В небольшую частную лечебницу на Сергиевской мы приехали к одиннадцати утра. На крыльце дворник скалывал ломом наледь, недовольно поглядывая на наши сани.

Горчаков отпустил Михаила в тот же день, когда я ему велела. Оболенский дошёл до ближайшего трактира, где успел представиться, и там же потерял сознание. Орлов со своими людьми нашли его уже в больнице. У дяди были сломаны два ребра, разбиты губы и заплыл правый глаз. Интересно, зачем его избили? Вероятно, он пытался сопротивляться, но врагов было больше.

Палата оказалась вместительной и с окном в сад. Михаил лежал поверх одеяла, в простых штанах и чистой рубахе, под которой виднелись бинты. При нашем появлении открыл здоровый глаз.

— Кто вы?

Я подошла, села на стул у изголовья и взяла его за руку.

— Александра я.

— Саша⁈ — выдохнул он, приподнимаясь.

— Всё хорошо, дядя Михаил. Не волнуйтесь так. Как вы?

— Жив, — он попытался улыбнуться, но дёрнулся от боли в скуле и замер. — Доктор сказал, через неделю поднимусь.

— Это хорошо…

Помолчали и заговорили одновременно:

— Сашенька, прости, я не знал, что ты в такой беде очутилась…

— Дядя Миша, завтра заседание, на котором всё должно решиться…

Замолчали и улыбнулись друг другу.

— Давайте я всё расскажу по порядку, — вздохнула я, откидываясь на спинку стула.

— Слушаю, — посерьёзнел Оболенский.

Я начала с гибели родителей, поведала о лечебнице, о побеге и как скрывалась от Горчаковых, и что продолжаю делать это до сих пор. Рассказала про беду, случившуюся с Ильёй Петровичем.

— Доктор не велит его беспокоить. Но Громов обещал прислать другого присяжного поверенного.

— Слушание, говоришь, уже завтра? — Михаил досадливо поморщился. — Быстро, однако.

— Веригин не стал тянуть. И наверное, это даже к лучшему.

— Я приду.

— Нет.

— Сашенька… — нахмурился собеседник.

— Дядя, вы сейчас должны лежать и лечиться. А на суде всё будет хорошо.

Михаил прикрыл глаз, на лице проступила досада на свою беспомощность.

— Хорошо, будь по-твоему.

— Вы помните пленителей? — сменила тему я.

— Нет, они лица прикрыли, — зло поджал губы Оболенский, — подлецы. Но ты, судя по твоим глазам, знаешь, кто за этим стоит?

— Горчаковы, — ответила я. — Но доказать их причастность будет сложно.

Михаил задумчиво кивнул.

— Саша, есть ли у тебя люди, чтобы послать их Бологое, отыскать моего Прокофия?

— Найдутся, — кивнула я. — Сделаем.

Мы поговорили ещё немного, и я откланялась. Этот дядя мне понравился прямотой речей и вроде как камня за пазухой не держал. Впрочем, время покажет, какой он на самом деле.

Мы вышли через чёрный ход, я же думала о Горчакове и его беременной молодой жене, Софье Аркадьевне.

Я, естественно, не собиралась причинять ей вред, но именно она была той целью, моим ключиком в случае захвата князем кого-то из моих близких.

День слушания наступил слишком быстро. Имени нового поверенного Илья Петрович мне так и не сообщил, лишь хитро улыбался.

Без пяти девять я вошла в зал номер три. На мне было то же тёмно-синее шерстяное платье, волосы собраны в строгий узел. Мотя утром так туго воткнула шпильки, что кожа на затылке ныла до сих пор.

Стол стороны просительницы стоял пустой.

Обещанный помощник не явился.

Я села и положила перед собой папку. Всё внутри меня дрожало от страха. Надо просить о переносе заседания, самой мне не вытянуть…

Голубев поднял голову, посмотрел на всё ещё пустующее место рядом со мной. Его брови поползли вверх, он тут же наклонился к князю и что-то быстро ему сказал, тот довольно усмехнулся.

Андрея сегодня не было, видно, сторожит мачеху.

Веригин вошёл ровно в девять. Мы поднялись, потом сели.

— Сторона просительницы, — обратился он ко мне. — Кто представляет интересы графини Оболенской?

Я встала.

— Ваше высокородие, мой присяжный поверенный, Илья Петрович Громов, всё ещё в городской больнице и явиться не может. Он обещал прислать вместо себя поверенного, но до сей минуты тот не явился. Прошу суд отложить слушание.

— Сторона попечителя возражает! — тут же подскочил Голубев. — Дело уже откладывалось по причине внезапной болезни поверенного просительницы. Все существенные доказательства представлены, свидетели допрошены. Дальнейшее промедление только умножит беспорядок.

Веригин посмотрел на меня поверх очков:

— Суд не находит оснований к новому отложению. Если поверенный не явился, просительница может вести дело лично.

В зале зашептались. Я стояла, держась пальцами за край стола, и пыталась собрать разбежавшиеся мысли в кучу. Голубев довольно улыбнулся и потянулся к своим бумагам.

И в этот момент за моей спиной скрипнула тяжёлая дверь.

Все обернулись.

В дверях стоял мужчина в распахнутом пальто из тёмного сукна, под пальто чёрный фрак присяжного поверенного, белая сорочка и чёрный галстук-бант; в левой петлице серебрился знак, такой же, как у Ильи Петровича. В правой руке он держал кожаный портфель, в левой — каракулевую шапку.

Высокий, с породистым узким лицом, с чёткими чертами и короткой русой бородой. На висках едва заметная седина и глаза… чёрные, как ночь, цепкие.

Он шагнул в зал, и дверь за ним закрылась с глухим стуком.

Оставив без внимания удивлённые взоры и шёпот, незнакомец прошёл вперёд уверенной походкой хищника. Я заметила, как напряглось лица Голубева и Горчакова, как недоумение и тревога отразились в их глазах. Они не знали, кто это. Но они инстинктивно чувствовали исходящую от него угрозу.

Тем временем мужчина остановился рядом со мной. Вблизи он был ещё более внушительным: широкие плечи, прямая спина, идеальная осанка человека, привыкшего командовать. Тёмные волосы с проседью на висках, возраст — около сорока.

— Прошу прощения, ваше высокородие, — обратился он к Веригину. — Задержан был по обстоятельствам, связанным с удостоверением полномочий. Прошу не ставить сего в вину стороне просительницы.

Судья хмыкнул и уточнил:

— Кто вы?

— Пётр Ильич Громов, присяжный поверенный округа Санкт-Петербургской судебной палаты, надворный советник. Прибыл для замещения присяжного поверенного Ильи Петровича Громова в настоящем слушании. Передоверие, удостоверенное нотариальным порядком, при мне.

— Ваше высокородие, — вскочил Голубев, — сторона попечителя просит обратить внимание суда: доверенность дана не самой просительницей, а её отсутствующим поверенным. Возникает вопрос о пределах полномочий.

— Разумеется, — холодно ответил Пётр Ильич. — Именно потому я и прошу суд дозволить просительнице подтвердить мои полномочия лично. Александра Николаевна присутствует в зале и может сделать это немедленно.

— Просительница подтверждает полномочия Петра Ильича представлять её интересы в настоящем слушании? — перевёл взгляд на меня Веригин.

Я поднялась.

— Подтверждаю, ваше высокородие. Прошу допустить Петра Ильича к ведению моего дела.

Судья ещё раз просмотрел бумагу. В зале стояла редкая тишина.

— Суд допускает Петра Ильича Громова к участию в деле в качестве поверенного просительницы, — произнёс в итоге судья. — Возражение стороны попечителя отклоняется.

Пётр Ильич сел рядом со мной и лишь тогда посмотрел прямо на меня.

— Александра Николаевна, — сказал он тихо, чтобы слышала только я. — Отец велел передать: не беспокойтесь и доверьтесь мне.

Я не удержалась:

— Вы опоздали.

— Думаю, я пришёл вовремя, — его губы дрогнули в едва заметной улыбке.

И, не дав мне ответить, открыл портфель, вынул чистый лист, положил перед собой карандаш и поднял глаза на Веригина.

— Сторона просительницы готова продолжать.

— Итак, имеются ли у стороны просительницы ещё свидетели для допроса?

— Да, ваше высокородие, — Пётр, не торопясь, встал, картинным движением распахнул чёрный фрак, чтобы тот не стеснял в плечах, и продолжил, — сторона просительницы вызывает свидетеля профессора Бехтерева Владимира Михайловича, заведующего кафедрой душевных и нервных болезней Императорской Военно-медицинской академии.

— Сторона просительницы полагает личный допрос необходимым? — уточнил судья.

— Полагает, — кивнул Громов-младший.

Голубев тут же подался вперёд, готовый возразить, но Пётр уже повернулся к двери для свидетелей и не дал противнику и доли секунды.

— Прошу вызвать.

Это прозвучало так, будто распоряжение в зале раздавал он, а не суд. Голубев на мгновение замер с открытым от удивления ртом. Веригин же просто кивнул приставу. Дверь отворилась.

Бехтерев вошёл упругой походкой. На нём был тёмный сюртук, на лацкане сверкал академический значок. Поклонился суду, поздоровался с залом коротко и встал за кафедрой.

Священник вышел вперёд, пристав поднёс крест и Евангелие. Бехтерев присягнул, не глядя по сторонам.

— Ваше имя, отчество, фамилия, звание и должность? — спросил Веригин.

— Бехтерев Владимир Михайлович, доктор медицины, ординарный профессор Императорской Военно-медицинской академии, заведующий кафедрой душевных и нервных болезней.

— Состоите ли в родстве со сторонами по делу?

— Не состою.

— В служебной зависимости?

— Не состою.

— Известна ли Вам просительница, графиня Оболенская Александра Николаевна, лично?

— Известна. По моему приглашению она была подвергнута клиническому осмотру в стенах академии в прошлом месяце.

— Кем именно произведён осмотр?

— Мною лично.

Веригин сделал пометку и кивнул Петру:

— Слово стороне просителя.

— Владимир Михайлович, — заговорил тот, — знакомились ли Вы с обстоятельствами дела до осмотра?

— Нет. Я сознательно отказался от ознакомления с какими бы то ни было бумагами по делу до самого осмотра. Это моё неизменное правило при освидетельствовании. Чужое мнение и выводы я изучаю после.

— Каков был Ваш собственный вывод?

— Признаков душевного расстройства у графини Оболенской я не нашёл. Сознание ясное, ориентировка во времени и месте полная, память на ближние и отдалённые события сохранна. Мышление последовательное, без скачков и навязчивых идей. Бреда нет, помрачения нет. Аффект соразмерен поводу, что в её положении я полагаю прямо желательным.

— Соразмерен — что означает?

— Что она боится, когда есть чего бояться и спокойна, когда нет поводов для беспокойства. Безумные нередко смеются на похоронах и плачут на свадьбах. Здесь обратное.

В зале кто-то тихо хмыкнул.

— У меня вопросов больше нет, — кивнул Громов и отступил от кафедры.

Судья повернулся к Голубеву.

— Сторона попечителя имеет вопросы?

Адвокат Горчакова встал, нервно одёрнул сюртук.

— Профессор, ваш осмотр продолжался…

— Час и сорок минут, — мгновенно ответил Бехтерев, не дожидаясь окончания вопроса.

— Час и сорок минут, — повторил Голубев с лёгкой ноткой скепсиса. — Не находите ли вы сей срок недостаточным для заключения столь решительного, как полное отсутствие душевного расстройства?

— Нет, не нахожу.

— Однако же…

— Господин адвокат, — спокойно перебил Бехтерев, — длительность осмотра определяется его содержанием, а не часами. За час и сорок минут опытный врач способен вызвать у симулянта те противоречия, которые сразу его выдают, и пронаблюдать у действительно больного те устойчивые признаки, которые скрыть невозможно. Ни того ни другого у графини Оболенской я не обнаружил.

— Симулянтом, стало быть, вы её не считаете?

— Не считаю.

— А приходило ли вам в голову, что лицо, длительно содержавшееся в лечебнице, могло в самой этой лечебнице научиться производить впечатление здорового человека?

Бехтерев чуть наклонил голову к правому плечу, задумчиво посмотрел на собеседника:

— Приходило.

— И что же?

— Я учёл это обстоятельство и провёл проверку особо. Извольте: я задаю просительнице ряд вопросов, рассчитанных на быструю реакцию, не оставляющую времени для обдумывания. Среди простых есть и каверзные, в том числе и нарочито бессмысленные. Здоровый ум на бессмысленный вопрос отвечает или удивлением, или отказом. Безумный встраивает его в свои навязчивые представления. Симулянт пытается угадать, какой ответ от него ждут, и почти всегда промахивается. Графиня Оболенская на бессмысленные вопросы отвечала, что они бессмысленны, и спрашивала, к чему они заданы. Это, господин адвокат, ответ здорового человека.

Голубев пожевал губами, выбирая, куда ударить.

— Профессор, не считаете ли вы, что страх, испытываемый просительницей перед попечителем, то есть её родным дядей, сам по себе указывает на болезненную подозрительность?

— Не считаю.

— Отчего же?

— Оттого что в психиатрии различают подозрительность болезненную и здравую. Первая возникает у душевнобольного на пустом месте, без всякой причины извне; пациент сам в себе её рождает и сам же подкрепляет. Вторая возникает у человека здорового, когда вокруг него действительно происходит что-то опасное. Я с обеими сталкивался не раз и знаю, как их различать. У графини Оболенской я наблюдал второй вариант. Её подозрения опираются на факты, а не на фантазии. С точки зрения науки — это признак здорового ума, а не больного.

Голубев попробовал зайти иначе.

— Вы в сентябре сего года назначенный на кафедру. Ваша осторожность как нового лица, надо думать, особенно велика?

Намёк был понятен: молод, не оперился, дорожит репутацией, а потому подписался на удобный вывод. Бехтерев слегка улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

— Господин адвокат, нынешняя кафедра — десятая в моей научной жизни, а не первая. До назначения в академию я заведовал кафедрой в Казани; имел честь познакомиться с постановкой клинического дела у Вестфаля в Берлине и у Шарко в Париже, работал в Лейпциге, в том числе у Флексига, и посетил семинары Вундта по экспериментальной психологии. Моя осторожность, благодарение Богу, давно подкреплена опытом.

В зале смешки прокатились волной. Веригин стукнул ладонью по столу, но мягко, не гневно. И сам спрятал улыбку, прокашлявшись в кулак. Голубев же покраснел.

— У меня более нет вопросов.

Владимир Михайлович поклонился суду и по знаку пристава прошёл к скамьям для свидетелей. Сел, аккуратно положил руки на колени. Пётр повернулся к нему и благодарно кивнул, затем поднялся снова.

— Ваше высокородие, сторона просительницы уже представляла суду заключение профессора Корсакова Сергея Сергеевича, ординарного профессора Императорского Московского университета, директора университетской психиатрической клиники, удостоверенное надлежащим порядком. Прошу присовокупить его к делу и огласить полностью, — помолчал немного. — Профессор лично явиться не смог.

Голубев приподнялся.

— Сторона попечителя…

— … возражений к оглашению не имеет, — перебил его Пётр, не повышая голоса, но так, что Голубев осёкся. — Документ уже находится в деле. Сторона попечителя ссылается на неполноту исследования медицинских обстоятельств. В таком случае полное оглашение заключения второго врача отвечает интересам самого суда.

Веригин посмотрел на Голубева поверх очков:

— Ещё возражения имеются?

— Возражений не имею, — процедил Голубев и, раздражённо дёрнув галстук-бабочку, сел.

— Огласить.

Секретарь развернул бумаги и начал читать, отчётливо выговаривая каждое слово:

«Заключение. Сего ноября десятого числа тысяча восемьсот девяносто третьего года в присутствии директора университетской психиатрической клиники Императорского Московского университета, ординарного профессора Сергея Сергеевича Корсакова, было произведено клиническое освидетельствование графини Александры Николаевны Оболенской, двадцати лет, девицы, доставленной в клинику в сопровождении присяжного поверенного Громова Ильи Петровича. Цель освидетельствования: установление наличия либо отсутствия признаков душевного расстройства».

Секретарь перевернул лист.

«Сознание ясное. Ориентировка во времени, месте и собственной личности полная. Память на отдалённые и ближайшие события сохранена. Мышление последовательное; речь связная; запас сведений соответствует полученному образованию. Эмоциональные реакции живые, но в пределах, обусловленных тяжестью пережитых обстоятельств. Признаков навязчивых идей, бреда, помрачения сознания, обманов чувств и иных проявлений собственно душевного расстройства не выявлено. Положительной речью свидетельствую: основания, по коим графиня Оболенская в июне сего года была признана душевнобольной, в настоящем освидетельствовании не подтверждаются».

Секретарь сделал короткую паузу.

'Не могу далее оставить без замечания обстоятельства, при которых проводилось так называемое лечение в частной лечебнице доктора К. И. Штейна. Применение ледяных ванн до посинения кожных покровов, удержание ремнями, дача снадобий, помрачающих сознание, не входят в число признанных современною наукою врачебных приёмов и не могут быть оправданы никаким диагнозом. Подобные действия, прежде того, что суть жестокость, суть медицинская ошибка. Предоставляю сие на усмотрение надлежащих властей.

Профессор Императорского Московского университета С. С. Корсаков. Москва, Девичье поле, дом университетской клиники'.

Секретарь сложил бумагу. В зале молчали. Слова о ледяных ваннах из заключения врача в этот раз прозвучали куда весомее, нежели в устах присяжных поверенных и судьи. Я почувствовала на своей спине десятки сочувствующих взоров. И едва удержалась, чтобы не поёжится. Не люблю, когда меня жалеют.

Веригин положил карандаш на стол.

— Имеются ли у сторон ещё доказательства или ходатайства?

— Сторона просительницы новых доказательств не представляет, — поднялся Пётр Ильич.

Голубев помолчал дольше необходимого.

— Сторона попечителя также новых доказательств не представляет, но при прежних возражениях остаётся.

Судья кивнул.

— Прежде чем суд признает исследование обстоятельств оконченным, он имеет вопросы к просительнице лично. Александра Николаевна, подойдите к кафедре.

У меня внутри всё сжалось. Я встала. Стул неприятно скрипнул о пол. До кафедры было шага четыре, не больше, но показалось, будто иду через весь зал. Люди следили за каждым моим движением. Остановилась за кафедрой и сложила ладони одна на другую, чтобы не было видно, как дрожат пальцы.

Подошёл священник, я дала присягу.

— Назовите суду ваше имя, — обратился ко мне судья.

— Александра Николаевна Оболенская.

— Возраст?

— Двадцать лет.

— Родители ваши?

— Граф Николай Александрович Оболенский и графиня Наталья Михайловна Оболенская, урождённая Апраксина.

— Когда вы их лишились?

— Полтора года назад. Они погибли в дороге.

Он кивнул и продолжил:

— Правильно ли суд понимает, что вы просите снять с вас попечительство в полном объёме — и в той его части, которая основана на признании вас душевнобольной, и в той, что учреждена была по несовершеннолетию? А вопрос об управлении имуществом до вашего совершеннолетия предоставить законному разрешению?

Я выдохнула и ответила:

— Да, ваше высокородие. Я хочу, чтобы меня перестали считать безумной и перестали распоряжаться мною помимо моей воли. Что до имущества, я понимаю, что до совершеннолетия суд вправе определить иной порядок, но, прошу, не за князем Горчаковым.

На этих словах князь раздражённо дёрнул плечом и сжал губы в тонкую линию.

Веригин взял карандаш, повертел между пальцами.

— Где вы находились до помещения в лечебницу?

— В доме дяди, князя Горчакова.

— Что было с вами в ту пору?

— Мне было худо, — медленно заговорила я. — После смерти родителей я долго не могла оправиться. Плохо спала, постоянно плакала. Боялась оставаться одна. Но памяти я не теряла, что говорила, ясно понимала.

— Почему же вас поместили в лечебницу?

— Скончалась моя личная служанка, подруга, с которой мы вместе росли… Это был сильный удар. Но смерть моего питомца, попугая Огонька, подаренного папой, стала последней каплей, и у меня случилась истерика. И пока я не в полной мере владела собою, этим воспользовались, заточив меня в лечебнице для душевнобольных.

Судья не сводил с меня острого взора:

— Кто именно распорядился о вашем помещении туда?

— Уверена, всё делалось по воле князя Горчакова и в его интересе.

Голубев тотчас поднялся.

— Протестую! Просительница говорит не о том, что знает, а о том, что предполагает.

— Протест отклонён. Суд сумеет отличить одно от другого. Продолжайте.

— Когда меня везли туда, — собравшись, продолжила я, — со мной не обращались как с человеком, которому хотят помочь. Со мной обращались как с помехой, которую нужно убрать с глаз. И в самой лечебнице я очень скоро поняла, что меня там держат не ради лечения.

— Почему вы так решили?

— Потому что меня не старались успокоить и даже не пытались вернуть в обычное состояние. Меня ломали через ледяные ванны и странные настойки, туманившие разум.

— Однако же вы признаёте, что у вас была истерика?

— Признаю, — кивнула я. — Но истерика после стольких потрясений ещё не делает человека безумным.

В зале кто-то тихо кашлянул.

— Вы понимали тогда, где находитесь?

— Да.

— Узнавали окружающих?

— Да.

— Помнили себя?

— Да.

— И всё же не считаете, что могли нуждаться в наблюдении?

— В покое — определённо да. В человеческом уходе — тоже да. Но не в том, чтобы меня объявили сумасшедшей и подвергли, скажу прямо, издевательствам.

Судья помолчал, что-то прикидывая, после опустил глаза на лежавшие перед ним бумаги.

— Вы узнаёте князя Горчакова? — вдруг спросил он, не поднимая головы.

— Разумеется.

— Кем он вам приходится?

— Дядей. Он двоюродный брат моей покойной матери.

— Вы его боитесь?

Вопрос был задан так просто, что я даже несколько растерялась в первое мгновение.

— Да, — ответила честно.

Зрители одновременно ахнули.

— По какой причине?

— Потому что там, где ему нужна власть, он умеет быть весьма жесток. Как и его сын, кузен Андрей, убивший Огонька.

Народ зашептался, зароптал, начал осуждающе коситься и шикать на Горчакова, впрочем, тот никак на них не отреагировал.

— Вы боитесь князя Горчакова вследствие его поступков, или вследствие общего недоверия ко всем окружающим?

Вот тут я поняла, зачем он спрашивает: проверял, уловлю ли я разницу.

— Первое, — ответила я. — И основания у меня имеются.

Судья положил карандаш.

— Хорошо. Теперь скажите: читаете ли вы?

— Да.

— Что читали в последние недели?

— Свод законов. Судебные уставы. Бумаги по моему делу, ещё переписку покойного отца и часть его записей.

— Пишете ли вы письма? — продолжал судья.

— Да.

— Ведёте ли счёт деньгам?

— Веду.

— Знаете ли вы, какое имущество состоит за вами?

— Да.

— Понимаете ли вы, что значит отзыв иска?

— Да. Это значит отказаться от нынешнего требования и оставить всё как есть.

— А чего это будет стоить вам?

— Свободы.

«И, вероятно, жизни тоже», — но этого я вслух не сказала.

Веригин помолчал, не мигая сверля меня карими глазами, потом повернулся к Голубеву:

— Сторона попечителя желает задать свои вопросы?

Аркадий Семёнович кивнул, вышел из-за стола, подошёл ко мне и спросил:

— Александра Николаевна, верно ли, что после смерти родителей вы сделались замкнуты и избегали общества?

— Да.

— Верно ли, что подолгу сидели одна, не желая никого видеть?

— Да.

— Верно ли, что смерть вашей служанки Фёклы, а затем гибель любимой птицы привели вас в состояние крайнего потрясения?

— Да.

— И после этого приступы плача и страха стали чаще и продолжительнее?

— Да, — я едва совладала с голосом, чтобы он не дрогнул.

— Не приходило ли вам тогда в голову, что все вокруг желают вам зла?

— Приходило. Но зла мне желали далеко не все.

По залу кто-то тихо прыснул, Голубев сделал вид, будто не заметил.

— Хорошо. Тогда скажите: когда именно вам впервые пришла мысль, что князь Горчаков хочет вас обобрать?

— Не обобрать, а воспользоваться моим положением и моим имуществом в свою пользу, — легко поправила я.

— Это уточнение не меняет существа. Когда впервые?

— После нескольких разговоров, которые я невольно услышала, и после странностей в бумагах.

— В бумагах? — насмешливо переспросил он. — Вы в ту пору, если верить вам же, были потрясённой потерями барышней. Каким образом вы тогда смогли самостоятельно разобраться в документах?

— Потому что я не была глупа и не была без памяти.

Улыбка на лице Голубева не изменилась, но стала жёстче.

— Верно ли, что после побега из лечебницы вы скрывались под чужим именем?

— Верно.

— Не находите ли вы сами, что подобное поведение для молодой женщины вашего круга скорее говорит о расстроенном уме, нежели о рассудительности?

— Нет, — пожала плечами я.

— Почему же?

— Потому что я не желала вернуться туда, где вероятность окоченеть в ледяных ваннах до смерти весьма высока.

— Иными словами, вы признаёте, что были в состоянии крайнего страха и действовали под его влиянием?

— Я признаю, что боялась. Но, повторюсь, страх не равен безумию.

Адвокат понял, что теряет почву, и ударил в последнее:

— Скажите прямо: не внушил ли вам господин Громов основные доводы против князя Горчакова? Не действует ли он от вашего имени больше, чем вы сами?

— Нет. Господин Громов ведёт, точнее, вёл моё дело как нанятый мной адвокат. Желание вернуть себе свободу принадлежит мне одной.

— А если суд нынче же откажет вам? — быстро спросил Голубев. — Что вы будете делать завтра?

На секунду стало совсем тихо.

— Завтра, — ответила я с достоинством, — я встану утром и буду искать другой законный способ вытащить себя из этой ямы.

— Вопросов более не имею, — поклонился судье Голубев и вернулся на своё место.

Веригин перевёл взгляд на Петра Ильича.

— Сторона просительницы желает задать дополнительные вопросы?

Пётр Ильич поднялся.

— Один, ваше высокородие.

Судья кивнул.

— Александра Николаевна, ответьте суду, для чего вы просите свободы?

— Чтобы самой отвечать за свою жизнь. И чтобы никто больше не мог за моей спиной распоряжаться тем, что оставили мне родители.

— Вопросов нет, — кивнул Пётр Ильич и сел.

Меня отпустили. Я вернулась на место, чувствуя, как подкашиваются ноги.

Веригин оглядел зал.

— Имеются ли у сторон иные заявления перед окончанием исследования дела?

— Имеется, ваше высокородие. Сторона просительницы ходатайствует о допросе попечителя, князя Алексея Дмитриевича Горчакова, по обстоятельствам исполнения им обязанностей в отношении личности и имущества моей доверительницы.

Голубев вскинулся со своего места так, что стул под ним противно вжикнул по полу.

— Протестую! Предмет настоящего заседания — состояние просительницы и основания к сохранению над нею попечения, а не ревизия управления имуществом! Сторона просительницы пытается обратить заседание в проверку счетов, для каковой имеется отдельный порядок.

— Ваше высокородие, — Пётр Ильич даже не повернул головы в сторону оппонента, — попечительство охватывает и личность, и имущество подопечной в одном правовом отношении. Сторона ответчика сама ввела в материалы дела вопрос о лечении моей доверительницы. На том же самом лечении сторона ответчика основывала и свои действия по распоряжению имуществом подопечной, и свои возражения в настоящем заседании. Прошу дозволить представителю просительницы задать попечителю несколько вопросов о том, во что обходилось это попечение и какими средствами покрывалось.

Судья молчал, задумчиво постукивая карандашом по краю стола, затем всё же коротко обронил:

— Допускаю. Князь Горчаков, прошу к кафедре.

В зале заскрипели скамьи — журналисты подались вперёд, я сцепила пальцы под столом так, что они занемели. Горчаков, гордо расправив плечи, поднялся, прошёл к кафедре с видом человека, которому всё происходящее ниже его достоинства.

Пётр Ильич развернулся так, чтобы видеть и судью, и князя.

— Ваше сиятельство, каков был размер ежемесячного содержания моей доверительницы в лечебнице доктора Штейна?

— По счетам доктора, двести рублей в месяц.

— Двести. Чем подтверждается эта сумма?

— Я платил наличными, по договорённости с Карлом Ивановичем.

— То есть документального подтверждения у вас нет.

— Карл Иванович человек чести, — холодно отчеканил князь. — Расписок я с него не требовал.

Пётр Ильич чуть склонил голову к плечу:

— Что входило в эти двести рублей в месяц?

— Палата, питание, уход, лекарства и, естественно, наблюдение врача.

— Палата была отдельной?

— Да! — возмущённо фыркнул князь.

Мой поверенный взял со стола один из документов.

— Описание этой комнаты приобщено к делу со слов самой моей доверительницы и со слов свидетельницы Фроловой, давшей сегодня показания: узкая железная кровать, тюфяк ватный тонкий, одеяло шерстяное ветхое; стол, стул, ванна и ведро. Окно с решёткой, без занавеси. Никакого отопления и ковра, никакого умывальника, только кувшин с холодной водой. Это палата за двести рублей в месяц, ваше сиятельство?

Голубев подался вперёд, но Веригин его остановил строгим взором.

— В эту комнату я не входил, — наконец ответил Горчаков, а я едва удержала возмущение, лжёт, как дышит. — Что мне говаривал Карл Иванович, тем и довольствовался.

— Не входили, говорите… Что же, далее питание. По свидетельству Фроловой, каша на воде, хлеб, чай без сахара. Тот же стол, что у остальных пациентов, без всякой надбавки. Это питание за двести рублей в месяц?

— Значит, так надо было для лечения, — не дрогнул Горчаков. — Я полностью доверял доктору Штейну.

— Это, простите, я уже слышал. Лекарства. По скорбному листу применялась настойка лауданума. Даже при весьма обильном употреблении расход её не мог объяснить двухсот рублей в месяц.

В зале зафыркали. Веригин коротко стукнул карандашом по столу, восстанавливая тишину.

— Что вы от меня хотите? — процедил князь. — Я платил доктору общую сумму. Как Карл Иванович её делил, не моё дело.

— Тогда позвольте подвести итог за вас. Реальная стоимость содержания моей доверительницы в этой лечебнице, по самому щедрому подсчёту, не превышала шестидесяти-восьмидесяти рублей в месяц. За четыре месяца это не более трёхсот двадцати рублей. Вы же утверждаете, что выплатили доктору Штейну восемьсот. Куда ушла разница в четыреста восемьдесят рублей?

— Если доктор Штейн назначал собственные надбавки на лекарства, оборудование или особый уход, мне об этом известно не было.

— Не было известно, — медленно повторил Громов-младший. — Принимаю ваш ответ, ваше сиятельство. Перейдём к доходам моей доверительницы, — и положил перед собой второй лист. — Доходный дом на Литейном проспекте приносит четыре тысячи рублей чистого годового дохода. Сведения подтверждаются реестром аренд, копию я представил суду перед началом заседания, прошу приобщить.

Судья молча кивнул.

— За четыре месяца, в течение коих моя доверительница содержалась в лечебнице доктора Штейна, дом дал ей не менее тысячи трёхсот рублей чистого дохода. Даже если принять Ваши слова о восьмистах рублях, будто бы выплаченных доктору Штейну, остаётся не менее пятисот рублей только с одного Литейного дома. Куда были израсходованы эти деньги?

— На содержание подопечной, на расходы по её делам и иные необходимые издержки. У меня, как попечителя, есть расходы, не сводящиеся к одной лечебнице.

— На пятьсот рублей за четыре месяца, ваше сиятельство? У моей доверительницы за этот период не велось ни одного дела, кроме её собственного помещения в лечебницу.

Горчаков молчал.

— Я задал вопрос.

— Не помню в подробностях, — наконец процедил тот. — Если Вам угодно, представлю отчёт.

— Вот к этому я и подвожу, ваше сиятельство, — Пётр Ильич резко приблизился к кафедре, и я увидела, как Горчаков сделал невольный шаг назад. — По положению об опеке, попечитель обязан подавать в дворянскую опеку отчёт о доходах подопечной и о расходах по её содержанию ежеквартально. С момента утверждения вас попечителем, ваше сиятельство, прошло восемнадцать месяцев. Должно быть подано пять отчётов. Сколько из них Вами подано?

— Я был занят делами…

— Сколько подано, ваше сиятельство?

— Два, — наконец проговорил Горчаков, сжав ладони в кулаки.

Зрители сидели едва дыша, боясь что-то пропустить.

— Всего два отчёта в дворянскую опеку за восемнадцать месяцев попечительства, — повторил Громов-младший, не повышая голоса и повернулся к Веригину. — Ваше высокородие, ходатайствую о приобщении к делу справки, полученной мною из дворянской опеки Санкт-Петербургской губернии накануне настоящего заседания. Справка подтверждает, что за весь период попечительства князя Горчакова отчётов от него в опеку было всего два. Бумага со мной.

— Приобщить, — обронил судья и сделал пометку у себя в деле.

Пётр Ильич снова посмотрел на князя.

— Последний вопрос, ваше сиятельство. Считаете ли Вы, что попечитель, в распоряжении которого находились доходы подопечной на сумму, по самой скромной оценке, превышающую пять тысяч рублей, и который за полтора года подал в опеку всего два отчёта о расходовании этих средств, надлежащим образом исполнял свои обязанности по отношению к ней?

Горчаков поднял глаза на моего адвоката. На секунду мне показалось, что он сейчас бросится через кафедру и вцепится зубами ему в глотку.

— Я отвечу на этот вопрос там и тогда, где сочту нужным.

— Нынешнего ответа суду достаточно, — кивнул Пётр Ильич. — У меня более вопросов нет, — договорив, вернулся ко мне и сел рядом.

— Сторона попечителя имеет вопросы к ответчику? — повернул голову к Голубеву судья.

— Не имею.

— Ваше сиятельство, можете вернуться на место.

Князь кивнул и пошёл к своему столу.

Веригин оглядел зал.

— Имеются ли у сторон иные заявления перед окончанием исследования дела?

— Нет, ваше высокородие, — ответил Пётр.

— Нет, — глухо проговорил Голубев.

— Хорошо. Суд признаёт исследование обстоятельств оконченным и переходит к прениям сторон. Слово стороне попечителя.

— Ваше высокородие, сторона попечителя не станет отрицать, что в части хозяйственного управления имуществом подопечной могли иметь место отдельные упущения, подлежащие, если суд найдёт к тому основания, рассмотрению в установленном порядке. Однако предмет настоящего заседания иной. Перед судом стоит вопрос не о ревизии счетов князя Горчакова, а о душевном состоянии госпожи Оболенской и о наличии законных оснований к сохранению над нею попечения. Эти вопросы юридически различны, и смешение их способно привести суд к выводу внешне убедительному, но по существу ошибочному. Из того, что попечитель не представил некоторых отчётов в срок, ещё не следует, что просительница способна самостоятельно управлять собой и значительным имуществом. Перед нами молодая особа, перенёсшая тяжёлые потрясения, скрывавшаяся под чужим именем, питающая болезненное недоверие к ближайшему родственнику и склонная усматривать в действиях семьи злой умысел. Сторона попечителя просит суд отделить одно от другого. Повторюсь, вопрос о хозяйственных отчётах, если он будет признан существенным, может быть передан в надлежащий порядок. Но вопрос о личности просительницы требует особой осторожности. До получения дополнительных медицинских заключений о состоянии госпожи Оболенской сохранение попечения за князем Алексеем Дмитриевичем представляется необходимым в её же собственных интересах.

Он поклонился и сел.

Пётр Ильич поднялся не сразу. Сначала аккуратно закрыл лежащую перед ним папку, выровнял её по краю стола и только потом встал, вышел из-за стола и, повернувшись так, чтобы его видели и Веригин, и зрители, заговорил:

— Ваше высокородие, сторона попечителя предлагает суду осторожность. Я же прошу суд обратить внимание на обстоятельства, в свете коих слово «осторожность» в устах противной стороны теряет смысл.

Пауза.

— Перед судом не вопрос о том, ошибся ли один врач. Перед судом — последовательность действий. Девицу двадцати лет сначала помещают в частную лечебницу. Затем незаконно добывают заключение второго врача. После персонал той же лечебницы, состоящий на жалованье у того же хозяина, даёт суду показания, не вполне сходящиеся с их же собственными записями в скорбном листе. Наконец, два независимых специалиста прямо говорят суду: признаков душевной болезни нет.

Он повернулся к столу попечителя так, чтобы видеть Горчакова.

— Всякий следующий шаг служил тому, чтобы лишить Александру Николаевну свободы и возможности защищать своё имущество.

Горчаков опасно прищурился. Пётр Ильич, не замечая его полного ненависти взгляда, продолжал:

— Принять предложение противной стороны — значит оставить за князем Горчаковым власть над личностью и имуществом молодой женщины, объявленной безумной при помощи подложного заключения и зависимых свидетелей. Сторона просительницы не просит суд оставить Александру Николаевну без всякого законного надзора над имуществом до совершеннолетия. Мы просим иное: устранить от сего надзора князя Горчакова, ибо обстоятельства дела не позволяют более считать его лицом, действующим в интересах просительницы.

Обведя взором притихший зал, добавил:

— Поэтому прошу суд: признать недоказанным душевное расстройство графини Оболенской и отменить попечение князя Горчакова над её личностью, отстранив его от распоряжения её имуществом. Также прошу воспретить князю Горчакову совершать какие-либо действия с бумагами, капиталами, домами и имениями просительницы без особого дозволения суда… Сторона просительницы поддерживает поданное ранее ходатайство в полном объёме.

Резко развернувшись, прошёл к столу и молча сел.

— Суд удаляется для постановления определения, — Веригин поднялся, и зал поднялся следом за ним. Вскоре дверь за председательствующим закрылась.

Зрители почти сразу же задвигались, начав шумно переговариваться.

— Долго ждать? — тихо спросила я Петра.

— Не думаю, что судье понадобится много времени, чтобы вынести решение, — также тихо ответил он.

Ждать пришлось действительно недолго. Дверь в глубине зала отворилась всего четверть часа спустя.

— Прошу садиться. Суд продолжает заседание.

Шум стих. Председательствующий взял лист и, не торопясь, прочёл:

— Выслушав объяснения сторон, исследовав письменные доказательства и показания свидетелей, суд определил: признать недоказанным душевное расстройство графини Оболенской Александры Николаевны в той мере, которая могла бы служить законным основанием к сохранению над нею особого надзора и ограничению её личной свободы; попечение князя Горчакова Алексея Дмитриевича над личностью просительницы отменить немедленно.

Он перевернул лист.

— Отстранить князя Горчакова Алексея Дмитриевича от дальнейшего попечения над имуществом просительницы; вопрос о назначении иного попечителя до достижения просительницей совершеннолетия передать по принадлежности в дворянскую опеку. Впредь до сего произвести опись бумаг, доходов, имений и капиталов, принадлежащих просительнице, и воспретить князю Горчакову распоряжаться ими без особого дозволения суда.

Вот тут зал уже не удержался: радостный шум поднялся разом. Приставы прикрикнули на публику. Журналисты что-то рьяно застрочили в своих тетрадях.

— Материалы относительно показаний доктора Штейна, письмоводителя Пчелина и представленного ранее медицинского заключения, — продолжал Веригин, повысив голос, — препроводить товарищу прокурора при Санкт-Петербургском окружном суде для надлежащего рассмотрения. Доктора Штейна оставить под надзором судебных приставов до передачи прокурорскому надзору.

На слове «прокурор» Штейн дёрнулся так, будто хотел сорваться с места и бежать без оглядки.

— Заседание окончено.

Я невольно посмотрела на Горчакова. Тот сидел неподвижно, смотря прямо перед собой с каменным выражением лица, и лишь часто бьющаяся жилка у виска, показывала его истинное состояние: князь был в бешенстве. Голубев наклонился к нему и что-то тихо сказал, но Горчаков даже головы не повернул в его сторону, резко вскочил, и, ничего не ответив своему адвокату, широкими шагами направился на выход.

Пётр Ильич, не торопясь, сложил бумаги в портфель, защёлкнул латунный замок, встал. На мгновение задержал руку на спинке моего стула.

— Идёмте, Александра Николаевна, — позвал негромко. — На выходе нас уже ждут журналисты и карикатуристы, — на последнем слове он иронично хмыкнул. — Я скажу им пару фраз, вы молчите.

У дверей зала действительно толпились люди с блокнотами наготове. Пётр остановился прямо перед ними, отвёл меня себе за плечо и хорошо поставленным голосом громко заговорил:

— Господа, по существу определения суда комментариев не последует. Замечу лишь: попечительство над личностью графини Оболенской отменено немедленно. Вопрос об имуществе передан законному порядку. Дело о подложном заключении получило надлежащий ход. Графиня Оболенская признана судом в здравом уме и в полном своём праве. До новых распоряжений суда ни она, ни её защита более ничего не прибавят.

И повёл меня сквозь толпу, придерживая под локоть своими сильными пальцами. Журналисты, несмотря на слова Громова-младшего, забросали нас вопросами, тем не менее расходясь в стороны перед нами.

У выхода ждал извозчик. Макар распахнул дверцу. Пётр помог мне забраться внутрь, сам сел рядом. Дверца захлопнулась, и возбуждённая толпа осталась позади. Первые две минуты молчали. Я же, не в силах скинуть напряжение, всё никак не могла поверить, что мы победили. Наверное, нужно больше времени, чтобы привыкнуть к этой мысли.

— На этом всё? — не выдержала я и, сцепив пальцы в замок, повернулась к спутнику.

Он пристально посмотрел на меня своими чёрными глазами, будто пытаясь заглянуть в самую душу, и ответил:

— Безусловно, нет… Я только начал, Александра Николаевна.

— Объясните.

— Сегодня суд освободил вашу личность. Это первое и важнейшее. Но имущество ещё не у вас в руках. Князь Горчаков отстранён от попечения, однако у него остаются люди: управляющие, письмоводители, приказчики и даже банковские служащие. Пока судебное определение в заверенной копии не разойдётся по учреждениям, где лежат ваши счета, бумаги и капиталы, князь физически может к ним тянуться. До завтрашнего полудня точно. Раньше заверенную копию в канцелярии суда мне не выдадут.

— То есть всю ночь он может…

— Может, — Пётр Ильич кивнул. — И своё время он не упустит, будьте уверены.

Я снова посмотрела на проносящиеся мимо здания. Извозчик ехал, не спеша, объезжая сугробы у Литейного моста; полозья шуршали по свежему вечернему снегу, горели редкие фонари, в окнах домов уже зажигались огни. А был всего лишь пятый час.

— Вы должны быть готовы, к тому, что когда мы войдём в ваш дом на Литейном, многое будет вывезено, — продолжил он ровным голосом. — Картины, фарфор, серебро, ковры, мебель полегче. Важные бумаги, драгоценности вашей матери. И следов, чтобы за что-то зацепиться, тоже не останется.

Поморщившись, я вздохнула:

— Что-то можно будет вернуть?

— Через суд — да. Если обнаружим, что конкретная вещь оказалась у конкретного лица, будем требовать её возвращения. Но сначала надо понять, что именно пропало. Для этого нужна опись.

Я кивнула, не отрывая взгляда от темнеющих фасадов.

— Куда мы едем?

— К моему отцу. Я перевёз его в частную клинику, там врачи внимательнее.

— Надо же, быстро вы, однако… Но, полагаю, стоит с визитом повременить, доктора запретили его волновать.

— Не сообщить ему о результате будет хуже.

С этим сложно было не согласиться. Помолчали, я всё так же смотрела на дорогу, и при этом остро чувствовала изучающий взор чёрных глаз на своём профиле. Мне очень хотелось спросить, как именно Пётр помирился с отцом, и, посчитав момент вполне подходящим, полюбопытствовала:

— Пётр Ильич, я рада, что вы помирились с отцом.

Кажется, зря я об этом заговорила, от этого вопроса лицо Громова-младшего мигом стало совершенно непроницаемым.

— Ваше письмо, Александра Николаевна, сыграло немаловажную роль, — наконец произнёс он. — Без него я, быть может, ещё долго откладывал встречу с ним. И матушка… В последнее время она чувствует себя неважно. Она давно настаивала, чтобы я приехал и поговорил с отцом… Вы обе склонили меня хотя бы к разговору. Но я пока не стал бы утверждать, что простил.

— Одно то, что вы сделали шаг Илье Петровичу навстречу уже немало, — осторожно заметила я

— Уже немало, — кивнул Пётр, глядя куда-то мимо меня.

Ещё минут пять ехали в тишине, слушая, как скользят полозья по снегу.

— Александра Оболенская, больше не должна прятаться, — вдруг заявил Пётр, удивив меня. — И вы отныне прекратите это делать. Завтра у нас будет нужная бумага, возьмём судебного пристава и двух понятых, с тем и пойдём возвращать вашу собственность.

Посмотрев в его суровое лицо, я просто кивнула.

Частная лечебница на Загородном проспекте была для состоятельных пациентов. В воздухе пахло не просто лекарствами, а деньгами: натёртый до янтарного блеска паркет, тяжёлые портьеры на окнах, латунные ручки, шикарная ковровая дорожка на лестнице. В углу вестибюля стояла кадка с фикусом, рядом с ним столик с фарфоровой вазой, куда кто-то поставил свежие еловые ветки. На стене висели часы в ореховом футляре, под ними скучал лакей в тёмной ливрее.

Дежурный фельдшер, увидев Петра Ильича, уважительно ему поклонился. Я же задумчиво покосилась на своего спутника. Мой адвокат, однако, весьма состоятельный мужчина.

Нужная нам палата находилась на втором этаже, в левом крыле с окнами на больничный сад. Дверь была приоткрыта. У окна стояла железная кровать с никелированными спинками, на ней лежал Илья Петрович в тёплой пижаме, с накинутым поверх халатом, обложенный подушками, и читал газету. На тумбочке: стакан с какой-то настойкой и книга с закладкой.

Илья Петрович был всё таким же бледным и осунувшимся, но глаза, когда он повернул голову на скрип двери, были всё такими же живыми и внимательными.

— Ну? — выдохнул он без приветствий.

— Выиграли. Попечение над личностью отменено, — ответил ему сын, пропуская меня вперёд и закрывая за нами дверь. — Горчаков отстранён от имущества, вопрос передан в дворянскую опеку. Материалы по Штейну и Пчелину препровождены товарищу прокурора.

Илья Петрович облегчённо выдохнул, закрыв на мгновение глаза. Несколько секунд лежал неподвижно. Когда снова посмотрел на нас, ресницы у него слиплись от влаги.

— Слава Богу.

Я быстро подошла к нему, села рядом и взяла за руку, несильно сжала.

— Сашенька…

— Илья Петрович, всё хорошо. Мы смогли. Всё благодаря вам. Век признательна буду.

Он тут же отмахнулся от моих слов и настойчиво попросил:

— Рассказывайте. По порядку, с деталями.

И я рассказала. И про то, как Бехтерев осадил Голубева, на что Громов-старший тихо рассмеялся, одобрительно цокнув языком, посетовал:

— Эх, жаль, меня там не было.

Завершила описанием лица Горчакова, его едва сдерживаемым бешенством. Пётр добавил детали, а Илья Петрович слушал нас с непередаваемым удовольствием, даже лёгкий румянец на щеках проступил.

Стоило нам смолкнуть, как старый адвокат повернул голову к сыну, стоявшему в ногах кровати, и сказал ему:

— Петя, не дай князю опомниться.

— Не дам, отец.

Илья Петрович долго смотрел на него, затем перевёл взгляд на меня.

— Старый Громов вытащил тебя из ямы, Александра Николаевна. А молодой, похоже, намерен засыпать эту яму вместе с теми, кто её рыл.

Я невольно улыбнулась.

— А ты, сын, — старик снова посмотрел на Петра, — не торопись. Не спугни Горчаковых, чтобы они не надумали бежать раньше времени.

— Не сбегут, я уже подёргал за ниточки, за ними присмотрят. К тому же денег у князя сейчас немного, за границей он на эти крохи не сможет в полной мере обеспечить беременную жену и разгильдяя-сынка, — не сдержал усмешки Пётр.

Помолчали. Я физически ощущала напряжение, идущее от сына к отцу. И в то же время обида Петра уже не была такой жгучей, как, наверное, лет десять назад.

— Идите, дети, вам нужно отдохнуть, работы ещё очень много.

Я наклонилась к старику, поцеловала его в морщинистую щёку:

— Завтра приду, принесу что-нибудь вкусненькое, испечённое Мотей.

— О, это я с удовольствием. Буду ждать с нетерпением, — расцвёл улыбкой мужчина.

К шести вечера сани остановились у небольшого деревянного дома на Второй линии Васильевского острова. Дом стоял в глубине двора, за высоким забором. Степанида сняла его через знакомую немецкую вдову, когда стало ясно, что на Тринадцатой оставаться опасно.

Антон встретил меня у крыльца и отступил, открывая дверь.

В первой комнате, маленькой и тёплой, за столом сидели четверо.

Мотя бросилась ко мне и крепко обняла, не дав снять тулуп:

— Сашенька моя… Как прошло⁈

— Мы победили. Я теперь свободна.

Дуняша, прижав руки к груди, закружилась на месте, радостно рассмеявшись, а после бросилась меня обнимать. Степанида Кузьминична, украдкой смахнув слезу, улыбнулась так широко, как я ещё не видела. Фома Акимыч довольно крякнул и принялся накрывать на стол, прежде засветив ещё пару масляных ламп.

Мотя достала белую скатерть. Вскоре запел самовар. На столе появились пироги, копчёная рыба, варёная картошка, солёные огурцы, штоф настойки на смородиновом листе из запасов Степаниды.

Меня усадили за стол. Антон и Макар садиться отказались: «При службе, Александра Николаевна. Никак не положено».

Я произнесла короткий тост:

— За победу! За тех, кого с нами нет сегодня. И за всех, кто дожил до этого вечера.

Выпили молча. Мотя и Степанида смахнули слёзы.

— Сашенька, рассказывай, — попросила няня. — Жуть как интересно!

Часть вечера провели, уплетая вкусности и слушая мой рассказ, кое-что пришлось повторить несколько раз, настолько некоторые моменты понравились слушателям, они буквально смаковали каждую деталь.

— И что же теперь, Сашенька? — Мотя подалась вперёд.

— А теперь, — я посмотрела на каждого по очереди, — мы переедем в дом на Литейном.

В столовой стало тихо.

Мотя первая отмерла и решительно кивнула:

— Где ты, Сашенька, там и я. Уж само собою.

— И я, — тихо подхватила Дуняша.

Степанида молчала. Долго смотрела в чашку, водила пальцем по ручке. Я не торопила.

— Сашенька, — заговорила она наконец, не поднимая глаз. — Я с вами не поеду.

— Почему?

— Я останусь на Тринадцатой, — и посмотрела на меня. — Чертёжную контору надо вести. У нас договоры с заказчиками, которые пока застопорились из-за суда. У нас репутация за два месяца какая-никакая собралась. А на Литейном конторе места нет, сама понимаешь.

Я слушала, не перебивая, а в груди разливалось благодарное тепло.

— И ещё, — Степанида неловко поправила рукав. — Я думала над твоими словами и решила, что ты права. Буду учиться счетоводству. На курсы пойду, коли такие имеются. Али учителя найму. Буду вести книги при бюро как следует.

— Степанида Кузьминична, это лучшее, что вы могли сказать, — улыбнулась я, уже не сдерживаясь.

— Согласна, значит? — моргнула она растерянно.

— Да! Бюро так и будет находиться на Тринадцатой. Контора тоже останется на вашем имени. Учителя по счетоводству найдём. Илья Петрович наверняка знает подходящего человека.

Тут Фома Акимыч кашлянул в кулак.

— Барышня… А я тоже тут, э-э… На Тринадцатой с Кузьминичной останусь. За дровами смотреть, за двором. На Литейном свои сторожа, чай, найдутся. А тут я нужон. И привык я, нравится мне с новыми людьми знакомиться, — смущённо признался он, отведя взор.

— Фома Акимыч, — мягко позвала я, — никто вас силой на Литейный не потянет. Как решили, так и будет.

— Правда? — вскинул он глаза.

— Правда, — кивнула я и посмотрела на Антона: — Ты при них останешься.

— Как скажете, — коротко поклонился мужчина.

В пять утра мы все вернулись на Тринадцатую. Я, оказавшись у себя в комнате, прилегла, чтобы немного полежать и сама не заметила, как уснула.

Разбудили меня голоса на кухне. В окно уже светило солнце. Встав и одевшись, спустилась к своим.

После полудня мы вместе с Мотей и охраной отправились к Петру Ильичу.

Сначала я намылилась одна, но няня резко возразила:

— Прятки закончились, маскарад твой тоже. Сейчас ты незамужняя барышня, посему к поверенному одна не поедешь. Хоть он трижды Громов и четырежды надворный советник.

Я хотела поспорить, но под взглядом Матрёны Ильиничны благоразумно промолчала.

— Хорошо, — сдалась я. — Поедем вместе.

Мотя удовлетворённо кивнула и отправилась за тёплым платком.

Контора Петра Ильича располагалась в доходном доме недалеко от Невского. На двери висела аккуратная медная табличка: «П. И. Громовъ, присяжный повѣренный округа С.-Петербургской судебной палаты».

Мы вошли в узкую приёмную с двумя стульями для посетителей, высоким шкафом для дел, письменным столом у окна, за которым сидел средних лет письмоводитель. На стене висели часы с маятником, под ними стояла стойка для тростей и зонтов.

Письмоводитель с прилизанными волосами поднялся при нашем появлении.

— Графиня Александра Николаевна Оболенская к Петру Ильичу, — представилась я.

Он поклонился и тут же скрылся за внутренней дверью. Через несколько секунд вышел Пётр Ильич. Сегодня он был в тёмном сюртуке из тонкого сукна, светлом жилете и чёрных брюках со стрелками. Чёрный шёлковый галстук идеально завязан.

— Александра Николаевна, — поклонился он мне.

— Моя спутница, Матрёна Ильинична, — представила я ему няню, он кивнул и ей.

Мотя ответила с достоинством:

— Здравствуйте, Пётр Ильич.

Он распахнул дверь кабинета.

— Прошу.

Это помещение оказалось просторнее первого: большой письменный стол, два шкафа с делами, карта Петербурга на стене, рядом с ней карта железных дорог. На подоконнике стопка газет, прижатая бронзовым пресс-папье. У печи грелся чайник.

— Вижу, бумаги Ильи Петровича у вас? — кивнула на знакомую потёртую папку, в которой хранил моё дело старый адвокат.

— Все, какие касаются вашего дела, — ответил мужчина, отодвигая для меня кресло и помогая усесться. — Матрёна Ильинична, садитесь, пожалуйста, на стул у печи. Там теплее.

Мотя прошла вперёд и села на самый краешек. Сумку положила себе на колени и сцепила на ней руки, всем своим видом демонстрируя строгость.

Пётр Ильич заметил это, но улыбку сдержал.

— Чаю?

— Благодарю, но откажусь, — отозвалась я. — Сначала дело.

— Как пожелаете.

Он сел за стол, достал чистый лист и положил рядом вчерашнее судебное определение в черновой выписке.

— Давайте по пунктам, — и взял перо. — Первое. Сегодня у канцелярии короткий день, но я надеюсь всё же, что к полудню заверенная копия определения суда будет готова. Без неё нас никуда не пустят. Второе. Прошение в дворянскую опеку о назначении нового попечителя по имуществу до вашего совершеннолетия. Кандидатом выступит Михаил Константинович Оболенский. Ближайший родственник по отцовской линии.

— Дядя Михаил за тем сюда и приехал, — кивнула я.

Пётр Ильич поднял глаза.

— Вам нужно взять у него письменное подтверждение. Пока он лежит в больнице, я попрошу опеку принять охранительные меры к исполнению судебного определения.

— То есть дядю Михаила утвердят не сразу?

— Скорее всего, нет. Но запрет на распоряжение, лишь первая половина дела. Вторая — чтобы ни один управляющий не мог притвориться, будто ничего не знает. Решение суда необходимо разнести по рукам. Далее… Опись. Назначим на понедельник. Сегодня Сочельник, завтра Рождество, в воскресенье ни один пристав не пойдёт, и ни один понятый не оставит праздничного стола. Так что у князя есть три дня в течение которых он сделает всё, что успеет. Это нужно учитывать.

— Ясно…

— Опись будет включать всё, что принадлежит вам и что могло пострадать от чужого управления: доходный дом на Литейном, московский дом, государственные бумаги, акции железнодорожных компаний, земельный участок у железнодорожной ветки. Сразу оговорюсь: к отцовскому имуществу князь Горчаков законного отношения не имел. Но между «не имел права» и «не пытался добраться» большая разница.

— Значит, он не мог их продать?

— Законно — нет. Но мог выводить доходы, подделывая отчёты через управляющих. Теперь Покровское…

Мотя тихо охнула. Пётр перевёл на неё взгляд.

— Вам известно это имение?

— А как же, — Мотя теснее прижала сумку к себе. — Наталья Михайловна его очень любила. Мы часто там бывали.

— Тем лучше, — адвокат сделал пометку. — Ваши воспоминания могут пригодиться при сверке описи.

— Горчаков приходил ко мне в лечебницу, — нахмурилась я, припоминая, — и сказал, что, поскольку моё лечение обходится весьма недёшево, он связался с Дворянским банком и заложил часть имения.

Пётр перестал писать.

— Заповедное владение нельзя заложить как обыкновенное имение, — медленно произнёс он. — Попечитель не волен обратить его в источник займа по собственному усмотрению, даже ссылаясь на расходы по лечению. Для этого нужно законное основание, разрешение надлежащих властей и безупречные бумаги.

— Значит, он схитрил?

— Возможно… Он мог не заложить само Покровское, а выдать за залог доходы с него. Мог представить в банк ходатайство и говорить о деле так, будто оно уже решено. Мог, наконец, подать бумаги с превышением своих прав.

Он обмакнул перо в чернильницу и сделал на листе ещё одну пометку.

— Поэтому запрос в Дворянский банк будет не общий, а предметный: имеются ли по Покровскому какие-либо закладные, прошения, оценочные описи, проекты займа, доверенности, согласия от вашего имени или распоряжения князя Горчакова как попечителя. Заодно потребуем копии всех бумаг.

— Если залог действительно оформлен?

— Тогда будем смотреть, на чём он держится. Если на праве князя как попечителя — оспорим превышение власти. Если на вашем согласии — проверим подпись. В любом случае, Александра Николаевна, слова князя для нас не доказательство. Подтверждением будет бумага с подписью, датой и печатью.

— А если банк уже выдал деньги?

— Тогда сперва выясним, кому именно они выданы и под какое обеспечение. Если деньги получил князь как ваш попечитель, он обязан будет показать, куда они пошли и почему расход признан необходимым для ваших интересов. Лечение, даже дорогое, не даёт попечителю права разорять заповедное владение без надлежащего разрешения.

— А если моя подпись подлинная? — напряглась я. — Взятая у меня обманным путём?

— Тогда это не подлог подписи, а порок воли.

— Что это значит?

— Что подпись написана вашей рукой, но согласия в законном смысле не было. Если вас ввели в заблуждение, скрыли содержание бумаги, подсунули лист среди других документов, воспользовались вашим состоянием после потрясения или вашим доверием к попечителю, такое согласие можно оспорить. Доказывать будем, ссылаясь на даты. Была ли у вас возможность прочесть текст, получили ли вы что-нибудь от этого займа. Пошли ли эти деньги действительно на ваше лечение или исчезли в счетах князя.

Пётр встал, прошёлся туда-сюда, размышляя.

— И ещё: если на дату подписи вы уже содержались в лечебнице как душевнобольная, банк должен был проявить особую осторожность. В суде Горчаков представил вас больной, неспособной самостоятельно распоряжаться собой. А для банка, выходит, представил вашу подпись как свободное и сознательное согласие на залог. Одно с другим плохо вяжется.

— Значит, даже если подпись настоящая, то это ещё не конец?

— Не конец, — кивнул он. — Что же, идём дальше…

Сегодня необыкновенный день… Сочельник.

Я повернулась на бок и посмотрела в окно. Свет солнца играл на гранях ледяного узора, похожего на папоротник, что «пророс» по краю стекла. Где-то на улице вяло тявкнула собака, потом проехала ранняя подвода, её полозья смачно хрустнули по плотному снегу, и звук этот медленно растворился в морозной тишине. Я ещё немного полежала, прислушиваясь к дому. Снизу кто-то тихо кашлянул, затем скрипнули половицы, услышала приглушённый голос Моти, которой ответила Степанида.

Лениво потянувшись, откинула одеяло и села, свесив ноги с постели. В комнате было прохладно, печь успела остыть. Быстро натянула тёплые шерстяные чулки, надела платье и вышла в коридор, где чарующе пахло елью.

Спустилась на первый этаж и наткнулась на Фому Акимыча, стоявшего на табуретке у окна. Мужчина крепил на гвоздь еловую ветку, перевязанную красной лентой.

— С наступающим, Александра Николаевна, — завидев меня, улыбнулся он.

— И вас, Фома Акимыч. Вы, что же, даже не ложились?

— Ага, — поддакнул он, — тут не до сна, день-то какой. Как вернулись, так сразу и за работу.

Я кивнула и пошла дальше. Кухня встретила меня жаром и дивным ароматом. Сочиво у Моти варилось в большом чугунке. Рядом, в маленьком горшочке, томились сухофрукты: изюм, чернослив и курага. На другой конфорке кипела вода для узвара. На столе стояли две глиняные миски с замоченным маком, и с орехами, очищенными до белого ядра.

Мотя в чёрном платке колдовала у печи, помешивая пшеницу деревянной ложкой. Дуняша тёрла мак с сахаром в макитре (глиняная чашка с шероховатым дном).

Живот невольно сжался в голодном спазме.

— Доброе утро, — поздоровалась я.

— Сашенька! — няня обернулась, щёки её раскраснелись от жара. — Ты что в этакую рань поднялась, голубка? Поспала бы ещё.

— Не спится. Услышала, что вы возитесь, вот и пришла. Может, чем-то помочь?

— Нет-нет, мы сами со всем справимся. Дуняша, налей Сашеньке чаю с лимоном. Постный нынче день.

Я села за стол, Евдокия поставила передо мной кружку с горячим чаем, бросила в неё тонкую дольку лимона. Сделав первый глоток, посмотрела в окно и подумала о том, что с момента своего пробуждения в теле Александры так ни разу и не посетила храм. Возможно, стоит этим вечером пойти ко всенощной? Навряд ли кто меня узнает…

В целом день прошёл странно — не надо было никуда бежать. И это бездействие сильно нервировало, мне всё казалось, что я что-то упускаю и догнать не успею.

Как только Мотя освободилась, съездила с ней к Петру Громову. Адвокат разъяснил ситуацию, расписал наши дальнейшие шаги, и выходило, что ждать нам придётся аж до понедельника.

Затем день потянулся, как резина. Няня, вернувшись домой, снова зашуршала на кухне. Степанида, запершись у себя в комнате, дошивала какую-то рубаху в подарок племяннику на Рождество, которого она собиралась навестить завтра. Дуняша, закончив дела на кухне, занялась уборкой в доме. Антон, то ходил по двору, то вместе с Макаром сидел в приёмной за чтением газет.

К четырём часам начало темнеть.

Стол накрыли белой льняной скатертью, под которую положили пучок свежей соломы. Посередине поместили большую глиняную миску с сочивом и рядом узвар в кувшине, вкусный и густой, с черносливом и сушёными грушами. Постные пирожки с капустой и грибами разложили на деревянном блюде. В отдельные чаши положили мочёные яблоки, хрен, разведённый квасом, и солёные огурцы. Гречневую кашу с грибами подали в глубоком горшке. Большая восковая свеча в тяжёлом подсвечнике стала завершающим штрихом.

У стены на маленьком столике поставили образ Спаса в посеребрённом окладе и незажжённую лампадку с пучком засушенных полевых трав, собранных ещё летом.

— Красиво, Мотя, — прошептала я, чувствуя в горле комок.

— Меня моя бабка, царствие ей небесное, научила, — улыбнулась женщина. — Теперь будем ждать первой звезды. Только лампадку зажжём, образ перед собой поставим. Молитву «Отче наш» произнесём и тропарь Рождеству пропоём, попросим прощения друг у друга. Потом ты, Сашенька, поскольку ты хозяйка дома, глянешь в окно, если увидишь первую звезду, то так и скажешь: «Взошла». Если небо тучами затянет, глянешь на свечу, молвишь то же самое. И вот тогда Фома Акимыч ложкой зачерпнёт сочиво, угостит сначала тебя, затем остальных.

— Условно всё же хозяйка Степанида, — нахмурилась я.

— У Степаниды свой дом. А здесь, на Тринадцатой, Сашенька, хозяйка именно ты.

Кузьминична кивнула, и я возражать больше не стала.

Зажгли свечу и засветили лампадку у образа, встали вокруг стола.

Мотя начала читать «Отче наш». И все мы зашептали следом за ней. Потом няня запела тропарь:

— Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума…

Допев, няня поклонилась образу, и мы все следом за ней.

— Прости меня, Сашенька, — сказала она, поворачиваясь ко мне. — Если чем обидела, словом ли, делом ли.

— Бог простит, Мотя. И ты меня прости, — я почувствовала, как у меня перехватило дыхание от этих простых фраз.

— Бог простит, голубка.

Так мы перецеловались по очереди. Можно сказать, весь этот ритуал длился всего минуту, но я не помню, чтобы когда-нибудь в моей прежней жизни кто-то у меня просил прощения вот так, без повода… Да ещё столь искренне.

— А теперь, хозяюшка, — повернулась ко мне Мотя, — посмотри в окно.

Небо было чёрно-синее, глубокое и бездонное, как океан, с блестящими в нём яркими звёздами. Над крышами соседних домов горела одна крупнее всех.

— Звезда взошла, — благоговейно выдохнула я.

— Слава Богу, — ответила Мотя.

Фома Акимыч взял деревянную ложку, зачерпнул из миски сочиво, протянул мне. Я приняла ложку из его рук и положила первую порцию в рот.

Сочиво было сладкое, с кислинкой от изюма, горчинкой тёртого мака и хрустящими на зубах орешками. Я не помню, чтобы когда-нибудь ела что-то настолько простое и одновременно со столь глубоким смыслом. После целого дня без крошки во рту, эта еда показалась мне пищей богов.

— Кушай, Сашенька, — няня погладила меня по спине. — Кушай.

Мы, устроившись за столом, ели сочиво, пирожки, кашу с грибами, запивая всё ароматным узваром. И никто никуда не спешил.

К половине седьмого, насытившись, поднялись и пошли одеваться.

Быстро натянув шерстяное синее платье, в котором я ходила на заседания, спустилась в приёмную, где меня уже ждали все домочадцы.

Вышли во двор. На Тринадцатой было пусто, только в окнах соседних домов теплились огоньки. Антон шёл на полшага позади, Макара и вовсе видно не было, но я знала, что он где-то поблизости, стережёт нас. В глубине Васильевского острова раздался первый колокольный звон. Мотя перекрестилась:

— Бьют к всенощной. Идёмте скорее.

Дойдя до Большого проспекта, свернули направо. Я опустила голову так, чтобы была видна лишь часть лица. Из соседних дворов начали выходить люди целыми семьями: женщины в тёплых платках, старики в подбитых мехом шубах, дети, сонные и нарядные, прижимающиеся к матерям, важно вышагивающие мужчины.

Екатерининская церковь при Академии Художеств стояла на углу Третьей линии и набережной Невы. Невысокая с одним золотым куполом, который сейчас, в темноте, отсвечивал тусклой медью. В окнах призывно горел тёплый жёлтый свет.

Стоило мне войти в здание, как меня тут же обдало волной ладанного духа. Перед иконами горели свечи, в паникадиле трепетали огоньки. Народу было немного, около тридцати человек.

Степанида Кузьминична купила у входа восковые свечи, передала мне одну:

— Поставь к Богородице. У тебя сегодня к ней душа лежит, я по глазам вижу.

Я подошла к образу Казанской Божией Матери. Икона была старая, тёмная, лик едва угадывался под потускневшим серебром оклада, только глаза смотрели прямо на меня. Зажгла свою свечу от соседней, поставила в подсвечник.

«Благодарю Тебя, — мысленно обратилась я к ней. — За то, что я жива. За всех, кто меня окружает… И прошу лишь об одном, помоги не забыть лица сыновей…»

Хор на клиросе запел «Величание».

Я стояла рядом со своими всю всенощную, стараясь не показать, как затекли ноги и свело спину.

Когда вышли на улицу, был уже почти девятый час. Поднялся ветер и крупными хлопьями пошёл снег. Мы, размеренно шагая, отправились домой…

Утро Рождества началось с колокольного звона, идущего со всех сторон. Весь Петербург будто перешёл на язык колоколов. Звон катился над крышами, отражался от стен, уходил к Неве и возвращался к нам.

Мы, тепло одевшись, пошли к обедне.

Я снова стояла рядом с Мотей и Степанидой и смотрела на свечу у Богородицы.

Литургия шла своим чином. Я кланялась, крестилась как все, зорко следя, чтобы не напортачить. После службы старенький настоятель, отец Иоанн, вышел на амвон с крестом. Люди подходили к нему по очереди, целовали крест, получали благословение. Я тоже подошла.

— Христос родился, — сказал отец Иоанн.

— Славим Его, — ответила я, повторив за другими.

— С праздником, дочка, — улыбнулся он в седую бороду.

— И вас, батюшка.

Уже будучи дома, накрыли рождественский стол.

В печи томился молочный поросёнок, фаршированный гречневой кашей с грибами и луком. На блюде лежал, нарезанный тонкими ломтями, копчёный окорок. Холодец с хреном дрожал в глубокой миске. Рядом красовался гусь в яблоках, румяный, блестящий, источающий такой аромат, что даже Макар, обычно сдержанный, нет-нет да и сверкал на него полными алчности глазами.

Вскоре на столе появились ватрушки, кулебяки с мясом и капустой, медовые пряники. И конечно же, чай с сахаром.

Мы устроились за столом и вкусно поели.

В дверь постучали после одиннадцати. Фома Акимыч пошёл открывать, вскоре вернулся и доложил:

— Александра Николаевна, к вам Пётр Ильич.

Я замерла с куском поросёнка на вилке у рта. Мотя удивлённо приподняла брови:

— Сашенька, ты его звала?

— Нет, — покачала головой я. — Пойду, спрошу, что стряслось.

Я вышла в приёмную, где на пороге замер Громов-младший. На мужчине было чёрное пальто с бобровым воротником, каракулевая шапка в одной руке, и небольшая коробка, перевязанная красной лентой в другой. От Петра пахло морозом и дорогим одеколоном.

— С праздником, Александра Николаевна, — сверкнул он на меня своими антрацитовыми глазами.

— И вас с праздником, Пётр Ильич. Мы как раз разговляемся. Присоединитесь?

— Благодарю, но уже ел, — вежливо отказался он. — Я, собственно, приехал спросить, не согласитесь ли вы навестить моего отца… и матушку. Она знает о вашем деле многое, сильно переживает и просит привезти вас к ней.

— С большой охотой. А к Илье Петровичу я и без того собиралась. Вот только я не одна буду, со мной поедет Матрёна Ильинична, она меня одну никуда не пустит.

— Матрёну Ильиничну матушка тоже будет рада видеть, — улыбнулся мужчина, и я улыбнулась ему в ответ.

— Тогда дайте нам немного времени, чтобы собраться.

— Подожду в санях, — он развернулся было к дверям, как вдруг спохватился: — А это, простите, к вашему чаю, — и протянул мне коробку. Я подошла и взяла подарок. Упаковка была плотной, с золотым тиснением «Товарищество А. И. Абрикосова Сыновей», перевязанная широкой лентой с шёлковым бантом.

— Спасибо, Пётр Ильич. К чаю мы обязательно её откроем.

Он, пристально посмотрев мне в глаза, кивнул и вышел в сени. Я, отдав коробку Дуняше и попросив её собрать три корзинки с угощениями, побежала переодеваться.

Вынув платье из плотного коричневого кашемира с высокой стойкой-воротником, решительно его надела. Переплела волосы в сложную косу и пошла вниз.

Мотя ждала уже одетая:

— Корзинки с гостинцами уже снесли в сани, — оповестила она меня, открывая двери в сени.

В санях устроились напротив адвоката. Лошади тронулись, и мы покатили вперёд по заснеженным улицам…

Дом на Знаменской, возле которого остановился наш транспорт, был самым обыкновенным четырёхэтажным зданием с серой штукатуркой и парадной под широким козырьком.

Дверь нам открыла горничная в белом переднике поверх тёмного платья.

— Пётр Ильич, Анна Васильевна в гостиной, — поклонилась она ему, с любопытством покосившись на нас.

Мы прошли через анфиладу комнат. Квартира была обставлена добротно, но без излишней роскоши: в прихожей висело зеркало в тяжёлой деревянной раме; в гостиной стоял большой стол под белоснежной скатертью, у окна диван, обитый тёмно-зелёным бархатом. Стены украшали незатейливые картины, в основном пейзажи. В углу, сверкая стеклянными игрушками, стояла пушистая ёлка.

В одном из кресел у камина сидела немолодая женщина.

Анна Васильевна Громова оказалась невысокой и хрупкой. Лицо немного вытянутое с тонкими аристократическими чертами и большими зелёными глазами. Седые волосы убраны в незамысловатую причёску. Мама Петра была болезненно-бледной, но держалась прямо.

Когда мы вошли, она медленно поднялась. Сын сразу шагнул к ней, готовый поддержать, но она твёрдо остановила его порыв взглядом.

— Александра Николаевна, здравствуйте, — посмотрела она на меня. — Я о вас столько слышала… И сейчас, глядя на вас, чувствую, будто мы давно знакомы.

Голос у неё был тихий, мелодичный.

— Здравствуйте, Анна Васильевна.

Я поклонилась глубже, чем требовало простое знакомство. Женщина протянула ко мне обе руки, я вложила свои ладони в её, и она мягко сжала мои пальцы.

— Сашенька, можно я так буду вас звать?

— Конечно.

— Спасибо, дитя.

Она перевела взгляд на Мотю.

— А вы, должно быть, Матрёна Ильинична? Садитесь, пожалуйста, к огню. Глаша принесёт нам чаю.

Мотя поклонилась, смущённая столь внимательным обращением. И неловко передала мне корзину.

— Гостинцы для вас, — улыбнулась я хозяйке дома. — С праздником вас, Анна Васильевна.

— И вас, милая.

Служанка, забрав нашу корзинку, ушла и вскоре вернулась с подносом. Чашки были тонкого фарфора, с голубой каймой. На стол поставили вазочку с вареньем, сухари, маленькое блюдце с пастилой и ломти лимона.

— Сашенька, Петя рассказал мне о вашем деле. И я скажу вам так: вы прошли через то, через что не каждый мужчина пройдёт.

— Спасибо, Анна Васильевна, но без помощи Ильи Петровича и Петра Ильича у меня ничего бы не вышло…

Затем мы говорили о погоде, о том, насколько Москва отличается от Питера, обсудили цены на чай, продукты и через час мы, откланявшись, поехали к Илье Петровичу.

Прежде чем проститься, Анна Васильевна снова взяла меня за руки:

— Приезжайте ещё, Сашенька. Не по делу, просто так.

— Приеду, — пообещала я, и, к собственному удивлению, поняла, что действительно хочу приехать.

Илья Петрович, увидев нас, сильно обрадовался, буквально расцвёл. Особенно его привлекла корзинка в руках Моти.

— Вот это я понимаю, гости! — воскликнул он, отложив газету. — С пустыми руками ко мне нынче редко кто приходит и правильно делает.

— Доктор велел тебе не переедать, — строго заметил Пётр.

— Доктор много чего велел, — парировал старый Громов. — Но доктор не знает пирогов Матрёны Ильиничны!

Мотя зарделась от удовольствия и принялась доставать из корзинки свёртки.

Мы тепло пообщались, послушали забавные истории из практики Громова-старшего. Он рассказывал так, что даже Пётр Ильич пару раз не выдержал и улыбнулся. Между ними всё ещё оставалось напряжение, которое я ощущала физически, но, и я была уверена в этом, всё это временно, и они рано или поздно найдут дорогу друг к другу.

Через час, пожелав Илье Петровичу скорейшего выздоровления, мы поехали к Михаилу Оболенскому. Частная лечебница встретила нас тишиной. Дежурная сестра узнала меня и проводила наверх.

Михаил Константинович сидел в кресле у окна и читал какую-то книгу. На подоконнике стояла ветка ели в узкой стеклянной вазе. Сам Оболенский выглядел куда лучше, чем в прошлый раз: отёк на лице спал и глаз открылся, хотя синяки ещё цвели страшными жёлто-багровыми пятнами.

При нашем появлении он отложил книгу и медленно встал.

— Саша?

— Сидите, дядя, — улыбнулась я, подходя к нему. — С Рождеством!

— И тебя, Сашенька! — обрадовался он. Я наклонилась и поцеловала его в щёку.

Михаил Константинович поприветствовал Громова-младшего и Мотю. Няня тут же поставила на стол корзинку.

— А там что? — заинтригованно потянул носом воздух мужчина.

— Гостинцы, — улыбнулась я.

— Вот за это отдельное спасибо! — оживился Михаил. — Здесь, конечно, кормят прилично, но оно без души, что ли… Аж тоска берёт.

Мотя тут же принялась доставать свёртки: пирожки, кусок гуся, ватрушки, пряники, маленькую баночку хрена и хлеб, заботливо завёрнутый в салфетку. Михаил Константинович смотрел на это с таким выражением, будто ему не еду принесли, а свободу в чистом виде.

— Матрёна Ильинична, тут больше, чем я просила, — улыбнулась я, — вы так перекормите пациента!

— Не перекормлю, напротив, подкреплю!

Оболенский громко рассмеялся, но тут же схватился за бок.

— Ох, не смешите, ради Бога! Рёбра всё ещё мало, что мне дозволяют, и смех в том числе, — забавно фыркая, заметил он.

Я села на стул. Мотя устроилась у окна, предварительно разложив еду так, чтобы Михаилу было удобно дотянуться. Пётр Ильич замер чуть в стороне.

— Дядя, — решила я сразу перейти к делу, — Прокофия нашли.

Мужчина тут же весь подобрался, взятый в руку пирожок положил назад в салфетку и сосредоточенно на меня посмотрел.

— Не томи, Саша, говори как есть. Жив?

— Жив. Мои люди добрались до Бологого и нашли его в железнодорожной больнице при станции. Прокофий провёл ночь на морозе, сами понимаете, такое бесследно не проходит…

— Господи… — Михаил сжал подлокотники.

— Его левая нога пострадала. Два пальца пришлось отрезать.

— Ироды… — зло прошипел он на тех, кто сотворил подобное с его человеком.

— Прокофий поправится, дядя Миша, в целом его жизни ничего не угрожает… Я оставила своего человека рядом с ним, так что он под приглядом, а после, как позволят врачи, его доставят в Петербург, — добавила я, поднимаясь со стула.

— Спасибо, Саша.

— Не за что. Выздоравливайте и ни о чём не волнуйтесь.

Пётр довёз нас на своих санях до дома на Тринадцатой и, проводив меня до дверей, сказал:

— Александра Николаевна, послезавтра опись. Помните?

— Да, конечно, — кивнула я.

— В девять утра я заеду за вами с приставом. Будьте готовы. И ещё, — помолчал немного. — Спасибо вам за сегодня. Матушке одной скучно, вы скрасили ей день.

— Она у вас замечательная. Здоровья ей и всей вашей семье, — пожелала я.

— Спасибо, — мягко улыбнулся мужчина, такой улыбки прежде я у него не замечала. Она вдруг сделала его на много лет моложе и ранимее. Он беспокоился о больной матери столь искренне, что у меня вдруг сжалось сердце…

— Пётр Ильич, пока мы едем до Литейного, я хотела кое-что с вами обсудить.

— Слушаю.

— Вы недавно сказали, что отныне мне нет необходимости прятаться. Но Горчаков ведь никуда не исчез.

— Именно поэтому прятаться больше нельзя.

— Не понимаю, — я обескураженно покачала головой.

Адвокат откинулся на спинку сиденья, сцепил пальцы в замок на колене.

— Князь должен понять, что вы не боитесь. И что у юной наследницы Оболенской есть зубы. Я сказал, что прятаться нельзя, но вот беречься дальше всё так же необходимо. Последние дни я думал, как совместить одно с другим.

— И как же?

Он не спешил с ответом. Молча посмотрел в окно, на проплывающие серые здания.

— Вы наймёте ещё охранников, человек десять будет вполне достаточно и, разумеется, все не вокруг вас разом, а посменно: выезды, слежение за хвостом и ночная охрана. Я уже поговорил с Орловым, есть у него свободные на пару месяцев люди. Маршруты всегда будете строить разные. Неизвестных людей к вам не пустят. Писем от незнакомых отправителей сами вы вскрывать не будете, это касается и посылок, и букетов.

— Букетов? — не сдержала улыбки я.

— Александра Николаевна, вы молодая, красивая и богатая наследница, — всё так же серьёзно продолжал Громов, — естественно, мужчин, желающих завладеть вашим вниманием, будет предостаточно.

— А я и забыла, что богата…

«И что столь юна», — добавила мысленно. Возразить тут было нечего, поэтому просто кивнула, соглашаясь с Петром. Действительно, охотников с матримониальными целями мне хватит за глаза.

— Несколько дней поживёте на Тринадцатой, пока мои люди проверят ваш дом на Литейном. Ещё в пятницу, как мы с вами и договаривались, я отправил человека в Покровское, чтобы смотрел за конюшнями, амбарами и господским домом.

— Да, мне бы не хотелось попасть на пепелище, — кивнула я, задумчиво глядя в окно. — Пожар — самый дешёвый способ навредить мне… — и, посмотрев на своего адвоката, уточнила: — Есть ещё что-то, не так ли?

— Журналисты. Они теперь не отстанут. Дело громкое, в зале суда сидели представители из крупных газет, а Голубев на прениях наговорил столько, что писать они будут долго и много, порой не очень приятного и даже далёкого от истины. За вашим бюро со вчерашнего дня уже приглядывали некоторые ушлые личности… Это первые ласточки, вскоре их станет куда больше, будут следить за вами и за Горчаковыми одновременно, и…

— И? — подалась я вперёд.

— И мы не будем гнать их поганой метлой. Вся эта возня нам на руку: репортёр у двери — это лишний свидетель. От них ни вам, ни Горчаковым не скрыться, уж поверьте.

— И что же делать? Мне бы хотелось иметь свободу действий.

— У вас будет двойник.

— Простите, что? — опешила я.

Вот это поворот!

— У вас будет двойник, Александра Николаевна, — терпеливо повторил собеседник. — Женщина вашего роста, сложения и общего облика. Она будет вести то, что свет назвал бы жизнью графини Оболенской: визиты к двум-трём дамам, чашка чая у знакомой моей матушки, поездка в Гостиный двор, посещение службы и заезды в модные лавки. Газетчики и люди Горчакова будут гоняться за ней. А вы тем временем займётесь своими делами, насколько я понял, что-то неладно со строящимся мостом?

— Неладно это мягко сказано… И где же вы возьмёте такую женщину? — всё ещё не до конца понимая замысла Громова-младшего, спросила я.

— Бывшая актриса. Она у меня уже работала однажды по делу о наследстве. И за себя постоять умеет, так просто её не взять.

Я смотрела на него, начиная понимать, что мой адвокат — человек с куда более обширными связями и опытом, чем мне показалось изначально.

— Пётр Ильич, а когда вы приехали в Петербург?

— Чуть больше двух недель назад, — нисколько не удивился вопросу он.

— И за столь короткий срок успели изучить моё дело и накидать такой интересный во всех смыслах план действий… — я склонила голову к плечу, пристально рассматривая сидящего передо мной человека.

— Скажите спасибо моему отцу, мне и делать ничего не пришлось, он составил дело так, что любой адвокат справился бы с закрытыми глазами.

— Илья Петрович — адвокат от Бога, — кивнула я, соглашаясь. — Редкий специалист.

— Итак, Александра Николаевна, — продолжил Пётр Ильич, — вы с сегодняшнего дня живёте по новому распорядку…

Мне оставалось лишь согласиться, поскольку всё предложенное звучало как вполне рабочий план.

За окнами тянулся зимний, будто вычерченный углём по белёсой бумаге, Петербург. Снег лежал на карнизах тонкими неровными полосами, в подворотнях синела тень, а над крышами висело низкое небо цвета остывшего олова. Изредка попадались прохожие: закутанные в шарфы, согнувшиеся против ветра, они спешили по своим делам, не поднимая глаз. Город жил своей жизнью, равнодушный к моим проблемам.

Вскоре добрались до доходного дома на Литейном, сорок семь.

В первой крытой карете на полозьях были я, Мотя, Пётр Ильич и Макар. Во второй — письмоводитель Алексей Митрофанович, и судебный пристав в форменной шинели со служебным знаком на груди.

Мотя в течение всего разговора, как и Макар, молчала, делая вид, что её тут нет.

Сани замедлили ход и остановились напротив тёмно-серого, четырёхэтажного здания с парадной дверью под чёрным козырьком и двумя львиными мордами по бокам.

Дверца распахнулась, и Пётр Ильич помог мне покинуть транспорт.

— Отметьте время прибытия. Десять часов сорок две минуты, — бросил он письмоводителю. Алексей Митрофанович, вынув дощечку и лист бумаги, быстро вывел пару строк.

Снег у парадного был утоптан, а вот у ворот продавлен двумя глубокими полосами, то был след от полозьев, который не смог скрыть шедший часть ночи снег.

Не успела я подняться по широкой лестнице, как парадная дверь отворилась и нам навстречу вышел немолодой мужчина в чёрной ливрее с серебряными пуговицами. Лицо бесстрастное, но глаза бегали, будто не находя за что зацепиться. Он явно знал, кто мы, и зачем явились.

Пристав шагнул к нему, развернул бумагу:

— Заверенная копия определения Санкт-Петербургского окружного суда от двадцать третьего декабря тысяча восемьсот девяносто третьего года по делу графини Александры Николаевны Оболенской. Попечение князя Алексея Дмитриевича Горчакова над имуществом просительницы прекращено. Имею предписание произвести опись.

Управляющий открыл рот:

— Его Сиятельство приказали…

Пётр Ильич, стоявший рядом со мной, спокойно перебил мужчину:

— Его Сиятельство более не распоряжается этим домом.

— Извольте удостовериться в подлинности, — и пристав протянул бумагу захлопнувшему рот управляющему.

Тот взял документ. Прочёл, посмотрел на печать, поджал губы.

— Прошу, — выдавил он, наконец, и отступил, давая нам дорогу.

Власть в доме переменилась, смысла упираться не было. И вообще, всё его недовольство выглядело как-то глупо и наигранно.

— Как только перешагнёте порог, ничего не трогайте без пристава, — предупредил нас адвокат.

— Да мы что, чужие в собственном доме? — возмутилась Мотя.

— Так положено, Матрёна Ильинична. Один час потерпите, пожалуйста.

Няня, поджав губы, кивнула.

Пристав вошёл первым. За ним Алексей Митрофанович, готовый всё записывать, затем двое понятых: пожилой дворник и молодая хозяйка соседней мелочной лавки. Оба смотрели по сторонам с неослабевающим жадным интересом.

Мы вошли в числе последних.

В большой гостиной на обоях остались светлые прямоугольники там, где висели картины. Я насчитала шесть. На полу остался пыльный контур ковра. Буфет красного дерева стоял с распахнутыми дверцами совершенно пустой.

— Алексей Митрофанович, записывайте. Гостиная. Матрёна Ильинична, начинайте.

Мотя выпрямилась. Голос у неё дрогнул, но она, справившись с эмоциями, начала перечислять:

— Над диваном висел портрет графини Натальи Михайловны Оболенской работы Маковского, девяностого года. В голубом платье, с жемчугом. Рама золочёная, с лепным углом.

Алексей Митрофанович быстро записывал.

— Слева и справа от него — два малых портрета графа Николая Александровича Оболенского. Кисти того же Маковского. Меньшего размера, в круглых рамах. Во-он на той стене, значица, висели две гравюры по Айвазовскому и один пейзаж Шишкина. На полу лежал ковёр, синий с тёмно-красной каймой, ежели мне память не изменяет, шириной шага в четыре. Буфет был полон. Столовый сервиз из тонкого фарфора на двадцать четыре куверта, гарднеровский, Наталья Михайловна, царствие ей небесное, очень его любила. Служанки каждый день протирали… Серебряный сервиз: два больших блюда, шесть малых, восемнадцать ложек и столько же вилок. Чайный сервиз отдельный, серебряный, на двенадцать персон.

Она перевела дух, сосредоточенно огляделась ещё раз.

— Вон в том углу стояла большая ваза, такая синяя с золотом, на трёх медных лапах. Высотой… — Мотя задумалась, — мне вот досюда.

Письмоводитель едва успевал за разошедшейся женщиной.

— Что-то ещё припоминаете?

— Часы. На каминной полке стояли часы с двумя бронзовыми пастушками. Как сейчас помню, как Николай Александрович привёз их из самого Парижу.

Сейчас каминная полка была голой с тонким слоем пыли.

Так мы перешли из гостиной в столовую, оттуда в малую гостиную, затем в библиотеку. Я с каждым помещением всё удивлённее и восхищённее косилась на свою Мотю, которая, как оказалось, обладала удивительной памятью.

В библиотеке отсутствовало почти всё ценное. Полки стояли наполовину пустые. И тут уже заговорила я, память Саши подсказала, каких книг нет:

— Здесь стояли первые тома Брокгауза и Ефрона… И Соловьёв. Весь комплект: «История России с древнейших времён», двадцать девять томов.

— В протокол.

Кабинет отца оставили на «закуску». Ожидаемо дверь была заперта. Управляющий, мявшийся всю дорогу позади нас, поднял глаза:

— Ключ у Его Сиятельства.

Пётр Ильич повернулся к приставу:

— Вскрываем?

— Согласно определению имею право, — отозвался пристав и Пётр кивнул Макару, который достал из-за голенища тонкий стальной прут.

— Не надо, — остановила я их. Под пристальными взорами спутников подошла к двери, вынула из кармана своего зимнего пальто ключик и вставила в скважину, провернула два раза, створка и отворилась.

Кабинет отца был наполовину пуст.

Большой письменный стол стоял на месте: слишком тяжёлый, и с ним возиться не стали. Книжный шкаф у дальней стены демонстрировал пустые полки. Отцовского кресла на месте не было.

Сейф был закрыт, отворить его Горчаков так и не смог. Я набрала пароль и, распахнув дверь, показала всем пустое нутро.

— Я была здесь осенью и вынесла все бумаги, сейчас они находятся в безопасном месте, — прокомментировала я. Письмоводитель кивнул и записал в свой лист.

— Александра Николаевна, а что находилось в этом сейфе?

Я ответила, тщательно подбирая слова, потому что Пётр Ильич сейчас спрашивал не как друг, а как мой адвокат, которому нужна юридически чистая формулировка для протокола.

— Тридцать листов кредитных билетов и серебряные полтинники, — про конверты я умолчала, сама не знаю, почему.

— Записываю.

Пётр Ильич обошёл кабинет. У окна остановился, наклонился и что-то поднял.

— Алексей Митрофанович, зафиксируйте: на полу у западного окна обнаружен оторванный фрагмент бумажного ярлыка от папки. Цвет кремовый. На лицевой стороне рукописная надпись чернилами: «Покро…». Дальше оторвано. Запишите дословно.

Покровское? Вероятно.

— Приобщаем к протоколу осмотра, — коротко распорядился пристав. — Алексей Митрофанович, в конверт. Конверт надписать, опечатать и приобщу к делу.

— Достаточно, — решил Пётр Ильич, обращаясь к Алексею Митрофановичу. — Идём дальше.

К двум часам опись всего, что осталось, и того, что исчезло, была завершена. Пристав поставил последнюю подпись, понятые расписались, Алексей Митрофанович аккуратно собрал листы в кожаную папку, переложив их промокательной бумагой.

Пётр Ильич подозвал меня к себе и негромко заговорил:

— Александра Николаевна, неизвестно, кто из прислуги верен Горчакову. Управляющий — точно его человек, и о нём отдельный разговор будет с прокурором. Замки на парадной и чёрном ходе нужно менять немедленно. Надо проверить чердак и подвалы. Поставить людей. Убрать все продукты, заменить воду, глянуть в печные дымоходы. Двор и соседние выходы осмотреть отдельно.

Я понимающе кивнула, а он, помолчав немного, договорил:

— Князь сейчас в положении человека, который проиграл всё в один день. Такие люди иногда совершают глупости. И пусть вы более не в его власти, желание отомстить иной раз куда сильнее здравого смысла и осторожности.

Уже в санях Мотя села рядом со мной. Выглядела она подавленной, в глазах царила грусть, платок у неё был сбит набок.

— Сашенька. Я всё думаю. Как же быстро они… за пару ночей-то управились.

— А вот так…

— И что теперь?

— Теперь будем возвращать.

Пётр Ильич удивлённо на меня посмотрел и спросил:

— Александра Николаевна, вынужден вас огорчить, вероятно, мы не вернём ничего.

Я промолчала и, многозначительно улыбнувшись, посмотрела в окно.

Вернулись на Тринадцатую уже в третьем часу. За короткий зимний день город успел снова потускнеть и будто бы съёжиться под низким небом. В окнах лавок зажглись мутные жёлтые огоньки. Морозный ветер стих, перестав жалить людей за нос и щёки. Меня клонило в сон так сильно, что я с трудом удерживала глаза открытыми.

У крыльца нас встретил Фома Акимыч.

— Александра Николаевна, — заговорил он сразу, стоило мне подойти, — вас там ждут.

— Васька? — деловито уточнила я.

— Он, сорванец. И с ним ещё один… долговязый такой. Сидят оба на кухне, пироги с вареньем уплетают.

— Замечательно, — довольно кивнула я и повернулась к адвокату, — прошу вас, Пётр Ильич, пройти со мной.

Он удивлённо хмыкнул и шагнул следом в дом.

На кухне действительно сидели двое. Васька, сыто блестя глазами, и его долговязый товарищ, скромно устроившийся на краю лавки с недоеденным куском пирога в руке. При нашем появлении оба тут же вскочили.

— Ну? — спросила я, снимая перчатки.

Васька кинул быстрый взгляд на Петра Ильича, на Макара, потом снова на меня.

— При них говорить?

— Да, — ответила я. — Пётр Ильич Громов — мой поверенный. Всё, что касается моего имущества, касается и его.

Мальчонка важно кивнул:

— Ну-с, стало быть, дело ваше сделано. Это Гришка. Который Косой, он щас всё расскажет.

Я молча посмотрела на юношу, который тут же потупился, помявшись немного, всё же заговорил:

— Мы несколько дней присматривали за вашим домом, барыня. Сперва тихо было: люди ходили, управляющий туда-сюда, а чтоб вывозили чего, того не было. А вот в пятницу вечером к дому подъехала первая подвода… — облизнул пересохшие губы, перевёл взгляд с меня на Петра Ильича, потом обратно и продолжил: — С чёрного хода грузили. Где-то не меньше часа работали. Всё, что тащили из дома, было завёрнуто в рогожи да простыни. Прошлой ночью ещё одна подвода приезжала, там уже вещи больше по ящикам сложили.

Пётр Ильич, стоявший у двери, медленно снял перчатки и убрал их в карман. Лицо его оставалось спокойным, но… Если с начала беседы он с любопытством смотрел на мальчишек, то сейчас глядел на меня одну. Пристально так.

— Ты видел, кто всем распоряжался?

— Агась. Такой важный весь, в длинном пальто и шляпе, лица с нашего места рассмотреть так и не смогли.

— Ясно… И куда же всё моё добро увезли? Отследили?

Гришка сразу подобрался, он явно ждал именно этого вопроса, даже плечи расправил, прежде чем ответить:

— А как же! Отследили. Первая подвода доехала до Фонтанного переулка, во двор дома князя Горчакова. Там недолго держали. Сгрузили часть, занеся в пристройку на заднем дворе, остальное переложили в другие сани. И те уже повезли краденое к Обводному. К товарным складам у Варшавской дороги.

Я довольно улыбнулась и обернулась к задумчивому Громову:

— Мы вернём многое, Пётр Ильич. И начнём сегодня же.

Интерлюдия

Пётр Ильич Громов считал себя человеком, которого трудно удивить.

Судебная практика рано отучила его от наивности. Люди врали, плакали, клялись на Евангелии, подделывали подписи, травили родственников, крали у сирот, продавали чужие дома по липовым доверенностям и падали в обморок ровно в тот миг, когда вопрос становился слишком неудобным. Он видел молодых вдов, вёдших себя хладнокровнее старых ростовщиков, и рыдавших над каждой копейкой так искренне, будто хоронили родную мать.

Но Александра Оболенская каким-то образом каждый раз удивляла.

Она просто поступала так, как не должна была поступать двадцатилетняя девица.

Вернувшись из разграбленного дома, где со стен сняли портрет её матери, откуда чужие руки вывезли серебро, украшения, книги, ковры и память целой семьи, она не впала в истерику, напротив, с едва сдерживаемым азартом начала задавать мальчишке свои вопросы: Кто распоряжался? Куда повезли? Можешь показать? Не заметил ли он ещё чего подозрительного?

Коротко и по существу.

Пётр стоял и слушал, чувствуя странную смесь профессионального восхищения и нарастающего беспокойства.

Его отец называл Александру Николаевну девочкой с железной хваткой. Пётр тогда решил, что Илья Петрович, как всегда, преувеличивает из любви к красивому слову. Теперь он думал: отец, пожалуй, даже смягчил.

Эта девушка не просто защищалась. Она строила вокруг себя новый порядок. Вчера беглянка, сегодня хозяйка дома, нанимательница охраны, глава крошечной разведывательной сети из уличных мальчишек, истец в громком деле и человек, который при слове «Горчаков» не бледнел, а начинал просчитывать ходы. И делала она это с пугающим спокойствием.

Пётр Ильич не был романтиком. Женская красота занимала его ровно до той минуты, пока не начинала мешать рассуждать. Александра же… она каждый раз вводила его в недоумение.

Он поймал себя на том, что смотрит на неё слишком пристально, и отвёл взгляд. Опасно так увлекаться: рядом с Александрой Николаевной легко забыть, что ей всего двадцать лет. Очень просто начать ждать от неё невозможного и… получить, а значит, очароваться юной подопечной ещё сильнее.

Как только мальчишек отпустили, прежде щедро наградив деньгами, Пётр подошёл к Саше и сказал:

— Я возьму пристава, двух понятых и поеду разбираться с вашим имуществом.

Она посмотрела на него своими удивительными серыми глазами и спросила:

— А если вещи уже отправили дальше?

— Тогда я разузнаю куда. У багажных контор остаются книги. Следы есть всегда, если знать, как и где искать.

— Хорошо. Я верю вам и в ваши сверхспособности, Пётр Ильич.

От подобной формулировки он невольно улыбнулся. Ещё и её речь, отличавшаяся от всего, что он слышал ранее… Необыкновенная молодая особа…

Простившись с Александрой, Громов сразу же отправился в Спасскую полицейскую часть. Дежурный помощник пристава сперва держался неприветливо, но бумаги из окружного суда, заявление о хищении и показания свидетелей быстро сделали его любезнее. Он пообещал как можно быстрее доложить приставу Семёну Афанасьевичу Кобылину и отправить человека к судебному следователю за предписанием.

Кобылин был человеком, с которым Пётр Ильич уже сталкивался по одному неприятному делу, правда, это было давно. Пристав знал закон, не любил болтовни и умел не мешать, когда рядом работают другие.

Без четверти пять в наружную дверь конторы постучали.

Письмоводитель, не выпуская пера из пальцев, встал и пошёл отворять. Вскоре в кабинет вошёл Кобылин: плотный, широкоплечий, в тёмной форменной шинели с металлическими пуговицами и полицейской фуражке. За ним появились двое городовых.

— Пётр Ильич.

— Семён Афанасьевич. Благодарю, что приехали.

Семён Афанасьевич снял перчатки, внимательно посмотрел на поверенного и заметил:

— По вашим запискам получается, что дело шумное.

— Через час будет слышно на Невском, — усмехнулся Громов.

— Да уж… Ну, рассказывайте.

Пётр Ильич обстоятельно разъяснил ситуацию. Кобылин слушал молча, иногда задумчиво кивая.

— Предписание судебного следователя у меня. Поручено произвести обыск и выемку вещей, значащихся в заявлении, — сказал он, когда адвокат смолк. — Приступим.

Письмоводитель, до того что-то писавший, тут же встал и начал собираться.

— Понятых возьмём по дороге. У Фонтанного переулка лавочник толковый есть, да дворника прихватим, — добавил Семён Афанасьевич и, подойдя к окну, отодвинул штору.

На углу стояли два экипажа. У одного на козлах сидел мужчина в поношенной шапке и держал газету вверх ногами. Во втором едва шевельнулась занавеска.

— Взгляните. У нас на углу публика, — заметил пристав.

— Знаю, — встал рядом с ним Громов.

— Гнать? — вопросительно покосился он на поверенного.

— Нет. Сегодня они нам послужат.

К дому князя Горчакова на Фонтанном переулке подъехали в шестом часу.

Сзади, держась на расстоянии, тянулись три экипажа. Репортёры, уже не стесняясь и не скрываясь, буквально наступали на пятки.

Дом Горчакова выглядел хуже, чем Пётр Ильич ожидал. Серый фасад пошёл мелкими трещинами, штукатурка у водосточной трубы местами осыпалась до кирпича. Над парадной темнел каменный картуш с княжеским гербом.

У крыльца к ним присоединились двое понятых: широколицый лавочник в поношенной енотовой шубе и дворник соседнего дома, всё ещё державший в руке метлу. Оба держались хоть и настороженно, но с нескрываемым жадным любопытством.

Семён Афанасьевич ступил на крыльцо первым, постучал в дверь, которую тут же открыл седой мужчина в зелёной ливрее.

— Их сиятельство дома?

— Никак нет, ваше благородие.

— Княгиня?

— Дома-с.

— Управляющий?

— Тоже тут.

— Зовите управляющего.

Слуга исчез в доме. Через минуту в дверях показался человек лет шестидесяти, худой, с чопорным выражением на морщинистом лице, в чёрном сюртуке. Представился Анисимом Поликарповичем Лушковым, управляющим князя.

Кобылин предъявил бумагу.

— Полицейский пристав Спасской части Кобылин. По предписанию судебного следователя и по заявлению о хищении имущества графини Александры Николаевны Оболенской в этом доме будет произведён обыск. Прошу не препятствовать.

Лушков пошёл серыми пятнами:

— Алексей Дмитриевич отсутствуют, ваше благородие. Может, до завтрашнего дня обождёте?..

— Нет.

— Княгиня нездорова.

— Её никто тревожить без нужды не станет. Она вправе присутствовать либо поручить это вам.

Управляющий облизнул губы.

— Прошу.

В прихожей пахло какими-то лекарствами. В углу перед иконой Николая Чудотворца теплилась лампадка.

Сверху послышались шаги. Пётр Ильич поднял голову. По лестнице спускалась молодая беременная женщина в сером домашнем платье. На плечах у неё была накинута тёплая шаль. Лицо узкое, глаза большие, тёмные, полные тревоги.

Софья Аркадьевна Горчакова остановилась на середине лестницы и спросила, глядя на незваных гостей:

— Что случилось?

Пётр Ильич снял шапку, коротко поклонился:

— Княгиня. Прошу простить за поздний визит. Я Пётр Ильич Громов, поверенный графини Оболенской. Пристав Кобылин производит обыск по делу о хищении имущества. Где Алексей Дмитриевич?

Она ещё раз внимательно посмотрела на городовых, потом на управляющего.

— Он в Москве, должен вернуться завтра утром.

— Понимаю. Вы можете присутствовать при обыске или удалиться в свои покои.

— Право слово, я не понимаю, о каком имуществе вы ведёте речь? Мы ничего и ни у кого не брали и уж тем более не крали.

— Повторюсь, речь идёт о вещах графини Александры Николаевны Оболенской. Часть их по показаниям свидетелей была доставлена в этот дом вчера ночью.

Софья сделала ещё шаг вниз, но вдруг резко остановилась, побледнев ещё сильнее.

— Алексей Дмитриевич не мог что-то украсть, мой муж — благородный человек…

Семён Афанасьевич дослушивать её не стал и, повернувшись к своим людям, коротко приказал:

— Начнём с пристройки.

Княгиня ничего возразить не успела, но всё же спустилась на первый этаж и села на стул у окна, гордо выпрямив спину и замерев в тревожном ожидании.

Управляющий неохотно выдал ключи и проследовал за приставом на задний двор.

Отворив двери, Кобылин вошёл первым, за ним Громов, письмоводитель и понятые. Вдоль стены стояли два больших ящика и несколько поменьше. Рядом с ними три полотняных свёртка, поставленные вертикально. Длинный рулон в синем сукне лежал на козлах. На маленьком столике у окна стояли бронзовые часы с двумя пастушками.

— Начинайте опись, — повернулся к своему письмоводителю Пётр Ильич. — Сверяем с сегодняшним протоколом.

Алексей Митрофанович устроил папку на крышке ящика, достал чернильницу, перо и ножик для подчисток.

Громов-младший развязал первый свёрток.

Из полотна вышел большой портрет в золочёной раме: молодая женщина в голубом платье смотрела в сторону, будто на того, кто вошёл в комнату.

— Графиня Наталья Михайловна Оболенская, — произнёс он. — Портрет работы Маковского. Изымаем.

Перо Алексея Митрофановича заскрипело по бумаге.

Следом пошли два портрета Николая Александровича в форме инженера путей сообщения. Потом книги: Соловьёв, кожаные переплёты с золотым тиснением; первые тома Брокгауза и Ефрона. В одном ящике обнаружились парадные кувшины, две супницы и соусница гарднеровского сервиза. В углу, под простынёй, стояла большая синяя ваза на медных лапах.

Серебра и основной части фарфора здесь не оказалось, как и большого ковра, упомянутого Матрёной Ильиничной.

Пётр Ильич повернулся к Лушкову, который всё это время стоял у двери пристройки, опустив руки вдоль тела.

— Анисим Поликарпович, когда эти вещи прибыли сюда?

Управляющий долго молчал, потом поднял голову, и Пётр Ильич увидел в его глазах не страх перед представителями власти, как ожидалось, а другое — верность старого слуги своему хозяину.

— Часть в пятницу вечером, остальное минувшей ночью.

— По чьему распоряжению?

— По моему собственному, ваше благородие.

— Поясните.

— Я воспользовался отсутствием его сиятельства. Алексей Дмитриевич надолго уехал по делам, я знал, что в доме на Литейном осталось имущество без надзора. Решил, что часть удастся выгодно продать, и вырученное обратить себе. Грузчиков нанял сам. Подводы тоже. Распоряжения отдавал от имени его сиятельства, чтобы прислуга не сопротивлялась. Алексей Дмитриевич об этом не знал и не знает.

— Вы понимаете, что говорите, Анисим Поликарпович?

— Понимаю, ваше благородие.

— На каторгу пойдёте.

— Знаю.

Кобылин и Громов быстро переглянулись.

— Алексей Митрофанович, — с нажимом обратился к письмоводителю Пётр Ильич, при этом пристально глядя в глаза Лушкову, — отдельным протоколом запишите всё дословно.

Письмоводитель кивнул и сменил лист. Пётр Ильич отошёл к маленькому окну. За стеклом сыпал рыхлый снег. Все присутствующие прекрасно понимали, что происходит: старик сделал свой выбор, и любые его, Громова, попытки этот выбор переломить ничего не дадут. Без письменных доказательств обратного слово управляющего против слова князя — пустой звук.

Буквально через десять минут во двор ворвался Андрей Алексеевич собственной возмущённой персоной.

— Что здесь происходит⁈ — крикнул он от дверей.

Репортёры у ограды вытянули шеи.

Пётр Ильич повернулся к Горчакову-младшему:

— Добрый вечер, Андрей Алексеевич. Производится обыск по заявлению о хищении имущества вашей кузины, графини Оболенской. Прошу вас пройти и осмотреть найденные вещи.

— Моей кузины? — Андрей неприятно осклабился. — С каких пор вы называете её моей кузиной? Она самозванка, суд ошибся. Та Александра и нынешняя — два разных человека. Уж поверьте, моя кузина была тихой и нежной юной особой. Эта же… — он смолк на секунду, подбирая подходящие слова, — эта же опасная сумасшедшая!

— Что бы вы там ни говорили, суд признал её истинной Александрой Николаевной Оболенской, — небрежно пожал плечами поверенный. — А согласны вы с этим или нет — ваши личные проблемы.

Андрей, дёрнув щекой и злобно хмыкнув, прошёл в пристройку. Увидел открытый портрет Натальи Михайловны, прислонённый к стене, и остановился. Лицо его пошло алыми пятнами, он явно не ожидал увидеть здесь нечто подобное.

— Это тёткин портрет. Но что он здесь делает?

— Подтверждаете?

— Подтверждаю.

— Остальные вещи вам знакомы?

— Да. Это из дома Оболенских, — вдруг легко признался Андрей. — А вообще, я хочу заявить при свидетелях, что ничего не ведал о действиях отца или его управляющего. С весны живу отдельно. С делами дома на Фонтанном не знаком… Хотя, есть у меня предположение, что тут нет вины отца, всё это дело рук Анисима Поликарповича, — и обернулся к вмиг побледневшему управляющему. — Я не раз говорил отцу, что этому человеку нельзя доверять.

Лушков на этих словах отчётливо вздрогнул, но… возражать не стал, лишь низко опустил голову.

— Я готов содействовать следствию, — повернулся Андрей к Кобылину. — И скорблю о том, что имя Горчаковых оказалось связано с такой историей.

Фраза была приготовлена заранее. Даже «скорблю» он произнёс с нужной паузой. Пётр Ильич едва сдержал усмешку.

Через полчаса, когда был осмотрен ещё и особняк, отправились к Варшавской дороге.

Сани шли по Загородному проспекту к Обводному каналу. Мороз крепчал, от лошадей валил пар. На фабричных трубах дрожал серый дым. Вдоль канала тянулись закопчённые стены, склады, дровяные дворы да лавки для рабочих. Снег здесь был грязный, перемешанный с углём и соломой.

У товарных складов Варшавского вокзала их встретил околоточный надзиратель. Рыжебородый, с обветренным лицом. Представился Степаном Денисовичем Никандровым. Рядом с ним замер жандармский унтер-офицер при железной дороге.

— Господин пристав, — обратился Никандров, — Прохоров на месте. Я к нему заглядывал полчаса назад, будто по другому делу.

— Хорошо.

Контора Прохорова помещалась у входа на склад. Низкая комната, жарко натопленная, с медной плевательницей у стола и счётами под рукой. Над столом висела икона Казанской Божией Матери, у которой коптила лампадка.

Назар Игнатьевич Прохоров поднялся при их появлении. Высокий старик с длинной бородой, в добротном кафтане. Глаза маленькие, шустрые. Пётр Ильич заметил, как купец большим пальцем ласково погладил серебряную цепочку часов на животе.

— Чем могу служить, господа?

Кобылин предъявил бумагу.

— Имеется заявление о хищении имущества графини Оболенской. По показаниям свидетеля вещи из её дома доставлялись сюда двумя партиями: часть в пятницу вечером и часть минувшей ночью. Признаёте?

Назар Игнатьевич посмотрел на бумагу, потом на пристава.

— Признаю.

Никто его словам даже не удивился — старый скупщик выбрал линию, дававшую ему шанс выйти свидетелем.

— Показывайте.

— Прошу, — Прохоров взял связку ключей и повёл их вглубь помещения.

Склад был длинный, с земляным полом. Вдоль стен стояли тюки, ящики, бочки, всё под номерами и с ярлыками. Купец хранил товар аккуратно; даже ворованное, видно, любил держать с порядком.

В дальнем углу за дощатой перегородкой виднелся плотный брезент. Именно туда Назар Игнатьевич провёл посетителей. Под брезентом стояли четыре ящика, в которых лежало серебро и тонкий фарфор. Отдельно прислонённым к стене, стоял туго скатанный ковёр.

После тщательного осмотра не досчитались жемчужного колье Натальи Михайловны и серебряного лотка для карточек.

— Где эти предметы? — спросил пристав.

— Ушли, — вполне правдоподобно расстроенно вздохнул Прохоров.

— Куда?

— В Москву. Я ещё утром передал их через доверенного артельщика на Николаевскую товарную станцию. Оттуда и ушли десятичасовым поездом по Николаевской дороге.

Семён Афанасьевич резко повернулся к околоточному:

— Степан Денисович, отправьте телеграмму на Николаевский вокзал и московской полиции. Немедля.

— Слушаюсь.

Закончив, вернулись в контору. Прохоров достал из ящика стола книжку, две расписки и доверенность. Положил перед Кобылиным, потом, помедлив, вынул ещё один сложенный лист.

— Что это?

— Расписка Анисима Лушкова.

Кобылин развернул бумагу, пробежал глазами и передал Громову.

«Получено от купца второй гильдии Прохорова Назара Игнатьевича задатком восемьсот рублей в счёт продажи имущества, поименованного в прилагаемой описи. Оставшуюся сумму две тысячи четыреста рублей обязуюсь получить по передаче товара. Декабря двадцать шестого дня тысяча восемьсот девяносто третьего года. А. П. Лушков».

Пристав сложил расписку, а Пётр думал, что Горчаков знатно подстраховался, выстроив себе чистое алиби заранее. По этой статье князя нельзя было привлечь ни одной бумагой.

— Расписку изымаем как вещественное доказательство.

— Разумеется.

— Назар Игнатьевич, вы сейчас дадите подробные показания: кто приезжал, во сколько, что говорил, как выглядел, кто разгружал, какую сумму получили и какие бумаги подписали.

— Всё скажу, спрашивайте…

Извозчик остановился у дома сорок семь, и я первой ступила на тротуар.

После описи прошло три дня. За это время здесь ничего не переменилось: тот же тёмно-серый фасад в четыре этажа, чёрный козырёк над парадной и две каменные львиные морды по бокам.

Я смотрела на дом и никак не могла отделаться от странного ощущения — он принадлежит мне, но я вовсе не ощущаю его своим. Дом Степаниды и дом на Тринадцатой были мне как-то ближе, роднее…

Мотя выбралась следом и одёрнула подол. Дуняша подала ей сумку с вещами. Макар расплатился с извозчиком и вместе с Артёмом (ещё одним человеком Орлова), встал позади нас, я знала, что где-то есть ещё охрана, но не видела их.

Сбоку у водосточной трубы мёл узкой метлой дворник в стёганом полушубке, с заиндевевшими бровями. При нашем появлении он распрямился, опёрся на черенок и снял шапку.

— Барыня, — коротко поклонился и тут же надел шапку обратно.

— Здравствуй. Тебя как зовут?

— Севастьян, барыня. Севастьян Тихонов.

— Давно тут служишь?

— Уж года три.

— А швейцар где?

Мужчина переступил с ноги на ногу.

— Так, его ещё в ноябре Алексей Дмитриевич рассчитали. С той поры у парадной без человека жильцы сами отпирают.

Задумчиво кивнув, не спеша, пошла к двери.

— Севастьян, через час подойди ко мне. Поговорим о твоей работе, — обернувшись на пороге, попросила я.

— Приду, барыня, — быстро поклонился он.

Я уже не смотрела на него, моё внимание привлекли сани у соседнего дома. В них сидел человек с поднятым воротником. Ясно, репортёр. И даже не скрывается.

Артём отворил передо мной дверь, и я зашла в парадную, где слегка пахло плесенью и жареными пирожками. Лестница была широкая, с чугунными перилами; посередине тянулся тёмно-зелёный старый, вытертый по центру ковёр. М-да… и чистили его давно, тут и там виднелись серые грязевые пятна, а в углах ступеней скопилась пыль вперемешку с песком, занесённым с улицы. Где-то наверху скрипнула дверь, кто-то спустился до площадки между этажами, постоял и поднялся обратно.

— Любопытствуют, — негромко заметила Мотя.

— Пусть.

На бельэтаже я остановилась перед нашей дверью. Новый замок блестел свежей латунью. Я вынула ключ, отперла. Створка ушла внутрь с тихим вздохом, открывая моему взору тёмный коридор.

В прихожей было холодно. Печи не топили несколько дней, и стены успели выстудиться. Под ногами скрипнула половица. На обоях у входа остался светлый прямоугольник от висевшего тут зеркала. Прошли в просторную гостиную. Дуняша сняла платок, аккуратно положила на подоконник — единственное место, куда можно было что-то поставить без риска немедленно испачкать. Мотя огляделась, сама себе кивнула и деловито ушла вглубь квартиры.

Я достала из сумки блокнот и карандаш.

— Дуняша, осмотрись вместе с Мотей, я пока кое-что обдумаю, — улыбнулась, не знающей куда себя деть девушке. Та, с облегчением кивнув, умчалась за няней.

Итак… Парадная анфилада тянулась налево от прихожей: малая гостиная, большая гостиная и столовая. Направо шли библиотека, кабинет отца и дверь в коридор хозяйской половины: спальня родителей, комната Александры и две гостевые. Дальше через служебный коридор — буфетная, кухня, две комнаты для прислуги, чёрный ход. Ванная находилась в конце хозяйского крыла. Я открыла дверь, заглянула: чугунная ванна на львиных лапах, медный кран, шахматная плитка на полу, местами треснувшая. Бак для горячей воды стоял в углу.

В библиотеке задержалась чуть дольше, прикидывая, как лучше обустроить пространство. Книжные шкафы были наполовину пусты, на полу у окна валялся моток бечёвки, я подняла его и сунула в карман, затем прошла в кабинет.

Отцовский стол стоял на месте, но, увы, присесть было не на что. Смахнув пыль с подоконника, положила на него блокнот и начала писать.

Шкаф переделать под чертёжный; внутрь установить плоские выдвижные ящики. Заказать отдельный запираемый шкаф под бумаги, приткнуть у глухой стены. Кульман разместить наискось у второго окна, чтобы свет шёл слева.

Карандаш шуршал по бумаге. Я писала быстро, стремясь успеть за образами, нарисованными воображением. Закончив с кабинетом, прошла в малую гостиную. Остановившись посередине комнаты, медленно повернулась вокруг. Замерла, закрыла глаза.

Переделать тут всё в приёмную для посетителей. Кресла группой у камина, два малых стола. Шкаф в нише между окнами, комнатные растения, лёгкие тюлевые занавеси, портьеры темнее на пару тонов, чем обои, которые будут приглушённого зелёного цвета.

В большой гостиной присела на старый диван, обивка была вытерта по краям, из-под неё выбивался конский волос.

Здесь стены перекрашу в мягкий сливочный цвет, софу поставлю подле камина, два кресла с журнальным столиком у окна. Снова растения в красивых горшках. Тяжёлые портьеры заменю на льняные с подкладкой.

Я знала, что ко мне рано или поздно заявятся гости с визитами вежливости. Старые друзья отца, светские дамы из материнского круга и, естественно, бывшие однокашницы Александры… Придут и те, кого пришлёт Горчаков, чтобы посмотреть, как держится его племянница. Возможно, князь пожалует лично, сделает морду кирпичом и заявится, с него станется. Те же журналисты. Прятаться вечность не получится, посему стоит подготовить место для впечатления всех желающих…

И всем им я покажу не разорённый дом, а со вкусом и эргономично обставленные апартаменты, пусть восхищаются и идут делать заказ в «Чертёжное бюро Вороновой».

Из столовой перешла в буфетную, оттуда заглянула на кухню с большой плитой посередине и двумя печками у стен. Тут же красовался длинный некрашеный стол, напротив входа, блестя стеклянными дверцами, стоял пустой шкаф.

Вторая дверь вела в чёрный коридор.

Открыв блокнот на чистой странице, принялась записывать идеи по улучшению помещения. Я фиксировала и понимала, что половина этих решений наверняка будет иметь успех, возможно, не сразу, но в недалёком будущем уж точно.

Я хотела продать богатым семьям новый вид роскоши: порядок, за который они будут жаждать заплатить и заплатить дорого.

Улыбнувшись своим мыслям, закрыла блокнот и, осмотревшись ещё раз, вышла вон.

Надо бы отписать Звонарёву и Ратманову, пригласить их на чай, обсудить предстоящее непростое дело с мостом.

А ещё, и это не менее важно, мне нужны люди, которые будут работать в моей чертёжной мастерской, потому что меня одной на всё не хватит. Да, я многое знаю, но, откровенно говоря, я не конструктор, поэтому найму специалистов себе в помощь. Уверена, у Звонарёва есть на примете толковые молодые конструкторы, те, кому пока некуда расти у старых мастеров

Что касается моста… заключение лаборатории было на руках у Ратманова. Осталось дождаться, когда Михаил встанет на ноги и Опека утвердит его попечителем по моему имуществу. Тогда он составит и подпишет обращение в Министерство путей сообщения. Я точно знала, что нынешний мост строится по отцовским чертежам, а значит, мы вправе требовать проверки: какие изменения внесены в проект, кто их согласовал и почему тогда имя Оболенского всё ещё значится в бумагах.

Пётр Громов обставит всё так, чтобы Министерству деваться некуда было и оно назначило повторную проверку с нужным нам составом комиссии.

А за мостом неизбежно вставало Покровское. Меня ждёт проверка счетов за два года. Мне туда нельзя было просто явиться, хлопнуть ладонью по столу и объявить: теперь всё моё. Так делают только глупые наследницы в плохих романах. Всё следует выстроить по уму.

Проверить бумаги, затребовать у Горчакова полный отчёт по управлению имением за всё время попечительства. Отдельно взяться за банковские выписки и переписку с управляющим. Уверена, князь и его люди начнут затягивать процесс, но у меня есть Михаил, который подаст требование от своего имени и начнёт разбирательство.

И только после этого можно будет ехать самой.

У меня не было сомнений, что Горчаков успел приложить руку к имению. Конечно, не разорил до конца, но наверняка взял многое там, где можно было обойтись практически без свидетелей: на лошадях, зерне, продаже леса. И если всё выстроить правильно, я найду за что зацепиться, чтобы подать на него в суд.

Подойдя к окну, посмотрела на снежный Петербург.

— Как же много ещё дел, как всё успеть? — пробормотала под нос, провела пальцем по холодному стеклу, залюбовалась морозным узором и тем, как солнечный свет играет на гранях сказочного растения.

Мне виделось всё так: дом на Литейном станет лицом, бюро на Тринадцатой буквально моими рабочими руками. А Покровское, если я сумею удержать его в грядущих событиях, будет всем нам опорой…

Мотя нашлась на кухне. Окна, несмотря на мороз, были распахнуты настежь; на полу собралась горка мусора, сметённая к двери. Дуняша стояла на табурете и протирала верх шкафа влажной тряпкой.

— Сашенька, тут до Пасхи мыть, — выдохнула Мотя, разгибая спину и морщась от боли в пояснице. — Вот же ироды, даже кухню запустили. Жир, вон, по стенам размазали.

— А зачем вы затеяли тут уборку в четыре руки? — приподняла брови я.

— Не могу я в такой грязи находиться, — тут же насупилась няня.

— Мотя, за чем же дело стало? Найми помощников. Сегодня же. Севастьян знает квартал, спроси его, думаю, подскажет и толковую кухарку, и горничную, и прачку. Возможно, даже лакея.

— Швейцара тоже, — добавила Мотя.

— И его.

Дуняша слезла с табурета, сполоснула тряпку в ведре, выжала.

— Александра Николаевна, я ещё вот здесь дотру и…

— Дуняша, хватит. Сядь.

Она оглянулась на Мотю, потом на меня и осторожно села на край табурета.

— Слушай внимательно. Завтра ты возвращаешься на курсы, тебе некогда будет тряпкой тут махать, поняла?

— Так, курсы же до обеда, а после я могу и убираться, и…

— А после учись дома, купим тебе дополнительную литературу, знания лишними не бывают, не стоит ограничиваться лишь тем, что тебе дали на лекциях. А дом оставь на Матрёну Ильиничну, она у нас теперь главная по хозяйству. Твоя цель стать такой сестрой милосердия, чтобы через два года ты знала больше, чем половина здешних докторов.

Девочка ошарашенно моргнула и покраснела.

— Я н-не уверена, что справлюсь, Александра Николаевна.

— Справишься, — уверенно заявила я. Няня кивнула, соглашаясь со мной. — Матрёна Ильинична, — я посмотрела ей в глаза. — Повторюсь, дом отныне на тебе: ключи от всех дверей, расходные книги, договоры с прислугой, заказ продуктов и надзор за порядком. С Петром Ильичом по хозяйственным договорам советоваться будешь ты, а не я. Считать ты умеешь, но бухгалтерии учиться всё равно придётся. Не отнекивайся, — нахмурилась я, видя, как затрясла отрицательно головой няня, — я уже поверенного попросила подобрать для тебя и Степаниды Кузьминичны учителя.

Мотя поджала губы и долго смотрела на свои руки.

— Сашенька…

— Что?

— Я ж простая баба.

— Простая баба, скажешь тоже, — не сдержала широкой улыбки я, — ты вырастила меня, а после спасла от смерти. Ты по памяти восстановила опись всего, что умыкнул Горчаков, при этом не сбившись ни на одной вещи. Простой бабе эдакое не под силу.

Она отвернулась к плите и зачем-то поправила заслонку.

— Ладно, — буркнула она. — Учиться, говоришь? Толкового учителя только пусть дадут.

Севастьян пришёл через час, как было велено. Мотя отправилась к нему, я решила не вмешиваться, отдав няне эту часть забот.

Закончив с самыми срочными делами, после полудня отправилась в больницу за дядей Михаилом, который ещё вчера прислал записку, что на днях его выпишут.

Сначала заглянула к его лечащему врачу, после чего прошла в палату Оболенского. Дядя сидел в кресле у окна, в халате поверх рубашки. Синяки на лице пожелтели и стали не такими страшными.

— Добрый день, дядюшка, собирайтесь, пора домой, — улыбнулась я ему и удивлённо уставилась на ширму, которой раньше здесь не было.

— Сашенька, — тут же встал Оболенский. — домой? Это хорошо. Но зачем же ты сама приехала? Надо было послать кого-нибудь из прислуги, — пожурил он меня, но по глазам было видно, что ему приятно такое внимание.

В этот момент за ширмой кто-то натужно закашлялся. Я, не став сдерживать любопытство, заглянула за шторку.

На узкой железной койке лежал внушительного роста мужчина, накрытый до груди одеялом. Лицо у него было обветренное, густая борода спуталась и превратилась в колтун. При моём появлении он открыл глаза и цепко на меня посмотрел.

— Вы, должно быть, Александра Николаевна.

— Я. А вы Прокофий Игнатьевич Тиунов.

— Он самый, — криво улыбнулся он.

— Как вы?

— Ничего, жить буду. Доктор говорит, через пару недель ходить буду, правда, с палкой.

— Палка не приговор, — мягко сказала я. — После турецкой войны с Балкан люди и с худшими ранами возвращались. Жили потом, хозяйство держали и детей растили. К тому же вам можно обувь специальную заказать, и трость будет без надобности.

Он усмехнулся уголком рта и благодарно качнул головой, я же, добавив:

— Поправляйтесь, — вернулась к Михаилу. — Дядя, чего сидите? Раз вам разрешили покинуть лечебницу, поедем домой, там и стены помогают.

— А куда именно? — полюбопытствовал мужчина, подходя к шкафу и вынимая свои вещи.

— Ко мне на Литейный. Прокофий пока побудет под приглядом докторов. А как только его выпишут, поселю рядом с вашей комнатой.

— Спасибо, Сашенька.

— Не стоит благодарности, дядюшка. Я подожду вас внизу, в вестибюле.

Михаила устроили в угловой комнате в хозяйской половине, с окном во двор. Соседнюю, поменьше, но тоже с печкой, я велела оставить за Прокофием.

Мотя к нашему приезду успела вытопить комнату Оболенского, перестелить постель, поставить на тумбочку графин с водой да развесить по крюкам чистые полотенца.

Когда дядю устроили, я пошла к себе, чтобы переодеться к ужину.

К семи накрыли в столовой, которая пока выглядела… уныло. Из мебели уцелел лишь длинный стол и буфет у стены. Мотя постелила белую скатерть, привезённую с собой, поставила два старых кухонных стула.

Вскоре ко мне присоединился Михаил. Дядя держался бодро, шутил и улыбался.

Дуняша принесла супник, сняла крышку. Пахнуло говяжьим бульоном и лавровым листом. Затем подали гречневую кашу с грибами, тушёную капусту, холодную телятину, нарезанную тонко, и пирожки с луком и яйцом.

— Матрёна Ильинична, — расплылся он в довольной улыбке после первой ложки, — если вы так кормите каждый день, я, боюсь, располнею.

— Вот и полнейте на здоровье, — польщённо сверкнула глазами Мотя.

— Сашенька, — утолив первый голод, заговорил Оболенский, — какие у тебя планы?

Я сделала глоток чая и ответила:

— Для начала нужно дождаться решения Опеки. Как только вас утвердят моим попечителем по имуществу, начнётся бумажная работа.

Михаил отложил ложку.

— Какая именно?

— Проверка приходно-расходных книг, договоров с банками. Нужно завести новые книги по Литейному, Покровскому, дому в Москве, собрать арендную плату, также хочу, чтобы новой управляющей стала Матрёна Ильинична, но, увы, пока у неё нет никакого образования, вам придётся подобрать временного и надёжного человека на эту позицию.

Помолчала и добавила:

— И ещё хочу начать ремонт.

— Я не ослышался? — удивился собеседник, высоко вскинув брови. — Но зачем? Нет, конечно, мебель надо бы обновить, но зачем же делать ремонт?

— Чтобы заработать, — улыбнулась я и, видя, что Оболенский в растерянности, объяснила ему свой замысел.

— Ну, Саша, ну затейница! — качая головой, улыбнулся собеседник, стоило мне смолкнуть. — Вот только зачем тебе всё это, имею в виду чертёжное бюро, какой-то другой заработок? Того, что тебе будет приносить доходный дом, Покровское и остальное хватит на долгую безбедную жизнь…

— Дядя Миша, — я серьёзно посмотрела ему в глаза, — денег много не бывает. Я не могу довериться тому основанию, что сейчас имею под ногами… Сегодня я графиня Оболенская, богатая наследница. Завтра же… Мир меняется быстрее, чем нам хочется. Иногда достаточно войны или дурного закона, чтобы титулы упразднили, а имущество конфисковали. И что тогда? Нет уж, дядюшка, я хочу обезопасить себя и своих близких настолько, насколько это вообще возможно… Чтобы, если одна дверь захлопнется, у меня имелись ключи от другой.

Утро на Литейном началось с грохота.

Я открыла глаза, но встала не сразу, ещё какое-то время лежала, пытаясь понять, где нахожусь. Подушка пахла лавандой, которую Мотя любила добавлять в воду во время полоскания белья; окно было занавешено тёмной шалью вместо портьер, и сквозь шаль тускло проступал утренний свет. В коридоре кто-то споткнулся и громко выругался, тут же женский голос принялся строго ему что-то выговаривать.

Пришлось всё же покинуть тёплую постель и начать одеваться. Ночь почти не спала, уснула только под утро, прокручивая в голове разговор с Михаилом и список того, что нужно успеть сделать к новому году.

Умывшись, заколола волосы, надела домашнее платье и вышла из комнаты. Когда шла мимо прихожей, заметила там незнакомого мужчину лет шестидесяти, в опрятном тёмном сюртуке. Он стоял, выпрямившись так, будто аршин проглотил. На узком лице примечательными были карие глаза спокойные и добрые. При моём появлении он шагнул вперёд и склонил голову.

— Доброго утра, ваше сиятельство. Я Парфён. Бывший служитель у Шуваловых. Севастьян привёл меня нынче поутру. Матрёна Ильинична со мной побеседовали и велели обождать тут.

Я скользнула взглядом по его рукам. Ладони крупные, пальцы натруженные, но ногти чистые и ровно подстриженные. Тут из соседней комнаты к нам вышла Мотя, завидев меня, улыбнулась и ласково спросила:

— Сашенька, как спалось? Ты иди в столовую, завтрак скоро подадут, — и, не дав мне ответить, повернулась к Парфёну. — Я всё обдумала, ты нам подходишь. Начни с парадной. Прежнего журнала для записи посетителей не нашлось, но к полудню я выдам тебе новую тетрадь. Записывай всех. Имя, час прихода, к кому. Если без карточки, то описывай наружность.

Парфён понятливо кивнул и направился на выход. Я же посмотрела на деловитую няню и та тут же покраснела под моим многозначительным взглядом.

— Что?

— Ничего, — улыбнулась я, — дядюшка уже встал?

— Да, Михаил Константинович давно на ногах, был в большой гостиной, читал там свежую газету.

Я кивнула и прошла в столовую. Свет лился из трёх высоких окон, выходивших на Литейный, и в нём отчётливо проступала хорошо выполненная работа этой комнаты: лепной фриз под потолком, ровная разбивка пилястр между окнами, паркет ёлкой, практически не вытертый и без щелей между плашками.

Дуняша вошла следом за мной и поставила на стол два прибора, затем принесла чайник под стёганой шапочкой, корзинку с булками, масло в фарфоровой маслёнке и варенье.

— Александра Николаевна, садитесь, — сказала она, обернувшись.

— Михаил Константинович?

— Уже позвала, сейчас придут.

В этот момент в столовую шагнула Мотя, я, сев за стол, уточнила:

— Няня, а кого ты набрала себе в помощники?

Мотя подошла ко мне поближе и принялась перечислять, загибая пальцы:

— С раннего утра, кого только не просмотрела. Выбор был большой, в итоге наняла кухарку Прасковью, баба обстоятельная, чисто работает. Горничную Глафиру, крепкая да ловкая девица. Прачку Степаниду, тёзку нашей Кузьминичны, будет приходить два раза в неделю. Парфёна ты уже видела. Место лакея пока пустует, заглянул тут один, голос как у дьячка с похорон, тоску наводит. Таким гостя докладывать не годится. Подождём, авось кто получше объявится. Ещё заходили две мещанки, обе мне не глянулись. Одна всё высматривала, прислушивалась, и про тебя три раза справлялась. Обеих прогнала.

— А что именно спросила? — уточнила я.

— Правда ли, что барыня тут, и одна ли. Я ей сказала, что барыня не одна, а с дядей, с прислугой и с собакой, которая кусается. И шибко любопытных не любит.

В столовую вошёл Оболенский, гладко выбритый, в домашнем сюртуке, белой рубахе и тёмных брюках. Услышав Мотю, рассмеялся:

— Молодец, Матрёна Ильинична! Так их. И, кстати, собаку завести — неплохая идея, что скажешь, Сашенька? — спросил он, садясь за стол напротив меня.

— Ох, не знаю, дядя Миша, — покачала головой я.

Он задумчиво промолчал, что-то прикидывая в уме. Перед каждым из нас поставили тарелки с горячей кашей, в которой золотились кружочки растаявшего сливочного масла. Няня налила нам чай, я взяла себе румяную булку.

— А где же мясо? — вздохнул Оболенский, оглядывая стол.

— У Моти такой порядок, дядя. До обеда мясного не подаёт никогда. Говорит, желудку не на пользу с утра.

— Желудок у меня, Сашенька, иркутский. Он Мотиных порядков не разумеет.

Мотя, не сказав ни слова, вышла и вернулась через минуту с тарелкой холодной телятины, тонко нарезанной. Поставила перед Михаилом.

— Матрёна Ильинична, вы ради меня заведённый вами порядок нарушаете, — заметил Оболенский, улыбаясь.

— Кушайте, Михаил Константинович. С завтрашнего дня каша будет с мясом, — вздохнула Мотя. — Вам надо скорее поправить здоровье, за Сашеньку мою, чтоб горой несокрушимой стояли.

— Я вас за это в Иркутске пристрою на лучшее место, — подцепив вилкой кусок, тут же отправил в рот.

— В Иркутск я не поеду, и не зовите, — фыркнула беззлобно няня и пошла по своим бесконечным делам.

Я дождалась, пока он съест всю кашу и мясо, нальёт себе вторую чашку чая. В такие минуты с любым человеком проще всего договориться, ведь если ты сыт, то становишься куда добродушнее и сговорчивее.

— Дядя.

— М-м?

— У меня к вам деловой разговор.

Он отставил чашку и поглядел на меня внимательно, без улыбки.

— Сашенька, вот смотрю на тебя, вижу совсем юную барышню, которой пристало увлекаться музыкой, модными нынче романами, мечтать о красавце кавалере… Но что ни разговор, так каждый раз о чём-то деловом. Удивительно, однако.

— Жизнь заставит, и не так эм-м, в общем, не до кавалеров мне, дядюшка, — криво улыбнулась я.

— И не поспоришь. Зная, через что тебе пришлось пройти, больше удивляет, как ты осталась жива и в своём уме… — покачал он головой и добавил: — Слушаю.

— Мне понадобятся деньги, — сразу перешла к основному я.

— Сколько?

— Семь тысяч.

Михаил растерянно моргнул и едва слышно присвистнул. Молча подхватил последний кусочек телятины, положил в рот, вдумчиво прожевал, запил чаем.

— На что тебе столько?

И я начала перечислять: ремонт не только моей квартиры, но и первого этажа доходного дома, заказ новой мебели; оплата плотников, печников, маляров. Ещё на зарплаты слугам, конструкторам в моём бюро. Часть суммы пойдёт на работу, другая часть — на материалы и мебель. И ещё нужны деньги, чтобы бороться с Горчаковым по Покровскому. Доходный дом начнёт окупаться к Пасхе, если ремонт не затягивать.

— И, — добавила я, — я хочу всё это сделать не в долг у банка, а у вас, чтобы без процента, — хитро прищурилась. — С возвратом через полтора года, как только пойдут доходы с Литейного и Покровского.

Михаил долго молчал.

— Семь тысяч мало, — удивил он меня. Я думала, скажет, что у него нет такой суммы.

— Полагаете?

— Уверен. Покровское у тебя одно съест тысячи четыре, если всё пойдёт гладко. Ремонт такого объёма тоже никак в эту сумму не уместится. Итак, дам десять сразу, пять из них я тебе подарю, а ещё пять оставим открытыми. Пётр Ильич составит расписку, — он отодвинул тарелку и положил локти на стол.

— Дядя, нет.

— Что нет?

— Я не возьму даром, только в долг.

— Сашенька…

— Дядя Миша, неправильно это. Вы мне ничем не обязаны. Это большие деньги, они вам тоже не с неба упали.

— Александра, — нахмурился мужчина, — у меня нет детей. И навряд ли случатся. Есть причины… — собеседник откинулся на спинку стула и долго смотрел в окно, где над крышей соседнего дома висела серая утренняя дымка. Потом обернулся, и я увидела грусть в его глазах. — Поэтому не спорь, считай, ты моя наследница.

Я почувствовала, что отказ сильно его обидит, и медленно кивнула.

— Хорошо. Спасибо…

— Тогда по рукам?

— По рукам.

Я протянула ладонь через стол, и он крепко её пожал.

— Что-то ещё?

— Святки.

— А что Святки?

— Карточки начнут возить в ближайшее время, вероятно, даже с сегодняшнего дня и до самого Крещения. Я выезжать никуда не собираюсь, не до того. Да и принимать у себя планирую только избранных. Вот и хотела попросить вас наносить визиты от моего имени.

— Хлопотное это дело, Саша, но коли надо, возьмусь.

— Не всем подряд, дядюшка, а только к перспективным, то есть знакомство с ними выгодно нашему делу.

— Разумно, — покивал мужчина.

Я отпила чаю.

— Дядя…

— Ну?

— Повторюсь, мир меняется, и не всегда в нашу пользу.

Я буквально почувствовала, как Михаил едва не закатил глаза, мол, снова-заново.

— Саша, титулы не упразднят, твоё воображение уж слишком разыгралось. Россия не Франция, у нас революций не бывает. Романовы уж третий век на престоле, и ещё столько же просидят. Бунты случаются, мужики иной раз барина прибьют, но государство стоит. И дворянство будет стоять вместе с ним.

— Пусть так, — не стала спорить я. — Но класть все яйца в одну корзину нельзя, да и вид у них должен быть разный.

— Это как? — склонил голову к плечу собеседник.

— В земле и в недвижимости, в живом деле и в наличных, в золоте и в бумагах, которые можно быстро продать, если понадобится.

— Удивительная Александра, — хмыкнул Оболенский, но я видела, что мои слова его зацепили, зёрнышко было посажено и должно прорасти.

После завтрака я прошла к себе в кабинет. Стол отца стоял уже не пустым, ещё вчера Фома Акимыч привёз сюда мои бумаги с Тринадцатой. Я взялась раскладывать их по стопкам: договоры с Серебряковым, заметки по Покровскому, переписка со Звонарёвым, отдельной стопкой счета и расходные записи бюро.

Села на старый стул и принялась за списки.

Сперва выписала всё, что нужно для ремонта, затем занялась чертежами по каждой комнате, что, куда и в каком количестве, после перешла к мосту.

Я настолько увлеклась, что не сразу услышала настойчивый стук в дверь.

— Александра Николаевна, — заглянула ко мне Мотя, — Пётр Ильич просит принять.

— Ох, — подскочила я, — пригласи его. И Михаила Константиновича позови, пожалуйста.

Няня скрылась за дверью, и вскоре я услышала шаги по коридору. Пётр приехал ровно в два пополудни, одет в тёмный сюртук, брюки в тон, серый жилет и белую сорочку с высоким воротничком. Чёрный галстук завязан строго, без модной небрежности. Под мышкой держал кожаную папку.

— Александра Николаевна, рад встрече, — улыбнулся он, кивнув.

— Добрый день, Пётр Ильич, — ответила я и протянула руку. Он принял её бережно, склонился ровно настолько, насколько требовала учтивость, и тут же отпустил. Я едва удержала разочарованный вздох.

Тут в помещение шагнул Оболенский, и мы, здраво рассудив, что диван есть пока только в большой гостиной, перебрались туда. Там уже стоял неказистый столик, на который Мотя поставила чайник и сахарное печенье. Расселись. Мужчины на диван, я устроилась на стуле.

— Александра Николаевна, Михаил Константинович, я с тремя темами.

— Слушаем.

— Первое Горчаков. Следствие идёт, всё изъятое при обыске на Фонтанном передано судебному следователю Завьялову и занесено в опись. Завьялов — человек жёсткий, на князя оглядываться не станет; за это, в общем, его и поставили. Управляющий Анисим Поликарпович взят под стражу и помещён в Дом предварительного заключения на Шпалерной до дальнейшего распоряжения судебного следователя. Я не присутствовал на его допросе, но Завьялов передал, что старик в основном молчит. На имущественные вопросы отвечает, а на вопросы о приказах Горчакова нет.

— Запуган, — задумчиво предположил Михаил.

— Полагаю, что да, — Пётр посмотрел на меня. — Или ему обещано что-то для семьи, что-то значительное.

— Жалко мне его, — сказала я негромко.

— А мне нет, — жёстко заметил Пётр. — Он взрослый человек, пусть несёт ответственность за свои решения. Второе, — адвокат вынул из папки несколько листов и положил перед Оболенским. — Михаил Константинович, это прошение от вашего имени на имя председателя Санкт-Петербургской дворянской опеки. К прошению приложим: ваше метрическое свидетельство, выписку из послужного списка по сибирской службе, удостоверение о неподсудности от иркутского губернского правления, удостоверение о добром поведении от вашего иркутского предводителя дворянства. Часть документов у вас при себе, остальное запросим телеграфом, донесём, как получим.

Михаил взял листы и принялся читать.

— Как Илья Петрович? — поинтересовалась я у поверенного.

— Лучше. Его сегодня утром выписали из лечебницы, сейчас он под строгим надзором матушки, и, кажется, боится её недовольства больше, чем всех докторов вместе взятых.

— Уверена, Анна Васильевна быстро поставит его на ноги, у неё не забалуешь, — улыбнулась я.

— Отец ворчит, требует бумаги и уже дважды пытался убедить нас, что больному человеку полезен труд, но матушка не вняла.

— Вроде всё по делу, — заговорил Оболенский, привлекая к себе внимание, — только больно витиевато, голова кругом от такого количества запутанных формулировок. Ну что же, где подписать?

— Вот здесь, — показал Пётр. — Прошение подам сегодня же. Опека будет рассматривать его в течение двух-трёх недель, после вас вызовут на заседание для объявления решения и приведения к должности. Это присяга, обычная процедура, займёт четверть часа.

— Ваше попечительство продлится всего три месяца, сразу после моего совершеннолетия сможете со спокойной душой вернуться домой, — улыбнулась я.

— Вот не уверен я, что мне следует оставить тебя одну, — покачал головой дядя.

— Я уже большая девочка.

— Не в том дело. Зла в этом мире так много, Сашенька…

— Меня окружают надёжные люди, не переживайте обо мне. Я вовсе не одна.

— Ладно, к тому времени и решу, — вздохнул Оболенский, — уезжать или обосноваться в Петербурге.

Громов-младший молча нас слушал, не думая вмешиваться.

— Пётр Ильич, — посмотрела я в чёрные глаза адвоката, — мы не можем ждать утверждения попечительства целых две недели из-за проблемы с нарушениями в стройке моста. Если ждать формальностей, к весне там будет нечего проверять.

— Я думал об этом, Александра Николаевна. И, как выяснилось, есть второй вариант, кроме как подать обращение в Министерство после утверждения Михаила Константиновича в качестве попечителя. Всё можно устроить напрямую от вашего имени, как наследницы Николая Александровича Оболенского, чьё имя стоит в первоначальном проекте. Это законный путь: вы вправе требовать, чтобы имя вашего отца не значилось в бумагах, если проект претерпел существенные изменения. Это не имущественный иск, это требование о защите чести покойного.

— Второй вариант меня более чем устраивает, — обрадовалась я. — Подавайте.

— Подам, но надо понимать, Министерство будет тянуть. Им проще оставить всё как есть. Поэтому одного обращения мало. Нужна параллельная работа…

— Газетная огласка, — договорила я.

— Верно. Огласка в пользу честного имени Оболенского, — Пётр улыбнулся. — Скажем так, Министерство читает газеты, и читает внимательно.

— Хорошо, — удовлетворённо кивнула я. — А что третье? Покровское?

— Да, оно, — Громов вынул ещё один лист. — Я предварительно поднял справки в Дворянском земельном банке. Под Покровское в этом году было оформлено два займа. Первый взят в январе на десять тысяч рублей, второй в конце мая, ещё на восемь. Деньги выданы Горчакову как вашему попечителю, под обеспечение доходов с части имения и, возможно, прилегающих земель, не входящих в заповедную часть. Само заповедное владение в залог идти не может. Но окольно, через доходы и боковые участки, провести можно.

— Сколько уже выплачено?

— Почти ничего. Долг держится около восемнадцати тысяч. Просроченные платежи с процентами и пенями составляют порядка тысячи, может, чуть больше. Банк пока ждёт.

— Чего?

— Чем кончится дело о попечительстве. Там ведь не дураки сидят и взыскивать с Горчакова, когда он под следствием и неизвестно, чем владеет на самом деле, хлопотно. Проще дождаться нового законного попечителя и предъявить бумаги ему.

— То есть Михаилу.

— Да, Михаилу Константиновичу. А после вашего совершеннолетия, уже вам, Александра Николаевна.

Я опять встала. Прошлась по комнате, остановилась у каминной полки и медленно провела пальцем по холодному мрамору.

— Сколько будет стоить иск против Горчакова по Покровскому?

Пётр выдержал короткую паузу.

— Строго говоря, это будет не один простой иск «о растрате». Сначала затребуем отчёты с бывшего попечителя: какие доходы получены, куда употреблены, почему на имение навешен заём, кто подписывал бумаги и на каком основании. Затем подадим иск о взыскании убытков, причинённых неправильным управлением имуществом подопечной. Если вскроются подложные подписи или фиктивные доверенности, эта часть пойдёт уже судебному следователю и прокурору.

— Цена иска?

— Предварительно около сорока тысяч. Это не наши расходы, а сумма требований к Горчакову: восемнадцать тысяч банковского долга, проценты и сборы, исчезнувшие доходы имения за два года, убытки от управления и расходы на то, чтобы поставить хозяйство обратно на ноги. Судебная пошлина с такой цены будет около двухсот рублей. И пошлина здесь — самая малая неприятность. Гербовая бумага, копии, выписки из банка, справки из опеки, заверенные книги, запросы в Орловскую губернию — ещё несколько сотен. А ещё надо привезти свидетелей, содержать их здесь и возместить потерянное время. Нужен будет поверенный или хотя бы надёжный агент на месте, чтобы собрать бумаги по Покровскому и не дать управляющим всё подчистить. Понадобится человек, который разберёт счета за два года. Наверняка придётся послать кого-то в само имение.

— Итого?

— Около четырёх тысяч, чтобы подать дело и провести первую инстанцию без постыдной экономии. Если Горчаков начнёт спорить по каждой статье, будет пять-шесть. Если пойдёт в Судебную палату, смело прибавьте ещё две-три. А ежели дело дойдёт до Сената или князь начнёт плодить встречные требования и втягивать третьих лиц, десять тысяч перестанут казаться преувеличением.

Михаил, до этого слушавший молча, негромко крякнул.

— Это, Сашенька, без ремонта твоего.

Я резко развернулась к мужчинам и решительно сказала:

— Подавайте.

— Я хочу, чтобы вы понимали, Александра Николаевна, — Пётр поднял ладонь, останавливая меня, прежде чем я успела добавить что-нибудь ещё, — имущественный спор против человека с такими связями редко стоит столько, сколько написано в первой смете. Князь может не отрицать сам заём. Это было бы глупо: банк предъявит книги. Он станет доказывать, что действовал как законный попечитель и деньги взяты на нужды имения, что доходы с угодий имели право служить обеспечением, и расходы были необходимы, а убытки нами завышены.

— А подписи? — спросила я.

— Если подписи ваши, будет уверять, что вы дали согласие добровольно. Если поддельные, скажет, что не видел, не знал, доверился управляющему или письмоводителю. Он будет отрицать не всё дело разом, а каждую мелочь отдельно.

Я посмотрела на Михаила, потом снова на Петра.

— Я готова к долгому разбирательству, господа. Так просто Горчакову не отделаться.

В этот момент в малую гостиную вошёл Парфён и негромко доложил:

— Александра Николаевна, к вам Ольга Аркадьевна.

Интересно, а это ещё кто такая?

— Просите.

Женщина, вошедшая в гостиную, была совершенно ничем не примечательна.

Ей могло быть и двадцать пять, и тридцать пять, вот так сразу я бы точно ни за что не определила. Чуть выше среднего роста, худощавая, в простом тёмном пальто и тёмно-серой юбке. Лицо овальное, без выраженных черт, кожа бледная и ровная, глаза карие, спокойные. Волосы убраны под аккуратную тёмную шляпку. Она негромко поздоровалась, и даже голос был… невнятным.

— Александра Николаевна, Михаил Константинович, позвольте представить вам Ольгу Аркадьевну Лужину, — сказал Пётр, поднимаясь. — Отдельно хочу попросить вас не задавать Ольге Аркадьевне вопросов о её прошлом. По делу нашему она здесь, и этого достаточно.

— Хорошо, — легко согласилась я, скажу честно, жуть как было любопытно, разузнать об этой женщине хоть что-то, но Громов просто так ничего не делал и не просил тоже.

— Ольга Аркадьевна, — обратился к ней Пётр, — покажите, прошу вас, на что вы способны.

— Да, конечно, — кивнула она. — Где можно переодеться?

Я повернулась к Моте, стоявшей у двери:

— Матрёна Ильинична, проводите, пожалуйста, Ольгу Аркадьевну в маленькую гостевую. Принесите туда всё, что она попросит.

Няня кивнула и вышла вместе с гостьей. Та несла в руке кожаный чёрный саквояж средних размеров, явно тяжёлый — я заметила, как она, дойдя до порога, с усилием перехватила его другой рукой.

Когда дверь закрылась, Михаил полюбопытствовал:

— Пётр Ильич, а что это за дама?

— Александра Николаевна вас не просветила? — вопросом на вопрос ответил поверенный.

— Если честно, я и сама забыла о своём двойнике, — извиняющееся пожала плечами я.

— Двойник? — ещё выше приподнял брови дядя.

— Да. Погодите немного, вскоре сами увидите, Михаил Константинович, на что способна Ольга.

— Интригуете, Пётр Ильич, — хмыкнул Оболенский.

Адвокат, улыбнувшись, повернулся ко мне:

— Кстати, Александра Николаевна, у меня для вас есть сообщение от Штейна.

— От Штейна? — я удивлённо вскинула брови.

— Точнее, от его поверенного. Доктор предлагает вам деньги.

Я молча смотрела на Громова, ожидая продолжения.

— Не «за молчание», разумеется, — криво усмехнулся он. — Формулировка куда приличнее: на лечение и добровольное возмещение причинённого вреда.

— Я так понимаю, с надеждой, что я не стану добиваться отдельного гражданского иска и вытаскивать на публику все «прелести» пребывания в его лечебнице?

— Именно, — чёрные глаза одобрительно сверкнули. — Уголовного дела вы уже не остановите. После показаний Фрезе и Пчелина это не частная ссора между вами и доктором. Но подать гражданский иск вы в полном праве. Впрочем, как и не подавать. Можете принять деньги как добровольное удовлетворение части требований. Только расписку придётся составить очень аккуратно, чтобы не вышло, будто он купил ваше молчание.

— Я подумаю над этим, Пётр Ильич, — кивнула я. — О своём решении сообщу в ближайшее время…

Четверть часа спустя в дверь снова постучали. Громов встал и открыл сам, широко распахнув створку.

От увиденного я шокировано замерла, впрочем, остолбенел и дядюшка.

Мягко улыбаясь, в комнату шагнула… я сама.

— Ничего себе, — прошептала я себе под нос.

Ольга стала практически моей копией, если не знать куда смотреть, то можно легко спутать с оригиналом, то есть со мной. Тёмно-серое домашнее платье прекрасно сидело на ладной фигурке, волосы женщина зачесала ровно так, как они были убраны у меня сейчас.

Оболенский откинулся в кресле и медленно, неверяще покачал головой:

— Пресвятая… — выдохнул он. — Богородица.

Из коридора в открытую дверь заглянула Мотя, наверное, шла мимо с чем-то по хозяйству. Увидев двойника, застыла на месте, потом мелко быстро перекрестилась и попятилась.

— Сашенька? — растерянно проговорила она, глядя то на меня, то на ту, что стояла по центру помещения. — Сашенька, ты как… как же ты сразу в двух местах?

— Мотя, — улыбнулась я, не скрывая своего восхищения умению Ольги. — А ты приглядись пристальнее.

Гостья стояла неподвижно, давая себя рассмотреть всем желающим. Я тоже встала и подошла, оказавшись рядом с женщиной чуть ли не нос к носу.

Сходство было настолько полным, что в первое мгновение у меня перехватило дыхание. Вот только цвет глаз карий, не серый. Брови подрисованы мастерски, губы подведены так, что стали точь-в-точь как мои. И всё это было выполнено так мастерски и естественно, что даже не верилось, фантастика какая-то.

— Александра Николаевна, надеюсь, мне удалось вас удивить, — улыбнулся двойник.

Голос тоже был похож на мой, но всё же отличался, как и улыбка, и зубы.

— Весьма, — кивнула я. — Примите моё восхищение вашим талантом, Ольга Аркадьевна.

— Зовите просто Ольгой.

— Как вам угодно, — не стала спорить я.

Михаил стоял позади меня, цепко рассматривая гостью.

— Пётр Ильич, а теперь по порядку, — обернулся он к поверенному.

— Ольга Аркадьевна — наша подстраховка, Михаил Константинович. На случай, если Александре Николаевне понадобится одновременно быть в двух местах. И выезжать она будет с вами.

Оболенский прошёл к софе, сел.

— Ну, Пётр Ильич, ну затейник. Вы вместе с Сашенькой горазды на выдумку, — покачал головой он.

— Александра Николаевна, — посмотрел на меня Громов, — есть ли свободная комната для Ольги Аркадьевны?

— Найдётся, — кивнула я, прикидывая, — Матрёна Ильинична, перенесите мои вещи в родительскую спальню, а Ольгу Аркадьевну разместите в моей.

— Хорошо, Сашенька, я мигом, — настороженно отозвалась няня, я видела, что она не в восторге, и что после всё мне выскажет, но при людях спорить не стала.

— Садитесь, — предложила я гостье, указав на стул.

Женщина прошла вперёд и устроилась на самом краешке сиденья, чинно сложила руки на коленях.

— Вам ещё нужно немного поработать с голосом, — заметил ей Пётр.

— Думаю, день-два рядом с Александрой Николаевной, и смогу приблизиться к её тембру и интонациям. И всё же длинных бесед мне стоит избегать, — заметила Оля.

— А когда вы успели так хорошо меня изучить? — я смотрела на неё, как в зеркало, и думала, что искусство перевоплощения сродни чертёжному делу: и там, и тут всё держится на точности в мелочах.

— Походку и осанку снимаю с вас с третьего слушания. После наблюдала издали. А хотите, я прямо сейчас удалю грим?

— Хочу!

Грим Ольга снимала минут пятнадцать. Расстелив на маленьком столике чистое полотенце, разложила на нём какие-то баночки, тряпицы, и принялась за работу. А мы втроём, затаив дыхание, смотрели как мой двойник снова становится Ольгой Лужиной.

Когда Ольга закончила, я искренне восхитилась:

— Просто великолепно! Целое искусство.

— Спасибо, — улыбнулась женщина.

— Прислуге скажем, что вы дальняя родственница Михаила Константиновича из Иркутска, приехала после нападения на дядю, — быстро сочинила легенду я.

— Умно, Сашенька, — покивал Оболенский и посмотрел на молчавшего Громова: — Моё одобрение вам, Пётр Ильич. Нам повезло с поверенным. Весьма.

К вечеру швейцар принёс серебряный поднос, на котором лежало семь визитных карточек и два запечатанных конверта. Парфён с поклоном поставил поднос на стол в моём кабинете.

— Спасибо, Парфён. Можешь идти.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Когда он вышел, я принялась разбирать карточки.

Первая была от княгини Софьи Александровны Долгоруковой, матери одной из смольнинских подруг Саши. На обороте мелким почерком: «Дорогая Сашенька, страшно рада, что недоразумение разрешилось. Жду к чаю в любой из этих дней». Положила направо, сюда я нанесу ответный визит обязательно. И лично, двойник не подойдёт.

Вторая от генерал-майор Звягинцева Андрея Павловича, в отставке. Старый сослуживец отца по Министерству путей сообщения. Тоже в правую стопку.

Затем шла Елизавета Михайловна Гартман, я не помнила этого имени. Адрес: Английская набережная. Возможно, знакомая матушки? Отложила карточку налево, обсудим с дядей.

Четвёртая карточка от Анны Васильевны Громовой. На обороте: «Зайдите, Сашенька, без церемоний. Илья Петрович скучает». Я улыбнулась и решила поехать к ним завтра же, надо проведать старика, поздравить с Новым годом и привезти ему что-нибудь вкусное от Моти.

Далее к себе звала некая баронесса Корф. В левую стопку.

Шестая была от поручика А. Н. Заславского. Указан номер дома на Сергиевской и более ничего. Странное приглашение, попрошу Макара разузнать кто это и как связан с Оболенскими.

Седьмая от княжны Елизаветы Алексеевны Несвицкой. Отправлю к ней дядю и своего двойника.

Перешла к конвертам, раскрыла первый, второй. Приглашения на балы, которые состоятся через две недели, сразу после Крещения.

Надо подумать, какое посетить лично, а куда отправить дядю и Ольгу.

Посмотрела в окно. Пошёл снег, медленно кружась, падал на тёмные крыши домов, укрывая всё вокруг пушистым белоснежным одеялом.

От размышлений меня отвлёк стук в дверь.

— Войдите.

В кабинет заглянула Мотя.

— Сашенька, к тебе Степанида Кузьминична приехала, и Антон Иванович с ней.

— Зови.

Мотя открыла дверь шире. Степанида вошла первой, в тёмном платке, с красными от мороза щеками и папкой под левой мышкой. В правой руке она держала толстую книгу, перевязанную бечёвкой. Антон шагнул следом, поклонился и, сказав, что будет ждать за дверью, вышел вон.

Мотя задержалась:

— Чаю принести?

— Принеси, пожалуйста.

Она кивнула и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Степанида положила папку и книгу на стол, сняла платок и села напротив меня.

— Сашенька, я ненадолго. Дела из бюро привезла и счёт от типографщика.

— Так спешишь, — улыбнулась я, — что даже чаю не попьёшь со свежими булками? У нас кухарка очень вкусно готовит, так, что язык проглотишь.

— Ну, коли настолько, задержусь, надо ещё с Матрёной поговорить, давно не виделись.

— Конечно, не спеши.

— Ой, спешить есть куда, Сашенька, — вздохнула женщина. — Этот типографщик денег вперёд просит.

Степанида достала из папки несколько листов и аккуратно разложила передо мной. Бумага была исписана её крупным, неровным почерком, буквы местами плясали, зато каждая строка шла строго по линейке. Видно было, что Кузьминична старалась изо всех сил.

— Вот расходы за неделю. Бумага и тушь, свечи да уголь. Ещё Герасимову задаток за шкафы. И вот это… — она ткнула пальцем в отдельный лист. — Объявление.

Я вчиталась в текст.

«Чертёжное бюро С. К. Вороновой принимает заказы на составление планов, чертежей и смет для ремонта, перестройки квартир, лавок, складских помещений и доходных домов».

Дальше следовало ещё про сроки и добросовестное исполнение.

Вот вроде и звучит неплохо, но как у всех — скучно до зевоты. Не цепляет.

— Неплохо для первого раза, — похвалила я.

Степанида сразу сузила глаза:

— Значит, плохо.

— Нет, неплохо, — покачала головой я, стараясь не улыбаться. — Ты движешься в верном направлении. Изучила то, что предлагает рынок, и составила объявление так же, как они. Это неплохо, но зачем быть как все, когда можно выделиться? — хитро прищурилась я.

Она, поджав губы, достала карандаш, раскрыла тетрадь и выжидающе на меня посмотрела.

— Хотите стать богаче? — выстрелила я вопросом.

— Х-хочу, — опешив, на автомате ответила Степанида.

— Успешнее?

— Кхе-хе, — ещё больше округлила глаза собеседница.

— Мы вам поможем! — совсем развеселилась я.

— Сашенька, ты это об чём? И как ты мне поможешь? — всё ещё не понимала меня Кузьминична.

— Это то, что мы должны предложить будущим клиентам, — уже не сдерживаясь, рассмеялась я. Настроение поднялось, я вскочила на ноги и начала ходить туда-сюда, обдумывая мысль. Нет, в таком виде, прямо в лоб, не годится. Всё же время другое и сформулировать следует привычнее для местных.

— Запиши варианты, после выберем наилучший, — остановившись напротив женщины, продиктовала: — «Доходный дом должен приносить доход. Чертёжное бюро С. К. Вороновой подсобит вам в этом! Мы составим план, сделаем чертежи и сметы для перестройки вашей квартиры, лавки, складского помещения или доходного дома. Наше бюро поможет удобнее распорядиться помещением, заранее определить расходы, избежать лишних переделок и увеличить доходность домовладения». — Перекатившись с пятки на носок и обратно, добавила: — «Не бойтесь трат, опасайтесь упустить прибыль!»

Степанида Кузьминична подняла на меня глаза и выдохнула:

— Ну, Александра Николаевна, ну и выдумщица! Кто ж в здравом уме не захочет стать богаче? Да на такое объявление многие клюнут.

Я довольно улыбнулась и вернулась за стол. Со Степанидой мы просидели около часа, успели перекусить, запив ароматные булочки с изюмом чаем с лимоном и мёдом.

Составили подходящий текст для каждой из газет, поскольку их читали разные люди.

Обсудили рассылку писем, как и их содержание. Разносить станут мальчишки, коих у меня собралось уже достаточно и все под уверенной рукой шустрого Васьки.

Прежде чем уйти, Степанида, стоя у двери, обернулась:

— Сашенька.

— Да?

— Ты только не сердись. Может, в объявлении написать, что бюро под покровительством графини Оболенской? После суда имя громкое. Люди пойдут.

— Так и сделай, — дала добро я.

Женщина просияла и, попрощавшись, вышла. Вскоре в коридоре стихли шаги, не прошло и десяти минут, как внизу хлопнула дверь.

Я подошла к окну, сделала наклоны вправо-влево, разгоняя кровь по телу. Темнело. Снег всё ещё шел, поднялся ветер. Завтра по городу разойдутся первые письма бюро Вороновой. Время начать зарабатывать пришло…

Но… Как же выиграть у судьбы побольше времени? Неважно, что это альтернативный мир, всё здесь слишком похоже на мой родной, и история идёт практически так же, как в той реальности. Да, тут иной порядок улиц и зданий. Да, некоторые исторические личности ещё живы, и тем не менее…

Я не могу щёлкнуть пальцами и отменить грядущие сложные времена. И уж тем более революцию пятого года, которая выросла не только из войны. Рабочий вопрос, аграрное напряжение, политический кризис и усталость общества от самодержавной глухоты никуда не спрятать. Война станет мощнейшим ускорителем, это правда. Но… А если убрать поражение или хотя бы не довести Россию до Порт-Артура и Цусимы? В этом случае могут ли события 1905 года пройти слабее или случиться позже?

Увы, не в моих силах спасти империю, но я могу попробовать заиметь вес в обществе. И дать чёткие расчёты по снабжению, к которым прислушаются и которые смогут убедить власть, что война на Дальнем Востоке при незавершённой железной дороге и слабой системе подвоза приведёт не к победе, а станет ловушкой.

— Как все сложно, — вздохнула я и, отвернувшись от окна, подошла к двери. Выглянула в коридор. Еникеев, как обычно, находился поблизости.

— Макар, зайди, пожалуйста, — позвала я его в кабинет.

Мужчина кивнул, прошёл следом за мной. Я указала ему на стул напротив стола, села сама. Он молчал, ожидая распоряжений, а я взвешивала все «за» и «против» того, что задумала. И задумала давно.

— Макар.

— Слушаю, Александра Николаевна.

— Нужно найти одного человека. Ему около двадцати трёх лет. Насколько знаю, недавно приехал из Самары. Зовут Владимир Ильич Ульянов.

— Можете описать как выглядит? Хотя бы приблизительно.

— Невысокого роста, плотного сложения, широколоб, рыжевато-рус, с короткими усами и маленькой бородкой.

— Это довольно подробно, — едва заметно усмехнулся собеседник. — Что нужно узнать, Александра Николаевна?

— Где живёт и работает. Не приближаться и в разговор не вступать. Доложишь, как что-то выяснишь.

— Насколько срочно?

— Не знаю, — вздохнула я и поймала полный недоумения взгляд Еникеева. — Не срочно, но не тяните, — мужчина поднялся и коротко поклонился.

— В принципе, можешь поручить Ваське и его ребятам, — предложила я.

— Они себя в деле хорошо показали, — улыбнулся Макар, — поговорю.

— Можешь идти.

Охранник быстро вышел из кабинета, тихо притворив за собой дверь. В коридоре его шагов я так и не услышала, сколько бы ни напрягала слух.

Я посидела так ещё немного, глядя перед собой невидящим взором. Встряхнувшись, встала и подошла к камину, помешала кочергой угли.

Где-то в этом городе в эту самую минуту корпел над бумагами молодой человек, чьё имя сейчас было никому неизвестно. Через двадцать четыре года он подпишет декрет, по которому у меня отнимут всё, что я сегодня собираю буквально по крупицам… Да, я не смогу кардинально поменять историю, но хотя бы отчасти обезопасить себя и своих близких мне под силу.

Первое января я встретила в родительской спальне.

С потолка свисала бронзовая люстра на дюжину свечей, по какой-то причине не снятая людьми Горчакова, наверное, не захотели возиться, как и с материнским трюмо, закреплённым в простенке между окнами, — отковырять его оттуда, не повредив, являлось ещё той задачкой.

Умывшись и одевшись, вышла в коридор. По дороге заглянула в приоткрытую дверь малой гостиной и на подоконнике заметила зелёное пятно, то был большой фикус. Ясно, — Мотя взялась обживаться всерьёз, от этой мысли настроение чуть приподнялось, и я пошла дальше.

Няня нашлась в столовой. В одной руке она держала стопку белых салфеток, в другой стеклянную вазу с еловой веткой.

— Сашенька, доброго утречка и с Новым годом, голубка! — увидела она меня и поставила вазу в центр стола. — Я тут завтрак накрывать собралась…

— Мотя, накрой, пожалуйста, на всех.

— Это как на всех? — замерла она, вопросительно на меня уставившись.

— На десятерых: на меня, Михаила Константиновича, Дуняшу, Ольгу, Парфёна, Прасковью, Макара, Артёма, Глафиру. И тебя, разумеется.

— Сашенька, ну где ж это видано, чтобы прислуга с господами за одним столом сидела? — Мотя осуждающе поджала губы.

— Пригласи. Откажутся, неволить не стану.

— Сашенька…

— Мотя, — я подошла к ней и взяла салфетки из её рук. — Сегодня первый день года. Я хочу видеть за столом всех, кто мне помогает.

Женщина долго смотрела на меня, потом покачала головой:

— Уж и не знаю, откуда в твоей голове такие идеи берутся… Хорошо, всем скажу и накрою…

К девяти столовая выглядела непривычно полной, согласились почти все, лишь кухарка и её помощница наотрез отказались.

Мотя постелила льняную скатерть, а в красном углу зажгла лампадку перед образом Спаса. Посередине стола красовался большой глиняный горшок с гречневой кашей, рядом с ним миска с холодной телятиной, отдельно квашеная капуста, корзинка с булочками под полотенцем и небольшой графинчик с настойкой на смородиновом листе из запасов Степаниды.

В помещение шагнул дядя Михаил, гладко выбритый, одетый в строгий тёмный сюртук, белый шейный платок вместо галстука.

— С Новым годом, Сашенька! — улыбнулся он, завидев меня.

— И вас, дядюшка. Садитесь, пожалуйста, по правую руку.

Дядя, прежде чем сесть, задумчивым взором обвёл гостей, и, сев рядом со мной, тихо сказал:

— Никак все вместе?

— Да.

— Хм. Ну-ну.

Дуняша надела новое светло-серое платье. Девушка неловко мялась у порога, пока я не указала ей на стул рядом с Мотей. Артём устроился напротив Евдокии и три раза перекрестился на образ, прежде чем сложить руки на коленях. Макар сел слева от него. Парфён занял место в самом дальнем конце стола. Ольга вошла в столовую последней. Женщина была в светлом домашнем платье, с простой причёской.

Как только все расселись, я поднялась, и в помещении тут же стало тихо. Няня и Дуняша смотрели на меня преданными глазами.

— Тосты я говорить не умею, — призналась я, дядя хмыкнул, мол, откуда тебе, девице несовершеннолетней, такое уметь? — Прошлый год проверил многих из нас на прочность, и, честно говоря, для меня он был по-настоящему тяжёлым. Но то, что мы сейчас сидим здесь, вместе, смотрим друг на друга и улыбаемся — это наша главная победа. Хочу пожелать для нас всех, чтобы этот год выдался куда мягче, добрее и светлее предыдущего. Пусть в наших домах будет уютно, в душах спокойно, и здоровье не подводит. За нас, за то, что мы есть друг у друга! С Новым годом, друзья!

Мотя украдкой смахнула слезу. Михаил поднял рюмку и кивнул мне:

— Хорошо сказала, Сашенька.

Завтракали без чинов, но и без панибратства. Прасковья принесла горячий пирог с мясом и ещё сладкий с ягодами, поставила на стол, поклонилась всем и пошла назад, на кухню.

Через полчаса, когда народ немного расслабился, я достала из-под стола корзинку.

— Раз уж сегодня первый день года, — улыбнулась я, — у меня для каждого есть маленький подарок.

Все за столом одновременно, не скрывая удивления, повернулись ко мне.

Список подарков я составила загодя и выдала Степаниде, поручив ей столь важное дело.

Моте купили тёмно-зелёную шерстяную шаль с мелким узором и тонкой бахромой, дополнительно записную книжку в коричневом сафьяновом переплёте. Я встала и вручила всё няне.

— А книжка зачем мне? Я ж не…

— Для хозяйственных записей, — пояснила я. — Я помогу тебе разлиновать, чтобы было удобнее пользоваться.

Няня благодарно кивнула и бережно положила её на колени поверх шали.

— Дуняша, — протянула ей тёплые тёмно-серые перчатки, толстую тетрадь в твёрдой клеёнчатой обложке и стальной карандаш с запасными грифелями в латунном пенальчике.

— Спасибо, Александра Николаевна, — у неё дрогнули губы, глаза повлажнели. — М-мне… мне никто и никогда не дарил подарков.

Я молча её обняла:

— Пользуйся себе на радость. И не плачь над тетрадью, текст расплывётся, после не разберёшь лекцию.

Дуняша улыбнулась сквозь слёзы и кивнула.

— Макар.

Мужчина отложил вилку, встал. Я протянула ему свёрток с новыми сапогами на меху и плотный шерстяной жилет тёмно-коричневого цвета. Еникеев уважительно ощупал кожу.

— Александра Николаевна, спасибо, — поклонился он мне.

Парфён получил журнал в переплёте с медными уголками для записи посетителей, тяжёлую чернильницу и тёплые рукавицы на овчине. Журнал он рассматривал почтительно, как редкую книгу, а рукавицы тут же натянул на одну руку, довольно поцокал.

Артёму вручила кожаный ремень и тёплый шерстяной шарф.

— Я не мёрзну, Александра Николаевна, — стушевался он и явно брякнул первую пришедшую мысль. Макар больно ткнул его острым локтём в бок, и молодой мужчина тут же поправился: — Спасибо, буду носить.

Я улыбнулась и промолчала.

Ольга получила муфту чёрного каракуля и деревянный футляр, обтянутый внутри тёмно-синим бархатом, с отделениями для баночек и кисточек. Когда она открыла его, я заметила, как на тонких губах промелькнула довольная улыбка. Она любовно провела пальцем по бархату и гладкому лакированному дереву.

— Где вы нашли эту прелесть? — спросила она тихо.

— Надо уточнить у Степаниды Кузьминичны. Кажется, для неё нет ничего невозможного, — ответила я, не скрывая удовольствия. Приятно, когда попала в точку и подарок пришёлся по душе.

Михаилу я приготовила тёмно-серый домашний халат на тёплой подкладке и пару мягких туфель.

— Это, дядюшка, пока. Над настоящим подарком ещё работают.

Он развернул халат, разгладил воротник.

— Сашенька, а это что же? Ненастоящее? Не надо мне ещё чего-то, и этот подарок весьма хорош.

— Надо, — возразила я, хитро прищурившись, — так что ждите, как мастер закончит, так сразу вам доставят.

Прасковье и Глафире я подарила по шали, сходив на кухню и вручив изумлённым женщинам лично.

Вернувшись в столовую, опустилась на стул и взяла свою чашку с чаем. За столом повисла немного неловкая тишина: люди не знали, как себя дальше держать.

— Александра Николаевна, — тихо заговорила Дуняша, — у нас для вас ничего нет…

— И не нужно, — остановила я, — вы и без того делаете для меня больше нужного. Даже не думайте переживать об ответном подарке, — строго посмотрела на каждого за столом, — а теперь давайте попробуем ягодный пирог Прасковьи.

Мотя отмерла первой, потянувшись к тарелке с лакомством.

Четверть часа спустя народ начал расходиться по своим делам. И вот в столовой остались лишь я да Михаил. Дядя смотрел в окно, на крупные хлопья снега, и размеренно постукивал ногтем указательного пальца по фарфоровой ручке чашки.

— Сашенька, — посмотрел он на меня.

— М-м?

— Ты опасную привычку себе берёшь.

— Какую?

— Делать людей своими.

— А разве это плохо? — удивилась я.

— Я не сказал, что плохо. Сказал, что опасно. Кто становится твоим, тот за тебя пойдёт. Иногда и тогда, когда не надо. Рискуя жизнью.

Я отпила чай, задумчиво посмотрела на голые стены и ответила:

— Так же, как и я, дядюшка. За своих буду стоять до конца.

К одиннадцати утра Парфён принёс серебряный поднос, на котором лежали карточки и три запечатанных конверта. Я устроилась за отцовским столом и принялась раскладывать: эта направо, другая налево и так далее. Конверты открыла напоследок. В первых двух были приглашения на балы после Крещения. В третьем, самом тощем, лежала записка от Звонарёва, надёжно запечатанная, чтобы никто не смог полюбопытствовать.

«Александра Николаевна, поздравляю Вас с Новым годом. Ратманов предлагает встретиться третьего числа. Обсудим проблему и как подступиться к её решению. Звонарёв».

В этот момент в кабинет заглянула Мотя:

— Сашенька, Ольга Аркадьевна готова, Михаил Константинович тоже.

Я встала и прошла в малую гостиную. На двойнике было зимнее пальто с лисьим воротником, каракулевая шапка и моя муфта в руках. Всё это ещё вчера купила по моему распоряжению Мотя. И, конечно же, Ольга накрасилась так, что стала моей копией.

— Великолепно, — довольно улыбнулась я. — Готовы?

— Готова.

— Ох, и голос практически точь-в-точь мой, — восхитилась я, чувствуя, как азарт забурлил в крови.

— Длинных речей вести не буду, — польщённо блеснула глазами женщина.

— Я буду рядом, Сашенька, — к нам подошёл Оболенский, — буду перетягивать беседу на себя, отвлекая от Ольги Аркадьевны. И буду кашлять, если Ольга Аркадьевна начнёт говорить лишнее… А кашлять я умею весьма убедительно, — добавил он, горделиво округлив грудь.

Я невольно рассмеялась, качая головой.

— Итак, — успокоившись, повторила я, — вам предстоит короткий визит к княгине Долгоруковой, я её упредила запиской. Затем Гостиный двор, чтобы «меня» увидели в добром здравии. Не спешите, прогуляйтесь с толком, полагаю, после шести уже вернётесь домой.

— Хорошо, Саша, — кивнул Михаил. — Всё сделаем как надо, не волнуйся. Ольга Аркадьевна, прошу, — галантно предложил он ей руку.

Они вышли в коридор, затем покинули квартиру. Я подошла к окну и встала так, чтобы меня не было видно с улицы.

Артём помог Ольге забраться в сани, Михаил устроился напротив неё. Экипаж мягко тронулся с места, и покатил со двора на Литейный. Чуть погодя позади наших саней пристроились другие, поменьше с пассажиром в высокой шапке. Газетчик. Я смотрела им вслед и довольно улыбалась. Игра с подменой мне нравилась всё больше.

После полудня ко мне заехала Степанида Кузьминична. Привезла стопку газет, два письма от первых заинтересовавшихся заказчиков и счёт от типографщика.

— Сашенька, я к тебе на минуту, — отказалась она от чая. — Итак, третьего утром типография берёт наши объявления в три газеты сразу. Думаю, к пятому, самое позднее к седьмому, к нам придут любопытствующие. Ещё я заказала тысячу двести листовок по твоему тексту. Васька со своей командой разнесут по адресам.

— Как скоро нужны деньги?

— Не срочно. Я сказала, что четвёртого оплачу.

— Хорошо. Сегодня неприсутственный день, а завтра воскресенье, в банк я никак не попаду. Что ещё?

— Вроде бы пока всё, — помолчав немного, ответила женщина.

Я задержала её ещё на минуту.

— Кузьминична, прежде чем ты уйдёшь. У меня вопрос про ремонт.

— Какой ремонт? — она высоко вскинула брови.

— Этого дома, точнее, двух первых этажей. Я хочу начать его как можно скорее и к Пасхе закончить.

Степанида села обратно на стул.

— Мне нужна надёжная команда мастеров: плотники, столяры, печники, маляры, обойщики. И отдельно мебельщик, такой, чтобы смекалистый, с золотыми руками.

— Поняла, — кивнув она, вынула свою тетрадь и карандаш, приготовившись записывать за мной.

— Итак, первое — осмотреть печи, тягу, заслонки, трещины. Все комнаты необходимо протопить и держать тепло несколько дней подряд. Стены должны просохнуть, иначе краска ляжет пятнами, обои вспучатся, штукатурка отойдёт, и мы будем платить дважды. Второе: рамы, двери, замки, подоконники, полы — починить или заменить.

— Хорошо, — кивнула Степанида, шурша карандашом по бумаге. — Значит, найти плотников, столяров, печника и маляров. По мебельщику поспрошаю Герасимова.

— Скажешь, работы много, хозяйка платит исправно, но требует уложиться в оговорённый срок и соблюдать порядок. Задатки только под расписку. Поставь над ремонтом Фому Акимыча, если он тебе не сильно нужен в бюро.

— Сашенька, ты бы и сама могла артелью командовать.

— Могла бы, — кивнула я, — но если я взвалю на себя ещё и это, то к Пасхе меня похоронят.

— И то верно, — фыркнула, улыбаясь, Кузьминична. Записала последние строки, закрыла тетрадь и поднялась. — Акимыча пришлю, пусть за ремонтом следит, у него не забалуют.

— Спасибо… Только гляди, чтобы не болтуны были.

— Я, конечно, постараюсь найти таких токмо, сама понимаешь, языки в узде удержать сложно… Как работа будет сдана, так и начнут болтать, вот увидишь. Не все, но кто-то точно не удержится.

— Понимаю, — вздохнула я, — буду осторожничать, и домашних предупрежу.

После пяти, когда уже совсем стемнело и Дуняша зажгла в коридоре лампу, вернулись Ольга с Михаилом. Я встретила их в малой гостиной. Дядя выглядел утомлённым, но довольным. Ольга держалась собранно, ни тени усталости.

— Княгиня меня обняла, — отчиталась она. — Назвала «бедной моей девочкой». Пять минут расспрашивала о моём здоровье, самочувствии. Она спросила, не приеду ли я завтра. Я вежливо отказалась, ответила, что на завтра у меня уже всё расписано. В Гостином дворе я прошла по галереям, купила перчатки и шёлковую ленту. Газетчик не отставал ни на шаг. Также у входной двери, когда мы уже собирались отбыть, приметила одного человека, и он точно не газетчик.

— Внешность запомнила?

— Запомнила. Рост выше среднего, плечи узкие, пальто коричневое, потёртое на локтях, воротник поднят. Шапка меховая, тоже знавшая лучшие времена. Лицо вытянутое и худое. Правая щека обморожена или обожжена, красное пятно на скуле. Нос с горбинкой. Усы жидкие, русые. Глаза светлые, цепкие. Стоял у двери так, будто ждёт кого-то, но на лавки не глядел и ничего покупать не собирался.

— Возраст?

— Лет тридцать пять, может, сорок.

Я многозначительно посмотрела на Макара, тот всё понял без слов, кивнул и вышел.

Михаил, тяжело опустившись в кресло и вытянув ноги, добавил:

— Сашенька, выдумка Громова превосходно работает. Княгиня даже не заподозрила, хотя прежде точно с тобой встречалась. У Ольги Аркадьевны редкий дар…

Пётр приехал в седьмом часу. Я была у себя в кабинете, разбирала бумаги, когда Мотя доложила. Громов вошёл в шубе, с заиндевевшим воротником и снежинками на бровях. Молча подал мне руку. Я её приняла, — он бережно сжал мои пальцы и в этот раз держал дольше обычного.

— Приехал поздравить вас с Новым годом, Александра Николаевна.

— И вас, Пётр Ильич. Что же вы не сняли шубу?

— Спешу, Александра Николаевна. У меня всего три вопроса к обсуждению. Первый: матушка приглашает вас завтра на обед.

— Передайте, что приеду.

Мужчина кивнул и улыбнулся.

— Второй. Поверенный Штейна прислал ещё одну записку, в которой названа конкретная сумма — пять тысяч рублей.

Я мысленно присвистнула, но решение было принято.

— Откажите ему, Пётр Ильич. Деньги, конечно, нужны, но не такой ценой.

Жизнь Александры оценить в пять тысяч? Ведь девушка умерла… Нет, пусть Штейн заплатит по счетам. Это будет как минимум справедливо.

— Я предполагал, что вы откажете, — одобрительно сверкнул глазами мужчина. — И третье, — продолжил он без перехода, — черновик обращения касательно экспертизы и отступлений от проекта вашего отца готов. Осталось поговорить с Ратмановым и Звонарёвым.

— Хорошо, — вздохнула я, глядя, как мужчина надевает перчатки. — А когда мне вернут всё, что вывез Горчаков?

— Когда Завьялов закончит следствие. По его словам, месяца через два, не раньше. Кое-что можно будет забрать под расписку, что именно — надо уточнить у него.

Два месяца — это долго. Но, если рассудить трезво, в затеянном мной ремонте эта задержка могла оказаться кстати: пока книги, портреты и прочие найденные вещи лежат у Завьялова, их не придётся таскать из комнаты в комнату, накрывать простынями, спасая от пыли.

Вскоре Громов ушёл, а я вернулась к работе. Нужно было решить, какая именно мебель впечатлит будущих гостей.

Интерлюдия

Андрей подъехал к дому отца в седьмом часу вечера, отпустил извозчика на углу и оставшиеся два десятка шагов прошёл пешком. Привычка, заведённая ещё в юности, когда он не хотел, чтобы его кто-то увидел.

В передней Горчакова-младшего встретил не лакей, а кухарка Пелагея с лампой в руке. Лакея отец рассчитал две недели назад, сказав, что «времена нынче не те, чтобы держать у двери целого человека только для отворения». Пелагея, шаркая стоптанными туфлями, помогла снять шубу и сообщила, что князь в кабинете.

Андрей не спросил о мачехе, как там себя чувствует Софья Аркадьевна, его не волновало вовсе. На второй этаж поднялся быстро, перешагивая через ступеньку.

В кабинете было холоднее, чем обычно. Угловая печь грела слабо, видно, на этом тоже экономили. На письменном столе горела керосиновая лампа. Отец сидел в своём кресле и разбирал какие-то бумаги.

— Я ждал тебя ещё в воскресенье, — бросил он вошедшему сыну, даже не повернув головы.

— Я был занят, — небрежно ответил Андрей.

— Чем именно ты был занят, я знаю.

Андрей, дёрнув плечом, прошёл к креслу, не дожидаясь приглашения. Сел и закинул ногу на ногу. Сегодня он был в новом галстуке, правда, повязанном впопыхах.

Алексей Дмитриевич медленно убрал документы в сторону и только тогда посмотрел на сына. Под глазами князя пролегли тени, в уголках губ резче обозначились морщины; на висках за последний месяц прибавилось седины. Но взгляд остался тем же: цепким и расчётливым.

— Что ты теперь собираешься делать с ней?

Уточнять, о ком речь, не было необходимости.

— Я приставил к ней человека.

— Всего лишь одного? — вскинул брови Андрей.

— Одного.

— Только наблюдать?

— Да.

Андрей раздражённо выдохнул. Полез в карман за портсигаром, открыл, закрыл и, так и не решившись под тяжёлым взором князя закурить, убрал обратно.

— Отец, ты же понимаешь, что эта девка с нами сделала⁈ Меня перестали звать в дом к Шуваловым. Сегодня дали понять, что в Аничков меня больше не ждут. Завтра, если так пойдёт, мне закроют двери в клуб. Я и так уже неделю не показываюсь у Кюба, потому что в прошлую субботу от меня на глазах у всех отвернулись Никольские. А это всего лишь вшивые Никольские!

— И? — приподнял левую бровь Горчаков-старший.

— И ты говоришь мне, что велел только наблюдать? — Андрей резко качнулся вперёд. — Отец, после всего, что эта самозванка устроила, просто следить недостаточно. Её надо убить!

— Андрей, — тяжело обронил глава семьи.

— Что?

— Угомонись. Я и без тебя знаю, что мне делать и как.

— Тогда расскажи, чтобы я понял твой замысел.

Князь с минуту сверлил сына немигающим взглядом, но всё же решил ответить:

— Что же… До конца марта мы ничего предпринимать против Оболенской не станем. Ни-че-го, — по слогам повторил он. — Нынче самое разумное — просто ждать и наблюдать. Куда ходит, с кем говорит. Чую, Завьялов сейчас не вполне уверен, начинать ли ему по мне отдельное дело или ограничиться Лушковым. Если в этот период с графиней Оболенской хоть что-то случится, Завьялов поведёт меня на Шпалерную. Прокурор только этого и ждёт. Любой мой шаг сейчас сработает против меня. Если вдруг Александра станет угрозой… Тогда я начну действовать. Мне надо продержаться до первого апреля. Как получу деньги, сразу покину страну.

Андрей встал, прошёлся туда-сюда.

— А Анисим Поликарпович?

— Что Анисим Поликарпович?

— Что ты ему пообещал за подобную услугу?

— Квартиру для дочери с детьми. На Петроградской, в две комнаты. Оплатить врача для неё же, болеет она.

— И ради этого он пошёл за тебя на Шпалерную? И что же? Слово сдержишь? — ехидно прищурился Андрей.

Алексей Дмитриевич молчал, взвешивая, насколько можно довериться наследнику.

— Сдержу, — не моргнув глазом, солгал он в итоге.

Горчаков-младший, жутко недовольный решением родителя, открыл было рот, чтобы возмутиться, но князь его опередил.

— И кое-что ещё. Я долго думал, и принял непростое решение… Слушай со всем вниманием. В день обыска ты сказал несколько интересных вещей. Поверь, мне всё слово в слово пересказали…

Андрей напрягся, замерев напротив стола.

— И что с весны ты живёшь отдельно, и что никоим образом к моим делам непричастен. С твоих слов был сделан однозначный вывод — тебе плевать на меня, главное, спасти свою шкуру… Всё это стало для меня открытием, чтобы собственный ребёнок, да ещё вот так… — мужчина встал, чтобы быть вровень с отпрыском. — Итак, отныне не проси у меня денег и помощи в своих делах. И даже не думай пойти и что-то про меня лишнее вякнуть. Иначе отправишься в ад вместе со мной. Уяснил?

Молчание было долгим.

— Ты меня выгоняешь? — судорожно сглотнул вдруг ставшую вязкой слюну Андрей.

— Отпускаю на все четыре стороны… Повторюсь, чтобы не было недопонимания. До конца марта ты не делаешь ничего. Сидишь тихо, а когда твоя мачеха родит, приедешь засвидетельствовать почтение. После получишь пять тысяч и свободен, отправляйся, куда твоя душенька пожелает. Но не со мной. Отныне ты сам по себе.

— Ты не можешь так со мной поступить… Не посмеешь… — проблеял Андрей, по спине поползли противные холодные мурашки.

— Сынок, мой тебе совет: всегда думай, прежде чем что-то сказать или сделать. Особливо против тех, кто тебя кормит. Всё, ступай.

Андрей замялся, порывался возразить. Но всё же пошёл на выход. У порога обернулся.

— Ты об этом ещё пожалеешь, — прошипел он.

— Имей в виду, за тобой тоже приглядывают. Один неверный шаг и я не посмотрю, что в твоих венах течёт моя кровь.

Андрей ничего не ответил, вышел вон, громко хлопнув створкой, аж стёкла в окнах задрожали.

Алексей Дмитриевич снова сел в кресло, взял перо, задумчиво повертел его в пальцах, затем придвинул папку с бумагами и углубился в работу.

Через полчаса в дверь негромко постучала Пелагея.

— Ваше сиятельство, Софья Аркадьевна просили узнать, не отужинаете ли с ней сегодня.

— Сейчас приду.

Кухарка ушла. Князь сложил листы в папку и, убрав её в нижний ящик стола, запер на ключ. Поднялся, оправил сюртук, потушил лампу и вышел из кабинета.

Софья Аркадьевна ждала его в малой гостиной. В бледно-голубом домашнем платье, с гладко убранными волосами и нежной улыбкой на бледном лице.

На столике стояла чашка чая.

— Андрей сильно разозлился? — спросила она, глядя на севшего рядом с ней супруга.

— Это ещё мягко сказано. Но пусть учится отвечать за свои слова.

— Вы уверены, что он будет вести себя подобающе? — приподняла тонкие брови женщина.

— За ним присмотрят.

— Андрей глуп, а сейчас он ещё и обижен. Как бы не учудил чего.

— Тогда его стукнут по голове и запрут до поры до времени, а там уже дело с мостом разрешится и я отпущу его. Ему пора повзрослеть.

— Хорошо, — кивнула женщина. — А Лушков?

— Старик напуган, но пока верен мне. Вот только надолго ли его хватит? Думаю, до завтрашнего утра, а точнее, завтрака точно, а там… Вопрос с обещанной квартирой и лечением для его дочери, как и вопрос с его показаниями, которые он может изменить и направить против меня в любой миг, разрешатся одновременно. Для нас в наилучшую сторону.

— Какой вы умный! — глаза Софьи восторженно сверкнули.

— Всё ради нашего ребёнка и светлого будущего, дорогая, — взяв её руки в свои, ответил Алексей Дмитриевич.

Александра

К Громовым мы с Михаилом приехали к двум часам пополудни. Дядя отправился со мной, чтобы соблюсти приличия.

В передней нас встретила всё та же горничная, приняла из рук Оболенского большую плетёную корзину с пирогом, аккуратно завязанную белым полотенцем. Из глубины квартиры тянуло запахами свежеиспечённых булок и жареного мяса.

Нас провели в гостиную.

— Александра Николаевна, — Анна Васильевна тут же встала и подошла ко мне, — Михаил Константинович. Как же я рада, что вы всё же нашли время и согласись заглянуть к нам в гости.

— Мы никак не могли не поздравить вас с Новым годом, — улыбнулась я. — А это вам, Анна Васильевна, чтобы не мёрзли в такую стужу, — и протянула ей свёрток с подарком.

Женщина ахнула в удивлении.

— Откройте, — попросила я, — надеюсь, вам понравится.

Анна Васильевна развернула бумагу и вынула из неё лисью муфту на атласной подкладке.

— Какая прелесть, Сашенька! — выдохнула она, тут же примерив. — Сашенька, я… Но я ничего вам не приготовила. Видит Бог, мне и в голову не пришло, что нужно…

— Анна Васильевна, — мягко перебила я, — не волнуйтесь, это моя придумка, моя затея. Мне просто захотелось сделать вам приятное, чтобы Новый год начался с хороших впечатлений.

— Но как же…

— Анна Васильевна, давайте условимся так: первого января следующего года вы приготовите мне подарок как ответ на сегодняшний?

— Замечательное предложение, — в помещение шагнул Илья Петрович. Он был в домашнем сюртуке, который стал ему великоват. Мой теперь уже бывший поверенный сильно похудел, но двигался довольно бодро. — Сашенька, Михаил Константинович, с праздником вас!

— И вас с праздником, Илья Петрович! — улыбнулась я, шагнула к нему и поцеловала в морщинистую щёку. Оболенский тоже подошёл, обменялся с Громовым крепким рукопожатием.

— Как вы себя чувствуете? — уточнил Михаил.

— Вполне сносно, смерть откладывается, — усмехнулся Илья Петрович. — Дома лучше, что и говорить. Хотя и в лечебнице кормили недурно.

— Я вам ещё Мотиных пирогов привезла, — хитро прищурилась я.

— Ох, вот это подарок. Всем подаркам подарок! — довольно хохотнул Громов.

— Илья Петрович, кроме пирогов, у меня для вас есть ещё кое-что.

— Так-так. И что же? — тут же подобрался мужчина.

Я взяла из корзинки ещё один свёрток и развернула бумагу.

Канареечного цвета пиджак с тёмно-коричневыми обшлагами заставил Илью Петрович шокировано замереть. Старик даже дыхание на мгновение затаил.

— Сашенька, ох! — он осторожно взял вещь из моих рук, любовно провёл ладонью по сукну.

— А скажите, почему вы столь привязаны к своему пиджаку? — спросила я.

— От отца мне достался, — ответил мужчина и неловко попытался накинуть обновку себе на плечи.

— Давайте я вам подсоблю, — предложила я, перехватила пиджак и помогла старику.

— Эх, хорош! — довольно разулыбался адвокат. — Буду носить с большим удовольствием, Александра Николаевна.

— И правильно, — вступила в разговор Анна Васильевна, едва скрывая улыбку, — давно пора заменить старый, в его дырках уж ветер свистит, негоже в таком в люди ходить.

Илья Петрович засмеялся беззлобно, подошёл к жене и осторожно поцеловал её в лоб. Помирились, значит. В целом, уже не дети, уроки жизненные вынесли, верные выводы сделали.

Громов-младший всё это время стоял немного в стороне и глубокомысленно молчал, чтобы разбить воцарившуюся тишину, я вынула третий подарок и подошла к нему.

— Пётр Ильич, а это вам.

Я купила ему перчатки, потому что ничего иного с нейтральным оттенком подобрать за столь короткий срок не смогла.

— Благодарю, Александра Николаевна, — улыбнулся мужчина и тут же примерил, перчатки оказались впору.

Обедали в празднично украшенной столовой. Анна Васильевна расспрашивала Михаила про Иркутск, дядя отвечал обстоятельно, видя, с каким неподдельным интересом слушают о его любимой Сибири. Илья Петрович ел мало, но к моменту подачи мотиного пирога оживился, и я поняла, что ради этого момента он за столом и держался. Анна Васильевна отрезала ему совсем тонкий ломтик. Он, тяжело вздохнув, всё же попытался возразить:

— Анна Васильевна, доктор же не запретил…

— Вот потому что не запретил, я и позволяю вам его отведать. Да, немного, но это лучше, чем ничего, — стальным голосом отчеканила женщина, и я посмотрела на неё другими глазами. Сразу стало понятно, что за нежным ликом и тихим голосом скрывается железный характер.

— Душенька, можно хотя бы ещё кусочек? Тут всего-то на один зуб, не распробую толком.

— Ещё один кусочек ты получишь завтра, Илья Петрович, на другой свой зуб, — тихо фыркнула она, отодвигая тарелку с пирогом подальше от супруга.

Илья Петрович посмотрел на меня, ища во мне союзника. Я виновато развела руками: в этом вопросе я была не на его стороне.

Прощались в передней.

— Александра Николаевна, я довезу вас, — посмотрел на меня Пётр. — Если вы, Михаил Константинович, не против.

Дядя против не был. В санях Громов сел напротив меня. По Знаменской зажгли фонари. Минут пять ехали молча.

— Александра Николаевна.

— Да, Пётр Ильич?

— Перчатки замечательные.

— Носите с удовольствием, — кивнула я. — Но провожать нас лично вовсе не было необходимости… Впрочем, у меня есть к вам одна просьба.

— Слушаю, — наклонился он ко мне.

Тут едва слышно всхрапнул задремавший дядя Михаил.

— Есть один человек, — начала я. — Молодой юрист. Работает помощником у присяжного поверенного Михаила Филипповича Волькенштейна.

— У Волькенштейна? — нахмурился Громов. — Вы, случайно, не Ульянова имеете в виду? Рыжий и картавый. Сейчас именно он в помощниках у Михаила Филипповича, — добавил он, удивив меня.

— Да, именно его я имею в виду, — кивнула я.

— О нём не очень хорошо отзываются, говорят, что хоть и умён, но больно резв и резок в суждениях. А ещё неприятно внимателен к цифрам.

— Вот по этой причине я и хочу его нанять.

Пётр приподнял брови, ожидая продолжения.

— Хочу предложить Владимиру Ильичу подработку. Не как поверенному, а как человеку, который умеет вытаскивать из хозяйственных книг то, что туда тщательно спрятали. Пусть просмотрит приходно-расходные книги Покровского, отчёты управляющего, выписки из Дворянского банка, закладные, доходы по арендам. Разложит всё по полочкам и покажет, где цифры перестают сходиться.

— Этим может заняться и мой письмоводитель.

— Может. Но будет ли Алексей Митрофанович столь же въедлив, как Ульянов?

— То есть вы хотите, чтобы этот Ульянов подготовил расчёты для иска? — вздохнул Громов, откидываясь на спинку сиденья.

— Да, — просто ответила я.

Дядя Михаил в углу саней снова всхрапнул, и в этот раз вышло чуть более нарочито.

— Александра Николаевна, — молвил Пётр медленно, — я сделаю, как скажете. Но ему не следует находиться в вашем доме. Полагаю, лучше всего разместить его у меня в конторе, а плату за работу провести через контору Волькенштейна, чтобы всё было чисто.

Пётр договорил и посмотрел в окно, на которое снаружи налип толстым слоем мокрый снег.

— Почему именно Ульянов? — всё же спросил адвокат.

— Есть свои причины, — уклончиво ответила я. Мгновение мы смотрели в глаза друг другу, и, наконец, Громов кивнул:

— Я поговорю с Михаилом Филипповичем. Без вашего имени сначала. Скажу, что есть имущественное дело по заповедному имению, и нужна помощь его въедливого помощника.

— И что доверительница не желает шума.

— Это я скажу прежде всего.

— Спасибо.

— Рано благодарите. Ульянов может отказаться.

— Не откажется.

— Откуда такая уверенность? — остро взглянул на меня собеседник.

— Уж поверьте, такой человек, как Владимир Ильич, непременно захочет доказать, что от его взора ничего не скрыть. И, думаю, сложив два и два, легко догадается, бумаги какого именно имения ему предлагают изучить…

Уже будучи дома, дядя Миша, снимая пальто, спросил:

— Сашенька, я, как ты понимаешь, немного подслушал вашу с Громовым беседу. Думаешь, верно будет привлекать в наше дело постороннего, совершенно незнакомого человека?

— Так нужно, дядюшка.

— Больше ничего добавить не хочешь?

— Нет, — отрицательно покачала головой.

Оболенский допытываться не стал, тяжело вздохнул, и, пожелав мне доброй ночи, пошёл к себе.

В родительской спальне было тепло. В воздухе витал едва уловимый запах корицы. Я подошла к столу и убрала тряпицу, которой были накрыты кружка с молоком и тарелка печенья с корицей. Улыбка сама коснулась губ. Нянюшка. Её забота грела сердце.

Переодевшись, села за стол, сделала глоток молока и откусила ароматное печенье.

Итак, Ульянов.

Я не собиралась кардинально менять историю… Просто потому, что не верила, что у меня получится.

Убери одного Ульянова и на его место придёт другой. Может быть, даже хуже. Или не один, а сразу десяток…

Доев угощение, села у трюмо, вынула шпильки из волос. Одна упала на пол, звякнула и отскочила далеко в сторону.

Нет, убивать Владимира Ильича, перевоспитывать его, спасать империю от будущего декрета я не собиралась. Слишком много на себя брать — тоже форма глупости. Я уже один раз умирала, повторять этот опыт не имела ни малейшего желания.

Устранить всех ключевых игроков, чтобы все мы зажили долго и счастливо? Звучит фантастически, если не сказать бредово. Просчитать всё и ничего не упустить, наверное, можно. В теории. Но даже не всякому гению подобное по плечу, а я всего лишь обыкновенный человек и вполне могу ошибиться. Поэтому я буду следовать уже составленному плану. Шаг за шагом: деньги, люди, связи, а не стремиться спасти империю целиком. Моя цель — удержать своё и своих.

В комнату заглянула Мотя:

— Сашенька, ты спать-то собираешься?

— Собираюсь, — откликнулась я.

— А то знаю я твоё «собираюсь». Опять до петухов бумаги будешь мучить.

— Уже иду.

— Спокойной ночи, голубка моя.

— Доброй ночи, няня…

Дорогие читатели! Спасибо за ваши лайки и комментарии! Ваше внимание — моё топливо!

Сегодня вышла рецензия о Сашеньке: https://author.today/review/852334

Написано душевно, и если вам тоже откликнется, оставьте под отзывом пару слов, автору будет приятно, а мне вдвойне.

Всегда ваша,

Айлин Лин.

Утром четвёртого января Парфён принёс мне три газеты, развернул их веером и положил на угол стола. Поклонился и, ничего не говоря, вышел. Я взяла в руки «Новое время». Газета уже была открыта на нужной мне третьей странице.

Поставила чашку на блюдце и пробежала глазами по строчкам, улыбнувшись на последней, напечатанной мельче основного текста: «Бюро работает под покровительством графини А. Н. Оболенской».

Прекрасно, дело пошло. Поднявшись, отправилась к себе в спальню, чтобы переодеться. В одиннадцать у меня была назначена встреча на Тринадцатой, хотелось приехать пораньше, отдельно поговорить со Степанидой и Фомой Акимычем.

Погода сегодня радовала. Солнце светило по-весеннему ярко, впрочем, трескучий мороз от этого слабее не становился. Небо стояло светло-голубое, без единого облачка, и от этой прозрачной синевы город перестал быть привычно серым. Снег на крышах и вдоль дороги блестел в лучах тысячами мелких бриллиантовых искр. Васильевский остров в такое утро выглядел вовсе не угрюмо, а непривычно нарядно со своими жёлтыми стенами домов, в окнах которых вспыхивали завораживающие блики.

К Степаниде во двор сани въехали без пяти десять. Я поднялась по деревянной лестнице, задержалась взглядом на медной табличке со строгим названием: «Чертёжное бюро С. К. Вороновой».

Вошла в сени, затем в приёмную, где сидел Антон. Завидев меня, он тут же поднялся и вежливо поклонился.

— Добрый день, Александра Николаевна, — улыбнулся здоровяк.

— Добрый, Антон. Как вы тут? Справляетесь? Никого подозрительного поблизости замечено не было? — посмотрела я на него.

— Пока всё тихо. Но мы следим, — вмиг посерьёзнев, ответил охранник.

Я кивнула и прошла дальше. Степанида нашлась в моём бывшем кабинете.

Сидящая за столом женщина в добротном тёмно-сером шерстяном платье строгого кроя, со светлым воротничком и манжетами в тон, без привычного платка, с аккуратно убранными в низкий узел волосами вовсе не была похожа на Кузьминичну, работницу бумагопрядильной фабрики, коей она была ещё совсем недавно.

Нынешняя Степанида выглядела как человек, под рукой которого непростой бизнес.

От этих мыслей улыбка сама расцвела на губах.

Несколько платьев я подарила ей на Новый год, и она, как ни удивительно, в этот раз отказываться не стала.

— Встречают по одёжке, Сашенька, — тогда сказала она, — эти наряды сослужат нам хорошую службу.

— Степанида Кузьминична? — позвала я её, отвлекая от каких-то бумаг.

— С добрым утром, Сашенька! — тут же подняла голову она, встала и подошла ко мне. — Садись за свой стол. Чай будешь? Я рано утром булок с изюмом напекла.

— Кабинет твой, Степанида, — покачала головой я, — сяду за стол переговоров, а чай, если нужно, я сама налью. Ты работай, не отвлекайся.

— Ох, что ты⁉ Сама себе чай наливать надумала? Ерунду не говори! — нахмурилась собеседница. — Обожди тут, я мигом обернусь, — и, не слушая моих возражений, вышла из комнаты.

Я осмотрелась. У окна поставили второй стол, за который могли легко поместиться восемь человек, на полированной столешнице сверкал гранями хрустальный графин с водой и несколько стаканов. Всё это было сделано по моему распоряжению, чтобы Кузьминична могла беседовать с клиентами без лишних глаз.

Тут дверь в помещение снова отворилась, и внутрь шагнул Фома Акимыч с подносом в руках.

— Утречка, барышня, — улыбнулся он.

— Доброе, Фома Акимыч. Как ты?

Он, поставив поднос на стол, ответил:

— А что я? Всё так же и то же, не даю Кузьминичне замёрзнуть и поскользнуться на крыльце, — хмыкнул он.

— Как подарок мой? Пришёлся впору?

— Впору, Александра Николаевна. Не жмут нигде, дюже тёплые, — довольно прицокнул он, — нога не устаёт, а в старых на втором часу уже ломила.

— Вот и славно, — кивнула я и сменила тему: — Тебе Степанида рассказала, что мне очень нужна твоя помощь с ремонтом на Литейном?

— Да. Я не против вовсе, подсоблю, чем смогу. Вот только поселиться у вас придётся, — ответил мужчина.

— Места у нас много, есть на третьем этаже свободная квартирка, вот там и поживёшь, пока дела не закончишь.

— Добро, — покивал мужчина.

— Деньги на всё необходимое можешь взять у Михаила Константиновича.

— Понял, барышня. Зайду к нему завтра утром и сразу на рынок… Александра Николаевна, уж не извольте беспокоиться. У меня лишний рубль на сторону не уйдёт, да и работники не забалуют.

Степанида, замершая у двери, твёрдо кивнула:

— Не сомневайся, Сашенька, Акимыч за всем как следует проследит.

Звонарёв и Ратманов приехали вместе ровно в одиннадцать. Пётр Громов прибыл на пять минут раньше.

Всех троих провели в кабинет Вороновой и усадили за стол для совещаний. Я села во главе, Степанида по правую мою руку, вооружившись тетрадью и карандашом, чтобы записывать за нами основные моменты. Пётр устроился слева. Звонарёв и Ратманов напротив друг друга.

— Александра Николаевна, — начал Борис Елизарович, поправив очки, — Андрей Львович привёз результаты. Я предлагаю сперва выслушать его, а потом уже решать, как быть дальше.

Ратманов раскрыл папку, достал три листа, исписанных мелким аккуратным почерком, и положил их перед поверенным.

— Пётр Ильич, эта копия для вас. Оригинал заключения пока придержу в своих руках.

Громов принял листы, быстро пробежал глазами первую страницу и поднял взгляд.

— Слушаю, Андрей Львович.

Ратманов снял очки, протёр их платком, вернул на переносицу и заговорил вновь:

— По тем образцам металла, которые были взяты до комиссии и после неё. Первые с балки, осмотренной нами, то есть мной, Александрой Николаевной и Борисом Елизаровичем. Вторые — со «случайно забракованной» балки, которую господин Бажанов разрешил строгать при комиссии. И в том образце, и в другом клеймо было одно и то же, как и номер партии. А вот металл всё же разный.

Пётр, как гончая, учуявшая след, подался вперёд:

— Насколько разный?

— Достаточно, чтобы не считать это случайностью. Первый образец ломкий, с повышенным содержанием фосфора. Стружка крошится не от мороза и не от дурного ножа. В металле есть примесь, которой в первом сорте для такой конструкции быть не должно. Второй образец — доброкачественный. Стружка идёт завитком, структура ровная, вредной примеси заметно меньше.

— То есть комиссии показали не тот металл, который вы видели раньше…

— Именно.

— Это подмена следа, — Пётр перевёл взгляд на меня, Ратманов же продолжал:

— По раствору то же самое. Скол, взятый с правого устоя, когда мы были там втроём, и проба, полученная уже после комиссии, дают совершенно разные картины. В первом сколе избыток песка и слабая связка. А вот проба, которую комиссия видела у тепляка куда приличнее.

— Подменили и раствор?

— Не раствор, — отрицательно качнул головой Ратманов. — Устой они не переставят. Но место, которое я указывал, оказалось прикрыто тепляком. Комиссия его не вскрыла. А наружу вывели то, что смотреть безопасно. Устроено умно. И нагло, — зло фыркнул он.

Громов положил листы на стол и выровнял края.

— И что из этого можно доказать?

Ратманов ответил не сразу, подумал минуту, после чего сказал:

— Сам по себе мой анализ подтверждает только одно: образцы, которые я называю настоящими, не соответствуют материалу, предъявленному комиссии. Чтобы доказать подмену в строительном порядке, нужны журналы поставок и акты приёмки, акты сборки и складские остатки. Где какая балка лежала, куда пошла, кто принимал, кто расписывался. И отдельно совершить повторный осмотр правого устоя. И, как вы сами понимаете, сделать это не снаружи, а со снятием тепляка. Без этого Бажанов скажет: «Господин Ратманов принёс неизвестно откуда железо и раствор, и желает выдать всё это за мостовое».

— Именно это он и скажет, — хмыкнул Звонарёв.

Я придвинула к себе чистый лист и заговорила:

— У нас есть три линии, — я начала набрасывать схему. — Первая — техническая. Андрей Львович и Борис Елизарович дают краткое мнение: образцы с одинаковым клеймом не совпадают по качеству, значит, нужна сверка материала по журналам поставки, актам приёмки и актам сборки. Вторая — юридическая. Пётр Ильич подаёт прошение о дополнительной проверке в связи с представленной лабораторной экспертизой, и просит открыть для осмотра участок правого устоя, закрытый тепляком. Третья — проект моего отца, — я положила ладонь на папку, привезённую с собой, и добавила: — В копии проекта, которая нашлась в одном из конвертов, что хранился в сейфе отца, указаны расчётные нагрузки, сорт железа, состав раствора, смета и… поставщики. Я хочу выйти на каждого из них и выяснить, кто действительно поставлял материал, а кого просто оставили в бумагах для приличия. Если поставщиков заменили, а следовательно, приобрели железо в другом месте, плюс к тому, отступив от плана, по иным пропорциям сделали раствор, при этом оставив имя отца в документах, то…

— Выходит, это уже не проект Николая Оболенского, это чужая переделка под его именем, — договорил за меня Борис Елизарович.

— Да, — кивнула я.

Пётр взял перо.

— Тогда формулируем. Первое: ходатайство о дополнительной технической проверке материалов. Второе: истребовать журнал поставки металла, ведомости складских остатков и акты сборки.

— И браковки, — добавил Ратманов. — Та балка, которую комиссия строгала, была объявлена забракованной по наружному свищу.

— Прекрасно, — записал Пётр. — Третье: истребовать журнал кладки правого устоя и сведения о постановке тепляков.

Звонарёв быстро добавил:

— И кто именно распорядился поставить тепляки.

Громов поднял глаза.

— Осторожнее. Это уже обвинение.

— Тогда иначе: «с указанием времени постановки тепляков и лиц, отдавших соответствующее распоряжение».

— Так можно.

Степанида, сидевшая справа от меня, тоже писала, сильно нажимая на карандаш, многие слова сокращала, явно не успевая за нами.

Ратманов снова взял один из своих листов.

— Цифры в ваше прошение я бы не давал полностью. Может статься, их используют против нас. Напишут, что методика сомнительна и образцы неустановленного происхождения. Лучше предоставить вывод, а полные данные будут предъявлены только по требованию комиссии другого состава.

— Другого состава, — повторил Пётр. — Вот это будет самым трудным.

— Да, будем просить назначить проверку лицами, не участвовавшими в первом осмотре. Под предлогом беспристрастности.

Борис Елизарович постучал костяшками пальцев по столу:

— Ещё одно: если они уже привели журнал поставок в порядок, за что мы зацепимся?

— За закупочные счета и накладные. Металл не появляется из воздуха. Завод, партия, подводы, приёмка, склад, выдача в работу, оплата — где-нибудь след всё равно останется. Если клейма одинаковые, а металл разный, значит, либо клеймо перебили, либо две партии провели под одним номером. Вполне вероятно, что одну добрую партию гоняют перед проверяющими, а в дело пускают другую.

— Итак, — Пётр положил перо, — я готовлю прошение. Андрей Львович и Борис Елизарович дают краткое техническое мнение. Полные результаты идут в приложение, запечатанное и описанное. Отдельно просим истребовать журналы поставок, акты браковки, акты сборки, журнал кладки устоев и сведения о постановке тепляков. Упор делаем на защиту имени Николая Александровича Оболенского и на необходимость удостоверить, не отступили ли строители от утверждённого проекта.

— Александра Николаевна, — добавил Звонарёв, когда разговор уже начал распадаться на отдельные уточнения, — ещё одно. В двенадцать к вам прибудут кандидаты, как вы и просили.

— Замечательно, Борис Елизарович. Бюро нуждается в хороших специалистах.

Стоило Андрею Львовичу отбыть, как прибыли другие гости. Двое молодых людей в скромной одежде.

— Александра Николаевна, прошу. Глеб Андреевич Тарасов, выпуск Технологического института прошлого года, отделение строительное, инженер-механик. И Леонид Васильевич Зимин, в прошлом году окончил Технологический по тому же направлению, параллельно прошёл четыре класса при Академии художеств, на отделении черчения и архитектурного рисунка. С прежним хозяином я уже договорился: он их отпустит, ежели они вам подойдут.

Тарасов был высокий, узкоплечий, со светлым русым волосом и серьёзным лицом. Парень вежливо и немного неуклюже мне поклонился. Зимин был на полголовы ниже спутника, плотнее, со смуглым лицом, тёмными глазами и кучерявыми волосами, с блуждающей, несколько мечтательной улыбкой на пухлых губах. Он тоже поклонился, и получилось у него куда изящнее, чем у Тарасова.

— Не смотрите на возраст, Александра Николаевна, — добавил Звонарёв уже мне отдельно. — Они хоть и молоды, да дело своё знают.

— Спасибо, Борис Елизарович. Господа, прошу садиться.

Устроились вокруг стола для совещаний.

— Давайте для начала объясню, чем вы будете заниматься, чтобы не было недопонимания. — Повернулась к Тарасову. — Глеб Андреевич, ваша часть — расчёты. Кроме заказов клиентов, которые мы вот-вот ожидаем, вы займётесь проверкой материалов и расчётов по мосту у Смольного: нагрузки, усилия в элементах ферм, узлы соединений, сличение проектных расчётов моего отца с фактически выполненными работами…

С каждым моим словом Тарасов поднимал брови всё выше, улыбка Зимина становилась всё бледнее. Ясно, они оба не ожидали услышать от меня нечто подобное. В то время как Борис Елизарович глядел на меня с нескрываемым довольством и гордостью.

— Мне нужно не общее мнение, а цифры, — продолжала я. — Отдельно — ведомости материалов, чтобы всё, что можно посчитать, было посчитано и сверено с бумагами поставщиков.

Тарасов медленно кивнул, всё прекрасно поняв. Я же повернулась к Зимину, в этот раз смотревшего на меня с куда большим вниманием и почтением.

— Леонид Васильевич, вы займётесь переводом эскизов и расчётных схем в рабочие листы так, чтобы чиновник или подрядчик, открыв папку, сразу понял, что именно перед ним и что требуется исполнить. И ещё отдельно презентационные листы, на которых всё будет красиво и точно.

Зимин заметно оживился, на губах снова заиграла улыбка.

— С удовольствием, Александра Николаевна, — кивнул он.

Я постучала пальцем по краю стола.

— Ваша задача — сделать так, чтобы наши бумаги впечатляли с первого взгляда даже самого строгого заказчика. Далее… Жалованье будете получать первого числа каждого месяца у Степаниды Кузьминичны. Сегодня же, если вас устраивают мои условия, вам выдадут аванс. За стороннюю подработку вне бюро не браться без согласования со мной.

Тарасов задал единственный вопрос:

— Работать будем здесь?

— Да, здесь. Завтра привезут столы и можно приступать…

Мысленно представила, как они удивятся кульману и как быстро оценят его удобство. Выделю время и приеду лично, чтобы объяснить парням, как с ним обращаться, заодно посмотрю на их вытянувшиеся в восхищении лица.

Домой вернулась в четвёртом часу. Сегодня меня сопровождал Артём, Макар отбыл по каким-то своим делам. Впрочем, стоило мне подняться в свою квартиру, как навстречу шагнул Еникеев.

— Александра Николаевна. У вас есть минута?

— Идём в кабинет.

Я скинула шубу и пошла вперёд по коридору. Макар, плотно закрыв за собой дверь, сразу же перешёл к делу:

— По «обмороженному»… Установили вот что: зовут Семён Илларионович Зуев, бывший унтер-офицер, в отставке три года, прежде служил в участке Петроградской части. По бумагам числится теперь как агент при одной частной конторе по «розыску должников и взысканию». На деле берёт поручения и от частных лиц. Шлёт записки в трактир «Жирный гусь», и одну из них мы смогли сегодня перехватить через Васькиных мальцов.

— И?

— Вот, прочтите сами, — и протянул мне смятый клочок бумаги.

Я прочитала небольшой, написанный корявым почерком, текст.

— О как, — приподняла брови, посмотрев на собеседника.

— В вашем доме кто-то доносит, Александра Николаевна, — подтвердил мои мысли Еникеев.

— Но есть и хорошая новость, — криво усмехнулась я. — Это не тот, кто живёт со мной в этой квартире, иначе враги уже знали бы, что Ольга — мой двойник…

Интерлюдия

Пётр вышел из саней у Шпалерной и отпустил извозчика.

Снег у тюремных ворот был покрыт неприглядной серой коркой. Дворник, закутавшись в овчинный тулуп, скрёб ломом наледь у водосточной трубы и недовольно косился на каждого входящего.

Стоял ясный морозный день, но высокое кирпичное здание, казалось бы, такое же, как и множество других, будто поглощало солнечные лучи и пребывало в тени.

Дом предварительного заключения имел шесть этажей с переходом, который присоединял к нему здание Окружного суда, чтобы вести арестантов к судьям без лишнего шума и внимания зевак.

Громов показал дежурному бумагу, затем расписался в журнале посетителей. Где-то в глубине коридора хлопнула дверь, ответом прошёлся короткий металлический звон. Пётр поднял голову, здесь он был не первый раз и, увы, не последний. Работа присяжного поверенного рано или поздно приводила на Шпалерную почти всех его собратьев по ремеслу.

По внутреннему объёму здания, за решётками и перилами, шли ярусные переходы. За ними угадывались одинаковые двери камер с глазками и задвижками.

Анисим Поликарпович, судя по сведениям Завьялова, начал колебаться. Он ещё держался прежней версии: действовал сам и князя Горчакова не касался, — но уже не столь уверенно и даже начал путаться в последовательности. А ещё вчера вдруг попросил передать дочери записку и спросил, есть ли возможность им свидеться…

Это был хороший признак. Человека, который заботится не только о себе, можно взять за совесть или даже за надежду. И Пётр рассчитывал, что сегодня старик всё же даст полные показания, обличающие Горчакова.

У двери следственной комнаты, куда провели Громова, стоял Завьялов и негромко беседовал с помощником. Пётр, увидев хмурое лицо следователя, мигом напрягся, — что-то точно случилось, и эта новость ему не понравится.

— Пётр Ильич, — заметив адвоката, повернулся к нему Завьялов.

— Павел Матвеевич, — мужчины крепко пожали друг другу руки. — Что-то случилось?

Следователь кивнул и отвёл Петра к окну. Стекло было покрыто инеем по нижнему краю, на подоконнике лежал оставленный кем-то смятый папиросный окурок.

— Лушков сегодня утром скончался.

Пётр высоко вскинул тёмные брови в ожидании пояснений.

— Во время завтрака. По словам надзирателя, ел кашу, затем вдруг схватился за грудь и осел на лавку. Лекаря вызвали сразу, тот констатировал паралич сердца.

— Вот как, — негромко произнёс Пётр, задумчиво посмотрел в окно, в которое был виден задний двор.

— Я распорядился никого из утренней смены не отпускать. Остатки пищи и кружку с водой велел убрать отдельно. Тело пока в лазарете.

— Лекарь осматривал внимательно?

— Да. Наружных признаков насилия нет. Но я велел вызвать судебного врача и составить протокол осмотра. Буду ждать уже его заключения.

Пётр сжал перчатки в руке так, что кожа скрипнула.

— Вам не кажется, что всё это подстроили? — остро взглянул на собеседника Громов.

— Мне много, что может казаться, Пётр Ильич, но я не имею права полагаться на домыслы, — в упор посмотрел он на адвоката.

— Да, безусловно… Кто приносил завтрак? — уточнил Пётр.

— Тот же надзиратель, что обычно. Но еду разносили из общей кухни. Проверю всех.

— Лушкову могли что-то передать?

— Теоретически могли передать всё что угодно, если иметь нужного человека при нужной двери. Практически я пока не знаю, через кого.

— У князя, если его прижмёт, подходящие люди отыскиваются с пугающей скоростью, — криво усмехнулся поверенный.

— Пока я не имею права связать это с князем, — заметил Завьялов.

— Я и не прошу вас нарушать форму.

— Вы именно это и просите, только вежливо.

Пётр посмотрел на него внимательнее. Следователь говорил без раздражения, скорее устало.

— Что осталось от вчерашнего допроса?

— Лушков подтвердил, что получил некое обещание помощи, если окажет услугу. Но кто посулил ему это, и что именно, так и не сказал. Зато через четверть часа потребовал встречи с дочерью. И я собирался устроить им свидание сегодня в полдень, но…

Пётр посмотрел перед собой, на тёмный коридор со множеством дверей.

— Этого мало, чтобы обвинить хоть кого-то, — добавил Павел Матвеевич. — Но достаточно, чтобы копать дальше. Вероятно, его дочь что-то да знает.

Помолчали. Громов, не спеша, надел перчатки.

— Что же, тогда мне тут больше делать нечего. Держите в курсе, Павел Матвеевич.

— Конечно, Пётр Ильич, если всплывёт хоть что-то новое, вам сообщат.

На улице мороз ударил в лицо. Пётр, поправив воротник, спустился с крыльца и двинулся пешком до ближайшей стоянки извозчиков. Ему нужно было проветрить голову и о многом подумать…

Громов остановился на углу какого-то дома, пропуская подводу с дровами. Тут на дорогу откуда ни возьмись вылетел мальчишка в криво застёгнутом тулупчике, прямо под сани, но вовремя успел отскочить. Возчик, натянув поводья, злобно ругнулся вслед пострелёнку, стегнув воздух вожжами.

В контору Пётр вернулся после полудня.

— Владимир Ильич Ульянов прибыли, — сообщил Алексей Митрофанович, стоило поверенному войти в приёмную. — Я отвёл его в соседнюю квартирку, которую вы велели снять. Бумаги от Михаила Филипповича Волькенштейна передали.

— Хорошо, — кивнул Громов, снимая пальто.

Ульянов устроился на стуле у окна. Недорогой сюртук на нём сидел плохо: тянул в плечах и пузырился у локтя. На коленях лежала потрёпанная шапка. При появлении Петра гость встал.

— Пётр Ильич Громов?

— Да. А вы, стало быть, Владимир Ильич Ульянов?

— Совершенно верно.

Голос оказался резче, чем ожидал Пётр, и да, он слегка картавил.

— Михаил Филиппович предупредил вас о характере работы? — сразу перешёл к делу Громов.

— В общих чертах. Имущественное дело по заповедному имению. Требуется разобрать книги, банковские выписки, закладные, арендные поступления и расходы управляющего. Найти несоответствия, если они имеются.

— Присаживайтесь, — Пётр кивнул на стул напротив стола и Ульянов, сделав несколько шагов, сел на указанное место. Манеры у молодого помощника были правильные, но без малейшей угодливости. Он кивал где нужно, кланялся, но не из почтения, а потому, что так проще и быстрее.

— Что же, поработаем, Владимир Ильич, — сказал Пётр, водрузив на стол папки, — для начала посмотрим, что из этих бумаг можно использовать в суде.

Ульянов, предвкушающе сверкнув глазами, подался вперёд:

— Если несоответствия имеются, я их найду.

Александра

В контору Петра Ильича я заехала по пути в мастерскую Красильникова Мирона Даниловича.

Я смотрела в окно на проплывающие мимо дома и думала о том, что буквально через несколько минут встречусь с живым Лениным. Эта мысль будоражила воображение, не давая покоя, и занозой колола где-то под рёбрами.

Сани остановились у дома, где помещалась контора Громова-младшего. Макар вышел первым, затем помог спуститься мне и Дуняше, сегодня она была моей компаньонкой. У подъезда стоял мальчишка с корзиной калачей, переминался с ноги на ногу и дул на красные пальцы. На соседнем крыльце спорили двое мужчин в строгих пальто. Обычный петербургский день, ничем не примечательный для всех вокруг, кроме меня.

Мы вошли в приёмную. Алексей Митрофанович при виде меня поспешно поднялся из-за своего стола, поклонился и принял мою шубу.

— Пётр Ильич у себя, Александра Николаевна. Ожидают вас. Владимир Ильич также здесь, его посадили в соседней квартире, — зачем-то тихо добавил он.

Я благодарно ему кивнула, тут дверь в кабинет поверенного отворилась, и ко мне вышел сам Громов.

— Александра Николаевна, — слегка улыбнулся он.

— Пётр Ильич, — я подала ему руку. Мужчина аккуратно сжал мою ладонь и задержал в своей чуть дольше необходимого.

— Прошу, — посторонился он, пропуская меня вперёд.

— У меня для вас неприятная новость, — тут же перешёл к делу Пётр, стоило мне устроиться на стуле для посетителей. — Сегодня утром скончался Лушков. Официально от паралича сердца.

— Неприятные вести, — в груди заныло от плохого предчувствия, которое я тут же попыталась отогнать прочь. — Отравили?

— Возможно. Завьялов изъял остатки пищи, опрашивает смену. Думаю, тело уже осмотрел городской врач, но со мной пока не связывались.

Живой Лушков вполне мог заговорить. Но не успел.

— Что осталось?

— Завьялов сегодня вызвал для дачи показаний его дочь. Высока вероятность, — старик рассказал ей больше, чем следователю.

— Ну, хоть что-то, — негромко проговорила я себе под нос. — А Ульянов? — сменила тему.

— Уже работает. Снял ему соседнюю квартиру, седьмого января отправлю его вместе со своим письмоводителем к вам в поместье. Будут вдвоём проверять книги и отчёты.

— А вообще, какое у вас сложилось впечатление о Владимире Ильиче? — было интересно мне.

— Въедлив. Дерзок. И вы оказались правы, он быстро находит лишнее.

Я невольно улыбнулась.

— Познакомите?

Громов кивнул и провёл меня через общий коридор в квартиру, где разместился Ульянов. Постучал, но ответа не получил, и Пётр вошёл без разрешения.

Владимир Ильич сидел за столом у окна. Перед ним лежали книги и множество бумаг. Он не поднял головы, вроде даже не заметив нашего появления.

Я ждала этой встречи с тех пор, как всё задумала, представляла, какой она будет и насколько буду впечатлена этим человеком. Но… реальность оказалась другой.

— Владимир Ильич, — позвал его поверенный, и лишь тогда мужчина посмотрел на нас. — К вам посетительница, моя доверительница, графиня Александра Николаевна Оболенская. Именно её имущественное дело вы сейчас разбираете.

Молодой мужчина поднялся. Невысокий, крепко сбитый, с рыжеватыми волосами, высоким лбом и прищуренными внимательными глазами. Борода и усы делали его старше, но до хрестоматийного вождя из моего прежнего мира ему было далеко. Передо мной стоял двадцатитрёхлетний молодой человек и только. Какой-то давящей ауры, или, наоборот, воодушевляющей я в нём не ощутила вовсе.

— Рад знакомству, Александра Николаевна, — поклонился Ульянов. — Помощник присяжного поверенного Михаила Филипповича Волькенштейна.

Говорил он с заметной картавостью. Не смешной, нет, просто некоторые звуки выходили жёстче, чем следовало, и от этого речь казалась весьма напористой.

— Добрый день, — ответила я. — Рада знакомству. Вы уже нашли какие-то несоответствия? — тут же перешла к делу я, подходя к столу с разложенными документами.

Ульянов посмотрел на Громова, потом на меня.

— Пока я нашёл признаки того, что несоответствия найдутся.

— Осторожная формулировка.

— Такая, как я думаю, — пожал плечами собеседник.

Пётр предупреждающе кашлянул.

— Покажите, — кивнула я, сделав вид, что ничего не заметила.

Ульянов тут же развернул ко мне лист с пометками. Никакого смущения перед графиней. И, ткнув карандашом в строку, пояснил:

— Вот доходы с сенокосных лугов. По договорам арендаторы должны были внести две тысячи четыреста рублей. В приходной книге стоит две тысячи триста десять. — Он постучал карандашом по бумаге. — Разница небольшая, но неприятная. Если кто-то недоплатил, должна быть недоимка; заплатил меньше по соглашению, должна быть отметка. А ежели внёс полностью, то расписка. Здесь ничего. Эти девяносто рублей требуют объяснения. Но их нет…

Он говорил быстро, не сбиваясь. Я же думала, что вот он — человек, чьим именем в моём мире называли города и улицы. А после смерти поместили в мавзолей под стекло. И спорам о нём и его деятельности не было видно конца.

Но не прошло и пяти минут, как я поймала себя на том, что волнение прошло и я слушаю не будущего Ленина, а толкового специалиста, который прекрасно разобрался в выданных ему бумагах.

— Владимир Ильич, вижу ваше рвение, потому работайте, — сказала я, поднимаясь, — Очень надеюсь, вам вместе с Алексеем Митрофановичем удастся найти в книгах Покровского следы злоупотреблений. Это принесёт мне большую пользу.

Он тоже встал.

— Сделаю всё, что смогу.

Далее мой путь лежал к мастеру, сильно рекомендованному Иваном Герасимовым. Устроившись в санях, взяла в руки кожаную папку с чертежами, нежно провела пальцем по шершавой поверхности. В ней лежали листы, над которыми я просидела несколько дней, можно сказать, душу вложила в каждый чертёж.

Мастерская размещалась в дворовом флигеле неподалёку от Владимирской площади. С улицы её не было видно: к ней вёл узкий проезд под аркой. Вывеска над скромной дверью гласила: «Мебельная мастерская М. Д. Красильникова». Во дворе пахло свежими опилками и конским навозом, а у сарая двое работников о чём-то рьяно спорили, чуть ли не хватая друг друга за бороды. Завидев нас, смолкли и бочком-бочком ретировались.

Макар толкнул дверь и перешагнул через порог, мы с Дуняшей вошли следом. Внутри было тепло. Воздух стоял сухой и древесный, с примесью лака и нагретого железа. Где-то за перегородкой мерно шоркала пила. На козлах лежала столешница из ореха, рядом сушились ножки с тонкой резьбой. У стены стояли два недоделанных кресла.

Из боковой двери к нам вышел… Я ожидала, что это будет седой мастер лет шестидесяти, ан нет, Красильников оказался молод, лет тридцати и приятен внешне: высокий, сухощавый, в рабочем переднике поверх тёмной рубахи, с закатанными рукавами, грубых штанах и стоптанных сапогах. Волосы пшеничные, коротко остриженные, борода аккуратная, глаза светло-голубые и цепкие. Он не спеша вытер руки о тряпку, при этом успев оценить нас троих, после чего, выделив меня взглядом, вежливо поклонился:

— Мирон Данилович Красильников.

— Графиня Александра Николаевна Оболенская.

— Иван предупредил, что вы приедете. Прошу.

Он провёл нас в небольшую комнату при мастерской. Там стоял стол, две лавки и широкий шкаф с образцами дерева. Я подошла поближе, чтобы всё рассмотреть. На полке лежали дощечки с подписями: орех, дуб, ясень, берёза карельская и красное дерево. Некоторые были покрыты лаком, другие просто выстроганы, и приятно матово светились.

Мирон заметил мой взгляд и тактично молчал, пока я всё внимательно не рассмотрела. Удовлетворив своё любопытство, я всё же прошла к столу и положила на него свою папку.

— Мне нужна мебель, часть для жилых комнат, часть для приёмной, и отдельно для моего кабинета. Вещи должны выглядеть достойно, но главное не в украшениях.

— А в чём же? — приподнял светлые брови мужчина.

— В удобстве.

— Обычно дамы начинают с того, чтобы красиво, — ещё внимательнее посмотрел на меня мастер.

— Красиво тоже нужно, — улыбнулась я, вынимая первый эскиз, и, протянув его Мирону, продолжила: — Начнём с кабинета. Письменный стол. Не громоздкая глыба. Вот, поглядите, здесь — большая поверхность, чтобы разложить сразу несколько листов. Слева неглубокие ящики для писем и мелких бумаг. Справа — тумба, под столешницей выдвижная доска.

— Для письма?

— Для дополнительных бумаг. И чтобы можно было их скрыть от любопытных глаз.

Красильников наклонился над чертежом, повёл указательным пальцем по линиям, нахмурился.

— Доска пойдёт на боковых направляющих?

— Да. И с упором, чтобы не выпадала на колени.

— Сделаем.

Я вынула ещё два листа.

— Книжный шкаф. Нижняя часть закрытая, для всего того, что не обязательно держать на виду. Верхняя — за стеклянными дверцами.

Мастер наклонился над рисунком.

— Стекло в переплётах?

— Да. Узкие рамки. Вот здесь три отделения. Среднее шире, боковые уже. Полки переставные. Высоту книг заранее не угадаешь. Сегодня там стоят справочники, завтра альбомы с чертежами.

— Разумно… — поднял на меня глаза Мирон. — Для такого шкафа я бы взял дуб. В кабинете он будет смотреться надёжно, а стекло облегчит фасад. Если хотите теплее, то можно орех, но выйдет дороже.

— Дуб подойдёт. Только без сильной мрачности.

— Тогда морилку не слишком тёмную. И ручки простые, никаких львиных голов или винограда.

— Вы буквально знаете, чего я хочу, — улыбнулась я.

— Это моя работа, Александра Николаевна, — вежливо прозвучало в ответ.

Подать прошение о привилегии я задумала ещё тогда, когда у меня был один-единственный бегунок с наклонной доской и рейсшиной на направляющих. Но… за те недели, что я просидела за этим подобием чертёжного стола, я всё отчётливее понимала, что мне этого мало. Найти нужных мастеров не составило труда, а вот выделить время для работы с ними оказалось куда сложнее, но я смогла, по большей части благодаря Ольге, заменявшей меня на светских посиделках.

Вместе со мной над кульманом работало ещё трое. Доску и станок выполнил Герасимов. Всё грубое железо взял на себя Карпов. Самое тонкое — руку без люфта и головку с лимбом, что затягивается намертво, — точил Брандт, и головку мы с ним переделывали трижды, пока она не стала держать прямой угол в любом конце доски, как влитая. А я сводила их всех вместе: чертила, спорила, мирила, объясняла одному, чего хочет другой, при этом стараясь оставаться спокойной и не раздражаться.

И вот когда всё это, наконец, собрали воедино и поставили посреди мастерской Герасимова, и я тронула головку пальцем, а она послушно поплыла по доске, держа угол, я замерла, не веря, что у нас получилось.

В моей прежней жизни я бы просто заказала готовый прибор по каталогу, здесь же его собрали четыре пары рук, и никто из нас в одиночку не сделал бы и половины: плотник, кузнец, часовых дел мастер и женщина, которой по всем здешним бумагам всего лишь двадцать лет.

Вот этот прибор, а не первый вариант бегунка, я и вычертила набело для прошения. С этими бумагами поехала к Громову. Кому, на чьё имя и с чьего согласия подавать прошение — при опеке над имуществом это была его забота, не моя.

Под кабинет для Тарасова и Зимина было решено отвести мою прежнюю спальню на Тринадцатой, размещать новых сотрудников в приёмной, сразу после сеней, мне не позволила осторожность, мало ли что они будут чертить, лишние глаза ни к чему.

Кровать убрали, поставили два стола и стулья к ним. Но я провела обоих мимо подготовленных рабочих мест, к окну, где, накрытый куском серой холстины, стоял кульман.

Я взялась за край покрывала.

— Господа, прежде чем вы приступите к работе, есть у меня для вас некое, скажем так, подспорье. Этот предмет облегчит построение чертежей, особенно больших листов, где требуется безупречная параллельность линий, — договорив, медленно потянула за угол ткани, открывая чертёжный стол.

Несколько секунд мужчины молчали, непонимающе глядя на кульман.

Над наклонной плоскостью, закреплённая у верхнего края доски, висела согнутая в локте металлическая рука, поблёскивающая свежей латунью в местах шарниров, и заканчивалась она не кистью, не пером, а плоской головкой, к которой под точным прямым углом крепились две линейки с делениями. Сбоку, у стойки, был спрятан небольшой противовес, без него тяжёлая латунная головка норовила бы сползти вниз.

Я не спешила комментировать.

Леонид Зимин, отмерев, обошёл стол кругом, наклонив голову набок. Тарасов остался на месте, сведя брови, и я видела, как он взглядом пытается проследить сочленения от верхнего крепления к головке и обратно.

— Это… — осторожно начал Леонид и осёкся. — Простите, Александра Николаевна. Верно ли я понимаю, это для черчения?

— Верно.

— А… — он указал пальцем на «руку», не решаясь коснуться. — А зачем ей столько «суставов»? Я видел похожий у зубного врача, и над больным вот так же ходила «рука» на шарнирах, только с буром на конце. Я, признаться, на неё со страхом косился. Как хорошо, что зубы у меня крепкие, ещё ни разу не подвели, Бог уберёг, — он едва сдержался, чтобы не перекреститься. — Не хотелось бы мне на то кресло угодить…

Глеб продолжал молчать и хмуриться. Он, в отличие от Зимина, не спрашивал, что это, — он пытался понять сам, и по тому, как у него подрагивала нижняя губа, я видела, что пока не выходит.

— Леонид Васильевич, садитесь. Берите карандаш, — подождав ещё немного, решила, что пора устроить демонстрацию.

Зимин сел, вынул из стакана карандаш и поглядел на меня снизу вверх, как ученик, в ожидании задания.

— Начертите горизонтальную прямую. Линейку прикладывать не нужно, она уже у вас под рукой. Вот эта, нижняя. Просто ведите.

Он приложил карандаш к нижней линейке и провёл линию в верхней части листа. Вышло ровно и без труда.

— Хорошо. А теперь проведите такую же внизу. В самом нижнем углу.

Он взялся за головку и повёл её вниз, через весь лист, в угол.

И остановился.

Карандаш он так и не приложил. Зимин смотрел на линейку, и я видела, как у него медленно поднимаются брови. Линейка, проехавшая с ним через весь лист, в нижнем углу стояла ровно так же горизонтально, как наверху. Он её не выравнивал. Не примерял к краю доски, вообще ни с чем не сверял.

— Она… — мужчина не договорил, вместо этого провёл нижнюю черту. Потом, не убирая руки с головки, сдвинул её вбок и провёл ещё одну. Затем посередине три параллельных линии за какие-то секунды, ни разу не сверившись с краем и не поправив угол.

Поднял на меня глаза, в которых читался чистый восторг профессионала, оценившего все перспективы.

— Глеб Андреевич, — позвал он севшим голосом, не оборачиваясь. — Глеб Андреевич, гляньте только…

Тарасов уже стоял рядом, он мягко положил руку на плечо другу, чтобы тот уступил ему место, сев, взялся за головку, провёл её по доске: вверх, вниз, наискось, в один угол, в другой. Линейка всюду держала горизонт. Перестал водить, замер и принялся разглядывать «руку», те самые сочленения, которые рассматривал с самого начала.

— Постойте, — пробормотал тихо, больше себе, чем нам. — Постойте. Это же параллелограмм. Два плеча, и оба поворачиваются согласно, и потому, где бы ни стояла головка…- осёкся, потому что понял всё разом, и понимание это отразилось на его лице детским восторгом, я едва сдержала смех. — Он держит угол. Сам! Повсюду?

— Да, — подтвердила я.

— И вертикаль? — Тарасов вскинулся. — Вертикаль, Александра Николаевна?

— Верхняя линейка. Она под прямым углом к нижней и держит его так же. Угольник вам больше не нужен.

Глеб тут же начертил вертикаль и удивлённо засмеялся, как мальчишка, поймавший рыбу голыми руками.

— Да она же… да это же… Леонид Васильевич, у нас на одну рамку уходит по четверти часа, а тут…

— А косая? — перебил Зимин. — Если мне нужно тридцать градусов?

Я подошла, отпустила защёлку на латунном лимбе под головкой, повернула её, поймала по делениям тридцать градусов и снова прихватила защёлкой.

— Теперь обе линейки стоят под тридцать. И держат угол так же, как держали прямой.

Глеб Андреевич взял карандаш и провёл косую. Перенёс головку в другой конец доски, провёл вторую. Линии вышли идеально параллельными. Тарасов положил карандаш, выпрямился и потёр лоб ладонью.

— За день на этом можно сделать втрое против доски с рейсшиной. Если не вчетверо. И чище. И без промаха в углах, потому что угол ставится единожды и держится сам.

А Леонид, отодвинув Глеба, подтянул чистый лист, приколол его кнопками по углам и принялся, забыв обо всём, чертить: сначала рамку, потом сетку, а затем, войдя во вкус, правильный шестиугольник, поворачивая лимб с каждой новой стороной и приговаривая под нос что-то восхищённое и бессвязное.

— Леонид, дай и мне, — Тарасов даже забыл прибавить «Васильевич».

— Погоди. Ещё одну сторону.

— Дай, я тебе говорю!

Они едва не сталкивались локтями над доской, два взрослых человека с дипломами Технологического института, и пихались за единственный карандаш, как гимназисты за горбушку.

— Александра Николаевна, — Тарасов, наконец, оторвался и обернулся ко мне, и лицо у него было умоляющее. — Где это делают? Сколько стоит? Можно заказать ещё? Хотя бы по одному на каждого.

— Делают по моему чертежу. Над ещё одним столом уже работают. У каждого из вас будет свой.

— Как называется прибор? — полюбопытствовал Зимин.

— Первый образец именовался бегунком. У этого пока нет подходящего наименования.

— Александра Николаевна, бегунок шибко просто звучит, нужно название посолиднее, — обернулся к нам Глеб.

— Буду рада вашим предложениям, — улыбнулась я, в целом согласная с ним.

— Я придумаю. Дайте срок. Такой вещи нельзя без хорошего имени.

Интерлюдия

К Никитину, сотруднику «Нового времени», Пётр поехал не в редакцию, а в его собственную квартиру на Эртелевом переулке.

Это было обыкновение Сергея Фёдоровича: тайно-важных разговоров он не вёл ни в кабинете, ни в кофейне, где можно было невзначай быть подслушанным шпиком за соседним столом, ни тем более в курительной «Нового времени», где даже у голых стен были уши. Дома, по его выражению, он отвечал только за свою прислугу.

Дверь отворила пожилая кухарка в платке. Узнав Громова, она вежливо кивнула и молча отступила, освобождая проход.

В квартире витал дух дорогого табака и свежей выпечки. Громов прошёл в кабинет и застал Никитина за разбором корреспонденции. Хозяин дома сидел без сюртука, с подсученными до локтя рукавами.

Сергей Фёдорович был не моложе Петра Ильича, но казался старше: спина горбилась, под глазами от ночных корректур залегли коричневые тени, а светло-русые волосы у висков уже отдавали в серебро.

При появлении Громова он поднял голову и тут же кивнул на кресло для посетителей:

— Доброго утра, Пётр Ильич, присаживайтесь.

— Доброго, Сергей Фёдорович, — кивнул Пётр, но прежде чем сесть, вынул из портфеля две папки. Одну, потолще в коричневом коленкоре положил перед Сергеем Фёдоровичем, вторую, потоньше, оставил при себе.

— Что у нас тут? — Никитин, не торопясь, открыл папку. — Та-а-ак… Заключение лаборатории по двум партиям мостового железа. Сличение раствора. Ага-ага… Журнал кладки, записка о тепляках. Хм-хм. А это что?

— Копия первоначального проекта моста у Смольного, с подписью Николая Александровича Оболенского.

Никитин медленно поднял на него глаза.

— Подлинного проекта?

— Подлинного.

— И вы хотите, чтобы я опирался на эти материалы при работе над статьёй?

— Безусловно, иначе меня бы здесь не было. — Пауза. — Но с двумя оговорками.

— Слушаю.

— Первая. Имя инженера, делавшего лабораторный разбор, в печать не пойдёт. Институт назвать можно, имя нет.

— Дальше, — понимающе кивнул Сергей Фёдорович.

— Имя Александры Николаевны Оболенской в статье звучит ровно один раз и ровно в одном месте: при упоминании о том, что речь идёт о добром имени её покойного отца. Никаких подробностей о деле о попечительстве.

— Понятно, — снова кивнул журналист. — А князя Горчакова упомянуть можно? Иначе какой мне смысл? Статья должна привлекать внимание к имени. Злодейскому, — хмыкнул он, откидываясь на спинку кресла.

Пётр помолчал, словно ещё раз взвешивая в уме то, что собирался сказать вслух. Потом ответил:

— О князе, Сергей Фёдорович, напишите так, как считаете нужным. Связь его с делом достаточно установлена. Полтора года он распоряжался бумагами покойного Оболенского. И если редакция найдёт нужным спросить, по какому праву он столь значительно изменил первоначальный проект, я в претензии не буду.

— Пахнет скандалом, — предвкушающе потёр ладони собеседник, — обожаю такие истории. После праздников, десятого числа статья будет в газете на первой странице.

— Одиннадцатого, — мягко уточнил Громов.

Никитин приподнял брови:

— Поясните.

— Десятого, как откроются присутствия, я подам все ходатайства разом: о повторной экспертизе с другим составом комиссии, о выдаче журналов поставки, актов браковки, журнала кладки правого устоя и о вскрытии тепляков. К полудню бумаги примут и запишут во входящий журнал. С этой минуты всякий, у кого эти журналы на руках, уже не подчистит их незаметно: любая поправка ляжет позже записанного требования, то есть задним числом, а это видно по свежести чернил или записи не на своём месте. И тогда это станет подлогом. И статья должна выйти после, следующим утром. Раньше нельзя, так вы их предупредите. Из вашей статьи причастные узнают, что дело уже в работе, ходатайства зарегистрированы. Чинить будет поздно, проверка может явиться к ним в тот же день.

Никитин помолчал, затем вернул документы в коленкоровую папку и убрал к себе в нижний ящик стола, заперев его на ключ.

Александра

Вечером, когда рабочие покинули дом, я заперлась у себя в кабинете и, замерев в центре помещения, закрыла глаза.

Мне нужно было подумать.

В той, теперь такой далёкой и иногда кажущейся сном жизни, я была два раза замужем. Первый муж был врачом, хирургом. Второй инженером-механиком, и не только практиком, он читал лекции в университете, а дома, за чаем, продолжал вещать их мне. От него я и нахваталась того, что архитектору вроде бы и ни к чему, например, отчего одно железо лучше другого, в том числе кто и что придумал раньше прочих. А когда мне довелось проектировать заводские корпуса и депо, мне волей-неволей пришлось глубже полезть в машинную часть. Так и вышло, что я, архитектор, знала о машинах чуточку больше, чем следует простому обывателю.

Уже около месяца мои мысли всё чаще крутились вокруг этой затеи, надоедая и заставляя уделять ей всё больше внимания…

Я вытащила себя из психушки, вернула себе дом, открыла бюро, пошли первые заказы… А дальше-то что? Я могла бы этим и удовлетвориться, сразу после того, как Горчаковы получат по заслугам. Но… Кто-то же отправил меня сюда, вероятно, с какой-то миссией. Возможно, всего лишь для того, чтобы отомстить за Сашеньку, но мне хотелось думать, что не только для этого.

Моя идея, если я смогу её воплотить, перекроит этот мир. И я хотела рискнуть…

Автомобиль.

Перед внутренним взором встала картина первых машин.

Бенц буквально в прошлом году вывел четырёхколёсную Victoria с двухшарнирным рулевым управлением, тем самым закрыв один из главных вопросов для лёгкой четырёхколёсной машины. В этом году он начнёт выпуск Velo, своей первой серийной модели. За восемь лет они сделают около тысячи двухсот штук. К девяносто шестому году Бенц перестанет быть один в этом поле, к гонке присоединятся французы, англичане и американцы. И первый русский автомобиль тоже появится в девяносто шестом, на Всероссийской выставке в Нижнем Новгороде, и сделают его именно здесь, в Петербурге. Два предпринимателя, один — отставной флотский лейтенант с собственным машиностроительным заводом на Большой Спасской, другой — горный инженер и каретный фабрикант. Этим минувшим летом, на Колумбовой выставке в Чикаго, они уже встретились и, по всей видимости, заговорили о том общем деле, которое сложится у них через три года.

Если я начну сейчас, в эти три года я уложусь без надрыва. Я смогу дать им верное направление, деньги (если потребуется, продам недвижимость в Москве и даже готова заложить свой доходный дом), юридическую защиту и выгодный контракт, и как итог мы выйдем на рынок не позже Бенца.

Я мысленно провела вертикальную черту через воображаемую страницу и над левым столбцом вывела: «Двигатель». Над правым: «Кузов и шасси».

Евгений Александрович Яковлев, хозяин первого русского завода газовых и керосиновых двигателей.

Если мы — я с моими планами, с деньгами, с защитой и поддержкой дяди Михаила и Громова, — придём к Яковлеву как заказчик, по-настоящему понимающий заказчик, с гарантией оплаты, он нас выслушает. Яковлев, как и я, видит намного дальше своих современников, поэтому он поймёт меня, как никто и отнесётся к моему предложению со всем вниманием и серьёзностью.

А если не выгорит с Яковлевым, я пойду к Костовичу. Огнеслав Степанович, серб, инженер, человек, у которого в восьмидесятых годах в Петербурге уже стоял восьмицилиндровый бензиновый двигатель с водяным охлаждением и электрическим зажиганием. На пять лет раньше, чем у Бенца сложилось то же самое. Дирижабль «Россия», в который Костович вложил душу и всё состояние, в воздух так и не поднялся, и сейчас изобретатель доделывает заказные стационарные моторы, ругаясь с кредиторами. Если Яковлев откажет, сговоримся с Костовичем. Думаю, он согласится на моё предложение, ведь оно окажется для него лучшим лекарством от десятилетнего одиночества за чертежами, которые никто не понимает.

Дальше больше… Пётр Александрович Фрезе, собственник каретной фабрики, лучшие выезды Петербурга последних пятнадцати лет принадлежали ему. Горный инженер по образованию в девяносто шестом именно он поставит в экипажную часть яковлевский двигатель и тем самым сделает машину машиной…

Открыла глаза, выдохнула. План составлен, и я начну работать над ним сразу, как закончатся праздники.

Завтра бал, который я планировала посетить лично. Благо страха опростоволоситься не было — Ольга каждый раз после своих визитов детально отчитывалась, что и кому она говорила.

Погасив лампу, прошла к двери. Взявшись за ручку, вдруг вспомнила, что когда-то, проходя мимо одного автосалона, лениво подумала: «Как бы мне хотелось посмотреть на то, как создавались первые автомобили».

Похоже, на эту мысль кто-то наверху обратил внимание.

Утро началось с платья.

Мотя вошла ко мне в спальню вместе с Глафирой и двумя коробками, перевязанными широкой голубой лентой. За ними следовала Ольга Аркадьевна, сегодня без всякого грима, в тёмном платье и с непроницаемым выражением на бледном лице.

— Привезли от мадам Лебрен, — сообщила Мотя воодушевлённо. — Сказали, всё точно по мерке и твоим пожеланиям, Сашенька.

— Посмотрим, — кивнула я, подходя к столу. Развязала ленту на первой коробке, сняла крышку и отогнула тонкую бумагу. Внутри лежало платье цвета утреннего неба, бледно-голубое, с холодным серебристым отливом, проступавшим на сгибах шёлка. Верхняя юбка из лёгкого тюля, с вышивкой по краю в виде мелких веточек и дополнением в виде крошечных стеклярусных капель, — восхищала тонкостью работы. Корсаж открывал плечи ровно настолько, насколько позволяли приличия. Воздушные рукава-фонарики и длинные белые перчатки до локтя завершали образ.

— Красиво, — заметила Ольга.

Мотя тоже не удержалась:

— И вправду хорошее.

Я провела пальцем по вышивке. Стеклярус слегка царапнул кожу.

— Ещё бы ему таким не быть. Оно бесстыдно дорогое, — не удержалась я, криво усмехнувшись.

— Да, Сашенька, трат много, а поступлений мало… — мигом помрачнела Мотя.

— Ничего, няня, всё рано или поздно наладится.

— Лучше б рано, а то как нахлебники на шее Михаила Константиновича, — вздохнула Мотя и сменила тему: — А что во втором коробе?

Я передала ей платье и подтянула к себе следующую упаковку. Там лежали бальные туфельки из жемчужно-серого атласа. Узкие, с немного удлинёнными носками, забавно смотрящими вверх. Каблук был невысокий, обтянутый той же тканью. По краю шёл тонкий чёрный кант, а спереди красовался маленький бант с серебряной пряжкой и двумя стеклярусными каплями.

Я взяла одну туфлю, повертела, рассматривая. Лёгкая и красивая.

— Хороши, — признала Мотя. — Только на вид ненадёжные.

— Они и не должны быть надёжными. Их задача — выдержать всего один вечер и не порваться.

Ольга протянула руку, проверила пальцем подошву.

— Полагаю, должны пережить все кадрили, — улыбнулась она, вернув обувь в коробку.

Примерила. Платье село отлично. Корсаж держал осанку, но не стягивал рёбра. Юбка мягко шуршала и переливалась серебром при каждом шаге.

Мотя поправила складку на талии, отошла на два шага и вдруг подозрительно часто заморгала.

— Ну вот, — пробормотала она. — Матушка твоя увидела бы, как ты выросла… — и, шумно втянула носом воздух, отвернулась к окну.

Снова переодевшись в домашнее платье, пошла к себе в кабинет. Меня ждали проекты, нельзя было терять ни минуты, мне нужны были деньги, как говорится, ещё вчера, а их нет, и только работа бюро поможет быстрее встать на ноги. Я собиралась открыть филиалы в других городах и возложить эту миссию на Степаниду Кузьминичну. Бедная женщина и не догадывалась, что её ждёт, от этой мысли улыбка сама наползла на лицо. И кульманы… я пока не планировала пускать их в массовое производство. Вот уж нет, скорость и точность выполнения заказов — будущая визитная карточка моей чертёжной мастерской, посему… продажа «бегунков» на сторону подождёт.

Проходя мимо комнаты дяди, услышала, как он беседует с Прокофием Игнатьевичем. Мужчина выглядел куда лучше, на щеках играл здоровый румянец; ему заказали специальную обувь, которая облегчила ходьбу и сняла лишнюю нагрузку с повреждённой левой стопы.

Устроившись за своим столом, сжала в руке карандаш, задумчиво посмотрела перед собой. Итак, первым делом автомобили и что я могла предложить будущим партнёрам.

Не двигатель, я не моторостроитель. Да, в общих чертах я понимала, как устроен двигатель внутреннего сгорания, чем плох перегрев, почему опасна неверная смесь и отчего передача должна выдерживать рывок при трогании. Но между «понимать» и «выточить цилиндр с нужными допусками» лежала пропасть…

Я провела на листе линию и написала слева: «Яковлев — мотор». Справа: «Фрезе — экипаж». Посередине оставила пустое место. Вот туда и должна встать я.

Расписывала долго, стараясь ничего не упустить. А когда устала, отодвинула исписанные листы и переключилась на проект лечебницы для бедных, заказанный одной очень интересной купчихой…

Прямоугольный участок, главный вход с улицы, хозяйственный въезд через ворота сбоку. Никаких пересечений потоков. Больные и посетители, медперсонал и разнорабочие не должны встречаться в одном коридоре. Главный корпус в два этажа на высоком цоколе, чтобы полы не тянули сырость с земли. Далее сени и вестибюль, за ним приёмная. Справа — комната врача и комната фельдшера. Слева перевязочная и аптечная, между ними узкая дверь, чтобы за лекарствами не бегали через приёмную. Я быстро заштриховала стену, потом стёрла.

Нет, аптечную нужно сделать с маленьким раздаточным окошком в коридор и таким же во двор, чтобы лекарства могли забрать прямо со двора. Так меньше лишних людей внутри. Шкафы вдоль двух стен, отдельный запирающийся ящик для опасных средств.

Дальше палаты. Четыре небольших по восемь коек, между палатами — пост сестры милосердия.

Посидев в задумчивой неподвижности минуту, нарисовала два крыла от главного корпуса, расходящиеся под тупым углом во двор. Получилось подобие раскрытого веера.

Настал черёд света. Каждая палата должна получать достаточно солнца. Окна высокие, с фрамугами для проветривания. Подоконники широкие, между кроватями расстояние не меньше метра, у каждой койки по тумбочке. У стены поставить умывальник.

Я придвинула к себе второй лист.

Отдельный «заразный» павильон. Вот здесь экономить нельзя. Небольшой флигель во дворе, на расстоянии от главного корпуса, с двумя палатами по четыре койки. Не забыть про уборную… Если привезут больного с подозрением на тиф или, например, скарлатину, его не будут тащить через основную лечебницу на глазах у ожидающих, а сразу направят в отдельный павильон.

Так я проработала дотемна. Никто меня не беспокоил до шести вечера, лишь Мотя в обед тихо принесла поесть.

Тук-тук-тук, постучали в дверь.

— Александра Николаевна, — в кабинет заглянула Ольга, — вам пора собираться.

Я недоумённо вскинула голову…

— Ах да, бал… — вздохнула тоскливо, посмотрела на чертежи больницы и, неохотно собрав их в папку, поднялась. — Иду…

Облачившись в бальное платье, подошла к напольному зеркалу. Ольга подошла ко мне сзади, поправила складки на подоле и тоже посмотрела в зеркало поверх моего плеча. В отражении рядом со мной стояла женщина, которую сегодня никто не примет за графиню Оболенскую. Волосы гладко убраны, синее платье с закрытым воротником делало цвет её лица ещё бледнее и невыразительнее. Сегодня Ольга Аркадьевна будет моей компаньонкой.

— Не волнуйтесь, Александра Николаевна, я буду рядом, подскажу при необходимости имя, — едва заметно улыбнулась женщина, я благодарно ей кивнула, улыбнувшись ей в ответ.

Дядя ждал меня в приёмной, одетый сдержанно, но со вкусом в чёрный фрак и белый жилет, с безукоризненно повязанным галстуком. Вчера он ворчал, что посещать балы в его возрасте это чистой воды издевательство, но сейчас выглядел просто прекрасно и даже воодушевлённо. Впрочем, его можно понять, скука она такая, дама противная.

Оболенский, увидев меня, замер.

— Сашенька, — сказал он после паузы, — как же ты хороша! Глаз не оторвать… И очень похожа на свою матушку. В своё время она считалась первой красавицей петербургского света.

— Спасибо, дядюшка. Вы тоже выглядите просто великолепно! — улыбнулась я, нисколько не лукавя.

Я надела перчатки, шубу и под руку с Михаилом вышла из дома.

Сегодняшнее моё появление в свете можно было бы счесть опрометчивым, и даже глупым. И, понимая все риски, я всё-таки решилась. Во-первых, прятаться больше нельзя, Ольга не будет моим двойником всю жизнь. Во-вторых, я надеялась, что, как оно уже не раз бывало, память девушки проснётся при столкновении с чем-то знакомым. Для Александры Оболенской этот бал, разумеется, не был первым. В шестнадцать лет её уже вывозили в свет, представили множеству людей. Саша бывала на вечерах, балах, визитах, знала многих дворян в лицо. И был шанс, что при встрече с ними воспоминания девушки оживут и мне не придётся краснеть от стыда за неверно сказанную фразу.

Сани катили по промёрзшему вечернему городу. На Невском было людно, несмотря на лютый холод. У витрин ювелиров толпились любопытные, рассматривая сверкающие украшения; двери кондитерских то открывались, то закрывались, выпуская покупателей с ароматной выпечкой в руках.

Дом княгини Долгоруковой стоял на Английской набережной, фасадом к чёрной воде Невы. Двухэтажный особняк, портиком на четыре колонны и крытым подъездом смотрелся не самым большим на этой улице, но… При взгляде на него становилось понятно, что здесь живут весьма и весьма богатые и родовитые люди.

На ступенях лежала красная дорожка, у входа стоял швейцар в праздничной ливрее, а по обе стороны крыльца дежурили лакеи.

И вот наши сани, простояв в очереди, тоже подкатили к парадной лестнице.

Швейцар в красной ливрее с золотым позументом отворил дверцу, и мне в лицо ударил холодный январский воздух. У подъезда шумел разъезд: фыркали лошади, хлопали дверцы, но всё это отошло на задний план, когда над крыльцом под широким полотняным навесом я увидела стеклянные груши ровно светящих электрических ламп…

Долгоруковы показывали, что могут позволить себе будущее.

Михаил Константинович подал мне руку, отвлекая от созерцания и воспоминаний из прежней жизни, вдруг нахлынувших на меня.

В передней, отделанной тёмным дубом, было так же светло. Электричество стояло и в коридоре, ведущем к парадной лестнице. Но в боковых проходах всё ещё мерцали газовые рожки, и эта граница чувствовалась сразу: там, куда гости не ходили, оставались золото и таинственная тень, а по парадной дороге разливался белый, практически дневной свет, освещавший всё, даже самые мелкие детали.

Передав шубу слугам, я машинально оглянулась на зеркало. Платье в электрическом свете мерцало, вспыхивая серебром при малейшем движении. Мадам Лебрен знала своё дело, взятые деньги она отработала по полной.

Михаил Константинович поправил запонку и снова предложил мне локоть. Ольга пристроилась с другой стороны, на полшага позади.

Парадная лестница долгоруковского дома уходила вверх широким маршем чёрного гранита, с белыми мраморными перилами и тёмно-красной ковровой дорожкой посередине. На площадке между маршами висело очередное зеркало в золочёной раме.

Итак, вот я и прибыла на крещенский бал в дом матушкиной приятельницы. Ох, лишь бы не опозориться и не прослыть действительно чокнутой.

За приоткрытыми дверями, подле которых мы на мгновение замерли, слышались разговоры, смех, и игра оркестра.

Слуги распахнули перед нами створки, и мы шагнули вперёд.

Зычный голос распорядителя бала объявил:

— Граф Михаил Константинович Оболенский. Графиня Александра Николаевна Оболенская.

Народ повернулся к нам, заинтересованно смотря прежде всего на меня.

Бальная зала поражала размерами. Натёртый паркет отражал свет свечей пяти огромных люстр, две из которых перевели под электричество. Газовые рожки прятались вдоль карнизов. Свет получился неровным, но выгодным: он смягчал лица дам и оставлял углы зала достаточно тёмными, чтобы там могли пошептаться сплетники. Драгоценности на дамах сияли подобно звёздам. Каждая женщина пыталась перещеголять другую. Если не украшениями, то глубиной декольте.

— Прямо напротив, у дальней стены, хозяйка, княгиня Софья Александровна Долгорукова, в тёмно-фиолетовом, — зашептала Ольга, она была предупреждена, что у меня после лечения в психбольнице некоторые воспоминания размылись. — Рядом сын, князь Василий Романович. Его невеста Зинаида Сухово-Кобылина. Левее граф Сергей Дмитриевич Шереметев с супругой Екатериной Павловной, урождённой Вяземской. У второй колонны Юсуповы: княгиня Зинаида Николаевна и её муж, граф Сумароков-Эльстон. В голубом, с диадемой, — это она…

Я глазами следовала за её шёпотом, переводя взгляд с одного лица на другое и… воспоминания хлынули потоком, да так, что я сбилась с шага, едва не запутавшись в собственном подоле.

Я знала их всех, и даже тех, кого компаньонка не успела назвать.

Вот Зина Сухово-Кобылина в белом с серебром — мы вместе расписывали стенгазету в выпускном классе Смольного, у неё острый язык и слабые лёгкие, поэтому она редко танцует. А вон, у дальнего зеркала княгиня Барятинская, мать Лидии Барятинской. Саша с ней не то чтобы враждовала, но обходила десятой дорогой, пренеприятная завистливая барышня.

Взгляд метнулся к окну, где замер старик Голицын, опирающийся на резную трость, двоюродный матушкин родственник, на его именинах маленькая Саша впервые попробовала ананас и решила, что деньги нужны именно для этого — иметь возможность купить нечто необыкновенное.

Апраксины расположились у камина: тётушка Софья Михайловна, родная сестра матушки; дядя Илья Михайлович; младший Апраксин, Володя, которому в этом сезоне должно было сравняться двадцать четыре. И ни один из них и не подумал подойти. Для всех них Наталья Михайловна перестала существовать, когда вышла замуж за Николая, потому что Оболенский был для них человеком службы, графом пожалованной линии, инженером при министерстве, и пусть состоятельным, но всё равно не своим.

Поток воспоминаний Саши, эхо её эмоций чуть не захлестнул меня. Я закрыла глаза на секунду. Вдох-выдох, открыла. На губах расцвела едва заметная улыбка. Я приготовилась играть.

Ольга тем временем продолжала тихо вести по списку:

— У окна княгиня Гагарина с дочерью. В дверях Шуваловы. У второй колонны…

Софья Александровна подняла голову от разговора с Шереметевыми и, увидев нас, что-то сказала собеседнику и направилась в нашу сторону. На губах женщины расцвела искренняя улыбка.

— Дорогая Сашенька, — сказала княгиня, когда оказалась рядом со мной. — Как я рада видеть тебя у себя! И вас, Михаил Константинович! Сколько лет, сколько зим! — и подала руку моему дяде. Тот галантно склонился над тонкой ладонью, поцеловав воздух над ней.

— Благодарю за приглашение, княгиня. Для меня большая честь посетить ваш дом.

— Для нас радость видеть вас и Сашеньку в добром здравии, — ответила княгиня.

— Софья Александровна, спасибо за приглашение! Дом украшен просто восхитительно! — я присела в сдержанном реверансе, который вышел легко, без запинки. Память тела — замечательная вещь. Долгорукова расцвела от похвалы. — Позвольте представить вам свою компаньонку Ольгу Аркадьевну, — добавила я.

Ольга вежливо поклонилась и опять скромно замерла.

— Мария ждёт тебя, — снова обратилась ко мне княгиня. — Я предупредила, что нельзя душить гостей при входе, но не уверена, что меня послушают.

Мария Долгорукова появилась почти сразу за матерью. Она хотела броситься ко мне, но вовремя вспомнила, где находится, и заставила дойти до меня тем же чинным шагом.

— Саша, — она крепко сжала мои пальцы. — Господи, как же я рада!

Память услужливо подсказала: Маша в Смольном плачет ночью в подушку, потому что классная дама нашла у неё французский роман. Саша берёт вину на себя. Три дня без сладкого и Машина безмерная благодарность.

— Я тоже рада, — пришлось ответить против воли, мне было жаль Александру, ведь эта «подруга» ни разу после похорон четы Оболенских так и не навестила её. Такой дружбе грош цена.

Мария тут же нахмурилась, всмотрелась в моё лицо и, будто прочитав мои мысли, заспешила, затараторила:

— Саша, я пыталась к тебе попасть… Навестить. Многажды, но каждый раз мне говорили, что врач запретил посещения, что тебе очень плохо. Я писала письма. Но ни на одно так и не получила ответа… А после мне сообщили, что ты уехала в загородный дом князя Горчакова, а затем, что ты сошла с у…ма… — тихо пролепетала она.

Я видела по открытому лицу девушки, что она не лжёт и действительно сильно переживает. Такое не сыграешь, поэтому я, шагнув к ней, взяла её руку в свою и сжала:

— Ни одного письма я не получила, я вообще не знала, что ты приходила.

— Я так и думала, что тебя там держат насильно, или обманом, — тихо призналась Мария, и в голосе её впервые зазвенело не смущение, а злость. — Мама тоже так думала.

— Приезжай ко мне в гости. Клейма сумасшедшей на мне больше нет. Потому не бойся, кидаться на тебя не стану.

Маша тихо рассмеялась и выдохнула:

— Приеду. Завтра же! Можно?

— Конечно, — улыбнулась я.

Тут к нам подошла другая девушка в платье цвета топлёного молока. Рыжие волосы, живые зелёные глаза, ямочки на щеках. Лиза Несвицкая.

— Саша! — Лиза в отличие от Маши сдерживаться не стала, кинулась мне на шею. — Я вернулась из Ниццы три дня назад. Я всё знала из Машиных писем, но приехать раньше не могла, чтобы поддержать тебя, прости! — в больших глазах сверкнули слёзы…

Подруги завалили меня вопросами, отведя в сторону к колонне, подальше от любопытных глаз. Но поболтать нам не дали, в нашу тихую беседу вклинились иные лица.

Лидия Барятинская и Евгения Шувалова. Первая была высокой красивой блондинкой с холодными голубыми глазами. Вторая на её фоне выглядела непривлекательной из-за лишнего веса и прыщей, толстым слоем прикрытых пудрой.

— И кто тут у нас? Александра Николаевна… — холодно фыркнула Лидия. — Не ожидала увидеть тебя так скоро… Ты ведь долгое время была сильно больна? И пусть пошла на поправку, всё же, полагаю, ходить по балам вредно для неокрепшего организма… разума, — в голубых глазах сверкнул вызов.

Мария уже открыла рот, но я успела остановить её взглядом. Она неохотно отступила, лишь крепче сжав в руке веер.

— Добрый вечер, Лидия Андреевна, — я позволила себе лёгкую усмешку, — вижу, ты всё так же окружаешь себя теми, на фоне коих выглядишь выгодно…

Барятинская поджала губы, а Шувалова пошла алыми пятнами гнева, став ещё некрасивее.

— Да как ты смеешь⁈ — змеёй прошипела Женя, но Лидия её остановила одним властным жестом. Посмотрела на моего дядю, который отошёл к буфету и не мог её услышать, после снова на меня и сказала:

— Знаешь, Александра Николаевна, пусть ты и графиня, и фамилия у тебя звучная, но… — Лидия склонила голову к плечу, будто подбирала выражение поточнее. — Всё же в свете хорошо помнят разницу между старым родом и пожалованным достоинством. Твой дед получил графство по грамоте. За службу, кажется? Это почтенно, разумеется. Но не совсем то же самое, что старая кровь. И хорошо, что не во все дома тебя позовут. Многие из нас не станут терпеть тебя в своём доме.

Мои подруги возмущённо ахнули, одновременно сделав шаг вперёд.

— Да, мой дед получил жалованную грамоту за дело, а не за рождение, кстати, закон между ними различий не делает, — медленно сложив веер, отчеканила я, улыбнувшись шире. — Что до древней крови, Лидия Андреевна, моя матушка урождённая Апраксина. Полагаю, родословие этой фамилии вам, как и мне, известно? А что до домов, в которые меня якобы не позовут, — я скользнула глазами по залу и остановилась на княгине Софье Александровне, стоявшей у дальней стены под портретом покойного князя, — нынче я, как видишь, у самой Долгоруковой. Когда соберёшь список других, кому я будто бы не подхожу, прошу мне его непременно показать. Это будет, бесспорно, интересно знать.

Лидия побледнела. Её подруга открыла рот, но так и не подобрала слов.

— Прекрасного вечера, барышни, — добавила я и, спокойно развернувшись, в сопровождении подруг и Ольги Аркадьевны пошла к дяде.

— Саша, — восхищённо пробормотала Мария, — лихо ты её… Я тебя не узнаю!

Я ничего не ответила, просто слегка улыбнулась.

Я сидела у себя в кабинете и правила вычисления для главного входа лечебницы, когда в передней грохнуло что-то тяжёлое. Рабочие вернутся к ремонту лишь завтра, значит, шумит кто-то другой.

Из-за двери донёсся приглушённый, командующий голос: «Левее, голубчик, левее. Ножку береги. Так. Теперь поднимай по моей руке». Я, ведомая любопытством, отложила карандаш и пошла на голос.

Парадная дверь была распахнута, в переднюю заползал холодный воздух, а вместе с ним четверо широкоплечих мужиков в полушубках аккуратно вносили, как тяжелобольного, накрытый суконными одеялами, длинный предмет на ножках с медными колёсиками. Над ними распоряжался Алексей Митрофанович, письмоводитель Громова.

— Левее. Стой. Ровней. И теперь по моей команде! Раз-два.

Я открыла рот и не нашлась, что сказать, настолько меня удивила эта странная процессия.

В этот момент ко мне подошёл сам Пётр Ильич. В шубе, с инеем на бровях, с загадочной полуулыбкой на строгих губах.

— Александра Николаевна, добрый день. Куда прикажете внести?

— Я… — выговорила растерянно, — Пётр Ильич, что это?

— Не «что», а «куда», — он улыбнулся шире, блеснув ровными белыми зубами, в чёрных глазах читалось предвкушение. — Куда нести, Александра Николаевна? Всё остальное обсудим после.

Я снова посмотрела на длинное, закутанное «тело» и тут часть покрывала сползла, и я увидела тёмную, отполированную до зеркала поверхность с медной пластиной, на которой значилось: «Я. Беккеръ. С.-Петербургъ».

Кабинетный рояль работы Беккера. В передней моего дома.

— В большую гостиную, — хрипло ответила я, не узнав собственного голоса. — Там уже закончили красить.

— Слышали? — Алексей Митрофанович поднял руку, как дирижёр. — Голубчики, в большую гостиную!

— Идите за мной, только поверните инструмент боком, — донеслось до нас из-за моей спины. Я обернулась к Моте, посмотревшей на меня с хитрым прищуром. Она знала. И ничего мне не сказала. Вот же интриганы! Именно с ней Алексей Митрофанович сверялся, когда заранее обмеривал проёмы.

Я снова посмотрела на поверенного. Он глядел на меня выжидающе.

— Пётр Ильич, — медленно начала я. — Откуда это? Зачем?

— Откуда — с Английского проспекта, от Беккера, заказан мной сразу после Нового года, доставка задержалась из-за праздников. Зачем… Александра Николаевна, это мой подарок в ответ на ваши.

То, как он произнёс моё имя — негромко, но… баритон стал как бархат, а моё глупое сердце, замерев на секунду, сделало кувырок и забилось быстрее… И я не нашла в себе силы отказаться от такого в высшей степени неожиданного и щедрого дара.

Мужики тем временем повернули рояль в широкий проём гостиной, Мотя шла впереди указывать направление.

— Позвольте полюбопытствовать, — вновь заговорил Громов, когда мы шагнули следом за всеми, — как прошёл ваш первый бал за столь долгое время?

Я поморщилась, вспомнились духота, колкости Барятинской, шепотки остальных, танцы, от которых до сих пор гудели ноги.

— Сносно, — призналась, наконец. — В целом, скучно.

Его губы дрогнули в сдержанной улыбке, и он заметил:

— Оттого и я не охотник до подобных собраний. Вчера, признаться, собирался заглянуть ненадолго. Ради вас. Но меня задержали дела, не терпящие отлагательства.

Я мысленно споткнулась о его слова: картина не складывалась, и я, должно быть, чем-то себя выдала, потому что он, уловив моё замешательство, улыбнулся шире и пояснил:

— Я потомственный дворянин, Александра Николаевна. Род наш получил дворянство честью и службой, но титула за нами нет. На балы меня приглашают. Вот только многие принимают меня там с холодным, плохо скрываемым презрением.

Я остановилась, и он остановился тоже. В районе сердца шевельнулось нечто тёплое — было невооружённым глазом заметно, что это признание далось скрытному и сдержанному Петру Громову непросто.

— Пойдёмте, поглядим, куда Мотя распорядилась поставить рояль, — легко улыбнулась я, не став развивать тему.

В гостиной ещё стоял запах свежей краски и едва уловимой извести; пол был не натёрт, мебель ещё не готова, лишь у дальней стены белел одинокий мраморный столик. Туда, немного его отодвинув, по Мотиному указанию и поставили рояль. Сняли одеяла. Под ними оказалось чёрное, как беззвёздное небо, лакированное дерево с тонкой золочёной строкой по верхней кромке крышки. К роялю прилагалась низкая прямоугольная скамеечка, обтянутая чёрным сафьяном, с витыми ножками и регулировочным винтом сбоку.

Мужики стащили шапки, поклонились нам и тихо удалились.

Я же, заворожённая красотой инструмента, подошла к нему.

Будучи Еленой, я окончила музыкальную школу. Как и Саша Оболенская, бравшая уроки у седой мадам Леру. И я, Елена, и она, Александра, мы обе любили музыку.

Я медленно подняла крышку, под ней блеснул двойной ряд: белая слоновая кость и чёрный эбен. Тронула одну клавишу, потом другую. Звуки были чистыми, звонкими, но чувствовалось, что рояль ещё не разыгран.

Села на банкетку. Винт под рукой нашёлся сам собой; я подкрутила его на четверть оборота, под свой рост.

— Что вы будете играть? — тихо спросил Громов, и я даже не сразу сообразила, что он всё это время стоял там и ждал. Я вообще забыла, что у меня есть зрители.

Я не ответила, я просто сыграла. Выбрала «У камелька». Январский номер «Времён года» Петра Ильича Чайковского. У него только три месяца как остановилось сердце, и сейчас, в январе одна тысяча восемьсот девяносто четвёртого, по Петербургу всё ещё ходили женщины с чёрным крепом на муфтах, а на каждом домашнем концерте, как дань памяти, играли что-нибудь из его последних тетрадей.

В прежней моей жизни я, Елена, играла Январь Чайковского с пятнадцати лет — пьеса стояла у меня в выпускной программе…

«И мирной неги уголок ночь сумраком одела…»

Пушкинский эпиграф вспомнился сам, вместе с небольшой комнатой музыкальной школы и старым пианино с тугими клавишами. Я тогда думала, что впереди меня ждёт вечная любовь, интересная профессия… Впрочем, так оно и вышло — сыновей я любила больше жизни, и работу обожала. А то, что мужья меня не понимали… Сейчас это казалось вовсе незначительным.

Я положила руки на клавиши и начала играть…

Первая тема пошла мягко, вполголоса. Я видела перед внутренним взором картину горящего пламени в камине, оно то вспыхнет ярче, то опадёт, то снова потянется вверх. Под пальцами рождалось то, чего я так долго была лишена, ощущения, что можно никуда не бежать…

В средней части музыка встрепенулась, заволновалась; короткий сквозняк тревоги, отголосок всего, что я пережила, прошёл по гостиной. Но камелёк не гас. Мелодия снова потеплела, выровнялась, и вместе с ней моё дыхание. Я вкладывала в каждый такт всю свою благодарность. За то, что жива. За друзей и всех тех, кто помог и продолжает это делать. Последние ноты я сняла не сразу. Подержала пальцы на клавишах, пока звук медленно таял в тишине комнаты.

Повернула голову и увидела лица слушателей.

Пётр Ильич, рядом с ним застыл изваянием дядя Михаил, за ним Прокофий, Мотя у окна, украдкой вытиравшая проступившие слёзы, Алексей Митрофанович, замерший в глубочайшем удивлении.

— Я и предположить не мог, — негромко заговорил Громов-младший, — что вы ТАК играете, Александра Николаевна…

— Сашенька… — ко мне шагнул дядя, глаза его восторженно сияли, — а сыграй ещё! Твои пальцы, они как бабочки, порхали, и в душе у меня… даже не знаю как сказать… Я забыл про время, о своих проблемах, точнее, они вдруг стали совсем незначительными…

В этот момент в передней раздался звонок, разрушая сказочность мгновения.

Прибыли, очевидно, мои гости, приехавшие на запланированное совещание.

Я, опустив крышку над клавишами, встала с банкетки.

— Прошу в кабинет, Пётр Ильич, — сказала я обычным своим тоном. — Андрей Львович и Борис Елизарович уже на пороге. Дядя, я непременно сыграю вам сегодня сразу после ужина.

Михаил Константинович удовлетворённо кивнул и посторонился, давая мне дорогу.

Ратманов со Звонарёвым вошли в кабинет, оба в тёмных сюртуках и оба с напряжённой складкой меж бровей. Мотя приняла шубы, Глафира поставила на круглый столик у дивана чай и графин с настойкой Степаниды, после чего закрыла за собой дверь. Я задумчиво посмотрела девушке вслед…

— Я всё подал, — заговорил Громов, когда все мы расселись вокруг стола. — И о повторной экспертизе с другим составом комиссии, и о выдаче журналов поставки и актов браковки, и журналов кладки всех опор моста. Отдельно прошение о вскрытии тепляка над правым устоем.

Я довольно кивнула.

— Бумаги ушли, Александра Николаевна, — медленно заговорил Ратманов. — Но позвольте мне всё же остудить общий тон. Регистрация — это только дата на бумаге. А дальше начнётся самое скучное и самое опасное: ожидание ответа. Если в комитете найдутся люди, которым невыгодна повторная экспертиза, прошение могут положить под сукно. Могут назначить ту же комиссию в том же составе, только лишь с другой фамилией во главе. Видывал и не такое.

— А как же огласка? — спросил Звонарёв, посмотрев на Петра Ильича.

— Огласка завтра, Борис Елизарович. На первой странице. И всякая попытка «привести журналы в порядок» ляжет задним числом. Мы сделали всё, что смогли.

Я лично разлила чай и вернулась на своё место.

Ратманов взял чашку, но пить не стал. Поставил перед собой, сдвинул блюдце на полвершка в сторону и несколько секунд смотрел на дрожащую тёмную поверхность напитка, будто в ней можно было отыскать ответы на все вопросы.

— Вы только что сказали, что прошение могут положить под сукно. Есть ли у вас способ помешать этому, Андрей Львович? — полюбопытствовал Пётр Ильич.

— Скорее не помешать, а подстраховаться, — ответил старый инженер, помолчав.

Звонарёв, до этого хмуро теребивший салфетку, поднял глаза.

— Вы о комитете?

— Нет. Именно не о комитете. Там уже знают, чего мы хотим и будут ждать нашего следующего шага, и готовить ответ. А идти надо туда, где на мост посмотрят не как на инженерную обиду, а как на казённый расход.

Я медленно поставила чашку на блюдце.

— Государственный контроль?

— В том числе.

— К кому именно? — спросил Пётр.

— К князю Константину Валерьяновичу Вяземскому.

— Неприятный человек, — заметил Громов.

— Прекрасная рекомендация, — улыбнулась я.

Ратманов впервые за долгое время хрипло, пусть и коротко, рассмеялся.

— В данном случае — да. Вяземский неприятен тем, что не любит угождать. Ни просителям, ни начальству. Зато прозорлив и умён. Дотошен настолько, что у подрядчиков и столоначальников начинается жар лишь при одном упоминании его имени. Константин Валерьянович — чиновник особых поручений при Государственном контролёре. Статский советник. Не самая громкая должность, зато с доступом к нужным людям и, что важнее, с привычкой задавать неудобные вопросы.

Звонарёв нахмурился.

— Но ведь мост идёт по Министерству путей сообщения.

— Вот именно. Если министерство само себя проверяет, оно непременно найдёт способ не испачкаться. А если появится запрос со стороны о казённых расходах, обосновании сметы, соответствии отпущенных средств фактически поставленным материалам и порядке приёмки работ, дело станет другим.

Пётр Ильич сделал глоток чая:

— Вяземский примет меня?

— Примет, но… Лучше к нему пойти вам, Александра Николаевна. У вас на руках, — он остро посмотрел мне в глаза, — должно быть лабораторное заключение с перечнем недостающих журналов. Также возьмите с собой копию первоначального проекта Николая Александровича, с объяснением по тепляку и с вопросом, куда ушли казённые деньги. Константина Валерьяновича сложно удивить. И заинтересовать. Но вы, — он позволил себе мимолётную улыбку, — вы точно сможете привлечь его внимание. Как и меня когда-то.

Я задумчиво провела пальцем по ручке чашки.

— А если он решит, что я ищу покровителя?

— Решит непременно, — согласно качнул головой Андрей Львович. — Поэтому вы не будете лебезить, вы положите перед ним то, что непременно заденет его ведомственную гордость.

Звонарёв кашлянул, привлекая к себе внимание:

— Андрей Львович, Вяземский вполне может отпихнуть документы и заявить, что это не их дело.

— Александра Николаевна, поэтому вы обязаны подобрать такие слова, чтобы убедить его, что мост опасен за казённый счёт. И что «подрядчик и управляющие лица хотят причинить казне ущерб и сейчас стараются скрыть это в своих бумагах». Упоминать Горчакова вовсе необязательно.

Я кивнула, обдумывая его слова. Взяла чистый лист и карандаш.

— Хорошо. Давайте резюми… Подытожим…

Мы провели за разговором больше часа. Ратманов перебирал, что может ответить Бажанов и какие именно подмены в журналах будут самыми вероятными, и какие из них — наиболее разоблачимыми. Когда мужчины засобирались, я встала, прошла к своему рабочему столу и, открыв верхний ящик, вынула давно приготовленный конверт. Вручила его удивлённому Льву Андреевичу.

— Что это, Александра Николаевна?

— То, что я вам давным-давно пообещала.

Ратманов, слегка нахмурившись, открыл конверт, вынул сложенный вдвое лист плотной бумаги, развернул.

И замер.

Я видела как его глаза бегают по строчкам. Возвращаются и снова, уже медленнее изучают написанное.

— Борис Елизарович, взгляни-ка, — он тихо позвал друга.

Звонарёв, недоумённо на меня покосившись, встал рядом с Ратмановым:

— Изгиб балки прямоугольного сечения с растянутой арматурой, — прочитал он вслух и смолк.

Это была полная, замкнутая на саму себя теория изгиба железобетонной балки в упругой стадии.

Андрей Львович не двигался, как и Борис Елизарович.

— Этого не может быть, — сказал наконец Ратманов. — Александра Николаевна, этого попросту не может быть! Этим вопросом я занимался для собственного интереса лет десять, знаю систему Эннебика, читал об опытах Куанье. Но такой замкнутой расчётной схемы, с положением нейтральной оси и работой арматуры через отношение модулей, я не видел нигде… И вы просто так отдаёте их мне?

— Андрей Львович, я обещала вам эти формулы, и что с ними делать дальше, отныне решать вам.

Ратманов осторожно сложил бумагу и убрал в конверт.

— Я возьмусь сегодня же, сразу как вернусь к себе, — пробубнил он, глядя куда-то поверх моего плеча невидящим взором. — К утру буду знать наверняка, — помолчал. — Александра Николаевна, прошу прощения, спешу… — и, быстро поклонившись, с удивительной для его возраста прытью, покинул кабинет. И Звонарёв не отставал от него ни на шаг.

Утро вторника началось со звона разносчика газет в парадную дверь доходного дома на Литейном. Мотя принесла «Новое время» и положила на мой стол. На первой странице шёл материал Сергея Фёдоровича Никитина: «По строительству казённого моста у Смольного. Открытые вопросы Технико-инспекторского комитета Министерства путей сообщения». Строка за строкой автор писал о нарушениях, приводил цифры, даты приёмок, сведения о подмене металла, делая ссылки на повторные пробы независимой институтской лаборатории, и — отдельной строкой — намёк на интерес лица, чьё имя в статье не названо, но всему городу известно.

Я прочла дважды. Никитин не пережал, не назвал напрямую Горчакова. Бажанов же всплыл во второй колонке как ответственный инженер строительства, но любому, кто хоть отдалённо понимал, о чём речь, было ясно, какой оттенок имело слово «ответственный».

Отложив газету, довольно улыбнулась и посмотрела на Мотю, замершую напротив в тревожном ожидании.

— Горчаков буквально сегодня ощутит, как начинает гореть земля под его ногами. Надо предупредить ребят, чтобы следили за его домом пуще прежнего.

— Думаешь, побежит? — округлила глаза няня.

— Не сразу, конечно, — криво усмехнулась я, — для этого он слишком осторожен. Но до весны князь ждать точно не станет. Начнёт шевелиться раньше, активно собирать бумаги и деньги. Возможно даже, отправит жену с круглой суммой за границу первой…

Интерлюдия

Приёмная чертёжной мастерской господина Баранова на Гороховой улице к одиннадцати часам утра напоминала растревоженный улей, с чрезвычайно раздосадованно жужжащими господами в приличных пальто.

Пахло здесь смесью кислого клея и табака, намертво въевшейся в деревянные панели комнат. За длинным барьером из тёсаного дуба корпели трое письмоводителей. Перья их монотонно скребли по серой бумаге, и этот звук неимоверно раздражал сидевших на лавках посетителей.

— Позвольте, милейший! — плотный мужчина в подбитой хорьком шубе и с крупным золотым перстнем на указательном пальце в сердцах хлопнул раскрытой ладонью по деревянному поручню. — Это становится решительно невыносимо! Помилуйте, третий раз за две недели хожу к вам, а воз и ныне там! Целый месяц, сударь, ваши мастера не могут выдать мне простейший план перестройки лавки в Гостином дворе! Там делов-то: две перегородки перенести да оконный проём расширить под новые требования управы!

Письмоводитель, болезненного вида юноша с прилизанными волосами, даже головы не поднял, только кончик его тонкого носа опустился к листу ещё ниже.

— Ваше прошение в работе, господин хороший, — прогнусавил он бесстрастно. — Инженер Иванов занят на обмере доходного дома купца Елисеева. Вернётся к пятнице. Раньше субботы вашу папку никто не откроет. Ожидайте-с.

— Да помилуйте, сколько можно ожидать⁈ — купец подпрыгнул на месте, отчего цепочка его золотых часов на животе согласно звякнула. — У меня товар на складах у Варшавской дороги киснет! Аренда капает, проценты банку идут, а я всё «ожидайте-с» должен слушать⁈

Всё это время, замерев в дверях, к негодованию купца прислушивался долговязый господин в тёмно-зелёном суконном пальто и щегольском, хотя слегка заиндевевшем картузе. Он пришёл пару минут назад, но успел услышать эту тираду практически полностью. Длинными пальцами он задумчиво перебирал шёлковый шнурок от кожаной папки, а когда купец, шумно отдуваясь, опустился обратно на скамью, прошёл в центр помещения и согласно качнул головой.

— Ваша правда, сударь, — негромко, но отчётливо заговорил долговязый. Притихшая приёмная подалась к нему, навострив уши. — Здесь порядка не дождёшься. Хоть и бюро это надёжное, проверенное, так сказать, временем, но… Я вот, изволите видеть, тоже целый месяц пороги оббивал. То у них тушь засохла, то копировщик запил. Намедни сказали, что Баранов изволит отдыхать, устал он, видите ли, и мой заказ снова переносится. Чистое наказание за собственные же деньги.

— Вот-вот! — обрадовался поддержке купец, сердито обмахиваясь шапкой. — Деньги-то вперёд берут! Пять рублей задатку вынь да положь, а как до дела дойдёт — ищи ветра в поле!

— А я нынче как раз за тем и пришёл, — долговязый прищурился. — Заказ отменить. А задатком пущай подавятся. Хватит с меня этой богадельни.

Купец округлил глаза, даже рот приоткрыл:

— Как так — отменить? А заказ ваш? Что у вас там, перестройка? Без чертежа в городское присутствие соваться, только штраф ловить! Управа живо прикроет!

— А чертёж у меня уже вот тут, — собеседник довольно похлопал ладонью по кожаной папке в руках. — За два дня справили, сударь. Ей-богу, не лгу. Третьего дня с утра обратился, а вчера к вечеру приказчик уже доставил на дом всё в лучшем виде. И план с разрезами, и смету. Они учли все мои пожелания до единого: с прилавком и складом для колониальных товаров, и даже чтоб свет слева падал. Всё исполнили, комар носу не подточит. Линии чистые, ни одной помарки!

В приёмной как-то разом стало тихо, даже поскрипывание перьев за барьером прекратилось. Несколько человек на дальних лавках одновременно подались вперёд, вытягивая шеи.

— За два дня⁈ — купец задохнулся от изумления, переходя на благоговейный шёпот. — Да где ж эдакое чудо в Петербурге водится, милейший? Назовите имя, Христом Богом прошу! Я прямо отсюда туда и двину!

Долговязый воровато оглянулся на письмоводителей, тоже отчаянно прислушивающихся к беседе, склонился к самому уху купца и, прикрыв рот ладонью, тихонько шепнул:

— На Васильевском острове, сударь. Тринадцатая линия, у Среднего проспекта. Угловой дом, вывеску сразу приметите. Чертёжное бюро Вороновой. Говорят, под покровительством графини Оболенской и за подписью самого Звонарёва работают. Вы туда ступайте, не пожалеете.

Купец резво вскочил, на ходу натягивая шапку на самые уши, и, позабыв про свой задаток, бросился к выходу.

На Тринадцатой линии в это же самое время кипела работа. У себя в кабинете Леонид Васильевич, не отрываясь от листа, сидя за кульманом, мурлыкал себе под нос французскую песенку «На мосту Авиньон» уже по третьему разу. Глеб Андреевич за соседним столом негромко ругался на собственные расчёты, и, решительно всё перечеркнув, принялся считать заново. В приёмной своей очереди ждали несколько посетителей; Фома Акимыч, отрываясь то от печи, то от чайника, провожал каждого нового пришедшего на лавку и просил обождать.

Солнце заливало кабинет Вороновой так щедро, что полированная столешница переговорного стола отливала янтарным.

Александра сидела во главе стола, лениво помешивая ложечкой чай в фарфоровой чашке. Рядом с ней устроилась Степанида Кузьминична. Сегодня женщина надела строгий тёмно-зелёный суконный жакет с полированными до блеска пуговицами. Волосы убраны в аккуратную причёску. Перед Александрой была сосредоточенная хозяйка конторы, уверенно державшая в руках толстую приходную книгу.

Кузьминична не так давно начала брать уроки счетоводства у Аполлона Евграфовича Чагина, и результаты обучения уже были видны.

— Вот, Сашенька, изволь взглянуть, — Степанида постучала карандашом по ровной линейке цифр. — За вчерашний день ещё три прошения записали. Один мещанин с Садовой под перестройку булочной, купец второй гильдии под складские помещения у Обводного и… — она хитро прищурилась, — из самого ведомства путей сообщения один чиновник заглядывал. Частный заказ оставил на проект небольшой дачи в Царском Селе. Деньги вперёд отвалил, не торгуясь.

Александра сделала глоток чая с мёдом и довольно улыбнулась:

— Видишь, Степанидушка, все наши усилия и траты были вовсе не зря… А парни как? Справляются?

— Эти-то справляются, как же. — Степанида махнула рукой и хмыкнула. — Глеб Андреевич вчера до полуночи над мостом просидел, цифры свои перекладывал, переписывал, опять перекладывал, Акимыч ему новые свечи два раза приносил. А Леонид-то Васильевич за кульманом твоим точно дитя перед игрушкой. И поёт ещё, чтоб ему пусто было, что-то французское под нос. Говорит, на обычной доске он эту дачу неделю бы вырисовывал, а тут к завтраму отдаст. Акимыч их караулит, чтоб дрова в печи не перегорели да чай вовремя поспевал…

— Вот и замечательно, — кивнула графиня и, вмиг посерьёзнев, перешла к делу, ради которого приехала: — Степанида Кузьминична, есть у меня для тебя задание. И отложить его никак нельзя.

Степанида подняла глаза, помедлила, и карандаш её застыл у строчки.

— Слушаю, Сашенька. Материалы какие докупить? Или в типографию опять?

— Нет. — Александра отрицательно качнула головой, постучала ноготком указательного пальца по столешнице, согретой солнцем. — Петербургом нам уже не обойтись.

Пауза. Поймав взгляд Вороновой, договорила:

— Открывать надо второе отделение, и не здесь, а там, где деньги ходят куда гуще, чем у нас на Невском.

Степанида растерянно моргнула:

— И где же это?

— В Москве. Через неделю тебе вместе с Антоном придётся прокатиться в первопрестольную.

Кузьминична едва не выронила карандаш, медленно перевела взгляд с Александры на приходную книгу, будто искала там спасения.

— В Москву⁈ — выдохнула. — Сашенька, помилуй! Да ты что⁈ Какая Москва⁈ Я ж дальше Гатчины в жизни своей никуда не выезжала! Город чужой, огромный… Да я ж там пропаду в первый же день!

— Не пропадёшь, — спокойно возразила Александра. — С тобой поедет Антон, он парень крепкий, в обиду не даст, и он же сам себе в помощь людей подберёт для дополнительной охраны. Ваша задача — подыскать подходящее здание для второй конторы. Такое же, как это: два этажа, первый под приёмную и чертёжную, второй под жильё. Место ищите проходное, лучше всего на Замоскворечье или у Мясницкой, где купцы кучнее селятся. Деньги на аренду и задаток я выдам с лихвой, Пётр Ильич подготовит все нужные доверенности на твоё имя.

— Нет-нет-нет! — Степанида, подскочив, рьяно затрясла головой, попятившись спиной к печи. — Не поеду, Сашенька, и не проси! Не моё это дело по чужим городам конторы открывать. Я ж простая вдова, моё дело нехитрое — тут за книгами сидеть да чай клиентам подавать, пока ты с ребятами чертишь. А в Москве… там же волки кругом! Купцы тамошние меня в один день обманут, подсунут липовый договор, и поминай как звали! Пошли туда письмоводителя Громова, он справится!

Александра поднялась, обогнула стол и положила руки Степаниде на плечи. Спокойная уверенность во взгляде графини действовала на бывшую фабричную работницу сильнее любых уговоров.

— Послушай меня, Степанидушка, — заговорила девушка тихо. — Кто открыл это бюро на Тринадцатой линии? Чьё имя стоит на медной табличке у входа? Твоё, Степанида Кузьминична Воронова. Для всего Петербурга ты дееспособная хозяйка, поднявшая своё дело. В Москве тебе нужно будет сделать ровно то же самое, что и в Петербурге. — Она мягко сжала её плечи: — Ты говоришь, простая баба? Вспомни, кем ты была два месяца назад. А сейчас? Погляди на себя в зеркало. Ведёшь книги, разговариваешь с важными господами, и никто из них ни разу не посмел повысить на тебя голос. Я верю тебе как самой себе, и кроме тебя это дело поручить некому. Неужели оставишь меня одну в столь нужный час?

Степанида долго молчала. На губах её дрожали возражения, в глазах метался страх, но тихие слова графини медленно делали своё дело.

Тяжело, со свистом выдохнув, Кузьминична опустила голову:

— Ох, Сашенька… Ну и умеешь же ты слова подбирать. Из любого камня воду выжмешь, ей-богу.

— Значит, согласна? — улыбнулась Александра.

— Куда ж я денусь… — буркнула Степанида, поправляя воротничок жакета. — Поеду. С Антоном-то оно всяко поспокойнее будет. Только ты мне с собой бумагу дай, чётко распиши, на каких условиях дом брать, чтоб я на месте не спутала чего.

— Всё напишу. По пунктам. — девушка, не скрывая облегчения, мягко погладила её по руке. — Вот увидишь, и Москва нам покорится.

Тремя днями ранее

Утреннее солнце, с трудом пробиваясь сквозь морозные узоры на стекле, тускло освещало кабинет князя. Настроение хозяев дома было под стать серости дня за окном.

У дивана на ковре валялся номер «Нового времени» от одиннадцатого января. Газету скомкали, но заголовок статьи Никитина читался по-прежнему чётко: «По строительству казённого моста у Смольного…»

Княгиня Софья Аркадьевна сидела в кресле, вцепившись пальцами в подлокотники. Бледно-голубое домашнее платье подчёркивало болезненную бледность её лица. Округлившийся живот тяжело поднимался под складками ткани.

— Алексей… Господи, Алексей, что же это? — голос сорвался на шёпот, взгляд её перескакивал с мужа на скомканную газету и обратно. — Они ведь теперь всё знают. Это уже не пересуды в клубе… Если комитет назначит повторную проверку с новым составом, Бажанова запрут в тот же день, а следом придут сюда.

Горчаков ответил не сразу, меряя гостиную широкими шагами и заложив руки за спину, ссутулился сильнее обычного. Сюртук был расстёгнут, шейный платок сбился набок. На висках серебрилась седина.

— Бажанов не заговорит, у него рыльце в пуху поглубже моего, — процедил Алексей Дмитриевич, но прежней величавой уверенности в его голосе уже не было. — И пусть Никитин моего имени напрямую не назвал, статья всё равно бьёт наотмашь. Этот проныра Громов днём ранее зарегистрировал ходатайства в канцелярии, и Государственный контроль уже запросил сметы и ведомости. За меня вскоре крепко возьмутся, потому надо спешить…

Княгиня медленно поднялась, придерживая живот ладонью. Шаль соскользнула с плеч на пол, но она этого даже не заметила.

— До родов ещё месяц, Алексей. Я легко перенесу дорогу, если ехать без особой тряски.

— Да, ты покинешь страну первой, милая, — князь подошёл к ней, поднял с пола шаль и заботливо накрыл хрупкие плечи. — Отправишься через Вержболово, а дальше в Париж или Женеву. Заберёшь всё, что мы успели обратить в деньги и спрятать, уложим в дорожные сундуки, в потайные отделения, и будешь ждать меня за рубежом. Пусть денег не так много, но это лучше, чем Шпалерная.

Горчаков, тяжело вздохнув, погладил молодую жену по алебастровой щеке. В его глазах мелькнула непривычная теплота.

— Ты прав, душа моя, — кивнула женщина. — Медлить нельзя.

— Большую часть бумаг и наличности я уже перевёл в векселя и счета Лионского кредита на твоё имя. Заграничный паспорт у тебя в порядке. Ты уедешь, и уедешь немедля.

— А ты? Отчего бы нам не сесть в один поезд?

— За мной ходит Завьялов, глаз не сводит, — Горчаков криво усмехнулся. — Возьму билет до Вержболова, и меня снимут прямо на дебаркадере. К тому же… Того, что у нас на руках, нам в Европе надолго не достанет. Мне нужны деньги, и я их добуду.

— Из Покровского? — княгиня нахмурилась. — Но суд воспретил тебе распоряжаться имением. Опись составлена, опека вот-вот передаст всё Оболенскому.

— Суд воспретил мне, как попечителю, заключать новые сделки от имени Александры, закладывать её земли и выводить капиталы, — в голосе князя появилась прежняя надменная уверенность. — А дело о ссуде в Дворянском земельном банке заведено ещё летом, последние бумаги мы подписали в ноябре. Тогда я числился законным попечителем, документы были составлены на гербовой бумаге, с печатями опекунского присутствия и отметками банка. Для конторы это не новая сделка, а окончание уже утверждённой операции. Заповедная часть в залог не пошла, я ведь не дурак, — князь криво усмехнулся. — Ссуда оформлена под отдельные луговые участки и оброчные статьи, не внесённые в заповедное владение. Формально всё чисто. Пока до банка не дошло надлежащее определение суда или предписание прокурора приостановить выдачу, петербургская контора не станет сама останавливать утверждённую операцию. Банки не любят сомневаться там, где уже стоят печати.

Он отошёл от жены к окну, поглядел на улицу.

— Двадцать пять тысяч закладными листами Дворянского банка на предъявителя. Разменяю их после, часть на кредитные билеты, остальное на золото через надёжных людей. Деньги должны поступить в петербургскую контору первого февраля, прежде чем Завьялов докопается до этой ссуды. И в тот же день я уйду через Финляндию, по льду залива. На юге Франции заживём, а мост со всем его комитетом пускай провалится, — зло хохотнул он.

Софья вздохнула с облегчением и, подойдя к супругу, прижалась к его плечу.

— Иди, Соня, собирай сундуки, — Горчаков поцеловал её в макушку. — Пелагее и горничной скажешь, что едешь в Москву к тётке на роды. Лишние пересуды нам ни к чему.

Княгиня кивнула и вышла, шурша подолом.

Едва дверь закрылась, князь шагнул к письменному столу. Злость, всё это время не находившая выхода, всё же прорвалась наружу, и он, ударив кулаком по дубовой панели, рванул верхний ящик. С зелёного сукна свалился карандаш и покатился по полу. В голове билась судорожная, полная ненависти мысль: «Всё из-за неё, из-за этой девки!»

В ушах до сих пор стоял её спокойный голос на суде. Как смогла, прежде тихая девчонка, вывернуться из лечебницы Штейна⁈ Как⁈

Четыре месяца её там ломали, изводили всеми доступными методами, а она выжила, тварь такая! Оболенская должна была сгинуть, освободив ему дорогу к орловским чернозёмам. Вместо этого Александра стала там другим человеком, расчётливой и жёсткой, какой она никогда не была. Она отыскала пьяницу Громова, вправила тому мозги и натравила на Горчакова медицинских светил, выставив его, князя, идиотом перед всеми.

Девица упрямо совала палки в колёса его отлаженного механизма и не думала отступать.

Короткий стук вернул его в настоящее. Дверь с тихим скрипом приоткрылась, и в кабинет проскользнул Митя Рыбаков.

— Ваше сиятельство, — поклонился он, плотно притворив створку. — Зуев прислал весточку из «Жирного гуся». К графине нынче к одиннадцати пожаловали Громов и оба старых пса, Ратманов со Звонарёвым. Второй час сидят, о чём-то толкуют.

Горчаков медленно повернулся к помощнику. Запустил руку во внутренний карман сюртука, вытащил тугой мешочек, в котором звякнуло серебро вперемешку с золотыми полуимпериалами, и бросил его на сукно стола.

— Возьми, Митя. Передашь Зуеву, пусть наймёт ещё людей, — помолчал. — До конца марта я зарёкся трогать Оболенскую: Завьялов только и ждёт повода свести меня на Шпалерную. Придётся зарок нарушить, статья не оставила иного. Девку и её окружение следует примерно наказать.

Князь упёрся ладонями в стол, качнулся к Рыбакову.

— Передай Зуеву, чтобы начали тщательную подготовку, дату я сообщу загодя. Скажи ему слово в слово: не убивать, иначе полиция вверх дном всё перевернёт. Калечить — иное дело. Ратманову со Звонарёвым отбейте охоту потакать причудам Александры. Громова подловите в тёмной подворотне и сломайте обе руки, пускай месяц не берётся за перо. Остальным — инженеришкам да слугам, — пересчитайте рёбра, пусть видят, во что обходится дружба с Оболенской. А Сашеньке… Исполосуйте лицо так, чтобы ни один мужик на неё без отвращения смотреть не мог.

Митя цепко смахнул мешочек со стола, упрятал за пазуху и поклонился.

— Сделаем в лучшем виде, ваше сиятельство. Зуев тёртый, всё обставит чисто.

— Ступай.

Рыбаков растаял за дверью. Князь посмотрел перед собой невидящим взором. Дражайшая племянница ещё пожалеет, что не сгинула тихо в палате Штейна. Крепко пожалеет, что посмела встать у него на пути.

На губах Горчакова заиграла предвкушающая улыбка, он выдвинул ящик до конца, достал лист гербовой бумаги и сел писать.

Проводы Степаниды Кузьминичны для меня почему-то оказались тяжелее, чем я ожидала.

Мы приехали к вечернему курьерскому поезду. По перрону гулял колючий январский ветер, в воздухе витал отчётливый запах угольного дыма. Локомотив шипел, будто сердился на всех сразу: на пассажиров, носильщиков, мороз и собственную тяжёлую железную судьбу.

Степанида, закутанная в тёплое пальто и шерстяной платок, стояла рядом с Антоном Орловым. Саквояж с бумагами и деньгами мужчина крепко держал в руке.

— Сашенька, а ежели я дом не досмотрю? — прошептала Степанида, когда проводник объявил посадку. — Ежели меня там обманут?

— Не обманут, — ответила я и поправила на ней платок. — Наставления у тебя в сумке. Антон Иванович рядом. Смотри дома неподалёку от купеческих рядов. Если кто-то из хозяев начнёт торопить, уходи. Хорошие сделки не любят спешки и суеты.

— Это я понимаю, — пробормотала она. — Только Москва… Господи, Москва.

— Бюро должно встать там твёрдо. В Петербурге нас уже заметили. Теперь нужно, чтобы о нас узнали и в Первопрестольной.

Кузьминична кивнула, хотя по лицу было видно, что от одного слова «Москва» всё у неё внутри замирает в священном ужасе.

Когда состав вздрогнул и медленно покатил во тьму, я ещё некоторое время стояла на перроне. Степанида выглянула в окно и быстро перекрестилась. На её губах задрожала неуверенная улыбка.

Я в сопровождении Макара и Артёма пошла к саням. Устроившись внутри, вопросительно посмотрела на напряжённого Еникеева.

— Следят пуще прежнего, Александра Николаевна, — ответил он, поймав мой требовательный взгляд. — Кружат аки волки. Не нравится мне это. Я даже не уверен, что мы всех приметили.

— Приставили людей к домочадцам? — напряглась я, стараясь удержать дрожь страха.

— Ежели кто выходит, за ними присматривают, — кивнул Макар. — Рекомендую вам лишний раз дом не покидать, — добавил он отрывисто.

Я вздохнула, но ничего не сказала. Инженеров своих я уже предупредила, благо они снимали квартиры в одном доходном доме и с работы всегда уходили вместе. Их спины прикроет кто-то из парней Орлова. За Громовым-младшим тоже приглядывали. Вроде я подумала обо всех, но было ощущение, что я что-то упустила из вида… И эта мысль не давала мне покоя.

Следующее утро на Тринадцатой линии началось с собеседований. Я собиралась расширить штат ещё на несколько единиц. Сначала приняла троих, которые откликнулись на объявление, и они мне не подошли, а ближе к обеду прибыли ещё двое, рекомендованные Борисом Елизаровичем.

Первым явился Павел Гордеевич Веретенников, мужчина лет тридцати, с тонкими усиками и безэмоциональным голосом. Из своей папки он выудил и показал мне прекрасно вычерченные расчёты деревянных стропильных ферм для складских строений. Линии стояли твёрдо, размерные цепи сходились без помарок. Мне понравилась и пояснительная записка, написанная довольно скупо, но зато по существу.

Вторым был молодой выпускник Института гражданских инженеров Савелий Викентьевич Разумовский. Он краснел, когда говорил, и всё время поправлял манжету, зато в его рисунках нашлись эскизы доходных домов в стиле зарождающегося модерна, с плавными изгибами балконных решёток и большими окнами на лестницах.

— Жалованье девяносто рублей в месяц на испытательный срок, после трёх месяцев сумма станет сто десять рублей, — мужчины быстро переглянулись, их явно устраивало услышанное. — Никаких сторонних заказов через наше бюро. Всё, что выходит из бюро Вороновой, проверяется старшим инженером и подписывается Борисом Елизаровичем Звонарёвым. Работать будете под началом Глеба Андреевича. Если согласны, будем ждать вас завтра утром здесь же, подпишете договоры и сразу же приступите к работе.

Инженеры энергично закивали и, вежливо поклонившись, покинули кабинет.

Я же повернулась к Тарасову и Зимину.

— Думаю, через неделю, максимум через две, Степанида Кузьминична снимет помещение в Москве, — начала я, глядя на сотрудников. — Если всё пойдёт как надо, мы откроем там второе бюро. Леонид Васильевич, — я серьёзно посмотрела в глаза мужчине, — я хочу предложить вам возглавить московский филиал.

Леонид оторопело замер, не веря своим ушам.

— Формально контора, как и здесь, будет открыта через Степаниду Кузьминичну, но техническое ведение ляжет на вас, — добавила я.

Зимин залился краской до ушей.

— На меня?

— На вас. Знаю, что вы не женаты и в целом не боитесь риска.

Он открыл рот, закрыл, потом поклонился так резко, что едва не стукнулся лбом о край стола.

— Сочту за честь, Александра Николаевна! Москва… — он мечтательно посмотрел в окно. — Старинные особняки, купеческие дома, лавки, склады. Да я готов ехать хоть завтра!

— Завтра не надо. Сначала закончите дачу в Царском Селе и чертежи для булочной на Садовой, — видя его восторг, не сдержала улыбки я и повернулась к Тарасову: — А вы, Глеб Андреевич, останетесь в Петербурге… старшим по главной чертёжной. Будете моим заместителем в технических делах. Жалованье вам двоим с грядущего месяца станет сто пятьдесят рублей.

Парни заулыбались шире, довольные и повышениями, и щедрой зарплатой.

— Благодарю, Александра Николаевна. Мы не подведём! — чуть ли не хором отозвались они.

Десятого января случилось то, чего мы с Петром Ильичом ждали с нетерпением: Михаила Константиновича вызвали в Санкт-Петербургскую дворянскую опеку.

После, когда дядя вернулся, он рассказал, что держали его там меньше часа. Уездный предводитель дворянства просмотрел постановление окружного суда, свидетельство о родстве, удостоверение личности Оболенского, справку о его имущественной благонадёжности, отзыв Громова-старшего, который настоял, чтобы приложили ещё и свидетельство о неподсудности и выписку о сибирских делах дяди. Лишняя бумага в России редко мешает, чаще спасает.

Определение скрепили печатью, и с этого момента граф Михаил Константинович Оболенский становился моим попечителем по имуществу до наступления моего совершеннолетия, а князя Алексея Дмитриевича Горчакова окончательно отстранили.

Михаил Константинович бережно вынул гербовый лист из внутреннего кармана и протянул мне:

— Ну всё, Сашенька. Пускай теперь Алексей попробует сунуться к твоим счетам. Я ему и нос подправлю, и зубы полирну. Законно и с печатью.

После обеда я получила записку, и, прочитав содержимое, засобиралась к Громову. Стоило мне прибыть в его контору, как меня, Оболенского и Ольгу, выступавшую сегодня моей компаньонкой, тут же провели в соседнюю квартиру. За широким письменным столом, обложившись амбарными книгами, реестрами и банковскими выписками, корпел Владимир Ильич. Рядом, бледный и взъерошенный, сидел письмоводитель Алексей Митрофанович.

При нашем появлении Ульянов поднял голову, глаза у него были красные от недосыпа, вокруг рта пролегли морщины усталости. Он уважительно кивнул мне, и не подумав встать. Пётр Ильич нахмурился, но я покачала головой, давая понять, что всё в порядке. Сама присела напротив мужчин и приготовилась слушать.

— Александра Николаевна, Михаил Константинович, — заговорил он, постучав карандашом по исписанному мелким почерком листку. — Мы с Алексеем Митрофановичем свели покровские ведомости за девяносто второй и девяносто третий годы с банковскими выписками, черновыми реестрами и расписками управляющего. Извольте по порядку, — и раскрыл первую книгу с тиснением: «Контора имения Покровское».

— Начнём с оброчных платежей. Малые Выселки и Покровка платили за пользование пашней, заливными лугами и мельничным выгоном. Эти деньги должны были быть полностью показаны в приходной книге и внесены в кассу имения или на счёт подопечной. Распоряжаться ими попечитель мог только в интересах Александры Николаевны и с отчётом перед опекой. Но князь Горчаков сделал иначе.

Ульянов перевернул страницу и ткнул карандашом в одну из строчек:

— В приходной книге за девяносто второй год записано: «получено с крестьян Малых Выселок и Покровки за весенний и осенний оброчные сроки четыре тысячи восемьсот рублей». А по банковской выписке на счёт графини внесено три тысячи двести. Остальные тысяча шестьсот прошли наличными через Власова и ушли в Петербург по расписке «на экстренные издержки попечения».

Михаил Константинович хмуро крякнул и тяжело опустился на старый, потёртый диван, жалобно скрипнувший под его весом.

— То есть украл прямо из оброка?

— Сначала забрал, потом назвал расходом, — ответил Ульянов. — Далее… Савельевская лесная дача приписана к Покровскому, но в заповедный реестр не внесена. Сбыть древесину было можно, если это хозяйственно оправдано и доход пошёл в пользу владелицы. В октябре девяносто второго князь распорядился продать на сруб сорок десятин дуба. Покупателем значится купец первой гильдии Прохоров.

— Всё знакомые люди, — я посмотрела на задумчивого Петра. — Ведь именно у него на складах нашлись мои вещи, вывезенные якобы по приказу Лушкова.

Тем временем Ульянов положил передо мной ещё один договор.

— По купчей и распискам Власова Прохоров заплатил шесть тысяч рублей тремя долями. А в отчёте, поданном дворянскую опеку, стоит: «продано испорченного короедом леса на санитарную рубку на две тысячи двести рублей». Разница — три тысячи восемьсот.

— Опека приняла? — спросил Михаил Константинович.

— Приняла, потому что ей принесли бумагу с печатью управляющего и объяснение попечителя. Но мы нашли записку старосты Тимофея: «Вывезено купцом Прохоровым триста дубов первого сорта, без гнили». Никакого короеда там не значится. Был строевой дуб, проданный за полную цену и показанный как негодный лес.

Алексей Митрофанович тихо кашлянул, привлекая к себе внимание:

— Там ещё на обороте черновой ведомости отметка о подводах. Если бы лес был гнилой, столько подвод не понадобилось бы. Точно возили добрый дуб.

— Конный завод… — дав нам время изучить бумаги, Владимир Ильич перешёл к следующему пункту. — В отчёте за девяносто третий показаны павшими от сапа два племенных жеребца и кобыла-матка. Туши якобы зарыты с известью, ветеринарное свидетельство приложено в копии. Подлинника нет. А вот заводская книга выводов. Её я нашёл в конторе при конном дворе. Власов, должно быть, счёл её хозяйственной мелочью или просто не успел добраться. Здесь рукой старого конюшего отмечено: те же три лошади выведены из завода за месяц до мнимого падежа. Один жеребец — ремонтёру драгунского полка, второй — частному заводчику под Мценском, кобыла ушла через посредника в Тулу. А вот черновые расписки на деньги. Всего четыре тысячи двести рублей. Купчие подписаны Власовым по доверенности князя… Ваше имущество, Александра Николаевна, выводилось как падёж и убыток, и деньги, соответственно, уходили мимо кассы.

Михаил Константинович потёр переносицу.

— Дальше будет хуже?

— Разумеется, — впервые за всё время разговора Ульянов позволил себе улыбку, и вышла она какой-то кривой. — Мельница на речке. По отчёту: «требует ремонта, дохода не дала». По факту мельник платил арендную плату два раза в год. Мы нашли его расписки за девяносто второй и девяносто третий: всего девятьсот сорок рублей. В книгах имения этих денег нет. Зато есть расход «на поправку мельничного колеса» — четыреста рублей. Колесо, по словам старосты, не чинили с девяностого года.

— То есть и доход спрятали, и ремонт нарисовали, — прищурилась я.

— Именно. То же самое с амбарами. Списано тысяча двести рублей на новую кровлю и замену сгнивших венцов. В Покровском мы видели эти амбары — кровля старая, один угол просел. Алексей Митрофанович записал показания плотника Артамона: он получил не тысячу двести, а сорок семь рублей за починку двери и настил у порога.

Письмоводитель подтвердил:

— Артамон неграмотный, но крест поставил при двух свидетелях. И староста Тимофей расписался.

Владимир Ильич вынул ещё одну папку.

— А теперь Дворянский земельный банк. Тут князь проявил больше осторожности. Ссуды оформлялись не под заповедную часть Покровского, а под незаповедные луговые участки и оброчные земли. Формально это возможно. Но назначение денег указано ложное: исправление хозяйственных строений, уплата недоимок и расходы на лечение Александры Николаевны.

— Январская и майская ссуды? — спросил Пётр Ильич, подавшись вперёд.

— Да. Эти две уже получены. Всего восемнадцать тысяч. Банк выдал их закладными листами, и вот тут начинается самое любопытное.

Владимир Ильич вынул из папки ещё несколько бумаг и разложил их перед нами.

— В имение эти деньги не поступили. В приходных книгах Покровского нет ни восемнадцати тысяч, ни даже трети этой суммы. На счёте Александры Николаевны в Государственном банке они тоже не показаны. Между тем цели ссуд указаны благочестивые, повторюсь: исправление хозяйственных строений, расходы по лечению подопечной.

Он ткнул карандашом в первый лист.

— Вот требование о выдаче, подписанное князем как попечителем. Вот расписка Власова в получении банковских бумаг. А вот черновая записка Власова самому себе, найденная между ведомостями конного завода: «Закладные листы по январскому и майскому делам переданы господину Селиванову для реализации по распоряжению Его Сиятельства».

— Селиванов?

— Биржевой посредник. Или человек, выдающий себя за такового. Это уже пусть полиция выясняет. Главное — деньги не пошли ни в Покровское, ни на счёт графини. Амбары не чинили, мельницу не исправляли, недоимок не было, а лечение у Штейна не могло стоить восемнадцать тысяч, при всём уважении к аппетитам доктора.

— То есть конечный счёт, где всё это спрятали, нам пока неизвестен, — задумчиво нахмурился Пётр Ильич.

— Пока неизвестен, — подтвердил Ульянов. — Именно поэтому надо спешить. С этими бумагами Завьялов сможет официально истребовать сведения у Дворянского банка, у Селиванова и во всех конторах, через которые проходила реализация закладных листов. Пусть ищут, куда ушли деньги.

— Селиванов не дурак, — мрачно усмехнулся Михаил Константинович. — Покажет, кому отдал выручку. За князя на каторгу идти охотников мало.

— Летом князь завёл ещё одно дело о ссуде, — продолжил Владимир Ильич. — Последние бумаги подписаны в ноябре. Сумма — двадцать пять тысяч. По найденной копии уведомления петербургской конторы Дворянского земельного банка выдача закладных листов назначена на первое февраля.

Пётр Ильич резко встал.

— Действуем немедленно. Михаил Константинович, как новый попечитель, сейчас же поезжайте в Дворянский земельный банк, уведомьте тамошнее начальство, что Горчаков отстранён, и потребуйте приостановить выдачу по всем операциям прежнего попечителя. Алексей Митрофанович, — повернулся он к своему письмоводителю, — направьте копии в дворянскую опеку, Завьялову и прокурору.

— Будет исполнено, — кивнул тот.

— Отличная работа, Владимир Ильич, Алексей Митрофанович, — сказала я, тоже поднимаясь.

Мужчины коротко поклонились.

— Цифры упрямы, Александра Николаевна, и врать они не умеют, — заметил Ульянов.

Вскоре я покинула контору Громова, Ольга следовала за мной. Остановившись на крыльце, вдохнула морозный воздух, задумчиво глядя перед собой. Осталось посетить Вяземского. Если Государственный контроль заставит Министерство путей сообщения назначить новую проверку, Горчакову придётся отбиваться сразу отовсюду.

Дом Государственного контроля на набережной Мойки тянулся вдоль воды строгим фасадом с частыми окнами и выглядел неприветливо. Никакой дворцовой роскоши и колонн ради впечатления, всё строго, по-казённому лаконично.

— Весёлое место, — негромко заметила Ольга Аркадьевна.

— Вполне подходящее такому учреждению, — скупо улыбнулась я, выбираясь из саней. — Надеюсь, князь Вяземский сначала ознакомится с моими бумагами, а уже потом решит, стоит ли отмахиваться от меня как от надоедливой мухи.

Нас провели длинным коридором. Каблуки глухо стучали по натёртым половицам, нарушая царящую здесь тишину. Ни позолоченных купидонов, столь любимых петербургскими гостиными, ни тяжёлых шелков на стенах, всё строго функционально. Пахло сургучом и, как ни странно, свежевымытым полом.

Макар остался внизу, его с нами не пропустили.

Пётр Ильич хотел сопроводить меня, но я мягко отказалась — пора выходить из-за спин своих соратников, становиться самостоятельнее. Впрочем, на эту мою жажду свободы дядя Михаил смотрел скептически. Он всё порывался начать разговор о том, что барышне моего возраста пора бы и замуж, но каждый раз, видя моё сопротивление, уступал и переводил тему.

Князь Константин Валерьянович Вяземский занимал небольшой кабинет с двумя окнами во двор. Обстановка для человека его уровня была… простовата: широкий стол под зелёным сукном, на нём обыкновенный чернильный прибор, шкаф с папками и большие напольные часы в углу.

Вяземский поднялся мне навстречу, ему было около пятидесяти, вытянутое лицо с узкими губами и запавшими глазами, в которых было лишь лёгкое любопытство. Я вежливо ему поклонилась, ровно настолько, насколько требовали приличия.

— Прошу, присаживайтесь, — он указал нам на стулья напротив. — Александра Николаевна, Андрей Львович уверял меня, что ваш визит не станет пустой тратой моего времени. Итак, слушаю вас.

Прежде чем сесть, я со словами:

— Позвольте, — положила пухлую папку ему на стол, затем, сев на краешек стула, продолжила: — Константин Валерьянович, это бумаги по мосту у Смольного.

— Мостом занимается Министерство путей сообщения, — он даже не шевельнулся, чтобы взглянуть на то, что я ему принесла.

— А деньгами, что были потрачены на этот мост, Государственный контроль.

Помолчали, собеседник, ещё сильнее поджав губы, ногтем указательного пальца постучал по столешнице и вдруг кивнул:

— Продолжайте.

И я, выдохнув, начала рассказ о том, что в первоначальный вариант проекта, над которым работал мой отец, внесли значительные правки, отдельно озвучила выводы независимой лаборатории и умозаключения Ратманова и Звонарёва.

Встала, вынула из папки лист с таблицей, составленной мной накануне в тандеме с Ульяновым, ткнула в верхнюю строку:

— Здесь расхождение между утверждённым проектом Николая Александровича и тем, что исполняет подрядчик. Ниже — подмена материала по накладным: на бумаге одно железо, в образцах с площадки другое. Далее… раствор правого устоя не отвечает заявленному составу. И, наконец, тепляки, поставленные с подозрительной поспешностью… Подрядчик, производитель работ и лица, прикрывавшие прежний осмотр, причиняют казне ущерб и прямо сейчас пытаются скрыть это в бумагах.

Вяземский, поглядев на меня ещё несколько секунд, всё же подтянул к себе папку и принялся изучать её содержимое. Я вернулась на своё место и замерла, стараясь даже дышать через раз, чтобы не мешать князю. Оля ободряюще мне улыбнулась.

Глаза статского советника заскользили по строкам, лицо, прежде равнодушное, с каждым мгновением становилось всё заинтересованнее.

— Кто составлял сводку?

— Я, помощник присяжного поверенного Волькенштейна, Владимир Ильич Ульянов и Андрей Львович Ратманов.

— Вы? Ну, допустим, — в голосе послышалось плохо скрытое удивление. — Ульянов? Хм-м, знакомая фамилия, — слегка насупился Вяземский, помолчал. — Итак, Александра Николаевна, вы ведь понимаете, что обвиняете не лавочника в обвесе на фунт муки? Тут будут задеты люди с положением и с фамилиями.

— Потому я и пришла к вам.

Он ничего не ответил, снова склонившись над бумагами. Часы в углу отсчитали десяток ударов маятника, потом ещё десяток… Наконец, князь закрыл папку и отодвинул в угол, подальше от меня.

— Вы утверждаете, что мост опасен? Что после сдачи он прослужит не очень долго и ратуете за честь вашей фамилии, которая в этом случае будет навсегда запятнана.

— Не буду отрицать касательно беспокойства о своей фамилии, — я спокойно выдержала его острый взгляд. — Но, кроме этого, есть кое-что поважнее. Человеческие жизни. Если мост рухнет, погибнут ни в чём не повинные люди, нельзя допустить трагедии.

— А если вы ошиблись? — сложив пальцы домиком, спросил собеседник.

— Тогда признаю ошибку и понесу заслуженное наказание.

— Смелое заявление, — усмехнулся он, снова постучал пальцем по столу и уточнил: — И вы хотите, чтобы Государственный контроль истребовал у конторы подрядчика журналы поставок железа, акты браковки и накладные по спорным партиям? У строительного управления — журналы кладки правого устоя и распоряжения о тепляках? Приостановить строительные работы до поверочного осмотра и назначить инженеров, не связанных с прежней комиссией?

— Именно так, — спокойно отозвалась я, мужчина же, сцепив пальцы в замок, невидящим взором уставился на напольные часы.

Я замерла в тревожном ожидании его решения. Пару минут спустя князь шевельнулся и сказал мне:

— Поглядим, верны ли ваши выкладки, графиня. Ступайте.

— Благодарю, Константин Валерьянович, — поднялась я.

Он тоже встал.

— Передайте Андрею Львовичу, что на днях ему следует быть готовым к вызову. Если всё, что здесь, — князь постучал по моей папке, — подтвердится, лезть под этот тепляк ему придётся самому.

Стоило выйти наружу, как мороз мигом куснул за щёки. Поднялся ветер, небо над Мойкой набрякло серым. Еникеев, ждавший у саней, при нашем появлении мгновенно выпрямился.

— Домой, Александра Николаевна?

— Домой, Макар, — кивнула я и, с трудом оторвав взор от тяжёлых облаков, села в сани. Полозья скрипнули, и мы тронулись.

Интерлюдия

Тертий Иванович Филиппов принял его не сразу, впрочем, так Государственный контролёр делал всегда, чтобы лишний раз показать посетителю, кто здесь хозяин.

Кабинет был обставлен богаче, чем у Вяземского, но без всякого щегольства: тёмное дерево, образа в углу, на стене литография Козельской Введенской Оптиной пустыни. Сам Филиппов, грузный, с тяжёлыми веками и седой бородой лопатой, сидел над раскрытым делом и не поднял головы, пока чиновник особых поручений не подошёл к столу вплотную.

— Что у вас, Константин Валерьянович?

— Мост у Смольного, ваше высокопревосходительство. Казённый подряд по Министерству путей сообщения.

Тертий Иванович, наконец, оторвал от бумаг свои маленькие, цепкие глаза и посмотрел на князя.

— Министерство путей сообщения — звучит интересно, Константин Валерьянович. Садитесь. Излагайте.

Вяземский положил перед ним папку и сел. Говорил он коротко, без украшений. Филиппов слушал, не перебивая, успевая пробегать глазами принесённые документы.

— Кто считал? — задержался он на таблице.

— Графиня Оболенская, помощник присяжного поверенного и профессор Института гражданских инженеров Ратманов. Цифры сходятся, я проверил лично.

Тертий Иванович кивнул и откинулся в кресле, старое дерево скрипнуло под его тяжестью.

— Говоришь, сама графиня Оболенская?

— Всё верно, ваше высокопревосходительство.

Филиппов помолчал, разглядывая литографию на стене так, будто спрашивал у неё совета. Вяземский не торопил.

— Хорошо, — отмер Филиппов, нажал кнопку звонка, и в дверях практически мгновенно возник молодой чиновник. — Гаврила Степанович, запишите: срочное требование в строительное управление по мосту у Смольного. Пусть пришлют нам журналы поставок, акты браковки, кладочные журналы правого устоя, распоряжения о тепляках, сметные изменения и переписку с подрядчиком. Срок представления — немедленно. Пусть Министерство путей сообщения объяснит, куда ушли отпущенные деньги. Поверочный осмотр проведём особо, и людей туда поставим таких, с которыми подрядчику торговаться бесполезно.

— А затягивать не станут? — приподнял брови князь.

— Со мной не станут, — прозвучало без хвастовства, просто как факт.

Вяземский поднялся, считая разговор законченным, коротко поклонился. Он уже взялся за ручку двери, когда его остановил голос контролёра:

— И вот что, Константин Валерьянович. Дело это денежное, а где казённые деньги там, — он многозначительно хмыкнул, — и Сергей Юльевич.

Вяземский тут же обернулся.

Витте.

Сам Тертий Иванович Витте не жаловал: Министерство финансов было для Государственного контроля вечной мишенью. Но мост у Смольного шёл по бывшему ведомству Витте, и, если мост окажется не просто инженерной ошибкой, а способом выкачать из казны лишние тысячи, министр финансов должен узнать об этом одним из первых.

— Я полагал известить его частным порядком, — осторожно заметил Вяземский. — Вы ведь знаете, я когда-то служил при Сергее Юльевиче.

— Знаю, — Филиппов снова склонился над документами, давая понять, что аудиенция окончена. — Оттого и говорю. По службе я поведу дело, как мне положено. А что вы шепнёте старому начальнику в обход меня — про то я знать не желаю и мешать не стану. Надеюсь, мы друг друга поняли, а теперь ступайте.

Вяземский вышел в холодный коридор и не сразу заметил, что улыбается. Старый лис всё рассчитал наперёд: официальный ход — себе, неофициальный — отдал ему.

Князь спустился во двор, к ожидавшим саням. Ветер выл в печных трубах, обещая сильную метель, но непогода не могла сбить его приподнятое настроение, которое возникло впервые за долгое время. Он не чувствовал привычной служебной скуки, его охватил полузабытый азарт охоты.

Трактир в Дегтярном переулке прозывался «У Савельича», хотя самого Савельича там не было уже давно. Низкая дверь, закопчённый потолок, кислый дух капусты и дешёвого табака. В зале было пусто, только за стойкой сонный половой протирал один и тот же стакан.

Семён Илларионович Зуев вошёл в жарко натопленное помещение, скользнул взглядом по залу и сразу нашёл того, ради кого пришёл. Стянув шапку, подошёл к Андрею Алексеевичу Горчакову, сидевшему в дальнем углу, спиной к стене. Перед ним стояла початая бутылка и нетронутые закуски. Выглядел молодой князь скверно: лицо осунулось, под глазами залегли тени, губы высохли почти добела. Серебряный портсигар подрагивал в пальцах.

Ещё месяц назад Андрей выглядел куда увереннее, сейчас же новые долги висели на нём пудовыми гирями, которые вот-вот и сломают шею.

— Ваше сиятельство, — Зуев устроился напротив.

— Брось. — Андрей дёрнул щекой. — Здесь не гостиная. Что у отца?

Зуев задумался, будто выбирая, с чего начать. На самом деле ему просто хотелось насладиться видом опустившегося молодого князя.

— Плохо у него, Андрей Алексеевич, — поспешил ответить он, заметив, как начал раздражаться собеседник.

— Говори толком.

— Софью Аркадьевну отправил прочь. За ней уже послан мой человек, всё, что при ней будет изъято и возвращено вам.

Андрей оскалился, в глазах полыхнула такая ненависть, что Семёну на секунду стало сильно не по себе.

— Ты сказал, чтобы убили её? Отец бросил меня, предал. Пусть потеряет всё и свою драгоценную Софью.

— Сказал, сделают, как вы велели, — склонил голову Зуев.

— Дальше.

— Сам князь ждёт некую сумму, какую именно и откуда выяснить не удалось. Ведаю ещё, что после он планирует пересечь границу по льду залива.

— Ах вот как! Старый лис решил улизнуть, а меня, своего наследника, скормить кредиторам. Меня. После всего, что я для него сделал, — молодой князь задышал часто, с тихим свистом выпуская воздух через плотно стиснутые зубы. С огромным усилием подавив ярость, полыхнувшую в груди, вдруг улыбнулся: — Отец повинен в моих бедах, как его жена и… И эта проклятая Оболенская! Сдохни она у Штейна, как ей и полагалось, ничего бы не было. Мачеху с её выродком я бы со временем извёл, а потом и дорогого родителя, — он опрокинул стопку, не поморщившись. — Что тебе приказали сделать? — требовательно посмотрел на Зуева.

Тот коротко ответил, и Андрей, задумавшись ненадолго, фыркнул:

— Велел калечить? Это же смешно! Пока Оболенская жива, не будет покоя Горчаковым. А раз я вскоре стану главой рода, то… убей всех и Сашу тоже.

— Всех не выйдет.

— Почему? — тут же нахмурился князь.

— Алексей Дмитриевич выдал деньги, но ровно на то, чтобы учинить нападения со сломанными конечностями, — терпеливо пояснил Зуев. — На них можно заказать убийства, но только двоих и то, если нанять совсем отчаявшихся, с самого дна. Лихой человек тоже жить хочет, за пятнадцать рублей под петлю не пойдёт.

— Тогда убейте двоих. Я добавлю недостающую сумму, чтобы ты подобрал толковых ребят.

Семён молча ждал, пока назовут имена.

— Ратманова и Александру, — выбрал жертв Андрей. — И ещё письмо…

— Какое письмо?

Молодой князь сунул руку во внутренний карман и достал сложенный лист бумаги.

— Подкинь в какую-нибудь газету, чтобы скандал разразился на всю столицу и долетел аж до Сибири. Можешь полюбопытствовать.

Зуев развернул и быстро прочитал.

«Дмитрий, медлить более нельзя. Ратманова, Громовых и девку Оболенскую убрать до поверочной ревизии. Остальные деньги получишь по исполнении. Следы вести от прежнего распоряжения. А. Г.»

— Почерк отца я могу подделать с завязанными глазами, — шепнул Андрей, горделиво расправив плечи. — Там упомянуты Громовы, но, будем считать, их устранить просто не успели.

В печи вдруг громко треснуло полено, половой всхрапнул, окончательно сдавшись чарам сна.

— Сделаешь всё чисто, и я отпущу тебя на все четыре стороны. И письма твои верну, сожжёшь их и заживёшь спокойно, — добавил Горчаков-младший, по-дружески похлопав Семёна по плечу.

Вторые сутки Петербург жил под снегом: то стихало, то снова мело. Вот и сегодня к вечеру метель опять набрала силу. С Невы бил, не желая успокаиваться, яростный ветер, утробно гудя в переулках, кружа белую муть вокруг фонарей.

Закрытый экипаж на полозьях отъехал от дома баронессы позже, чем Ольга рассчитывала.

Приглашение Софьи Карловны фон Розен, вдовы действительного статского советника, дамы благотворительной и жутко словоохотливой, проигнорировать было никак нельзя, — баронесса слыла заядлой сплетницей, и ей нужно было показать, что Александра в своём уме.

Ольга Аркадьевна, устроившись внутри холодных саней, подтянула лисий воротник повыше, стараясь согреться.

На козлах сидел кучер Егор, рядом с ним Василий. На запятках ехал Артём и крепкий молчаливый Федот; Степан держался верхом поодаль. Все охранники были настороже: метель прятала их от чужих глаз, но и они не видели врагов.

— Доедем, — пробормотал Артём, под нос. — Главное — добраться до моста без остановки, а дальше не страшно.

Но его желанию не суждено было сбыться: у поворота к Новой Голландии, дорогу им перегородили ломовые дровни. Стояли поперёк проезда, часть дров скатилась в снег, лошадь под рваной попоной понуро опустила голову.

Егор натянул вожжи.

— Тпру! Эй! — крикнул он в белую круговерть. — Дровни убери! Дорогу заступил!

Вместо ответа ветер швырнул ему в лицо пригоршню снега.

Артём спрыгнул первым.

— Сидите, — бросил он остальным.

Ольга отвела занавеску в сторону. Снаружи почти ничего не разобрать: белые полосы, тёмная громада дровней, мельтешащие тени.

Егор, чертыхаясь, тоже слез с козел и пошёл за Артёмом. Сделал три шага и тут из-за воза метнулся человек, ударив его чем-то тяжёлым по голове. Кучер охнул, нелепо взмахнул руками и рухнул в снег.

— Назад! — заорал Артём.

Из снежного вихря к саням Оболенской рванули люди в нахлобученных почти по самые глаза шапках, с дубьём и ножами. Не пьяная шпана: двигались молча и знали, куда бить.

Ближайший бросился на Артёма, но он успел выхватить револьвер и выстрелить в нападавшего. Вспышка на миг разорвала тьму. Тать отшатнулся, покачнулся и, как подкошенный, рухнул в снег. Артём, недолго думая, выстрелил ещё раз, потом ещё, пока барабан не щёлкнул вхолостую.

Федот спрыгнул с запяток, повалив сразу двоих. Одному с ходу разбил кулаком нос, другого отшвырнул на дровни, но третья тень скользнула сбоку, и нож блеснул низко, у самого бедра, оставив глубокую рану. Федот зарычал и сгрёб нападавшего за ворот, повалившись с ним в снег.

Степан добрался до дверцы.

— Барышня, вниз! На пол!

Ольга, холодея внутри, хотела послушаться, но тут за окном увидела, как из снежной круговерти вынырнули сани. Чёрные морды лошадей, их вытянутые шеи. Кучер чужого экипажа не пытался свернуть. Он гнал прямо на неё…

— Бегите! — успел крикнуть ей охранник, но Оля уже ничего не успевала…

Удар пришёлся сбоку.

Карету швырнуло так, что женщину сорвало с сиденья и бросило на противоположную стенку. Сани скрежетнули полозьями, дерево жалобно затрещало. Лошади захрапели, забились в постромках. Перед глазами вспыхнуло белым, голову прострелило острой болью. Воздух выбило из лёгких разом, в груди что-то хрустнуло, Ольга открыла рот, но не смогла ни вдохнуть, ни закричать.

Мир вокруг мгновенно превратился в ад из криков снаружи и ужасающей боли внутри её тела.

Ольга лежала на полу экипажа, судорожно пытаясь втянуть в себя хоть каплю воздуха. Рёбра справа дико ныли, мир вокруг подёрнулся тёмной рябью. Каждое движение приносило нестерпимую муку, против воли из глаз покатились слёзы.

Тут дверца распахнулась.

В проём ворвался колючий снег, и страшная тень нависла над женщиной.

Чёрное дуло револьвера смотрело точно на неё…

За окнами выло. Метель к ночи разгулялась вовсе: ветер бил в стёкла снежной крупой, гудел в печных трубах, стремясь сорвать ставни с креплений.

В то время как непогода ярилась за толстыми стенами моего дома, в гостиной горел камин, поленья потрескивали, огонь танцевал по берёзовой коре. Пахло воском и яблочным пирогом, который Прасковья испекла к чаю. Но мне от этого тепла посреди воющего города делалось не уютно, а совестно.

Дядя Михаил, посетовав на годы и ноющие кости, ушёл спать сразу после ужина, прислуга разошлась, и я устроилась у огня с романом. Спать не могла, как и сосредоточиться над чертежами будущей лечебницы.

Я перевернула страницу, поймав себя на мысли, что не понимаю ни слова.

Ольга с охраной уехала к баронессе на ужин и давно должна была вернуться.

Метель, говорила я себе. Фон Розен словоохотлива, ужин плавно перетёк на посиделки с картами. К тому же в такую погоду никто не гонит лошадей.

Тут ветер наддал так, что дрогнули стёкла в рамах, и я против воли дёрнулась. Решительно захлопнув книгу, отложила на столик. Сквозь вой вдруг пробилось что-то ещё… Быстро подошла к окну: в белой круговерти у ворот метались конные тени с седоками. Ближайший ко мне всадник прижимал к себе что-то тёмное, наклонившись над ним всем корпусом, будто защищая от пронизывающего холода.

Стукнула калитка, во дворе закричали, но я не стала вслушиваться, я уже бежала прочь из гостиной. Внизу хлопнула входная дверь, по лестнице загрохотали шаги, дверь в квартиру распахнулась от удара, и в дом вместе с людьми ворвался холод.

Я замерла, ощущая, как леденею внутри, как члены перестают слушаться.

Через порог тяжело перешагнул Василий, бережно неся Ольгу на руках. Её голова безвольно запрокинулась через его локоть, шапка потерялась, тёмные волосы рассыпались и качались в такт шагам. Шуба на Оле была наполовину расстёгнута, и я увидела, как на светлом платье по всему левому боку чернеет кровь.

Следом за ними показался Степан с висящим на нём Артёмом, который, с трудом перебирая ногами, смотрел перед собой блуждающим взглядом. По его лицу из рассечённой брови ползла кровь.

— В столовую. Быстро! — хрипло, едва совладав с голосом, распорядилась я. — Мотя! Кипяток, чистые полотенца и как можно больше света! Макар!

Еникеев уже стоял рядом. Я сжала руки в кулаки и отчеканила:

— В Еленинский институт, угол Кирочной и Знаменской. Привезёшь Николая Васильевича Склифосовского. Скажешь: огнестрельная рана в грудь, женщина при смерти. Откажется, предлагай любые деньги. Если и так упрётся, тащи силой. Гони!

Макар исчез, едва я договорила.

До Еленинского было рукой подать — по Кирочной до Литейного десять минут даже в метель.

«Лишь бы профессор оказался на месте», — мысленно добавила я.

Ольгу уложили на стол, прежде сняв верхнюю одежду. Я разрезала ножницами платье и увидела маленькую рану под левой ключицей, из неё толчками шла кровь. Я плотно прижала сложенное полотенце и держала, пока Мотя, тихо шепча молитвы, подкладывала под Ольгу клеёнку.

— Дышит? — полными ужаса глазами спросила няня.

— Да, — кивнула я, глядя, как грудь раненой едва заметно поднимается.

Артёма привели сюда же, усадили на стул. Мотя, закончив помогать мне, кинулась к нему, парню порезали плечо и крепко приложили по голове.

— Докладывай. — В дверях появился дядя Михаил. Поверх ночной сорочки он успел накинуть сюртук, волосы торчали в беспорядке надо лбом.

Степан, замерший у окна, вытянулся:

— Дозволь доложить, ваше сиятельство. Ольгу Аркадьевну стрелили в грудь. Подошёл один к дверце, я в него попал, но он успел выпалить. Свои его под руки увели. Егор убит, его первым свалили, череп проломлен. Федот тоже там остался. Тела у поворота к Новой Голландии, при разбитых санях. Нападавших было душ восемь, ушли в метель, побитых своих унесли. Засада была, ваше сиятельство: дровни поперёк, и сани ихние с разгона ударили нам в бок. Ждали нас.

— Рассмотрел, кто стрелял?

— Никак нет. Снег в глаза, да и темень. Видел только, что росту среднего, без шапки был. Боле ничего.

Михаил Константинович помолчал. Желваки ходили под щетиной.

— Понял тебя. Прокофий, — обернулся к своему помощнику, — седлай коней. Степан, собирайся, покажешь место. Заберём Егора с Федотом, негоже им под снегом лежать. Василий, скачи к полиции, вызови их туда же.

Он повернулся ко мне, и командный голос немного смягчился:

— Сашенька, не жди нас, вернёмся поздно.

Я кивнула. Полотно под моей ладонью промокло насквозь, Мотя подала свежее. Под пальцами, на Ольгиной шее, едва прощупывался пульс, частый и слабый.

Вскоре внизу заскрипели ворота, простучали копыта, и двор затих.

Склифосовский приехал через двадцать минут. Быстро вошёл, на ходу сбросил шубу Макару на руки. Врач был плотного сложения, с короткой седой бородой, с красным от мороза лицом. Он удивлённо посмотрел на лежащую на столе Ольгу, на множество зажжённых ламп вокруг неё, затем перевёл глаза на меня.

— Вы распорядились? — и, не дожидаясь ответа, добавил: — Весьма предусмотрительно.

Доктор подошёл ближе, и изумление проступило отчётливее:

— Вы правильно давите на рану, кто-то научил? — спросил он, ещё раз задумчиво на меня покосившись, и, не став ждать ответа, обернулся к Моте: — Несите свежий кипяток, ещё один таз. Всё остальное у нас с собой.

Дальше всё завертелось с невообразимой скоростью. Вместе с хирургом прибыл и его фельдшер, Илья. Моте вручили лампу и приказали держать так, чтобы свет падал точно на рану. Меня никто не гнал — Николай Васильевич лишь велел мне не загораживать свет.

Илья положил все инструменты в плоский эмалированный лоток и залил карболовым раствором. Склифосовский снял сюртук, закатал рукава сорочки до локтей и долго, минуты три, мыл руки над тазом: сперва щёткой с мылом, докрасна, потом окунул по запястья в раствор сулемы. Фельдшер полил ему на ладони из склянки, и хирург больше ни к чему, кроме раны и инструментов, не прикасался.

— Хлороформ, — сказал он, не оборачиваясь.

Фельдшер наложил на лицо Ольги проволочную маску, обтянутую марлей, и стал капать на марлю из тёмной склянки, считая вполголоса. По комнате пополз сладковатый тяжёлый запах. Ольга слабо шевельнулась, пробормотала что-то и обмякла. Илья оттянул ей веко, посмотрел на зрачок, пощупал пульс на запястье и удовлетворённо кивнул.

Склифосовский обмыл кожу вокруг раны карболкой и взял из лотка зонд, тонкий серебристый щуп с шишечкой на конце. Осторожно, по полвершка, ввёл его в рану. Я задержала дыхание, во все глаза следя за его уверенными, отточенными действиями. Я видела, как зонд уходит вглубь, под ключицу, и почувствовала, как у меня самой что-то сжимается под рёбрами в том же месте.

— Вот она, — сказал хирург. — Неглубоко сидит, у самого ребра. Скользнула по кости и легла в мышце. Нож.

Фельдшер вложил ему в руку скальпель. Разрез Николай Васильевич сделал короткий, одним движением расширив пулевой ход; кровь он промокал тампонами корпии, которые Илья подавал и принимал щипцами, не касаясь руками. Скальпель вернулся в лоток, и хирург взял корнцанг — длинные щипцы с узкими загнутыми губками; ввёл их в разрез, примерился, что-то ухватил и потянул плавно на себя.

Пуля звякнула о дно таза. Маленькая, сплющенная с одного бока.

— Сохраните, — велел Склифосовский. — Следователь спросит.

Далее корнцанг ещё дважды нырнул в рану и вынес оттуда обрывок сукна и комок свалявшегося ворса.

— Шуба втянулась за пулей. Оставь я это внутри, и через пару дней был бы у вас антонов огонь, и никакая хирургия бы не помогла, — сказал он вслух, при этом не отвлекаясь от работы ни на миг.

Рану промыл из стеклянного шприца слабым раствором карболки, вложил в нижний угол разреза дренаж и зашил кожу шёлком в несколько стежков, оставив трубку торчать. Сверху легла повязка: слой марли, пропитанной всё тем же раствором карболки, слой корпии, бинт через плечо и грудь. Фельдшер тем временем убрал маску с лица пациентки и сидел при ней, держа пальцы на запястье.

Мотя опустила лампу. А я только тут поняла, что всё это время не шевелилась, намертво вцепившись в спинку стула пальцами.

— Барышне вашей повезло трижды, — повернулся ко мне доктор. — Раз — револьвер дрянной, бой слабый. Два — стреляли сверху вниз и вкось, пуля скользнула по ребру и ушла в мякоть. На вершок ниже и правее — и вы бы посылали не за мной, а за священником. Сердце рядом, как и аорта. И третье, вы давили на рану, не дав ей истечь кровью. Вы умница.

Врач принялся снова мыть руки.

— Жар будет непременно. Давайте ей вот эту микстуру, — и, вытерев руки чистым полотенцем, вынул из своего саквояжа тёмный пузырёк.

Больную перенесли в её комнату, осторожно уложили на кровать. Затем Николай Васильевич осмотрел Артёма, зашил рваную рану на голове и плече.

Закончив со всеми, засобирался. Я проводила хирурга до передней и там, у дверей, спросила, сколько должна. Он назвал сумму и, забирая у Макара шубу, вдруг задержался:

— Если жар у барышни спадёт, но ей при этом станет хуже, тогда шлите за мной в любой час.

Я, поблагодарив его от всего сердца, пообещала так и поступить. Вернувшись к Ольге, увидела Мотю, сидевшую на стуле рядом с кроватью. Няня подняла на меня полные беспокойства глаза.

— Сашенька, да как же такое можно было сотворить? Бедная девочка, — она потянулась к Оле и погладила её по тонкой руке. — Ироды…

— Няня, иди спать, я сама посижу с ней, — вздохнула я, чувствуя, как задрожали ноги — начался откат.

— Нет уж, это ты иди, на тебе лица нет, — тут же возразила Мотя.

— Это моя вина, — не слыша её, глядя в белое лицо Ольги, выдохнула я.

— Тут нет твоей вины, грех на тех, кто замыслил и сотворил подобное, — вскинулась няня. — Давай, ступай к себе, приляг, а я послежу тут. Ежели чего, сразу за тобой приду.

Отрицательно покачав головой, прошла к креслу у камина и села. Я никуда отсюда не уйду. Мотя, видя упрямое выражение на моём лице, лишь печально вздохнула, но промолчала.

Громов приехал в шестом часу утра. Я оставила всё ещё спящую Ольгу на Мотю и прошла с ним в кабинет. Лицо поверенного было мрачнее тучи.

— На Ратманова тоже напали, — начал он, не садясь, — вчера, у его дома на Сергиевской. Двое ждали в подворотне. Спасло то, что ваш человек шёл за ним от самого института. Андрей Львович ранен ножом в плечо, крови потерял много, но рана не смертельная. Он, кстати, переживал больше за бумаги в портфеле, нежели о своём здоровье, значит, жить будет, — криво усмехнулся Пётр, всё же присаживаясь напротив меня.

Я молчала, переваривая услышанное.

— Не вините себя, Александра Николаевна.

Я покачала головой и спросила:

— Нападавших схватили?

— Один сбежал, у второго царапина, связанный лежит у Ратманова в запертой комнате.

Я смотрела на Громова и чувствовала внутри себя пустоту, а в ней шевельнулось нечто тёмное, голодное.

— Пристава уже вызвали?

— Нет, сразу после вас собирался в участок.

— Его надо допросить, Пётр Ильич, — тихо попросила я, — до пристава. Мне нужны имена. Кто нанял, что обещал… — я сжала руки в кулаки.

— Так нельзя, Саша, — тихо отозвался мужчина. Мы долгую минуту смотрели в глаза друг другу, и Пётр сдался. — Пусть будет по-вашему.

— Макар! — позвала я, и телохранитель мигом шагнул в кабинет. — Допроси пленника. Как ты вытащишь из него эти сведения, меня не волнует.

— Будет сделано, Александра Николаевна, — кивнул Еникеев.

— А затем… Затем достань мне этого Зуева. Уверена, без него тут не обошлось.

Интерлюдия

Купе качало мягко, как люльку. Софья Аркадьевна задула свечу, оставив гореть ночник, затем снова откинулась на бархатном диване, прежде подложив под поясницу дорожную подушку. Ребёнок толкался — последние дни он толкался беспрестанно, словно тоже торопился прочь из этого города, из этой страны.

За окном тянулась чернота, изредка прошитая огоньком будки путевого обходчика. До Динабурга оставалась ночь, до границы целая вечность. Софья положила ладонь на живот и стала считать: доехать до Вержболова — раз, пересесть в прусский вагон — два, Берлин — три, а там Ницца, море, дом из белоснежного камня, о котором говорил Алексей.

Служанка Маша ушла за кипятком в служебное отделение и что-то долго не возвращалась.

Дверь купе поехала в сторону, и Софья, не оборачиваясь, сказала:

— Поставь на столик. И спроси у кондуктора, скоро ли станция…

Ответа не было, и она повернула голову. В дверях стоял невысокий мужчина в потёртом полушубке. Лицо, густо заросшее бородой, рассмотреть детальнее она не успела, потому что увидела его руки, испачканные в крови, в правой он держал страшный нож, тоже в крови.

— Маша! — хотела крикнуть она, но голос подвёл, а незнакомец, более не медля, бросился на неё.

Софья почувствовала боль сразу, она раскалённой лавой опалила её грудь. Женщина сипло вскрикнула и осела на подушки, раскрыв рот, не в силах вздохнуть. Руки сами собой обхватили живот в оберегающем жесте.

Колёса застучали реже. Поезд замедлил ход, за окном поплыли первые станционные огни.

Убийца оглянулся на окно и заторопился. Он уже не смотрел на свою жертву. Сдёрнул с багажной полки саквояж, за ним второй и быстро вышел, оставив дверь открытой, из коридора потянуло холодом и угольным дымом.

Мысли Софьи путались… Надо крикнуть, вяло подумалось ей, позвать на помощь. Она набрала воздуху, но вместо крика вышел сип, и на губах стало солоно.

Вагон дёрнулся и застыл, и вместе с этим её сознание поглотила тьма.

Макар провозился с пленником два часа в дворницкой при доме Ратманова. Имени нанимателя тот не слыхал, за работу ему пообещали тридцать рублей. Когда Макар надавил всерьёз, парень заскулил и выложил последнее, что у него было — описание того, кто их рядил.

— Немолодой, плешивый, — частил пленник, размазывая по щекам кровь с соплями, — в плечах не широк, а чуется — кость крепкая. Лицо порченое, через всю щёку, во-от так, до губы, рубец белый. Глаз не отвесть, ей-богу.

Макар, не спеша, встал. Вытерев руки о мешковину, кивнул дворнику на скрученного парня:

— Зови пристава, — и вышел наружу.

К утру метель улеглась, снег во дворе лежал нетронутый, белый, и тихо было, будто ночью ничего и не стряслось. На горизонте занималась ало-лиловая заря.

Ваську он нашёл у Кузнечного, в чайной, где пацанва грелась за полушку до открытия рынков. Мальчишка спал сидя, носом в воротник. Макар тронул его за плечо, и тот тут же открыл глаза.

— Дело, — сказал Еникеев и сел рядом. — Человека ищу. Немолодой, плешивый. Через щёку до самой губы белый шрам тянется. Отыщите его, но сами не лезьте. Высмотрели и бегом ко мне, на том всё.

— Сделаем. — Васька поскрёб в затылке. — А по деньгам, дядь Макар?

— Найдёшь верно, не обижу, — едва заметно усмехнулся мужчина.

Мальчишка свистнул, и чайная опустела. Этой мелюзге Макар цену знал. Их с десяток, шныряют везде, под прилавком, под забором, никто на них и не глянет лишний раз. Где сыщик неделю ходит да дичь пугает, там Васькины принесут к вечеру.

А вот Зуева он искал сам. И не нашёл, тот будто сквозь землю провалился.

По меченому весть пришла на третий день. Кликали его Витькой Резаным. Сидел за Московской заставой, в трактире без вывески. Туда Еникеев и пошёл затемно, один.

В трактире было людно и чадно. Под низким потолком «плавал» табачный дым, пахло сивухой, пережаренным мясом и кислыми щами. Еникеев шагнул через порог, прикрыл за собой дверь и, не двигаясь, внимательно обвёл зал глазами.

Витьку он приметил почти сразу. Тот сидел у стены, лицом к входу, и, видно, по входу же и сторожился, потому что вскинулся в тот самый миг, как Макар на нём задержался. Их взгляды встретились, и Резаному хватило.

— Заваливай его! — гаркнул он, опрокидывая лавку, и метнулся к низкой двери за стойкой, что вела на кухню. Одна рука у него была перевязана и он крепко прижимал её к телу.

От соседних столов к Макару качнулись трое.

Еникеев выхватил револьвер и повёл стволом по ним, целясь во всех разом.

— Сидеть, — негромко приказал он, и мужики застыли, как были: кто-то с привставшим задом над лавкой, кто-то с рукой за пазухой. В трактире сделалось так тихо, что было слышно сопение уснувшего пьяного мужика в дальнем углу.

Не опуская револьвера, Макар прошёл боком вдоль стойки к кухонной двери и толкнул её плечом. В небольшом душном помещении покатилось с дребезгом опрокинутое ведро, метнулась тень — Резаный через чёрный ход вылетел на задний двор.

Еникеев бросился за ним, оказавшись снаружи, замер, нашёл глазами цель, вскинул револьвер.

Клубок пара вырвался из его рта, а следом грохнул выстрел.

Интерлюдия

Резаный с воплем кувыркнулся в снег. Макар попал в правое бедро. Беглец пополз было к забору, загребая руками снег, но Еникеев мгновенно настиг его, наступил между лопаток и вдавил лицом в сугроб.

— Лежи тихо, Витя, — негромко приказал он, выкручивая раненому здоровую руку за спину. — Набегался.

Резаный хрипел и матерился. Кровь из бедра расплывалась тёмным пятном, и Макар, не разжимая хватки, перетянул ему ногу его же кушаком. Потом рывком поднял пленника, доволок до забора и усадил спиной к доскам так, чтобы самому видеть и двор, и чёрный ход, и узкую щель между сараями.

— А теперь давай по порядку…

— Чего тебе надо?

Макар надавил на рану. Витька взвыл, запрокинул голову и затрясся всем телом.

— Говори, кто рядил напасть на графиню?

Пленник, понимая, что вывернуться не выйдет, зачастил, выкладывая всё, как на духу.

Людей рядил Обмороженный. Заказ был на двоих: инженера Ратманова и графиню Оболенскую.

— Девку в карете я стрелил, — выдавил Резаный. — Сунулся к дверце, а тут охранник еёшний… успел, гад. В плечо мне влепил. Но я тоже не промазал, в графиню ту попал. Померла, значит, раз ты тут? — он попытался усмехнуться окровавленными губами, но охнул от прострелившей бедро боли — Макар надавил сильнее.

— Кто над Обмороженным?

— Не ведаю! Вот те крест, не ведаю! — Витька дёрнулся, но его держали крепко. — Он один со мной говорил… Деньги он дал, место назвал, людей велел брать таких, чтоб потом их самих не жалко было!

— Где можно найти этого Обмороженного?

— Не знаю… Не знаю я! Он сам приходил, когда надо…

Макар смотрел на него ещё несколько секунд. Потом, недолго думая, ударил пленника кулаком по виску. Резаный хрипнул и обмяк, завалившись набок.

Еникеев выпрямился, сунул револьвер за пояс.

Витьку ждала Шпалерная.

Глафиру разбудили под утро.

Она охнула от страха, не сразу поняв, кто стоит у её кровати: в комнате было темно, только в окно падал жёлтый свет уличного фонаря.

— Тихо! Одевайся, — узнала она голос Макара. — Александра Николаевна ждёт.

У Глафиры похолодели руки.

— Сейчас?

Мужчина не ответил, тихо покинув дом.

Как он смог войти в её жилище? Девушка не желала знать, её всегда пугал этот молчаливый смуглолицый человек.

Глафира одевалась дрожащими руками. Завязки никак не слушались, крючок на вороте дважды выскользнул из пальцев. Накинув тулуп и повязав платок, она вышла во двор. Макар усадил её верхом на коня, сам сел сзади.

— Держись.

Скачка ночью надолго запомнилась девушке, уже начавшей понимать, что её выдернули из тёплой постели в такую рань не просто так.

Вскоре они добрались до Литейной. Александра Николаевна ждала их в своём кабинете. Графиня сидела за письменным столом, закутавшись в шаль. Лицо у неё было бледное, под глазами залегли тени.

— Подойди, Глаша, — тихо позвала она.

Девушка сделала шаг и остановилась. Еникеев встал у двери, вынул нож и начал поигрывать им, сталь хищно мерцала, отражая свет лампы.

— Ваше с-сиятельство…

— Не надо, — перебила графиня. — Сейчас не время для притворства.

Глафира вскинула глаза и тут же опустила.

— Я не понимаю…

— Всё ты прекрасно понимаешь, — спокойно возразила Александра. — Я знаю о твоей связи с Зуевым.

Глафира почувствовала, как сердце провалилось куда-то вниз, в живот. Комната качнулась.

— С-с каким… с каким З-зуевым?

— За тобой следили.

— Следили?

— Я знаю достаточно, чтобы обвинить тебя в пособничестве. Именно через тебя собирали сведения, чтобы организовать убийства.

— Нет… — служанка попятилась. — Ваше сиятельство, я не хотела… Мне просто нужны были деньги. М-меня… посадят?

— Да.

— Смилуйтесь! Ваше сиятельство, смилуйтесь! — она рухнула на колени. — Я всё скажу! Всё! Семён Илларионович сам ко мне подошёл. Сказал, что вы безумная, что за вами смотреть надо, что вы князя Горчакова погубите, а там жена его на сносях…

— Встань, — жёстко велела графиня.

Глафира с трудом, покачиваясь, поднялась. Слёзы текли по её лицу, ворот платья душил, воздуха не хватало.

— Ты хочешь остаться на свободе?

Глаша отчаянно закивала.

— Тогда сделаешь ровно то, что я скажу.

— Сделаю, — прошептала Глафира. — Всё сделаю.

— Сегодня же передашь туда, куда докладывала прежде: графиню Оболенскую привезли ночью с раной в груди. Хирурга звали, но поздно. К утру она умерла.

Еникеев подошёл ближе. Служанка невольно отступила, напуганная угрожающей тьмой в его глазах.

— Передашь так, чтобы поверили. Поняла? — тихо бросил он, заглядывая в её полное ужаса лицо.

— Д-да.

— Повтори.

— Графиню привезли ночью… с раной в груди. Хирурга звали, но поздно. К утру она умерла.

— Если хоть одно лишнее слово, если ты хоть как-то попытаешься предупредить Зуева, Я сам… отведу тебя в часть.

— Не скажу! — Глафира снова всхлипнула. — Господом клянусь, не скажу лишнего…

В кабинете судебного следователя было натоплено и тесно от бумаг. Громов сидел напротив стола Завьялова.

— Имени князя ни тот, ни другой не называют, — проговорил Павел Матвеевич. — Но письмо, что мне принёс Михаил Шишков, журналист «Нового времени», прямо указывает на князя Горчакова. В записке значитесь и вы, Пётр Ильич, да, видно, до вас добраться либо не успели, либо что-то им помешало.

— Этого довольно для привода? — нахмурился поверенный.

— Для привода — да, — следователь придвинул к себе лист, обмакнул перо. — Покушение на убийство, господин Громов, дело публичное. Сегодня же возьму у прокурора постановление и поеду на Фонтанный.

Громов помолчал, потом сказал, понизив голос:

— Прежде, Павел Матвеевич, об одном попрошу. Сейчас у вас по бумагам минувшей ночью у Новой Голландии ранили Ольгу Лужину. В протоколах пишите как есть. Но наружу пусть выйдет другое: у Новой Голландии смертельно ранена графиня Оболенская и к утру скончалась.

— Зачем вам это? — Завьялов поднял на него полные недоумения глаза.

— Те, кто всё это затеял и организовал, должны верить, что добились своего. Покуда они уверены, что графиня мертва, она сама будет в безопасности, а наши руки развязаны. Узнают, что жива, начнут сызнова, и в другой раз могут не промахнуться.

Следователь откинулся на спинку, побарабанил пальцами по столешнице.

— В деле лжи не будет, — произнёс он медленно. — Хорошо, но имейте в виду, что прокурору я всё скажу как есть. Попрошу его молчать всего два дня, больше никак не выйдет.

— Спасибо, этого будет достаточно, — благодарно кивнул Громов. — А мы постараемся отыскать этого Обмороженного и остальных, вероятно, тут замешан не только Горчаков.

— Договорились. — Завьялов поднялся. — Поедете со мной на Фонтанный?

— Да, — Пётр тоже встал. — Хочу видеть лицо князя, когда он узнает, к чему привели его дела…

Особняк на Фонтанке встретил их тишиной.

Завьялов поднялся на крыльцо первым, Громов за ним, следом двое городовых. На стук долго никто не шёл. Наконец, загремел отодвигаемый засов, и в приоткрывшуюся дверь выглянула заспанная служанка. При виде мундиров она молча отступила, давая дорогу.

Князь ждал их в своём кабинете. Алексей Дмитриевич был в халате поверх сорочки, но гладко выбрит, и на лице ни следа сна. Он скользнул взглядом по следователю, чуть дольше задержал его на Громове и обронил бесцветно:

— Господа, поздний час для визитов.

— Завьялов, судебный следователь. У меня постановление о вашем приводе, ваше сиятельство. Убийство и покушение на убийство.

Горчаков брезгливо принял лист, пробежал глазами текст и вернул, не дрогнув.

— Вздор. Подобных распоряжений я не отдавал. — Он взял со стола серебряный портсигар, открыл, выбрал папиросу. — Завтра ваше постановление полетит в урну.

— Проследовать с нами вам всё равно придётся. И есть ещё одно дело, — Павел Матвеевич говорил медленно, не сводя с князя глаз. — Минувшей ночью в курьерском поезде, в купе первого класса, напали на княгиню Горчакову. Вашу супругу. Горничную при ней зарезали, часть багажа пропала.

Папироса замерла у самых губ князя.

— Софья Аркадьевна жива, — продолжал следователь, — однако врач при станции телеграфирует, что надежды нет.

Тишину разорвал бой напольных часов. Громов смотрел на князя и видел, как разом сходит с того и спесь, и привычное высокомерие. Портсигар выскользнул из ослабевших пальцев, глухо стукнулся о паркет и рассыпал папиросы по полу.

— Софья… — едва слышно молвил он.

Горчаков не спросил ничего, не потребовал доказательств. Замер, уставившись в одну точку, и лицо его делалось всё неподвижнее. В кресле сидел уже не блистательный, уверенный в своей силе вельможа, а постаревший на добрый десяток лет человек, у которого только что отняли единственное, ради чего он, должно быть, всё это и затеял.

— Ваше сиятельство, — негромко позвал Павел Матвеевич. — Пора.

Горчаков поднялся тяжело, опираясь о подлокотники.

— Я переоденусь, — бросил он и, едва поднимая ноги, прошёл в соседнюю комнату.

Через четверть часа князь в сопровождении городовых покинул свой дом.

В трактире «У Савельича» в этот час было пусто. Андрей Алексеевич сидел в снятой на втором этаже комнате и ждал. Перед ним стояла бутылка кваса, под рукой лежали перетянутые бечёвкой конверты.

Зуев вошёл, отряхнул шапку, сел напротив, прежде опустив на пол два кожаных саквояжа. Андрей покосился на них с жадным нетерпением.

— Ну? — требовательно спросил он.

— Всё, ваше сиятельство. Оболенская мертва. Глаша передала: привезли её ночью с дырой в груди, хирурга звали, да куда там. К утру преставилась, она всё своими глазами видела. Старика Ратманова достали у его дома. Тяжело ранен, слуги говорят, скоро помрёт. Письмо ваше я подбросил в «Новое время», уверен, на днях выйдет разгромная статья. — Кивнув на сумки, добавил: — Всё, что было при Софье Аркадьевне, забрали.

— Стало быть, дело сделано, — Андрей удовлетворённо усмехнулся. — Я уж думал, ты не справился, — и, взяв конверты в руки, кинул через стол. — Забирай! Видишь, я слово держу.

Семён, быстро просмотрев письма, спрятал их за пазуху.

Андрей же встал, подошёл к саквояжам, нагнулся, рванул застёжку первого, запустил руку. Лицо его медленно вытянулось, наружу он вынул старую мужскую рубаху в засохшей крови, шапку-ушанку…

Ни денег. Ни билетов Лионского кредита. Ничего.

— Где? — выдохнул он. — Где деньги⁈

— Деньги? — Зуев уже стоял позади молодого князя. — Какие деньги, ваше сиятельство? Что в купе было, то и привёз.

— Ты обокрал меня, — просипел Андрей. — Меня!

— Тише, ваше сиятельство, — в руке Семёна сверкнуло узкое лезвие ножа. — Я на своём веку, ваше сиятельство, много кого повидал. И воров, и душегубов. Всякой твари. И ты хуже их всех вместе взятых, — глаза Зуева опасно сверкнули.

— Убьёшь — и что? — нервно вскрикнул Андрей, скаля зубы. — Письма-то у тебя, а копии, дурак, я снял. Лежат у верного человека. Тронешь меня, и лягут они на стол следователю, поедешь ты на каторгу вперёд моего батюшки.

Зуев замер на мгновение, после чего выплюнул:

— Для того меня сначала надо поймать.

И ударил.

Андрей не успел ни вскрикнуть, ни закрыться. Кинжал вошёл сбоку в шею, слова оборвались хрипом. Зуев придержал его за плечо, не дав повалиться на стол, подождал, пока тело обмякнет, положил на кровать. У двери оглянулся на убитого:

— И поделом.

Александра

За эту неделю Петербург успел похоронить меня и воскресить.

Газеты сперва осторожничали, писали о «дерзком нападении у Новой Голландии», о двух убитых сторожах и смертельно раненной даме.

Я сидела в кабинете, закутавшись в шаль, и читала вслух:

— «Как стало известно нашей редакции, нападение, совершённое на минувшей неделе близ Новой Голландии, было направлено не против случайной особы, но против графини Александры Николаевны Оболенской, уже известной нашим читателям по громкому делу о незаконном попечении. Графиня Оболенская, вопреки первым слухам, осталась жива…»

Пётр Ильич, сидевший напротив меня, хмуро молчал.

Ольга последние пару дней чувствовала себя лучше, температура, наконец-то, окончательно спала. За эти семь дней нам не раз пришлось поволноваться за её жизнь — жар не желал сдавать позиции. Склифосовский, приезжавший через день, каждый раз готовил у нас свою чудо-настойку, которую надо было принимать сразу после приготовления.

Я вернулась к газете:

— «Следствие, по сведениям, имеющимся в нашем распоряжении, объединяет это покушение с нападением на профессора Института гражданских инженеров Андрея Львовича Ратманова, а также с найденным письмом, в котором прямо говорится о необходимости устранить Ратманова, Громовых и графиню Оболенскую до поверочной ревизии по делу о мосте у Смольного…»

Я пробежала глазами пару строк, остановилась на зацепившей внимание:

— «Князь Горчаков привлечён по делу об убийстве и покушении на убийство…»

— Газеты любят писать так, будто приговор уже состоялся, — покачал головой Громов.

— «Кроме того, следствие проверяет сведения о злоупотреблениях, допущенных князем Горчаковым в бытность его попечителем над имуществом графини Оболенской: речь идёт о сокрытии доходов имения Покровского, незаконном обременении имения долгами, поддельных отчётах, фиктивных расходах на ремонтные работы и присвоении немалых сумм, принадлежавших владелице», — медленно положив газету на стол, посмотрела на собеседника. — Судить князя будут за всё сразу?

— Да, — просто ответил Пётр Ильич. — Он получит сполна.

Младенца внёс жандармский унтер, бережно державший свёрток из тулупа поверх свивальника. Он сунул мне препроводительную бумагу с печатями.

— Велено доставить вам, ваше сиятельство, по распоряжению судебного следователя. Мать ребёнка, княгиня Софья Аркадьевна Горчакова, скончалась. Новорождённая оставалась при станционном враче до решения о временном попечении и розыска ближайшей родни.

Сверток шевельнулся и тоненько, обиженно запищал, мужчина вздрогнул и торопливо протянул свёрток мне. Я взяла малышку и, отвернув край, посмотрела в красное сморщенное личико.

— Ваше сиятельство, разрешите идти, — сказал он и, поклонившись, поспешил прочь.

Я заторможенно смотрела на закрывшуюся дверь, и, медленно повернувшись к няне, попросила:

— Мотя, скажи, пожалуйста, Прасковье, чтобы согрела молока. И найдите чем перепеленать малышку.

Вскоре девочку покормили, и она, сладко посапывая, уснула на руках няни.

— Что с ней делать думаешь? — тихо спросила Мотя.

— Поищем родственников со стороны Горчаковых или самой Софьи. Полагаю, кто-то да найдётся, будем надеяться, что захотят приютить, — вздохнула я, помассировав виски.

— Ох, жалко дитятко, а если она никому не нужна будет? — погладив щёчку новорождённой, прошептала няня.

— Будем решать проблемы по мере их поступления. Мне нужно поработать, проследи за ней, хорошо?

— Не волнуйся, Сашенька, пригляжу, — кивнула Мотя, и я вышла в коридор.

— Макар, есть разговор, — посмотрела на телохранителя и тот, поклонившись, проследовал за мной.

— Двое наших, Егор и Федот, — начала я. — Есть у них дети малые?

— У Егора жена под Лугой осталась, да детишек двое. Федот бобылём ходил.

Я опустилась в кресло, вдруг почувствовав, как навалилась усталость.

— Разыщи Егорову вдову, отпиши ей, помоги деньгами ли, работой. У нас место Глафиры теперь свободно, можно взять её сюда служанкой. Дополнительно передай, что от меня будет содержание её детям. И про Федота узнай: может, и у бобыля где-нибудь сыщется родня, кому он был дорог.

— Сделаю, Александра Николаевна. Всех, кого можно сыскать, сыщу.

— И ещё, — я посмотрела на него, — про младенца. Узнай, есть ли у Горчаковых близкая родня: тётки, кузены, кто угодно по крови. Ждать, пока дворянская опека и канцелярии сами переберут все бумаги, я не намерена. Так девочка скорее совершеннолетней станет, чем они найдут ей семью.

— А коли всё же никто не сыщется?

— Должны. У таких фамилий родня всегда объявляется, особенно когда запахнет наследством. Даже если того наследства старый дом на Фонтанной. Тут уже надо будет смотреть, что из себя эти люди представляют… Отдавать ребёнка абы кому я не стану.

Интерлюдия

В Москву они приехали утром следующего дня. На вокзале Степаниду оглушило. Народу было втрое против петербургского, носильщики орали, баба с лотком совала всем пирожки. Антон отгородил её плечом от толпы, подхватил саквояж и повёл к выходу, к извозчикам. Степанида поспешала следом, прижимая к груди сумку с бумагами, и боялась только одного: отстать и потеряться в этакой прорве людей.

Остановились в меблированных комнатах на Маросейке. Хозяйка, востроносая немолодая женщина, оглядела Степаниду, после Антона, и цену назвала такую, будто перед ней стояли купцы первой гильдии.

— Дорого, — проворчала Степанида.

— Чисто у меня и клопов нет.

— И в других местах нет. Дам полтора рубля.

Хозяйка недовольно поджала губы, но всё же согласилась. Степанида сама удивилась, как легко это вышло. Дома она бы постеснялась торговаться, а тут отчего-то нет.

Назавтра принялись за дело.

Антон оставил Кузьминичну на час и вернулся уже не один. С ним было двое: один молчаливый, в добротном армяке, другой помоложе, вертлявый, по имени Сёмка, знавший Москву как свои пять пальцев. Сёмку и приставили водить их по городу.

Смотрели три дня. Первый дом был на Покровке, и Степаниде он сразу глянулся: два этажа, и оба можно немедля пустить под контору, одну комнату отдать управляющему, который приедет из столицы. Но Сёмка, обойдя двор, поманил её к водосточной трубе.

— Сыро тут, тётка. Гляди.

По стене от трубы шло тёмное пятно, штукатурка вспучилась и местами отошла. Степанида потрогала, поскребла ногтем.

— Ага, подмокает, — покивала она. — Зимой не углядишь, а к весне потечёт.

Хозяин уверял, что это пустяк, подмажут и забудется. Кузьминична решила не тратить время и уехала.

Второй дом в Замоскворечье был хорош, да цену за него ломили несусветную. Третий стоял в проулке, куда ни один купец по доброй воле не свернёт.

На четвёртый день Сёмка привёл их на Малую Лубянку. Дом был старый, мещанский, в два этажа, с лавкой внизу, которую как раз освобождал прежний съёмщик, разорившийся торговец галантереей. Место бойкое: под боком ряды, контора нотариуса, через улицу трактир, где кормились приказчики. Степанида прошлась по комнатам. Низ, как и верх просторные, под чертёжную в самый раз, окна на улицу.

Хозяин, грузный купец с одышкой, заломил пятьдесят пять рублей в месяц, контракт на год и деньги за первый квартал вперёд.

Степанида Кузьминична даже не моргнула.

— Сорок два.

— Помилуйте, сударыня! — мужчина закашлялся, будто подавился воздухом. — Малая Лубянка! Тут люди мимо рекой идут.

— И мимо же проходят, — отозвалась Кузьминична. — У прошлого арендатора дело не пошло. Окно треснуто, в сенях тянет, в задней комнате сырость, за которую я столько платить не стану.

— Сырость оттого, что топили худо.

— Вот и почините печь.

Купец засопел, достал платок и промокнул шею.

— Пятьдесят. Меньше не отдам.

— Сорок пять и за два месяца вперёд. Контракт на год оставляем. Стекло и печь за ваш счёт.

— Да вы меня разорите!

— Ой ли? Я въеду через неделю и деньги положу сразу. Но расписку напишете как следует.

Купец покосился на Антона, невозмутимо стоявшего у двери, потом снова на Степаниду.

— Деньги сразу?

— Сразу. И неделя на устройство без платы. Пока полы вымоем, подкрасим где надо стены, столы поставим, работников наймём.

— Неделя без платы? — купец хлопнул ладонью по столу. — Да вы что же, сударыня, из меня благотворителя делаете?

— Не благотворителя, а хозяина дома, который хочет получить исправных жильцов. Сорок семь рублей в месяц. За два месяца вперёд.

Купец ещё немного попыхтел, для порядка помянул дороговизну дров, городские сборы и неблагодарных съёмщиков, потом крякнул устало:

— Сорок восемь. И чтоб без задержек.

— Сорок восемь, — согласилась Степанида Кузьминична. — Но неделя на устройство остаётся.

Он помолчал, тяжело поднялся и потянулся к сюртуку.

— Пойдёмте к нотариусу, покуда я не передумал.

Бумаги составляли через улицу, в тесной конторе с мутным окном и шкафом, забитым папками. Нотариус писал быстро, пером поскрипывал так, что у Степаниды сводило зубы. Договор она читала долго, водя пальцем по строчкам, как учил Чагин. На одном месте остановилась.

— А вот тут про поправки за чей счёт?

Нотариус поднял глаза.

— Ремонт за счёт съёмщика, сударыня.

— Так я же отдельно оговорила, что кровлю, трубы, печи и наружные стены за счёт хозяина будут чинить. Перепишите.

Купец заворчал:

— Печь-то рабочая.

— Вот и напишем, коли дымить станет, чинить будете вы.

Нотариус глянул на купца и тот махнул рукой.

— Пишите уж.

Степанида снова уткнулась в договор.

— И про вывеску прибавьте над входом. Без отдельной платы.

— Да что ж это такое…

— Вывеска людей приведёт, пусть народ видит, куда идти!

Купец тоскливо поглядел на нотариуса и буркнул:

— Пишите и это.

Когда всё было подписано и скреплено, Степанида вышла на улицу и остановилась напротив арендованного дома. Ветер тянул вдоль улицы мелкую снежную пыль. Окна глядели темно, в одном стекле белела старая трещина.

Через неделю здесь откроется второе бюро Вороновой.

Антон молча ждал рядом.

— Ну вот, — сказала Степанида, убирая договор за пазуху. — Вроде сладили.

До телеграфной конторы на Мясницкой дошли пешком. Телеграмму Александре она составила коротко: «Помещение найдено. Договор подписан. Условия выгодные. Въезд через неделю. Степанида».

Сегодня была одна лекция, а за ней сразу шла практика. Евдокия пришла немного позже, чем обычно, но всё равно оказалась в числе первых.

В аудитории ещё было холодно. На подоконнике стояла треснувшая чернильница, возле печи кто-то оставил чёрные, погрызенные сзади, калоши. Дуняша выбрала место на первой скамье, достала тетрадь и провела ладонью по шероховатой обложке.

Евдокия до сих пор не до конца верила, что у неё есть собственные вещи, купленные не на последние копейки и не из чужого старья. Бумага была плотная, карандаш хорошо ложился в руку. Она берегла его, точила коротко, чтобы не ломался грифель.

Девицы постепенно собирались. Шептались, пересаживались поближе к подругам, листали вчерашние записи. Одна уронила деревянный футляр, отчего карандаши рассыпались под скамью, и все разом полезли помогать. Евдокия тоже не осталась в стороне, подала ей два карандаша и снова села прямо.

Вскоре дверь распахнулась. Доктор Осип Платонович Соловьёв вошёл быстро. Человек он был очень худой и высокий, с острым носом и противным гнусавым голосом.

— Открыли тетради, — на ходу бросил он. — Сегодня перевязки при ранах, осложнённых нагноением. Кто не усвоит сейчас, пусть потом не плачет у старшей сестры.

Осип Платонович положил на стол лоток с инструментами, несколько мотков бинта и комок чистой корпии.

— Первое. Старую повязку не рвут. Если присохла, отмачивают. Второе. Рана любит чистоту, и не только повязок, но и ваши руки должны быть чистыми! Третье. Бинт кладётся так, чтобы держал, а не перекрывал ток крови.

Евдокия писала быстро, мельчила буквы, сокращала слова, бросая на полпути, но всё равно не поспевала.

— Одного раствора с карболкой мало, надо ещё руки тереть с мылом и щёткой, — продолжал Соловьёв. — Моете до красноты, ногти держите коротко. Запомните хорошенько. И если кому из вас кажется, что можно один раз окунуть пальцы в таз и идти к больному, лучше уходите сейчас. Пользы от такой сестры не будет, одна беда.

У третьей скамьи кто-то тихо хихикнул. Соловьёв поднял глаза и прищурился:

— Вам смешно?

Девица густо покраснела.

— Нет, доктор.

— Тогда прошу вас, не отвлекайтесь и фиксируйте каждое моё слово.

Евдокия дописала последнее предложение и подумала, что не так давно она не знала ни про грануляции, ни про то, что повязка, наложенная неправильно, может испортить хорошую рану.

Да, она работала у Штейна: носила подносы, таскала вёдра, мыла полы, протирала столы, иногда помогала купать больных, тогда она думала, что хорошо устроилась, сироте вообще сложно пробиться. Но сейчас, оглядываясь назад, с грустью признавалась самой себе, что все те заботы были ничтожными, какими-то мелкими, незначительными. То, что она узнаёт и делает сейчас, открывало ей глаза на совершенно другой мир, и она впервые за всю свою недолгую жизнь видела… возможности.

Тут Осип Платонович велел всем подняться; Дуняша тряхнула головой, отгоняя не вовремя одолевшие её воспоминания, и сосредоточилась на занятии.

Тем временем лектор подозвал их всех к столу и, выбрав одну из учениц, велел ей на учебной болванке наложить повязку на плечо. Девица переволновалась, потянула бинт излишне туго.

— Лишить конечность крови хотите? — спросил доктор, вскинув левую бровь.

— Простите.

— Не мне «простите». Будьте внимательнее, иначе потом больному придётся отнять руку.

Евдокия смотрела внимательно. Плечо. Ключица. Бинт надо вести так, чтобы повязка не сползала, но и не давила на рану.

Она невольно подумала об Ольге Аркадьевне.

Сегодня рано утром на Литейный снова приехал сам Склифосовский, чтобы осмотреть рану больной. Дуняша потому и припозднилась на занятие, что ждала его прихода. Девушка жадно следила за умелыми руками хирурга, стараясь запомнить всё до мельчайшей детали.

Ей очень хотелось попасть на практику к гениальному доктору, но каждый раз она так и не решалась поговорить с Николаем Васильевичем об этом. А ещё в ту ночь, когда привезли Ольгу Аркадьевну, Евдокии вовсе не было дома: она дежурила в больнице. Хоть плачь от досады!

Такой случай, и мимо её!

— Фролова! — резко окликнул Соловьёв.

Евдокия вздрогнула от неожиданности.

— Слушаю, доктор.

— Если повязка присохла к ране, что делаете?

— Отмачиваю тёплым раствором, снимаю не рывком, а по краю. Если ткань держится крепко, снова смачиваю.

— Чем промываете?

— Как назначено доктором. Карболовым раствором или кипячёной водой, ежели велят.

— Корпию какую берёте?

— Чистую и свежую. Старую не употреблять.

Соловьёв коротко кивнул:

— Верно. Но впредь постарайтесь не витать в облаках, — после велел остальным: — Можете сесть.

Евдокия вернулась на своё место. Сердце стучало где-то в горле, но ответила она верно, и вроде как не сильно разгневала учителя.

После лекции ученицы отправились на практику. Евдокию определили в женское отделение больницы при Крестовоздвиженской общине, под начало сестры Аглаи Петровны. Та была бабой немолодой, широкоплечей, с тугим пучком седых волос под белой косынкой.

Тщательно помыв руки, Дуняша прошла в палату на двенадцать коек. Высокие окна выходили во двор, слышалось, как дворник разгребает снег во внутреннем дворе лечебницы. Между кроватями стояли ширмы. У двери висела доска с именами больных и назначениями. В углу, на табурете, дремала серая кошка.

Аглая Петровна провела её вдоль коек, при этом чеканя слова:

— У нас новенькие, поступили вчера ночью. Третья — язва голени. Пятая — ожог. Седьмую только обтереть и напоить. На восьмой после операции, туда без меня не лезь. У окна Лукерья, она после родов. Смени её бельё и более не тронь.

На третьей койке лежала немолодая женщина с опухшей ногой. Повязка на голени присохла. Евдокия поставила таз, смочила ткань тёплым раствором и стала ждать, пока не размокнет.

— Долго ты, милая, — проворчала хворая.

— Зато не больно будет.

— Больно всё одно будет.

— Но всё же меньше.

Женщина скептически хмыкнула, но больше не торопила.

Повязка отошла не сразу. Дуняша снимала её маленькими движениями, без рывков, придерживая кожу у края раны. Дно было чище, чем она ожидала, и без дурного запаха. Краснота вокруг ещё держалась, но гноя почти не было.

Аглая Петровна подошла, посмотрела через её плечо.

— Не тяни бинт, видишь, пальцы синеют.

Евдокия ослабила виток.

— Так?

— Так.

После третьей койки была пятая, потом седьмая. Старуха с седьмой всё просила воды, а утолив жажду, тут же забывала, что уже пила, и звала сестёр вновь. Евдокия терпеливо подносила кружку за кружкой и выдохнула с нескрываемым облегчением, когда старушка наконец-то уснула.

К полудню заболела спина. Зато руки уже не так дрожали, как в первые недели работы в этой больнице.

Вскоре санитарка позвала её к дальней койке. На кровати у окна сидела молодая женщина в серой больничной рубахе. Платок съехал ей на затылок, тёмные волосы выбились и обрамляли полное печали с тёмными кругами под глазами лицо. На вид ей было лет двадцать пять, может, чуть больше.

— Лукерья, — позвала её санитарка, — поднимайся. Постель сменим.

Женщина молча кивнула и встала.

Пока они перестилали простыню, Евдокия заметила на рубахе пациентки два влажных пятна. Женщина, перехватив её взгляд, неловко запахнула платок на груди.

— Всё течёт, будь оно неладно, — едва сдерживая набежавшие на глаза слёзы, тихо заметила Лукерья.

— Болит? — сочувствующе спросила Дуняша.

— Терпимо.

Санитарка, женщина болтливая, фыркнула:

— У неё молока на троих хватит. А дитя-то Господь прибрал. Вот и мучается.

— Матрёна! — строго одёрнула её Аглая Петровна от соседней койки.

И та мигом прикусила язык. Лукерья же молча отвернулась к окну.

После обеда Дуняша помогала Аглае Петровне разносить лекарства. Родильница взяла свою ложку без капризов, выпила всё, поморщилась и поставила стакан на тумбочку.

— Ты учишься на сестру милосердия? — спросила она, когда старшая сестра отошла.

— Учусь.

— Хорошее дело, — покивала Лукерья. Помолчала и добавила: — У меня девка была… Муж помер, я и не вынесла горя… Родила раньше срока, видно, потому она и не выжила.

— Простите, — тихо сказала Евдокия.

— За что тебе-то прощать? Мне теперь выписываться скоро. Вернусь на завод, помогу сестре, у неё пятеро. А когда руки дело делают, сердцу легше… Может, тогда и молоко сгорит.

Евдокия опустила взгляд на поднос, не зная, куда себя деть и что сказать. Хотела было пойти дальше, к следующему больному, как её осенило. Она, сделав шаг, так и замерла, даже рот приоткрыла.

Позавчера на ужине Александра Николаевна обмолвилась, что надо бы подыскать кормилицу для дочери князя. Мотя обещала поспрашивать по знакомым. И вот здесь, в палате при общине, сидела женщина с молоком и без ребёнка.

Евдокия медленно повернулась к Лукерье, открыла рот и тут же его захлопнула. Не сейчас и не при всех.

Вечером, когда больных уложили и палата притихла, Дуняша подошла к Аглае Петровне. Та сидела за маленьким столом у лампы и переписывала назначения.

— Аглая Петровна…

— Ну?

— Лукерью скоро выписывают?

Сестра не подняла головы.

— Послезавтра, если жара не будет.

— Она ведь в целом здорова?

— Зачем спрашиваешь? — всё же посмотрела на неё старшая.

Евдокия помялась, но ответила прямо:

— Кормилица нужна. Для новорождённой девочки.

Аглая Петровна отложила перо и некоторое время молчала.

— Лукерья — женщина крепкая, — наконец вновь заговорила она. — Роды были тяжёлые, но она быстро оправилась. Температуры ни разу не было. Грудь здорова, молока много. Кашля я за ней не замечала. Но осмотреть её надо покрепше, прежде чем в дом вести.

— Я понимаю.

— Это хорошо, что понимаешь, — вздохнула Аглая Петровна. — Ладно, поговори с Лукерьей без лишних глаз, только не обещай лишнего.

На следующий день Дуняша с утра была сильно занята: привезли новую больную с ожогом руки. У старухи с седьмой койки поднялся жар. Соловьёв сам пришёл в отделение и долго ругал санитарку за плохо вымытый таз.

Около трёх часов Лукерья присела у окна в коридоре, и Евдокия, улучив момент, подошла к ней.

— Лукерья.

— Чего, милая?

— Ты говорила, молока у тебя много. И работать ты готова.

Женщина посмотрела настороженно.

— Да.

— А… Кормилицей пойдёшь?

Лукерья, округлив глаза, не сразу ответила.

— К кому? — её голос сам собой сел.

— В хороший дом. Девочка недавно родилась, а мать её умерла.

— А отец?

— Отца при ней нет и навряд ли будет. За ребёнком смотрит моя барыня.

— А барыня твоя добрая?

— Добрая, даже не сомневайся.

— Про барынь всякое говорят, — криво усмехнулась Лукерья.

— Моя далеко не всякая. Александра Николаевна — широкой души человек, — вспыхнула Дуняша, на что собеседница вдруг тихо рассмеялась:

— Видно, любишь её?

— Она меня, считай, с того света вытащила. Жизнь мою устроила, вот учиться послала.

— Значит, добрая, — Лукерья опустила глаза на свои руки с широкими натруженными ладонями. — А дитё совсем малое?

— Недели нет.

— Девочка?

— Девочка.

Родильница отвернулась к окну.

— Пойду. Если возьмут, пойду, — в итоге едва слышно ответила она.

Евдокия едва не подпрыгнула от радости, но вовремя сдержалась и спокойно сказала:

— Александра Николаевна сама с тобой поговорит. И Мотя, то есть Матрёна Ильинична, посмотрит. У нас с этим строго.

— Пущай смотрят. Мне скрывать нечего.

Домой Евдокия возвращалась в сумерках. Сани трясло на выбоинах. Ветер лез под воротник. Она прижимала к груди свою сумку с тетрадями и думала, что за один день успела и перевязки делать, и кормилицу найти, и, увы, пропустить очередной визит Склифосовского. И опять обидно было. До слёз.

Оказавшись дома, Евдокия первым делом поднялась к себе, переоделась, тщательно вымыла руки и лицо. Потом взяла чистую корпию, бинт, склянку с раствором и пошла к Ольге Аркадьевне.

Дуняша постучала в дверь и тут же её толкнула.

— Ольга Аркадьевна, это я. Повязку менять пора.

— Доктор утром уже менял.

В комнате больной было крепко натоплено. На столике горела лампа под зелёным колпаком. Ольга лежала на высоких подушках, бледная, с заплетённой на одну сторону косой. Книга лежала раскрытой на одеяле.

— До ночи надо сменить снова, — покачала головой девушка и ласково добавила: — Потерпите, пожалуйста.

— Куда ж я денусь.

Евдокия поставила таз на табурет, разложила всё нужное на чистом полотенце.

— Жар был?

Ольга отрицательно покачала головой. Дуняша приложила ладонь к её лбу.

— Да, жара нет.

— Ты теперь совсем как настоящая сестра.

— Ещё нет, — смутилась девушка. — Мне ещё долго учиться. К тому же надо, чтобы Аглая Петровна перестала смотреть на меня так, будто я сейчас кого-нибудь убью бинтом, — попыталась пошутить Евдокия, при этом аккуратно снимая повязку.

Ольга тихо рассмеялась и тут же поморщилась.

— Не смеши меня. Больно.

Повязка под ключицей держалась хорошо. Крови уже не было, только немного желтоватого отделяемого по краю корпии. Ольга отвернула голову к стене.

— Сильно больно?

— Терпимо.

Евдокия промыла кожу вокруг, положила свежую корпию и начала бинтовать плечо.

— Сегодня на практике была женщина, — заговорила она, отвлекая Ольгу. — После родов. Ребёнок у неё умер, и молока много.

Ольга повернула голову.

— Хочешь о ней рассказать Александре Николаевне?

— Да. Я приведу её сюда.

— Хорошо, ребёнку коровье молоко живот крутит.

Дуняша кивнула, закрепив бинт булавкой.

— Не тянет?

Ольга пошевелила пальцами левой руки.

— Нет.

— Тогда полежите спокойно. Я чай принесу.

— Дуняша…

— Что?

— Я вроде должна жалеть ни в чём не повинного ребёнка, но мне отчего-то… Вовсе её не жаль. Я плохой человек, да?

— Вы хорошая, Ольга Аркадьевна, — Евдокия убрала склянку в корзинку. — Не наговаривайте на себя.

Ольга благодарно улыбнулась уголками губ:

— Спасибо…

На Шпалерной Горчакова держали в одиночной камере на втором ярусе, и на допрос его привели в ту же комнату, где Завьялов в последний раз говорил с Лушковым.

За эти дни князь осунулся, был небрежно брит — на скуле осталась полоска щетины, которую пропустил тюремный цирюльник. Но при этом держался Алексей Дмитриевич привычно прямо и, сев на привинченный к полу табурет, сложил руки на коленях с высокомерным спокойствием.

Завьялов перебирал бумаги не торопясь. В углу за столиком пристроился письмоводитель, у дверей замер конвойный.

— Софью Аркадьевну схоронили вчера, — заговорил Павел Матвеевич, не поднимая головы. — На Смоленском.

Что-то дрогнуло у князя в лице, и он хрипло спросил:

— А ребёнок?

— Её отдали под временное попечение.

— Кому? — всё внутри Горчакова сжалось, он боялся и одновременно жаждал услышать ответ на свой вопрос.

— Александре Николаевне, — остро глянул на него следователь.

Алексей Дмитриевич на мгновение прикрыл тяжёлые веки. Как ни претила ему эта мысль, а уж лучше его дочь будет под опекой Оболенской, чем у той родни, что осталась.

Его троюродный брат Аполлинарий, мелкий податной чиновник в Нижнем, всю жизнь писал ему слёзные письма, клянчил то на векселя, то на лечение жены, а в гостях считал глазами серебро на столе. Этот, прознав, что князь под судом, а род висит на одной младенческой жизни, явится первым: не девочку приголубить, а наложить руку на дом на Фонтанке и на казённую пенсию сироте. Подержит её при себе ровно столько, сколько нужно, чтобы получать за неё деньги, а после сбудет в какой-нибудь захудалый пансион.

Со стороны Софьи было не лучше. Брат её, Аркадий, спустил в стукалку приданое и закладывал чужое добро; тётка по матери держала в Туле меблированные комнаты с дурной славой. Эти прибрали бы внучатую племянницу с тем же расчётом.

Оболенская хоть и зла на него, а ребёнка не обидит. Это князь знал твёрдо.

Сам он навряд ли выберется, каторги не миновать. Бумаги по Покровскому собраны, Власов развязал язык, а деньги, на которые он думал откупиться, отныне ему недоступны.

Завьялов отложил одну папку, придвинул другую.

— Перейдём к делу. Ссуды по Покровскому. Январская и майская, всего восемнадцать тысяч закладными листами. В имение деньги не поступили, на счёт графини тоже. Власов в своей записке указывает на некоего Селиванова, через которого листы пускали в оборот. Селиванова мы нашли. Он показал, кому передавал выручку.

— Власов лжёт, — ровно возразил Горчаков. — Управляющий мог брать на себя что угодно, я за его записки не отвечаю.

— Власов под стражей в Орле и говорит охотно. Лушков, тот молчал… И он, к слову, умер здесь за завтраком. Причина смерти — паралич сердца.

— Жаль старика, — князь и бровью не повёл.

— Жаль, — согласился следователь и сделал какую-то пометку на полях своей тетради, затем выложил на стол сложенный лист. Развернул и держал так, чтобы подследственный смог прочитать текст.

— Это вам знакомо? Письмо, попавшее в редакцию «Нового времени». Подпись «А. Г.». Велено убрать Ратманова, Громовых и графиню Оболенскую до поверочной ревизии. Адресовано Дмитрию, вашему помощнику, которого мы пока ищем.

— Я этого не писал.

— Я знаю, что не писали.

Горчаков удивлённо вскинул брови. Павел Матвеевич подождал, дав паузе повисеть.

— Почерк похож на ваш, дюже похож, но всё же это писали не вы, — продолжил он. — Эксперт выдал заключение, что записка эта подложная, ваше сиятельство. Кто-то очень хотел, чтобы вы пошли под суд за убийство.

В образовавшейся тишине было слышно, как по коридору мимо тяжело прошёл надзиратель.

— Кто? — тихо спросил князь.

— А вот тут я надеялся на вас. — Завьялов сложил письмо. — Людей рядил человек по кличке Обмороженный, он же Семён Зуев, бывший унтер. Через него заказали нападения на графиню и на профессора Ратманова. И на вашу жену в поезде.

Горчаков медленно выпрямился.

— На Софью покушался Зуев?

— Зуев или его человек. Горничную зарезали, княгиню смертельно ранили, багаж, правда, не весь, полагаю лишь то, что представляло ценность, взяли, — следователь, не мигая, смотрел на князя в упор.

Арестант вдруг весь сжался, плечи ссутулились, глаза потускнели.

— Андрей, — с трудом выговорил он, глядя на свои сцепленные в замок руки.

Завьялов, кивнув, перевернул лист.

— Андрея Алексеевича нашли в номерах при трактире за Московской заставой. Убит ножом в шею.

Горчаков не шевельнулся. Руки его так и лежали на коленях, но костяшки пальцев побелели пуще прежнего.

— Кто? — прохрипел с трудом.

— Тот же Зуев, по всему. По версии следствия, они не поделили деньги. Ваш сын, ваше сиятельство, нанял убийцу; подделал ваше письмо и послал душегубов за вашей беременной женой. Зуев же, обстряпав дело, прирезал и его. Вот вам вся цепочка.

Алексей Дмитриевич сидел совершенно неподвижно и смотрел в одну точку на зелёном сукне стола. Лицо его не выражало уже ничего. Завьялов видел такое и прежде и знал, что теперь арестант, либо расскажет всё, либо будет молчать до самого суда.

— Алексей Дмитриевич, — позвал он. — Вы слышите меня?

Горчаков поднял голову. Взгляд был пустой.

— Я устал, — выдавил он с трудом. — Уведите меня.

— У нас не кончен допрос.

— Я более ничего не скажу. Уведите.

Павел Матвеевич смотрел на него ещё несколько секунд, потом кивнул конвойному у двери. Князя подняли под локоть, и он послушно встал, ссутулившись. Тот, кто входил сюда, держа спину прямо, теперь шёл к двери стариковской походкой, мелко переставляя ноги.

Лукерья сидела у окна, расстегнув ворот, и девочка сосала жадно, причмокивая, упираясь крохотным кулаком в грудь.

— Кушает хорошо, барыня, — заметила Лукерья, не поднимая головы. — Спокойная. По ночам почти не будит.

Я смотрела на сморщенное личико и ждала в себе хоть какого-то чувства. Это была дочь человека, который четыре месяца ломал Сашу в закрытой лечебнице для душевнобольных и в итоге свёл бедную девушку в могилу. Передо мной лежал маленький человек, которому не было дела ни до отца под судом, ни до матери в могиле на Смоленском.

Жалости к ребёнку я не испытывала, как и нежности. Но и зла не было, глядя на новорождённую, я не ощущала в себе ненависти к роду Горчаковых, все плохие чувства куда-то делись, растворились без следа.

Имя у неё уже было, об этом позаботилась Мотя. Она дождалась восьмого дня и позвала священника с Большого проспекта. Батюшка прочёл положенную молитву на наречение имени, осенил девочку крестом, и младенца нарекли Татьяной.

— Нельзя дитю без имени, голубка, — вздохнула Мотя, когда священник ушёл. — На восьмой день так положено.

— А почему Татьяна? — спросила я.

— Мученица, которая выстояла, — ответила няня, поправляя край пелёнки. — А этой тоже выстоять надо.

Я не стала спорить. Няня, конечно, была права.

Оставалось крещение, до него ещё было время. Когда наступит срок, придётся звать восприемников и нести девочку к купели. Но я надеялась, что к тому дню всё и решится и ко мне в дом явится кто-нибудь вменяемый из родни Горчакова и заберёт ребёнка себе.

— Если что понадобится, проси у Матрёны Ильиничны, — сказала я, вернувшись в настоящее. — Пелёнки, молоко для тебя, мясо, яйца — всё через Прасковью. Если у Тани будет жар, понос, сыпь, то сразу ко мне или к Дуняше. Хоть днём, хоть ночью.

Лукерья, наконец, подняла глаза.

— Поняла, барыня.

Я кивнула и тихо вышла, плотно притворив за собой дверь.

Вернувшись в кабинет, села в кресло и посмотрела на разложенные на столе листы с проектом будущей лечебницы. Этот заказ я получила чуть больше месяца назад совершенно неожиданно. Клиентка оказалась дамой весьма эксцентричной…

Варвара Алексеевна Морозова выбрала наше бюро лишь потому, что владелицей являлась женщина.

О Морозовых, как и Хлудовых я слышала много, впрочем, о них знали все, у кого был хоть какой-то интерес к торговому миру. В их руках ворочались большие деньги. Очень большие.

Сама Варвара Алексеевна обладала особой репутацией. Она не сидела сиднем на капитале, а строила при своих фабриках больницы и школы, водила знакомство с людьми передовыми, и поговаривали, некоторые из них были весьма неблагонадёжными. Купчиха, которая при всём при этом не жалела денег на нужды бедных.

Степанида Кузьминична сразу привела её ко мне.

Варваре Алексеевне было лет под пятьдесят. Пройдя в мой кабинет, без приглашения села на стул для посетителей, и, не спеша, осмотрелась, задержалась взором на чертёжных листах, которые я специально оставила лежать на столе. Затем её внимательные тёмные глаза остановились на мне.

— Меня предупредили, что вы молоды, — начала она без предисловий. — Но не сказали, что настолько.

— Это как-то может помешать делу? — я не сдержала лёгкой улыбки. — Не рост возвышает человека над землёй.

— Ну-ну, это мы ещё поглядим, — она тонко улыбнулась в ответ. — Прежде чем мы приступим, скажите, имеется ли у вас необходимое для дела образование?

Вопрос был законный, и я к нему была готова. Сама себе задавала его, и не раз. И даже навела справки.

Соответствующего диплома у меня, естественно, не было. И в России получить его я не могла — ни Институт гражданских инженеров, ни Академия художеств женщин к себе не пускали, а частных курсов, где барышню учили бы строительному делу всерьёз, в Петербурге ещё не завелось.

За дипломом придётся ехать за границу.

В Цюрих, где при университете был политехникум со строительным и архитектурным отделением, в который могли поступить и женщины. В Париж, в Сорбонну. Можно было и за океан, в Североамериканские Штаты, где женщины оканчивали тамошний технологический институт и выходили оттуда архитекторами. А можно и вовсе недалеко, в Финляндию, где несколько лет назад девице выдали архитектурный диплом по особому дозволению.

Мысль эта сидела во мне давно и прочно, рано или поздно бумага понадобится. Я не хотела выпускать крупные проекты, которые собиралась вести сама, под чужим именем, хоть бы и Звонарёва. Честолюбие, будь оно неладно.

— Образование, Варвара Алексеевна, у меня домашнее, — сказала я. — Но учитель был такой, какого ни в одной академии не сыщешь. Мой отец, Николай Александрович Оболенский, инженер путей сообщения. Я выросла за его чертёжным столом. Он ставил мне руку, прежде чем я выучилась грамоте, и спрашивал с меня строже, чем спрашивают со студента.

Морозова слушала, не перебивая.

— Диплом я получу, — добавила всё тем же деловым тоном. — Для этого придётся уехать за границу, и я уеду, когда смогу. Но выполнить ваш заказ мне вполне по силам.

Купчиха молчала долго, явно что-то взвешивая и прикидывая риски.

— Время, Александра Николаевна, бесценный ресурс. Если вы за оговорённый срок не предоставите мне полный прожект, значит, я потрачу в ожидании драгоценные месяцы. В этом случае я не заплачу вам ни копейки. Готовы ли вы принять такое моё условие? — и склонила голову к плечу, ожидая, судя по блеснувшим насмешкой глазам, что я пойду на попятную и откажусь.

— Хорошо, — без раздумий ответила я, — но имейте в виду, как только вы расскажете, что хотите построить, я назову сумму, и вы не будете торговаться.

— Ха! — рассмеялась Морозова. — Смелая! По рукам! — и, встав, протянула мне раскрытую ладонь. Это было необычно, но я решительно и крепко её пожала.

— Итак, — снова сев, перешла к сути вопроса Варвара Алексеевна. — Я хочу выстроить лечебницу для бедных. Точнее, две, одну здесь, в столице, вторую в Москве. Обе по одному проекту. Больницы будут бесплатными, чтобы принимали без разбора звания и веры…

Я слушала и понимала, что передо мной заказчик редкой породы — такой, который знает чего хочет.

— Участки уже куплены.

— Две одинаковые лечебницы по одному проекту, — задумчиво протянула я. — Проект делается один раз, привязка к участку отдельно для каждой, это малая часть работы. Вы платите за чертежи единожды, а получаете две лечебницы. И обе по одному образцу.

— Я умею считать деньги, Александра Николаевна, — коротко усмехнулась собеседница. — Сколько вам нужно времени на этот прожект?

— До конца весны. К тому же я собираюсь открыть второе бюро в Москве, так что всё будет куда проще, чем кажется.

Морозова приподняла брови, и в глазах её сверкнуло одобрение, смешанное с уважением к моим замыслам. Теперь она видела перед собой не только молодую барышню, но и серьёзного человека, с которым можно иметь дело.

— Готовьте прожект, Александра Николаевна. Я вернусь через месяц, удивите меня, и тогда мы составим договор и пропишем сумму. Только цену не ломите.

Когда за ней закрылась дверь, я, стоя посреди кабинета, медленно выдохнула. Первый большой проект, от него будет зависеть очень и очень многое.

Мелкие заказы кормили бюро исправно. Перестроить лавку, разбить квартиру на доходные комнаты, сделать смету купцу под склад — работа верная, да и имя расходится по городу. Но это была капля в море, и я прекрасно это понимала.

Крупный проект устроен иначе, будь то больница или доходный дом в пять этажей, фабричный корпус — это не неделя работы и даже не месяц. Сперва обследование участка, потом эскизы, согласования с управой, переделки по замечаниям, рабочие чертежи, сметы, надзор за строительством. Полгода, год, иногда больше. Хлопот вдесятеро больше против лёгких лавочных перестроек, коими сейчас занимается моё бюро.

Зато и платят за такое по другой мерке. Один серьёзный заказ давал больше, чем десяток мелких, и давал то, чего мелкие дать не могли, — вес. К человеку, который выстроил городскую лечебницу, идут уже с другими заказами и говорят иным тоном.

Морозова приехала ровно через месяц, день в день.

В большой гостиной сдвинули столы и накрыли их сукном. На них я разложила всё то, что мы успели сделать с ребятами за эти четыре недели.

Варвара Алексеевна вошла, окинула взглядом столы и удивлённо приподняла брови.

— Однако, — заметила она. — Я думала, вы покажете мне два-три листа.

— Два-три листа, Варвара Алексеевна, это не проект, а пустое обещание, — пожала плечами я. — Извольте по порядку. Это задание: сколько коек, какие отделения, кого и как будут принимать. Прежде чем чертить, надо знать, что именно строишь. Если я что-то поняла неверно, поправьте сейчас, потому что потом это обойдётся дорого.

Морозова взяла лист, вчиталась в мелкий текст.

— Всё верно, — наконец-то кивнула она. — Более того, вы упомянули родильное, спасибо, что учли. Продолжайте.

— Это ситуационный план пока по вашему столичному участку. Я на нём была лично, а московский мои люди посетят позже. Вот, взгляните: здание я ставлю не как придётся, а по солнцу. Палаты окнами на юг и восток, чтобы в них с утра бил свет. Прозекторскую и службы увожу на север, в тень…

Варвара Алексеевна склонилась над бумагами, и, изучив всё, кивнула, а я повела её дальше, по генеральному плану.

— Вот как всё садится на участок целиком. Главный корпус, заразный павильон на отшибе. Хозяйственный въезд сбоку, с отдельными воротами. Покойницкая в дальнем углу, тоже со своим выездом.

— Вы и о покойницкой подумали, — удивлённо заметила Морозова.

Далее пошли поэтажные планы.

— Цоколь, первый этаж, второй, чердак. Здесь приёмная, тут комната врача и рядом для фельдшера. Перевязочная и аптечная; палаты по восемь коек, между ними пост сестры. У каждой кровати место для тумбы, между койками полтора аршина, чтобы было легче подойти к больному.

Варвара Алексеевна слушала молча, изредка беря в руки разложенные перед ней бумаги.

— Теперь то, ради чего стоит идти ко мне, а не к другому, — сказала я и положила перед ней разрез. — Это здание в рассечённом виде, будто его разрезали ножом сверху донизу. Видите вот это перекрытие над операционной? Оно несгораемое. Это бетон с железными прутьями внутри. Если внизу, не приведи бог, займётся пожар, это перекрытие не прогорит и не рухнет, и операционную не завалит горящими балкам. Я заложила несгораемые перекрытия только над операционной и над аптечной, где огонь опаснее всего.

Варвара Алексеевна долго смотрела на разрез, лицо из просто слегка удивлённого становилось шокированным. Она медленно подняла на меня глаза.

— Есть ещё что-то? — негромко спросила она.

И я подвинула к ней два последних листа.

— Это записка. В ней коротко изложено всё, что я сейчас рассказала, чтобы вы могли перечесть на досуге и показать кому угодно. А это смета-прикидка — во что обойдётся постройка каждой лечебницы. Не до копейки, конечно, но порядок суммы здесь верный, чтобы вы знали, на что идёте.

Купчиха взяла смету, пробежала глазами столбцы цифр. Считала она быстро, я видела, как двигаются её губы.

— Вот вроде и много вы мне показали, но как будто чертежей должно быть больше, целый воз, — вдруг заметила она, подняв голову.

— Верно, — кивнула я. — Варвара Алексеевна, это лишь эскизный проект, по нему мы с вами уговариваемся и подписываем договор. А после начнётся рабочий: фундаменты под каждый узел, разводка отопления, воды, стоков, вентиляции, спецификации, постатейная смета. Вот тогда и будет воз, сотни листов, и делать их мы будем не один месяц. Сейчас же вам нужно решить, хотите ли вы работать с моим бюро.

Потенциальная заказчица выпрямилась, обвела взглядом столы ещё раз, пожевала губами, прикидывая что-то в уме.

— Вы это всё подготовили за месяц?

— Да, — кивнула я.

Она помолчала, постукивая указательным пальцем по краю стола.

— Я думала, вы нарисуете мне просто красивый дом, Александра Николаевна. А вы подошли к делу со знанием и тщанием, какого я от вас вовсе не ожидала… И какова сумма?

— Шесть тысяч за проект и привязку обеих лечебниц к участкам, Варвара Алексеевна. Сюда входят все рабочие чертежи, расчёты и сметы — и по петербургской, и по московской. Надзор за постройкой пойдёт отдельной статьёй: здесь его веду я, в Москве моё второе отделение. С проектом и надзором за обеими лечебницами выйдет девять тысяч рублей.

— О как! — не скрывая эмоций, крякнула купчиха и вдруг широко улыбнулась: — Что же, Александра Николаевна, — лёгкий хлопок раскрытой ладонью по столу, — договорились!

Я аж выдохнула с облегчением, только сейчас почувствовав, как напряжение сковало плечи.

— И вот ещё что, — задержалась она у двери. — Родильное отделение. Сделайте его побольше, чем рассчитали. Я этих баб знаю, они повалят.

Перед сном я уделила время разбору бумаг по мосту.

Дело шло своим ходом, и шло хорошо. Государственный контроль запустил машину, которую теперь не так легко остановить. Вяземский затребовал журналы и сметы, Филиппов поверх него надавил по своей линии, и где-то за всем этим маячила тень человека, о котором я знала из учебников истории.

Сергей Юльевич Витте.

Мост у Смольного шёл по бывшему его ведомству, и казённые деньги, утёкшие в чужой карман, непременно должны его заинтересовать. Пока он для меня был только именем в наших разговорах. Но я уже прикидывала варианты, каким образом этот человек сможет помочь мне в моих планах.

Война на Дальнем Востоке придёт через десять лет, а следом девятьсот пятый год, выросший в том числе из этого поражения.

Отменить войну мне не под силу, но заиметь вес в деловых кругах и дать расчёты по снабжению — вполне, время для этого, как и возможности, у меня есть. И тогда все мои выкладки будут звучать убедительно для того, кто считает деньги империи и не хочет их жечь впустую.

Я отложила бумаги по мосту и, отомкнув ключом нижний ящик стола, достала два листа.

На первом был изображён автомобиль, какой можно увидеть нынче, в девяносто четвёртом. Высокий короб на тонких колёсах со спицами, как у велосипеда. Рессоры, открытый облучок, куда садится водитель, ничем не прикрытый от ветра и грязи. Фонарь со свечой сбоку. Каретник делал кузов, как делал его сто лет до того, только вместо оглобель спереди торчал мотор. Вот уж точно — повозка, потерявшая лошадь.

А на втором… На втором листе я нарисовала «Победу».

Цельный кузов одной плавной линией от капота до покатой кормы. Никаких подножек и отдельно торчащих крыльев и фонарей. Колёса убраны под крыло, борта гладкие, лобовое стекло как часть корпуса, а не доска, приставленная от ветра.

Капля.

Тело, обтекаемое воздухом.

Я перебирала в уме и другие варианты. Был и круглый смешной немецкий жучок, и наши Волга с Москвичом. Но рука сама раз за разом выводила именно «Победу»… Я провела пальцем по плавным линиям авто и вспомнила Костю. Второй мой муж читал лекции не только для своих студентов, но и для меня, чертя за чаем прямо на салфетках, как в его любимых машинах всё устроено, начиная от двигателя, заканчивая последним болтом в коробке передач. Я, естественно, слушала невнимательно, думала о своих фасадах, кивала невпопад и ждала, когда он закончит. Мне было скучно. Бывший супруг обижался, говорил, что со мной всё равно, что со стеной беседовать…

А теперь, сидя тут, я мечтала воплотить в жизнь свой самый смелый проект, державшийся на тех самых салфеточных чертежах, которые я, увы, слушала вполуха.

За окном падал снег, ветки дерева, росшего рядом с домом, скребли по стеклу. Воспоминания о Косте разбередили душу. А я ведь вполне могла быть счастливой рядом с ним… Если бы проявила толику интереса к тому, чем он столь страстно увлекался.

Я снова посмотрела на рисунки, лежавшие передо мной.

Итак, назавтра у меня несколько встреч, в том числе с Громовым-младшим, а после я отправлюсь в гости к Яковлеву, затем наведаюсь к Фрезе. И ещё навещу Костовича, почему бы не объединить их всех в одну команду?

На губах сама собой расцвела предвкушающая улыбка. Дух авантюризма, иногда прорывавшийся наружу, настойчиво шептал: у нас непременно получится нечто совершенно грандиозное!

Я приехала на четверть часа раньше и Архип сразу проводил меня к Громову. Мотя решила устроиться в приёмной. Дверь, ведущую в кабинет, оставили слегка приоткрытой, чтобы компаньонка могла видеть подопечную со своего места, но при этом не имела возможности подслушать разговор.

Пётр Ильич при виде меня тут же встал из-за стола, чёрные глаза смотрели тепло и цепко.

— Александра Николаевна, рад вас видеть. Прошу, присаживайтесь.

— Добрый день, Пётр Ильич, спасибо, — и села на стул напротив. — По вашему лицу вижу, новости меня ждут интересные, — улыбнулась я.

Он усмехнулся в ответ и, вынув бумаги из ближайшей к нему папки, разложил их перед собой.

— Весьма. Итак, следствие свело всё воедино, и я могу сказать вам, по каким статьям пойдёт князь Горчаков, — Громов придвинул лист, исписанный его убористым почерком. — Слушайте. Первое и главное — растрата и присвоение имущества подопечной в Покровском. Сокрытый оброк, проданный на сторону строевой дуб, списанный на короеда, племенные лошади, выведенные под видом падежа. Ремонт мельницы и амбаров, которого не было. Всё это пошло в дело, и за каждой цифрой стоит свидетель или документ. Власов под стражей в Орле и говорит охотно. Селиванов, через которого пускали в оборот ссудные листы, показал, кому отдавал выручку. Тут князю не отвертеться, — Пётр перевёл палец ниже. — Второе. Подлог отчётов опекунскому присутствию. Он год за годом подавал в опеку ложные ведомости, где доходы с имения значились вдвое меньше, а расходы вдвое больше истинных. Это уже не растрата, это подделка официальных бумаг. Третье. Получение ссуд обманом и их присвоение. Заложил приписные земли, где мог по форме. И куда дел неизвестно.

Я слушала и понимала, что князю уже не выбраться. Совсем, никак.

— А лечебница? — спросила я. — То, что он сотворил со мной?

— Дело о подложном медицинском заключении идёт отдельным узлом, — кивнул Громов. — Тут с ним пойдут под суд Штейн и Пчелин. Заключение о вашем безумии состряпали по сговору, за деньги, и теперь это доказано показаниями. За незаконное лишение свободы и подлог врачебного свидетельства отвечать будут все трое.

Он помолчал, постукивая указательным пальцем по краю стола.

— А вот с нападениями сложнее, — понизил голос собеседник. — Я буду честен с вами, Александра Николаевна, чтобы вы не питали ложных надежд. Письмо, которое всплыло в редакции с приказом убрать Ратманова, Громовых и вас, оказалось подложным. Его писал не князь. Эксперт установил, что почерк подделан, и подделал его покойный Андрей, чтобы свалить вину на отца. Так что прямых улик, что заказывал убийства сам Алексей Дмитриевич, у следствия нет. Зуев и Рыбаков скрылись, и отыскать их навряд ли удастся.

— То есть за покушения ему ничего не будет, — медленно проговорила я.

— Вероятно, да, — Громов посмотрел мне в глаза. — Но за всё остальное он лишится всех прав и будет отправлен на каторгу, либо в ссылку в места не столь отдалённые. Князь Горчаков перестанет быть князем, лишится имени, состояния, дворянства. Для такого человека это, поверьте, тяжелее иной плахи.

Я кивнула. В груди ворочалось глухое удовлетворение оттого, что петля, которую он готовил для меня, в итоге затянулась на нём самом.

— Я привезла бумаги отца, в которых он фиксировал свои выводы касательно происходящего в Покровском, возможно, эти записи помогут вам. Отец ещё при жизни заподозрил, что с доходами имения неладно. Он сверял оброчные ведомости с тем, что приходило на счёт, и расхождения выписывал отдельно, по годам. То есть недоимки шли уже тогда, при живых родителях. Получается, Горчаков запустил руку в Покровское не после их смерти, а много раньше. И… — я посмотрела в чёрные глаза собеседника, — это лишь подозрение, интуиция, как хотите назовите… Вероятно, маму и папу убили, чтобы эти записи не были обнародованы.

Громов ответил не сразу. Он взял привезённую мной тетрадь, раскрыл, пробежал глазами несколько страниц, задержался на колонках цифр. Лицо его стало сосредоточенным, замкнутым.

— Записи я возьму и изучу, — кивнул он наконец. — Если ваш отец сверял ведомости со счётом и помечал расхождения по годам, это и впрямь дополнит то, что раскопал Ульянов, и подопрёт обвинение с другого конца. А вот про остальное, Александра Николаевна, я вас попрошу: вслух этого больше не говорите, — Пётр посмотрел на меня тяжело. — Не потому, что я вам не верю. Я как раз вам верю, и в том вся беда. Я слишком хорошо знаю, на что способен этот человек. У меня брат сгорел в подожжённом доме, и это назвали несчастным случаем. Так что, полагаю, экипажу, вёзшему ваших родителей, помогли опрокинуться.

В кабинете стало тихо.

— Но подозрения или интуицию — всё это к делу не пришьёшь, — продолжил он спокойнее. — Хуже того, подобные догадки опасны. Стоит вам заявить, что Горчаков убил ваших родителей, и у вас потребуют доказательств, коих нет. А защита обернёт это против вас же: вот, мол, и сама истеричка, всюду ей мерещатся убийцы, недаром её держали в лечебнице. Вы сами дадите им в руки оружие против вас.

Он был прав, но от его правоты делалось только горше.

— Поступим так, — мужчина подался вперёд. — Тетрадь я приобщу как свидетельство по Покровскому, по растрате. Тут она законна и сильна. А мысль вашу, что родителей убрали из-за указанных в ней данных, проверю тихо по своим каналам. Подниму обстоятельства того несчастья на мосту: кто правил, разыщу свидетелей. Если там что-то есть, я найду.

— Хорошо, — вздохнула я, думая над тем, что надо бы отыскать Митю Рыбакова и подключить к этому всю свою разведку, пацанва найдёт его, если он ещё в Питере. Уверена, помощник князя знает много, если не всё о тёмных делишках господина.

— Александра Николаевна, — добавил поверенный, когда провожал меня до двери. Он уже привычно задержал мою руку в своей, и я ощутила тепло его ладони сквозь перчатку, — берегите себя. Зуев на воле, а вы ходите по городу без должной опаски.

— У меня есть Макар и его ребята, их не видно, но они следуют за мной, будьте уверены, в обиду меня не дадут.

— И всё же наймите ещё стражей… Вы очень дороги мне, Александра…

От этих негромко произнесённых слов, время остановилось. Его признание заставило моё сердце забиться быстрее. Мы смотрели в глаза друг другу, и я не находила в себе сил разорвать контакт.

Пётр наклонился ниже, я ощутила его тёплое дыхание на своей коже…

— Кхм-кхм, — подала голос Мотя, вдруг нарисовавшись на пороге.

— Простите, — хрипло выговорил Громов, с явной неохотой отпустил мою руку и сделал резкий шаг назад. — Хорошего вам дня, Александра Николаевна. И ещё, совсем забыл… Матушка и отец зовут вас в воскресенье к обеду. Придёте?

— Приду, — эхом отозвалась я и вышла в приёмную. Мотя тут же пристроилась рядом со мной. Я, вежливо попрощавшись с Алексеем Митрофановичем, пошла прочь.

Вышла на улицу и замерла, глядя перед собой ничего не видящим взором. В душе царило смятение, которое появлялось каждый раз, когда Пётр приближался ко мне на расстояние меньше метра.

— Влюбилась моя голубка, — по-доброму проворчала няня. — Пётр Ильич — достойный человек, если начнёт ухаживать, не отталкивай. А то вона, тот твой женишок, как у тебя беда с родителями случилась, испарился, только его и видели.

Я удивлённо покосилась на Мотю, но ничего не сказала. Тряхнув головой, с помощью Макара забралась в сани.

Итак, сердечные дела подождут, впереди три важные, можно сказать, судьбоносные встречи.

Сегодня я ехала собирать свою команду.

В санях, кутаясь в шубу, я в десятый раз перебирала в уме, что скажу. Папка с эскизами лежала у меня на коленях, и я придерживала её обеими руками, словно боялась обронить. В этой папке было моё будущее. Мне очень хотелось верить, что эти гениальные люди меня поймут.

Экипажная фабрика «Фрезе и К°» помещалась в Эртелевом переулке, в доме номер десять. Пётр Александрович Фрезе, горный инженер по образованию, человек под пятьдесят, дворянин, перенял дело у старого каретника Неллиса и поднял его так, что экипажи, сделанные на его фабрике, были известны всему высшему обществу Петербурга.

Прошлым летом он был в Чикаго, представлял свои экипажи на Колумбовой выставке и привёз оттуда бронзовую медаль. Человек умный, дельный, сам не чуждый изобретательству — он держал привилегию на собственную систему рессор.

А мою привилегию на «Бегунок Оболенской», как было решено назвать кульман, ещё не выдали. Но Пётр Ильич уверял, что это дело небыстрое и нужно просто набраться терпения.

Фабрика встретила меня запахом лака и клея, свежей кожи и опилок. Куда ни кинь взгляд, везде стояли кареты на разных стадиях работы: одни голым остовом, другие уже обтянутые, лоснящиеся чёрным лаком. Мастеровые в фартуках сновали между ними, где-то визжала пила, а ей вторил перестук молотков. Приказчик провёл меня через всё это в контору, где меня и ждал хозяин.

Пётр Александрович оказался крепким, плотным мужчиной с короткой седеющей бородой и спокойными, усталыми глазами. Фрезе в кабинете был не один, на кресле напротив стола сидел, закинув ногу на ногу, поджарый мужчина, с прямой спиной и резкими чертами лица, одет сдержанно, но богато. Что-то в том, как он держался, выдавало бывшего военного.

— Александра Николаевна Оболенская, — представил меня приказчик и вышел.

— Доброго дня, Александра Николаевна, — Фрезе встал, как и его гость. Оба слегка мне поклонились.

— Добрый день, Пётр Александрович. Матрёна Ильинична, моя компаньонка, — представила я свою спутницу.

— А это Евгений Александрович Яковлев, мой добрый знакомый, — в свою очередь, представили нам второго мужчину.

Ого! Удача! Оба мастера сейчас передо мной: каретник и моторщик, тело и сердце будущей машины! Сама судьба свела нас тут, чтобы я могла говорить с обоими сразу. Хороший знак.

— Прошу, присаживайтесь, — кивнул Фрезе на диван, стоявший поодаль. Мы с Мотей устроились на мягком сиденье. — Итак, я получил вашу записку, а теперь расскажите подробнее, что вас привело ко мне, сударыня? — в голосе его звучала любезность человека, принимающего именитую клиентку. Он явно ждал, что я закажу коляску.

— Я приехала не за экипажем, Пётр Александрович, — начала я, стараясь не показать волнения. — У меня для вас есть деловое предложение. По счастливой случайности господин Яковлев тоже здесь, ведь оно касается вас обоих.

Я раскрыла папку и положила на стол первый лист.

— Вот это вы оба видели в Чикаго. Самодвижущийся экипаж. Мотор вместо лошади. Бенц, Даймлер, французы из Панара. Диковина, над которой смеются в газетах.

Выложила второй лист рядом.

— А вот это — то, что я бы хотела воплотить в жизнь. Не повозка с приставленным мотором, а единое тело. Цельный, обтекаемый кузов, колёса под крылом. Никакого облучка и рессор каретного типа. Машина, которая пойдёт по дорогам России и вытеснит лошадь начисто.

Следом на стол легла третья бумага.

— А это мои выкладки.

В конторе повисла тишина. Мужчины наклонились над листами. Яковлев смотрел, скрестив руки на широкой груди. Фрезе нахмурился, сведя кустистые брови в одну линию.

На третьем листе они задержались дольше. На нём были мои расчеты. Сопротивление ходу я развела на две силы, потому что ведут они себя по-разному, и путать их нельзя. Первая — упор воздуха. Он растёт с квадратом скорости: вдвое быстрее — вчетверо тяжелее. И зависит от формы. Угловатый короб тормозит всей площадью, обтекаемое тело идёт легче в разы. Точного множителя я не писала, его берут из опыта, которого мне взять негде. Оставила отношение: короб против капли — раза в два, если не больше. Вторая — сопротивление качению. Эта сила от скорости почти не зависит, держится за вес. Цельная резина по укатанной дороге — около полутора фунтов на пуд. Про пневматику я пока не обмолвилась ни словом, держала её про запас. И главное. Мощность есть сила на скорость. Упор воздуха идёт по квадрату, значит, мощность против него уже по кубу: разгонишь вдвое — мощности нужно в восемь раз больше. Эту строчку я подчеркнула дважды. Потом прикинула в числах. Машина пудов пятьдесят, ход двадцать вёрст. На качение уходит силы две-три, на воздух при гладком теле — меньше четверти. С потерями около пяти. Ровно столько, сколько мотор Яковлева даёт сейчас. Этот итог я заключила в рамку.

— Я предлагаю вам, — продолжала я, и голос мой зазвенел от напряжения, — построить такую машину вместе. Вы, Евгений Александрович, создадите мотор, сердце автомобиля. Ваши двигатели хвалил сам Менделеев, я знаю. За вами, Пётр Александрович, кузов и ходовая часть. С меня замысел и деньги. Я вижу, какой эта машина должна быть, я могу её начертить, и у меня есть средства, чтобы за всё заплатить.

Я ждала их решения. Сердце колотилось где-то в горле.

Фрезе выпрямился первым, поскрёб бороду, посмотрел на меня, потом на рисунок, снова на меня, и на лице его проступило снисходительное выражение. Так глядят на ребёнка, прибежавшего хвастать пустяковой находкой.

— Сударыня, — он заговорил медленно, будто подбирал слова попроще для непонятливой. — Я этим тридцать лет живу. Кареты, коляски, дрожки — всё через мои руки прошло. И вот что скажу, — он постучал пальцем по обтекаемому боку «Победы». — Это что у вас такое? Не разберу. Калоша калошей. Жук какой-то на колёсах. Ни рессор, ни облучка. Кучеру, прощения прошу, водителю, где сидеть? А обтянуть это чем думаете, кожей? Так она на горбах в складку ляжет. И краска по такому боку на первом солнце пойдёт трещинами. Рисуете вы славно, тут не отнять, да ремесла под рисунком не видать. Я брички ладил, когда вас ещё на свете не было. Уж поверьте мне, старику, пустое всё это.

— Выйдет, Пётр Александрович, — я подалась к нему. — Не сразу, но выйдет. Гладкий кузов идёт сквозь воздух легче угловатого, на ходу его будет меньше мотать. Цельный короб прочнее, чем остов на тонких стойках. Это законы природы, а не моя прихоть.

— Законы природы, — хмыкнул он в ответ. — А на какой скорости вы воздух резать собрались? Двадцать вёрст ваша машина выжмет, и то под горку. Тут не про воздух думать надо, а как бы на ухабе не растрясло.

Я повернулась к Яковлеву, ища поддержки. Он-то моторщик и должен видеть дальше каретника.

— Евгений Александрович, вы делаете двигатели и понимаете, что за этим будущее.

Яковлев разомкнул руки и заговорил спокойно, рассудительно, и оттого его слова ранили больнее ворчания Фрезе.

— Будущее, сударыня, возможно, и за этим. Я не спорю. Но будущее — это не завтрашнее и не послезавтрашнее… У меня завод. Шесть десятков рабочих, литейный цех, оборот под три четверти миллиона в год. Я делаю двигатели, которые покупают, на которые есть спрос сегодня. Стационарные моторы для мельниц, насосов и мастерских. Это дело, которое кормит. А вы предлагаете мне бросить все силы на коляску с мотором, которую неведомо когда удастся довести до ума, и неизвестно кто купит. И купят ли? Уйти в ваш прожект ради чего?

— Чтобы быть первыми, — я вскинула подбородок.

— Это хорошо, голубушка, да только покупатель вперёд продавца не родится, — Яковлев говорил без насмешки, оттого выходило обиднее. — Машина ваша покуда забава для тех, кому деньги жгут карман. А я кому её продам? Мельнику, который за мотор для крупорушки торгуется до хрипоты? Учить меня, моторщика, каким быть мотору, да ещё с жуком этим на бумаге — нет, увольте. Блажь это, как ни поверни, мечта избалованной барышни.

Кровь бросилась мне в лицо. Я хотела ответить резко, едва сдержалась. Спорить, доказывать, что я не «избалованная мечтательница» было бесполезно.

— Значит, отказываете.

— Отказываем, — Фрезе развёл руками без злобы. — И вразумить хотим заодно. Подрастёт дело, моторы окрепнут, дороги выправят, вот тогда и приходите.

— Благодарю за прямоту, — я собрала листы обратно в папку, и руки мои, к счастью, не дрожали.- Не стану более отнимать у вас время.

Проводили меня учтиво, Фрезе сам отворил дверь конторы. На пороге Яковлев бросил мне вслед, беззлобно:

— А рисуете и считаете вы славно, сударыня. Выкладки я проглядел, всё сходится. Жаль таланту на пустое уходить.

В санях я позволила себе выдохнуть. Обида поднималась изнутри, горячая, душная. Я смотрела в окно, на проплывающие мимо серые фасады, и ничего из этого не видела. Перед глазами стояли два лица: ворчливо-снисходительное Фрезе и спокойно-рассудительное Яковлева.

Я ведь так хорошо всё придумала. И была уверена, что они увидят то же, что вижу я. Но облом-с… Меня жёстко спустили с небес на землю, аж дыхание из груди выбили. Самое горькое было в том, что эти дельные, умные люди, по-своему правы. Для своего времени правы. Машина и вправду была пока забавой. Моторы слабы, дороги скверны, да и спроса не было.

Они не знали то, что знала я. И требовать от них поверить в то, чего они не понимают, с моей стороны будет глупостью.

Но от этого понимания не делалось легче. Мой замысел, выношенный, выстраданный, разбился о глухую стену неприятия.

Что же, поворачивать домой не буду, как и планировала, навещу Костовича. Правда, в этот раз я ехала уже без всякой надежды. Вынув эскиз с «Победой» и карандаш, ниже начала чертить колесо в разрезе. Резиновая трубка вокруг обода, внутри воздух под давлением.

Это был мой козырь. Возможно, стоило выложить его Фрезе и Яковлеву, но поздно посыпать голову пеплом.

Очень многое решают дороги, которых в здешних реалиях, считай, и нет — одни направления.

На сплошной резине нашу колею машина не пройдёт, её просто вытрясет, разболтает каждое соединение. Воздушная шина толчки сгладит. Колесо пройдёт по выбоине и не передаст удар на раму. Дунлоп такие уже ставил на велосипеды, но на тяжёлую машину пока не догадался поставить никто. Закончила, подписала снизу: «Шина воздушная. Выход для дурных дорог».

Об Огнеславе Костовиче я знала немного, но достаточно, чтобы не ждать чуда. Гений, изобретатель от бога, человек, который построил двигатель внутреннего сгорания, кажется, раньше самого Бенца. Который придумал арборит, дерево-камень, прочнее иной стали. И он замахнулся на исполинский управляемый воздушный корабль, дирижабль «Россия», и положил на него годы и состояние. Но, увы, остался ни с чем: непризнанный, осмеянный, разорённый, увязший в тяжбах с кредиторами. Если уж сытые и рассудительные Фрезе с Яковлевым посмеялись надо мной, то этот, битый жизнью, и подавно не станет связываться.

Мастерская его помещалась на отшибе, в неказистом строении. Здесь витали ароматы плесени и сырости, и тянуло химией, я едва удержалась, чтобы не почесать нос, настолько едко пахло. Внутри царил творческий беспорядок: повсюду громоздились свёртки и книги, журналы и какие-то приборы. На стенах были приколоты модели различных механизмов и чертежи. На длинном столе под горящей лампой лежали раскрытые тетради, исписанные вдоль и поперёк.

Костович поднялся мне навстречу из-за стола — немолодой уже человек с лицом, изрезанным морщинами, и пытливыми голубыми глазами с тёмными тенями под ними. Он был небрит, сюртук его знавал лучшие времена, но смотрел прямо и с достоинством.

— Доброго дня, госпожа Оболенская, — говорил с лёгким, едва уловимым акцентом. — Мне передали вашу записку. Признаться, не понял, чем могу служить графине. Я моторы делаю на заказ, ежели вам мотор. Хотя, — он горько усмехнулся, — нынче и заказов-то немного.

— Огнеслав Степанович, — начала я, — позвольте, я не стану ходить вокруг да около. Я сегодня уже была у двоих и выслушала от обоих, что блажу. Может, выслушаю и от вас. Но я всё же покажу.

Я раскрыла папку и выложила все бумаги на стол, прямо поверх его тетрадей.

— Вот так машина выглядит сейчас. А вот такую я хочу построить. И мне нужен человек, который рискнёт взяться.

Костович удивлённо хмыкнул, затем придвинул лампу и склонился над листами. Смотрел долго, очень долго. Сел. Провёл указательным пальцем по обтекаемой линии кузова, явно что-то прикидывая, беззвучно шевеля губами. Конечно же, увидел мои заметки ниже, внимательно изучил мои расчёты. С каждой минутой его брови поднимались всё выше, на лбу пролегли глубокие складки.

— Кто вам это считал? — спросил он, не поднимая головы.

— Никто. Я сама.

Он, наконец, посмотрел на меня, без пренебрежения и снисхождения. Напротив, в глубине его глаз разгоралось жадное пламя исследователя.

— Сама, значит? — проговорил медленно. Помолчал. — Я ведь к похожему сам подбирался. Давно. Только мне это здесь, — он обвёл рукой свою захламлённую, нищую мастерскую, — не на что было довести. И никто не верил.

Мужчина выпрямился, прижав мои рисунки раскрытой ладонью, словно не хотел с ними расставаться.

— Не буду вам ничего обещать с порога, — вздохнул он. — Я учёный кое-чему — слишком часто горел. Мне надо подумать над всем этим. Посмотреть ваши расчёты внимательнее и эти формулы… Прикинуть, что тут вообще возможно при нынешних моторах, — пока говорил, не мигая, смотрел прямо мне в глаза. — Дайте мне несколько дней, сударыня. Я подумаю всерьёз.

Я стояла посреди его погружённой в полумрак мастерской, и увядшая было надежда вновь зашевелилась в груди. Передо мной сидел человек, понимавший в моторах больше, чем Яковлев, и в дереве больше, чем Фрезе, и его негромкое «подумаю всерьёз» окрыляло.

— Спасибо, — сглотнув комок, ответила я. — Думайте, сколько нужно, Огнеслав Степанович. Я подожду. Знайте, все денежные вопросы я возьму на себя, за это не волнуйтесь.

Попрощавшись с изобретателем, мы с Мотей оставили его наедине с моими эскизами.

Снова пошёл снег, мигом припорошив нашу одежду. Сани ждали у крыльца, Игнат дремал на облучке. Макар замер неподалёку. День, начавшийся такой звонкой надеждой и обрушившийся двумя отказами, заканчивался не триумфом — нет. Костович не сказал «да». Всего лишь пообещал подумать.

— Домой, Игнат, — велела я, когда мы устроились в санях. Мотя всё это время молчала, не зная, как меня утешить.

Что же, реальность показала, что просто не будет, а то ишь размечталась…

Зал заседаний окружного суда был забит до отказа. Среди сидевших в первом ряду были знакомые мне лица: Барятинская с лорнетом, нет-нет, глядевшая на меня с презрением, поодаль Апраксин с супругой, которая не переставала что-то шептать мужу, прикрывшись веером; и обе мои подруги — Софья Долгорукова с Зиной Сухово-Кобылиной. И ещё один — немолодой человек в вицмундире податного ведомства, сидевший особняком и смотревший не на судейский стол, а на меня. Я его не знала. Зато он меня, судя по всему, знал.

Дядя Михаил сжал мой локоть.

— Не вертись, Саша, — шепнул он. — Сиди прямо.

Горчакова ввели через боковую дверь, между двумя конвойными. За месяцы, что мы не встречались, из него будто выпустили воздух. Сюртук висел, виски совсем побелели, и держался он за барьер скамьи так, будто только так мог остаться на ногах. Отыскав меня в зале, он на миг задержал взгляд — без злобы даже, с усталой досадой. Будто я была занозой, от которой уже не отделаться, и потому приходится с ней мириться.

Пётр Громов сидел впереди, за столом поверенного, и не оборачивался. Лишь в самом начале он посмотрел на меня и едва заметно кивнул: держитесь, я рядом — говорили его чёрные глаза.

Из ящика тянули билетики, выкликали фамилии: купец первой гильдии Лабутин, отставной чиновник Перегудов, мещане Сизов и Калашников, крестьянин в новой поддёвке Тарас Гречка, ещё один купец, победнее, по фамилии Рябов.

Аркадий Илларионович Сабуров, защитник князя, гладко причёсанный, дорого одетый господин, отвёл двоих без объяснения, как ему дозволено законом. Я смотрела, как на скамью рассаживаются двенадцать незнакомцев, именно от них теперь зависело всё, и думала, до чего шатко — вверять правду жребию и дюжине людей.

Дядя наклонился к самому моему уху.

— Сабуров уже пробовал увести дело от присяжных, — выдохнул он. — Кричал, что столбового дворянина не пристало судить мещанам да простым мужикам, требовал особого порядка. Не вышло. За то, что грозит твоему дядюшке, судят с присяжными, хоть князь, хоть кто.

Я кивнула и посмотрела на секретаря, начавшего читать обвинительный акт. Читал он долго.

Первое. Растрата и присвоение имущества несовершеннолетней подопечной…

Второе. Подлог. Год за годом в опекунское присутствие подавались ведомости, где доход с вотчины значился заниженным вдвое, а расход вдвое завышенным…

Третье. Получение ссуд обманом и присвоение ссудных сумм. Под луговые и оброчные земли, приписанные к Покровскому, князь брал в Дворянском земельном банке ссуду за ссудой, указывая ложные цели, а деньги обращал на себя, не пустив ни рубля ни в имение, ни на счёт владелицы…

Я слушала и ловила себя на мысли, что мне не жаль Горчакова. Совсем. Он преступник и должен понести наказание.

— Подсудимый, — председатель повернулся к Горчакову, — признаёте ли вы себя виновным в том, что вам вменяется?

Горчаков выпрямился, и на секунду в нём проступил прежний человек.

— В дурном хозяйствовании — пожалуй, — проговорил он негромко. — Имение большое, управляющий воровал, а я недоглядел, виноват. В подлоге и краже у родной племянницы — нет, не признаю.

По залу прошёл удивлённый шорох. Барятинская поднесла лорнет к глазам, высоко вскинув тонкие брови.

Интересно, как же он станет объяснять подписанные им ведомости?

Началось судебное следствие. Сабуров поднялся и заявил спокойно, будто между прочим, что, прежде чем суд станет слушать о растрате, надлежит разрешить вопрос куда более существенный: та ли особа перед судом, за кого себя выдаёт? Известно ли высокому собранию, что гражданская истица провела время в лечебнице для душевнобольных и что самое тождество её с графиней Оболенской в своё время ставилось под сомнение?

Дядя дёрнулся, но я твёрдо положила руку ему на рукав, удерживая на месте.

Председатель не дал Сабурову развернуться.

— Вопрос о личности графини Оболенской разрешён и закреплён в деле, — заметил он бесстрастно. — Метрика, освидетельствование, почерковедческая экспертиза и свидетельские показания приобщены. Суд не намерен пересматривать решённое. Держитесь существа.

Аркадий Илларионович поклонился и сел как ни в чём не бывало. Ясно: он бросил в присяжных зерно — барышня-то из сумасшедшего дома, — и зерно это упало. Двенадцать человек теперь будут смотреть на меня немного иначе, с подозрением, вот чего добился поверенный князя. Что же, умно.

— Раз защита заговорила о доверии к лицам, — не успел Сабуров сесть, как встал Пётр Громов, — позволю себе напомнить суду, чьей рукой подписаны ведомости, что лежат в деле. И предложу сличить означенные в них цифры с бумагами Дворянского банка и с проверкой счётных книг, произведённой по поручению суда. Расхождение там не на копейки. Оно на десятки тысяч, тянется из года в год и тянется весьма последовательно.

Зал притих, слушая Петра Ильича, как и присяжные.

Дальше пошли документы и первый свидетель. Приказчик Селиванов, через чьи руки сбывались на сторону и дуб, и лошади. Говорил он, пряча глаза от скамьи подсудимых.

За Селивановым ввели управляющего Власова, доставленного из Орла под стражей. Этот глаз не прятал, он топил князя обстоятельно, со знанием всех ходов: какие бумаги правились, в какой книге, какая цифра двойная, кому и сколько шло сверху. Сабуров вставал, придирался к мелочам, ловил свидетеля на числах.

К концу дня я устала так, будто весь день таскала мешки с мукой. Председатель уже потянулся объявить перерыв до завтра, и тут поднялся Громов:

— Ваше превосходительство, сторона гражданского истца ходатайствует о допросе ещё одного свидетеля. Он явился нынче и находится в здании суда.

Сабуров повёл бровью, не встревожившись. Председатель кивнул.

— Имя свидетеля?

— Дмитрий Рыбаков.

Я пристально смотрела на Горчакова. Лицо князя, не успело имя его помощника отзвучать, пошло алыми пятнами, а затем резко побледнело, если бы он стоял, уверена, он бы тут же упал, настолько стремительно его покинули оставшиеся силы и желание бороться.

— Нет, — скорее прочитала по губам Горчакова я, нежели услышала.

Пристав двинулся к боковой двери.

Створка распахнулась, и в зал ввели человека. Митя Рыбаков был среднего роста и крепкого телосложения, лет сорока. Сегодня на нём был мятый сюртук, явно с чужого плеча. Мужчина шагал вперёд, стараясь не показать своего страха, держа плечи расправленными, но подбитый глаз, ссадины на губе и подбородке не давали ему выглядеть столь уверенно, как он пытался изобразить. Тут Рыбаков увидел князя и практически мгновенно ссутулился, инстинктивно сжавшись. Он боялся Горчакова, но рассказать правду ему придётся.

Интерлюдия

Сентябрь в тот год выдался тёплым и ясным. Бабье лето растянулось на третью неделю, паутина плыла над жнивьём, пыль на просёлке лежала плотно, не разъезженная дождями. Митька Рыбаков засел в орешнике над оврагом, замерев в тревожном ожидании.

С пригорка ему был виден весь поворот: как дорога от усадьбы сбегает к речке, как ныряет в ольшаник и выходит к мосту.

Речка тут была недобрая, быстрая, стремительно бегущая с камня на камень. Она шумела на перекатах, билась о валуны, и даже сверху, с пригорка, видна была белая рвань пены на стрежне. Дно у неё было каменное, в острых плитах и окатанных глыбах, и в малую воду камни торчали из переката, как зубья неведомого водного зверя.

Мост был старый, в три пролёта, на дубовых сваях, с перилами в одну жердь по бокам. Главное же было под средним пролётом. Там сваи поджимали поток, река разгонялась в горловине и за век промыла себе глубокий чёрный омут с обрывистым краем, куда падала вода с переката, и крутила, не выпуская, всё, что в неё попадало. Берег над омутом обрывался плитняком. Кто туда свалится с высоты, на камни да в крутящую воду, тому уже не выплыть, хоть будь он первый пловец на свете. Удобная яма. Смертельная.

Он всё подготовил своими руками, никому не доверяя столь важное дело. Заднюю ось надсёк снизу, наискось, на две трети, и замазал надрез колёсной мазью с грязью, чтоб не видать. Стоит экипаж хорошенько тряхнуть, как она и переломится…

Около полудня на пригорке у усадьбы показалась карета. Пара рослых гнедых, кучер на козлах, и за стеклом двое — он издали разглядел в открытом окне светлое платье барыни и тёмный сюртук барина…

Митька облизнул пересохшие губы и скатился к самой дороге, туда, где из кустов было рукой подать до обочины перед мостом. Под локтем у него лежала сумка, а в ней связка ракитовых трещоток и кулёк с чёрным порохом, ссыпанным в обрезок тележной втулки. Гремучая штука, безобидная, мальчишки такими балуются на пасху. Но лошадь от неё дуреет.

Карета спустилась к ольшанику, пошла медленнее на песке. Рыбаков слышал уже, как поскрипывают рессоры да пофыркивают кони, вот кучер что-то ленивое сказал животным. Сорок шагов. Тридцать. Митя чиркнул серянкой, поджёг фитиль у втулки и зажал трещотки в кулаке.

Двадцать шагов. Передние кони ступили на настил, доски глухо загудели под копытами.

Бросок!

Втулка ударилась о столбик перил и лопнула с коротким треском, плюнув огнём и дымом прямо под морды лошадям. И тут же Митька крутанул над головой связку трещоток. Звук вышел громкий и неприятный. Кони шарахнулись. Левая взвилась на дыбы, правая рванула вбок, постромки натянулись, дышло повело — и обе, обезумев, понесли по мосту, заходясь в испуганном ржании.

Кучер закричал, налёг на вожжи, откинулся всем телом. Поздно. Сдержать понёсшую пару на узком настиле было нельзя, и он это, видать, понял: Митька увидел, как мужик привстал, будто хотел прыгнуть, да не успел.

На втором пролёте, где настил шёл с горбинкой, карету подбросило. Раз, другой. На третьем толчке заднюю ось переломило.

Митька знал, что так будет, и всё равно засмотрелся. Колесо соскочило с лопнувшей оси, ушло вбок, запрыгало по доскам само по себе. Карета тут же села на задок, её повело, развернуло поперёк хода. Кони потащили экипаж боком, и у среднего пролёта он навалился бортом на жердевые перила.

Старая жердь хрустнула. Карета перевалилась через край и рухнула вниз, волоча за собой упряжь и истошно кричащих коней. Митька успел увидеть, как мелькнуло в проёме окна светлое платье. Потом был тяжёлый удар о воду и камни, плеск, треск ломающегося дерева, а затем наступила тишина, нарушаемая хрипящей в предсмертных судорогах лошадью.

Он подождал, считая про себя, после выбрался на мост.

Внизу под средним пролётом, в промытой яме лежала на боку карета, наполовину в воде. Тело кучера поломанной куклой уносило течением, а Оболенских и вовсе видно не было.

Митька сунул в сумку трещотки, затоптал на обочине чёрное пятно от пороха, присыпал свежей пылью. Подобрал откатившееся колесо, оглядел слом на оси — чистый, не подкопаешься, гнилое дерево, скажет всякий. Колесо кинул в реку.

Потом поднялся к орешнику, отвязал своего меринка и, не торопясь, поехал прочь, в объезд, дальней дорогой. К вечеру он доберётся до барина и доложит, что хозяйственное поручение исполнено без огрехов.

Газеты потом написали, что на старом мосту под Покровским опрокинулся экипаж Оболенских. Понесли кони, да ещё и подломилась ветхая ось. Виновных нет, то был несчастный случай.

Рыбаков договорил и умолк, вобрав голову в плечи. Дядя Михаил хоть и знал уже всё, тем не менее снова изменился в лице, переживая горе в третий раз. Мне же было до боли в груди жаль и обидно за ту девочку, чью жизнь я сейчас живу. Как же подло поступили с ней. Нет князю оправдания. Пусть получит за всё сполна — туда ему и дорога.

Горчаков не смотрел ни на Рыбакова, ни на меня. Он разглядывал собственные руки, поворачивал их, будто видел впервые. Подруги смотрели на меня полными сочувствия глазами, один из присяжных, тот купец, что победнее, торопливо писал что-то огрызком карандаша, не поднимая головы. Сабуров медленно поднялся.

— Ваше превосходительство, — и пусть говорил он спокойно, но я заметила, как крепко он сжал перо в руке, до белых костяшек. — Защита ходатайствует о перерыве.

Дорогие друзья! Буду рада видеть вас в третьем томе: https://author.today/work/614838

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.