— Я не могу понять, почему ты чувствуешь потребность пойти работать в эту грязную маленькую больницу в деревне.

Раньше я думала, что Роб был славным парнем.

Теперь я знаю лучше.

— Ну, Роберт, — протягиваю я, используя его полное имя, чтобы разозлить его, пока засовываю последний свитер в свой переполненный чемодан. — Не уверена, знаешь ли ты, но есть люди — настоящие живые — которые живут в стране, которым также нуждается в медицинской помощи.

Я не могу понять, зачем я беру с собой так много вещей на одну смену. Когда я в Честнат-Спрингс, я живу в хирургическом халате в отделении неотложной помощи и в леггинсах в своем гостиничном номере ночью.

— Спасибо за разъяснение, Уинтер. — В его голосе есть язвительный тон, который может заставить некоторых людей вздрогнуть. Но не меня. Темная часть меня очень гордится тем, что я точно знаю, как разозлить своего мужа. Мои губы дергаются, когда я пытаюсь сдержать свою удовлетворенную улыбку.

— Но почему эта больница? Почему Честнат-Спрингс? Ты постоянно уезжаешь оттуда и даже не говоришь мне, что уходишь. Если подумать, — он драматично трет подбородок, прислонившись к дверному косяку моей спальни, — ты даже не учла мое мнение о том, хочу ли я, чтобы моя жена устроилась на эту работу. Это совсем не умный карьерный ход для тебя.

Каждый раз, когда он хнычет, как ребенок, я ловлю себя на мысли, что же в нем такого привлекательного.

Я не уверена, когда ямочка на его подбородке стала мне отталкивать. Только то, что она есть. То, как он зачесывает волосы набок небольшим взмахом, который даже не двигается, когда дует ветер, раньше делало его учтивым и собранным для меня.

Теперь это выглядит фальшиво.

Как и большая часть моей жизни с ним.

Я почти уверена, что единственная причина, по которой он так себя ведет, заключается в том, что он слишком тщеславен, чтобы признать, что лысеет.

И ничто не заставляет мужественность мужчины съеживаться и умирать для меня так, как жалобы на женщину, проявляющую свою профессиональную независимость.

Он мог бы также топнуть ногой и вылететь, как маленький шовинистический малыш.

Я тянусь к молнии и с силой прижимаю ее к разбухающему содержимому чемодана.

— Это забавно, — начинаю я, стараясь, чтобы мой тон был спокойным и ровным. — Это почти как... ты последний человек, с которым я когда-либо советовалась о своей жизни.

С фырканьем я наконец застегиваю молнию и смотрю на жесткий чехол, уперев руки в бедра и позволяя удовлетворенной улыбке коснуться моих губ.

— Что, черт возьми, это должно значить, Уинтер?

То, как он добавляет мое имя в конец каждого предложения, похоже на то, что он пытается меня отругать.

Он шутит. Я не буду ругаться.

Он в блаженном неведении относительно того, что требуется для того, чтобы ориентироваться в медицинской системе будучи молодой женщиной-врачом. Если я позволю таким слабым мужчинам, как Роб, катать меня на регулярной основе, у меня не будет ни единого шанса.

И эта карьера — единственное, что у меня когда-либо было, что принадлежит мне. Так что он может идти на все четыре стороны.

Перевернув одну руку, я смотрю на свои неухоженные ногти, пытаясь выглядеть так, будто мне скучно. Мне интересно, смогу ли я найти хорошее место для маникюра в Честнат-Спрингс, когда я отвечаю:

— Не притворяйся глупым. Это так плохо сочетается с нытьем.

Я не могу не спросить себя, почему я все еще замужем. Я знаю, почему я думала, что буду терпеть. Но сейчас? Теперь мне просто нужно встряхнуться и сделать это. Я снова смотрю на свой чемодан, упакованный так, словно я уезжаю на долгое время, и думаю, знает ли мое подсознание что-то, чего не знаю я.

Может, эта сучка наступает и вырывает меня раз и навсегда.

Я не против.

— Следи за своим гребаным тоном со мной.

Я прищуриваю глаза на своих кутикулах, пытаясь сдержать ярость, бурлящую внутри меня. Горячая расплавленная лава бурлит под прохладной поверхностью, просто ожидая, чтобы выплеснуться наружу.

Но я держу это в узде уже много лет. Я не позволю доктору Робу Валентину заставить меня извергнуться.

Он не стоит энергии.

Я перевожу взгляд на него через комнату. В мою комнату, потому что, когда я сказала ему недвусмысленно, что больше не буду спать с ним в одной постели, он направил меня в гостевую комнату, а не сам ушел — как истинный джентльмен.

Хотя он виноват.

Он причина того, что мы там, где мы есть.

И самое ужасное, что я любила его когда-то. Он был полностью моим. Безопасное место, которое я могла найти после того, как выросла в условиях, которые казались мне чем-то вроде внутренней холодной войны.

Я потеряла бдительность с ним. Я упала так чертовски сильно.

Он разбил мне сердце гораздо сильнее, чем я когда-либо покажу кому-либо.

Я не отвечаю ему; вместо этого я хватаю ручку своего чемодана и проталкиваюсь мимо его худощавого тела, направляясь к входной двери нашего раскинувшегося десятитысячефутового дома.

Я слышу, как он следует за мной. Туфли по мрамору. И, конечно, он не предлагает нести мой чемодан.

Кривая улыбка кривит мои губы, и я качаю головой при мысли, что он потрудится пошевелить пальцем, чтобы помочь. Самое трудное для меня принять с крахом моего брака то, что я этого не предвидела. То, что я могу быть умной, и успешной, и стратегической во всем, что я делаю, и все же позволять этому мудаку ослеплять меня, просто... унизительно.

Меня бесит, когда меня так обманывают.

Я чувствую, как он кипит рядом со мной, излучая ярость. А я просто продолжаю спокойно жить, надев носки в высокие кожаные сапоги и накинув на себя длинное коричневое шерстяное пальто.

— Серьезно, Уинтер? Ты даже не собираешься почтить меня ответом?

Я методично завязываю пояс пальто на талии, решив, что у меня нет никакого желания его вообще почтить.

Проблема в том, что Роб хорошо меня знает. Мы вместе уже пять лет, а это значит, что он тоже понимает, как меня разозлить.

Его глаза скользят по моему лицу, принимая злобный ухмылку.

— Ты мне больше нравилась со светлыми волосами. — Его указательный палец скользит по моей голове, оценивая темные пряди, увенчанные более теплым тоном. Он всегда был одержим тем, что у меня серебристо-светлые волосы, говорил мне, как сильно он их любит. — Этот новый цвет не такой привлекательный. Он выглядит грязным.

Но подкрашивание корней, фиолетовый шампунь и глубокий кондиционер слишком много работы для измученного резидента, поэтому я попросила своего стилиста сделать темные блики.

Я моргаю пару раз, как будто не могу поверить, что у него хватает наглости вести себя так, будто то, как я крашу волосы, — это личное оскорбление по отношению к нему.

Но я могу. Потому что в этом году он снял маску и показал мне все имеющее право уродство под ней.

— Это забавно. Ты мне нравился больше, когда я думала, что ты не ухаживал за моей младшей сестрой, а потом ее трахнул.

Он усмехается.

— Это не так. Она была одержима мной.

Я морщу нос, чувствуя исходящий от него запах дерьма.

— Врач намного старше спасает жизнь своей несовершеннолетней пациентке. Использует свою физическую привлекательность и власть над ней, чтобы заставить ее есть из его рук. Становится для нее героем. Затем, как только ей исполняется восемнадцать, начинает трахать ее потихоньку, как будто она какая-то грязная тайна. А когда он встречает ее старшую, более подходящую сестру, он бросает ее, как камень, и женится на той, которая не будет стоить ему работы за нарушение медицинской лицензии. О! — мой палец взмывает в воздух — только вот в чем дело. Он пока не отказывается от младшей. Он преследует ее и домогается, саботируя все ее новые отношения просто потому, что может. Или, может быть, ему становится легче из-за этой залысины, которую он пытается скрыть.

Мой гнев закручивается, но я сама подливаю масла в огонь, уступая ему вообще.

Его руки скрещены, и он смотрит на меня. Все золотистые волосы, ярко-голубые глаза и внешность куклы Кена.

— Ты же знаешь, что я никогда ее не любил.

Меня пронзает раскаленная ярость. Все вокруг нас расплывается, когда мои глаза фокусируются на придурке, за которого я вышла замуж. Я стараюсь, чтобы мой голос был холодным. Годы практики этого фасада помогли мне пережить самые душераздирающие моменты. Я отточила этот прием.

Но сегодня я борюсь.

— Ты думаешь, что ты никогда не любил ее, и это делает ее лучше? Это моя младшая сестра, о которой ты говоришь. Та, которая чуть не умерла. И ты трахал ее по кругу на протяжении многих лет. А я? Я не думаю, что ты когда-либо любил меня.

Мои слова разносятся эхом по просторному фойе, пока мы смотрим друг на друга.

— У меня есть.

У меня есть. Это его заявление мне?

Я горько смеюсь.

— Кого, черт возьми, ты обманываешь, Роберт? Тебе когда-нибудь уставало лгать? Пытаться держать свои истории в порядке? Игра окончена. Я вижу тебя. Ты заставил меня поверить, что у меня есть то, чего у меня никогда не было. Ты разыграл меня.

Он не поправляет меня. Он просто смотрит. Это не должно ранить, но ранит.

— За то, что ты сделал со мной? Я равнодушна к тебе. За то, что ты сделал с ней? Я тебя ненавижу. Я бы не тронула тебя даже шестом в миллион футов, если бы поняла, какой ты на самом деле мужчина. Обмани меня один раз, больше никогда. Это новая поговорка.

С этими словами я подтягиваю свой чемодан и разворачиваюсь на каблуках, распахивая дверь так сильно, что она врезается в стену за ней. Я ненавижу, насколько я взволнован.

Как я себя чувствую неуправляемым. Но я поднимаю подбородок, опускаю плечи и выхожу из этого дома со всем спокойным, невозмутимым самообладанием, на которое я способен.

— Это значит, что ты уходишь от меня?

Как такой образованный человек может быть таким глупым? Я почти смеюсь. Я продолжаю идти, похлопывая его по плечу, как собаку, которой он и является, когда я прохожу мимо.

— Используй этот шикарный медицинский диплом и сам во всем разберись.

— Она тебе даже не нравится! — кричит он плаксивым тоном, который царапает мою шею, словно ногти по классной доске. — Ты собираешься вернуться к ней и просить прощения после того, какой королевской пиздой ты была для нее все эти годы? Удачи тебе в этом. Я буду здесь, когда ты приползешь обратно.

Но я не удостаиваю его уколы ни единого взгляда. Вместо этого я показываю ему палец через плечо и получаю удовлетворение от осознания того, что он неправ.

Что он не так умен, как думает.

И я тоже не такая. Сейчас я чувствую себя очень маленькой и очень глупой.

Потому что я люблю свою сестру.

Просто у меня есть ебаный способ показать это.

Надеюсь, я не умру теперь, когда снова беру под контроль свою жизнь.

Я хочу начать все заново. И все же я боюсь вообще это сделать.

Больница общего профиля Chestnut Springs находится всего в часе езды от дома, где я живу, так почему же эта поездка кажется мне самой длинной в моей жизни?

Я начала работать здесь посменно несколько месяцев назад, чтобы ехать с закрытыми глазами, но сегодня снег идет так сильно, что я сжимаю руль добела.

Я также все еще переживаю из-за того, что теряю самообладание.

Роб начал эту борьбу, сказав, что не может понять, почему я хочу работать в этой грязной больнице, и я не была склонна говорить ему правду.

Во-первых, работа в больнице, где я не его жена и не дочь своей матери, — это облегчение. Я могу заниматься медициной и гордиться своей работой, не сталкиваясь со всеми этими шепотками и жалостливыми взглядами.

Без всего этого дерьма, нависающего над моей головой.

Потому что все знают, но никто об этом не говорит, и такой подход к жизни истощает мой рассудок. Я знаю, как все меня видят. Я не забываю этого. Они могут не говорить об этом, но я все равно слышу это громко и ясно.

Врач, которая получила свою должность в больнице благодаря семейным связям и браку.

Женщина, которая неприступна, холодна и несчастна.

Жена, которая достаточно жалка, чтобы игнорировать предательство своего мужа.

И во-вторых, потому что я никогда не хотела быть рядом с сестрой больше, чем сейчас. Когда она болела, я пробиралась в больницу и навещала ее, читала ее историю болезни, чтобы знать, как у нее дела, хотя я все еще училась в университете. А сейчас? Сейчас я смотрю на свою младшую сестру и вижу только пропущенные годы.

Я вижу женщину, которая жила в нищете, чтобы спасти меня от немногого моего собственного.

Кажется, мы с ней в этом родстве.

Сейчас она счастлива, помолвлена с мужчиной, у которого слишком длинные волосы, но который любит ее так, как я никогда не почувствую. Но я также рада за нее — бог знает, что она заслуживает немного покоя. Она оставила юридическое образование и стабильную работу в спортивной управленческой фирме нашего отца в зеркале заднего вида, чтобы управлять спортзалом и жить на живописном маленьком деревенском ранчо.

Я восхищаюсь ею.

Но я понятия не имею, как исправить разлад между нами. Поэтому я устроилась на неполный рабочий день в маленьком городке, где она живет, надеясь, что смогу столкнуться с ней и все исправить естественным образом.

У меня в голове крутится эта история, которая постоянно всплывает. Я должно быть, пытаюсь ее воплотить или что-то в этом роде.

В ней она идет по тротуару, и я натыкаюсь на нее, выходя из очаровательной маленькой парижской кофейни на Мейн-стрит. Она выглядит шокированной, увидев меня. Я тепло улыбаюсь ей, и это не наиграно. Затем я протягиваю большой палец через плечо и говорю: «Эй, ты, э-э... хочешь выпить кофе?» непринужденно и очаровательно, что заставит ее улыбнуться мне в ответ.

Конечно, мне придется провести время где-то еще, кроме больницы или отеля, чтобы это произошло. Но я продолжаю скользить между двумя зонами безопасности, слишком напуганная и слишком смущенная, чтобы встретиться с ней лицом к лицу.

— К черту, — бормочу я, шмыгая носом и выпрямляясь, пристально глядя на дорогу. — Сири, позвони Саммер Гамильтон.

Тихая тишина, которая встречает меня, наполнена годами ожидания.

«Звоню Саммер Гамильтон», — отвечает роботизированный голос. Формальность — это удар в грудь. У большинства сестер в телефоне было бы какое- то милое прозвище. Возможно, я бы называл ее Сум, если бы мы были друзьями. Как сейчас, я мог бы также включить ее второе имя в список контактов.

Телефон звонит. Один раз. Дважды.

И вот она там.

— Уинтер? — спрашивает она, затаив дыхание. Но мое имя не обвинение на ее губах. Оно... обнадеживающее.

— Привет, — говорю я глупо. Никакое образование или медицинские учебники не могли подготовить меня к этому разговору. С тех пор, как в тот день в больнице все взорвалось, я прокручивала этот разговор в голове миллион раз. Я лежала без сна по ночам, готовясь.

И этого было недостаточно.

— Привет... ты... ты в порядке?

Я киваю, а переносица саднит. Я ужасно обращалась с Саммер все эти годы, и ее первым побуждением было спросить, все ли у меня в порядке.

— Уин?

Я делаю глубокий вдох. Уин. Черт. Это прозвище. Она так легко в него вписывается. Я рассеянно думаю, как меня зовут в ее контактах. Я всегда представляла, что это «Злая единокровная сестра» или что-то в этом роде.

Она просто чертовски милая. Меня почти тошнит от того, что кто-то может быть таким милым со мной после всего, что мы пережили, после того, как холодна я был с ней.

Я не заслуживаю Саммер. Но я хочу. И это приходит с честностью.

— Нет. Я не думаю, что я в порядке, — говорю я, пытаясь скрыть заминку в голосе, прочистив горло.

— Хорошо. — Я могу представить, как она кивает прямо сейчас, сжимая губы, мысли гудят, пытаясь решить эту проблему для меня. Она просто такая. Решатель.

Я могу быть врачом, но Саммер всегда была целителем.

— Где ты? Тебе нужно, чтобы я приехала и забрала тебя? Тебе больно? — Она замолкает. — О! Тебе нужна юридическая помощь? Я больше не практикую, но я могу...

— Могу я тебя увидеть? — выпаливаю я. И теперь, кажется, настала ее очередь для ошеломленного молчания. — Я уже еду в Честнат-Спрингс. Я могу... Я не знаю. — Неровный вздох пробирается к моему горлу. — Купить тебе кофе? — неуклюже заканчиваю я, взглянув на цифровые часы, которые показывают, что уже 6 вечера.

Ее голос в трубке звучит немного хрипло, немного мягко.

— Я бы с удовольствием. Но можем ли мы вместо этого выпить вина?

В моей груди разворачивается узел напряжения, о котором я даже не подозревала до сих пор. И теперь, когда я это заметила, я не могу не чувствовать, что оно было там годами.

— Да. — Мои пальцы пульсируют на руле. — Да. Вино. Хорошо.

Я говорю как гребаная пещерная женщина.

— Сегодня вечером у нас семейный ужин в главном доме. Будет куча людей. Я бы хотела, чтобы ты тоже пришла.

У меня необычно перехватывает горло. Эта доброта кажется чуждой после того, как я так долго жила в стерильном пузыре с Робом и мамой.

Эта доброта... Я не знаю, как на нее реагировать.

Поэтому я просто смиряюсь. Кажется, это меньшее, что я могу сделать.

— Можешь ли ты прислать мне адрес?

В спешке забрать посылку и убраться из города я так долго игнорировала свой бензобак. Несомненно, я слишком близко к нему подъезжала.

Что только усиливало мое беспокойство по мере того, как я все дальше отдалялась от этого городского предела.

Итак, я сдалась и остановилась на заправке в Честнат-Спрингс, прежде чем выехать на нечеткую проселочную дорогу, которую мой телефон нарисовал на карте ранчо.

Стоя здесь, замерзая и жалея, что не надела более подходящую зимнюю одежду, я позволила всем своим переживаниям пробраться сквозь мои тщательно. возведенные стены.

Беспокоиться о том, что увижу Саммер.

Беспокоиться о том, что сяду за ужин с кучей людей, которые, без сомнения, считают меня отвратительной стервой.

Беспокоиться о заснеженных дорогах. В последнее время я видела слишком много травм в результате автокатастроф, которые привозили в отделение неотложной помощи.

Беспокойство из-за заснеженных дорог. В последнее время я видел слишком много травм, полученных в результате автокатастроф.

Беспокойство из-за своей карьеры и того, что, черт возьми, я буду делать — где я приземлюсь.

Смешно — хотя и мрачно смешно — я почти не беспокоюсь из-за мысли о том, чтобы уйти от Роба навсегда. Я долго тянула с этим. Я думала об этом, анализировала со всех сторон.

Я продолжала думать о разводе как о неудаче. Но сегодня вечером я не чувствовала неудачи.

Это было похоже на облегчение. Как будто кто-то стоял у меня на груди, и я наконец-то собралась с духом, чтобы столкнуть его. Мои мышцы устали от толканий, и у меня есть несколько шишек и синяков от драки.

Уходить больно, но я наконец могу дышать сквозь боль.

Я глубоко и тяжело вздыхаю и смотрю, как мое дыхание вырывается из моих губ в дымчатое облачко, более заметное под неоновыми огнями, заполняющими бензобаки. Кончики моих пальцев за считанные секунды переходят от покалывания к совершенному онемению, когда они обхватывают красную пластиковую ручку. Я подпрыгиваю на месте и поднимаю глаза, когда слышу, как звенит колокольчик у двери заправки.

Мужчина, который выходит через стеклянную дверь, весь такой развязный и широкоплечий. Темные волосы, темные глаза, ресницы, которые немного раздражают мою блондинку. Он ухмыляется, глядя на лотерейный билет в своей руке, как будто думает, что выиграет.

Я могла бы сказать ему, что он не выиграет. Это пустая трата денег. Но у меня складывается отчетливое впечатление, что это тот тип мужчины, которому все равно.

Он носит незашнурованные ботинки, джинсы, надетые сверху. Пара длинных серебряных цепей украшает его грудь, исчезая под клетчатой рубашкой на пуговицах, которая слишком широко расстегнута, поверх небрежно накинут кардиган тяжелой вязки.

Он сексуален, даже не пытаясь. Даже погода, кажется, его не беспокоит. Держу пари, что он вылезает из кровати, проспав во вчерашних носках, и просто засовывает их обратно в эти поношенные кожаные ботинки.

Держу пари, что у него грубые руки. Держу пари, что от него пахнет кожей. И после мужчины, с которым я провела последние несколько лет, я не могу оторвать глаз от грубой привлекательности мужчины передо мной.

Я смотрела на него так долго, так пристально, что бензонасос издает громкий лязгающий звук, ударяясь о мою ладонь, сигнализируя, что бак полный.

Этот шум привлекает его внимание ко мне, и он направляет всю силу своей сексуальной привлекательности на меня. Квадратная челюсть, покрытая идеальным количеством щетины, увенчанная губами, которые просто напрасно тратятся на мужчину. Как он выглядит? Это абсурд.

Я быстро опускаю голову, нащупывая насос, чтобы закрепить его на держателе. Мой язык касается моих губ.

Я отчетливо чувствую, что сексуальный лесоруб наблюдает за мной, но я не поднимаю глаз, чтобы увидеть это. В моей груди трепещет, а на моих щеках жар, которого я не чувствовала очень, очень давно.

Потому что я была на самом деле счастлива в браке. А теперь я... нет.

Я думаю.

И это первый мужчина, на которого я позволила себе смотреть неподобающим образом. Мужчина, который не может завязать шнурки и играет в лото.

— Фу, — простонала я, подходя к своей двери, внезапно становясь намного менее холодной, чем я была до того, как увидела его.

Но когда я собираюсь сесть на свое место, я оглядываюсь через плечо на парня.

Тот, кто стоит у своего серебристого грузовика.

Тот, кто все еще смотрит на меня с понимающей ухмылкой на лице.

Тот, кто проводит рукой по своим идеально взъерошенным волосам и подмигивает мне.

Я в своей машине и выезжаю на темную дорогу, как пуля, унося с собой как можно быстрее.

Потому что последнее, что мне нужно в жизни, — это кто-то, кто заставляет меня чувствовать, что в моих легких недостаточно кислорода, когда я только что перевела дыхание.

Блондинка уставилась на меня, как будто я был каким-то пришельцем. Мне пришлось остановиться и посмотреть на нее в ответ, потому что она была такой чертовски наглой.

Я был готов пошутить о том, каким объектом я себя чувствовал, судя по тому, как она на меня пялилась. Но затем она облизнула губы, моргнула и убежала.

Какой позор, потому что мне нравилось, как она на меня пялилась. Я совсем не чувствовал себя объектом. Если бы она посмотрела мне в глаза, все ставки были бы отменены. Я мог бы дать ей что-то, на что она могла бы действительно пялиться.

Я не стал наездником на быках, потому что не выношу зрителей.

Шоу, толпа, признание — я расцветаю от этого. Я родился в этом. Габриэль Сильва, пожалуй, один из самых известных наездников Всемирной федерации верховой езды на быках всех времен.

И он не просто мой кумир. Он мой отец.

Был? Я никогда не знаю, как к нему обращаться. Он все еще кажется мне очень близким, хотя он умер так давно.

Когда я забираюсь в свой грузовик, я усмехаюсь про себя. Я знаю, что сногсшибательная блондинка в шикарном Audi время от времени будет приходить мне на ум. Потому что было что-то необычайно здоровое в этом взаимодействии, как будто она была подростком, застигнутым врасплох и смутившимся из-за этого. Мне было бы жаль, если бы мне не было так жаль себя, что она убежала, прежде чем я успел взять ее номер телефона.

Я выехал на темную дорогу, ведущую к ранчо Wishing Well. За эти годы я приезжал сюда достаточно раз, чтобы знать, куда иду, темно или нет. Мой наставник, Ретт Итон, живет здесь, и поскольку моя мама и сестра живут в провинции, его семья стала немного похожа на мою собственную на праздники.

Обычно я отправлялся к маме на Рождество, но она отправилась в круиз для одиночек с моей младшей сестрой, чтобы они обе могли встретиться с Мистером Совершенством, как они, кажется, так его называли.

И хотя я могу быть очень, очень одиноким, у меня нет ни малейшего желания участвовать в этом дерьме с моей семьей.

Трудно пройти.

На трассе WBRF полно одиноких зайчиков, с которыми я могу провести время — скучно, как бесконечная череда бессмысленных трахов, которые не требуют участия моей мамы.

Не говоря уже о том, что вся эта история с лодками пугает меня.

Посадить меня на разъяренного быка? Я в порядке.

Посадить меня на большую лодку, где нигде не видно земли? Тяжёлый проход. Я видел выпуск Опры о людях, которые пропадают на них, и я слишком молод и красив, чтобы умереть.

Через несколько минут впереди меня появляются красные задние фонари, и я быстро их нагоняю. Очень быстро.

— Давай... — Я должен был догадаться. Каблуки и длинное пальто не выдают в ней деревенскую девчонку.

И то, как она водит машину по проселочной дороге, тоже.

Сигнал поворота мигает влево. Машина замедляется, а затем ускоряется.

Сигнал поворота мигает вправо, и машина немного виляет.

Может, она потерялась? Или пьяна? Иногда я отключаюсь, как она, уставившись на меня, когда я выпил слишком много.

Затем я подхожу достаточно близко, чтобы увидеть свет ее мобильного телефона через заднее стекло.

Идеально. Пишу смс и веду машину. Эта цыпочка убьет себя. Или меня.

Может, если бы мы делили больничную палату, я бы все-таки смог узнать ее номер.

Может, стоит.

Когда она резко нажимает на тормоза, я вздрагиваю и сигналю.

— Серьезно! — кричу я, и мое сердцебиение учащается. Мне все равно, насколько она горячая. Она чертовски ужасный водитель.

Она рванула вперед, но снова замедлилась. Я отступил, не желая быть слишком близко к кому-то столь непредсказуемому.

Но, черт возьми, в итоге я думаю о своей маме или сестре, потерявшихся на проселочной дороге. Я возвращаюсь к тому, как она потерялась, вместо того, чтобы ехать как мудак намеренно. Быстрый взгляд на мой телефон в кобуре говорит мне, что на этом участке связь официально пропала, так что она не может никому писать.

Я мигаю дальним светом, думая, что смогу помочь, если она остановится.

Я сразу чувствую себя серийным убийцей.

Ни одна здравомыслящая женщина не остановится на темной дороге, чтобы поговорить с незнакомым мужчиной, который мигнул ей дальним светом.

Итак, я устраиваюсь, включаю свой Chris Stapleton и позволяю своим глазам блуждать по заснеженным полям. Все четкие и белые, отражающие свет луны, они делают его не таким уж темным. Вскоре я подъезжаю к повороту на ранчо Wishing Well, а это значит, что я могу наконец-то попрощаться со своей ужасной соблазнительницей вождения.

Но она подает сигнал. И поворачивает на ранчо.

В голове у меня крутится мысль о том, что это может значить. Она определенно подумает, что я ее преследую. И если мы оба направляемся в одно и то же место, она кто-то, кого я знаю окольными путями.

Как только освещенный дом появляется в поле зрения, ее машина набирает скорость прямо к крыльцу. Она нажимает на тормоза и вылетает из машины, хлопает дверью и несется в мою сторону, прежде чем я успеваю выскочить из своего грузовика.

Когда я выхожу, я слышу:

— Ты что, с ума сошел?

Ладно. Она в ярости. И совсем не похожа на пьяную. Она зажала ключи между пальцами, как когтями, и эта девчонка мне сразу нравится.

Без предисловий. Просто выскакивает, размахивая руками. Она маленькая и свирепая. Я чувствую себя как Питер Пэн, которого трахает Тинкербелл.

— Полегче, Тинк. — Я улыбаюсь ей и поднимаю руки в знак капитуляции, не хочу, чтобы она почувствовала угрозу.

— Тинк? — ее голос становится еще громче.

Я машу ей рукой.

— Да, у тебя все это сердитое, как у Динь-Динь. Мне это нравится. — Я позволяю своему взгляду проследить ее тело всего на мгновение, не желая граничить с ухмылкой. Но, эй, справедливость есть справедливость после того, как она вытаращила глаза на заправке.

— Ты чокнутый, ты знаешь это? — Она начинает возвращаться. — Ты ехал как придурок позади меня целых десять минут, а теперь ты следуешь за мной здесь? Чтобы... чтобы... чтобы... чтобы посмотреть на меня и сравнить с диснеевской феей? — Ее руки сердито хлопают, а ее изящное лицо искажается от ярости. Такой взгляд может испепелить мужчину на месте.

Но не меня.

Я не должен ее подталкивать. Я знаю, что не должен. Но я чувствую себя ребенком, влюбленным, который издевается над девушкой, которая ему нравится, чтобы привлечь ее внимание.

И мне нравится, как эта отстреливается.

Я хочу еще.

— Я думаю, она на самом деле фея. И для протокола, езда на двадцать миль ниже разрешенной скорости также опасна и может кого-то убить. В основном меня. От скуки, — шучу я.

Ее глаза почти комично расширяются, верный признак того, что мне совсем не удалось поднять настроение.

— Темно и снежно! Я не знаю эту местность. Там могут быть дикие животные! Медленно ехать безопасно, пока сорокалетний деревенщина не едет на моей заднице в своем маленьком грузовике, мигая дальним светом.

Мои губы сжимаются.

Ебать.

Мне правда нравится эта девушка.

Мне стоит остановиться. Мне стоит уйти. Мне стоит проявить свою зрелость, а не флиртовать с ней, выводя ее из себя.

Но я всегда был немного безрассуден.

— Я слышал, что если хочешь, чтобы тебе оседлали задницу, то маленький член — это то, что нужно. Так что, может, я твой парень.

Мой член не маленький. Но я с радостью пожертвую ради хорошей шутки. Только чувак с маленьким членом упустит такую возможность.

Мне не стоило этого говорить, но чистый шок, который окрашивает ее красивые черты, делает все это стоящим. Она так разгорячена; я просто не могу сдержаться. Играй с огнем, и я буду рядом, чтобы подлить тебе бензина.

Ее рука взлетает между нами.

— Я замужем, ты, гребаная свинья. А теперь уходи.

Ее рука решительно вытянута вперед, указывая на подъездную дорожку.

Замужем. Я просто пожимаю плечами.

— Пока что замужем, может быть.

Я настойчив. И эта девушка не пялилась на меня как замужняя женщина.

В любом случае, не счастливая в браке.

Голос Ретта привлекает наше внимание к раскинувшемуся крыльцу, пристроенному к огромному ранчо.

— Да, не волнуйся, Уинтер. Мы освободим тебя от этого мужа и похороним его на заднем поле. Это будет как в той песне Dixie Chicks. Роб — новый граф.

Уинтер.

Уинтер, как сестра Саммер? Черт, это глупое сочетание имен для двух сестер. Они должны ненавидеть своих родителей, а не друг друга, если вы меня спросите.

Я оглядываюсь на женщину передо мной, примерно в шести футах от меня. Все описывали ее как холодную и отстраненную. Настоящая ледяная королева.

Я слышал истории. Драма. Они заставили ее звучать как некий преступный гений. Но все, что я вижу, это фейерверк, которому нужна моя помощь, чтобы выплеснуть агрессию.

И я бы не злился, помогая ей в этом. Даже немного. Я филантроп в этом смысле.

Уинтер трет виски, как будто у нее болит голова. Я думаю предложить ей аспирин из своего грузовика или оргазм. Я слышу, что это тоже помогает.

— Тебе повезло, что ты делаешь мою младшую сестру такой счастливой, Итон, — говорит она, звуча совершенно измотанной.

Ретт добродушно мычит, его глаза приобретают тот тающий, наркотический взгляд, который у него появляется, когда люди просто упоминают Саммер. Но он не обращается к этому; вместо этого он говорит:

— Тео всего лишь младенец. Ты не можешь его испортить, Уинтер.

Я закатываю глаза.

— Я не младенец. Мне двадцать шесть.

Ретт усмехается.

— Нет, ты не младенец. Тебе двадцать два.

Боже мой. Он думает, что знает мой возраст лучше, чем я?

— Чувак. Мне было двадцать два, когда я впервые встретил тебя на трассе. Я стал старше. Ты делаешь то же самое, что моя мама делает со своими питомцами. Они достигают определенного возраста, а затем она говорит, что они того же возраста, пока однажды они просто не умрут.

Он усмехается.

— Ну, я буду. Ты как тот магазин с откровенными платьями. Forever 22.

Я упираюсь руками в бедра и вздыхаю, смущенно изгибая губы.

— Да. Ты определенно стареешь. Этот магазин называется Forever 21.

Ретт просто отмахивается от меня.

— Как хочешь. Я знаю только об откровенных платьях.

— Вы закончили? Мне нужно выпить, если я собираюсь остаться здесь на всю ночь, — вмешивается Уинтер, явно раздраженный тем, как повернул наш разговор.

Хотя вмешательство Ретта успешно положило конец нашей маленькой ссоре.

К сожалению. Мне нравилось спорить с ней. Она умеет постоять за себя, чего я не встречал ни в одних своих отношениях.

Если их вообще можно так назвать.

— А, да, Уинтер, познакомься с моим протеже Тео Сильвой. Тео, познакомься с доктором Уинтер Гамильтон, моей будущей невесткой…

— Уинтер Валентайн, — перебивает она его с жесткой поправкой.

— Пока, — добавляю я, подмигивая ей. Потому что теперь, когда я знаю, кто она, я не чувствую себя так плохо из-за своей игры. Я знаю, кто ее муж. И я

уже знаю, что мне плевать на этого парня.

Я уже знаю, что Уинтер может добиться большего.

И я намного лучше, осознает она это или нет.

Она драматично закатывает мне глаза и идет в моем направлении. Я протягиваю руку — потому что мама воспитала джентльмена — но она просто проходит мимо, сверля меня ярко-голубыми глазами, как дно пламени. Я поворачиваю голову, чтобы удержать ее взгляд, пока она выравнивается со мной, плечом к плечу. Но она не берет мою руку. Так что я качусь с ней, провожу рукой по волосам и подмигиваю.

Точно так же, как я подмигнул ей на заправке.

Наш маленький секрет.

— Отзови свою собаку, Итон. — Она продолжает идти, обращаясь только к Ретту, как будто меня здесь нет.

Но, черт возьми, я люблю вызовы.

Я поворачиваюсь с громким «Гав!», наблюдая, как ее миниатюрная фигурка скользит в яркий свет теплого, шумного дома.

Ретт смеется. Надо мной. Не со мной.

— Ты идиот, Тео.

Я качаю головой.

— Чувак. Кажется, я влюблен в твою невестку. Она такая пылкая.

Теперь это Ретт качает головой, как будто он знает что-то, чего не знаю я. И я следую за ним в дом, потому что хочу узнать больше.

Я хочу узнать больше о Зимнем Валентине.

Например, когда происходит этот развод.

Роб: Передай от меня привет Саммер.

Я вхожу в большой дом, более нервный, чем когда я уезжала из города пару часов назад. Перспектива вообще зайти сюда, дерьмовые дороги, все это меркнет по сравнению с прекрасным, бесящим мужчиной, стоящим сейчас снаружи.

Клянусь, я все еще чувствую, как он смотрит на меня, его глаза бродят по моей спине с одобрением. Это заставляет меня держать себя немного выше.

Как бы жалко это ни звучало, приятно, когда кто-то смотрит на меня так.

В последнее время я все больше привыкаю к презрительным и жалостливым взглядам. А когда Роб смотрит на меня так, что я знаю, что его член твердый, у меня просто мурашки по коже.

Это другое. Я хочу, чтобы Тео восхищался мной, но я также хочу пнуть его по голеням.

Шум шумной кухни увлекает меня в коридор, в тепло освещенное жилое пространство. Стены цвета зеленого охотничьего змея и широкие темные половицы делают пространство непринужденно уютным. Все голоса счастливы, а смех не наигран.

Нет мрамора, нет строго белой кухни, нет эха, когда люди говорят.

Это странно.

Я останавливаюсь на пороге, пораженная масштабностью того, что я собираюсь сделать. Это как уехать подальше от Тео Сильвы — сексуального наездника на быках и его идеального строения костей, заставившего меня так далеко, и теперь я между молотом и наковальней.

Мое горло работает в такт моим пальцам, которые сгибаются и сжимаются в ладонях. Как будто инерция от маленьких движений просто переместится в комнату, зрелище, которое все увидят.

Первый шаг к тому, чтобы все исправить.

— Все хорошо, Уинтер? — Твердая ладонь ложится мне на плечо, и я поднимаю взгляд на неряшливое лицо жениха моей сестры. Не то чтобы он некрасивый, просто он такой... неотшлифованный. Он как большой, счастливый, мужественный пес, которому нужно провести день у грумера.

Я осторожно киваю ему, прежде чем снова выглянуть из-за угла.

Но у меня не все хорошо. Я полный отстой. Но я этого не покажу. Я чувствую себя в безопасности, когда я спокойна. И вторая пара шагов, приближающаяся сзади Ретта, принадлежит человеку, который заставляет меня чувствовать себя явно не спокойна.

— Это будет здорово. — Рука Ретта сжимается. — Хочешь, я тебя подтолкну, как будто мы прыгаем с парашютом?

Теперь я бросаю на него равнодушный взгляд.

— Нет, спасибо. Я справлюсь.

Я не знаю, кому я это говорю. Ему или себе? Но в любом случае, я захожу на кухню с высоко поднятой головой и открытым, уверенно звучащим:

— Привет, могу ли я чем-то помочь?

Головы поворачиваются, но глаза не расширяются. Гул не прекращается резко. Вместо этого машут руками. И улыбаются. И «Привет, Эльза!» от Уиллы, которая сидит на стуле, щеголяя небольшой выпуклостью на животе.

Саммер торопится ко мне, ее щеки все розовые. Ее улыбка такая искренняя.

И она ничего не говорит. Она просто бросается ко мне и обнимает меня за шею, уткнувшись головой в изгиб моей шеи. Так открыто ласково.

Я к этому не привыкла. Я этого не ожидала. Поэтому я стою немного неподвижно, прежде чем обнять ее в ответ. Ее тело смягчается, и с ее губ срывается тихий вздох, когда я это делаю.

— Я так рада, что ты здесь, — шепчет она мне.

И я рада, что сейчас никто не видит моего лица, потому что я его яростно хмурю. Делаю все возможное, чтобы не развалиться в разгар праздничного собрания другой семьи.

Это было бы слишком драматично. А я не большой любитель драматизма. Я просто опускаю голову и делаю свое дело.

Нужно помириться с сестрой. И вот я здесь.

— Я тоже, — все, что я могу сказать в ответ, прежде чем она отстраняется, кладя одну руку мне на плечо, а другую вытирая свои большие карие глаза. Они такой же формы, как у меня, но другого цвета.

У нас обоих черты лица отца, но я переняла цвет лица у мамы.

— Привет, Уинтер! — Пожилой мужчина пересекает кухню, вытирая руки о штаны, что заставляет моего внутреннего фаната чистоты немного вздрагивать. — Я Харви Итон. Отец Ретта. Приятно познакомиться.

Он протягивает мне большую ладонь, и как бы я ни старалась, я не нахожу ни какого осуждения на его лице. Я не знаю, что за дерьмо Брэди Банча творится на этой ферме, но это сбивает меня с толку.

— Э-э, привет, — отвечаю я немного неуверенно, беря его за руку. — Большое спасибо, что позволили мне испортить ваш ужин.

Мужчина издает звук пффф и машет мне рукой.

— Ты ничего не испортишь. Это семейный ужин. Вы — семья. И если мои подсчеты верны, то вы там, где и должны быть.

Клянусь, у меня отвисает челюсть. Кто этот парень? Ковбой Нед Фландерс?

Он улыбается. Как... приятная, обычная улыбка. Не та, которая заставляет меня сомневаться в ее истинном намерении. Затем он уходит. Возвращаясь к тому, что он готовил, как будто то, что я здесь, — это нормально, а вовсе не странно или монументально.

Семья? Может, этот парень Харви Итон уже влип. Потому что Саммер и я уже давно не чувствовали себя семьей. И я не встречала здесь ни одного другого человека, кроме...

— Здесь. — Локоть толкает меня в руку, и я чувствую его запах, прежде чем сдаюсь и смотрю на него. Апельсины, свежие и сладкие, смешанные с чем-то пряным.

Гвоздика? Имбирь? Он пахнет глинтвейном.

Это опьяняет. Это мужественно. Это не ярко и терпко, и это не щиплет мои ноздри.

Я перевожу взгляд, прежде чем поворачиваю голову. И я вижу его руки, грубые и мозолистые, как я и предполагала. Большие и теплые.

В каждой из них по бокалу вина. Один красный, один белый.

— Двойной фистинг сегодня вечером? — Я наклоняю голову, приподнимая одну бровь.

— Это трек. Ты ведешь машину так, как будто уже была ею.

Одна сторона его греховного рта приподнимается, и я поражаюсь осознанию того, что Тео Сильва знает, насколько он хорош. Вероятно, он отрабатывает свои углы перед зеркалом.

— У нас уже так много общего. Именно это я и подумал, когда застрял позади тебя на самые скучные десять минут в своей жизни.

Улыбка, которой я ему одариваю, плоская, намеренно скучающая, когда я поднимаю руку и осматриваю свои ногти. Если бы я могла пойти на маникюр, я бы сделала теплый коричневый. Мне все равно, что сейчас Рождество. Красный слишком вычурный. Но это неважно, потому что в больнице нам все равно не разрешают красить ногти.

— Что ж, теперь у тебя есть возможность узнать, что чувствуют женщины в твоем присутствии.

— Вот почему они кричат: «О, Тео, это так скучно!», когда я внутри них?

Я фыркаю и смотрю на него, немного краснея от понимающего взгляда в его глазах.

Это нервирует. Он нервирует. Поэтому я бью залпом. Надеюсь, что смогу ранить его достаточно, чтобы он оставил меня в покое.

— Они просто говорят тебе это, чтобы ты закончил и перестал хлопать их сверху.

— Как думаешь? Может, мы могли бы договориться о времени, когда ты сможешь научить меня, как меньше хлопать. Я люблю практиковаться.

Мои глаза сужаются в гневе.

Предоставь мне привлечь единственного мужчину в мире, которого, кажется, нельзя оскорблять. Единственного мужчину в мире, который не оставит меня в покое, когда я почувствую, что готова присоединиться к Чудо-женщине на ее женском острове.

— Какое? — Он ставит передо мной два бокала вина, прерывая мои грезы.

— Что?

— Красное или белое? Ты сказала, что тебе нужно выпить. Я не был уверен, какой тебе нравится больше, поэтому налил оба. Я выпью то, что ты не хочешь.

Я онемела. Я хочу подколоть его, что я совсем не удивлена, что он выпьет все, что сможет.

Он кажется мне таким. Наглым. Красавчиком. Слишком высокого мнения о себе. Не нужно быть гением, чтобы понять, что такой человек, как он, разбирается. От него веет опытом, чего мне катастрофически не хватает.

Потому что у меня были звезды в глазах из-за Роба — пока я не перестала.

Я размышляю над вином. Это считается выпивкой с мужчиной?

Роб привез бы определенную бутылку вина из определенного региона и охладил бы ее до определенной температуры. А затем он бы сунул мне бокал и прошептал бы мне на ухо какой-нибудь показной комментарий о том, что у хозяев есть самое дешевое вино, чтобы поделиться им.

Я потянулась вперед, осторожно беря белое вино. Красное оставит пятна на моих зубах, и я уже чувствую себя достаточно неловко, находясь здесь.

Я собираюсь сказать спасибо, хотя мне это больно, но кончики моих пальцев слегка касаются его пальцев, и между нами проходит статический разряд. Это заставляет мои глаза подпрыгивать. Моя рука отстраняется от бокала, когда я прижимаю его к груди.

— Ты в порядке? — Он хмурит брови.

В порядке? Я почти смеюсь. Это просто сухой воздух прерий. Все статическое.

Не то чтобы меня подстрелили. Но он искренне обеспокоен, и это нервирует.

Слово, к которому я постоянно возвращаюсь сегодня вечером. Слово дня. Моя жизнь теперь

Улица Сезам, а я Оскар Ворчун.

Почти уверена, что Элмо только что принес мне мое вино.

Я хватаю его и ухожу, планируя попробовать свои силы в общении. Потому что как бы я ни ненавидела общение, мне кажется, я ненавижу стоять там и смотреть в глубокие, темные глаза Тео Сильвы, наслаждаясь его цитрусовым и имбирным ароматом еще больше.

— Есть новости о Бо? — спрашивает Саммер, сидя рядом со мной за огромным семейным обеденным столом.

Харви прочищает горло и садится немного выше.

— Да, да. Он хорошо себя чувствует, на самом деле. У него ожоги третьей степени на ногах. Им пришлось сделать пересадку кожи и довольно внимательно следить за тем, чтобы инфекция не вспыхнула снова. Но вчерашние новости говорят, что они впечатлены тем, как быстро он заживает.

— Предоставьте Бо быть чертовски хорош во всем, — бормочет Ретт качая головой.

Он получает хор смеха за это. Я не встречала этого другого брата.

Суть того, что я понимаю, заключается в том, что он служит в армии, и что-то произошло во время его командировки. Сейчас он в военном госпитале.

Ожоги — отвратительное дело. Я повидала немало в отделении неотложной помощи. Не пожелала бы их даже своему злейшему врагу.

Ну ладно. Я бы Робу сделала это. Я не такой уж и милый.

— Нам придется организовать ему прием у врачей, когда он вернется домой.

Я пожимаю плечами, хватая со своей тарелки морковку в коричневой сахарной глазури, и предложение слетает с моих губ прежде, чем я успеваю его закрыть.

— Я могу с этим помочь.

— Да? — Лицо Харви светлеет через стол, и я думаю, может ли быть милым каким-то образом заразно.

Это не обсуждалось в медицинской школе. Но наука постоянно развивается.

Я смотрю на Тео. Он сидит прямо напротив меня, и мне трудно не смотреть. То, как свеча между нами мерцает на его легко щетинистом лице, отвлекает. И быстрое моргание, как у ребенка, застигнутого за подглядыванием, незрело.

Но я все равно это делаю. Как будто я возвращаюсь в свои подростковые годы с каким-то популярным мальчиком, который сидит напротив меня в классе.

Все во мне сегодня так нетипично. Я предпочитаю не анализировать это под микроскопом.

— Конечно. — Я опускаю взгляд обратно в свою тарелку. — Вообще никаких проблем. Я буду рада помочь, чем смогу.

Саммер тянется под стол и ободряюще сжимает мое колено. Я смотрю на нее, удивляясь, как два человека, выросшие в одной семье, могли стать такими разными. Противоположности. Уинтер и Саммер. Наши имена были не просто глупой уловкой, они на самом деле каким-то образом представляли нас.

Но я знаю ответ. Наши родители никогда не расставались друг с другом, они просто разделили все вокруг себя. Одна команда против другой.

Я получила свою маму. Саммер получила нашего папу.

Ретт тут же вмешивается, рассказывая о рождественской игре в шинни и о том, как он и Слоан расчищали лед для нее. Слоан, изящная блондинка, сидящая рядом с Харви, начинает рассказывать историю о похожем времени, когда они с Джаспером играли на какой-то другой ферме.

И она говорит о суперзвезде НХЛ Джаспере Жерве. Одном из клиентов моего отца, и мужчине, который сидит рядом с ней, уставившись на нее так, как будто она может выстреливать радугой из своей вагины или что-то в этом роде.

Я даже не думаю, что он слушает. Он просто смотрит на нее так, словно она повесила луну. Больно видеть его выражение лица. Я ненавижу ревновать, но многое из того, что я вижу здесь сегодня вечером, наполняет меня темными, горькими чувствами.

Я могу взорваться от этого.

Не то чтобы я завидую кому-то другому в том, что у них есть. Скорее, я тоже хочу иметь это.

Это заставляет меня осознать, чего я лишилась за все эти годы. Это заставляет меня осознать все то, чего у меня нет.

То, чего у меня никогда не будет.

Остальную часть ночи я наблюдаю. Я немного отстраняюсь, чувствуя себя чужаком. Все так довольны. А я так... нет.

Это почти как наблюдать за ростом бактерий в чашке Петри через микроскоп. Я вижу, как это происходит. Я понимаю, почему это происходит. Я могу подойти достаточно близко, чтобы прикоснуться к этому. Но я все еще просто смотрю через объектив.

Изучаю.

Мы все уединились в просторной гостиной вокруг ревущего огня, и я сижу в невероятно удобном кресле, когда Тео поднимается.

Снова.

Он чертовски неумолим.

Он всего в нескольких футах от меня, прищурив глаза, весь уверенный развязный и сосредоточенный. Но Уилла привлекает его внимание. Ее глаза на мгновение метнулись к моим, и я слегка улыбнулся ей. Мне нравится Уилла. Она была сестрой Саммер в том смысле, в котором я никогда не смогу.

И я думаю, что всегда буду любить ее за это.

— Тео, сердцеед. Как сейчас идет охота?

Его глаза на мгновение застыли на моих, больше сосредоточенной решимости, чем игривой беспечности. Внезапно мне захотелось узнать, что, черт возьми, он собирался мне сказать. Я избегала его всю ночь, и Уилла достаточно проницательна, чтобы заметить. Но она совсем не вовремя.

— Уилла. Как ты себя чувствуешь? Тебе кто-нибудь говорил в последнее время, что ты светишься? — Он так легко обходит вопрос. Так игриво. Даже она не может не ухмыльнуться и не закатить глаза.

В Тео есть что-то неотразимо обаятельное. Что-то мальчишеское и веселое. Он еще не пресытился. Возможно, это привлекательность мужчины, чей взгляд на жизнь, кажется, «стакан наполовину полон», когда я «стакан наполовину пуст» большую часть времени.

Это Кейд, старший из братьев Итон, который топает и плюхается рядом с Уиллой, властно обнимая ее за плечи.

— Предоставь это тебе, приставать к беременной женщине, Тео.

Все смеются, даже Тео. Но я вижу, как его затылок напрягается, как будто в шутке есть что-то, чего никто не ожидал. Как будто он заставляет себя держать голову высоко, когда ему этого не хочется.

Я знаю, потому что я тоже так делаю.

— Господи, мужик, она носит твоего ребенка и живет в твоем доме. Что тебе нужно? Твое имя вытатуировано у нее на лбу? Я просто дружелюбен.

Тут входит Ретт.

— Да, приятель. Я видел, насколько ты можешь быть дружелюбным. Я бы даже сказал, что ты известен своим дружелюбием.

Тео улыбается и закатывает глаза.

— Рад слышать это от тебя, Итон.

— Эй... — Руки Ретта поднимаются, в одной из них он держит пиво. — Я был Златовлаской. Вся каша была слишком горячей или слишком холодной. Наконец-то нашел ту, которая была просто...

Саммер прерывает его с притворным выражением раздражения на лице.

— Пожалуйста, не заканчивай это предложение. Любая аналогия, которая сравнивает меня с разваренными хлопьями, просто... нет, Ретт. Нет.

— Но кленовый сироп, который я люблю добавлять в него, напоминает мне...

— Ретт Итон. — Глаза моей сестры расширяются. — Контролируй себя.

Его губы кривятся, и выражение лица сочится сексом. Это граничит с неуместностью, но, судя по прошлому поведению Ретта, я уже знаю, что он импульсивный и нефильтрованный.

Я моргаю, отворачиваюсь, в большие окна и на заснеженные фермерские угодья.

Снег все еще падает.

— Мне жаль. — Тео стоит надо мной, когда я поднимаю взгляд. Клянусь, я оглядываюсь за себя, чтобы увидеть, сказал ли он мне это только что. На стене висит голова оленя с множеством рогов.

Я указываю.

— Зачем? Ты его убил?

Его губы приподнимаются, и кожа у глаз немного морщится.

— Я не разговаривал с оленем, Уинтер.

Потекли другие разговоры, и внимание больше не на Тео. Вместо этого он просто обращает внимание на меня. Что почти душит.

— Мне жаль, что я заставил тебя чувствовать себя неловко по дороге сюда. Это не было моим намерением. Как... — Его рука проводит по волосам, тугим по бокам и немного длиннее на макушке. Придавая ему некий вид сексуального растрепывания. — Вовсе нет.

Я киваю, но скрещиваю руки, словно они могут защитить меня от него.

— Ладно.

Его густые темные брови поднимаются на лбу.

— Да? Это как... извинения приняты?

— А если нет? — Я выгибаю одну бровь, бросая ему вызов. И я почти не узнаю себя.

Я что, флиртую с ним?

Роб официально подтолкнул меня к краю. Я флиртую с молодым мужчиной на семейном сборе, не потому, что он мне нравится, а просто потому, что... . это приятно.

Его черты лица становятся почти мрачными.

— Это было бы жестоко, потому что моя самооценка очень запутана в том, нравлюсь ли я людям. Быть любимым — мое лучшее качество.

Я моргаю. Я почти говорю ему, что это не его лучшее качество, но это кажется жестоким, даже для меня.

— Я буду убит горем, если я тебе не понравлюсь, — добавляет он, приседая передо мной. Оказавшись на уровне глаз, вы только увеличиваете интимность этого разговора.

Я закатываю глаза.

— Я думала, ты хочешь, чтобы я приняла твои извинения. Теперь мне нужно, чтобы ты мне нравился?

Он пожимает плечами, игриво улыбаясь, у него появляются ямочки.

— Это, по сути, одно и то же.

Я фыркаю. Этот мужчина.

— Это не одно и то же.

Кончик его языка скользит по его нижней губе, и я с интересом следую за ним глазами.

— Согласен не соглашаться.

Я протягиваю руку, словно мы совершаем деловую сделку, заставляя свои черты лица принять холодную маску. Ту самую, которая так хорошо служила мне все эти годы.

— Я принимаю твои извинения, — говорю я, используя самый отстраненный голос, на который я могу. — Но ты мне не нравишься.

Он усмехается, и это звучит глубоко и тепло, все так забавно, словно я просто вызов, а не что-то пугающее.

— Я могу с этим пока поработать, — вот что он отвечает, прежде чем принять рукопожатие.

И когда кончики наших пальцев соприкасаются, снова происходит вспышка электричества.

Но на этот раз это не имеет ничего общего с сухим воздухом прерий.

Мама: Тебе стоило поехать в этот круиз. Погода великолепная.

Тео: Ты вообще понимаешь, как странно искать свидания всей семьей? Ограниченные судном? Я бы бросился через перила.

Мама: Мне кажется, что ладить с семьей — это довольно важная черта при выборе парня или девушки. Не то чтобы я знала. Ты никогда меня ни с кем не знакомишь.

Тео: У меня нет подруг, с которыми я мог бы тебя познакомить.

Мама: Мне кажется, у тебя их слишком много.

Я не мог оторвать глаз от Уинтер всю ночь. Такое ощущение, будто я смотрю Discovery Channel, изучая слияние двух стай гиен или что-то в этом роде. Болтовня в доме не прекращается, как и смех.

Никто не пытается заставить ее чувствовать себя неловко. Им это не нужно. Она делает все сама.

Она так внимательно следит за каждым движением и внимательно слушает, прокручивая в голове каждый фрагмент разговора. И каждый раз, когда она ловит мой взгляд, она так быстро отводит взгляд, что я уверен, что завтра у нее будет болеть шея.

— Думаю, мне пора возвращаться.

Я видел, как она готовилась к этому заявлению. Тревожно теребила пальцы. Немного наклонялась вперед, когда в разговоре наступала пауза.

Ее губы приоткрывались, но затем разговор возобновлялся, и она заметно откидывалась на спинку стула.

Замечательные контрасты этой женщины, отстраненной и граничащей с неуверенностью в один момент, холодной и резкой в следующий. И подумать только, она начала вся чертовски пылкая и срывающаяся.

Она, должно быть, измотана.

— Ты в порядке, чтобы вести машину? — спрашивает Саммер, всегда заботясь обо всех.

Взгляд Уинтер устремляется в окно, где все еще падает снег.

Нет.

— Да. Я в порядке.

Мои коренные зубы крепко сжимаются. Она не совсем хороша. Она не была хороша два часа назад, и она не могла волшебным образом научиться комфортно ездить по заснеженным, темным дорогам, просто поужинав и выпив один бокал вина.

—Я могу тебя отвезти. Я уверен, что мы сможем доставить тебе твою машину завтра.

Она усмехается, выкатывая рутину ледяной принцессы, пожимая плечами и задирая нос.

— Это совершенно лишнее.

Я бросаю на нее свой лучший взгляд «ты полна дерьма, милая», с того места, где я сижу на кожаном диване напротив нее.

— Не давай мне такой взгляд.

— Какой взгляд? Я делаю лицо соответствующим образом пустым.

Ее палец шевелится в воздухе, когда все глаза в комнате обмениваются между нами.

— Тот, который говорит, что ты знаешь лучше меня».

— В этом случае я могу.

Ее губы поджаты, чертовски чопорно.

— Я гарантирую, что нет. Я врач.

— О? Ты ходила на специальные курсы зимнего вождения в меде?

— Ты учился в школе верховой езды на быках? — язвительно бросает она, но мне просто хочется посмеяться.

— Не смеши. Наездники на быках не ходят в школу. Нам повезет, если мы научимся завязывать шнурки и чистить зубы. — Я бросаю на нее взгляд своих жемчужно-белых глаз, не заботясь о том, что все на нас смотрят.

— Я уже знаю, что ты не умеешь завязывать шнурки. Гигиена тоже не стала для меня сюрпризом, если честно.

— Льстит, что ты достаточно долго смотрела и заметила, что мои ботинки не зашнурованы. И я был бы рад доказать тебе, что ты ошибаешься насчет моей гигиены, поскольку ты явно очень заинтересована.

Ее глаза сужаются, и я смеюсь. Как бы она ни старалась, она не может меня задеть, потому что это слишком весело.

— Это правда. Ретт носит в основном сапоги без застежек, — вмешивается Саммер с немного неловким смехом, явно пытаясь разрядить обстановку.

Я бы не хотел этого. Я кайфую, наблюдая, как Уинтер оттаивает.

Все смеются, когда Ретт восклицает: «Грубо!»

Уинтер пользуется этой возможностью, чтобы встать. Она неловко обнимает и похлопывает по спине свою сестру, избегая даже поворачиваться в мою сторону. Две женщины обмениваются тихим шепотом, и я чувствую легкую тягу при виде этого.

Я полюбил Саммер как сестру, и знаю из того, что Ретт разгласил, что расстояние между ней и Уинтер причиняет ей боль.

Итак, я говорю себе, что то, что я собираюсь предложить, предназначено для Саммер, и вовсе не потому, что в ее сестре есть что-то несомненно интригующее.

— Я тоже ухожу.

— Уже? — спрашивает Ретт.

— Да, встретимся завтра в спортзале? Может, Саммер заставит нас плакать?

Ретт и Джаспер смеются, потому что они знают, о чем я говорю, по тренировкам с ней. Саммер может быть маленькой и милой, но поставьте ее в режим персонального тренера, и она станет просто злой. Я не думаю, что кто-либо из нас был в лучшей форме, чем с тех пор, как мы начали тренироваться в Hamilton Athletics.

— Это не моя вина, что вы все такие хрупкие, — бросает она залпом, разворачиваясь, чтобы ухмыльнуться нам. Да, я думаю, ей нравится смотреть, как мы боремся.

— Это мужчины для вас, — едко говорит Уинтер, поворачиваясь, чтобы уйти, не сказав больше ни слова.

Ее сестра бьет меня умоляющим взглядом.

— Тео...

Я поднимаю руку, чтобы остановить ее.

— Я удостоверюсь, что с ней все в порядке.

Уинтер усмехается из коридора, потому что, конечно, у нее сверхчеловеческий слух или что-то в этом роде. И я просто закатываю глаза на Саммер.

— Осторожно, у нее когти, — предлагает Кейд прямо в тот момент, когда Уилла пихает его острым локтем в ребра.

Я ухмыляюсь.

— Это нормально. Мне нравится, когда мне чешут спину.

— Я не поеду с тобой.

Уинтер слетает с крыльца в бурю, снежинки облепляют ее, словно она живет в снежном шаре.

—Ладно.

— Я даже не хочу с тобой разговаривать.

— Ну, тогда перестань, — говорю я ей со смехом, когда подхожу и стою наверху лестницы.

Ее рот открывается, а затем закрывается.

— Ты такой раздражающий.

— Это медицинский диагноз?

— Я... — Она отворачивается, и я клянусь, что вижу, как ее губы дергаются. — Боже мой, ты невероятен.

Я одариваю ее своей лучшей понимающей улыбкой.

— Я часто это слышу.

Она издает резкий, сухой смех, наклоняя голову к совершенно темному небу. Снег украшает ее ресницы, когда она снова обращает свое внимание на меня.

— Ты тоже сбиваешь с толку. Чего ты от меня хочешь?

Тон ее голоса теперь другой. Он истекает усталостью. С того места, где я стою, она выглядит маленькой и усталой, как будто она может смеяться или плакать, но не уверена, что именно.

Я даже не хочу продолжать подкалывать ее. Я хочу ее обнять и сказать, что все будет хорошо. Я чувствую, что ей нужно это утешение.

Это то, что я бы сделал для своей мамы или сестры.

Но я даю ей то, с чем она может справиться, а именно холодные, суровые факты.

— Я просто хочу, чтобы ты вернулась домой в целости и сохранности.

Она отвечает смехом, граничащим со всхлипом, а затем снова смотрит на темно-синее небо.

— Домой.

Я прислоняюсь к перилам крыльца и скрещиваю руки на груди, наблюдая за ней. Давая ей пространство, но и не желая оставлять ее одну.

— Я остановилась в отеле в городе. Rosewood Inn.

— Да? — Я киваю головой. — То же самое.

Она смотрит на меня с недоверием.

— Давай, Уинтер. Я не совсем собака. Дай мне немного уважения. А что, если я поеду впереди тебя, а ты за мной? Так, если там будет какая-нибудь дичь, я врежу ее первым.

Ее глаза закатываются, но губы повторяют:

— Следовать?

Я пожимаю плечами.

— Да. И когда ты приедешь в город, с тобой все будет в порядке. Ты можешь увидеть, как я ухожу, и больше никогда меня не видеть.

Теперь ее губы приподнимаются, но это отработано.

— В этом есть определенная привлекательность.

— Увидеть, как я ухожу? Я уже застукал тебя за этим занятием. — Я подмигиваю, сбегая по лестнице и нажимая кнопку, чтобы открыть свой грузовик.

— Ты неисправим.

— Ооо! Неисправим! Отличное слово. Очень в духе Бриджертона. Я мог бы сыграть роль герцога, если тебе это нравится.

Я дергаю ее водительскую дверь и жестом приглашаю ее войти, но она останавливается как вкопанная. Наконец-то она выглядит удивленной.

— Ты знаешь Бриджертона?

—Да. Меня даже научили читать в школе верховой езды.

— Ты читал Бриджертона?

Она так впечатлена моей способностью читать, что все еще не двигается, поэтому я оставляю дверь открытой и продолжаю идти к своему грузовику. Я смеюсь, забираясь на водительское сиденье.

— Украл их у мамы для подросткового банка шлепков. — Ее ответный вздох заставляет меня смеяться еще сильнее, и я кричу: —Поехали, Тинк! Мы отправляемся в Нетландию! — прямо тогда, когда я хлопаю дверью.

Зная, что теперь она последует за мной только для того, чтобы отчитать меня за то, что я снова сравнил ее с диснеевской феей.

Я еду медленно. Медленнее, чем нужно, но мне становится легче, когда я вижу ее фары позади меня. Она едет так, словно никогда раньше не видела снега, и я боюсь, что она упадет в кювет. Но, по крайней мере, я буду здесь, чтобы вытащить ее и вызвать эвакуатор. Лучше, чем сидеть на ранчо Wishing Well, думая, что женщина, которая гораздо больше напугана, чем она когда-либо признается, вышла на дороги в полном отчаянии.

Поездка занимает вдвое больше времени, чем должна была, и я глубоко вздохнул, когда мы подъехали к первому светофору в Честнат-Спрингс. Дороги были ужасными, и я клянусь, что чувствую ее облегчение с расстояния в двадцать футов.

Когда мы подъезжаем к Rosewood Inn, я выскакиваю и начинаю уходить, как и обещал ей. Думаю, я достаточно ее подколол за одну ночь. Но я несколько разочарована мыслью, что больше никогда ее не увижу.

Хорошего спарринг-партнера найти трудно.

— Эй, Тео? — кричит она, глубоко зарывшись подбородком в пальто, чтобы снег не в него не попал, теплые медовые волосы сияют под потоком света уличного фонаря выгнувшись над ней.

— Ты, эээ... — Она скрещивает руки на теле, защищая и неловко опускает мой взгляд. — Спасибо за это.

Я киваю.

— Конечно. В любое время.

— В любое время, когда дороги плохие, я могу просто, что? Позвонить тебе, и ты прибежишь на помощь?

— Да. Конечно. Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, ты можешь позвонить мне.

Она на мгновение выглядит ошеломленной.

— Зачем?

Я пожимаю плечами.

— Я не знаю. Почему бы и нет?

Ее губы сжимаются, когда она размышляет несколько секунд.

— Но ты даже не знаешь меня.

— Не обязательно знать человека, чтобы быть с ним любезным.

Женщина, кажется, искренне сбита с толку.

— Это какая-то глупая карма дерьмо?

— Нет, это полностью эгоистично. У меня есть такая черта, когда я веду себя отвратительно с кем-то, это съедает меня изнутри. Так что, если я просто веду себя хорошо, это делает меня счастливым. Быть негативным — это изматывает, понимаешь? И у меня нет времени вздремнуть.

— Странно.

Моя голова дергается.

— Правда? Ты кажешься уставшей, Уинтер.

— Я.

— Тогда попробуй.

— Попробуй что?

— Сделать что-то хорошее. Попробуй на себе. Если тебе это не понравится, можешь снова быть плохой со мной, и я тебе это позволю.

Ее глаза закатываются, но я вижу, как она кусает внутреннюю часть щек, словно она обдумывает это.

— Ладно, — наконец говорит она, глубоко выдыхая. — Тео, могу ли я угостить тебя выпивкой в благодарность за то, что ты помог мне благополучно вернуться сюда?

— Зависит от того. — Я тру подбородок, словно осторожно перебираю это предложение, хотя я уже знаю, что приму его. В Уинтер есть что-то другое, и я не готов сказать «до свидания». Есть что-то, что я не могу объяснить.

С любой другой женщиной я бы, наверное, взглянул и подумал, что слишком много работы, но я хочу узнать ее получше. Чтобы понять, что скрывается под этой ледяной внешностью.

— Мы выпьем еще вина?

Может, мне просто ее жаль, и я слишком любезен, в духе Рождества или чего-то еще. Но меня тянет к ней, и не только потому, что она красива.

—Нет. Я думаю, это больше похоже на вечер текилы, — отвечает она, удивляя меня, когда я начинаю приближаться к ней, необъяснимо притягиваясь ближе.

— Как хочешь, — говорю я, подходя достаточно близко, чтобы протянуть руку и коснуться ее щеки. Она вздрогнет? Или наклонится к ней? У меня нет возможности узнать, потому что она отворачивается в сторону вестибюля отеля.

И на этот раз я не колеблясь прикасаюсь к ней. Я прижимаю руку к ее пояснице, когда веду ее через входную дверь к бару.

Текила мне не друг.

Но для этой девушки я сделаю исключение.

Марина: Я только что говорила с Робом.

Уинтер: О, хорошо. Мне нравится, что он решил рассказать о наших супружеских проблемах моей матери.

Марина: Ты не можешь серьезно думать о том, чтобы уйти от него.

Уинтер: После того, что он сделал? Да, я думаю.

Марина: Сомневаюсь, что ты справишься лучше. Я бы выдержала.

Уинтер: Да, я знаю, что ты бы справилась. Мне пришлось вырасти в этом доме.

Марина: Если ты бросишь его из-за своей беспородной сестры, ты просто позволишь ей победить.

— Моя мама — огромная, непростительная стерва. Вот откуда у меня это. — Я подпираю лицо рукой, локтем опираясь на стол. — Это наследственное. Вот почему Саммер такая милая. Ее мама, София, была лучшей. Я не очень хорошо ее помню, но помню, что она была веселой. Помню, как она много улыбалась. В глубине души я не могу винить своего отца за то, что он трахал няню.

Тео наблюдает за мной, завороженный историей моего воспитания. Мы прибегли к потягиванию текилы после того, как выпили две сразу.

— И знаешь, что самое ужасное? Когда она забеременела, моя мама уволила ее. Как будто это была только ее вина. И я любила Софию. Няня, которая пришла потом, была подлой. Как будто моя мама не только наказала моего отца, наняв ее, наказала и меня.

Большинство людей смотрят на меня с жалостью, когда я рассказываю им эту историю. Но Тео просто выглядит забавным.

— Боже. Я знал, что Кип — непредсказуемый человек. Но это... он свинья. — Он хихикает на последнем слове, и в его голосе слышится недоверие.

Мой отец — ведущий спортивный агент, и, судя по всему, он представляет Тео. Небольшая фишка, о которой я не знала до сегодняшнего вечера. Я знала, что он был парнем Ретта, и когда Ретт повесил свою ковбойскую шляпу или как там говорят, когда наездник на быках уходит на пенсию, он привел своего протеже к человеку, который сделал его знаменитым.

— Ага. — Я щелкнула букву «а», прежде чем опрокинуть высокий стакан и сделать еще один глоток, который обжигает мне горло. Уютное и незнакомое тепло

расцветает в моей груди.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз я была по-настоящему пьяна. Роб говорил мне, что я не «оцениваю вкусы», если выпиваю его вино больше определенного объема, а я была слишком занята, надрывая свою задницу на профессиональном поприще, чтобы расслабиться.

Учусь. Беру дополнительные смены. Работаю на дежурстве.

Пытаюсь соответствовать ожиданиям мамы.

— Итак, София беременеет Саммер. Кип рассказывает твоей маме.

— Марина, — поправляю я, потому что с годами я перешла на ее имя.

Или доктор Гамильтон, так как мы проводим почти каждый день, работая вместе.

— Ее мечта — чтобы я стала опытным пластическим хирургом, как она. Если бы я пошла по этому пути, возможно, я бы все еще называла ее мамой. Но хаос и непредсказуемость отделения неотложной помощи кажутся мне домом.

— Это все правда? Как будто ты рассказываешь мне мыльную оперу. Иногда мама рассказывает мне сюжет «Молодых и беспокойных», и я клянусь, что уже слышала это раньше.

Я усмехаюсь, желая, чтобы мама позвонила и поговорила со мной о чем-то столь обыденном, как мыльная опера. Алкоголь гудит в моих венах, и я просто продолжаю, обдумывая это вслух, а не в голове на этот раз.

— Я бросила ей вызов в первый раз в жизни, после многих лет, проведенных в качестве ее марионетки, и она повернулась ко мне этой жестокой стороной, даже не думая дважды.

Моя голова качается, и Тео смотрит на меня своими темными глазами, выглядя немного ошеломленным. Наверное, трудно себе представить, когда у тебя есть мама, которая обнимает тебя и рассказывает о своем любимом дрянном телевидении.

— Интересно, эта жестокая сторона такая же наследственная, как добрая сторона Саммер, понимаешь? Может, эта грань моей личности просто ждет, чтобы поднять свою уродливую голову. Я не хочу быть похожей на свою маму, но, боюсь, я уже такая.

— Я думаю, тот факт, что ты даже беспокоишься об этом, означает, что ты совсем не похожа на свою маму.

Я делаю еще один глоток. Он милый. Я не настолько рефлексивна. Я просто пьяная и болтливая.

— Да. Я в ужасном состоянии. Марина никогда не позволит себе оказаться там, где я нахожусь.

Его рука скользит по небольшому круглому высокому верху, его сильные пальцы постукивают по моему локтю.

— Эй, эй. Сидеть здесь со мной не так уж и плохо.

Моя голова наклоняется еще сильнее, когда я позволяю своему взгляду лениво, хотя и немного пьяно, сканировать его.

— Нет. Я согласна. Ты довольно приятен для глаз.

В обычных обстоятельствах я бы съежилась от того, что сказала это вслух. Но ничто в том, чтобы сидеть в этом баре отеля в маленьком городке, не является нормальным.

— Ого. — Он немного отстраняется, подняв обе руки, драматическое выражение украшает его идеальные черты. — Я сказал, что тебе следует попытаться быть хорошей, а не преуспевать в этом.

Мои губы медленно изгибаются. Он забавный.

Мне кажется, что я не провела много времени рядом с забавными людьми в своей жизни.

Умный. Академический. Успешный.

Веселье и доброта были очень низкими в списке черт, которые я ищу в людях, которыми себя окружаю.

— Я сноб? — задаюсь я вопросом вслух, мозг икает по всему помещению.

— Если да, то мне это нравится.

Я закатываю глаза и ерзаю на стуле, чувствуя, что могу сползти прямо на пол, если буду продолжать опираться на эту руку.

— Чего ты закатываешь глаза? — Он опрокидывает свой стакан и машет бармену, чтобы тот налил еще. Губы мужчины неодобрительно сжимаются, словно он думает, что нам не нужен еще один раунд. И я почти смеюсь.

Я так устала от всеобщего осуждения.

— Я тебе не нравлюсь.

— Нравишься. — То, как он опускает подбородок, говорит само за себя. Это не оставляет места для споров.

Я опрокидываю остатки своей текилы, капля выплескивается и падает мне на губу. На мгновение мир останавливается, когда взгляд Тео останавливается на моих губах. На этой капле золотистого ликера. И когда я высовываю язык, чтобы убрать ее, чтобы прекратить его внимание, его взгляд становится жарким, что мне незнакомо.

Потому что мужчины не смотрят на меня так.

Не тот, за кем я замужем.

И уж точно не такие, как Тео.

Грохот бокалов за стойкой бара заставляет все звуки вокруг нас с визгом возвращаться к жизни, как будто кто-то просто нажал на кнопку воспроизведения после нажатия на паузу.

Нервный смех срывается с моих губ, и я бросаю взгляд на бар, где уставший бармен убирает кучу разбитой посуды.

— Ты мне нравишься, Уинтер. Как человек. — Глаза Тео так пристально смотрят на меня. Это нервирует. — Почему тебе так не по себе?

— Ты всегда говоришь то, что имеешь в виду, вот так, в открытую? Это чертовски странно. — Мои глаза сужаются. — Что ты задумал?

— Я ничего не задумал. Я просто хороший парень, выпивающий с симпатичной девушкой.

Еще два бокала Anejo падают между нами, но никто из нас не поднимает глаз.

Я слишком занята, разглядывая странного человека, сидящего напротив меня.

— Ты мужеложник. Который моложе меня. И ты так выглядишь. — Я помахиваю перед ним пальцем.

—И ты мне все еще нравишься.

— А я несчастливо замужняя двадцативосьмилетняя женщина...

Тео прерывает меня, закатывая глаза.

— Упомяни нашу двухлетнюю разницу в возрасте, как будто это имеет значение, и я буду беспощадно над тобой издеваться.

Я облизываю губы.

— Ладно. Я несчастливо замужняя женщина с целым шкафом для хранения вещей. Я просто пытаюсь пройти через резидентуру, которую никто не одобряет.

— Я одобряю, — отвечает он, без показухи или блеска, просто говоря это как факт.

— Ты одобряешь меня. Но я тебе не нравлюсь. Это имеет гораздо больше смысла.

Он усмехается, делая глоток ликера, и я опускаю глаза, наблюдая за работой его горла, когда он глотает.

Загорелая кожа, темная щетина, выраженный бугорок его кадыка.

Кто знал, что щитовидный хрящ мужчины может меня привлечь?

— Нет, Уинтер. Ты мне нравишься. Перестань говорить мне, что нет.

Кривая усмешка кривит мои губы, пока я пью и осматриваю очаровательный маленький бар.

Некое очарование старого света Виктории украшает пространство. Идеально подходит для элегантного бутик-отеля.

— Я непривлекательна, Тео. Людям я не нравлюсь. Не очень. — Я поднимаю палец и смотрю на него широко раскрытыми глазами, давая понять, что сейчас не время вмешиваться со своим болтливым образом хорошего парня.

— Люди уважают меня, потому что я умная. Или потому что я успешная. Но я им не нравлюсь.

Мужчина напротив меня смотрит. Я вижу, как он обдумывает мои слова в своей голове. Он наклоняется вперед и назад, как будто он обдумывает все, что я только что сказала.

— Я думаю, ты мне нравишься, потому что ты — тип, от которого замирает сердце и отпадает челюсть от красоты.

Мое лицо ничего не выражает. Никто никогда не делал комплиментов моей внешности, а не моим мозгам, и я... Я даже не знаю, что с этим делать.

— Ты что, издеваешься надо мной? — выпалила я.

— Нет. — Он откидывается на спинку стула, его бицепсы отвлекающе набухают, пока его глаза оценивающе изучают меня. — Ты мне определенно нравишься, потому что ты горячая. И потому что ты так четко выговариваешь свои ругательства. Ты знаешь, что люди, которые ругаются, честнее и надежнее, чем те, кто не ругается?

Моя челюсть разжимается, и я чувствую это. Это чуждо, но меня ничто не остановит. Я роняю голову на скрещенные на столе руки и разражаюсь хохотом. Смех причиняет боль моему горлу, когда я пытаюсь его заглушить. Он вытекает из моих глаз, как бы я ни старалась его сдержать. Он сотрясает мои плечи, когда он настигает меня.

И глубокий баритон смеха Тео присоединяется ко мне, сплетаясь с моим, словно симфония.

— Но у меня также было много сотрясений. Так что мое суждение может быть ошибочным, — добавляет он сквозь смех.

Я просто достаточно пьяна, достаточно выжата, чтобы смеяться еще сильнее.

— Блядь, — задыхаюсь я, садясь и вытирая глаза.

— Да, тебе нужно меньше этого.

— Что? — Я тянусь за текилой, нуждаясь в смазке горла после моего приступа смеха.

— Тебе нужно меньше париться.

Я преувеличенно пожимаю плечами и сжимаю губы, когда алкоголь прямо устремляется в мою кровь.

— Вот так. — Тео протягивает одну тонкую руку, хватает мой табурет и тянет его вокруг маленького круглого стола. Он поворачивает нас обоих. Поставив нас лицом к лицу, так что внешняя сторона моих колен упирается во внутреннюю сторону его бедер. Этот пряный цитрусовый аромат окутывает меня. Желание наклониться вперед и уткнуться в его шею бьет меня, как тонна кирпичей.

Мы слишком близко.

Но он, кажется, этого не замечает. Он просто поворачивается и кладет руки на его хорошо сложенные бедра, все десять пальцев широко расставлены.

— Притворись, что у тебя есть только десять наплевательств, чтобы дать...

—О, мне кажется, я помню эту математическую задачу со второго класса.

Он игнорирует мою насмешку и идет дальше.

— А когда у тебя закончатся наплевательства, ты выдохнешь. Измотанная. Слишком тонкая растяжка.

Я закатываю глаза.

— Боже милостивый.

— Но ты здесь, наплевав на свою маму из-за карьеры, которую ты уже знаешь, что хочешь, наплевав на Саммер из-за какого-то пренебрежения, о существовании которого она, похоже, не знает, наплевав, по крайней мере, на своего мужа, который делает тебя несчастной.

Он бросает на меня выразительный взгляд, который говорит, что он тоже знает эту историю. Я немного съёживаюсь.

— Я только что видел, как ты наплевала на меня из-за этой истории, как будто я тебя осуждаю, когда я не осуждаю. Так что, мы в... — Мы оба смотрим на его руки. — У тебя осталось четыре наплевательства, а потом ты выгоришь. — Теперь он в ударе. — Я почти уверен, что ты наплевала на этого бармена, когда у него было это осуждающее, кислое выражение лица после того, как мы заказали еще одну порцию. Я имею в виду, да ладно, Уинтер. Этот парень? Он только что уронил целый поднос со стаканами. У тебя теперь только три. Зачем ты потратила на него один?

Я вздыхаю.

— Это самая глупая математика, с которой я когда-либо сталкивалась. И то, что я забочусь о людях... то, как ты это говоришь, заставляет меня звучать...—

Его темные брови поднимаются.

— Звучит как?

— Звучит так, будто я просто трахаю людей поневоле. — Я смеюсь. Мне придется. — Пожалуйста, не говори ничего о том, что я забочусь о своем отце за то, что он бросил меня. Я никогда не оправлюсь.

— Не нужно. Ты только что сам это признала.

Он подгибает еще один палец, и, глядя на него, я понимаю, что копирую его. Растопыренные руки на пространстве голой кожи между моими чулками и краем моего платья, пальцы сгибаются каждый раз, когда он отмечал заботу.

Двое ебланов смотрят на меня, один из которых щеголяет простым золотым кольцом. Я ношу его, чтобы бриллиант, который мне купил Роб, не прорвал мои медицинские перчатки.

Я поднимаю взгляд на Тео. Он так внимательно на меня смотрит. Его кожа такая гладкая, такая загорелая. Его черты лица такие темные. Его персона такая... веселая.

Антитеза всего в моей жизни.

И вдруг мне становится не все равно, что он обо мне думает.

Я загибаю еще один палец, не говоря ни слова. Он смотрит, как я это делаю, но его теплая рука накрывает мою, его мозолистые пальцы скользят по моему бедру, когда он тянется к моему безымянному пальцу и вытаскивает его.

— Не давай мне этого, Уинтер. Мне это не нужно. Я не осуждаю тебя. И тебе всего два траха от того, чтобы опуститься на дно.

Опуститься на дно. Самая глупая пара слов посылает вибрацию возбуждения по моему телу. Опуститься на дно. Он сказал это с легким рычанием в голосе, когда он наклоняется ко мне так интимно. Я скрещиваю ноги и сжимаю, чтобы притупить боль между ними.

— Боже. — Я провожу руками по волосам, откидывая их назад и от лица. — Ты хочешь сказать, что тебе наплевать, что думают люди о тебе?

Он пожимает плечами и наклоняет голову в мою сторону.

— Я стараюсь не делать этого.

Он так близко, весь в текиле и мандаринах, с глубокими шоколадными глазами.

— Я видела тебя сегодня вечером. То, как ты напрягся, когда тебя назвали сердцеедом.

Его взгляд мечется между моими глазами, и, боже, я чувствую, что меня видят. Моя кожа зудит под давлением его взгляда. Никто никогда не смотрит на меня так пристально. Так проницательно.

— Сменить полоски не всегда легко.

— Я думаю, что поговорка буквально гласит, что тигр не меняет полоски.

Его язык прижимается к нижней губе, пока он немного качает головой.

— Тогда назовем это далматинцем, меняющим свои пятна. Они рождаются без них, знаешь ли.

— Так ты не полный мужеложец?

Его рот кривится.

— Я перерастаю эту фазу. Но люди видят, чего они хотят. Представьте, если бы я дал им все свои хлопоты по этому поводу, когда я знаю в глубине души, какой я мужчина?

Мужчина. Да. Мужчина.

Мой мозг запинается-запинается на этом. Потому что Тео — настоящий мужчина, весь мужской линии, темные закрученные цвета, нежные прикосновения — джентльменское поведение.

Ладно, он чертовски очарователен.

— Когда я не выиграл в конце этого сезона, я поставил себе цель удвоить свою концентрацию. Вырасти на ступеньку выше. Вот почему я здесь, тренируюсь с Реттом и Саммер. Больше тренировок, меньше... игры. Одна работа и никакой игры делает Тео скучным мальчиком.

Игра. Разве каждое слово, которое говорит этот человек, должно звучать сексуально? Клянусь, он даже не пытается, но его слова царапают мою кожу, как края его зубов, как его щетина. В Тео Силве нет ничего скучного.

На самом деле, он мог бы быть гигантской неоновой вывеской, мигающей мне, чтобы я отступила. Поскольку люди причинили мне боль, моя способность доверять практически равна нулю.

И все же... .

— Мне действительно нужна игра. — Мое колено врезается в его, когда я поворачиваюсь к нему, идея расцветает в моей голове.

Очень плохая идея.

— Меньше траха и больше игры. Мне нравится эта стратегия для тебя.

То, как его губы раздвигаются, когда он говорит «трах», заставляет мой желудок сжиматься, а мои запреты развеваются на ветру. Что, если я отпущу их и отключу свой мозг на некоторое время? Что, если я сделаю что-то только для себя? Что-то, что будет приятно.

Бог знает, Роб никогда не был эффективен в том, чтобы заставить меня чувствовать себя хорошо. Не так, как это выглядит в фильмах или звучит в книгах. Когда сердце женщины бьется быстрее, а ее кожа покалывает только потому, что на нее смотрит мужчина.

Тео смотрит на меня так. Как будто я могу стать его следующей едой.

— Может, мне действительно нужно больше траха? — Уф. Это прозвучало намного круче в моем текильном мозгу, чем вслух.

— Ты получаешь только десять для примера.

Я прикусываю нижнюю губу.

— Я не это имела в виду.

Он, должно быть, видит это на моем лице, потому что он отстраняется, полные губы раздвигаются, даже как его глаза тлеют.

— Ты делаешь мне предложение?

Я усмехаюсь и моргаю.

— Нет.

Он ничего не говорит, и когда я снова обращаю на него внимание, я признаюсь:

— Ладно, может быть. Просто ради забавы. Я хочу знать, каково это. — Образ Роба всплывает в моей голове, и я отбрасываю его. Ему не разрешено здесь в этот момент. Мне нужно быть собой. Мне нужно освободиться от него, если я собираюсь сделать это. — Я не думаю, что знаю, каково это, когда тебя как следует трахают.

На его лице борьба веселья и шока.

— Ты официально слишком выпила.

— Я не выпила. Ты просто используешь это как оправдание. Если тебе не интересно, просто будь прям. Я врач. Я понимаю, как работает биология влечения. Вы не можете заставить это. Я понимаю.

Когда я снова поднимаю взгляд, выражение его лица первобытное. Он красив, и я мгновенно осознаю, что я идиотка. Этот мужчина не из моей лиги. Он слишком хорош собой. Слишком опытен.

— Знаешь что? Забудь, что я сказала. У меня вся эта напряженная старая дева, и я не виню тебя за...

— Уинтер. Я бы как следует трахнул тебя в задней комнате той заправки, если бы ты меня попросила.

Я замираю от его слов.

— Я не собираюсь сидеть здесь и притворяться, что не думал об этом всю ночь. — Его глаза стекленеют и изучают мое тело понимающим образом, как будто он видит, как моя кожа краснеет, а соски набухают. Его ноги сжимают мои. Заманивая меня в ловушку. — Это платье можно было бы так легко задрать. Но... — Его голова наклонена к стакану на столе рядом с нами. — Мы выпили много текилы. Я не хочу, чтобы ты о чем-то пожалела.

Сожаление? Я смотрю на него, как на пациента, и думаю, жалела ли когда-либо женщина о том, что трахалась с Тео Сильвой. Это кажется крайне маловероятным. И я хочу это выяснить. Для науки.

Поэтому я выпиваю остаток своей порции и достаю ручку из сумочки.

Перевернув подставку чистой стороной, я пишу:

Я, Уинтер, клянусь, что не слишком пьяна, чтобы...

Я смотрю на него.

— О чем ты беспокоишься? У меня нет оргазмов, так что употребление алкоголя не будет иметь значения.

Он моргает один раз, медленно и методично, его густые темные ресницы стирают вспышку раздражения с его идеальной костной структуры.

— Согласие, Тинк. Я беспокоюсь о согласии. Остальное не имеет значения. — Его голос падает до низкого рычания. — Ты бы добралась туда со мной. Я бы об этом позаботился.

Жар хлещет меня по щекам, разливается по горлу и омывает мою грудь. Он так чертовски уверен в себе. Текила или нет, говорить так нагло — это для меня ново. Поэтому, вместо того, чтобы спорить с ним, я дрожащей рукой заканчиваю предложение:

Согласие.

Когда я поднимаю глаза, наши глаза встречаются. Я практически задыхаюсь, а он просто сидит там, вибрируя от сексуальной энергии, пальцы сжаты на краю стола.

Я кусаю внутреннюю часть щеки и опускаю его взгляд, прежде чем подписать свое имя.

Уинтер Гамильтон.

Моя девичья фамилия.

Он тоже это замечает, потому что, когда я снова смотрю на него, его взгляд остается прикованным к подставке.

— Я думал, это Валентайн?

— Это не так. Документы о разводе спрятаны в моей машине. По дороге сюда я их забрала. Я закрытый человек. Мне не нужно, чтобы мой грязный развод был разговором за ужином.

Он кивает, изучая мое лицо. Затем кончик его языка высовывается из-под губ, когда он смотрит вниз на подставку.

— Так это... . сексуальный контракт?

— По сути, да. — Я чувствую себя идиоткой, но также чувствую, что впервые за долгое время мне все равно. Каждый шаг, который я делала от этого дома сегодня, был падающим домино. Один за другим. Теперь остался только один, и я собираюсь сбросить его прямо на колени Тео Сильвы.

— Ну, это первый. — Пальцы Тео пылят там, где я написала свое имя, и я представляю их на своем теле. В своем теле.

—Я думаю... — Я кладу руку на горло, словно это заставит меня продолжать использовать свои слова, когда все, о чем я могу думать сейчас, — это его прикосновения ко мне и сильный напор давления между моих ног. — Это делает вещи очень ясными. Для нас.

Он наклоняется ближе, его поведение меняется прямо у меня на глазах. Горячее, влажное дыхание танцует вдоль раковины моего уха, а его глубокий голос грохочет по моей коже.

— Контрактная ясность никогда не делала меня тверже.

Мое тело вспыхивает к жизни, хотя я знаю, что он дразнит меня. Я заставляю себя сглотнуть и кивнуть, переводя взгляд на его.

— Не знаю, выдержит ли приговор на подставке в суде.

— Одна ночь, — отвечаю я. — Вот и все. Я не готова ни к чему другому. Я слишком облажалась. Подача тебя в суд означала бы, что я снова увижу тебя, а я не собираюсь этого делать.

Его горло снова работает.

— И мы никому не говорим. Мы пожимаем руки и уходим, как взрослые взрослые люди с контрактом.

— Уинтер... — Ему не нравится эта часть.

Я толкаю подставку ему, чувствуя себя более обнаженной, чем когда-либо, ну, возможно, когда-либо. Мой голос дрожит.

— Подпиши, или я пойду спать. Мое эго слишком

хрупко для этого сейчас.

Его взгляд смягчается на мне, тепло в этих шоколадных глубинах согревает мою холодную внешность. Я смотрю, как вены на его руке вздуваются, когда он берет ручку. Сухожилия на его предплечье напрягаются, когда он пишет.

Только на одну ночь. Мы никому не говорим. Но я, вероятно, попрошу тебя сделать еще один укол, когда-нибудь.

— Тео Сильва

Даже почерк у него красивый.

Он выглядит самодовольным, когда двигает подставку обратно через стол ко мне. Я поднимаю кусок картона и смотрю на него, как будто я действительно читаю контракт. Еще один укол — как будто. Но я позволю ему сказать последнее слово.

Я протягиваю подставку, и он берет ее, его теплые пальцы обхватывают мои. Он поднимает мою руку к губам и крепко целует ее сверху, вызывая дрожь по моей спине.

Он ухмыляется, и мне хочется наступить ему на ногу. Ненавижу, насколько это очевидно.

Как неестественно это получилось. Как он всезнающ.

Но я также чертовски сильно этого хочу.

Мы держим последнюю порцию текилы, и, честно говоря, мне нужна эта жидкость смелость. Наши бокалы звенят, когда мы кричим.

Его глаза смотрят на меня с такой интенсивностью, которая кричит мне, чтобы я была осторожна. А затем он говорит:

— Я собираюсь испортить тебя сегодня вечером.

Мы опрокидываем ликер обратно, не отрывая друг от друга взгляда. Я хлопаю своим бокалом сильнее, чем нужно. Это громко, как выстрел дробовика на гонках, сигнализирующий о том, что пора начинать.

Он наклоняет голову ко мне. Еще одно молчаливое заверение.

Я киваю.

Он кивает.

И без лишних слов он переплетает свои пальцы с моими и ведет меня из бара к лифту.

Когда дверь захлопывается, последняя нить контроля между нами рвется.

Это слышимый писк в маленьком, уединенном пространстве.

Он притягивает меня к своей груди, пальцы мгновенно запутываются в моих распущенных волосах.

Все, что я слышу, — это тяжелый бас моего сердца, качающего кровь по моим венам.

Все, что я вижу, — это его румяные щеки и полные губы.

Все, что я чувствую, — это давление его твердой как камень длины на мой живот.

Он смотрит мне прямо в глаза и грубо хватает меня за затылок одной рукой, а другой тянет мою нижнюю губу.

— Не могу дождаться, чтобы увидеть, какая ты чертовски красивая, когда кончаешь с моим именем на губах.

Ретт: Вы с Уинтер благополучно вернулись? Саммер сказала, что Уинтер так и не отвечала ей.

Тео: Да. Она была уставшей и сварливой. Думаю, она пошла спать.

Ретт: Да. Ладно. Спортзал в 11?

Тео: Увидимся там, старик.

— Тео. Ты сегодня просто мешок дерьма.

Я плюхаюсь на коврик и решаю, что просто умру здесь, в луже своего пота.

— Саммер, ты выглядишь мило, но ты какая-то засранка.

С коврика рядом со мной Ретт поворачивается и пинает мой кроссовок.

— Поговори с ней еще раз так. Я бросаю тебе вызов.

— Ретт, двадцать пять берпи за нападение на клиента. — Его невеста самодовольно улыбается ему со скамейки. Или, как я окрестил это в своей голове, Трон Пыток.

Ретт усмехается, словно она шутит, но она наклоняет голову и скрещивает руки на толстовке Hamilton Athletics.

— Ты злой. А как же Тео?

— А как же он? — Голос Саммер весь приторный и веселый.

— Чувак, заткнись. Дай мне спокойно умереть. — Проведя влажной рукой по лицу, я чувствую сильный запах алкоголя. Я буквально потею текилой.

— Он явно отсутствовал всю ночь, — говорит Саммер. — Наверное, делает детей по всей Северной Америке такими темпами.

— Пожалуйста. Я всегда это заворачиваю. — По правде говоря, с тех пор, как я отправился в путь прошлой осенью, в моей постели вообще никого не было. Я позволяю всем верить, что они хотят, но я меняюсь.

Ретт извивает бровь.

— Ты ведь не отрицаешь, что был с кем-то вчера вечером, не так ли?

Я простонал от раздражения, но Саммер наклонилась вперед, глаза сверкнули интересом. — Кто это был?

— У меня был долгий романтический вечер с моей правой рукой. — Я не целую и не рассказываю. Особенно, когда дело касается Уинтер. Я унесу это в могилу. Если только она не вернется за добавкой.

— Ты зажег свечу? — Ретт смеется над собственной шуткой.

— Почему ты все еще лежишь там, Итон? — Саммер язвительно на него посмотрела. — Я сказала, дай мне двадцать пять, или я заставлю тебя записаться на занятия по зумбе.

Я фыркнул.

— Блядь. Я бы заплатил кучу денег, чтобы увидеть это.

Ретт снова игриво пнул меня ногой, пытаясь встать.

— Кто это был на самом деле, Тео? — Саммер не собирается отпускать это так.

Я сажусь и закидываю локти на согнутые колени, глядя ей в глаза.

— Это был не кто-то. А если бы и был, я бы никогда не ходил здесь и не говорил об этом. Тебе придется получать свои городские сплетни в другом месте.

— В таком маленьком городе все выходит наружу. Тебе нужно быть осторожным, если планируешь провести здесь больше времени, Тео. — Теперь она говорит со мной более серьезным тоном.

Мы никогда никому не рассказываем. Я сам это написал, и я никогда не предам доверие Уинтер. Слишком много людей в ее жизни делали это, и неважно, кто мы или если я больше никогда ее не увижу — я не буду еще одним человеком, который подведет ее или лжет ей.

Я пожимаю плечами и удерживаю ее взгляд, потому что я ничего не говорю.

— Никто.

Ретт прыгает рядом со мной, фыркая и тяжело дыша. Но Саммер? Саммер просто смотрит на меня. Кажется, она знает. Но как она могла? Я не думаю, что хоть один человек когда-либо догадается, что мы с Уинтер окажемся вместе.

Я наездник на быках, а она врач.

Я огонь, а она лед.

Она хочет забыть обо мне, и прямо сейчас я не могу перестать думать о ней. Ее более мягкой стороне. То, как она открылась мне. То, как она прошептала мое имя, когда...

— Двадцать пять бёрпи, Сильва. — Губы Саммер растягиваются в зловещей улыбке.

— Ты шутишь?

Ретту нечем даже посмеяться, но когда я смотрю на него, я могу увидеть, как его бородатые щеки растягиваются в улыбке.

— Нет. Поднимай свою задницу.

— Я думал, что закончил? — ныл я, но делал так, как она говорит, потому что я пообещал себе, что заставлю своего отца гордиться этим сезоном. Он, может, и погиб, оседлав быка, но он сделал это, имея за плечами пару чемпионатов.

Он был наставником Ретта, а у Ретта их два.

Я хочу одного. Я хочу частичку его величия. Я был бы счастлив получить хотя бы частичку их успеха, чтобы тоже стать частью этого наследия.

Я хочу быть чем-то большим, чем дикий ребенок Всемирной федерации верховой езды на быках и фантастической ласточкой.

Итак, я начинаю делать берпи.

Саммер улыбается мне и качает головой.

— Ух ты. Ты действительно не хочешь, чтобы кто-то узнал о вчерашнем вечере.

— Он просто... расстроен, что уже... не достиг своей цели, — Ретт выдыхает рядом со мной, когда я начинаю свой первый прыжок в воздух. Мои мышцы бунтуют

против меня, когда я заставляю свое тело вернуться к действиям после того, что уже было двухчасовой тренировкой.

— Какова была твоя цель, Тео?

Я игнорирую их обоих.

Конечно, я перешагнул цель, которой поделился с Реттом во время одного из наших разговоров, но я не собираюсь объяснять им, что это было как-то по-другому.

Это было не просто еще одно —

— Что-то о жизни как монаха в следующем сезоне, чтобы помочь ему сосредоточиться.

Ретт усмехается, наклоняясь, и я ловлю себя на мысли, что надеюсь, что он блеванет. Волнение толкает меня сильнее. Продолжая идти, я чувствую на себе взгляд Саммер.

Оценка. Она слишком чертовски внимательно все анализирует. Видит слишком многое.

— Ты пахнешь текилой, — говорит она, явно решив не навязываться своему жениху.

Как только я присоединяюсь к Ретту на коврике, пыхтя и отдуваясь, желая, чтобы я был мертв, он поворачивается и ухмыляется мне.

— Я знал, что ты никогда не сможешь удержать свой член в штанах.

Хотя это и шутка, его слова ранят. Они также являются толчком.

Мне нужно мотивироваться, потому что я хочу уважения своего наставника. Я не хочу быть объектом шуток или выглядеть ребенком, который никогда не вырастет. Я хочу следовать за своими мечтами и доказать себе, что могу делать то, что захочу.

Я не хочу быть тем, кто носит одну ночь и привык чесать зуд. Я хочу, чтобы женщина, похожая на Уинтер Гамильтон — красивая, умная и острая на язык — смотрела на меня и видела будущее.

Марина: То есть ты ушла с работы, ушла от мужа и теперь не отвечаешь на мои звонки?

Уинтер: Кажется, ты сама догадалась, в чем дело.

Марина: Перезвони мне.

Уинтер: Чем больше я об этом думаю, тем меньше мне остается тебе сказать.

Марина: Я воспитала тебя лучше, чем это. Сильнее, чем это. Более сосредоточенной, чем это.

Уинтер: Я не помню ни одного объятия.

Марина: Что?

Уинтер: Ты никогда меня не обнимала. Никогда не утешала.

Марина: Для этого и была няня.

— Ну, черт. Здесь чертовски хорошо. — Слоан упирается руками в узкие бедра, осматривая маленький дом с довольным выражением лица.

Мой кивок ощущается как подвиг Геркулеса. За последние три недели я пережила бурю эмоций и приняла решения, которые изменили мою жизнь.

Поскольку я была слишком стервозной, чтобы общаться с радостными людьми, я провела Рождество одна в отеле, мечтая о том, как Тео Сильва проводит своими грубыми руками по всему моему телу и пытаясь воссоздать эти ощущения своими собственными.

Не то чтобы я когда-либо признавалась в этом вслух.

Но есть что-то незабываемое в том, как его мозоли скользят по моей коже. То, как он прикасался ко мне, словно не мог насытиться.

Его ладони не переставали исследовать меня, боготворить меня.

Я прочищаю горло.

— Да. Так и есть. Выглядит хорошо.

Блондинка рядом со мной сияет от гордости, и я не могу не улыбнуться в ответ.

Это звучит по-детски, но каким-то образом Слоан пробралась в мою жизнь за последние пару недель. Она кузина Ретта, и она говорит, что, по ее мнению, встретила меня в самое подходящее время. Она говорит, что ей нужен был кто-то вроде меня в ее жизни, но дело в том, что... Я думаю, что это я нуждалась в ней.

Мы обе пережили много потрясений за то короткое время, что знаем друг друга. Разница в том, что ее потрясения привели к тому, что она была со своим детским увлечением — хоккеистом, который относится к ней как к богине, а мои привели меня к подаче Робу документов о разводе, увольнению с работы в городской больнице и переезду в съемный дом в Честнат-Спрингс.

Глядя сейчас на Слоан, всю в улыбках и с растрепанными волосами, я полагаю, что это также привело меня к появлению друга.

Возможно, мой единственный друг в жизни, полной знакомых и коллег.

И это одно делает все, через что я прошла, стоящим того.

— Может, немного передвинуть телевизор? Он может слишком сильно светить там днем.

Я фыркаю и плюхаюсь на диван позади себя.

— Я работаю безумно много. Сомневаюсь, что буду смотреть телевизор днем.

— А как насчет выходных? — Слоан следует моему примеру, падая на новый мягкий диван рядом со мной.

— Да. Думаю, да.

— Или ты будешь слишком занята, тусуясь со своим крутым новым соседом? — Она шевелит бровями, глядя на меня, и я не могу не рассмеяться. Она и Джаспер живут в бунгало по соседству. Фактически, Джасперу принадлежит весь квартал, ряд домов с этой стороны и предприятия с другой, которые выходят на главную улицу. Слоан тщательно восстанавливает каждый из них до первоначального вида, чтобы они могли сдавать их в аренду.

— Как думаешь, ты сохранишь обе работы теперь, когда переехала сюда?

Я пожимаю плечами и позволяю голове погрузиться в мягкую бархатистую ткань позади меня.

Только это не бархат, а микрофибра, потому что, как бы богат Роб ни был в качестве кардиоторакального хирурга, я все еще просто ординатор.

Вкус бархата, бюджет микрофибры. Это я. Уинтер Гамильтон. И меня это устраивает.

Двадцативосьмилетняя почти разведенная. Бывший муж, который ненавидит мои кишки, потому что единственное, в чем он лучше, чем в чинке сердец, — это играть роль жертвы.

Мать, которая на меня наезжает, потому что несчастье любит компанию, и она выбрала прожить несчастную жизнь. Отец, который так же чертовски неловко со мной, как и всегда — благослови его бог. И отчужденная сестра, которая с каждым днем чувствует себя все менее отчужденной.

Это светлый момент в том, что моя жизнь перевернулась с ног на голову. Я действительно облила все это бензином, бросила спичку и сказала: «К черту».

— Сегодня я увольняюсь. Работать в той же больнице, что и мама, и Роб? Нет, спасибо. — Я засовываю палец в свой открытый рот и издаю рвотный звук.

И от этого меня немного тошнит. Немного кружится голова.

Слоан смеется, вся легкая и воздушная, пока я делаю глубокие вдохи, пытаясь унять свой бурлящий желудок.

— Молодец.

Я киваю, и она продолжает.

— Мы всегда можем повесить декор завтра. Я помогу тебе распаковать больше вещей. Мы можем привлечь Джаспера, когда он вернется из своей поездки. Мне нравится, как расставлена вся мебель.

— Звучит неплохо, — шепчу я, облизывая губы и позволяя своим глазам трепетать.

— Хочешь выпить? Перекусить? Что-нибудь? Иначе я просто останусь допоздна, работая над другим домом.

— Тебе нужно шоу HGTV. — Я ей слабо улыбаюсь, но не двигаюсь. Если я сижу неподвижно и думаю о холодном воздухе, проникающем через мой нос, я чувствую себя хорошо.

— О, боже. Я так и делаю! Это сон. — Она хлопает меня по колену, прежде чем садится, переполненная энергией. — Пойдем?

Я делаю простые математические расчеты в голове, думаю о числовых закономерностях, а не швыряю китайскую еду на вынос, которую я ела раньше, на мой новый диван из микрофибры.

— Думаю, я пас. — Мой голос звучит хрипло, а мое сердце колотится о грудину. Это кажется таким громким, что мне интересно, слышит ли это Слоан.

— Ты в порядке? — Ее пальцы пульсируют на моем колене, а в голосе слышится беспокойство.

Двадцать восемь минус семь равно двадцать один.

Овуляция.

Я поворачиваюсь и смотрю на нее.

— Сейчас как будто вытерлась. Думаю, я свалю. Заползу в постель.

В ее глазах столько беспокойства. Слоан — одна из самых искренних людей, которых я когда-либо встречала. Она милая, но не до тошноты. Время от времени она говорит что-то неуместное, а потом хихикает про себя.

Мне это в ней нравится. Она понятна.

— Ты уверена?

Деление на семь равно трем.

Цикл начинается.

Я дарю ей свою самую убедительную улыбку, но я ужасная актриса. Я совершенно уверена, что мой взгляд на нее — это просто хмурый взгляд с слегка поднятыми губами.

Она фыркает и отталкивается, чтобы встать.

— Ты выглядишь как серийный убийца, когда делаешь это—. Она замирает, прежде чем повернуться ко мне со смехом. — Представь себе! Я помогаю этой милой девушке-врачу, которая, как я думаю, является новой подругой, переехать в дом по соседству с моим. Но оказывается, что она серийная убийца и просто играет в долгую игру, планируя мое убийство». Она хихикает. — Вот это была бы хорошая история.

Я потираю виски.

— Похоже на книгу Кэтрин Коулз.

— Что? — Ее голова дергается.

— Ничего. Пойду почитаю в постели.

Три недели назад была суббота перед Рождеством.

—Ладно. Напиши мне, когда проснешься и будешь готова закончить это место утром. — Слоан наклоняется и легко целует меня в щеку. — И, пожалуйста, не убивай меня сегодня ночью.

Я бы посмеялась, но если я открою рот, то меня стошнит на диван из микрофибры. Продавец сказал мне, что его легко вытирать. Я рассеянно задаюсь вопросом, насколько легко.

В субботу перед Рождеством был ужин в Wishing Well Ranch.

Слоан смеется, надевает свои UGG и уходит.

Она счастлива и беззаботна, отпускает шутки о серийных убийцах.

А я делаю в уме математические подсчеты. Математика, с которой я до боли знакома, потому что последние два года я отчаянно пыталась забеременеть.

Слезы, положительные полоски овуляции, отрицательные тесты на беременность, назначения на фертильность.

Из всех случаев, когда я одержимо прокручивала эти числа в голове, мои подсчеты были верны один раз. Тот тест был положительным один раз.

Это был самый высокий максимум. Но он закончился потерей, болью и самым низким минимумом.

Теперь мои расчеты снова верны.

Ранчо Wishing Well — это место, где я встретила Тео Сильву.

Уинтер: У тебя есть доступ в спортзал? Ты танцуешь там после работы иногда, да?

Слоан: Да. Иногда, когда я не могу спать, я пользуюсь студией Zumba.

Уинтер: Могу ли я попросить тебя впустить меня?

Слоан: Но уже 10 вечера.

Уинтер: Да, я знаю. Я только что с работы.

Слоан: Могу ли я спросить, почему тебе нужно идти в бизнес твоей сестры после работы?

Уинтер: Можешь спросить, но я тебе не скажу.

Слоан: Это связано с твоим планом убийства?

Уинтер: Да. Я делаю тебя своим аксессуаром.

Слоан: Новый уровень дружбы разблокирован! Я буду у входа через пять.

— Хочешь, чтобы я пошла с тобой? — Слоан обеспокоенно смотрит на меня, когда мы стоим снаружи темного спортзала.

Холодный воздух кажется приятным после бесконечной тошноты, с которой я жила всю смену. Запах антисептика, который я обычно нахожу успокаивающим, возмутил меня самым отвратительным образом. Даже от того, что я наконец поговорила с Мариной, мне стало более тошно, чем обычно. Но сказать ей, чтобы она перестала со мной связываться, тоже было приятно. Я чувствовала себя сильной. Я почувствовала облегчение, зная, что больше никогда не подвергну другого человека ее токсичности.

Забавно, что как только я перестала беспокоиться о том, что она обо мне думает, я перестала заботиться о ее мнении — но сегодня я могла бы выбросить свой телефон от одного звука ее голоса.

— Нет, все в порядке.

— Я все равно пойду. — Слоан проносится мимо меня, наши пухлые зимние пальто соприкасаются друг с другом и издают легкий звук молнии, когда она направляется прямо к цифровой клавиатуре, где вводит код.

Слоан поворачивается и выжидающе смотрит на меня.

— Ты собираешься отпустить какой-нибудь остроумный комментарий о том, что я пришла сюда чтобы сделать что-то плохое своей сестре? — спрашиваю я.

Она хмурится.

— Почему я так думаю?

Я закатываю глаза в такт скрещиванию рук.

— Все так думают.

— Я думаю, ты гораздо более симпатична, чем ты думаешь.

Я изогнула бровь, глядя на другую женщину, и ее голова качается взад-вперед, когда она улыбается.

— Когда ты хочешь быть симпатичной.

Я фыркнула.

— Симпатичная, когда я хочу быть симпатичной— это могло бы быть моим лозунгом.

По правде говоря, это больно. Как будто я никому не нравлюсь, когда я в самом худшем состоянии. Я симпатична, когда надеваю улыбающееся, счастливое лицо. Но что насчет когда я разваливаюсь? Тогда все, что я получаю, — это критика и выговор.

— Ладно, мне просто нужно несколько минут.

— Для чего?

— Чтобы проверить что-то на компьютере.

Глаза Слоана комично расширяются.

— Я думала, убийство — это то, что нужно. Но ты кого-то преследуешь?

Я сжимаю губы и делаю движение, закрывая их ключом, прежде чем выбросить его. По правде говоря... это своего рода преследование.

Но после того, как я подтвердила то, что уже знала, с положительным тестом на беременность сегодня утром, я знаю, что мне нужно поговорить с Тео. Потому что наш секрет на одну ночь больше не такой уж и секретный.

Думаю, я все еще в шоке. После многих лет попыток и неудач я не могу найти в себе силы расстроиться. Я плакала в больничной ванной, глядя на этот крошечный розовый знак плюс.

Я плакала слезами радости.

Потому что, как бы это ни было незапланированно, я не могу не видеть в этом благословение. Что-то, что появляется зимой после того, как меня так много раз толкали.

Что-то только для меня.

И это оставило меня с совершенно другой проблемой. Связаться.

Слоан усмехается, но отворачивается, предлагая мне уединение, пока я крадусь к стойке регистрации и включаю компьютер. Я надеюсь, что смогу найти контактную информацию Тео, указанную в базе данных спортзала.

Я мог бы спросить Саммер, но это приведет к вопросам. Если я свяжусь с моим отцом, который является его агентом, это приведет к вопросам и неловкому разговору. И я не хочу иметь дело ни с тем, ни с другим.

Я едва знаю Тео, но я знаю, что должна ему рассказать. Он заслуживает знать, и он заслуживает знать раньше всех остальных. Он непредсказуемый, но в нем есть что-то глубоко заботящееся. И независимо от того, какова может быть наша ситуация, часть меня думает, что он будет отличным отцом.

И если он этого не хочет, меня это тоже устраивает. Но он заслуживает выбора.

Я не могу представить себе ничего хуже, чем когда все вокруг тебя узнают что-то настолько личное, прежде чем ты успеешь это осознать.

Я знаю все о том, что нужно время, чтобы осознать.

Вот почему я боюсь рассказать всем эту новость, а затем потерять ребенка, как в прошлый раз. Имея одежду, игрушки и планы. Все процветают от этого волнения, а потом они сыпятся соболезнованиями, с которыми я даже не могу справиться.

Если я снова собираюсь горевать об утрате, я хочу сделать это втайне.

Закусив губу, я пытаюсь найти в программе... участников. Вот! Быстрый щелчок — и список имен заполняет страницу. Я перехожу к миниатюрному увеличительному стеклу в углу и набираю Тео Сильва.

Есть еще одно окно с его данными. Домашний адрес в Эмеральд-Лейк, студентка города на озере в Британской Колумбии. Контактное лицо для чрезвычайных происшествий по имени Лоретта Сильва, которое звучит как имя женщины, которые жили на ранчо, и гораздо больше подходят для жен наездника на быках, который был иконой на трассе. (Спасибо, Google.)

И тут я вижу его. Номер его гостя. Я провожу по нему блокнотом со стикерами и записываю номер, прежде чем закрывать каждое окно на компьютере, желаю убедиться, что все выглядит так, будто меня здесь никогда не было.

Через несколько секунд я обхожу стол на цыпочках, как будто кто-то может услышать, хотя здесь совершенно пусто.

— Готово. Спасибо, — шепчу я Слоан, обращаясь к ней.

Теперь она превращается, будучи совершенно уважительной. Идеальный сообщник, не навязчивый и не любопытный.

— Ты протерла клавиатуру?

Мои брови сошлись вместе.

— Что?

— Знаешь. Чтобы стереть отпечатки пальцев.

— Ты...

— Присматриваю за тобой? Да. Для этого и нужны друзья.

Я фыркаю, потому что думаю, что она шутит.

— Сегодня здесь не было совершено никаких преступлений.

— Ты уверена?

Мой рот кривится, когда я обдумываю это.

— Не знаю. Я врач, а не юрист. Это может быть преступление в легкой форме.

Она смеется, переустанавливая сигнализацию.

— Мне это нравится. Надеюсь, полиция оценит твой брендинг.

Мы заходим в дверь, и теперь моя очередь смеяться. Только мой живот скручивается внутри. Я не беспокоюсь о полиции, но реальность того, что я собираюсь рассказать человеку, которого едва знаю, поражает меня, и я чувствую, как тревога нарастает в моей груди.

Я потираю там ладонь, чтобы уменьшить боль. И даже когда мы со Слоан желаем друг другу спокойной ночи, я продолжаю толкать свою грудину.

Я не останавливаюсь, пока не сажусь на свой диван из микрофибры, уставившись на бледно-желтый листок бумаги.

Что я наделала? Как я позволила этому случиться? Мы пользовались презервативами.

А презервативы рвутся.

Это странное чувство — иметь все, что ты когда-либо хотела, но не так, как ты себе представляла. Я была той девочкой с самого детства. Та, которая таскала с собой куклу и возила ее в крошечной коляске. Я была рада, что у меня будет младшая сестра, пока мама не разрушила все это для меня.

Я хотела собственного ребенка с тех пор, как себя помню.

Отчаянно, всеми фибрами души. Но никогда в самых смелых снах я не представляла, что это произойдет именно так. Как какая-то космическая шутка.

Кломид. Ноги вверх по стене. Инфекции мочевого пузыря. Все бесполезно.

Как будто мое тело знало, что Роб — кусок дерьма, даже когда мой мозг не знал. Ха. Нет. Хорошая попытка, дорогая. Мы не хотим ребенка от этого мужчины.

А потом я забеременела. После чего я быстро узнала все способы, которые мой муж предал меня.

Я потеряла его.

Потом я потеряла ребенка.

Потом я потеряла себя.

Я призналась в этом вслух только один раз — лучшей подруге моей младшей сестры Уилле. Я призналась ей, что сломанная, когда мой выкидыш оставил меня, есть стыдная часть меня, которая рада, что я не связана с Робом Валентайном на всю оставшуюся жизнь.

Я могу уйти от него без всяких обязательств. Благословение и проклятие. Вина, которая съедает меня заживо. Мне нужно научиться жить с этим, потому что я рада освободиться от него.

Но это другое. Время другое.

Тео другой.

Я поднимаю телефон и набираю его номер, делая глубокий вдох, пока он звонит.

Но он продолжает звонить, а затем переходит на голосовую почту. Его глубокий баритон, говорящий мне оставить сообщение, вызывает дрожь по моей спине. То, что он сказал мне той ночью.

Грязная девчонка. Просто умоляю о...

— Привет, Тео. Это Уинтер. Из... ну, из отеля. Или с ранчо? Из контракта на каботажное судно. Я отследила твой номер и надеялась, что мы сможем пообщаться, хотя я поклялась, что больше никогда не буду с тобой связываться. Ты можешь перезвонить мне, когда у тебя будет минутка? Спасибо. Пока.

Я ему еще не сказала, но уже чувствую облегчение. Я встречу это лицом к лицу.

Все будет хорошо.

Моя рука падает на мой все еще плоский живот, и я вздыхаю.

Я буду счастлива.

«Привет, Тео. Снова Уинтер. Я ничего не слышала от тебя уже несколько дней. Рискуя показаться совсем сумасшедшим, я проверил сайт WBRF и узнала, что ты снова в туре. Я понимаю, что ты занят, но мне действительно нужно поговорить с тобой. Мне нужно сказать тебе что-то очень важное.

«Тео. Привет. Надеюсь, у тебя все в порядке. Судя по оценкам, которые я вижу в сети, похоже, что у тебя все хорошо. Я не пытаюсь быть каким-то липким кроликом или как там это называется. Мне просто нужно поделиться с тобой некоторой информацией, и я хотела бы сказать тебе об этом напрямую».

Уинтер: Привет, это Уинтер. Это Тео Сильва? Ты получаешь мои голосовые сообщения? Я оставила три.

Уинтер: Ты знаешь, что у тебя есть уведомления о прочтении? Я знаю, что ты видел мои текстовые сообщения.

Тео: Да. Я получил твои голосовые сообщения. Мне неинтересно разговаривать.

Уинтер: Слушай, я пытаюсь не быть с тобой сейчас полной стервой. Но можешь позвонить мне? Мне нужно тебе кое-что сказать.

Тео: Тогда скажи мне.

Уинтер: По текстовым сообщениям?

Тео: Ага.

Уинтер: Ладно. Той ночью в отеле, должно быть, порвался презерватив. Я беременна. Ребенок твой. Подумала, что это может тебя заинтересовать.

Тео: Спасибо, что сообщила мне.

Уинтер

Восемнадцать месяцев спустя…

Уинтер: Она в порядке?

Харви: Да, мой мир — это ее спортзал в джунглях. Она поднимается и спускается по лестнице. Теперь она довольно быстро спускается. Она даже пыталась забраться по перилам. Не останавливается.

Уинтер: Харви. Пожалуйста, не говори так.

Харви: Если бы это не было грубо, я бы спросил, обезьяна ли ее тайный папа.

Уинтер: Ты только что это спросил.

Харви: Где вопрос?

Уинтер: Я вернусь.

Харви: Нет. Ты не вернешься. Если я смогу сохранить жизнь Ретту, то Виви будет легким делом.

Уинтер: Как-то это не очень утешает. Ретт безумен.

— Это будет весело, Уинтер. Увидишь. — Уилла похлопала меня по плечу, и я бросила на нее косой взгляд.

— Виви отлично проведет время с Харви. — Саммер сжимает мое колено.

— Вы, ребята, спланировали эту зажигательную речь? — Я скрещиваю руки и смотрю на грязевой ринг перед нами.

Уилла пожимает плечами с легкой усмешкой на губах.

— Слоан сказала нам, что тебе может потребоваться, но у нас было ее разрешение вытащить тебя из этого дома, пинаясь и крича.

— Слоан легко говорить, пока она в дороге с Джаспером. Я собираюсь позже связаться с ней по FaceTime и высказать ей все, что у меня на уме.

Я облизываю губы и оглядываю море людей передо мной. Саммер и Уилла не отвечают, но я уверена, что они закатывают глаза, также осматривая наше окружение.

Третий день первого ежегодного родео в Честнат-Спрингс, и я чувствую себя социологом, наблюдающим за всем этим. Сам городок маленький и очаровательный.

А ярмарка в эти выходные?

Я даже не знаю, что это за фигня.

Кроссовки, ковбойские сапоги, пояса со стразами.

Даже дети носят маленькие костюмы ковбоев и ковбоев. Это как Я на одной из тех исторических реконструкций, где все придурки одеваются как рыцари и короли.

За исключением этого места, все придурки одеваются как ковбои.

— Дети повсюду, — объявляю я. — Не могу понять, почему я не могла взять с собой Виви. В переноске ее вряд ли заметишь.

Саммер приближается, успокаивающе прижимаясь ко мне. Я не собираюсь признаться в этом, но мне это нравится. Нет. Мне это нравится. Знакомство с сестрой так, как я всегда хотела, за последние восемнадцать месяцев стало ярким пятном в моей жизни.

— Ты ее замечаешь, — говорит Уилла. — Ей уже девять месяцев. Ты накачала достаточно, чтобы прокормить приют. Я видела морозильник, так что не пытайся говорить мне иначе. Ей будет весело, и тебе тоже. Тебе это нужно. Первый раз, когда я оставила Эмму, тоже было тяжело, но я... Уинтер, просто поверь мне. После сегодняшнего вечера ты почувствуешь себя прежней. Ты не сможешь сделать это одна. Тебе придется вернуться к...

Саммер обрывает ее суровым взглядом, и я почти закатываю глаза.

Она думает, что я не знаю, что Уилла собиралась сказать?

Возвращаюсь к работе.

Один год. Больница в Честнат-Спрингс предоставила мне год декретного отпуска, и он стремительно подходит к концу. 21 сентября — это день, который я обвела красным в календаре.

Жаль, что мне кто-то не сказал, что как только у меня появится ребенок, мне будет наплевать на все остальное. Они ведут себя так, будто мне нужна эта ночь, но я не чувствую, что мне это нужно. Я уже скучаю по ней, хотя последние пару недель говорила, что все, чего я хочу, — чтобы меня никто не трогал несколько часов.

И я не хочу чувствовать себя прежней. Прежняя я была злой, горькой и одинокой.

Ладно, я все еще не лучик солнца, но я перевернула новую страницу с тех пор, как переехала в Честнат-Спрингс.

— Я собираюсь принести нам всем выпивку, — объявляет Уилла, хлопая себя по обтянутым джинсами бедрам, и все, что я могу сделать, это кивнуть, пока Гарт Брукс орет из динамиков, пока мужчины в кожаных штанах размышляют.

Они могут быть придурками, но я должна быть слепой, чтобы не оценить то, что этот наряд делает с мужской задницей. Все только и говорят о мужчине в костюме, но я не могу не задаться вопросом, видели ли они когда-нибудь мужчину в Wrangler и штанах.

Костюм кого?

Саммер толкает меня плечом.

— Спасибо, что пришли.

Я толкаю ее в ответ.

— Пожалуйста.

— Ретт и Бо так усердно работали над этим мероприятием. Я знаю, они тоже ценят, что ты здесь. — Я просто киваю. — Я думаю, твое предложение о чем-то, что могло бы дать Бо цель, было полезным. Он все больше похож на себя. Планирование этого родео было для него удовольствием.

Это правда. Я так сказала. Потому что я уже видела это раньше. Ветеран переходит в новую фазу своей жизни, и он чувствует себя монументально потерянным, как будто все, что было важным в нем, больше не существует.

Я морщу нос и отвожу взгляд. Как бы я ни боролась с тем, чтобы оставить Вивьен, есть маленькая часть меня, которая может понять. Неотложка была захватывающей. Что-то новое происходило каждый день. Я чертовски усердно работала, чтобы попасть туда, стать лучшим врачом, каким я могла бы быть. И теперь я сосредоточилась на том, чтобы быть лучшей мамой, какой только могу быть.

Я скучаю по этому.

Я скучаю по этой части себя.

— О. — Саммер светлеет и садится рядом со мной. — Вот они.

— Они?

— Ретт и Тео.

Тео.

Мое сердце резко останавливается в груди, а конечности превращаются в лед. В то же время мой живот быстро и сильно падает, как будто я падаю с самой высокой точки американских горок. Только тележка сходит с колес и падает прямо на тротуар.

Вот что я чувствую сейчас.

— Тео? — Мой голос не выдает меня. Он звучит совершенно гладко.

Совершенно естественно.

— Да. Знаешь... протеже Ретта. Кажется, вы с ним поругались на ранчо пару рождественских праздников назад.

Я усмехаюсь.

— Кричать на кого-то — не мой стиль.

— Нет, но я слышу тебя изнутри.

Моя младшая сестра смотрит на меня своим всезнающим взглядом. Тот, который я хорошо узнала за последние полтора года. Я не знаю, какая карма работала в мою пользу, заставив Саммер так легко оставить позади все годы напряжения. И я до сих пор не нашла слов, чтобы поблагодарить ее за это.

Она была рядом со мной, пока я была беременна и одна.

Она была в родильном зале, держа меня за руку.

Она была у меня дома, наполняя мой морозильник едой, когда я вернулась домой.

Я не уверена, что заслуживаю ее, но я слишком эгоистична, чтобы не воспользоваться тем, что она мне дает.

— Ты, должно быть, ослышалась. — Я фыркнула, выглядывая из толпы, прежде чем взглянуть на свои ногти. Те, которые я все еще не сделала, хотя я поклялась, что это одно из первых дел, которое я собиралась сделать, когда уйду в декретный отпуск.

— Зачем он здесь? Я думала, это какое-то родео в Заканке, а не модная трасса для верховой езды на быках, как у них.

Саммер толкает меня локтем.

— Ты теперь живешь в этом городке Заканка, помнишь?

Я помню. И мне это нравится. Тот же маленький дом, в который мне помог переехать Слоан.

— В любом случае, он приехал, чтобы провести демонстрацию. Ретт подумал, что если он пригласит кого-то большого, это может немного привлечь толпу.

Я огляделась и не могу отрицать, что его план сработал. Там полно народу.

— Я думала, что Тео не так уж хорош? — Я лгу. Я проверила его статистику.

Саммер фыркает и смеется.

— Он всегда был хорош — немного травмоопасен, возможно. Но в прошлом году он изменился. Изменил свое направление. Теперь он лучший, идет по стопам своего отца. Он уже планирует финал в Вегасе. Такое чувство, что это его год, понимаете?

Я поджимаю губы. Я хочу сказать, как ему удобно. Я беру декретный отпуск, и он повышает свою карьеру, потому что он снял с себя всю ответственность. Не то чтобы я ожидала, что он что-то сделает. Но это все еще больно.

Мне он не нужен. Никогда не был. Но он все равно причинил мне боль.

Спасибо, что сообщила мне.

Иногда эта фраза будит меня ночью. Я надеялась, что, хотя мы явно несовместимы, он, возможно, захочет сыграть какую-то роль в воспитании ребенка, которого мы зачали.

В конце концов, я всю свою жизнь наблюдала, как мой отец обожал маленькую девочку, рожденную от любовной связи. Были времена, когда я завидовала ему за это, но сейчас? Теперь я могу уважать его за то, как он обращался с Саммер, даже если он подвел меня в процессе.

— Круто, — отвечаю я. И я никогда бы этого не сказала, поэтому Саммер поворачивается и смотрит на меня с подозрением.

— Чт…

— Саммер! — кричит Уилла с конца ряда стоек, где она несет по три напитка в каждой руке. Думаю, все эти годы, проведенные барменом, не были пустой тратой времени. — Ты знала, что в пивной палатке есть мимозы?

Моя сестра сжимает губы и опускает взгляд.

— Я могла бы знать, да. — Мимозы — ее конек. Она часто устраивает «Пьяный бранч», как они с Уиллой называют это.

— Чувак, Ретт иногда бывает таким романтичным. — Уилла падает и пихает пластиковые стаканчики в нашу сторону. — Помоги девушке.

— Почему их шесть? — Я морщу нос, все еще думая о слишком красивом наезднике на быке у ворот. Вести себя нормально? Пнуть его по яйцам? Игнорировать его?

— Я не знаю, Уинтер. Ты здесь доктор. Сколько рук у нас есть между нами?

Я смотрю на нас сверху вниз, словно мне нужно визуальное представление того, сколько рук у трех людей.

Боже. У Тео Сильвы есть талант сводить меня с ума. Я почти думаю, что мне не стоит пить. Может, между нами что-то химическое, потому что когда я смотрю на него из-под ресниц, я вижу вспышку его белых зубов и почти чувствую грохот его смеха, когда он запрокидывает голову. Такой беззаботный.

И сверкающий кадыком. Я помню, как он двигался вверх и вниз, когда я опустилась на колени перед ним. Его голова откинулась назад аналогичным образом, когда я сжала его длину в кулаке и —

— Уинтер, перестань быть такой занудой. — Уилла сунула мне в руки два напитка, те, что сейчас влажные и зажатые поверх джинсов.

Я обхватываю пальцами влажные пластиковые стаканчики и смотрю на новые ботинки на ногах. Бледно-коричневые ковбойские ботинки с металлическим носком. Потому что, по-видимому, я не могу надеть обычную обувь на это мероприятие, не превратившись в своего рода изгоя.

Змеиные ботинки Саммер — это тонкий штрих к ее белой футболке WBRF.

Но Уилла переняла этот образ жизни. Ботинки. Джинсы. Блестящий пояс с ее гривой медных волос, распущенных и завитых, как какая-то родео Барби.

Они вдвоем обсуждают со мной мероприятие. Сегодняшний состав.

Последняя ночь трехдневного родео и какой успех он имел.

Я делаю глоток мимозы и заставляю себя сохранять спокойствие, пока события проходят. Бочки, веревки, что-то, где маленькие дети пытаются удержаться на овцах и все смеются, когда они падают. Саммер и Уилла хлопают меня по спине и пытаются вовлечь меня в разговор. Они думают, что я беспокоюсь о Виви, но все, о чем я могу думать, это то, что ее отец прямо там, черт возьми.

Я представляла этот момент в своей голове миллион раз. Что бы я сделала.

Что бы я сказала. Я колебалась между ненавистью к нему и пониманием его выбора.

Но я так и не смогла смириться с тем, что его реакция не соответствует человеку, которого я думала, что встретила той ночью. Конечно, он был диким и беззаботным, но он каким-то образом ощущался старой душой. В нем была мягкость.

И грубость.

Давись, Уинтер. Я моргаю, отгоняя воспоминания, не желая идти туда.

— О, вот и Тео.

Моя голова резко поднимается, и, конечно же, мужчина, держащий микрофон в середине ринга, говорит о Тео. О его отце, Габриэле, и семейном наследии. О его наградах и победах.

Но мой взгляд прикован к Тео, его задница выглядит слишком хорошо в этих джинсах.

Я могу возмущаться им и все равно любить его задницу. Это вполне приемлемо.

— Бля. Он горячий, не так ли? — Уилла делает глоток своего апельсинового напитка, не удостоив Саммер или меня взглядом. Затем она продолжает: —Что? Мне все еще разрешено рассматривать витрины.

Моя сестра фыркает, но я чувствую себя деревянным. Опустошенным. Тео забирается в желоб, бык толкается между металлическими воротами. Но его это не трогает.

Ему плевать.

Его щетинистый подбородок опускается вниз, когда его рука в перчатке методично тянет веревку. Я понятия не имею, что происходит. Он выглядит так, будто дергает эту веревку и меня завораживает, как он может оставаться таким спокойным, несмотря на хаос, окружающий его.

— Ты пытаешься наложить на него проклятие, Уин? — Саммер подталкивает меня, и я выражаю ей слабую улыбку, пытаясь скрыть, как безумно я, должно быть, выгляжу, глядя на человека, которого, как все думают, я ненавижу.

Кого я действительно ненавижу.

— Нет, просто интересно. Я раньше не видела скачек на быках вживую.

— Ты много смотришь по телевизору? — усмехается Уилла.

Нет, на моем ноутбуке — вот что я чуть не ответила, но это бы вызвало бы у некоторых брови. По правде говоря, когда я пыталась связаться с Тео, я иногда смотрела на его скачки.

— Это будет тот день, — отвечаю я, заставляя себя осмотреть ринг. Но мои глаза всегда возвращаются. Шлем на его голове не скрывает выражение сосредоточенности на его лице. То, как его язык высовывается из-под губ, когда он нависает над быком.

С быстрым кивком они открывают ворота, и бык выбегает на ринг, опустив голову к земле, задние копыта так высоко, что они почти целуют заходящее солнце. Мое сердце колотится так громко, что трясутся ребра, а толпа вокруг нас ликует.

На один короткий момент я надеюсь, что он упадет. Надеюсь, он не дотянет до восьми секунд. Это мелочно и низко, но во мне есть горечь от того, что он так легко мог уйти от меня. От нее.

Но мне также не очень нравится мысль о том, что отец моего ребенка — неудачник. По крайней мере, однажды я смогу сказать ей, что он может ездить на быке исключительно хорошо.

И это что-то, даже если это не искупает того, что он не является частью ее жизни.

Тео расправляет широкие плечи, высоко подняв руку. Он выходит из себя полностью контролирующим, или настолько контролирующим, насколько это возможно для тысячефунтового животного, которое не хочет ничего, кроме как втоптать вас в грязь, я полагаю.

И втоптать Тео в грязь, как он это делает.

Одно опущенное плечо, один резкий поворот, и тело Тео падает на землю, как дротик на газоне.

Я ахаю. Но так делают и все вокруг нас. И когда бык поворачивается, чтобы уйти, и в процессе наступает на плечо Тео, раздается хор «Ооо», но я встаю и двигаюсь, даже не успев издать звук.

Я пробираюсь мимо людей, сидящих на скамейке, направляясь прямо к ограде арены. Чувство вины бурлит в моем животе, как будто я хотел, чтобы это случилось с ним. Какой я, черт возьми, врач?

Горький.

Я игнорирую ответ и ныряю через забор. Родео-клоун тянет быка к выходу, и мне приходит в голову, что Вивьен не нужно оставлять сиротой, если этот бык решит развернуться.

Но вся моя подготовка к чрезвычайным ситуациям срабатывает, и я все равно продвигаюсь вперед.

Ковбои окружают тело Тео, включая Ретта, который выглядит обезумевшим.

— Двигайся. — Я физически отталкиваю мужчину в сторону и вклиниваюсь в круг людей вокруг Тео. Я падаю на колени у его головы, замечая его неподвижное тело.

Мои руки обхватывают края его шлема, удерживая его на месте, пока не приедут парамедики. Я наклоняюсь над ним и вижу, как его грудь поднимается и опускается, но мне нужно услышать его дыхание — мне нужно больше доказательств.

Тихий свист воздуха касается моей щеки, как раз когда его пряный цитрусовый запах касается моего носа.

Люди слишком близко. Нависают. Толкаются.

— Отступите! — резко кричу я.

— Все в порядке, она врач, — слышу я, как Ретт говорит мне за спиной. — Все отступите немного.

Натиск тел вокруг нас отступает. Я слышу тихие женские всхлипы и почти чувствую вибрацию тревоги вокруг себя. Когда я оглядываюсь через плечо, у девушки, одетой в родео-костюм, по ее лицу струится макияж.

Она плачет.

И все возможные варианты того, что это значит, проносятся в моей голове. Мне приходится напоминать себе, что я была развлечением на одну ночь. Это то, о чем я просила, и он, вероятно, нашел кого-то, кто хотел большего.

Я смотрю на Тео и меня охватывает острая тоска. Не по себе, а по... всему, что мы упустили. После восемнадцати месяцев разлуки он так же красив, как я помню. Даже больше.

И черт, он так похож на Вивьен. Это почти пугает. Как никто еще не смог это сопоставить, выше моего понимания. Не нужно быть врачом, чтобы понять, что она точь-в-точь как он.

Даже не замечая этого, подушечка моего блаженно голого безымянного пальца начала гладить голую кожу его шеи. Загорелая и теплая.

И как только я замечаю, что делаю это, я не останавливаюсь.

— Пожалуйста, будь в порядке, — бормочу я себе под нос.

И тут его глаза открываются, длинные темные ресницы взмахивают, открывая эти темные ониксовые глаза. Им требуется минута, чтобы сфокусироваться на мне, а затем его губы трогаются в легкой, смущенной улыбке.

— Привет, Тинк.

Я с шипением выдыхаю, когда мы попадаем в выбоину. Это не так плохо, как грунтовая дорога, ведущая с ярмарочной площади, но и не идеально. Еще одна неидеальная вещь — это маленькая блондинка, забившаяся в угол машины скорой помощи. Я даже не могу повернуться, чтобы как следует посмотреть на нее, когда моя голова пристегнута к доске. Если бы мне не было больно смеяться, я бы посмеялся прямо сейчас. Я знал, что увижу ее снова в какой-то момент, но это не совсем то, что я представлял.

Краем глаза я наблюдаю, как она смотрит на одну руку, пока другая рука обхватывает ее живот.

Меня разбудил ее ехидный голосок, требовавший, чтобы все отступили, и ощущение ее пальца, поглаживающего мою шею. Еще до того, как я открыл глаза, я понял, что это она. Прошел уже год, но я все еще помню, как ощущались ее руки на мне. Как она ощущалась под моими, вся мокрая и извивающаяся.

Я думал, что мы хорошо проводим время. Действительно хорошо проводим время.

— Почему ты меня игнорируешь? — Одна лишь вибрация моего голоса в моей груди посылает удары боли в мою ключицу.

Я знаю, что она сломана, потому что она торчит сквозь кожу. Я потерял сознание во второй раз, когда потянулся и провел пальцами по зазубренному краю.

Уинтер наклоняет голову и смотрит на меня совершенно равнодушно.

— Ты, должно быть, шутишь.

— Слушай, я знаю, ты сказала, что это секрет, но здесь только мы. Так что можешь перестать притворяться, что это был не лучший секс в твоей жизни. Сколько раз я заставляла тебя...

— Тео. Заткнись, — резко говорит она, но это не ее обычная аура феи Динь-Динь.

Есть что-то, что я не могу точно определить.

Боль.

И это заставляет меня замолчать.

Минуты, наполненные тишиной, тянутся между нами. Гул дороги под шинами скорой помощи и легкий грохот ящиков сзади — наши единственные спутники.

Тревога сменяет дискомфорт как главное, что я чувствую. Есть незнакомая тяжесть. Я не ожидал увидеть ее снова, и я определенно не ожидал холодного приема — даже от нее.

— Сколько сотрясений у тебя было, Тео? — Ее голос бесстрастен, но уверен. Очень врачебный.

Я вздыхаю.

— Много.

— Сколько — это много?

— Мы говорим о диагностированных или предполагаемых?

Ее голова откидывается.

— Господи Иисусе.

— В последний раз, когда я получил одно, мне сказали больше не получать.

— Как давно это было?

— Наверное, три сотрясения назад.

Ее голова откидывается назад на единственное сиденье, к которому она пристегнута.

— Я даже не могу понять, шутишь ли ты сейчас.

— Я не шучу, просто пытаюсь смягчить удар. Никакой каламбур.

Я вижу, как она качает головой, но ничего не говорит. Я немного шучу.

Это удерживает меня от падения в яму отчаяния, наблюдая, как самый эпический сезон кружится у меня на глазах. Все мои труды и жертвы улетучились в дыму, потому что я оказал другу услугу и предложил провести демонстрационный заезд на его родео в маленьком городке на «легком» быке.

Эпически глупо. Как и многие решения, которые я принимал в своей жизни.

— Когда я начинал, я не думал, что носить шлем так круто.

— Да, травмы мозга делают тебя таким крутым, — усмехается она, открыв челюсть от напряжения.

— Вы видели серию «Анатомии страсти», где МакДрими умирает?

Ее выражение лица такое, как у ребенка, полное осуждения. Но оно немного легче как-то.

Я возьму. Мне нравится смотреть, как эта женщина оттаивает.

— Ты говоришь, что смотришь «Анатомию страсти»?

— Каждую серию всех восемнадцати сезонов.

Она выглядит сбитой с толку.

— Почему?

Я пожимаю плечами и тут же жалею об этом.

— Моей маме нравится. Когда я был молодым и жил с ней, мы смотрели его вместе каждый четверг. Теперь я смотрю его сам, а затем звоню ей, чтобы мы могли поговорить об этом. Это единственная причина, по которой у меня все еще есть кабельное.

— Как часто? — Глаза Уинтер комично расширены.

— Каждую неделю. Ну, пока идет сезон.

Она смотрит на меня, как на какое-то экзотическое животное в зоопарке.

— Это...

— Ты скажешь странное? Не беспокойся. Ты меня не убедишь. Я никогда не думал, что это так странно. Конечно, ребята смеялись надо мной за это. Но мне плевать. Она моя мама. Кажется, это самое меньшее, что я могу для нее сделать.

Уинтер чуть не подпрыгивает на своем месте, прежде чем опустить глаза на колени. Ее голос приглушен, когда она говорит:

— Я не собиралась говорить «странно».

— Ты ведь собираешься убедиться, что они сделают КТ, чтобы этого не произошло, правда?

Ее голова резко поднимается.

— Что?

— Помнишь? Мы говорили о серии, где Дерек умирает. Ты уверена, что это я с сотрясением мозга?

— Я не Мередит. И ты определенно не МакДрими.

— Они поженились на записке.

Ее брови хмурятся.

— И?

— И мы заключили секс-контракт на подставке. Что это было? Только на одну ночь. Мы никогда никому не говорим...

Мне не нужно спрашивать. Я знаю, что на этой горке, и я пытаюсь понять, знает ли она тоже.

Машина скорой помощи останавливается, и она смотрит на меня, даже не шевеля губами.

Пустая, холодная и совершенно не впечатленная.

— Это не смешно, Тео.

— Я не пытался быть смешным...

— Ладно, мы приехали, — объявляет фельдшер, рывком открывая двери.

Я вижу отражение мигающих красных огней, отражающихся от больницы.

И силуэт Уинтер, вырывающейся из машины скорой помощи, убегающей от меня как можно быстрее.

Я моргаю, чтобы окинуть взглядом больничную палату вокруг меня. Тусклый свет.

Ровный писк. Сухость во рту.

— Тебе, должно быть, нравится проводить время в больнице, — саркастически замечает Ретт рядом со мной.

Я снова зажмуриваю глаза, чтобы сориентироваться, и в конце концов проворчал:

— Надеюсь, твое дурацкое родео имело огромный успех, придурок.

Где моя собака? Одна из девушек наблюдала за ним.

Звук Ретта, ерзающего в виниловом больничном кресле, присоединяется к хору пиков.

— Не волнуйся, его забрала Саммер. Он мог бы быть ребенком, учитывая, что она только что прислала мне его фотографию в нашей постели с ней. И это не моя вина, что ты опустил внутреннее плечо, как новичок. Прямо в ну, ты идешь.

Я открываю глаза только для того, чтобы бросить на него сердитый взгляд.

— Уморительно. Лучший сезон моей жизни испорчен, потому что я оказал тебе услугу, а ты сидишь здесь и рассказываешь мне, что я сделал не так. В следующий раз ты сам будешь ездить на этом гребаном быке. Ты тот, кого все хотят видеть в любом случае.

Его губы сжимаются, а руки скрещиваются.

— Люди были там, чтобы увидеть тебя, Тео. Не обманывай себя.

Я отвожу взгляд, отмечая, что любые лекарства, которые мне дали после операции, делают отличную работу, потому что нет никакой боли.

— Люди там чтобы увидеть меня, потому что я сын Габриэля Сильвы и твой протеже. А не потому, что у меня есть какие-то собственные почести.

Янтарные глаза Ретта прищуриваются, он складывает руки домиком под подбородком.

— Это неправда.

— Не говори ерунды, Итон. Расскажи, чем я известен в WBRF?

Его губы дергаются.

— Погоня за хвостом.

Я проглатываю свое разочарование и сосредотачиваюсь на потолке. Я, черт возьми, ненавижу это для меня.

— Тео, ты сломаешь зуб, скрежеща коренными зубами. Все знают, кто ты, потому что ты собираешь по кусочкам один из самых впечатляющих сезонов, которые кто-либо видел. Лучше, чем когда-либо были твой отец или я. Это точно.

— Вот и все.

— Не будь пессимистом. Это тебе не идет.

— Мне позволено иметь момент, Ретт. Я видел, как ты размышлял о дерьме. Я помню, как сильно ты дулся, когда впервые получил Саммер в качестве твоей няньки. Это в десять раз хуже. Мне не обязательно всегда быть в хорошем настроении.

— Ты вернешься в этом сезоне. Ты достаточно далеко впереди, чтобы справиться с этим. Мы позаботимся о том, чтобы ты...

Слегка повышенный голос доносится из коридора через открытую дверь.

— Ты не проверял его голову?

Отвечает более низкий голос.

— Он был совершенно в сознании. Смеялся. Шутил. Я сейчас направляюсь туда. Он уже проснулся.

— Ты не видел эпизод «Анатомии Грей», где Дерек Шепард умирает? Это была одна маленькая КТ, чтобы дважды проверить мозг человека, получившего множественные травмы головы...

— Уинтер, расслабься.

Глаза Ретта расширяются, когда я смотрю на меня.

— Если бы я не знал лучше, я бы сказал, что Уинтер Гамильтон ты нравишься. Она была там чертовым ужасом, проверяя твои карты и требуя обновлений.

Я собираюсь ответить на это, но в мою комнату заходит толстый мужчина с седыми волосами.

Он останавливается у моей кровати, очки низко опущены на нос, пока он смотрит вниз на планшет.

— Мистер Сильва, я доктор Форрестер. Рад видеть, что вы проснулись. Операция прошла хорошо...

Уинтер врывается за ним, изо всех сил изображая раздражительную Тинкербелл, и я не могу не улыбнуться.

— Как твоя голова?»

— Уинтер, — увещевает ее пожилой доктор.

Это меня раздражает. Он представляется как доктор, но называет Винтер по имени.

— Доктор Гамильтон, — поправляю я, позволяя стали просочиться в мой голос.

Мужчина смотрит на меня, наклонив голову набок.

— Да? А как насчет нее?

— Ты продолжаешь называть ее Уинтер. Но она работает здесь, верно? Это доктор Гамильтон, не так ли?

Неловкая тишина пронизывает пространство. Три пары глаз устремляются на меня.

Ретт удивлен. Доктор Форрестер ошеломлен. А Уинтер в замешательстве.

Мужчина прочищает горло и дарит мне ровную улыбку.

— Ладно, ну да. Доктор Гамильтон обеспокоена травмой головы, но я заверил ее, что скорее всего, у вас сотрясение мозга. Шлем — это то, что вас спасло.

— Тогда я сама отвезу его на КТ.

Другой врач издает подавленный вздох, и Ретт не может сдержать смех.

Должен признаться, что я немного растерян, почему Уинтер так волнует это. Но я не злюсь. Если она хочет играть в доктора, я буду пациентом.

— Я думаю, доктор Гамильтон права, — встреваю я, сверля ее взглядом, хотя я обращаюсь к другому врачу в комнате. — Я бы хотела сделать КТ, просто чтобы быть в безопасности. Не хотелось бы устраивать МакДрими. — Ее губы сжимаются, и она отводит взгляд. Я почти уверена, что это ее способ сдержать смех. — Но сначала, как прошла операция? Все в порядке? Когда я смогу вернуться?

— Операция прошла успешно. У тебя есть блестящий новый набор винтов для пластины вдоль правой ключицы. Тебе нужно будет пройти физиотерапию, хотя. Я думаю, ты вернешься к обычным занятиям примерно через три месяца. Ты молод и здоров. Нам просто нужно посмотреть, как эти кости заживут. Может, раньше. Хотя я не могу рекомендовать тебе снова садиться на быка.

Уинтер усмехается и закатывает глаза, выпятив бедро и постукивая ногой по полированному полу.

— Что-то добавить, доктор Гамильтон? — На этот раз он использует правильные слова, но то, как он их произносит, почти хуже.

— Да, вообще-то. — Ее глаза сужаются, и она не отступает ни на шаг. — Его работа — ездить на быках. Говорить ему не садиться на быка — бесполезно. Нам нужно придумать программу реабилитации, которая подойдет ему как спортсмену.

— Отличная идея, доктор Гамильтон. Мне нравится ваш юношеский энтузиазм. — Он улыбается и прячет ручку в верхнюю часть планшета. — Если вы так увлечены его планом реабилитации, я приглашаю вас вернуться из декретного отпуска и взять его на себя.

Декретный отпуск?

Уинтер бледнеет, ее щеки теряют гневный румянец прямо на моих глазах.

Она закусывает губу и кивает, игнорируя мой взгляд таким неестественным образом, что это заставляет меня смотреть на нее еще пристальнее.

— Может, так и сделаю, — холодно говорит она. А затем она разворачивается на каблуках и выходит из комнаты.

Разочарование бурлит в моем животе, потому что я питал к ней боль с той ночи. И, очевидно, я хорошо это скрывал, потому что Ретт никогда не поднимал эту тему. Или вообще не поднимал ее. Но мне было все равно. Я думал, когда пыль уляжется для нас обоих, я вернусь, раздражая ее, чтобы она дала мне больше, чем одну ночь. Может, чтобы я дал мне шанс на большее. Например, если я достаточно соберусь, я буду достоин этого шанса.

Очевидно, этот корабль уплыл. Она хотела этого. И я должен быть рад за нее.

Но после всего, что произошло сегодня, я совсем не чувствую себя счастливым.

Пронзительный вой разбудил меня от того, что должно было быть всего лишь одним часом сна.

Тяф. Тяф. Тяф.

Интересно, распространяется ли данная мной клятва защищать жизни на собак, потому что после двух дней режущегося ада я готов кого-нибудь убить. Собака — это просто легкая мишень. Можно подумать, что после многих лет ординатуры и ночных занятий я был готов к этому этапу жизни. Но сейчас ясамый измотанный из всех, кого я когда-либо видел. Я — ходячий, говорящий пакет с молоком и единственный источник утешения длясамого драгоценного маленького человечка, которого я когда-либо видел. Можно было бы подумать, что мне нужна ночь вдали от нее, но вместо этого родео пошло наперекосяк, и ятак сильно по ней скучал, что было больно.

Тяф. Тяф. Тяф.

Я закидываю руку на лицо и стону, но я ее отрезаю, когда вспоминаю

Я сдалась и держала Вивьен в кровати с собой прошлой ночью. Я знаю, что говорят в детских книгах. Я знаю методы. Я знаю правила.

Но никто не скажет тебе, насколько ты будешь уставшей, насколько ты будешь избитой. Мне больше все равно, будет ли она независимой. Я просто хочу спать.

И если это происходит, когда ее прижимают к сгибу моей руки, то к черту все эти советы. Я врач. Спроси меня, как истощение разрушает тело.

Тяф. Тяф. Тяф.

Я поворачиваюсь и смотрю на спящую рядом со мной маленькую особу. Она так красива, что у меня заболела грудь. Ее дерзкий носик выглядит так, как будто на кончике у нее есть точка маркера. Пухлые щеки, полные и розовые даже во сне.

Идеальная кожа. Почему идеальная кожа тратится на ребенка? Это кажется несправедливым. Я бы приняла морщины в детстве, чтобы иметь такую гладкую, мягкую кожу сейчас.

Но меня всегда сводят с ума ее ресницы. Похожи на ресницы ее отца. Густые, темные и длинные. Почти как у одной из тех кукол с тяжелыми веками, которые открываются и закрываются.

Только не такие жуткие.

Тяф. Тяф. Тяф.

Ее прямые черные волосы падают на голову, когда она шевелится, и во мне растет разочарование. Клянусь, если какая-то чертова собака разбудит ее, когда она наконец-то уснет, я сойду с ума.

Я выскальзываю из кровати как можно плавнее, делая все возможное, чтобы не двигать кровать. Слава богу за пену с эффектом памяти. Как только я благополучно встаю с кровати, я включаю генератор белого шума на тумбочке и произношу короткую молитву, чтобы я мог выбраться из этой комнаты, не разбудив ее.

Это бунгало полно очарования. И под очарованием я подразумеваю скрипучие полы.

Но, думаю, я уже почти запомнила эти шатающиеся половицы. Я изворачиваюсь и поворачиваюсь, совмещаю длинные шаги с прерывистыми, и когда моя рука обхватывает хрустальную дверную ручку, я произношу еще одну молитву, чтобы дверь не скрипела.

Я знаю, что петли нужно смазать или что-то в этом роде, но я все время забываю. Или чувствую себя слишком уставшей, чтобы беспокоиться, когда у меня есть время это сделать.

Это моя новая реальность.

Тяф. Тяф. Тяф.

Но тявкающая собака по соседству — это не моя новая реальность. Я отказываюсь это терпеть, поэтому сдергиваю свой хлопковый халат с двери ванной и завязываюсь им.

Расправив плечи, я выхожу из входной двери, но нажимаю на тормоза, чтобы не дать сетчатой двери захлопнуться за мной в раздражении.

— Что, черт возьми, такое...

Я останавливаюсь, когда мой взгляд падает на белый штакетник, который разделяет мою собственность от соседней. Три голых по поясу мужчины выносят мебель из фургона.

Я провожу инвентаризацию себя. Босые ноги на теплых деревянных досках. Тепло уже лижет то место, где пояс моего халата завязан на моей талии.

Который час?

Полное солнце над головой означает, что, должно быть, намного позже, чем я думала.

Тяф. Тяф. Тяф.

— Доброе утро, Уин! — Я резко поворачиваю голову к мужчинам и прищуриваюсь, понимая, что это Ретт с волосами, завязанными в какой-то странный маленький пучок. Мой взгляд метнулся в сторону, узнав Бо с его коротко стриженными волосами, а затем...

Его.

Прошло семь дней с тех пор, как я в последний раз видел Тео Сильву в больнице. Я не знаю, сколько он там пробыл и делал ли он когда-либо КТ, которую я заказала через мою любимую медсестру перед тем, как уйти. Я не знаю, где он был, и я конечно, не знаю, что он здесь делает. Без рубашки и выглядит так чертовски греховно.

Раздражает, что мне приходится напоминать своему мозгу, что он может быть горячим, но он также дерьмовый.

Спасибо, что сообщила мне.

Это предложение, которое сделает это.

— Привет, Тинк, — говорит он с ухмылкой. И как он смеет так ухмыляться мне после всего? Завести меня, улететь, а потом вернуться в город, глазея на меня, как будто я его следующая еда?

К черту его.

— С нетерпением жду, когда стану твоим новым соседом.

У меня отвисает челюсть, и я почти смеюсь. Что за чертова жестокая шутка это? Он собирается жить по соседству с Вивьен и притворяться, что она не его?

— Через мой тру. — Я скрещиваю руки, и его взгляд опускается от моего рта туда, где мой халат, несомненно, распахивается над тонкой майкой, которая на мне под ним.

— Уинтер, уже почти полдень. Ты только что проснулась? — спрашивает Бо немного насмешливо.

Я оборачиваюсь, окидываю взглядом его мускулистое тело, затем Ретта, который из них двоих более долговязый.

Тео где-то посередине. Я как Златовласка, выбирающая тип. Слишком мясистый, слишком длинноволосый, и вот Тео.

Даже с одной подтянутой рукой в темно-синей повязке он выглядит хорошо. И я ненавижу свой мозг за то, что он практически вздыхает и говорит «в самый раз».

Светло-коричневая чихуахуа с седеющей мордой бегает глупыми кругами вокруг обутых в кроссовки ног Тео. На мгновение мне кажется, что я нашла в животном родственную духу.

— Уинтер? — Голос Тео мягче, немного нежнее, чем у двух других. — Ты в порядке?

Мои глаза расширяются, когда я смотрю на него.

— В порядке? — Неверие просачивается в мой голос. — Нет, Тео. Я не в порядке. Эта собака тявкает без остановки, и тебе не разрешено жить рядом со мной. Остальные мужчины посмеиваются и возвращаются к разгрузке фургона, но идеально очерченные губы Тео изгибаются, когда его голова наклоняется, открывая разрез вдоль ключицы.

— О, да? Думаю, мне придется проверить правила. Найдите правило, в котором говорится, что мне нельзя жить рядом с тобой. Я, должно быть, пропустил его. А Питер? — Он указывает на собаку, чей лоб слишком большой, а язык вываливается изо рта. Похоже, у нее катаракта, что объясняет, почему она смотрит на Тео так, будто он повесил луну.

— Он глухой и немного слепнет. Он просто в стрессе. Он успокоится, когда мы перевезем все наши вещи, и он будет чувствовать себя как дома. Обычно он вообще не лает.

Тошнота скручивает мне живот, когда я думаю, что, черт возьми, он здесь играет.

— Тео, — мой голос ломается. — Зачем ты это делаешь?»

Все трое мужчин смотрят на мой тон, и я понимаю, что это не место для этого разговора.

Брови Тео нахмурились.

— Джаспер предложил мне этот дом. Он недалеко от спортзала. Я буду тренироваться там, пока поправлюсь, надеюсь, вернусь на трассу до осени. Я не задержусь здесь надолго.

Нож в моем животе поворачивается сильнее.

— Ты что, шутишь? — Я звучу запыхавшимся, слабым. Я звучу шокированной, а Тео выглядит несчастным, полностью сбитым с толку моей реакцией.

— Уинтер, смирись. Ты едва знаешь этого парня, — кричит Бо, мускулы выступают, когда он несет кресло к входной двери. — Вам не нужно быть друзьями.

Я хочу поднять камень и бросить его в тупую голову солдата Джо Бо. Друзья. Боже. Мы гораздо больше, чем друзья. И никто не знает, кроме нас. Остатки достоинства, которые я сохранила, когда ушла от Роба, были всем, что у меня было, и признаться кому-либо, что Тео тоже меня не хочет, было больнее, чем я могла вынести.

Поэтому я сказала всем, что у меня была случайная связь, и не помню, кто был этот парень.

Проблема в том, что я помню ту ночь в ярких подробностях. И это преследует меня.

Я качаю головой Тео, впервые чувствуя, что могу по-настоящему ненавидеть его. Слезы наворачиваются на глаза, и это мой сигнал убираться отсюда. Тео подходит ближе к забору, на его лице написано беспокойство. Он поднимает свою здоровую руку, словно собирается остановить меня. Как будто он хочет что-то сказать.

Но я не хочу слышать ничего из того, что он должен сказать. И я не хочу сломаться здесь, пока парни смотрят.

Поэтому я отворачиваюсь и бросаю через плечо:

— Заткни свою собаку, Тео. Если она разбудит моего ребенка, я тебя кастрирую.

Затем я захлопываю перед ними дверь в порыве разочарования.

Затем я слышу испуганный крик Вивьен.

Затем я опускаюсь на пол и тоже плачу.

— Трудно поверить, что Саммер вышла такой милой, когда ее сестра вышла вот так. — Бо качает головой, спускаясь по ступеням с пустыми руками.

— Зима хорошая. — Предложение звучит с большей силой, чем предполагалось, больше, чем уместно в данной ситуации. Но, мне кажется, я чувствовал защиту этой женщины с первой ночи, когда увидел ее. Я тогда не знал, как отчаянно ей нужен кто-то. Что никто никогда не был таким для нее. Что она сама заботилась о себе с тех пор, как ей это было нужно. Бо усмехается.

— С таким настроением я удивлен, что она нашла кого-то, готового ее вырубить…

— Бо, заткнись, — обрывает его Ретт. — Она много сделала для тебя. Она семья. Если мы собираемся говорить о ее настроении, может, пора поговорить о вашем, а?

Два брата смотрят друг на друга во дворе домаЯ буду снимать жилье в течение следующих нескольких месяцев. Моя грудь вибрирует от напряжения, частично потому, что если эти двое сойдут с ума друг от друга, я не вмешаюсь. Я умнее этого. Но напряжение все равно нарастает во мне, когда я зацикливаюсь на готовности забеременеть ее части. Я не знаю, сколько лет ребенку, и не знаю подробностей, сколько времени займет этот процесс после девятимесячной отметки, но мне внезапно хочется достать календарь и проверить. Бо смотрит, но ничего не говорит. С тех пор как он пропал без вести во время заграничного задания, он уже не тот. Он физически исцелился, но он другой. Более мрачный.

— Пойду прогуляюсь, — бормочет он и опускает взгляд брата, опустив плечи, когда он проходит мимо нас и выходит через белые ворота.

Ретт упирается руками в бедра и глубоко вздыхает.

— Ненавижу, когда всплывает эта его версия.

— Ага, — вот все, что я отвечаю, потому что, ну, я не знаю, что еще сказать. Хотя я не очень хорошо знаю Бо, я достаточно хорошо знаком с семьей Итон, чтобы знать, что Харви хорошенько его встряхнет за неуважение к Уинтеру.

— Становится лучше, но время от времени мне просто хочется его выпороть. Это как то, что Уинтер изо всех сил старается помочь ему с лечением дома, его как-то раздражает.

— Что она сделала?

— Не знаю. Отвела его к врачам, чтобы помочь со шрамами. Уверена, она сказала ему, что ему нужна терапия, но как бы она ни говорила ему об этом по-Уинтеровски, это прошло плохо. Он ужасный пациент, всегда таким был. Но он также никому ничего не рассказывает — это тоже не ново.

Я думаю о том, как я себя чувствовал, переходя от дееспособного к травмированному, и вижу это.

Наблюдая, как эти двое разгружают грузовик, пока я одной рукой перетаскиваю более легкие вещи, я не чувствую себя полезным.

— Чем больше я его сейчас вижу, тем больше понимаю, что даже когда он был дома, его там не было. Его голова всегда была где-то на задании. Он заходил и был весь такой беззаботный. Но я не могу не задаться вопросом, было ли это притворством. Понимаешь?

Ретт смотрит на тротуар, где силуэт Бо теперь завернул за угол на главную улицу Честнат-Спрингс. У меня есть тонущее подозрение, что он не вернется еще некоторое время.

— Ладно, ну... Я сделаю все, что смогу, чтобы помочь тебе с оставшейся частью этого.

Мой друг пожимает плечами и оглядывается на грузовик.

— Все в порядке. Я могу позвонить Саммер, посмотреть, сможет ли она выскочить из спортзала, чтобы передвинуть тяжелые предметы. Давай просто сделаем все остальное.

Я не могу не улыбнуться. Они с Саммер чертовски хороши вместе.

— Думаешь, она может приседать больше тебя?

Ретт ухмыляется.

— Не думаю. Я знаю.

С усмешкой я подхватываю Питера, потому что как только я начну идти, он начнет лаять мне под ноги. В подвале есть прачечная, и он там разместится с кроватью, едой и водой. Я просто надеюсь, что бетонные стены заглушат его раздраженные вопли от того, что его оставили.

Я уткнулся носом в его пузырчатую головку.

— Замолчи, ладно? Мы не можем позволить всем соседям плакать, понятно? Это не по-джентльменски.

Он трясется в ответ. Как чихуахуа. Или так я узнал, когда повез его к ветеринару из-за постоянной дрожи.

А потом я снова со всеми своими мирскими вещами в кузове грузовика.

Это не так уж много, потому что я никогда нигде не затаился. За последние четыре года я провел большую часть своего времени в дороге. Я провожу несколько дней здесь и там с мамой у нее дома в Эмералд-Лейк, но чаще всего я ночую в небольшой квартире, которую снимаю в городе. Это фактически кладовая, не очень хорошо оборудованная, но это все, что мне нужно.

И мысль о том, чтобы пожить там несколько месяцев, пока я поправлюсь, была удручающей. И вот я здесь, поглощенный семьей Итон. Я даже не знаю, кто предложил мне такое жилье. Саммер?

Потому что я могла восстанавливаться в ее спортзале? Харви? Кто сказал, что я не должна быть одна? Слоан? Кто сказал, что она знает идеальный дом?

Кто бы это ни был, я не грустил.

Но я не знал, что Уинтер будет жить по соседству.

Когда мы расставили четыре стула вокруг квадратного стола в столовой, я наконец не выдержал и спросил: —Так что же случилось с Уинтер?

Ретт проводит рукой по лбу.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не знаю. Она теперь живет здесь. У нее есть ребенок? Она...

Он фыркает.

— Не приставай к ней, как ты сделал в ту ночь на рождественском ужине. У нее и так достаточно дел без того, чтобы ты трахался в ее сторону, как эта твоя маленькая собачка.

Я морщу нос.

— Питер не трахается.

— Почему у твоей собаки человеческое имя? Все звучит намного страннее, когда я представляю себе бухгалтера или кого-то еще, трахающегося в воздухе. Плюс, Саммер прислала мне видео, где он трахается с моей подушкой, когда мы заботились о нем.

— Но это не трахание в воздухе. Это он трахает твою подушку. Не суди его.

Ретт хрипло смеется.

— Знаешь, у этой собаки иногда встает случайно? Как будто он просто будет сидеть там и выпускать свою красную ракету.

— Вы были бы в одной лодке, если бы не могли носить штаны.

— Предоставь себе самого возбужденного пса в мире.

Я смеюсь.

— Он не возбужден. Это стрессовые стояки.

— Что, черт возьми, такое стрессовый стояк?

Потирая рукой челюсть, я пытаюсь держать ее в руках и не разразиться хохотом. Питер заслуживает моей защиты прямо сейчас.

— Он просто нервничает, или возбуждается, или перевозбуждается иногда, и это происходит.

Плечи Ретта молча трясутся, когда он скрещивает руки и откидывается на стену.

— Тео, все, что ты сделал, это описал разные эмоции, которые испытывает человек, когда у него нормальный стояк.

— Это другое. — Я отвожу взгляд, прикусывая внутреннюю часть щеки, чтобы скрыть свою ухмылку. — Хватит придираться к Питеру.

— Ты даже назвал его в честь пениса.

— Что? Его полное имя — Питер Пэн.

— Питер... — Он отмахивается от меня. — Знаешь что, неважно. Мораль истории такова: держи свои нервы подальше от Уинтер.

— Почему?

— Потому что у нее и так полно забот с Виви. Ей не нужно, чтобы ты создавал ей еще больше работы.

— У нее есть помощники?

— Это твой способ спросить, свободна ли она?

— Господи, Ретт. Дай мне немного доверия.

— Правильно. — Он ухмыляется. — Я все время забываю, что ты теперь монах. Но нет, она не монах. Она сама по себе. А эта женщина — остров, так что если ты придумаешь способ помочь ей, кроме своего члена, я всеми руками за. Подстриги ей газон или что-нибудь в этом роде, ладно?

Я ничего не могу с собой поделать. Я покачиваю бровями, глядя на Ретта.

— Боже мой. — Он закатывает глаза.

— Что? Ты только что вручил мне алле-уп. Только неудачник не воспримет эту шутку и не убежит.

Его голова трясется, но он весь улыбается. Я знаю, что он чувствует себя виноватым из-за моей травмы и он здесь, чтобы загладить свою вину.

— Так... кто отец? — Я нажимаю еще сильнее.

Глаза Ретта сужаются.

— Зачем?

— Я просто хочу знать, во что ввязываюсь, когда стригу ее газон. Например, если я увижу чувака, который бродит поблизости, стоит ли мне волноваться?

Ретт усмехается.

— Безумно, мужик. Как я уже сказал, она — остров. Этой девочке девять месяцев, и никто не имеет ни малейшего понятия, кто ее отец. Она никому не рассказала. Говорит, что была пьяна и не помнит.

И вот так все мои шутки превращаются в камень и тяжело ложатся мне в живот.

Мне действительно нужно посмотреть на календарь.

Мне удалось сохранить улыбку на лице, когда Ретту пока он и Саммер помогали мне переехать. Но даже они заметили, что это было натянуто.

Когда Ретт спросил меня, не болит ли у меня, я ответил: «Да». Но дело было не в моей сломанной ключице или ушибленном теле. Это был тугой узел, сжимающий мой живот.

Я не вставал с этого места на диване с тех пор, как они ушли. Первое, что я сделал, — открыл календарь на телефоне. Питер свернулся клубочком прямо посередине моих колен, где ему нравится находиться, и храпит так, словно весит намного больше десяти фунтов.

Не ругай ее слишком сильно. Она так устала. Она просто делает все, что может. Ей нужна вся возможная поддержка, хочет она этого или нет.

Оценка Саммер ситуации сестры не заставила меня почувствовать себя лучше. На самом деле, мне стало немного дурно.

Потому что у меня есть предчувствие. Инстинкт.

И я не хочу быть правым. Потому что если я прав?

Боже. Если я прав, то я действительно облажался.

Раскат грома снаружи пугает меня, но Питер продолжает храпеть, просто достаточно глухой, чтобы не замечать. Блаженно не осознавая.

Блядь.

Так вот кем я был?

Я поднимаю маленькую собачку с колен и заталкиваю ее в угол кушетки, накрывая ее пушистым одеялом так, что наружу выглядывает только ее маленькая голова и грязный взгляд, который она на меня бросает. Кончик ее языка высовывается между огромной щелью между зубами, где мне пришлось удалить гнилые, а на ее морде седые волосы.

— Я сейчас вернусь. Не смотри на меня так.

Он издает тихий хрюкающий звук и закрывает глаза, словно отпуская меня.

А затем я перебираю свинцовыми ногами пол, в равной степени боясь идти в соседнюю дверь и чувствуя, что меня тянут так, что я не могу ни бороться, ни сопротивляться.

Мне нужно туда. Мне нужно знать.

Засунув ноги в туфли, я открываю дверь и выхожу под ливень. Вдалеке гремит гром, и через несколько секунд небо освещается. Летом в прериях светло до поздней ночи, но грозовые тучи бросают темное жуткое сияние на усаженную деревьями улицу.

Моя футболка и джинсы промокают за считанные секунды, пока я иду по короткому узкому тротуару к воротам. Я поворачиваюсь и иду задом к белому дому рядом с моим синим. Ряд из четырех домов все одинаковой конструкции, но внимание Слоан к деталям при их ремонте делает каждый дом уникальным.

Я поднимаюсь по ступеням, глядя себе под ноги, чувство страха в моей груди растет так, что даже дышать становится тяжело. Моя рука поднимается, и палец тянется, чтобы нажать на дверной звонок, но я колеблюсь, когда думаю, каким измученным выглядел сегодня Уинтер.

Она казалась рассерженной из-за шума раньше, поэтому я думаю, что позвонить в дверь — это лучший вариант.

По правде говоря, я не знаю, что делать.

Поэтому я сажусь на ее верхнюю ступеньку, опускаю голову на руки и жду.

Уинтер: Почему Тео Сильва переезжает в соседнюю квартиру? Кто это одобрил? Ты или Джаспер?

Слоан: Это проблема? Я даже не думала, что тебя это волнует. Вы, ребята, ввязались в эту размолвку, что? Полтора года назад?

Уинтер: Неважно.

Слоан: Вот дерьмо.

Мой телефон вибрирует, когда движение у входной двери активирует сигнализацию. Я открываю экран и включаю видеотрансляцию.

И вот Тео сидит на моем крыльце, обхватив голову руками. Он не носит повязку, которая ему все еще полагается.

Я разрываюсь. Злобная дьяволица на одном плече хочет оставить его там мокнуть, но любопытный ангел-хранитель на другом плече хочет убедиться, что с ним все в порядке. Потому что я никогда не видела его избитым. Даже в больнице он отпускал шутки и бросался на мою защиту, как будто мне это было нужно.

Я пробираюсь по коридору к палате Виви и заглядываю к ней. Она лежит на спине, раскинув руки, ее крошечные пальцы сжаты в свободные кулачки.

Я хочу снова так спать. Вместо этого я чувствую, что нахожусь в постоянном состоянии бдительности, когда, даже когда я измотан, мне трудно расслабиться достаточно, чтобы по-настоящему крепко спать.

После мягкого щелчка закрывающейся двери я жду, затаив дыхание, чтобы увидеть, не разбудил ли я прорезывающегося монстра.

Раз. Два. Три.

Я прижимаю ухо к ее двери, и когда не слышу никаких признаков движения, глубокий вздох вырывается из моей груди. Облегчение.

Пока я не вспомню, кто сидит на моем крыльце. Но я подхожу к входной двери с холодным уровнем отстраненности, которому меня научили в медицинской школе. Одну я отполировал до идеального блеска, работая в отделении неотложной помощи.

Одну я освоил еще ребенком, если честно.

Моя рука обхватывает ручку, и я агрессивным рывком открываю входную дверь и смотрю вниз во вторую по красоте пару карих глаз, которые я когда-либо видел.

Невозможно не таращиться хотя бы на мгновение. Мокрые волосы Тео обнимают его лоб, а капли воды цепляются за два выступа его верхней губы. Дождь приклеил его белую футболку к телу самым непристойным образом.

— Почему ты не носишь свою повязку?

Это то, что мой мозг решает открыть, даже когда я смотрю вниз в его измученные глаза. Он разворачивается, и когда он подходит ближе, мне приходится задрать подбородок, чтобы выдержать его взгляд.

— Уинтер, мне нужно, чтобы ты сказала мне правду.

Я чувствую, как мое сердце бьется в горле, и я поднимаю руку, чтобы унять боль там.

— Ладно.

— Это мой ребенок?

Мое лицо обвисает. Это мой ребенок? Он что, издевается надо мной?

Удар грома бьет меня, как пощечина.

— Это не смешно, Тео.

— Я не пытаюсь быть смешным, Уинтер.

— Мы уже говорили об этом, так что я не знаю, во что ты играешь.

— Говорили об этом? — Его лицо морщится, а руки разводятся по обе стороны от него.

Я отдам ему. Кажется, он искренне сбит с толку.

— Да. Кажется, последнее сообщение, которое я получила от тебя, было — я кладу руки рядом с головой в кавычках — «Спасибо, что сообщила мне».

Пока я жива, я не думаю, что забуду выражение лица Тео прямо сейчас. Я только что видела, как прямо передо мной разбилось сердце. И я помню, как это ощущается. Мне знакомо ощущение, когда все, что ты думала, что знала, рушится вокруг тебя.

Выражение его лица завороженное, и моя рука поднимается от горла, чтобы прикрыть рот.

— О боже, — шепчу я. — Ты действительно не знал.

Я чувствую себя вне себя. Над нами, наблюдая. Как будто я наблюдаю за двумя людьми, взаимодействующими в фильме или телешоу.

Это не может быть правдой.

Он недоверчиво смеется.

— Нет. Ты не можешь быть серьезным.

Я смотрю на него, не зная, что сказать.

Он расхаживает и снова смеется. На этот раз это звучит немного неуравновешенно.

— Ты, должно быть, шутишь. — Быстрее, чем молния проносится по небу, он поворачивается ко мне спиной и сбегает по ступенькам. — Как... — Он проводит рукой по волосам и окидывает взглядом мокрый передний двор.

— Как... — Эти обычно счастливые глаза наполняются опустошением, когда он возвращает взгляд на меня.

— Когда ты...

— Две недели или около того. Я пыталась связаться с тобой так много раз. Я не знаю...

Его предплечье сгибается, когда он вытирает рукой рот.

— Нет. — Он смеется, но это граничит со всхлипыванием. — Ты говоришь мне, что у меня есть дочь, а я все пропустил? Беременность? Роды? Все?

Меня поражает, что я наблюдаю, как мужчина распадается прямо у меня на глазах.

Прекрасный, потрясенный мужчина. Я провела последние восемнадцать месяцев, предполагая худшее о Тео, и вот он, рассыпается на куски, словно дождь разрушает глину, которая его скрепляет.

Я открываю рот, но не знаю, что ему сказать. Я имею в виду, да, он скучал по всем этим вещам. И я не знаю почему, но, судя по тому, как он снова начал ходить и дергать себя за волосы, я должен предположить, что он сделал это не намеренно.

— Уинтер. Не шути со мной. Ты серьезно?

Он выглядит совершенно несчастным. Мокрый и грязный, он поднимается обратно по ступенькам. Теперь я слышу его дыхание, не просто хрипы, а какой-то пронзительный звук при каждом выдохе. Кулак ударяет его в грудь.

— Уинтер. — Теперь мое имя — он умоляет меня.

Он паникует. По-настоящему паникует.

— Тео. — Мои руки вытягиваются, и я держу его за щеки, заставляя его остановиться. Я хватаюсь за его череп, его щетина грубеет на моих ладонях, его влажная шея гладкая под кончиками моих пальцев. — Стой. Скажи мне три вещи, которые ты слышишь.

Его тело вздрагивает, когда он смотрит на меня. Проходят мгновения.

— Дождь.

Я киваю.

— Гром.

Я облизываю губы.

— Твой палец трёт мой затылок.

Я сглатываю и прижимаю противоположную руку к его груди. Его сердце колотится под моей ладонью.

— Хорошо. Теперь ты можешь видеть три вещи.

Его глаза прочесывают меня, и я не отпускаю его голову.

— Твой белый дом. Коляска, сложенная у входной двери. — Его голос надламывается.

Я массирую ему затылок, пытаясь вернуть его обратно.

— Тебя.

Мои губы сжимаются, мой взгляд прыгает между его глазами. Теперь он кажется спокойнее.

— Да. Хорошо. — Моя хватка смягчается, мои руки скользят по его плечам под успокаивающим звуком дождя, падающего на заднем плане.

Я внимательно смотрю на него.

Его руки безвольно висят по бокам, но именно дрожь в голосе, когда он говорит:

— Могу ли я ее увидеть? — заставляет мои глаза наполняться слезами.

Я не знаю, что, черт возьми, происходит сейчас, но я знаю, что мужчина у моей двери заслуживает того, чтобы увидеть свою дочь. Я киваю и поворачиваюсь, чтобы открыть дверь, впуская его в наш дом. Его присутствие велико и поглощает, когда он входит внутрь.

Я указываю на полку для обуви, пытаясь игнорировать давление его тела позади меня. Даже в такой момент воздух между нами гудит. Мне хочется откинуться на него и почувствовать, как он обнимает меня.

Как было бы здорово, если бы меня кто-то обнимал.

Вместо этого я спешу вперед, тихонько иду по коридору, чтобы схватить его полотенце. Когда я возвращаюсь и отдаю ему полотенце, я рискую взглянуть на его точеное лицо.

Его обычно загорелая кожа теперь идеально сочетается с белой махровой тканью в его руках.

Я стараюсь не смотреть, как он вытирается, предпочитая вместо этого сердито смотреть на мои пальцы.

Маникюра все еще нет.

Грустный смех вырывается из моего горла.

— Что? — Тео сосредоточивается на том, чтобы вытереть полотенцем мокрые волосы, бицепс набухает и напрягается, когда он поднимает руку над головой.

— Я просто... ничего. Это глупо.

— Нет, скажи мне.

Когда вздох покидает меня, все мое тело обвисает. Тепло расцветает на моих щеках, когда я смотрю вниз на свои протянутые руки.

— Это звучит смешно, но я уже давно говорю себе, что собираюсь начать делать маникюр. Не знаю почему.

Я просто хочу их. Я не могу накрасить ногти в больнице, и работа слишком тяжела для моих рук. Я все время хочу сделать это, пока я не на работе, но я просто... не делаю этого.

Когда я поднимаю глаза, Тео смотрит на меня с такой интенсивностью, которую, я не думаю, я когда-либо видела мужчину, смотрящего на меня напрямую. Что, я полагаю, имеет смысл. Он выпотрошён, а я стою здесь и говорю о том, что хочу сделать маникюр.

Я бью его водянистой улыбкой.

— Просто брось полотенце там. Не обращай внимания на беспорядок.

Я немного вздрагиваю, когда смотрю на кухню и гостиную. Могло быть и хуже, но в раковине есть недомытые тарелки, на столешнице кофейные капсулы, а на полу в гостиной валяются игрушки. Все это доказывает, что я просто делаю то, что нужно, чтобы пережить эту проклятую фазу прорезывания зубов.

— Это были тяжелые пару дней.

Он ничего не говорит, и я не рискую взглянуть в его сторону, прежде чем повести его по коридору к комнате Вивьен. Я знаю, что вторжение может разбудить ее, но сейчас, похоже, это один из тех моментов, когда это не имеет значения.

Если гром еще не сделал этого, возможно, мы в безопасности.

С легким щелчком я открываю дверь в детскую. Это красивая, уютная комната, которая появилась благодаря большой поддержке всех здесь, в Честнат-Спрингс. Слоан помогла мне покрасить ее в нежнейший розовый цвет с глянцевым белым на карнизах. Кружевные занавески лежат поверх затемняющих штор за ними. Детская кроватка от моего отца — он прислал ее по почте. Кресло-качалка от Харви, семейная реликвия, которую я, я уверен, не заслуживаю. Он принес его и сам поставил в углу. Уилла принесла все полезные вещи, подгузник, подогреватель салфеток, кучу плевок. А Саммер все еще не перестала покупать ей одежду.

То, как все сплотились вокруг меня, все еще почти больше, чем я могу спокойно думать.

Я прохожу через комнату и открываю жалюзи, позволяя мягкому серому свету снаружи освещать детскую. Тео стоит в дверном проеме, неподвижно.

Я смотрю на Виви, все еще в той же блаженной позе, что и в прошлый раз, когда я проверяла ее. Затем, с глубоким, сосредоточенным вдохом, я иду через комнату и обхватываю своей рукой руку Тео. Его ладонь влажная и липкая, когда я веду его к краю белой кроватки.

И вот мы стоим там. Два человека, которые едва знают друг друга.

Смотрят на нашу дочь. Он в первый раз. А я в миллионный.

Всего через несколько ударов он сдвигает пальцы так, чтобы они соединились с моими. Его рука сжимается, и кажется, что он сжимает мое сердце вместо этого. Когда я смотрю на него, его глаза широко раскрыты и не мигают.

— Уинтер. — На этот раз мое имя — выдох на его губах. Он наклоняется и проводит костяшкой пальца по ее пухлым щекам. Ее маленькие губки совершают сосательное движение, и она поворачивает голову к его прикосновению.

— О боже. Что... — Его свободная рука закрывает ему рот. — Где туалет?

— Прямо через коридор. — Я едва успеваю выговорить слова, как он уходит.

Я следую за ним и слышу, как он тяжело вздыхает, подходя к двери. Он оставил ее слегка приоткрытой, и я вижу, как он сгорбился над унитазом, зарывшись руками в волосы, и выглядит совершенно побежденным.

Я отступаю, чтобы дать ему немного уединения. А затем я сползаю по стене рядом с дверью в ванную и опускаю голову на руки, прежде чем отдаться своим собственным чувствам тошноты.

Что-то пошло не так по пути. Я не уверена, что и где. Все, что я знаю, это то, что мужчина в моей ванной никогда бы не отправил мне это сообщение.

Я так много упустил. Это предложение продолжает крутиться у меня в голове. То, которое бьет мое сердце до боли. То, которое заставляет меня вздрагивать, как будто я могу выгнать эту мысль из своего тела. Моя голова резко поднимается, когда я слышу тихий стук в дверь.

— Тео? Я, эээ... я принесла тебе ополаскиватель для рта. Могу я войти?

Я краснею, встаю и открываю дверь до конца. В спешке я не удосужился закрыть ее и запереть. Мое зрение помутнело по краям, а мой живот перевернулся, когда осознание того, что у меня есть ребенок, ударило меня по коленям. Маленькая девочка. И я так чертовски много упустил. Я принимаю Уинтер, действительно принимаю ее, теперь вижу ее в другом свете.

Волосы собраны в небрежный пучок. Лицо без макияжа, темные круги под глазами, которые пристально смотрят на меня и широкие, как блюдца. Она выглядит уставшей, но более здоровой, чем в последний раз, когда я ее видел. От нее исходит сияние, словно она проводит время на улице.

Я позволяю своим глазам скользить по ее телу, но снова поднимаю их к ее лицу, когда дохожу до ее груди. Ее свободная майка ничего не скрывает, и она не носит бюстгальтер. Разглядывать очертания ее сосков через тонкую серую ткань — не то, что нужно в этот момент, поэтому я сосредотачиваюсь на ее ледяных голубых глазах, в которых кружится так много вопросов.

Но она их не задает.

Она протягивает белый пластиковый стаканчик, наполовину наполненный жидкостью, подходящей к ее глазам.

— Вот.

Когда я беру стаканчик, наши пальцы соприкасаются. На минуту я кладу подушечку своего указательного пальца на кончик ее пальца. Я скольжу им к следующему суставу, чувствуя, что я касаюсь края всех способов, которыми мне нужно извиниться. Я даже не знаю, с чего начать.

— Спасибо. — Я выливаю мятную жидкость обратно, затем опираюсь руками на раковину и смотрю в слив, пытаясь осознать все, как изменилась моя жизнь сегодня.

Дочь.

Меня накрывает еще одна волна тошноты, поэтому я сплевываю, ополаскиваю рот и сажусь на пол, облокотившись спиной на ванну, плюхнувшись задницей на плюшевый розовый коврик для ванной.

— Хочешь посидеть в гостиной? — Голос Уинтер мягкий, спокойный.

Я слышал, как люди называют ее ледяной, но я вижу сильную женщину. Та, которой я восхищаюсь еще больше.

— Думаю, мне стоит держаться поближе к туалету. — Я смотрю на розовую пенную утку, покрывающую кран, и на органическое детское мыло с маленькими кубиками ABC на передней этикетке.

Ее губы сжимаются, когда она смотрит на меня.

— Слушай, здесь чисто, но как... не настолько чисто.

— Честно говоря, чистота в твоей ванной — последнее, что меня сейчас волнует.

Ее ресницы трепещут в такт нервному кивку головы.

— Да. Ладно.

К моему удивлению, она ставит ополаскиватель для полости рта на полку и направляется в мою направление, плюхнувшись на коврик в ванной прямо рядом со мной.

Ее мягкие трикотажные шорты свисают по бедрам, когда она поднимает колени и прижимает голую ногу к моей.

— Это нормально?

Я киваю, все еще глядя на ее гладкое загорелое бедро, ее бедренная кость намного короче моей. Я помню, каково было схватить это бедро, как она обхватила их обоих вокруг моей талии и притянула меня к себе.

Круглые светильники над туалетным столиком гудят, а единственные другие звуки в ванной — это мягкий шум дождя по окнам и наше дыхание в такт.

— Как ее зовут? — в ответ на мой вопрос раздается хриплый смех. — Пожалуйста, скажи, что ты не назвала ее Осенью.

Уинтер фыркает и опускает голову.

— Блин. Я бы никогда. — Затем она поворачивает свое лицо ко мне, печаль запечатлелась на ее прекрасном лице. — Ее зовут Вивьен Гамильтон. Но мы все зовем ее Виви.

Мы все.

Эти два слова бьют по мне, как тонна кирпичей. Мы все. Все здесь знают ее. Видели, как она растет. Должны были быть там, когда она родилась.

И я понятия не имею.

— У нее есть второе имя?

— Нет.

Я киваю. Кого волнует второе имя? Боже, я идиот.

— В какой день у нее день рождения?

— Двадцать второго сентября. Было бы глупо назвать ее Осенью с такой датой рождения.

Я усмехаюсь, но сдавленно.

— Как прошли роды?

Она моргает на меня.

— Роды?

— Да. Ее роды. Как прошли?

— Это... это... — Она замолкает. — Извини, я не ожидала, что ты задашь мне этот вопрос.

— Я хочу знать все, Уинтер. Каждую маленькую деталь.

— Хорошо. — Ее лицо немного морщится. — Ну, не каждую маленькую деталь.

— Моя мама акушерка. Меня не шокируешь после многих лет, которые я слушала, как она рассказывает истории о родах.

Моя мама. Еще один камень приземляется мне в живот. Это ее выпотрошит. Она будет взволнована, но и убита горем одновременно. Я знаю, потому что именно так я себя чувствую сейчас.

— Честно говоря, это было невероятно. Мощно. И изнурительно. Но так вознаграждающе. Она была здорова, и я тоже.

Я проглатываю слова, которые должен был там быть из-за комка в горле.

— Тео? — Ее колено толкает мое. — Если я не говорила с тобой, то с кем я говорила? Я взяла твой номер из списка участников Hamilton Athletics.

— Вероятно, это был Джефф в Hamilton Elite.

— Подожди. — Она поднимает руку. — На работе у моего отца?

Я киваю, глядя на свои руки, нажимая на мозолистые подушечки.

— Я перефокусировался после того Рождества и отключил весь шум. Все социальные сети, все это... — Я откидываю голову назад и стону, глядя в потолок.

— Женщины? — Уинтер не меняет интонации голоса.

— Да. Новый телефон показался мне самым простым способом отключиться. Я отдал его Джеффу, чтобы он мог управлять моими аккаунтами в социальных сетях. Я сказал ему сообщать мне, если придет что-то важное.

— Хм. — Она кивает, долго и медленно, почти покачивая телом под его тяжестью.

— У тебя все еще есть сообщения?

— Не голосовые. — Она фыркает, вытаскивая телефон из кармана. После нескольких движений она передает его мне. Тео Сильва — контакт сверху, и я дважды проверяю номер. Я знаю, что она видит, как я это делаю, потому что чувствую, как она напряжена. Но мне нужно точно знать, что она связалась с нужным человеком.

Номер правильный, и часть меня хочет, чтобы это было не так, чтобы я мог злиться на нее за то, что она не прилагала больше усилий, чтобы связаться со мной. Я хочу, чтобы кто-то другой, а не я, был виноват в этом колоссальном гребаном беспорядке.

Но когда я читаю сообщения в чате, все эти чувства испаряются, и на их место приходит гнетущий страх. Горе. Тошнотворное скручивание в моем желудке. Потому что ни одна женщина в здравом уме не будет продолжать пытаться выследить меня, получив ответ в виде такого сообщения.

Мне неинтересно разговаривать.

Спасибо, что сообщила мне.

Я убью Джеффа голыми руками. Он может быть единственным человеком в мире, который посчитает эти сообщения «не важными».

В моей груди разворачивается тревога. Меня переполняет инстинкт взять этот беспорядочный клубок дерьма и распутать его. Сделать все как можно лучше.

Когда я снова смотрю на Уинтер, она съежилась, ее взгляд снова устремлен на ногти.

— Уинтер. Посмотри на меня.

Ее язык высовывается, чтобы нервно провести по губам, но она не переводит взгляд в мою сторону.

Я протягиваю руку, игнорируя острый укус в ключицу, и нежно направляю ее подбородок пальцами. Когда она наконец смотрит на меня, я позволяю своему взгляду проследить их, желая знать, что я полностью владею ее вниманием.

— Если бы я знал, я был бы здесь на каждом шагу. Поддерживая тебя любым способом, в котором ты нуждалась. И Уинтер?

— Да? — Впервые за сегодня ее голос звучит слабо.

Я ловлю случайную слезу, которая скользит по ее щеке, и смахиваю ее, подавляя ярость в груди из-за того, как все это развернулось.

— Теперь, когда я здесь? Я здесь. Хорошо? Никаких ожиданий, но я хочу, чтобы ты позволила мне помочь тебе. Я хочу узнать ее, если ты не против.

Она кивает, и снова текут слезы. Я поднимаю другую руку и пытаюсь поймать их все, но у меня ничего не получается. Они текут слишком быстро, поэтому я прижимаю ее голову к своей груди и решаю позволить ей намочить мою уже влажную рубашку.

Кажется, это меньшее, что я могу сделать для этой женщины после того, как я ее подвел.

Я не сплю. Несмотря на то, что мы перевезли всю мою мебель в этот совершенно новый дом, он не кажется моим. Я лежу на спине, уставившись в потолок.

У меня Питер втиснут подмышку, он тихонько храпит с одной стороны от меня, а сожаление с другой стороны, одна рука у меня на горле.

Уинтер всегда каким-то необъяснимым образом влекла меня к ней, и знание того, что она всего в нескольких шагах от нас с нашей дочерью? Это что-то изменило во мне.

Я не хотел мешать или переходить границы, но мне хотелось сидеть на полу в детской и смотреть на Вивьен всю ночь.

Знать, что однажды ты захочешь иметь детей, совсем не то, что столкнуться с тем, что уже есть. Я не знаю, как это выразить.

Но я знаю, кто это сделает.

Морщась, ворочаясь в постели, я беру телефон с тумбочки и звоню маме.

— Что случилось? — отвечает она на звонок. Ее инстинкты дикие.

— Почему что-то должно быть не так, чтобы я тебе звонила? Ты моя мама.

— Правильно, но я тебя знаю. Сейчас у тебя шесть часов утра в воскресенье, а это значит, что здесь пять.

— Черт. Извини, мам.

— Все в порядке. Я как раз собиралась заняться восстановительной йогой. Я могу решить твои проблемы, пока заварю себе зеленый чай.

Я фыркаю. Я не думаю, что кто-то может решить эту проблему за время, которое требуется, чтобы заварить чашку чая.

— Почему бы тебе просто не поспать? Это же выходные.

Она насмехается надо мной, и я слышу, как на другом конце провода стучит шкаф.

— Я обязательно скажу это следующей маме, которая будет рожать в выходные. Извини, куколка. Тебе придется подождать до понедельника.

Я усмехаюсь, потому что вспоминаю, как мне приходилось заботиться о своей сестре в неурочные часы, когда маме приходилось спешить на роды. Или, когда мы были моложе, нас будили, чтобы она могла отвезти нас к другу.

Она сделала все, что могла после смерти нашего отца. Быть матерью-одиночкой двоих детей было нелегко. Хотя, когда она устроилась преподавателем акушерства в колледж, дела немного пошли на лад.

— Справедливо.

Питер громко храпит рядом со мной, нисколько не обеспокоенный телефонным звонком.

— О, это маленький Питер?

Предоставьте Ретту испортить имя моей собаки. Маленький Питер отчетливо похож на пенис. Но я не собираюсь говорить маме, чт…

— Боже. Каждый раз, когда я произношу имя этой собаки, я думаю о члене.

Я издаю лающий смех, и от того, как он сотрясает мое тело, просыпается Маленький Питер. Он бросает на меня презрительный взгляд, словно я худшая подушка в мире, и тыкается носом в ответ. Когда я подобрал его на улице в Мексике, я думал, что он подумает, что я его герой, но отношение этой собаки непреодолимо.

— Это правда. Надеюсь, ты не назвала его в честь своего...

— Мама. — Я закрываю глаза и потираю пальцами брови.

— Ладно. Мы сбиваемся с пути. — Тихий гул кипящей воды на заднем плане проникает в трубку. — Скажи мне, что не так.

Я вздыхаю.

— Не знаю, неправильно ли это слово я бы использовал.

— Хватит ходить вокруг да около, Тео.

— У меня есть дочь. — Мне кажется, что я прокричал эти слова. Почему-то произнести их вслух совсем не то, что услышать или просто повторить их в голове.

На линии тишина.

— Я узнал только вчера вечером.

Я жду несколько тактов. Все еще тишина. Я переворачиваю телефон, чтобы проверить экран и убедиться, что я все еще подключена.

— Мама?

— О, Тео. — Она почти вздыхает, как будто я ее изнуряю. И я уверен, что на каком-то уровне это так. Выбор карьеры, которая убила моего отца, может быть одним из самых изнурительных поступков, которые я когда-либо делал для своей матери, но она все равно поддерживает меня. Она всегда так делала. Я надеюсь, что я не зашел слишком далеко с этой маленькой новостью.

— Ты в порядке?

Тяжелый вдох, который я затаил, заставляет меня выдыхать.

— Я... да. Я думаю, я просто в шоке.

— Как это произошло?

— Ну, мама, когда двое людей...

— Теодор Сильва. Не превращай это в шутку, чтобы справиться со своими чувствами. Поговори со мной.

Я слышу, как она наливает воду в чашку, принимая все как есть, как она всегда делала с нами, детьми. Вселенная благословила ее двумя пригоршнями. Джули такая же плохая, как и я.

— Что ты хочешь знать?

— Все! Сколько ей лет? Как ее зовут? Она похожа на меня? Когда я смогу с ней познакомиться? И как, черт возьми, это произошло?

Никто, кроме Лоретты Сильвы, не воспринял бы это так легко.

— А ты начала меня прикрывать шутками.

Она дует в ответ, и я могу представить, как она проводит рукой по себе, словно отмахивается от мухи, как будто мы в одной комнате.

Итак, я рассказываю ей все, что знаю, отмечая ее счастливый вздох, который она делает, когда я рассказываю ей о Вивьен. Я не скучаю по сдавленному звуку, который застревает в ее горле, когда я объясняю, как все это потерялось при переводе.

— Я могла бы убить этого придурка Джеффа, — бормочет она.

— Нет, он мой, его можно убить.

— Тео! Ты не можешь так угрожать. Ты теперь отец.

Блядь. Теперь я отец.

— Ладно, мне нужно собраться, прежде чем я перейду этот мост. И рассказать отцу Уинтер, поскольку он босс Джеффа, и это все его огромный кудахта.

— Так, мама — невестка Ретта?

— Ну, свадьба только в следующем месяце. Помнишь? Ты приглашена.

— Не будь таким, Тео. Ты знаешь, о чем я спрашиваю.

Мои зубы царапают нижнюю губу, когда я смотрю на белый потолок в стиле попкорна. Поскольку я не повесила жалюзи, утренний свет заполнил комнату, а голубой оттенок придает пространству прохладную, безмятежную атмосферу, которая напоминает мне о Уинтер.

— Да. Это она.

— А. Та девушка, да? Ну, я не могу дождаться встречи с ней.

— Вивьен?

— Нет. Ну да. Но и Уинтер тоже.

Я улыбаюсь потолку.

— Да, я думаю, она тебе понравится.

— Как она держится? Я никогда не была матерью-одиночкой с ребенком. Но я помню, как твой отец уехал в дорогу и оставил меня дома одну с вами двумя. Я бы практически швырнула тебя ему и вышла за дверь, как только он возвращался, просто чтобы побыть несколько минут наедине с собой.

— Я думаю, она в порядке. Счастливая, но подавленная, если это имеет смысл?

— Это имеет смысл. Если бы я написала словарь, это могло бы быть

определением, которое я дала бы материнству.

Я смеюсь, уже легче от разговора с мамой.

— Тео, милый, вопрос, который сейчас задал бы себе любой хороший отец: что ты сделаешь, чтобы она не чувствовала себя подавленной?

Слоан: Мне его выгнать? Я бы его выгнала ради тебя.

Уинтер: Да ладно.

Слоан: Мне вернуться из отпуска и побить его?

Уинтер: Я бы заплатила хорошие деньги, чтобы посмотреть, как ты кого-то избиваешь.

Слоан: Это да или нет?

Уинтер: Просто никому не говори. Это его история.

Слоан: Какую историю? Я даже не знаю, о чем ты говоришь.

Слоан: LMAO. Видишь, что я там сделал?

Уинтер: Джаспер выебал все твои мозговые клетки своим огромным членом?

Слоан: Ты меня любишь.

Уинтер: Я люблю.

Тео Сильва стоит на моем крыльце ровно в 10 утра. Я могу видеть его на экране своего телефона, неловко переминающегося с ноги на ногу, держа в каждой руке по бумажному стаканчику кофе.

Я была готова к этому. К нему. Вчера у меня возникло чувство, что он не уйдет в закат, узнав о Виви. И я провела всю ночь без сна, думая об этом.

Он, должно быть, ненавидит меня в глубине души. Как он может не ненавидеть? Но я хочу, чтобы у него были отношения с его дочерью. Я не хочу, чтобы она жила с тем тяжелым напряжением, в котором я выросла. Я взрослая женщина. Врач. Я знаю, что я не теплая и не пушистая, но я зрелая.

Иш.

У меня есть свои моменты, и это должен быть один из них. Для Виви. Я не буду беспокоиться о том, что Тео мне понравится, и проигнорирую, насколько он болезненно привлекателен и сочту его прекрасным экземпляром.

Вивьен однажды поблагодарит меня за эти гены.

Потянув за нижний край, я смотрю на свою винтажную футболку Rainbow Brite. Я надела ее с мешковатыми джинсами-бойфрендами, потому что ни одни мои прежние джинсы больше не подходят так хорошо.

То, о чем я стараюсь не думать слишком много.

По крайней мере, мои сиськи выглядят отлично.

Не то чтобы это имело значение. Потому что Тео мой... сородитель. Мы как партнеры по бизнесу. Да. Мне нравится, как это ощущается. Опрятно и не угрожающе. Как будто мы команда, но можем разойтись в конце дня.

Уверенно кивнув, я убираю телефон в карман и открываю дверь.

— Доктор Гамильтон, ты меня ждала? — Он подмигивает, и все это хладнокровие испаряется, словно его и не было. Я погружаюсь обратно в тот вечер на заправке. Его расстегнутые ботинки и самоуверенная ухмылка.

Я смотрю на него как полный идиот.

Тот прилив, который я испытала, когда он задрал мне платье на бедра, словно он разворачивал подарок. Его пальцы залезли мне в трусики, даже не колеблясь.

Я прочищаю горло.

— Больше похоже, что ты меня ждал, судя по тому, что я могла видеть на камере.

Он поднимает взгляд, глаза бегают, пока не останавливаются на маленьком квадрате с линзой в углу.

— Хорошо. Я рад, что у тебя есть система безопасности. Я собирался предложить установить ее.

Я прикусываю губу и моргаю. Почему он такой... милый?

Это нервирует. Люди никогда не бывают такими милыми, если им что-то от тебя не нужно. Это ненормально.

— Почему бы тебе просто не постучать или не позвонить в дверь?

Он пожимает плечами.

— Я не хочу снова ее будить.

— Я могу дать тебе свой номер.

— У меня он уже есть.

— Как он у тебя уже есть?

Он прочищает горло и говорит:

— Я ввел его в свой телефон той ночью.

Я моргаю.

— Той ночью?

— Той ночью. — Слово сочится намеком. Невозможно ошибиться, о какой ночи он говорит.

— Ты взял мой номер без спроса?

Розовый оттенок окрашивает верх его ушей, и у него хватает здравого смысла выглядеть немного раздосадованным.

— Я думал, что когда-нибудь мне это понадобится.

Я не знаю, что делать с его откровением, и, честно говоря, не чувствую себя готовым к этому. Я решаю двигаться вперед, оставляя все сложное дерьмо, которое находится в зеркале заднего вида.

— Так... ты просто собирался подождать здесь, пока я, что? Проверю почту?

Глубокий гул прокатывается по его груди, и он улыбается. Черт, его улыбка ослепляет.

— Я не знаю, Уинтер. У меня не было большого плана. Я взял тебе кофе и решил разобраться с этим.

Он протягивает мне одну руку, пар вырывается через отверстие в крышке.

— Приобрел в городе. Подумал, что тебе это может понадобиться так же, как и мне. — Уголки его глаз сжимаются, и я понимаю, насколько он устал. Его золотистая кожа имеет синие пятна под темными глазами, а щетина на его челюсти стала немного длиннее его обычной ухоженной щетины. — Это просто американо.

Он снова показывает мне чашку.

Я беру ее, понимая, что смотрю на него, гадая, почему он приносит мне кофе.

— Я не знал, что тебе нравится.

Я смотрю на крышку, почти плача от того, что он здесь. Несмотря на то, что я вчера вечером сбросил на него бомбу, он приносит мне кофе.

— Кроме текилы и позы по-собачьи — черт. — Он проводит рукой по своим идеально взъерошенным волосам. — Извини. Можешь что-нибудь сказать, чтобы я перестал неловко шутить, чтобы заполнить тишину?

Я смотрю на него сквозь затянутые пленкой глаза.

— Почему ты так добр ко мне?

Он хмурит брови, и на его лице появляется искреннее замешательство. Мне кажется необычным, как он носит свои чувства на рукаве, как каждая эмоция и мысль почти отпечатываются на его лице.

— Уинтер, я думаю, мы уже проходили это однажды. Ты все время ищешь у меня какой-то скрытый мотив, а его нет. Могу я войти? Я хочу увидеть...

Он замолкает и прочищает горло, словно ему все еще трудно произнести это вслух.

— Виви. Я хотел бы провести с ней немного времени и поговорить с тобой еще немного.

Кивнув, я отхожу в сторону и приглашаю его войти.

Для обычной встречи.

Деловой встречи.

Наблюдая, как Тео впервые обнимает Вивьен, я многое по-разному воспринимаю.

Во-первых, мне хочется броситься так же, как он сделал это вчера вечером.

Есть что-то глубоко подавляющее в том, как он смотрит на нее, пока ее маленькая ручка обхватывает его палец.

— Привет, малышка, — бормочет он. — Так приятно познакомиться.

Сладкий воркующий звук, который она издает ему в ответ, словно она ушла для этого мужчины, заставляет меня плакать. А я никогда не плачу. Это просто не мое. Это бессмысленно, и я всегда чувствую себя уставшей и опустошенной после этого — не лучше.

Но когда я вижу, как он становится эмоциональным, просто глядя на нее, держа ее в своих объятиях так естественно, это поражает меня так, как я никогда, никогда не ожидала. Он встает и мягко подпрыгивает, направляясь к большому эркерному окну, выходящему на улицу. Он поворачивает их к своему двору.

— Вот где я живу. Прямо по соседству. Так что, если твоя мама разрешит, я могу приходить в гости время от времени.

Я сижу на табурете у кухонного острова и пытаюсь вспомнить, когда в последний раз я просто сидела и пила кофе, который был еще горячим. Не горячим из микроволновки, но по-настоящему свежим. Я чувствую, что нахожусь в этом постоянном цикле отсутствия конкретных дел на весь день, но день проходит чертовски быстро.

Готовлю, убираюсь, сплю, развлекаюсь, прижимаюсь, кормлю грудью, общаюсь. Кажется, это должно быть легко. Я работаю в хаосе, чтобы заработать себе на жизнь, но это намного сложнее.

Именно поэтому я не могу, хоть убей, объяснить, как мое тело реагирует на вид передо мной. Тео уже был чертовски горяч, а Тео с ребенком на руках еще горячее. Если он выйдет на публику с Вивьен, то ему будет брошено больше кисок, чем уже.

И почему-то это заставляет меня иррационально ревновать.

— Посмотри, какая ты красивая. — Солнце освещает лица Тео и Вивьен тем же теплым золотистым оттенком. — Ты выглядишь так же, как твоя мама.

Вивьен смотрит на него и хихикает, тянется маленькими ручками к щетине на его щеках, визжа, когда она царапает ее ладони.

— Блядь, — бормочу я, моргая быстрее, чем крылья колибри, пытаясь обжечь язык кофе, чтобы получить что-то менее мягкое и ненормальное, над чем можно было бы плакать.

Я видела, как Ретт обнимает ее миллион раз, и никогда не было так.

Нет, это все Тео.

— Тебе хорошо спалось? — спрашивает он, поворачиваясь ко мне лицом.

Вивьен смеется и продолжает проводить руками по его лицу. И черт, я даже не могу ее винить.

— Да, — лгу я. — Тебе?

— Не особенно. — Его лицо приобретает более торжественное выражение, когда он снова смотрит на нее сверху вниз. — Итак, что заставило тебя выбрать Вивьен?

Я делаю глоток горячего кофе. Да, еще кофе. Почему я такой эмоциональный? Мне нужно запереть это дерьмо, прежде чем я вернусь на работу через несколько месяцев. Если я буду плакать, сообщая людям плохие новости, мне лучше уйти.

— Эм... — Я окидываю взглядом комнату, чувствуя, что могу стать сильнее, если мне не придется смотреть на них. — Это значит «живой» и, ну... она заставила меня снова почувствовать себя живой. Она выжила, когда мой предыдущий ребенок не выжил. И это было похоже на хорошее взрослое имя, понимаешь? Как будто она могла бы стать премьер-министром с таким именем это.

Тео радостно напевает и улыбается Вивьен.

— Премьер-министр? Молодец, девочка. Не могу дождаться, чтобы рассказать людям, что моя дочь — премьер-министр.

Дыши, Уинтер.

Я смеюсь, чтобы скрыть эмоции, подступающие к горлу. Как он смеет быть таким... он.

— Конечно, я никогда не думала, что чувствовать себя живой будет так изнуряюще. Или что я не захочу ничего больше, чем чтобы никто не прикасался ко мне, даже всего лишь час. Или что я больше никогда не буду купаться одна. Пронзительный смех срывается с моих губ, грустная попытка скрыть эмоции в моем голосе.

Темные глаза Тео смотрят на меня.

— Иди прими ванну, Уинтер.

— Что?

— Выпей кофе и иди прими ванну. Закрой дверь. Включи музыку. Посмотри порно. Иди, удели себе минутку…

Я выдавливаю из себя смех.

— Ты мне этого не говорил. Перед молодым, впечатлительным умом, не меньше».

Ухмылка, которой он меня одаривает, — чистое знание. Он знает, что делает со мной, я в этом уверена. То, как его глаза изучают мое тело, — доказательство. Я не думаю, что я единственная, кто живо помнит ту ночь.

— Дзинь, пожалуйста. Я могу не так уж хорошо тебя знать, но у меня есть подозрение, что первое слово будущего премьер-министра может быть «трах». Я прикусываю губу, чтобы скрыть улыбку. Одинокое материнство превратило меня в гребаного дальнобойщика. Я даже не могу этого отрицать.

— Иди. Она у меня. Мы останемся здесь и подождем тебя.

Я смотрю на него.

— Чтобы закончить.

Придурок. Я смотрю сильнее, но отчаянно затронутая часть меня кричит: «Сделай это! Прими ванну!»

— Знаешь что? Да, я пойду. Я не принимала ванну одна уже девять месяцев».

— Хорошо. Наслаждайся.

— Если она заплачет...

— С нами все будет хорошо. У всех моих старших кузенов миллион детей. Я раньше нянчил.

— Я только что покормила ее, так что с ней все будет хорошо.

Он улыбается, весь теплый и липкий.

— Смотри. Я не оставлял ее наедине ни с кем, кроме мамы Харви и Слоан, Корделии.

— Даже с твоими родителями?

Я отвожу взгляд.

— Нет. Это сложно.

— Слушай, если тебе некомфортно, я могу уйти. Я не хочу врываться сюда и требовать время, которое ты не готова дать. Это, должно быть, странно для тебя. Для меня. Это последняя капля. Слезы наворачиваются так, что их невозможно остановить.

Всю мою жизнь ни один человек не ставил на первое место то, что может чувствовать я. И вот этот мужчина, которого я едва знаю, ставит на первое место меня. Я выдавливаю из себя слезливую улыбку.

— Я не могу придумать ни одного человека лучше, чтобы наблюдать за ней прямо сейчас.

Он кивает, его глаза слишком пристально меня изучают.

Я киваю в ответ и иду в ванную, чтобы поплакать в ванне.

И, может быть, посмотреть порно.

Уинтер: Он здесь. Он знает.

Слоан: Как он это воспринял? Поэтому мы сделали B&E? Чтобы получить его номер?

Уинтер: Ага. Только у кого-то другого был его телефон, чтобы управлять социальными сетями, и он ему не сказал.

Слоан: Черт. Ты в порядке?

Уинтер: Я принимаю горячую ванну. Пью горячий кофе. Я в шоке. Но также на небесах.

Слоан: Ты этого заслуживаешь.

Уинтер: Я?

Уинтер: Да. Горячие ванны и горячего папочка-ребенка. Ты заслуживаешь мира.

Уинтер: Он действительно горячий.

Слоан: С ребенком он, я уверена, еще горячее.

Уинтер: Ты понятия не имеешь.

Когда я иду по коридору, я ожидаю хаоса. Слез и разочарования. Отчаянный призыв о помощи, потому что он не в своей тарелке.

Я оставалась в ванне в наушниках с шумоподавлением, пока вода не остыла, и все равно было приятно.

Значит, дерьмо должно разваливаться.

Но нет.

Тео лежит на диване, его здоровая рука закинута за голову, из-за чего его бицепс выпирает очень отвлекающим образом. Виви распласталась на его груди, похожая на коалу, которая взбирается на дерево, которое слишком велико для нее, чтобы до него дотянуться. Ее красные губы в форме сердца немного приоткрыты, а его рука, которая должна быть на перевязи, сложена рядом с ним, одна широкая ладонь раскинута над ее спиной. По телевизору показывают какие-то гонки, но Тео смотрит на Виви.

Что-то в этом моменте кажется глубоко особенным. Он пропустил много моментов, много первых. И это ее первый сон на нем.

Я вытаскиваю телефон из заднего кармана джинсов и делаю снимок.

Теплый свет придает ему эффект пыльной старины. Они выглядят такими мирными.

— Привет, — шепчу я, подходя к ним.

Тео смотрит на меня, но не сразу смотрит.

— Что?

— Ты просто... — Его губы сжимаются. — Ты выглядишь прекрасн... по-другому.

Я почти ухмыляюсь. Прекрасн... по-другому.

— Ну, я накрасилась. Как она?

Он смотрит на нее сверху вниз.

— Идеально.

Я чувствую себя странно, паря, поэтому я сажусь на журнальный столик рядом с ними и держу телефон перед Тео, чтобы показать ему фотографию.

— Если ты дашь мне свой номер, я отправлю его тебе.

Он проводит большим пальцем по спине Виви успокаивающе.

— Я бы хотел этого. Я чувствую...

Я смотрю на свой телефон.

— Я знаю. Ты должен меня ненавидеть. И это нормально. Я думаю, в глубине души я тебя не виню. Может, мне стоило сойти с ума и рассказать всем. Быть более злобной, понимаешь? Я пыталась меньше заморачиваться, и это вышло как-то эффектно.

— Уинтер, я тебя не ненавижу. — Его голос тихий, но уверенный, но я все еще не могу заставить себя посмотреть на него. — Ты сделала много. Ты сделала более чем достаточно.

— Ты должен это сказать, потому что я мать твоего ребенка.

— Я...

Я поднимаю руку.

— Я знаю, что ты бы не подписался на отцовство. Но я... действительно этого хотела. Не то, как это произошло, может быть. Я имею в виду, насколько банально рвать презерватив? Но ребенок? Тео, — мой голос ломается, — я действительно хотела ребенка. Я ни о чем не жалею.

— Что заставляет тебя думать, что я этого не хочу?

Я позволяю своим глазам скользить по прекрасному мужчине на моем диване, с нашей малышкой на сердце.

— Не на этом этапе твоей жизни. И не со мной. Тебе никогда не убедить меня в обратном.

Его черты лица оживает, в глазах вспыхивает стальной блеск.

— Что заставляет тебя думать, что я не хотел бы этого с тобой?

Я усмехаюсь, снова смахивая слезу.

К черту мою жизнь и все эти слезы.

— Извини, я никогда не плачу.

Улыбка касается его губ.

— Да, я это вижу.

— Заткнись. — Я снова провожу пальцем, отворачиваясь и глядя в окно.

— Мне кажется, я пропустил много первых моментов, Уинтер. Это то, что я собирался сказать. Я чувствую себя чужаком, но не хочу. Хотел бы я быть там, чтобы увидеть, как она растет. Увидеть, как ты растешь. Присутствовать при родах.

Я фыркаю.

— Уилла сняла очень наглядное видео. Я могу показать тебе как-нибудь.

— Мне бы это понравилось.

— Это не сексуально. — Я смотрю на него с подозрением, и он морщит бровь. — Это испортит любые прекрасные воспоминания о моей вагине, которые у тебя могут быть.

— Нет. Это невозможно. Из-за этих воспоминаний мое правое предплечье больше левого.

Я закатываю глаза и сдерживаю смех.

— Тебя невозможно удержать.

Он усмехается.

— Да.

— Я счастлива, что ты рядом, Тео. Я бы никогда, никогда не держала тебя от нее. После того, в чем я выросла, я просто хочу, чтобы она была окружена такой большой любовью. Понимаешь?

— Конечно. Мы на одной волн. — Его голос, его слова — они как крепкие объятия. Они мгновенно заставляют меня чувствовать себя лучше.

Виви шевелится, привлекая наше внимание, и несколько мгновений мы оба просто... детские взгляды.

— Нам скоро придется рассказать людям.

— Да, — говорит он грубым голосом. — Я уже сказал маме. Надеюсь, это нормально.

— Что она сказала? — Паника просачивается. Боже, что эта женщина должна думать обо мне?

— Что мне нужно наверстать упущенное. И что она не может дождаться, чтобы увидеть тебя.

— Виви, ты имеешь в виду? Да, это будет мило.

Он смотрит на меня.

— Нет, Уинтер. Ты. Она не может дождаться, чтобы встретиться с тобой. — Он снова становится серьезным, и мне хочется поежиться под его пристальным взглядом.

— Это должно быть интересно. — Я смеюсь. — Надеюсь, она не слишком разочарована.

Но Тео не следует его примеру. Вместо этого он хмурится на меня.

— Я мог бы, черт возьми, похоронить того, кто заставил тебя поверить, что ты так непривлекательна, как ты, кажется, думаешь.

Я встаю и провожу по переду своих джинсов, разглаживая невидимые складки.

— Да, ну, у меня были годы, чтобы наслаждаться этим чувством, так что я не думаю, что похороны кого-либо помогут.

— Посмотрим, — ворчит он, и вибрации в его груди достаточно, чтобы заставить Виви открыть глаза.

— Хорошо поспала, Виви? — спрашиваю я, мой голос меняется на более мягкий.

Она зевает, напрягая тело, когда она вытягивается, как счастливая кошка в солнечном луче. У Тео есть способ заставить девушку почувствовать себя так, когда он обращает на нее свое внимание.

Я знаю. Я помню.

Она наклоняет голову, и она смотрит на Тео.

— Привет, малышка.

Эта «малышка» в его глубоком голосе погубит меня. Я просто знаю это.

Она улыбается, почти застенчиво, и тянется ко мне. И надо отдать ему должное, Тео не колеблется. Он передает ее, и я вздыхаю, когда прижимаю ее к груди.

Перерыв был приятным, но облегчение от того, что она снова в моих объятиях, необъяснимо.

Тео толкает, чтобы сесть, и наши колени сталкиваются друг с другом, когда он двигается, поправляя рубашку.

— Тебе все равно следует носить слинг.

Он игриво закатывает глаза, прежде чем снова опуститься на нас.

— Я знаю, но это отстой. Я бы лучше подержал Виви. Отправь мне эту фотографию, ладно?

— Ладно. Запиши свой номер, прежде чем уйдешь.

— О да. Я просто сначала напишу тебе.

Он толкает, чтобы встать, и его промежность оказывается прямо на уровне моего лица. Мои щеки горят, потому что я знаю, что находится по ту сторону этой молнии. И я знаю, что он может с этим сделать.

Я включила порно в ванной, но, честно говоря, ничто не сравнится с той ночью. Это фантазия, к которой я возвращаюсь каждый раз.

— Зачем ты взял мой номер? — Я смотрю на него, пока Виви хватает за вырез моей рубашки самым неуловимым образом.

Тео улыбается мне сверху вниз.

— Я же говорил, что вернусь за еще одним выстрелом, и я имел это в виду.

В голову приходит мысль, которая выхватывает весь воздух из моих легких. Это иррационально.

И это ревность. И я достаточно неуверенна, чтобы выпалить это прямо.

— О, боже мой. У тебя есть другие дети от других женщин? Ты так много ездишь. Ты и так хорошо с ней справляешься. У тебя могут быть мамы-малышки повсюду.

Его большие карие глаза расширяются, и затем он издает недоверчивый смех, прежде чем поднять мое лицо к своему. Точно так же, как он сделал в лифте той ночью. Он наклоняется и шепчет мне в кожу:

— Нет, Уинтер. Ты моя единственная мама.

И затем он выходит за дверь, как будто это совершенно нормально говорить.

Мне нужно прочистить голову. Поэтому я вывожу Виви на прогулку в ее коляске. Мы идем в парк, и я качаю ее на качелях. Когда она насыщается, мы идем по главной улице.

Я так отключилась, что в итоге прохожу мимо Hamilton Athletics, где я могу или не могу украдкой взглянуть через окна на Тео, занимающегося спортом. На нем слинг, но это не делает его неумелым. Скорее, он может делать упражнения на нижнюю часть тела и баланс, связав одну руку за спиной.

Каждая линия на его руках блестит от пота. Его тело крепкое, скрученное — машина.

Кто знал, что наездники на быках должны быть такими подтянутыми.

Но я не таращу глаза. Я просто проветриваю голову после шока последних нескольких дней, поэтому я становлюсь такого же оттенка, как клубника, когда он ловит меня стоящей посреди тротуара на Роузвуд стрит.

Пью кофе и пялюсь на него, как безмозглая дурочка.

Я слегка покачиваю головой и поворачиваюсь, чтобы продолжить идти. Я притворюсь, что этого маленького момента вообще не было. Это просто мозг младенца. Я теперь все время отключаюсь.

Это не имеет никакого отношения к Тео Сильве.

И определенно не связано с той ночью.

И теперь я иррационально раздражена им. Потому что, когда я украдкой бросаю последний взгляд через плечо, чтобы проверить, сошло ли мне это с рук, он все еще стоит там, ухмыляясь мне.

Он подмигивает мне.

Абсолютная наглость этого мужчины вернуться в мою жизнь и подмигнуть мне. Как будто не прошло времени с того момента, как мы виделись в последний раз. Как будто не безумие открыто флиртовать со мной, как будто я для него что-то большее.

Я мчусь домой, взволнованная его уверенностью. Потрясенная его присутствием.

Раздражаюсь, что он не только отличный любовник, но и бесстыдный и настойчивый флирт.

Без границ.

Вид женщины, стоящей у его входной двери с подарочным пакетом в руке, останавливает меня. Я смотрю, как она звонит в дверь и проверяет зубы на наличие помады в отражении окна.

Цифры.

Пока она ждет, она перекладывает сумку из руки в руку, выглядя немного нервной в своих разрисованных джинсах. Одна рука заправляет свободную прядь идеально светло-каштановых волос за ухо.

Она стучит, затем снова ждет. Когда он не отвечает, она пытается заглянуть через переднее эркерное окно, все еще оглядываясь по сторонам, как будто он может прятаться от нее.

Его собака даже не лает.

Затем она поворачивается и оглядывается на улицу. Я даже не замечаю ее, но она замечает меня. Она — та девушка с родео. Та, у которой слезы текли по лицу, которая была готова рассыпаться, когда увидела Тео на земле.

Она красивая. Действительно красивая. Она в форме и не выглядит измученной или хаотичной, как я. Мы с Тео еще не обсудили эту тему, но вполне разумно, что у него кто-то есть.

Я имею в виду, черт возьми, посмотрите на него. Конечно, он бы это сделал.

За исключением того, что он подмигнул мне. И он продолжает ухмыляться мне, словно он повторяет, как он слизывал текилу с моего...

— Ты не знаешь, Тео Сильва живет здесь? — окликает она меня.

— Да, — отвечаю я с тонкой улыбкой. Несмотря на всю тяжелую работу, которую я проделал, чтобы стать более добрым, менее осуждающим человеком, я смотрю на эту девушку и ненавижу ее.

— Он дома?

— Кажется, нет. — Я пытаюсь говорить бодро, отпирая белые штакетники на входе в мой дом. Хотя это глупый вопрос.

Очевидно, его нет дома. Или он не хочет ее видеть. Это ее два варианта, но она спрашивает незнакомца.

На глупые вопросы получаются глупые ответы.

— Уинтер, подожди! — кричит Тео, спускаясь по тротуару с той же стороны, что и я. Когда он пробирается сквозь изгородь, которая скрывала его от горячей девушки на крыльце, она оживляется.

— Тео! Привет! — Она бежит вниз по ступеням и к передней улице.

Тео останавливается, моргая.

— Синди. Привет.

Она краснеет и улыбается ему, бросая на меня быстрый взгляд, прежде чем направиться прямо к нему и обнять его.

Очень уютное объятие.

Ее рука лежит на его щеке, когда она отстраняется.

— Как ты себя чувствуешь? Извини, что я снова не съездила в больницу навестить. Завязла с работой в городе.

Он отходит от нее, и ее рука падает между ними.

— Чувствую себя довольно хорошо. И никаких проблем. Было приятно встретиться со старым другом.

Она заметно морщится, и ладно, теперь мне ее жаль. Кажется, она не имела в виду старого друга.

— Ну... — Она выпрямляется, еще больше оживляя тон. — Я не могла дозвониться до тебя по номеру, который у меня есть. Но Ретт сказал мне, что ты останешься здесь на некоторое время, поэтому я подумала... — Она пожимает плечами, губы слегка изгибаются, отчего ее щеки наполняются. — Мы можем встретиться? — Она поднимает сумку. — Я принесла тебе подарок на новоселье!

Из сумки она достает дорогую на вид бутылку текилы и набор изысканных рюмок.

— Мы могли бы повеселиться, как раньше.

Тео вежливо смеется, рассматривая подарок и женщину перед ним.

И снова я смотрю на Тео.

Только на этот раз мне не стыдно. Мне хочется разбить что-нибудь.

Предпочтительно эти рюмки. Потому что текила — это наше.

Я отворачиваюсь, позволяя воротам закрыться с громким, раздражительным грохотом, когда я направляюсь к своей входной двери.

Виви спит, а это значит, что я была бы идиоткой, если бы ее передвинула. Обычно я бы взяла книгу, села на крыльце в лучах солнца и впитала тишину и покой. Но горячий Тео здесь со своим горячим приятелем по траху, и я бы предпочла выпить стакан кнопок, чем смотреть, как они взаимодействуют.

Я собираюсь протянуть руку и рискнуть, передвинуть Виви, когда я слышу гул голоса Тео.

— Это очень мило с твоей стороны, Синди. Спасибо. Но теперь я в новом месте. Тусоваться, как раньше, не в моих планах.

Он добрый, но прямой.

Наклонившись за тень от коляски, я останавливаюсь и подслушиваю.

Она смеется, но я знаю этот смех. Я использую его, чтобы скрыть разочарование.

— Достаточно справедливо. Прошло пару лет с тех пор, как я покинула трассу. Ужин как-нибудь вместо этого?

Я сжимаю коренные зубы, готовясь к тому, что он скажет «да». Почему бы ему не сказать «да»?

Его рука проводит по волосам и отходит.

— Знаешь, я сейчас в середине чего-то. Что-то, по поводу чего у меня хорошее предчувствие. Так что это нет.

Мой живот становится горячим, как будто он тает сам по себе.

Ее ответный смех на этот раз пронзительнее, ее тон не такой сладкий.

— О, моя вина. Я не поняла, что ты с кем-то.

Его глаза пронзительно смотрят на меня, разрывая меня. Снова.

— Нет. Пока.

Тео: Заберу тебя в 4.

Уинтер: Зачем?

Тео: Ужин на ранчо. Мы можем поехать вместе.

Уинтер: Тебе не кажется, что это довольно очевидно?

Тео: Мы едем туда, чтобы сказать всем, что я ее отец. Я думаю, все станет очевидно довольно быстро.

Уинтер: Хорошо.

Тео: Что ты наденешь?

Уинтер: Я не знаю. Наверное, сарафан или что-то в этом роде. Зачем? Ты планируешь выбрать наряд, который будет сочетаться, как будто мы идем на выпускной?

Тео: Нет. Я имею в виду, что ты надето ПРЯМО СЕЙЧАС?;)

Уинтер: Серьезно?

Тео: Отправь фотки.

Тео: Хорошо. Все в порядке. Я просто продолжу использовать свое воображение.

— Меня раздражает, как хорошо ты умеешь быть отцом.

Виви лепечет на заднем сиденье, колотя по тканевой книге, которая издает громкие шуршащие звуки. Мы направляемся на ранчо, чтобы выпустить кота из мешка. Или, скорее, выпустить отца из мешка.

— Выпускать отца? — Я выгибаю бровь, глядя на Уинтер с водительской стороны своего грузовика.

Она похожа на сердитую куклу Барби, руки плотно прижаты к ребрам, что только подталкивает ее грудь вверх. Я и так отвлекаюсь на них, так что это не помогает.

— Да. Вот как сейчас. Делать автокресло? Просто. Кормить ее? Никаких проблем. Менять подгузник? Сразу быстрее, чем я. Купать ее? Как будто ты делал это миллион раз. Помещать ее в переноску? Ни одного матерного слова, пока ты борешься с ремнем. Это раздражает.

— Боже, Уинтер. Я не знал, что мы соревнуемся. У тебя есть особый трофей для меня? — Я не пытаюсь скрыть юмор в голосе.

Последнюю неделю я приходил к ней домой каждое утро с горячим кофе в руке.

Несмотря на то, как сильно все это заморочило мне голову, я сохраняю улыбку на лице и делаю все возможное, чтобы всему научиться.

Я смотрю на нее, ожидая, какой колкости она выпустит в следующий раз. Она ерзает, чтобы скрыть свою нервозность. Но все, что я вижу, это как темно-синее платье с мелким цветочным принтом скользит по ее коже, заставляя разрез на юбке раскрыться, давая мне возможность увидеть гладкое бедро.

Мой взгляд цепляется за нее, вспоминая, как ощущалась ее кожа под моими руками.

Я рассеянно задаюсь вопросом, думает ли она о той ночи. Она должна. Я хорошо поработал той ночью. Я знаю, что думал.

— Синди кажется милой.

Ага. Вот оно. Она напряжена. И вот как она справляется, возвращаясь к версии себя ледяной королевы.

— Да, — невозмутимо говорю я, выезжая с ее подъездной дорожки.

Пора отправляться на ранчо Wishing Well на семейный ужин.

Кончик ее носа шевелится, когда она отводит взгляд.

— Тебе следовало пойти с ней.

Мои губы дергаются.

— Это так?

— Да. Вы двое милая пара. Она красивая.

— Я не заметил.

Она усмехается надо мной. Громко.

— Не смеши. Ты, наверное, уже спал с ней, а значит, заметил.

— Да, много лет назад. Она раньше оставалась на трассе и путешествовала с нами.

Когда я смотрю на нее, кожа Уинтер вся розовая и пятнистая. Она выглядит так, что готова взорваться.

— Не говори мне такие вещи, — тихий ответ.

— Почему? Я не собираюсь тебе врать. Мне нечего скрывать. Я думал, что ты знаешь, что не лишила меня девственности той ночью.

Она фыркает и смотрит в окно, грызя ногти.

— Почему тебя это беспокоит, Уинтер?

— Потому что нельзя допускать, чтобы женщины шатались по дому по желанию, если ты собираешься держать Виви рядом!

— Ну, они не совсем падают на сто.

— Им лучше бы этого не было. Ты теперь отец. Заведи себе случайные связи в другом месте.

— Вроде Rosewood Inn? — язвительно говорю я, все еще не в силах удержаться от подстрекательства. Все еще получаю удовольствие от того, как она переходит от спокойной и непринужденной к этому.

— Грубо.

— Кажется, тебе нравилось, как я однажды был груб с тобой.

Она резко поворачивает голову в мою сторону, глаза сверкают.

— Стой. В машине ребенок.

Я задумчиво напеваю, делая вид, что размышляю над ее точкой зрения, когда на самом деле нет.

— Так это из-за Виви?

Она кивает, тяжело выдыхая.

— Очевидно. О ком еще это может быть?

— Ты имеешь в виду, о чем еще это может быть?

Ее надутые губы тонки, и между нами повисает тишина, пока она не находит что-то еще, к чему можно придраться.

— И ты живешь по соседству. Тебе не нужно было ехать за нами.

Трудно не рассмеяться. Я не должен был считать эту ее сторону милой, но я нахожу.

— Я думал, что так будет проще переставить детское сиденье в мою машину.

Она фыркает, плечи поднимаются и опускаются.

— Ты раздражающе джентльменский.

— Ух ты. Похоже, единственное, что меня беспокоит, это то, что я раздражающий и груб.

Когда я заглядываю, ее лицо смягчается. Холодный лоск спадает, и ее напряженная поза немного расслабляется.

— Извини. Я схожу с ума.

— Я знаю. — Я улыбаюсь, когда мы проезжаем мимо заправки, где я впервые увидел ее.

— Я веду себя как стерва.

— Нет, ты не такая. Ты просто используешь свои навыки преодоления трудностей.

— Это что, дерьмо Тони Роббинса? Потому что я ненавижу этого парня. Только мужчина может быть таким большим придурком и все равно зарабатывать миллионы долларов, продавая самые элементарные советы.

Я выдавливаю из себя смех.

— Он действительно придурок, не так ли?

Ее губы дергаются, и она смотрит в окно, чтобы прикрыться.

— Да.

— Ладно. Я не Тони Роббинс, но знаешь, как я справляюсь с пугом?

Ее голубые глаза расширяются, когда она поворачивается ко мне, опираясь локтем на центральную консоль, словно я могу дать ей какой-то глубоко полезный ответ. Она издевается надо мной, но это нормально.

Я ставлю свой локоть рядом с ее локтем, наслаждаясь тем, что она не двигается.

Черт. Я так хочу прикоснуться к ней. Больше, чем просто это целомудренное прикосновение локтя или что там еще я делаю сейчас.

Я хочу схватить ее за волосы. Наклонить ее. Раздвинуть ее...

Я качаю головой, чтобы прочистить ее. Мой член уплотняется в моих джинсах, и это не время и не место.

Прочистив горло, я продолжаю.

— Когда я психую, я стараюсь сделать себя максимально полезным. Я занимаюсь. Я убираюсь. Я организую. Я отлично меняю подгузники.

Она откидывается на спинку сиденья.

— Бля. Мне жаль. Я правда...

— Уинтер, не заканчивай это предложение. Вместо этого, пообещай мне, когда ты встретишься с моей мамой, что ты скажешь ей, что я раздражающе джентльмен. Это заставит ее гордиться.

Она фыркает.

— Ладно. Я сделаю.

— Не думаю, что смогу сдерживать ее дольше. Она дика, чтобы познакомиться с Виви. Фотографии не передают всего этого, — признаюсь я, когда мы въезжаем на ранчо.

Голова Уинтер наклоняется в мою сторону, а бревна хмурятся.

— Зачем ты ее держишь?

Ее тело дергается, когда я останавливаюсь возле главного дома. Весь из речного камня и крашеных бревен с жестяной крышей и просторной террасы.

— Не знаю. Просто хочу дать нам с тобой секунду, чтобы все обдумать.

— Ты и я. — Она качает головой, а затем усмехается.

Но это не может продолжаться, поэтому я выпрыгиваю и обхожу грузовик. Судя по тому, как она роется в своей сумочке на коленях, я должен предположить, что она ожидает, что я пойду за Виви. Но я распахиваю ее дверь и подхожу так близко, что мои колени упираются в край грузовика.

— Что ты делаешь? — Ее тон истекает тревогой, когда она вздрагивает и смотрит на меня.

— Что такого смешного в нас с тобой?

Ее руки дергаются в недоумении.

— Серьезно?

— Серьезно.

— Это... это... ты... тебе не нужно чувствовать себя обязанным делать это, когда это не так. Ты можешь хотеть ее в своей жизни, не притворяясь, что ты тоже хочешь меня. Не чувствуй себя обязанным вести себя так, будто я тебе нравлюсь, только потому, что я ее мама. — Ее глаза так блестят, ее упрямый подбородок так высоко поднят, ее губы так чертовски привлекательны для поцелуя. — Не тогда, когда у тебя такие девушки, как Синди.

Я прерываю ее, наклоняюсь, чтобы отстегнуть ее ремень безопасности, и поворачиваю ее ко мне лицом, как в ту ночь в баре. Наши глаза сталкиваются, вопросы кружатся в ее голубых глубинах.

Одна рука опирается на крышу грузовика, я наклоняюсь, мои губы нависают над ее губами, и я шепчу:

— Это захватывающая оценка, Уинтер. Но я не притворяюсь ни черта. Потому что в течение полутора лет все, что мне нужно было сделать, это вспомнить тебя и меня той ночью, чтобы застрять в течение всего дня, как это.

Я пересекаю черту.

Моя рука вытягивается, и я хватаю ее за запястье, тяну ее руку вниз, чтобы провести ею по моему твердому члену.

Она не отстраняется. Единственное, что движется в ней, — это ее радужные оболочки, следящие за моим лицом, ее выражение лица тщательно отсутствующее.

Но затем ее пальцы сжимаются на моем члене.

Она выдыхает и облизывает губы, когда я стону и опускаю голову.

Полоска пространства между нами потрескивает, когда один палец движется, пробегая по джинсам, которые разделяют нас. Ее прикосновение болезненно, намеренно медленно.

— О, отлично! Ты здесь! — Бодрый голос Саммер и шаги спускающейся по лестнице заставляют меня отшатнуться от Уинтер. Мы оба задыхаемся, глядя друг на друга.

— Так рада, что вы, ребята, подвезли меня! — Саммер похлопывает меня по плечу. — Ты такой джентльмен, Тео. Открываешь ей дверь вот так!

Саммер ничего не замечает.

Но я не думаю, что Уинтер уже так.

Саммер: Все готовы к ужину в главном доме сегодня вечером?

Слоан: Ага! Мы только что вернулись.

Уилла: Я принесу мимозы. Кейд готовит.

Уинтер: Ага.

Саммер: Я слышала, ты едешь с Тео?

Уилла: Он мне нравится гораздо больше, чем Доктор Душ.

Уинтер: Мы не вместе.

Уилла: Но если бы ты была, ты бы поменялась.

Саммер: Далеко вверх.

Уилла: Далеко вверх.

Слоан: Оставьте ее в покое, ребята.

— Как физиотерапевт? — спрашивает Ретт, когда в разговоре за столом наступает затишье.

— Хорошо, на самом деле. Получил добро на то, чтобы снять повязку. Не то чтобы я ее все равно носил, — отвечает Тео со смехом.

Тео, который отказался сидеть где-либо, кроме как рядом с Виви. Не то чтобы я могла его винить, но все же. Я не забываю о быстрых взглядах, которые люди бросают на него. Стреляют на нас.

— Так когда приедет твоя мама? Мы с Саммер должны пригласить ее на ужин. Она не видела новый дом. Если подумать, я ее давно не видел—. Ретт откидывается на спинку стула, глядя на Тео.

Все это кажется очень очевидным, особенно с учетом того, что Тео подмигивает мне каждый раз, когда я нервно прочищаю горло. Как будто я собираюсь что-то сказать, а затем уносится потоком разговора.

— Конечно. Ей бы это понравилось. Думаю, она выйдет немного раньше. Останьтесь у меня.

Все продолжают есть пасту с креветками и лимоном, которую сделал Кейд. Большая миска салата из арбуза и мяты стоит посередине стола. Это идеальная летняя еда, и все здесь, чтобы принять участие.

Уилла, чьи проницательные глаза бегают между Тео и мной. Кейд, который управляет их дочерью Эммой и их сыном Люком, который едва поднял голову, чтобы запихнуть пасту в рот, как будто родители не кормили его несколько дней.

Слоан и Джаспер, которые могли бы есть с ней на коленях, насколько близко они сидят.

А Бо, который изо всех сил старается украсть у меня корону придурка, сидит напротив Харви во главе стола, крутит бутылку пива и сдирает этикетку. Не говоря ни слова.

Даже мама Слоана, Корделия, здесь. Все еще. Она переехала в безопасное место, чтобы остаться после того, как ушла от своего мужа-мудака больше года назад и просто... не уехала.

И то, как она говорит:

— Харви, тебе тоже нужен салат. Ты не можешь оставаться здоровым, питаясь только мясом и углеводами, — одновременно чопорно промокая губы и отводя взгляд, восхитительно.

Харви закатывает глаза и тянется вперед, накладывая себе несколько ложек фруктов.

То, что все продолжают подозрительно смотреть на Тео и меня, при этом так намеренно игнорируя то, что происходит между Харви и Корделией, сносит мне крышу.

— Это хорошо. Я бы тоже хотел с ней познакомиться». Вмешивается хриплый голос Харви, когда он смотрит на фрукты на своей тарелке, словно это его враг. И тут он выпаливает что-то, чему я не должен удивляться, но удивляюсь.

— Думаю она захочет потратить немного больше времени на то, чтобы узнать своего нового внука.

За столом становится тихо, слышно только, как Саммер роняет вилку на тарелку.

Кажется, время тянется, и это усиливается стуком моего сердца в ушах. Я собиралась что-то сказать, но пока не нашла подходящего момента. Я все еще собиралась с духом, пытаясь собраться с мыслями, а не просто выпалить это без всякого такта.

— Что? — говорит Харви, набив рот арбузом. — Прошло уже пару часов. Мы все так и будем сидеть здесь, притворяясь, что Тео не отец Виви? Я имею в виду, посмотрите на них.

Мои губы дергаются, а щеки горят.

Чертов Харви.

Тео спасает меня. Как всегда.

— Ну, мы с Уинтер много времени говорили о том, как поднять этот вопрос, но мне следовало бы просто оставить это тебе, Харв.

Слоан сидит прямо напротив меня, положив руку на грудь, притворяясь, что она потрясена. Благослови ее бог.

— Спасибо, — говорю я ей беззвучно.

Она качает головой и отмахивается от меня.

— Подожди. — Милый Джаспер выглядит искренне сбитым с толку. Я должна Слоан бутылку Buddyz Best lager за то, что она так тщательно сохранила этот секрет.

— Единственное, что я помню о вас двоих, это та забавная ссора, которая у вас была на подъездной дорожке».

— Да! — Глаза Уиллы загораются, когда она тычет пальцем в сторону Джаспера, ее голос полон энергии. — Это было хорошо! — И судя по тому, насколько запоминающейся эта стычка кажется всем остальным, я, должно быть, выставила себя настоящей дурой.

Харви презрительно фыркает.

— Да ладно. Вы что, дети, ничего не знаете? Вы когда-нибудь видели, как кот дерется с самкой?

Тело Уиллы напрягается от едва сдерживаемого смеха, а Кейд стонет и проводит рукой по бороде.

— Они начинают царапаться и кричать друг на друга...

— Папа, пожалуйста, прекрати—. Кейд упирается предплечьями в край стола, уставившись на свое блюдо.

— И тут, прежде чем ты успеешь... — Харви продолжает, не смущаясь.

— Папа—. Теперь даже Ретт пытается его остановить.

— Прежде чем ты успеешь что-то сделать, Харв? — Джаспер дает старшему мужчине последний необходимый ему толчок, игнорируя легкий шлепок Слоана по груди.

Харви пожимает плечами, как ни в чем не бывало.

— Не успеешь оглянуться, как они уже размножаются. Котята повсюду. Эта поговорка о кошках в течке не возникла из ничего.

За столом раздается хор стонов.

— Господи, помоги мне, — бормочет Бо. Но даже он, как бы ни был несчастен, не может сдержать губ, глядя на выходки отца.

Когда я смотрю на Тео, стоящего по другую сторону стульчика Виви, который разделяет нас, он прижимает ладони к глазницам, а его тело дрожит от безмолвного смеха.

— Серьезно, Тео? — Я шиплю на него, пытаясь казаться угрожающим, но смешок проскальзывает в моем голосе.

— Извините. Мне нужна минутка. — Он смотрит на меня, вытирая слезы с глаз, густые темные ресницы слиплись, и он качает головой в недоверии.

Я откидываю плечи назад и встречаюсь взглядом с блестящими карими глазами Харви на конце стола.

— Спасибо за объяснение, Харви. Когда Вивьен станет старше и спросит, как мы познакомились, я обязательно отвезу ее к вам.

— Нет, — вмешивается Кейд. — Не подкидывай ему никаких идей. Молодым, впечатлительным умам не нужна версия Харви Итона о птицах и пчелах.

— Мне кажется, когда дедушка рассказывал мне о птицах и пчелах, он использовал кроликов, — невинно добавляет Люк.

— Да. — Харви смеется. — Есть поговорка и о кроликах, знаешь?

Я вижу, как он слегка вздрогнул, когда его взгляд метнулся к Корделии, которая явно пнула его под столом.

— Но... — Его глаза оценивают большую группу людей, которые смотрят на него в разных состояниях веселья. — Это неподходящий разговор за ужином.

Люк, которому всего семь лет, усмехается, прежде чем сказать: «Да, папа потеряет его, если ты снова скажешь «трахаешься как кролики» при мне».

Его глаза округляются как блюдца, и он хлопает себя маленькой рукой по губам, словно может засунуть слова обратно.

Стул Кейда скрипит, когда он вскакивает и встает.

— Лукас Итон, снаружи. Сейчас же.

Люк опускает глаза и бросает Уилле игривую улыбку из-под челки своей новой более длинной прически.

— Ты тоже, Харви.

Вилла наклоняется через стол и громко шепчет:

— Чёрт, Харв, ты разозлил папу.

Губы Харви сжимаются, чтобы скрыть улыбку, когда он встаёт и выходит чтобы сын «поговорил».

— Я слышал это, Рэд, — кричит Кейд, выходя из задней двери без лишних взглядов.

Уилла обмахивается веером и вытаскивает Эмму из её стульчика и поднимает её на руки.

— Ну, это был интересный семейный ужин, мягко говоря.

— Ничего себе, — отвечает Ретт, пристально глядя на Тео, словно не может поверить в то, что вышло сегодня вечером. — Когда ты узнал об этом?

— Примерно неделю назад, — отвечает Тео.

Ретт переключает внимание на меня.

— Ты не сказала ему? Или кому-то ещё? Ты всё это время знал аи ничего не сказала?

В его голосе звучит недоверие, но также и обвинение. Конечно, он подумает обо мне самое худшее. Я могу сидеть за столом с этой семьей, но я не одна из них. Что бы я ни делала, они всегда будут относиться ко мне с оттенком подозрения.

Тео щелкает пальцами над столом, привлекая внимание своего наставника к себе. Он сменил выражение с удивленного на прямо-таки убийственное.

— Следи за своим чертовым тоном, когда разговариваешь с матерью моего ребенка.

У Ретта отвисает челюсть, а руки скрещиваются. Он выглядит шокированным резким тоном Тео.

Слоан снимает напряжение.

— Ты не должна нам ничего объяснять. Если вы, ребята, счастливы, я счастлива. У Виви так много любви, и она самая счастливая девушка в мире с двумя замечательными родителями в ее жизни.

Я откидываюсь на спинку сиденья, когда Слоан коротко кивает мне с другого конца стола.

Как физическая реакция на всплеск напряжения за столом, тихие хныки раздаются рядом со мной, глаза Виви внезапно наполняются слезами.

Прежде чем я успеваю среагировать, Тео тянется к ней.

— Эй, эй, эй, малышка. Все в порядке, — воркует он, прижимая ее к своей широкой груди.

И это удар в самое сердце.

Он не имеет права выглядеть так хорошо и быть таким хорошим. Перескакивает с защиты меня на утешение ее.

Я этого не заслуживаю, и часть меня все еще чувствует, что я нагрузила его чем-то, чего он не может хотеть.

Есть также эта маленькая часть меня, которая все больше тянется к нему с каждым моментом, который я провожу в его компании. Я чувствовала это той ночью, уровень комфорта, которого я никогда не знала. И теперь это чувство растет с каждой секундой, которую я рядом с ним.

Каждый раз, когда я вижу его с Виви.

Каждый раз, когда он появляется у моей двери с кофе.

Каждый раз, когда он подмигивает и окидывает взглядом мое тело, словно он прокручивает в голове ту ночь.

Но сидя здесь, наблюдая, как он в окружении друзей и семьи, утешает нашу дочь, как милый человек, я чувствую себя чужой.

Как будто я не принадлежу этому месту. Я буду связана с ним до конца своей жизни, так что есть большая вероятность, что мне придется смотреть, как он встречается с другими женщинами.

Женится на другой женщине. Заведет детей от другой женщины. И Виви тоже будет частью этой семьи.

А я все равно останусь аутсайдером. Потому что сделать его член твердым недостаточно, чтобы отношения длились.

— Ну и как все это...? — осторожно спрашивает Саммер.

Комок беспокойства в моей груди, когда я сталкиваюсь лицом к лицу с реальностью своего будущего, и эта чужая, всепоглощающая ревность не дает мне говорить.

— Отлично. Мы все еще выясняем все это. — Тео смотрит в мою сторону, широкой ладонью потирая спину дочери, когда она утыкается носом в изгиб его шеи.

Как будто она просто знает, что он каким-то образом ее.

Ее в том смысле, что он никогда не будет моим.

— Жить рядом друг с другом, на самом деле, полезно, — добавляет он добродушно, а затем подмигивает.

Подмигивание, которое кричит об опасности моему сердцу, как и в самый первый раз, когда он направил его на меня.

— Да, — говорю я, теребя салфетку на коленях. — Это идеально. Это как мы как деловые партнеры. Понимаешь? — Саммер медленно кивает, ее глаза затуманены замешательством. — Как будто у нас одна цель, но мы все равно можем разделять вещи. Профессионально почти. — Я говорю это, чтобы разложить вещи, хороший забор из сетки рабицы вокруг себя, чтобы уберечь мое избитое, недоверчивое сердце от вреда. От такого мужчины, как Тео, в которого было бы слишком легко влюбиться.

Тео напрягается рядом со мной. Я мгновенно понимаю, что нанесла удар, который задел его.

Когда я оглядываюсь, я вижу, что он избегает смотреть на меня. Я вижу, что гордая улыбка на его красивом лице растаяла. Уголки его глаз сжаты, и он прижимает Виви к себе, как будто я могу ее увести.

И как бы сильно я ни чувствовала необходимость провести эту черту на песке, чтобы защитить себя... .

Я жалею, что вообще это сказала.

Мама: Ты всем сегодня расскажешь?

Тео: Большое открытие.

Джулия: Я немного удивлена, что это произошло впервые.

Тео: Джулс, тебе разве не нужно делать домашнее задание или что-то в этом роде?

Джулия: Мне кажется, ты мог бы стать тем парнем, у которого дети появляются слева и справа, если ты когда-нибудь сделаешь один из этих тестов ДНК на происхождение.

Тео: Это не моя вина, что я настолько плодовит, что никакие преграды не могут меня остановить.

Джулия: Отвратительно. Ты мой брат. Вот это черта.

Мама: Играй в глупые игры, выигрывай глупые призы.

Солнце садилось на просторной задней террасе ранчо, когда Ретт поймал мой взгляд. Он наклонил голову в сторону дома, молчаливо жестом показывая, что я следую за ним внутрь.

Я смотрю через стол на Уинтер. Она сидит с прямой спиной, прямо рядом с большим обогревателем, а Слоан — напротив нее.

Уилла и Саммер о чем-то говорят, перебивая их.

Как будто она чувствует мой взгляд на себе, Уинтер поворачивает голову со скоростью улитки, как будто она сопротивляется силе, которая ее подавляет. Наши взгляды встречаются. Виви спит у меня на руках, но Уинтер сосредоточена на мне. Я не могу точно понять выражение ее лица и изо всех сил стараюсь сохранить черты лица небрежно пустыми. Попытайтесь натянуть улыбку на лицо и не выдать оживленной группе счастливых людей, что, когда меня называют деловым партнером, мне хочется перевернуть чертов стол.

Я встаю одновременно с Реттом и говорюУинтер: «Зайду на минутку».

Она напряженно кивает в ответ, протягивая руки в знак предложения взять Виви.

Я качаю головой. Я не собираюсь упускать ни единого момента, пока эта маленькая девочка спит у меня на руках.

Последовав за Реттом, я прислоняюсь к кухонному острову, а он откидывается на спинку большого кожаного дивана, обращенного в гостиную.

Как будто мы оба играем в непринужденность, хотя знаем, что этот разговор совсем не такой.

У него есть счет.

И, честно говоря, я тоже. Уинтер может называть меня своим деловым партнером сколько угодно, но никто не обвинит ее в том, что Ретт сделал раньше. Я этого не позволю.

— Как дела? — Он скрещивает руки и переводит взгляд с лица спящей Виви на мое.

— Отлично, — огрызаюсь я.

— Это, должно быть, стало для тебя большим сюрпризом.

— Ничего себе.

— Как ты к этому относишься?

Я жестко пожимаю плечами.

— Хорошо.

— Нет, правда, Тео. Ты не мог этого хотеть. Очевидно, Виви потрясающая, но это не то, на что ты подписывался, и мы оба это знаем. Я не бросался перед быком, чтобы ты все выбросил.

— Ретт, я остановлю тебя прямо здесь. Ты был моим другом долгое время. Моим наставником еще дольше. Мой отец любил тебя, и я тоже. Но помоги мне, если ты продолжишь говорить об этой текущей ситуации так, как будто это обуза, станет трудно оставаться друзьями с тобой.

Он вздрагивает, его глаза расширяются.

— Ого. Ладно. Просто Уинтер какая-то...

— Что? — Я перебиваю его. — Сильная? Умная? Фантастическая мать, черт возьми? Потому что если ты думал о ней словами, которые не положительны, то ты нашел грань.

Ретт усмехается.

— Я никогда не видел тебя с этой стороны.

— С какой стороны? — бормочу я, глядя на безмятежное лицо Виви, изучая, как ее темная бахрома ресниц нежно рассыпается по ее пухлым румяным щекам.

— Это... это... — Он машет рукой вверх и вниз по моему телу, когда я поднимаю глаза на него. — Эта твоя сторона папы-медведя. Но ты знаешь, это не значит, что тебе должна нравиться Уинтер. Она сложная женщина. Я имею в виду, она семья, но с ней не всегда легко...

— Мне всегда нравилась Уинтер. Мне она нравилась, когда ты рассказывал мне истории о ней до того, как я ее встретил. Она мне понравилась, когда я впервые увидел ее на паршивой заправке на углу Роузвуд и Мэйн. Мне она понравилась, когда она закричала, что у меня, должно быть, маленький член. — Лицо Ретта — смесь замешательства и неверия. — И она мне особенно нравится сейчас. Я не грущу из-за Виви. Единственное, что меня печалит, так это то, что я не был рядом с Уинтер раньше. Но это мой крест, который я должен нести. Так что, если ты ищешь человека, с которым можно посочувствовать, насколько она ужасна, тебе нужно найти кого-то другого.

С этими словами я отталкиваюсь от стойки, открываю заднюю дверь и машу рукой единственной женщине, которая когда-либо привлекала мое внимание. Моему новому деловому партнеру.

Я прерываю тихий гул разговора, устав от общения со всеми.

— Тинк, пойдем домой.

Она моргает пару раз, затем говорит несколько вежливых «спасибо» и извиняется. Когда она добирается до Вивьен и меня, она хватает меня за бицепс и позволяет мне вывести ее из дома.

Мы едем домой в напряженной тишине. Я говорю себе, что это потому, что Виви спит на заднем сиденье. Но это ложь.

Я это знаю. И у меня возникает чувство, что Уинтер тоже это знает.

— Все прошло лучше, чем я ожидала, — говорит она, ее голос немного слишком ярок для ее характера.

— А чего ты ожидала? — Мои руки сжимают руль, мой голос тихий и тихий.

Тьма окутывает нас, и глухой гул шин на задней дороге заполняет пустоту ее неотзывчивости. Я пытаюсь не отрывать взгляда от дороги, но она молчит так долго, что я не могу не взглянуть на нее. Она держится прямо, но руки на коленях скручены, выдавая ее внутреннее беспокойство.

— Я не ожидала, что ты будешь меня защищать.

Я качаю головой, немного раздраженный, она думает, что я этого не сделаю.

— Я всегда буду защищать тебя, Уинтер.

Мое заявление должно шокировать ее, судя по тому, как она резко поворачивает голову в мою сторону. Через несколько секунд она прочищает горло и расслабляется на своем сиденье.

— Меня не удивляет мнение Ретта, потому что я в основном этого и ожидала. Я не могу винить его за то, что он изобразил меня злодеем. Я могу понять, почему он воспринимает меня именно так.

— Почему?

— Потому что мои отношения с Саммер новые. И он затаил обиду лучше, чем она, я полагаю.

— Он идиот.

— Нет. — Она тяжело вздыхает и смотрит в окно. — Я была жестока с Саммер почти всю свою жизнь.

— Почему? Она что-то сделала тебе?

Уинтер фыркает, как будто мы оба знаем, что Саммер не в ее характере делать что-то подлое.

— Это звучит глупо, когда я говорю это вслух.

— Я говорю много глупостей.

Теперь она сосредотачивается на мне.

— Ну, это правда. Кажется, ты однажды на меня рвалась.

Мои губы дергаются, но я просто качаю головой.

— Продолжай.

— Мне кажется, я поняла в юном возрасте, что если я буду вести себя так же, как Марина относилась к Саммер и моему отцу, она как бы... оставит их в покое? Если бы она чувствовала, что я в ее команде, ее бы меньше волновало, что они делают, потому что она могла бы обратить все свое внимание на меня. На то, чтобы подготовить меня к тому, чтобы я стала идеальной мини-версией хирурга, как она сама. Я уравняла для нее условия игры. Забрав меня от них, она почувствовала, что победила, и, в свою очередь, не терроризировала мою младшую сестру.

— Ты рассказала об этом Саммер?

Тело Винтер тяжело вздыхает.

— Нет. Мы только что начали все сначала. Обсуждение этого только навредит ей. И я не хочу причинить ей больше боли, чем я уже навредила.

— Тебе следует рассказать ей.

— Зачем?

— Тебе станет лучше.

— А ей хуже. Она почувствует, что ей нужно меня исправить. Такая она есть.

— Тебе не нужно исправление, Уинтер. — Я проглатываю боль в горле. Это кажется, слишком много для ребенка, чтобы осознать, не говоря уже о том, чтобы вынести. — А как же ты?

Она отмахивается от меня.

— Я выживу.

— А как же ребенок, которым ты когда-то была?

Ее язык скользит по губам, скрывая тревогу, которую она чувствует сейчас.

— Со мной все было в порядке. Они кормили меня, поили меня и одевали во все, что мне хотелось, и я занималась любыми внеклассными делами, какими хотела. — Она пожимает плечами. — Я ничего не хотела.

— А как же любовь?

Она поворачивается, чтобы посмотреть через плечо на Виви, ее голос становится более грубым, когда она говорит:

— А как же она?

— У тебя она была?

Я наблюдаю, как работает ее горло, пока ее внимание сосредоточено на нашей спящей дочери.

— Нет. Я не думаю, что у меня когда-либо было это до нее.

Не задумываясь, я прижимаю ладонь к груди, желая, чтобы боль прошла. Хотел бы я, чтобы здесь была моя мама. Она бы знала, что делать или говорить.

— Это забавно, — продолжает Уинтер, словно в трансе. — Я приняла клятву врача. Моя работа — спасать жизни людей. И каким-то образом это не кажется тяжелым или гнетущим. Это скорее вызов, с которым я могу справиться. Но с ней? Боже. Это поглощает. Иногда я так поглощена любовью к ней, что даже не могу спать. Я бы использовала невинного незнакомца как щит для нее, если бы была стрельба. Я бы толкнула других в огонь, чтобы вытащить ее из горящего здания. Я бы проплыла через кипящую воду ради нее. Я бы даже не моргнула, Тео.

— Так ты ее любишь? Это нормально. Я имею в виду, твои описания немного... мрачные. Но я понимаю, — говорю я, подъезжая к ее дому.

— Это так? — Она обращает на меня свои кристально-голубые глаза. Они мерцают в темной кабине грузовика, отражая каждый лучик света вокруг нас. — Я никогда никого так не любила. И никто не любил меня так, как Виви. Это кажется таким чуждым.

Господи Иисусе. Эта женщина.

Мне не терпится прикоснуться к ней, успокоить ее. Поэтому я протягиваю руку и беру ее голову, прочесывая пальцами ее волосы, как в лифте. Я наклоняюсь через консоль, и она удерживает мой взгляд.

— Да, Уинтер. — Ее зрачки опускаются к моим губам. — Это нормально. И ты не должна соглашаться на меньшее.

Ее дыхание обдувает мою щеку, когда она вздыхает. Я мог бы так легко сжать пальцы в кулак в ее волосах и поцеловать ее. Дать ей попробовать, что такое не успокоение.

Но она отстраняется прежде, чем я успеваю, поднимая одну руку, чтобы платонически сжать мое предплечье.

Иногда я не могу сказать, является ли это односторонним влечением. Не могу сказать, провожу ли я каждый день в душе, дроча, думая о женщине, которая вообще обо мне не думает. Зимой почти невозможно получить устойчивое чтение.

И сегодняшний вечер не исключение.

Она дарит мне плоскую улыбку, прежде чем мы расстаемся, не обменявшись ни словом. Я смотрю, как она несет сиденье Виви в темный дом, прежде чем я выезжаю и еду в соседний.

Когда я захожу внутрь, мне кажется, что я вхожу не в тот дом.

Уинтер: Спасибо за сегодняшний вечер.

Тео: Я ничего особенного не сделал.

Уинтер: Ты сделал.

Тео: Хочешь, чтобы я пришел и сделал что-то действительно особенное, за что ты будешь меня горячо благодарить?

Уинтер: Ты всегда такой возбужденный?

Тео: Я собирался сказать: убери свой дом. Выкинь свой разум из сточной канавы, доктор Гамильтон.

— Иди отсюда, Питер.

Если бы взгляды могли убивать, я бы сейчас был мертв. Питер смотрит на меня — выпрямившись и подняв одну переднюю лапу, — пока его крошечное тело дрожит. Некоторые могут подумать, что ему холодно, но я знаю лучше. Это его ярость маленького человека.

— Я знаю. Как я смею заставлять тебя вставать с дивана и идти в туалет?

Он снова дрожит.

— Я официально худший человек в мире.

Уши собаки прижимаются, а его обычно выпученные глаза сужаются.

Я вздыхаю, уставший после одной из самых странных ночей в моей жизни, и наклоняюсь, чтобы подхватить его.

— Пойдем, придурок. Я не позволю тебе будить меня среди ночи.

Мы выходим через заднюю дверь, и Питер издает равнодушные хрюкающие звуки. Я кладу его на траву и сажусь на ступеньку заднего крыльца. Он поворачивается и бросает на меня неодобрительный взгляд через плечо.

— Это мне за то, что я тебя спас? Мне даже маленькие собаки не нравятся. Ты исключение.

Он осторожно идет по траве, словно само ее существование — личное оскорбление его чувствительных маленьких ножек. Я решаю, что подстригу траву короче завтра. Я также подстригу газон Уинтера.

Вот тогда я и слышу это.

Злые крики Виви доносятся из соседней квартиры. Эти старые дома имеют свой характер, но ужасную звукоизоляцию.

Я не знаю, что делать. Ненавижу, что Уинтер все делает сама.

Не могу поверить, что я сказал что-то о том, что не хочу, чтобы моя собака будила меня ночью, когда Уинтер делает это уже несколько месяцев.

Одна.

Питер шмыгает носом и крутится, словно собирается пописать. По какой-то причине он решает, что клочок травы в углу — мусор и недостоин его дара. Поэтому он снова начинает нюхать, чтобы найти идеальное место.

Виви воет, и чем больше я слышу ее крики, тем больше я волнуюсь. Я стою и смотрю, как Питер оглядывается вокруг, словно ищет идеальное место для постройки дома своей мечты, а не для того, чтобы пописать.

— Да ладно, Пит. Ты раньше жил на улице. Ты не такой уж и модный. Выбери место. — Я щелкаю пальцами, прежде чем взволнованно покрутить ими в движении «пошли». Потому что я не могу просто сидеть здесь или заползти в кровать на полноценный сон, зная, что они борются в нескольких футах от меня.

Поэтому, когда Питер наконец справляет нужду, я марширую через лужайку и подхватываю его под хор еще более взволнованных ворчаний. Я иду по узкому тротуару между домами, переступаю через низкий частокол и иду прямо через соседнюю лужайку к входной двери. Судя по плачу, доносящемуся изнутри, я никого не разбужу, поэтому я стучу три раза.

Сильно.

Это занимает немного времени, но дверь открывается. Уинтер все еще в платье, и она умыла лицо, но только с одной стороны.

— Мне жаль. Я постараюсь сдержаться.

Я смотрю на нее. Она понятия не имеет, как просить о помощи.

И тут меня осенило. Ей не у кого было спросить.

— Я думала, что просто переложу ее из автокресла в кроватку. — Вздох, который можно было бы принять за рыдание, вырывается из ее глаз, а слезы наворачиваются на глаза. — Но эта чертова скрипучая петля, которую я все время собираюсь починить, разбудила ее, и теперь она злится. Я пыталась ее укачивать, но она не хочет сосать. И я не могу выносить ее плач, но я также не хочу спать накрашенной или не почистив зубы. Так что мне нужна минутка, а затем я оставлю ее...

Я кладу руку ей на плечо и веду обратно в дом, пинком закрыв за собой дверь. Затем я протягиваю ей Питера. — Вот. Возьми мою собаку и ложись спать.

Она берет его, хотя и смотрит на его тощее тело, словно он может быть больным. Я почти улыбаюсь, когда меня охватывает осознание. У Питера и Уинтер много общего. Колючий снаружи, немного сломанный внутри и отчаянно нуждающийся в ком-то, кто бы их обнял.

— Мне не нужна твоя помощь, Тео.

Вот тут она набрасывается, но я ожидал этого от нее. Она яростно независима.

Я мягко улыбаюсь ей, пока она и моя собака смотрят на меня.

— Я знаю, что не нужна, Уинтер. Но я все равно хочу помочь. Позволь мне помочь сегодня вечером, ладно?

Ее глаза становятся круглыми, как блюдца. Она так привыкла, что люди уходят, когда она раздражается, что я сбиваю ее с толку, когда не отступаю.

Итак, я прижимаю руку к ее пояснице и веду ее по коридору.

— Мне следует разрешить твоей собаке спать в моей постели?

— Да.

— Но он...

— Тебе будет хорошо. Он любит прижиматься, и он спит как убитый. Иди, смой макияж и почисти зубы.

Слегка подтолкнув, я отправляю Уинтер в ванную, а затем разворачиваюсь и вхожу в детскую Виви, ее гневные вопли наполняют воздух.

— Девочка, что за суматоха? — воркую я, когда ее крошечные ручки тянутся ко мне. — Тебе нельзя так поздно веселиться. Твоей бедной маме нужен отдых.

Я поднимаю ее на руки, и ее мокрая щека утыкается мне в шею.

Крошечные кулачки вцепляются в мою рубашку, и... она только сильнее плачет.

— Ладно, ты действительно злишься. Я понимаю. Кажется, сегодня все такие, так что ты совсем не оригинальна.

Подбрасывая ее, я выхожу на кухню и достаю все, что мне нужно, чтобы согреть ей молоко из морозилки.

— Знаешь, когда я становлюсь раздражительным? Когда я голоден. Так что ты получишь это от меня. Давай попробуем это еще раз.

Она задыхается, ее тело вздрагивает под тяжестью попыток отдышаться.

— Моя мама называет это голодной. Голодной и злой одновременно. Моя сестра тоже так себя ведет. Наверное, поэтому она всегда надо мной издевается. Она просто голодная. Я почти уверен, что это черта Сильвы.

К тому времени, как ее бутылочка готова, крики Виви стихают, и я направляюсь по коридору в ее комнату. Я планирую сесть в кресло-качалку с моей дочерью и посмотреть, как она засыпает.

Я резко поднимаю голову, когда слышу скрип дверных петель. Уинтер стоит у входа в свою комнату, прямо напротив комнаты Виви, выглядя усталой и широко раскрытыми глазами одновременно. Как будто она не знает, что делать или говорить, когда кто-то подбегает, чтобы помочь ей.

Она покусывает губу, когда я подхожу ближе, и мой взгляд опускается, чтобы провести по ее тонкой хлопковой ночной рубашке. Интересно, носит ли она что-нибудь под ней. В голове проносятся образы того, как я ее поднимаю и беру ее.

— Иди спать, Уинтер.

— Ты уверен? Что ты собираешься делать?

Я кладу Виви в кроватку и вкладываю теплую бутылочку в ее хваткие руки, прежде чем повернуться лицом к женщине, которая занимала все пространство в моем мозгу с того момента, как я впервые увидел ее — возможно, даже раньше.

Каждый раз, когда Ретт поднимал вопрос о том, что произошло между ней и Саммер, я не мог не думать, что мы не понимаем всей истории. Что люди не бывают жестокими без веской причины. Что двое братьев и сестер не должны быть такими враждующими.

Что родители не должны так сильно издеваться над своими детьми, как она описала.

Мое детство не было идеальным, но я никогда не сомневался, как сильно мои родители любили меня.

Это правда, что я не знал Уинтер, но я все равно задавался вопросом о ней.

— Я буду заботиться о нашей дочери, чтобы ты могла получить необходимый отдых.

— Все в порядке. Мне не нужна твоя помощь...

Моя рука вытягивается, грубо обхватывая ее, когда я веду ее обратно в ее спальню. Она такая же, как моя, с карнизами и полированным деревом, но ее с женственным оттенком. У нее красивая, в старинном стиле, медная кровать. Она изящная и полированная, вероятно, прохладная на ощупь — как она.

Но если держать этот металл достаточно долго, он нагреется. Примет температуру своего окружения.

Уинтер просто нужно немного тепла, чтобы согреться.

Питер уже свернулся калачиком на белоснежных простынях, одобряя экстравагантную комнату.

— Иди в кровать, Уинтер. Или я сам тебя туда уложу.

Ее тело настолько близко к моему, что когда она поворачивается ко мне лицом, кончики ее сосков касаются моей груди.

— Какая часть того, что мне не нужна твоя помощь, не замечается? — Ее плечи отводятся назад, но это только сильнее прижимает ее грудь к моей груди.

Виви блаженно счастлива с бутылочкой в своей кроватке, а Уинтер выпустила свои когти именно так, как мне нравится.

В эту игру могут играть двое.

Времена меняются.

— Все это, Уинтер. — Я провожу рукой по ее телу, ладонью обхватывая ее бедро. Подол трусиков вообще отсутствует. Я стону, когда она втягивает вздох, наши подбородки опускаются, чтобы посмотреть на мою руку, раскинутую над ней собственнически. Такая маленькая под моей ладонью.

Воспоминания о том, как я переворачиваю ее и поднимаю ее бедра именно так, как я хотел. Ее зад выгнулся назад ко мне, ноги широко расставлены в предложении, пока я тянулся под ее тело, чтобы пощекотать ее клитор. Она заскулила мое имя и кончила на моем члене, хотя клялась, что никогда не сможет.

Я прижимаюсь губами к ее уху, не упуская из виду, как она дрожит.

— Ты примешь мою помощь. И тебе это понравится. Ты даже можешь поблагодарить меня за это. — Я покусываю ее мочку уха и понижаю голос, чтобы добавить: —Как ты сделала в последний раз, когда я протянул тебе руку.

Сделав несколько осторожных шагов, я продвигаюсь вперед, подталкивая ее к кровати, пока задняя часть ее голых ног не упирается в край. С легким толчком в бедро ее усталое тело сгибается, и она садится на матрас, а я возвышаюсь над ней.

Я нежно сжимаю ее челюсть, наклоняясь, чтобы встретиться с ней глазами. Ее бледно-голубые зрачки бегут по моему лицу, словно она пытается угадать, что я могу сделать дальше.

Сейчас в ней нет сопротивления, только любопытство. Возможно, даже некоторые из тех же воспоминаний, которые меня одержимы, судя по тому, как ее твердые соски напрягаются под ее ночной рубашкой.

— Мы команда, Уинтер.

Ее дыхание короткими, резкими вздохами вырывается на мои влажные губы, когда она смотрит на меня.

— Команда.

Я киваю.

— Да. Команда. Так что нам придется работать вместе иногда. Ты не можешь все время со мной бороться.

Колонна ее горла работает, когда она глотает, и я отстраняюсь, нуждаясь в некотором пространстве. Мне нужно уйти от нее, прежде чем я испорчу эту щепотку доверия, которую я заслужил с ней.

— Да. — Ее голос — неровный шепот. — Мы как деловые партнеры.

Деловые партнеры.

Этот термин все еще заставляет меня хотеть что-то сломать.

Мы не такие.

Я снова держу ее за подбородок, на этот раз немного крепче, наклоняя ее лицо к моему.

— Уинтер, — хрипло говорю я. — У меня есть спонсоры. И агенты. Врачи и тренеры. Это деловые отношения. Мы с тобой — это много чего, но деловые партнеры — это не одно из них.

Она облизывает губы — облизывает свои чертовы губы — взгляд прыгает между моими глазами, пока ее руки сжимают край матраса.

— Почему бы и нет? Мы могли бы быть.

Эта женщина никогда не отступает. Это чертовски бесит, и мне это нравится в ней.

— Потому что то, что я мечтаю сделать с тобой, ужасно непрофессионально.

Я выбрасываю всю свою сдержанность в чертово окно и беру ее рот.

Я тверд и непреклонен, одна рука на ее челюсти, а другая скользит в ее волосы. И она не теряет ни секунды. Ее рот открывается, и она приветствует поцелуй. Ее руки вцепляются в мою рубашку, и она подходит ближе.

Как драгоценный металл, она согревается.

Мягкие губы и голодные стоны возвращают меня в нашу ночь в тускло освещенном лифте. В коридор, где я прижал ее к стене.

Я провожу языком по ее рту, углубляя поцелуй. Она притягивает меня ближе, над собой. Пока она не ложится на матрас, и я напрягаюсь, чтобы не упасть прямо в кровать с женщиной, которая, кажется, не понимает, насколько она соблазнительна.

Ее поцелуи дикие и неистовые, отточенные отчаянием. Ее ногти впиваются в мою спину, когда я покусываю ее нижнюю губу. Мой член напрягается спереди моих джинсов, но я заставляю себя сдерживаться.

Одна из ее ног обхватывает мои бедра, притягивая меня ближе. Выстраивая нас в ряд.

Я вжимаюсь в нее, зная, что не должен этого делать.

Зная, что эти джинсы так легко выбросить.

Зная, как давно это было.

Зная, что она пожалеет об этом утром. Или, что еще хуже, затаит на меня обиду и подумает, что я набросился на нее в момент слабости, когда она не была уверена.

Я хочу, чтобы она была так же уверена, как и я.

Я отстраняюсь, и несколько секунд мы смотрим друг на друга. Как и восемнадцать месяцев назад, я думаю, мы понимаем, что между нами есть страсть, которую никто из нас не может объяснить или которой не может противостоять.

Тяга. Связь. Тоска.

А может, это только я. В конце концов, она только что объявила меня отцом ее ребенка, а также своим деловым партнером нашим самым близким друзьям и семье.

— Мне жаль. Я... тебе нужен отдых.

Когда я отстраняюсь, ее руки на мгновение сжимаются, словно она может дать мне знак, что я не должен уходить. Что она хочет меня так же сильно, как я хочу ее.

Но ничего не происходит.

Когда я стою и смотрю на нее сверху вниз, она восхитительно растрепана. Пухлые губы, хаотичные глаза... и ее ночная рубашка задралась, обнажая ее для меня.

Киска распахнулась, выглядит такой чертовски розовой, мокрой и манящей.

Я часто мечтаю о том, чтобы провести долгие, ленивые часы, положив голову между этими бедрами.

Оторвать взгляд почти невозможно, но продолжать смотреть на нее без ответа кажется вторжением.

Я провожу рукой по своей щетине и заставляю себя отвести взгляд, ища контроль в любом углу, где я могу найти его клочок. Затем, с болезненным стоном, я наклоняюсь вперед и осторожно опускаю легкую вату, чтобы накрыть ее, пока ее глаза не отрываются от моих.

Глубокий румянец ползет вниз по ее горлу и по груди, но она не делает никаких движений, чтобы остановить меня. Ее грудь тяжело поднимается и опускается, пока она смотрит яркими голубыми глазами и ярко-розовыми щеками.

— Спокойной ночи, Уинтер, — шепчу я, цепляясь за нить контроля, которая не кажется достаточно сильной, чтобы утащить меня от нее.

Эта прохладная маска снова скользит по ее изящным чертам, когда она отвечает:

— Спокойной ночи, Тео.

В ее словах есть укус. Она размахивает моим именем, как кнутом, и я чувствую, как это больно.

— Спи. — Мой голос звучит хрипло и неуверенно. — И не вставай с постели, пока не станет светло.

Питер украдкой смотрит на меня одним глазом, прежде чем я ухожу, заставляя свои суставы нести меня к коридору.

А когда я собираюсь закрыть за собой дверь, петли скрипят и крики Виви снова оживают.

Я счастлив взять на себя управление сегодня вечером. Я хочу провести качественное время с Виви.

Вот почему я здесь.

Но черт. Я тоже не могу продолжать притворяться.

Я тоже хочу провести качественное время с Уинтер.

Саммер: Ты в порядке после вчерашней ночи? Мне жаль, что получилось неловко.

Уинтер: У меня есть особый талант делать вещи неловкими. Как и у Ретта.

Саммер: У тебя нет. Я думаю, Ретт был защитником по-своему.

Уинтер: Ого. Мне повезло. Мужественный старший брат, которого я никогда не хотела.

Саммер: Ха-ха. Но ты застряла с ним. И Тео, судя по всему. Это было... . новостью.

Уинтер: Да. Извини.

Саммер: Не стоит. Он тебе нравится?

Уинтер: Он в порядке. Только мне только что приснился сон, что он женился на очень раздражающей и горячей зайке с супервысоким порноголосом. Мне пришлось проводить все праздники с ней, чтобы я могла быть и с Виви.

Уинтер: И они были в теме. Например, сидеть на коленях и целоваться.

Саммер: Ты говоришь так, будто он танцевал на коленях на рождественском ужине.

Уинтер: Вот как это было! Жестоко. Это разбудило меня, и теперь я иррационально злюсь на него за то, что он привел вымышленного человека на вымышленный ужин в далеком будущем.

Саммер: Так сон заставил тебя ревновать?

Уинтер: Нет. Я не ревную. Это был просто сон.

Саммер: Есть только один способ убедиться, что горячий, пронзительный голос кролик-пряжка не заберет все ваши праздники.

Уинтер: Как?

Саммер: Выходи замуж за Тео сама.

Уинтер: Ха. Вот это будет день.

Серый свет проникает в комнату, когда я открываю глаза. Я не могу сказать, который час, и есть часть меня, которой все равно. Технически, еще не темно, поэтому я сделала то, о чем просил Тео.

Раздражающий Тео и его раздражающая жена из кошмаров.

Я отмахиваюсь от воспоминаний, отказываясь позволить Тео из сна испортить мой первый полноценный ночной сон за последние годы. Впервые за последнее время я не проснулась уставшей, как собака. С улыбкой я слегка потягиваюсь, и мои голые ноги упираются в... мех. Мне требуется мгновение, чтобы понять, что Питер-пес застрял между моих лодыжек под одеялом.

И я даже не злюсь из-за этого.

В детстве у нас никогда не было домашних животных. Марина не была их поклонницей, и я не думаю, что Кип хотел умереть на этом холме. Теперь я думаю, хотела бы я иметь домашнее животное.

Кошку? Хомяка? Я поднимаю одеяло и смотрю на Питера.

Его голова медленно поднимается, но он не поворачивает ее, чтобы посмотреть на меня. Только его глаза перемещаются в мою сторону, как будто я его разозлила.

Я тихонько усмехаюсь, когда уши собаки прижимаются к его голове-болтуну.

Он мне нравится. Я почти уверена, что раньше я бросала на людей такой взгляд. Питер вызывающий сочувствие, и я решаю проигнорировать тот факт, что его маленькая чихуахуа рассыпается по всей моей свежей кровати.

Когда я опускаю одеяло и падаю обратно, его голова опускается вместе с ним, довольный тем, что я больше не нарушаю его покой. Он рад использовать мои ноги для тепла, но не особенно благодарна за это.

Что заставляет меня снова вспомнить Тео.

Прошлая ночь заставила меня пережить целый спектр эмоций. От неожиданного родственного чувства за ужином до отчаяния.

Потому что то, что я мечтаю сделать с тобой, ужасно непрофессионально.

Одним этим предложением он пробил все стены, которые я пыталась возвести. А когда он отстранился? Посмотрел на мое тело, а затем остановился?

Я была уязвима на мгновение, и он выпотрошил меня, даже не пытаясь. Как будто ему не понравилось то, что он увидел. Отсюда и кошмарная жена.

Ненавижу быть такой застенчивой. Но правда в том, что мое тело изменилось с тех пор, как появилась Виви. Да, я стала человеком. Это удивительно. Бла, бла, бла.

Но трудно не думать, что я потратила свои лучшие годы на Роба Валентина. Я тренировалась. Я бежала. Убедилась, что ты можешь отбить цент от моей задницы. Я проводила часы в салоне. Все для того, чтобы поддерживать видимость того, что мы пара из сказки, на которую все будут смотреть с завистью.

Я выглядела лучше всех и чувствовала себя хуже всех.

Я не могу винить Тео за то, что он бросил на меня долгий взгляд и медленно отступил. Может, дело не в изменениях моего тела, а в правде того, кто я есть.

Немного мелочная. Немного горькая. Очень закрытая.

Где привлекательность?

Я фыркаю и переворачиваюсь, чтобы сесть. Тео здесь ради своей дочери, а это все, чего я хотела для нее с самого начала. Поэтому мне нужно собраться с мыслями и надеть счастливое лицо.

Вчера вечером, когда она плакала, я слышала глубокий гул его голоса, когда он разговаривал с ней. Слышала, как скрипел пол, когда он ее качал.

Я лежала без сна, думая, что должна пойти туда и забрать ее обратно. Не взваливать его на себя, когда она устала и у нее режутся зубы, вероятно, желая меня.

Но мое тело подвело меня. Я так устала, что не могла пошевелиться.

И моя гордость не позволила мне взглянуть ему в лицо после того, как он поцеловал меня и извинился, как будто это была ошибка. Поэтому я погрузилась в звуки ее тихих криков и терпеливых слов Тео.

Маленький комок между моих ног движется к верху одеяла, и эти выпученные глаза вылезают наружу. Он отряхивает простыню, хлопая ушами, когда он это делает. Он сидит и смотрит на меня.

— Не писай в мою кровать.

Он просто моргает.

— Я должна тебя куда-нибудь вывести?

Еще одно моргание.

— Я училась в медшколе, но меня не научили говорить по-собачьи.

Пустой взгляд.

— Ты голоден?

Питер встает, его хвост машет, как дворники в дождливый день, а его огромные глаза становятся еще шире.

— Я думала, ты глухой, — говорю я, протирая глаза и отталкиваясь, чтобы встать.

Я надеваю халат, и когда я оборачиваюсь, он все еще стоит на краю моей кровати, выжидая.

Мой взгляд падает на пол, прежде чем снова подняться на маленькую бежевую собаку.

— Думаю, это выглядит как настоящая смертельная капля для тебя, да?

Сделав пару шагов назад, я подхватываю его и направляюсь в коридор, бормоча: «Не могу поверить, что разговариваю с чертовой собакой».

Поставив Питера на заднюю ступеньку, чтобы он мог заняться своими делами, я направляюсь в дом, полностью ожидая найти Тео, рухнувшего на диван после его первой ночи одиночного отцовства. У мужчины, должно быть, наступил предел. Он так естественно ведет себя в качестве родителя, просто не может выдержать.

Но он не на диване и не на стуле.

Мой пульс мгновенно подскакивает, мой мозг впадает в панику. Я едва знаю этого мужчину, и я оставила своего ребенка у него? Мы не говорили об опеке. Что, если он просто...

Моя рука ложится на грудь, когда я заставляю себя дышать. Затем мой взгляд останавливается на его ботинках у входной двери, и мое тело немного расслабляется.

Может, они уже на ногах? Вот что я говорю себе, идя к детской, заставляя себя делать спокойные, ровные шаги. Паника никогда не является ответом. Я никогда не чувствую себя лучше или не думаю яснее, когда паникую.

Я все это подавляю, обхватываю дверную ручку и заглядываю в комнату, говоря себе, что все в порядке.

И так оно и есть. За исключением того факта, что я больше не могу дышать.

Потому что, похоже, Тео действительно достиг своей родительской критической точки.

Но, конечно, это должно было быть самым драгоценным, выворачивающим сердце, разрывающим яичники переломным моментом в мире.

Боже. Я чертовски ненавижу Тео Сильву.

Я вхожу в комнату, чтобы поближе рассмотреть его, и не могу сдержать улыбки.

Тео спит в кроватке. Его мускулистое тело обвивается вокруг маленькой девочки, крепко прижатой к его руке, с умиротворенным, довольным выражением лица.

И кто может ее винить? Она знает своего отца всего пару недель, и она обвела его вокруг своего мизинца. Он рискнул всем, чтобы проверить пределы веса ее кроватки, и выглядит при этом глупо и восхитительно.

Хотела бы я не испытывать такого сильного влечения к Тео, но он делает это действительно, очень сложным. Все эти спутанные темные волосы, темные ресницы, свисающие вниз густой челкой — как у Виви — и его широкая ладонь, расправленная в защитном жесте на ее спине.

И он чертовски хорош. До мозга костей. Я провела достаточно времени среди дерьмовых мужчин, чтобы распознать калибр мужчины передо мной.

Какой-нибудь кошмарной жене очень повезет, если она однажды его свяжет.

Моя работа подразумевает, что я обучена отпускать людей, но у меня есть подозрение, что отпускать Тео будет больнее, чем оно того заслуживает.

Мои глаза щиплет от этого зрелища, и я быстро моргаю. Мне действительно нужно перестать плакать.

Но это?

Это пробуждает во мне мамочку-араццо, поэтому я достаю телефон из кармана и делаю несколько шагов поближе, чтобы запечатлеть этот момент.

Для Тео. Он захочет эту фотографию.

И для Виви. Я думаю, что она тоже захочет ее когда-нибудь.

Я делаю снимок и ухожу. Глядя на изображение, я потираю грудь, чувствуя, что у меня изжога только от одного взгляда на них.

Но я понимаю внутреннюю работу организма, поэтому я должен знать лучше.

Это не изжога. Это просто я оттаиваю из-за мужчины, лежащего в кроватке моей дочери.

— Что ты делаешь? — Темные брови моей сестры нахмурились.

— У меня нет поводка. — Питер откусывает еще кусочек черничного кекса из моих пальцев.

— Но почему у тебя собака стоит на моем столе?

— Он такой маленький. Я не хочу, чтобы на него наступили. И у меня нет миски. Я не собираюсь заставлять его есть с пола. Это отвратительно. Это спортзал. — Я машу рукой в сторону основной части фитнес-центра Саммер.

— Везде отвратительные, потные парни.

— Правильно. Но это собака. Держу пари, что он ел дерьмо в своей жизни. Зачем ему черничный кекс?

Мои губы кривятся, когда я наблюдаю, как Питер изящно ест приготовленную чернику.

— Пожалуйста, не разрушай эту новообретенную собачью дружбу для меня, Сам. Я позволила ему спать в моей постели прошлой ночью.

— Тео?

Я начинаю. — Что? Нет. Собака.

— О. Да, я тоже спал с Питером. — Я не могу не фыркнуть.

— Как это в стиле для нас. — Глаза Саммер расширяются, и я хочу взять шутку обратно.

— Это была шутка, — выпаливаю я, внутренне ругая себя, потому что я пришел сюда, чтобы больше поработать над восстановлением нашей дружбы с ней, а вместо этого непреднамеренно оскорбил ее.

— Клянусь, это была шутка. Боже. Черт. — Я протираю лицо рукой. — Извини. Мне все еще так неловко рядом с тобой.

Я закрываю глаза рукой, когда слышу тихий смешок.

— Мне кажется, что, чтобы отпускать грубые шутки о Робе, мы повышаем свой уровень, если честно. Я смотрю на Саммер из-под пальцев.

— Да?

Ее губы сжимаются, когда она кивает.

— Да. Я расправляю плечи, ободренный ее мягкостью. Иногда я все еще не могу поверить, что она не ненавидит меня.

С этой мыслью в голове я выпаливаю то, что пришла сказать сегодня утром.

— Я всегда любила тебя и хочу, чтобы ты это знала. Даже когда это не казалось так. Я знаю, ты сказала мне, что тебе не нужно, чтобы я объяснялась, но мне нужно объясниться.

Мое нестандартное заявление застает ее врасплох, поэтому я делаю глоток кофе, чтобы дать сестре минутку.

— Конечно. Ты хочешь пойти, — она окидывает взглядом общественный спортзал— куда-нибудь поуединеннее?

Еще рано, поэтому тихо, если не считать лязга металлических пластин поверх низких битов, звучащих через динамики. Какой-то парень, который, похоже, изо всех сил пытается подражать Драксу, хрюкает, поднимая тяжелые веса. Он смешной.

— Нет. Здесь хорошо. Если мы пойдем куда-нибудь поуединеннее, я заплачу.

Саммер хмурит брови.

— Но ты никогда не плачешь.

— Пфф. Видимо, это моя новая фишка. Должно быть, это какое-то медицинское состояние, о котором я не знаю.

Я все еще смотрю на мужчину, чьи бицепсы, должно быть, такие же большие, как моя голова. Его вены вздуваются, а его красивое лицо все красное, когда он борется с тяжестью.

Тео намного горячее.

Я прочищаю горло и поворачиваюсь к сестре, готовая сообщить это обновление в моем стиле «я-врач-с-плохими-новостями».

— Я смутно помню, когда ты родилась. Мне было три года, и я помню, как волновалась. Я хотела, чтобы ты была девочкой, чтобы мы могли играть вместе. Особенно с моим кукольным домиком. Я любила этот кукольный домик. Глаза Саммер мерцают, и она скрещивает руки на туловище, привлекая мой взгляд к шраму, идущему по ее груди.

— Но все было не совсем так, как я хотела. Марина держала меня от тебя подальше, прежде чем я даже поняла, почему, а потом Кип был всегда занят, ухаживая за тобой один, так что у него не было времени на меня. Иногда мне казалось, что он выбрал тебя, а не меня, но теперь я думаю, что знаю лучше. — Я махаю рукой, не желая сейчас вдаваться в подробности о нашем отце.

— Однажды ему пришлось бежать в офис, пока ты спала. Но ты проснулась и заплакала. И боже... — Я провожу рукой по волосам, расстроенная собой, потому что это не те роды, которые я планировала. — Мне, должно быть, было четыре года, но я не могла вынести, услышав, как ты плачешь. А Марина планировала просто оставить тебя там. Она сказала, что ты в безопасности в своей кроватке, но я... — Я смотрю в окно, делая мысленную заметку изучить плач без хорошей, черт возьми, причины. Если бы я не вела жизнь безбрачия, я бы волновалась, что я снова беременна. — Ты не звучала безопасно. Ты казалась расстроенной. Поэтому, когда она приняла звонок и оставила меня одну, я пробралась в твою комнату. Я не знала, что делать, поэтому я забралась к тебе в кроватку и обняла тебя. Ты все еще плакала, но я чувствовала, что все равно была рядом с тобой.

Саммер снова плачет, прямо перед своим офисом. Толстые, тихие слезы текут по ее щекам, когда она смотрит мне в глаза, внимательно слушая. Она не отводит взгляда, как бы сильно это ни было больно.

Я делаю глубокий вдох и продолжаю.

— Когда папа — Кип — вернулся домой, он нашел нас такими, и это превратилось в большую ссору между ним и Мариной. — Я шмыгаю носом, поворачиваясь, чтобы дать Питеру еще кекса. — Я не помню всех подробностей. Только то, что Марина забрала мой кукольный домик в качестве наказания и он так и не вернулся, потому что я, — я поднимаю пальцы в кавычках, — выставила ее в плохом свете.

— Уинтер, тебе не нужно возвращаться и переживать это снова. Все в порядке—. Саммер подходит ближе и кладет руку мне на бицепс, нежно сжимая.

— Нет, я хочу. Потому что в тот день я поняла, что близость с тобой не кончится для меня хорошо. И что когда ты станешь достаточно взрослой, это не кончится хорошо и для тебя. Я имею в виду, я не думаю, что я поняла урок в то время, но я все равно его усвоила. Узнала, что мы оба можем лучше всего оставаться незамеченными таким образом. Что Марина уделяла тебе меньше внимания, когда я выставляла ее в хорошем свете. — Я не могу не закатить глаза. — Я думаю, я всегда защищала тебя по-своему. Я привыкла к своей роли злой сводной сестры, и мне просто не хотелось ее изменять.

Саммер кивает, кончик ее носа порозовел от слез.

— Ты не злая. Я хотела бы, чтобы ты перестала так думать о себе. — Ее голос ломается, и мое горло сжимается, глупые глаза щиплет, когда они наполняются.

— Ах, черт. Иди сюда, Сам. — Я бросаю остаток кекса перед Питером и обнимаю свою младшую сестру. — Мне просто так жаль. Я не знаю, как я когда-нибудь отплачу тебе за то, что ты была рядом со мной и Виви. Я не знаю, заслуживаю ли я всей этой поддержки, но я все равно ее приняла. И ты не приставала ко мне и не задавала вопросов.

— Семья так не работает, Уинтер, — шепчет она мне на ухо со слезами на глазах. — Плюс ко всему, Уилла сказала мне, что застала тебя, когда ты пробиралась в мою больничную палату в те годы, когда я спала, чтобы прочитать мою историю болезни и проверить мое самочувствие.

Я фыркаю.

— У Уиллы такой большой рот. Но да, я делала это все время. — Затем я отстраняюсь и смотрю сестре прямо в глаза. — Я люблю тебя, Сам.

Еще больше слез катится по ее щекам, и я смотрю в потолок, словно могу использовать гравитацию в своих интересах и затолкать свои обратно.

— Я тоже тебя люблю, Уин. Тебе действительно стоит проверить эту плаксивость.

Смех вырывается из моей груди, и он выдавливает слезы из моих глаз.

— К черту мою жизнь. Я теперь такая мягкая. Что со мной случилось?

Саммер хихикает, и к ней присоединяется еще один смешок. Тот, который я хорошо знаю.

Когда я оглядываюсь назад, Слоан появляется в леггинсах и балетках. Я не осознавала, что она здесь, но должна была знать. Она и Джаспер могут жить в своем новом доме на ранчо, но она все равно приходит потанцевать в заднюю студию. Даже когда она рядом, они с Джаспером постоянно отправляются в небольшие отпуска и поездки. Мне кажется, что я ее в последнее время почти не вижу.

— Ты счастлива. — Она улыбается. — Это Тео? Он делает тебя счастливой?

Саммер улыбается, все еще обнимая меня.

— Только не спрашивай ее о Тео из снов. Он худший.

— Я таю. — Я вытираю щеки. — Я как снеговик Фрости.

Саммер снова прижимает голову мне к плечу.

— Спасибо, что зашли.

Дверь звенит, и входит Уилла, огненная грива которой сияет в утреннем солнечном свете.

— Какого хрена все плачут? Понедельники не такие плохие.

— Слоан не плачет. — Но когда я поворачиваюсь к своей подруге, я замечаю, что по ее лицу катится слеза. — Господи. Кажется, моя болезнь заразна. — Я продолжаю тереть лицо. — Всем остановиться.

— Да, серьезно. — Уилла переводит взгляд с нас троих. — Ты должна заставлять взрослых мужчин плакать в этом спортзале, а не устраивать какой-то странный праздник слез сестринства Яя у входной двери. И почему на стойке регистрации собака?

Оставьте Уилле возможность поднять настроение, не прилагая усилий.

— Это собака Тео, Питер.

Она подходит к столу и чешет Питера за ушами. Он облизывает губы, маленький животик круглый и полный, когда садится.

— Как Питер Норт? Мило.

— Уилла. Пожалуйста. Нет. — Саммер трет лицо.

— Что? Просто по тому, как он сидит, я вижу, что для его телосложения у него довольно большое...

— Позиция, — перебила я ее и издала водянистый смешок. — У него большое позиция.

Моя сестра смотрит на меня, все еще прижимаясь.

— Спасибо. Тебе.

— Уилла, что ты здесь делаешь? — спрашивает Слоан, пытаясь перенаправить разговор.

— Кейд сказал мне провести утро в одиночестве. И вот я здесь, готовая тренироваться.

— Тренироваться? — выгибаю я бровь.

— Да, — говорит Саммер. — Уилла решила, что хочет, чтобы я ее тренировала.

Уилла кивает подбородком в мою сторону.

— Уинтер, ты должна присоединиться к нам. Саммер порочна. Я готова к тому, что она причинит мне боль и выйдет с убийственной пузырчатой попой.

Я вежливо улыбаюсь, но пока не знаю, готова ли я добавить эту динамику к Саммер и мне. Я не уверена, что это то, что нам нужно.

Она, должно быть, согласна, потому что моя сестра говорит:

— Я могу познакомить тебя с другим тренером. Может быть, это будет хорошо для тебя. Я присмотрю за Виви и дам тебе отдых. Если ты сделаешь это в конце дня, я смогу уложить ее спать.

Меня охватывает облегчение, потому что это действительно привлекательно. Может быть, я смогу найти время.

— Это может быть хорошо. Я могу попросить Тео тоже присмотреть за Виви, — говорю я, отступая от Саммер, чтобы бросить на нее благодарный взгляд. Она интуитивна.

Она знает.

— Где Виви? — спрашивает Слоан, и я вздыхаю, немного напоминая влюбленного подростка.

— Она с Тео. Мы поменялись на ночь. Вообще-то... — Я достаю свой телефон и поднимаю его так, чтобы они могли увидеть фотографию Тео и Виви в ее кроватке.

Все вместе вздыхают, а затем раздается громкий хор «Ой».

— Да, тебе определенно стоит трахнуть его снова, — говорит Уилла.

Саммер тянется к моей свободной руке, крепко сжимает ее и смотрит на меня, хотя я не оглядываюсь назад.

Увидев Тео в кроватке сегодня утром, я вернулась назад? Да.

Мой разговор с ним вчера вечером заставил меня захотеть поговорить с ней?

Да.

Тео и Виви заставляют меня хотеть стать лучше? Тоже да.

Я захожу в Le Pamplemousse, мою любимую кофейню в Честнат-Спрингс, и беру Тео кофе. После того, как он несколько дней подряд приносил мне кофе с улыбкой на лице, я должна отплатить ему тем же.

Но когда я подхожу к нашим одинаковым бунгало, в моем животе вспыхивает стая бабочек. Вчера вечером мы поцеловались. Я дернула его на себя. Он насмотрелся и ушел.

Это нормально. Совершенно нормально. Я повторяю позитивные предложения. Я выражаю это дерьмо.

«Тео — зрелый мужчина. Это нормально. У нас все будет хорошо. Это была просто киска. Он видел много кисок».

Последняя часть на самом деле не заставляет меня чувствовать себя лучше, поэтому я прикусываю внутреннюю часть щеки, чтобы заткнуться. Питер дрожит под моей рукой, как будто думает, что я полный дерьмо.

— Заткнись, Питер, — бормочу я, открывая ворота во двор.

Отсюда я слышу музыку, доносящуюся из дома. Чем ближе я подхожу, тем больше формируется песня. Изнутри ревет «Mystify» группы INXS, и я почти уверена, что слышу глубокий голос Тео, подпевающего ей.

Покачав головой, я ставлю Питера на землю и отпираю входную дверь. Я вхожу и останавливаюсь.

На Тео та же одежда, что и вчера вечером. Улыбающаяся Виви пристегнута к его груди в цветочном детском рюкзаке-переноске Tula, который я купила.

Он поет нашей дочери. И танцует. И убирает.

Одной рукой он трет ей затылок, словно она какой-то хрустальный шар, а другой протирает белые шкафы на кухне в деревенском стиле.

В доме пахнет лимонным лизолом. Он приоткрыл окна, впуская летний утренний бриз. Я пила кофе, читая газету, а затем навещала сестру и друзей. Часть меня чувствует себя виноватой, что я не помогла.

Виви смотрит на него так, будто он самый впечатляющий мужчина в мире.

И черт, она может быть права.

Но я? У меня просто отвисла челюсть.

Замерла.

Но Питер нет.

Он бежит прямо на кухню и тявкает у ног Тео, удивляя его как раз в тот момент, когда он громко выкрикивает «Мистифайяяяя».

Тео поворачивается, чтобы охватить нас, и достает телефон из заднего кармана, чтобы уменьшить громкость.

— Иисус, Питер. Предупреди парня.

— Что ты делаешь? — Мой голос полон недоверия, когда я оглядываю свой сверкающий чистотой дом.

Тео закатывает глаза.

— Уборка.

— Зачем?

Он ухмыляется, подмигивает мне и игриво шлепает меня по заднице.

— Просто захотелось. Кофе мне, Тинк?

Я смотрю на чашку в руке.

— Да. Я подумала, что тебе это понадобится после вчерашней ночи. — Я остро ощущаю, как его глаза нагло скользят по моему телу, скользя вниз и обратно.

Мои щеки горят, когда я задаюсь вопросом, думает ли он о том, что я не выгляжу как в последний раз, когда он видел меня голой. Я отгоняю эти мысли, потому что ничего из этого не имеет значения. Мы просто... не деловые партнеры, судя по всему.

Товарищи по команде? Совместные родители?

Совместные родители могли бы сработать.

— Вот. — Я пихаю ему кофе. Вблизи он еще горячее. Его щетина стала немного длиннее, чем его обычно ухоженная тень, но ему это идет. Даже с небольшим количеством темных кругов под глазами... он просто более грубый. Более мужественный.

Раздражает, что я выгляжу как мусор, когда устаю, а он выглядит так.

Тот факт, что у него на груди наш ребенок, усиливает его привлекательность на миллион. Но неважно, как выглядит Тео. Я могла бы увидеть, как он несет Виви, поет песню, убирает мой чертов дом, и я вообще не заметила бы его физическую форму.

Я бы просто увидела мужчину, настолько надежного, что мне бы хотелось сорвать с себя одежду и отсосать ему член в знак благодарности. Это биологическая лазейка, клянусь. Потому что чтобы я ни делала, я не могу держать обиду на Тео, когда он ничего не делает, кроме как приходит ко мне, как бы я ни рычала на него.

Когда он берет кофе, я пытаюсь отстраниться, но его рука слишком большая. Слишком уверенная. Его пальцы обхватывают мои, и он нежно подводит меня ближе к ним.

— Виви, посмотри, какая милая твоя мама, приносящая мне кофе.

Я смотрю на нее, и меня внезапно охватывает тоска. Я не разлучалась с ней всю ночь. И вдруг мне хочется только вытащить ее из переноски и уткнуться носом в ее шею, где еще остались следы детского запаха.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу.

— Доброе утро, милая малышка, — говорю я, целуя ее мягкую, пухлую щеку.

Когда я поднимаю взгляд, Тео указывает на знакомую стопку конвертов.

— Те, от твоей бывшего? Я не шпионил. Я просто нашел их под стопкой журналов.

Я сглатываю, решая, как это обыграть. По какой-то причине я не хочу, чтобы Тео и Роб пересекались. Роб здесь нежеланен, он портит этот счастливый маленький пузырь.

Оглядываясь по сторонам, я не могу отделаться от ощущения, что Тео уже ввязался в колоссальный беспорядок. Мне не нужно усугублять это бремя драмой со стороны моего бывшего.

— Да. Не беспокойся об этом. Он продолжает присылать счета за такие вещи, как наша свадьба или дом, как будто я ему что-то должна, хотя на самом деле это не так. — Я провожу рукой между нами, как будто меня это совсем не волнует. Но это так. Роб сделал то же самое с Саммер. Он никогда не мог ее отпустить. Ее равнодушие стало каким-то оскорблением для него, и теперь я получаю то же самое.

Этот человек не дает мне покоя, хотя я специально ничего не взяла при нашем разводе, чтобы избавиться от него. Но этого все равно было недостаточно.

— Но на них нет почтовых расходов. Он их сюда привозит? Поэтому ты и установила камеры?

Да, но не потому, что я думаю, что он сделает что-то жестокое. Просто потому, что если я увижу его у двери, я не захочу отвечать.

— Мама.

Это одно слово мгновенно меняет тему.

Я замираю и смотрю на свою дочь, а затем поднимаю взгляд на Тео.

— Она только что сказала...

— Мама? — Тео изогнул бровь и провел ладонью по центру моей спины, остановившись, когда он коснулся талии моих штанов для йоги. Затем он... оставляет ее там. Его большая, теплая ладонь на моей пояснице. Конечно, и устойчиво, и поддерживающе.

— Это ее первое слово. — Я смотрю на нее с удивлением.

— Конечно, так и есть. Что еще это может быть? И она говорила это все утро. — Он снова переводит взгляд на Виви. — Разве ты не говорила, малышка? Ты говорила о своей маме без остановки. И кто может тебя винить? Посмотри на нее.

Они оба смотрят на меня своими большими карими глазами, и внезапно я осознаю, насколько близко мы стоим. Моя рука на Виви. Рука Виви на Тео. Рука Тео на мне.

Связаны.

Мы всегда будем связаны.

— Она прекрасна, не правда ли? — продолжает Тео, блаженно не замечая, какое волнение этот момент вызывает во мне. — Точно как ты. Представь, как она будет прекрасна, когда вернется после маникюра.

— Что? — Я хмурюсь и поворачиваю голову в сторону Тео.

Он убирает руку с моей спины, чтобы посмотреть на часы.

— Да. Я забронировал тебе маникюр на десять.

— Но ты был с Виви всю ночь. Все утро.

Он пожимает плечами, и мягкая улыбка растягивает его слишком красивые черты лица.

— Мне не нужна особая награда за воспитание. Мне это нравится, Уинтер. Не волнуйся. Иди наслаждайся своим маникюром, пока ты еще можешь его сделать.

Его рука возвращается ко мне на спину, когда он подталкивает меня к двери.

— Но я—

— Никаких «но». Ты иди. Я буду здесь. У меня есть это.

Я поворачиваюсь и бросаю на него строгий взгляд, один палец вверх.

— Я вернусь до обеда.

Он усмехается и подмигивает.

— Нет, не вернешься. Я забронировал тебе массаж сразу после маникюра. Слоан ждет тебя там и на обед. Увидимся позже, Мама.

Он наклоняется вперед, маневрируя вокруг моей руки, чтобы легко, дружески поцеловать меня прямо у рта. Меня выталкивают за дверь, прежде чем я успеваю заговорить. Музыка снова заводится, прежде чем я даже схожу с крыльца.

В салоне мои ногти наконец-то получают свой день. Я выбираю красивый оттенок розового, а Слоан выбирает ярко-фиолетовый. После массажа мы наносим макияж в нашем любимом месте в городе, болтаем и смеемся до боли в щеках. Это действительно идеальный день для девочек.

Я чувствую себя более собой, чем за последние месяцы. Я чувствую себя более расслабленной, чем за последние годы.

И когда я возвращаюсь в тот день — вся избалованная, отдохнувшая и в здравом уме, — я захожу в безупречный дом. Счастливая маленькая девочка играет с деревянными блоками на ковре. Тео их выстраивает, а она их сбивает, истерически смеясь, пока он делает вид, что обижен, что она могла так с ним поступить. На плите из большой кастрюли доносится восхитительный аромат. Тео называет это «бразильским Строгановым» и говорит, что это то, что его отец готовил для его мамы.

И когда я ложусь спать в ту ночь, петли на моей двери вообще не скрипят.

Уинтер: Я собираюсь пойти потренироваться сегодня вечером. Саммер предложила присмотреть за Виви, но если ты не работаешь, можешь заняться ею.

Тео: К сожалению, я работаю сегодня вечером. Я закрываю спортзал. Ты будешь тренироваться одна? Я мог бы тебе помочь.

Уинтер: Нет, тебе это не нужно. Саммер записала меня на сеанс с другим тренером. Макс, я думаю?

Тео: Ты могла бы спросить меня.

Уинтер: Я не хочу тренироваться с тобой.

Тео: Это потому, что ты будешь носить узкие брюки, которые, как ты знаешь, вызовут у меня стояк?

Уинтер: Эта работа, должно быть, тяжела для тебя с твоими неконтролируемыми эрекциями.

Тео: В спортзале все в порядке. Проблема в том, что я живу рядом с тобой.

— Нет. — Руки Уинтер скрещиваются под грудью, подпирая ее самым привлекательным образом.

Последние двадцать четыре часа я провел, думая о ее новых розовых ногтях и о том, как хорошо они будут смотреться, когда они будут обернуты вокруг моего члена. А теперь ей придется создать полку под своими сиськами и выставить их напоказ для меня.

Мне придется провести генеральную уборку в собственном доме, чтобы держать свои гормоны под контролем. Моя мама раньше доставала меня и говорила, что Дева во мне будет испытывать стресс от уборки.

Я смеялся над ней, но чем старше я становлюсь, тем больше мне интересно, что она нашла.

Разве уборка с целью возбуждения — это чертовски характерно для Девы? Потому что именно в этом я сейчас и нахожусь. Я могу убрать весь этот чертов спортзал, и это меня не насытит.

— Да, — я невозмутимо отвечаю Уинтер, пока Саммер неловко ерзает на месте, Виви радостно лепечет у нее на руках.

— У меня была назначена сессия с каким-то парнем Максом.

Я стону и закатываю глаза. Ни за что.

Саммер бросает на меня взгляд, а я смотрю на нее своими лучшими щенячьими глазами.

— Каким-то образом расписание изменилось. Все будет хорошо. Тео знает это от и до.

— Я не буду платить за то, чтобы он занимался со мной. У него даже нет сертификата.

Я подавляю смех. Тинк злится.

— Я плачу. Я прошел курс в межсезонье. Но тебе не нужно платить. Я сделаю это бесплатно.

Глаза Саммер метаются между нами. На ее лице борьба веселья и нервов, она подпрыгивает на месте, явно не зная, что с собой делать.

— Тео настоял, чтобы это был он..

— Саммер, — перебил я ее. — Ты можешь идти. Я поговорю с Уинтер.

— Не говори ей, что делать. Это ее спортзал. Я ее сестра. И это должно быть моим свободным временем.

— Ладно! На этой ноте у нас с Виви свидание с ванной и ее резиновыми уточками. — Тон Саммер слишком яркий, улыбка слишком натянутая.

Уинтер поворачивается к ней.

— Ты на его стороне?

Голова Саммер наклоняется, и ее глаза блуждают по лицу Уинтер.

— Нет, Уин. Я на твоей стороне. Это пойдет тебе на пользу. Иди и позаботься о себе. У меня твоя девочка.

Она смотрит на нас обоих, когда говорит «твоя девочка», и делает вид, что машет рукой и мне, и Уинтер, прежде чем развернуться и выйти из спортзала.

— Я не хочу тренироваться с тобой, — заявляет Уинтер, не смотря в мою сторону.

— Что еще ты предпочла бы сделать вместо этого?

Глаза Уинтер закатываются, как будто я ее утомляю, но в ее тоне нет злобы, когда она говорит: «Я тебя ненавижу».

Из глубины моего горла вырывается смешок, и понимающая улыбка касается моих губ. Она не ненавидела меня, когда потянула меня на себя.

— Разве ты не поняла, что это меня совсем не останавливает?

Она усмехается, отворачиваясь, чтобы осмотреть зал. Различные тренажеры и гантели загромождают пространство в каком-то организованном хаосе, но в таком большом городе в это время ночи тихо. Групповые занятия закончились, и осталось всего несколько отстающих.

— Я могу снова отвести тебя на текилу.

Ее плечи напрягаются.

— Да. В прошлый раз все закончилось так хорошо.

Я подхожу к ней, любуясь изящной колонной ее шеи. Она всегда держит голову так высоко. Я восхищаюсь этим в ней. Никакого стыда, как будто мнение окружающих не имеет для нее значения — хотя я знаю, что оно имеет значение. Она сильная.

— Я думаю, все закончилось довольно хорошо.

Я провожу пальцем по впадине, которая проходит через центр ее спины, прямо по позвоночнику. Она вздрагивает, но не делает движения, чтобы отстраниться. Я наклоняюсь вперед и шепчу ей на ухо.

— Я все еще думаю о том, как прижимал тебя к тому окну. Как ты дрожала, когда я —

— Я не это имела в виду. — Она сглатывает, глаза полны гордости. Я вижу, как кончик ее языка скользит по губам.

— Ты имеешь в виду Виви? Потому что я думал, что нет ничего сексуальнее, чем эта ночь. Пока я не увидел тебя с ней.

С ее губ срывается тихий всхлип, и она отходит.

— Да, конечно. Пока ты не решишь, что хочешь меня обменять и сойтись с какой-нибудь крольчихой-бимбо с порноголосом и дать Виви новую мачеху.

— Что? — Я хмурюсь, когда она наконец поворачивается ко мне, оглядываясь, чтобы проверить, не наблюдает ли кто-нибудь за нами.

Она фыркает.

— Мне приснился сон. Она была горячая. Я имею в виду, хорошая для тебя. Это просто заставило меня понять, что все может осложниться. Мне придется поделиться Рождественским утром...

— Со мной и моей женой-бимбо? — Я закатываю губы, чтобы сдержать смех.

— Да! — Она выбрасывает руки, раздражение исходит от нее волнами.

— Можешь дать мне демо этого порноголоса?

Уинтер меняет выражение лица, хлопая ресницами так быстро, что кажется, что что-то застряло у нее в глазу.

— О, Тео, стульев не осталось. Могу ли я потереться своей задницей о твои колени на Рождество? — издевается она, и я больше не стараюсь сдерживать смех.

— Это то, что она сказала?

— В общем. Перед тем, как тереться о тебя.

— Это звучит как довольно хороший рождественский подарок.

Ее губы дергаются. Этот разговор нелеп, и она это знает.

— Ты, черт возьми, худший.

— Ты та, кто злится на меня за то, что я сделал во сне.

— Я не злюсь на тебя. — Она скрещивает руки. — Я злюсь на будущее.

— Не злись. Обещаю, это не то, что принесет будущее.

— Ладно, я злюсь на тебя за то, что ты сорвал мою тренировку с тем, кто не пристает ко мне постоянно. Зачем ты это сделал?

Я качаю головой, проносясь мимо нее через турникет и на пол спортзала. Лучше быть с ней честным, чтобы она не путалась в том, чего я хочу.

— Потому что я единственный, кто будет класть свои руки на тебя в этих тесных гребаных штанах, Тинк.

Уинтер лежит на скамейке перед длинным рядом зеркал. Стойки с гантелями выстроились в нижней части стены перед ней. Ее колени согнуты, ее кроссовки опираются на край серого кожаного сиденья, а ее ладони прикрывают лоб, когда она смотрит в потолок.

Я беспокоился, что я слишком много ее нагружал, но мы не стали напрягаться. Я показал ей тренажеры, которые она может использовать в свободное время, чтобы медленно вернуться к занятиям. Именно на травяном полу все пошло наперекосяк.

Я начал с позы планки, установил слайдер под каждую ногу и заставил ее использовать корпус, чтобы подтянуть ноги к себе, приподнявшись в форме буквы V. Затем она отвела руки назад и начала все сначала.

Сначала она казалась неустойчивой и с трудом справлялась с упражнением. Но она не сдавалась, и я поддерживал ее, где мог. Рука на ее бедре. Один плоский на ее голой спине, где ее майка задралась.

Вот почему я зашел в компьютерную систему и изменил ее сеанс, чтобы быть со мной. Ни за что на свете я не буду сидеть дома, пока какой-то Роид Обезьяна будет водить руками по ней под предлогом помощи в тренировке.

Когда я снова стянул ткань, чтобы прикрыть ее, она сорвалась. В мгновение ока она упала на колени и перевернулась в положение стоя.

— Да. Мой корпус отстой после беременности. Не нужно его втирать. Я закончила теперь. Я пойду растягиваться.

И с этими словами она ушла, не оглядываясь. Если бы она потрудилась посмотреть, то увидела бы, как я пялюсь на ее задницу.

Я решил не толкать ее и начал убирать спортзал перед закрытием.

Убирая тарелки, которые люди разбросали по всему залу. Протирая точки касания. Прощаясь с посетителями, когда они выходят за дверь.

И все это время Уинтер лежала на скамье для силовых упражнений, не двигаясь. И определенно не растягиваясь.

Я решаю подождать ее и дать ей возможность насладиться моментом, который ей нужен. Когда я проскользнул за стойку регистрации и выключил музыку, последний парень здесь вышел из примерочной. Он резко повернулся в сторону Уинтер и медлил, прежде чем подойти к ней.

Он закинул сумку на свое мясистое плечо и наклонил голову над ней. Мне не нравится, как он на нее смотрит. И я ненавижу, как он говорит:

— Привет, — с этой глупой, застенчивой улыбкой, словно он не пялился на нее всю ночь.

— Ты в порядке?

— Нет, — отвечает Уинтер, заставляя мой желудок сжаться.

Он приседает у ее головы, словно она приглашает его поговорить с ней еще подробнее.

— Я видел тебя здесь вчера.

Мои ноги двигаются, прежде чем я понимаю, что делаю. Все, что я знаю, это то, что я не хочу, чтобы он возвышался над ней, пока она лежит вот так. Я не хочу, чтобы его глаза были на ее теле. Не сегодня, не вчера. Я хочу, чтобы он ушел.

— Думал, что когда-нибудь мы могли бы...

Уинтер даже не поворачивает голову, чтобы посмотреть на парня.

— Черт, как бы мне хотелось, чтобы у меня была твоя уверенность. Моя жизнь была бы совсем другой.

Я резко останавливаюсь в нескольких футах от того места, где его массивная спина тянется к его майке.

— Простите?

— Я только что сказала вам, что я не в порядке, поэтому вы приглашаете меня на свидание? Если бы я не хотела так отчаянно, чтобы вы оставили меня в покое, я бы спросила, какой логический скачок привел вас к выводу, что это правильный путь.

Он встает, уши немного розовые, как будто она его смутила.

— Я... Я просто подумал...

— Эй, приятель. Мы закрыты. Пора выходить.

Может, он заслуживает шанса защитить себя. Уинтер может быть суровой, но я также иррационально рад видеть, как он терпит неудачу.

Он не может справиться с ее когтями.

Не так, как я могу.

Его густые брови сходятся над его выдающимся лбом.

— Я думаю, что-то не так с ней. — Он указывает на Уинтер, которая все еще не двигается, и, надо отдать ему должное, он выглядит обеспокоенным.

— Да. — Мои губы дергаются, когда я смотрю мимо него на Уинтер, которая сердито смотрит на меня за согласие с ним. — Я знаю, что так. Вот что мне в ней нравится.

Его глаза расширяются, и на его лице расцветает понимание.

— Извини, чувак. Увидимся завтра.

Я киваю ему и упираюсь руками в бедра, не сводя глаз с Уинтер. Теперь она намеренно избегает моего взгляда. Я это вижу по напряженному положению ее челюсти и пульсирующей на шее вене.

Когда дверь захлопывается, Уинтер вздрагивает, и я вижу, как легкий румянец покрывает ее высокие скулы.

— Уинтер. Посмотри на меня.

— Нет, спасибо. — Ее челюсть хлопает. Такая упрямая. Напоминает мне о том, как я уговаривала Виви успокоиться прошлой ночью. Должна усвоить это от ее мамы.

— Мне выключить свет и оставить тебя здесь?

— Ну, ты уже отточила часть «оставить меня одну». Зачем останавливаться сейчас?

Всего через пару шагов я оказываюсь позади нее, приседая у изголовья скамьи, одной рукой нежно обхватываю ее горло, глядя ей в лицо.

— Ты как будто забыла, что мне нравится, когда ты на меня шипишь, Уинтер.

Ее большие голубые глаза устремляются на мои.

— Скажи мне, что ты делаешь.

— Лежу здесь. — Она выстреливает словами из своих губ, словно снарядами.

— Зачем? — Моя рука сжимается, пальцы сжимают ее подбородок, чтобы откинуть ее голову назад и заставить ее посмотреть на меня.

— Гравитация.

— Гравитация?

— Потому что, если я сяду прямо, слезы потекут. И я не плачу.

Я замечаю это тогда, блеск ее глаз, то, как они наполняются, когда я смотрю. Моя грудь сжимается от этого зрелища. Ее лицо — окно во все ее чувства.

— Я сейчас не в своей лучшей форме, Тео. Я в плохом настроении. Я зла, и это даже не имеет смысла. Ты должен оставить меня в покое.

— Знаешь, что я думаю, Уинтер? — Мой большой палец гладит ее пульс точку.

— Нет, но я уверена, ты мне все равно расскажешь.

— Я думаю, люди ошибочно принимают тебя за плохое настроение, когда ты просто перегружена. Я думаю, тебе нужно было полежать здесь несколько минут, когда ты никому не нужна. Я думаю, ты перевозбуждена, и даже лучшим из нас нужно некоторое время, чтобы собраться с мыслями.

Она кивает, губы сжимаются, и одинокая слеза скользит по ее щеке, я почти мгновенно смахиваю ее большим пальцем.

— Я не...

— Я знаю. — Я торжественно киваю. — Я почти уверен, что это течь в потолке.

Теперь она фыркает, качая головой, закрывая лицо руками.

— Почему ты так добр ко мне?

— Мы это уже проходили. Это потому, что ты мне нравишься.

— Это было полтора года назад. — Ее руки опускаются на мою руку, но не для того, чтобы оттолкнуть меня. Они остаются там.

— Ну, тебя трудно забыть. И дело в том, что ты мне нравишься еще больше.

— Так вот почему ты продолжаешь надевать на меня мою одежду?

Я все еще.

— Что?

— Тогда ночью ты бросила на меня один взгляд и стянула мою ночную рубашку обратно. Сегодня ты снова меня накрыл. Такое ощущение, что тебе не нравится то, что ты видишь.

С рычанием я толкаю ее сесть, перекидываю ногу через скамейку и сажусь на сиденье позади нее. Одна рука вокруг ее ребер притягивает ее прямо к себе, и я вижу ее шокированное выражение в отражении зеркала.

— Не нравится то, что я вижу? — Ее спина прижата к моей груди, пульс вибрирует по ее телу. — Уинтер, ты понятия не имеешь, что я вижу. Ни черта не понимаю, как сильно я стараюсь не быть еще одним человеком, которому что-то нужно от тебя. Я отдаю приоритет тому, что жизнь подкинула нам за последние несколько недель. Я пытаюсь дать тебе то, что тебе нужно. Но если ты думаешь, что мне не нравится то, что я вижу, то это не мне нужно проверять голову. — Я провожу по ее хвостику сбоку от шеи и целую ее тонкое плечо. — Потому что твое благополучие быстро стало моим приоритетом номер один.

— Почему? — Ее прерывистое дыхание разносится эхом по тихому спортзалу.

— Потому что я чертовски тебя обожаю. Ты что, не обращала внимания?

Она дрожит, и я вижу, как тонкие волоски на ее затылке встают дыбом, когда я дышу ей на кожу.

— Почему?

— Почему я тебя чертовски обожаю?

— Да. И если ты скажешь, что это потому, что мое тело совершило чудеса, вырастив и родив ребенка или что-то в этом роде, клянусь, я встану и уйду отсюда.

Я ухмыляюсь, глядя на наше отражение в зеркале, она вся свирепая и раскрасневшаяся, но также расслабляющаяся обратно ко мне. Маленький знак доверия от женщины, которая не легко доверяет.

Тот, который я не упущу.

Я провожу пальцем по ее тонкой шее.

— Вот эта линия. Ты ведешь себя как королева. В этом изгибе есть что-то, маленькие волосы. — Я щипаю волосы и слегка дергаю их, вызывая у нее вздох. — Иногда, когда солнечно утром, свет через окно гостиной выхватывает все эти маленькие пряди, которые в итоге выглядят как нимб.

Она смотрит на меня в зеркало.

— Можно мне продолжать прикасаться к тебе? — Я тру свою щетину о ее плечо, прежде чем поцеловать ее на шишке, где крепится ключица.

Она кивает, сглатывая. Ее ответ «Да» — шепот.

— Мне нравятся твои ключицы. — Моя левая рука сжимает ее бедро, а моя правая погружается под ее руку и на ее грудь, чтобы я мог проследить линию костей, обрамляющих его. — Моя теперь всегда будет выглядеть немного кривоватой. Но если это та цена, которую мне пришлось заплатить, чтобы привлечь твое внимание... Я бы сам сломал другую.

— Странно. Но ладно.

Моя рука взлетает вверх, и я прижимаю указательный палец к ее плюшевому рту, нежно обхватывая ее челюсть.

— Мне нравятся твои губы. Этот умный гребаный рот. Мне нравится яд, который он извергает. Мне особенно нравится, как он выглядит обернутым вокруг моего члена.

Она стонет.

— Тебе это тоже понравилось, не так ли? — Ее тело сжимается, и я сжимаю ее бедро, прежде чем провести кончиками пальцев по внутреннему шву ее леггинсов. — Я знаю, что тебе понравилось.

— Я...

Я закрываю ей рот свободной рукой.

— Не трудись спорить со мной. Это заводит меня, и я не прочь перевернуть тебя и трахнуть прямо здесь и сейчас. — Я вжимаюсь в ее поясницу, мой член уже напрягается перед моих шорт.

Я вижу, как меняются ее глаза в зеркале. Вместо слез они наполняются жаром. Тоской.

Все еще прикрывая ей рот одной рукой, я просовываю другую под свободную майку, которую она носит. Она не делает никаких попыток вырваться из моих объятий. Ее спортивный бюстгальтер тугой, но это меня не останавливает.

— Я люблю твою грудь. — Я беру в ладонь сначала один, потом другой, прежде чем ущипнуть сосок. — Твои соски так легко твердеют. Они такие чувствительные. — Я щипаю еще раз, и ее глаза закрываются. — Я знаю, что та пустая трата времени, за которого ты вышла замуж, не знал, как заставить тебя кончить. Но я знаю. И я уверен, что смогу сделать это, поиграв с ними в одиночку.

Ее голова откидывается мне на плечо, спина выгибается, когда она прижимает свою грудь к моей руке. Я чувствую, как она возвращается к жизни. Для меня.

Я отпускаю ее сосок и скольжу рукой по ее животу, в ее эластичные штаны. Я иду прямо к ее ядру, проводя пальцем по ее влажной плоти, прежде чем засунуть его внутрь. Она зажимает мой палец и пытается закричать, но звук заглушает моя ладонь.

— И это. — Я ввожу его в нее и вывожу из нее пару раз. — Ты. Мне нравится, как ты выглядишь насаженной на мой член. Открой глаза. Посмотри в зеркало.

Я добавляю второй палец и погружаюсь в ее влажное тепло, наблюдая, как ее ресницы распахиваются, встречая мой взгляд.

— Посмотри на нас. Как я мог, черт возьми, не обожать это? Мне нравится твое лицо, когда ты разваливаешься для меня. Я все еще единственный мужчина, который смог трахнуть тебя правильно, Уинтер?

Ее голова движется в неглубоком кивке, ее ноги раздвигаются шире, чтобы предоставить мне более глубокий доступ.

— Спорим, я мог бы заставить тебя кончить на моих пальцах, просто описывая, как ты прекрасна для меня сейчас. Какая ты, черт возьми, идеальная. — Я царапаю своей щетиной раковину ее уха и понижаю голос. — Но это было бы позором, когда у тебя есть такая красивая киска, которую я могу съесть, не думаешь?

Она тяжело дышит, ее грудь вздымалась и порозовела. И, как и прежде, ее ледяная наружность тает и покидает эту женщину. Эту уверенную, удивительную женщину, которая занимала мой мозг и мое тело уже больше года.

Я убираю руку с ее рта, и мы смотрим друг на друга в зеркало несколько секунд. Мои глаза почти черные, а ее кажутся почти светлее. Ярче. Более яркими.

— У тебя нет т…

— Ты все еще не слушаешь. — Я встаю и обхожу скамейку, подходя, чтобы встать на колени у подножия с понимающей ухмылкой. Уинтер выглядит взволнованной, когда она оглядывается. — Мне нравится все, что я вижу. Я хочу тебя.

Ее горло работает, и она опускает мой взгляд. Я знаю, что внутри нее есть жестокий голос, заполняющий ее голову дерьмом, которое не является правдой.

— А что, если кто-войдет?

— Пока я держу голову между твоих ног, мне все равно, кто смотрит.

Ее рот открывается от шока.

— Я не знаю, что за странное дерьмо ты вытворяешь на трассе, но...

— Какое странное дерьмо? — Я изогнул бровь, глядя на нее. — Единственное «странное дерьмо», которое я делал, это воздерживался от прикосновений к кому-либо вообще. А ты сидишь здесь в этой обтягивающей одежде, — я тянусь к поясу ее брюк и дергаю, — смотришь на меня этими пытливыми глазами, которые трахают меня, разрушая мое самообладание. Как будто ты умоляешь меня войти в тебя.

Ее леггинсы и нижнее белье достигли точки, когда ей нужно будет поднять бедра, чтобы я мог опустить их еще ниже. Но задница Уинтер остается на скамье, руки за спиной.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что вообще не прикасался ни к кому?

Кот вылез из мешка, я думаю. Может, стоит признаться.

— Я имею в виду, что я исправился.

— Зачем?

Я фыркнул и задержал ее взгляд, желая, чтобы она действительно услышала это.

— Потому что я хотел быть тем парнем, который мог бы заполучить тебя не только на одну ночь.

Ее взгляд блуждает по моему лицу.

— Ты имеешь в виду кого-то вроде меня?

— Нет, Уинтер. Я имею в виду тебя. Вот почему я отказался от своего старого телефона. Вот почему у меня твой номер на новом. Я собирался позвонить тебе. Тебе нужно было время, чтобы восстановиться, а мне нужно было время, чтобы вырасти в того, кто заслуживает тебя. Я выжидал, был терпеливым.

Ее дыхание становится быстрее, сильнее — прерывистее, когда она смотрит на меня. Это как я вижу, как части головоломки встают на место, вижу, как ее мысли жужжат. Вот почему я тянусь к ее бедрам и тяну ее к себе, беря по ходу дела за талию ее брюк. Ее руки падают мне на плечи, когда я поднимаю на нее глаза и ухмыляюсь, грубо дергая за эластичные брюки, которые теперь не более чем тонкая ткань, мешающая мне.

— Я больше не буду терпеть, Тинк. Я иду за тем, чего хочу. Прямо сейчас.

Я часто думала о той ночи с Тео. Ладно, я была одержима этим. И я была уверена, что представляла, как ему нравится заниматься со мной. Сначала я чувствовала себя виноватой.

— Все в порядке, тебе не нужно, — сказала я, хватая его за волосы, пытаясь поднять его обратно.

Он рассмеялся, и я почувствовала глубокий рокот, который пронзило мое нутро. Глаза его сверкнули, он посмотрел на меня из-под моих ног.

— Я знаю, что мне не нужно, Тинк. Но я действительно, очень хочу.

Я никогда не чувствовала себя такой голой, как когда его взгляд был устремлен на самую интимную часть меня.

Я была не со многими мужчинами. Я была слишком занята учебой, а затем работой.

И я определенно не была ни с одним мужчиной, который ел мою киску с улыбкой. Что он и сделал.

Той ночью у меня был первый оргазм, когда ухоженная щетина Тео Сильвы терлась о внутреннюю поверхность моих бедер. Мне должно быть грустно, что мне потребовалось двадцать восемь лет, чтобы пережить этот момент, но я не грущу. В этом было что-то поэтичное. Незабываемое. И прямо сейчас я возвращаюсь в то самое место, когда Тео стаскивает с меня леггинсы, словно не может ждать ни секунды.

— Я только что потренировалась, — фыркаю я, прежде чем внутренне отругать себя за то, что пытаюсь испортить этот момент, когда я знаю, как это приятно. Как сильно я хочу этого.

В ответ я получаю глубокий, насмешливый смешок Тео. Он раздвигает мои ноги и смотрит на меня сверху вниз. Яркие галогенные лампы не оставляют мне места, где можно спрятаться.

— Ты едва вспотела. Это значит, что я недостаточно тебя тренировал. Но теперь я это сделаю.

Подушечки его пальцев скользят по внутренней стороне моих бедер, оставляя мурашки на своем пути.

— Кто-то может войти, — снова говорю я.

Я ненавижу себя. Почему я просто не могу заткнуться и наслаждаться хорошими вещами?

Он кивает, наклоняясь вперед и проводя языком по всей длине моей киски. Глубокое, удовлетворенное «Ммм» срывается с его губ.

— Надеюсь, так и будет, Уинтер. Я надеюсь, у нас будет целая гребаная аудитория, которая будет смотреть, как сильно я собираюсь заставить тебя кончить.

Мое сердце бьется так быстро, что я клянусь, что чувствую вибрацию груди. Почему это звучит так хорошо? Почему этот мужчина так дик во многих отношениях?

И так чертовски мил? Я не могу за ним угнаться.

Нет ничего вежливого или клинического в том, как он поднимает мои ноги и упирается одной ногой себе на плечо.

— Единственный способ, которым я не буду есть эту киску, — это если ты скажешь мне остановиться, Уинтер.

Я смотрю на него. Пульс колотится. Грудь тяжело вздымалась. Губы приоткрыты.

И я ничего не говорю.

Я киваю.

И так же, как и все эти месяцы назад, он ухмыляется мне в самое сердце, а затем прижимается, словно я ему нужна больше, чем воздух, которым он дышит.

Нет никаких осторожных движений языком, никаких сдерживаний. Он пожирает меня, и края моего зрения размываются. Мои руки тянутся над головой, сжимая скамейку, чтобы удержать себя.

Тео не страдает от такого беспокойства. Его руки блуждают по всему моему телу.

Поглаживание. Сжимание. Он не сдерживается со мной. Не относится ко мне, как к ломкой или как к тому, что мне нужно сломаться.

Он относится ко мне, как к идеальной. Неотразимой. Достойной.

Одной рукой обхватив мое дрожащее бедро, он подносит другую к моему центру и направляет два пальца в меня с болезненной медлительностью. Его язык неторопливо проводит по моему клитору, словно ему больше негде быть.

Как будто его мысли не в миллионе других мест.

Я предвкушаю медленное растяжение, наполненность, которая сводит меня с ума. Терпеливые поцелуи, которые он прижимает к моим бедрам, к моему животу.

— Блядь, Тео.

— Каково это, Уинтер?

Я отвечаю хнычущим мычанием, впиваясь пальцами в липкое сиденье.

Я держусь изо всех сил, как будто я нахожусь на грани чего-то, что ужасает меня. Мой мозг слишком полон, мое сердце слишком сбито с толку. Все эти ощущения сбивают меня с толку. Они разрывают меня на части, пока я не превращаюсь в лужу, с которой играет Тео.

Его пальцы вытягиваются, и я чувствую свою влажность, когда он размазывает ее по моим губам.

— Недостаточно хорошо? — бормочет он. — Полагаю, мне нужно усилить свою игру.

Моя спина выгибается, и я вскрикиваю, когда он толкает меня третьим пальцем или четвертым. Я даже не знаю, и я не собираюсь смотреть. Все, что я знаю, это то, что это ощущается как что-то очень.

— Каково это сейчас?

— Так чертовски хорошо. — Слова вырываются из моих губ. — Не останавливайся.

Я слышу его довольный рык, но не отрываюсь взглядом от потолочных балок и подвесных промышленных светильников. Если я сейчас посмотрю ему в глаза, это может заставить меня вспыхнуть.

— Как я могу остановиться, когда мне нравится, как ты выглядишь, когда мои пальцы засунуты в тебя?

Жар обжигает мои щеки, и мои бедра подпрыгивают к нему. Непроизвольно. Или, по крайней мере, так я себе говорю.

Мой мозг покинул здание. Теперь есть только мое тело. И мое тело хочет Тео Сильву. Я сдаюсь и отпускаю скамейку, тянусь к нему. Мои пальцы запутываются в его густых волосах.

И, как и прежде, мое тело загорается для него. Я вжимаюсь в его рот, и он встречает мои толчки с таким же рвением.

Он пронзает меня своим языком, трахает меня пальцами и принимает странный укус моей сверхчувствительной плоти всякий раз, когда я приближаюсь к краю. Мое тело взлетает, когда он долго и крепко тянет мой клитор, грубо вталкивая в меня пальцы.

— Тео. — Я тяну его за волосы. — Тео, я сейчас кончу.

Он отстраняется на мгновение, и я наконец встречаюсь с его темными, дикими глазами, полными похоти.

— Нет. Ты не кончишь, помнишь?

Он выглядит таким самодовольным.

— Продолжай. — Я игнорирую его укол, скуля и пытаясь притянуть его лицо книзу. Действуя так же отчаянно, как и чувствую.

— Признай это. — Его пальцы снова двигаются.

Моя голова снова опускается на скамейку.

— Признай что? — Я заикаюсь, когда он сгибает пальцы внутри меня и попадает в точку, от которой у меня мелькают звезды.

— Что ты приходишь только для меня. И что тебе это чертовски нравится. Все это рычание. Все это неподдельное созерцание ногтей. Все эти хмурые взгляды. Они все исчезают, когда мое лицо у тебя между ног. Я могу трахнуть тебя с удовольствием, не так ли, Уинтер?

— Я тебя ненавижу. — Я смотрю на него, но в них нет злобы. Как она может быть, когда он прав?

Его пальцы толкаются и скручиваются, и мое тело склоняется к нему, как обманчивая маленькая шлюха.

— Признай это. Тогда я позволю тебе кончить. Скажи мне, что мне нужно услышать.

Что ему нужно услышать? Я задыхаюсь, тело напряжено. Я взвинчена до такой степени, что могу взорваться.

Итак, я признаюсь в этом, как ему, так и себе.

— Тео, я кончаю только для тебя и...

Он не дает мне закончить, прежде чем снова начинает пожирать меня, и через секунды я взрываюсь. Как я и предсказывала.

Горячая волна прокатывается по моему телу, и я отдаюсь ей.

Бьюсь в жару. Наслаждаюсь ощущением мужчины, которому нравится заставлять меня кончать, нравится смотреть, как я распадаюсь на части для него.

Он не толкает меня слишком далеко. Он не отстраняется слишком рано. Он так чертовски хорош в этом.

Так чертовски хорош со мной.

Я не просто кончаю. Я распадаюсь на части. Я чувствую, что могу развалиться навсегда, снова и снова, под поклоняющимися руками Тео Сильвы.

Что является ужасающей перспективой, потому что я уже ломалась раньше.

И никто никогда не помогал мне собрать осколки.

Я ожидала большего после того, как он опустился на меня. Но он поднял мои штаны и аккуратно натянул их на лодыжки, словно одевал ребенка. Я наблюдала за ним, ловкие руки, вены на предплечьях — одно из тех, которое, вероятно, все еще должно быть на перевязи — и выражение удовлетворенной сосредоточенности на его лице.

— Ты не хочешь, чтобы я... — Я замолкаю, вращая запястьем, чтобы объяснить ход своих мыслей, и понимаю, что чувствую себя немного смущенной. Немного потерянной для слов.

Немного не в своей тарелке.

Что он сделал? Что он сказал? Они не должны были казаться такими важными, но они были. И это меня напугало. Он больше не просто какой-то горячий однодневный секс. Он отец нашей маленькой девочки. Я буду связана с ним на всю оставшуюся жизнь, хочу я этого или нет.

Хочет он меня или нет.

Это может быть всем. Или это может быть самой большой катастрофой в моей жизни.

Поэтому, когда он ухмыляется, пронзает меня взглядом, пока я поправляю свой испорченный хвостик, и говорит: «Нет. Я в порядке», мой разум сходит с ума.

Он хватает меня за подбородок и крепко целует в губы, прежде чем отвернуться, чтобы закончить закрывать спортзал. Я пробую себя на вкус, но все, на чем я могу сосредоточиться, — это эти два слова, эхом отдающиеся в моей голове.

Я в порядке.

То есть, его это тоже удовлетворило?

Или типа «Фу, нет, спасибо»?

Он потратил бесчисленное количество минут, разглашая все, что ему нравится во мне. Кажется, маловероятно, что он не захочет сделать больше. И все же, именно к этому мой мозг приучен.

Мой отец выбрал кого-то другого.

Мой муж выбрал кого-то другого. Он выбрал мою сестру.

И я не обижаюсь на нее за это. Я обижаюсь на себя, потому что что во мне такого глубоко нелюбимого? Я чувствую, что нахожусь на постоянной миссии выяснить это одно. Я не обижаюсь на это. Мне просто нужно знать, что это, чтобы я могла это исправить.

— Готова? — голос Тео пугает меня. Я резко поднимаю голову к нему со места, где я сижу на скамейке, погруженная в свои мысли. Его глаза облизывают меня сверху донизу, и мое предательское тело вздрагивает в ответ.

Я киваю в ответ, отчего на щеке Тео появляется раздражающая ямочка. Он сдерживает ухмылку, но все равно подмигивает.

Внутри у меня все переворачивается. Каждый раз, когда он это делает, я вспоминаю, как он накачивал газ в ту ночь, когда мы с ним познакомились. Тогда он был горяч, но с течением лет он снова изменился. В свои двадцать восемь он больше мужчина, чем мальчик. Его плечи кажутся шире. Он более угловатый, более точеный, более... подавляющий. И в нем есть зрелость, мудрая черта, которую я нахожу утешительной. Он игривый, но не легкомысленный. Веселый, но надежный.

Если бы мне пришлось трахнуть незнакомца и забеременеть, я бы выбрала хорошего. Если бы не что иное, у Вивьен будет отличный отец в ее жизни.

— Я убил несколько мозговых клеток, доктор Гамильтон?

Я понимаю, что просто стою в теперь уже темном спортзале, уставившись на Тео, словно это мой режим по умолчанию.

Тео тянется к моей руке, и я беру ее. Мое тело движется к нему, даже не задумываясь об этом. Даже не признавая, что хочу этого.

Его теплая ладонь мозолистая, доказательство лет, проведенных за висением на канате каждые выходные и поднятием тяжестей в течение недели. Его большой палец скользит по верхней части моей руки, когда он включает будильник и ведет меня в теплую летнюю ночь.

Слыша только хруст наших ног по рыхлому гравию на дальней дорожке, я наконец говорю то, о чем думала.

— Я чувствую, что должна тебе.

— Должна мне что? — Его голос сегодня гладкий и бархатистый, и он касается моей кожи. Это успокаивает меня.

— Секс или что-то еще.

— Или что-то еще? Вот эта часть меня заинтересовала. Что такое «или что-то»? — Он отпускает шутку, не понимая, как мой разум может ее воспринять, перевернуть и скрутить во что-то, чего он никогда не хотел. Как будто он не хотел секса.

— Забавно. — Я смотрю на наши руки, когда он берет свои пальцы и переплетает их с моими.

— Эй. — Теперь его тон менее игривый, и я не могу встретиться с ним взглядом. — Не опускай так голову. Перестань думать о том, о чем ты думаешь, потому что я гарантирую, что это неправильно.

Он останавливается, притягивает меня к себе и поднимает мой подбородок согнутым пальцем.

— Уинтер.

Чернильные глаза и волосы, золотистая кожа; темнота ночи придает ему преимущество.

Я облизываю губы.

— Тео.

— Да, Тинк?

— Я не понимаю, что здесь происходит. То, что ты говоришь. То, что ты делаешь. Все, что произошло. Это не имеет смысла. Я не могу понять.

Он наклоняет голову, как будто пытается понять меня с другой точки зрения.

— Происходит то, что Мисс Независимая встретила парня, который обращается с ней как с принцессой, и она сходит с ума.

Я закатываю глаза.

— Это смешно.

— Ты думаешь, что ты мне что-то должна только потому, что слишком долго встречалась с придурками, которые были ужасными любовниками. Просто расслабься и наслаждайся поездкой. Перестань задумываться об этом. Плюс, мое лицо — это поездка.

Его губы дергаются, и я повторяю его движение.

— Ты сумасшедший. — Я отстраняюсь, пытаясь скрыть свой смех. Но я не отпускаю его руку, когда мы огибаем конец квартала, направляясь обратно к нашим домам.

— Но это милое лицо, не так ли? Если бы тебе пришлось на нем ездить?

Во мне бурлит смех. Он заполняет мою грудь и забивает горло. Он вырывается из меня, как песня, которую я не могу удержаться, чтобы не спеть. Это звучит для меня чуждо, легко и музыкально.

Боже. Я хихикаю?

Его пальцы пульсируют в моих, а затем он тянет меня назад и целует. Его рот наклоняется над моим, и он проглатывает мой смех, словно хочет оставить его себе.

Он создал его, так что, полагаю, будет справедливо, если я верну его ему. Наши пальцы остаются соединенными, а его другая рука с легким тремором касается моей челюсти.

Мягкие губы. Мягкие волосы. Мягкие вздохи. Это не долгий поцелуй, но он душераздирающий. Естественный, как будто он не мог сдержаться.

И не в первый раз за сегодня я чувствую себя желанной.

Когда он отстраняется, я на мгновение закрываю глаза, позволяя этому чувству согреть меня. Потому что оно мимолетно, и я хочу его запомнить.

Мои глаза все еще закрыты, когда он наклоняется и говорит:

— В следующий раз ты будешь ездить на моем лице. Ты будешь просить об этом. Умолять об этом. Даже работать ради этого. Ты скажешь мне точно, чего ты хочешь, и я дам тебе это. Но этого не произойдет снова до того времени. Пока ты не узнаешь, чего ты хочешь. Потому что я хочу тебя, Уинтер. И не только на одну ночь.

С этими словами он переводит мое дыхание и тянет меня за собой по тихой, обсаженной деревьями улице. Мой мозг переключается с беспокойства о Тео на беспокойство о женщине, сидящей на его крыльце.

Я знаю, что не должна.

Он говорит, что я была частью его плана. Но я боюсь в это поверить.

Тео: Мне нужно попросить тебя об одолжении.

Саммер: Конечно!

Тео: Но ты не можешь задавать вопросы.

Саммер: Подозрительно. Но ладно.

Тео: Мне нужно удалить часть твоих записей с камеры видеонаблюдения в спортзале. Можешь показать мне, как?

Саммер: Уххх. Ладно. Могу я сделать это для тебя?

Тео: Нет.

Саммер: Было ли совершено преступление?

Тео: Нет.

Саммер: Хочу ли я вообще знать?

Тео: Я сказал, что не будешь задавать вопросов, а ты уже задала три.

Уинтер из мягкой и легкомысленной превращается в запертую. Когда я смотрю вниз, я вижу ее напряженную челюсть и прищуренные глаза. Я провожу взгляд на женщину, сидящую на моем крыльце, прокручивающую свой телефон.

Женщина, которую я узнаю где угодно.

— Мама? Что ты здесь делаешь?

Уинтер вздрагивает, вырывая свою руку из моей, словно мы два подростка, застуканные за чем-то, чего не следует делать, а не два взрослых человека, у которых есть общий ребенок.

Я мог бы позволить ей отказать, но не могу. Она не привыкла к теплому приему от людей, которые знают о ней только истории.

Судя по тому, что произошло сегодня вечером, она не привыкла, чтобы люди просто любили ее за то, какая она есть. Мне хочется сжечь мир вокруг нас, чтобы исправить несправедливость, которую люди возлагали к ее ногам за эти годы.

Вместо поджога я довольствуюсь тем, чтобы показать ей, как все может быть хорошо.

Показать ей, чего она заслуживает.

— Пришла навестить тебя. Я же говорила, что приду пораньше.

— Правильно, но ты не сказала сегодня. И вообще не назвала мне какой-то конкретный день.

Для моей мамы не является чем-то необычным приходить без предупреждения. Если ее расписание меняется, она внезапно появляется на моем мероприятии, крича громче всех остальных на трибунах.

— Я оставляю за собой право быть властной. Ты мой единственный мальчик.

— Ты делаешь это с Джулией?

— Нет. Но ее жизнь далеко не так интересна. Она даже не рассказывает мне о том, с кем она познакомилась в круизе. Но я знаю, что она это делала, потому что я застала ее за тем, как она тайком входит и выходит ночью. — Моя мама подмигивает мне, щеки округляются в полные круги с ее закрытой улыбкой.

— Так я избавляюсь от тебя? Ничего тебе не рассказывая? — Я шучу, и мы оба это знаем. Вот почему она смеется и оглядывается.

— Сначала меня это бесило, что я не могла найти запасной ключ где-то очевидно. Знаешь, под ковриком у двери, как нормальный человек. Но потом я решила, что воспитала тебя умнее, чем думала, потому что я искала ключ везде и не могла его найти.

Я смущенно ухмыляюсь маме, кладя руку на спину Уинтер, чтобы проводить ее ошеломленное тело через главные ворота и вверх по тротуару.

— Ну, ма, правда в том, что у меня вообще нет нигде спрятанного запасного ключа.

Ее голова откидывается назад на сайдинг дома, чернильно-черные волосы падают за ее спину.

— Да. Я воспитала тебя глупым.

— Это может быть наследственно. — Я подхожу к маме с ухмылкой и беру ее руку в свою, поднимая ее на ноги.

— Этот умный рот. — Она хватает меня за подбородок и сжимает мое лицо достаточно сильно, чтобы мои губы сморщились, затем поворачивает голову, чтобы обратиться к Уинтер.

— Он тоже так к тебе относится? Он всегда был диким и непослушным, но трудно винить его золотое сердце. — Уинтер ничего не говорит, когда мама притягивает меня к себе для объятий. — Мой милый, милый мальчик. Я скучала по тебе.

— Это и есть все оскорбления? Что ты скучал по мне?

Через мое плечо она снова обращается к Уинтер.

— Он тоже нуждается в уходе. Требует много поглаживаний по волосам. Думаю, я слишком много говорила ему, что он был красивым в детстве.

Тихое фырканье раздается позади меня.

— Он только что закончил рассказывать мне, какое у него милое лицо.

— Ладно, вау. — Я отстраняюсь от мамы и отступаю назад, чтобы дать ей и Уинтер четкое представление друг о друге. — Я даже не представил тебя, а ты уже издеваешься надо мной.

— Ты, должно быть, Уинтер. Я так много о тебе слышала. — Моя мама делает шаг вперед, улыбаясь морщинками вокруг глаз — единственный признак ее возраста. Она говорит, что улыбается так много, что от них никуда не деться, поэтому она обнимает их. — Ты мне уже нравишься.

Уинтер моргает на невероятно своевременный комментарий моей мамы.

— Точно так же. Приятно познакомиться.

Она протягивает руку для пожатия, но мама отмахивается.

— Мы не партнеры по бизнесу, а я люблю обниматься.

Мама обнимает ошеломленную Уинтер, руки которой безвольно висят по бокам. Я не могу сдержать подергивание губ. Партнеры по бизнесу.

Эта чертова фраза будет преследовать ее.

Как всегда, глаза Уинтер находят мои. Я расширяю свои, как будто говоря: «Не будь мудаком с моей мамой, обними ее в ответ!»

Я закатываю глаза, но на ее лице появляется легкая ухмылка, когда она поднимает руки и обнимает мою маму в ответ. Это зрелище бьет меня в грудь. Мне интересно, сколько объятий получила Уинтер за эти годы — в детстве. Даже в те дни, когда моя мама думала, что я идиот, она обнимала меня.

Уинтер едва упоминает свою маму. Я знаю, что отношения напряженные.

С ее отцом тоже. И как удар молнии в траву, я немедленно и иррационально ненавижу их обоих.

Моя мама приехала сюда через несколько недель после того, как узнала о Виви, и она живет в провинции от меня. Родители Уинтер живут чуть больше, чем в часе езды, и я их ни разу не видел.

Я так зациклился на том, чтобы ввязаться в этот сценарий, что не сделал шаг назад, чтобы увидеть полную картину за пределами Уинтер, Виви и меня.

Мне не нравится то, что я вижу. Это заставляет меня чувствовать себя защитником по-новому. Мои ладони зудят от желания сделать это для нее лучше. Заставить кого-то заплатить за то, как они с ней обращались.

Уинтер наклоняет голову, отстраняясь от моей мамы, словно видит, как на моем лице разыгрывается внутренняя борьба.

— Ну, Тео сказал мне, что ты умная и потрясающая мама. — Руки моей мамы остаются на плечах Уинтер, когда она отступает, чтобы оценить ее. — Но он забыл упомянуть, насколько он перестарался с тобой.

— Господи. Мам, остановись. — Я тру подбородок и качаю головой. Это так в ее стиле. Она живет, чтобы подшучивать надо мной.

— Я была пьяна, — невозмутимо отвечает Уинтер. Единственное, что выдает ее шутку, — это блеск в ее глазах. — Он выглядел лучше в моих очках для текилы.

Я выдавливаю из себя смех. Если это значит наблюдать, как она чувствует себя так комфортно с моей мамой, я не против, чтобы меня тащили. Я видел, как она трахает меня глазами, не выпив ни капли текилы.

Я знаю, что она хочет меня. Я просто жду, когда она перестанет сходить с ума и осознает это.

— Ты не была настолько пьяна, чтобы не написать контракт на подставке.

В эту игру могут играть двое, Тинк.

Лукавая ухмылка расплывается на ее полных губах. На мгновение мне снится, как они раздвигаются, когда я вхожу в нее. Каждый раз, когда она двигает ими, даже чтобы рычать на меня, все, о чем я могу думать, — это как ее трахнуть.

— Докажи это. — Она скрещивает руки.

Мама отступает назад, поворачивая голову между нами, пока мы обмениваемся многочисленными репликами.

Она выглядит довольной.

Я пожимаю плечами.

— Хорошо, я сделаю это. Мам, давай устроим тебя здесь. Ты сможешь встретиться с Виви утром. — Я поднимаюсь по лестнице, отпираю входную дверь и вкатываю ее чемодан в прихожую. Потому что я знаю свою маму, и она не слишком дерзнет прямо сейчас ворваться туда, чтобы поглазеть на свою внучку. Я устанавливаю границы, прежде чем она подумает, что у нее есть полная свобода действий.

— Уинтер, я так рада узнать тебя получше. Если тебе что-то нужно, просто спроси. Я рада помочь. Я сама дважды делала это, и хотя конечный продукт может быть не идеальным, он мог быть и хуже. Я воспринимаю это как победу.

Большие голубые глаза Уинтер по-прежнему пристально смотрят на мою маму. Если бы я не знал лучше, я бы сказал, что в них есть вспышка замешательства.

— Мне тоже приятно познакомиться, Лоретта. Хотя я вынуждена не согласиться. Твой конечный продукт чертовски хорош. — Ее глаза скользят к моим. — По моему опыту, это возмутительно по-джентльменски.

Моя мать напевает и одаривает Винтер одобрительным взглядом.

— Спокойной ночи, дети, — говорит она, поворачиваясь и исчезая в доме.

Я указываю на Уинтер.

— Ты. Подожди.

— Я не Питер. — Она ехидно приподнимает бровь.

Я усмехаюсь.

— Вообще-то, так и есть. Никто из вас меня не слушает, и вы оба бросаете на меня косые взгляды.

Клянусь, я слышу от нее тихий смешок, когда поворачиваюсь и захожу в дом. После того, как я провожу маму в гостевую комнату, я хватаю свою сумку и лезу в маленький карман на молнии. Кончики моих пальцев задевают мягкий картон, и я поворачиваюсь обратно к входу.

Когда я выхожу на крыльцо, Уинтер стоит у подножия лестницы, разглядывая свои ногти. Этот цвет сладкой ваты дает ей повод для восхищения, когда она делает этот прием, по крайней мере. Это ее фирменный прием, я притворяюсь, что мне скучно.

Это защитный механизм, когда она чувствует себя уязвимой. И если я что-то и узнал о Уинтер за последние несколько недель, так это то, что она ненавидит чувствовать себя уязвимой. Так что это стало для меня главным призом.

Я не хочу менять то, кем она является. Я хочу заслужить эту ее сторону.

— Твоя мама кажется милой. — Она не поднимает взгляд.

— Правда? — дразню я. — Мне кажется, что тусоваться с вами двумя — это значит записаться на мое личное жаркое.

Ее тело вздрагивает от смеха, и она ухмыляется своим ногтям.

— Ты думаешь о том, как хорошо будут смотреться твои розовые ногти, обхватив мой член? Потому что именно об этом я все время думаю, когда вижу их.

Теперь ее глаза метнулись к моим.

— Серьезно?

— Да. Тебе просто нужна подходящая помада, чтобы я мог представить, как твои губы будут выглядеть...

Она бросается вперед, прижимая палец к моим губам, чтобы остановить меня. Ее глаза застревают там, слегка вспыхивая. Уинтер не инициировала никакого физического контакта между нами, и мне интересно, понимает ли она это сейчас.

Что она так легко потянулась ко мне.

Ее палец двигается, но не отстраняется. Вместо этого остальные присоединяются, чтобы нежно погладить мою щетину. Она никогда не встречается со мной взглядом, просто наблюдает, как ее пальцы скользят по мне. Раковина моего уха. Линия моей челюсти. По моему кадыку.

В том, как она касается меня, есть благоговение, и я не стыжусь признаться, что наслаждаюсь этим. Волосы на моих руках встают дыбом. Мое сердце колотится о ребра, тянется к ней.

Она производит на меня самое сбивающее с толку и поглощающее воздействие.

Ее взгляд опускается на переднюю часть моих шорт. Эластичный материал не скрывает, как мой член выпирает, когда она касается меня.

— Ты думаешь обо мне, когда дрочишь?

Исходя из ее уст, этот вопрос застает меня врасплох. Она редко бывает такой прямой, обычно выбирая более сдержанную подачу.

Я беру ее за руку, убирая ее пальцы от того места, где они теребят V спереди моей футболки. Поцеловав ее в центр ладони, я признаюсь:

— Я думаю о тебе все время. — Ее дыхание становится тяжелее, когда мой язык высовывается на ее кожу. Я отстраняюсь и смотрю ей в глаза. — Но особенно когда дрочу.

Она смеется в ответ, но хрипло.

Я поднимаю противоположную руку и вдавливаю подставку, которую я держал так много месяцев назад, в ее ладонь.

Когда она это видит, ее тело напрягается.

— Это что...

Я дарю ей непринужденную улыбку, наклоняясь ближе, чтобы прошептать ей на ухо.

— Я же говорил, что вернусь, чтобы умолять дать мне еще одну дозу.

Затем я целую ее в щеку, делая эту маленькую язычковую штуку, которая ей так нравится.

Она поворачивается и тыкается в меня носом.

Поэтому я обнимаю ее.

Ее руки скрещиваются на груди, когда я прижимаю ее к себе, подставка с нашим контрактом, раздавленным между нами.

И я просто держу ее.

Женщина, которая так чертовски нуждается в том, чтобы ее держали. И я счастливчик, кто может это сделать.

Она прижимает свое лицо прямо к впадинке у основания моего горла и мягко целует ее там.

— Спокойной ночи, Тео.

Она больше ничего не говорит, и как бы мне ни хотелось залезть к ней в голову и разобраться во всех мыслях, которые там роятся, я счастлив от объятий и пожелания спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Уинтер.

Ее губы приподнимаются, когда она отворачивается, избегая моего взгляда. Как будто наше взаимодействие заставляет ее смущаться. Как будто мы два легкомысленных подростка, которые говорят «спокойной ночи» после первого свидания.

Ей некомфортно быть любимой. Боже, я хочу это изменить, но она сама скажет мне, когда придет время. Я думаю, что после того, как она всю жизнь вела себя так, как это устраивает всех вокруг, ей может понадобиться минута, чтобы понять, что подходит ей.

Она уходит, и я сопротивляюсь желанию последовать за ней. Ее ноги в кроссовках тихо ступают по моей дорожке, по тротуару и по ее собственной дорожке. Я выхожу на крыльцо, чтобы она не видела, как я смотрю.

Ее взгляд устремлен на пальцы ног, когда она приближается к дому. Но она не заходит внутрь.

Она садится на ступеньку и поднимает подставку, глядя на нее. Ее пальцы скользят по ней, так же, как они скользили по моему лицу несколько минут назад.

Черты ее лица мягкие, и в этот момент она выглядит моложе. Ее глаза не сжаты, губы не надуты. Вот как она выглядит, когда с Виви.

Счастлива.

Через пару минут она встает и заходит в свой дом. Теплый свет на мгновение проливается на крыльцо, и неслышные шепоты ее и Саммер разговоров проникают в ночь. Через окно я вижу, как они обнимаются.

Три объятия за одну ночь. Неплохо.

Я захожу в свой дом с глупой улыбкой на лице. Моя мама ловит это с того места, где она сидит на диване с эпизодом «Анатомии Грей» в очереди и готовая к просмотру.

— Ты же знаешь, что влюблен в эту девушку, не так ли?

Я плюхаюсь рядом с ней и закидываю руку ей на плечо, готовая погрузиться в самую лучшую медицинскую драму, сидя рядом с одной из моих самых любимых женщин в мире.

— Да, мам. Я знаю.

Тео: А что, если я останусь здесь, как дома?

Уинтер: В Честнат-Спрингс?

Тео: Ага.

Уинтер: В твоем доме?

Тео: Я могу поставить палатку у тебя на заднем дворе, если хочешь. Пригласить тебя на костер и текилу.;)

Уинтер: Не идеально. По соседству может поселиться кто-то дерьмовый. Я могу оказаться с еще худшим соседом, чем ты.

Тео: И кто знает, подстрижет ли он твой газон так, как я. Притворяться, что ты занимаешься садоводством, было бы скучно и бессмысленно, если бы я не наблюдал.

Уинтер: Я не наблюдаю за тобой.

Тео: Ты занимаешься садоводством только тогда, когда я подстригаю газон.

Уинтер: Откуда ты знаешь?

Тео: Потому что я смотрю на тебя.

Громкий визг пронзает мои уши, когда Питер скользит по деревянному полу, словно Том Круз в «Рискованном бизнесе». У Виви пугающе сильная рука. Со своего места на полу она воет на резиновую курицу, хлеща ее через гостиную, пока Питер гонится за ней.

Когда он бросается назад и роняет пищащую игрушку к ее ногам, она хлопает своими пухлыми руками и смеется. Язык Питера вываливается из его рта, где ему удалили зубы. Он так взволнован, что его глаза, кажется, готовы выкатиться из головы.

— Он действительно ужасен, если смотреть на него слишком долго, — бормочет Лоретта, прежде чем сделать глоток кофе. — Тео нашел его на улице во время отпуска в Мексике. Накормил его тако-мясом, а остальное — история. Отказался уезжать из страны без него. Перенес свой рейс и все такое.

Я фыркнула. У этого человека слабость к бродячим.

Сидя на полу в гостиной, я наблюдаю, как Тео пересекает комнату, как это должно быть незаконно. На нем светлые джинсы и белая футболка, он несет тарелку овсяного печенья.

Свежеиспеченного — конечно, он это сделал.

Его наряд не мог быть проще, но я не могу оторвать от него глаз. Я вспоминаю дни, когда он приходил стричь мой газон без рубашки. Пока он дразнит меня своими мускулами, я притворяюсь, что занимаюсь садоводством, и подкрадываюсь к нему из-за своих солнцезащитных очков.

Прошла неделя с тех пор, как он уложил меня на скамейку в спортзале и сделал из меня обед. Я занимаюсь одна с тех пор, как мы с ним познакомились, но он всегда заскакивает в конце, когда я делаю растяжку.

Он приседает рядом со мной и шепчет: «Простите, мэм. Вы продезинфицировали ту скамейку?», указывая на скамейку.

Я хмурюсь.

Он подмигивает.

И мы расстаемся.

Мы вошли в ритм, хотя мы вообще не обсуждали ту ночь. Много всего происходит. Его мама здесь. Он работает в спортзале, пока восстанавливается. Я мчусь на свадьбу своей младшей сестры, где я не подружка невесты. Я чертова подружка невесты.

Роль, которую я все время пытаюсь отдать Уилле, но эта сука только смеется надо мной.

Итак, Тео и я продолжаем кружить друг вокруг друга. У нас возникло своего рода родство. Мое место, его место. Мы идем между ними, и Виви тоже.

Его мама тоже, которая взяла на себя обязанность быть самым теплым, самым полезным человеком, которого я когда-либо встречала. Тео определенно унаследовал свою непогрешимую доброту — легкую улыбку и нежные прикосновения — от нее.

Так почему же я сдерживаюсь?

Потому что он сказал мне, что с той ночи больше никого не было.

Это та чертова подставка под стакан, которая засунута в мой прикроватный столик. Иногда я достаю ее просто чтобы посмотреть на нее.

Это физическое доказательство того, что я ему нравилась даже тогда. Доказательство того, что он не полон дерьма, как все остальные мужчины в моей жизни. Что он думал обо мне с той ночи.

Что Виви и я не обуза в его жизни, как я, кажется, думаю.

Кто бы мог подумать, что дерьмовая, испачканная подставка под стакан с нашими двумя каракулями нацарапанными на ней может так полностью разрушить мои тщательно выстроенные границы?

Я больше не знаю, как себя вести с ним.

Я хочу его почти одержимо. Сейчас между нами все так хорошо, но я боюсь, что все это взорвется у меня перед носом. Я была пешкой между двумя родителями, которые ненавидят друг друга, и подвергая свою дочь тем же осложнениям, я не могу спать по ночам.

Несмотря ни на что, я не могу оторвать глаз от него. Мое тело не приближается к нему. Моя рука не скользит между моих ног в ванной, когда я думаю о нем. Мои чувства к нему стали больше, чем похоть.

Виви снова бросает курицу, и Питер бежит по полу, как старческая пушка, едва избежав стены и ног Тео. Когда он получает игрушку, он делает все возможное, чтобы имитировать льва, убивающего газель. Глаза дикие, голова мотает ею из стороны в сторону. Виви визжит от радости, потому что это ее новая любимая игра с Питером.

— Питер, соберись и верни это. — Я использую свой голос «этот ER-насрал», привлекая внимание Питера на мгновение. С хмурым взглядом на меня, он неохотно возвращает игрушку и выплевывает ее перед Виви.

— Этот пёс не глухой, Тео. Он просто тебя не слушает, — говорю я, когда Тео ставит тарелку с печеньем на журнальный столик передо мной, нежно сжимая моё плечо.

— Откуда ты знаешь? — отвечает он, относя одно печенье своей маме, которая отдыхает в кресле.

— Потому что он меня слушает. А я врач. — Он хватает печенье и передаёт его мне, прежде чем взять одно себе и сесть на диван прямо позади меня. Я чувствую одну из его босых ног у своей задницы.

Я краснею.

Он сидит так близко, и его мама тут как тут. Плюс, он меня съел, а мы даже не говорили об этом.

Я чувствую себя рядом с ним подростком.

— Но ты ветеринар? — говорит он сзади меня, жуя.

— Нет, но...

— Хорошо. Тогда я доверюсь ветеринару.

— Ветеринар подтвердил, что он глухой?

— Нет.

— Так, единственное доказательство в том, что он тебя не слушает?

— Точно. Так же, как и ты.

— Что это должно значить?

Его колено игриво толкает меня в спину, когда Виви поворачивается и ползет к бабушке с большими, блестящими карими глазами.

Глазам ее отца.

— Что мне нужно отвезти вас обоих к ветеринару.

На этот раз фыркает Лоретта, тянется к Виви, широко улыбаясь, притягивая ее к себе для объятий.

— Может, тебе просто нечего интересного сказать, и поэтому они тебя не слушают. Ты когда-нибудь думал об этом, Тео Дейл Сильва?

Я резко поворачиваю голову к Тео и говорю:

— Дейл?

У него суперсексуальное имя, а потом... Дейл?

Он снова толкает меня коленом, но на этот раз он тянется ко мне под волосы и крепко сжимает затылок, отчего все мое тело сжимается. Его голова опускается рядом с моей, а его щетина царапает раковину моего уха, когда он шепчет:

— Перестань быть такой злой со мной. Мне становится жарко, когда ты болтливая. Заставляет меня думать обо всех забавных способах, которыми я мог бы заставить этот рот работать вместо этого. И мне не нужен стояк прямо сейчас.

Мои щеки снова вспыхивают, когда он отпускает меня и откидывается на спинку дивана, как будто между нами ничего не произошло.

Возможно, мне стоит отстраниться от него после этой схватки за пальцы ног, но вместо этого мое тело следует за ним. Я откидываюсь назад на его ноги и наслаждаюсь его жаром и крепостью.

Он и его мама начинают говорить об «Анатомии Грей», и хотя я могла бы присоединиться, мой мозг застрял на том, как приятно опереться на кого-то. Довериться кому-то.

И тут я это понимаю.

Тео Дейл Сильва проник в мое сердце, и у меня никогда не было шанса не пустить его.

— Могу ли я войти? — спрашивает Лоретта после тихого стука в открытую дверь моей спальни.

— Конечно. — Я тереблю предохранитель на задней стороне серьги, наклонив голову перед зеркалом, наблюдая, как она входит в комнату, Виви держит на руках. — Большое спасибо за то, что присматривала за ней, пока я собиралась. Ты спасительница.

— Сегодня ты подружка невесты. Тебе нужно время, чтобы подготовиться. Я просто старая гостья. Плюс, проводить время с внучкой — это не работа.

Я киваю, не зная, что сказать, поскольку мои родители не делают никаких попыток провести с ней время. Или со мной, если уж на то пошло. И у меня сегодня все внутри скручено.

Встреча с людьми. Больше не скрываю отцовство Виви.

Кстати, я до сих пор не рассказала им о Тео.

— Твои родители часто бывают? — Она садится на край кровати, прижавшись к тому, что, как я понимаю, будет нежным допросом. Я не могу винить ее. Я бы сделал то же самое, если бы мой сын оказался в этой сложной ситуации с кем-то.

С тяжелым вздохом я поворачиваюсь к пожилой женщине. Блестящие темные волосы в сочетании с блестящими темными глазами. Нет никаких сомнений, откуда у Виви такая внешность, и как бы меня это ни раздражало, я рад, что она не похожа на мою маму.

— Нет. Когда я объявила о своей беременности, дерьмо попало в вентилятор. — Брови Лоретты вопросительно поднимаются, и я не могу не усмехнуться. — Моя жизнь — мыльная опера.

— Я люблю хорошие мыльные оперы, — отвечает она с озорной ухмылкой.

Не желая мять розовое шелковое платье, я упираюсь задом в подоконник напротив кровати и готовлюсь кое-что объяснить.

— Что Тео тебе рассказал?

— Ну, когда я его спросила, он сказал, что это не его история. Он сказал, что он еще многого не знает, но не хочет заставлять тебя разглашать. Я не разделяю его сдержанности.

Она усмехается, и я усмехаюсь в ответ. Клянусь, любой другой, кто вмешается в мои дела, сразу бы меня вывел из себя, но что-то в Лоретте делает ее просто... изначально не раздражающей.

— Коротко говоря, двадцать шесть лет назад мой отец сделал беременной нашу няню. Она оставила ребенка у него, и это положило начало новой холодной войне в нашем доме. Поэтому он все время защищал мою сестру от моей озлобленной мамы. Не спрашивайте меня, почему они не расстались, потому что я, черт возьми, не знаю. Вместо этого они остались вместе и сделали всех вокруг несчастными. Поэтому я выросла вдали от отца и сестры, потому что меня приписали к маме, когда они выбирали себе команды.

— Уф, — все, что говорит Лоретта.

— Да, уф. Но я выживаю, поэтому я не высовывалась, училась и поступила в мед, как всегда хотела моя мама. В больнице я встретила врача, врача, который лечил мою сестру в подростковом возрасте, когда у нее были проблемы со здоровьем. Я думала, что он красивый и образованный, и не могла поверить, что он мной интересуется. После многих лет не имея ничего для себя, я чувствовала, что он мой. Моя мама была вся в том, чтобы я была с крутым врачом, потому что это делало ее лучше. Как будто я делала больше, чем моя сестра, которая была вечно одинока и «только» училась в юридической школе».

— Ага. — Лоретта кивает, глядя на Виви, которая дремлет под звуки наших голосов после того, как ее только что устроила бабушка.

— Юридическая школа — это место, куда поступают все неудачники.

Я показываю на нее пальцем, как бы говоря: «Да, ты поняла», и продолжаю.

— За исключением того, что оказалось, что Доктор Мечта — это Доктор Придурок. Жуткий хищник, который ухаживал за моей сестрой-подростком и трахался с ней, как только она стала законной. Но мои отношения с ней были настолько напряженными, что она никогда мне не говорила, даже когда я вышла за него замуж, потому что не хотела вызывать еще волны в нашей и без того бурной семье. Она не хотела причинять мне боль.

— Да, мы определенно не хотим сравнивать этого парня с МакДрими.

Боже мой, Тео и его мама с этим МакДрими.

Смеясь, я продолжаю, чувствуя гордость от того, что теперь я могу найти в этом хоть что-то смешное.

— Итак, Ретт узнал от Саммер, и однажды в больнице доктор Душ зашел слишком далеко, разговаривая с ними свысока, поэтому Ретт взорвался и проболтался перед всей моей семьей и большой частью моих коллег. Я имею в виду, не все из них, но те, кто был там, играли в телефонную игру об этом. Так что это было отстойно.

— Это определенно отстой. Это немного похоже на сюжетную линию, которая относится к Анатомии Грей.

— Правда? Я тоже была беременна, когда это произошло. После стольких долгих попыток. Консультации по фертильности. Препараты для фертильности. Я уверена, что я в одиночку держала в деле тесты на беременность First Response. Так что, можно сказать, это выпотрошило меня. Тот маленький уголок, который я себе отвоевала, рухнул в тот день.

Лоретта все еще жива.

Я могу сказать, что это не то, чего она ожидала от нашего разговора. Но с ней просто легко общаться, она не осуждает и поддерживает одновременно. Я могу полностью представить, что она будет со мной в палате во время родов. Я никогда не видела ее работы, но я уже знаю, что она, должно быть, невероятная акушерка.

Я изучаю свои ногти, на этот раз более бледные, перламутрово-розовые, чтобы они соответствовали моему платью подружки невесты.

— А потом у меня случился выкидыш, и вот тогда я начала обдумывать свои варианты. То, как никто не пришел за мной после этого дерьмового шоу, стало звонком для пробуждения. Без этого ребенка у меня ничего не было. У меня был муж, который больше заботился о том, чтобы я рассказала медицинской комиссии о его проступке, чем о моем благополучии. Мать, которая больше заботилась о внешнем виде всей ситуации, чем о том, как у меня идут дела. И отец, который просто смотрел на меня неловко, слишком трусливо, чтобы что-то мне сказать.

— О, Уинтер. — Ее глаза слезятся, но я отказываюсь следовать ее примеру. Произнесение этого вслух оказывает катарсис. И это совсем не делает меня грустным. Это освобождает. Может быть, я наконец-то преодолела травму. Мне кажется, что я хочу еще сильнее раздразнить рану, чтобы узнать, действительно ли она зажила.

— Единственный человек, который заботился обо мне и о том, как у меня дела, была моя младшая сестра. Та, с которой я провела буквально десятилетия своей жизни, обращаясь как с дерьмом. Она никогда не переставала писать мне, никогда не переставала пытаться, и я чувствовала себя такой, такой недостойной. И каким-то образом это стало той соломинкой, которая сломала спину верблюда. Я хотела сжечь все это дотла. Моя жизнь, моя работа, мой дом, мой брак. Единственные две вещи, которые я хотела оставить, были Саммер и я. Вот, вот что я сделала. За исключением того, что у меня была случайная связь с вашим сыном, и, по всей видимости, презервативы действительно эффективны только на 98 процентов. Итак, вот я. Или, полагаю, мне следует сказать... вот мы.

Я выпрямляюсь и улыбаюсь. Потому что эта история наконец-то не делает меня слабой или грустной. Я чувствую себя сильнее, рассказав ее вслух. Я горжусь тем, как далеко я зашла.

— Я думаю, его версия событий включала неуместный комментарий о том, что он слишком плодовит для любого барьера.

Я смеюсь.

— Это абсолютно похоже на то, как Тео это увидел бы. Спасибо, что поделилась этой историей со мной, Уинтер. Я понимаю, почему ты очаровала моего мальчика.

Я криво усмехаюсь.

— Эта история не очаровательна.

— Нет, но ты очаровательна. Твоя способность к размышлению показывает тип зрелости и силы, которой обладают не все взрослые.

Я отмахиваюсь от нее и опускаю взгляд, все еще не чувствуя себя комфортно с таким уровнем комплиментов. Хотя я не могу не думать о своих родителях, о Робе.

— Задумчивость — это не то слово, которое я бы использовала для них.

— Я принесла тебе это. Я упаковала это и знала, что хочу отдать это тебе. Я просто не была уверена, когда наступит подходящее время. Думаю, сегодня идеально.

Я смотрю на ее протянутую руку, когда ее пальцы разжимаются из кулака.

Тонкая нить изящных деформированных жемчужин с золотой застежкой лежит на ее ладони.

— Это от моей мамы. Она передала мне это. Это речной жемчуг. Вот почему они все немного асимметричны, а цвета немного разные. Я увидела тебя в этом платье и подумала, что это будет идеальный штрих.

Я протягиваю руку и провожу подушечками пальцев по неровным краям. Мягкие белые, кремовые и бледно-розовые оттенки отражаются на атласных гладких бусинах. Оно великолепно, но я не уверена, что чувствую себя правильно, забирая его у нее.

— А как насчет твоей дочери? Конечно, ты предпочла бы оставить его в семье.

Лоретта наклоняет голову, оценивая меня.

— Уинте, куколка. Ты — семья. Что бы ни случилось между тобой и Тео? Эта маленькая девочка вот здесь, — она проводит пальцем по переносице Виви, — это дар. Она часть нас всех. Что касается меня, вы с Виви — это сделка два по цене одного. Я вижу вашу связь, как много себя вы ей отдали, и я просто... это напоминает мне меня самого в те ранние дни.

Я не плакала неделями. Со всеми людьми, сплотившимися вокруг меня, со всей легкой поддержкой, слезы больше не возникают из ниоткуда.

Желание залезть на Тео, как на дерево, заменило желание плакать.

Именно это не дает мне спать по ночам, а не мои ошибки в жизни.

Если бы его мама не жила с ним, я бы уже ворвалась к нему в дом среди ночи и умоляла его трахнуть меня.

— Я думаю...

Лоретта не дает мне договорить.

— Я думаю, ты должна передать его Виви в не менее важный момент ее жизни.

У меня слезятся глаза, и я пытаюсь сморгнуть влагу.

— Может быть, я слишком скоро заговорила, — говорю я, наконец, беря ожерелье. Оно короткое и подойдет как чокер. Оно изящное, но также сексуальное и уникальное. — Мне оно нравится. Хотя я не уверена, что это можно считать важным моментом в моей жизни.

Она улыбается мне, добрая и мудрая, как будто знает что-то, чего не знаю я.

— Я думала, что могла бы привести Виви домой и уложить ее спать, когда придет подходящее время. Позвольте вам, дети, повеселиться сегодня вечером. Вы могли бы немного распустить волосы. Может быть, это важно для вас сейчас.

— Я могла бы. — Я все еще провожу пальцами по жемчугу. — Я не очень хорошо умею распускать волосы.

Она фыркает.

— Проводи больше времени с Тео, и он покажет тебе, как это делать.

— Вот что меня беспокоит, — шепчу я, признаваясь в одном из своих беспокойств по поводу Тео Сильвы. — Он просто... Мне трудно доверять кому-либо. — Я фыркаю и смотрю на нее. — Я как ходячая, говорящая проблема с папой. И как бы я ни старалась не возвращаться к этому месту... это происходит.

Лоретта кивает, ее губы изгибаются в улыбке.

— Как человек, который знал его дольше всех в этой жизни, я расскажу тебе, что я знаю о Тео.

— Хорошо.

— Тео любит легко. Это просто его натура. Но он не часто любит сильно. Он держит эту часть себя, ту, которая тоже видела потерю, запертой, где она не может пострадать. Но ты, девочка? Он любит тебя сильно.

Я моргаю, пытаясь осознать то, что она мне только что сказала.

— Хорошо? — Она подталкивает, чтобы встать.

— Хорошо, — снова отвечаю я.

Когда она уже почти у двери со спящей Виви на руках, она поворачивается ко мне с тихим смешком.

— Я только что вспомнила, что он звонил мне на следующее утро после того, как вы двое впервые встретились. И знаешь, что он мне сказал?

Я качаю головой. Это все, что я могу сказать.

— Он сказал: «Мама, я встретил ее». А я спросила: «Кого?» — Губы Лоретты изгибаются, ее глаза становятся отсутствующими. — Он сказал: «Женщина, на которой я женюсь однажды».

Я застыла на месте. Откуда он мог это знать? Думаешь? Почему однодневная связь со мной будет иметь большее влияние, чем однодневная связь с одной из миллиардов случайных женщин, с которыми, я уверена, он спал за годы?

— Я спросила его, знает ли она об этом, и он рассмеялся и сказал: «Пока нет».

Тео: Это чертово платье должно быть незаконным.

Уинтер: Вот почему ты так пялишься на меня с другого конца комнаты? Это свадьба. Веди себя счастливо.

Тео: Я раздеваю тебя глазами.

Уинтер: Пошло.

Тео: Ладно. Я пытаюсь решить, стоит ли мне рвать эти тонкие бретельки или вообще заморачиваться со снятием платья.

Уинтер: Кто тебе сказал, что ты снимешь мое платье?

Тео: Ты еще не сняла, но снимешь.

Уинтер: Грубо.

Тео: Грубо — это когда я говорю тебе, что если бы ты хотела жемчужное ожерелье, я могла бы тебе его подарить.

Уинтер: Очень грубо.

Тео: Я перестану быть грубым, когда это перестанет заставлять тебя становиться таким мило — розовой.

Каждый человек в амбаре в винтажном стиле не спускает глаз с Саммер, когда она и Ретт обмениваются клятвами у прохода.

Кроме меня.

У меня есть свои на Уинтер. И я не могу их снять.

Отчасти из-за ее обтягивающего шелковистого платья, поддерживаемого такими изящными бретельками.

Все в этом нежном одеянии так легко поднимается или рвется. А затем она носит это красивое жемчужное ожерелье в стиле чокера, и я не могу не задаваться вопросом, не сделала ли она это, чтобы проверить мой контроль и мою зрелость. Я не могу дождаться, чтобы прошептать ей что-нибудь непристойное на ухо о жемчужных ожерельях и посмотреть, как она извивается.

Но больше всего мои глаза прикованы к ней, потому что каждый раз, когда ее взгляд встречается с моим, ее кожа становится этого тюльпаново-розового цвета, и она ведет себя так, как будто нашла что-то интересное в рядах людей, наблюдающих за церемонией.

Ее губы будут сжиматься, ее ресницы будут трепетать, и ее взгляд найдет обратный путь ко мне.

Я не должен был так нагло трахать ее глазами перед свадьбой ее сестры, но я делал это с тех пор, как мы все встретились в задней комнате. Я не мог быть более банальным, шафер, пускающий слюни на подружку невесты на свадьбе.

Тем более, что я шафер только потому, что Ретт не хотел выбирать одного из своих братьев из остальных.

Не успел я опомниться, как мировой судья объявил, что они могут поцеловаться, и все присутствующие закричали «ура». Когда я услышал громкий свист, я повернулся и увидел Кипа, отца Уинтер и Саммер. Я должен был бы найти это умилительным, что он здесь горячо поддерживает свою дочь, но я увидел боль, которая промелькнула на лице Уинтер, когда он вел Саммер к нам по проходу.

Посмотрев на Уинтер, я обнаружил, что она смотрит на меня. На этот раз я подмигнул ей. Ее щеки пылают, а губы поджимаются, когда она отводит взгляд, пытаясь скрыть улыбку.

Остаток дня проходит в размытом, почти таком же. Украденные взгляды.

Постановочные фотографии. Рука на ее спине, чуть ниже. Семейные речи. Моя нога прижата к ее ноге под главным столом. Первый танец. Я стираю глазурь с ее губ с торта.

Напряжение между нами настолько сильное, что я мог бы резать его ножом для масла.

Именно когда начинаются танцы, мой нахальный, счастливый маленький пузырь лопается, и я впервые сталкиваюсь с чувством, с которым я совсем не знакома.

Ревность.

Бо Итон ловит Уинтер для бодрого тустепа, и все, что я вижу, это его рука на ее пояснице. Его пальцы обвивают то место, где должны быть мои. И я ненавижу это.

Когда песня переходит в медленный танец, и он не отпускает ее, мое волнение нарастает. Я меняю вес на месте. Ее глаза ищут меня, и когда она находит меня, она улыбается. Я прислоняюсь к барной стойке с бутылкой пива в руке, прожигая лазерами парня, который мне обычно нравится за то, что он осмелился танцевать с женщиной, в которую я влюблен, пока я жду, когда она решит, может ли она тоже влюбиться в меня.

Когда я чувствую локоть в боку, я понимаю, что Харви Итон придвинулся ко мне.

— Скажу тебе, что я сказал Ретту пару лет назад, когда Бо приставал к Саммер прямо у него на глазах.

Я фыркаю.

— Храбро.

Харви усмехается и отпивает пива, тоже наблюдая за ними.

— Неважно, с кем она танцует, когда ее глаза прикованы к тебе.

— Да. — Я потираю щетину, надеясь немного ослабить напряжение в челюсти.

— К тому же, это не то, чем кажется. Я сказал Бо перестать быть угрюмым мудаком и извиниться перед Уинтер. Видишь, какие они неловкие? Мне и самому было приятно, как двум девственным подросткам на их первом танце. Прямые руки друг друга по плечам. Не то что вы, два диких кота, рыскающие ради продолжения рода.

— Извините, ради продолжения рода?

— Я погуглил это после того, как вы все посмеялись над моей аналогией. Но я был прав. Ты — кот, а она — королева. Вы все взрывали дерьмо, как американцы четвертого июля, а потом занимались этим, как будто это сезон спаривания.

— Это действительно аналогия, которая никогда не заканчивается.

— Я не ошибаюсь. Наши южные соседи любят праздновать свою независимость, сдувая себе пальцы чрезмерными фейерверками. Есть статистика.

— В Google, я полагаю?

Он усмехается.

— Да.

— Ты — национальное достояние, Харви Итон. — Я усмехаюсь и делаю глоток своего напитка, все еще не отрывая глаз от танцпола. Теперь, когда он упоминает об этом...в их движениях появляется что-то свинцовое.

— Что он с ней сделал?

Харви качает головой, его юмор теперь улетучивается.

— Ха. Он вел себя как угрюмый придурок, когда она пыталась ему помочь. Уверен, она не была теплой и пушистой. Но все же. Это новая норма для Бо, к сожалению.

Это был тяжелый путь для Бо. Я не очень хорошо его знаю, но я знаю, что он не тот. Не после того, как он провел дни напролет, прячась на вражеской территории с заложником, которого он освободил. Канадский журналист, который пропал без вести навсегда. Это было во всех вечерних новостях. Герой, который прошел через огонь и сознательно опоздал на свой транспорт, чтобы спасти своего соотечественника-канадца.

Единственный человек, которого Бо, похоже, не впечатлил, это, ну, Бо.

Харви прочищает горло.

— Но ему становится лучше. Понимаешь? Нужно время, чтобы приспособиться к гражданской жизни. Ах, — Харви указывает на танцпол своим пивом. — Вот он. В душе все еще хороший мальчик.

И, конечно же, между двумя песнями он отходит от Уинтер, опускает глаза и шевелит губами. Я не могу разобрать, что он говорит, но Уинтер кивает, больше похожая на медицинского работника, чем на женщину, которая продолжает насмехаться над моим вторым именем.

Они пожимают руки и расходятся. Уинтер поворачивается и неторопливо идет ко мне, этот розовый шелк скользит по внешнему изгибу ее бедер. Бо переходит на противоположную сторону танцпола и прислоняется к бару, где симпатичная брюнетка разливает напитки. Она едва смотрит в его сторону, но протягивает ему газировку, прежде чем он успевает сказать хоть слово.

— И вы посмотрите на это. Королева возвращается к своему коту. Должно быть, сезон спаривания. — Харви хихикает себе под нос, продвигаясь в толпу, вероятно, чтобы шутить так, чтобы это не выходило за рамки уместности по отношению к кому-то другому.

Я ухмыляюсь как дурак, когда Уинтер наконец добирается до меня.

— Привет. — Она улыбается в ответ, мгновенно снова краснея.

— Привет. Выпьешь? — Я наклоняю голову в сторону бара.

— Конечно. Шампанское.

Уинтер садится рядом со мной, а я поворачиваюсь и заказываю ей шампанское.

С ее бокалом в руке мы оба стоим и смотрим на толпу. Солнце заходит снаружи, но внутри кажется, что все только начинается.

Прием проводится в другом флигеле на той же ферме, на этот раз он отведен для мероприятий с большим танцполом, семейными столиками с одной стороны, двумя барами и пультом диджея. В общем, все, что может понадобиться на одной ферме для проведения свадьбы в стиле кантри.

— О чем вы говорили с Харви? — Я смотрю на Уинтер, прижав губы к краю бокала, когда она опрокидывает шампанское в рот. Розовая помада целует край, когда она отрывает рот.

— О продолжении рода.

Она хмурит брови.

— О чем?

— Ты не хочешь знать. О чем вы говорили с Бо?

Ее нос слегка морщится, и я вижу, что она взвешивает свои слова.

— В общем, он загнал меня в угол на семейном ужине некоторое время назад, попросив написать ему сценарий. Я сказала нет. Он взорвался, и я сказала ему следить за своим тоном. Теперь он относится ко мне так, будто я Гринч, который украл его снотворное. Думаю, после нескольких месяцев остывания он решил извиниться. Хотя я уверена, что его отец сказал ему т…

— Я думаю, что сейчас самое время вернуть эту девчонку домой. — Моя мама подходит и толкает коляску с Виви, потерявшей сознание. — Она так много развлекалась для десятимесячного ребенка. Я сказала Уинтер, что пойду дежурить бабушки, чтобы вы, ребята, могли отсутствовать. Я просто посмотрю повторы «Грей» у тебя дома, пока ты не вернешься.

Десять месяцев? Боже. Ей было девять месяцев, когда я с ней познакомилась. Кажется невозможным, что прошел месяц. Часть меня хочет сказать нет и сам отвезти ее домой. Я хочу посмотреть, как она засыпает, и быть рядом, когда она проснется.

Но Уинтер хватается за эту возможность.

— Спасибо, Лоретта. Это было бы мило. — Она наклоняется к коляске и целует Виви в щеку.

И я решаю, черт возьми, я делаю то же самое. Итак, я ставлю свое пиво на барную стойку и, положив одну руку на поясницу Уинтер, наклоняюсь в коляску и целую свою дочь в мягкую пухлую щеку на ночь.

Когда я выпрямляюсь, я тут же сталкиваюсь со взглядом Кипа на противоположной стороне танцпола. Его темные глаза сверлят меня, сужаясь. Я смотрю на него в ответ, моя рука все еще крепко прижата к спине его забытой дочери. Я провожу большим пальцем по шелковистой розовой ткани. Это платье слишком похоже на какую-то сексуальную ночную рубашку. Оно действительно должно быть незаконным.

— Пока, мам, — это мое рассеянное признание ее ухода.

Я уверен, что взгляд сверху вниз очевиден, но мне все равно. Кип может быть ее отцом, он может быть даже достаточно хорошим парнем, но он обидел Уинтер и не сделал ни хрена, чтобы появиться ради нее.

Что помещает его в колонку мудаков, насколько я могу судить.

— Ух ты. Это шампанское великолепно. — Уинтер наклоняется ко мне, поворачиваясь к моему телу, когда она поднимает бокал, чтобы оценить его. — То есть не слишком шипучее, понимаешь?

Я уверен, что она знает, за кем я наблюдаю, но мне интересно, понимает ли она, какие у меня собственнические чувства.

— Я рад. Ты в порядке?

Она кивает, верхние зубы впиваются в нижнюю губу. Наконец, она впервые за сегодня смотрит на меня больше, чем на несколько секунд.

— Да. — Ее зубы возвращаются к губе, словно она пытается сдержать слова, которые хочет сказать.

Я провожу пальцем по ее губе, и это вызывает у меня в паху всплеск похоти.

— Если ты хочешь, чтобы тебя укусили, я могу тебе в этом помочь.

Ее глаза расширяются, и она быстро прикрывается, делая глоток шампанского.

А затем следуют вопросы.

— Зачем ты сохранила эту подставку? Мой номер телефона?

— Потому что я знал, что вернусь. Ты была в ужасном состоянии — с уважением — и я вышла из-под контроля. Нам обоим нужно было время.

Тонкий смех срывается с ее губ.

— Я все еще в беспорядке.

Я растопыриваю пальцы на ее спине, провожу ими по верхнему шву ее нижнего белья, глядя на заполненный танцпол.

— Может, мне все равно. Может, я хочу вечно быть с тобой грязной.

Ее тело вздрагивает, и я улыбаюсь, прежде чем сделать глоток пива. Кажется, прошло несколько минут, прежде чем она произнесет еще одно слово. И это не те слова, которые мне нужны.

— Действительно, это шампанское великолепно. Не слишком сладкое. Не слишком сухое. Мне придется спросить у Саммер название, чтобы я могла получить бутылку.

— Я куплю тебе буквально ящики, если ты перестанешь избегать разговора.

Она вздыхает и следует за моим взглядом на танцпол, где Ретт кружит Саммер. Ее пышное платье волочится за ней, почти так же широко, как и улыбка на ее лице. Джаспер прижимает Слоан к себе, словно каждый человек в их окружении может попытаться вырвать ее из его хватки. А Уилла танцует с Люком, делая самые безумные движения, пока они оба неудержимо не смеются.

— Я не знаю, как реагировать на тебя, когда ты так говоришь, Тео, — говорит Уинтер тихим голосом. — Как... что это было тогда? Любовь с первого взгляда? Я просто... мне становится не по себе. Это кино, а не реальная жизнь.

— Когда ты впервые увидела Виви, ты поняла, что любишь ее? Тебе нужно было время и пространство, чтобы прийти к этой мысли? Или тебе одного взгляда на нее хватило, чтобы понять?

Глубокий вздох поднимает ее плечи.

— Я просто поняла.

Я прижимаю ее ближе, чувствуя, как ее живот прижимается к моему бедру, ее грудь к моим ребрам, когда я понижаю голос и растопыриваю пальцы на ее заднице.

— Когда я увидел тебя... Я не знаю. Я не хочу называть это любовью с первого взгляда. Может, потребность с первого взгляда? Хочу с первого взгляда? Связь. Это было знание Я никогда не устану от твоих глаз, блуждающих по моему телу с этим отвисшим диким взглядом на твоем лице.

— Тебе действительно стоит попробовать это шампанское. Я думаю, тебе понравится.

— Уинтер, серьезно, снова с шампанским?

Ее тело тает на моем, хотя ее слова остаются противоречивыми.

— Я просто... Это безумие. Это бессмыслица.

Смех грохочет в моей груди.

— Я зарабатываю на жизнь ездой на быках, так что это не первый раз, когда меня называют сумасшедшим. Думаю, я просто достаточно сумасшедший, чтобы захотеть свои восемь секунд на ледяной сестре-королеве льда.

Уинтер застывает на несколько секунд, а затем резко отстраняется с жестокостью, которая противоречит тому умиротворению, которое было у нас несколько минут назад.

— Ты шутишь? — шипит она, и ее глаза темнеют и становятся стеклянными.

— Уинтер...

Это была шутка.

Плохая.

— Ты единственный человек в моей жизни, который никогда не обращался ко мне так. Извини, ты был единственным человеком. — Ее рот открывается, и я вижу, как я ее обидел; это написано на ее лице.

Она превращается из ярости в убитую горем прямо у меня на глазах.

Дрожащая рука ставит бокал с шампанским на барную стойку, и ее дрожащие губы пытаются изобразить вежливую улыбку. Ее голос становится водянистым, когда она говорит:

— Спасибо за выпивку.

Затем она практически бежит трусцой на своих высоких каблуках по деревянному полу, подхватив юбку, чтобы она не запуталась в ногах. Я слишком ошеломлен, чтобы пошевелиться в течение нескольких ударов.

Мы просто разговаривали, смеялись. Двигались в правильном направлении. И она сейчас убежит от меня? После всего?

Нет. Не сегодня, Тинк. Я шагаю за ней.

Взволнован.

Расстроен. И черт возьми, надоело, что Уинтер Гамильтон убегает от меня.

Я чувствую тяжесть взглядов людей, когда я практически преследую Уинтер по комнате. Мои длинные, напористые шаги набирают силу после ее коротких, прерывистых.

Она сворачивает в узкий коридор с деревянными панелями. Здесь тише, даже с моим сердцебиением в ушах и ее каблуками, стучащими по полу.

В самом конце коридора она идет налево и дергает ручку двери, дикие глаза встречаются с моими через плечо.

— Тео. Уходи. Я хочу побыть одна. — Слеза течет по ее лицу.

Я знаю, что она ненавидит плакать. Ненавидит иметь большие чувства и большие разговоры. Ненавидит чувствовать себя слабой или неконтролируемой.

Но...

— Это очень плохо, потому что сегодня мне наплевать, что ты хочешь, — рычу я, рывком распахивая дверь пошире, чтобы вместить мою ширину. — Заходи. — Я мягко вталкиваю ее в туалет, моя рука между ее лопатками, когда мы входим в большое пространство с туалетным столиком и раковиной.

— Я не хочу, чтобы ты был здесь! — шипит она, яростно вытирая лицо, отворачиваясь от меня, чтобы посмотреть в зеркало, которое доходит до самого потолка.

— Не хотелось бы, чтобы счастливый, милый трахающийся Тео Сильва получил свой легендарный член, отмороженный ледяной королевой.

— Уинтер, это была шутка. — Я запираю дверь, пока она смотрит на нас в зеркало. Красные щеки, широко раскрытые глаза, одна рука на ее вздымающейся груди. — Это была тупая шутка.

— Это было не смешно.

— Ни хрена себе! — Мои руки взлетают, а голос гремит. — Я совершил ошибку. Одна маленькая ошибка после всего, и ты относишься ко мне, как к очередному мудаку, и улетаешь!

— Это не было ошибкой! Это способ думать о Саммер и обо мне, который делают все! Я всегда буду холодной, бессердечной стервой, потому что Саммер становится милой, покладистой. И, конечно, ты видишь меня так же, как все остальные. Почему бы и нет?

Ее слова ошеломляют меня. Жар на моих щеках сползает вниз по горлу, идеальное отражение слез, катящихся по ее щекам. Оба признака нашего разочарования.

— Знаешь что, Уинтер? — Мой голос тихий, но в нем звенит незнакомая ярость. — Я чертовски устал. Я устал от того, что ты не видишь того, что вижу я. Устал от того, что ты говоришь о себе гадости. Я устал от того, что ты не понимаешь, что находится прямо здесь, — моя ладонь тяжело опускается мне на грудь, — прямо перед тобой. Что мне еще, черт возьми, нужно сделать, чтобы ты мне доверяла? Чтобы ты предоставила мне презумпцию невиновности хотя бы раз!

Она не вздрагивает от моей вспышки. Молчаливые слезы портят ее макияж, свободно текут по ее лицу.

Но она ничего не говорит. Поэтому я продолжаю идти. Подхожу достаточно близко, чтобы провести пальцами по линии ее челюсти.

— Я не твой отец. Я не твой бывший. Я здесь, делаю все возможное для тебя. И кажется, чем больше я тебе даю, тем меньше получаю взамен. Почему так?

Ее челюсть дрожит, когда она открывает ее, как будто она собирается ответить. Но затем она замолкает. Захлопывает ее и смотрит в сторону.

Я фыркаю, убирая руку с ее щеки, когда поворачиваюсь, чтобы уйти. Но потеря моего прикосновения заставляет ее развернуться на каблуках, чтобы встретиться со мной.

— Потому что я хочу тебя! — кричит она, останавливая меня. — И я хочу этого! — Ее рука отчаянно жестикулирует между нами. — Я хочу нас! И это ужасает меня! Потому что что, если это не сработает, и Виви останется с двумя родителями, которые ненавидят друг друга? Я знаю, как это бывает, и это чертовски отстойно. Мы нравимся друг другу прямо сейчас. Я наконец-то счастлива. Здесь я чувствую себя в безопасности. Я не могу справиться с еще одним человеком, который меня ненавидит.

Слезы продолжают течь, и она не делает никаких движений, чтобы остановить их. Она просто смотрит на меня после этой жестоко честной, грубой вспышки. Она все еще держит подбородок высоко, вызывающе, независимо от того, насколько уязвимой она только что была.

— Это все, что ты должна была сказать.

Она моргает, но больше не реагирует.

Но я больше не могу держаться подальше от нее. Не могу выносить это расстояние между нами. Мне достаточно всего двух длинных шагов, чтобы возвыситься над ней.

Один шаг, чтобы прижать ее спиной к закрытой двери. И несколько дюймов, чтобы я прижал свои губы к ее губам.

Она не теряет ни секунды, выгибаясь ко мне и обхватив руками мою шею, постанывая мне в рот.

Прижимаясь ко мне.

— Я обещаю, что никогда не смогу тебя ненавидеть, — бормочу я ей в губы, скользя рукой по ее челюсти.

Ее глаза сверкают на моих.

— Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать.

Мы снова целуемся. Неистово. Как будто она все еще пытается протолкнуть этот разговор. Руки блуждают, она хватает лацканы моего пиджака, сильно дергая их.

— Я обещаю, что никогда не буду тебя ненавидеть. — Я провожу губами по ее щеке, зубы снова опускаюсь вниз по ее челюсти.

— Ты не можешь этого знать, — шепчет она, резкий вдох с шипением вырываясь из ее губ, когда я разворачиваю ее лицом к зеркалу. Заставляя ее посмотреть на нас.

Мои руки скользят по шелку, обводя каждый изгиб, большие пальцы опускаются в маленькую впадинку под ее бедрами.

— Я могу. Я буду слишком занят, любя тебя.

Она только дышит и смотрит на нас. Смотри, как мои руки скользят везде, занимая всю территорию, которую я отчаянно пытался охватить так чертовски долго.

Затем ее руки накрывают мои, двигаясь вместе со мной. Теперь ее глаза полны благоговения, она увлеченно следует за следом, который мое прикосновение оставляет на ее теле. Бедра.

Живот. Грудь. Внутренняя поверхность бедер.

Я стою как камень, мой член выпирает против выпуклости ее задницы.

Она трется обо мне, и я стону.

— Скажи мне, чего ты хочешь, Тинк.

Ее губы приоткрываются, и я наблюдаю, как она думает, решая, что сказать дальше.

— Я больше не хочу тех оргазмов жалости, которые ты мне подарил в спортзале.

— Оргазмы жалости?

— Да. Как будто ты просто сделал это, потому что хотел, чтобы я почувствовала себя лучше. Как будто тебе меня жаль.

Это не то, что я ожидал услышать от нее.

— Я не просто так это делал...

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня, как в ту ночь в отеле. Как будто ты не можешь держать свои руки подальше от меня. Как будто... — Она замолкает, снова закусывая нижнюю губу. — Как будто ты теперь слишком меня уважаешь. Я получаю оргазмы жалости и красивые слова. Я хочу большего. Я хочу... — Я наблюдаю, как она это прорабатывает. Она не привыкла просить то, чего хочет. — Я хочу, чтобы ты сошел с ума ради меня. Просто... не уважай меня. Хоть немного.

Той ночью.

Мои губы скользят по раковине ее уха, и она вздрагивает.

— Хочешь быть моей милой маленькой шлюшкой сегодня вечером?

Мои зубы вонзаются в мочку ее уха, пока слова эхом разносятся вокруг нас.

Когда она не отвечает, я изогнул бровь.

Она подняла подбородок, словно отказываясь стыдиться своей просьбы.

— Да.

Пламя хлещет по моему позвоночнику, и я заставляю себя не торопиться. Мне наплевать, где мы сейчас. Я собираюсь насладиться этой женщиной.

— Ты была настоящей задирой, разгуливая в этом платье весь день. Я думаю, пора тебе за это заплатить, не так ли? — Я сдергиваю одну тонкую бретельку с ее плеча.

Ее язык высовывается по ее пухлым губам. Каждое ее движение сводит меня с ума. Просто находясь так близко к ней, вдыхая ее ванильный лосьон для тела, меня становится невыносимо твердым.

Она кивает.

Я разворачиваю ее и надавливаю на ее плечи, направляя ее к деревянному полу.

— Хорошо. Теперь вставай на свои чертовы колени и отсасывай мой член, как будто он в итоге наполнится ртом шампанского, о котором ты все время говоришь.

Когда она падает на землю, она на мгновение поднимает свои детские синие штаны, а затем ее руки с жадным рвением атакуют мой ремень и брюки.

Она слишком нетерпелива, чтобы сделать больше, чем стянуть мои брюки достаточно далеко, чтобы получить то, что она хочет. Я стону, когда мой член высвобождается, головка касается ее губ, когда она обхватывает кулаком основание. Ее глаза мелькают на моих, когда она становится на колени передо мной, потирая толстую головку моего члена о свой сочный рот.

Дразнящие движения сводят меня с ума, поэтому я хватаю ее волосы и толкаюсь.

Ее губы раскрываются, а язык кружится, щеки впадают, когда она сосет меня.

Мои руки остаются на ее голове, но они там только для поездки. Мне не нужно толкать или тянуть. Она сама по себе достаточно жаждет.

Горячая. Мокрая. Голодная.

Как раз такая, как я ее люблю.

— Это то, что тебе было нужно, Уинтер? — Мои пальцы гладят ее волосы.

Она мычит свой ответ по всей моей длине, одной рукой крепко обхватив мой член, а другой нежно сжимая мои яйца.

— Блядь. — Моя голова откидывается назад, и я закрываю глаза, когда мои бедра двигаются, трахая ее жадный маленький ротик. — Винтер. Это слишком хорошо. Ты слишком хороша.

Она удваивает свои усилия, входя достаточно глубоко, чтобы я чувствовал, как задняя часть ее горла упирается в головку моего члена. Я слышу тихий рвотный звук, который она издает, пытаясь принять все это, и это подталкивает меня к краю.

— Уинтер, если ты не остановишься в ближайшее время, я... — Я замолкаю, глядя на нее сверху вниз. Волосы взъерошены. Жемчужное ожерелье у ее горла.

Глаза на мне.

— О, так ты этого хочешь? Конечно, хочешь. — Я ухмыляюсь и подмигиваю ей. Затем я беру ее голову, удерживаю ее неподвижно и трахаю ее рот.

Ее взгляд остается прикованным ко мне, ее руки упираются в мои квадрицепсы, держась за свою жизнь. После нескольких яростных толчков я сдаюсь и изливаю себя ей в глотку.

Она не отводит взгляд. Она не отстраняется.

— Высасываешь все до последней капли, не так ли? — спрашиваю я, пока она держит меня там, глотая все, прежде чем соскользнуть с моей длины.

Я задыхаюсь, руки все еще в ее волосах, когда она поднимает на меня взгляд.

— Шампанское было еще лучше, — говорит она со скромной улыбкой, облизывая губы, как маленькая лгунья, которой она и является.

Я пытаюсь отдышаться на мгновение после самого горячего минета в моей жизни, прежде чем поправляю штаны и качаю головой.

— Я получу тебе еще, когда будет моя очередь, — отвечаю я, беру ее за руку и помогаю ей встать.

Затем я целую ее. Потому что могу. Потому что она хочет, чтобы я этого сделал.

Я крепко, яростно целую ее губы, а затем быстро отталкиваю ее, разворачивая ее так, что мы снова оказываемся лицом к зеркалу.

Мы так хорошо смотримся вместе. Ее глаза все блестят и яркие. Ее губы все пухлые и только что трахнутые. Но я не стою и не смотрю долго.

— Не очень нравится мысль о том, что у тебя нет очереди. — Я наклоняюсь, приподнимая ее платье. Мой член снова двигается, когда я обнажаю каждый дюйм гладкой кожи.

— Ты, казалось, был в порядке в тот день.

— Это другое.

Ее бровь изгибается, когда шелк скользит вверх по ее талии, открывая мне вид на бледно-розовые стринги под ними. Я стону от этого зрелища.

— Как ты думаешь?

Я отступаю назад, чтобы хорошо рассмотреть ее задницу, прежде чем постучать ее по локтю в знак того, чтобы она подняла руки. Через несколько секунд платье исчезает. Я не совсем дикарь, и я знаю, что нам нужно выбраться отсюда в конце концов, поэтому я осторожно вешаю его на крючок, прикрепленный к двери.

— Потому что есть твою киску — одно из моих любимых занятий.

Я щелкаю застежками ее бюстгальтера и смотрю, как падает лишнее.

Мои руки накрывают ее грудь, обхватывая голую кожу ладонями.

Она наклоняет голову.

— Кто сказал, что сосать твой член — не одно из моих любимых занятий?

Мой рот следует изгибу ее шеи, оставляя поцелуи, пока я не решаю укусить ее плечо. Она задыхается.

— Повтори это, — бормочу я, прижимая руку к середине ее спины, чтобы нагнуть ее вперед, опираясь руками на столешницу.

— Что сказать? — Теперь она тяжело дышит, все еще наблюдая за мной в отражающем стекле.

Я укусываю левую щеку ее задницы, когда опускаюсь на колени, потянув за собой стринги. Меня встречают гладкие, подтянутые ноги, подпертые самым соблазнительным образом над трехдюймовыми каблуками, которые она носит.

— Что сосание моего члена — твое любимое занятие.

— Иисус, — хрипло говорит она, как раз когда я провожу пальцами по ее ядру, обнаруживая, насколько она готова ко мне.

Я вставляю в нее два пальца, полностью наслаждаясь видом ее тела, согнутого так для меня, наслаждаясь ее рвением. Насколько она была честна.

— Сосать твой член — мое любимое занятие, — наконец выдавливает она хриплым голосом.

Мои пальцы скользят внутрь и вытаскиваются, покрытые ее влагой.

— Я могу видеть. Ты вся мокрая.

Я засовываю их обратно и опускаю свой рот к ней. Лижу, посасываю, работаю с ней пальцами, пока она не откидывается на меня.

— Тео. — Она стонет, ее ноги трясутся, но я не сдаюсь. Я сохраняю ровный ритм, проводя языком по ее клитору так, как ей нравится.

— Тео. — Мои пальцы двигаются сильнее, покачивая ее тело на неустойчивых каблуках. — Тео! Если ты не трахнешь меня скорее, я закричу! — Ее тон требовательный и задыхающийся одновременно.

Я ухмыляюсь, вытаскивая пальцы и встаю над ней. Она выглядит не в себе. Как и в ту ночь, которую мы провели вместе.

И мне это нравится.

Я втискиваю туфлю между ее каблуками и раздвигаю ее ноги.

— Раздвинься, Уинтер. Подними задницу, чтобы я мог проявить к тебе неуважение так, как ты хочешь.

Она стонет в ответ. И я снова принимаюсь за штаны. Спущенных пока достаточно. Я могу не торопиться с ней позже.

— Ты собираешься кричать, да? — Я провожу головкой своего члена по ее скользкому центру.

Она кивает, упираясь локтями в стойку, розовые ногти царапают деревянную столешницу, ее спина выгибается, киска приподнята в предложении.

— Да. Громко.

— Умоляя об этом, как хорошая маленькая шлюшка, которой ты являешься. — Моя рука приземляется ровно и твердо на ее ягодицу. Дыхание, шипящее между ее губ, раздается в тихой ванной. — Как я и говорил.

А затем я вхожу внутрь. До упора, ничего не сдерживая.

— Бля. — Я смотрю вниз, туда, где я зарылся в нее, и на мгновение останавливаюсь, чтобы оценить ее вид, растянутый вокруг моего обхвата. — В тебе так хорошо, — бормочу я, медленно скользя внутрь и наружу. — Так чертовски хорошо.

Когда я поднимаю глаза, она смотрит на меня в зеркало.

— Наслаждаешься видом?

— Ты уже говорил мне это раньше, — шепчет она.

Я беру одну руку и провожу ею вверх по ее позвоночнику, проводя пальцами по выемке там.

— Той ночью, когда ты показала мне, как ты прикасаешься к себе, и я сделал несколько... ухищрений. — Я дергаю ее за волосы, удерживая ее взгляд в зеркале. — Ты собираешься посмотреть мне в глаза и сказать, что ты больше не можешь кончить?

— Нет, Тео. — Ее язык высовывается между губами, чтобы смочить их. — Мы оба знаем, что я приду только для тебя.

Я нависаю над ней, тяну ее волосы, чтобы наклонить ее лицо. Мой рот врезается в ее рот, языки сталкиваются, зубы кусаются. И на несколько мгновений я позволяю себе сосредоточиться на том, чтобы взять ее рот, но она вертит задницей в отчаянной мольбе о большем количестве моего члена.

Итак, я даю ей это.

Мои бедра шлепают ее, и она отталкивается, чтобы встретить каждое движение.

— Это то, чего ты хотела?

— Да, — выдыхает она, голос срывается, когда она хватается за носик над раковиной.

Я тянусь и играю с ее клитором.

— Бля, да. — Ее глаза закрываются, а костяшки пальцев белеют на кране.

Я ускоряю темп, и ее ноги колеблются, ее тело опирается на туалетный столик, ее каблуки соскальзывают и теряют опору.

Но я не останавливаюсь. Не тогда, когда она скандирует мое имя и извивается, как будто может развалиться в любой момент.

— Ты выглядишь идеально, Уинтер. Наклонившись. Полная пизда. Только на этих красивых розовых каблуках.

— Тео. .

Мой палец работает быстрее, потирая грубые круги между ее ног.

Моя другая рука сжимает ее плечо, ее волосы. Некоторые усики высвободились и прилипли к поту на затылке.

Я трахаю ее жестко.

— Возьми его, Уинтер. Кончи на мой член.

— Тео! — Теперь ее голос звучит громко.

Надеюсь, нас кто-нибудь услышит.

— Я собираюсь...

Она не заканчивает предложение, прежде чем разбивается. Я чувствую это повсюду.

Ее тело пульсирует. Ее голова падает. Одна обутая в шпильку нога отрывается от пола, когда она падает с края и ложится на стойку, словно она наконец сдалась. И этот румянец, что был раньше, пробегает по ее спине прямо у меня на глазах.

Я расслабляюсь, нажимая пальцами, а не растирая, делая длинные, ровные поглаживания, а не быстрые. Пока ее тело не станет совсем мягким, и я не выжму из ее легких каждый стон.

Она выглядит прекрасно. Выжатая. И мне нужно всего лишь несколько грубых толчков в ее тело, чтобы достичь того же.

Я вытаскиваю, сжимаю свой член в кулаке и кончаю ей на спину. Выстрел за выстрелом попадают на ее гладкую кожу, отмечая ее.

Это более приятно, чем должно быть.

Проходит несколько мгновений, пока мы переводим дыхание, а затем измученный смех вырывается из нее, подталкивая ее тело. Как будто мы были совсем другими людьми только что. Животными, страстными и такими чертовски голодными. Когда мы оба спускаемся вниз, настроение улучшается.

— Ух ты.

— Ух ты, что? — отвечаю я, опираясь рукой на стену, чтобы сориентироваться.

— Я не думаю, что смогу больше ходить. Уверена, все мое послевузовское образование просто испарилось из моей головы.

Я провожу пальцем по беспорядку на ее спине и наблюдаю, как она дрожит.

— Просто оставайся такой. Я смогу снова.

Она поворачивает голову через плечо ко мне, широко раскрыв глаза.

— Что?

— Что? Тебе хорошо с жемчужным поясом. — Мой подбородок выпячивается на нее.

— Подходит к твоему жемчужному ожерелью.

Она опускает голову и смеется. Это звучит так хорошо для нее, легко и беззаботно.

— Не могу поверить, что я только что трахнула наездника на быке на свадьбе моей сестры.

С улыбкой я натягиваю штаны и поворачиваюсь, чтобы собрать горсть бумажных полотенец, чтобы вытереть ее.

— Грубо. Ты трахнула папочку своего ребенка на свадьбе твоей сестры, и ты знаешь, что сделаешь это снова.

Ее спина трясется от очередного смеха, когда я вытираю ее уверенными руками. Я бросаю грязную горсть и хватаю другую, протягивая руку к ее распростертому телу, чтобы смочить его теплой водой.

Когда я нежно сжимаю руку, капли воды падают ей на спину, маленькими точками, которые приземляются и катятся по тонкому склону ее тела.

— А теперь он делает мне ванну губкой.

— Да. Но это версия шлюхи. Никаких губок или модного мыла в ванне. Только бумажные полотенца и теплая вода из-под крана в общественном туалете.

Она закрывает лицо руками и смеется сильнее.

— Тео, остановись.

Я улыбаюсь ей в спину, осторожно протирая ее бумажным полотенцем, не желая пропустить ни единого места. Пьяный от смеха, исходящего от женщины, которая слишком долго грустила.

Я не тороплюсь, наслаждаясь тем, что могу так свободно к ней прикасаться.

— Ты закончил?

У меня вырывается вздох.

— Полагаю, да. Я хочу сделать это снова. Принцесса версия обтирания губкой.

Она смотрит на меня через зеркало.

— Да. — Она кивает. — Ладно.

— Ладно, — соглашаюсь я, подмигивая, отчего она все еще краснеет.

Я отбрасываю бумажное полотенце, и она выпрямляется. Мы поворачиваемся лицом друг к другу, и я снова втягиваюсь. Мои глаза блуждают по ее телу.

— Я мог бы усадить тебя на ту стойку и снова трахнуть. На этот раз, когда твои ноги обвивают мою талию.

— Или мы могли бы выбраться отсюда и сделать это где-нибудь в другом месте.

— Да. — Я облизываю губы, прокручивая в голове все способы, которыми я мог бы ее заполучить.

— Но мне нравится делать это там, где нас могут застукать.

— Ну, мы можем сделать это снова.

Она пожимает плечами, на мгновение выглядя невинной.

— Когда-нибудь. Где-нибудь.

Я ухмыляюсь и киваю головой.

— В любое время, где угодно?

Теперь ее голова трясется, и она моргает, сжав губы, чтобы скрыть улыбку.

— Ты машина.

Мои руки тянутся к ней, и я прижимаю ее к своей груди. Голая и на каблуках. Я думал, что отсутствие полного обзора поможет моей эрекции, но ощущение ее прижатия ко мне почти хуже. Она пахнет корицей и сахаром, и я не могу оторвать от нее рта. Я целую ее волосы. Ее щеку. Ее шею. Мои руки скользят по всему телу, прежде чем схватить ее за задницу.

— Неужели с той ночи больше никого не было?

Ее вопрос останавливает меня.

— Это просто кажется очень маловероятным. Вот и все. Как будто это что-то ненормальное. Мне все равно. Я бы предпочла, чтобы все было раскрыто. Меня убивают секреты.

— Ты называешь меня странным, Тинк? — Я сжимаю ее крепче и целую ее в лоб, когда она поднимает голову, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Я не знаю. Правда?

Я тянусь к ее лифчику, надеваю его на нее и борюсь, как идиот, чтобы застегнуть дурацкие крючки.

— Да. Ты.

— Даже не минет?

Я обхватываю ее и снимаю с крючка ее платье. Я осторожно надеваю его ей на голову, чтобы сбросить на ее тело.

— Нет, качество твоего меня погубило. Никто другой не глотает мою сперму так, как будто это Дом Периньон.

Ее глаза закатываются, когда я продеваю ее руки через ремни.

— Даже поцелуя?

— Ни у кого нет такого остроумного рта, как у тебя. Мне гораздо меньше интересно целовать их.

Платье ниспадает вниз по ее телу.

— А как же мои трусики?

— О, да. Они тебе больше не понадобятся. — Я подхватываю их с пола и бросаю в мусор вместе со всеми бумажными полотенцами.

Мы смотрим друг на друга какое-то время. На ее лице всегда появляется удивление, когда я делаю или говорю что-то игривое. Это одновременно бесит и волнует меня. Как будто никто даже не пытался рассмешить эту женщину.

— Ты не собираешься спросить меня, была ли я с кем-то еще?

— Нет.

Ее брови сходятся на переносице.

— Почему бы и нет?

Я беру ее за руку и тяну за собой к двери.

— Потому что мне все равно.

— Ладно, ну, я не была.

Я поворачиваю замок и ухмыляюсь ей через плечо.

— Я знаю.

Она топает ногой в фальшивом негодовании.

— Откуда ты знаешь? Может, у меня было столько секса.

— Нет, — говорю я, когда мы направляемся в темный коридор, «Ранчо Кадиллак» доносится до моих ушей с танцпола. — Не было бы смысла, поскольку я единственный, кто может заставить тебя кончить.

Уинтер: Я никогда в жизни не видела более красивой и яркой невесты. Я люблю тебя, Саммер. Поздравляю.

Саммер: Это твой способ объяснить, почему я видела, как ты крадешься, держась за руку некоего наездника на быке?

Уинтер: Мне просто нужен был перерыв. Я вернусь!

Саммер: Ты с ума сошла? Не возвращайся. Забирай Тео и иди, будь счастлива. Сделай еще несколько милых деток. Ретт говорит, что надрет ему задницу, если он будет плохо с тобой обращаться.

Рука Тео теплая и сильная. Она поглощает мою. Он не сжимает меня сильно, но я чувствую мозоли на его ладонях. Я чувствую, как его большой палец трется об меня.

Тот факт, что я только недавно помирилась с сестрой и теперь хочу улизнуть с ее свадьбы, чтобы получить больше членов, кажется плохим... но так ли это?

В конце коридора я вижу, как она кружится на танцполе, и у меня возникает отчетливое впечатление, что она не будет скучать по мне, если я уйду.

Уйти с Тео и провести неспешную ночь с его руками на мне звучит как сон. Просыпаться с ним тоже звучит как сон.

Но мои мечты имеют свойство рушиться вокруг меня, что и происходит, когда мы достигаем конца дорожки.

Мы сталкиваемся с моим отцом.

Он перешагивает через вход в зал, скрестив руки на груди и прищурив глаза.

И у меня сводит живот. Я чертовски взрослая. Его мнение не должно значить для меня ничего после той роли отсутствующего, которую он сыграл в моей жизни.

Но это имеет значение.

Потому что я видела, как он ведет себя с Саммер. И это больно. Потому что я тоже его. Я была здесь все это время, а он притворяется, что меня не было.

— Не хочешь объясниться, Сильва? — Его голос холоден и обвинителен.

Но ответ Тео — это чистый лед, который я никогда не слышала, чтобы он использовал с кем-либо.

— Для тебя — нет.

— Ты что, шутишь, парень? Моя дочь у тебя была там слишком долго, чтобы относиться ко мне так. А ребенок? Очевидно, тебе есть что мне рассказать.

Тео выпрямляется, делая шаг вперед передо мной, заслоняя меня своим телом. Он усмехается, но это не его обычный теплый смех, который заставляет мой живот переворачиваться.

Это больше похоже на рычание.

— На самом деле, Кип, мне есть что тебе сказать. Во-первых, снова назови мою дочь ребенком, как будто у нее нет имени, и я тебя, черт возьми, уложу. Во-вторых, я буду у тебя в офисе в понедельник утром. Приведи Джеффа. Я не хочу увольнять тебя на свадьбе твоей дочери. Это было бы дурным тоном. Наконец, если ты считаешь, что заслуживаешь заявить какие-то права на эту женщину как на свою дочь, тебе нужно серьезно поразмыслить. Девушка на танцполе? — Он указывает через плечо Кипа на Саммер, которая сейчас за нами наблюдает. — Это твоя дочь. Эта женщина здесь? Она доктор Гамильтон, пока ты не заткнешь этот чешуйчатый гребаный хвост между ног и не придешь помириться с ней.

Впервые в жизни мой отец, кажется, не может найти слов.

Впервые в жизни кто-то встал на мою защиту.

— А теперь уйди с дороги, Кип. Я хочу пойти домой и быть со своими девочками.

Домой. Мои девочки.

Мое сердце ныряет в живот. Оно плавает и переворачивается, перекатываясь в каждом теплом, мягком чувстве, которое я никогда не чувствовал.

Хотелось бы мне знать, что сказать отцу, но я не знаю. И на этот раз я решаю, что опереться на кого-то другого, чтобы он позаботился обо мне, может быть, и нормально.

Я бросаю на отца свой лучший ледяной взгляд, когда прохожу мимо него.

И у меня снова первый опыт, потому что моя ледяная внешность не отражает то, что я чувствую внутри.

С Тео я чувствую то же самое, что и с Виви — влюбленность. Но это слишком скоро. Слишком быстро. Я все еще слишком сырая. Поэтому я отбрасываю ужасающую мысль и оставляю ее на потом, когда буду думать более ясно. Когда мои ноги не все еще будут дрожать от того, как я только что развалилась из-за него.

— Доктор Гамильтон, да? — бормочу я, когда мы выезжаем из дверей и направляемся на гравийную парковку.

Тео притягивает меня к себе и закидывает руку мне на плечо, когда ведет нас к своему грузовику. Весь такой развязный и уверенный. Весь такой защитный и преданный. Его рот опускается к моему уху, и он шепчет: «Доктор Гамильтон на улицах, грязная шлюха в простынях».

И я смеюсь.

Никто не может заставить меня смеяться так, как Тео Дейл Сильва.

— Ты молчишь. Я зашел слишком далеко? Нужно много, чтобы меня разозлить. Но когда я добираюсь туда? Я слетаю с катушек.

Обратная дорога до наших домов короткая, но он прав. Я не разговаривала. Единственным звуком в кабине грузовика был приглушенный звук кантри-музыки, доносившийся из радиоприемника. Потому что я думала.

Слишком много думала.

— Ты не зашел слишком далеко. Ты... — Я качаю головой, глядя в окно на темные переулки Честнат-Спрингс. — Ты был тем, в чем я всегда нуждалась и чего никогда не имела.

Когда я смотрю на него, он кажется задумчивым. Его брови сосредоточены, как будто он действительно обдумывает мое заявление.

И пока он это делает, я выпаливаю еще одну вещь, о которой думала.

— Я больше не хочу, чтобы ты жила по соседству.

— Что? — Он выглядит подавленным.

— Нет. — Я поднимаю руку. — Я формулировала это миллионом разных способов в своей голове последние десять минут. Стараясь не звучать слишком смело, но также не желая показаться равнодушной, беспокоясь о том, что покажусь нуждающейся. Я имела в виду, что хочу, чтобы ты остался с нами.

— Ты хочешь?

Я выпрямляюсь, отводя плечи назад, и делаю глубокий вдох.

Важно быть такой же честной с Тео, как он со мной.

— Да. Я выросла и ненавижу тебя за то, что ты живешь по соседству, когда я хочу, чтобы ты был рядом со мной. Нам стоит попробовать это.

— Уинтер. — Наглая ухмылка, которую я так люблю, украшает его прекрасное лицо. Та самая, которая появляется прямо перед каким-нибудь остроумным замечанием. Та самая, которая заставляет меня улыбаться ещё до того, как он что-то говорит. — Я тебе нравлюсь?

Я смеюсь в тишине грузовика, а затем опускаю взгляд на свои руки, сцепленные в замок.

— Кажется, ты мне больше, чем просто нравишься.

— Потому что я отец ребенка?

— Нет. — Я встречаюсь с ним взглядом на последнем красном светофоре перед тем, как мы подъезжаем к дому. — Потому что ты помогаешь мне почувствовать себя собой... и ты единственный, кто… — Я отвожу взгляд, потому что смотреть на него слишком тяжело. Слишком тяжёло.

У меня в животе порхают бабочки, когда я думаю о том, как он может отреагировать к моей уязвимости. Но в типичной для Тео манере он поступает совершенно правильно, все произошло точно в нужное время.

Он берет мою руку и водит большим пальцем по кругу, пока мы не подъезжаем к моему дому. Когда он выпрыгивает, я остаюсь сидеть. Он так и не отреагировал на то, чтобы остаться со мной.

Может быть, с его мамой здесь, он предпочел бы быть более деликатным.

Он сказал, что хотел бы пошалить со мной, но, возможно, он забыл, какой я на самом деле большой беспорядок.

Но когда он дергает мою дверь и говорит: «Пойдем, Тинк», я понимаю, что единственная причина, по которой он не ответил, заключается в том, что ему это было не нужно. Я должна знать.

Он говорил мне достаточно раз.

У меня такое чувство, что он даст мне всё, чего я захочу. Мне просто нужно, чтобы нервный голос в моей голове заткнулся к чёртовой матери. Он мешает мне.

И я не хочу мешать этим отношениям.

Когда Тео вытаскивает меня из грузовика, словно я принцесса, и ведёт по ступенькам к нашей дочери, я понимаю, что действительно, очень сильно этого хочу.

Он не обращается со мной как с ребёнком и не успокаивает меня. Он не ведёт себя глупо, не играет в пассивно-агрессивные игры разума и не заставляет меня соглашаться с ним, как это всегда делал Роб.

Он позволил мне барахтаться в глубокой воде, пытаясь понять, чего я хочу, и был рядом. Рядом, чтобы протянуть руку. Рядом, чтобы вмешаться, когда я слишком уставала, чтобы держаться на плаву.

Тео не переходил границы и не пытался меня контролировать. Он безропотно вписался в мою хаотичную динамику. Я не уверена, делал ли он это намеренно, или это просто произошло само собой, как всегда бывает с нами.

Его большой палец не перестает тереться о мой, даже когда мы заходим в дом. Даже когда мы сталкиваемся лицом к лицу с его мамой, которая смотрит повторы «Анатомии страсти» на диване.

— Хотите присесть и посмотреть серию?

Он не делает вид, что говорит что-то еще. Это выходит так легко.

— Спасибо, мам. Но я думаю, что мы пойдём спать. Хочешь, я провожу тебя до дома?

Лоретта улыбается нам почти маниакально, когда ее взгляд падает на наши соединенные пальцы.

— Нет. — Она хлопает себя по бедрам, пытаясь встать. — Думаю, я смогу найти дорогу, учитывая, что это совсем рядом.

После пары быстрых объятий, во время которых Тео крепко держит мою руку с другой стороны, она видит себя вне игры.

Затем он тащит меня по коридору. Мы заходим прямо в мою комнату, где он прижимает меня к двери, захлопывает её и прижимается губами к моим. Его способность переходить от шуток к тому, чтобы перехватить у меня дыхание, не имеет себе равных.

Я обнимаю его за шею и целую в ответ, улыбаясь ему в губы, пока его руки скользят по моей заднице.

Но только на мгновение. Потому что мы оба слышим это и замираем.

Я откидываю голову назад и стону.

— Почему она такая спокойная днём, а потом такая чувствительная ночью?

Тео быстро клюет меня в рот и улыбается.

— Чтобы намеренно терроризировать тебя, скорее всего.

— Я верну ее, когда она станет старше.

Он тихонько хихикает.

— Мелочная. Мне нравится. Я схвачу ее и возьму молока из морозилки. Ты готовься ко сну.

— Сексуальная кровать или обычная? — спрашиваю я, когда он открывает дверь и направляется по коридору.

— Ты можешь надеть монашеское одеяние, и это меня не остановит, — бросает он перед тем, как исчезнуть в темной комнате Виви.

Я стою неподвижно, словно мои ноги приросли корнями к полу. Глубокий шепот Тео доносится до меня, вместе с криками Виви, которые смягчаются и затихают, когда он говорит с ней.

Разве так должно быть?

Поцелуи и шутки?

Дополнительная пара рук?

Меня поражает этот момент, потому что он настолько обыденный. Такой обычный. Он даже не достоин фильма.

— Да, вот она. Твоя мама. — Его губы прижимаются к темным волосам нашей дочери, когда он возвращается в нашу комнату, обнимая ее.

— Мама, — коверкает она слово, но мы все равно его понимаем. Мои руки автоматически тянутся, а ее руки тянутся ко мне.

— Привет, Виви, детка. — Я несколько раз вытираю носом ее нос, прижимая ее к своей груди, наслаждаясь этим детским запахом, который, я знаю, не продлится долго.

— Вот, мама, прижмись к ней. Я возьму бутылочку.

Моя рука вытягивается, чтобы схватить запястье Тео, останавливая его.

— Все в порядке. Я могу просто покормить ее. Мы все устали.

Когда мы садимся рядом на край кровати, я не могу не заметить, что я не кормила грудью в присутствии Тео. Я не сцеживала молоко в присутствии Тео. Это кажется мне очень личным. Как будто я должна скрывать это от него, хотя Лоретта зашла на днях и не взглянула на меня второго раза, когда спросила:

— Куколка, у тебя есть какие-нибудь садовые инструменты? Сегодня я занимаюсь передними грядками в обоих домах, но не могу найти ни одной из этих маленьких ручных лопаток.

Я сказала ей попробовать сарай, и она показала мне большой палец, прежде чем уйти обратно.

Тела не вызывают у меня дискомфорта, и я обычно не стесняюсь своего собственного. Просто... С того дня, как она родилась, кормление грудью Виви было исключительно нашим. Что-то, что мы делали посреди ночи, когда было тихо, или останавливались на случайной парковке, когда она не переставала плакать. Иногда в переноске, пока я пыталась приготовить себе что-нибудь поесть, чтобы мое грудное молоко было питательным, а не просто прославленным кофе.

Я опускаю бретельку платья и смотрю на Тео, но он не смотрит на мое тело. Вместо этого его взгляд задерживается на моем лице.

— Каково было, когда она родилась? Она сразу начала сосать?

Мое сердце сжимается, и я считаю, что теперь моя очередь провести большим пальцем по точке пульса на его запястье.

— Да, с самого первого дня. Сначала тоже было чертовски больно. Я плакала, когда она приложила первую часть.

— Но ты не плачешь. — Он подмигивает мне, и я закатываю глаза. Эти два движения — как наше тайное рукопожатие в этот момент.

— Что еще?

— Хм. Это было так размыто. Я так устала, но не могла спать. Я будила себя, даже когда она еще спала, чтобы проверить, дышит ли она еще. Моя левая грудь вырабатывала так много молока, что однажды оно брызнуло ей в глаз.

Он фыркает.

— Правда?

Мы смотрим на нее сверху вниз, теперь она сидит на мне, прижавшись, держа мою грудь, как бутылочку.

— Думаю, я могла бы накормить целую деревню младенцев только с левой стороны. Это настоящий MVP.

— Поэтому морозильник полон грудного молока?

Я фыркаю.

— Да, и я пожертвовала больше половины в больницу.

— Правда?

Я киваю, наблюдая, как густые ресницы Виви становятся тяжелыми, а ее моргание становится медленным и вялым.

— Жаль, что меня там не было.

Боже. Моя грудь вдавливается в себя в дыру в форме Тео.

— Я чувствую, что упустил так много моментов, которые никогда не вернутся.

Моя рука сжимает пульс на его запястье.

— Ты не упустишь, но получишь новые.

— Я изо всех сил стараюсь не переступать через себя и не быть властным. Вы двое чувствуете себя такими устоявшимися, как этот маленький тесный дуэт. Товарищи по команде.

— Можно даже сказать... деловые партнеры?

Тео хихикает, толкая меня своим плечом.

— Ты и твои чертовы деловые партнеры. — Он нежно гладит ее колено, прежде чем снова задуматься. — Нет, я просто не хочу вставать между вами двумя. Я чувствую себя нарушителем в этом личном мире, который ты создала. Но я просто... Я мог бы смотреть на нее вечно. Понимаешь? Я продолжаю возвращаться к себе в конце каждого дня, но чувствую, что я не в том доме.

Когда я снова смотрю на Виви, она убаюкивает себя, чтобы уснуть. Ее крошечные ручки стали мягкими, пальцы разжались.

— Я чувствую то же самое, — шепчу я. — Вот. — Я осторожно поднимаю ее, поворачиваюсь к Тео и нежно кладу ему на руки его дочь. — У меня есть идея.

Он дергает головой, но не спорит. Вместо этого он садится на край моей кровати, держа нашу дочь, одетый в костюм, выглядящий так чертовски хорошо, что аж больно.

Буквально, задняя часть моего горла, моя грудь, мой живот — все это болит.

Я направляюсь в ванную комнату, где умываюсь, чищу зубы, достаю запасную зубную щетку для Тео и переодеваюсь в серые трикотажные шорты Calvin Klein с большим круглым вырезом в тон.

Когда я возвращаюсь в спальню, мое тело гудит при виде Тео. Я встаю на кровать и становлюсь на колени позади него, кладу руки на его широкие плечи, глядя на идеальное личико Виви.

С одной стороны, я чувствую, что едва знаю Тео. С другой стороны, с ним мне комфортно. Это чувство знания. Я не могу этого объяснить. Все, что я знаю, что я никогда этого не чувствовала. Может быть, это потому, что мы создали совершенно нового человека вместе, но я думаю, что это нечто большее.

Я думаю, даже без Виви мы могли бы снова оказаться в жизнях друг друга.

Я думаю, он бы позаботился об этом.

И эта мысль согревает меня от кончиков пальцев ног до легкого шипучего ощущения за ушами. Тео Сильва едва знал меня, но никогда не забывал.

Он никогда не сдавался. Он шел ко мне с целеустремленностью, которую я не могу понять.

И, может быть, мне это не нужно.

Может быть, теперь моя очередь впустить его.

— Она идеальна, правда? — Я кладу подбородок ему на плечо.

— Идеальна. — Его палец проводит по ее носу, по ее пухлой щеке и вокруг раковины ее уха.

— Я положила для тебя зубную щетку в ванной.

— Хорошо, — тихо отвечает он, но не делает никаких движений, чтобы покинуть свое место на кровати. Мы смотрим на нее, я не знаю, как долго. Затем я наблюдаю, как он поднимает ее и крупным планом вижу, как он нежно целует ее в лоб.

У меня пересыхает во рту, потому что час назад он наклонил меня и заставил краснеть сильнее, чем когда-либо. А теперь он весь в буграх и сладких поцелуях, пока он обожает нашу дочь.

И это самое опьяняющее сочетание. Он поворачивается, передавая ее мне, не упуская возможности поцеловать меня в лоб. И затем он тихо уходит, выглядя интроспективным.

Грустный и счастливый.

Я продолжаю думать, что все это должно быть для него подавляющим, но он не подает никаких признаков того, что это так. Он просто появляется с ухмылкой и подмигиванием. Каждый чертов день.

Осторожно, я поворачиваю кровать, укладывая Виви в центр, прежде чем положить голову на подушку с глубоким вздохом.

Сегодня было... много.

Мои глаза тяжелеют, как только я принимаю горизонтальное положение, но щелчок Тео выключает свет в ванной, возвращает меня к пробуждению.

Он просто стоит там — расстегнутая рубашка, точеная челюсть, нахмуренные брови — глядя на кровать, словно не зная, что делать дальше.

— Тео. Иди спать.

— Правда? С вами обеими? — На его лице промелькнула неуверенность.

— Да. — Я похлопываю по подушке. — Она, вероятно, будет пинать тебя всю ночь. Это не так мило, как ты думаешь.

Кивнув, он снимает то, что осталось от его костюма, и я стараюсь не трахать его взглядом в его боксерах во время того, что должно было бы быть здоровым семейным моментом.

Я терплю неудачу.

— Ты смотришь на меня так же, как и той ночью на заправке.

— Нет, сейчас хуже. В ту ночь я гадала, как ты будешь выглядеть под одеждой. Сегодня вечером, я знаю.

Его губы кривятся, когда он подходит к кровати, свет от прикроватной лампы играет на каждой линии его точеного тела. Он более рельефный, чем я помню. Его пресс, линия его квадрицепса вниз по передней части бедра когда он ставит колено на кровать. Долгие часы, проведенные в Hamilton Athletics каким-то образом сделали его еще более аппетитным. Его кулаки упираются в матрас, когда он нависает над Виви, мышцы перекатываются на его предплечьях.

С мягким выражением лица, его темные глаза, глубокие, как темный шоколад, устремляются на меня.

— Спасибо, Уинтер.

Часть меня хочет спросить, имеет ли он в виду, что позволил ему спать здесь, но я бы притворилась дурочкой. Я знаю, что он благодарит меня за гораздо большее. Я чувствую это по тому, как мое сердце колотится под тяжестью его взгляда.

Сказать «пожалуйста» тоже кажется неправильным, поэтому я говорю то, о чем думала с того момента, как он появился и поставил своей миссией сделать мою жизнь лучше.

— Спасибо, Тео. — Я провожу языком по губам, глядя на него. — Залезай и смотри на свою девчонку всю ночь, если хочешь.

Я поворачиваюсь и выключаю свет, прежде чем он отвечает. Только серебристо-голубой свет проникает через окно, и мои глаза медленно привыкают к темной комнате. Тео лежит на боку, сложив руки под щекой.

Но у меня такое чувство, что он смотрит не только на Виви. Он смотрит и на меня тоже.

Его девочки.

— Эй, Тео? — шепчу я, протягивая руку, чтобы провести пальцами по его лбу и волосам.

— Да?

— Ты не чужак. Ты ее отец.

Когда я просыпаюсь, солнечный свет струится через окна. Тео лежит на спине, его квадратная линия подбородка покрыта ровной щетиной. Он спит мирно, его губы слегка приоткрыты, его темные ресницы распущены по золотистой коже.

Мой взгляд прослеживает вершину его кадыка, вниз по его подтянутой груди, туда, где наша маленькая девочка серьезно устроила звездный час на груди своего отца. Его широкие ладони охватывают ее крошечную грудную клетку, а ее голова покоится именно там, где, я знаю, она должна слышать, как бьется его сердце.

Я положила туда голову однажды, почти два года назад. Я помню, как пыталась перевести дыхание, пытаясь понять, как кто-то, кого я едва знала, мог заставить меня чувствовать себя так хорошо. Так расслабленно.

Но это другое.

Это лучше.

Я просто лежу здесь в счастливом солнечном пузыре, позволяя своей голове и сердцу работать вокруг него.

Это хорошо.

Это похоже на дом.

Уинтер: Пожалуйста, не делай ничего, что приведет тебя в тюрьму.

Тео: Не могу ничего обещать.

Уинтер: Пожалуйста? Я все равно выручу тебя, но буду зла на тебя.

Тео: Когда ты злишься на меня, у меня встает. Злой секс — это весело. Это не устрашение.

Уинтер: Может, я вообще не буду тебя выручать.

Тео: Нет. Ты будешь слишком сильно скучать по моему члену.

Уинтер: Нет. Я буду скучать по *тебе*.

— Телефон? — Я кладу руку на стол в конференц-зале, где Кип и Джефф сидят напротив меня. Кип сохраняет каменное лицо, а его сотрудник нервничает — как и должно быть — когда он кладет мне телефон на ладонь.

— Что я тебе говорил делать с моим телефоном, Джефф? — спрашиваю я отрывистым голосом, просматривая телефон и открывая текстовые сообщения, даже не взглянув в его сторону.

Я ищу «Т», и вот они. Тиньк. Я просматриваю их, но на них трудно смотреть. Они выворачивают меня наизнанку. Зная Уинтер так, как я знаю ее сейчас, я не могу не думать о том, как сильно это, должно быть, ранило ее.

Вчера мы провели день в постели и действительно погрузились в те ранние дни.

Мы говорили о ее родителях и ее детстве. Я готовил. Мы смеялись. Она и Виви задремали, а я лежал рядом с ними, наблюдая, как они спят.

В течение одного дня мы жили в самом идеальном пузыре.

А теперь я жажду крови.

— Чтобы, э-э, ответить на ваши сообщения? Опубликовать несколько фотографий в своих социальных сетях?

— А как насчет важных или личных сообщений, которые пришли?

— Переслать их вам. — Он с энтузиазмом кивает мне, как будто гордится своей работой.

Я передвигаю телефон через стол к двум мужчинам и откидываюсь на стуле, сцепив руки за головой и положив ногу в ботинке на колено, пока они прочитают.

Наблюдать за этим увлекательно. Когда они прокручивают страницу, кажется, что все краски, которые исчезают с лица Джеффа, перетекают к Кипу по принципу осмоса.

Один становится белым, а другой — красным.

— Это кажется довольно важным набором сообщений для передачи, не так ли, Джефф?

— Я думал...

— Ты думал, что ответишь как я? Женщине, которая говорит мне, что она беременна моим ребенком? И вот как ты ответил?

— Я думал...

— Нет. — Я резко подаюсь вперед, мои локти ударяются о стол достаточно громко, чтобы напугать его. — Ты вообще не подумал.

— Я оказал тебе услугу! Ты хотел очистить свой имидж. Ты получаешь всякие грубые сообщения на этой штуке. Женщины просят тебя о чем-то, посылают тебе то, что я предпочел бы не видеть. Это было не исключение.

— Это была моя дочь, — прошипел я, выхватывая телефон из его неспособных рук. — И я пропустил ее рождение вместе с первыми девятью месяцами ее жизни, потому что ты — осуждающий кусок дерьма, который перешел границы.

Джефф сглатывает и опускает мой взгляд.

— Ты не знал? — Голос Кипа звучит глухо, его челюсть хлопает, когда он переводит взгляд с Джеффа на меня.

— Конечно, я не знал. За какого придурка ты меня принимаешь?

— Уинтер мне никогда не говорила.

— Она никому не говорила, потому что все всегда относятся к ней как к дерьму!

Я ударяю кулаком так сильно, что стол дрожит, когда я позволяю им это сделать.

— Ее мама. Ты. Ее гребаный бывший, который все еще преследует ее. Она убеждена, что ей нужно все делать одной, потому что ты показывал ей это всю ее жизнь. Что никто не придет за ней. Что все всегда бросают ее.

В зале заседаний тихо, я вдыхаю воздух через ноздри, пытаясь успокоить себя.

— Кроме меня. Я приду за ней. Каждый чертов раз. Так что, Кип, ты уволен. Раньше ты мне нравился, но я больше не уважаю тебя. И Джефф, если бы я мог уволить тебя дважды, я бы уволил тебя. Ты, блядь, отстой.

Это был незрелый последний удар. Но, чувак, Джефф отстой.

Когда я встаю, Кип тоже.

Он встречает меня у двери и жмет мне руку. Крепко.

— Тео, ты можешь не уважать меня, но я чертовски уважаю тебя и желаю тебе всего наилучшего. И я... Я собираюсь все исправить.

Я не думаю, что он пытается заставить меня чувствовать себя плохо, но он это делает. Плохо для него.

Я не думаю, что Кип в душе дерьмовый человек, но он несовершенен. Мы все такие. Его лучшее было недостаточно хорошим. Может быть, он пытался быть хорошим отцом для них обеих. Я не могу сказать наверняка. Но я знаю, что он потерпел неудачу.

Монументально.

И я думаю, он только что это понял. Я вижу опустошение на его лице.

— Спасибо, сэр, — вот все, что я отвечаю, прежде чем повернуться и уйти.

Пока я иду, я слышу, как он говорит:

— Джефф, собирай свои вещи и убирайся к черту из моего офиса. Я больше никогда не хочу видеть твоего лица.

Я улыбаюсь про себя, направляясь к лифту, потому что Джеффа сегодня все-таки дважды уволили. И это делает меня счастливым.

Когда я подъезжаю к дому Уинтер, на улице стоит шикарная машина, припаркованная прямо у ворот. В своем грузовике я наблюдаю за машиной через зеркало заднего вида. Я вижу движение, но тонированные окна машины скрывают дальнейшие детали.

Не то чтобы мне нужно было больше, чтобы сделать предположение. Уинтер была немногословна о своем бывшем, кроме упоминания о том, что он никогда не занимался с ней сексом.

Этого достаточно, чтобы я понял, что он бесполезен, независимо от того, что может быть написано на листке бумаги, висящей в яркой золотой рамке за его столом.

Я уже взбудоражен встречей с Кипом, поэтому решаю использовать эту энергию. Я беру свой пустой бумажный стаканчик из-под кофе и выхожу из пикапа, чтобы подойти к машине.

Три громких стука в окно — вот как я объявляю о себе. Когда стекло наконец опускается, я вижу лицо мужчины, который выглядит так, как будто он пытается наилучшим образом воспроизвести образ тупого бывшего парня с трастовым фондом в «Блондинке в законе».

Держу пари, что у этого парня к его официальному имени приделано «третье».

— Эй, мужик. Ты потерялся? Что-то, что я могу тебе помочь найти?

Его улыбка сальная и скупая. Совсем не настоящая.

— Да, приятель. — Он также снисходителен, но я не удивлен. — Просто приехал повидаться со своей женой.

Жена. От этого слова мне хочется что-нибудь сломать.

Я опираюсь рукой на крышу его машины, снимая солнцезащитные очки, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Здесь не живут замужние женщины. Но если ты здесь, чтобы донимать свою бывшую жену, вручая счета, она никогда не заплатит. Я возьму этот конверт прямо там, на пассажирском сиденье, и сэкономлю тебе поездку к почтовому ящику. Потому что я обещаю тебе... — Я наклоняюсь и понижаю голос. — Если ты продолжишь появляться здесь, как гребаный преследователь, все, что ты сделаешь, это упростит получение запретительного судебного приказа.

Он смотрит на меня, крепко сжав зубы. Слишком труслив, чтобы ответить.

Поэтому я подкалываю его там, где знаю, что это будет больно.

— Нетрудно было бы посоветоваться об этом с моим другом-адвокатом. Ты же знаешь Саммер Гамильтон, не так ли?

— Кем ты себя возомнил, черт возьми? — резко говорит он, сжимая руль.

Я ухмыляюсь.

— Просто парень, который знает, что у медицинской комиссии возникнут вопросы о том, почему кто-то должен был получить запретительный судебный приказ против тебя.

Он усмехается, бросая на меня преувеличенный взгляд с почти впечатляющим уровнем фальшивой бравады.

— Теперь я понял. Наслаждайся моими остатками. — Он бросает конверт в окно, и он пролетает мимо меня.

Я не делаю никаких движений, чтобы поднять его. Я слишком занят, улыбаясь доктору Робу Валентайну.

— Она не чей-то остаток, и я наслаждался ею с тех пор, как ты даже не увидел документы о разводе, приятель.

Я не должен был этого говорить, но мое терпение к придуркам сегодня подорвано.

Его единственная реакция — завести двигатель, пока он еще в парке, как будто мы собираемся на гонку или что-то в этом роде. Но шутка над ним, потому что я уже выиграл.

Уинтер — это не его остатки. Она — драгоценность, слишком драгоценная для него, чтобы хранить ее.

— Теперь езжай осторожно, — кричу я сквозь звук его двигателя, стуча по его крыше.

Когда он уезжает, я бросаю свою пустую кофейную чашку в его переднее окно. Просто из жалости.

Затем я стою там, скрестив руки на груди, и смотрю, как он едет в конец улицы. Он проезжает мимо знака «стоп», словно правила на него не распространяются. На его номерном знаке написано DRHEART, и я морщусь от этого зрелища.

Какой отстой.

— Ты бросил кусок мусора в его машину? — смеется Уинтер с крыльца.

— Просто выбрасываю в мусорку, Тинк! — Я поворачиваюсь, смахивая конверт с травы бульвара, и ухмыляюсь ей. У нее на бедре висит Виви. Светлые волосы заплетены в свободную косу, маленькие пряди выбиваются наружу, обрамляя ее лицо, как нимб.

Лицо, на которое я трачу слишком много времени, глядя, потому что мне никогда не бывает достаточно.

— Итак, теперь ты встретил Роба... — произносит она.

— Да. Какое удовольствие.

По правде говоря, я ненавижу его больше, чем он того заслуживает. Я хочу чувствовать равнодушие. Но я еще не достиг этого.

Я ненавижу его, потому что он почти получил все это вместо меня, и обстоятельства, которые привели меня сюда, все еще кажутся такими тяжелыми и хрупкими. Я не неуверенный в себе человек, но время от времени всплывает мысль. Мысль вроде...

Без Виви, заинтересовалась бы мной Уинтер?

У меня все хорошо, но я не вожу McLaren и не владею огромным McMansion и я не учился в университете.

Но я отмахиваюсь от этих мыслей. Это что-то новое. Эти чувства нормальны.

К тому же, я иду по тротуару к женщине, которая застряла у меня в голове почти на два года.

— Не могу поверить, что ты вышла замуж за парня с персональным номерным знаком. Это, возможно, худшая часть всего.

— Он думал, что это так остроумно.

— Я могу придумать для него много слов, но после этого обмена остроумие — не одно из них.

— Извини. — Уинтер прикусывает нижнюю губу, пока я поднимаюсь по ступенькам, чтобы встать перед ней.

— Уинтер, извинись за него еще раз, и я перенесу тебя через колено.

Ее глаза расширяются, и я тянусь к Виви. Мне нужно обняться после последних нескольких часов, и что-то в мягком ребенке просто поражает. То, как она проводит пальцы в мою щетину. То, как она пахнет. То, как она лепечет мне, словно я понимаю ее счастливый бессмысленный язык.

— Я думала, он уже сдался. Он сделал это и с Саммер.

Обхватив затылок Уинтер, я грубо целую ее в лоб, касаясь своей щетиной ее виска, когда притягиваю ее к себе.

Мы трое.

Просто потому что я могу.

— Ну, что случилось, когда на него донесли за всё это? Я имею в виду, Саммер была его пациенткой. Несовершеннолетней.

Она замирает.

— Я никогда не заявляла на него.

Я отстраняюсь.

— Что?

Уинтер вздыхает, и это тяжелый, изнуренный вздох.

— Я собиралась, но он запер меня там, где я не могу этого сделать, и он это знает..

— Почему ты не можешь?

Виви суетится, устав от того, что ее носят на руках. Ей хочется ползать, бегать, карабкаться и направлять своего внутреннего сорвиголову. Поэтому я подпрыгиваю на месте, надеясь, что это ее развлечет.

— Потому что если я это сделаю, это втянет в это Саммер. Это то, что всегда сдерживало меня. Она наконец-то счастлива. Наконец-то свободна от всего этого дерьма. И я не хочу сделать это с ней. Он знает, что я этого не сделаю. Это единственная причина, по которой он чувствует себя достаточно уверенно, чтобы продолжать появляться здесь.

Я стиснул зубы. Я ненавижу это, особенно по отношению к Уинтер. Но я также ненавижу это по отношению к себе, потому что я ненавижу чувства, которые оно вызывает. Ревность, неуверенность и тревогу. Мне не нравится Роб Валентайн, и, более того, я ему не доверяю.

— Ну, я сказала ему, что сегодня он отлично подходит для судебного запрета.

Уинтер кивает, кривя губы.

— Что?

— Я не знаю. Он просто такой... гордый. Я надеялась, что ему в конце концов станет скучно, и он уйдет. Я думала о том, что я могу сделать, о действиях, которые я могу предпринять. Но правда в том, что я просто хочу быть настолько незначительной, чтобы ему наскучило со мной, и он ушел.

Я тянусь к двери-сетке и открываю ее, чтобы она могла пройти.

— Я не думаю, что он движется дальше.

— Нет, я не думаю, что он такой, — говорит она, ныряя обратно внутрь. — Но я с этим разберусь. Я не хочу, чтобы ты волновался.

Я фыркаю и запираю за нами дверь.

Как я могу не волноваться, когда двое самых важных людей в моей жизни живут под этой крышей, а я через несколько недель снова отправлюсь в путь?

— Как все прошло с моим отцом?

— Очень приятно. Я официально без агента, а Джефф безработный, — отвечаю я, сбрасывая свои ботинки на шнуровке. — А как насчет этого?

Уинтер стоит посреди дома, одетая в рваные джинсовые шорты и мешковатую футболку Hamilton Athletics. Выглядит вся загорелая, сияющая и крошечная на открытом пространстве. Она пожимает плечами и отводит взгляд, не в силах встретиться со мной взглядом.

— Честно говоря, мы немного скучали по тебе.

— Мы? — Я изгибаю бровь, подходя к ней. — Виви тебе это сказала?

Она закатывает глаза.

— И откуда ты знаешь? — Я возвышаюсь над ней сейчас, ожидая, когда она повернет свое лицо ко мне. Я стараюсь не надеяться, что она может дать мне немного чего-то сегодня.

В тот день, когда мне это нужно. Ее подбородок приподнят, голубые глаза такие кристально чистые, легкий блеск блеска на губах.

— Ладно. Отлично. Я скучала по тебе, — признается она. И затем она обнимает меня.

Саммер: Что. за. хрень. Это свадебный подарок?

Уинтер: Ржунимагу. Вот почему я так разозлилась, что ты не сделала официальное открытие подарка. Я хотела увидеть твое лицо.

Саммер: Где ты это взяла?

Уинтер: Я нашла это в коробке давным-давно и забрала.

Саммер: ЭТО ОРИГИНАЛЬНАЯ СТРАНИЦА?

Уинтер: Нет. Это точно такая же реклама Ретта, которая была у тебя на стене, но увеличенная, распечатанная и натянутая на холст. Оригинал в конверте, приклеенном сзади вместе с путевкой.

Саммер: Мы не можем перестать смеяться! Она такая большая! Я даже не знаю, куда я ее положу. Это лучший подарок на свете!

Уинтер: Ха-ха-ха. Я так рада, что вам обоим она нравится. Я бы хотела предложить вам над кроватью. По старой памяти.

Саммер: Я мертва. Ты убила меня. Лучшее, что когда-либо было.

Саммер: *фото Ретта, стоящего рядом с печатью, ухмыляющегося и показывающего большой палец вверх*

— Окей, Виви. Скажи «папа».

Сидя на своем высоком стульчике, Виви подбирает маленькие кусочки банана и засовывает их в рот. Наблюдает за мной. Но не лепечет.

В последнее время, когда Тео нет дома, я пытаюсь заставить ее запомнить это слово.

Тео пропустил важные этапы, пока не знал о нас, и я знаю, что это его огорчает. Меланхолия. Он не позволит себе чувствовать это хотя. Он вечно счастлив, и это дерьмо настигнет его однажды.

Это ненормально.

— Па. Па, — снова пробую я.

Она улыбается и указывает на меня.

— Мама.

Моя ответная улыбка автоматическая. Мама. Иногда мне кажется, что мне нужно ущипнуть себя. Я так сильно и так долго этого хотела, что это едва ли кажется реальным.

— Где папа? — Я медленно поворачиваюсь, окидывая взглядом всю комнату, на что Виви отвечает тем же. Ее маленькие пальчики сжимают края подноса, пока ее крошечное тело вращается на месте.

Она говорит кучу слов, но они ничего не значат. Я связала больше связных предложений после слишком большого количества текилы.

Но я все равно соглашаюсь.

— О, ты так думаешь?

Счастливый лепет — вот ее ответ.

— Он сейчас на работе, прямо через заднюю дорожку в спортзале тети Саммер.

Тихий звук улюлюканья.

— Ты скучаешь по нему? Честно говоря, то же самое. Это странно. И сбивает с толку.

Гул.

— Ну, потому что он такой красивый, мой мозг перестает работать, когда он рядом. И он такой милый, что мое сердце забывает, что его так сильно разбили в прошлом.

Она бросает кусочек банана на пол, и из-за влажного шлепка, который он издает, Питер выскальзывает из того места, где спал, чтобы его поднять.

Глухой мой зад.

— Папа!

Моя голова резко поворачивается к Виви, но она указывает на Питера.

Я решаю, что никогда не скажу Тео, что я почти уверена, что она сказала «собака» перед Папа.

— Папа? Нам стоит навестить его? Виви, это такая замечательная идея.

Итак, вот что я делаю. Я беру свою спортивную сумку и нашего ребенка, беру с собой свой разбитый мозг и вылеченное сердце и выхожу через заднюю дверь, чтобы увидеть Тео.

— Почему именно сейчас?

— Потому что мне нужно потренироваться. — Я затягиваю ремни переноски на плечах Саммер.

— Но... прямо сейчас?

— Да, прямо сейчас.

Я не лгала, когда сказала, что скучала по Тео сегодня утром. А потом все стало неловко с Робом и моим отцом, поэтому мы почти не разговаривали. И, честно говоря, я чувствую себя немного чувствительной, когда дело касается Тео Дейл Сильвы.

— Я сейчас тренируюсь. — Она указывает на Ретта и Джаспера, которые болтают перед кучей штабелируемых коробок, на которые, я знаю, она заставляет их запрыгивать.

— Пфф. — Я защелкиваю зажим на ее плечах. — Они не считаются. К тому же, Виви сказала мне, что хочет провести с тобой некоторое время.

Саммер смотрит на свою племянницу и улыбается, ее голос меняется на этот милый детский тон, который она использует только с Вивьен.

— О, ну почему она просто не сказала это первой? Нет никого, с кем бы я хотела провести время.

Виви усмехается, ее два нижних зуба выступают, как рот тыквенного фонаря, и она издает игристый смех.

— Даже Тео занят. Мы всегда заняты с этого момента и до ужина. Ты просто...

Я отключаюсь от нее и осматриваю место в поисках Тео. Я знаю, что он приходит сюда днем на работу. Я никогда не думала об этом дважды, но он казался нервным, когда вышел из моего дома сегодня.

Он не поцеловал меня. Он просто сказал: «У меня клиенты. Я вернусь, чтобы приготовить вам ужин».

Он подмигнул, но затем ушел. И мой разум сделал то, что он делает, представляя все места, куда он может пойти, и с кем он может быть, и что, если он встретит кого-то менее сложного и неуверенного в себе, чем я?

И кто может винить его за то, что он этого хочет?

Поэтому я решила, что лучший способ успокоить свой разум — это прийти и убедиться, что он в спортзале. Работает. А не трахает какую-то горячую двадцатилетнюю с симметричной грудью.

— Ты ищешь Тео?

— Да.

— Он там. — Саммер наклоняет голову в противоположный угол площадки с газоном, где Тео смотрит на часы, пока какая-то горячая двадцатилетняя девушка с очень большой, очень ровной грудью толкает металлические сани с тяжелыми пластинами по полу.

— Вы тоже тренируете здесь плейбойских зайчиков?

Саммер фыркает.

— Нет, но со всеми спортсменами, которые сейчас здесь тренируются, я бы солгала, если бы сказала, что женская клиентура не приобрела другой настрой. Раньше это были старушки на своих занятиях по зумбе, которые глазели. Теперь у меня есть девушки, которые приезжают из города, чтобы тренироваться здесь несколько раз в неделю.

— Ну, да. — Я смотрю на свои ногти, пытаясь решить, какой цвет я сделаю следующим. Возможно, зеленый, чтобы соответствовать тому, как я себя чувствую сейчас.

— Я уверена, что это здорово для бизнеса.

— Уинтер... — В голосе моей младшей сестры слышится тепло. — Ты...

— Ревнуешь? — шепчу-кричу я. — Безумно. Неужели все его клиенты такие горячие?

Саммер смеется. Она прямо смеется надо мной и моей спиралью.

— Уин, я никогда не видела, чтобы ты так воодушевлялась... чем-либо. Это восхитительно.

— Заткнись. — Мои губы дергаются.

— Я просто так счастлива!

— Саммер, иди, будь сентиментальной где-нибудь в другом месте. Мне от этого некомфортно.

Ее голова запрокидывается назад, и она еще громче смеется, совсем не обижаясь на меня, прежде чем она снова начинает мучить своего нового мужа и друга семьи с племянницей на руках.

А я? Я делаю то, что Тео для меня придумал. Сегодняшний день, возможно, не является доказательством, но я чувствую себя лучше каждый раз, когда прихожу сюда. Немного спокойнее. Немного увереннее. Немного больше контролирую свою жизнь.

От жима ногами я бросаю на него взгляд, размышляя, не стоило ли мне поздороваться. Я решаю, что это кажется более безумным, чем то, что уже есть.

Завершив очередной подход, я снова бросаю взгляд на край платформы, на которую я нажимаю ногами. Он меня не заметил, и это нормально. Он выглядит сосредоточенным. Совершенно профессионально. Я делаю перерыв в подглядывании, когда его руки касаются плеч женщины, чтобы скорректировать ее положение.

Вот так и проходит вся моя тренировка — рэп ревёт в моих наушниках, глаза блуждают по Тео Сильве, а затем жалеют об этом.

Я чувствую, что устала от своей тайной операции и отказываюсь от скрытности.

Я лежу на скамейке, делая последний подход к прессу, когда Тео приближается.

Он приседает рядом со мной, кладет теплую руку мне на колено, горячее дыхание на раковину моего уха, а я не отрываю взгляда от потолка.

— Простите, мэм? Я хотел бы напомнить вам продезинфицировать эту скамейку. В прошлый раз, когда вы использовали ее, — его голос становится тише, — вы кончили так сильно, что намочили мое лицо.

Мои щеки краснеют.

— Эта шутка становится все менее смешной с каждым разом.

— Нет. Не смешно. — Его щетина касается моего уха.

— Что ты делаешь? Ты что, не работаешь?

— Да, но потом я увидел тебя. Не знал, что ты здесь. И я не собирался продолжать идти, не подойдя поздороваться со своей девушкой.

Я поворачиваюсь и наконец встречаюсь с ней взглядом.

— Я?

— Ты что?

— Твоя девушка

— Это то, что я пытаюсь тебе сказать. Мне нужно проверить твой слух. Отвести тебя и Питера к ветеринару раз и навсегда.

— Я просто не знала, были ли мы как... Как бы. Например, на публике и все такое. — Я нервно взмахнула рукой, полностью пропуская его шутку.

— О. Хм... — Он откидывается назад, оглядывая спортзал. И я отвожу взгляд, этот подлый голосок в моей голове говорит: «Видишь? Я же говорила тебе».

Его крепкие пальцы сжимают мой подбородок и поворачивают мое лицо к нему.

— Уинтер, мы это нечто. Мы — это нечто. Мы — это.

А потом он целует меня. Посреди спортзала. Когда он должен обращать внимание на девушку с ровной грудью.

Он находит меня.

Он целует меня.

Он принадлежит мне.

Я думала, что у меня это есть, но оказалось, что нет.

Но мужчина, который целует меня сейчас? На открытом воздухе дольше, чем это уместно?

Он уже не тот мужчина.

Он лучше.

Его язык делает последний проход по моему рту, прежде чем он отстраняется, сверкающие ониксовые глаза сосредоточены на моем лице.

— Я ухожу в семь. И потом мы идем куда-нибудь.

— Куда-нибудь?

— Да. Ужин. Бар. Что-нибудь. Свидание.

— Свидание?

Он улыбается, подталкивая меня, чтобы встать надо мной.

— Да. Мы еще не делали ничего подобного, не так ли? Надень для меня развратное платье.

— Мы снова будем пить текилу?

Он отворачивается с грохочущим смешком.

— Конечно, Тинк. Я слижу ее с тебя, когда мы вернемся домой, — отвечает он.

Достаточно громко, чтобы люди пялились. И я даже не против.

— Один танец.

Как я позволила ему уговорить меня прийти сюда после нашего прекрасного ужина со стейком? Railspur — большой загородный бар в городе. Он отличается возвышенной западной атмосферой с индустриальными элементами и теплой деревянной отделкой. Он также переполнен.

— Тео.

Он сказал, что хочет мной похвастаться. Вот как. И я на это попалась. Крючок, леска и грузило.

— Уинтер.

— Это деревенский бар. Я не знаю, как — я указываю на оживленный танцпол, — что бы это ни было. А ты?

— Ту-степ?

— Да. Мне ты даже не кажешься деревенским.

Его лицо морщится.

— Я вырос на ранчо. Я зарабатываю на жизнь ездой на быках. Чего еще ты от меня хочешь?

— Я не знаю. На тебе всегда армейские ботинки и обтягивающая футболка. И фланель или что-то еще. Где Wranglers? Где ковбойская шляпа?

— Это моя униформа на работе. Часть спорта. Мне не нужно так одеваться все время. Стоит ли мне приобрести звонкий техасский акцент и начать держать кусок сена между зубами? Стоит ли мне научиться играть на банджо?

Я вздрагиваю.

— Нет. Пожалуйста, не надо. Этот парень из Deliverance действительно испортил мне инструмент.

Он протягивает мне руку.

— Пошли.

Он уже тащит меня к толпе людей. Я знаю, что наши друзья тоже здесь, потому что они просто «случайно» оказались в баре, когда мы пришли после ужина. Саммер, Уилла, Слоан. Все парни. Видимо, понедельники — это новые пятницы.

— Ладно, ладно. Один танец. Но только потому, что ты отказался позволить мне заплатить за ужин.

Он усмехается, разворачивая меня лицом к себе. Одна рука приземляется на мою талию, а другая нежно сжимает мои пальцы. Он такой непринужденный. Такой успокаивающий.

— Подожди. Я заплатил за ужин, чтобы ты потом занялась со мной сексом.

Настолько нелепо, что он заставляет меня смеяться.

Такой чертовски обаятельный, что мы остаемся больше, чем на один танец. Мы остаемся, пока я не задыхаюсь и не кружусь, а мои волосы не становятся влажными на затылке.

Он прижал меня, он окунул меня, он поцеловал меня. Он выставил меня напоказ.

Я никогда не чувствовала себя такой желанной, как посреди оживленного танцпола, в окружении незнакомых людей, с руками Тео по всему моему телу.

Я также никогда не чувствовала себя такой возбужденной, потому что Тео умеет танцевать. Его навыки на танцполе настолько впечатляют, что я начинаю думать, что тоже умею танцевать.

— Где ты научился так танцевать?

Он улыбается, в его глазах отсутствующий взгляд.

— Мои родители. Они всегда танцевали. Мой отец был отличным танцором.

— Да? Ты не говоришь о нем много.

Он притягивает меня ближе.

— Он умер, скача на быках. Я все еще планирую выиграть чемпионат, как он, — это моя цель. Но я думаю, что если я позволю себе говорить о нем слишком много, я начну задаваться вопросом, какого черта я делаю, что я делаю, сражаясь с быком, который хочет убить меня десятки раз каждый год.

Я подозреваю, что все гораздо сложнее. Я подозреваю, что у Тео есть свои проблемы с отцом, ему нужно достичь определенных целей, чтобы почувствовать себя достойным наследия своего отца.

Потому что, основываясь на всех интернет-исследованиях, которые я провела после того, как узнала о беременности, его отец был одним из лучших. Легендой. Одним из первых бразильских гонщиков, которые действительно оставили след на североамериканской трассе.

— Он стал причиной того, что ты стал наездником на быках?

— Да. Я был как его тень. Я всегда хотел делать все, что он делал.

— Насколько ты близок к финалу в этом году? После этого отсутствия, ты слишком сильно отстаешь по очкам?

Он наклоняет голову, пытаясь получше рассмотреть мое лицо.

— Тинк, почему ты кое-что знаешь о WBRF?

Мои губы изгибаются у его груди.

— Возможно, в какой-то момент было проведено какое-то исследование Google.

Я чувствую глубокий гул в его груди.

— Так что... интернет-преследование.

— Исследование.

— Правильно. Конечно. Это звучит гораздо более академично, гораздо менее безумно.

Я не безумна.

— Так вот почему ты преследовала меня сегодня из-за жима ногами?

О, боже. Я съежилась.

— Заткнись, Тео.

— Увидел небольшой проблеск светлых волос и голубых глаз между всеми этими металлическими машинами. Это было восхитительно. Мы тоже назовем это исследованием? — Я стону ему в грудь. Умная, красивая, но не скрытная.

Я выпрямляюсь.

— Новое правило: ты тренируешь только тех, кто менее красив, чем я».

Его глаза драматично закатываются.

— Это все, Тинк. Ты меня погубила. Разве ты не понимаешь? Я вижу только тебя. Ты завладела всем моим вниманием. Всей его частью.

— Я?

— Да. Ты и твои ехидные реплики. И то, как ты ворчишь по утрам, пока я не принесу тебе кофе. И этот глупый голос, которым ты разговариваешь с Виви. Какая ты милая под всем этим профессиональным безразличием. Мне даже нравится, когда ты преследуешь меня. Заставляет меня чувствовать себя особенным. — Он подмигивает.

Я закатываю глаза и пытаюсь сдержать улыбку.

— Я не милая.

— Милая. Я попробовал тебя на вкус. И теперь хочу снова. Давай убираться отсюда.

Саммер: ЕЩЕ МАЛЫШЕЙ!

Уилла: Это отсылка к тому, что Тео просто вытащил Уинтер отсюда, как возбужденный пещерный человек?

Саммер: Черт. Я не хотела выкладывать это в групповой чат.

Уилла: Ой. У вас, ребята, есть сестринский чат?

Саммер: *приветствующий эмодзи*

Слоан: Что это вообще за эмодзи? Он всегда выглядит как член у лба для меня.

Уилла: Извините, давай еще?

Слоан: Или профиль Пиноккио.

Саммер: Слоан... это рука. Отдает честь. Типа ДА, СЭР!

Слоан: Серьезно? Теперь я присматриваюсь. *приветствующий эмодзи*

Уилла: Чертов член у лица? Пиноккио? Там есть крошечные выпуклости, которые показывают пальцы. Кто-то должен отобрать твое пиво.

Слоан: В любом случае, я надеюсь, что Уинтер сейчас получает член в лицо.

Уилла: Отлично, смени тему.

Слоан: *приветствую эмодзи*

Тео распахивает пассажирскую дверь своего грузовика, но вместо того, чтобы позволить мне сесть в него, он сам запрыгивает в кузов.

— Что ты…

Не успеваю я закончить свой вопрос, как он затаскивает меня внутрь, словно я ничего не вешу, усаживает меня к себе на колени и захлопывает дверь.

— Что ты... — снова пытаюсь я, пальцы уже скользят по его затылку, щекоча основание его коротко стриженных волос. Но он целует меня, украв любые слова или связные мысли прямо из моего рта.

— Я ни за что не доберусь до дома, не войдя в тебя сначала. Это платье всю ночь возбуждает меня.

— Ты сказал мне надеть что-нибудь распутное. — Я хихикаю ему в губы, возвращаясь за большим. — Но это же оживленная парковка.

— И? — Его губы скользят вниз по моей шее, к линии подбородка, в то время как его руки скользят под свободное платье в стиле бэби-долл, которое я выбрала для сегодняшнего вечера. Оно струящееся с кружевными деталями. Каждая бретелька лифа завязывается бантом на гребне моих плеч.

Это выглядит очень мило с моими ковбойскими сапогами.

— Кто-нибудь может нас увидеть.

Его рука тянет мои трусики в сторону, гладя меня. И я уже мокрая.

— Хорошо. Ты еще не поняла, что у меня есть слабость к этому? Давай. Говори громко—. Его рот скользит по моим ключицам. — Надеюсь, кто-нибудь увидит, как ты ездишь на моем члене. Кричишь мое имя. Надеюсь, они расскажут всем. Напечатают это в какой-нибудь дерьмовой газетенке, которая есть в этом городе. Возьми придорожный рекламный щит.

— Грубо. — Я фыркнула, когда он стянул один ремешок и взял мой сосок в рот, облизывая и кружа его. Мои бедра покачивались, когда он покусывал чувствительную вершину, прежде чем потянуть противоположный ремешок вниз, чтобы уделить обеим сторонам равное внимание.

Он откинулся назад, чтобы полюбоваться мной, грудь обнажена и вздымалась.

— Такая чертовски красивая.

И когда он посмотрел на меня, я почувствовала себя прекрасной. Я не хотела бы, чтобы было темнее. Я не хотела бы, чтобы он поторопился и перевел взгляд куда-то еще. Я могла бы лежать перед ним голой и наслаждаться тем, как он оценивает мое тело.

Внезапно потребность почувствовать его внутри меня становится непреодолимой. Мои руки на его джинсах. На его ремне. Он приподнимает бедра. Я тяну их вниз. Он сжимает свою длину и проводит толстой головкой по моей влажной сердцевине.

Но я нетерпелива. Положив одну руку ему на плечи, я опускаюсь на дюйм. Он вошел в меня, и моя голова откидывается назад с облегчением.

— Да, — выдыхаю я.

— Так чертовски туго. — Он не двигается, но стонет.

Я опускаюсь еще на дюйм, и его руки сжимают мою задницу. Легкая дрожь проходит по ним, когда он ласкает меня.

— Ты пытаешься убить меня, Тинк?

Я не отвечаю, предпочитая опустить губы на его шею, чтобы поцеловать его так же, как он целовал меня.

Впадина у основания его горла.

Шишка и шрам на его ключице.

Возвращаюсь к его уху, где я укусила его и прошептала:

— Никто никогда не заставлял меня чувствовать себя так хорошо. Как будто мне не нужно ничего менять или исправлять. Как будто мне не нужно спасаться. Иногда у нас все так торопится. Я просто хочу насладиться тобой на минутку.

Я целую его щетину. Возле его рта. Он не отвечает, но я не даю ему шанса, потому что прижимаюсь губами к его губам в жгучем поцелуе, когда я медленно опускаюсь. Мои руки скользят по его груди и плечам, пока его бродит по моей спине, всегда возвращаясь, чтобы сжать мою задницу.

Он стонет мне в рот, когда я наконец падаю на его полную длину. Я чувствую, как он набухает внутри меня, заполняя все пространство. Как будто он был создан для меня.

— Тео. — Я утыкаюсь носом в его шею, выгибаю спину, чтобы толкнуть свою задницу в его хватку, вращая бедрами.

— Ты поняла, как кончить с той ночи?

— Да. Снова и снова, пока я думала о тебе и о том, как ты заставил меня увидеть звезды.

— Покажи мне. — Он собирает юбку моего платья и собирает ее на моих бедрах.

— Откинься назад. Поиграй со своей киской и кончи на мой член. Я хочу снова на тебя посмотреть.

Все мое тело вспыхивает от жара, и я не колеблюсь.

Бардачок совсем недалеко позади меня, и я выпрямляюсь, пока не чувствую, что он прохладный и гладкий на моей спине. Тео слегка ссутулился на сиденье, чтобы приспособиться.

Он чувствует себя еще толще внутри меня, растягивая меня до предела. Из меня вытекает поток влаги, и я опускаю руку, распространяя ее по нам.

Я провожу пальцем там, где моя кожа встречается с его. Мягкая и твердая. Его бедра двигаются, и я чувствую его. Я чувствую себя собой.

То, как мы подходим друг другу.

— Блядь, Уинтер. Ты понятия не имеешь, что ты со мной делаешь. — Его глаза светятся на мне, оставляя за собой след из искр.

Я провожу пальцами по основанию его ствола, пока он трахает меня медленно и неглубоко. Это горячо. Это неторопливо. Я чувствую, что мне позволено исследовать его.

Исследовать нас.

Я чувствую, что у меня есть все время в мире, потому что я подозреваю, что мы делаем больше, чем просто пробуем это.

Мы кажемся чертовски постоянными. Секс новый, но обучение тому, что нужно ему, происходило все лето.

Я скольжу пальцами вверх к клитору и сильно надавливаю, опустив подбородок вниз, пока я наблюдаю, как бедра Тео напрягаются, когда он входит и выходит из меня. Это... чертовски горячо, смотреть, как он вонзается в мое тело.

Без стыда я тру свой клитор уверенными круговыми движениями, используя один палец, а затем два. Затем вперед и назад, быстрее.

— Тебе нравится, как ты выглядишь, принимая член, Уинтер?

Я даже не смотрю на него, продолжая наблюдать, как его прожилки движутся медленно, ровно. Я тру свой клитор, теперь более неистово.

— Мне нравится, как я выгляжу, принимая твой член.

Его бедра вздымаются, и он глубоко вонзается в меня, прижимая меня к приборной панели.

Одна рука на внутренней стороне моего бедра прижимает меня шире, а другая крепко сжимает мое бедро.

— Хорошо. Потому что это единственный член, который ты когда-либо возьмешь.

И тут мы оба теряем контроль. Мы — спутанный клубок конечностей. Проклинающие слова. Стоны.

Шепот имен и резкие движения. Все это ощущается как идеальная симфония. Идеальное крещендо.

Сладкое встречается с грязным.

Медленное встречается с жестким.

Его рот наклоняется к моему, и он шепчет:

— Надеюсь, на этот раз ты принимаешь противозачаточные, потому что ты будешь капать моей спермой всю дорогу домой.

И это все, что нужно. Его слова. Его член. Мои пальцы. Мы взрываемся вместе. Вспышка света. Порыв тепла. Дрожь, пот и тяжелое дыхание.

Я чувствую, как мое тело крепко сжимает его. Я чувствую, как он пульсирует внутри меня. Мое тело покалывает в тех частях, которые я даже никогда не замечала.

Я чувствую все.

И когда он прижимает меня к своей груди, я чувствую себя любимой.

Он держит меня, наше дыхание прерывистое, когда он осторожно надевает мою юбку на то место, где мы соединены, как раз когда я слышу...

Голоса.

— Тео...

— Уинтер, не обращай внимания. Просто заткнись и поцелуй меня. Со мной ты в безопасности.

Он садится прямо, проводит пальцами по моей стороне волос, которая ближе к окну, и с душераздирающей страстью захватывает мой рот. Я слышу людей рядом с нами, но не смотрю. Я вся устремлена на Тео, тело которого так идеально настроено на его.

Я слышу хихиканье, за которым следует: «Эти люди целуются!»

И я улыбаюсь в поцелуй.

Они не знают, что мы делаем гораздо больше, чем просто целуемся.

Или то, что произошло между нами сегодня вечером, ощущалось гораздо больше, чем секс.

Тео: Как твоя ванна?

Уинтер: Хорошо.

Тео: Просто хорошо?

Уинтер: Было спокойно, пока ты мне не написал.

Тео: Что ты делаешь?

Уинтер: Наслаждаюсь. Уходи.

Тео: Отправь мне фотку, и я оставлю тебя в покое.

Уинтер: Что ты с ней сделаешь?

Тео: Вставлю в рамку.

Я протягиваю Уинтер ее утренний кофе, где она прислонилась к кухонному острову, и нежно целую ее плюшевые губы. Я чувствую ее улыбку, хотя мы оба знаем, что сегодня я снова отправляюсь в путь.

— Как прошла твоя ванна?

Питер сидит у ее ног, глядя на нее, словно он влюбленный. Я не знаю, как она перешла от отношения к нему, как к больному, к тому, чтобы брать его с собой повсюду и кормить всем, что собака не должна есть.

За последние несколько недель совместной жизни они с Уинтер стали неразлучны.

Она уже выглядит румяной от сидения в горячей воде, поэтому трудно сказать, краснеет ли она. Но судя по тому, как ее взгляд опускается на кофейную кружку в руках и как она делает глубокий глоток, чтобы не отвечать мне, ее ванна была хорошей. У меня есть фотография, чтобы доказать это.

— Если бы ты меня предупредила, я бы мог высадить Виви у мамы и прийти посмотреть шоу.

— Тео. . — Ее взгляд метнулся к Виви, которая одной рукой опиралась на мое колено, делая крошечные шаги от меня, проверяя пределы своего похода. — Молодые уши. И у тебя было шоу вчера вечером.

— Уинтер. — Я подражаю ее голосу, посмеиваясь, когда она закатывает глаза.

— Я ничего не говорил. Мы оба знаем, что тот, кто виновен в том, что разговариваешь перед ней как дальнобойщик, — это ты. А сегодня новый день, то шоу было вчера. У меня есть потребности.

— Ты такой... — Она резко останавливается, ее глаза устремлены в землю.

Когда я прослеживаю ее взгляд, я тоже замираю.

Виви идет. Как крошечный пьяный человек, протянув руки к ногам мамы. Уже несколько недель она ходит от стула к дивану, к столу, вдоль стены. Я уговаривал ее сделать этот маленький шажок, не держа меня за палец, но она просто не совсем там.

В том, что выглядит как движение, почти впадающее в Уинтер, она делает это, подняв лицо, чтобы посмотреть на нас. Ее темные глаза расширяются от шока, а рот открывается в самой истеричной форме «О», словно она не может поверить в это.

— Ты сделала это! — визжит Винтер, поворачиваясь, чтобы поставить свой кофе.

Виви хихикает и хлопает в ладоши, выглядя такой, такой чертовски гордой собой.

Я приседаю перед ней и поднимаю руку.

— Дай пять, малышка! Дальше — езда на быке.

Она шлепает меня по руке и смеется сильнее. Желание взять ее на руки реально, но это кажется неправильным способом отпраздновать эту веху. Как будто подрезаешь ее крылья, как только она научится ими пользоваться. Поэтому я встаю на колени и сжимаю ее в объятиях. Она извивается, когда я дую ей на шею.

— О, боже. — Уинтер смотрит вниз, на ее лице сражаются гордость и ужас.

— Что?

— Я так ждала, когда она начнет ходить. Как будто я не понимала, как влипну, когда она сможет. Как будто... как можно контролировать человека, у которого нет чувства самосохранения, который может ходить? Бежать? Не говоря уже о том, чтобы ездить на быке.

Я не могу сдержаться. Я смеюсь.

— Это не смешно, Тео! В ней уже есть эта сумасшедшая черта Сильвы. Ты разве не видел ее на днях? Я обернулась на десять секунд, и она использовала стул, чтобы забраться на стойку.

— Я знаю. Я наблюдал, как она придумывала, как забраться туда, чтобы получить печенье. Она была в порядке. Действительно впечатляет, если подумать. У нее мамины мозги.

— Что будет впечатлять, так это то, что я сохраняю ей жизнь, пока тебя нет. Я стала мягкой, когда ты рядом. Мне нужно удержать ее от занятий паркуром для малышей, и мне придется самой наливать себе кофе. Это полная чушь, если подумать.

Она шутит, но в этом есть доля правды. Мы живем в блаженном мире с тех пор, как я ясно дал понять Уинтер, что мы вместе.

Об этом не было много разговоров. Мы как бы погрузились в тепло этой новой нормы. Моя мама все еще живет по соседству пару недель, прежде чем ей нужно будет вернуться в Эмералд-Лейк, что является благословением и проклятием. И медленно, но верно я перевез свои вещи в этот дом.

Уинтер забавная. Время от времени она опустошает ящик и оставляет его открытым. Молчаливое приглашение перевезти еще моих вещей. Как будто она все еще не может заставить себя поверить, что все это с нами реально, что это что-то большее. Хотя я могу сказать, что она верит, по тому, как она цепляется за меня всю ночь. По тому, как она небрежно заходит в спортзал, пока я работаю, просто чтобы поздороваться, и свирепо смотрит на моих клиентов.

Но сегодня мы на пороге перемен.

— Может, я возьму еще одну неделю отпуска, — объявляю я, глядя в глаза моей дочери. Она все еще стоит здесь, слушая нас, поворачивая голову вперед и назад, как будто она часть разговора.

— Ты не будешь.

Я вздрагиваю от резкости в голосе Уинтер.

— Прости?

Она поднимает палец, чтобы указать на меня.

— Ни в коем случае. Ты послушай меня, Тео Дейл Сильва. И ты послушай внимательно. Ты поедешь в тот паршивый городок, в который тебе нужно будет поехать...

— Это Биллингс, Монтана, Тинк.

— Единственное, что я знаю о Монтане, это Йеллоустоун.

— Национальный парк?

Она усмехается.

— Нет, шоу. Итак, ты поедешь на ранчо Даттон или куда-нибудь еще, и надрешь все их деревенские задницы.

Я скрещиваю руки и передвигаюсь, чтобы опереться бедром на стойку и повернуться лицом к ней.

— Это так?

— Да, это так. Потому что ими можно вытереть пол. И ты хочешь этого достаточно сильно, чтобы это произошло. И я не хочу когда-нибудь рассказать Виви, что ее отец отказался от своих мечтаний, потому что ее мама стала ужасно нуждающейся и зависимой.

Я фыркаю.

— У вас очень странный способ сказать мне, что вы «больше, чем просто любите меня», доктор Гамильтон. Вы не боитесь, что мне будет больно?

Она отмахивается от меня и отпивает глоток кофе.

— Нет. Ты слишком упрям. Прояви это дерьмо, Тео. Я хочу, чтобы ты победил. Я сама тебя подлатаю, если ты поранишься, а потом сама тебя к быку привяжу, если придется.

Мои губы дергаются.

— Это звучит довольно сексуально, если честно. Как сексуальный доктор с бондажным ки…

Она указывает на Виви, которая смотрит на меня невероятно большими карими глазами, на лице благоговейный трепет, словно я повесил луну.

Это бьет меня в грудь, как таран.

Причина, по которой я не хочу уходить, заключается не только в том, что я не хочу уходить от Уинтер.

А в том, что я по уши влюблен в эту маленькую девочку. Эту маленькую девочку, которую я едва знал пару месяцев назад. Эту маленькую девочку, которая стала всем моим миром, даже не пытаясь.

Причина, по которой я не хочу уходить, заключается в том, что я не хочу ничего упустить.

Первый шаг.

Первое слово.

Первая травма.

Я не хочу пропустить ни одной вещи, потому что я уже пропустил так много.

— Тео... — Голос Уинтер теперь тихий, и ее мягкие, тонкие пальцы скользят между моими, нежно сжимая. — У нас все будет хорошо. Мы будем такими счастливыми, когда ты вернешься. Но мы выживем без тебя. Тебе нужно сделать это. Ты пожалеешь, что не сделал этого.

Я моргаю.

— А что, если я не выиграю в этом году? Тогда я уеду и в следующем году.

— Тогда мы будем здесь ждать, когда ты вернешься домой и в следующем году. Я тоже боюсь возвращаться на работу. Но мир не останавливается. Мечты не испаряются. Мы разберемся с этим. — Она сглатывает, ее горло работает. Я вижу, что она не закончила, но ведет внутреннюю беседу с собой, чтобы выговориться. — Как семья.

Этот таран снова бьет. Уинтер связана так крепко, что иногда эти комментарии кажутся узлом в ее сознании, который развязался. Что она расправляется в своей голове, пока идет.

Все, что я могу сделать, это кивнуть.

— Но, Тео? — Она притягивает меня ближе, скользя рукой по моей груди.

— Да?

— Я действительно думаю, что план должен заключаться в том, чтобы ты победил в этом году и в следующем году.

Уинтер не сказала мне, что любит меня, но этот комментарий говорит мне, что любит.

Что она хочет, чтобы я делал вещи, которые важны для меня. Что она будет здесь, когда я это сделаю. Что ее здесь нет, чтобы сдерживать меня. Что ей не просто нужно, чтобы я помогала с Виви — она понимает, что мне нужно чувствовать себя сделанной.

Виви дергает меня за джинсы, бормоча какую-то невнятную фразу.

Я тут же приседаю к ней.

— Это так? Я тоже буду скучать по тебе. Очень сильно.

Неважно, что это всего лишь пара недель. Это будет ощущаться как целая жизнь. Держу пари, что она станет больше, когда я вернусь. Ходит без проблем, не просто на несколько шагов между мамой и мной.

Одна из ее крошечных ручек гладит меня по щеке в ответ.

Я в эмоциональном беспорядке. За эти два месяца я прошел через чертовы испытания, и я не уверен, что полностью все это осознал. Я нырнул в глубокую часть и начал плавать.

Поэтому я обхватываю щеки дочери и говорю ей то, что говорил мне папа перед тем, как уйти. Последние слова, которые он мне сказал.

— Te vivo, baby girl.

Она хлопает ресницами и изучает меня, ее маленькие губы в форме бантика приподняты в улыбке, которая кажется мне мудрой не по годам. Месяцы?

Затем она дует на внутреннюю сторону моей руки, и момент испаряется. Удивленная, она поворачивается в другую сторону и дует на голую ногу Уинтер. Она продолжает практиковаться, как будто учится играть на новом инструменте.

Когда я поднимаю взгляд на Уинтер, она наклоняет голову.

— Что это значит?

— Что? — Я взъерошиваю волосы Виви и поднимаюсь.

— Что ты только что ей сказала.

— Te vivo? — Уинтер кивает. — Это португальский. Мой отец говорил это моей сестре и мне. К сожалению, это один из немногих португальских, которые я знаю. Это означает «Я живу тобой» или что-то в этом роде.

— Ты имеешь в виду, что я люблю тебя?

— Нет. — Я потираю щетину и смотрю на нашу дочь, которая теперь развлекается, играя в свою любимую игру «принеси» с Питером и его миниатюрным резиновым цыпленком. — Это значит... Я живу тобой. Как будто я вижу тебя везде, ты во всем. Наша связь больше, чем физическая.

— Хм. — Уинтер вздыхает, глядя на нашу дочь. — Мне это нравится. Но также... почему английский — наименее романтичный язык в мире? Расскажи мне еще что-нибудь на португальском.

— Хотелось бы знать больше. Мой отец был так сосредоточен на погружении в североамериканскую культуру, что мы действительно не получили многого из его наследия.

Лицо Уинтер слегка хмурится. — Как жаль. Может, мы сможем как-нибудь съездить.

— Куда?

— В Бразилию. Рассказать Виви о ее дедушке.

Нет, Винтер может и не говорить этих слов, но она выражает свою любовь по-разному. Она воплощает ее так легко.

Когда я наконец собираю вещи, чтобы отправиться в аэропорт в тот день, я обнимаю ее, крепко целую и шепчу ей на ухо:

— Te vivo, Уинтер Гамильтон.

Я отталкиваю все инстинкты, которые хотят затащить меня обратно в дом, чтобы быть с моими девочками и спуститься по ступенькам. Я сказала себе, что не буду оглядываться на них. Я уже знаю, что Уинтер прислонила Виви к бедрам. Я уже знаю, что она машет одной крошечной ручкой, пока Уинтер прислоняется к дверному косяку, выглядя чертовски хорошо с ее подтянутыми голыми ногами в мягком платье-футболке.

Я сказал себе, что не буду оглядываться.

Но когда я слышу голос Уинтер, такой хриплый и хриплый, говорящий: «Te vivo, Тео Дейл Сильва. Надери кому-нибудь задницу в эти выходные», я терплю неудачу. Не могу отвести взгляд от этой женщины с самого первого дня, не знаю, кого я обманываю, думая, что у меня хватит сил начать сейчас.

Уинтер: Удачи сегодня вечером. Сломай ногу.

Тео: Это не всегда лучшее, что можно сказать наезднику на быке, Тинк.

Уинтер: Я не говорил сломать ключицу.

Тео: Уморительно.

Уинтер: Если ты победишь, я дам тебе дорогу в следующий раз, когда мы выйдем.

Тео: Этот вид мотивации ДЕЙСТВИТЕЛЬНО работает для меня.

Уинтер: Ха-ха. Потрясающе. А Тео?

Тео: Да?

Уинтер: Я скучаю по тебе.

— Хорошо, — говорю я, когда незнакомого мне человека швыряют в грязь, как дротик.

— Уинтер, ты меня пугаешь. — Слоан смеется.

Тео нет уже два дня, и я веду себя спокойно. Но я целый бочонок нервов из-за его первого соревнования. Моя способность превращать все в соревнование проявилась, когда я встречаюсь со спортсменом.

— Да ладно. Скажи мне, что ты не ругаешься на каждого парня, который пропускает шайбу мимо Джаспера.

— Справедливо.

— Ты не нервничаешь? — спрашивает Саммер с противоположного конца дивана.

— Да. Я так сильно хочу, чтобы он победил, что едва могу усидеть на месте.

— Нет, например, о том, что ему причинили боль. — поясняет моя сестра. — Я едва могла смотреть, как Ретт садится на быка, не чувствуя, что меня сейчас стошнит. Его тренерство сейчас идеально. Может, Тео мог бы тренировать.

— Никаких шансов. — Он не сможет выиграть все, если снова займется тренерством.

— Почему нет?

— Потому что он еще не старый и не изношенный. Пусть живет, Саммер. Ему не нужна еще одна мама, — вмешивается Уилла.

Она сидит на ковре с Виви и Эммой, которые заняты игрой с полным набором My Little Ponies. Видимо, Кейд не может перестать покупать их для Эммы, а это значит, что на полу разбросано пугающее количество.

Целое гребаное стадо радуг и блесток.

Лоретта смеется, сидя в кресле, которое стало ее. Питер свернулся у нее на коленях. Мысль о том, что она скоро уйдет, заставляет мою грудь болеть. Я знаю, что у нее своя жизнь в Эмералд-Лейк, но она заполнила пустоту в моем сердце за последние недели.

Она кажется мне мамой, которая должна была быть у меня.

Я решила, что буду проводить с ней все время, пока Тео в отъезде.

Она помогает мне спланировать первый день рождения Виви, но она уезжает на следующий день.

Она говорит, что это будет веселый и праздничный способ отметить ее уход.

Но я не уверена, что это сработает для меня.

— Тео очень способный. Он знает свое тело. — Взгляд Лоретты устремляется на меня.

— Он очень вырос за последние годы. Я думаю, он сделает разумный выбор там, наверху; у него много причин вернуться домой в целости и сохранности.

У меня сжимается горло. Я предполагаю, что у ее мужа тоже было много причин вернуться домой в целости и сохранности.

Но он этого не сделал.

— Вот он! — Слоан наклоняется вперед в своем кресле, и я следую ее примеру, обводя взглядом большой экран в нашей гостиной.

Я вижу, как Тео взбирается по металлическим панелям. Кремовая рубашка, которую он носит, не делает ничего, кроме пользы для его загорелой кожи и соблазнительных темных черт лица.

На нем черная ковбойская шляпа, но в руке у него черный шлем.

Он обменивается ими с Реттом, который опирается на ворота рядом с ним. Я вижу, как они обмениваются словами, но я слишком ошеломлен видом Тео, чтобы пытаться читать по губам.

Он выглядит чертовски сексуально, как совершенно другой человек. Как...совершенно другой опыт, чем я получала дома.

Штаны Тео — кремово-синие с черными звездами, а его защитный жилет черный, под стать его ботинкам. Его лицо — чистая сосредоточенность — с оттенком злобы.

Как будто я бы лежала голой в грязи ради этой его версии.

— Ладно, теперь моя очередь сказать «хорошо», что Эмметт не остался.

Саммер отвлекает мое внимание от Тео и Ретта на заднем плане на светловолосого ковбоя, топающего с ринга.

— Почему?

— Потому что Эмметт Буш — придурок.

— Эмметт, которому ты чуть не позволила сделать снимки тела на твоих сиськах? — спрашивает Уилла, прямо отправляя чипсы в рот из миски на столе.

Саммер ярко-розовеет.

— Я была зла в ту ночь.

Мы все смеемся, потому что слышали эту историю. Злость — это кодовое слово, означающее: она пыталась вызвать ревность у Ретта. Судя по тому, как она краснеет каждый раз, когда это всплывает, я предполагаю, что это сработало.

Я снова обращаю внимание на телевизор и в итоге оказываюсь на коленях на полу за Виви.

— Смотри. — Я указываю на телевизор. — Вот папа.

Она поворачивает голову, и, клянусь, она присматривается немного ближе.

Я потираю ей плечи, чтобы занять руки, пока наблюдаю, как они загружают довольно уродливого белого быка с розовой кожей вокруг глаз и черным узором брызг по всей шерсти. Выглядит это подло.

Чем сильнее они сопротивляются, тем больше у него шансов получить хороший результат, поэтому я решаю, что это положительный момент.

Мои ладони потеют. Я кусаю внутреннюю часть щеки так сильно, что она кровоточит, когда Тео опускает шлем на свое красивое лицо. Клетка скрывает большую часть его черт, но я вижу, как эти ониксовые глаза сверкают, пока не чувствуют, что они прямо на камере.

Я не могу не задаться вопросом, ищет ли он меня. Я хочу, чтобы он это делал. Я хотела быть там, но две недели в дороге, жить в гостиничных номерах с малышом, питаться вне дома каждый раз — это просто не входило в планы. Это была не та сосредоточенная обстановка, которая ему нужна, и это меня не оскорбляло.

Если это означает, что он добьется успеха, я это сделаю. Поэтому я встаю на колени на полу в нашей гостиной, заламываю руки и смотрю прямую трансляцию.

Люди вокруг меня болтают и смеются, как будто ничего важного сейчас не происходит, но мой желудок подкатывает к горлу.

Уилла болтает Лоретте о том, как она встретила Кейда, когда она спустила свои трусики на людях.

— Тсс!

— Хорошо, мам.

Я игнорирую подвох. Она может болтать, когда все это закончится. Прямо сейчас, Тео опускается на широкую спину быка, методично проводя рукой в перчатке по веревке, в такт тяжелому барабанному ритму, который, должно быть, играет на арене.

А может, это просто мое сердце колотится в ушах.

Он обматывает свою руку. Дергает пару раз. Его плечи поднимаются и опускаются на тяжелом выдохе.

Затем он кивает.

Ворота распахиваются, и бык приходит в движение из состояния покоя.

Таймер в верхней части экрана прокручивает секунды. Ему нужно всего оставаться на восемь.

Но секунды никогда не тянулись так медленно.

Я отталкиваюсь, чтобы встать над Виви. Кажется, даже она чувствует мое напряжение, потому что она увлеченно смотрит на экран, игнорируя его в течение последнего часа.

Сжав руки на коленях, я не знаю, что делать с собой, наблюдая, как бык крутится, подпрыгивает и пытается убить мужчину, с которым я хочу провести остаток жизни.

Лучше бы он, черт возьми, не умирал у меня на руках.

Эта мысль на минуту ошеломляет меня. Она пришла так легко. Так естественно. Как будто быть с Тео — самая очевидная вещь в мире. Как будто, конечно, мы будем вместе. С кем еще мне быть?

Кто будет терпеть мою угрюмую задницу?

Кто будет любить Виви так, как он?

Кто будет любить меня так, как он?

Ответ — никто. Ни один другой человек никогда не будет любить меня так, как Тео. Никто никогда не придет ко мне так, как он, — не защитит меня так, как он. Я знаю это, потому что мне потребовалось тридцать один год, чтобы найти того, кто это сделает.

Какие еще доказательства мне нужны?

Он — артистизм на спине быка, и я не могу оторвать от них глаз.

Мои руки прикрывают рот, пока секунды отсчитывают время.

Влево.

Вращение.

Вправо.

Наклон.

Кнопку.

Звонок.

— Да! — вскакиваю я и кричу, руки в воздухе. Мне даже все равно, выгляжу ли я как влюбленная идиотка.

Я такая.

Лоретта с облегчением смеется и хлопает в ладоши.

Уилла и Слоан, кажется, заинтересованы, но не так уж и взволнованы. Так что, черт с ними. По-дружески, конечно. Я слишком взволнована. Никто не может испортить мне эту ночь.

— Какая поездка! — Саммер подбадривает меня, присоединяясь к моим крикам, когда Тео легко спрыгивает с быка и вскидывает кулак в воздух. Он не снимает шлем и не отрывает глаз от быка. Он мчится к забору и тут же взбирается наверх. Как только он благополучно оказывается наверху, он получает несколько сердечных похлопываний по спине от Ретта.

Когда на экране появляется его счет, я понимаю, что он хороший, по результатам интернет-преследования, которое я провела. Девяносто пять, семьдесят пять — это не просто хорошо. Это отлично. Это то, что ему было нужно.

И, черт возьми, я так горжусь. Я даже не знаю, как реагировать. Поэтому я хожу взад-вперед, кусая ноготь большого пальца, пока наблюдаю за ним.

Шлем снят, взгляд снова устремлен в камеру.

Он подмигивает.

Я закатываю глаза, краснея. Мой живот переворачивается, а в груди порхают бабочки. Может, он подмигивал фанатам, но мне кажется, что он подмигивал мне.

Я смотрю на Лоретту. Она тоже это увидела.

— Он молодец, — говорит она.

Я киваю и ухмыляюсь ей, чувствуя себя неловко. Прямо сейчас я могла бы прогуляться по окрестностям или пойти на тренировку.

— Он действительно сделал это.

Когда звонит дверной звонок, я резко поднимаю голову. Я понятия не имею, кто может быть здесь в пятницу вечером.

Саммер наклоняется через подлокотник дивана, чтобы выглянуть в окно.

— Похоже на доставку цветов!

Она вскакивает, чтобы последовать за мной к двери, явно живя ради уровня нежного счастья в моей жизни прямо сейчас.

— Привет, — говорю я, затаив дыхание, открывая дверь и видя мужчину в уличной одежде, держащего букет роз и конверт.

— Уинтер Гамильтон?

— Да! — сияю я.

— Отлично. — Он протягивает мне цветы, и в ту минуту, когда мои пальцы обхватывают вазу, он говорит — Вас обслужили.

Моя улыбка замерзает, а кровь стынет в жилах.

— Что? Это вообще происходит за пределами кино?

— Боюсь, что да. — Рот мужчины кривится. — Теперь тебе спокойной ночи.

Он сбегает по лестнице и помчится к своей машине.

— Что. За. черт. — Я смотрю на кроваво-красные розы, сбитая с толку.

Потрясенная.

— Дай мне это. — Саммер смахивает конверт с того места, где он был приклеен к стенке вазы, и разрывает его. Она разворачивает бумаги, и я наблюдаю, как ее шоколадно-коричневые зрачки движутся взад и вперед по линиям шрифта.

Ее глаза горят яростью, когда она снова смотрит на меня.

— Роб хочет тест на отцовство.

Уинтер: Поздравляю! Ты выглядишь горячо в своих штанах. Дай мне знать, когда будешь в отеле, чтобы я могла позвонить.

Тео: Ты можешь звонить мне в любое время. И также отправлять обнаженные фотографии в любое время.

Ретт заходит в пустую раздевалку и бросает мне пиво.

— Ты прячешься здесь?

Банка шипит, когда я ее открываю.

— Просто на секунду, чтобы все это впитать. Странно вернуться.

— Знаешь, что не странно? Смотреть, как ты надрываешь задницу Эммета. Ты приходишь за ним, и он это знает. Провел последние пару месяцев, чувствуя себя немного комфортнее, чем следовало бы. Вот он мерзкий ублюдок.

— Ты все еще злишься на него за то, что он приставал к Саммер?

Ретт кивает и отпивает пива.

— На всю оставшуюся жизнь.

В этом мы похожи, но во многом отличаемся. Он носит свою ковбойскую шляпу и джинсы, как будто это вторая кожа. Я люблю этот вид спорта.

Я люблю азарт. Я люблю соревнования. Но для меня это как униформа. Ретту нравится быть в дороге. Не думаю, что он скучает по езде, но он любит тренерскую работу. Он все еще в деле.

Я... Я не могу представить себя здесь, когда достигну вершины. Я не знаю, что я буду делать, но это не будет успокоением в качестве пожизненного члена WBRF.

Я хочу быть дома. Рядом с Уинтер и Виви.

— Ты идешь куда-нибудь сегодня вечером?

— Нет.

Ретт указывает на меня, как будто этот вопрос был проверкой того, насколько я сосредоточен сейчас.

— Хороший ответ.

— Пойду в свою комнату и посмотрю, не спит ли еще Уинтер.

Ретт шевелит бровями.

— Отвали.

— Знаешь, ты проделал большой путь.

— Ну, мне сказали, что у меня отличный наставник.

— Нет, я имею в виду как человека. Как мужчину. Я знаю, что был строг с тобой, и, может быть, это выглядело так же, как с Уинтер. Я просто... Я видел, как ты сеял недоросли за эти годы. Я не был уверен, что ты сможешь стать тем, кто ей нужен.

Я киваю, не обижаясь на то, что он говорит, — потому что это правда.

— Я знаю, что ты имеешь добрые намерения, но ты все равно полный придурок.

Он усмехается, а затем мой телефон звонит на скамейке рядом со мной, загораясь фотографией, которую я сделал, где Винтер и Виви прижимаются друг к другу в солнечной постели, окруженной белым постельным бельем.

Это заставляет меня улыбаться.

— Вот она. — Я провожу пальцем по экрану, чтобы ответить на звонок. — Тинк, — говорю я и делаю первый глоток пива.

— Привет. Поздравляю! Сегодня неплохо, да? Мы за тобой наблюдали. — Ее голос тихий, но в нем также есть напряжение. Скованность, как будто она что-то сдерживает.

— Да, было приятно стряхнуть с себя паутину.

— И победить Эммета! — кричит Ретт достаточно громко, чтобы она могла услышать.

— Саммер тоже разделяла это чувство. — Уинтер смеется, но кажется натянутым.

— Все в порядке? — спрашиваю я, не желая больше игнорировать этот проблемный тон в ее голосе.

В ответ я слышу громкий, усталый вздох.

— Что случилось? — в моем голосе слышится паника.

— Ничего, ничего. Я в порядке. С Виви все хорошо. Где ты сейчас? Я не была уверена, где ты будешь. Может, позвонишь мне, когда вернешься в отель?

— А как насчет того, чтобы ты мне сейчас рассказала, чтобы я не психанул? Мы с Реттом в раздевалке, пьем пиво. Ничего не происходит.

— Ладно... — шепчет она, и мое сердце дико колотится в ребрах. Когда я смотрю на Ретта, его брови нахмурены, тело напряжено.

— Ладно, я просто выйду и скажу это. Потому что тебе нужно знать. Но тебе не нужно психовать. У меня все получится. Ладно?

— Я не собираюсь обещать, что не буду психовать из-за того, о чем ты мне еще не рассказала.

Она не отвечает на это, она просто продолжает.

— Сегодня вечером мой бывший вручил мне бумаги, требующие отвезти Виви на ДНК-тест.

Я чувствую, как все звуки на стадионе разом затихают, сменяясь свистом шокированного и растерянного белого шума.

— Что?

— Роб оспаривает ее отцовство.

— Зачем?

— Я не знаю. Он был слишком большим трусом, чтобы доставить письмо самому. Но если бы мне пришлось угадывать? Просто чтобы разжечь дерьмо. Просто чтобы влезть туда, где ему не место.

Я слышу тихий шепот.

— Он сделал то же самое с Саммер. Он просто возник из ниоткуда. Позвони ей, приди к ней. Только когда Ретт сбросил на него эту бомбу, он остановился.

— Саммер с тобой?

— Да. Она просматривала бумаги. У нас был давно назревший разговор.

— Что происходит? — Ретт подходит ближе, услышав имя своей жены.

Я машу ему рукой.

— Сообщи о нем. Сбрось свою собственную бомбу.

На несколько секунд на линии становится тихо.

— Ты же знаешь, это сложно. Я просто... Я не хочу втягивать всех в это. Они назначили дату суда на следующую неделю. Саммер найдёт мне хорошего семейного адвоката.

— Нам, Уинтер. Найди нам хорошего семейного адвоката.

— Нет.

— Я возвращаюсь...

— Тео, нет. Ты остаешься в дороге. Ты получаешь эти чертовы очки. И ты не исправляешь еще одну грязную вещь в моей жизни. Одна из моих любимых вещей в тебе — это то, что ты не относишься ко мне так, будто меня нужно спасать. И я не хочу. Я та, кто вышла за него замуж. Я та, кто играла ему на руку на каждом шагу. Я исправлю это. Ты ничего этого не просил.

— Нет. Я выбрал это.

Она молчит секунду. А потом еще одну. И тут в моей голове всплывает мысль, которую я ненавижу всеми фибрами своего существа. Та, которую, возможно, мне давно следовало продумать. Та, которую отодвинули на второй план, пока я закатывал рукава и принялся за исправление ошибок, которые я совершил.

То, о чем я никогда не говорил напрямую.

— Я...

Я так застигнут врасплох, так зол на Роба, что я огрызаюсь. Я говорю это.

— Она моя дочь, Уинтер. Верно?

Может упасть булавка, и все в радиусе десяти миль это услышат.

Вот насколько сейчас тихо. Даже Ретт неподвижен, его лицо искажено тревогой, когда он смотрит на меня.

Тишина так долго, что я отдергиваю телефон от лица, чтобы проверить, подключен ли еще звонок. Секунды идут, как будто мой телефон отсчитывает моменты, которые следуют за ядерной бомбой, которую я только что сбросил. Разрушения становятся все сильнее с каждой секундой.

— Ну, думаю, мы сейчас узнаем, — говорит она в ответ жестким голосом. Это совсем не похоже на женщину, которую я знаю.

Затем секунды перестают идти, и экран превращается в столбцы кубов. Разноцветные квадраты, которые ничего не значат для меня, когда я смотрю на них.

Я задыхаюсь. Мне больно. Я злюсь. Недели эмоций обрушиваются на меня. Недели эмоций, которые я отталкивал во имя ответственности и взрослости. Недели заботы о людях вокруг меня, но неспособности заботиться о себе.

И я набросился не на того, черт возьми.

Я хочу залезть в телефон и вытащить эти пять слов одно за одним. Отменить все, что я сказал. Я только что подумал худшее о женщине, которая провела свою жизнь, чувствуя, что все всегда думают о ней только худшее.

И я выплюнул эти слова прямо ей в лицо.

— Это было неправильно, Тео. — Грубый голос Ретта доносится до моих ушей, когда я откидываюсь на холодные металлические шкафчики позади себя и закрываю глаза, мой желудок сжимается от мгновенной тошноты.

— Я знаю.

Мама: Тео, пожалуйста, ответь на звонок. Я уже несколько раз пыталась позвонить.

Ретт: Напиши мне, когда вернешься в целости и сохранности.

Саммер: Я это исправлю.

— Что?

Я плюхаюсь на одну из двух двуспальных кроватей в моем грустном, скучном гостиничном номере, подношу телефон к уху и обматываю талию полотенцем.

— Вернулся в целости и сохранности? — Там, где находится Ретт, тихо. Он, очевидно, тоже никуда не выходил.

— Ага. — Я не уверен, почему он мне звонит, когда мы только что виделись и остановились в одном отеле. — Что случилось?

— Просто проверяю, как ты.

— Я видел сообщение. Ты тоже придешь потереть мне спину перед сном?

Я слышу, как он фыркает.

— Я могу, если хочешь.

— Нет. Я в порядке.

— Ты уверен?

— Нет. Но я буду.

— Тебе стоит ей позвонить.

Я стону.

— Я знаю.

— Ты собираешься?

— Утром. Мне нужна секунда, чтобы собраться с мыслями. С того дня, как я узнал о Виви, я буквально бросил все, что делал, и прыгнул прямо, не раздумывая. Я просто был в режиме выживания, и сегодня... сегодня меня облажал.

— Чувак. Эта девочка твоя. Она практически твой двойник. Я не знаю, как никто из нас это соединил.

— Я знаю. Я знаю. Но есть этот ворчливый голос, который все время спрашивает меня: А что, если ее нет? А что, если произошла какая-то ошибка? В ту ночь, когда мы переспали, она еще не дала ему документы о разводе, так что это не так уж и невозможно. Я бы не стал ее осуждать. И это ничего не изменит.

Ретт молчит несколько мгновений.

— Если бы Виви не была твоей, ты бы все равно хотел быть с Уинтер?

— Конечно, я все равно хотел бы быть с Уинтер. Я хотел Уинтер с той самой первой ночи, когда увидел ее. Я все равно хотел бы Виви. Но я был бы опустошен. Возможно, Уинтер долго пыталась забеременеть, а я может быть, случайно наткнулся на отцовство, но мне это нравится, Ретт. Я люблю их.

— Тогда ты должен позвонить ей и сказать это.

Я чувствую, что позвонил, но она так чертовски застенчива, что это никуда не приводит. Я не хочу торопить ее, подталкивать, задаваться вопросом, не терпит ли она меня, чтобы успокоить какую-то мою предполагаемую неуверенность.

Но я не делюсь этим с Реттом. Это кажется личным. Это то, что происходит между мной и Уинтер, и никто другой не должен быть посвящен в эту часть нас.

— Да, я буду, — говорю я вместо этого, уже решив зализать мои раны и устроить вечеринку жалости сегодня вечером. Потому что сегодня вечером, когда она сказала мне, что не хочет, чтобы я был там из-за чего-то, что касается моей дочери? Это было похоже на пощечину. Моя мама однажды сказала мне, что акты служения — это мой язык любви — так я показываю, что мне не все равно.

А Уинтер не хочет этого от меня.

Иногда я беспокоюсь, что Уинтер никогда не полюбит меня так, как я люблю ее. Или, может, это я жадный. Я хочу услышать, как она это скажет, так сильно, что становится больно.

— Отдохни немного, ладно? Я хочу увидеть тебя завтра на подиуме, пока Эмметт дуется в раздевалке.

— Ты понял, тренер.

Я выключаю телефон и лежу, уставившись в потолок.

Ненавижу себя. Ненавижу то, что я сказал. Ненавижу то, что я здесь, а не там, с ними.

Я звоню Уинтер, но она не отвечает. Я звоню ей снова. И снова. Все без результатно. Прежде чем я сдамся и погрузись в оцепенение ночи, глаза прикованы к вентилятору надо мной, пока не почувствую головокружение.

Мой телефон вибрирует в моей руке, и я подпрыгиваю, надеясь, что это она.

Но это звонит моя мама. Снова.

Я нажимаю кнопку сбоку, чтобы проигнорировать звонок. Я люблю свою маму, люблю, что она достаточно заботится, чтобы позвонить, но мне нужно разобраться со всем этим в одиночку. Я не был один уже очень давно.

Через несколько минут он снова завибрирует. На этот раз мне звонит Саммер. Я снова игнорирую его.

За эти годы я привык заботиться о себе сам. Я ни перед кем не отчитывался.

Теперь я словно растянут. Я слишком много всего для слишком многих людей. Мои цели и потребности, кажется, конфликтуют с этим новым взглядом на жизнь, с этими новыми людьми в моей жизни.

Я провел годы, не желая ничего, кроме как быть своим отцом. Выиграть чемпионат WBRF, чтобы я мог сказать, что пошел по его стопам. Теперь я еще больше хочу быть отцом, которым он никогда не сможет стать, потому что он не мог отказаться от своей мечты. Этого никогда не было достаточно. Я все еще хочу победить, но есть и другие вещи, которые я хочу. Я чувствую себя как Уинтер, когда ей нужно было время в ванной. Время в одиночестве, чтобы сделать маникюр.

Теперь моя очередь. Сегодня вечером я заболел. Мое сердце тяжело от сожалений. Но мне нужно немного побыть одному, чтобы дерьмовые мысли поглотили меня, и я смогу проснуться готовым вернуться в Честнат-Спрингс и вырыть Робу Валентайну глубокую яму для жизни. Из которого он не может выползти и снова перевернуть мою семью. Но в полночь пятницы я мало что могу сделать. Поэтому я выключаю свой телефон, подключаю его в другой части комнаты и проваливаюсь в беспокойный сон, в котором мне снятся сны о Уинтер и Виви и о том, как сильно я по ним скучаю.

Затем мне снится та ночь.

*Три пропущенных звонка от Тео*

— Ма. — Я просыпаюсь от того, что Виви засовывает палец мне в ноздрю в темной комнате.

— Вив, что ты делаешь?

Я подкатываюсь к ней, надеясь, что она снова уснет, но она сопротивляется моим объятиям, как будто я нападавший, от которого ей нужно сбежать, поэтому я отпускаю ее.

Первое, что она делает, это гукает мне в грудь, как будто она хочет знать, что молоко там, и это вариант. Затем она заползает под одеяло, и я знаю, чего она ищет.

Питер.

Он свернулся между моих ног в моей кровати, где я, очевидно, рухнула, укладывая Виви спать. Я не пыталась положить ее в кроватку с тех пор, как ушел Тео.

Я привыкла к его твердому теплу рядом со мной, и я использую Виви как самую маленькую в мире подушку для тела.

Тот, кто ковыряется в моем носу и хватает меня за грудь посреди ночи.

— Почему ты так любишь бодрствовать? — стону я, потирая лицо и проверяя время на телефоне.

Полночь.

Воспоминания нахлынули, когда ко мне вернулось сознание. Родео. Тест на отцовство. Тео и его стервозное отношение.

Он получит нагоняй за этот глупый выпад.

— Эй? — Дверь открывается, и я вижу миниатюрную фигурку Саммер, вырисовывающуюся в дверном проеме. — Ты уже не спишь?

— Похоже, — бормочу я из-под рук.

— Ладно, круто. — Моя сестра, кажется, совсем не спит.

Когда кровать опускается рядом со мной, мои руки отрываются от моего лица.

Саммер заползает прямо под одеяло — не спрашивая — и я не могу ничего сделать, кроме как пялиться на нее. Это то, что я хотел бы делать в детстве.

Она ложится и смотрит на меня, сложив руки под щекой. Виви хихикает из-под одеяла.

— По крайней мере, у нее хорошее настроение. Это уже что-то.

— У нее всегда хорошее настроение. Она как ее отец.

Саммер сжимает губы и смотрит на меня.

— Как думаешь, поэтому...

— Он сказал то, что сказал сегодня вечером? — Ябедничать его маме было ужасно незрело, поэтому я кипела, пока все, кроме Саммер, не ушли. Потом я кричала и выкрикивала ей то, что он сказал по телефону.

— Да. Ты на него злишься?

— Может быть. Но не так, как ты думаешь. Я также испытываю облегчение, потому что я ждала, когда это случится. Его терпеливая и непоколебимая преданность сверхчеловеческая. Это ненормально. Впервые я мельком увидела, что он обычный неуверенный в себе человек, и я нахожу это понятным. Я знаю, как реагировать. Этот счастливый, солнечный, постоянно жизнерадостный человек прекрасен, но мне кажется, что это...фасад.

— Он уже спрашивал тебя об этом раньше?

— С первой ночи, когда он все время спрашивал, уверена ли я. Но ни разу не задал прямой вопрос об отцовстве или времени. И это первое, что я бы спросила.

— Так ты ждала, когда это всплывет?

Я киваю.

— Да, я так думаю. Это кажется естественным продолжением того, как мы ввязались в это. Я думаю, что новости о Робе были угрозой для этой новой нормы, которую мы создали. Он просто... черт, Сам. Он просто появился из ниоткуда, ведя себя как большой горячий Папочка-Босс, который налетел, чтобы исправить все мое дерьмо. Он даже глазом не моргнул.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты не называешь его папочкой.

Смех вырывается из моих губ.

— Только когда я разговариваю с Виви. Я пыталась заставить ее сказать это в качестве сюрприза для него. Пока что самое близкое, что я получил, это то, что она указала на Питера и сказала: «Папа!» Так что я почти уверена, что она сказала «сначала собака». Пожалуйста, унесите это в могилу. Это опустошило Тео, он пропустил те первые дни с ней, и я уверена, что он списал бы это на это.

— Ну, Питера тогда тоже не было.

Я закатываю глаза и чувствую крошечные руки Виви, когда она ползет обратно по моему телу.

— Эй, Уин? Я собираюсь сказать тебе кое-что и хочу, чтобы ты не закрывалась.

Я киваю, моя щека шуршит по подушке, когда я принимаю положение Саммер.

— Хорошо.

— Я сидела и немного читала. Просматривала письмо. Занималась самоанализом. И я думаю, что пришло время сообщить Робу медицинской комиссии о том, что со мной случилось. Даже если ничего не выйдет, это даст нам обоим свободу по-настоящему двигаться дальше.

Виви теперь у меня на животе, и я тяну ее вверх. На этот раз она не сопротивляется моим объятиям. Она уткнулась мне в шею, словно зная, что мне это нужно.

— Я просто никогда не хотела снова втягивать тебя в свою орбиту. Он такой... неизбежный, и ты наконец-то это сделала. Я тоже хочу это сделать.

Она слегка пожимает плечами.

— Да, но теперь он пристает к моей сестре, так что он сам оказался в моей орбите. Позволь мне помочь тебе избавиться от него.

У меня щиплет глаза.

— Мне жаль.

— Нет, не извиняйся. Давай сделаем это вместе. Сестры. Да?

— Да. Сестры. — Комната мягко освещена светом из коридора, и я вижу белые зубы, когда ее губы растягиваются в довольной улыбке.

Мне кажется, что я не очень-то склонна к сотрудничеству. Что я никогда бы не попросила ее об этом, если бы она не предложила. Это так приятно — не быть одной в этом.

И вдруг все, чего я хочу, — это Тео.

Голос Тео. Объятия Тео. Самоуверенное подмигивание Тео. Я хочу, чтобы он вернулся сюда, обнимал нас. Пошел на это судебное заседание.

Я не хочу делать все это одна. Мне не нужно делать это одной, потому что впервые в жизни у меня есть люди, которые хотят быть там со мной.

Все и все вокруг меня изменились.

Но больше всего изменилась я.

— Я пойду позвоню Тео. Покормлю негодяя, а потом мы...

— Могу ли я переночевать? — выпаливает Саммер. — Я не хочу ехать обратно на ранчо. Без Ретта в доме одиноко, а спортзал прямо через переулок.

Я ничего не могу с собой поделать. Из меня вырывается легкий смешок. Я официально чувствую себя маленьким ребенком.

— Да, Сам. Я бы с удовольствием устроила ночевку. Я вернусь.

Я подхватываю Виви и направляюсь в гостиную, где телевизор все еще стоит на паузе на кадре Тео, сидящего на панелях забора. Я смотрю на игривую ухмылку на его красивом лице, на руку, проводящую по его волосам.

Виви указывает.

— Папа!

Я ищу ее лицо.

— Серьезно? Теперь ты это говоришь? — Она моргает. Я указываю на телевизор. — Кто это, Виви?

— Папа-па-па.

С улыбкой я плюхаюсь на диван, приподнимаю для нее рубашку и перезваниваю Тео.

— Мы должны рассказать об этом папе, не так ли? Передать ему радостные новости на этот раз.

Но он сразу переходит на голосовую почту. Я смотрю на телефон, слегка нахмурившись.

Десять минут первого.

Он может спать. Мне стоит сделать то же самое. Как только Виви достаточно задремлет, я возвращаюсь в кровать, где Саммер уже спит, тихонько похрапывая.

Я забираюсь в нее, но все, что я делаю, это волнуюсь. Виви засыпает между нами, а я нет.

Я встаю и снова звоню Тео.

Нет ответа.

Я стараюсь не возвращаться мыслями к тому, как мы начинали. Те дни звонков и сообщений, чтобы что-то ему сказать — все без толку.

Я корю себя за то, что не проявила большего понимания в его единственный момент разочарования.

Я беспокоюсь, что заставила его сделать что-то, что разрушит все, что мы создали.

Мой разум — зверь, который убежал со всеми моими рациональными мыслями.

Каждая неуверенность. Каждая мелкая забота. Все они просачиваются на передний план, пока они не становятся всем, что я могу видеть.

И каждый раз, когда я встаю, чтобы позвонить Тео... .

Он сразу переходит на голосовую почту.

Я ворочаюсь. Я поворачиваюсь. В конце концов я перехожу на диван, где наконец-то нахожу сон.

Но я не отдыхаю, не совсем. Вместо этого я вижу сны о той ночи и о том, как хорошо было быть с ним.

В ту ночь... .

Двери лифта едва успели закрыться, как Тео открыл рот и заставил меня покраснеть.

— Не могу дождаться, чтобы увидеть, как чертовски красиво ты выглядишь, когда кончишь с моим именем на губах.

Слова заставляют меня внезапно втянуть воздух. Но это не помогает мне перевести дыхание, потому что Тео на мне. Его пальцы в моих волосах, ладони сжимают мою голову. Его губы скользят по моим, идеальное сочетание мягкости и жесткости. Идеальный темп для меня, чтобы найти свой путь и догнать его.

Когда я чувствую, как его язык скользит по моему, я скулю. Это не слюняво, он не засовывает его внутрь, как будто завоевывает мой рот без раздумий. Он уговаривает меня, заставляет хотеть большего, мучая меня тем, что я никогда не даю достаточно.

— Больше, — вот все, что я могу произнести словами, — все, что мне комфортно говорить.

Я знаю, что я хочу больше. Больше этого. Больше его. Больше этого чувства.

В ответ из его груди вырывается рычание, и он просовывает свое бедро между моими ногами и прижимает меня к стене. Мое тело дергается, но он не останавливается.

Теперь он грубо целует меня, и я целую его в ответ. Его щетина царапает мою кожу, царапая мои щеки. Мои пальцы сжимают его рубашку, сжимая ткань и притягивая его ближе. Я хочу его гораздо ближе.

Он пахнет текилой, апельсинами и специями. Я хочу нырнуть головой в бассейн этого запаха. Его.

Я трусь о его бедро, не заботясь о том, что это заставит меня выглядеть отчаянной. База.

Бесстыдство.

Сегодня вечером я — все это, и я сбрасываю все части себя, которые говорят мне, что мне следует заботиться.

Мягкая белая ткань свитера поднимается по моим бедрам, когда я прижимаюсь к нему.

— Блядь, Уинтер. — Он отстраняется и смотрит вниз, где я скачу на его ноге. Голая кожа растягивается между верхом высоких носков, выглядывающих из моих ботинок, и растрепанным подолом моего свитера-платья.

— Сделай это еще раз.

— Что? — фыркнула я, чувствуя, как горячий прилив моих пылающих нервов окрашивает мои щеки.

Он не смотрит мне в лицо. Одной рукой он сжимает мои волосы, а другой играет с верхом моего чулка.

— Эта штука с твоими бедрами. Скачешь на моей ноге.

— Зачем?

Понимающая ухмылка украшает его красивые губы.

— Потому что ты выглядишь хорошо, делая это, и я уверен, что это приятно. Разве не так? — Его рука скользит вверх по голому участку моего бедра, проникая прямо под край моего платья. Теплая, мозолистая рука сжимает мою задницу.

Я не двигаюсь. На самом деле, мои губы опускаются. Мое тело кричит мне, чтобы я сделала это, потому что то, как я удерживаю свои бедра от движения, почти болезненно. Но моя голова осуждает меня, говоря мне, что это неподходящий способ для меня вести себя.

А Тео читает меня, как чертову книгу.

— Ты собираешься сегодня вечером сбросить эту чопорную богатую стерву и насладиться собой? Или ты хочешь, чтобы я трахнул тебя вежливо, как ты привыкла? Выключить свет. Погладить тебя по голове и поблагодарить, когда я закончу, но ты еще нет?

— Иди на хуй, — выдавливаю я, как раз когда мои бедра поворачиваются, мой клитор скользит по ткани, которая разделяет нас.

Он хихикает, весь глубокий и теплый.

— Молодец, девчонка. Бери. Бери то, что ты хочешь, и кого волнует, что кто-то думает. — Его пальцы впиваются в мою ягодицу, пока он двигает предплечьями, заставляя меня двигаться взад и вперед на его ноге.

Я задыхаюсь, когда лифт звенит. Моя голова поворачивается к открывающимся дверям, как будто я могу попасться с задравшейся юбкой, трущейся о ногу человека, который выглядит как бог и разговаривает как порнозвезда.

Но затем обе его руки оказываются на моей заднице, и он поднимает меня. Я пищу, когда мои руки находят его шею, и он выходит из лифта, неся меня. Мимо стола с искусственными цветами. Мимо стула, на котором, я уверена, никто никогда не сидит.

— Кто-то может нас увидеть, — шепчу я, хотя я серьезно сомневаюсь, что этот отель в маленьком городке очень оживлен в это время ночи.

— Да? — Он поворачивается, грубо прижимая меня к двери, толкая петли, и снова овладевает моим ртом.

Мои ноги обхватывают его талию, и я снова трусь о него.

— Это ты?

Он улыбается мне в рот, вжимаясь в меня и грохоча дверью.

— Нет.

— Тео! — шиплю я, отталкивая его.

Он бьет меня по запястьям одной рукой, прижимая их к моей голове.

Еще один стук, когда он это делает.

— Кто там? — Голос с другой стороны двери заставляет меня замереть, но Тео только усмехается. Его губы и язык все еще двигаются против меня. Это как будто он кормит меня своим смехом, потому что я хихикаю. И это безумие.

Внезапно он поднимает и поворачивает нас. Мы направляемся через коридор и на одну щель вниз, где я прижата к совершенно новой двери. Чем ближе мы подходим к его комнате, тем сильнее рвется каждая привязь, которая держала меня связанной.

— Извини, Тинк. — Его зубы скользят по моей шее. Он кусает и сосет. — Эти носки сводят меня с ума. Не смог бы дойти до своей комнаты без быстрой остановки.

Дверь в коридоре открывается, и за плечом Тео я вижу мужчину средних лет в боксерах, держащего пульт от телевизора. Ему требуется минута, чтобы понять, что мы делаем.

Я зарываюсь головой в шею Тео, чтобы не смотреть ему в глаза.

— Чёрт, — шепчу я.

— Сними комнату! — кричит он.

— Мы пытаемся! — отвечает Тео, поворачивая голову, чтобы ухмыльнуться парню.

Я остаюсь скрытой в изгибе его шеи, наслаждаясь ощущением его тела, защитно обнимающего меня.

Единственный ответ, который мы получаем от парня, — это хлопанье дверью. Затем, в шквале движений, поцелуев и отчаянных рук, мы падаем в комнату Тео. Только лампа в углу освещает пространство, придавая ему теплый, тусклый свет.

Тео усаживает меня у подножия большой двуспальной кровати и говорит: «Раздевайся».

Глубоко вздохнув, я даю себе внутреннюю ободряющую речь.

Я делаю это. И мне это понравится. Это будет приятно.

Не успев опомниться, я стягиваю платье с длинными рукавами через голову. Я бросаю его на стол и встаю перед ним в белом лифчике и трусиках, дополненных парой высоких носков. Несмотря на то, что его глаза пожирают меня, я удерживаю внимание на столе, слишком стесняясь встретиться взглядом с Тео.

— Блядь. Посмотри на себя. — Он стягивает бретельки моего бюстгальтера с моих плеч, прежде чем зайти мне за спину и расстегнуть застежку, почти лучше, чем я.

Я стараюсь не думать о том, сколько бюстгальтеров он снял.

Сколько раз он делал это с другими случайными женщинами.

— Смотри на меня, Уинтер. — Его пальцы нажимают на мой подбородок, чтобы повернуть мою голову.

— О чем ты думаешь?

— Что ты, вероятно, снял много бюстгальтеров.

— Я тут же забыл обо всех них. Все, о чем я могу думать, это как идеально ты выглядишь сейчас. — Он опускается на колени и целует мой живот. — Все способы, которыми я собираюсь тебя сегодня испортить. Все, что я вижу, это ты, Уинтер.

Пальцы цепляются за талию моих стрингов, стягивая их вниз, пока они не опускаются до середины бедра, натягиваясь между моих ног. Глаза Тео Сильвы на уровне моей киски.

— Как я и сказал. — Он облизывает губы. — Идеально.

— Спорим, ты всегда так говоришь.

Его щека дергается, взгляд все еще устремлен между моих ног.

— Поверь мне, нет. — Он смотрит на меня. — Что мне теперь делать?

— Я не знаю. — Мое дыхание становится тяжелым и быстрым, сердцебиение ускоряется. — Зачем нам об этом говорить? Ты не можешь просто это сделать?

— О, потому что мне нравится слышать, как ты это говоришь. Тон твоего голоса. То, как ты сейчас вся розовая, задыхаясь от мысли о том, что тебе придется просить то, что ты хочешь.

Мой мозг отказывается работать. Мой рот не двигается. Все, что я могу сделать, это смотреть на этого безумно сексуального мужчину, стоящего на коленях передо мной и просящего меня сказать то, что я никогда не говорила.

Его рот изогнут в понимающей ухмылке. Я так далеко от себя, что это даже не смешно.

— Мне трахнуть его пальцем? — Его большой палец скользит по моей киске, крутя круг на моем клиторе. — Или лизнуть его? — Он опускает голову, острый кончик его языка повторяет движение.

Моя голова откидывается назад, руки в его темных волосах. Я стону.

— Используй свои слова, Уинтер. Какие?

— Я не знаю, — повторяю я, затаив дыхание, превращаясь в лужу для этого мужчины.

Я чувствую, как истекаю, хотя он едва коснулся меня.

— Ладно, тогда ты можешь показать мне, как ты это делаешь с собой, и мы выясним, что тебе действительно нравится вместе.

Моя голова резко опускается.

— Что?

Но он уже стоит, толкая меня обратно на кровать. Задняя часть моих коленей ударяется о край, и я падаю на спину. Он снимает трусики с моего тела и проводит ладонями по внутренней стороне моих бедер, чтобы раздвинуть меня.

Его руки сжимают верх моих носков, пока он смотрит на мою сущность, глаза горят.

— А как насчет носков? — глупо спрашиваю я.

— Оставь носки. Мне нравятся носки. Теперь трогай себя. Покажи мне, как ты это делаешь. — Он толкает меня дальше по кровати, пока не смотрит вниз на мое распластанное тело.

— Блядь, — бормочу я, беря одну трясущуюся руку и проводя ею по себе.

Я уже мокрая, хотя обычно нет.

Он ничего не говорит, просто раздвигает мои бедра и смотрит, как мой указательный палец скользит по моим внутренним губам. Я зажмуриваюсь, стараясь не думать, как я, должно быть, выгляжу для него.

— Ты чертовски красива, ты знаешь это? — Его голос теперь резкий, грубый.

Я добавляю свой средний палец, рассеянно потирая, но мне нужны его руки. Не мои собственные.

Мои собственные нервные и невдохновленные. Его грубые и искусные.

— Ты действительно так себя трогаешь?

Я открываю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Я... Я имею в виду, да? Я не делаю этого часто. Я занята, и это никогда не кажется мне хорошим использованием моего времени. И это просто никогда... не делает этого для меня.

Он стонет и падает на колени.

— Тебе хорошо — это лучшее использование моего времени. Вставь палец. Давай посмотрим.

Я стону и делаю, как он говорит, сгибая палец в себе. Просто зная, что он наблюдает, все становится по-другому — как-то лучше.

Я скользкая, и все, что я делаю, это вытягиваю больше влаги с каждым медленным толчком.

— Как это?

Мои соски болят, и я едва могу дышать, но это...

— Недостаточно, — честно бормочу я.

Одна рука убирается с моего бедра, и он слегка наклоняется, все еще возвышаясь надо мной.

Я втягиваю воздух, когда чувствую, как его палец присоединяется к моему.

— Ладно, давай попробуем вместе.

Я даже не пытаюсь говорить. Нет смысла. Все мои слова исчезают, когда его толстый палец скользит под мой. Наши руки соприкасаются, когда он работает надо мной.

После нескольких нежных толчков он добавляет второй палец. Моя спина выгибается на кровати в безмолвной мольбе о большем.

Я хочу больше, больше, больше.

— Лучше? Этого уже достаточно?

— Да.

Он стонет, когда я сжимаюсь вокруг нас.

— Используй эту свободную руку. Посмотрим, как ты играешь со своими сиськами, пока я играю с твоей киской.

— О, боже. — Я сказала этому мужчине, что не кончаю, но он может заставить меня лгать.

Потому что, лаская свою грудь и перекатывая сосок между указательным и большим пальцами, я извиваюсь на кровати.

— Знаешь, что я думаю, Уинтер?

Мои глаза стекленеют, когда я смотрю на темного, опасного мужчину надо мной. Я качаю головой.

— Я наблюдаю за тобой. Наблюдаю, как выгибается твоя спина, пока твои соски твердеют, чувствую, как ты портишь мою руку, даже не начав толком. — Он ухмыляется, опуская взгляд туда, где мы оба все еще зажаты между моих ног. — Я думаю, единственная причина, по которой ты не кончаешь, это то, что ты трахаешься с мужчиной, который не знает, что тебе нужно. С мужчиной, который ленив в постели. Который не знает, как заботиться о тебе. Но это нормально, потому что я покажу тебе, каково это сегодня вечером.

Я киваю, продолжая работать над своей грудью, наблюдая, как Тео опускается на колени в конце кровати.

— Теперь убери свои пальцы с моего пути. Я голоден.

— Все в порядке, тебе не нужно, — говорю я, хватая его за волосы, пытаясь поднять его обратно.

— Да, но я хочу, — вот все, что он говорит.

Затем его губы оказываются на моих губах, и я переживаю внетелесный опыт.

Роб никогда, никогда не делал этого для меня. И у меня никогда не было желания просить его об этом. Даже если бы я это сделала, я уверена, что это не было бы так.

Как будто меня поглощают. Как будто он не может насытиться.

Зубы Тео царапают мой клитор, и я подпрыгиваю на кровати, зрение затуманивается.

— Блядь!

Он вставляет палец, чтобы работать языком, и я извиваюсь, скулящая масса конечностей.

— Тео. Я... о боже мой. Блядь. Это... — Я не могу связать связное предложение. Единственное, о чем я продолжаю просить, это: «Еще».

А когда он добавляет второй палец, присасываясь ртом к моему клитору, когда он грубо пронзает меня, я получаю больше.

Больше, чем я когда-либо получала.

В течение нескольких минут я получаю оргазм от рук самого бесящего и настойчивого мужчины, которого я когда-либо встречала.

И ни одна часть меня об этом не жалеет.

На самом деле, я хочу большего.

В ту ночь... .

Она ничего не говорит, когда кончает, но ее ноги трясутся у меня на плечах. Ее киска пульсирует на моих пальцах, и она закрывает лицо руками, словно не может поверить в то, что только что произошло.

— Тяжело видеть, как ты кричишь мое имя, когда так закрываешь лицо, Тинк. — Ее голова качается, и я слышу тихий смех, когда отстраняюсь от ее тела, наблюдая, как ее грудь вздымается, а ее темные соски торчат вверх. Я расстегиваю ремень, прежде чем она даже выходит из укрытия. — Полагаю, это значит, что мне придется заставить тебя кончить снова.

Это заставляет ее руки опуститься.

— Снова?

Мои брови опускаются, словно я не впечатлен ее удивлением.

— И снова. И снова. Пока ты не сможешь двигаться.

— Я уже чувствую, что не могу двигаться. — Ее руки падают рядом с ней, и она смотрит в потолок.

— Тебе придется, потому что я еще не закончил. — С этими словами я хватаю ее лодыжки и тяну ее к краю кровати, так что ее ноги раздвинуты, пока я стою между ними. Я снимаю с себя одежду. Рубашка, джинсы, носки, боксеры. Все исчезло.

Осталось только потрясенное, возбужденное выражение на обычно чопорном лице Уинтер.

— Наслаждаешься видом?

Она сглатывает, колонна ее горла подпрыгивает.

— Да. Ты...

Я киваю головой, любопытствуя, куда она клонит.

Ее рука тянется вверх, и дрожащие пальцы нежно скользят по моему животу, обводя мой пресс, отслеживая V-образную линию, которая спускается к моему паху.

— Глупо, горячо. Какого черта?

Я сжимаю губы, не желая сейчас смеяться. Не потому, что это смешно, а потому, что она наконец-то сказала что-то нефильтрованное.

Мой член уже твердый от траха ее пальцами. Но я качаю его несколько раз. Мне нравится, как ее глаза ловят движение.

— Открой рот, Уинтер.

Ее широко раскрытые глаза обращаются ко мне, и ее губы раздвигаются. Я провожу по ним головкой, наблюдая, как капля преэякулята размазывается по ее верхней губе. Наблюдая, как ее язык высовывается, словно она умирает от желания попробовать меня на вкус, прежде чем снова широко открыть рот.

Я не думаю, что она хотела, чтобы это было так чувственно, но это меня сводит с ума. Мой контроль рушится. Я беру две пригоршни ее волос и засовываю свой член между ее губами.

Она удовлетворенно мычит, и этот звук вибрирует во мне. Мое тело сжимается, когда я отстраняюсь и снова погружаюсь. Это рай, когда ее теплый рот окружает меня, ее язык кружится, руки бродят по моему туловищу, пока я контролирую ее голову.

Ее взгляд устремляется на мой, полный огня. Желание. Желание. Ни следа льда, насколько может видеть глаз.

Ее голова опускается все ниже и ниже, руки сжимают мою задницу. Она глотает меня, словно ей не хватает. Когда она заходит слишком далеко, она немного отстраняется, глаза стеклянные, когда она пытается обойти этот рефлекс.

Затем она снова опускается за большим.

— Вот и все. — Я стону. — Задыхайся, Уинтер. — Она так и делает, забирая меня так далеко, как только может.

Она сводит меня с ума, толкая меня к концу. Я не хочу быть там пока, поэтому я выхожу.

— Я еще не готов кончить, Тинк. Не раньше, чем я тебя трахну.

Я провожу большим пальцем по ее распухшим губам, чтобы очистить слюну, затем наклоняюсь и шепчу ей на ухо:

— Как мне сначала тебя взять?

Она облизывает губы, нервное трепетание охватывает ее ресницы. Я не ожидаю, что она что-то скажет, но она говорит тихим голосом:

— Сзади.

— Это то, что тебе нравится? — Мой большой палец касается ее щеки, и она кивает мне. — Хорошо.

Я прикусываю ее за ухо и переворачиваю ее на кровати, приподнимая ее бедра так, чтобы ее задница была в воздухе.

— Презерватив? — спрашивает она через плечо.

Я уже достаю свой кошелек из своих выброшенных джинсов. Единственный ответ, который я ей даю, — это звук рвущейся фольги и бормотание «Блядь», когда я накатываю резинку на себя.

Я провожу по ее влаге, наблюдая, как выгибается ее спина, ее колени скользят шире по покрывалу. Она вся мокрая для меня.

Я провожу снова. Дрожь пробегает по ее позвоночнику. Ее киска пульсирует. Ее бедра вращаются, и она толкается ко мне.

— Тео, пожалуйста. — Она бросает взгляд через плечо на меня, розовые губы влажные, глаза остекленевшие. — Мне нужно...

— Это? — Я проскальзываю на дюйм, и ее губы раскрываются в форме маленькой буквы «О».

— Да.

Ее тело вибрирует от желания. Я чувствую это. Мое тело тоже так делает.

— А это? — Я толкаюсь немного дальше. Ее голова падает, пальцы сжимают простыни, словно она держится за них изо всех сил.

— А как насчет всего этого? — Я беру ее полностью, так что я полностью сижу внутри ее тугого тела.

— Бля, да, — шипит она, опускаясь на локти, пока я беру ее бедра. — Двигайся, пожалуйста, двигайся.

—Двигайся? Или иди на хуй? Я хочу услышать, как ты это говоришь.

Ее штаны бьют ровно, как барабанная дробь.

— Трахни меня, Тео. Трахни меня так сильно, что я забуду свое имя.

Да, это то, что ей нужно. Забыть свое имя и получить новое.

— С радостью, — рычу я, вытаскивая и вбивая себя обратно.

Ее тело прогибается, и ее стоны превращаются в крики, когда я набираю ровный ритм.

Мои стоны смешиваются с влажным звуком наших тел, сталкивающихся друг с другом.

Я тяну ее за волосы. Она раздвигает ноги еще шире.

Я толкаю ее голову на кровать. Она скандирует мое имя.

Я чувствую, как она начинает рушиться, и замедляю свое нападение, когда она становится слишком неистовой, слишком близкой.

— Еще, — бормочет она, когда я отстраняюсь, чтобы полюбоваться ею, раскинутой для меня, так плотно обхватывающей мой член.

— Еще? — Она обожает наказания. — Я могу сделать больше.

Я поднимаю ее, выскальзывая, когда веду нас к окнам от пола до потолка, которые выходят на тихий город. Снег кружится снаружи, как снежный шар.

— Руки на окно и не двигай ими. — Я кладу их на стекло над ее головой.

— А если кто-то там внизу увидит?

Я хватаю ее за ягодицы и раздвигаю их, прежде чем подойти к ней сзади и медленно скользнуть обратно.

— Тогда, я думаю, они увидят, как красиво выглядит эта узкая пизда, заполненная моим членом.

— Боже, — тихим голосом отвечает она, как раз когда она снова прижимается ко мне своей задницей.

Ее дыхание вырывается на холодное окно, когда я опустошаю ее, туман усиливается и ослабевает с каждым тяжелым выдохом, вырывающимся из ее губ.

Я сжимаю ее горло. Я целую ее шею. Я кусаю ее в ответ. Она принимает все это, выкрикивая мое имя.

Ее бедра, ее спина, ее ноги — каждое ее движение направлено на то, чтобы стать ближе ко мне. Чтобы принять его глубже. Сильнее. Этого никогда не бывает достаточно.

— Больше. Мне нужно больше.

Моя грудь скользит по ее спине, наш пот смешивается, когда я наклоняюсь к ней, скользя рукой по ее телу, чтобы поиграть с ее клитором.

— Нравится? Ты кончишь на моем члене, если я сделаю это?

Ее голова трясется. Она в бреду. Неуравновешенная. Потерянная во всем этом. Живая, что, должно быть, для нее в новинку.

Я продолжаю использовать ее киску, одновременно работая пальцами над ее клитором.

— Еще больше.

— Грязная девчонка, умоляющая о большем, — шепчу я ей на ухо, пока моя рука движется вверх по ее горлу. Я засовываю большой палец ей между губ.

— Соси.

Она делает это мгновенно, наши тела немного замедляются, когда она втягивает свои щеки и сосет.

— Сделай это красиво и влажно, Уинтер. — Теперь ее язык движется, слюна кружится.

Я вытаскиваю из ее рта с хлопком. Она задыхается, когда я кладу руку ей на задницу и обвожу вход.

— Ты собираешься наклониться и умолять меня о большем снова? — Я слегка нажимаю.

Она сгибает бедра, смотрит на меня через плечо и говорит:

— Да. Еще.

Я снова двигаюсь, вставляя и вынимая свой член из ее киски, медленно засовывая большой палец в ее задницу.

— Так, Уинтер? Я хочу услышать, как ты это говоришь.

— Да. Так.

— Еще?

— Еще. — Она стонет, когда я полностью вхожу.

— Ты даже не представляешь, как ты охренительно горячо выглядишь. Как ты охренительно хорошо себя чувствуешь. Лучший секс в моей жизни, — выдавливаю я, снова толкаясь. Она дергается подо мной, а я играю с ее телом как эксперт.

— Тео. Черт. Это так...

Ее руки скользят по стеклу, а ноги трясутся.

— Мне кажется, я...

Я вижу, как расширяются ее глаза, когда она понимает, что вот-вот кончит снова, поэтому я не сдаюсь.

— Тео! — она зовет меня по имени, падая, и я больше не сдерживаюсь.

Все напрягается, и я падаю с той же скалы. Мой член пульсирует внутри нее, когда она крепко сжимает меня, прежде чем ее ноги подкашиваются, и мы оба падаем на пол. Грязь пота, слабые конечности и бездыханное дыхание от прикосновений.

Я наклоняю ее голову и целую.

— Такая же красивая, какой я тебя и представлял.

Настоящее...

Я лежу на диване, желая телепортироваться обратно в грязную простоту той ночи. Присутствие Саммер вырывает меня из сна, в который я не могу сбежать, сколько бы раз я ни просыпалась и не засыпала. Сна, в котором я хочу большего — и я его принимаю.

— Я проснулась с собакой, свернувшейся между моих ног, и твоим ребенком, пытающимся снять с меня рубашку. Сейчас всего пять утра.

— Извини, — говорю я без всякого выражения, слишком ошеломленный, чтобы отреагировать.

Саммер подходит с Виви на бедре.

— Что с тобой происходит сегодня утром? Ты выглядишь ужасно. Не беспокойся о докторе Душе, как его называет Ретт. Его истерика скоро закончится. Трудно спорить с ДНК-тестом.

— Это не он. Это Тео. Я не могу с ним связаться. Я пыталась всю ночь.

— Он не отвечает? — Она пересекает комнату и присоединяется ко мне на диване.

— Это сразу переходит на голосовую почту.

— Странно.

Я тру глаза.

— Да, так и есть. Сначала я думала, что он трахает какую-то крольчиху, но я знаю, что он этого не сделает, поэтому этот страх превратился в что-то действительно очень, очень нехорошее. Типа автокатастрофы или чего-то еще. Я даже погуглила, нет ли в Биллингсе активных серийных убийц.

Саммер прикрывает рот, притворяясь, что скрывает зевок, но я знаю, что это был смех.

— Нет ни единого шанса, что этот мужчина хотя бы посмотрел на кролика. Ты действительно не замечаешь, как он по тебе скучает?

— Я вижу это, но не доверяю этому. Это кажется слишком... идеальным. Каждый раз, когда что-то кажется идеальным, оно взрывается у меня на глазах. Сестра. Муж. Ребенок. — Я откидываю голову назад и закрываю глаза. — Я не хочу, чтобы Тео взорвался. Я никогда не оправлюсь.

— Ма. — Виви тянется ко мне, и я беру ее. Мягкое ощущение ее в моих руках всегда успокаивает меня.

— Я позвоню Ретту и узнаю...

— Да, можешь позвонить Ретту и спросить его, в каком отеле и в каком номере?

— Что?

— Сразу после того, как я навела справки о серийных убийцах, я забронировала билет на рейс в восемь утра в Биллингс, чтобы лично отчитать Тео. Потому что по телефону просто не получится после всего этого дерьма.

Глаза Саммер расширяются, но она быстро приходит в себя.

— Ладно, я заложу своих клиентов на утро и отвезу тебя в аэропорт.

Тео так и не отступил, когда я на него огрызалась.

А теперь я собираюсь отплатить ему той же монетой.

Потому что он и я? Мы больше.

Ретт: Ты жив?

Тео: Да. Почему?

Ретт: Было приятно познакомиться с тобой.

Тео: Что это должно значить?

Я меряю шагами комнату с телефоном в руке, репетируя, что я скажу, когда позвоню Уинтер. Извинений недостаточно, поэтому мне нужно придумать, как я могу извиниться за то, как я сомневался в ней.

Потому что я не просто так задал вопрос об отцовстве. Я усомнился в ее честности. И это то, в чем я никогда не сомневался в Уинтер, какой бы колючей или неприступной она ни была.

Стук в дверь пугает меня, и это, должно быть, Ретт. Он, вероятно, получил нагоняй от своей жены. Держу пари, он придет, чтобы вбить в меня немного разума.

— Что? — рычу я, распахивая дверь гостиничного номера. Весь мир замирает вокруг меня, и я останавливаюсь на месте.

уинтер стоит в коридоре, перекинув через плечо дорожную сумку, глаза прищурены, словно она может задушить меня одним своим взглядом.

Напротив, Виви улыбается мне из своей коляски, держа в руке резиновую курицу Питера.

А когда я смотрю ниже, Питер привязан к концу поводка, дрожа, как всегда.

— Папа! — Я резко поворачиваю голову к Виви, которая указывает на меня. — Папапапа.

— Она только что сказала «папа»?

Бедро Уинтер выпячивается, ее жемчужно-белые ногти стучат по ее бицепсу.

— Она сказала, Тео. Она сказала это вчера вечером впервые, когда увидела тебя по телевизору. И когда я попыталась позвонить тебе и рассказать об этом, ты знаешь, что случилось?

Я сглатываю, но это не помогает комку страха, образующемуся в моем горле. Он застревает там, как будто растет, чем дольше я стою здесь, собирая вещи воедино.

— Это перешло прямо на чертову голосовую почту, Тео. Всю. Ночь. Долго. — Ее губы тонкие, когда она глубоко втягивает воздух через ноздри. Она напоминает мне дракона.

— Ты поэтому здесь?

— Нет, я здесь, потому что хотела лично надрать тебе задницу. Я не спала, потому что всю ночь беспокоилась о тебе, твоем тупом красивом лице и твоем большом талантливом члене. — Одна рука машет по всей длине моего тела. — И просто твое тупое общее благополучие, потому что ты поглощаешь меня.

У меня сжимается живот, но я застыл на месте, сжимая рукой дверь.

— Уинтер, заходи.

— Нет.

— Ты проделала весь этот путь сюда и не собираешься войти?

— Я пришла сюда, чтобы убедиться, что ты цел и невредим. И я это видела.

В одиночестве. Бля. Мои пальцы чешутся схватить ее и затащить сюда вместе со мной.

— Зачем ты взяла Питера?

— Потому что он часть нашей семьи, как бы сильно он мне ни напоминал странную белку из «Ледникового периода». И мне нравится, когда он спит у меня между ног, поэтому теперь он со мной. Прямо как ты.

— Белка из «Ледникового периода»?

— Скажи мне, почему твой телефон сразу переключился на голосовую почту.

Я провожу рукой по волосам и выдыхаю.

— У меня был момент, понятно? Слабый, мелочный, неуверенный. Мне нужна была вечеринка жалости. Ты сказала, что я тебе не нужен. Все остальные меня подкалывали. Мне казалось, что я ничего не могу исправить, и все, что я сделал, это усугубил ситуацию. И я знал, что ты злишься на меня, поэтому я решил выключить его на ночь.

— Тебе не нужно выключать его на ночь, Тео! — кричит она. — Тебе уже пришлось однажды выбросить свой телефон, и это меня чертовски задело. Мне надо было тогда появиться и потребовать, чтобы ты обратил на меня внимание. Но я не сделала этого. Так что теперь я здесь, требуя, чтобы ты обратил на меня внимание.

— Уинтер, мне так чертовски жаль.

— Есть люди, которым ты сейчас нужен. Мы сильнее этого. И да, я злилась на тебя. Это было глупо. Но знаешь что? Я буду злиться на тебя время от времени. Люди, которые вместе, злятся друг на друга. Они говорят дерьмовые вещи, о которых потом жалеют. Это нормально. Быть беспечным Тео, который никого не выходит из себя и у которого никогда не бывает плохих дней, не нормально. Тебе разрешено психовать. — Она замолкает, тяжело дыша. — Но ты должна психовать вместе со мной.

Мой нос горит. Даже Виви теперь выглядит серьезной.

— Прости. — Мой голос ломается, когда я опускаю голову.

— Ты должен психовать из-за меня, потому что я нуждаюсь в тебе. И я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что меня парализует мысль о том, чтобы продолжать жить без тебя. Тебе нельзя отгораживаться от меня. Потому что ты заставил меня нуждаться в тебе, и теперь тебе придется иметь дело с последствиями.

На этот раз я не игнорирую боль в руках. Я тянусь к женщине, стоящей напротив меня, и прижимаю ее к своей груди. Удивленный вскрик вырывается из ее рта от того, как быстро я двигаюсь, но она не сопротивляется. Мои руки обнимают ее крошечное тело, и я глубоко вдыхаю ее теплый аромат корицы сахара, прижимая ее голову к своему сердцу и закрывая глаза, погружаясь в нее.

— Я действительно зла на тебя, Тео.

— Понятно. — Я смотрю на коляску рядом с нами. Широкие темные глаза Виви смотрят на меня. — Я тоже на себя зол.

— Действительно, чертовски зла, — исправляется она.

Я провожу губами по ее волосам.

— Но ты меня любишь?

Она не колеблется.

— Так сильно, что становится больно.

Я сжимаю ее крепче, впитывая, как хорошо она прилегает ко мне. Теплая и мягкая.

— Добро пожаловать в клуб, Тинк.

Она откидывает голову назад и удерживает мой взгляд. Хотя она выглядит усталой, ее глаза сверкают, как в первый раз, когда она оторвала от меня полоску.

— Я люблю тебя. — Она снова произносит эти слова, словно они незнакомы ей во рту, словно она привыкает к тому, как они ощущаются на ее губах.

Как будто это совершенно новый для нее язык.

Мои руки прочесывают теплые золотистые пряди ее волос.

— Я тоже люблю тебя. А теперь зайди сюда, чтобы мы все могли быть вместе, пока ты очень, очень чертовски злишься на меня, а я схожу с ума, потому что люблю тебя и хочу убить твоего бывшего?

Она отстраняется и отряхивает свою идеально чистую одежду.

— Да. Это звучит идеально.

Я смотрю на Питера, который теперь сидит и трясется.

— Я не думаю, что этот отель подходит для собак.

Уинтер усмехается.

— Он едва ли собака, больше похож на крысу или белку. — Она проталкивается мимо меня. Сумка. Коляска. Ребенок. Собака.

Вся моя жизнь в одной комнате. И она права. Я все еще схожу с ума.

Но почему-то мне лучше с ними здесь.

— Здесь нет шлюх, да? — язвительно говорит она, оглядывая комнату, ища доказательства того, что я никогда, никогда не сделаю с ней.

— Только одна, — отвечаю я, обнимая ее сзади и проводя щетиной по ее щеке.

И Уинтер Гамильтон, закатывающая глаза, никогда не чувствовала себя так хорошо.

— Ладно, Тео. — Ретт щелкает пальцами перед моим лицом, пока мы сидим наверху забора.

Я должен слушать. Я должен смотреть. Я должен быть погружен в игру.

Но мои девочки на трибунах.

Та, которая весь день повторяла одни и те же слоги. И та, которая дремала в моей кровати и хмурилась, когда я вернулся в свою комнату с Питером и Виви на руках.

— Все еще злишься на меня? — спросил я.

— Нет, я злюсь на себя.

— Почему?

— Потому что я должна злиться на тебя, но, глядя, как ты катаешься с малышом и чихуахуа, мне хочется... — Она покачала головой и покрутила рукой, пытаясь объяснить.

— Упасть на колени и использовать этот ехидный рот?

Она сердито посмотрела, но ее губы дрогнули. Легчайшее дрожь.

— Неважно. Я все еще злюсь на тебя.

Но теперь она на трибунах, держит нашу дочь. И в паре ковбойских сапог с декоративным стальным носком, тесных джинсах и майке, которая только и делает, что выставляет напоказ ее грудь. Клянусь, на них масло, судя по тому, как свет отражается от круглых верхушек.

— Чувак, проснись нахуй. Включай игру— Ретт тычет меня в ребра, и я отшатываюсь.

— Ой. Больно.

— Поблагодаришь меня потом, когда Уинтер захочет сделать тебе минет в знак поздравления за победу.

Я потираю место, куда он зажал пальцы.

— Грубо.

— Быстрому Огню все равно, кто на трибунах. Он просто хочет, чтобы ты умер. Ты вытащил хорошего быка. Если ты не упадешь, то ты вытащил подлого ублюдка. Не дай ему победить.

Этот комментарий выводит меня из моего возбужденного оцепенения.

— Ты последний гонщик, который уйдет. Этот червяк Эмметт вернулся с хорошим счетом сегодня. Лучше, чем ты набрал вчера вечером. Он не отдаст чемпионат легко, так что пристегнись, Лютик. Тебе нужно будет сильно ударить по шпорам сегодня вечером.

Я киваю. Он прав. Мне придется разозлить этого быка еще сильнее, чем он уже будет. А он уже известен своей гневливостью. Вот почему у него есть место на трассе.

— Плечи назад. Подбородок вниз. И приготовься к смене направления, чтобы не скатиться прямо в колодец. Я буду твоим героем только раз в этой жизни. Понял?

— Понял. — Я чувствую это тогда. Сосредоточенность. Спокойствие. Ощущение, что я сижу там же, где когда-то был мой отец. Делаю то, что он делал.

Каждый раз, когда я поднимаюсь сюда, каждый раз, когда я сажусь на быка, я чувствую себя ближе к отцу, чем где-либо еще.

Мы смотрим на Джуда. Он продержался восемь секунд, но это была простая поездка.

Ничего, что понравится судьям.

— Внимание! Быстрый огонь! — кричит кто-то.

Черный бык бежит по желобу прямо в загон, глаза у него дикие, струйка слюны уже капает изо рта.

Некоторые могут подумать, что сейчас наступает момент, когда нервы берут верх, но для меня все наоборот.

Сейчас все, кроме глупой уверенности в себе, тает. Мой пульс выравнивается. Каждая рациональная мысль в моей голове вырастает крыльями и взлетает.

Я в этом деле лучший. И я собираюсь это доказать.

Я падаю на спину Файра, и он толкает меня, устраивая истерику. Я игнорирую его, дергаю за веревку и поглаживаю ее, чтобы согреть канифоль.

Это вторая натура, шаги, которые я мог бы делать с закрытыми глазами. Я наслаждаюсь надежностью процесса.

Когда моя рука работает над веревкой, я смотрю туда, где сидят Винтер и Виви. Поправка: там, где они стоят. Винтер стоит на ногах, ее тело покачивается вперед и назад. Она опирает Виви на руку, как на сиденье, лицом к рингу. Мне кажется, кто-то сзади говорит ей сесть, потому что ее губы ясно говорят «отвали». Ухмылка кривит мои губы, и я снова обращаю внимание на свою руку. Наматываю веревку. Проверяю натяжение. Перемещаю свое сиденье на спине быка. Даю ему один оборот шпоры, чтобы разозлить его еще больше. Ретт что-то говорит мне, но я блокирую его.

И я киваю. Быстрый огонь ракетами вылетает на ринг, брыкаясь так сильно, что комья грязи, летящие из-под его копыт, попадают в мой шлем. Он яростно разворачивается влево. С моим корпусом, включенным, рука держится в идеальной L, я не позволяю ему сместить меня.

Я держу подбородок опущенным, но не смотрю на землю. Это не то, где я хочу оказаться.

Мои ноги скользят назад. Мои шпоры снова бьют.

Он опускает плечо. Он поворачивается.

Я ожидаю этого и улыбаюсь, когда сохраняю центрированность при изменении направления.

— Попался, ублюдок, — выдавливаю я из себя, наслаждаясь жизнью.

Это одновременно самые быстрые и самые медленные восемь секунд в моей жизни. Звучит сигнал, и я убираюсь оттуда к черту. Рядом со мной подъезжает ковбой, и я тянусь к нему, спускаясь на подъемнике и отдаляясь от быка. Мои дни искушения судьбы, эффектно спрыгивая, закончились. Клоун родео отвлекает Файр Файр, и я направляюсь к стороне, ближайшей к Уинтер. Я перелезаю через забор, срываю шлем и немедленно ищу ее. Виви толкают на руках, потому что она прыгает и кричит. Улюлюкает как сумасшедшая.

— Давай, детка! — кричит она, махая мне рукой.

А когда объявляют счет 96,25, она начинает все сначала. Мне гораздо меньше важен счет, чем смех. Моя грудь распахивается для блондинки, которая «действительно чертовски зла» на меня, но здесь подбадривает свою задницу, как будто я ее самый любимый человек на свете, держа нашу дочь.

Это безумие. Это невероятно. Это маловероятно.

Женщина, которую все мне говорили холодной, злой и недоступной, так полностью моя. И это особенно. Это все.

— Уинтер! — кричу я по крайней мере через десять рядов. — Тащи свою прекрасную задницу сюда!

Ее щеки розовеют, голубые глаза сверкают, как сапфиры. С широкой улыбкой она расталкивает людей в своем ряду, чтобы подняться по лестнице.

Когда она добирается до меня, она поднимается на пару ступенек и, задыхаясь, выпаливает:

— Я больше на тебя не злюсь. Я просто очень, очень возбудилась после этой поездки.

Она говорит это достаточно громко, чтобы вокруг нас раздался трель смеха.

Я целую макушку Виви и дарю Уинтер свою самую понимающую ухмылку, прежде чем прошептать ей на ухо:

— Я буду трахаться с тобой как принцесса или как шлюха?

И как раз перед тем, как поцеловать меня, она хихикает и отвечает:

— Мне все равно, лишь бы ты трахался со мной как с твоей.

Я целую ее в ответ, а затем спрыгиваю с панелей, дерзко подмигивая ей, прежде чем повернуться и зашагать к подиуму, который они переместили на место. Эмметт ждет внизу.

— Не привыкай, Сильва. Ты не так талантлив, как твой отец.

— Очаровательно, Буш. — Я хлопаю его по плечу. Даже этот придурок не может испортить мне хорошее настроение сегодня вечером.

Я перешагиваю через него, используя его плечо как перила, чтобы занять место.

— Я, может, и не такой талантливый, как он, но я такой же хороший, как он. Так что поздравляю с сезоном.

Он ошеломленно смотрит на меня.

Я ухмыляюсь, прежде чем добавить: «Жаль, что я его испорчу».

Костюмы выходят и говорят о вечере — спорте, острых ощущениях, — но мой взгляд снова и снова возвращается к Уинтер. Ретт подошел к ней на заборе, и они оба смотрят. Я отрываюсь от того, чтобы пялиться на нее, когда комментатор просит меня рассказать о моем первом уик-энде после травмы.

— Расскажи нам о своей победе сегодня вечером.

Я беру микрофон из его руки, но снова смотрю на Уинтер, всю блестящую и сияющую. Вся в улыбках и волнении.

Все мое.

— Ну, мой отпуск прошел не так, как ожидалось, — начинаю я. — Реабилитация была довольно простой. Не думаю, что у меня будут какие-то долгосрочные последствия, о которых можно беспокоиться, и это здорово. Но самым ярким моментом стало то, что я провел некоторое время с семьей. — Я киваю подбородком в сторону забора. — Сегодня вечером со мной моя маленькая девочка и моя будущая жена. Они делают эту победу особенной.

Диктор усмехается, и из зала раздается хор «ой!», но мой взгляд прикован к Уинтер.

Она не закатывает глаза на мое выпендривание.

Она подмигивает мне.

— Что-нибудь хочешь сказать своей будущей жене сегодня вечером, Сильва?

Мне не нужно думать дважды.

Я подношу микрофон к губам и бормочу: «Te vivo».

Это лучше, чем «Я люблю тебя».

Это точнее.

Это мы.

Кип: Я знаю, что не был рядом с тобой, но я хочу это изменить. Я хочу помочь. Саммер рассказала мне о Робе. Пожалуйста, позволь мне связать тебя с моим семейным адвокатом. Она лучшая.

Уинтер: Конечно же Саммер сделала. Зачем тебе семейный адвокат?

Кип: Ты не говорила с мамой?

Уинтер: Ха. Серьёзно? Я перестала общаться с Мариной в тот день, когда она предложила выдать Виви за Роба. Она тебе не сказала?

Кип: Ну, мы тоже не разговариваем. Просьба о разводе прошла плохо.

Уинтер: Ты получаешь развод?

Кип: Да.

Уинтер: Наконец-то.

Уинтер: И да, я воспользуюсь этим контактом.

— Ты хочешь, чтобы я выбросил эти цветы?

Тео смотрит на вазу с красными розами посередине прилавка, как будто хочет их растереть, а не просто выбросить.

— Нет. Я их оставлю.

Он хмурится на меня. Он немного расстроен с тех пор, как вернулся домой. Я знаю, что он планировал остаться в дороге между двумя событиями, чтобы погрузиться в соревнования, идущие один за другим по выходным.

Но я сказала ему, что он мне нужен, и он вернулся, не моргнув и глазом.

— По какой причине?

— Они красивые. — Я пожимаю плечами. — Кажется, жаль их тратить, понимаешь? — Я указываю на него. — Ты в этом наденешь на суд?

Он опускает взгляд на себя. Темные джинсы обтягивают его мускулистые бедра, а белая рубашка с глубоким V-образным вырезом показывает цепь, которая висит над легкой пылью волос на груди. Он низко опустил козырек кепки, но я вижу, как его брови сдвинулись вместе, и на его лице — искреннее замешательство.

— Что ты имеешь в виду?

Я машу рукой над своим сапфирово-синим брючным костюмом, чувствуя себя больше, чем когда-либо, до ребенка Уинтер.

— Это то, что ты носишь в здании суда? Я имею в виду, если ты наденешь эти незашнурованные ботинки, я тебя потрошу, когда мы уйдем. Но я просто хотела узнать.

— Я не собирался заходить.

Моя рука замерзает над стаканом воды, который я собиралась взять.

— Что?

— Я имею в виду, повестка была для тебя, да? И Виви?

— Да. — Я медленно произношу это слово.

— Так зачем мне идти? Разве семейный суд не слишком мал? Разве не будет неодобрительно, если я приду и выбью дерьмо из Доктора Душа? Я стараюсь не быть властным, но, по правде говоря, Уинтер, я чувствую себя действительно чертовски властным из-за этого. Я не уверен, что смогу сохранять хладнокровие там.

Моя грудь холодеет, хотя мое сердце учащенно бьется. Я нервничаю из-за того, что столкнусь лицом к лицу с Робом. Я знаю, что он будет самодовольно, снисходительно ухмыляться, довольный собой за то, что замутил это дерьмо.

Я признаю правду, потому что я ни за что не смогу сделать это без Тео рядом со мной.

— Мне страшно. Я не хочу идти одна.

Теперь его очередь замереть, посмотреть на меня и переиначить мои слова.

Потому что одно дело — сказать ему, что он мне нужен, а другое — показать ему. И сегодня он мне действительно нужен. Его присутствие рядом со мной, его рука, обхватившая мою. Мы оба знаем, какими будут результаты, но все равно страшно.

Я лепечу, чувствуя, что могу буквально встать на колени и умолять его, если он вернется, назову еще одну причину, по которой ему не следует присоединяться ко мне.

— Она твоя дочь. Ты нужен мне там со мной. Все мы вместе. — В моем голосе дрожь, когда я заканчиваю предложение. — Пожалуйста.

— Уинтер, иди сюда. — Он разводит руки, и я иду к нему, вдыхая этот цитрусовый и пряный аромат, который я связываю со всеми чувствами дома. Когда моя голова у изгиба его шеи, он обхватывает меня своими бицепсами и уткнулся в мою щеку.

— Я пойду, куда ты захочешь. Я надену то, что ты захочешь. Я больше никогда не выключу свой телефон. Я всегда, всегда буду рядом с тобой. Для Виви. Тебе не нужно умолять, и тебе не нужно говорить «пожалуйста». Пока я жив, пока я тебе нужен, я буду у тебя. Хорошо? Никогда не сомневайся в этом.

Я киваю, но ничего не говорю. Я просто крепче прижимаю его, наслаждаясь ощущением его сильных рук, обнимающих меня.

— Потому что я твоя будущая жена? — спрашиваю я, пытаясь разрядить обстановку.

— Очевидно, — отвечает он.

— Ты правда позвонил маме и сказал ей это?

Он фыркает.

— Да, Тинк. Когда знаешь, то знаешь.

Он так доверяет себе. Не сомневается в себе. Никто никогда не доказывал ему, что он не должен этого делать.

Мне это в нем нравится.

— Я люблю тебя, Тео Дейл Сильва.

— Я тоже тебя люблю, Уинтер...

Мои плечи вздрагивают. Я ждал, что это ударит на меня.

— Не смейся.

— Я бы никогда.

— Ладно, это Пегги.

— Пегги?

— Заткнись. — Я прижимаюсь к нему, прикусывая язык, чтобы не рассмеяться.

— Маленькая Уинтер Пегги уже несколько месяцев подшучивает над Тео Дейлом. Это просто интересно, вот и все.

Не в силах сдержать смех, я наклоняю голову и смотрю на него.

— Тео Дейл звучит как место, где живут эльфы в Средиземье!

— Зимняя Пегги звучит как фермерская кукла Барби, которая идет в комплекте с зимним комбинезоном. Летняя Пегги идет в комплекте с купальником и парой солнцезащитных очков.

Мое тело сотрясает тихий смех. Это даже не так уж и смешно, но это то самое снятие стресса, в котором я нуждалась.

Тео ухмыляется мне.

— Так чертовски красиво, когда ты смеешься. — Он целует мою щеку, затем другую и заканчивает лоб. — Позволь мне переодеться, чтобы соответствовать моей маленькой Пегги в костюме Power Suit.

И всего несколько часов спустя, после простого прикосновения к внутренней стороне щеки Виви, мы с Тео выходим из зала суда. Я в моем брючном костюме, а Тео выглядит сокрушительно в своем строгом черном костюме. Он держит меня за руку и держит Виви крепко прижатой к своему боку, как заботливый папа, которым он и является.

Я даже не удостаиваю Роба взглядом, когда мы проходим мимо. Я держу подбородок высоко и расправляю плечи. Я не хочу доставлять ему удовольствие, признавая его присутствие.

Однако я поднимаю взгляд на красивого мужчину, которого могу назвать своим.

И когда мы проходим мимо моего бывшего...

Тео подмигивает ему.

Теперь, когда я решила, что нормально нуждаться в Тео так же сильно, как я, мне трудно быть настолько зрелой, чтобы позволить ему выйти за дверь и отправиться в путь.

Всего лишь одно застенчивое «Ты всегда можешь пойти со мной?», чтобы закрепить сделку.

Следующие две недели я путешествую с ним. Как и Виви. Как и Питер.

Большинство отелей не дружелюбны к собакам, но я не спрашиваю разрешения, что означает, что они никогда не говорят мне не брать его с собой. Мы приезжаем в Форт-Уорт, Техас, где я понимаю, что Тео не такой уж ковбой, как я думала, а затем в Сан-Антонио.

Мы прогуливаемся по набережной и обедаем в ресторане. Он усердно тренируется. Я подбадриваю его как сумасшедшая каждый раз, когда он садится на быка. Мы занимаемся любовью в душе, когда Виви ложится спать. Я засыпаю в крепких руках Тео, обнимающих меня в конце каждого дня.

И когда мы поднимаемся по ступенькам к нашему маленькому дому на усаженной деревьями улице в Честнат-Спрингс, мы сталкиваемся лицом к лицу с конвертом, который мы ждали. И еще один. Тот, о котором он не знает.

Бумага прохладная на моей ладони, когда мы направляемся в дом с сумками, автокреслами и колясками. Путешествие с ребенком дало мне совершенно новое понимание того, насколько блаженно путешествовать в одиночку.

И все же, мысль о путешествии в одиночку наполняет меня ужасом. Я бы предпочла таскать все наше барахло и остаться с этой маленькой семьей, которую я собрала по кусочкам за последние несколько месяцев. Виви исполняется год через неделю. Я возвращаюсь на работу через неделю после этого — то, чего я пыталась притворяться, что не существует.

Я всегда любила свою работу. Это всегда было местом, где я могла сбежать от реальной жизни и с головой окунуться в работу, которая мне нравится.

Но я больше не хочу сбегать от своей жизни. Я хочу обустроить магазин и оставаться прямо в центре событий. Наблюдать, как Виви ходит повсюду и учит новые слова, наблюдать, как Тео надирает задницы каждые выходные.

Виви суетится, устала и раздражена после полета, поэтому Тео подхватывает ее.

— Я собираюсь уложить ее ненадолго. Ты открой это. Я вернусь. — Он едва смотрит на меня, целуя ее и уходя по коридору.

Его зад феноменален в этих джинсах.

— Ладно, — бормочу я, выдвигая табуретку, чтобы сесть за кухонный остров.

Адресованный мне конверт распутал нас во многих отношениях, но может быть, он распутал нас, чтобы мы могли снова сплестись вместе. Крепче.

Может быть, это испытание принесло нам тот покой, которого мы никогда бы не испытывали без него.

Мои губы кривятся, потому что Тео нервничает из-за этого конверта.

С тех пор, как он сказал мне один комментарий, он ни разу не задал мне вопрос об отцовстве Виви. В глубине души он знает, но Роб заронил туда крупицу сомнения, и он не смог отпустить его. Он также слишком уважает меня, чтобы снова задать этот вопрос.

Я? Я уже знаю, какую историю расскажут эти бумаги. Они скажут мне, что Роб не мог забеременеть из-за стен наших отдельных комнат. Они скажут мне, что самая жаркая ночь в моей жизни, проведенная в отеле с мужчиной, которого я едва знала, идеально совпадает с днем, когда родилась Виви.

Совершенно несовершенна. Это Тео и я.

Иногда я думаю, оказались бы мы там, где мы сейчас, если бы все не сложилось так, как сложилось. Если бы он узнал о ней сразу, начала бы я новую жизнь? Вычеркнула бы я из своей жизни людей, которых нужно было вырезать? Обрела бы я чувство свободы, которое получила за те месяцы, что провела сама по себе? Или втянула бы Тео в водоворот своей семейной драмы? Чувствовала бы я, что перешла из-под одного мужчины в другого? Были бы мы с Саммер там, где мы сейчас?

Столько всего «что, если». Но кажется, что все получилось именно так, как и должно было быть.

— Ну, она уснула примерно через десять секунд.

— Так и думала. — От его вида у меня перехватывает дыхание, как и все те месяцы назад. Крепкий, красивый и чувственный. Он заставляет мой рот наполняться слюной, а мой желудок переворачивается — он делает меня дикой, как я никогда не чувствовала к мужчине. Он разбудил часть меня, о существовании которой я даже не подозревала, маленькую частичку меня, без которой я жила.

— Ну и что? Ты открыла его?

Я наклоняю голову к нему.

— Ты правда думал, что я открою его без тебя? — Он садится рядом со мной. Его колено касается моего, и он переставляет свою ногу на нижнюю перекладину моего стула.

Затем он придвигает стул ближе, так что мои ноги помещаются между его.

Как в ту ночь в баре отеля.

— Ладно, Тинк. Давай откроем его.

— Их. У меня для тебя две вещи.

Его темные глаза слегка прикрыты, когда он смотрит на стойку, и я решаю избавить его от страданий. Если он нервничает, я взволнована. Этот конверт означает, что я наконец-то могу нанести последний смертельный удар доктору Роберту Валентину.

Другой означает, что Виви может быть его так, как она должна была быть с самого начала.

Я разрываю их оба и разворачиваю. Кладу их перед Тео, рядом. Я не утруждаюсь их чтением. Вместо этого я кладу руку ему на спину и смотрю на его лицо. Его густые брови, упрямый строй челюсти, прямая линия на его крепком носу.

И радость в его глазах, когда он касается чернил, которые подтверждают то, что мы уже знали.

Он не присутствовал при рождении Виви, но он может быть здесь в любой момент после, потому что он ее отец.

Затем его взгляд переключается на бумаги, которых он не ожидал. Те, в которых подробно описывается юридическое изменение имени с Вивьен Гамильтон на Вивьен Лоретта Сильва. Мой способ показать Тео, что он никогда не будет чужаком — он застрял с нами на всю жизнь.

Он ничего не говорит, но я наблюдаю, как работает его горло.

— Это... это...

— Если хочешь, мы можем сделать еще один тест ДНК, чтобы официально сопоставить тебя с...

Он разворачивается и целует меня, его руки запутываются в моих волосах, когда он заявляет на меня своим ртом, клеймит меня руками.

Мы не разговариваем. Больше нечего сказать. Мы разговариваем руками, пока каждый предмет нашей одежды сбрасывается. Мы разговариваем губами, когда он кладет меня на диван и нависает надо мной. Мы разговариваем нашими телами, пока мы сближаемся мучительно медленно, и между нами возникает самое восхитительное напряжение.

Мне кажется, что, возможно, я не из тех женщин, которых легко любить, но Тео делает это так легко, что я чувствую, что могла бы быть. Как будто я этого заслуживаю.

Я оживаю под его руками. Я тоже распадаюсь под ними. И он собирает меня заново каждый чертов раз.

Мы лежим здесь, в послесвечении, тела липкие от пота, сердца бьются друг о друга, руки крепко сплетены, как будто ничто в мире не может нас разлучить.

— Ты готова выбросить эти цветы сейчас? — Хриплый голос Тео вырывает меня из моих мыслей. Он бросает взгляд на буфет, на котором стоит ваза с заплесневелой водой и черными, увядшими розами.

— Потому что теперь они еще отвратительнее, чем были изначально.

Я трусь щекой о его подтянутую грудь и хихикаю, чувствуя себя легче, чем была в... ну, может быть, когда-либо.

— Нет. У меня есть план на этот счет.

Уинтер: Ты готова?

Саммер: Очень.

Я слышу шарканье трех других пар ног позади себя, когда иду по извилистой кирпичной дорожке к дому, который я раньше называл домом. Теперь, по сравнению с тем, где я живу с Тео, он кажется безвкусным и излишне вычурным. Большим и пустым.

Он занимает каждый квадратный дюйм пространства на участке. Деревья слишком маленькие и новые, и я слышу шум транспорта с близлежащей автострады.

Это не Честнат-Спрингс.

Это не дом.

Когда я приближаюсь к трем мраморным ступеням, ведущим к массивной двери, я оглядываюсь через плечо. Саммер ухмыляется почти маниакально. Ретт стоит за ее спиной, положив руки ей на плечи.

Но именно Тео заставляет меня смотреть. Как всегда.

Он прислонился к стене гаража, скрестив руки. Простая белая футболка натянута на его бицепсах. Джинсы обтягивают его длинные ноги так, что у меня текут слюнки.

Ботинки армейского покроя небрежно натянуты сверху.

Шнурки не завязаны.

Я помню, как однажды подумала, что последнее, что мне нужно в жизни, это мужчина, который не завязывает шнурки.

Сейчас это заставляет меня смеяться, легкий смешок, который вырывается из глубины моего сердца.

Как же я ошибалась.

Я чувствую, что он свернул и ослабил мои шнурки, когда я не поняла, что я была слишком туго завязан.

— Ты пялишься, Тинк! — кричит он, и я краснею. Конечно, я пялюсь. Тео Силва был самым горячим мужчиной, которого я когда-либо видела, и он все еще остается им сейчас.

Он подмигивает мне.

Я закатываю глаза.

А затем я поворачиваюсь, подхожу к двери и звоню в дверной звонок. Я знаю, что Роб дома, потому что я позвонила в больницу и попросила свою любимую дежурную медсестру подтвердить. Ему требуется некоторое время, чтобы добраться до двери, потому что дом неприятно большой.

Когда он отвечает, на нем розовая рубашка-поло и белые шорты. Его волосы идеально уложены, чтобы скрыть залысины.

Я почти отшатываюсь при виде его, но это не только физическое. Роб показал свое истинное лицо в последние месяцы, и оно уродливо.

Этот человек прогнил до мозга костей.

Точно как ваза с мертвыми, заплесневелыми цветами, которую я держу.

— Уинтер. — Он выглядит самодовольным, пока его глаза не скользят за мной, и он замечает аудиторию.

Этот человек процветал, когда я был изолирована, без кого-либо. И вот я, с людьми, которые любят и поддерживают меня. Которые приходят ко мне, даже когда я не в лучшей форме.

Его ухмылка тает, словно красивая маска, сползающая с его лица, обнажая все уродство, что скрывается под ним.

— Привет, Роб. — Я протягиваю ему цветы.

Он берет их, прежде чем опустить взгляд и понять, что они гниют.

Сухой, скрученный лист падает к его ногам.

— Мне они очень понравились. Они были прекрасны. Потом я уехала из города с семьей на некоторое время. Вернулась и увидела их такими, все заплесневелые и гнилые. Напомнили мне о тебе, поэтому я решила, что передам их лично».

— Ты пришла сюда, чтобы подарить мне мертвые цветы?

Я улыбаюсь. Это фальшивая, отработанная улыбка, которую я использую, когда пациент выводит меня из себя.

— Нет, я пришла, чтобы доставить конверт, который приклеен спереди. — Я показываю на вазу. — Вот там.

Его лицо морщится, но он не делает ни единого движения, чтобы прикоснуться к нему.

— Мы с Саммер много работали над нашими заявлениями, поэтому я надеюсь, что они вам понравятся. Я знаю, что администрация больницы и медицинская комиссия понравятся.

Нормальный человек побледнел бы. Они были бы в ужасе. Но Роб из красного становится темно-фиолетовым. Не уверена, что когда-либо видела его таким злым.

— Ты не посмеешь.

Его голос — чистый яд, но он больше меня не пугает. Я подхожу к нему ближе, поднимаю подбородок и прищуриваюсь, когда отрываю мертвый лепесток с одной розы и бросаю его, наблюдая, как он падает, как и вся моя преданность этому человеку.

Я думала, что любила его когда-то, но я не знала, что такое любовь.

Но теперь я это делаю.

— О, но я бы это сделала. — Мой тон холоден и сдержан. Он кусается. — Потому что в этот раз ты пришел не только за мной, ты, скользкий чертов хорек. Ты пришел за моей дочерью. Ты пришел за мужчиной, которого я люблю. Ты пришел за моей семьей. Ты зашел слишком далеко в этот раз.

— Я собираюсь...

Я вообще не даю ему вставить ни слова.

— Я не трахала тебя с того дня, как узнала, что ты хищник. И теперь все это узнают.

Я поворачиваюсь и ухожу от него, игнорируя его проклятия и угрозы.

Звук разбитой стеклянной вазы ничего не делает, кроме как заставляет меня улыбаться. Я чувствую себя так, как будто я бросила гранату в этот унылый дом и ушла.

Я чувствую себя свободной.

День рождения Виви идеален.

Все внесли свой вклад, чтобы превратить его в особый праздник для нее.

Она выглядит прелестно в своем сарафане, покрытом принтом из апельсинов и листьев.

Украшения просто истеричные. Заказной принт — комплименты Уиллы — с фотографиями любимой вещи Виви в мире... Питера. И обстановка на ранчо Wishing Well идеальна, как и погода. Наша жара конца лета теплая, но не невыносимая, и запах свежескошенного сена пронизывает воздух.

Ретт поставил большую белую палатку на заднем поле возле главного дома ранчо, и все, кто здесь, — это семья, в том или ином смысле.

Лоретта. Итоны. Тео, который все время пытается таскать Виви с собой, но она перешла от ходьбы к бегу довольно быстро и получает удовольствие от того, что заставляет своего отца гоняться за ней. Его маме это тоже нравится. Говорит ему, что это расплата за то, каким он был в детстве.

Она держит нас в напряжении.

Уилла испекла торт. Саммер и Слоан украшают. Кейд управляет барбекю. Джаспер играет в хоккей на траве с Люком, который только что закричал: «О, отвали!», когда подумал, что собирается забить Джасперу, но не забил. Харви приготовил пунш, который на вкус как фруктовый сок, но, как я подозреваю, содержит гораздо больше алкоголя, чем необходимо для празднования дня рождения годовалого ребенка.

Бо еще не появился.

— Харви, сколько выпивки в том, что я сейчас пью?

Он ухмыляется мне с того места, где мы прислонились к забору.

— Достаточно, чтобы снять напряжение для тебя.

— Какое напряжение? Я расслаблена. Если ты снимешь напряжение со меня слишком сильно, я могу выболтать твои бобы, просто чтобы отомстить.

Он поднимает брови, когда делает глоток из своей красной кружки Solo.

— Какие бобы?

Я ухмыляюсь и снова пью.

— Твои и Корделии бобы.

Он давится своим напитком, и я хлопаю его по спине, пока он бьет кулаком в грудь.

— Уф. Ладно, никто не простит мне, что я убил тебя, так что, может быть, я просто оставлю это при себе. Хотя я действительно не уверен, как никто этого не заметил»

Харви прочищает горло и оглядывается на семью и друзей. Играет музыка. Бургеры переворачиваются. Все продолжают в самом удобном ритме.

— Точно так же, как они никогда не замечали, что Виви — это маленькая версия своего отца. Они не смотрели.

Я киваю, глядя на Тео, держащего своего мини-я, пока они подбадривают Люка, чтобы он пропустил мяч мимо Джаспера.

— Я пока не готов им сказать, — говорит Харви после нескольких секунд тишины.

— Я пошутила.

— Это кажется недосягаемым. Она такая, какая есть. Но иногда...

— Иногда вещи просто случаются, и ты не понимаешь, насколько они верны, пока не окажешься в гуще событий.

Он хрюкает и кивает мне с того места, где мы стоим, прислонившись к ограде.

Я снимаю напряжение, говоря:

— Существует ли гериатрическая версия размножения посредством спаривания?

На этот раз он не задыхается. Он запрокидывает голову и воет.

— Девочка, ты действительно мне это сказала?

— Эй, если ты собираешься это выдать, ты должна это принять.

Пока мы смеемся, я слышу, как шины хрустят по гравийной подъездной дорожке позади нас.

Черный внедорожник Suburban я узнаю только потому, что Кип Гамильтон ездил на одной и той же машине всю свою жизнь. Каждые пару лет он покупает новую, той же марки и модели.

— Хм. — Я выгибаю бровь. — Ты знал, что он придет?

Харви пожимает плечами.

— Возможно, Саммер упомянула мне об этом во время подготовки. Вот почему я подумал, что тебе нужно сбавить обороты. Вот почему я использовал две бутылки бурбона в «Специальном напитке Харви», а не обычном.

Я морщу нос.

— Ты только что сказал «Напиток»?

Харви хихикает, явно живя, чтобы сбить с толку всех вокруг себя.

— Да, я так это называю.

Я качаю головой, наблюдая, как мой отец выходит из машины. И затем появляется Тео, который бежит трусцой вверх по небольшому холму, чтобы пожать руку Кипу.

Саммер подкрадывается ко мне, держа Виви.

— Ты в порядке, Уин?

Я киваю, чувствуя, как в моем животе бурлит нервозность. Поэтому я выпиваю еще немного. Надеюсь, это их отпугнет. Я смотрю, как Тео и мой отец открывают задний люк внедорожника и достают... .

Я задыхаюсь.

Потому что то, что мой отец и Тео несут на вечеринку, это то, чего я никогда не думала увидеть снова. Что-то, что, как я клялась, давно исчезло, продано или гниет на свалке.

Но через несколько мгновений они ставят это прямо передо мной, лишая меня дара речи.

Это не просто кукольный домик из детства.

Это кукольный домик из детства.

Слезы текут из ниоткуда, и я закрываю рот рукой. Во многих смыслах это просто кукольный домик. Но в других смыслах это гораздо больше.

Рука Харви ложится мне на плечо, а Саммер трется о мою спину.

— Надеюсь, ты не против, что я ему сказала, — шепчет она.

Тео улыбается мне, как кот, поймавший канарейку, пока мой отец с трудом встречает мои слезящиеся глаза.

— Я думал, Вивьен это понравится.

Я фыркаю, глядя на отца, который горд, упрям и несовершенен.

Сегодня он выглядит смиренным.

— Много лет назад я нашел это в переулке, когда выносил мусор. И я положил это на хранение. Я хотел вернуть его тебе, но не знал как. — Он смотрит на меня, и я стою здесь, не находя слов. Мой отец совершил много ошибок, но сегодня все равно появился. Он помог мне найти адвоката. Он бросил мою маму. Он никогда раньше не боролся за меня, но теперь боролся.

И я много узнала о прощении за последние годы.

Особенно о том, как трудно простить себя.

— Я просто хотел, чтобы это было у тебя. Считайте это предложением мира. Я не был достаточно хорош для вас — Тео здесь дал мне настоящий сигнал пробуждения по этому поводу — но я хочу быть. Если вы когда-нибудь подумаете, что вам это тоже понравится, у вас есть мой номер.

С болезненной улыбкой он поворачивается, чтобы уйти. Я чувствую себя с ним родственником. Старая версия меня тоже была здесь когда-то. Я смотрю на свою сестру, ту, которая простила меня так полностью, что я смогла начать все заново.

И Тео, человека, который не держал дерьмовые вещи, которые я сделала, в своей голове как некое доказательство того, какой я человек. Он принял меня за чистую монету и позволил мне тоже начать все заново.

— Папа. — Он останавливается, но не оборачивается. — Почему бы тебе не остаться? Попробуй немного напитка Харви. Он, э-э, хорош для снятия напряжения.

Тихое замешательство заполняет пространство на мгновение.

Теперь мой отец смотрит на меня, слегка дергает уголок губ.

— Почему ты только что сказал «напиток»?

Я рассмеялась. Стресс, давление, замешательство...

Все это кажется более терпимым, когда я с семьей.

Позже, когда солнце садится, Тео обхватывает мою руку своей и ведет меня на другую сторону ранчо. Наши ноги хрустят по гравийной дорожке, и гул дружеских разговоров становится тише, чем дальше мы отдаляемся от всех.

Мы оставили покрытую тортом Виви на руках у Кипа. Ее дедушка так увлечен ей, что, похоже, не обращает внимания на беспорядок.

— Куда мы идем?

— Чтобы побыть наедине минутку.

— Мы ускользаем, чтобы потрахаться? — шепчу я, как будто кто-то может нас услышать.

Тео хихикает, гул в его груди теплый и успокаивающий. Давление его черной рубашки скользит, как шелк, по моей голой руке.

Он поворачивает голову, его глаза скользят по мне вверх и вниз, пока его язык проносится по его губам.

— Я не планировал этого, но ты выглядишь очень трахающе в этом красном платье, доктор Гамильтон.

— Насколько дальше? Мои ноги устали от того, что я целый день простояла в этих ботинках. — Я звучу плаксиво, но мне все равно. Мне не нужно быть в лучшей форме с Тео.

Он будет любить меня в худшем и в самом нытье. Сегодня я устала, подавлена и чувствую себя немного выжатой.

Он внезапно поворачивается, подхватывая меня на руки, а я визжу и тянусь к его шее.

— Направляюсь к тому самому месту в проезде, где ты меня разнесла почти два года назад.

Я смеюсь и позволяю ему нести меня, пока мы не оказываемся перед ранчо.

Точно там, где я засунула ключи между пальцами и потеряла все свое дерьмо на него.

Точно там, где все началось.

Тео ставит меня на ноги, пока я осматриваю территорию. В ту ночь было холодно, темно и снежно. И я была в стрессе.

Но сегодня вечером тепло и золотисто. Небо бледно-розовое. Мои ноги убивают меня, но я довольна.

И когда я оглядываюсь назад на то место, где стоял Тео, он теперь стоит на одном колене.

Держа маленькую синюю бархатную коробочку с потрясающим кольцом-солитером в форме слезы, блестящим на розовом небе.

И я замираю.

Тео усмехается.

— Я знаю, что это может показаться нескорым, но выслушай меня.

Я киваю деревянным голосом. Это не кажется нескорым. Это похоже на сон.

— Я был в этом самом месте, когда ты дала мне лучшую и самую горячую словесную порку в моей жизни. У тебя были дикие глаза и боевые слова. Я думал, что никогда не видел более пламенной женщины, от которой замирает сердце. Ты была... ну... ты был подлой. Но я оценил твою смелость. Это была ночь, когда я понял, что хочу тебя.

Слезы снова наполнили мои глаза.

— Той ночью я сказал своему другу, что думаю, что влюблен в тебя. И я понятия не имел, насколько я был прав. — Он застенчиво опускает взгляд на мгновение. — Я был противным маленьким возмутителем спокойствия. Я подстрекал тебя, потому что мне нравилось, как ты чешешься в ответ. Ты мне нравишься.

Слезливый смешок вырывается из меня. Только Тео Сильва мог любить меня в ту ночь.

— В ту ночь все лучшее, что есть в этом мире, появилось на свет. Ты. Виви. Мы.

Слеза течет по моей щеке, и я поднимаю руку, кивая, смахивая ее.

Он прав. Та ночь изменила мир.

Наш мир.

— В ту ночь я понял, что никогда не забуду тебя. Время, расстояние, ничто из этого не имело значения. В ту ночь я знал, что для меня не будет никого, похожего на тебя. Я был так уверен в этом. Я чувствовал это в своих костях. Я все еще чувствую.

Я больше не могу сдерживать слезы, поэтому просто позволяю им течь. Принимая, что это не какая-то моя болезнь.

Это счастье.

Я падаю на колени, желая посмотреть в лицо этому человеку. Тому, кто никогда не обращался со мной так, как будто я нуждаюсь в спасении, но все равно спас меня. Я беру его щеку, и он целует меня в ладонь, прежде чем двинуться дальше.

— В ту ночь мы были безрассудны. — Его голос надламывается. — Но, боже, я был бы безрассудным с тобой снова и снова, если бы это означало оказаться здесь.

Это чувство. Этот мужчина. Как будто во мне чего-то не хватает.

Как будто я не был целым, пока он не появился.

— Да. — Я тянусь за кольцом.

— Я даже еще не спросил. — Его ответный смех хриплый.

И слезливый.

— Тебе не нужно. Ответ — да.

Он роняет коробку и надевает мне на палец кольцо трясущимися руками.

Мы смотрим на мою руку на мгновение. Только мы вдвоем.

— Уинтер Гамильтон, ты выйдешь за меня замуж?

Я улыбаюсь сквозь слезы.

— Не хотелось бы выставлять тебя лжецом после того, как долго ты говорила людям, что собираешься выйти за меня замуж.

Он подмигивает мне.

— Когда узнаешь, ты узнаешь.

И на этот раз я не закатываю глаза. Я целую его.

Я целую его, пока не остается ничего, кроме его губ на моих, его рук в моих волосах и его кольца на моем пальце.

— Где Виви?

Мы с Уинтер выходим из раздевалки бок о бок. Это последний вечер чемпионата WBRF.

Драгоценный камень в короне, за которым я гонялась всю свою карьеру. Тот, которого я всегда не дотягивал. Тот, к которому я выкарабкался после травмы, чтобы забежать к этому году.

— На трибунах с твоей мамой и всеми остальными. — Она опускает взгляд на планшет, сегодня вечером все дела.

— Доктор Гамильтон? — окликает ее один из парней со скамейки, когда мы проходим мимо. Когда мы оборачиваемся, он поднимает руку. Его большой палец указывает не в ту сторону. — Как думаешь, мне стоит пойти в больницу? Или мы можем залатать это здесь?

— Ну, Джуд, я думаю, что у тебя сломан большой палец, и тебе, вероятно, потребуется операция.

— Но я не хочу пропустить последние поездки. Надо увидеть, как наш парень здесь все это заберет. — Он ухмыляется мне, как маньяк, которым он и является.

Уинтер вздыхает, поглядывая на часы.

— Вы, чертовы наездники на быках, чокнутые, — бормочет она, прежде чем взглянуть на меня. — Я сейчас выйду.

Я ухмыляюсь и подмигиваю ей.

— Конечно, док.

Я замечаю, как она закатывает глаза, когда она поворачивается к Джуду, говоря сугубо о повреждении связок, шинах и обезболивающих.

Отправляться в путь стало намного приятнее с тех пор, как Уинтер заняла должность врача тура. Конечно, это означает, что ей постоянно приходится латать кучу тупых наездников на быках, но все парни обожают ее и ее деловой подход.

И мне нравится, что она и Виви сопровождают меня на каждом мероприятии. Вся команда приехала в Вегас на финал, а это значит, что Виви на трибунах. Ребята почти приняли ее как свою. Она тусуется за кулисами с кучей ковбоев, так что мы почти гарантировали, что у нее будет рот дальнобойщика, когда она вырастет. Не говоря уже о куче защитных дядюшек.

Мне уже жаль любого парня, который придет и будет ее обнюхивать.

Я усмехаюсь про себя, идя по длинному коридору, спокойный и собранный, учитывая, во что я вхожу.

Зажигается свет, и рев толпы становится громче, чем ближе я подхожу к рингу. Там ждет Ретт. Думаю, он нервничает больше меня.

Но у меня хорошее предчувствие. У меня такое же предчувствие, как в ту ночь, когда я встретил Уинтер.

Знание. Инстинкт.

Сегодня моя ночь.

— Готов? — Он хлопает меня по спине, когда я подхожу к панели.

— Ага.

— Ты понимаешь, что только один ковбой сидел на этом быке все восемь?

Я смеюсь, потому что нужно быть хотя бы немного сумасшедшим, чтобы заниматься этим ради жизни.

— Скоро будет двое.

Ретт кивает, его челюсть отвисает.

— Так ты собираешься...

— Ретт. — Я хватаю своего друга за плечо. Плечо своего наставника. — Я не мог и мечтать о лучшем тренере. Спасибо за все, что ты сделал. Но... — Я выглядываю на трибуны и пытаюсь понять чувство знакомости, которое поглощает меня. — Я просто хочу впитать это сегодня вечером.

Он кивает, хлопает меня по плечу и отходит, давая мне необходимое пространство.

Моя рутина проходит в оцепенении. Я делаю все свои шаги. Я не оглядываюсь на Уинтер, потому что знаю, что она здесь. Клянусь, я как будто чувствую ее приближение. Даже не видя ее, я знаю, где она, на какой именно панели ограждения она любит сидеть и наблюдать за мной.

Здесь Виви. Моя мама. Мои друзья. Клянусь, мой папа тоже здесь.

И внезапно этот стадион кажется мне ужасно похожим на дом. Как будто каждый человек, который мне дорог, здесь, чтобы подбодрить меня. Как будто после многих лет занятий своим делом я больше не одинок.

Поездка — это монтаж картинок, которые мелькают у меня перед глазами.

Канат. Моя рука. Ворота. Олень. Поворот. Мой разум пуст. Все, что я вижу, это пряжка, которую я собираюсь выиграть.

Все, что я знаю, это то, что то, что я клялся получить с самого детства, скоро станет моим.

Все, что я знаю, это то, что когда я спрыгну со спины быка и подброшу свой шлем в воздух, Уинтер окажется у меня в руках еще до того, как он коснется земли.

Все, что я знаю, это то, что эта победа важна всего на несколько мгновений.

Потому что, когда Уинтер шепчет мне на ухо: «Надеюсь, ты готов снова сделать это, потому что на подходе еще один двойник Тео», нет ничего важнее нас.