беатрис… — прохрипел я. — Ты как?

— Жива.

Хижина лежала на боку, дверной проём теперь зиял где-то сбоку, ведя наружу. Я аккуратно пополз в его сторону. Свежий ночной воздух ударил в лицо. Я выбрался наружу и поднялся на колени. Следом из проёма выползла Беатрис, тут же подхватив выпавший лук.

И тогда я поднял голову.

Чудовище стояло шагах в десяти. Высокое, наверное, выше обычного человека на полторы головы. Силуэт был жуткой пародией на человеческий: вытянутое тело, обтянутое тугими мышцами, словно с него содрали кожу и оставили одни жилы. Руки — слишком длинные, заканчивались кистями с когтями в мою ладонь длиной.

А ноги были вывернуты назад. Они чем-то напоминали конечности как у крупной хищной птицы, опирались на узловатые пальцы с шпорами.

Необычно выглядит эта сволочь. Странно, что у этой твари нет крыльев.

Голова вытянутая, ушей нет и намека на какую-либо растительность тоже нет, в районе рта частокол игольчатых зубов. Из плеча и туловища торчали стрелы Беатрис. Только не складывалось впечатление, что они этому существу доставляли хоть какой-то дискомфорт.

Перед глазами наконец сложился полноценный отчет системы:

/Объект: Первородная тварь («Изначальный голод»)/

/Класс угрозы: А/

/Особенности: Регенерация. Физическая мощь критического уровня. Невосприимчивость к боли./

/Происхождение: Сущность из глубин Искажённых Земель. Пробуждена нарушением границ./

/РЕКОМЕНДАЦИЯ: Немедленно покиньте локацию. Прямое противостояние недопустимо./

Я даже не успел дочитать текст.

Тварь сорвалась с места. Я едва успел понять что произошло. Чудовище оказалось рядом со мной за долю секунды, а когтистая лапа уже летела в мою сторону.

Тело сработало само. Я даже не понял, как вскинул лопату перед собой, как из меня хлынул поток живки, как жизненная эссенция потекла по черенку в зачарованное дерево.

Когти остановились.

В тридцати сантиметрах от моего лица. В глазах Беатрис, наверное, это выглядело так, будто чудовище со всей дури рубануло по нам в упор и почему-то замерло. А я видел другое: вокруг нас раскинулся прозрачный купол, переливающийся бледно-зелёным светом. Барьерное плетение Бажея. Защитный шар из живки.

Тварь ударила снова. И снова. Каждый удар отзывался слабой дрожью по черенку. Особой нагрузки на мои суставы не было, как в ситуации со Смилодоном. Даже подумать бы не смог, что зачарование соседа-птичника спасет мне жизнь в такой ситуации.

/Барьерное плетение активно./

/Расход эссенции из накопителя: критический./

/Остаток заряда: 40%… 31%… недостаточно для длительной обороны./

— Долго я не продержусь, — процедил я сквозь зубы. — Надо действовать. Сейчас.

— Скажи когда, — Беатрис уже натянула тетиву, целясь твари в провал пасти.

— Давай!

Беатрис выстрелила, можно сказать, в упор. Но тварь крутанула головой с нечеловеческой скоростью и увернулась от стрелы. Снаряд лишь чиркнул вскользь по черепу и улетел в неизвестном направлении. Я не стал терять времени.

Пока чудовище отвлеклось, чтобы увернуться, я снял барьер. Вложив всю живку, что осталась в черенке лопаты, я решился нанести ей ответный удар. Железное полотно врезалось твари в нижнюю челюсть.

Раздался звук, будто кувалдой ударили по наковальне. Чудовище оторвало от земли и откинуло назад. Тварь пролетела метров пять и с треском впечаталась в ствол дерева, ломая ветви на своем пути.

Беатрис застыла, глядя то на меня, то на отлетевшую тварь.

— Что… — выдохнула она. — Откуда в тебе столько силы?

Объяснять было некогда. Резерв лопаты опустел. Я с размаху воткнул штык в землю.

/Извлечение эссенции живки из почвы…/

/Заряд: 20%… 55%… 80%/

Трава вокруг лезвия мгновенно почернела и превратилась в прах. Земля отдавала жизнь, а лопата жадно её впитывала. Я снова чувствовал, как наполняюсь силой.

Тварь неспешно поднялась. Челюсть висела набок, перекошенная, но рана уже стягивалась — регенерация делала своё дело. Она зашипела и снова бросилась на нас.

И тут меня осенило.

Если барьер останавливает удар твари — это значит, он принимает на себя всю её мощь. А бьёт она, как тот самый разогнавшийся грузовик. Так зачем держать эту силу в себе? Можно вернуть.

Я перехватил черенок и вместо того, чтобы снова превратить защитный шар — выгнул его. Мысленно превратил барьер в отражающее зеркало.

Тварь налетела со всего разгона и купол выдержал. А вот её собственная ударная волна — нет.

Раздался отвратительный хруст. Лапа чудовища сложилась в обратную сторону, кость пробила жилистую плоть и торчала наружу осколком. Тварь отшатнулась, впервые издав звук, похожий на вой.

— Сейчас! — рявкнул я.

Беатрис уже ждала. Стрела вошла твари в горло по самое оперение.

Чудовище захрипело, цепляясь здоровой лапой за древко. А я в два шага преодолел расстояние между нами, вскинул лопату над головой и обрушил её вниз на вытянутый череп твари, вложив остаток живки в последний удар.

Лопата раскроила голову твари надвое.

Существо дёрнулось ещё раз и обмякло, осев в чёрную лужу собственной крови. Весь мир словно замер. Я ничего не слышал, только своё собственное тяжелое дыхание.

— Готово, — опираясь на лопату, чтобы не упасть, выдохнул я — Прикончили гада!

Беатрис медленно опустила лук. Её до сих пор трясло. Она смотрела на труп твари, потом перевела взгляд на меня, на лопату в моих руках, и в её глазах было что-то новое. Не страх. Удивление, смешанное с чем-то ещё, чему я ещё не мог подобрать названия.

— Я охочусь с малых лет, — тихо сказала она. — И никогда… никогда не видела, чтобы первородную тварь убил человек. Тем более — лопатой.

— Повезло, — коротко ответил я.

Объяснять про зачарование, про Бажея, про живку в черенке сейчас точно не время. Голова раскалывалась, по виску всё ещё текла кровь. До сих пор поверить не могу, что беда позади.

Мы оба сели на землю, привалившись спинами к стволу поваленного дерева. Сил не было даже встать. Мы молчали, приходя в себя. Я зажимал ладонью рассечённый висок, Беатрис сидела с закрытыми глазами, восстанавливая дыхание.

Над лесом медленно выползла луна. Её свет накрыл всю поляну, на которой мы сражались с первородной тварью.

И тогда Беатрис закричала не своим голосом. Она согнулась пополам, вцепившись пальцами в землю. Тело девушки словно свело судорогой.

— Беатрис⁈ — Я рванулся к ней.

Она запрокинула голову. Спина выгнулась дугой. Изо рта вырвался хрип, перешедший в низкое, утробное рычание.

На меня будто вылили ведро холодной воды. Точно, оберег, почему сразу же не отдал его своей соратнице? Просто не было времени даже об этом подумать. Я сунул руку в карман и ничего не нашел. В другой — тоже. Куда же он делся⁈

Когда дерево упало, нас швыряло из стороны в сторону внутри хижины. Скорее всего он просто выпал. Оберег остался где-то там, среди обломков. И попробуй теперь его найти, когда время начало идти на секунды.

— Держись! — крикнул я ей. — Слышишь меня⁈

Я бросился в сторону развалин хижины. Луна светила ярко, но среди вывороченных досок, веток и палой листвы найти маленький оберег было почти невозможно. Я падал на колени, разгребал обломки руками, отшвырнул их в разные стороны.

— Ну где же ты… давай…

Неужели… Нашел! У самого корня вывернутого дерева, наполовину под листвой и досками разрушенной хижины лежал тот самый оберег. Чудо, что я его вообще заметил. Схватив его в руки, я помчался обратно к девушке. Только бы успеть…

Беатрис было уже не узнать.

Она стояла на четвереньках. Позвоночник выпирал острыми буграми сквозь разорванную рубаху. Кисти удлинились, обросли тёмной жёсткой шерстью, пальцы превратились в когтистые лапы. Лицо вытянулось, а нос и рот срастались в звериную морду. А в её красивых зеленых глазах… не осталось ничего человеческого.

Я вспомнил слова матери Руфь… Прикончить её, пока она не превратилась окончательно. Лопата лежала в трёх шагах. Я мог бы успеть расколоть ей голову как грецкий орех одним ударом.

Или убежать…

Только вот бежать у меня желания не было. А убить… Я смотрел на это человекоподобное существо, которое ещё час назад прикрывало мне спину, просило прощения, думая, что ведёт меня на смерть, и понимал, что не подниму на неё руку. Не смогу.

Руфь сказала, оберег только сдерживает зверя. Не даёт ему проснуться. Но что, если он способен на большее? Что, если может вернуть того, кто уже почти ушёл?

Я шагнул к ней.

Тварь, бывшая Беатрис, вскинула морду и зарычала, готовясь к прыжку.

Я опустился рядом с ней на колени. Медленно, чтобы не спугнуть. И накинул кожаный шнурок ей на шею. А потом сделал то, чего точно делать не следовало.

Я обнял её.

— Беатрис, — обхватив руками вздрагивающее, покрытое шерстью тело, проговорил я ей прямо в ухо, — Это я. Войцех. Слышишь? Вернись ко мне.

Она забилась в моих руках, попыталась вырваться. Мне пришлось крепче сжать её, чтобы не вырвалась. Моя попытка сдержать её ей не понравилась. Девушка зарычала не своим голосом. Когтистая лапа полоснула меня по спине. Рубаха лопнула, а кожу обожгло от пореза, по лопаткам потекла кровь. Боль была дикой, но я не разжал рук.

— Я знаю, что ты меня слышишь. Где-то там, внутри. Слушай мой голос. Возвращайся.

Она снова дёрнулась. Зубы клацнули в сантиметре от моей шеи. Повезло, что не зацепила. Повреждение наружной сонной артерии убило бы меня за пару минут. Зверь внутри Беатрис хотел разорвать меня, сдерживать его становилось всё тяжелее. Превращение почти завершилось.

Я уверен, что она обратилась бы гораздо раньше, если бы не её внутреннее сопротивление и наличие оберега на шее. Думаю… Шансы есть.

— Ты ведь обещала принести Радовану косулю, помнишь? — шептал я, уже не разбирая, что говорю. Лишь бы поток моих слов не прерывался. — Неужели ты про это забыла? Нам пора возвращаться домой, Беатрис.

И что-то надломилось.

Рычание со стороны девушки прекратилось. Тело в моих руках перестало дергаться из стороны в сторону, пытаясь вырваться. Я почувствовал, как под ладонями жёсткая шерсть будто втягивается обратно, как длинные лапы начинают приобретать человеческую форму. Интенсивное звериное дыхание становилось ровнее. Неужели… Получилось?

Девушка обессиленно упала в мои объятия.

Я не разжимал рук ещё долго — боялся отпустить. Только когда понял, что лапы снова стали руками, что острые когти исчезли, а на меня опирается обычная, измученная девушка, я чуть ослабил хватку.

Беатрис медленно подняла голову. В зеленых глазах снова появилась осознанность и полное непонимание произошедшей ситуации.

— Войцех? — слабым голосом обратилась она ко мне. — Что… что случилось? Я… кажется, отключилась. Голова кружится.

Я выдохнул так, что закружилась голова уже у меня самого. Может, я потерял слишком много крови? Или пришло осознание, что беда оказалась позади? Ведь я очень сильно рискнул. Беатрис просто могла меня разорвать на мелкие клочья.

— Ты потеряла сознание, — проведя рукой по рыжим волосам, ответил я. — Перенапряглась, видимо.

Она нахмурилась, заметив кровь на своих руках.

— Ты ранен. Спина…

— Тварь зацепила, — соврал я. — Ничего страшного.

Она кивнула, ещё не до конца придя в себя, и поверила. Памяти об обращении у неё не осталось: ни о выгнутом позвоночнике, ни о когтях, ни о том, как она едва не вспорола мне горло. Оберег висел у неё на шее, и она, похоже, даже не заметила, как он там оказался.

А я смотрел на неё и думал об одном.

Мать Руфь ошиблась.

Она верила, что оберег лишь оттягивает неизбежное. Что зверь рано или поздно возьмёт верх, что Беатрис обречена.

Но я только что видел обратное. Оберег, да и не только он… Что-то, что заставило хищника отступить. Превращение можно было остановить.

— Идём, — я подставил ей плечо, помогая встать. — Всё закончилось. Пора возвращаться домой.

Старик Лука пришёл рано утром. Я ещё толком глаза продрать не успел, а он уже стоял напротив моей кровати с холщовой сумкой через плечо.

— Просыпайся, Войцех, — буркнул старик вместо приветствия. — Радован вчера ко мне посреди ночи пришел. Чуть дверь с петель не снял. Говорит, мол, тебя тварь какая-то когтями достала. А ты, наверное, даже рану толком и не обработал.

Спорить даже смысла не было. Мы вернулись с Беатрис очень поздно. Я кое-как самостоятельно промыл рану водой и перетянул чистой тряпкой, лишь бы кровь остановить. На большее у меня сил и не осталось.

Радован, конечно, помогал. Но в медицине он ничего толком не понимал. Только ругался, что без него ушли, но сказал, что порезы на спине достаточно глубокие. Про Беатрис, разумеется, я ему ничего не сказал. Да и девушка сама ничего не помнила.

— Садись к окну, на свет, — велел старик. — Рубаху тоже сними. Только мешаться будет.

Я стянул одежду через голову, морщась от боли, потому что ткань присохла к свежей ране. Три длинные борозды тянулись по всей спине, Беатрис хорошо постаралась.

Дед Лука присвистнул сквозь отсутствующий передний зуб.

— Сильно зацепила, — разглядывая рану вблизи, он наклонился. — Глубоко прям прошлась. Да и видно, что толком нормально не обработал. Воспаление началось. Вот здесь прям воспалительный процесс нешуточный начался, — Лук больно ткнул рядом с порезом. — Тебя не лихорадит?

— Да вроде бы нет, — неуверенно ответил я, потому что на улице стояла страшная жара. Было сложно понять есть у меня температура или нет. Тем более ещё когда толком проснуться не успел.

Старик выложил на стол свои медицинские принадлежности: небольшой глиняный горшочек с какой-то мазью, стопку чистых тряпок, разорванных на длинные полосы, и тёмную бутыль, заткнутую деревянной пробкой.

— Терпи, — предупредил он. — Сейчас жечь начнет.

Он смочил тряпку содержимым из бутылки. Пахнуло спиртовым раствором с примесью трав. Вскоре Лука принялся обрабатывать раны. Я стиснул зубы. Жгло так, будто к коже приложили раскалённый уголь.

— Промыть хорошо рану надо, грязи очень много, — вынес вердикт Лука. — Это в ране самое опасное. Не сам порез, а то, что в него попало. Тварь-то лесная, мало ли что ей в когти попадало. Да даже если бы об что-то острое поцарапался — это ведь опасно. Много людей мучительно умирает от тетануса.

Тетанус? Если мне не изменяет память, то так называли столбняк средневековые ученые. Значит у Луки какое-то медицинское образование, скорее всего, есть.

Когда раны были очищены от грязи и запекшейся крови, старик зачерпнул из горшочка светлую мазь и густо смазал каждый порез от когтей.

— Это что? — спросил я.

— Тебе без надобности знать, что это такое, — он мазал ровно, тщательно. — Эта мазь очищает и стягивает рану, не дает ей загноиться.

Поверх мази он прикрепил чистые полоски ткани, затем закрепил их, обернув более длинным куском тряпки вокруг тела.

— Теперь слушай внимательно, — он уселся напротив меня. — Рана глубокая, заживать будет долго. И главное –регулярно повязки меняй. Понял? Один раз в день будет достаточно. Старую снимаешь, рану осматриваешь, промываешь, мажешь свежей мазью, мотаешь чистым полотном. Я тебе всё самое необходимое оставлю.

Закончив с обработкой раны, Лука собрал свои медицинские принадлежности обратно в сумку, оставив на столе горшочек мази и стопку чистых тряпок.

Память прежнего владельца накатилась на меня смутными образами. Словно я заново проживал произошедшее событие. Это был словно сон.

Передо мной стоит щуплый торговец в засаленном кафтане, с бегающими глазками, и сует мне в руки маленький холщовый мешочек.

— Грибница живичная, господин, — вкрадчиво промолвил он. — Редчайшее лекарство, от любой хвори лечит. Посадишь в землю, польешь, и через месяц-другой такие грибы попрут, что лекари из города сами к тебе на поклон приедут. Озолотишься!

Прежний Войцех, наивный и нетерпеливый, отсчитывает торговцу несколько монет. Глаза его горят. Он уже видит, как продает чудо-грибы знахарям и поднимается из нищеты. Его все ценят и уважают, потому что ход войны переворачивается благодаря нему. Инновационное медицинское открытие. Он — герой, который спас империю.

А дальше наступила череда смазанных, торопливых образов. Я оказался в другом воспоминании.

Вот прошлый Войцех закапывает споры в землю, как обычные семена растений. Поливает их в надежде, что в скором времени появятся первые грибы. Ждет день, два, неделю. Ничего не всходит.

Он перекапывает грядку, сеет заново, глубже. Снова без результатов. Злится, бьет кулаком по земле. Потом, отчаявшись, сгребает остатки в тот же мешочек и сует под половицу в доме — подальше с глаз, чтобы не напоминал о выброшенных деньгах.

Видение оборвалось так же резко, как началось. Я снова стоял посреди своего дома, а перед носом у меня болтался хвост живкогрыза, который деловито пытался открыть мешочек.

— Фу, нельзя! — я перехватил зверька и аккуратно отодвинул в сторону. — Дай-ка погляжу, чего ты там накопал. А то мало ли ещё объешься и отравишься.

Живкогрыз недовольно пискнул, но выпустил мешочек из цепких лап.

— Что это такое? — Радован вытянул шею. — Неужели клад?

— Сейчас разберемся, — поднимая находку, ответил я,

Внутри лежал серый порошок вперемешку со скрученными нитями. Это и были те самые споры с обрывками засохшей грибницы. Я высыпал немного на ладонь и активировал «Взор Фермера».

/Объект: Споры гриба «Серый Дурман»/

/Тип: Грибная культура (паразитического типа)./

/Жизнеспособность: 12%. Критически низкая. Без специальных условий проращивание невозможно./

— Серый Дурман, — пробормотал я.

Так вот в чем дело. Прежний хозяин тела попался на удочку мошенника. Он сажал споры гриба, как картошку или зерно, поливал и ждал всходов. А грибнице нужна совсем другая среда: гниющая древесина, прелая листва, тепло и сырость.

Я всмотрелся внимательнее. Система раскрыла свойства находки полнее:

/Особенности культуры:/

/Содержит алкалоид. В малых дозах вызывает спутанность сознания и сонливость, оцепенение/

/В больших дозах токсичен. Возможны судороги с приступом удушья, паралич, без медицинского вмешательства — летальный исход./

/Историческое применение: знахарское обезболивающее. Запрещено в большинстве лекарских гильдий из-за высокой смертности./

Я с досадой усмехнулся. Лечебная ценность тут была сомнительная. У деда Луки последние бы волосы на голове выпали, если бы он увидел, что я вырастил. Грибом этим легко было отравить человека насмерть, а вот вылечить — большой вопрос. Неудивительно, что лекари его не жаловали.

— И на что эта дрянь годится? — спросил Радован, заглядывая мне через плечо.

— Прежний… я по глупости купил, — оговорился я, чтобы не вызывать лишних вопросов. — Думал, лечебные грибы вырастить. А это, считай, отрава.

— Отрава? — Радован отшатнулся и вытер ладони о штаны, хотя спор грибов даже не касался. — Так выбрось её от греха подальше. Не хватало, чтобы кто-то надышался.

Я уже хотел согласиться. Но что-то меня остановило. Я еще раз вгляделся в строчки, которые подсветила система… Оцепенение и паралич. Хм…

В голове закрутились мысли. Сама по себе эта пакость и впрямь была без надобности. Но я видел в ней основу. Заготовку, из которой можно слепить что-то полезное, как я уже проделал с пшеницей.

— Погоди с выводами, — остановил я помощника. — У меня появилась идея.

Иржи, до этого молча наблюдавший за нашей возней, опершись на костыль, обратился ко мне:

— Хотите сделать из него отраву? — с легкой усмешкой поинтересовался он.

— Попробую, — уклончиво ответил я.

А что, если убрать из него вред для людей и оставить только то, что усыпляет и обездвиживает? Разумеется, не человека. А, например, вредителей. Грызунов, что точат запасы зерна в амбаре. Насекомых, что жрут посевы. Я ведь только-только взялся за хозяйство всерьез: птица, пшеница, овощи. А там, где хранятся запасы, всегда найдутся охотники до чужого добра.

Идея захватила меня целиком. Природный и безопасный для урожая инсектицид. Гриб, что выделяет в землю или воздух вещество, от которого вредители впадают в спячку или попросту дохнут, не трогая при этом твой огород.

— Радован, тащи воды, — распорядился я. — И постарайся найти трухлявое полено.

— Гнилое полено-то зачем? — не понял помощник, но спорить не стал и пошел исполнять.

Пока он ходил, я очистил угол стола и высыпал на него остатки порошка вместе с обрывками грибницы. Жизнеспособность всего двенадцать процентов. Если попробую провести селекцию, то загублю последнее, что у меня осталось. Сперва надо «реанимировать» споры и получить свежий генетический материал, который даст сильный результат.

Радован вернулся с поленом. Оно было настолько гнилым, что крошилось в его руках. Рядом помощник поставил ведро воды.

Я раскрошил полено руками, перемешал в труху с горстью перепревшего компоста. Получилось подобие той самой среды, в которой грибница чувствует себя как дома. Сверху присыпал спорами, чуть сбрызнул водой.

Теперь самое важное. Я положил ладонь сверху и мысленно обратился к системе:

/Активирована функция: «Ускоренное созревание»/

Я начал осторожно подпитывать споры своей живкой. С растениями я уже наловчился, а вот с грибами работал впервые, поэтому действовал медленно. Другой рукой добавил крошечную щепотку изумрудного катализатора.

Сперва не происходило ничего. Я уж думал, что споры не получится «реанимировать». Но потом, приглядевшись «Взором Фермера», заметил изменения:

/Жизнеспособность: 12%… 19%… 34%/

Серые нити грибницы поползли на моих глазах в разные стороны. Они проникли в гнилую труху, оплетая её со всех возможных сторон. Вскоре труха в плошке покрылась тонким серым налетом.

— Быстро растет, — выдохнул Радован, наклонившись так низко, что едва не уткнулся носом в плошку. — А оно ядовитое?

— Ты куда лезешь? — одернул я его. — Решил надышаться? Боюсь, дед Лука прийти не успеет.

Помощник испуганно отпрянул.

Грибница разрасталась прямо на глазах. Вскоре полезли крошечные плодовые тела — серыми шляпками на бледных, на тонких ножках. Я остановил поток живки, дав культуре дойти самой.

/Объект: Гриб «Серый Дурман»/

/Грибница активна и способна к размножению./

Готово. Я выдохнул и вытер пот со лба. Теперь у меня была здоровая колония. Но в таком виде она по-прежнему оставалась ядовитой и бесполезной дрянью. Пора было взяться за изменение его свойств.

/Получен опыт в навыке «Выращивание растений»: 50/400. Текущий уровень 8.

Я сосредоточился на грибнице и мысленно обратился к системе:

/Активирована функция: «Адаптивная селекция»/

/Внимание: работа с грибными культурами. Точность снижена. Рекомендуется осторожность./

Перед глазами развернулась та самая картина, что я уже видел с пшеницей. Сплетение тончайших нитей, скрученных в плотный клубок. Только у гриба он выглядел иначе — словно ком спутанной паутины. Система отмечала какая нить за что в ответе.

Вот эта отвечала за выработку алкалоида — того самого яда. Другая — за то, как вещество действует на теплокровных. Третья — за концентрацию полученного в конечном итоге вещества.

Замысел у меня сложился такой: нить, что делает гриб смертельным для человека, надо приглушить почти до нуля. А нить, отвечающую за усыпляющее, обездвиживающее действие, наоборот, усилить и перенацелить. Чтобы яд бил по мелким вредителям: жукам, гусеницам, грызунам, а для человека и крупной скотины стал безвреден.

Я ухватился за первую нить, ту, что отвечала за токсичность для теплокровных, и потянул, ослабляя, распуская ее виток за витком. Действовал не спеша, чтобы ничего не напутать. Грибной клубок поддавался куда хуже пшеницы, нити так и норовили сплестись обратно.

/Внимание: модификация нестабильна. Риск мутации./

Я стиснул зубы и перенацелил усыпляющее свойство, замкнул его на мелких насекомых и грызунов. Вытянул новую нить, которая привязывала действие гриба к размеру жертвы: чем меньше тварь, тем сильнее на нее действует, а человеку и корове хоть бы что.

В какой-то момент система выдала тревожное уведомление:

/Внимание! Угроза неконтролируемой мутации. Подтвердите стабилизацию или прервите процесс./

Нет, мы идем до конца. Мало ли что произойдет после этой мутации, тем более если я контролировать процесс не буду. Попробуем разобраться, что здесь не так. А, кажется понял! Вот здесь образовался узел между нитями, который мешает закреплению.

Дернув за ушко, я увидел, что красный дисплей системы погас.

/Стабилизация завершена./

/Производится модификация культуры./

/Сорт: Серый Дурман → новый подтип./

/Изменённые параметры:/

/Токсичность для теплокровных (человек, скот): снижена до безопасного уровня./

/Парализующее воздействие на мелких вредителей (насекомые, грызуны): +2 ступени./

/Способ действия: грибница выделяет в почву и воздух летучее вещество, отпугивающее и убивающее вредителей в радиусе произрастания./

/Побочный эффект: грибница требует обилия органики (гниющая древесина, компост) для роста./

/Подтвердить выведение? Да / Нет/

Я перечитал дважды, прикидывая. Посади такую грибницу по краю грядок или в амбаре среди мешков с зерном, и вредители будут обходить мою провизию стороной.

— Подтверждаю, — пробормотал я.

/Зарегистрирован новый подтип культуры: «Тихий Сторож»/

/Особенности: природная защита посевов и запасов от насекомых и грызунов. Безопасен для людей и скота./

Перед глазами тут же высветилось еще одно уведомление:

/Получен опыт в навыке «Изумрудная Селекция»: 40/50. Уровень 2./

/Открыта возможность: работа с грибными культурами (базовый доступ)./

Второй уровень. Я довольно усмехнулся. Каждый раз, когда я брался за что-то новое, навык подрастал. Чем разнообразнее культуры, тем быстрее качается селекция. Глядишь, скоро смогу выводить такое, о чем в прошлой жизни мог только мечтать.

— Получилось? — Иржи подковылял ближе, опираясь на костыль, и разглядывал выросшую грибницу. — Поймать бы пару грызунов для опытов. А то ещё сами все перетравимся.

— Я не думаю, что грибница опасна для человека, — осторожно прикрывая плошку чистой тряпицей, чтобы споры не разлетелись, немного соврал я. — Теперь осталось поставить в надежное место. Пусть ещё настоится.

В голове уже строились планы. Грибницу размножу, рассажу по краям грядок и в амбаре. Картофель, пшеница, рассада помидоров — все теперь под надежной защитой от вредителей. А если выйдет вывести еще пару-тройку полезных культур в том же духе, то моя ферма превратится в такое хозяйство, какого на всем фронтире не сыщешь.

Я бережно отнес плошку с «Тихим Сторожем» в прохладный угол сарая. Живкогрыз увязался следом, обнюхал плошку и недовольно фыркнул, чихнув от грибного духа.

— Что, не по нраву? — я почесал зверька за ухом. — А ты, выходит, мне здорово помог, хоть и сам тот ещё воришка.

Зверек довольно заурчал, подставляя бок.

Я вышел из сарая улицу. В висках еще пульсировала тупая боль после селекции, но на душе было хорошо. Очередная задумка удалась. А впереди ждали дела поважнее: птица, водопровод от Иржи, дробилка для корма. Да и про лекцию у графа фон Вальде в пятницу забывать не стоило. Слишком уж настойчиво предупреждала о нем неизвестная доброжелательница.

Радость моя продлилась недолго.

Я уже собирался идти к Иржи, обсудить, с чего начнем делать водопровод, как краем глаза уловил что-то неладное над лесом. Поднял голову и прищурился.

Над дальней кромкой деревьев в небо поднимался дым. Не тонкая струйка от костра или печной трубы. Густой, темно-серый столб, что расползался по небу грязным пятном, заслоняя солнце.

Я замер, вглядываясь.

Погода стояла жаркая последнюю неделю. Дождей не было, трава на опушке пожелтела. В такую жару огонь уничтожает лес со страшной скоростью, перекидывается с дерева на дерево, и остановить его потом почти невозможно.

Я попытался прикинуть, откуда несет дым. Ветер дул со стороны Преславицы. Болота Бреннера лежали в противоположной стороне. Значит, не у старого вояки торф загорелся — уже хорошо.

Оставались два направления. Либо горело на землях Вернера, что недавно прибрал к рукам наделы покойного Гулоса. Либо у Казимира Корна, чьи угодья тянулись дальше к востоку. И то, и другое сулило мне крупные неприятности, потому что лес между нашими участками был общий, сплошной стеной.

— Радован! — не отрывая глаз от дыма, крикнул я. — Иди-ка сюда. Живо.

Помощник выскочил из дома, на ходу вытирая руки.

— Чего стряслось-то? — Он проследил за моим взглядом и осекся. Лицо его вытянулось. — Это что, пожар?

— Похоже на то.

Не успел я договорить, как со стороны опушки послышался топот. К нам бежали лесорубы — Любомир впереди, за ним Игнат и Клещ. Все трое раскрасневшиеся, запыхавшиеся, в саже.

— Господин Мейер! — Любомир остановился, хватая ртом воздух. — Беда! Лес горит! Мы делянку рубили, а там, за оврагом, уже полыхать начало.

— Откуда пожар идет? — спросил я.

— Не разобрали, — Любомир махнул рукой на восток. — Со стороны соседских земель тянет. Ветер аккурат в нашу сторону. — Он перевел дух и выдал самое скверное. — Через час, упаси Боги, может до сюда дойти. А может, и раньше. Трава-то сухая, вспыхнет — не остановишь.

Чёрт, не может быть… Амбар.

Я невольно перевел взгляд на постройку. Она стояла впритык к лесу, окруженная высокой сухой травой. Огонь дойдет до опушки, перекинется на траву, а оттуда «поползет» на бревенчатые стены. Загорит как спичка!

А ведь в этот амбар я вложил столько сил. Корн со своими людьми помогал его ставить, я расплачивался картошкой… Внезапно мелькнула мысль об Иржи. Он же с семьей жил в амбаре. Их надо немедленно выводить, безопасность людей важнее любых построек. Тут и думать нечего.

Но и амбар отдавать огню до смерти не хотелось. Слишком дорого он мне обошелся.

И тут я понял, что просто так стоять и горевать — сомнительное дело. Время идет на минуты.

Я замер.

— Это что еще за чертовщина? — Игнат задрал голову.

К нам приближалась туча… А точнее — насекомые. Тысячи, может даже десятки тысяч. Они летели плотной стеной, и передний край этой стены уже накрыл дальний край моего огорода.

Саранча.

Я сразу узнал ее, хоть в этом мире и видел впервые. Прожорливая орда, что сжирает на своем пути все подчистую: листья, стебли, колосья, оставляя после себя голую землю. А у меня там зрел картофель, готовый к выкопке через два дня, рассада реликтовых семян.

Голова пошла кругом.

С одной стороны на участок надвигался пожар, готовый сжечь всё на своем пути. С другой — саранча, что за считанные минуты обглодает весь мой огород.

Если я брошусь помогать тушить огонь, то саранча оставит меня без урожая и без посевного материала. Без всего, ради чего я гнул спину последние недели. Кинуться спасать поле — сгорит амбар, возможно, огонь и до дома дойдет. Да и как его вообще спасать?

Мне спор этих грибов не хватит на такую орду!

Я стоял посреди двора, сжимая зачарованную лопату.

Ладно… Разберёмся!

Раздумывать было некогда. Я набрал в грудь воздуха и начал раздавать указания.

— Радован! — окликнул я помощника. — Бегом к соседям. Выясни, откуда пожар пошел: от Вернера или от Корна. Что произошло? Поджег кто-то или природа обернулась против нас?

— Понял, — Радован кивнул, хотя по лицу было видно, что бежать ему в сторону пожара совсем не хочется.

— Иржи! — я повернулся к инженеру. — Бери мужиков и думай, как огонь остановить. Просеку рубить, окапывать, отделять деревья друг от друга, что угодно. Только сперва выведи свою семью из амбара. Все важные вещи, документы и прочее нужно будет вынести. Мало ли как дело обернется.

— Сделаем, — коротко ответил он. — Любомир, мужики, за мной. Лопаты и топоры берите. Ведра тоже, возможно, пригодятся. Но в первую очередь защитим землю господина Мейера.

Радован внезапно замер на полушаге и обернулся ко мне. Лицо его перекосилось.

— Войцех, а с участком-то что⁈ — он ткнул рукой в сторону поля. — Глянь, что творится! Сожрут же все подчистую!

Я и сам видел. Передний край бурой тучи уже опустился на дальние грядки. Саранча падала на стебли сплошным ковром.

— С полем я сам разберусь, — отрезал я. — Все силы на огонь. Слышите? Сгорит лес — сгорит все: и амбар, и дом, и сарай. А поле без огорода пересадить можно.

— Да как же ты один-то? — не унимался помощник.

— Радован, — я посмотрел на него в упор. — Делай, что велено. Беги к соседям. А вы, — я обвел взглядом две бригады и Иржи, — за дело. Я скоро к вам присоединюсь.

Иржи коротко глянул на меня, на тучу саранчи над полем, потом снова на меня. Спорить не стал. Понял, видимо, что у меня есть план.

— А если просекой не удержим? — спросил он деловито, уже разворачиваясь к опушке.

И тут меня осенило. Я вспомнил карту округи, которую разглядывал, пока ехал с Беатрис на восток. Речка Звонкая, что течёт со стороны гор. А выше по течению — дамба. Если мои мысленные расчеты верны, то…

— Иржи! — крикнул я ему вслед. — Выше по руслу Звонкой есть дамба. Если ее открыть, то вода хлынет вниз и сама остановит пожар. Сообразишь, как до нее добраться?

— Дамба, говоришь… — он прищурился, прикидывая что-то в уме. — Хочешь столкнуть две стихии? Очень хитро. Разберусь. — Иржи тут же гаркнул лесорубам: — Игнат, Клещ! Со мной к реке! Любомир, ты с остальными просеку руби, ещё ров бы идеально выкопать, я вам покажу, где этим заняться.

На моем участке началась сумахота: Радован поехал на повозке к соседским землям, Иржи с двумя работниками заковылял к лесу, Любомир последовали вслед за ними. Жена инженера и его дети вышли из амбара, вынесли все вещи. Их оказалось, на удивление, не так уж и много.

А я остался один посреди двора, над которым сгущалась прожорливая орда саранчи. Система словно подслушала мои мысли и тут же вынесла приговор:

/Внимание! Зафиксировано массовое нашествие вредителей: саранча перелётная./

/Угроза урожаю: КРИТИЧЕСКАЯ./

/Прогноз: полное уничтожение посевов в течение 50 минут./

— Пятьдесят минут, — процедил я сквозь зубы.

Картофель, готовый к выкопке. Рассада помидоров на подоконнике, хорошо, что в доме. Все это орда сожрет дочиста, оставив голую землю.

Я сжал зачарованную лопату, шагнул на ближайшую грядку, где саранча уже облепила картофельную ботву сплошным ковром, и со всей дури рубанул по ней плашмя.

Железо смело десяток тварей, размазало по листве. Капля в море. На место сбитых тут же опустилась двадцать новых.

Я замахнулся снова, и тут до меня дошло. Барьер. Тот самый купол, что спас меня от когтей первородной твари.

Я вскинул лопату перед собой, потянул живку из черенка и развернул вокруг себя защитный шар. Барьер обозначился бледно-синим свечением, и саранча, что налетала на купол, замертво падала на землю.

Получилось! Но радиус был слишком маленький, всего два с половиной метра, не больше. Защитить так я мог разве что участок земли под ногами.

— Мало, — выдохнул я. — Слишком мало.

Я двинулся вперед, толкая купол перед собой. Барьер откидывал саранчу, мощным ударом отталкивая их. Но стоило мне пройти, как саранча смыкалась за спиной и снова бралась за ботву. Я метался по грядкам, гоняя тварей куполом, а они жрали быстрее, чем я успевал их отбрасывать.

И тогда я перестал просто защищаться. Раз барьер давит насекомых, значит, надо его увеличить в размерах. Накрыть куполом не просто землю под ногами, а весь огород целиком.

Я уперся ногами и с каждым новым взмахом стал расширять поле. Защитный барьер постепенно увеличивался, бледно-синяя граница уходила все дальше от меня, захватывая грядку за грядкой. Саранча на границе купола вспыхивала едва заметными синими искрами и градом сыпалась вниз. Словно их било электрической мухобойкой.

Живка, накопленная в черенке, таяла на глазах.

/Расход эссенции из накопителя: критический./

/Остаток заряда: 30%… 18%… 9%/

Купол накрыл уже половину огорода, но дальше расти отказывался. Мне просто не хватало живки, чтобы защитить свою землю. А орда все прибывала: новые волны падали на дальние грядки, до которых барьер не доставал.

Этого было мало.

Я лихорадочно соображал, откуда взять еще живки. А мне нужен был источник, полный эссенции до краев. И у меня такое место было. Если я сейчас истощу землю рядом с грядками, то от моего спасенного урожая толку не будет. Ведь все источник был истощен на борьбу с саранчой. Сомнительный выбор.

Компостная яма! Та самая, где мы с Радованом утилизировали корни синекорневого бурьяна вместе с древесной золой. Даже той малой части компоста, что осталось, должно хватить на насыщения черенка лопаты живкой.

Я бросился к яме, не разжимая руки на лопате, чтобы не отключить защитный барьер. Подбежал к краю, опустился на колено и вонзил штык в черную массу по самую рукоять и потянул живку.

Эссенция хлынула в черенок с такой силой, что меня едва не сшибло с ног. Черенок постепенно стал нагреваться, что даже начал жечь руки. Если бы в этой компостной яме было больше живки, я бы не удивился, загорись моя лопата прямо у меня в руках!

Внезапно вдоль черенка побежала тонкая трещина.

/Внимание! Перенасыщение накопителя./

/Целостность предмета под угрозой. Барьерное плетение работает на пределе./

Лопата жгла ладони. Я чувствовал, что вот-вот черенок затрещит по всем швам, не выдерживая потока живки.

И тогда я сделал то, что делал в самые отчаянные моменты. Раньше я гнал живку через тело, и это едва не убивало меня. Теперь я решил соединить два источника разом: ту силу, что несла лопата из компоста, и ту, что текла по моим собственным жилам.

Я перехватил черенок обеими руками, прижал к груди и стал отдавать свою живку. Эссенция хлынула из меня, сливаясь с той, что была накоплена в черенке. Мир вокруг вспыхнул.

Купол рванул вширь так, что у меня перехватило дыхание. Бледно-синяя граница барьера разрослась в огромную сферу, которая накрыла весь огород целиком. Прозрачные стенки переливались, по ним бежали разряды, похожие на маленькие искры или молнии.

Орда саранчи врезалась в эту стену со всех сторон разом.

Тысячи тварей вспыхивали искрами и падали на землю дождем. Те, что уже пировали на грядках внутри купола, разом были раздавлены и посыпались с ботвы. Гул прожорливой тучи сменился глухим стуком падающих тел.

Пот заливал глаза. Ноги дрожали. Сердце колотилось так, что отдавало в виски. А живка все текла сквозь меня, выжигая изнутри. Мне казалось, что я держу купол целую вечность, хотя прошло, наверное, не больше минуты.

Когда последняя саранча с поля осыпалась под барьер, я разжал хватку. Сфера захлопнулась, оставив после себя запах как после грозы.

Я рухнул на колени, хватая ртом воздух. Лопата выпала из обессиленных рук. Перед глазами плыло, и сквозь муть проступили строчки:

/Нашествие отражено. Урожай сохранён./

/Уничтожено вредителей: критическая масса./

/Получен опыт в навыке «Жатва Живки». Уровень повышен./

/Внимание! Зафиксировано экстремальное перенаправление эссенции. Резерв организма истощён. Рекомендуется немедленный отдых./

Я поднял голову и обвел взглядом поле.

Грядки стояли целехонькие. Картофельная ботва местами погрызена, кое-где помята, но в целом урожай уцелел. Между рядами черным ковром лежала мертвая саранча, столько, что земли под ней почти не было видно.

Телега неторопливо катила по разъезженной дороге, поскрипывая колесами на ухабах. Беатрис правила сама, держа вожжи в руках затянутых в тонкие перчатки, а я сидел рядом, привалившись плечом к борту. Спина еще ныла, и каждая колдобина отдавалась в теле тупой болью. Но ехать верхом сил у меня пока не было, так что повозка пришлась кстати.

От недавнего пожара не осталось и следа, разве что на востоке, у самой кромки леса, темнела широкая полоса гари. Но дальше нее огонь не прошел.

— Так что там вышло с дамбой? — спросил я, когда мы выехали на ровный участок и тряска поутихла.

Беатрис скосила на меня взгляд из-под широкополой шляпы, что прятала ее лицо от солнца.

— Что ты ещё хочешь узнать? — Она усмехнулась краешком губ. — Иржи сотворил настоящее чудо. Я бы своими глазам не поверила, если бы не была там сама лично.

— Расскажи, — попросил я. — С самого начала и по порядку.

Я так и не смог пересечься с Иржи после этого. Сначала разбирался с саранчой, потом пытался прийти в себя из-за больших затрат маны. А на следующий день уже пришлось собираться в путь — в город.

Девушка перехватила вожжи поудобнее и заговорила. Голос у нее был ровный, чуть насмешливый, как всегда, когда она находила в происходящем повод для тайного удовольствия.

— Иржи с лесорубами добрался до старой дамбы выше по руслу Звонкой. Они подрубили опоры с одной стороны, ту, что подгнила, и вся запруда обвалилась. Вода хлынула вниз вдоль восточной кромки леса. — Она махнула рукой в сторону «проплешины» леса. — Огонь как раз туда и шел.

— Значит, заслон рубить не пришлось?

— В том-то и дело, что нет. — Беатрис покачала головой. — Любомир со своими только начали вырубать участок, а тут уже и вода подоспела. Твой участок чудом вышел из этой передряги.

Я самодовольно усмехнулся. Иржи и впрямь не подвел. Хромой инженер с моей идеей в голове сделал больше, чем сотня мужиков с лопатами.

— Только вот соседям твоим крупно не повезло, — продолжила Беатрис, и в голосе ее зазвучали ехидные нотки. — Низина-то тянется через угодья Вернера, а краем задевает и наделы Корна. Так вот, изрядную часть их полей залило. Особенно Вернеру досталось, у него вдоль той низины как раз озимые стояли.

Я присвистнул.

— Ничего хорошего в этом нет, — хмуро посмотрев на девушку, ответил я. — Если бы можно было остановить другим методом, то мы, скорее всего, так и поступили бы…

Я хотел кое-что рассказать Беатрис, но вовремя остановился. Хотел упомянуть, мол, было бы здорово, если у моих работников были бензопилы. Да и техника бы не помешала. На том же тракторе землю вспахать, чтобы пожар по сухой земле не добрался до полей и построек.

Но всё это осталось в прошлой жизни.

— Именно. — Она кивнула. — И вот тут начинается самое любопытное. Помнишь, ты послал Радована к соседям, узнать, откуда пошел пожар? Так он не только разведал, что произошло у Вернера, но еще и согласовал с обоими землевладельцами твою затею с дамбой.

— Согласовал? — переспросил я. — Погоди. Сначала расскажи причину пожара, а потом уже расскажи, что там Радован успел наговорить от моего имени.

— Ну, в Преславице говорят, мол, неизвестно откуда прилетела целая орда саранчи. А батраки Вернера не придумали ничего лучше, кроме как зажечь костры по всей округе.

— Мда, — почесав затылок, ответил я. — Интересный, конечно, метод борьбы. Правда результат его применения оказался печальный. Так, а что за предложение по поводу дамбы?

— Ой, ну и наговорил он там от твоего лица разных вещей. Не удивлена, что он тебя толком в курс дела не ввел, — Беатрис явно забавлялась. — Радован прибежал на встречу Корна и Вернера, запыхавшийся, и объявил: господин Мейер предлагает обрушить дамбу, чтобы водой остановить пожар. Ну и они дали согласие, оба. Сказали, что это — единственный выход из положения.

Я невольно усмехнулся. Радован сообразил оформить все честь по чести. Получил согласие от обоих, прежде чем дал указание разрушить дамбу. Молодец.

— А сейчас, выходит, они недовольны? — догадался я.

— Еще как, — Беатрис фыркнула, и в этом коротком звуке было столько презрения, что я невольно повернулся к ней. — Как только огонь потух и опасность миновала, оба разом запели по-другому. Дескать, дамба теперь разрушена, восстанавливать ее придется им за свой счет. А это, господин Мейер, и время, и деньги, и работники. Дамба не маленькая была, на ее восстановление уйдет не одна неделя. Да и поля затопленные, урожай попорчен. Вот они и решили, что виноват во всем ты.

— Я, значит.

— Ты, ты. — Она тряхнула вожжами, и лошадь прибавила шагу. — Идея-то твоя была. Согласие они, видишь ли, дали в спешке, толком не подумав. А теперь требуют возмещения за ущерб. И за дамбу, и за затопленные поля, и за погубленные озимые. Кругленькую сумму насчитали, я слышала.

Я выпрямился, забыв про ноющую спину.

— Погоди-погоди. Если бы не та дамба, у них бы вообще все сгорело. И леса, и поля, и деревни. Я им, считай, все хозяйство спас, а они с меня хотят деньги вытянуть?

— Вот и я о том же, — Беатрис кивнула. — Они потеряли часть полей, но взамен сохранили все остальное.

— Именно! — заявил я. — Что лучше: лишиться урожая или потерять все разом?

— Любой разумный человек выбрал бы первое, — согласилась Беатрис. — Но Вернер с Корном, видимо, считать умеют только свои убытки. А то, что им смогли сберечь, они совсем в расчет не берут. — Она брезгливо поморщила нос. — То, что они теперь на тебя ополчились, меня ничуть не удивляет. Давно ведь оба на твой участок зуб точат. Мне Радован рассказывал про вашу первую встречу с Корном.

Я откинулся обратно к борту, обдумывая услышанное. Раздражение понемногу улеглось, уступив место холодному расчету.

— Я ведь даже помощь им предлагал, — сказал я. — Радован передал, что Корн с Вернером ругаются на меня из-за дамбы. Так я же предложил им помощь Иржи. Инженер он толковый, дамбу спроектировал бы заново, лучше прежней. Не нужно даже нанимать какого-нибудь городского мастера, чтобы он строительством руководил. Тем более такого талантливого инженера найти трудно!

— Глупцы. — Беатрис покачала головой, и в голосе ее снова прорезалось знакомое презрение.

Какое-то время мы ехали молча. Дорога пошла в гору, потянулись первые признаки города: придорожные плетни, чьи-то огороды, пастух гнал стадо коз.

Раздражение от мыслей о жадных соседях понемногу исчезало. Я решил, что разберусь с этим позже. Платить им я, конечно, не собирался, но и ссориться насмерть с двумя землевладельцами было ни к чему. Найду способ уладить дело по-своему.

Вскоре под колесами застучала брусчатка, по обеим сторонам потянулись дома, сперва бедные, крытые соломой, потом все добротнее, под черепицей. Острог-на-Выселках раскинулся на нескольких холмах, и мы въезжали в него снизу.

— Острог стоит на холмах, — пояснил я девушке, заметив, что она с любопытством оглядывается по сторонам. Она ведь и не бывала в таких густонаселенных местах. — Чем ниже, тем проще народ живет. У самого подножия, вон там — рынок, — указал я. — Туда стекается все: и зерно, и скот, и заезжие купцы. А чем выше в гору, тем богаче жители. Ремесленные кварталы, дома зажиточных горожан, ратуша. На самой же вершине, на верхнем холме, должна находиться резиденция графа фон Вальде.

Телега катила вверх по извилистым улочкам, и город разворачивался передо мной во всей своей пестроте. Я вертел головой, разглядывая лотки торговцев, вывески цирюлен, снующих туда-сюда горожан.

Наконец улица в последний раз круто пошла вверх и вывела нас на широкую площадь, мощенную белым камнем. Беатрис натянула вожжи, и телега остановилась.

— Видимо, приехали, — сказала она.

Да. Приехали. И предчувствие у меня отвратительное. Граф странно себя повёл, когда ни с того ни с сего запросил от меня лекцию.

Так потом ещё и письмо пришло с предупреждением. Якобы, мне стоит быть начеку.

Что ж… Полагаю, сегодняшний день обещаем быть интересным!

Резиденция графа расположилась на вершине холма, и я ожидал увидеть крепость с зубчатыми деревянными стенами, как и подобает родовому гнезду. Но передо мной открылась совсем другая картина.

Двухэтажный особняк из светлого камня, высокие окна, колонны у парадного входа. Вокруг участка — ухоженный сад: подстриженные кусты, цветущие яблони и груши.

— Богато, видимо, живёт, — спрыгивая с козел, отметила Беатрис, — Ничего подобного в жизни своей не видела! Это же сколько мастеров в этот дом труд свой вложили⁈

Да, выглядел особняк графа достаточно необычно для этих земель. Всё удивление Беатрис было обусловлено тем, что она родилась и выросла в лесу. Ей максимум доводилось видеть избы в Преславице, не больше. А здесь целое поместье, с порога которого начинается новый мир.

— Думаю, немало, — едва заметно усмехнувшись, ответил я.

Я слез следом, разминая ноющую спину, и осмотрел двор. У парадного входа застыли двое слуг в одинаковой одежде. А чуть в стороне, у коновязи, о чем-то громко разговаривали трое крепких мужиков. Вполне возможно, что это охранники поместья. У каждого из них висел короткий меч на поясе.

К нам уже спешил толстый мужичок в строгом сюртуке.

— Господин Мейер! Граф ожидает вас. Прошу, оставьте телегу, о ней позаботятся слуги. Ваша спутница может подождать в столовой, ей подадут обед.

— Она пойдёт со мной, — отрезал я.

— Как будет угодно. Прошу за мной, — не стал спорить консьерж графа.

Мы двинулись по дорожке к крыльцу. И вот тут, проходя мимо коновязи, я зацепился взглядом за светлое пятно.

На дальнем столбе висел прибитый лист бумаги. Кривой портрет, неумелая мазня, один глаз выше другого. Я узнал его сразу.

«Разыскивается беглый каторжник Радован Вуйчик. Вознаграждение — десять зиллингов».

Только эта листовка была не такой, как деревенские. На ней, в самом низу, шла приписка:

«Доставить живым. Цена обсуждается отдельно. — Р. ф. В.»

«Р. ф. В.» — это же Родерик фон Вальде. Почему граф ищет моего помощника? Такое впечатление, будто он перешёл ему дорогу. Но о таком Радован ни разу не рассказывал. Да и опасным преступником он не является. К чему всё это? Пока что не понимаю.

Консьерж провёл нас не в дом, а через боковую арку, ведущую в просторный внутренний двор позади особняка. И здесь меня ждал новый сюрприз.

Под раскидистыми грушами были расставлены длинные деревянные скамьи. На них уже сидели, судя по всему, землевладельцы округи. Десятка три, не меньше.

— Граф распорядился собрать всех заранее, — пояснил консьерж. — Чтобы вы, как закончите беседу с его сиятельством, сразу могли начать.

Беатрис устроилась с краю, на самой дальней скамье. Я поднялся на помост, окинул взглядом собравшихся.

Тридцать пар глаз уставились на меня. В них читалось всякое: и недоверие, и зависть. Ведь перед ними стоял тот самый Войцех Мейер, что вырастил картошку с два кулака величиной на маленьком участке.

Я заранее решил, о чём буду говорить, а о чём — промолчу.

Рассказать им про «Взор Фермера», которым я вижу, сколько живки в каждом клочке земли, я не мог. Не мог объяснить, сколько воды нужно конкретному кусту, и сколько катализатора всыпать в лунку, чтобы не сжечь клубень. В этом и был весь мой секрет.

Так что я дам необходимые знания для выращивания. Но урожая как у меня — с клубнями в два кулака, им не получить. В этом, увы, я помочь им не могу.

— Доброго дня, — начал я. — Меня зовут Войцех Мейер, хозяин сорок седьмого участка. Граф просил рассказать, как я выращиваю картофель.

По рядам прошёл шёпот. Я уловил разговоры среди первых рядов. Землевладельцы думали, что я гораздо старше. Вид молодого фермера их смутил. Думают видимо, почему какой-то молокосос сумел вырастить несколько тонн картошки, когда у них такое не получается.

— Я использую метод мульчирования. Именно благодаря нему у меня получается вырастить такой крупный картофель, — начал объяснять я.

— Первый раз о нем слышу, — сказал тучный бородатый мужчина с хриплым голосом. — В чем его суть?

Не буду петь дифирамбы в свою честь, но вряд ли кто-то в империи знал про него. Иначе подобных проблем с выращиванием картофеля у людей бы не возникло.

— Лето очень жаркое, солнце светит так, что превращает землю в камень. Картофелю просто некуда расти, тем более, если вы закопали его глубоко. Я вам скажу больше — его вообще не нужно погружать в землю.

— А как же он тогда расти начнет? — воскликнул землевладелец со второго ряда.

— Если бы меня не перебивали, то уже давно бы всё рассказал, — не удержался я, и окинул взглядом всех своих коллег. — Слой сорняков или соломы защищает молодое растение от перегревания. И этого слоя достаточно. Картофель в таком случае просто раскладывают на земле.

Теперь зал стал меня внимательно слушать. Я объяснял просто, на понятном для любого человека языке: как отбирать клубни на семена, зачем нужен слой из соломы, как он защищает от палящих солнечных лучей и удобряет почву за счет перегнивания.

— Теперь про катализатор, — заявил я. — Многие думают, что достаточно сыпать побольше, чтобы растение быстрее выросло, но это — большая ошибка.

— А сколько ж сыпать-то? — подал голос мужик из третьего ряда.

И вот тут я им правды не скажу. Потому что я смотрю на землю и вижу в точности до грамма сколько удобрения необходимо добавить.

— Понемногу, — ответил я. — Щепотку на лунку, не больше. И главное не забывать добавлять воду. Полведра на каждую щепотку. Удобрение всю воду из земли высасывает, растение проходит несколько этапов за короткий промежуток времени.

Я говорил ещё долго: про окучивание, про зольный щёлок от полосатика, про то, что нельзя сажать картошку на одном месте год за годом.

Наконец вопросы пошли на убыль. Я уже хотел закругляться, как с задних рядов поднялись двое.

Один — щуплый, с лисьим лицом и бегающими глазами. Второй — в дорогом тёмно-зелёном кафтане, с аккуратной бородкой.

Казимир Корн и Юлиан Вернер.

Эти двое здесь? Вместе?

Совсем недавно они были по разные стороны баррикад. Вернер скупал работников, чтобы задушить нас всех, а Корн был со мной в союзе. А теперь они стояли плечом к плечу, и по тому, как Корн чуть подался за спину Вернера, признавая за тем главенство, я понял — расклад переменился. Бывшие враги снюхались против меня.

— У меня вопрос не про выращивание картофеля, — Вернер говорил вкрадчиво. Он обвёл рукой притихших землевладельцев, играя на публику. — Как интереснь получается… Этот человек учит вас беречь землю, а сам чужие поля водой заливает.

Корн рядом мелко закивал, водя нижней челюстью из стороны в сторону.

— Половину моих снесло водой, — проскрипел он. — А всё почему? Потому, что господин Мейер старую дамбу обрушил. Как теперь отчет в земельное Бюро подавать? Объясните?

По двору пошёл ропот. Вот зачем эти двое тут сидели в тени и ждали, пока я закончу. Дамбу и впрямь обрушил Иржи по моему указанию, иначе пожар выжег бы пол-округи вместе с лесами. Но эти двое подавали дело так, будто я просто взял и затопил соседей из вредности.

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но меня опередили.

— Господин Вернер. Господин Корн.

Голос прозвучал негромко, но двор разом притих. Опираясь на трость, вышел граф Родерик фон Вальде. Я и не заметил, когда он успел появиться.

— Прежде чем требовать ответа, — мягко продолжил граф, — Неплохо было бы вспомнить, что было до потопа. А был пожар. Господин Мейер пожертвовал старой дамбой, чтобы пустить воду наперерез огню. Да, вашу землю затопило. Но это малая цена за стихийное бедствие. Так что вместо того, чтобы точить друг на друга зубы, вам бы впору сесть втроём и договориться, как ту дамбу заново отстроить.

Я стоял и не верил своим ушам.

Граф меня защищал. Знал про пожар, про дамбу, про то, почему я это сделал. И повернул всё дело так, что нападки Вернера и Корна разом оказались нелепыми.

Вернер скривил свою физиономию в кислую мину, но возразить не решился. Корн зыркнул на него, потом на графа и благоразумно прикусил язык. Землевладельцы на скамьях зашумели уже иначе — кто-то одобрительно закивал, до них дошло, от какой беды я их, выходит, уберёг.

Но мне от этой ситуации спокойнее не стало.

С чего бы вдруг графу меня защищать? Передо мной ведь тот самый человек, про которого в письме чёрным по белому было написано: «фон Вальде — не тот, за кого себя выдаёт». И этот опасный человек только что прилюдно вступился за меня против двоих соседей, которые сами дали согласия на разрушение дамбы.

Вокруг меня сплетается какой-то клубок интриг. И пока что у меня слишком мало фактов, чтобы понять, чьей стороны мне стоит придерживаться. Я ведь до сих пор не знаю, кто и зачем прислал мне то письмо с предупреждением.

— Вся империя рассчитывает на вас, — подытожил граф. — Я не просто так собрал вас здесь. Вы должны сотрудничать друг с другом и помогать, а не вести грызню из-за каких-то мелких проблем.

Да, интересно он, конечно придумал. Это нужно обладать недюжинной долей самоотверженности, чтобы работать на общее благо. Человеку сколько не дай, а ему всё равно мало будет.

— Ситуация в столичном округе не изменилась? — поинтересовался землевладелец со второго ряда, явно желающий перейти ближе к сути.

— Стала только хуже, — хмуро ответил граф. — Император даже думает о переносе столицы в другие земли.

— Серьезно? — искренне удивился тучный мужчина с хриплым голосом.

— Да, потому что эти земли ни на что негодны. На них ничего нельзя вырастить. Сколько бы люди не пытались что-то посадить — ничего не растет. А надеяться на поставки с фронтира — идея сомнительная. Не потому, что ваша работа не приносит пользы. Просто несоизмеримые объемы потребностей, которые государь мог бы решить, находясь в месте с плодородными землями.

Хм, значит феодальная система империи находится под угрозой. Предположу, что столица располагается на берегу реки. Местность — одни равнины. Самое то, чтобы заниматься сельским хозяйством. Только вот земля не дает своих плодов. Поэтому решение государя вполне логичное.

Только вот причину точную, судя по всему, никто не знал. Хоть в пору приехать в столичный округ на пару дней, чтобы самому оценить проблему.

— Это же ведь из-за чернокнижников? — задал вопрос один из присутствующих. — Если люди оставят центральный округ, то враги легко перейдут в наступление.

— Надеюсь, что до этого дело не дойдет, — хмуро ответил граф. — Поэтому нам надо приложить все усилия, чтобы государь остался на своих землях. Обеспечить весь центральный округ провизией. Оставьте все конфликты ради общего блага.

Вскоре Граф объявил, что на сегодня официальная часть окончена, после чего пригласил всех к столу отведать вина да закусок. Землевладельцы потянулись с лавок, обсуждая на ходу свежие новости.

Я остался стоять на помосте, перебирая в голове всё, что сейчас случилось. Вернер и Корн объединились. Сомневаюсь, что слова графа на них произвели хоть какой-то эффект.

Двое из четырёх соседей теперь против меня. Бреннер, мой единственный союзник, на лекцию даже не явился — и я невольно поймал себя на скверной мысли: а не переметнулся ли и он на их сторону? Кто знает, что эти двое могли ему наплести или посулить.

— Его сиятельство велел передать это, — обратился ко мне консьерж.

Он сунул мне в руки небольшой холщовый мешочек, перевязанный бечёвкой.

— Тот самый новый сорт, — сказал консьерж. — Его сиятельство уверен, что в ваших умелых руках он покажет себя наилучшим образом.

Он коротко поклонился и пошел на банкет.

— Ну и денёк, — выдохнула Беатрис. — Я думала, тебя те двое прямо там и сожрут. А граф-то за тебя вступился. С чего бы?

— Вот и я думаю — с чего бы, — пробормотал я, развязывая бечёвку.

В мешочке лежал картофель. Мелкий, чуть крупнее лесного ореха. Я взял один клубень и изучил его с помощью навыка «Взор Фермера».

Перед глазами всплыли строчки:

/Объект: Картофель «Столичный скороспелый» (Селективный сорт)/

/Особенность: Аномально быстрый цикл созревания. Время до сбора урожая сокращено на 60%./

/Дефект сорта: Генетический предел размера клубня. Куст компенсирует размер количеством — даёт вдвое больше клубней./

/Потенциал: Не реализован./

Я медленно перекатывал мелкий клубень в пальцах.

Вот оно что…

Столичные ботаники вывели сорт, который зреет вдвое быстрее обычного. Мечта для голодной империи — успеть снять как можно больше урожая за жаркое лето. Но за скорость решили заплатить размером, всё равно мелочь растет. Сколько его ни подкармливай удобрением, ни поливай, а крупным он не станет.

Но я смотрел на этот невзрачный клубень, и в голове уже появился план. У меня картофель растет медленно. А вот этот сорт — мелкий, но скороспелый и плодовитый.

А что, если их скрестить? Если взять от столичного сорта его бешеную скорость и плодовитость, а от моего — размер клубня? Получить картофель, который растёт быстро, дает больше клубней, так ещё плюс ко всему и крупных!

Такого нет ни у графа, ни в столице, ни у кого-либо во всей империи.

— Чего это ты так ухмыляешься? — покосилась на меня Беатрис. — Мешок гнилой картошки тебя так развеселил?

— Это же посевной материал, — я затянул бечёвку.– Попробую вырастить. Уверен, из него можно получить что-нибудь интересное!

После лекции и банкета мы поехали на рынок. Беатрис осталась охранять телегу. А я пошел смотреть, что продают местные торговцы. В скором времени я собираюсь посадить пшеницу. И, думаю, пора начать разводить животных. Начну с птицы, а дальше уже можно и тех же коров, к примеру, завести.

На рынке было шумно: скрип телег, крики зазывал, тесно как в банке с селедкой, того и гляди кто-нибудь кошель с пояса срежет.

Я пробирался между рядами, высматривая, где торгуют птицей. Поначалу думал взять цыплят, но пока шёл, передумал.

Утка! Вот что мне нужно.

Птица неприхотливая, на воде кормится сама, растёт быстро. А мясо у неё жирное, сытное. С моим-то картофелем приготовить — самое-то.

Птичий ряд я нашёл по кудахтанью и квохтанию птиц. И тут меня ждал сюрприз. За одним из прилавков, заваленным клетками, стоял знакомый мужик.

— Бажей? — я аж остановился.

Сосед поднял голову, прищурился и расплылся в улыбке.

— Господин Мейер? Вот так встреча! Хвала Богам за всё! — он весело засмеялся во весь голос. — А я, видишь, торгую помаленьку.

Чего на прилавке Бажея только не было: готовые к приготовлению пищи тушки птицы, ящики с яйцами, а в стороне — связки перьев и пуха.

— Перья-то зачем? — не удержался я.

— Что значит зачем? — Бажей почесал свой воспаленный нос. — Пух на перины, барыни столичные за него хорошо платят. Всё в дело пойдет.

Хозяйственный мужик, ничего не скажешь. Из всего умудряется выгоду выжать.

— Тебе чего надо-то? — Бажей уже перешёл к делу. — Цыплят возьми! — Он подтянул клетку, в которой пищали жёлтые комочки. — Несушки знатные вырастут, по два яйца в день будут нестись.

— Не, цыплят не надо, — покачал я головой. — Мне утята нужны.

— Утята? — Бажей удивлённо вскинул брови. — Это с чего вдруг? С курами-то проще.

— А мне утка милее, — усмехнулся я. — Мясо у неё жирное, сытное. Вот честно тебе скажу, Бажей, давно уже жареной утки с картошкой не ел.

И ведь я не соврал. С прошлой-то, городской жизни не пробовал. А желудок при одной мысли болезненно заурчал.

— А вы оказывается — гурман, господин Мейер! — Он отсмеялся и махнул рукой. — Ладно, есть у меня утята. Сколько брать будешь?

— Тридцать давай.

— Тридцать? — сосед оценивающе глянул на меня. — Ничего себе! — Бажей деловито принялся отлавливать утят из большого загона и стал пересаживать их в крепкую деревянную клетку. Жёлто-бурые комочки пищали и копошились. — Поставь им в клетку миску с водой — до участка далеко ехать. И зерна купи, дроблёного. Вон, у Захарихи в конце ряда возьмёшь, я у неё в последнее время беру.

Я расплатился и за зерном сходил к той самой Захарихе. Взял мешок дроблёнки. Ведь я пшеницу ещё не вырастил — нужно чем-то то птицу кормить. Утятам в клетку пристроил плошку с водой, чтоб не передохли по дороге. Птенцы тут же сунулись в неё клювами, забарахтались.

Дело сделано, теперь можно возвращаться домой. Я пошел в сторону телеги, прикидывая, где утят на участке поселить. Да и занять кого-нибудь это работой. Не будет же Радован ходить их на озеро пасти.

И тут на меня кто-то налетел.

Толчок был резкий, плечом в бок. Кто-то юркий пронёсся мимо, едва не сбив с ног. Я качнулся, чуть не выронил клетку, утята возмущённо заорали.

— Куда прёшь, балбес! — рявкнул я ему вслед.

Но фигура уже растворилась в толпе. Ни лица, ни роста толком не разглядел. Мелькнул серый капюшон, и всё. И тут меня будто холодной водой окатило.

Карманник!

Я тут же сунул свободную руку за пазуху, к кошелю. Сердце ёкнуло — обчистили, как пить дать, ловкач рыночный. Старый трюк: налететь, толкнуть, пока человек ошарашен и обшарить карманы.

Но пальцы нащупали кошель на месте. Целёхонький, тугой от монет.

Я нахмурился, выдохнул с облегчением — и тут же насторожился снова. Деньги на месте. А пальцы наткнулись на что-то лишнее. Бумага. Сложенный вчетверо лист, которого минуту назад в кармане не было.

Я медленно вытащил его. Опустил клетку с утятами на землю и развернул. Тот же самый почерк.

И не украл у меня вор ничего. Наоборот — подложил.

«Вижу, лекция прошла гладко. И граф был любезен, не так ли? Не обманывайся его любезностью. Сегодня он спас тебя от двух мелких шавок лишь потому, что приберёг для себя. Ты ему нужен живым. А вот с писарем твоим он обойдётся иначе. Поторопись домой, Войцех. Стража уже в пути».

Я стоял посреди гудящего рынка, сжимая в руке листок. Сразу после лекции. Эта неизвестная знала, что я был у графа. Знала, как всё прошло. Знала про Вернера с Корном, про то, что граф меня защитил. Знала даже про Радована и стражу.

Кто-то следил за мной всё это время. Был там, в поместье, видел всё своими глазами. И теперь подослал ко мне на рынке своего человека, чтобы сунуть это письмо в карман.

Я лихорадочно завертел головой, оглядывая толпу. Серый капюшон, серый капюшон… Куда там. Сотни лиц, сотни спин, рынок кипел, как муравейник. Тот, кто подбросил письмо, давно растворился в этой каше.

«Стража уже в пути».

Вот эта строчка озадачила меня сильнее всего.

Если письмо не врёт — а до сих пор оно не врало ни разу, — то прямо сейчас, пока я тут торгуюсь за утят да слюни на жареную утку пускаю, графская стража едет к моему участку. За Радованом.

А Радован там один. Один на один со стражей, с бумагами на арест и десятью зиллингами вознаграждения за свою голову.

— Беатрис! — заорал я, подхватывая клетку, и рванул через толпу к телеге, расталкивая зевак. — Беатрис, бросай всё, едем! Гнать надо, что есть духу!

Утята в клетке оголтело верещали, бились о прутья. Мешок с зерном бил по боку. А я бежал, и в голове билась одна-единственная мысль.

Только бы успеть.

Пока я продирался сквозь рыночную толчею, прижимая к груди клетку с верещащими утятами, Беатрис уже отвязала лошадь от коновязи и разворачивала телегу, не обращая внимания на ругань торговцев.

— Распугала всех покупателей! — прохрипел купец.

К тому времени, как я добежал и положил клетку в кузов, лошадь стояла мордой к выезду с рынка. Колёса загремели по брусчатке.

— Куда? — бросила Беатрис.

— На участок. Домой, — напомнил я.

— К чему такая спешка-то? — девушка покосилась на меня, не отпуская вожжей. — Что стряслось?

— Нам нужно спасти Радована, — наклонившись к ней, прошептал я. — Долгая история. Я тебе всё расскажу, когда покинем город.

— Хорошо, — насупившись, кивнула девушка.

Записка от неизвестной доброжелательницы ясно давала понять, что на след моего помощника вышли. Значит, городская стража уже в пути. Видимо, лекция была своеобразным отвлекающим маневром. Но зачем?

Откуда граф фон Вальде пронюхал, что у меня на ферме окопался беглый каторжник? И зачем заниматься такими ухищрениями, чтобы до него добраться?

И тут я вспомнил — так граф ведь уже видел Радована! Стоял в метре от него, когда впервые рассказывал мне о предстоящей лекции. Видимо, сложил все возможные факты позже. После этой встречи. Вспомнил внешность, взглянул на плакат и догадался обо всем. Странно только, что он при этом хотел провернуть этот арест так, чтобы меня не оказалось на участке. Очень подозрительно.

— Беатрис, — мне пришлось повысить голос, чтобы хоть как-то перекрыть громыхание телеги. — Сколько до дома по тракту?

— Часа четыре, если не спеша ехать. А что?

— А полевой дорогой? Верхом, налегке? — я перебирал все возможные варианты.

Она нахмурилась, прикидывая что-то в уме.

— Часа за два, может, если срезать через посадки, а затем овраг объехать. Но телега там не пройдёт. Там сплошные колеи да ямы. Только верхом.

— Значит, телегу бросаем, — сухо заявил я.

Беатрис открыла было рот, но, поглядев на моё лицо, осеклась. Вопросов больше задавать не стала, видать, поняла, что дело нешуточное, а на объяснения нет времени. За то я её и ценил: где другая женщина извела бы меня причитаниями, эта молча делала, что нужно, а расспросы откладывала на потом.

Телегу мы оставили у Бажея. Я сунул ему в ладонь пару серебряных монет, наказал приглядеть за поклажей в телеге, а главное — за клеткой с утятами. Уж с птицами Бажей точно справится!

Верховую гнедую я держал как раз для таких вот случаев. В своё время не пожалел за неё денег и теперь радовался, что не поскупился. Беатрис вскочила позади меня, обхватила за пояс руками, и мы вылетели за городские ворота, оставив Острог-На-Выселках позади.

Полевая дорога шла вдоль засеянных наделов, петляя между густых посадок, что отделяли один участок от другого. Эти зелёные полосы тянулись вдоль трактов как живые изгороди. Землевладельцы сажали их от ветра. Сейчас они были мне на руку: за молодой листвой нас не разглядеть с большой дороги.

Примерно на полпути, когда мы вышли на пологий пригорок, Беатрис вдруг стиснула мой пояс так, что я едва не охнул, и зашипела в самое ухо:

— Стой! Придержи. Глянь левее, за деревья.

Я натянул поводья, и кобыла перешла на шаг, недовольно мотнув головой. Я повернулся, и взглянул туда, куда указывала охотница.

За полосой густых деревьев, на дороге, ведущей в Преславицу, медленно ползла повозка. Четыре человека. На солнце поблёскивали кованые наплечники. Теперь точно уверен, что это — городская стража. Особо никуда не торопятся, боятся повредить колесо телеги.

Значит, мы всё же успели их догнать.

— Тихо, — выдохнул я и покрепче перехватил поводья. — За деревьями они не должны нас разглядеть.

Мы замерли. Гнедая, почуяв наше напряжение, тоже притихла. Повозка стражников проехала мимо. Один из солдат что-то эмоционально скандировал, другой гоготал в ответ. Они и не подозревали, что в полусотне саженей, за тонкой полосой посадок, стоит землевладелец, помощника которого они планируют арестовать.

— Уф, — Беатрис разжала пальцы. — Чуть не вляпались. Почему стража разыскивает Радована?

Скрывать эту информацию от девушки дальше смысла не имело.

— Радован — беглый заключенный, — ответил я. — Но он на самом деле не виновен, его просто подставили. Обвинили в воровстве в особо крупном размере, ну а он сбежал, осознав, что срок такой большой не осилит.

— Да уж… — покачала головой девушка. Она едва могла скрыть удивление. — Кто бы мог подумать, что твой помощник окажется бандитом с большой дороги.

— Я вот поэтому и не хотел ничего рассказывать, — с досадой усмехнулся я. — Устанешь потом всё объяснять. Радован — честный человек, который пострадал от рук правосудия. Надеюсь, теперь доходчиво объяснил?

— Прости, я просто пошутила, — нервно ответила Беатрис. — Не беспокойся. Я от этого к нему хуже относиться не стала.

— Ну, хотя бы на этом спасибо, — тяжело вздохнув, ответил я. — Теперь в какую сторону? Я по местным полевым дорогам ни разу не ездил.

— Надо ехать напрямую, — ответила девушка. — Я тебе покажу.

Я прикинул на глаз расстояние и скорость. Они едут медленно на тяжёлой повозке по разбитому тракту в объезд оврага. Если поднажму, обгоню их минимум на час.

— Держись крепче, — бросил я и вонзил пятки в бока гнедой.

На участок мы влетели взмыленные, опередив стражу с приличным запасом времени. Кобыла хрипела, бока её ходили ходуном, по шее стекала пена. Я спрыгнул с седла, едва не подвернув ногу о кочку, бросил поводья Беатрис и кинулся к дому, где обычно за столом горбатился Радован над своими амбарными книгами.

Дёрнул дверь. Пусто.

— Радован! — закричал я. — Чёрт тебя дери, ты где⁈

Тишина. На столе раскрытая книга, рядом высохшая чернильница, перо валяется наискось, будто брошенное второпях. Стул отодвинут. А самого помощника нет. Будто решил взять перерыв на десять минут, вышел и не вернулся.

Я выскочил обратно во двор, осмотрелся. У амбара заметил Иржи. Он сидел на пеньке, о чем-то разговаривая со своими сыновьями-близнецами.

— Радована не видал? — спросил я у военного инженера.

— Дык он вроде с утра тут крутился где-то, — почесав затылок, ответил Иржи. — Провинился в чем-то? Чего он вдруг тебе так срочно понадобился?

Я ничего не ответил на вопросы Иржи и метнулся в сторону просеки, где работают лесорубы.

— Где Радован?

— Не имею понятия, господин Мейер, — утерев лоб ладонью, ответил бригадир. — Мы его даже сегодня не видели.

Я обошел весь участок. Заглянул домой ещё раз, проверил сарай, зашел в амбар, где жила семья военного инженера. Радована нигде не было. Будто сквозь землю провалился!

Беатрис нашла меня рядом с амбаром.

— Ну? — с надеждой спросила она.

— Нет его. Исчез, никто его не видел, — подытожил я.

Она нахмурилась, осмотрела двор.

— Странно. А куда б ему деться-то? Может, он просто в Преславицу ушел? — предположила Беатрис.

А ведь он действительно мог уйти… Точно! К своей подружке. Правильно, я ведь ему велел не посещать деревню. Но меня ведь дома нет. Никто за нарушение запрета по голове не треснет. Вот и убежал молодой на свидание. Либо же кто-то его предупредил о том, что стража едет по его душу.

В общем, точно и не ясно, куда он пропал. Да и наводки у них никакой на него нет. По внешности его не узнаешь. Только если сам не сознается.

Стража прибыла, как я и рассчитал, спустя час с лишним. Я как раз отдышался, умылся у колодца и встретил их с самым простодушным видом, на какой только был способен.

Четверо служивых вразвалку слезли с повозки, разминая затёкшие от долгой тряски ноги. Старший — мордастый мужчина с реденькой рыжей бородой и брюхом, что нависало над поясом, — развернул бумагу с печатью.

— Мы ищем беглого преступника, — скользя глазами по строчкам, пробасил полный стражник. — Его имя — Радован Вуйчик. Осуждённый за… — он запнулся, разбирая чужие каракули, и махнул рукой. — Неважно. Он числится на вашем наделе, господин Мейер, помощником. Где он?

Я изобразил полное недоумение, словно и вовсе не понимал, о чем идет речь.

— Радован? — пожал плечами я. — Так уволился он давно. Месяца два уже прошло, если не меньше.

— Что случилось? — поинтересовался другой стражник.

— Не сошлись мы с ним характерами, — я раздражённо махнул рукой, изобразил досаду. — На самом деле просто повздорили из-за жалованья. Радован от меня прибавки к недельному окладу требовал, а я не дал. Вот он и решил уволиться, не знаю даже, куда подался.

— Точно не знаете? — мордастый стражник прищурился.

— А я ему кто? Родственник? — я пожал плечами. — Может, в город уехал. Может, к другому землевладельцу в округе. Парень он смышленый — работу легко найдет.

— Мы заезжали в Преславицу. Его там нет. Даже у деда его были. Странный старик, — усмехнулся стражник.

Одуреть можно… Всё напутали! Сначала считали, что внук Витольда и беглый Радован — это два разных человека. Теперь всё смешали в одну кучу.

Скорее всего, дед Витольд даже не вспомнил о существовании Радована. Ну что ж, лучше алиби и не придумать. Витольд теперь толком и не помнит, был тут Радован или нет.

Старший сощурился ещё сильнее, явно мне не поверил. Но придраться было не к чему. Они прошлись по двору, заглянули домой, осмотрели сарай и амбар. Иржи и все остальные работники, надо отдать должное, дружно подтвердили: работал, мол, на моем участке такой человек, да исчез, давненько уж не видали его.

Послонявшись с полчаса и ничего не выудив, стражники сбились в кучку, долго разговаривали меж собой. Старший стражник что-то чиркнул в своих документах, и они полезли обратно на повозку.

— Если объявится — донесите любому представителю закона, — бросил он напоследок. — За укрывательство беглого преступника, сами знаете, что бывает.

— Преступник? — наигранно удивился я. — Объявится — обязательно сообщу.

Повозка со скрипом развернулась и уехала прочь с участка. Иржи подошёл, оперевшись на костыль.

— Войцех, а чего это они Радована-то ищут? Натворил он чего, что ли?

— Обознались, видать, — отмахнулся я. — С кем не бывает. Идите работайте.

Работники переглянулись, пожали плечами и вернулись к грядкам. А я остался стоять посреди двора, глядя в ту сторону, куда уехала повозка, и думал.

С Радованом, выходит, обошлось. Сбежал он или спрятался где поблизости — главное, не попался стражникам в лапы. А это куда лучше, чем если б его повязали да уволокли в кандалах в тюрьму. Оттуда уже не вытащишь.

Искать его прямо сейчас, поднимать лишний шум — только хуже сделаю. Привлеку лишнее внимание, наведу кого не надо на след. Пусть отсидится, выждет. А там разберусь — найду, спрошу, что к чему. Может, и впрямь придётся его вывозить отсюда подальше: за границу фронтира, в большой город, где чужому затеряться — что иголке в стоге сена. Спрятать у надёжных людей, новые документы оформить.

Клетку с птицей я первым делом отволок в тень, к колодцу, и сменил протухшую за дорогу воду. Утята извелись на жаре, сбились в дрожащий пушистый ком, тихонько попискивая. Я налил свежей воды в плошку, подсыпал дроблёного зерна, и выводок разом ожил — кинулись клевать, толкаясь и наступая друг другу на перепончатые лапы.

Потом пошёл искать Болеслава. Плотника нашёл за верстаком. Он обстругивал длинную доску плавными движениями, насвистывая что-то себе под нос. У его ног валялась горка древесной стружки.

— Болеслав, дело есть. Птицу надо пристроить, чтобы не провела сегодняшнюю ночь под открытым небом. Не просто загородку поставить, а хороший птичник около дома. Чтобы полы теплые были, а не на земле просто стоял. Делаем так, — я подобрал прутик и начал чертить прямо на земле. — Тут будет сарай, чтобы на ночь птицу запирать. Пол приподнимем над землёй, чтоб сырость снизу не шла, и хищник какой-нибудь подкоп не вёл.

— Лесу прилично уйдёт. Ну да ладно, сделаем в лучшем виде. К вечеру управимся, коли парней подряжу.

— На то и расчёт, — кивнул я. — Плетень повыше делаем, в рост человека, и понизу в землю заглубляем на пол-локтя, чтоб не подрыли. А сверху — сетку. Бечёвочную, частую. От коршуна. Эта тварь молодого утёнка на лету хватает, и моргнуть не успеешь.

Плотник почесал бороду, оглядел место хозяйским глазом, прикинул что-то в уме.

Работа закипела. Миколай со своим племянником таскали доски от поленницы, один из близнецов Иржи тесал колья для плетня, а сам Болеслав делал каркас будущего сарая. Я тоже в стороне не остался, решив им помочь.

— Чурбаки под углы повыше ставь, — командовал я, подгоняя опору под настил. — Вот так. Чтоб лаз снизу был, его потом сеткой забьём. Запах у птицы спёртый, ей проветривать надо. Профилактика от всякой инфекции.

— Откуда ты всё это знаешь-то? — Болеслав утёр пот, удивлённо косясь на меня. — Будто весь век уток разводил.

— Книжки умные читал, — отговорился я привычно.

Объяснять, что знания эти всплывают сами собой, обрывками, будто кто нашёптывает, я не стал. Может, «Взор Фермера» подсказывал не только про грядки. Может, из прошлой жизни зацепилось. Сам толком не разумел.

Стены поднимались споро. Я следил, чтоб доски прилегали плотно, без зазоров, и каждую щель, что находил, тут же затыкал паклей или забивал планкой.

— Утка с виду неженка, а на деле живучая, — рассказывал я работникам, приколачивая обшивку. — Хвори ей не страшны, коли сухо да чисто держать. Главный её враг — не зараза, а зубастый сосед. Лиса за одну ночь весь выводок передушит — не от голода, а просто из лютости. Потому стены и делаем как крепость.

— А прок-то с неё какой? — пыхтел Болеслав, подавая мне гвозди. — Окромя мяса.

— Мясо — раз, жирное да сытное. Яйца — два, крупные, на выпечку первое дело. Пух — три, на перину. А сало утиное — на нём и жарить, и мясо в нём хранить можно месяцами. Куда ни глянь — всюду прибыток. Оттого и вожусь.

К закату птичник стоял готовый. Низкий, крепкий, на чурбаках, с дощатым настилом и плотными стенами. Вокруг — высокий плетень, заглублённый в землю, а поверху Иржи с сыном натянули частую бечёвочную сетку, привязав её к вкопанным столбам. Изнутри я набросал на пол толстый слой соломы, врыл корыто для воды и насыпал в плошку речного песку с мелкими камешками.

— А камни-то зачем? — Болеслав аж брови задрал.

— У птицы зубов нет, — пояснил я. — Она камешки глотает, и они ей в зобу зерно перетирают, заместо зубов. Без гравия птица корм не переварит, отощает.

Работник уважительно покачал головой.

Когда всё было готово, я подтащил клетку и выпустил утят в новый дом. Они высыпались жёлто-бурой гурьбой, разбрелись по соломе, заковыляли, тыкаясь клювами во всё подряд. Один сразу плюхнулся в корыто и забил крылышками, разбрызгивая воду, а за ним полезли и прочие.

— Ишь, освоились, — хмыкнула подошедшая Беатрис, привалившись к плетню. — Шустрые чертенята.

— Растут, — кивнул я, любуясь возней. — К осени будут с доброго гуся.

Работники разошлись по своим делам, довольные. Я задержался у плетня, пересчитывая выводок — привычка хозяйская, вечером всех по головам. И тут взгляд зацепился за одного утёнка.

Тот сидел особняком, в дальнем углу, нахохлившись. Не лез к воде, не толкался у плошки. Перо на спинке топорщилось как-то нездорово, неправильно. Я перешагнул через плетень, нагнулся, осторожно взял его в ладони. Утёнок не вырывался — вялый, тёплый сверх меры.

Я раздвинул пальцем пушок на спинке.

Под пером, у самого основания, что-то темнело. Мелкие бурые точки, налипшие на нежную кожу. Я присмотрелся, и точки шевельнулись.

Сердце нехорошо ёкнуло.

— Это что ещё такое, — пробормотал я. — Этого ж не было. На рынке птица абсолютно здорова была, я ведь точно проверял!

Я раздвинул пушок пальцами, разглядывая шевелящиеся точки на теле утенка, и активировал «Взор Фермера».

/Объект: Перьевой кровосос (личиночная стадия)/

/Тип: Клещ-паразит./

/Особенности: питается кровью птицы. Очень быстро размножается. Является переносчиком опасных заболеваний, не представляющих угрозу для человека.

/Источник заражения: дикая водоплавающая птица./

На рынке утята были полностью здоровые, я внимательно осмотрел их перед покупкой. Значит, подцепили заразу уже на моем участке. Хорошо, что для человека клещ опасность не представляет, а то не хватало ещё самому какой-нибудь птичьей болезнью захворать.

Я перебрал весь выводок, утёнка за утенком, чтобы оценить масштаб угрозы. У троих под крылышком уже болтался перьевой кровосос, остальные пока чистые. Но это — вопрос времени. Система ясно дала понять, что клещ очень быстро размножается.

Одно дело если птица взрослая, а тут ведь совсем малютки. С них и пить особо нечего. М-да, ну и гадость!

— Что увидел? — Беатрис заглянула через оградку.

— Клеща нашел, — я показал ей самого облепленного паразитом утёнка. — Гляди! Вот под крылом три штуки, на шее четыре насчитал.

— Тьфу, дрянь, — она брезгливо отдёрнулась. — Мне уже доводилось видеть такое на дикой птице. Это откуда же они взялись?

Я посмотрел в сторону колодца. Рядом с ним стояло ведро, наполненное водой. Гипотетическая причина заражения сама сложилась в голове.

— Скорее всего больная птица прилетала к источнику воды. — я указал в сторону колодца. — Вполне возможно, что пила с одного из этих ведер… Так или иначе — соприкасалась с водой. Сложно теперь сказать откуда эта дрянь оказалась на моем участке.

— Может быть, позвать Луку? — спросила девушка. По её выражению лица я понял, что ей очень жалко утят. Беатрис готова была прямо сейчас отправиться в путь за нашим «ветеринаром». — Он ведь в лечении всякой живности разбирается. Должен нам помочь!

— Я попытаюсь справиться самостоятельно, — ответил я. — Если ничего не получится, то пойдем просить помощи.

— Судя по всему, у тебя уже есть идея, — улыбнувшись, ответила девушка. — Но, надеюсь, ты не планируешь их просто выдернуть из тела?

Очевидно, что это была шутка со стороны Беатрис. Но доля правды в ней была, потому что я не особо разбирался в болезнях и других напастях, которые могут беспокоить птицу в этом мире. Девушка лишь хотела убедиться, что я не причиню утятам вред.

— Нет, конечно. Сомневаюсь, что это поможет. У меня есть «лекарство» поинтереснее, — ответил я.

— Я тебе помогу, — инициативно предложила девушка.

— Для начала нужно убрать всю воду и еду, которые мы уже успели принести, — указав на блюдца, отдал я первое указание. — Кипятком обдать и промыть хорошенько. Чтобы никакой заразы не осталось. А я пока что их разделю.

Я переложил зараженных клещом утят в корзину и занес их домой. Потом сходил к плошке, где настаивался мой «Тихий Сторож». Грибница, что я вывел из тех злосчастных спор, выделяла вещество, от которого мелкая живность дохла, а человеку и скотине было хоть бы что.

Если не получится, то пойду к деду Луке за помощью. Отличный вариант, чтобы испробовать отраву на практике. Главное утятам не навредить.

Я растёр щепотку серой грибной трухи в плошке с тёплой водой. Получился мутный раствор со специфическим запахом. Я знал, что он для меня безвреден, но всё-таки старался им лишний раз не дышать.

Наконец, я взял первого утёнка, окунул его тело в раствор, придерживая голову, чтоб жидкость не попала внутрь.

Клещи задергались в разные стороны. Выглядело это, мягко говоря, странно. В прошлой жизни мне доводилось удалять клеща у своей собаки. И они так не дергались, независимо от способа воздействия.

Вскоре один клещ за другим стали отваливались от утенка и оседали на дно мутной жидкости.

/Воздействие на объект: Перьевой кровосос./

/Парализующий эффект: Подтвержден. Гибель паразита через 4–6 секунд./

/Птица: реакции не наблюдается. Безопасно./

/Получен опыт борьбы с вредителями: 177/200. Текущий уровень 4/

Работает. Я с облегчением выдохнул. На одну напасть меньше.

Не теряя времени, я устроил водно-целебные процедуры для оставшихся. Потом и для здоровых навел новый раствор из грибницы — для профилактики. Утята вопили дурными голосами. То ли их запах раздражал от этой отравы, то ли в руках моих особо сидеть не хотели.

— Терпите, бедолаги, — окуная одного утенка за другим, усмехнувшись ответил я. — Скоро я от вас отстану.

Беатрис помогала мне. Она вытирала каждого утенка сухой тряпкой, возвращая в загон, который уже был ей подготовлен для птицы.

— Интересно, конечно, — Беатрис разглядывала плошку с дохлыми клещами на дне. — Это ты из целебной травы старика Витольда приготовил?

— Нет, это раствор из грибницы, — уклончиво ответил я. — Исключительно моя идея. Старик Лука здесь не причем.

— Не знала, что ты ещё и в отраве для всяких насекомых разбираешься, — не скрывая восхищения в голосе, заявила девушка.

— Ты как будто забыла, как мы щёлок от жуков варили, — напомнил я.

— Ну, там же никаких трав или грибов не было, — пожала плечами девушка. — А здесь уже что-то интересное. Надеюсь, оно для утят не вредное?

— Нет. Если бы у меня были сомнения на этот счет, то я бы просто Луку в гости позвал. Чтобы осмотрел птицу.

Значит, напасть с фронтирными клещами осталась позади. Но меня до сих пор терзали мысли по поводу пропавшего Радована.

Куда он мог деться?

Я принялся размышлять.

Уйти он мог в два места. Либо к старику Витольду, где числился внуком, но это очень сомнительная идея. Ещё не хватало, чтобы этот «родственник» сдал Радована с потрохами, забыв, что по легенде он его внук.

Либо он ушел к той девице в Преславице, про которую обмолвился. К ней он бегал по утрам, вполне возможно, что и скрывается у неё.

— Беатрис, — я повернулся к девушке. — Та девица, к которой Радован бегал. Случайно не знаешь, кто это?

Охотница нахмурилась, припоминая.

— Скорее всего это дочка Гжегожа, — предположила Беатрис.

— Того самого? — переспросил я. — Ну, у которого мы лес покупали?

— Больше идей у меня нет, — пожала плечами девушка. — Я их видела несколько раз. Только не подумай ничего такого…

— Что ты за ними следила? — усмехнулся я. — Справедливости ради, у меня даже таких мыслей не возникло. Так говоришь, будто Радован тебе не безразличен!

— Ты всё неправильно понял, Войцех — смущенно объяснила девушка. — Я просто ходила на рынок в Преславицу. Видела их вместе.

Теперь всё встало на свои места. А я вот думал как так получилось, что Радован умудрился прошляпить воровство со стороны Петера. Так ему просто некогда было за этим следить! Есть такой грешок за душой моего помощника. Если влюбится, то пиши-пропало!

— Хм, интересно. Нужно попробовать его найти быстрее, чем городская стража. Правда что делать дальше — вот вопрос.

— Ну, не будут же они его искать вечно, — подметила девушка. — Радовану нужно просто залечь на дно. Пропасть на несколько месяцев. Спрятать его у старика Луки. Он в глухом месте живет, сомневаюсь, что в ту сторону люди вообще заходят.

— Мне ещё нужно хорошенько всё обдумать. Я бы и рад согласиться с тобой, Беатрис, да вот только мне Радован нужен на участке. Да и вообще после визита стражи вряд ли он когда-нибудь сможет со спокойной душой работать на меня, да и вообще бродить по округе. Здесь нужно явно другое решение.

— Я уверена, что ты что-нибудь придумаешь, — заявила Беатрис. — Если у тебя получилось помочь мне, то и с Радованом дело быстро утрясется.

Если бы было всё так просто…

Я ничего не ответил девушке, лишь кивнул в знак согласия.

Солнце уже зацепилось краем за верхушки сосен. Уже вечер, а его всё нет. Может быть Радована уже поймали? И ведь не узнаешь никак. Хоть в пору завести себе голубей, чтобы с городом связь поддерживать. Сейчас бы отправил послание к командиру Гроссу и всё узнал.

Граф искал Радована не просто как беглого заключенного. На той листовке у коновязи была подпись «доставить живым». За обычного каторжника десять зиллингов вряд ли бы стали платить. Графу он зачем-то нужен. И нужен целым.

Радована я нашёл сам, и куда раньше, чем рассчитывал.

Он объявился под утро, ещё до рассвета, когда я, так и не уснув толком, вышел во двор проверить птицу. Тёмная фигура мелькнула у кромки леса, а Корнепий даже носом не повел. Если бы был чужой на участке, то живкорой сообщил мне об этом.

— Войцех, — прошипел он из темноты. — Войцех, это я.

Осмотревшись по сторонам, я пошел к месту, где стоял мой помощник. Радован выглядел паршиво: в волосах листва, рубаха порвана у плеча и обувь где-то потерял, ноги грязные как у шахтера.

— Даже искать не пришлось, — улыбнувшись, сказал я. — Рад, что с тобой всё хорошо. Как ты понял, что за тобой едет стража с города?

— Меня Витольд предупредил, — признался Радован. — Прибежал ко мне сам не свой, говорит: внучек, мол, стража в деревне, тебя ищут, по дворам ходят. Я в лес и сиганул, отсиделся, пока ты не вернулся.

У старика Витольда, выходит, память иногда срабатывает. В ответственный момент всё же сообразил предупредить. Только что-то здесь было не так… Я нахмурился, пытаясь соединить частички пазла.

— Значит, ты не только утром в Преславицу мотаешься, да? — я пристально посмотрел ему в глаза. — Мы же ведь договорились!

Я был немного раздражен из-за поступка Радована. Но именно его оплошность, вполне возможно, уберегла его от заключения в тюремную камеру. Он просто в очередной раз меня ослушался. Воспользовался случаем, когда меня не было на участке, чтобы сходить к своей девице.

— Извини, Войцех, — опустил глаза в пол от стыда Радован. — Просто у неё вчера было день рождения, ну, подарок хотел сделать. Думал ничего страшного не произойдет, если я ещё и днем отлучусь.

— Ладно, пусть это будет уважительной причиной, — сухо ответил я. — Хорошо, что хотя бы ума хватило в лесу спрятаться, — я усадил помощника на пенек, налив полную кружку воды. — Вот если бы ты редкий раз на людях появлялся, то, вполне возможно, такой проблемы бы вообще не было…

— Тут ещё такое дело… — протянул Радован. — На меня новые «объявления» появились.

Он вытащил из-за пазухи листовку, развернул, ткнул пальцем в приписку внизу:

— Читай.

— «Доставить живым… цена обсуждается… Р. ф. В.», — прочитал я шёпотом и поднял на помощника взгляд. Тебя ищет граф Родерик фон Вальде. Тот самый знатный вельможа, у которого я вчера лекцию проводил для землевладельцев.

— Граф? — Радован воскликнул. — Да зачем я ему вообще сдался⁈

И ведь верно говорит. Я и сам всю дорогу ломал над этим голову. Беглых каторжников, дезертиров и прочих личностей, которых разыскивают в центральном округе, на фронтире хватает. Только все эти объявления идут с подписью 'Живым или Мёртвым. А вот с Радованом всё было иначе…

— Что-то здесь не сходится… — хмуро подытожил я. — Слушай, а ты мне всё в тот день рассказал? Тебя же ведь подставили, если мне память не изменяет. Недостача в зернохранилище, подписи твои. А ну-ка попытайся вспомнить хорошенько, что в тот день на самом деле произошло? Чьё это было зернохранилище? Может, ты какому-то дворянину дорогу перешёл?

Радован молчал. Глядел в землю, и я видел, как ходят желваки на его скулах.

— Успокойся, — положив руку на плечо, сказал я. — Да, есть за тобой определенные косяки. Слово своё не держишь, особенно когда дело касается твоих побегов в Преславицу. Не нужно думать, что я тебя пытаюсь на вранье сейчас поймать.

Я намекал на ту ситуацию, когда Радован излил мне душу после обвинения Божидара. У меня тогда ещё мысли появились, что помощник у меня с гнильцой оказался. Благо, что у него хватило храбрости мне признаться во всем.

Но в тот день разговор шёл на эмоциях. Вполне возможно, что он опустил какую-то важную деталь из своего прошлого. И сейчас я предлагал ему об этом вспомнить, дав понять, что мне хочется ему помочь. А не просто отчитываться за все возможные грехи.

— Зернохранилище было казённое, — наконец выдавил он. — Я там старшим писарем служил, учёт вёл: сколько зерна пришло, сколько ушло, куда отправлено. И вот однажды заметил я неладное — ошибку в документе. Что в тот день отпустили пятьдесят мешков зерна. Хотя никто тогда не приезжал. В общем, кто-то отпускал, а недостачу по поддельным накладным списывал. Скорее всего, один из моих коллег.

— И ты полез в этом разбираться? — предположил я.

— К сожалению, да, — Радован горько усмехнулся. — Дураком был наивным. Думал, что докопаюсь до истины — смогу по карьерной лестнице дальше пойти. Стал записи поднимать, накладные сверять. И докопался… Большие люди в этом замешаны были. Дворяне. Зерно с имперских складов уходило куда-то на сторону, телегами.

Я слушал, и в голове складывалась картина. Голод в столичном округе. Зерно, что уплывает с казенных складов налево. И писарь, который случайно во всё это влез.

— А потом меня и подставили, — Радован стиснул кулаки. — В одно утро прихожу, а на складе ревизия. И недостача огромная. И все накладные на эту недостачу за моей подписью числятся. Хотя я их в глаза не видал. Подделали всё, до последней закорючки за ночь. Меня в кандалы и на суд.

Вот оно что. Теперь понятно, отчего за ним такая охота. Радован не просто беглый каторжник. Он неудобный свидетель. Пока дворяне зерно с имперских складов разворовывают, народ с голоду пухнет. Уверен, если бы это тема всплыла на широкой публике, то проблемы в государстве появились бы нешуточные. Поэтому Радована быстро определили в места не столь отдаленные.

— Ладно, теперь всё понятно, — кивнул я. — У меня уже появился план как тебя можно защитить.

Радован пристально посмотрел мне в глаза.

— Я сегодня поеду к графу. Один. Ты спрячешься у старика Луки — самый надежный вариант, — пояснил я.

— И что же ты скажешь ему? — поинтересовался Радован. — Дашь ему взятку?

— Будет видно, — ответил я. — Остается только надеяться, что он согласится на моё предложение.

Родерик фон Вальде принял меня в своем кабинете.

— Господин Мейер, — граф оглядел меня с лёгким удивлением и отложил перо в сторону. — Не ожидал, что мы встретимся в ближайшее время. Уже попробовали посадить картофель, который вчера вам дал мой слуга?

— Я хотел бы с вами поговорить о другом, — я сел напротив него. — Тут по округе листовки расклеены. Беглого писаря ищут по имени Радован.

Лицо графа не дрогнуло, только глазами впился меня, ожидая продолжения.

— И что же?

— Он у меня работает, — сказал я прямо. Тянуть не было смысла, ведь граф сам видел его у меня на участке. — Хороший работник, грамотный, отчёты мне все ведёт. Я бы не хотел его лишиться.

Граф откинулся в кресле, постучав пальцами по подлокотнику.

— Любопытно, — едва заметно улыбнувшись, ответил Родерик фон Вальде. — Обычно укрыватели каторжников держат язык за зубами, а не приходят сами. — Он прищурился. — Вы понимаете, господин Мейер, что покрываете государственного преступника?

— Да, я это прекрасно понимаю, — сухо ответил я. — Только вот мне кажется, что его не просто так разыскивают за столь крупную сумму, да и ещё с обязательным условием — доставить живым. Кому из дворян столицы он перешел дорогу?

Граф долго молчал, глядя на меня так, будто впервые увидел. А потом громко рассмеялся, потирая ладони.

— А вы не так просты, как кажетесь, господин Мейер, — Он встал, прошёлся к окну. — Хорошо. Скажу прямо, раз уж вы сами догадались. Писарь ваш мне без надобности. Сдался он одному влиятельному человеку в столице, из тех, кому я обязан услугой, — граф выдержал небольшую паузу. — Что натворил ваш подчиненный и почему его так хотят заполучить — меня вообще не волнует. Мне дали наводку на него и попросили разыскать. На удивление нашелся он достаточно быстро.

— Я хочу сделать предложение, от которого вам тяжело будет отказаться, — пристально посмотрев в глаза аристократу, заявил я. — Предположу, что влиятельный вельможа не сильно на вас огорчится, если вы ему сообщите, что мой подчиненный «мёртв».

Граф обернулся. Брови его поползли вверх.

— Даже боюсь представить, что вы хотите мне предложить. Боюсь только деньги мне ваши неинтересны, — пожал плечами граф. — Да и зачем мне врать… Ложь такая странная штука. Рано или поздно обязательно всплывет. Конечно, моей жизни ничего не угрожает. Только вот репутация и влияние пострадает, ну… Вы понимаете о чем я.

— Вы вчера сами говорили, что в столице — голод, на земле ничего не растет, а наш император места себе не находит. Обдумайте ситуацию. Представьте, что вы сейчас можете наладить поставку провизии в центральный округ. Думаю, наш государь оценит ваши заслуги перед империей. И потребность поддерживать «хорошие отношения» с влиятельным людьми останется где-то позади. Я хочу вывести новый сорт картофеля…

— Продолжайте, — произнес граф.

Сомневаюсь, что Родерика фон Вальде искренне беспокоила проблема голода в центральном округе. Он не просто так собрал всех землевладельцев в одном месте, чтобы объяснить как вырастить картофель. Ему нужен был отчет перед государем. Вполне возможно, что помощь влиятельного вельможи ему нужна для сохранения своего имущества.

— Я собираюсь скрестить свой картофель с клубнями, которые вчера вы мне отдали. Благодаря изумрудному катализатору новый сорт вывести не составит труда.

— Странно, что столичные ученые мужи ещё с этим не смогли справиться, — цинично ответил граф.

— Прошу меня не перебивать. Я собираюсь вывести сорт, который не просто быстро растет, но ещё будет крупным. А учитывая, что ваш сорт склонен образовывать большое количество клубней… Даже интересно представить, что из этого получится.

— Хитро, — усмехнулся граф. — Стать тем, кто спас целую империю от голода… Звучит-то как! Но верится мне в это с трудом. Мне нужны гарантии, а не наивные обещания.

— Всё будет, — я подался вперёд. — Дайте мне время. Только пообещайте, что Радована больше никто не будет искать. Он никуда не сбежит и будет держать рот на замке. Я ему доходчиво всё объясню.

— А он не сбежит на самом деле? — граф прищурился. — Зная, что розыск на него будет снят?

— Не сбежит, — твёрдо сказал я. — Ему бежать некуда. Я за него ручаюсь.

Граф долго смотрел на меня, а потом протянул руку.

— По рукам, господин Мейер. Считайте, нет больше никакого Радована. Есть только внук местного продавца брагой Витольда, которого я в глаза не видел. — Он усмехнулся. — А вы, я погляжу, далеко пойдёте. Язык подвешен, как ни крути. Только вот времени ждать у меня особо нет. Надеюсь, полторы недели вам хватить, чтобы вырастить этот картофель. Если вы согласны…

Я молча пожал его ладонь, и в тот же миг перед глазами появилось системное уведомление:

/Заключён договор: «Долг кровью»./

/Условие: вырастить новый сорт и обеспечить столицу провизию от имени графа Родерика фон Вальде до окончания сезона./

/Награда: снятие розыска с вашего помощника. Доступ к столичному семенному фонду./

/ВНИМАНИЕ: обнаружено скрытое условие договора. Анализ…/

Скрытое условие? Улыбка сама сползла с моего лица. Граф уже отвернулся к окну, что-то бормоча про новый сорт, названный в его честь. А я смотрел на строчку интерфейса системы и понимал, что этим рукопожатием я подписался не только на новый сорт картофеля.

Я мысленно обратился к системе, потребовал расшифровки. Без толку.

/Анализ скрытого условия: недостаточно данных./

В скором времени мы попрощались с графом. Он пообещал мне, что Радована перестанут разыскивать. А я же в свою очередь должен был предоставить ему клубни нового сорта в течении десяти дней. Мне хватит и одного. Но, разумеется, граф об этом не знал.

Я катил по домой и пытался всё обдумать.

А был ли у меня выбор? Граф искал Радована, и рано или поздно нашёл бы. Отдать помощника на расправу столичным крысам, тем самым, что подставили его и сгноить хотели за чужое воровство? Нет уж.

Радована я отстоял. Розыск снимут, будет он снова внуком Витольда. А скрытое условие… что ж. Распутаю, когда вылезет. Не впервой мне разгребать то, чего сразу не разглядел.

Разберусь.

К участку я подъехал во второй половине дня. Только недалеко от ворот стояла чужая телега. Неужели граф нарушил своё же обещание? Хорошо, что я об этом заранее подумал. Остается лишь надеяться, что Радован по Преславице опять не шляется.

— А это ещё кто? — спросил я у Беатрис.

Девушка обернулась, и на лице её было странное выражение — не тревога, а скорее растерянность.

— Тебя ждут, — сказала она. — С самого полудня. Я их в дом не пускала, пока тебя нет, но… — она запнулась. — В общем, сейчас сам всё узнаешь.

У крыльца на лавке в тени сидели трое.

Худенькая девчушка лет двенадцати в латаном платьице вскочила первой, увидев меня. Рядом с ней — бледная исхудавшая женщина. Она о чем-то беседовала с молодым человеком, сидевшим напротив неё.

Это был Ян — внук травника. Тот самый владелец лавки, который продал мне Тихоцвет. С ним же я отправил письма к своим родным. Значит, они всё же смогли добраться до фронтира.

— Войцех! — девчушка сорвалась с места и бросилась ко мне через весь двор.

Она с разбегу обхватила меня руками, уткнулась лицом куда-то в живот. Плечи её затряслись.

— Элиза, — я положил ладонь на растрепанную макушку.

— Я так по тебе скучала, — она вытерла глаза кулачком и отстранилась. — Почему ты так долго не отвечал на наши письма?

— Письма доставляют в соседнюю деревню — Преславицу. А я не так уж и часто там бываю, дел много на своей земле, — соврал я. — Как добрались? Без проблем?

— Колесо два раза чинили в пути, а под Гродеком вовсе застряли в грязи на целый день, — ответила Элиза. — Ещё первое время было спать неудобно. Я так рада, что мы сюда приехали! Здесь столько зелени, всё растёт… И солнце светит.

Хорошо, что они добрались до меня без проблем. Всё таки места здесь достаточно опасные. И если бы проблема была только в местной фауне. Здесь и каторжников с дезертирами не мало.

Вспомнить даже того же Божидара. У него бы рука не дрогнула ограбить путников. Или сделать чего похуже. Человек гораздо опаснее, чем любой из возможных монстров этих земель.

Мать подошла ближе. Я сразу же заметил сходства с сестрой. Элиза очень сильно похожа не неё внешне — тонкий нос, светло-русые волосы, утонченные черты лица.

— Сынок, — она обхватила моё лицо холодными ладонями, хотя на улице стоял типичный жаркий день на фронтире. — Дай-ка погляжу. Возмужал-то как…

— Здравствуй, мама, — голос сорвался, но слова вышли удивительно естественно, будто я говорил их всю жизнь. — Возмужал? Да когда бы я успел? Вроде бы не так уж и много времени прошло. Чуть больше года.

— А будто целую вечность тебя не видели. Рада, что ты живой. Здоровый, — прошептала она. — А мы-то с Элизой чего только не успели надумать…

— Господин Мейер, — обратился ко мне внук травника. — Прошу прощения, что не согласовал с вами переезд вашей семьи на фронтир. Я принял это решение спонтанно, словно по велению свыше. Да простят меня Боги, если это было не оно! Но увидев, что творится в центральном округе, я решил вернуться обратно, а заодно и вашу семью к вам привезти.

— Ты поступил правильно, даже не знаю как тебя отблагодарить, — я протянул руку Яну.

— Да что вы, — он смутился. — Вы мне так сильно помогли. Жаль, что всё это было напрасно.

— Напрасно? — переспросил я. — Я так не думаю. Всё, что не делается в этой жизни — к лучшему. Необязательно же возвращаться в Преславицу. Вполне можно обустроиться в Остроге-На-Выселках. Хороший город, — заявил я.

Если не считать грязи и коррупции.

Я завёл всех в дом. Беатрис, поняв всё без слов, достала горшочек с едой из печи, поставила на стол хлеб, варёные яйца, кувшин молока. Элиза, едва увидев еду, застыла. Глаза у неё стали огромными.

— Это… всё нам можно? — тихо спросила она, и от этого вопроса у меня что-то перевернулось внутри.

— Ешь, конечно, — кивнул я.

Девчушка набросилась на хлеб так, будто боялась, что его отнимут. Мать ела медленно, по чуть-чуть, отламывая крошечные кусочки. Видно было, что желудок отвык от нормальной пищи. Я смотрел на них и хмурился. Понимал, что в столичном округе всё плохо, но одно дело слышать, и совсем другое — видеть, как родная сестра прячет за пазуху недоеденную корочку хлеба.

— Расскажите, что там в центре сейчас происходит? — садясь напротив, попросил я.

Мать отложила хлеб и тяжело вздохнула. Ян помрачнел.

— Плохо там, Войцех, — глухо сказала мать. — Словно земля окончательно умерла… Если в позапрошлом году ещё что-то худо-бедно росло, то сейчас абсолютно ничего. Деревья, что веками стояли — просто засохли. Те, кто с хозяйством были — сразу же всю скотину перевели. Кормить просто нечем.

— По всему центральному округу так, — подхватил Ян. — Я с обозниками в дороге говорил, со встречными — одни и те же слова. Хлеб вдвое подорожал с осени. А к весне и за такие деньги не сыщешь. Лавки пустые стоят.

— У соседки нашей, тёти Марьи, двое младших померли зимой, — вдруг тихо сказала Элиза. — От голодухи. Тётка и сама пухнуть начала. Ноги как брёвна стали.

— Элиза, — одёрнула мать.

— А что? Так и было же, — девчушка опустила глаза. — Я не вру.

Картина складывалась мрачная. Хорошо, что Ян перевез моих родных сюда. Здесь хотя бы проблем с едой обычно не бывает. Даже если своего хозяйства нет, то можно спокойно выжить, собирая ягоды в лесу, промышляя охотой или рыбной ловлей. Всего в достатке.

Да и, как ни крути, землевладельцы тоже свой вклад вносят. Вон у Гулоса сколько полей было, а теперь всё оказалось в руках Вернера. Вся пшеница, рожь и ячмень идут не только в центральный округ, но и кормят фронтир.

— А власти что? Предпринимают хоть какие-то меры? — спросил я. — Неужели ничего не делают?

Ян невесело усмехнулся.

— Делают. Подати, говорят, на время снизили. Да что с тех податей толку, когда есть нечего? Из имперских хранилищ зерно всем раздавать обещали. Но, видимо, среди чиновников оказался человек, который сразу понял всю абсурдность этой затеи. На всех еды не хватит. Поэтому ввели специальные бирки-талоны. Только вот их получить можно, если работаешь. А что делать старикам? Детям? — Ян пожал плечами. — В общем, тяжело людям сейчас приходится. Странно, что ещё не все оттуда уехали. Хотя, недавно слух прошел, что император планирует перенести столицу. Не знаю только вот правда это или нет.

Я невольно вспомнил рассказ Радована. Казённые склады, поддельные накладные, телеги зерна, что уходят в неизвестном направлении. И всё это происходит пока народ пухнет с голоду. Значит Элиза долгое время кормила и себя и мать. Ведь та, судя по письмам, долгое время болела.

— Поэтому я не отказалась от предложения Яна, когда он посоветовал нам ехать к тебе. Я ведь, Войцех, чего скрывать, уже и не думала встать на ноги. Если бы не твоя внезапная помощь… Мы ведь уже отчаялись, отца потеряли, денег и еды нет, — мать закрыла лицо руками.

— Правильно решили, — твёрдо сказал я. — Здесь не пропадём. Земля плодородная, хозяйство своё. И это только начало. С голоду точно не помрём.

Элиза прыснула со смеху, разглядывая мою грязную, в дорожной пыли рубаху.

— Брат, а ты теперь, выходит, землевладелец? Как дворянин настоящий?

— Какой из меня дворянин? — усмехнулся я. — Землю в аренду взял, спину гну с утра до ночи. Дворянское сословие другим делом занято. Они не станут в земле ковыряться да руки марать. Благородных вельмож не зря отличают от простых людей по цвету кожи. Видишь какой у меня загар?

Мать смотрела на меня, и в глазах её стояли слёзы, но на этот раз не от горя.

— Не узнаю я тебя, сынок, — тихо проговорила она. — Уезжал-то ты другим совсем. Правильно ты сказал — всего один год прошёл. Да. Но за один год слишком уж многое в тебе изменилось. Своё хозяйство и рабочие появились, мне с Элизой помог… И, вижу по лицу, что рад нашему приезду. А я ведь очень сильно переживала по этому поводу…

— А здесь иначе и не получится, — уклончиво ответил я. — Человек как камень в реке, если течение сильное, то рано или поздно он заостряется. Проще говоря, на меня так повлияла самостоятельная жизнь, ну и своё хозяйство, разумеется.

Нужно было хоть как-то объяснить, почему я так изменился.

— А правда, что у вас тут чудища лесные водятся? — Элиза снова оживилась, забыв про еду. — Нам в дороге рассказывали, что на фронтире твари из чащи выходят, людей задирают!

— Элиза! — снова одёрнула мать.

— Зверьё есть всякое в наших лесах, — ответил я. — Но за изгородь мою ещё никто не совался. У меня тут охрана надёжная. И, сразу скажу, в лес одной тебе ходить не надо. Лучше попусту не рисковать.

За разговором день незаметно подошёл к вечеру. Ян, отказавшись остаться, засобирался в обратный путь. У внука травника, по его словам, в Остроге-на-Выселках были дела.

— Спасибо тебе ещё раз, — сказал я ему у ворот. — Без тебя они бы не доехали.

— Думаю, вы на моем месте поступили бы точно так же, — забираясь на телегу, ответил внук травника. — Ещё увидимся, господин Мейер.

Ян даже не догадывался как он мне упростил жизнь. Я ведь, скорее всего, самостоятельно бы в центральный округ поехал, чтобы их забрать.

Попрощавшись с Яном, я вернулся в дом. Мать с Элизой, разморенные от долгой дороги и сытного ужина, уже клевали носом за столом. Мы приняли решение разместить их в амбаре рядом с семьей Иржи. Временная мера, но в одном доме мы всей дружной толпой просто не поместимся.

Когда мать с Элизой наконец уснули, я тихо вышел из амбара.

Солнце уже стало заходить за макушку леса. До лачуги старика Луки путь неблизкий — через всю чащу. Но ноги сами несли меня вперёд. Место глухое, в эту сторону ни один человек по доброй воле не сунется. Лучшего убежища не придумаешь. Нужно поделиться радостными новостями с Радованом.

Я миновал «Мёртвый выворотень», гигантскую ель, что лежала корнями кверху. Свернул под горку, к Гнилому ручью. Шёл вдоль течения, пока над верхушками деревьев не показался острый, косой каменный пик. Спустился в низину.

Из-под мшистого холма-крыши тянуло горькими травами.

Дверь была приоткрыта. Я толкнул её и шагнул внутрь.

Радован, сгорбившись, сидел на лавке у очага. Услышав меня, он вскочил с места так резко, что едва не опрокинул скамью.

— Я уже думал, что ты сегодня не придешь… — выдохнул он. — Что сказал граф?

— Сядь, — сказал я. — Разговор предстоит долгий.

— Да какой долгий⁈ — помощник был явно на взводе. Как обычно сам себя накрутил. — Скажи сразу — у тебя получилось договориться с ним или нет? Я второй день уже места себе не нахожу. Лука уже, наверное, устал меня успокаивать.

— Весь день ничего не ел, — не поднимая головы от плошки с корешками, буркнул из угла Лука. — Только и делает, что на дверь зыркает, да в окно выглядывает.

Я сел напротив Радована. Он смотрел мне в глаза, не моргая, и я понимал, что тянуть не стоит. Парень и так на пределе.

— Розыск с тебя сняли, — сказал я.

Радован замер. Несколько секунд он просто молчал, будто не разобрал слов.

— Что… — выдавил он наконец. — Как сняли? Насовсем?

— Я ездил к графу, к Родерику фон Вальде — это он тебя искал. Оказывается ты ему не нужен. Долгая в общем история, но тебя ищет какой-то вельможа из столицы. Предполагаю, что он связан с зернохранилищем. Из-за него вся эта розыскная кампания началась. Графа просто попросили тебя найти.

— И он справился. Нашёл меня, значит… — прошептал он. — И что теперь? Войцех, ты же не…

— Я с ним договорился, — перебил я. — Граф пообещал, что уберет тебя из всех розыскных списков. Взамен я вывожу ему новый сорт картофеля — скрещу его клубни со своими, получу урожай, который накормит весь центральный округ. Он привезёт это императору под своим именем, таким вот способом мы с ним рассчитаемся. И тогда ты будешь официально числиться «мёртвым».

Радован медленно осел обратно на лавку. Руки у него дрожали.

— Мёртвым, — повторил он.

— Граф своё слово сдержит, — подбодрил я помощника. — Поэтому нам осталось только выполнить свою часть уговора.

— А я ведь уже попрощался со всем, — горько усмехнувшись, ответил Радован. — Сидел тут, у Луки, и думал — всё. Доигрался. Мало того, что сам на себя беду навлек, так ещё и тебя за собой утяну. Прикидывал даже, не уйти ли мне ночью, чтобы только тебе хлопот не доставить.

— Уходить тебе нельзя, — сказал я. — И не потому, что я не пущу. Розыск сняли, но граф в этом деле не главный. Пока ты живешь на фронтире, лишний раз в крупных городах не появляешься — тебя вряд ли кто-то здесь найдет. А вот если уйдёшь в другую провинцию или центральный округ, то могут уже возникнуть проблемы. Тот столичный господин про тебя не забыл.

— Значит, бежать некуда, — медленно произнёс Радован.

— Некуда. Самое безопасное место для тебя теперь — здесь. Но ты особо по этому поводу не расстраивайся. Управляющим тебя поставлю, как обещал. Бумаги, счёт, работники. Грамотный человек мне нужен позарез. Одному тяжело будет эту лямку тянуть.

Радован медленно поднял на меня глаза.

— Я ведь не верил, что ты вернёшься с хорошими новостями, — признался он. — Весь день придумывал, как буду уходить. Куда подамся. А ты…

— А я вернулся, — сказал я. — Хватит хоронить себя раньше времени.

Из угла подал голос Лука:

— Ну вот. А я ему то же самое талдычил полночи, мол, Войцех не из тех, кто бросает. Не верил, охломон! Теперь-то поел бы хоть.

— Поем, — ответил Радован. И снова посмотрел на меня. — Спасибо, Войцех. Я… не знаю, как…

— Завтра отблагодаришь, — поднимаясь, оборвал я. — Приходи на участок. Дел теперь у нас невпроворот. Жду тебя завтра утром.

Идея пришла ко мне ночью, и на следующей я уже не мог думать ни о чём другом.

Картофель и томат относятся к семейству паслёновых. В прошлой жизни я был наслышан, что ученые бились над одной затеей годами. Они пытались соединить два растения в одно: чтоб сверху росли помидоры, а снизу, в земле, клубни.

Одно растение, а на выхлопе — два урожая с одной грядки. Звучало как сказка. Только в этом мире всё работает иначе. Вполне возможно, что их получится скрестить с помощью навыка «изумрудной селекции».

Я вышел в огород, едва на улице рассвело. Странно, что Радован ещё не пришел. Его помощь бы мне не помешала.

Опустился на корточки между рядами, положил одну ладонь на куст томата «Бычье сердце», другую на ближайший картофельный куст, и сосредоточился, активируя «Изумрудную Селекцию».

Перед глазами развернулись две полупрозрачные структуры. Выглядело это как два чертежа, наложенные друг на друга.

/Анализ совместимости культур…/

/Объект А: Томат «Бычье сердце»/

/Объект Б: Картофель Фронтира/

/Родственная группа: Семейство Паслёновые. Базовая совместимость подтверждена./

/Вероятность успешного скрещивания: 18%/

Восемнадцать процентов. Негусто. Я ведь и не ожидал, что выйдет с первого раза. Ведь у этих растений, не смотря на принадлежность к одному семейству, слишком разные жизненные задачи. Томат тянет все питательные вещества в плод над землёй, другой запасает их в клубни под ней. Заставить одно растение делать и то, и другое — это всё равно что запрячь в одну телегу коня и крота!

Я сосредоточился сильнее, направляя тонкую нить живки от одного куста к другому, пытаясь нащупать «общие точки». Проще говоря, искал сходные места в генетической структуре, где картофель и томат были наиболее близки. Система тут же выдала новое системное уведомление:

/Адаптивная селекция активна. Бонус к скрещиванию: +25%/

/Скорректированная вероятность: 43%/

Уже лучше. Почти пятьдесят процентов, но всё равно мало. Я старался не спешить.

И тут система выдала то, чего я ждал и боялся одновременно:

/ВНИМАНИЕ: Обнаружен конфликт распределения ресурсов./

/При семенном скрещивании растение получит ОДНУ доминантную точку накопления живки./

/Прогноз результата:/

/Доминанта «плод»: томаты крупные, клубни мелкие и редкие (декоративные)./

/Доминанта «клубень»: картофель крупный, плоды зелёные, НЕСЪЕДОБНЫЕ (накопление яда паслёна)./

/Получить полноценный двойной урожай НЕВОЗМОЖНО./

Я медленно убрал руки от кустов и сел прямо на землю. Ну конечно. Как же я сразу не сообразил…

Сколько питательных веществ растение ни накопит, оно всё равно решит, куда её направить — наверх, в плод, или вниз, в клубень. И мой помидофель унаследует только один из вариантов.

Если забросить живку в помидоры, то картошка под землёй останется с горошину. Если в клубни, то наверху вызреют зелёные ядовитые шарики, которыми только для отравы и подойдут. А договора с тайным советником императора, которому могли бы пригодиться поставки яда, у меня, увы, нет.

Система прямым текстом подтвердила то, о чём я смутно помнил из прошлой жизни. Семенами эту химеру не вывести. Сколько ни скрещивай, сколько живки ни вливай — получишь либо одно, либо другое. Природу не обманешь даже магией: она лишь усиливает то, что заложено, но не отменяет законов.

— Значит, через семячко или клубень вырастить не получится, — пробормотал я себе под нос.

Я поднялся, отряхнул штаны и прошёлся вдоль грядки, разглядывая кусты уже другими глазами. Если нельзя соединить два растения в одном семени — значит, надо соединить их напрямую!

Прививка.

В прошлой жизни именно так и делали: брали молодой картофельный росток и томатный, срезали оба наискось и плотно стягивали, пока срезы не срастутся. Корень с клубнями оставался картофельным, а верхушка, дающая плоды, — томатной. Два разных растения, «сшитых» в одно.

Загвоздка была одна — приживается такая прививка через раз. Возни много, а толку мало. В обычных условиях я бы и браться не стал.

Но у меня была система и живка. Будет даже интересно попытаться это сделать, получая отчет о каждом своем действии.

Я снова присел, выбрал самый крепкий картофельный росток и тонкий стебель томата по соседству. Достал из-за пояса нож, провёл лезвием по траве, очищая, и замер, прикидывая угол.

/Обнаружена попытка прямого соединения растительных тканей./

/Доступно действие: «Стимуляция срастания» (расход живки)./

/Прогноз приживаемости без вмешательства: 22%/

/Прогноз приживаемости со стимуляцией: до 80%/

Восемьдесят. Вот это уже другое дело!

Я сделал два косых среза: на картофельном стебле и на томатном. Сок выступил на свежих порезах, светясь под «Взором Фермера» бледно-зелёным цветом. Я плотно прижал срезы друг к другу, совмещая — важно было, чтобы зелёные жилки сошлись с жилками, иначе сок не потечёт через стык. Потом обмотал место соединения полоской мокрого лыка, затянул.

И только теперь — самое главное.

Я обхватил место прививки обеими ладонями и пустил живку. Жизненная эссенция потекла сквозь лыко в оба среза разом, заставляя клетки тянуться навстречу друг другу, срастаться, прорастать одно в другое. Под пальцами я чувствовал лёгкое покалывание.

Перед глазами замелькали строчки:

/Срастание тканей: 10%… 35%… 60%…/

/Сосудистые каналы соединены. Сокодвижение восстановлено./

/Срастание тканей: 90%… 100%./

/Создан экспериментальный гибрид (прививочный): «Помидофель»/

/Структура: подвой — картофель (клубнеплод), привой — томат (плод)./

/Корневая система: формирует клубни./

/Надземная часть: формирует плоды./

/Статус: прививка успешна. Растение нестабильно — требует наблюдения./

Я медленно разжал ладони и выдохнул. Стебель стоял ровно. Место стыка уже обтянул гладкий, чуть утолщённый узел, будто растение всегда таким и росло.

Получилось.

Один куст — два урожая с одной лунки. Удивятся же местные, когда это увидят своими глазами.

— Войцех? — раздался голос Беатрис за спиной. Я даже не услышал, как она подошла. — Ты чего над одним кустиком трясёшься с самого рассвета? Заболел он у тебя, что ли?

— Наоборот, — я поднялся, разминая затёкшие колени, и не смог сдержать усмешки. — Только что родился.

— Это как? — она нахмурилась, разглядывая ничем непримечательный с виду росток.

— Долго объяснять, — я кивнул на узелок лыка посреди стебля. — Скажу так: если эта штука приживется и пойдёт в рост, то с одной грядки я буду снимать и картошку, и помидоры разом. Понимаешь?

— Ты, наверное, шутишь? — едва заметно улыбнувшись, спросила Беатрис. — Я хоть в этой теме и не разбираюсь, но даже для меня твоя идея странно звучит. А если из-за этого растение умрет?

— Ничего страшного. Возьму новое, опять срежу и привью заново, — пожал я плечами.

Я ещё раз глянул на «Помидофель». В уведомлении системы мигала строчка: «растение нестабильно — требует наблюдения». Радоваться было рано. Прививка могла отторгнуться.

Не успел я даже толком всё обдумать, как со стороны амбара раздался крик. Мне не хотелось в это верить, но это был вопль моей сестры Элизы. Я сорвался с места как ошпаренный.

— Беатрис, за мной! — выдохнул я уже на бегу.

Картофельные ряды мелькали под ногами, ботва хлестала по сапогам. Сердце бешено колотилось.

Да что там, чёрт возьми, случилось?

Я схватил на бегу свою лопату, стоящую у крыльца, и рванул в сторону амбара. Не понимаю, как Корнепий умудрился пропустить угрозу на участок…

Стоп, а что если?

Я забежал за угол амбара и застал сестру, вжавшуюся спиной в бревенчатую стену. Лицо у неё было белое, как полотно. Боялась с места сдвинуться. Когда Элиза увидела меня, она стала тыкать дрожащим пальцем на землю.

— Там! Там чудище! — выдохнула она. — Огромное! Из-под земли вылезло, прямо передо мной!

Я выдохнул с облегчением. Сердце ещё продолжало интенсивно биться: то ли от бега, то ли от переживаний, что могу не успеть прийти на помощь. Но я сразу сообразил, в чём дело. Опустился на корточки рядом с сестрой, заглянул туда, куда она показывала.

Из развороченной кучи земли у фундамента амбара высунулась знакомая туша размером с кабана: мощные лапы с длинными когтями, дёргающийся розовый нос. Корнепий замер, водя мордой из стороны в сторону. Неудивительно, что она испугалась. Всё-таки первая встреча с живкороем производила неизгладимое впечатление.

— Тихо, тихо, — я положил ладонь Элизе на плечо. — Не бойся. Это мой питомец. Я его приручил три недели назад.

— Твой⁈ — она вцепилась в мой рукав обеими руками.

В этот момент я ощутил знакомый ментальный толчок. Это был «Сейсмический Резонанс», благодаря которому у меня была возможность общаться с Корнепием. А следом перед глазами развернулось системное уведомление:

/Питомец «Корнепий» проявляет повышенный интерес к новому существу на участке./

/Анализ: детёныш человека (самка, малый размер, отсутствие угрозы)./

/Реакция питомца: любопытство, испуг. Стремление установить контакт («сородич хозяина»)./

Я невольно усмехнулся. Вот оно что! Корнепий вовсе не собирался её напугать. Учуял, что она моя родственница, и захотел познакомиться. По-своему, как живкорой. Только вот Элиза своим криком его куда сильнее напугала, чем он её.

Судя по озадаченной физиономии Корнепия, было видно, что он в замешательстве. Хоть мы и умеем общаться через «Сейсмический Резонанс», но будет трудно ему донести причину её «странного» для него поведения.

Может быть, я ещё не достиг нужного уровня навыка. Пока у меня получалось только отдавать примитивные команды. Примерно понимать, что он чувствует или желает.

Ну, оно и к лучшему. А то пришлось бы перед Корнепием объясняться. Не говоря уже о том, что он бы «обиделся».

— Элиза, посмотри на него, — ласково попросил я. — Он не нападает. Видишь? Стоит на месте. Будь ты для него едой или врагом, тебя бы тут уже не было. Он очень быстрый, поверь.

Мне хотелось не только успокоить сестру, но и дать понять Корнепию, что всё хорошо. Всё-таки некоторые животные умеют оценивать интонацию голоса человека.

— Утешил, — пробормотала сестра, но хватку чуть ослабила.

Корнепий, словно услышав, что речь о нём, сделал неуклюжий шаг вперёд и вытянул морду в нашу сторону, громко втягивая воздух. Элиза инстинктивно дёрнулась назад.

— Зовут его Корнепий, — не повышая голоса, продолжил я спокойно. — Он мой участок стережёт. Сорняки кушает на моей земле, вредителей ловит, ну и чужаков на дух не переносит. Лучше любой собаки. Выглядит пугающе, соглашусь, но бояться его не стоит. Тебе просто нужно время привыкнуть к нему. Это, считай, как хорошая сторожевая собака — на хозяина и его родню никогда не кинется.

Я медленно поднялся, шагнул к кроту и положил ладонь ему на широкий лоб. Корнепий тут же подался навстречу, ткнулся носом мне в рукав и довольно заурчал. Так громко, что казалось, будто земля под ногами чуть завибрировала.

— Видишь? — я потрепал зверя по жёсткой короткой шерсти. — Свой он. Подойди, дай ему тебя обнюхать. Тогда он тебя запомнит и тоже стеречь будет.

Элиза отрицательно покачала головой.

— Ну же! — вновь настоял я. — Ты мне не веришь? Он ведь с тобой подружиться хочет. Неужели тебе не хочется друга завести?

— А почему ты решил, что он хочет со мной дружить? — поинтересовалась Элиза.

— А ты посмотри ему в глаза. Разве ты не видишь какой он интерес к тебе испытывает? Он, наверное, ещё никогда в жизни не видел человеческий детей.

Сестра помедлила. Но вскоре, кусая губу, вложила свою маленькую ладошку в мою. Я мягко потянул её ближе, встав так, чтобы оказаться между ней и кротом — на всякий случай. Хотя через ментальную связь и так чувствовал, что от Корнепия исходит только добродушное любопытство.

— Дай руку. Вот так, — я взял её ладонь и медленно поднёс к морде живкороя, не касаясь. — Пусть сначала запах твой узнает. Только не дергайся.

Корнепий вытянул нос и осторожно обнюхал детские пальцы. Усы его щекотно прошлись по коже. Элиза зажмурилась, замерев, как мышь под взглядом совы. Но живкорой не сделал ничего страшного — только фыркнул, обдав её руку тёплым воздухом, и снова заурчал, на этот раз тише, мягче.

— Он… он не злой, — приоткрыв один глаз, прошептала сестра,

— Я ж говорю, а ты мне не верила. Теперь попробуй погладить вот тут, — я положил её ладонь на лоб зверя поверх своей.

Элиза робко провела пальцами по серовато-бурой шкуре. Корнепий блаженно прикрыл глаза. Чуть позже он сделал шаг ближе и подставил морду, требуя продолжения. Сестра, осмелев, погладила его ещё раз, уже сама.

— Ой, он такой милый! И урчит, как кот! — на её лице наконец проступила улыбка. — Войцех, а можно я его… ну… буду гладить иногда?

— Можно, — наблюдая за ними, я отошел немного в сторону. — Только в нору к нему смотри не лезь. И постарайся так больше не кричать. У него слишком чувствительный слух. Уверен, он испугался гораздо больше твоего.

/Связь установлена: питомец «Корнепий» внёс «Элизу Мейер» в круг «своих»./

/Питомец будет защищать данного человека как члена своей семьи./

Одной заботой меньше. Теперь, даже когда меня нет на участке, за сестрой будет приглядывать Корнепий, который скорее даст себя на куски порвать, чем подпустит к ней чужака или дикого зверя, забредшего на мой участок.

Корнепий, получив свою порцию ласки, удовлетворённо заурчал, развернулся и принялся деловито закапываться обратно в землю — видно, вспомнил про недокопанный ход или учуял где-то под полем зазевавшегося вредителя.

— Уходит! — Элиза разочарованно протянула руку ему вслед.

— Работать пошёл, — усмехнулся я. — Ещё увидитесь, не переживай. Он теперь от тебя ни на шаг не отойдёт, помяни моё слово.

Сестра проводила взглядом исчезающую в земле крупную тушу живкороя и потом повернулась ко мне. По глазам сразу стало понятно, что она в восторге.

— У тебя самый лучший питомец на свете! — воскликнула Элиза. — Я тоже хочу себе живкороя.

— Тебе Корнепия мало? — я потрепал её по макушке и громко засмеялся. — Он парень ревнивый на внимание. Да и в целом его вид ведет одиночный образ жизни. Чужаков на своей земле они не терпят. Мы для него — приятное исключение. Ведь не претендуем как его сородичи на еду, которая находится глубоко в земле.

Элиза хихикнула и ещё раз оглянулась на взрытую землю, словно надеясь, что Корнепий передумает и вылезет обратно. Но земля молчала, лишь чуть подрагивала где-то в глубине, выдавая неутомимую работу живкороя.

— Ладно, пойдём в дом, — я подтолкнул сестру к тропинке. — Скоро завтракать будем. Заодно с моим помощником тебя познакомлю, он как раз должен вернуться.

— У тебя и помощник есть? — Элиза подняла на меня глаза, в которых снова вспыхнуло любопытство.

— А то, — усмехнулся я.

Не успели мы дойти до крыльца, как из-за угла дома показался сам Радован. Рукава закатаны, в руках — пустое ведро. Завидев нас, он остановился и с любопытством уставился на незнакомую девочку.

— Войцех, это кто ж к нам пожаловал? — Радован поставил ведро на землю и вытер ладони о штаны.

— Это сестра моя младшая, Элиза, — я приобнял девочку за плечи и легонько подтолкнул вперёд. — Вчера ко мне приехали вместе с мамой. А это, Элиза, Радован — мой помощник и правая рука. Без него я бы тут половину дел не переделал.

Радован расплылся в добродушной улыбке и неуклюже поклонился.

— Вот оно как! — он покачал головой. — То-то я гляжу, личико знакомое. На брата похожа, точно. Ну, будем знакомы.

— Здравствуйте, — Элиза чуть смутилась, но тут же выпалила. — А вы знали, что у Войцеха есть огромный живкорой? Он меня сначала напугал, а потом я его гладила! Он урчит, как кот!

— Знаю-знаю, — Радован весело подмигнул мне. — Корнепий-то у нас знатный сторож. Я первое время сам его как огня боялся, что уж про тебя говорить. А теперь — привык. Он зверь умный, своих не тронет.

Сестра заулыбалась от того, что взрослый говорит с ней на равных, и принялась было пересказывать Радовану всю историю знакомства с живкороем в красках. Я уже хотел позвать обоих в дом, как вдруг по тропинке ведущей к дому, тяжело опираясь на кривую палку, шел старик Витольд.

Седые волосы торчали во все стороны, рубаха слетела с плеча набок, лицо багровое. Он водил вокруг мутным, бегающим взглядом, будто высматривал кого-то, и, заметив нас, решительно заковылял навстречу. Элиза испуганно прижалась ко мне.

— Вот ты где, поганец! — выдохнул дед, тыча палкой в сторону Радована. — А ну стой, не уйдёшь!

Мы переглянулись. Радован растерянно ткнул себя пальцем в грудь, будто спрашивая: «Это он мне?»

Но не успел никто и слова сказать, как Витольд, кряхтя, протиснулся мимо меня и схватил моего помощника за рукав.

— Постой-ка, внучек! — дед вцепился в Радована неожиданно крепкой хваткой. — Это что же ты, паршивец, бабкин-то перстень куда дел? Серебряный такой с камнем драгоценным! Я ж тебе его на сохранение давал, аккурат перед сенокосом!

Радован растерянно заморгал, переводя взгляд с меня на старика.

— Витольд, какой перстень? Я… я же тебе не внук на самом деле.

— Как это не внук⁈ — Витольд побагровел и тряхнул его за грудки. — А ну, отдавай, что взял! Все вы, молодые, только и норовите у старика последнее утащить! Я ж тебя растил, оглоед, с пеленок! А ты бабкину память пропил, поди?

Я нахмурился. Это уже было не просто стариковское брюзжание. Витольд по-настоящему разозлился, его аж трясло. Он вцепился в Радована мертвой хваткой и тянул на себя, выкрикивая обвинения одно нелепее другого.

— Никакого перстня я не брал! — Радован попытался отцепить пальцы старика, но тот держал на удивление цепко. — Войцех, да скажи ты ему!

— Витольд, отпусти его, — я положил руку деду на плечо. — Нет у Радована твоего перстня. И внуком он тебе не приходится, ты путаешь.

— Чего я путаю⁈ — старик резко обернулся ко мне, и в его выцветших глазах мелькнула совершенно дикая злость. — Ты-то кто такой вообще? Самозванец! В дом мой влез, землю мою забрал себе! Думаешь, я не вижу⁈ Гулос! Это ты, Гулос, опять воду мутишь!

Меня будто холодной водой окатило. Он назвал меня Гулосом. Бывшим землевладельцем-тираном, которого уже давно упекли за решетку.

Дело принимало совсем скверный оборот.

— Беатрис! — крикнул я. Охотница, всё это время наблюдавшая за сценой, тут же подошла. — Помоги усадить его на лавку.

Мы вдвоем кое-как оторвали трясущегося старика от Радована и усадили на широкую лавку у стены. Витольд продолжал что-то бормотать, грозить кулаком и сыпать обвинениями, мешая в одну кучу Гулоса, историю про перстень, давно умершую жену и сенокос десятилетней давности.

Радован отошел в сторону и посмотрел на меня круглыми от испуга глазами.

— Войцех, да он… он совсем умом тронулся, — прошептал помощник.

Вот это меня и насторожило. Я присел на корточки перед стариком и внимательно вгляделся в его лицо. Зрачки у Витольда были разного размера, взгляд плавал, не мог сфокусироваться на одной точке. По подбородку стекала тонкая струйка слюны.

В прошлой жизни я насмотрелся на стариков с угасающим разумом. Болезнь эта подкрадывается медленно, годами. Человек забывает имена, путает дни, теряет нить разговора. Но она не накрывает за один день, превращая спокойного деда в буйного безумца, который кидается на людей с кулаками.

Память у Витольда шалила, да, но соображал он вполне здраво… Нет, тут что-то другое. Деменция так стремительно не прогрессирует. Словно у него была «белочка» или чего ещё похуже.

— Витольд, — нащупывая пульс, я взял его за руку. Сердце колотилось часто, неровно. — Витольд, посмотри на меня. Ты сегодня ел что-нибудь? Пил?

— Бражку пил, — неожиданно осмысленно буркнул Витольд, а потом снова уплыл, забормотал про какого-то соседа. — Хорошая бражка вышла, забористая… крепкая…

Бражку. Я мысленно усмехнулся бы, не будь всё так серьёзно. Старик гнал самогон, это давно ни для кого не секрет. Видать, перебрал вчера, а с утра его и накрыло. Белая горячка — штука страшная, человек в ней и впрямь может черта увидеть, и на родню с топором кинуться.

Только вот незадача. От Витольда не несло перегаром. Совсем. Я наклонился ближе, принюхался — нет и намека на на сивушного дух. А белочка на пустом месте не приходит. Тут либо запойного несколько дней мучает, либо…

Я отогнал лишние мысли. Гадать можно долго, а старику плохо здесь и сейчас. Зрачки разные, руки трясутся, слюна течет из рта, бредит, буянит. Чем бы он себя ни траванул, ясно одно: соображать он перестал, а сил в нём — хоть отбавляй. Сейчас он Радовану рукав порвал, а через час, глядишь, и за топор схватится, приняв кого-нибудь за Гулоса.

Оставлять его в таком виде нельзя. Ни запереть, ни связать — не зверь же. Нужно срочно обратиться за медицинскую помощь в город.

— Беатрис, — я поднялся на ноги. — Запрягай Сивку в телегу. Повезём его в город, к лекарю. Сам я с ним один не управлюсь, если опять буянить начнёт.

Охотница молча кивнула и зашагала к телеге. Лишних вопросов она задавать не стала — одно из качеств, за которые я её ценил.

— А я? — подал голос Радован.

— А ты останешься на хозяйстве, — отрезал я. И, видя, что он собрался спорить, добавил тише, чтобы не слышала Элиза: — Нечего тебе в городе мелькать раньше времени. Приглядишь за сестрой и за участком.

Радован хотел было возразить, но осёкся, сжал губы и кивнул. Понимал, что я прав.

Дорога до Острога-на-Выселках вымотала меня сильнее, чем день в поле. Витольд то проваливался в тяжёлую дрёму, то вставал и принимался хвататься за борта телеги, грозя кулаком невидимым врагам. Раз даже попытался перевалиться через край, решив, что мы везём его топить в реке. Беатрис, сидевшая рядом, без лишних слов придавила старика к соломе крепкой рукой и держала так, пока тот не угомонился.

— Совсем из ума выжил старик, — коротко обронила она. — Видала я людей, что грибов не тех поели. Очень на это похоже.

— Чёрт его знает! — выругался я вслух. — Лучше всё-таки дождаться вердикта лекаря, чем делать поспешные выводы. Не думаю, что Витольд мухоморы от белых грибов не отличит.

Лекаря в городе я отыскал не сразу. Благо, что люди в городе подсказали, где живет врач. Дом его стоял на тихой улочке, над дверью висела пахнущая краской вывеска с красным крестом.

Лекарь оказался совсем юнцом — тощий и бледный. Нетрудно было догадаться, что на фронтир он приехал недавно. Потому что выглядел так, будто сам только-только встал с больничной койки. Сестра и мама выглядели похожим образом.

— Кладите его сюда, — указывая на кушетку, засуетился он. — Что с ним? Упал? Ударился?

Мы с Беатрис уложили притихшего Витольда. Я коротко, без лишних подробностей, описал, что стряслось: память сдала с неделю назад, а сегодня утром — буйство, бред, не узнаёт никого, кидается на людей.

Лекарь придвинул табурет, оттянул старику веки, заглянул в глаза. Пощупал пульс, долго считал, шевеля губами.

— Перегаром не пахнет, — тихо пробормотал он. — А я было подумал, что последствия воздействия алкоголя… — Он надавил пальцем на запястье Витольда, потом на шею. — Зрачки разного размера. Кожа сухая, горячая. Интенсивное сердцебиение… Любопытно.

Он выпрямился и посмотрел на меня. В глазах его была видна смесь азарта и растерянности. Так смотрит ученик, которому впервые попалась задачка из тех, что в книгах помечают звёздочкой.

— Видите ли, господин, — начал он осторожно, — на простое пьяное беспамятство это не похоже. Клиническая картина совсем иная. А тут… — Он развёл руками. — Признаки такие, будто человек принял внутрь некое одурманивающее зелье. Возможно, не единожды, а помалу, изо дня в день — оттого и память поплыла постепенно, а сегодня просто произошел криз.

— Отрава, значит, — глухо проговорил я.

— Я бы не спешил с таким словом, — лекарь поднял палец. — Иные травы и коренья мутят рассудок, если по незнанию класть их в питьё или в пищу. Дурман, белена, спорынья в муке… да мало ли. Точнее сказать не возьмусь, не зная, что именно он ел да пил. — Юнец смущённо почесал затылок. — Я, признаться, в столице больше по книгам учился, живых таких случаев у меня…

Он не договорил, но и так было ясно: опыта у парня с гулькин нос. Но голова на плечах у него была. Внимательно осмотр и опрос старика провел. Главное, что он смог заметил важную деталь — дело не в пьянстве.

— Что делать-то? — вмешалась Беатрис.

— Покой и питьё, — оживился лекарь, явно радуясь, что хоть тут может дать дельный совет. — У меня есть отвар из пустырник и валериановый корня. Они должны унять немного. Поить придется три раза в день, по полкружки. И воды давать вдоволь — пусть тело само погань выгоняет. — Он принялся греметь склянками. — А самое наиглавнейшее отыщите, чем он травился. Покуда отраву не уберёте, никакие отвары не помогут.

Я слушал вполуха. Главное я уже понял. Витольд чем-то себя травил — долго, изо дня в день. И теперь мне предстояло вернуться в его избу и отыскать эту дрянь, пока старик не свёл себя в могилу.

Витольда мы оставили у лекаря, тот вызвался приглядеть за стариком до вечера, заодно понаблюдать, как подействует отвар. Денег за «дневной стационар» и лечение я отсыпал щедро. Беатрис я оставил рядом с участком. А сам, не теряя времени, поехал в Преславицу.

Вскоре я подъехал к дому Витольда. Давно, конечно, здесь не был. Я сразу заметил неладное: покосившийся забор, заросший сорняком двор, открытые окна в доме. Видно, последние недели старику было не до хозяйства.

Я толкнул скрипучую калитку и зашагал к дому. Дверь была приоткрыта.

— Есть кто? — машинально окликнул я, хотя знал, что хозяин сейчас в городе. Мало ли кто-то в дом забрался.

Тишина. Только рядом гудели слепни над застоявшейся бочкой с водой. Я переступил порог — и замер.

В избе будто Мамай прошёлся — всё было перевёрнуто вверх дном. Лавки опрокинуты, ковёр скомкан в углу. Глиняные горшочки валялись на полу. Часть из них была разбита вдребезги.

Из распахнутого сундука вывалена вся одежда. Сушёные пучки трав, что висели под потолком, были раскиданы по всему полу. Стол придвинут к стене, а на нём, лежал опрокинутый котелок с брагой. Мутная лужа уже впиталась в рассохшиеся доски.

Я нахмурился. Это не Витольд набедокурил перед уходом — даже в бреду один старик столько не разворотит. Тут будто кто-то рылся. Искал что-то.

Или…

Мысль мелькнула и тут же ускользнула. Я шагнул вглубь избы, переступая через разбросанные вещи и мебель. В нос ударил неприятный кисло-сладкий запах: не то прокисшей браги, не то прелых трав. От него на миг защипало в горле, и я невольно стал кашлять

— Ну и вонища, — прикрывая нос рукавом, выругался я.

Я присел над раскиданными по полу пучками трав, начал перебирать. Ромашка, зверобой, мята — всё знакомое, безобидное. А вот в углу, отдельно от прочего, лежала странная связка корешков. Я потянулся к нему…

И тут в голове прострелила острая мигрень.

Изба качнулась перед глазами, поплыла, как отражение в воде. Стены будто сжались, а потолок навис. В ушах зашумело, к горлу подкатила тошнота. Я моргнул несколько раз и на мгновение мне почудилось, что в тёмном углу кто-то стоит и смотрит на меня.

— Что за…

Я зажмурился и помотал головой, отгоняя наваждение. В углу, конечно, никого не оказалось. Внезапно у меня создалось впечатление, что рядом со мной кто-то говорит, но речь была едва различимой. Осмотревшись, я лишь убедился в своих догадках. Никого в доме Витольда не было.

Не знаю, что здесь варил дед, но один из компонентов явно был токсичным. Сначала какая-то чертовщина в темном углу дома, а потом внезапно начал голоса чьи-то слышать… Хм, значит зрительные и слуховые галлюцинации. Из чего же брагу начал гнать старик Витольд?

Я отступил на пару шагов, прикрыл нос рукавом и сосредоточился. «Взор Фермера» откликнулся не сразу. Голова соображала туго, мне пришлось приложить немалые усилия, чтобы остановить непрекращаемый бубнеж в голове. Но вот, наконец, перед глазами развернулось знакомое системное окно:

/Причина интоксикации: «Хмельной корень» (народное название — «дурман-корешок», «бражная сладость»)./

/Свойства: при добавлении в брагу значительно повышает крепость напитка. Смягчает резкость спирта, убирает спиртовую горечь. Даже крепкий самогон пьётся легко./

/ВНИМАНИЕ! Пары, выделяемые при вываривании корня, токсичны. Накапливаются в организме постепенно. Симптомы отравления: головная боль, провалы в памяти, бред, галлюцинации, нарушение координации./

/Для потребителя готового напитка опасности не представляет — токсин разрушается при остывании./

/Опасность исходит исключительно от паров во время варки./

Теперь всё встало на свои места.

Старый дурень нашёл где-то этот корешок и принялся бросать в котёл, чтобы брага выходила забористой, так ещё и пилась легко. Только вот всякий раз, склоняясь над кипящим котлом, Витольд вдыхал пар. И ведь это, судя по всему, продолжалось не один день. Я даже уже и забыл, когда у него начались эти проблемы с головой… С неделю-полторы назад?

День за днём токсичная дрянь копилась в нём, разъедая рассудок. Сначала память шалить начала, потом бредовое восприятие окружающего мира появилось. А сегодня, видать, накопилось столько, что крыша окончательно поехала. Вот старик и стал кидаться на людей, мешая в одну кучу Гулоса, давно сидящего за решеткой, покойную жену и потерю Радованом семейной реликвии.

Я невольно поморщился. И ведь сам едва не угодил в ту же яму. Постоял-то всего ничего, а уже с ума сам начал сходить, мерещиться всякое начало. Что говорить про старика, который над этим котлом сутками горбатился.

Ёмкость для браги была опрокинута. На дне котла — подсохшая бражная гуща, а рядом валялся обваренный корешок. Недоварил, значит. И я уже хорошо понял, в чем была причина.

Я наклонился к котлу и притронулся к нему ладонью. Чувствуется едва уловимое тепло. Скорее всего, Витольд варил эту дрянь не позже, как вчера вечером, а то и нынче поутру — перед тем, как рассудок окончательно поплыл и он поковылял на мой участок, чтобы предъявить Радовану за утрату перстня.

Котёл кипел не один час. Изба маленькая, потолок низкий, окна были закрыты наглухо. Вот ядовитый пар и заполнил всё жилое помещение избы. Выветриться ему было попросту некуда.

Самое ужасное, что Витольд ничего и не понял бы. Брага мутит рассудок? Так и должно быть. А что голова вот-вот расколется от боли, как переспевший арбуз, и память сдаёт — старость, не иначе. Кому в голову придёт винить «безобидный» корешок?

Сначала надо избавиться от заразы. Я огляделся, прикидывая план работ.

Распахнул настежь все окна — и в избу хлынул свежий воздух, сквозняк погнал застоявшуюся вонь к двери. Дышать сразу стало легче, хотя в висках всё ещё пульсировало.

Затем я вернулся к злополучным корешкам. Голыми руками брать не решился, мало ли. Намотал на ладонь подвернувшуюся тряпку, собрал всю связку, что лежала в углу. Перетряхнул остальные пучки трав — нет ли где ещё. Нашёл-таки: пара корешков завалилась за лавку, ещё один обнаружился прямо в опрокинутом котле, в подсохшей бражной гуще. Видно, эту партию в котле старик так и недоварил: то ли отвлёкся, то ли его как раз и прихватило с головой.

Всё, что нашёл, я вынес во двор и сложил подальше от дома, у покосившегося забора. Туда же отволок и сам котёл с остатками браги — эту бурду тоже придётся вылить.

Закончив, я ещё раз прошёлся по избе, распахнул дверь нараспашку, подпёр её отвалившейся ножкой от стула. Пускай выветривается как следует. К вечеру, глядишь, и можно будет заходить без риска интоксикации.

Теперь стало ясно и другое — отчего в избе всё перевёрнуто вверх дном. Никакой это не грабитель. Сам Витольд и набедокурил, пока рассудок поплыл. Мне же ведь тоже почудилось, что из угла на меня кто-то смотрит.

Витольд метался по дому — искал то перстень, то покойную жену, то невесть что ещё. Опрокидывал лавки, ворошил сундук, бил горшки. А я-то изначально подумал, что к нему в дом кто-то залез.

Я вышел во двор и с наслаждением вдохнул чистый воздух. Голова всё ещё побаливала. Постоял, переводя дух, оперевшись спиной к нагретому солнцем срубу.

По дороге катила телега, запряжённая парой крепких лошадей. На козлах сидел кучер, а позади, на тюках и каких-то ящиках, расположились трое или четверо работников. Я прищурился, разглядывая.

Густав Бреннер. Собственной персоной.

Сосед с приболотного клина ехал куда-то по своим делам со своими людьми. Завидев меня, он чуть подался вперёд и махнул вознице.

Телега замедлила ход и встала напротив избы. Бреннер неспешно слез с тюков, отряхнул штаны и направился ко мне.

— Сосед, какая встреча! — он окинул взглядом избу за моей спиной, и брови его поползли вверх. — Подожди. Ты чего это у старого Витольда забыл? Неужто за брагой заглянул?

Я не сразу нашёлся, что ответить.

— Вот уж не думал, что ты любитель выпить, — продолжал Бреннер. — Витольдова бражка, конечно, знатная, всегда у него беру. Она с ног валит лучше столичного вина. Самое то от бессонницы!

— Я не пью, — сухо ответил я. — И тебе, Густав, не советую. Лучше обратиться к лекарю в городе, если проблемы со сном беспокоят.

Бреннер на миг опешил от моего тона.

— От этого добра одни беды, — добавил я, кивнув в сторону избы. — Доводилось видеть, что брага с людьми делает. Ничего хорошего.

Развивать мысль я не стал. Не хотелось ни рассказывать про отравленные пары, ни лезть в чужую душу с проповедями. Хотя небольшой намек на ужасные последствия для пьющего, я всё-таки обозначил.

— Ну, не пьёшь так не пьёшь, — пожал Бреннер плечами.

Он огляделся, заметил распахнутые настежь окна и дверь, подпёртую ножкой от стула, опрокинутый котёл во дворе. Видно было, что его происходящее во дворе Витольда озадачило.

— А чего у деда случилось? Ограбили, что ли?

— Прихватило немного старика. Умом тронулся малость, — поделился я. — Отвез его к городскому лекарю, а сам тут… порядок навожу.

Бреннер покачал головой, посерьёзнев.

— Эх, старость не радость. Жалко деда. Хороший мужик, хоть и нудный, — он вздохнул, потом снова странно покосился на меня. — А ты, я гляжу, добрый человек. Чужому-то старику помогать не каждый станет.

Чтобы перевести беседу, я кивнул в сторону телеги. На ней я приметил несколько холщовых мешков перепачканных чем-то тёмным.

— А ты сам-то куда путь держишь, Густав? Из деревни едешь? В Преславице торговал?

— Да какое там торговал, — он махнул рукой и поморщился. — Вон, гляди.

Он подошёл к телеге, развязал горловину ближнего мешка и распахнул, чтобы мне было видно. Внутри лежала плотная бурая масса, поблёскивающая на солнце. Комья, похожие на спрессованную землю вперемешку с растительным волокном.

— Торф это, — пояснил Бреннер. — Со своего участка накопал. Думал сбыть в деревне, да только кому он сдался.

— А чего так? — поинтересовался я.

— Дрянь, а не товар, — досадливо усмехнулся Бреннер. — Горит-то он очень плохо, жару от него совсем нет. Еду не приготовишь. Воду не вскипятить толком, не то что похлёбку сварить. Даже сегодня пришлось вернуть деньги некоторым покупателям. Я уж так и сяк пробовал, всё без толку.

Я наклонился, разглядывая бурые комья. Среди них кое-где проглядывали тонкие зеленоватые прожилки.

— И вонь от него, — продолжал жаловаться Бреннер. — Как разгорится — такой дух идёт — хоть из дома беги.

Я слушал вполуха, потому что моё внимание было сконцентрировано на этих зелёных прожилках. Уж больно неестественно они смотрелись в торфе. Я не удержался, протянул руку и размял один ком в пальцах. Оказалось, что эти прожилки тянулись сквозь всю толщу торфа.

Я сосредоточился и посмотрел на ком с помощью «Взора Фермера». Вскоре система выдала отчёт:

/Объект: торф болотный./

/Состояние: насыщен посторонними примесями./

/ОБНАРУЖЕНО: аномальная концентрация неустановленного компонента минеральной природы./

/Внимание! Компонент обладает выраженными катализирующими свойствами. Потенциальная ценность: высокая./

/Для определения свойств требуется обработанный образец. Сырьё в текущем виде непригодно для анализа./

Я медленно перечитал строки, стараясь ничем не выдать себя. Сердце застучало чаще. Высокая ценность. За всё время, что я возился с землёй и системой, такую пометку видел от силы пару раз.

То, что для Бреннера было обузой, на деле могло оказаться сырьём, из которого выйдет толк. Может, удобрение редкое, а может, и тот самый изумрудный катализатор, который стоит на вес золота. Так сходу и не скажешь. Надо сперва его хорошенько высушить. Но чутьё, подкреплённое подсказкой Системы, твердило в один голос — вещь стоящая.

— Слушай, Густав, — пустив ком обратно в мешок и отряхнув ладони, проговорил я. — А продай мне его?

Сосед уставился на меня так, будто я попросил у него мешок навоза за деньги.

— Торф? Тебе? — он недоверчиво усмехнулся. — Да на кой он тебе сдался? Ты меня совсем не слушал. Я ж говорю, что не горит он толком — только запах от него стоит такой, что потом избу устанешь проветривать.

— А я не собираюсь его использовать как растопки, — ответил я. — Торфом ведь можно землю удобрять.

— Хм. Ну, тебе виднее, ты всё-таки в фермерском деле больше меня разбираешься, — Бреннер задумчиво почесал подбородок. Видно было, что он и сам не прочь сбыть обузу, да только цену заломить совестно за такую-то дрянь. — Слушай, да забирай весь. Тут мешков пять наберётся. Продам тебе… ну, два зиллинга за всё, и по рукам.

Я едва заметно улыбнулся. Два зиллинга. Он ещё и сам мне цену сбивал, лишь бы избавиться. Знал бы Бреннер, что я готов был выложить в пять раз больше, лишь бы заполучить этот «никчёмный» торф.

— По рукам, — кивнул я, не торгуясь, чтобы не вызвать подозрений лишней скупостью. — Два так два.

— Вот и сладили, — Бреннер заметно повеселел, довольный, что разом и от обузы избавился, и пару монет выручил. — Тебе куда сгружать-то его?

— Мне тут ещё повозиться немного надо — дом запереть. Отвези прямо ко мне на участок. Около забора оставишь, а деньги тебе мой помощник отдаст.

— Ну, бывай, сосед, — Бреннер полез обратно на козлы. — Пусть дед Витольд выздоравливает. Передай ему, если сможешь. А за торф спасибо — помог, избавил от лишнего груза.

— И тебе не хворать, Густав.

Телега тронулась, развернулась на узкой дороге. Я проводил её взглядом, пока она не скрылась за поворотом, и только тогда позволил себе тихонько усмехнуться. Удружил, говоришь. Ну-ну.

Телега, подскакивая на колдобинах, наконец выкатила к моему участку. Я спрыгнул, размял затёкшую поясницу. Потрепал лошадь по холке, распряг и пустил пастись недалеко от дома. Сивка тут же опустила морду в траву, довольно фыркнув.

У забора лежало пять мешков. Бреннер слово сдержал и свалил весь торф рядом с участком, как и договаривались. Мешки осели набок тёмные от сырости.

Радован вышел ко мне навстречу, лицо у него было встревоженное.

— Вернулся наконец, — он махнул в сторону забора. — Бреннер пару часов назад привёз вот это, сказал, что ты заказывал. Два зиллинга с меня содрал. Я отдал, раз ты велел… Только не понимаю, зачем нам торф — дровами же обычно топим печь. Даже в мысли закралось, что он меня обманул.

— Не обманул, я действительно купил, — ответил я.

— Так это же торф! — Он растерянно поскрёб затылок. — Им печь топить можно, дело понятное. Но, Войцех, за два зиллинга? Только тлеть медленно будет и вонь на весь дом будет вместе с дымом. На эти деньги нормальных дров можно было купить.

— Я его не на растопку брал, — поправил я своего помощника. — Торф мне нужен для других целей.

— Для каких? — Радован уставился на меня, искренне не понимая.

— Лучше помоги перетаскать и настил для него собрать.

Мешок поддался не сразу. Радован начал пыхтеть, сделал шаг назад, едва не упустив его обратно на землю.

— Тяжёлый-то какой, — перехватывая поудобнее, выдохнул он. — И мокрый весь. Такой и в печь не сунешь, пока не просохнет.

— Сушить мы его и будем. Только не для печи.

Мы перетаскали мешки от забора ближе к амбару, сложили в ряд. Я развязал ближний, запустил руку в холодную склизкую массу. Торф был плотный, вязкий, между пальцев продавливалась мутная вода. «Взор Фермера» откликнулся знакомой строкой:

/Сырьё насыщено свободной влагой. Для дальнейшей обработки требуется просушка./

/Внимание: контакт с почвой мешает полноценной просушке. Необходимо изолировать от земли./

Так и думал. Если просто положить на голую землю — толков не будет. Значит, нужен настил над землёй, чтобы воздух гулял со всех сторон.

— Ты не знаешь, там со стройки амбара какие-нибудь доски остались? — поинтересовался я.

— Должны быть, — неуверенно ответил Радован. — Если уже на пустили на растопку.

— Сходи проверь. Если есть, то сейчас с тобой соберём настил, чтобы торф просохнуть полноценно мог.

Радован ушел и вскоре вернулся с охапкой остатков строительного материала.

— Держи край, — кивнул я. — Будем козлы сбивать.

Мы сколотили низкие кривые козлы — четыре пары рогаток из жердей, вкопанных в землю. Сверху положили продольные слеги, а на них накидали дощатый настил. Я навалил на него первую охапку торфа — и вся конструкция жалобно скрипнула, перекосилась и осела набок. Доски разъехались, торф плюхнулся в траву.

— Тьфу ты, — я выругался, отступил, оглядел развалину. — Я ведь не просто так купил это. Из него можно попробовать сделать свой изумрудный катализатор. Тогда даже не понадобится в город ездить покупать за приличную сумму денег.

Радован замер с открытым ртом.

— Катализатор? Из торфа? — он перевёл взгляд с мешков на грядки. — Если из него можно сделать изумрудный катализатор, то почему Бреннер так дешево его продал?

— Ну, ответ лежит на поверхности. Он просто не знает, что из него можно сделать это удобрение. Густав не особо разбирается в земледелии. Для него торф — это просто сырье для растопки печи.

— Значит, ты его обманул⁈ — воскликнул Радован.

— Ты всё неправильно понял, — тяжело вздохнув, ответил я. — Я не до конца уверен, что из этого торфа получится сделать собственный аналог изумрудного катализатора. Хочу попробовать, а там уже будет видно. Ну а Бреннер мне продал его за бесценок, потому что и сам не знает, что с ним делать. Он мог его хотя бы просушить, чтобы продавать на рынке.

— И то верно, — согласился Радован.

Внезапно перед глазами возникло системное уведомление. Изначально я подумал, что сейчас оно мне сообщит о повышении уровня какого-то навыка. Только мои ожидания не оправдались.

/ВНИМАНИЕ! Зафиксировано нарушение стабильности./

/Источник: Земельный участок. Сектор не определён./

/Характер отклонения: неконтролируемый процесс отторжения. Степень — нарастающая./

Я остановился как вкопанный. Сердце ёкнуло, и взгляд сам собой метнулся к настилу с торфом.

— Да ну, не может быть, — пробормотал я. — Он же только сохнуть начал…

Я подошел ближе к настилу, присел и внимательно осмотрел торф с помощью «Взора Фермера», но ничего связанного с уведомлением от системы не обнаружил. Очень странно…

Я изначально подумал, что мы неправильно его сушить стали. Например, какой-то важный компонент будущего удобрения стал расщепляться под воздействием прямых солнечных лучей. Но мое первое предположение оказалось неверным. С торфом никаких проблем не было.

Вскоре перед глазами высветилось новое окно интерфейса:

/Зафиксировано сильное отклонение на земельном участке./

/Рекомендуется экстренное вмешательство./

Хм, система прямо не говорит, в чем проблема. Вполне возможно, что это связано с низким уровнем того или иного навыка, скорее всего, выращиванием растений. Надо поторопиться!

— Войцех, ты чего так напрягся? — поинтересовался Радован. — Думаешь, нам этого настила не хватит, чтобы все мешки вывалить на него?

— Погоди-ка, — я выпрямился и оглядел двор.

Я пробежался глазами по грядкам с картофелем и реликтовыми семенами — никакой проблемы не обнаружил. Даже воспользовался «Сейсмическим резонансом», чтобы проверить Корнепия. Хотя предупреждение вряд ли было с ним связано.

А потом до меня дошло… В отчёте фигурировало слово «отклонение». Я его уже видел поутру, когда возился с прививкой.

Помидофель.

Я быстрым шагом направился к растению, на которое у меня были большие планы.

— Ты куда? — Радован следом пошел за мной.

Я хорошо помнил, куда посадил помидофель. Он стоял на самом краю участка, чуть в стороне от остальных картофельных кустов, с обмотанным узелком посреди стебля. Неудивительно, что он под моё сканирование через «Взор Фермера» не попал — далеко, растение молодое и небольшое по размерам.

Всё это время прививка держалась хорошо, стык между разными растениями семейства пасленовые затянулся идеально. Я даже удивился, как легко это делать с помощью живки.

Только вот от моей показательной прививки практически не осталось и следа. На поверхности стебля появились желтые пятна, а на месте стыка выделяется мутноватая жидкость. Томатная верхушка поникла, листья свернулись в трубочки и обвисли.

Я опустился на корточки и тронул узел ладонью. Под пальцами бился слабый пульс. Не как у человека, разумеется, если дать возможность Радовану повторить за мной, то он ничего не почувствует.

Это были две струйки живки, которые толкались между собой, не желая уступать друг другу. Вроде бы помидор и картофель из одного семейства, но, видимо, и к ним подойдет крылатое выражение «чем дальше — тем роднее».

Я мысленно обратился к системе, чтобы она предоставила мне отчет. Даже невооруженным глазом было понятно, что с прививкой произошла какая-то проблема.

/Объект: гибрид «Помидофель» (прививочный)./

/Статус: реакция отторжения подвоя./

/Причина: неравномерное распределение живки. Картофель тянет жизненную эссенцию вниз, к клубням, томат — вверх, к плодам. Тонкий стык не выдерживает нагрузки./

/Прогноз без вмешательства: прививка распадётся, куст превратится в обычный картофель./

Теперь было понятно, в чём проблема. Едва сросшийся стык трещал по швам. Возможно, что я поторопился с прививкой. В прошлой жизни мне не доводилось этим заниматься, потому что было слишком много мороки. Видимо, эта проблема новый мир не обошла.

Ничего непоправимого, впрочем, не случилось. Самое скверное, что грозило кусту — прививка отомрёт, и я получу обратно простой картофельный куст.

Но терять прививку было обидно. Всё таки я вложил в это дело свою душу, потратил время, а сейчас просто всё окажется напрасным? Нет, меня это не устраивает.

— Куст-то совсем плохой, — Радован заглянул через моё плечо и поморщился. — Гнить что ли начал? Может, выдернуть да выкинуть его, чего над ним трястись?

Отчасти Радован был прав. Но это уже было делом принципа. Отказаться от своей затеи я был не намерен.

— Не трогай, — отмахнулся я. — Ещё есть шанс его спасти!

Раз картофель с томатом растягивают живку каждый в свою сторону, надо унять обоих. Я чётко видел проблему, из-за которой два растения не уживаются. Почва была перенасыщена живкой, поэтому сил бороться друг с другом у обоих было предостаточно. Надо лишить их этой возможности.

Я положил ладонь на узел прививки и осторожно потянул на себя, забирая лишь тот избыток, что бурлил в стыке и не давал жилкам срастись. Живка пошла в руку тонкой струйкой. Я вытягивал её понемногу, не торопясь, и чувствовал, как под пальцами стихает неровный пульс.

Действую в верном направлении! Хороший признак.

— Хватит на обоих, — пробормотал я не то кусту, не то самому себе.

Радован стоял рядом и помалкивал. Он давно смекнул, что я умею с землей и зеленью то, чего сам он не понимает. Раньше он так и норовил лезть под руку, но сейчас лишь молча наблюдал со стороны.

Сняв избыток, я переменил руку и пустил живку обратно, но уже со знанием дела, ровным неспешным ручейком, направляя её прямо в стык, в те порванные жилки, что не могли окончательно срастись. Будто шов на разошедшейся ткани подравнивал, стежок за стежком.

Тут требовалась ювелирная точность. Лоб у меня взмок, хотя силы я почти не тратил. Просто ситуация была патовая, немного отвлекусь и всё испорчу. Только на этот раз ещё и другое растение погублю.

Узел под ладонью постепенно приобретал здоровый зеленый оттенок. Пятна на стебле поблекли, а мутная жидкость, вытекшая из стыка, стала засыхать.

/Распределение живки выровнено./

/Гибрид «Помидофель»: реакция отторжения снята./

/Стык повреждён, запущен активный процесс регенерации растительных тканей. Прогноз: прививка приживётся при умеренной подпитке живки./

Я выдохнул и убрал руку. Куст всё ещё выглядел жалко — томатная макушка висела словно флаг в безветренную погоду, листья так и не расправились. Но главное «Взор Фермера» показал ясно: жилки в стыке постепенно срастались заново, живка ходила по ним ровно. Мне удалось избежать отторжения.

— Ну вот, — я встал в полный рост и вытер лоб запястьем. — Вкладываешь силы, а получается вот такая шляпа.

Изменения на кусте были едва различимыми. Растение шло на поправку, но мой помощник этого не видел. Я немного приврал, чтобы оставить свою силу в тайне. Хоть Радован и был самым доверенным лицом на моей земле, но всё-таки лучше о моих возможностях никому не знать.

— Да может ещё отойдет, — попытался меня подбодрить помощник. — Бывает же такое, что растение заболело, а потом на поправку пошло.

— Ну, остается только на это надеяться, — едва заметно улыбнувшись, ответил я. — Знаешь, что меня в этой ситуации больше всего забавляет?

— Что⁈ — недоумённо спросил Радован.

— Ты мне сам предложил его вырвать, а сейчас уже надеешься, что получится его выходить.

— Да ну тебя, Войцех! — надулся помощник. — Я просто хотел тебя поддержать. Да и что-то самому захотелось глянуть на это растение. Помидоры сверху, а в почве клубни…

Радован мечтательно посмотрел куда-то вдаль. Хоть он и был далек от фермерского дела, но я каждый раз умудрялся его удивить. Рассказывал ему о сложных вещах простым языком, что вызывало в моем помощнике искренний интерес к делу.

Да и знал он уже больше, чем среднестатистический батрак в округе. Особенно когда дело касалось использования изумрудного катализатора. В этом направлении Радован уже не допускал прошлых оплошностей, как тогда — с перевернутым ведром.

Наконец, уведомление об потенциальной опасности в интерфейсе пропало:

/Отклонение устранено./

/Получен опыт в навыке «Выращивание растений»: 80/400. Текущий уровень 8./

Тридцать единиц опыта? За прививку? Очень приятный бонус, хотя не сказать, что мне это просто далось.

Я ещё раз осмотрел куст. Поправится, но на это потребуется время. Прививка пока что слабая, нянчиться с ней придётся: подкармливать понемногу живкой и следить, чтобы снова помидор с картофелем конфликтовать друг с другом не начали.

Зато если приживется как надо, то можно будет неплохо так заработать в перспективе. Сдавать помидоры в чистом виде — сомнительная идея, а вот сделать из него кетчуп или ещё что-нибудь поинтереснее, что долго может храниться — отличный вклад в будущее развитие моего хозяйства.

С помидофелем я разобрался, и наконец-то дошли руки до дела, которое мне приходилось откладывать уже не один день. Точнее, не до дела, а до нового питомца — живкогрыза.

Чёрный, мохнатый зверек размером с енота, с длинными ушами и гибким хоботком, которым он высасывал живку прямо из зерна. Я отбил его у Казимира Корна, который вряд ли бы стал с ним заморачиваться, как я. Просто бы пустил его на зимние рукавицы или хорошую шапку.

Я же приволок его домой и приручил с помощью «Связи Живки». А вот что с ним делать — так и не придумал. Просто не мог понять, к чему его приспособить.

Этот зверек питается зерном — вытягивает из него живку, оставляя пустую, выеденную шелуху. Но кормить дармоеда ради потехи я не привык. На фермерском дворе каждый рот должен отрабатывать своё место, будь то курица, коза или вот такой ушастый вредитель с хоботком.

Да, он успел себя зарекомендовать с хорошей стороны. Ведь благодаря ему я смог найти споры грибов, которые прошлый владелец тела так и не смог вырастить. Это помогло мне недавно вылечить утят от фронтирных клещей. Но в целом от него пользы никакой не было. Только зерно жрет как не в себя.

Найти живкогрыза мне не составило труда. Он постоянно ошивался около амбара, ожидая, что Элиза в очередной раз его подкормит. Только в этот раз я решил устроить небольшой эксперимент.

Я высыпал ему на дощечку разного зерна: пшеницу, ячмень, остатки гороха, и сел рядом на корточки, наблюдая, что дальше будет. Прежде всего мне хотелось понять одну важную деталь. Он жрёт всё подряд или отдает чему-то предпочтение?

Мои догадки в скором времени подтвердились. Зверек был предельно избирательным.

Живкогрыз деловито тыкался хоботком то в одно зёрнышко, то в другое, какие-то отбрасывал лапкой, не удостоив даже понюхать или немного «пожевать», если его своеобразную манеру потреблять пищу так можно назвать.

К некоторым зернышкам он с пристрастием присасывался. Я внимательно следил за ним с помощью «Взора Фермера». Те зёрна, что зверёк отбрасывал, были бедны на Живку, иные и вовсе залежавшиеся, только обычный человек это на глаз не определит. Сортировал, паршивец. Отбирал лучшее, как заправский хозяин на семенном ряду.

— Ишь ты, — сказал я вслух. — Ты, выходит, в зерне понимаешь побольше любого фермера.

Предположение зародилось в голове спонтанно. Если зверек чует, где живки много, а где её практически нет, так его на отбор посевного материала можно поставить. Высыпал ему зерно на пробу, а он отберёт самое лучшее. Только есть один нюанс — нужно отучить его есть во время «экспертизы».

Живкогрыз, наевшись, не угомонился. Соскочил с доски, прошмыгнул мимо моих сапог и побежал через двор, на край участка, где у меня успели вырасти обычные сорняки. Руки всё не доходили выкосить. Я хотел позвать его к себе обратно, да любопытство взяло верх. Куда это он намылился, сытый-то?

Зверёк нырнул в сорняки. Я подошёл, раздвинул сапогом жёсткие стебли. Живкогрыз рылся в палой листве у самого корня старого репейника, разгребал прелую труху лапками, тянулся хоботком вглубь и насвистывал своеобразную мелодию. Словно птичка. Так он не свистел даже над зернами пшена, которые я недавно успел вывести.

— Чего ты там ищешь? — разгребая листву рукой, я сел рядом.

Меж старых полусгнивших листьев лежало одно семечко. И было оно такое, какого я отродясь не видел. С ноготь большого пальца, формой вроде каплеобразное. Живкогрыз тянулся к нему, дрожал весь, но больше всего меня поразило, что он не пытался его съесть. Чуял, видать, что не по зубам ему такое, что это не корм. Просто нашёл и привёл.

Совпадение или целенаправленное действие с его стороны? Не могу сказать, потому что связь между нами была ещё слабой.

Я поднял семечко на ладонь. И тут «Взор Фермера», который я держал наготове, наконец зацепился за него. Перед глазами развернулось системное уведомление:

/Семя неопознанного вида./

/Происхождение: Неизвестное. В известных хозяйству культурах отсутствует./

/Насыщенность Живкой: высочайшая (редкость)./

/Жизнеспособность: Сохранена. Семя находится в состоянии глубокого покоя./

/Свойства: не определены — требуется проращивание./

/Особое: Семя реагирует на концентрацию Живки в почве. Для всхода нужна земля, богатая Живкой выше обычной./

/Примечание: единственный известный экземпляр./

Я перечитал дважды. Сердце ёкнуло, как у мальчишки, нашедшего на улице крупную купюру. Хм, неопознанный вид? Да ещё и не значится в хозяйстве — стало быть, ни в каких реестрах. Я сейчас, видимо, сделал открытие в ботанике.

Дикое семя, насыщенное живкой под завязку, какого свет не видывал. И в руках у меня оно одно-единственное на всём мире.

— Как же ты его нашел, а? — пробормотал я. — Просто лежал под репейником…

Живкогрыз, услыхав похвалу в моём тоне, прямо раздулся от важности. Засеменил вокруг моих сапог, задрав хоботок. Гордился находкой, ждал, что хозяин оценит. И я по-настоящему оценил. Подхватил зверька свободной рукой, поднял к лицу, потрепал по спинке.

— Ну, дружок, — сказал я ему, — За такую находку тебе мешка хорошего зерна нового сорта пшеницы будет мало. Это ж надо, какой чуткий нюх у тебя.

Зверёк жмурился под моей ладонью, тёрся хоботком о большой палец. Я стоял посреди двора, наглаживая с разных сторон ушастого, разглядывал диковинное семя на ладони и прикидывал уже наперёд: если он раз такое нашёл, так, может, и ещё что-то откопает?

Целенаправленно отправлять его на поиски по зарослям сорняков, по старым залежам в лесу. Может быть, наберёт мне со временем целую горсть невиданных семян. Это ж не зверёк — это настоящий клад на четырёх лапах.

И вот за этим-то занятием меня и застукал Корнепий.

Крот вылез из своего основного хода, который как раз находился на краю участка. Высунул морду, поводил носом из стороны в сторону и замер, уставившись на меня своими плохо видящими глазами. Только Корнепий получает большую часть информации, ориентируясь на слух.

И он всё прекрасно понял, что я нянчу живкогрыза как маленького ребенка. Вся хозяйская ласка достаётся прямо сейчас не ему.

Корнепий обиделся. Иначе и не скажешь. Он был будто пёс, у которого на глазах гладят чужую собаку.

— А, и ты вылез, — не отрываясь от семечка, сказал я ему. — Погоди, разберусь с находкой и тебя поглажу.

Только вот Корнепий ждать не желал. Его это ситуация, видимо, очень сильно задела. До глубины души. А душа, думаю, у него была.

Он побежал ко мне через весь двор, переваливаясь с лапы на лапу. Ткнулся мордой мне в сапог. Раз, другой, так настойчиво и требовательно. Я машинально отодвинул ногу. Тогда крот зашёл с другого бока и принялся рыть. Прямо тут, посреди зарослей сорняков.

Корнепий выбрасывал землю комьями из-под лап, явно демонстративно, будто говоря мне: гляди на меня, хозяин, гляди, как я работаю, я тоже хорош, я тоже полезен.

— Корнепий, ты чего делаешь? — я опешил. — Зачем ты мне тут решил яму выкопать?

По тропинке, которая шла неподалеку, часто проходил мой сосед-птичник Бажей. Ещё не хватало, чтобы он здесь упал и шею себе свернул.

А Живкогрыз, мелкий паршивец, тут же смекнул, что соперник пытается посягнуть на его территорию — на хозяйские руки. Только вот Корнепия взять в руки была задача не из легких. Только вот кому из них это объяснишь⁈

Он начал дергаться у меня в руках туда-сюда, высунул хоботок и зашипел-засвистел на крота сверху вниз, грозно, как только мог. Мол, моё это место, моя похвала, проваливай в свою нору.

Этого Корнепию хватило. Он бросил рыть, вскинул морду к зверьку и подался вперёд, угрожающе ощерив свои землекопные лапы. Живкогрыз в ответ заёрзал, пытаясь выскользнуть из моей руки и кинуться на обидчика сверху. По связи от обоих хлынули напряженные эмоции: у одного злость, у другого ревнивая обида, что у меня в висках застучало.

— А ну стоять! — рявкнул я, перехватывая Живкогрыза покрепче и отступая на шаг, чтобы не допустить драки. — Перестаньте! Оба! Ишь, решили драку здесь устроить.

Мелкий зверёк рвался из рук, Корнепий пытался подцепить его снизу, при этом не задев меня. Я уже понимал, что добром это дело не кончится: либо мелочь пузатая цапнет за нос Корнепия, либо он его одним ударом лапы пришибет. Семя я зажал в кулаке, боясь обронить в этой кутерьме, и оттого был как без рук — одной-то много не наразнимаешь.

— Элиза! — крикнул я в сторону дома. — Элиза, поди сюда, живо!

Сестрёнка вылетела на крыльцо, испуганно воскликнула, увидев происходящее, и кинулась через двор, на ходу подбирая подол платья. Она-то этих двоих разводить наловчилась лучше меня. Крот к ней привязался с первого дня её приезда.

— Корнепий! — Элиза встала между мной и ним, загородила его собой от зверька, обхватила тёплую мордашку живкороя ладонями. — Ну ты чего, ну чего ты? Тихо, тихо, маленький.

Крот под её руками сразу сбавил пыл. Поводил носом, ткнулся ей в колено и обиженно засопел, но напирать перестал. А я тем временем отнёс шипящего живкогрыза подальше, к доске с зерном, и опустил туда — на, мол, заешь обиду. Зверёк, оказавшись над любимым пшеном, малость поостыл, хотя нет-нет да и косился через двор на соперника.

Разведённые по углам, оба угомонились. Я перевёл дух, разжал кулак — семя было на месте, целое. Сунул его в нагрудный карман, от греха подальше, и присел рядом с Элизой и живкороем.

— Ну и что это было? — спросил я, оглядывая разрытый двор.

Элиза гладила крота по спине, и тот млел под её рукой, забыв уже про всю обиду.

— Так ревнует же, — сказала она просто, будто это любому ясно. — Ты с ушастым возишься, хвалишь его, на руки взял. А Корнепия и не глянул. Вот он и обиделся. Он же у тебя первый на участке появился, привык, что ты только с ним общаешься.

Я хотел было отмахнуться — мол, выдумки, зверь же, какая в нём ревность, — да осёкся. Поглядел на крота. А ведь и впрямь. Он не за корм лез, не за место — он лез ко мне. Видел, что хозяйская ласка вся утекает к новенькому, и не стерпел. Рыл двор не назло, а чтоб показаться: вот он я, гляди, я тоже работник, я тоже твой. Как ребёнок, у которого брат родился, а тот тянет родителей за рукав: на меня, на меня посмотрите.

Я протянул руку и положил ладонь Корнепию на спину, рядом с Элизиной. Крот напрягся было, потом учуял через связь, что хозяин не серчает, и расслабился, привалившись ко мне боком, засопел уже довольно. Простил, стало быть.

— Виноват, Корнепий, — сказал я ему, потрепав по загривку. — Заработался с новеньким, тебя вниманием обделил. Это совсем не дело. Ты же у меня первый напарник, этого у тебя не отнять.

Посидели мы так втроём: я, Элиза да притихший Корнепий посреди разрытого двора. Живкогрыз поодаль доедал свою пшеницу, успокоился и он. И подумалось мне, что завёл я в хозяйстве не просто двух зверей, а двух работников с норовом, у каждого своя гордость, и обходиться с ними надо по уму — не обделять ни того, ни другого, не то перегрызутся за хозяйскую руку.

— Слушай, Элиза, — поднимаясь и отряхивая колени, сказал я. — Раз такое дело, будем им по очереди внимание уделять. И Корнепию, и ушастому. Чтоб ни одному обидно не было.

— А я помогу! — тут же вызвалась сестрёнка. — Я Корнепия беру на себя, а ты с ушастым возись, раз он тебе семена ищет.

— Идёт, — усмехнулся я.

Я достал из кармана диковинное семя, повертел перед глазами. Единственное на свете. И ведь нашёл его не я, со всем моим «Взором», — нашёл ушастый недоразумение, которого я держал за дармоеда.

— Ну а тебя, — сказал я живкогрызу, и тот навострил уши, — тебя я завтра к работе пристрою. Поглядим, чего ещё ты мне нароешь. Коли такое из-под одного репейника достал, так что ж под другими лежит?

Зверёк свистнул — то ли согласился, то ли просто доволен был, что про него вспомнили. А я глядел на семя и уже представлял, как высажу его в самую жирную, самую напитанную живкой землю, какая у меня есть, и буду ждать, что из него полезет. Неопознанный вид. То-то будет загадка.

— Хвала Богам, господин Мейер! Вы живы! — услышал я знакомый голос из-за спины.

Я повернулся и увидел перед собой Бажея. На нем совсем лица не было. Он смотрел на меня так, словно я долгое время числился без вести пропавшим и внезапно нашелся.

— Добрый день, Бажей, — поприветствовал я соседа. — Ну а что мне будет? Я вроде на здоровье никогда не жаловался.

— Да дело не в этом, — вытирая глаза от слёз, сказал птичник. — Просто мне сон сегодня такой нехороший приснился с вашим участием, что я уже думал, что вас нет в живых…

По моей спине невольно пробежал холодок. Потому что сны у Бажея были вещими, по крайней мере, два — точно. Так что ему приснилось?

— Какой ещё сон? — поинтересовался я. — Как видишь со мной всё хорошо. Что ты так распереживался?

Мне хотелось немного успокоить своего соседа, потому что на нем совсем лица не было. Детали сна Бажей мне во всяком случае в скором времени расскажет.

— Так в том-то и дело, господин Мейер, что во сне вы живым не были, — Бажей утёр нос рукавом и оглянулся по сторонам. — Можно я присяду?

Я кивнул на пенек, стоящий около крыльца. Бажей сел на него и долго молчал, собираясь с мыслями. Я не торопил. Элиза хорошо поняла, что нам с соседом нужно поговорить наедине, поэтому увела упирающегося Корнепия к амбару, а живкогрыз, наевшись, удрал в сторону дома. Наконец, мы остались вдвоём.

Я не из тех, кто верит в гадания, приметы или вещие сны. В прошлой жизни на такое только рукой махнул бы. Только вот Бажей обладал способностями, которые лежали за гранью обычного человеческого понимания. Даже система никак на это не реагировала.

Бажей смог найти важный узел живки — старый дуб, подобрал тот самый сук, который упал на голову Божидару, и сделал из него отличную удочку. Я ведь такого крупного карася не просто так выловил. Да и позже сам сделал свою лопату из находки соседа-птичника. Не говоря уже о том, что он её зачаровал, пробубнив молитву своим Богам.

Так что отмахиваться от его слов я не стал.

— Рассказывай, — садясь напротив на перевёрнутое ведро, сказал я. — Только по порядку. Что видел?

— Лес видел, — Бажей сцепил пальцы в замок. — Чащу. Тёмную такую, незнакомую. И вас, господин Мейер. Шли вы по этому лесу, а за вами по пятам что-то кралось. Не зверь, не человек. Тень. Большая, чёрная. Я кричать хотел, предупредить, а голоса нет. Только смотрю, как оно к вам подбирается.

Я слушал, не перебивая. Лес, тень. Пока ничего конкретного. Мало ли что человеку приснится.

— А дальше? — поторопил я.

— А дальше яма, — голос птичника дрогнул. — Вы в неё провалились. Глубокая такая гадина, в ней темно — хоть глаз выколи. И земля потом сверху как посыпется, как посыпется… Будто закапывает вас кто-то заживо. Я аж проснулся в холодном поту, едва отдышался. Жена перепугалась не на шутку от моего крика.

Птичник рассказывал, активно жестикулируя, описал мельчайшие подробности… Видимо, сон был очень реалистичным. Дурной знак, учитывая магические наклонности Бажея. Ведь этот сон вполне может быть вещим. Нужно будет это иметь в виду, если я задумаю пойти вглубь леса.

— Бажей, а где именно эта яма была? — уточнил я. — Тебе ранее не доводилось видеть это место? Может быть это было на моем участке?

Я решил переспросить, потому что это очень важная деталь. Осведомлен — значит, вооружен.

— В лесу, — уверенно ответил птичник. — Точно в лесу. Деревья кругом высоченные… И тихо так, будто всё живое попряталось. Жуткое место.

Хм, тихое место… Неужели то самое? Пещера, где растут грибы, поглощающие любой шум. Или это чаща, где жила Беатрис… Перед тем как на нас напала первородная тварь. Там стояла точно такая же мёртвая тишина.

Только ту тварь я убил. Раскроил ей череп лопатой. Откуда там взяться новой угрозе?

— Господин Мейер, — Бажей поднял на меня умоляющий взгляд. — Вы только в лес не ходите покуда. Слышите? Сон-то нехороший. Беда там вас стережёт. Вам нужно отсидеться, дождаться пока всё не уляжется.

— Спасибо, что предупредил, — искренне ответил я. — Учту.

Я и правда собирался учесть. Не из суеверного страха, а из расчёта. Раз чутьё Бажея дважды не подвело, грех не прислушаться. Тем более что и без всяких снов я знал: лес сейчас опасен. Одного из солдат Бреннера высушило нечто до состояния мумии.

— А скажи-ка, — я прищурился, — помимо ямы и тени, ничего больше не запомнилось? Может, ещё что-то помнишь?

Бажей наморщил лоб, потёр свой воспалённый нос.

— Холодно было, — припомнил он не сразу. — Зябко так, будто не лето вовсе. И ещё… вода. Много воды. Будто река разлилась или озеро вышло из берегов. Вы по колено в ней брели, а потом яма эта.

Вода и холод… На фронтире летом не было ни рек разлившихся, ни холодов. Единственное — это дамба, которую мой инженер разрушил, чтобы остановить пожар. Значит, либо сон не про ближайшие дни, либо место какое-то особое. Где вода и холод есть даже посреди лета.

— Ладно, Бажей, — я хлопнул его по плечу. — Сон твой я запомнил. В лес лишний раз соваться не буду, обещаю. Живой я, видишь? И помирать пока не собираюсь, дел невпроворот.

Волков бояться — в лес не ходить. Если меня вынудят обстоятельства туда направиться, то я вряд ли последую совету Бажея. Как, например, это было с Беатрис. Мне ведь прекрасно было известно о потенциальной угрозе для наших жизней.

Птичник заметно повеселел, расправил плечи.

— Вот и хорошо, вот и славно! Хвала Богам за всё! — улыбаясь во весь рот, закивал он. — А то я как подумаю… Вы ж мне, господин Мейер, считай, единственный друг тут в округе. Остальные-то соседи-землевладельцы только нос воротят от меня, а вы человек простой. Сердце у вас доброе. Нет у вас этого высокомерия как у них.

Не очень-то я и прост, думал я, глядя на него. Но вслух этого, понятное дело, не сказал.

Бажей посидел ещё немного, успокоился и мы попрощались.

Во дворе было тихо. Мать с Беатрис готовили еду для двух бригад и всех жителей на моем участке. Элиза, скорее всего, где-то играется с Корнепием, Иржи рядом с амбаром, а Радован вяло делал пометки в амбарной книге.

Я вытащил из нагрудного кармана то самое семечко. Положил на ладонь.

«Единственный известный экземпляр».

Что из него вырастет даже предположить не мог. Да и система четкой информации не предоставила. Значит, придется полагаться исключительно на опыт из прошлой жизни.

Я хотел воспользоваться «Взором Фермера», чтобы найти оптимальное место, но ко мне подбежала сестра.

— Войцех, там утята из загона вылезли! Четыре штуки!

— Как вылезли? — я бросил взгляд в сторону загона. —

— Там земля немного просела у столба, и щель образовалась. Думаю, что через неё и пролезли.

— Где они сейчас?

— Двух видела у колодца. Ещё две вон туда побежали, — она махнула куда-то в сторону огорода.

Я схватил первое, что попалось под руку — мешок, и пошёл ловить птицу. Несмотря на свои размеры утята неплохо бегали и совсем не хотели возвращаться в загон.

Первых двух я поймал у колодца без особого труда. Они мирно плескались в луже возле опрокинутого кем-то ведра и даже не сразу обратили на меня внимание. Остальные двое нашлись между рядами картофеля. Утята деловито копошились в земле, выискивая что-то клювами среди ботвы.

Их я тоже поймал, хотя один умудрился цапнуть меня за палец.

Пока загонял их обратно, заметил, что один из близнецов Иржи как раз возится с тем, чтобы закрыть щель в загоне. Я их совсем не различал, поэтому даже не знал как обратиться. Видимо, Элиза попросила его о помощи.

— Поставь там ещё один колышек, рядом, — вернув утят по месту жительства, сказал я ему. — Один слабо держит.

— Понял, господин Мейер — не отрываясь от работы, ответил пацан.

Я вернул утят-беглецов на место и задержался у загона на минуту, разглядывая выводок. За прошедшие дни они заметно подросли: желтизна почти ушла, пух стал гуще и темнее. Ещё пара недель и первые перья покажутся.

Корм в плошке почти кончился. Я насыпал свежего комбикорма из мешка, стоявшего под навесом, и налил воды. Утята тут же сбились в кучу у кормушки, толкаясь и переступая друг через друга.

Было в этой возне что-то успокаивающее. Что им ещё надо для счастья? Немного еды и чистой воды. Ряски бы им сходить набрать.

Уже уходя, я столкнулся нос к носу с Иржи.

— А, хорошо, что ты здесь, — инженер опёрся на костыль и кивнул в сторону огорода. — Я вчера провел измерения ещё раз от колодца до первой грядки. Уклон хороший, можно трубу класть. Если начнём сегодня к вечеру главный желоб будет готов.

— Можно, — согласился я. — Только сперва скажи Болеславу, что нужен один человек на земляные работы.

— А зачем? — переспросил Иржи. — Пора уже мои тунеядцам помогать. Януш, Яцек, — крикнул инженер. — Идите сюда, помощь ваша нужна.

В скором времени два близнеца подошли к нам. Одинаковые, как две горошины из одного стручка. Я никак не мог их различить: идентичные веснушки, черты лица, даже голос похожий. Разве что у одного правый сапог был перемотан верёвкой вместо шнурка.

— Что такое, батя? — спросил тот, что с верёвкой.

— Надо ров выкопать. Уже несколько дней живем здесь, а никаких толков ещё нет.

— Это мы можем, — деловито кивнул второй. — Лопаты где?

— Как же нет пользы от вас? — переспросил я. — Благодаря тебе, Иржи, получилось остановить пожар.

— Это была твоя идея, Войцех, — с досадой усмехнувшись, ответил инженер. — Я бы и сам догадался, да только я ничего о местных землях не знаю. Но всё равно твоя же идея была.

Удивительный человек этот инженер. Разобрать плотину, найти слабое место… Всё равно должна голова работать. Ну, видимо, Иржи не считает для себя это чем-то достойным его навыков и умений.

— Лопаты у сарая стоят, — ответил я близнецам. — Только внимательно послушайте, что вам отец скажет. Спешить не стоит, лучше сделать один раз и на века, чем переделывать по тысячу раз.

— Я за этим прослежу, не переживай, — сказал Иржи. — Ну? Что встали? Бегом к сараю.

Инженер доставал из сумки на поясе свой уровень. Скорее всего, он сейчас минут пятнадцать будет объяснять близнецам про уклон и глубину, те будут кивать с серьёзным видом, а потом всё равно успеют напортачить. Я оставил их разбираться и пошёл по своим делам.

Семечко всё ещё лежало в кармане.

Я достал его и активировал «Взор Фермера». Двор окрасился привычными оттенками по степени насыщенности живки: зелёным там, где эссенции было много, бледно-жёлтым у вытоптанных дорожек. Я медленно прошёл вдоль огорода, поглядывая под ноги.

Грядки, на которых рос картофель, были очень насыщены живкой. Почти везде под девяносто процентов, но там уже занято.

А вот у дальнего угла, где стоял пень от спиленной ели, картина была иная. Нити эссенции будто тянулись к чему-то под землёй. Корни, наверное. Ель давно срублена, а корни постепенно перегнивают и кормят почву. Девяносто восемь процентов насыщения. Выше, чем где бы то ни было на участке.

Пожалуй, можно здесь и посадить. Где-нибудь поблизости от этого пня.

Я присел, пальцем сделал в земле небольшое углубление и опустил семечко на дно ямки, присыпал и придавил пальцем.

Система тут же предоставила мне оповещение:

/Обнаружено семя неопознанного вида./

/Анализ почвы завершён./

/Насыщенность живкой: 98%./

/Условия для прорастания: неудовлетворительные./

/Рекомендация: сменить место посадки./

Я перечитал дважды. Потом ещё раз.

Неудовлетворительные? Девяносто восемь процентов насыщения живки — это мало? Это было лучшее место на всём огороде. Я всегда старался держать насыщение живкой максимум до ста процентов.

Конечно, я мог просто самостоятельно насытить землю. Только превышение значения ста процентов — потенциально опасно, ведь в прошлый раз это спровоцировало нападение живкороя на участок.

Я извлек семечко из земли. Может, дело в глубине? Я попробовал другое место — чуть правее, там, где корни старого пня уходили особенно глубоко. Девяносто девять процентов. Посадил снова.

/Условия для прорастания: неудовлетворительные./

Я выпрямился и уставился на землю. Что-то здесь не так. Самая насыщенная почва на участке, и система всё равно говорит нет. Значит, дело не в количестве живки. Хотя…

Была одна вещь, которую я мог попробовать — воспользоваться лопатой, чтобы превысить допустимые значения насыщения.

Я начал работать. Медленно, штык за штыком по кругу вокруг места посадки. Отдавал живку вглубь, разгонял её по всем слоям. «Взор Фермера» показывал, как цифры ползут вверх. Сто двенадцать. Сто двадцать. Сто двадцать семь.

Со стороны огорода донёсся голос Януша или Яцека:

— Батя, а если мы сюда ещё углубимся, там камень будет?

— Не будет там камня, — ответил Иржи. — Копай куда сказано.

— А вдруг?

— Тогда обойдёшь.

— А если не обойдём?

Пауза.

— Яцек, ты копать сегодня собираешься или нет?

— Да, что-то такое в моих планах было.

— Вот и работай. Вам даже думать не надо. Просто делайте, что приказал.

Я продолжал насыщать почву землей. Сто тридцать пять. Сто сорок. Я потратил на это, наверное, минут двадцать, не меньше. Спина начала чуть ныть, потому что я всё-таки работал в неудобной позе.

Сто пятьдесят.

Я остановился. Выше уже не шло, значит, это лимит. Земля была насыщена до предела. Я снова посадил семечко. Придавил. Стал ждать.

/Обнаружено семя неопознанного вида./

/Анализ почвы завершён./

/Насыщенность живкой: 150%./

/Условия для прорастания: неудовлетворительные./

/Рекомендация: сменить место посадки./

Я долго смотрел на эту надпись.

Потом медленно встал, отряхнул колени и снова достал семечко из земли.

Сто пятьдесят процентов. Предел, выше которого я никогда не видел на обычных грядках. И по-прежнему — неудовлетворительные условия.

Значит, дело не в количестве жизненной эссенции.

Я сел прямо на землю, спиной к забору, и положил семечко на ладонь. Смотрел на него и думал.

С обычными культурами схема работала безотказно: насыщаешь почву, сажаешь, поливаешь, а сверху обрабатываешь изумрудным катализатором. Всё, растение прет как на дрожжах.

Пшеница тянется вверх быстрее. Картофель даёт клубни крупнее. Даже помидоры, которые я почти не трогал, росли заметно лучше там, где живка была выше среднего. Искусственное насыщение работало.

Но это семечко — другое. «Единственный известный экземпляр», как сказала система. И, видимо, условия для него тоже были другие.

Живка, которую я загоняю в землю лопатой — это одно. По сути я просто нарушаю естественный ход вещей. Этому семячку, видимо, нужно место, где живка не накачана под моим влиянием, а находится там сама по себе. Изначально.

Я вспомнил дуб. Узел живки. Там показатель, если мне не изменяет память, был под двести единиц. Или пещера с грибами. Там тоже значения были приличные.

Вот что нужно этому семечку. Место, где живка много само по себе.

На участке такого места нет. Вернее, было у срубленной ели, но после того, как я начал облагораживать свой участок, показатели везде поднялись. Я сам вытянул из того места часть естественной живки, когда насыщал грядки. Значит, вариантов не так уж и много…

Я посмотрел в сторону огорода. Дела шли своим чередом. Иржи стоял над близнецами с видом человека, который героически сдерживается, чтобы не опуститься до рукоприкладства. Копали они по очереди — один орудовал лопатой, второй в это время давал советы. Советы, судя по лицу Иржи, были так себе.

— Немного левее, — говорил тот, что стоял в стороне. — Нет, правее. Нет, ты опять не туда.

— Сам тогда копай.

— Я недавно копал, теперь твоя очередь.

— Ты копал три минуты.

— Зато без ошибок. Качественная работа!

— Ага, я видел. Батя замечания делать устал.

— Тихо, — сказал Иржи, и оба немедленно замолчали. — Яцек, держи угол как я показал. Януш, не стой над душой, лучше принеси воды, проверим уклон.

Близнецы переглянулись. Видимо, они сами не всегда помнили, кто из них кто.

— Я Януш, — сказал тот, что с лопатой.

— Тогда ты принеси воду, — без лишних слов ответил инженер.

Януш поставил лопату и побежал к колодцу. Яцек взял лопату и воткнул её в землю с таким видом, будто сейчас клад выкопает.

— Войцех, — окликнул меня Иржи, заметив, что я смотрю в их сторону. — Как думаете, если труба пойдёт немного в обход, через угол у сарая — это лишних метра три, но зато не придётся рыть через ваши грядки с картошкой, хоть это и ближе. Оно того стоит?

Я прикинул в голове.

— Однозначно! — ответил я. — Я специально самые плодородные места выбирал на участке. Поэтому не хотелось бы, чтобы у меня здесь все перекопали, даже если это обеспечит дом водой.

— Вот и я так думаю, — кивнул он с видом человека, которому нужно было просто чтобы кто-то согласился. — Тогда добавим ещё немного работы. Яцек, слышал?

— Слышал, — не останавливаясь, буркнул Яцек. — В обход так в обход.

Вернулся Януш с ведром воды. Иржи взял его, медленно вылил тонкую струйку в ров и присел, наблюдая, куда пойдёт вода. Вода пошла в нужную сторону — к дому.

— Хорошо, — сказал инженер. — Продолжайте копать.

Я вновь посмотрел на семечко, лежащее в руке. Значит, вариантов у меня было не так уж и много. Нужно попробовать посадить около узла живки или спуститься в пещеру.

Внезапно в мыслях всплыли все подробности сна соседа-птичника. Темная тень, преследующая меня по пятам, а потом яма, в которую я упал…

Я невольно отбросил вариант с аномальной зоной, только вот с дубом у меня тоже ассоциации были не самые лучшие. Хотя в большей степени травмировало Радована, но мне тоже образ Божидара иногда являлся в кошмарах.

Стоит ли идти на такой риск? Ведь вполне возможно, что сон Бажея сегодня может исполниться…

Когда человек пытается исправить предсказанное ему будущее, он допускает очень грубую ошибку — пытается предотвратить неизбежное. Только во всех предпринятых мерах изначально нет смысла. Ведь предсказанные события в итоге сбываются.

Потому что человек своими руками делает всё, чтобы угодить в эту ловушку будущего. Проще говоря, если бы он не старался всеми силами этого избежать, то, возможно, вышел бы сухим из воды.

Что касается меня, то предсказание свалилось на меня как снег на голову. Я ведь не хотел знать своё будущее, но невольно попался в эту ловушку. Бажей сам пришёл и рассказал мне об этом.

В этой ситуации было бы вполне логично отказаться от авантюрной затеи посадить семечко около узла-живки или в подземной пещере с аномалией.

Предсказание полностью зависит от человека. Если он мнительный и изо всех сил пытается избежать своей судьбы, то сам себя к ней и приведёт. У меня же была другая черта — идти напролом, даже зная, что ничего хорошего меня там не ждёт.

Я думаю, всегда есть шанс изменить всё в лучшую сторону. Тем более я знаю, чего мне опасаться: преследующей тени и ямы под ногами. У меня уже появился козырь в рукаве, который только сыграет мне на руку.

Второй момент, который я обдумал уже по дороге к сараю за лопатой, — сон Бажея. Холод, вода по колено; по описанию похоже на позднюю осень, а сейчас лето. Может, это вообще не имеет к ближайшему будущему никакого отношения.

Это давало мне некоторую свободу. Или, по крайней мере, создавало её иллюзию. Рисковать чужими жизнями я не хотел, поэтому посадить семечко нужно было в одиночку. Точно так же, как я поступил с Тихоцветом.

Никто особо и не смотрел в мою сторону, когда я взял лопату и пошёл к опушке. В лес я вошёл со знакомой стороны. Тропа к дубу была хорошо знакома: сначала по правую руку растёт редкий березняк, потом со всех сторон окружают высокие ели, чуть позже должен быть небольшой спуск к полянке. Эту дорогу я мог пройти с закрытыми глазами.

Только в этот раз всё было иначе. Я направлялся к дубу не так, как шёл бы без предупреждения. Смотрю под ноги и прислушиваюсь. Вроде бы лес не замер, всё как обычно. Да и система не предупреждает об опасности.

Вскоре я добрался до ельника. В этом месте всегда было прохладнее, чем в другой части леса. Раскидистые ветви смыкаются так плотно, что солнце едва касается земли. Этот участок пути я прошёл быстро, вышел на спуск и увидел полянку.

Дуб стоял в центре. Корни расходились от ствола по земле и уходили вглубь. Я мысленно обратился к системе, активировав «Взор Фермера». Оставалось только надеяться, что память меня не подвела и здесь действительно почва насыщена естественной живкой.

/Анализ почвы. Зона: 15 м от центрального ствола./ /Насыщенность живкой: 214%./ /Тип: природная, нетронутая./ /Рекомендация: оптимальные условия для посева./

Двести четырнадцать. Хватит с запасом.

Я спустился с возвышенности, где росли высоченные ели, на полянку, медленно обошёл дуб, глядя под ноги. Ничего не изменилось с прошлого визита, когда я приходил сюда вместе с Бажеем и Радованом. Я выбрал место в четырёх метрах от ствола, там, где один из крупных корней уходил вглубь. Опустился на колени.

Земля на удивление была достаточно мягкой. Словно недавно прошёл дождик. Я сделал пальцем небольшое углубление, вытащил из кармана семечко и положил в ямку.

Система чутко отреагировала на новые условия — даже не нужно было мысленно обращаться к ней, чтобы получить подробный анализ:

/Обнаружено семя неопознанного вида./

/Идентификация: невозможна. Данные отсутствуют./

/Анализ почвы завершён.//Насыщенность живкой: 214%.//Условия для прорастания: оптимальные./

/Получен опыт в навыке «Выращивание растений»: 210/400. Текущий уровень: 8./

Сто тридцать единиц опыта… За семечко, которое я просто посадил. Сколько же опыта я получу, если смогу его вырастить?

Наконец-то! Я вытер пот со лба. У меня закрадывалась мысль, что система снова выдаст вердикт о невозможности посадить это семечко. Условия оказались подходящими — значит, забот у меня стало на одну больше. Дожди здесь идут не так часто, поэтому придётся приходить поливать каждый день.

Стоило мне немного расслабиться, как перед глазами появилось новое уведомление:

/ВНИМАНИЕ! /

/Обнаружена потенциальная угроза в радиусе 60 метров./

/Характер: биологический объект./

/Классификация: неизвестна./

/Уровень опасности: критический./

/Рекомендация: немедленно покинуть зону./

Я замер. Медленно, будто просто разминая шею, повернул голову влево, потом вправо — никого не вижу. Если бы это опять был смилодон, думаю, система дала бы мне об этом знать.

Уходить нужно было спокойно, никуда не торопясь. У многих хищников есть инстинкт преследовать жертву. Если покажу страх, то точно стану ужином этой твари. Бежать сломя голову через лес — верный способ угодить именно в ту неприятность, которую Бажей мне и описал. Просто провалиться в какую-нибудь яму, коих в округе было полно.

Я поднялся с колен, отряхнул руки и взял лопату. Семечко осталось у корня — только посадил и уже бросаю. Но возвращаться к нему сейчас нельзя. Быстрым шагом направился в сторону дома, будто ничего не произошло.

/Объект начал двигаться. Расстояние: 58 метров./

/Направление: северо-запад от вашей позиции./

Чёрт! Видимо, мой план не сработал.

Тропа от полянки поднималась на возвышенность, где начинался ельник. Метров тридцать открытого пространства, потом деревья. Я шёл медленно и смотрел, куда ставлю ноги. Только не паникуй, ещё есть время.

/Объект движется. Расстояние: 51 метр./

Приближается, гадина. Может, стоит ускориться? Нет, если буду торопиться, то точно угожу в ловушку этого сна.

Я наконец дошёл до ели со сломанной веткой на краю полянки — дальше вверх по склону поднималась узкая тропка. Я стал неспешно подниматься, держа лопату в правой руке. Земля на склоне была плотной, корни деревьев выступали наружу, как ступени, что было не совсем удобно.

/Объект движется. Расстояние: 44 метра./

Я оказался посреди елового леса и сбавил шаг — здесь под ногами толстым слоем лежал хвойный опад, скрывая всё, что под ним находилось.

/Объект движется. Расстояние: 39 метров./

Я шёл и думал о том, что система не даёт идентификации. Не смилодон, это точно — смилодона она уже видела, знает, как его классифицировать. Что-то, чего в её базе нет. Что-то новое или очень старое.

Я невольно вспомнил молодого солдата Бреннера. Его нашли в низине, неподалёку от болота. Без единой видимой раны. Кожа серая, как у человека, из которого вытянули всю кровь до последней капли.

/Объект движется. Расстояние: 33 метра./

Отсчёт системы ясно давал понять: до дома таким темпом я просто не успею. Мне ещё нужно пройти метров сорок через деревья, потом через редколесье из берёзы — и только потом я выйду на участок. Я методично переставлял ноги, не отрывая взгляда от земли, словно ждал ловушки.

И тут я остановился. Под левым сапогом земля была не такой, какой должна была быть.

Я отступил на шаг назад и присел. Хвойный опад здесь лежал странно: немного просевший, с небольшой ложбиной посередине. Я провёл рукой по краю. Земля поддалась слишком легко, а из-под пальцев потянуло холодом. Словно снизу что-то было.

Я убрал верхний слой хвои лопатой. Под ним оказался влажный мох. Я надавил черенком сильнее. И земля ушла вниз…

Не могу поверить… Неужели сон Бажея и правда оказался пророческим⁈

Провал открылся не сразу: сначала поддался мох, следом тонкий земляной пласт осыпался внутрь, и стало видно, что там, внизу, на глубине около трёх метров, течёт вода. Это был подземный ключ.

Он бил из трещины в каменистой породе. Когда провал открылся, я услышал тихое журчание, которое раньше было скрыто под плотным слоем земли и мха. Вода была очень холодной — это чувствовалось даже на расстоянии.

Расщелина была широкой. Шага полтора-два в ширину. Если бы я сюда провалился, то вряд ли смог бы выбраться самостоятельно.

Я стоял и смотрел вниз.

Вот почему во сне Бажея была вода по колено. Это была не поздняя осень — это подземный ключ, который бьёт вверх и разливается по дну расщелины. В ней всегда холодно, в любое время года.

Я должен был провалиться сюда, когда побегу со всех ног и не стану особо смотреть под ноги. Тень позади, яма под ногами — Бажей видел именно это.

Неужели я смог обмануть свою судьбу? Просто взял и изменил будущее. Или всё ещё впереди?

/Объект движется. Расстояние: 27 метров./

/Рекомендация: покинуть зону немедленно./

Я обошёл расщелину по краю и нашёл место, где она сужалась настолько, что через неё можно было перешагнуть. Один шаг — и я оказался на твёрдой земле.

/Объект движется. Расстояние: 18 метров./

/Внимание: объект изменил направление./

/Объект набирает высоту./

Я поднял голову.

Между стволами ничего не было видно: ельник рос так плотно, что кроны смыкались и загораживали обзор. Небо просвечивало лишь пятнами — голубое, с редкими облаками. Я крутил головой, пытаясь хоть что-то разглядеть.

/Объект движется. Расстояние: 12 метров./

/Направление: сверху./

Я успел только поднять лопату.

Оно пикировало на меня без единого звука — ни жужжания, ни хлопанья крыльев. Просто тень, которая стремительно увеличивалась, и в следующую секунду я увидел его целиком.

Комар.

Огромный. Размером с крупную собаку, может, и больше. Шесть суставчатых ног, прозрачные крылья сложены вдоль тела — в пике он их почти не использовал, просто падал сверху. Брюхо тёмное, сегментированное. Голова небольшая, но хоботок — длинный, толстый у основания и сужающийся к острию — был направлен прямо на меня.

Я шагнул вправо и ударил лопатой наотмашь.

Лезвие прошло по крылу — скользнуло, не остановило. Комар скорректировал траекторию в воздухе — мгновенно, без паузы, — и хоботок прошёл в сантиметрах от левого плеча. Я почувствовал движение воздуха.

Он приземлился на три ноги, ещё три держал поднятыми. Хоботок качнулся, нацелился снова. Глаза — фасеточные, тёмные, огромные относительно головы — смотрели на меня без всякого выражения.

Система выдала уведомление, но я его не читал. Некогда.

Я ударил сверху — прямо в голову. Лопата попала по хитиновому панцирю и отскочила — не пробила, только оглушила. Комар отпрыгнул назад сразу на всех шести ногах, и движение было неестественным, как у насекомого, которое не должно весить столько, сколько весит. Потом расправил крылья.

В раскрытом виде они были широкие — шире, чем я ожидал. Он завис в метре от земли, хоботок направлен вперёд, ноги чуть опущены.

Я держал лопату двумя руками и ждал.

Он бросился снова — на этот раз не сверху, а прямо, горизонтально. Быстро, быстрее, чем в первый раз. Я не успел уйти полностью — боковые ноги зацепили моё правое плечо, когда он пролетал мимо. Меня крутануло, я устоял только потому, что успел упереться лопатой в землю, как шестом.

Боли не было — удар вышел несильным, просто инерция его тела. Но я понял: если хоботок попадёт — больно не будет. Это просто начнётся, и через сорок секунд закончится всё остальное.

Комар развернулся. Медленно, деловито. Он не торопился — у него не было причин торопиться.

Я активировал схему на лопате. Живка в металле отозвалась сразу — тепло в руках, лёгкая вибрация. Бажеева молитва. Я не знал, как она работает против хитинового панциря, но знал, что работает против живой материи. А этот комар был живым.

Он снова пошёл на меня — низко, почти по земле, хоботок вытянут. Я не стал уходить в сторону. Шагнул вперёд и ударил снизу вверх, лопатой плашмя — по хоботку.

Попал.

Хоботок согнулся — не сломался, но изогнулся под углом. Комар дёрнулся, что-то в нём переключилось — движения стали резче, менее точными. Он завис и задёргал хоботком, пытаясь его выправить.

Я ударил сбоку по правому крылу. Лопата вошла с хрустом — крыло не оторвалось, но сложилось неправильно. Комар накренился в воздухе, правая сторона просела. Он приземлился на пять ног, правое крыло волочилось по земле.

Теперь нормально летать он уже не сможет.

Вот только убивать это ему не мешало. Он пошёл на меня пешком — все шесть ног работали быстро, хоботок всё ещё тянулся вперёд, несмотря на изгиб. До меня оставалось метра три.

Я ударил сверху, всем весом, целя в голову.

Лопата прорубила хитин. Не насквозь — хитин был толстый, твёрдый, как кость, — но лезвие вошло на сантиметр и застряло. Комар дёрнулся так, что чуть не вырвал лопату из рук, — я удержал, навалился. Хоботок скользнул по моей левой руке, ткань куртки разошлась по шву.

Я дёрнул лопату назад, замахнулся снова.

Второй удар — в то же место, в рассечённый хитин. На этот раз прошёл глубже. Третий — я уже не думал, просто бил. Хитин на голове трескался, раскрывался. Из трещин шло что-то тёмное и густое.

Комар упал после четвёртого удара.

Ноги ещё двигались — медленно, вразнобой, без координации. Я отошёл на шаг, держа лопату наготове. Смотрел. Движения затихали. Через несколько секунд — всё.

Я стоял и дышал.

Куртка на левой руке была разорвана. Под ней — красная полоса, ссадина. Не укол — хоботок прошёл по касательной, содрал кожу. Больно, но не страшно. Я согнул руку, проверил подвижность. Нормально.

Посмотрел на то, что лежало у моих ног.

/ИДЕНТИФИКАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА./

/Вид: Первородный кровосос./

/Статус: считался вымершим. Последние достоверные свидетельства: более 5100 лет назад./

/Механизм питания: прокол покровов хозяина хоботком с последующим извлечением крови и биологических жидкостей. Полное опустошение среднего взрослого человека — от 40 до 90 секунд. Вводит парализующий токсин./

/Особенности: бесшумный полёт. Способен длительное время находиться в состоянии анабиоза в торфяных и заболоченных грунтах при снижении температуры. Хитиновый покров повышенной твёрдости./

/Причина пробуждения: механическое нарушение торфяного слоя. Вероятный источник: добыча торфа в радиусе 600–800 метров./

/Вероятность наличия других особей в состоянии анабиоза: высокая./

Я перечитал последнюю строку дважды. Торф здесь добывали всего две недели. Осушали болото пласт за пластом, и каждый раз, когда работники Бреннера снимали очередной слой торфа, что-то из глубины получало шанс выбраться наружу. Что-то, что пролежало в идеальных условиях пять тысяч лет и ждало.

Я вытер лопату о хвойный опад и пошёл в сторону дома.

Я остановился и ещё раз подумал о том, что произошло.

Бажей видел яму. Холод, воду по колено, тень позади. Всё это и было: расщелина с подземным ключом, тварь за спиной. По сценарию я должен был провалиться туда, когда побегу и начну оглядываться. Классика: узнал будущее, испугался, начал торопиться — и своими руками угодил ровно туда, куда не хотел.

Только я не побежал. Смотрел под ноги.

Не потому, что был умнее судьбы. Просто потому, что знал: торопливость здесь убьёт быстрее, чем-то, что идёт сзади. Это был не героизм и не хладнокровие — просто расчёт. И он сработал.

Хотя радоваться особо не стоило. Я убил одного. Система написала: «высокая вероятность других особей». А торф продолжают добывать.

И где-то там, у дуба, в насыщенной живкой земле лежит моё семечко. Одно, без присмотра, посреди леса, из которого теперь лезет то, что спало пять тысяч лет. Завтра всё равно придётся возвращаться — поливать. Если будет что поливать и кому.

Я тряхнул головой и зашагал дальше. Берёзы впереди светлели, лес мельчал с каждым шагом.

Опушка открылась неожиданно. Ельник остался далеко позади, берёзы расступились, и впереди стало светло и просторно. Я вышел на знакомую тропу вдоль поля и остановился.

У ворот моего участка стояли люди в военной форме.

Трое. Нет, четверо. Ещё один был у сарая, спиной ко мне. Я сразу узнал по форме, что это солдаты Бреннера. Раньше он всегда приезжал ко мне по делам сам, а тут отправил своих бойцов.

Я сбавил шаг, не доходя до ворот. Ноги сами понесли медленнее — будто тело знало то, чего ещё не знал я. Просто так бойцов не присылают.

Неужели первородные комары пробудились от тысячелетней спячки?

Я быстрым шагом направился в сторону людей Бреннера. Рядом с ними заметил Беатрис. Девушка о чем-то с ними вела оживленную беседу, но слов я практически не мог расслышать. Солдаты у ворот заметили меня сразу. Тот, что стоял впереди, поднял руку:

— Господин Мейер? — обратился ко мне старший солдат.

— Он самый, — я остановился у ворот. — Что случилось?

— Вот это я и пыталась выяснить, — вмешалась в разговор Беатрис. — Но они наотрез отказались рассказывать мне.

Солдат был молодым, лет двадцати от силы. На его лице я заметил небольшим шрамом на подбородке. Предположу, что получил он его от удара сабли или другого холодного оружия.

— Господин Бреннер просил вас прибыть как можно скорее. Говорит, дело срочное, — проигнорировав претензию охотницы, ответил солдат со шрамом.

— У меня тоже дел хватает на участке, — сухо ответил я. — Так что по итогу произошло?

Парень чуть замялся.

— Он сказал, что сам объяснит. Велел передать, что ещё одного нашли…

Мои худшие опасения подтвердились. Ещё одного человека Бреннера убил первородный комар. Только вот пока что непонятен масштаб происходящего. Знает ли военный, что именно прикончило его человека?

Придется ехать к Бреннеру. Я должен ему все рассказать, чтобы все работы на его участкев срочном порядке остановить. Пока они не выпустили всех тварей, что ждали своего часа тысячу лет.

— Когда? — допытывал я.

— Час назад, может чуть больше, — почесав затылок, ответил солдат. — Мы вас сопроводим до приболотного клина.

Теперь всё окончательно встало на свои места. Густав прекрасно понимал, что отправить одного человека после случившегося опасно. Поэтому направил ко мне группу солдат.

— Хорошо. Ждите меня здесь. Мне нужно пять-десять минут, чтобы собраться и отдать указания своим работникам.

Я повернулся в сторону дома. Беатрис последовала за мной.

— Войцех, объясни, что происходит?

— Нашли ещё одного мертвого работника. Чуть позже всё объясню.

Радован сидел на крыльце с амбарной книгой. Он пристально посмотрел на порванный рукав моей рубахи и поднялся:

— Войцех, ты где пропадал? — отложив документы в сторону, поинтересовался помощника. — Мы тебя обыскались. Что людям Бреннера от тебя было нужно? Все мозги нам вынести успели: «Мы будем говорить только с господином Мейером». Даже меня слушать не стали…

— Радован, — я перебил его сразу, потому что времени объяснять не было. — Меня ждёт Бреннер. Вернусь к вечеру. Сообщи бригаде лесорубов, чтобы закончили работу в лесу. В вечернее время всем находиться дома или в амбаре. Выходить только по острой необходимости. Желательно в сопровождении другого человека.

— Неужели так всё серьезно? — лицо помощника побледнело. — Что они тебе рассказали?

— Нашли труп, — помогла объяснить Беатрис. — Только подробностей никто не знает.

— Неужели он выглядит как тот… Э-э-э, Юзеф его вроде звали, — почесав затылок, спросил Радован.

— Со мной они тоже было немногословны, — усмехнувшись, ответил я. — Скорее всего твоя догадка верна. В общем, сообщи всем то, что я тебе сказал. Беатрис, помоги ему. Рассчитываю на вас.

Когда я вышел обратно к воротам, солдаты уже успели развернуть телегу.

Дорога заняла около двадцати минут. Наконец, мы добрались до участка Бреннера. Ровные ряды кольев, размеченные площадки под будущие постройки, пара готовых навесов. На краю, ближе к болоту, лежали аккуратные штабеля торфа.

Бреннер стоял у дальних штабелей, спиной к нам. Рядом — двое его подчиненных, чуть поодаль — ещё трое. Когда они услышали скрип колес приближающейся телеги, повернулись.

Лицо у Бреннера было недовольное.

— Войцех, — он кивнул. — Рад, что ты так быстро приехал.

— Кто на этот раз? — я решил сразу перейти к делу.

— Антось. Обычный работник, не солдат. Один из батраков Преславицы, которого работал на меня. Нашли у третьего штабеля, — он мотнул головой вправо. — Я хочу, чтобы ты сам посмотрел.

Я пошёл за Бреннером. Возле третьего штабеля земля была примята, несколько кольев вырваны — видно, что тело перекладывали. Сейчас Антось лежал на расстеленном плаще, накрытый сверху.

Бреннер откинул плащ.

Я уже знал, что увижу. Но всё равно по спине невольно пробежал неприятный холодок. Человек, точнее то, что осталось от него: кожа, плотно обтягивающая кости, запавшие глаза, пальцы скрюченные. Ни крови, ни ран.

Только теперь я присел и посмотрел внимательнее.

На шее, у самого основания я обнаружил маленький прокол. Едва заметный, с точечным кровоподтёком вокруг. Такой не увидишь, если целеноправленно не попытаешься найти комариный укус. Я провёл пальцем рядом, не касаясь.

— Нашли что-нибудь рядом? — спросил я, не поднимаясь.

— Ничего, — Бреннер скрестил руки на груди. — Солдаты уже всё кругом прочесали. Никаких следов. Антось пошёл отметить в журнал сколько торфа отгрузили за день. Он у меня за учёт отвечал. Смышленный пацан, я даже удивился, что он читать и писать умеет. Ушел и пропал. Я решил проверить как у него дела идут и нашел труп.

— А где ты его тело обнаружил? — поинтересовался я. — Вижу, что переложили.

— Вот тут, у штабелей, — указал Бреннер.

Я выпрямился. Посмотрел на торфяные штабеля, а потом на болото, откуда его добывали.

— Густав, — сказал я. — Мне нужно тебе кое-что рассказать. По дороге сюда я убил существо в лесу. Оно на меня напало.

Бреннер поднял глаза.

— Какое?

— Большой комар. Размером с собаку.

Несколько секунд он просто смотрел на меня. Потом медленно сказал:

— Повтори.

— Большой комар. С хоботком толщиной с палец. Я его убил лопатой, но дался он тяжело — хитин прочный как броня.

— Хоботок, — повторил он глухо. — Когда Юзефа нашли… Его кожа словно к костям присохла, крови ни капли. У меня ведь возникла мысль. Словно его облепила целая стая комаров. Но списал это всё на разыгравшуюся фантазию. Ведь не теле укусов не было.

— Дырка от укуса была, — поправил я. — Маленькая. Такую с ходу и не разглядишь, особенно если кожа уже ссохлась. Сорок секунд и тело человека выглядит как вяленая рыба на рынке. Эта дрянь считалась вымершей. Очень давно. Больше пяти тысяч лет о ней никто не слышал. А теперь она лезет из твоего болота.

Повисла неловкая тишина. И я уже догадывался в чем была причина.

— С чего ты взял, что из моего? — спросил Бреннер, и я расслышал в его голосе глухую надежду на то, что я ошибаюсь.

— А откуда ей ещё лезть? — спросил я. — Юзефа нашли у болота. Второго тоже рядом с твоим земельным участок, верно? Ты мне лучше расскажи вот что — когда ты начал копать вглубь?

Бреннер замолчал. Я видел, как он считает в уме, шевеля губами, и как с каждой секундой к нему приходит понимание.

— Полторы недели, — выговорил он наконец. — Дней десять, может, одиннадцать. Я добрался до нижнего пласта. Торф там хороший, горит как уголь. Раньше брал сверху, только с него вообще толку нет. Тлеет и вонь стоит, х

Он осёкся. До него дошло, что десять дней назад начались и смерти.

— Тебе нужно остановить добычу, — сказал я. — Сегодня. И перекрыть осушительные канавы, чтобы вода вернулась в болото.

Густав посмотрел на меня так, словно я предложил ему собственными руками поджечь свой дом.

— Ты соображаешь, что говоришь? — повысив голос, спросил Бреннер. — Я только-только до хорошего пласта добрался. У меня заказ из города на крупную партию, даже задаток взял. А ты мне предлагаешь всё залить водой обратно.

— Послушай меня внимательно, Густав, — я говорил медленно, чтобы каждое слово влезло ему в голову. — Эта тварь спала в болоте тысячи лет, потому что её держала вода и верхний слой торфа. Ты этот слой снял и разбудил её. Чем глубже будешь копать, тем больше проблем возникнет.

— А вода тут причём? — спросил он уже тише.

— Комар — это насекомое. Они впадают в спячку при низкой температуре. Нужно вернуть в болоту воду, и те, кто только начал просыпаться, снова уйдут в спячку. Не успеют вылезти. А станешь осушать дальше, проснутся все. И тогда тремя солдатами ты не отделаешься. Они разлетятся по всей округе, а если ещё и размножаться начнут… Даже думать об этом не хочу.

Бреннер долго молчал. Я видел, как у него на виске бьётся жилка, и понимал, что внутри него грызутся два человека. Один считает убытки и задаток, который придётся возвращать. Другой вспоминает сухое лицо Юзефа.

— Насовсем я канавы не закрою, — выдавил он.

— Насовсем и не надо, — я подался вперёд. — Останови сейчас. Дай воде вернуться. А я за это время найду способ копать твой торф так, чтобы эти твари оставались в земле.

— Временно, значит, — Бреннер задумался. — Хорошо, я перекрою верхние канавы, спущу людей. Но если через неделю ты не найдешь способ избавиться от этой напасти, я продолжу копать. Или сожгу здесь всё к чертям собачьим!

— Договорились, — кивнул я.

Бреннер сдержал своё слово. Я видел, как его люди сваливают землю и хворост в верхние канавы, и уровень воды стал постепенно подниматься, расползаясь по осушенным проплешинам. Это меня немного успокоило. Но передышка вышла короткой, и главное у меня было впереди.

Мне нужен был «Реестр Искажённых Земель». Та самая книга, которую мой работник нашёл в гнилой землянке, провалившись сквозь сгнившую крышу. Доимперская вязь, которую в этих краях не разбирал почти никто. Сам я за месяцы уроков научился читать первые страницы, как первоклассник букварь. Но того, что мне понадобилось сейчас, в одиночку я бы не осилил.

Хижина матери Руфь стояла на самом отшибе деревни. Во дворе у неё, как всегда, мялась небольшая очередь. Я обошёл очередь, поймав на себе недобрые взгляды, и шагнул через низкий порог.

Мать Руфь сидела за столом при единственной свече. Она подняла на меня выцветшие голубые глаза, и я почувствовал знакомое неприятное покалывание в затылке, словно она смотрит сквозь меня и видит то, чего я сам про себя не знаю.

— Добрый день, Войцех, — сказала старуха.

— Добрый, мать Руфь, — я достал книгу из сумки и положил перед ней. — Есть ли в этой книги упоминание огромных комаров? Я имею ввиду тех, что на болотах спят.

Я ждал, что она начнёт мне в очередной раз втирать байку, что всё нужно узнавать постепенно. Но старуха вдруг побледнела, и её сухая рука легла на обложку плашмя, будто она хотела придавить книгу к столу.

— Ты ходил на гиблое болото, — проговорила она. — Неужели ты позарился на его богатства?

— Не я его раскопал, — объяснил я. — Но беда оттуда уже пошла. Есть жертвы…

Мать Руфь долго смотрела на меня. Потом раскрыла «Реестр» ближе к концу, перелистнула несколько страниц и повела жёлтым ногтем по строкам. Губы её зашевелились, выговаривая гортанные звуки мёртвого языка. Я наклонился ближе, и в моей голове сразу отозвалась система.

/Запущено контролируемое обучение. Наставник: Мать Руфь./

/Расшифровка фрагмента «Реестра Искажённых Земель»./

/Тема: Первородные кровососущие. Меры противодействия./

Старуха читала, а я следил за вязью под её ногтем и понимал всё больше. Несколько слов я даже разобрал сам.

— Их не убивали, — переводила мать Руфь. — Этих тварей запирали. Те, кто жил здесь до Империи, до моих прадедов. Они умели говорить с землёй, согнали этих тварей в гнилые болота и запечатали с помощью своей силой. Тем самым, что зелёными жилами идёт.

— Живка, — сказал я тихо.

В болотном торфе я уже видел эти зеленоватые прожилки своим «Взором Фермера». Они тянулись сквозь всю толщу, и я тогда удивился, до чего неестественно они смотрелись.

— Сила жизни, — одобрительно кивнула старуха. — Верхний пласт пропитан ею насквозь. Пока он лежит на месте, твари спят и наверх не выбираются. Сила их сдерживает, как крышка кипяток в котле. Сними крышку, и…

Она не договорила. Я и так понял.

Мать Руфь повела ногтем дальше, и я заметил, как дрогнула её сухая рука. Она помолчала, собираясь с мыслями, потом заговорила медленнее обычного.

— Тут пишут, что закопали их в болото ценой большой жертвы. Те, древние, понимали, что убить такую тварь очень тяжело, слишком их много. Вот и придумали усыпить навечно да придавить с помощью жизненной эссенции. А болото выбрали не зря. В трясине холодно, торф сам по себе живку копит. Лучше места, чтобы запереть, и не сыскать.

Получалось, что гиблое болото с самого начала задумывалось как огромный замо́к. На тысячи лет. И кто-то ковал этот замок, заранее зная, что сам до утра не доживёт.

— И что, никто потом туда не лазил? — спросил я.

— Только те — кому жить надоело, — хмыкнула старуха. — Я с малых лет знала, что за гиблый край у нас под боком и почему туда даже скотину не гоняют. Бабка моя знала, и её бабка. Веками деревня это болото стороной обходила. А пришлый землевладелец ничего этого не ведал.

Десять дней назад Бреннер добрался до нижнего слоя торфа, а вместе с ним содрал и тот самый запечатывающий слой. И первородные кровососущие начало просыпаться.

— Тут сказано вот что ещё, — мать Руфь перевернула страницу и постучала по ней пальцем. — Не трогать болото. Никогда. Ни ради торфа, ни ради чего. Мои деды это место за версту обходили, и деды дедов. В деревне про гиблое болото местные даже говорить не любят. А вы, чужаки, лезете туда, где сама смерть закопана.

Я молчал и смотрел на непонятные строки. Старуха говорила правду. Книга, написанная теми, кто этих тварей и запер, кричала со своих страниц одно. Оставьте болото в покое.

Разумный человек послушался бы.

Я вышел от матери Руфь, когда солнце уже клонилось к закату. Прочитанные строки крутились у меня в голове, и я перебирал их так и эдак, пока не споткнулся об одну простую мысль.

Те древние согнали тварей в одно место и накрыли слоем торфа, пропитанным живкой. Они сделали запечатывающий слой. Они умели направлять силу жизни через землю, так же как умею я.

И в этот самый миг у меня в голове щёлкнуло. Система отозвалась резко, будто только и ждала, пока я доберусь до нужного знания.

/СИСТЕМА «АГРАРНЫЙ КОДЕКС»/

/Получено новое понимание. Анализ данных «Реестра» завершён./

/Открыт принцип: «Запечатывающий покров живки»./

/Описание: Насыщенный живкой слой торфа подавляет жизненную активность объектов под ним и удерживает их в анабиозе. Покров может быть восстановлен направленным потоком живки в обрабатываемом грунте./

/Навык «Жатва Живки» переориентирован. Доступно: «Избыточное насыщение»./

Я остановился посреди дороги и перечитал последние строки дважды. Сердце у меня застучало быстрее.

Система предлагала мне влить силу в землю, пропитать торф живкой так же, как пропитали его древние жители этих земель.

Вот только древние накрыли всё болото целиком. На такое у меня ни сил, ни запаса живки не хватит, даже мечтать нечего. Слишком большой участок, это займет не один день. Я шёл к дому и обдумывал всё, что удалось узнать. Внутри у меня беспокоило паршивое чувство.

Книга прямым текстом велела не лезть. Люди, которые знали об этих тварях в сто раз больше меня, потратили силы и жизни, чтобы запереть болото навсегда, и завещали потомкам обходить его стороной. И вот являюсь я. Чужак в чужом теле, который и читать-то эту вязь толком не умеет, и решаю, что справлюсь лучше древних мастеров. Самонадеянность чистой воды. Голос внутри меня твердил, что умный человек развернулся бы и забыл про гиблое болото к чёртовой матери.

Я стоял посреди дороги и слушал этот голос. Был он, чего уж там, разумным. За сорок лет на земле я успел усвоить простую вещь. Если кто-то умный и осторожный обнёс участок забором и повесил табличку с черепом на ворота, то лезть через забор стоит лишь тогда, когда позади тебя горит дом и деваться больше некуда.

Позади у меня горел дом. Не в прямом смысле, конечно. Но на умного человека не давит срок в неделю, после которой Бреннер снова возьмётся за работу, потому что голодные семьи ему дороже моих опасений.

Упрекнуть его я не мог. Потому что он просто не осознает масштабы потенциальной угрозы.

«Накрывать» всё болото я не собирался. Я приду туда со «Взором Фермера» и нащупаю, где твари сбиты в кучу. По всей трясине поодиночке они не разбредаются. Спят они скопом, гнёздами, как и положено такой пакости. Найду самое крупное скопление у раскопок Бреннера и пройдусь по нему точечно. Оплету его живкой снизу и с боков, сотку из насыщенного торфа тот самый покров вокруг отдельного гнезда. Запечатаю их прямо в глубине, чтобы наверх не поднялись. А Бреннер пускай копает рыхлый верх в стороне, на чистом месте.

В теории звучало складно. На деле я собирался в одиночку повторить то, на что у древних уходили годы и десятки рук. С запасом живки, которого мне хватит на одно гнездо, если повезёт.

На болото я пошёл один, на рассвете. Радована будить не стал, рисковать чужими жизнями мне совесть не позволяла. Бреннеру тоже ничего не сказал. Старый вояка полез бы со мной и только мешался под ногами, а мне для этой работы требовалась тишина и пустая трясина.

Осушенные проплешины ещё блестели подсыхающей коркой, но вода уже сочилась обратно по краям. Сапоги мои чавкали, проваливаясь в жижу по щиколотку. От торфа поднимался тяжёлый дух прелой травы и гнили, отчего к горлу подкатывало.

Я выбрал место у самой границы раскопок, где Бреннер снял торф глубже всего. Опустился на одно колено, упёрся ладонью в холодную землю и активировал «Взор Фермера».

Болото подо мной развернулось внутренним зрением, и я увидел зелёные жилы живки. У краёв они шли густой плотной сеткой. Там, где копал Бреннер, сетка зияла прорехой. Сквозь эту прореху снизу проступало что-то тёмное.

Я сосредоточился на тёмном пятне, и система откликнулась.

/Обнаружено скопление. Первородные кровососущие./

/Состояние: выход из анабиоза. Активных особей в скоплении: 14./

/Глубина залегания: 4 метра. Рекомендация: наложение запечатывающего покрова./

Четырнадцать. В одном гнезде. У меня пересохло во рту.

Я воткнул лопату в трясину и закрыл глаза. Потянул живку из себя, направляя её в торф, как надоумила система. Ладони, держащие лопату, обожгло. Будто я сунул руки в горячее молоко. Зелёные нити жизненной эссенции потекли с моих пальцев направились в землю, и я повёл их вниз, обходя тёмное пятно по краю, сшивая прореху живой сеткой.

Торф отзывался туго. Я чувствовал каждый комок, каждую пустоту, и направлял живку точно в них, латая дыру снизу вверх. По вискам у меня заструился пот. В груди застучало так, что я слышал собственное сердце сквозь чавканье болота.

На середине работы живка пошла рывками. Источник внутри меня заскрёб по дну, как ведро по сухому колодцу, и каждую новую нить я выдавливал уже через силу. Перед глазами темнело по краям, оставляя посередине узкий пятак света, в котором дрожала зелёная сетка. Я приказал себе не думать о том, сколько мне ещё тянуть. Стоило прикинуть остаток, и руки опускались сами.

/Покров восстанавливается. Готовность: 20%… 35%… 50%…/

Получалось. Тёмное пятно подо мной затягивалось зелёной плёнкой, и я почувствовал, как шевеление внизу замедляется. Твари оседали обратно в спячку, придавленные возвращённой силой. Я стиснул зубы и погнал живку дальше, выскребая из себя последние крохи.

/Покров восстановлен. Готовность: 100%. Скопление запечатано./

Я разжал ладони и завалился набок, хватая ртом воздух. Руки тряслись, в глазах плыли серые пятна, а живки во мне почти не осталось, и сам я ощущал себя выжатой досуха тряпкой. Но дело я сделал. Запечатал гнездо. Четырнадцать тварей вернулись в глубину, и наверх им теперь не выбраться.

Я позволил себе несколько секунд просто полежать, глядя в серое утреннее небо.

А потом «Взор Фермера», который я так и не успел погасить, расширился сам собой, будто кто-то сдёрнул шторы с моих глаз. И я увидел всё болото целиком.

Запечатанное мной гнездо оказалось не одно. И даже не самое крупное. Подо мной, под всей трясиной, во все стороны до самого леса тянулись тёмные пятна. Десятки. Я насчитал семь сразу, потом сбился, потому что их было куда больше, и каждое медленно ворочалось.

Густая трясина передо мной дрогнула. Из жижи в нескольких шагах от меня выпростался тонкий чёрный хоботок и качнулся в воздухе. Следом, чуть поодаль, лопнул второй пузырь, потом третий. Воздух над трясиной наполнился тихим, едва уловимым звоном, от которого у меня стало закладывать уши.

Я медленно поднялся на ноги. Колени дрожали, живки во мне не осталось ни капли. До края болота было шагов триста по чавкающей жиже.

Система стала выдавать одно уведомление за другим:

/ВНИМАНИЕ. Запечатывание одного скопления вызвало смещение живки в грунте./

/Зафиксировано ускорение выхода из анабиоза в соседних скоплениях./

/Активных особей в радиусе 200 метров: 60… 80… подсчёт продолжается./

Я смотрел с помощью «Взора Фермера», как по всему болоту, одно за другим, лопаются вздувшиеся капсулы, и из каждого тянется вверх чёрный хоботок.

Латая одну дыру, я продавил живку в стороны и стряхнул сон с целой трясины. Запечатал четырнадцать. Поднял на ноги сотню.

Что же я натворил⁈

Я стоял по щиколотку в холодной воде и смотрел через «Взор Фермера» на первородных кровососов, пробуждающихся от долгого сна, и понимал, что времени у меня не осталось совсем. Из каждой треснувшей капсулы пробивался вверх чёрный хоботок. Где-то уже разворачивались сложенные крылья, и до меня долетал тот самый низкий тяжёлый звон, от которого закладывало уши.

/Активных особей в радиусе 200 метров: 90… 110… подсчёт продолжается./

Я провёл языком по пересохшим губам. Живки во мне почти не осталось, на одно гнездо ушло всё подчистую. А этих гнёзд подо мной было не меньше десятка, и каждое уже зашевелилось. Если я сейчас начну запечатывать второе, то выжму на нём одном всю живку до капли и свалюсь прямо тут, под открытым небом, в окружении сотни просыпающихся кровососов.

Моё замешательство продлилось недолго. Я опустил взгляд на то место, где только что запечатал первое гнездо, и в голове мелькнула авантюрная мысль.

Я ведь потратил эту живку на барьер, направил её в торф и свил плотную сдерживающую оболочку вокруг гнезда. Сквозь неё кровососам не пробиться, потому что живка для них всё равно что отрава. Природный отпугиватель, репеллент, как назвали бы такое в моём прежнем мире. А что будет, если я сожму их этой сеткой, ужму оболочку в объёме?

Времени на размышления не было, поэтому я снова перехватил лопату над первым гнездом и мысленно обратился к системе.

/Навык «Жатва Живки»: доступно переключение режимов./

/«Насыщение»: передача живки в грунт. «Извлечение»: возврат живки из насыщенного грунта./

Вот оно. Я мог не просто запирать кровососов в живковой оболочке. У меня была возможность зажать целую группу тварей, ужать оболочку в объёме, раздавить их, а потом забрать живку обратно.

Над первым гнездом я сменил режим на «Насыщение» и направил ещё немного живки. Зелёную клетку я сводил всё туже, стягивал её к центру. Оболочка начала сдавливать капсулы с первородными кровососами, сжалась, как мокрая тряпка в кулаке, и я почувствовал, как там, на четырёхметровой глубине, что-то глухо хрустнуло. Шевеление в гнезде разом стихло.

/Скопление подавлено. Биологическая активность: 0./

У третьего гнезда десяток тварей успел выбраться из капсул и полез вверх, к самой корке. Я перекинул часть живки на горстку беглецов и захлестнул их отдельной оболочкой прямо там, на полпути к поверхности.

Твари забились, как рыба в неводе. Они рвались вверх, дёргались из стороны в сторону, и каждый рывок отдавался болью в плечах. Я вцепился в лопату, стиснул зубы и потянул на себя, сдавливая оболочку. Эта горстка успела очнуться по-настоящему, и справиться с ней оказалось куда тяжелее. По подбородку у меня потекла слюна, и я её не утирал. Руки ходили ходуном, в глазах темнело от натуги, но я давил из последних сил, пока оболочка не стянулась в тугой ком величиной с голову.

Я услышал знакомый хруст. Рывки разом стихли, и твари обмякли в оболочке все до единой. Я перевёл дух, потянул живку обратно в тело, и сил едва хватило, чтобы переползти к следующему гнезду. Наверх отсюда не ушёл никто.

Времени было в обрез. Стоило мне разглядеть через «Взор Фермера», что кровососы поднимаются к поверхности, я набрасывал на них оболочку и душил прямо в паре метров от себя. Возни прибавилось, живки на эти перехваты уходило больше, и к седьмому гнезду я еле ворочал руками. Всё далось бы куда легче, останься эти твари в своих капсулах в спячке. Но Бреннер с рабочими крепко мне всё усложнили.

К десятому гнезду я почти ничего вокруг не видел. Свет сузился до узкого пятна перед лицом, руки тряслись, а живку я гонял уже на одном упрямстве. Система отсчитывала подавленные скопления сухими строчками, и только они и держали меня в сознании.

/Скопление подавлено. Биологическая активность: 0./

/Очаги пробуждения в зоне: 11 из 12 нейтрализованы./

Оставалось последнее крупное гнездо. Я дополз до него на четвереньках, воткнул лопату в торф над скоплением и в последний раз переключил навык на «Насыщение». Тёмное пятно подо мной было большим, тварей в нём набилось гуще, чем во всех прочих. Я погнал в него живку и начал свивать оболочку.

И в этот самый миг, на грани обморока, система выдала мне предупреждение.

/ВНИМАНИЕ. Биологическая угроза. Дистанция: 4 метра. Объект насыщен. Зафиксирован свежий приём пищи./

Свежий приём пищи. Значит, эта тварь уже кого-то достала. Видимо, она и сгубила тех солдат Бреннера, которых недосчитались. Странно только, что сытая тварь рвётся ко мне. Может, чует во мне угрозу своим сородичам?

Я скосил глаза, не поворачивая головы. Кровосос сидел на коряге в четырёх метрах, раздутый, с тёмным набрякшим брюхом. Хоботок он держал нацеленным в мою сторону и водил им вверх и вниз, словно примеривался.

Передо мной встал тяжёлый выбор. Брошу оболочку на полпути, и всё гнездо проснётся разом, плотно набитая орава полезет наверх. Схвачусь с раздутой тварью, и выйдет то же самое. А удержу оболочку, и подставлю кровососу горло.

Решился я мгновенно. Лучше я погибну, но утяну за собой всё гнездо, чем стану возиться с одной-единственной тварью.

Тварь оторвалась от коряги, и я уже приготовился ощутить на себе, каково это, когда из тебя выпивают всю кровь за сорок секунд. Но в этот миг от кромки леса донёсся хриплый рёв.

— Вон она! Бей гадину!

Густав Бреннер вывалился из подлеска впереди своих солдат, размахивая саблей. Я насчитал за ним с полдесятка человек, кто с клинком, кто с топором, а двое с арбалетами.

Кровосос вильнул в воздухе, разом потеряв ко мне интерес, и развернулся к добыче пошумнее. Дальше я ловил происходящее урывками, краем глаза, потому что отвлечься мне было нельзя.

Солдаты налетели на тварь всем скопом. Звенела сталь о хитин, кто-то ругался в голос, кто-то коротко вскрикнул. Я услышал сухой треск и краем зрения поймал, как один из бойцов отшатнулся с обломком сабли в руке. Клинок переломился у самой рукояти, наскочив на панцирь, и боец застыл, тупо глядя на бесполезный огрызок стали. У второго раскололось лезвие топора и со звоном отлетело в жижу.

Хитин держал удары железа так же, как держал моё лезвие там, у дуба. На моих глазах тварь металась между людьми, доставала то одного, то другого боковыми ногами, и от каждого тычка взрослый мужик отлетал на пару шагов в сторону.

— По крыльям бейте, по крыльям! — рычал Бреннер, а сам рубил наотмашь.

Долговязый стрелок изловчился и всадил твари арбалетный болт под крыло. Раздался влажный хруст, крыло перестало двигаться, и кровосос плюхнулся в болотную жижу. Солдаты навалились сверху, не давая ему подняться. В куче тел замелькали обломки клинков. Тварь билась под ними, выгибалась, расшвыривала людей, но в воздух подняться уже не могла.

Наконец я свил последнюю оболочку для тварей в гнезде и сжал её.

/Скопление подавлено. Биологическая активность: 0./

/Очаги пробуждения в зоне: 12 из 12 нейтрализованы./

Я вытянул из спрессованного торфа последние крохи живки и завалился на бок, но тут же заставил себя подняться. Дело ещё не кончилось.

Лопата так и торчала там, где я её бросил. Я подобрал её, перехватил поудобнее и побрёл к свалке, где солдаты Бреннера всё ещё возились с кровососом.

— Расступись! — приказал я.

Бреннер услышал и повторил мой приказ своим людям. Солдаты подались в стороны, и тварь, прижатая к земле, задёргалась с новой силой, чуя свободу.

Я накопил живку в черенке и ударил сверху вниз, точно туда, где хитин на голове сходился едва заметным швом. Лезвие вошло, как горячий нож в масло, и прорубило панцирь насквозь. Солдатская сталь ломалась об этот хитин, а напитанная живкой лопата прошла его, словно гнилую доску. Тварь дёрнулась подо мной, выгнулась и обмякла. Ноги ещё подёргивались вразнобой несколько секунд, потом затихли и они.

Я выдернул лопату и оперся на неё, чтобы не упасть. Вокруг стояла тишина, и нарушало её только тяжёлое дыхание семерых перепуганных солдат.

Бреннер подошёл ко мне и убрал саблю в ножны. Лицо у него было хмурым. Он перевёл взгляд с убитой твари на меня, потом обвёл глазами обломки клинков, торчащие из жижи.

— Это та самая тварь? — насупившись, спросил он. — Что Юзефа высушила?

— Вполне возможно, — отдышавшись, ответил я. — Она и ещё кого-то успела достать. Брюхо вон какое набитое.

Бреннер цокнул языком от досады и оглянулся на болото. Двое его людей стояли поодаль, у самой кромки, над чем-то, что лежало в траве лицом вверх. Один стянул шапку. Я не стал подходить и приглядываться, мне и так хватило их сгорбленных спин, чтобы всё понять. В дозоре стоял этот солдат, пока остальные спали в лагере.

Объяснять старому вояке, что я полночи боролся с огромным выводком комаров на глубине, смысла не было. Про систему и живку Бреннеру знать было незачем. Расскажи я правду, и завтра вся Преславица станет коситься на меня так же, как косится на мать Руфь.

— Я выследил эту дрянь ещё с того дуба, — сказал я. — Знал, что полезет за добычей. Пришёл сюда, чтобы выманить её на себя и прикончить. Как видишь, всё пошло не совсем по плану.

Часть правды, часть выдумки. Бреннеру хватило и этого.

— Один, с лопатой, на этакое чудовище, — он покачал головой и сплюнул под ноги. — Кабы не ты, она бы ещё с десяток моих перетаскала, прежде чем мы её достали. Спасибо, Войцех. Только что делать с теми, что сидят на глубине? Придумал уже?

Он помолчал, глядя на тушу, потом протянул мне широкую ладонь. Я её пожал. За этим рукопожатием стояло больше, чем за иной грамотой с сургучной печатью. Военный человек цену словам знает плохо, а цену делу понимает с первого взгляда. Я полез в эту трясину ради его людей, и это он запомнит.

— Болото теперь чистое, — ответил я. — Твои люди могут копать дальше. Я говорил тут с одной старухой, из местных. Она сказала, что на этом болоте больше двух-трёх таких тварей отродясь не водилось. Прочих ещё в стародавние времена перебили. Перестраховался я, выходит.

Бреннер посмотрел на меня долгим взглядом. Я ему соврал, потому что не мог рассказать про систему и про власть над живкой.

— С меня причитается, — буркнул он наконец. — Лучше перестраховаться, чем нарваться на крупные неприятности. Так ведь?

— Причитается, — согласился я. — И я скажу чем. Тот рыхлый торф, что сверху лежит и плохо у тебя горит. Отдавай его мне. Весь, сколько снимешь, прежде чем доберёшься до своего хорошего пласта.

Бреннер уставился на меня так, словно я попросил у него мешок навоза в подарок да ещё спасибо сказал.

— Верхний? — переспросил он. — Да на кой он тебе сдался?

— А мне он и нужен такой, негодный, — я пожал плечами. — Буду из него подкормку для земли делать. Для печи он дрянь, спору нет. А для огорода в самый раз. Перепреет, перемешаю с навозом, землю им сдобрю.

Бреннер потёр подбородок, переваривая. С одной стороны, чудак-сосед выпрашивал то, что он и так каждый день выкидывал. С другой, отдавать даром было боязно.

— И много тебе этой дряни надо? — осторожно спросил он.

— Весь, сколько снимешь, — ответил я. — Прежде чем дойдёшь до нужного на продажу пласта, верхний-то всё равно вон выбрасываешь. Вот его мне и вози.

Объяснять подробнее я не стал. Бреннер всё равно видел в этом торфе одно негодное сырьё, что плохо держит огонь. О том, что верхний слой пропитан живкой насквозь, что это та самая сила, которой древние запечатали болото, ему знать было ни к чему. Для меня же эта рыхлая верхушка стоила дороже любого золота на фронтире.

— Чудно́, конечно, — хмыкнул старый вояка.

Платить мне за спасённых людей звонкой монетой ему было жалко, а сбагрить бесполезную верхушку оказалось проще пареной репы.

— Ну да забирай всё, что на продажу не годится.

— Договорились, — кивнул я.

Так я задаром разжился сырьём, которому на всём фронтире не было цены. А Бреннер при этом остался уверен, что ловко от меня откупился за подмогу. Союз наш после этого дня стал только крепче. Землевладелец-вояка понял, что в беде я его не бросил, и для военного человека это значило больше любой бумаги.

Домой я вернулся под утро и рухнул спать, не раздеваясь.

Разбудили меня солнечные лучи уже ближе к обеду. Тело ломило так, будто меня ночью охаживали палками, но живка во мне за ночь восстановилась, и голова работала ясно. Первым делом я вышел во двор, к настилу.

Мешки рыхлого торфа, что я оставил подсыхать, лежали на сколоченных козлах со вчерашнего дня. Зелёные прожилки проступали в нём теперь так густо, что мне даже не понадобился «Взор Фермера», чтобы их разглядеть. Я всё же мысленно обратился к системе и присмотрелся.

/Объект: торф болотный, верхний пласт./

/Насыщенность живкой: 180%./

/Состояние: переувлажнён. Требуется просушка до второй стадии./

Сто восемьдесят. Я присвистнул. В обычной земле моего участка живки от силы набиралось процентов девяносто.

Просто сунуть мокрый торф под растения толку бы не дало, это я уже знал. Сырьё надо было довести. У торфа, как у теста, имелись свои стадии, и перескочить их одним махом не выходило. Сперва из него уходит свободная влага, потом он густеет до вязкой каши, а под конец рассыпается сухой ломкой крошкой. На каждой стадии живка ведёт себя по-своему, и поймать её надо было в нужный миг, пока большая часть не выветрилась с водой.

Возни вышло до самого вечера. Я раскладывал торф на настиле тонким слоем, переворачивал деревянной лопаткой, давал ветру вытянуть лишнюю воду, потом сгребал в кучу и мял руками, следя, как живка перетекает под пальцами. Передержу торф на солнце, и зелёные нити начинают тускнеть, выветриваться вместе с влагой. Соберу сырым, и живка остаётся намертво запертой в воде, растению её оттуда не достать. Я ловил ту узкую середину, когда масса уже не текла между пальцев, но ещё хранила в себе тепло, и всякий раз сверялся со «Взором Фермера».

Радован покрутился рядом, поглядел, как я нянчусь с торфом, будто с малым дитём, и наморщил лоб.

— Войцех, — осторожно начал он, — ты на это весь день убил. А доброе удобрение вон, в сарае готовое стоит, целый мешок изумрудного катализатора. Сыпанул щепоть, и порядок. К чему тебе эта возня?

— К тому, что так выйдет куда дешевле, — ответил я, не отрываясь от работы. — Мешка катализатора мне до зимы хватит, а этого торфа у меня под боком на сто лет вперёд. Считать умеешь? Вот и прикинь выгоду.

К вечеру торф дошёл до нужной стадии. Из вязкой склизкой массы он превратился в тёмную крошку, плотную и рассыпчатую. Зелёные прожилки никуда не делись, теперь они пронизывали каждый комок ровной сеткой. Я набрал горсть, растёр её в ладони и почувствовал, как покалывает кожу, словно я сунул руку в крапиву.

Дальше я смешал крошку с перепревшим навозом из своей компостной ямы и горстью золы, как сделал бы с любой подкормкой, и мысленно обратился к системе, чтобы она оценила, что у меня вышло. Я ждал чего-то вроде «удобрение, ранг обычный» и готовился, что с первого раза получится слабовато.

Система молчала дольше обычного. А потом перед глазами медленно всплыла строка.

/Анализ завершён. Создано удобрение неустановленного образца./

/Основа: законсервированная живка возрастом свыше 5000 лет./

/Свойство превышает имперский эталон. Классификация невозможна./

Я перечитал последнюю строку дважды и медленно опустил горсть тёмной крошки обратно на настил.

Это была не просто подкормка для огорода. Та самая сила, что пять тысяч лет держала чудовищ в спячке, никуда из торфа не делась. Я растёр её сейчас между пальцев. И система, повидавшая имперские удобрения четырёх поколений, впервые на моей памяти не нашла слов, чтобы назвать то, что я держу в руках.

Я стоял посреди двора и смотрел на горсть чёрной крошки с зелёными жилами. Где-то на краю мысли у меня шевельнулось то самое неопознанное семечко, что дожидалось меня под дубом в насыщенной живкой земле. Тогда система не сумела опознать его, не справилась и сейчас. Два неведомых ей чуда, и оба завязаны на одну и ту же древнюю силу.

Я ещё не знал, что именно держу в ладони. Но нутром старого фермера чуял, что наткнулся на что-то такое, рядом с чем имперский изумрудный порошок годится разве что грядки присыпать.

Пора было опробовать мою версию катализатора на ростке помидофеля. Не терпелось узнать, чем моё удобрение окажется лучше хвалёного имперского порошка.

Куст помидофеля стоял в дальнем углу участка, подвязанный к ровной палке. Я присел рядом с ним на корточки, зачерпнул из мешочка горсть торфяной крошки с зелёными прожилками и рассыпал её под корень. Потом полил тёплой водой из ведёрка и мысленно обратился к системе, чтобы активировать «Взор Фермера».

Поначалу не было ничего. А потом куст дрогнул и начал расти прямо на глазах.

Желтизна у основания стебля поползла вверх и в скором времени исчезла, сменившись здоровым зелёным оттенком. Обвисшие листья потянулись к солнцу, расправились, налились соком. Я смотрел, как стебель утолщается за считаные секунды, как новые завязи набухают, и не верил собственным глазам.

Изумрудный катализатор ускорял рост растения так же быстро, я это видел много раз. Однако из-за имперского порошка всё уходило в ботву и в толщину стебля. Поэтому помидоры приходилось то и дело подвязывать и пасынковать, иначе будущие плоды получились бы мелкими.

Этот куст рос иначе. Он рос правильно. Стебель тянулся ровно вверх, боковые побеги ложились так, словно кто-то заранее задал кусту единственно верный рост. Будто вместе с удобрением я отдал ему чёткий приказ, как ему нужно расти, и он этот приказ послушно исполнял.

Может, дело было в моей живке? Я ведь отдал часть своей жизненной эссенции, чтобы получить это удобрение. Изумрудный катализатор, сколько я его ни сыпал, такого никогда не делал. Мне приходилось на каждом этапе поправлять рост растения, обрезать лишние побеги, подвязывать стебель, а сейчас в этом даже не было нужды. Интересно, почему?

Я перевёл «Взор Фермера» с куста на почву под ним и замер.

/Объект: грунт под культурой./

/Насыщенность живкой: 91%. Изменение за время вегетации: −1%./

Минус один процент. Я прочитал эту строчку дважды. Когда я удобрял растения изумрудным катализатором, почва после него теряла очень много живки, падала до десяти-пятнадцати процентов. Имперский порошок вытягивал из земли всё подчистую, и я всегда считал это честной платой. Хочешь быстрый урожай, плати плодородием, а точнее, насыщением живкой.

А этот куст вымахал в полную силу, налился крупными плодами и забрал из земли всего один процент.

Я сидел на корточках и пытался уложить увиденное в голове. Удобрение из торфа кормило растение, но почти не трогало почву. Откуда тогда оно брало живку на весь этот буйный рост? Ответ напрашивался один. Живку оно несло в себе само, ту самую, законсервированную в болотном торфе пять тысяч лет. Растение поглощало её прямо из удобрения. Почва оставалась нетронутой.

— Войцех! Ты чего там в углу засел?

Я обернулся. От дома ко мне бежала Элиза, придерживая подол, и русые косы прыгали у неё за спиной. Сестрёнка прижилась у меня быстро, носилась по участку, как хозяйка.

— Иди сюда, — позвал я. — Глянь, что у нас выросло.

Элиза подбежала, остановилась рядом и охнула.

На кусте, который ещё четверть часа назад выглядел ростком-доходягой, висели помидоры. Крупные, тёмно-красные, каждый размером с большой мужской кулак. Бычье сердце, точь-в-точь как я и задумывал, когда только брался за прививку. Я насчитал больше двадцати штук на одном кусте.

— Я никогда не видела таких крупных помидоров! — Элиза недоверчиво потрогала ближний плод. — Это же ведь помидоры? Или яблоки такие?

— Это сорт помидоров такой, — поправил я. — Тащи ящик из сарая. Снимать будем.

Она умчалась и через минуту приволокла дощатый ящик, и мы вдвоём принялись обрывать помидоры. Они ложились в ящик плотными рядами, тяжёлые, налитые, и скоро дно скрылось под ними целиком. Один помидор случайно лопнул у меня в пальцах, сок брызнул мне в глаз. Раз уж его продать не получится, то можно и съесть.

Я разломил его на две половинки, поделившись с сестрой. Элиза тут же отправила свою в рот и зажмурилась от удовольствия. Вкус и впрямь был насыщенным, сладким, почти сахарным, с едва уловимой кислинкой.

У нас получился полный ящик примерно на двадцать килограммов. И это всего лишь с одного куста.

А ведь ещё был урожай под землёй.

Я обхватил голый стебель у самого корня, упёрся ногами и потянул. Куст вышел из земли тяжело, с сочным треском рвущихся корней, и я едва не сел на землю от неожиданности. Под корнем висели клубни, крупные картофелины в две ладони каждая, облепленные чёрной землёй, тяжёлые настолько, что весь корневой ком я поднял с трудом.

— Картошка? — Элиза вытаращила глаза. — На помидорном кусте росла картошка? Как такое возможно?

Она присела рядом, обеими руками ухватила самый крупный клубень и завозилась, очищая его от грязи. На перепачканном землёй лице сестры застыло такое изумление, что я не выдержал и улыбнулся.

— Они из одного семейства, паслёновые, — ответил я. — Я сделал это с помощью прививки. Так растения тоже умеют размножать.

— То есть это не из семечка выросло? — округлив глаза, спросила сестра.

— Нет, для прививки нужны два разных растения, но в определённой степени родственных, как помидор и картофель.

— А когда новую прививку будешь делать, мне покажешь?

— Конечно.

Тем временем в голове у меня крутилась системная строка, которую я получил несколько дней назад, когда только решился на эту прививку. Тогда система мне ясно дала понять, что двойного урожая не выйдет. Растению хватит живки только на одну доминанту. Направишь живку в помидоры, и картошка под землёй останется с горошину. Погонишь её в клубни, и наверху вызреют зелёные ядовитые шарики. Получить и то и другое было невозможно.

Только вот сейчас я держал в руках и полный ящик спелых помидоров, и клубни с кулак. Как такое возможно, до меня дошло не сразу. Я сел прямо на грядку, положил корневой ком на колени и стал соображать.

Конфликт распределения ресурсов. Вот как тогда выразилась система. Растению не хватало живки на оба конца, и оно было вынуждено выбирать, куда её гнать, вверх или вниз. Изумрудный катализатор эту нехватку только усугублял. Он подстёгивал рост и одновременно высасывал живку из почвы, отчего помидофель всё равно сидел на голодном пайке.

А моё торфяное удобрение нехватку убрало. Оно вливало в куст столько живки, сколько тому требовалось, и при этом не забирало жизненную эссенцию из земли. Растению больше не нужно было выбирать. Хватало и на плод, и на клубень. Конфликта не стало, потому что удобрение удовлетворяло все потребности куста разом.

После такого открытия у меня даже пропало всякое желание возвращаться к изумрудному катализатору. Подвой снизу, привой сверху, удобрение из торфа в лунку. И с каждого такого куста я сниму два урожая разом, картошку и помидоры, ничего при этом не теряя.

/Анализ удобрения подтверждён. Расход живки грунта при подкормке: минимальный./

/Зафиксировано снятие конфликта распределения ресурсов у культуры «Помидофель»./

Элиза дёргала меня за рукав и о чём-то спрашивала, а я кивал невпопад и смотрел на чёрную крошку, прилипшую к ладони. Неужели…

Изумрудный катализатор выжигал землю досуха. Имперский порошок четвёртого поколения, гордость столичных алхимиков, тот, что рассыпали по всему Столичному округу как идеальное средство для быстрого роста. Я держал в руках мешок этого добра и сам видел, во что он превращает почву. Только вот мой участок стоял рядом с важным узлом живки, который насыщал всю округу.

А ведь катализатор сыпали на земли годами. По всему Столичному округу, на каждом наделе, из урожая в урожай гнались за быстрым зерном и не считали, сколько живки ушло из земли навсегда.

Я почти не сомневался, что причина голода была именно в этом. Вот отчего там ничего не родило, землю просто сожгли изумрудным катализатором. В народе виноватым звали то наказание Богов, то отголосок давней войны на южных рубежах, то порчу, наведённую на имперские земли врагами. Все искали виноватого где-то далеко, за горизонтом, и никто не смотрел себе под ноги.

Я будто наяву увидел, как где-то срубили главный узел живки под пашню или под дорогу, лишили землю донора, а сверху год за годом поливали катализатором, который добивал остатки. Никакого проклятия. Просто люди сами истощили свою землю до песка, не понимая, что творят, да ещё и хвалили имперских алхимиков за чудо-порошок.

Я ещё не знал наверняка. Догадка есть догадка. Но руки у меня чесались бросить всё, доехать до Столичного округа и самому пройтись «Взором Фермера» по тамошним пашням. Если живка там упала до околонулевых значений, а главный узел и впрямь срублен, то мои подозрения превратятся в уверенность.

С этой мыслью я и взялся за последнее на сегодня дело. Хотелось испробовать новое удобрение на семечке, которое я прикопал у дуба несколько дней назад.

Я зашёл в дом за Радованом. Помощник, как обычно, сидел над бумагами.

— Не хочешь немного прогуляться? — спросил я.

— Прогуляться? — удивлённо переспросил он. — Войцех, мне тут ещё столько бумажек оформлять…

— Если точнее, я собрался полить то семечко, что недавно посадил.

— К дубу я идти не хочу, — насупившись, ответил Радован. — У меня до сих пор от того места мороз по коже.

— Хватит дуться. Ты единственный на участке, кто хорошо знает, как работает изумрудный катализатор, так что без тебя мне никак.

Радован понял, что выбора у него нет. Он нехотя поднялся со стула и вышел со мной из дома. Воды мы набрали каждый по два ведра и зашагали в сторону леса.

Вскоре мы добрались до узла живки. Радован нервно оглядывался и косился под ноги, словно ждал, что земля вот-вот разверзнётся у него под сапогами.

— Давай, — я опустился на колени над прикопанным семечком. — Лей понемногу, я скажу, когда хватит.

Помощник принялся лить воду, а я разминал в ней торфяную крошку, размешивал её ладонью в кашицу и осторожно вдавливал пальцем эту жижу в землю над семечком. Глаз я не отрывал, чувствуя через «Взор Фермера», как живка из удобрения просачивается вниз, к спящему зерну.

И оно отозвалось.

Земля над семенем вспучилась, и из неё проклюнулся бледный росток. Вскоре он развернул первую пару листьев, потянулся вверх, и я отдёрнул руки, чтобы не добавить лишнего. Росток рос медленно, ничуть не похоже на буйный помидофель. Неопознанное семечко тянуло в себя живку из удобрения неспешными, упрямыми глотками. Радован выронил ведро, и оно с грохотом покатилось по корням дуба, выползшим на поверхность. Помощник попятился, осеняя себя знаком от нечистой силы, и губы у него зашевелились в торопливой молитве.

— Войцех, мне это место не нравится, — выдавил он севшим голосом. — Ты видел, как земля над ростком зашевелилась?

— Сядь и не мельтеши, — буркнул я. — Лучше за вторым ведром сходи.

Радован сходил, хотя и поглядывал на росток, как на гадюку.

/Пробуждение неопознанной культуры./

/Источник роста: удобрение на основе законсервированной живки. Иные стимуляторы отторгаются./

Иные стимуляторы отторгаются. Я усмехнулся про себя. Сунул бы я под это семя имперский катализатор, и оно бы погибло, так и не начав расти. Растению требовалась чистая живка, какую я почти случайно собрал из болотного торфа. Имперское удобрение с его грубым подстёгиванием только спалило бы молодой росток.

Росток вытянулся мне до колена и остановился. Передо мной поднялось растение едва ли выше семидесяти сантиметров. Стебель у него был плотный, толстый, покрытый коротким белым ворсом. Листья широкие, мясистые, с восковым налётом, чем-то похожие на табачные.

— Что за растение? — Радован осторожно выглянул из-за моего плеча. — На сорняк не похоже.

— Сам не знаю, — честно ответил я. — Скоро зацветёт, тогда и поглядим.

Не успел я договорить, как на стебле, в пазухах листьев, набухли плотные семенные коробочки. Я насчитал их штук десять. Каждая размером с грецкий орех, с грубой ребристой скорлупой, твёрдой на ощупь. Я сорвал одну и попробовал расковырять ножом. Лезвие соскользнуло раз, другой, оставив на скорлупе лишь белую царапину. Пришлось приложить немалые усилия, прежде чем она треснула и раскрылась.

Внутри лежал белый порошок, мелкий, сухой, рассыпчатый. Я поднёс ладонь к лицу и потянул носом. Пахло едва уловимо, ореховым, чуть сладковатым. Я растёр порошок между пальцев, лизнул и нахмурился. По вкусу и на ощупь он чем-то напоминал муку.

Я мысленно обратился к системе за отчётом.

/Объект: семенной порошок неопознанной культуры./

/Состав: крахмал, растительный белок, следы масел./

/Питательная ценность: высокая. Готов к употреблению без обработки./

Я медленно опустил коробочку. Крахмал и белок. То есть, считай, готовая мука, уже смолотая, прямо из растения. Чтобы получить муку из пшеницы, её надо вырастить, отвезти на мельницу, смолоть. Целая цепочка работ, на каждой из которых что-то теряется. А тут зерно само вызрело в порошок, расфасовало его по коробочкам, и оставалось только вскрыть скорлупу.

В голове у меня уже складывалось слово, которым я это растение назову. Мучник. Раз из него мука сыплется, то и зваться ему мучником.

Дома я высыпал содержимое двух коробочек в миску. Порошка вышло на две пригоршни, и Элиза, сунувшаяся под руку, разочарованно протянула, мол, и хлеба-то из такой малости не выйдет. Я долил в миску воды, бросил щепоть соли и стал месить.

Серая вязкая масса набухала прямо под моими пальцами, ползла через край миски, и я едва успевал подгребать её обратно. Из двух жалких пригоршней порошка получился такой ком теста, что из него впору было испечь десяток булок. Я месил и не понимал, откуда из горстки порошка берётся столько. Будто в эту муку уже подмешали дрожжи, и тесто поднималось само.

Я разделил расползающийся ком на караваи, и в печь их отправилось целых пять штук с одной только пары коробочек. Теста хватило бы и на десяток. Пока караваи пеклись, по дому пошёл приятный ореховый дух, будто я калил на сковороде орехи. Элиза караулила у заслонки печи, переминаясь с ноги на ногу, и каждые полминуты спрашивала, не пора ли доставать.

Через полчаса я вынул караваи из печи. Хлеб вышел на вид самый обычный. Румяная корка, мягкий серый мякиш, лёгкий и пористый. Я отломил горбушку, подул и откусил.

И остановился.

Хлеб был никакой. Совершенно пустой и безвкусный. У пшеничного каравая есть свой вкус, у ржаного свой, у ячменного третий, а этот не имел ровным счётом никакого. Я жевал, глотал, чувствовал, как тёплый мякиш ложится в желудке сытным комом, но язык мой при этом не получал ничего.

— Безвкусный, — я протянул горбушку Радовану. — На, проверь, может, у меня одного нёбо отнялось.

Помощник сжевал кусок, подумал и пожал плечами.

— И впрямь ничего не разберу, — заключил он. — Сытный, спору нет, а вкуса будто и не клали. Чудно.

Элиза тоже откусила, скривилась и потянулась к горшочку с мёдом, который нам пару дней назад принесла с рынка Беатрис. Капнула на корку, попробовала и заулыбалась.

— А с мёдом хорошо! — объявила она.

Своего вкуса у мучника, выходит, не было, и оттого под него годилось что угодно. Любишь послаще, полей мёдом. Просится к похлёбке, посоли да натри чесноком.

Я смотрел на пять караваев, выпеченных из двух коробочек, и считал в уме. На одном кусте таких коробочек десяток. Куст невысокий, места под себя берёт всего ничего. А растёт он на одной живке из торфа, которого у меня под боком, в болоте Бреннера, на сто лет припасено.

Готовая мука, которую само растение смолотило за меня. Возить её на мельницу и пускать под жернова мне уже не пришлось бы.

Я отложил недоеденную горбушку и подумал о Горных Ключах. О пустеющих наделах Столичного округа. Если этот мучник расплодить, если развезти его рассаду по голодным деревням, то людей, которым нечего класть в печь, на свете станет меньше.

Только вот ни одного такого растения, кроме этого, у меня пока не было. И как заставить мучник дать семена, я ещё не имел ни малейшего понятия.

Дверь скрипнула, и в дом вошла Беатрис. Лицо у охотницы было на удивление хмурым, словно я перед ней в чём-то провинился.

— Войцех, — сухо обратилась она ко мне. — Там к тебе какая-то столичная дворянка приехала. Говорит, мол, вы с ней давно знакомы. Хочет потолковать с тобой наедине.

Я хлопнул глазами. Дворянка? Уж не та ли знатная особа, что ранее слала мне письма? И с чего вдруг Беатрис так помрачнела? Решительно ничего не понимаю!

Я вышел на крыльцо.

У ворот стояла карета, на дверцах красовался герб с существом, похожим на грифона, держащего в когтях скипетр. Кучер возился с вожжами, а двое вооружённых людей, судя по всему охранники, нервно оглядывались по сторонам. Я скользнул по ним взглядом и перевёл его на женщину рядом с каретой.

На вид ей было около тридцати лет, не больше. Темноволосая, утончённые черты лица, нос как у хищной птицы. Для дворянки она была одета предельно скромно: серый дорожный плащ, высокие кожаные сапоги. Достаточно практичная одежда. Если бы не карета, я бы решил, что передо мной стоит состоятельная купчиха или предводительница разбойников.

— Господин Мейер. — Дворянка подошла ко мне почти вплотную. — Я рада с вами встретиться лично. Сожалею, что у меня не получилось этого сделать раньше. Моё имя — Изабелль Грейфам.

Беру свои слова обратно. По её осанке и походке было видно аристократическую выправку.

— Рад с вами познакомиться. — Я едва заметно кивнул. — Значит, это были ваши письма?

— Мои, — коротко ответила она.

— И ни одной подписи, — хмыкнул я.

— На то были веские причины, — пристально посмотрев мне в глаза, ответила дворянка.

— Мы можем всё обсудить у меня дома, — предложил я.

— Постою тут, — сухо ответила Изабелль. — Я не хочу подвергать вас и ваших близких риску, поэтому задерживаться на вашей земле не планирую.

Тем не менее она сюда приехала. Это может вылиться в определённого рода проблемы. Какие? Даже не могу представить. Но у неё явно были напряжённые отношения с графом, если она пыталась убедить меня в его опасности.

— Может, хотя бы присядем вон на ту лавку? — предложил я и кивнул в сторону скамейки поодаль от ворот. — Не хочу, чтобы нас подслушали.

— Ваша правда, — согласилась дворянка.

Мы отошли к скамейке. Охранники остались у ворот. Краем глаза я заметил Беатрис, которая топталась около сарая и делала вид, что чинит ремень на колчане.

— Граф фон Вальде, — начал я. — Что вы о нём знаете? И почему вы писали, что мне стоит его опасаться?

— Семена синекорневого бурьяна, достаточно убедительно? — сухо ответила дворянка.

— Подождите… — я выдержал паузу, чтобы осмыслить всё её сказанное. — Неужели граф имеет к этому непосредственное отношение?

— Всё верно, — тихо ответила Изабелль Грейфам. — Именно он дал эти семена землевладельцу Гулоса Ланге.

— Ничего не понимаю, — пожал я плечами. — Если он пытался с помощью Гулоса избавиться от меня…

— Всё очень просто, — перебила меня дворянка. — Вы оказались более перспективным землевладельцем, чем ваш бывший сосед. Изначально Родерик хотел с помощью Гулоса монополизировать все фермерские наделы в округе, но, увы, всё пошло не по плану. Вы не только упекли его марионетку за решётку, но и вырастили картофель.

— Значит, теперь граф хочет использовать меня в своих целях? — предположил я.

— Всё верно. Он считает вас настоящим самородком. Талантливым фермером, который поможет ему достичь его целей.

— И вы приехали меня предупредить, — усмехнувшись, ответил я. — Только вот я до сих пор не понимаю, какая вам от этого выгода?

Дворянка впервые отвела взгляд в сторону.

— Потому что граф уже убирал с дороги людей, которые знали о нём слишком много. Одним из них был мой брат.

Я промолчал. Где-то под рёбрами шевельнулось знакомое тяжёлое чувство, какое поднималось во мне всякий раз, когда я слышал про чужую смерть, устроенную расчётливым человеком.

— Доказательств, что он виновен в его смерти, увы, нет, — продолжила она, и пальцы её сжались на ткани плаща чуть крепче. — Но я всем своим нутром чувствую, что граф причастен к этому. Воспринимайте это как хотите.

Даже не знаю, стоит ли ей доверять. Она ведь вполне могла из желания отомстить оклеветать графа. Но у меня складывалось впечатление, что дворянка говорит правду.

— Сначала граф держал тут всё через Гулоса, — проговорила женщина. — Теперь он собирается подмять вас под себя.

— Меня? — переспросил я.

— Вас. — Она едва заметно склонила голову. — Граф не знает, в чём ваш секрет, господин Мейер. С Гулосом он держал в кулаке одну деревню. С вами он надеется подмять под себя весь фронтир.

— Зачем графу весь фронтир? — поинтересовался я. — Он ведь и так граф. У него достаточно власти.

— Затем, что ему мало быть графом, — горько усмехнувшись, ответила Изабелль Грейфам. — Кто спасёт империю от голода, тот и будет диктовать свои условия. Сначала он возьмёт под своё управление всех землевладельцев фронтира, за счёт поставок в столицу получит власть, а после объявит, что фронтир больше не желает оставаться в составе империи. И объявит себя новым королём этих земель. Мой брат понял это раньше времени. Наверное, поэтому его больше и нет в живых.

Король… Очень интересно получается. Значит, граф хочет стать новым правителем этих земель. А я для него был посредником в достижении этой цели. Родерик намеревался поднести императору дары фронтира, чтобы тот дал ему больше полномочий и власти, покуда сам граф готовил измену.

Я вспомнил строчку, которую система выдала мне в день подписания договора:

/Договор «Долг кровью». Обнаружено скрытое условие./

/Анализ незавершён./

— И что вы предлагаете делать? — поинтересовался я.

— Ждать и не идти у него на поводу, — подвела черту дворянка. — Я что-нибудь придумаю. Но мы, господин Мейер, не должны допустить, чтобы граф получил то, что желает.

Меньше всего мне хотелось бы ввязываться в дворянские разборки, которые меня не касаются. На сотрудничество с графом я пошёл, чтобы спасти Радована. Если мне придётся вступить в открытую конфронтацию с Родериком, меня и моего помощника просто отправят в Серые Земли. Ситуация оказалась гораздо запутаннее, чем я предполагал.

Да и вообще какое мне дело, кто будет править этими землями? Родерик, который планирует стать новым королём, или император, который никак не может закончить эту бессмысленную войну, пока все его подданные голодают в центральном округе?

— Поживём, увидим, — сухо ответил я. — Мне нужно всё хорошенько обдумать, прежде чем вынести окончательный вердикт.

— Вы разве не понимаете? — развела руками Изабелль Грейфам. — Если фронтир отделится от империи, то это плачевно для неё закончится. Она будет вынуждена подписать позорный мирный договор, потеряет большую часть своих земель. От вас сейчас очень многое зависит.

— А почему бы вам не рассказать об этом самому императору? Едва ли он обрадуется, узнав, что граф метит в короли.

— Боюсь, он мне не поверит, — опустив голову, ответила дворянка. — Сложно объяснить, но весомых доказательств у меня нет… Господин Мейер, — обронила она напоследок, — за урожаем граф приедет через три дня. Ни в коем случае не дайте ему того, о чём он попросит.

Карета тронулась, охранники верхом на лошадях двинулись следом, и пыль медленно осела на дорогу.

За спиной у меня скрипнула половица крыльца. Беатрис подошла и встала со мной рядом, молча, ни о чём не спрашивая. Постояла так, потом не выдержала.

— Что она тебе сказала?

— Что у меня три дня, — ответил я.

— На что? — нахмурилась Беатрис.

Я обвёл глазами свой двор. Огород, пристройку Иржи, дым над трубой, козлы с торфом под навесом и грядки с помидофелем, что уже наливались тяжёлыми боками. Всё это я поднял своими руками из ничего, и всё это граф собирался прибрать к рукам вместе со мной.

— Чтобы сообразить, как мне это удержать, — ответил я.

Радован встретил меня у порога с амбарной книгой под мышкой, и по лицу его я понял, что любопытство в нём давно перевесило приличия.

— Что за женщина? — выпалил он. — Беатрис говорит, столичная. Охрана при ней, карета с гербом. Войцех, ты ведь про графа говорил, да?

— Садись, — сказал я. — Сейчас я всё тебе расскажу.

Мы уселись за стол. Беатрис привалилась плечом к косяку и скрестила руки. Элиза, чутьё у которой работало лучше, чем у иного советника, тихо подхватила горшочек с кашей и улизнула к матери.

— Помнишь Гулоса? — начал я. — И как он пытался устроить диверсию с помощью селекционного сорняка на моём участке?

— Как такое забудешь, — проворчал Радован. — Мы же с синекорневым бурьяном столько намучались. Все руки в кровь стёрли, чтобы избавиться от него на участке.

— Бурьян в руках Гулоса оказался там не просто так. Гостья сообщила мне, что семена Ланге передал сам граф.

Радован медленно отложил перо, которое до этого вертел в пальцах.

— То есть как это — граф? Он же на собрании землевладельцев говорил, что хочет увеличить поставки провизии в центральный округ. Ты лекцию проводил, как выращивать картофель. Зачем ему распространять этот гадкий сорняк по фронтиру?

— Всё не так просто, — невесело усмехнулся я. — Он хотел, чтобы Гулос собрал в своих руках все земли округи. Только вот я помешал этому плану.

— Отправил его прихвостня за решётку, — подытожил Радован.

— Дело не только в этом, — добавил я.

Беатрис усмехнулась.

— И эта столичная дворянка приехала тебя об этом предупредить. По доброте душевной.

— У неё брат погиб. Говорит, граф приложил руку.

— Говорит, — повторила Беатрис. — Ты ей веришь, Войцех?

Я не ответил сразу. Она была права в одном: верить на слово — сомнительная идея. В рассказе Изабелль Грейфам было много моментов, которые ещё требовалось доказать.

— Так чью сторону мы примем? — не выдержал Радован. — Графа или этой знатной особы из столицы?

И вот тут я наконец понял, что меня всё это время беспокоило.

Они оба, и граф, и дворянка, говорили со мной так, будто я фигура на их шахматной доске.

Граф хотел, чтобы я вырастил для него новый сорт картофеля и спас империю от голода. Я согласился, потому что хотел спасти шкуру Радована. А когда система предупредила меня о скрытом условии договора, я сразу понял, что всё не так просто.

Изабелль толкала меня против графа, уверяя, что Родерик хочет сначала получить власть от императора, а потом и вовсе стать новым королём фронтира. Каждый тянул в свою сторону, и каждый был уверен, что без него я ничего не решу.

Но как бы они ни пытались мной манипулировать, тут есть один важный нюанс. Каждый из них без меня ничего не сможет сделать.

— Ни ту, ни другую, — опершись руками на стол, ответил я.

Радован моргнул.

— Что это значит?

— Смотри. — Я постучал пальцем по столу. — Графу нужны от меня регулярные поставки в центральный округ. Он собирается присвоить все мои заслуги себе, словно без него ничего бы не получилось. Только он не понимает самого главного: без меня он ничего не сделает. Пусть сколько угодно фантазирует, что будет править этими землями, но даже если он решит от меня избавиться, то навредит сам себе.

Я выложил анонимные письма Изабелль Грейфам на стол и указал на них.

— А Изабелль нужно, чтобы я не дал графу достичь его целей. Без меня она ничего не сможет ему сделать. Да и доказательств у неё нет, император ей вряд ли поверит. Я ей нужен куда сильнее, чем она мне.

Беатрис оттолкнулась от косяка и подошла ближе к столу.

— То есть выходит, они оба от тебя зависят. В одиночку они не смогут реализовать свои планы, — заключила Беатрис.

— Всё так, — кивнул я. — И оба думают, что это они мной вертят. Граф — потому что, если всплывёт, что Радован беглый преступник, нас обоих отправят в Серые Земли. Изабелль — потому что уверена, что успела настроить меня против графа. Каждый тянет одеяло на себя и ждёт, что я побегу выполнять его указания. — Я понизил голос. — А секрет в том, что я единственный в этой ситуации, кто может что-то решить. В открытую помыкать мной не выйдет ни у графа, ни у дворянки.

Радован задумчиво поскрёб подбородок.

— И что ты решил, Войцех?

— Я не буду плясать под их дудку, — ответил я. — Граф приедет через три дня — встречу его и посмотрю, что он предложит на этот раз. Изабелль будет ждать ответа — пусть ждёт. Пусть оба думают, что я выполняю их указания. Чем дольше они так считают, тем больше я узнаю: про графа, про его планы на столицу, про то, что на самом деле нужно этой дворянке и о чём она недоговаривает. А недоговаривает она немало.

— Опасная игра, — покачал головой Радован. — Как между двух жерновов.

— Жернова мелют то, что между ними положат, — ответил я. — А я не зерно. Я тот, без кого эти жернова просто два камня. Захочу — и в любой момент выдерну всё на своём участке подчистую. Главное — не выдать им, насколько они от меня зависят.

Я посмотрел в окно, туда, где над дальней грядкой темнела крона старого дуба. Под ним держалась вся моя земля, и оба аристократа об этом лишь догадывались, но знать не знали. Ни один из них не умел делать то, что умел я.

— Пока что мы просто смотрим и слушаем, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Нужно хорошенько разобраться в ситуации. Узнать их мотивы, понять, где правда, а где ложь, и только потом решать, стоит ли идти у кого-то из них на поводу. Если граф хочет отделить фронтир от империи, я этого не допущу — для простых людей это ничем хорошим не кончится. Но и на поводу у слепой мести дворянки идти не собираюсь.

— Ты меня прямо напугал, Войцех. — Беатрис улыбнулась уголком губ. — Я уж стала переживать, что ты полезешь в эти дворянские разборки. А ты сумел повернуть всё в свою пользу.

— Кто бы сомнева-а-ался, — весело протянул Радован.

— Да, пожалуй, — сухо ответил я.

Эх, если бы всё было так просто. Я до сих пор на крючке у графа: в любой момент он может за него дёрнуть, вытянуть нас с Радованом за жабры, как рыбу на берег. И что там за скрытое условие в нашем договоре, система так и не дочитала. Поэтому нужно быть предельно осторожным.

Если он узнает, что я веду дела за его спиной с этой дворянкой, у меня могут возникнуть большие проблемы. У меня есть три дня, чтобы утрясти этот вопрос.

Спал я в ту ночь дурно. Несколько раз просыпался, лежал, смотрел в темноту над собой и слушал, как под полом ворочается Корнепий. Только под утро я провалился в глубокий сон.

Поднялся я ближе к обеду и первым делом пошёл к мучнику.

Стоял он там же, у дуба, и за ночь выпустил ещё три коробочки. Я присел рядом на корточки, в коленях у меня знакомо хрустнуло, и раскрыл одну. Белый порошок просыпался мне на ладонь тонкой струйкой. Я смотрел на него и думал не про графа и не про его договор.

Думал я про Горные Ключи.

Была там деревня, где у соседки померли с голоду двое ребятишек, где тётка Марья пухла с недоеда, где земля второй год кряду не родила ничего живого. И если чутьё меня не обманывало, и «Взор Фермера» меня ещё ни разу не подводил, то ни проклятие, ни давняя война были тут ни при чём. Кто-то год за годом сыпал на те поля имперский катализатор и выжег из земли всю живку дочиста. Неужели они не знали о таком вреде удобрения?

Не верю! Вот хоть убейте, поверить в это мне сложно. Если у людей хватило ума изобрести такое удобрение, они должны были понимать и его риски.

Я сжал ладонь с порошком в кулак.

Мучник рос на одной живке из болотного торфа. Ни добавления изумрудного катализатора, ни особой возни он не требовал. Нужна ему была только земля, пропитанная живкой выше обычного, такая, как тут, у дуба. Оставался один тяжёлый вопрос. Как мне его размножить.

Я пригляделся к основанию стебля и потянулся ножом за слабым свечением в земле. Осторожно отгрёб землю вокруг корня. Корень сидел неглубоко, и под ним, на ладонь ниже, лежал клубень. Небольшой, с куриное яйцо, плотный, в золотистой кожуре. Я взял его в пальцы и ощутил, какой он тяжёлый для своего размера.

Ничего не понимаю. Как такое возможно? Ведь я посадил мучник с помощью семечка, а не клубня.

Система предоставила мне мало информации о мучнике. Вполне возможно, что это замечательное растение можно размножать не только с помощью семян, но и используя клубни. Ведь картофель выращивают идентичным способом!

Люди привыкли использовать мелкие картофелины в качестве семенного материала. Это самый простой способ выращивания. Если в прошлом году получилось собрать достойный урожай, то примерно такой же результат можно ожидать и в следующем. Потому что этот маленький клубень надёжно хранит в себе все ценные сортовые качества материнского растения.

Только вот не всё так гладко, как может показаться на первый взгляд. Картофель при таком способе выращивания склонен к вырождению. Этот маленький клубень способен накапливать самые разные заболевания, с каждым новым поколением снижается урожайность, да и размер оставляет желать лучшего.

Поэтому опытные садоводы выращивают картофель с помощью семян, которые образуются в плодах после цветения растения. Благодаря этому способу можно избежать проблем, которые возникают, если картошку посадить с помощью клубней.

Каждое семечко несёт в себе уникальный генетический материал. Поэтому чаще всего такой метод используют селекционеры. Может статься, что из семян получится посредственный картофель. Он будет мелким или неприятным на вкус, тут уж не угадаешь. Зато можно отобрать растения с ценными качествами для дальнейшего выращивания.

Я перевёл взгляд на раскрытую коробочку у корня, из которой сыпалась тонкой струйкой белая мучная пыль, и снова на недавно выкопанный клубень. Выходит, мучник можно выращивать как картофель. Это открывает мне немало путей на будущее. Да и прежнее моё недоумение теперь укладывалось в голове: одно и то же растение разом прячет под корнем клубень для расплода, а наверху, в коробочке, носит будущие семена.

Мучник и впрямь сродни паслёновым, тем же помидорам да картошке, хоть с виду и напоминает гречку. У него есть коробочка, как и у гречихи, только вот внутри хранится «мука». Мне кажется, что если дать ему созреть до конца, то из этого могут получиться семена.

А это значит, что у меня выйдет заниматься селекцией этого растения. Мучник даст фору любым злаковым культурам. Проблема с голодом в империи решится в считаные сезоны. Только сейчас всё упирается в нехватку рабочей силы.

Мне необходимо убрать весь этот лес, который окружает мою территорию со всех сторон. А на удобрениях из торфа я смогу стабильно снимать урожай, который накормит всю империю.

Я посмотрел на клубень, используя «Взор Фермера», чтобы перепроверить себя. Вскоре перед глазами вышло уведомление:

/Объект: клубень «Мучника»./

/Назначение: посадочный материал./

/В пищу непригоден. Вкус горький, вяжущий./

Так и есть, я не ошибся. Значит, клубень мучника в еду не годится, хоть и выглядит как картофелина, которую хочется пожарить на сковороде. Можно считать, что первое существенное отличие я нашёл. Хотя, учитывая мои способности, а именно «Изумрудную селекцию», можно и от этого негативного явления избавиться. Всё зависит от генетических ограничений.

«Изумрудная селекция» требовала от меня двух вещей: понять, что именно я хочу изменить, и держать под рукой довольно образцов на выбор. С первым проблем не возникло. Горечь в клубне меня не устраивала. Если убрать этот изъян, мучник перестанет быть просто «мукой на стебле».

Я закрыл глаза и воспользовался «Изумрудной селекцией»:

/Анализ генома: «Мучник», экземпляр естественный./

/Доминантный признак: накопление крахмала в коробочке./

/Рецессивный признак: горечь клубня (алкалоид, защитный)./

/Изменение возможно. Сложность: высокая./

Защитный алкалоид. Вот оно что! Растение специально делало клубень несъедобным, чтобы его не выкапывали звери и не лишали возможности размножаться. Умно. Природа вообще редко ошибается: то, что мне кажется изъяном, для самого мучника было способом выжить в этом мире.

Только мне его выживание в диком виде было ни к чему. Мне нужен был мучник, который растёт там, где мне удобно.

Я высыпал муку на ладонь. Из-за естественного потоотделения она постепенно стала превращаться в кашицу. Такое не посадишь и тем более не сохранишь до весны — сгниёт в первый же день.

Значит, нужно помочь мучнику пройти весь жизненный цикл, чтобы он дал полноценные семена.

Сейчас я изумрудный катализатор использовал только для крайних случаев. Но была у него одна особенность, которую я выяснил ещё при выращивании картофеля: ускорение естественного созревания не оказывало негативного влияния на содержание живки в почве. Я лишь подгонял время, чтобы не ждать следующего сезона.

Я смешал полученную кашицу с изумрудным катализатором и сжал ладонь. Вскоре система предоставила новое уведомление:

/Запущен процесс ускоренного дозревания./

/Объект: семенная коробочка «Мучника»./

/Влияние на почву: отсутствует./

/Расход живки: умеренный./

Я почувствовал, как семенной материал мучника меняется на глазах. Влага из мягких микрозёрнышек уходила внутрь, оболочка постепенно твердела. Открыв ладонь, я обнаружил, что белой муки там больше не было.

На её месте лежали мелкие зёрнышки — каждое размером с песчинку. Я пересыпал горсть из ладони в ладонь. По ощущению как песок. Семена больше не расползались, не прилипали к ладоням. Я попробовал раздавить одно ногтем — не поддалось.

Вот это уже идеальный семенной материал. Такое и до весны долежит, и в землю ляжет как полагается.

Я разглядывал зёрнышки на ладони и не мог отделаться от ощущения, что они слишком мелкие. Каждое с песчинку, не больше. Для растения, которое я мысленно уже окрестил спасением от голода, это было странно.

Я нахмурился и сравнил полученные семена с тем самым первым семечком, с которого всё началось. С тем, что я нашёл и которое дало этот единственный куст. Оно было заметно крупнее. Не сказать чтобы огромное, но рядом с этими песчинками смотрелось чуть ли не валуном.

Выходит, потомство мельче родителя. И это уже наводило на мысли.

Я перебрал в голове несколько вариантов.

Первый — найденное семечко было реликтовым. Остатком какого-то древнего, давно одичавшего сорта, который когда-то возделывали, а потом забросили. Нынешний мучник просто выродился до жалкой дикой формы, растерял всё, что в нём когда-то вывели.

Второй вариант — найденное семечко само по себе уже выродилось. То есть какая-нибудь случайная мутация, а вот эта мелочь как раз и есть нормальный вид мучника. Тогда я зря радовался. Крупных коробочек мне от него не дождаться без долгой работы.

И третий, самый прозаичный. Я попросту не смог соблюсти каких-то условий, о которых попросту не знаю. Допустим, ускорил созревание катализатором, заставил растение проскочить весь цикл за минуты вместо нескольких недель или месяца, поэтому оно банально не успело набрать массы как следует.

По-хорошему, чтобы разобраться, мне нужно высадить и то найденное семечко, и эти мелкие зёрнышки — оба в нормальных условиях, без всякого изумрудного катализатора, — и сравнить, что вырастет. То первое семя я нарочно оставлю без ускорения, чтобы оно само набрало свою настоящую массу. Только так я пойму, с чем имею дело — с выродившимся видом, с реликтом или со своей собственной поспешностью.

Но это потом. Сейчас у меня на руках был хоть какой-то семенной материал, способный долежать до весны. А выяснять родословную мучника я буду уже на грядках, когда срублю весь лес и получу под посадки оптимальный для масштабного выращивания объём земли.

Вскоре я вернулся обратно к дому. Голова была забита мыслями, что мне сделать с мучником: как его улучшить, избавиться от высокого содержания алкалоида в клубне. Навстречу ко мне бежала Элиза, и по её лицу я сразу понял — что-то стряслось.

— Войцех! — прерывисто хватая воздух, она остановилась передо мной. — Где ты пропадал всё это время? Я тебя уже целый час ищу. Маме плохо. Совсем плохо.

— Что значит плохо? — насупившись, спросил я. — Ей же доктор помог, лекарство какое-то назначил… Болезнь отступила же?

— Мама опять не встаёт весь день, — сестра руками мяла подол платья. — Лежит, дышит очень тяжело. Того и гляди, что задохнётся. И… — сестра запнулась, подбирая слова по-детски, как делала всегда, когда пугалась. — Страшная стала. Лицо как у ведьмы из сказок. Я её разбудить хотела, а она еле глаза открыла.

Тяжёлое дыхание… Вот это мне сразу не понравилось. С чем угодно можно подождать, но если человеку трудно дышать — это уже дурной знак. Я хоть и не врач, но с сердцем успел в прошлой жизни намучиться, поэтому немного в этой теме разбирался, на житейском уровне.

— Веди, — коротко бросил я и зашагал следом за ней к амбару.

По пути я лихорадочно соображал. Мать долго болела ещё в центральном округе, потом пошла на поправку благодаря лекарству. Дорога сюда была долгой, тяжёлой. Может, просто подхватила какую-то заразу в пути или простыла где-нибудь на ночёвке под открытым небом? Хотелось верить, что так.

Внутри амбара было темно. В дальнем углу, отгороженном холщовой занавеской, на лавке с соломенным тюфяком лежала мать. Я отдёрнул ткань и замер.

Лицо её и впрямь было не узнать. По коже, от шеи и выше, расползлась странная сыпь: мелкие красноватые бугорки, кое-где уже наливающиеся мутной жидкостью. Они были везде: на лбу, на щеках, спускались по шее под рубаху. Мать дышала часто и поверхностно, и при каждом вдохе раздавался хрип.

— Мам, — я опустился на колено рядом с лавкой и осторожно положил ладонь ей на лоб.

Жар. Даже без градусника скажу, что у неё температура. Явный признак воспалительного процесса.

Она с трудом приоткрыла глаза. Узнала меня, попыталась улыбнуться, но вместо этого начала кашлять так, что всё её исхудавшее тело сотрясалось. Казалось, ещё немного, и она выкашляет лёгкие!

— Войцех… сынок… — пытаясь подняться, прошептала она. — Не подходи… близко. Вдруг заражу ещё тебя.

— Лежи, не разговаривай, — я мягко прижал её плечо к тюфяку, не давая встать. — Береги силы.

За спиной у меня послышалась возня. Жена Иржи, по имени Ванда, подошла ко мне и заглянула за занавеску. Женщина тут же отшатнулась, прикрыв рот ладонью.

— Боги! Да что ж это делается! — пятясь, затараторила она. — Сыпь по всему телу! Это ж зараза, истинная зараза! Она хворь эту из столичного округа притащила!

— Ванда, — глухо начал Иржи, ковыляя следом за женой.

Но та уже разошлась, голос её зазвенел на весь амбар:

— Да ты глянь на неё! Вся в пятнах! Это самый настоящий мор! Она ж нас всех перезаразит! Детей моих! Мои-то с чего страдать должны⁈ Гнать её надо отсюда, в лазарет, куда угодно, лишь бы подальше! Не то и недели не пройдёт — все тут перемрём!

— А ну закрой рот! — рявкнул Иржи так, что баба осеклась на полуслове.

Старый инженер опёрся на костыль и навис над женой, и лицо его покраснело от гнева.

— Ты вообще ополоумела, баба? — процедил он. — Нас кто приютил, когда мы как бродяги по дорогам шатались? Кто крышу над головой дал, работу, кусок хлеба детям нашим? Войцех! А ты теперь его родную мать на улицу выгнать предлагаешь, помирать под забором⁈ Как у тебя язык повернулся такое сказать?

Я прекрасно понимал её чувства, но жена Иржи действительно перегнула палку. Благо её муж оказался вполне адекватным, и мне не пришлось даже вмешиваться в эту ситуацию. Я видел, что ему было передо мной стыдно. Он то и дело поглядывал на меня, ожидая, что, возможно, я после такого прогоню его семью со своей земли.

— Так дети ж… — пискнула Ванда, но уже без прежнего напора.

— А его сестра — не дитя? — отрезал Иржи. — А сам он? Заткнись и иди отсюда, не позорь меня. Чтоб я больше такого не слышал, не то своей рукой за ворота выставлю тебя, а не их!

Ванда, поджав губы и пробормотав что-то под нос, выскользнула из амбара. Остальные присутствующие тоже притихли, переминаясь у входа.

Я слушал их вполуха. Сейчас все мысли крутились вокруг лежащей передо мной матери. Хворь из столичного округа… В словах глупой бабы, как ни противно было это признавать, могло быть зерно правды. Только вот никакое это не «проклятие чернокнижников». Какое-то заболевание, только вот окончательный диагноз может установить лишь человек, имеющий в этой сфере хоть какие-то познания.

Я лекарем сроду не был. В прошлой жизни дальше градусника и таблеток от сердца мои познания не простирались. Но кое-что в голове всё же отложилось из книг, фильмов, из обрывков разговоров.

Сыпь, которая идёт волдырями. Жар. Кашель. И это тяжёлое, клокочущее дыхание.

Первое, что пришло на ум, — оспа. И от одной этой мысли по спине невольно пробежал холодок. Если я угадал, то дело и впрямь дрянь. В мире без нормальной медицины, без прививок и антибиотиков, оспа выкашивала целые деревни. А если ещё и заразная стадия началась…

Я заставил себя отбросить панику. Гадать можно сколько угодно. Может, оспа. Может, корь. А может, какая-нибудь местная зараза, о которой я и не мог даже догадываться и которой в моём прежнем мире вовсе не существовало.

Мне нужен был тот, кто хоть что-то смыслит в болезнях. А такой человек в округе был всего один.

— Радован! — крикнул я, не оборачиваясь.

Помощник, до того молча торчавший у входа, тут же протиснулся ко мне.

— Здесь я, Войцех.

— Бегом к Луке, — не отрывая взгляда от матери, я говорил быстро и чётко. — Привези старика. Хоть из-под земли его достань, но чтоб он здесь был как можно скорее. Скажи, что моя мама болеет. Обязательно упомяни сыпь, проблемы с дыханием и кашель.

Радован замялся на долю секунды.

— Так Лука ж… он больше по скотине мастак. Видно же, что тут явно серьёзное заболевание. Может, лучше в город отвезём?

— Других лекарей в округе всё равно нет, — отрезал я. — А он хоть в хворях да в травах понимает побольше нашего. Кости вон Миколаю вправил, да и мне тоже не один раз помог. До города добираться очень долго. Я боюсь, что ей станет хуже. Поэтому пусть сначала Лука осмотрит, а если не сможет помочь, тогда поедем. Я не хочу её лишний раз мучить.

Помощник кивнул и выскочил из амбара. Я снова повернулся к матери. Она опять впала в забытьё, лишь грудь её тяжело и судорожно вздымалась с каждым свистящим вдохом. Элиза, бледная как полотно, опустилась на колени с другой стороны лавки и взяла материнскую руку в свои ладони.

— Войцех, — прошептала сестра, глядя на меня снизу вверх полными слёз глазами. — Она же поправится, да? Мы ж её вылечили тогда. Лекарство ведь помогло. Неужели опять?

Я молчал. Что я мог ей сказать? Что не знаю? Что, может быть, это смертельная зараза, против которой у меня нет ни средства, ни знаний?

— Принеси воды холодной из колодца, — вместо ответа сказал я как можно спокойнее. — И тряпицу чистую. Будем жар сбивать, пока Лука едет. Лоб ей оботрём, ей должно полегче стать.

Элиза, обрадованная тем, что хоть чем-то может помочь, вскочила и убежала. А я остался сидеть рядом, глядя на горящее лихорадочным румянцем и уродливой сыпью лицо матери.

Я и сам понимал, что сижу почти вплотную к тому, что Ванда не зря назвала заразой. Если это и впрямь оспа в заразной поре, то я подставляюсь, и Элиза тоже. Только встать и уйти, бросить мать одну я всё равно не мог, поэтому загнал эту мысль поглубже и решил после непременно отослать сестру держаться от больной подальше.

Хрип в её груди не давал мне покоя. Сыпь — это полбеды, сыпь можно перетерпеть. А вот лёгкие… Если зараза добралась до лёгких, если воздух перестаёт в них проходить — тут уже ничего не поможет…

Я осторожно стянул ворот её рубахи чуть ниже, разглядывая сыпь на груди. Бугорки шли частыми россыпями. Одинаковые, ровные, налитые. Где-то я читал, что именно так и отличают оспу от прочих болячек — все волдыри в одной поре, словно по команде высыпали.

Стоп.

Мысль обожгла меня, заставив выпрямиться. Яд. Я тогда вытянул из неё токсин солнечника, отделил отраву от её собственной живки.

А болезнь? Зараза, что мучает мать изнутри, — разве это не та же отрава, только живая? Что, если попробовать?

Я попытался использовать свои силы, чтобы помочь ей, но система никак не реагировала. У меня была возможность вылечить любое телесное повреждение — порез, глубокое ранение, — но вывести подобную заразу не удавалось. Видно, в том и разница: отраву солнечника можно было ухватить и вытянуть, как занозу, она в теле чужая. А хворь расползлась по матери живым корнем, вплелась в неё саму, и где тут она, а где сама мать, система отделить не умела.

Остаётся лишь ждать, когда придёт Лука… Я готов вырастить любую целебную траву, сделать всё, что угодно, лишь бы ей стало легче.

Лука в сопровождении Радована пришёл через сорок минут. За спиной лекаря болталась сумка, из которой, как обычно, торчали пучки целебных трав.

— Где она? — увидев меня, буркнул он вместо приветствия.

Я провёл его в дальний угол амбара, где на соломенном тюфяке лежала мать. Элиза вскочила с табурета, уступая место, но Лука только махнул на неё рукой, мол, сиди, не помешаешь мне.

Он опустился на одно колено с кряхтением и долго смотрел на лицо мамы. Потом приложил ладони ко лбу, чуть позже оттянул нижнее веко, заглянул в воспалённый, слезящийся глаз. Заставил открыть рот, посветил туда лучиной, которую Ванда поднесла без всякой просьбы. Послушал, прижавшись ухом к груди, как она дышит.

— Кашляет давно? — не оборачиваясь, спросил он.

— Со вчерашнего вечера, — неуверенно ответила Элиза. — С мамой всё будет хорошо?

Лука ничего не ответил. Старик откинул одеяло, осмотрел шею, потом запястья. По его лицу стало понятно, что он близок к разгадке. Я заметил бледную россыпь пятен на сгибе локтя, уже подсыхающих, теряющих цвет.

— Тельчанка, — сказал он и встал в полный рост. — Местные лекари её называют ещё хворью колонистов. Каждый, кто приехал из центрального округа на фронтир, заражается этой болезнью.

— Насколько эта болезнь опасна? — поинтересовался я.

— Эх, как бы тебе объяснить, Войцех… — Старик стал чесать затылок. — Обычно как? Пару дней лихорадит, на теле сыпь появляется. Человек неделю лежит, и потом всё обойдётся. Помирают от этой хвори нечасто. Старики разве что да дети малые. Или у кого здоровье и без того слабенькое.

Он покосился на меня из-под седых бровей, и я понял, к чему он ведёт, ещё до того, как он договорил.

— Мне её дыхание не нравится. Давненько я такого не видел, — хмуро заявил Лука. — У твоей матери хворь глубоко засела. На лёгкие пошла. Плохой признак. Ну, есть на это свои причины.

Я и так понял, к чему он клонит, хоть и не разбирался в медицине. Лука намекал на общее истощение организма, связанное с голодом в центральном округе. Из-за этого, судя по всему, она и переносит эту хворь так тяжело.

— И что, лекарства от неё нет? — допытывался я.

— А какое тут лекарство? — Он пожал плечами. — От тельчанки снадобья нету. Тело само должно хворь перебороть. Единственное, что мы можем сделать, — это помочь телу не сдаться.

Он принялся выкладывать из сумки пучки трав, тыча в каждый пальцем.

— Вот это, желтокорень, заваришь и поить будешь. Горький, зараза, но с мокротой борется хорошо, легче откашливаться ей будет. Лёгкие от неё освобождать надо, иначе может во сне захлебнуться. — Он выложил второй пучок. — Это от жара. Если рукой прикоснёшься ко лбу и чувствуешь, что её лихорадит, отпаивай малыми глотками, чем чаще, тем лучше. И воды, воды побольше пусть пьёт. Только кипячёную!

Это был явно какой-то вирус. Можно только сбивать температуру, разжижать мокроту, не допустить обезвоживания и ждать, пока иммунитет сам справится. Лука, сам того не зная, расписывал мне классическую поддерживающую терапию. И про себя я отметил, что оспа, которой я перед тем так испугался, оказалась ни при чём.

— Сколько ей ещё так лежать? — спросил я.

— Кто ж его знает. — Старик пожал плечами. — Неделю, а может, и две. По её состоянию будет видно, но лучше ей лишний раз не вставать. Ей нужно набираться сил.

— А заразно это? — вмешалась в разговор Ванда. — Нам-то, остальным, чего бояться?

Лука усмехнулся, будто жена инженера спросила какую-то глупость.

— Заразно, а как же. Хворь через кашель передаётся. Кто рядом дышит, тот её и подхватит. Избежать этой болезни на фронтире никому не удастся, — старик внезапно крепко схватил меня за руку, повернул ладонью кверху и ткнул пальцем в тыльную сторону, ближе к запястью. — Гляньте сюда. Видите?

Я присмотрелся. На коже, там, где он показывал, белели три-четыре крохотные точки.

— Войцех уже переболел этим заболеванием. Может, и не заметил даже — почесался денёк-другой, и хворь сошла на нет. Остались только вот такие небольшие шрамы. Второй раз его тельчанка уже не возьмёт. Переболел — и всю жизнь можешь не бояться этой напасти.

Иммунитет, мысленно перевёл я. Переболел, и выработались антитела. Вот тебе и природная вакцинация фронтира.

Увы, доступа к прошлым воспоминаниям у меня не было. Я не знал, при каких обстоятельствах это произошло. И даже на эти точки на теле прежде внимания не обращал.

— Будешь лечить, как сказал, — глядя мне в глаза, повторил старик. — Я завтра утром приду и послушаю её дыхание. Если станет хуже, то придётся изменить тактику лечения.

— Спасибо, Лука, — сказал я искренне.

— Благодарить будешь, когда она встанет на ноги.

Я наклонился к Элизе, шепнул, чтоб она поставила греть воду, и тут…

Раздался оглушительный звон, а система предоставила уведомление:

/ВНИМАНИЕ. Аномальная активность регионарного узла живки./

/Глубинный резерв: расход превышает приток./

/Скорость убыли нарастает. Источник проблемы: не определён./

Я посмотрел на лица людей, присутствующих в амбаре. Они не слышали этот звон. Судя по всему, система отреагировала так чутко, что у меня чуть не лопнули барабанные перепонки.

Я нахмурился. Раньше система меня по этому поводу не дёргала, значит, дело серьёзное.

— Войцех? — Элиза заметила, как я переменился в лице. — Что-то не так?

— Мне нужно отлучиться. Ненадолго. — Я повернулся к Луке. — Побудь с мамой, пока меня нет. Я скоро вернусь.

Я выскочил из амбара и побежал в сторону дуба. Не знаю, что с ним происходит, но такого оглушительного звона в ушах мне испытывать не доводилось. Система словно обозначила, что проблема очень серьёзная.

Через пять минут я уже был на месте. Дуб изменился: листья обвисли, часть из них пожелтела, свернулась трубочками, будто дерево заболело. Несколько нижних ветвей засохли совсем. Теперь они выглядели голыми, серыми сучьями, торчащими из общей кроны. Раньше их тут не было. Я бы заметил, ведь я искал отмершую часть, чтобы сделать инструменты.

Вполне очевидно, что дерево умирало. Только причины понять я не мог.

Я поднёс ладонь к стволу, не касаясь, и снова мысленно обратился к системе.

/Анализ узла…/

/Резерв ниже критической отметки. Расход многократно превышает восполнение./

/Источник расхода: за пределами зоны контроля./

За пределами зоны контроля…

Я стоял и не понимал, что мне делать в этой ситуации. Сперва мне подумалось, что, может, Бажей решил срубить себе пару веток на инструменты, или лесорубы Казимира Корна зашли на мою территорию. Но дерево было целым, никаких внешних признаков вмешательства человека.

Внезапно мне пришла на ум сомнительная мысль. Обратиться к узлу живки на давно забытом языке жителей этих земель. Тех самых, что написали книгу, по которой меня учила читать мать Руфь. Тех, кто запер с помощью защитного барьера из живки первородных комаров на болотах.

Я вспомнил мать Руфь и её уроки. То, как она водила пальцем по воздуху, выводя знаки доимперского языка. Она тогда сказала мне странную вещь, я запомнил почти дословно: «Этим языком не приказывают. Этим языком — спрашивают. И иногда тебе отвечают».

Я тогда счёл это своеобразной местной поэзией, которая мне совсем не пригодится. Но сейчас эти слова казались мне чем-то вроде заклинания, способом общения с тем, что не может говорить.

Закрыв веки, я положил ладонь на кору дуба. Медленно я стал выводить пальцем первые слова. Я старался не торопиться, чтобы не исказить смысл сказанного. Большая часть уроков была посвящена чтению, поэтому с написанием символов у меня была определённая проблема.

Сначала ничего не произошло. У меня даже невольно сложилось мнение, что я занимаюсь полной чепухой. Выводить пальцами узоры на дереве с закрытыми глазами? И что я надеюсь получить?

Внезапно сквозь закрытые веки я увидел жёлтое сияние. Я резко убрал ладонь в сторону. На коре постепенно стала проступать вязь. Я бы даже сказал, что почерк её был необычным. Словно её писал человек.

Медленно. Терпеливо. Как ребёнку.

И я начал понимать, что произошло.

Следующий том здесь! https://author.today/reader/614750/5868721

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.