— Алёна, будь добра, задержись на минутку.

Властный, тяжёлый голос босса неожиданно доносится из-за моей спины. Я вздрагиваю, едва не роняя телефон, который только что достала из сумочки. Сердце тут же срывается в лихорадочный галоп, грозясь вырваться из груди.

Вот же блин. Моя обычная реакция на появление Майорова. Потому что он… невероятно харизматичный мужчина. Рядом с ним по-другому просто нельзя. Его будто окружает аура опасности и сексуальности. А ещё он красавчик и гений. Достаточно для того, чтобы сходить с ума, когда он прожигает в тебе своими тёмными глазами дыру?

Поворачиваюсь и бросаю на него взгляд.

Босс стоит в дверях своего кабинета, опираясь о косяк. Широкие плечи под идеально сидящим тёмно-серым костюмом. Руки в карманах брюк. Тёмные волосы небрежно падают на лоб. Вся фигура расслабленная. Взгляд спокойный. Лицо без единой эмоции.

— Конечно, Богдан Игоревич, — выдыхаю я с готовностью.

Майоров отталкивается от дверного косяка и делает несколько шагов вперёд. Я невольно отступаю на полшага назад, натыкаясь на ножку своего стула. Боже. И почему я вечно такая неловкая?

Майоров уже рядом. Застывает невозмутимой статуей передо мной. Мой нос улавливает его потрясающий аромат, от которого кружится голова. Дорогой древесный одеколон и невероятный привкус… власти.

— В конференц-зале через пятнадцать минут будет важная встреча. Принеси туда кофе. Четыре кружки. Сделаешь — и сразу домой. Завтра утром уберешь.

Майоров говорит коротко, по-деловому. Он даже не смотрит мне в глаза. Его взгляд устремлён куда-то в область моего виска. Всё, как обычно. Холодный босс, для которого я — функция. И меня это более чем устраивает.

— Сейчас все сделаю, Богдан Игоревич, — произношу я, стараясь сделать голос спокойным и уверенным.

Я — идеальная секретарша. Исполнительная, понимающая с первого слова. Со мной никогда не бывает осечек, потому что это место для меня — надежный оплот стабильности в моём хаосе жизни.

С моими денежными проблемами, я не могу терять такую работу.

Вообще чудо, что меня взяли в эту юридическую фирму. Ведь она на слуху у каждого. Это место, где решаются судьбы тех, у кого есть власть и деньги. Простые смертные здесь не появляются.

Так что и зарплата у меня соответствующая. Идеальная для девушки с небогатым опытом.

Майоров коротко кивает в ответ, разворачивается и уходит обратно в кабинет, не сказав «спасибо» или «извини, что прошу задержаться».

Я замираю на месте, затаив дыхание. Провожаю взглядом его широкоплечую фигуру, пока она не растворяется в полумраке кабинета. Только тогда выдыхаю.

Соберись, Заревская. Тебе нужно просто принести кофе. Четыре кружки. И свобода.

Облизываю пересохшие губы. Идиотское, нервное движение.

Спешу в сторону кухни. Мои каблуки отчаянно цокают по глянцевому полу, нарушая царящую тут тихую, дорогую гармонию.

Включив свет, бросаю телефон на стол и открываю шкафчик.

Кофе. Богдан Игоревич пьет только свой, особенный. Достаю его и начинаю привычный ритуал, проделанный уже тысячу раз.

Мерный скрежет кофемолки, густой, обволакивающий аромат. Заливаю кипяток в его френч-пресс. Для остальных делаю просто крепкий эспрессо из кофемашины. Двигаюсь на автомате, а в мыслях уже прокручиваю, как еду домой к своему рыжему котику Маркизу.

Однушка встретит меня теплом и одиночеством. Полупустой холодильник и счета на оплату кредита и коммуналки. И бесконечный, тошнотворный вопрос: как так вышло, что моя жизнь, мои долги — это всё, что осталось от любви к человеку, который сбежал, даже не попрощавшись?

Мои мысли прерывает рингтон телефона.

Бросаю быстрый взгляд. Ира. Моя лучшая подруга. Она работает секретаршей в соседнем бизнес-центре.

— Ир? — подношу телефон к уху, зажимая его плечом.

Продолжаю расставлять кружки на маленьком серебристом подносе. Времени в обрез. Богдан Игоревич ведь не зря сказал, чтобы я ушла. Наверное, какой-то клиент, желающий остаться инкогнито.

Такое иногда случается. Редко, но бывает.

— Алён, он ушёл! — в трубке рыдания, переходящие в истеричные всхлипы. — Просто взял и ушел! Сказал, что я души… души… душила его! И он замутил с Таней из бухгалтерии! Представляешь?!

Голос Иры режет слух. Я закрываю глаза. Опять. Всё тот же сценарий, только другие имена. Тот же треш, та же боль, которая колет меня где-то в районе груди. Моя собственная история, как в кривом зеркале.

— Ирочка, дыши, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. Она звонит за поддержкой, у неё тоже никого больше нет. — Послушай, он не стоит твоих слез. Ты же сама говорила, он…

— А ты где? Опять задерживаешься? — Ира перебивает, её голос становится ворчливым. — Ты там, по-моему, живёшь уже. Хотя, с таким-то боссом… Боже, Алёнушка, он же просто бог с того Олимпа! Если бы мой начальник был таким красавчиком, я бы…

— Ира! — обрываю я её резко. Мне вдруг становится жарко и стыдно, будто она подсмотрела за моими самыми потаёнными мыслями. Хотя там такого нет. Конечно, нет. — Прости, но у меня срочное задание. Очень. Я перезвоню тебе, как освобожусь, ладно?

— Ну да, конечно, — фыркает она. — У тебя всегда «срочно». Лети, раб божий корпоративный.

Связь обрывается. Я убираю телефон. И всё-таки опаздываю. Чёрт. Ставлю последнюю, четвертую кружку. Поднос готов.

Аромат кофе, который минуту назад казался роскошным, теперь пахнет тревогой.

Подхватываю поднос, стараясь не расплескать тёмную жидкость. Иду по длинному, коридору к конференц-залу. Из-за матовой стеклянной стены доносится приглушенный гул мужских голосов. Опоздала. Вот и первая осечка. Надеюсь, Богдан Игоревич меня за это не уволит.

Останавливаюсь перед дверью на секунду, набирая в лёгкие воздух. Всё будет хорошо.

Но когда переступаю порог, попадаю под перекрестье четверых мужских взглядов. И моя интуиция тут же пугливо кричит. Нет. Хорошо не будет.

Холодный ручей мурашек сбегает по моей спине.

Майоров смотрит так, будто я совершила непростительную глупость. Его взгляд настороженный, осуждающий, полный скрытого напряжения. Я вижу, как его фигура во главе стола каменеет, как напрягаются пальцы, сцепленные в замок.

А вот у этих троих… У них взгляды диких зверей, пришедших на водопой: расслабленные, но готовые в долю секунды сорваться в прыжок. От их вида меня начинает физически мутить, потому что… они совсем не похожи на обычных клиентов. От них веет опасностью за километры.

Самый старший сидит напротив Богдана Игоревича. Мужчина лет пятидесяти, с аккуратной сединой на висках. На пальцах — массивные золотые перстни без камней. Из-под ворота белоснежной рубашки выглядывает толстая цепь, а из-под манжеты на смуглой руке — край чёрной татуировки.

Двое других мужчин моложе и шире в плечах. Они развалились в креслах. Один с бесстрастным видом чистит ноготь, второй безучастно смотрит в стену. В голове сразу складывается картинка. Это охранники, телохранители этого седовласого хозяина жизни.

А может быть я просто пересмотрела остросюжетных кинофильмов, и от этого только зря сейчас себя накручиваю.

Расслабься, Алёна, это просто клиенты.

— Здравствуйте, — выдавливаю я, и голос звучит слишком тихо, слишком тонко.

— Алёна, — кивает Богдан Игоревич сухо. — Спасибо.

Я начинаю расставлять кружки. Сперва перед боссом. Его пальцы, когда я пододвигаю ему кофе, лежат на столе совершенно неподвижно.

Затем я обхожу стол и ставлю кружку перед седым мужчиной.

Чувствую на себе его пристальный заинтересованный взгляд. Моя обтягивающая юбка-карандаш кажется сейчас мне красной тряпкой для быка. Он будто облизывает меня глазами. Я ощущаю этот тяжелый, масляный взгляд на своей коже, на щеках, на шее. Хочется отряхнуться, сжаться в комок и исчезнуть.

Вот же неприятный тип.

Потом я оставляю кружки перед охранниками и выпрямляюсь. Наконец-то миссия выполнена и можно бежать отсюда со всех ног.

— Всё готово, Богдан Игоревич, — говорю я, отступая на шаг от стола и пряча руки за спину, чтобы скрыть мелкую дрожь.

— Спасибо, Алёна, — повторяет Богдан Игоревич. — Ты свободна. До завтра .

Всё, можно уходить. Вот и зря я переживала, всё прошло идеально. Я делаю движение, чтобы развернуться, но в этот момент холодная, цепкая хватка обрушивается на моё запястье.

Удушающе крепко. Кольца впиваются в кожу. Я замираю, сердце падает куда-то в пятки.

Медленно, не спеша, седой мужчина поднимает глаза на меня. Его губы растягиваются в усмешке, в которой нет ни капли тепла.

— Не торопись, малышка, — говорит он тихим, сиплым голосом. Он тянет гласные, смакуя каждое слово. — Такая красивая девушка… И кофе нам приготовила. Останься. Скрась нашу скучную встречу.

У меня перехватывает дыхание от его предложения. Точнее… это вовсе не предложение. Это приказ. Охранник, что смотрел в стену, теперь изучает меня с ленивым, хищным интересом. Второй перестал чистить ноготь.

Надо отказаться. Извиниться. Но я так опешила от этого наглого тона, от этих слов, от этого грубого жеста, что теряюсь на мгновение, совсем не соображая, что в таких ситуациях следует делать.

Я чувствую себя мышью, которую прижала лапой кошка.

— Евгений Петрович, — вдруг раздается глухой, низкий голос босса. — Извините, но вы не так поняли. Алёна — моя.

Что?

Слово «моя» ударяет наотмашь, заставляя меня задохнуться от неожиданности.

Я перевожу шокированный, неверящий взгляд на Майорова. Он сидит всё так же прямо, но его поза изменилась, став более опасной и хищной. Он чуть подался вперёд, локти на столе, пальцы сложены домиком.

Богдан Игоревич требовательно смотрит на этого самого Евгения Петровича. Тёмным, неотрывным, прямым взглядом.

В комнате повисает пауза. Седовласый медленно переводит взгляд с меня на босса. Его улыбка не исчезает, а лишь становится более... азартной, словно он только что нашёл слабое место у сильного противника.

— Твоя? — тянет он задумчиво, явно наслаждаясь моментом. — Ну что ж, Богдан Игоревич, не знал, что у тебя такой... изысканный вкус. Всё у тебя на «отлично»: и фирма, и женщина…

Его оценивающий взгляд снова скользит по мне, заставляя кожу зудеть от отвращения. Мне хочется провалиться сквозь пол от этой ситуации. Но в следующую секунду я чувствую невероятное облегчение — холодные пальцы с кольцами наконец-то разжимаются и отпускают моё запястье.

— Ну что же, — произносит Евгений Петрович, делая лёгкий, снисходительный жест рукой. — Не буду отнимать. Иди к своему мужчине, крошка.

Я растерянно застываю на месте. Свобода оказывается ловушкой. Новый приказ. Остаться в этом зале и подойти к боссу, который только что назвал меня своей. Прямо сейчас. При всех.

Я смотрю на Богдана Игоревича, спрашивая глазами: «Что мне делать?».

В его глазах мелькает что-то стремительное, тёмное. Он за секунду принимает какое-то решение. Он отодвигается на своём массивном кресле, освобождая немного пространства, и фамильярно хлопает ладонью по колену.

Жест властный, небрежный, но его глаза при этом горят предостерегающим огнём.

— Садись, солнышко, — говорит он голосом, которого я никогда не слышала.

В нём слышатся низкие, тёплые, интимные нотки, от которых у меня мурашки по всему телу бегут. Поверить не могу, что он сейчас обращается ко мне. И этот взгляд, который скользит по мне снизу вверх, задерживаясь на губах. Он будто бы впервые смотрит на меня. Прямо на меня, а не мимо.

И в отличие от взгляда седовласого… мне не противно.

— Побудь немного со мной. Раз уж Евгений Петрович так настаивает на твоём обществе, — добавляет он, и его губы слегка приподнимаются в подобии улыбки.

Внутри у меня всё обрывается. Это безумие. Я не могу сесть к нему на колени. Это же... Это... неправильно. Кошмар какой-то!

Но альтернатива сидит рядом со мной. Этот самый мужчина, что пожирает меня взглядом и выглядит как какой-то криминальный авторитет.

Вариантов просто нет. Я должна играть странную, непонятную для меня роль.

Скованная, с каменным лицом, я делаю несколько шагов к боссу. Я чувствую на себе взгляды всех четверых мужчин. Унижение жжёт щёки.

Подхожу. Вижу, как его рука лежит на колене, ожидающе. Вижу идеальную линию его плеча. Чувствую его тепло и тот самый головокружительный запах, только теперь в нём есть ещё и опасная, острая примесь.

Я медленно, неловко опускаюсь. Колено его твёрдое, мышцы напряжены под тонкой тканью брюк. Я стараюсь перенести вес как можно меньше, сесть на самый краешек, превратиться в невесомое перо.

Я вся будто гореть начинаю. Замираю, боясь пошевелиться, положив руки себе на колени. Смотрю в пол.

Боже. Я сижу на коленях у Майорова.

Его широкая ладонь ложится мне на талию. Он её кладёт так, будто ставит метку, заявляя свои права на меня. Его пальцы слегка вдавливаются в ткань моей блузки.

— Ну вот, уютно, — говорит Евгений Петрович, и в его голосе слышится удовлетворение хищника, который только что наблюдал интересную сценку. — Теперь можем продолжать, Богдан Игоревич. На чём мы там остановились?

Его голос становится деловым, а я не слышу даже слов. В ушах шумит кровь. Всё моё существо сосредоточено на точке касания — на его руке на моей талии, на твёрдой поверхности его бедра подо мной, на его дыхании, которое чуть шевелит волосы у моего виска.

Майоров сидит неподвижно, его осанка по-прежнему безупречна, лишь пальцы на моем боку время от времени слегка постукивают — медленный, задумчивый ритм. Это единственное, что выдаёт, возможно, его собственное напряжение.

Сквозь гул в ушах я наконец начинаю улавливать обрывки фраз. Голоса мужчин звучат глухо, будто из-под воды.

–...потому сроки не горят, Богдан Игоревич. Можно и подождать, — тянет седовласый.

— Ожидание стоит денег, Евгений Петрович. Риски растут в геометрической прогрессии, — парирует мой босс. Его голос абсолютно спокоен, холоден, деловит. Как будто на его коленях не сидит трясущаяся от страха сотрудница.

Я стараюсь дышать тише, превратиться в мебель. Смотрю на свои руки, сцепившиеся в тугой узел на коленях. Ногти впиваются в ладони. Боль помогает не думать о том, где я и что происходит.

Вдруг большой палец босса начинает медленно, почти незаметно водить по моему боку, описывая маленькие круги через ткань блузки. Это движение, такое интимное и намеренное, заставляет меня вздрогнуть.

Я замираю, едва дыша. Что… что он творит?

Медленно поднимаю глаза и чуть не сталкиваюсь нос к носу с боссом. На миг мы пересекаемся взглядами, и я едва удерживаю себя от того, чтобы не отшатнуться от него.

— Похоже, твоя девушка заскучала, Майоров, — раздается сиплый голос седовласого. Я чувствую, как его взгляд снова ползёт по мне, словно слизняк. — Такая молодая, энергичная. А мы тут как старики трещим о скучных делах.

Рука Богдана на моей талии сжимается на мгновение, и круг, который выводил его палец, становится резче.

— Алёна понимает, что у бизнеса есть свои приоритеты, — говорит он тихо, но твёрдо. Он слегка поворачивается ко мне, и его дыхание касается моей щеки. — Правда, солнышко?

Мне нужно что-то сказать. Сыграть свою роль, но это так сложно, просто нереально. Я ведь, блин, не актриса какая-то. Я уже готова завалиться под стол от волнения.

Я беру его кружку с кофе и делаю маленький глоток. Кофе уже остыл, но меня он обжигает. В итоге просто молча киваю вместо ответа.

Надеюсь, босс меня не прибьёт за такую наглость. Я сижу у него на коленях и пью его кофе. Я сошла с ума, но мне нужно чем-то занять свои руки. И в горле-то пересохло от страха.

— Смотрите-ка, какая скромница, — усмехается один из охранников. Его голос грубый, без эмоций.

— Вот именно, — вдруг говорит Богдан Игоревич, и его рука скользит с моей талии чуть выше по спине в успокаивающем, ласковом жесте. Но для меня его прикосновение ощущается, как раскалённый металл. — Я ценю в женщинах скромность. И преданность.

Он делает ударение на последнем слове, и в комнате снова повисает напряженная пауза. Он будто говорит не обо мне. Он говорит им что-то другое, чего я никак не могу понять. Но чувствую, как воздух наэлектризован.

— Преданность — редкий товар, — наконец, произносит седой. Его голос теряет игривые нотки и становится опасным. — Особенно когда на кону большие деньги. Надеюсь, твоя... преданность... не подведет, Богдан Игоревич. И тебя не отвлекут какие-то... мимолетные увлечения.

Его тяжёлый, оценивающий взгляд снова прилипает ко мне. Мне ведь кажется, что он сейчас угрожает, да? Но моя интуиция разрывается от паники и орёт, что ничего подобного. Я не драматизирую! Я в реальной опасности.

— Мои увлечения всегда под контролем, — парирует Майоров, и его пальцы ощутимо впиваются в мой бок. — Не беспокойтесь.

Я невольно начинаю ёрзать на месте, понимая, что все эта перепалка так или иначе, звучат как словесная дуэль. И я вот совсем не уверена, что она закончится только словами.

Откуда… ну откуда у моего босса такие связи? Что это за люди? И почему они ведут себя так, будто им вообще дозволено… всё. Даже заставлять секретаршу сидеть в интимной близости со своим боссом.

— Алёнушка, — вдруг говорит Майоров с нежными нотками. — Нам тут ещё кое-что нужно обсудить, так что ты можешь идти.

Я чувствую, как он подталкивает меня слегка в спину, и тут же подскакиваю на месте. Краем глаза вижу, что седовласый тоже поднимается.

— До скорого… Алёна. Было приятно познакомиться.

Он протягивает руку. Я замираю в нерешительности, но Богдан Игоревич действует быстрее. Он ловко подхватывает мою руку, подносит к своим губам и на секунду прикладывает к её костяшкам свои тёплые, сухие губы.

Жест владельца. Одновременно театральный и дико интимный.

— Подожди меня в кабинете, — произносит Майоров мягко, но я понимаю, что за этим тоном скрывается властный приказ.

Седовласый задерживает взгляд на наших сплетенных руках, его губы растягиваются в хищной ухмылке. Он садится на место, а я на негнущихся и затекших от неудобной позы ногах тихо иду к выходу из зала.

Вот это я попала. Это ведь совсем не конец.

— Кстати. Алёна и Богдан. Я приглашаю вас в пятницу на свой юбилей. Приходите, будет весело, — доносится мне в спину голос седого.

Блин. Это не просто не конец. Это начало. «Весёлое» начало.

Внутри меня растёт такое волнение, что я не нахожу в себе сил просто присесть в кресло. Я беспокойно маячу по кабинету босса из угла в угол, заламывая руки и прокручивая в голове события последних минут.

Я сидела у него на коленях. Он назвал меня своей. Седовласый позвал нас на свой юбилей. Наше представление не закончится сегодня в стенах этого офиса. Будет продолжение… если, конечно, Майоров не придумает, как выкрутиться из этого ужаса.

Зачем? Ну вот зачем он сделал это?

К чему разыгрывать и дальше эту опасную легенду?

И самое ужасное… Моё тело до сих пор горит от воспоминаний о его руках на моей пояснице, о властном движении его большого пальца по моей коже через тонкую ткань блузки. Кажется, будто там остался ожог.

Когда напряжение достигает критической отметки, дверь в кабинет наконец-то открывается.

Майоров заходит внутрь. Его взгляд лишь мажет по мне, но не останавливается. Он проходит к окну. Поправляет манжету на идеально сидящем пиджаке и смотрит на городской пейзаж, который погрузился уже в полную темноту. Лишь отсветы домов освещают улицы и отбрасывают свои блики на его мощную фигуру.

Я смотрю на его широкую спину и жду, затаив дыхание.

— Богдан Игоревич… — начинаю я, понимая, что больше не могу молчать. — Я… простите. Я не знала…

— Не извиняйся, — обрывает он, не оборачиваясь. — Извинения здесь ничего не изменят. Факты — вот что имеет значение.

Он медленно поворачивается. На его лице нарисована безупречная маска невозмутимости, но в глазах бушует буря. Кажется, там плещет что-то сложное и опасное: холодный, трезвый расчет, смешанный с раздражением на обстоятельства. И, возможно, на себя.

— Ты задержалась, Алёна. Из-за этого попала в поле зрения человека, куда лучше не попадать никогда.

— Я… мне позвонили. Была чрезвычайная ситуация, — лепечу я, невольно краснея.

«Чрезвычайная ситуация» в виде подруги, которую бросил очередной кавалер. Молодец, Алёна, лучше отмазки и не придумать.

Несколько потерянных минут, и я оказалась не в то время, не в том месте. А ведь всё могло сложиться иначе.

Богдан Игоревич сужает глаза и несколько секунд смотрит на меня, будто оценивая мой ответ. Затем он сокращает дистанцию, приближаясь ко мне. Я не отступаю, но всё внутри сжимается в тугой комок.

— Его зовут Евгений Петрович Тихонов. Для своих — «Тихий». Он не терпит отказа. И он уже обратил на тебя внимание. Ты для него — красивая игрушка, которая случайно закатилась к нему под ноги. Теперь он будет считать тебя своей добычей. Если, конечно, не будет уверен в обратном.

— В обратном? — переспрашиваю я, хотя уже догадываюсь.

— В том, что ты уже занята. Что ты принадлежишь тому, кто сильнее. Мне.

Он произносит это таким спокойным тоном, будто мы вообще говорим о какой-то ерунде, а не о том, что меня делят сейчас, как любопытную добычу. Боже. И как только я до жизни такой докатилась? Стала… объектом какого-то Тихого.

И босс меня прикрыл. Он ведь сейчас не предлагает мне?..

— Но это же неправда, — вырывается у меня шокированный шёпот. — Я не ваша. Это было… это ведь был просто спектакль!

— И этот спектакль, Алёна Андреевна, теперь должен стать нашей повседневной реальностью. До тех пор, пока его интерес не угаснет или… пока мы не найдем другой выход.

Он говорит «мы». Это маленькое слово падает в моё сознание так громко, что хочется закрыть уши. «Мы». Я и Майоров. Я и босс. Я и тот, кто точно не может никаким боком быть связан со мной.

Это ведь безумие.

— Что… что вы предлагаете? — спрашиваю я тихо, уже понимая, что разговор идет о переговорах.

— Я предлагаю сделку. Временный союз. Ты играешь роль моей женщины на публике, когда этого потребует ситуация. Соблюдаешь меры безопасности, которые я установлю, чтобы не подвергать себя и, как следствие, мои дела лишнему риску. Взамен…

Он делает паузу, его взгляд скользит по моему лицу, по моей дешевой, но выглаженной блузке, по рукам, сжатым в белых костяшках.

— Взамен я гарантирую тебе безопасность от него. Я сохраню за тобой место в фирме с увеличением оклада на пятьдесят процентов, и сверху добавлю премию, скажем, в размере пяти окладов. Как компенсацию за моральный ущерб и… за услуги.

«Услуги». От этого слова становится горько во рту. Я понимаю, что он ни на что не намекает, что это просто обычная сделка, но всё-таки в голове это звучит… слишком вульгарно. Будто я должна продать себя.

Продаться за зарплату, которая сможет вытащить меня из моей долговой ямы. За премию, которая покроет половину долгов. Несколько месяцев, и я всё покрою и снова смогу дышать свободнее.

Слишком соблазнительное предложение.

— А если я откажусь? — спрашиваю я. — Это ведь безумие, Богдан Игоревич.

Он делает ещё один шаг. Теперь мы стоим так близко, что я чувствую аромат его парфюма. Я оказываюсь в ловушке между его телом и краем стола. Его запах, древесный, глубокий, обволакивает меня. Дыхание перехватывает.

— Безумие — это выйти за эту дверь и остаться одной, — говорит он тихо, почти мягко. Он смотрит мне прямо в глаза, и от этого взгляда у меня развивается тахикардия. — Он уже знает, где ты работаешь. Он видел тебя. «Тихий» не из тех людей, что отказываются от своих… интересов. Если ты будешь ничьей, он это воспримет как приглашение.

Мне становится нечем дышать. В ушах стучит кровь. Я вспоминаю взгляд седого. Липкий, оценочный. Такой не отступится, пока не получит своё. Майоров прав. Кажется, его предложение — единственное, что может остановить этого жуткого мужчину.

— А вы? — шепчу я. — Зачем вам это? Почему просто не уволить меня и не сделать вид, что ничего не было?

На его губах на мгновение появляется что-то похожее на усмешку, но без веселья.

— Потому что он проверит. Он подошлёт кого-нибудь, или сам появится «случайно», чтобы спросить о тебе. Если я скажу, что уволил «свою женщину» на следующий день после его визита, он поймет, что его провели. И это будет воспринято как личное оскорбление. Конфликт с ним мне сейчас… крайне невыгоден. Ты — часть проблемы, которую я должен теперь решать. И это моё решение.

Он говорит рационально. Холодно. Но это меня даже успокаивает.

Он не занимается спасением принцессы. Он просто управляет кризисом. И в этой расчетливости есть странное утешение. Майоров как обычно использует не эмоции, а логику. То, что помогает ему так превосходно справляться с бизнесом.

Так может это поможет и в этой истории? Уж я сейчас точно не в состоянии не эмоционировать.

— И… что входит в «роль»? — с трудом выговариваю я.

— Публичные выходы, когда это необходимо. Возможно, несколько ужинов. В офисе — ничего не меняется. Ты — моя секретарша. На людях ты — моя спутница. Никакой реальной… близости не потребуется. Только видимость. И полное соблюдение всех правил безопасности, которые я озвучу.

Я смотрю в его тёмные глаза, ищу хоть каплю обмана, насмешки, подвоха, но вижу только усталую решимость и холодный интеллект, просчитывающий ходы на десять шагов вперёд.

Мой мир рухнул за один вечер. Из мира кофе по расписанию я провалилась в какую-то криминальную сказку с монстрами в дорогих костюмах. И один из этих монстров сейчас предлагает мне сделку. Единственный путь назад — через него.

— Хорошо, — выдыхаю я обречённо. — Я согласна.

Богдан Майоров

Утро начинается странно. Я лежу в кровати и не сразу поднимаюсь. В голове крутятся обрывки тяжёлого, неприятного сна. Они сжимают грудину и заставляют дыхание сбиваться.

Закрываю глаза, пытаясь восстановить события, что видел только что.

Я стоял за стеклом, а Тихий вёл Алёну за руку в какую-то затемнённую вип-комнату. Она не сопротивлялась, просто шла, обернувшись ко мне, с большими, пустыми глазами. А я бил кулаком по проклятой прозрачной преграде, и она не поддавалась мне.

А потом смех. Тихий смеялся. Беззвучно.

Он выиграл.

Я резко сажусь на кровати. Простыни скомканы, шея затекла. Солнце бьёт в панорамные окна моей спальни, высвечивая пыль в воздухе и безупречный, стерильный порядок вокруг. Ничто не нарушено. Хаос только внутри меня.

Провожу рукой по лицу, пытаясь стереть с себя липкие остатки кошмара. Глупость. Нервы. Или совесть, о которой я давно забыл, что она у меня есть.

Алёна. Алёна Заревская.

В голове автоматически прокручивается досье: двадцать пять лет. Образование хорошее. Трудолюбива, аккуратна, молчалива. Умна настолько, чтобы всё понимать с первого слова и не задавать лишние вопросы. Идеальная секретарша.

И… красивая. Конечно, я всегда это замечал, но отметал как ненужный фактор. Красота подчинённых только мешает делу.

Теперь этот «ненужный фактор» стал центральным. И угрожающим.

Сжимаю кулаки и чувствую, как напрягаются мышцы предплечья. Холодная ярость поднимается из глубины.

Какого чёрта Тихий вчера заявился так поздно? Позвонил буквально за двадцать минут. «Заскочу на минуту, Богдан, обсудим детали».

Я должен был просто убрать всех лишних. Убрать её. Но она попала под прицел по глупой случайности.

Вчерашняя картинка врезается в мозг: его рука на её запястье, эти толстые пальцы с кольцами, впивающиеся в её кожу. Её широко открытые, испуганные глаза. И моё собственное, почти животное рычание: «Она — моя».

Заявление, которое я не обдумывал. Инстинкт. Глупый, опасный инстинкт собственника.

Поднимаюсь с постели и иду на кухню. Жадно пью воду, пытаясь избавиться от ненужных мыслей.

Но сегодня, видимо, день такой. Дерьмовый.

Перед глазами проплывает уже не сон, а реальность. Грёбаные воспоминания.

Моросил осенний дождь. Я стоял у могилы родителей, мне было шестнадцать. Во рту сухость, а в груди — дыра, в которую задувал ледяной ветер. Дядя Олег положил тяжёлую, как гиря, руку мне на плечо. Его голос был негромок, но перекрывал шум дождя.

— Ты теперь мой, Богдан. И долги отдаются. Всегда. Без вопросов. Ты понял меня?

Я понял. Тогда понял.

С тех пор я и отдаю.

Сначала учёбой, потом работой, теперь — вот этим. Грязными поручениями под прикрытием легальной фирмы. Я его самый успешный проект и его же вечный должник.

И теперь из-за этого долга под ударом Алёна.

Отправляюсь под ледяной душ. Вода должна смыть остатки сна и ненужную слабость. Пока струи бьют по коже, мозг уже строит планы, просчитывает риски.

На завтрак — чёрный кофе, без всего. На экране планшета — биржевые сводки, но я их не вижу. Вижу её лицо, когда она сидела у меня на коленях. Лёгкая, почти невесомая. Дрожала. И пахла не офисным кофе, а чем-то… чистым. Неприлично чистым для моего мира.

В машине, по пути в офис, звонит Кирилл. Мой теневой помощник, человек, который умеет находить информацию, не оставляя следов.

— Босс. По той, что Заревская. Всё чисто. Никаких связей. Бывший парень — мудак, поигрался и свалил, оставив ей кредит в восемьсот тысяч. Плюс коммуналка в долгах. Работает, ходит домой, кормит кота. Больше ничего. Не светится нигде.

Голос у Кирилла ровный, без эмоций. Я смотрю на проплывающие за стеклом серые дома.

— Закрой всё. Кредит, долги по квартире. Сегодня же. Через подставные конторы, как обычно. Чтоб даже намёка не было, откуда ветер подул.

— Понял. Сумма не маленькая. В отчётность Олегу как впишем?

— Это не его деньги, — отрезаю я. — Это мои. Впишешь как операционные издержки по обеспечению безопасности текущего проекта.

Кирилл не спрашивает больше. Он знает, что у меня есть собственные, отдельные счета. Моя личная подушка и моя личная свобода. Теперь часть её уходит на то, чтобы выкупить спокойствие этой девушки. Или создать его видимость.

— Будет сделано.

Сбрасываю вызов. Закрываю глаза. Восемьсот тысяч. Для неё — неподъёмная сумма, кабала на годы. Для меня — пара транзакций, строчка в отчёте. Это несправедливо. Как и то, что теперь ей придётся жить в моей клетке из лжи и предосторожностей просто потому, что она оказалась не в то время не в том месте.

Она слишком чистая для этой грязи. Мысль раздражает своей сентиментальностью, но от неё не избавиться. Я привык иметь дело с циниками, подлецами, прагматиками. С теми, кто понимает правила игры. Она не понимает. Она просто живёт. И её жизнь я теперь взял в заклад.

Чувство вины — роскошь, которую я не могу себе позволить. Я трансформирую его в холодное раздражение. На ситуацию. На себя. На её бывшего, этого ничтожного человека, который сбежал, оставив её разбираться с последствиями. Сейчас я, по сути, делаю то же самое — втягиваю её в свои проблемы. Только мои проблемы смертельно опасны.

Машина въезжает на подземный паркинг. Я выхожу, не глядя по сторонам, привычным маршрутом иду к лифтам. Всё тело собрано, как пружина.

Двери лифта плавно закрываются за мной. Этажом выше лифт останавливается. В кабину заходит Алёна. Она в своём обычном строгом платье-футляре, с аккуратной сумкой, но на лице — следы бессонной ночи. Глаза чуть припухшие. Она видит меня, и по ней проходит почти физическая волна напряжения. Она отступает вглубь кабины, прижимаясь к стенке.

— Богдан Игоревич, доброе утро.

Голос тихий, но без дрожи. Хорошо. Она держится.

— Алёна, — киваю я и нажимаю кнопку своего этажа.

Двери закрываются. Мы остаёмся одни в маленьком зеркальном пространстве, которое вдруг становится невыносимо тесным. Я чувствую её цветочный, свежий запах. Вижу отражение в полированной стали: она смотрит в пол, я смотрю на неё.

Хрупкая линия шеи, прядь волос, выбившаяся из пучка и лежащая на щеке. Синяки под глазами. И синяк на запястье. От пальцев Тихого.

Бешеный, иррациональный импульс — коснуться этого синяка. Стереть его. Признать свою вину. Закрыть её собой от всего мира.

Я сжимаю челюсти до хруста.

Неправильные, непрошенные мысли. Она вызывает во мне что-то новое, ненужное в этой и так непростой схеме. Это слабость. Опасная, тупая слабость.

Она поднимает свои большие серо-голубые глаза и ловит мой взгляд в зеркальном отражении. Вижу, как вспыхиваю её щёки. Смущается. И мне неожиданно нравится это.

Лифт мягко останавливается. Двери открываются.

Я делаю шаг вперёд, загораживая ей выход на секунду. Не планировал этого. Тело действует будто бы само. Быстрее моего холодного разума.

— Через час ко мне в кабинет, — говорю я, и мой голос звучит чуть ниже, чуть тише, чем нужно для простого приказа. — Обсудим... детали твоих новых обязанностей.

Я вижу, как она сглатывает. Кивает.

— Хорошо, Богдан Игоревич.

Я отхожу, пропуская её. Она проходит мимо, и её рука почти касается моей. И я едва сдерживаюсь, чтобы не перехватить её. Качаю головой, пытаясь взять себя под контроль.

Но взгляд невольно скользит по её фигуре и опускается вниз. Линия талии, округлые бёдра.

Надо собраться. Это не входит в наш договор. И не мечтай, Богдан.

Иду следом к своему кабинету и понимаю, что кризис не только в делах. Кризис во мне. Она перестаёт быть просто проблемой. Она начинает становиться… искушением.

А искушения в моей игре ведут к поражению. Или к катастрофе.

Я нажимаю на кнопку лифта. Провожу пальцами по вискам, пытаясь собраться. Весь вечер в голове крутилась карусель: его рука на талии, тяжесть и тепло его бедра подо мной, низкий голос, шепчущий «солнышко» для чужих ушей. А потом сон. Глупый, постыдный, неправильный сон, где не было ни Тихого, ни страха. Только мы с ним. И его руки на моём обнаженном теле…

Мерзость. Предательство собственного тела и мозга. Я продала душу, а они теперь требуют ещё и фантазии в придачу.

Двери лифта открываются, и вся кровь разом приливает к лицу. Он стоит передо мной. Богдан Игоревич. Идеальный, свежий, отутюженный, будто и не проводил вчерашний вечер, играя в опасные игры с криминальными авторитетами. В его взгляде — ни тени смущения или усталости. Только привычная, ледяная собранность.

Я делаю шаг вперед, прижимаюсь к стенке, мямлю что-то про доброе утро. Он кивает в ответ. Пространство сжимается до размеров тюремной камеры. Я чувствую его запах — не вчерашнюю смесь опасности и парфюма, а просто дорогой одеколон. В зеркальной стене видно, как он смотрит на меня. Не скользит взглядом, а именно смотрит. И я вижу в этом взгляде то же, что и вчера вечером — холодную, безжалостную оценку. Только сейчас оценивают не актёра, а живой товар.

Лифт едет мучительно долго. Тишина давит на барабанные перепонки. Его тело загораживает свет.

Наконец лифт останавливается, и створки с долгожданным тихим звуком открываются.

Он выходит, на секунду задержавшись.

— Через час ко мне в кабинет, — говорит он, и голос у него какой-то другой. Не офисный, а… глубокий. С хрипотцой, будто он тоже не спал. — Обсудим… детали твоих новых обязанностей.

Новых обязанностей. Звучит как приговор. Приговор моему спокойствию.

— Хорошо, Богдан Игоревич, — выдаю я, стараясь готовить без дрожи в голосе.

Он пропускает меня вперёд. Я прохожу мимо, и когда между нами остаётся сантиметр, воздух трещит от статики.

Весь день я провожу, как в тумане. Печатаю документы, разношу кофе коллегам, слышу их смех за дверью переговорки. Мой обычный мир, но теперь он кажется бутафорским. За этой картонной декорацией, куда меня затянули, скрывается что-то тёмное и опасное.

Через час, с трясущимися коленями, я стучу в дверь его кабинета.

— Войдите.

Он сидит за своим массивным столом, в свете настольной лампы. Без пиджака, рукава белоснежной рубашки закатаны. Перед ним — ничего, кроме одного листа бумаги. Он отодвигает его ко мне.

— Правила. Читай.

Я беру лист. Чёрный шрифт, сухой перечень.

Маршрут: Дом — работа — дом. Никаких отклонений. Если требуется изменить маршрут — согласовывать со мной.

Связь: Телефон всегда при себе, на связи. Если не беру трубку — отправить сообщение с местоположением.

Общение: Никаких разговоров о делах фирмы, о клиентах, обо мне с кем бы то ни было. Включая подруг.

Публичные места: Посещение только в моём сопровождении. Никаких баров, клубов, ресторанов в одиночку.

Контакты: Все незнакомые звонки, подарки, встречи — немедленно докладывать.

Это не инструкция. Это указ о домашнем аресте. Я поднимаю на него глаза.

— Это… навсегда?

— До тех пор, пока я не решу, что угроза миновала. Или пока ты не решишь разорвать сделку. — Он откидывается в кресле, его лицо в тени. — Второе, как ты понимаешь, крайне не рекомендовано.

— Я понимаю, — шепчу я, складывая лист.

Бумага хрустит, как банкнота. Чувство, будто продала себя, становится ещё более осязаемым. Вот оно, у меня в руках. Контракт с дьяволом, напечатанный на лазерном принтере.

Я возвращаюсь к своему столу, пытаюсь работать, но мысли путаются.

В обеденный перерыв раздаётся звонок. Незнакомый номер. Голос вежливый, из банка. Сообщают, что мой кредит закрыт, сумма основного долга и все проценты уплачены. Благодарят за досрочное погашение, желают «всего хорошего».

Я сижу с трубкой у уха, не веря. Восемьсот тысяч. Как? Кто? Облегчение такое острое, что на глаза наворачиваются слёзы.

И тут до меня доходит. Волна холода прокатывается по спине. Босс. Он откуда-то узнал. Ну конечно! Он быстренько собрал полное досье всей моей жизни. И так оплатил свою часть сделки.

Мои долги против моей свободы. Он подарил мне свободу от кредитов, забрав свободу моей личной жизни.

Свободу, которой теперь снова нет.

Накатывает тошнотворный стыд.

Прекрасно, Алёна. Просто замечательно!

Ты только что официально стала содержанкой. Дорогой, на строгих условиях, но содержанкой.

Моя независимость, которую я так выстраивала после ухода бывшего, рассыпалась в прах за один день.

Не успеваю прийти в себя, как к моему столу подходит курьер с огромной, неподъёмной корзиной. В ней — алые, бархатные розы. Такие роскошные и совершенные, что кажутся искусственными. И опасными. Запах тяжелый, удушающий.

Коллеги ахают, подходят, спрашивают, кто тайный поклонник. Я молчу, чувствуя, как холодеет прямо под диафрагмой. У меня есть подозрения, от кого они. И от этого только хуже.

И, главное, записки-то нет...

И как по расписанию, на столе начинает заливаться мой рабочий телефон. Номер скрыт.

В животе всё скручивается. Я знаю, кто это.

Поднимаю трубку. Голос в ней сиплый, масляный, тянет гласные.

— Алёна Андреевна, добрый день. Дошли ли до вас мои скромные цветы? Надеюсь, они скрасят ваш тяжёлый рабочий день.

— Евгений… Петрович, — с трудом выдавливаю я. — Спасибо. Но вы не должны были…

— Пустяки! Мне просто хотелось извиниться за вчерашнюю… нервозность. И напомнить о себе. Вы не забыли про приглашение? Юбилей через неделю. Я буду ждать.

Господи… Опять об этом своём дне рождения. Что же делать? Как я должна реагировать на такие проявления внимания?

И вдруг я чувствую его присутствие. Раньше, чем вижу фигуру босса. Он подходит бесшумно. Его лицо совершенно спокойно. Он без слов вынимает трубку из моих оцепеневших пальцев.

Голос его негромок, но каждая буква отчеканена из стали.

— Евгений Петрович. Богдан Майоров. Моей девушке не стоит получать цветы от других мужчин. Это моя прерогатива. Исключительно моя. Вы поняли?

Одно мгновение, и он вешает трубку.

Коллеги ошеломлённо замирают, но длится это секунду. Через миг, все разбредаются, делая вид, что не слышали. Но я-то прекрасно понимаю. Теперь по офису полетят очень интересные слухи.

Майоров продолжает стоять возле моего стола. Он смотрит на корзину роз, и в его глазах мелькает что-то первобытное и дикое. Затем он поворачивается ко мне.

— Утилизировать это, — говорит он, указывая на цветы. — Сейчас же.

Я киваю, не в силах оторвать от него взгляд. Он только что заявил на меня права. Публично. Жестоко. Эффективно. И это было… пугающе убедительно.

Когда курьер уносит розы, а в приёмной не остаётся ни одного коллеги, босс подходит ко мне вплотную, опуская голос до шёпота, который слышу только я.

— Видишь? Он проверяет границы. Игра началась по-настоящему.

— Богдан Игоревич… — я глотаю, подбирая слова. — А что с этим приглашением? На юбилей. Мы правда… пойдём?

Он смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом с решимостью хищника, загнанного в угол и готовящегося к прыжку.

— Правда, — произносит он мрачно. — Мы пойдём. И нам нужно будет подготовиться.

Богдан Майоров

Телефонный звонок от дяди приходит всегда не вовремя. Абсолютно всегда. Но сейчас, когда в голове роем крутятся мысли о той глупой истории с цветами и её напуганных глазах, он звучит как похоронный звонок.

Вибрация в ящике стола. Отдельный телефон, с которого звонит только дядя Олег.

— Да, — беру трубку, встаю и подхожу к окну.

Вид на город не успокаивает. Внутри всё скручивается в нехорошем предчувствии. Не нравится мне всё это.

— Богдан. — Голос дяди густой, спокойный. В нём всегда слышится ленивая усмешка, даже когда он отдаёт приказы. — Как дела в правовом поле?

— В порядке. — ровно, безэмоционально отвечаю. Маска надевается сама по себе, без усилий с моей стороны. — Работаем.

— Рад слышать. Есть одна работёнка. Не сложная, но требует деликатности.

Мои пальцы непроизвольно сжимают телефон. «Работёнка». Это слово почти никогда не означает ничего хорошего.

— Я слушаю.

— Флешка. Синяя, без маркировки. Нужно передать одному человеку. Завтра, в пятницу, ровно в пять вечера. Место — лобби отеля «Метрополь». Он будет сидеть в кресле у колонны слева от входа, читать газету «Коммерсантъ». Ты кладёшь флешку в карман его пальто, которое будет висеть на спинке соседнего кресла. Уходишь. Контакт глазами не устанавливать. Никаких слов.

Всё просто. Чисто. Идеальная схема для передачи информации, которую нельзя отправлять по цифровым каналам. Или улик, которые нельзя оставлять на себе ни на секунду.

— Понял, — говорю я, уже прокручивая в голове план.

Можно самому, конечно. Но в лобби отеля, где полно камер… Риск. Малейшая случайность, и моё лицо окажется в базе, привязанным к неизвестному лицу. Ненужная никому история. Особенно мне.

— Есть ещё один момент, — продолжает дядя, и в его голосе появляется маслянистая, неприятная нотка. — Слышал, у тебя там новые… кадровые перестановки. Поздравляю с повышением секретарши.

Я холодею. Мгновенно. Всем телом застываю, кажется, даже дышать перестаю.

Он знает. Конечно, знает. У него везде глаза и уши. Даже в моём офисе. Даже среди тех, кому я плачу большие деньги за лояльность. От этого чувства — будто тебя постоянно держат на прицеле — никогда нельзя избавиться.

— Это временная мера, — отвечаю я всё так же спокойно, никакой суеты, отсутствие эмоций. — Управление кризисом. Не более.

— Кризисом… — тянет дядя. — Интересный кризис. Красивая девушка, неопытная, с чистым прошлым. И попала прямо под луч прожектора нашего общего друга. — Он делает паузу, и тишина в трубке становится угрожающей. — Слабость, Богдан. Опасная слабость. Она надёжна? Не помешает?

Вопрос не о её надёжности, конечно. Вопрос о моей. Сможет ли он по-прежнему на меня рассчитывать? Или эта «девушка» станет той песчинкой, которая заклинит отлаженный механизм?

— Всё под контролем, — говорю я твёрдо. — Она не помешает.

— Надеюсь. Потому что если помешает… ты знаешь, как мы решаем такие проблемы. Убираем фактор нестабильности. Аккуратно. Без шума. Для её же блага, если хочешь.

Угроза, обёрнутая в заботу. Классический стиль дяди. От этих слов по спине пробегает холодный спазм. Я представляю хрупкую, испуганную Алёну в руках людей Олега. Или Тихого. Разницы практически никакой.

— Не придётся, — выдавливаю я, и в горле пересыхает. — Я сказал: всё под контролем.

— Отлично. Тогда вернёмся к флешке, — его голос снова становится деловым. — Думаю, твоя новая… спутница… могла бы стать идеальным курьером. Незаметная девушка, передаёт что-то своему молодому человеку в людном месте. Романтично. Ни у кого и мыслей не возникнет.

Он произносит это так, будто только что придумал блестящий план. Но я понимаю: это проверка. Двойная. Проверить её на стрессоустойчивость. И проверить меня — смогу ли я использовать её как инструмент, отправить на риск, если того требует дело. Смогу ли я быть таким же холодным, каким должен быть.

Не сломался ли я… Не стала ли Алёна моей слабостью.

— Я подумаю над оптимальной схемой, — осторожно говорю я.

— Не думай слишком долго. Завтра в пять. Результат жду. И, Богдан… — его голос снова становится мягким. — Не разочаровывай меня. Мы с тобой семья. А семья держится на доверии и выполнении обязательств. Помни об этом.

Связь обрывается. Я медленно опускаю телефон. В голове пульсирует тупая боль.

Использовать её. Отправить её с этой флешкой, содержание которой мне неизвестно и знать не нужно. Это рационально. Это логично. Она — идеальная «крыша». Абсолютно не криминального вида. Если что-то пойдёт не так, она просто испугается, начнёт плакать. Её не станут копать глубоко. Если всё сделаю аккуратно, риск для неё минимален.

Это правильный ход. Единственно верный.

Но перед глазами встаёт картинка: её запястье с тёмными пятнами от пальцев Тихого. Её широкие глаза в лифте сегодня утром. Её тихий голос, спрашивающий: «Это навсегда?».

Острое, кислотное чувство вины разъедает изнутри. Я уже втянул её в это. А теперь должен сознательно, хладнокровно отправить на первую линию фронта. Превратить из пассивной заложницы в активного участника.

«Она не помешает», — сказал я дяде.

Но помешаю ли я сам себе? Эти странные, мягкие мысли, это желание прикрыть её от всего мира, это раздражение при виде синяков на её коже… Это помеха. Опасный сбой в программе.

Я возвращаюсь к столу, сажусь. Беру обычный блокнот и начинаю чертить схему. Лобби «Метрополя». Расположение колонн, кресел, камер наблюдения, служебных выходов. Путь от входа до кресла. Путь отхода. Время.

Рассудок работает чётко, как швейцарские часы. Это мой щит. Моё оружие. Пока я планирую, просчитываю, я — машина. Не человек со всеми его глупыми слабостями.

Но на полях блокнота, рядом с сухими пометками, моя рука вдруг выводит другое, ненужное слово.

«Алёна».

Я резко зачёркиваю его и прикрываю глаза.

Нет. Она — Алёна Андреевна Заревская. Сотрудница. Элемент операции. Курьер.

И завтра я должен буду отдать ей приказ. Посмотреть в её глаза и отправить на выполнение задания. Без колебаний.

Или я перестану быть тем, кем меня сделал дядя. А без этой личности, без этой брони из расчёта и долга, я — ничто. Просто человек, которому когда-то повезло выжить. И который теперь обречён подводить всех, включая ту, кого пытается защитить.

Головная боль нарастает.

Решение уже принято. Осталось только донести его до неё. И надеяться, что её страха хватит, чтобы сыграть роль безупречно. А моего хладнокровия — чтобы наблюдать за этим со стороны, не вмешиваясь.

Даже если что-то пойдёт не так.

Но если пойдёт не так… смогу ли я это проигнорировать?

Сердце бьётся так, будто кто-то внутри меня запустил дрель на высокие обороты. Я стучусь в кабинет Майорова с каким-то странным нехорошим предчувствием.

Сегодня утром он сказал мне, что я ему понадоблюсь. Для каких целей — загадка. Ни словом, ни эмоцией не дал мне понять, что потребуется.

Всё это время я места себе не находила. Еле дотерпела до обеда. Пять часов ожидания, в течение которых каждый телефонный звонок заставлял меня вздрагивать, а каждая полученная смс казалась возможной угрозой.

— Войдите.

Его голос за дверью звучит ровно, как всегда. Будто ничего особенного не происходит. Будто мы с ним не разыгрываем спектакль, будто я всё та же секретарша, а он мой босс.

Но это уже далеко не так. Достаточно обратить внимание на то, какие на меня бросают взгляды. А Галя с бухгалтерии меня сегодня в лоб спросила: «Ты с Майоровым встречаешься?», пришлось краснеть, потеть и признаваться, что «так случайно вышло, но да, мы вместе».

Я вхожу. Богдан Игоревич стоит у окна и смотрит на город. Его фигура кажется такой величественной и огромной в этом офисе, что у меня невольно перехватывает дыхание. Я застываю взглядом на линии его плеч, обтянутых белой рубашкой, на сильных руках. Взгляд скользит ниже.

Останавливается на упругих бёдрах. Вздыхаю. Да у него всё… идеальное.

В голову невовремя лезут мысли о том, как я сидела у него на коленях. Острые ощущения, которые до сих пор отзываются в моём теле странной слабостью.

— Садись, Алёна, — говорит Майоров, не оборачиваясь.

Я осторожно опускаюсь в кресло для посетителей. Он поворачивается, опирается бедром о край стола, скрещивает руки на груди. Его взгляд скользит по мне и словно оставляет на коже ледяные отпечатки. Я ощущаю, как по всему телу расползается мелкая дрожь: руки потеют, колени предательски подгибаются, в ушах ритмично звенит.

— Сегодня вечером тебе нужно будет выполнить одно простое поручение. Не по работе. По нашему… соглашению.

Всё внутри сжимается. Блин, началось. Первая плата. Первая реальная, осязаемая часть этой «сделки», правила которой для меня до конца неясны.

И не уверена, что мне всё это понравится. Однозначно.

— Какое поручение? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— В пять часов ты зайдёшь в лобби отеля «Метрополь». Ты будешь выглядеть так, будто ждёшь кого-то. В кресле у левой колонны будет сидеть мужчина в сером пиджаке, читающий газету. На спинке соседнего кресла будет висеть его тёмно-синее пальто. Ты сядешь рядом, якобы проверяя телефон. Незаметно опустишь этот предмет в правый карман пальто. Встанешь и уйдёшь. Никаких взглядов, никаких слов. Понятно?

Он протягивает руку. На его широкой ладони лежит небольшая синяя флешка безо всяких опознавательных знаков. Она кажется крошечной и невероятно тяжелой одновременно, как если бы всю ненадёжность мира упаковали в пластиковый корпус и положили мне в руку.

В голове мелькают варианты: флешка с рецептами бабушки, флешка с семейными фото, флешка с ядерной кнопкой.

У меня потеют ладони. То предчувствие, что сидело внутри вопит: «Беги! Забудь обо всём. Найди новую работу. Уезжай в другой город! Но не поддавайся на эти опасные игры».

— Что… что на ней? — вырывается у меня.

— Неважно. Абсолютно неважно, — произносит он спокойно, но я чувствую, что всё не так просто. Его глаза становятся ледяными. — Твоя задача — передать. Не думать, не задавать вопросов. Просто сделать. Это простое действие, Алёна. Как заказать кофе.

Он произносит «как заказать кофе» с таким спокойным легкомыслием, будто объясняет рецепт латте. Я хочу рассмеяться, но смеяться сейчас, значит показать, что мне уже страшно.

Представляю себя сидящей в лобби «Метрополя», якобы проверяющей телефон, а на деле подсовывающей несуществующему джентльмену флешку. Комедия положений, если бы не запах опасности в этом кабинете. И настойчивый голос рассудка: «это может изменить всё».

От этой мысли по спине бегут мурашки. Это уже не игра в пару на публике. Это что-то другое. Что-то настоящее и скрытое. Что-то… опасное.

— А если… если что-то пойдёт не так? — шепчу я.

— Ничего не пойдёт не так. Ты просто девушка, которая ждёт свидания и случайно положила не туда свою флешку с фотографиями котика, — произносит он с лёгкой, почти насмешливой интонацией, но в его глазах нет ни капли юмора. — Вот твоя легенда, если что. Но она тебе не понадобится. Ты зайдешь, сделаешь и уйдёшь. Максимум две минуты.

Майоров делает шаг ко мне. Флешка всё ещё лежит на его ладони.

Я сглатываю, и не могу заставить себя взять её. Просто какой-то внутренний протест. Будто коснусь — и полыхнёт.

— Это часть нашей договорённости, Алёна Андреевна. Часть обеспечения безопасности. Моей и, как следствие, твоей.

Это звучит как угроза, завёрнутая в логику. Мне даже противопоставить нечего, потому что я понятия не имею, в какие игры я ввязалась.

Жила себе спокойно, никого не трогала. А теперь вот это.

Расхлёбывай, дорогая Алёнушка.

Медленно протягиваю руку, беру флешку. Пластик холодный. Я сжимаю его в кулаке так сильно, что края впиваются в ладонь.

— Хорошо, — выдавливаю, как экзаменационный ответ, и удивляюсь своей голосовой ровности.

Майоров кивает. И мне на миг чудится, что в глазах проскальзывает какое-то сожаление. А может просто показалось. Тень легла так на его лицо.

Не знаю, что ждёт меня в этом лобби, как я справлюсь… но теперь уже назад пути нет. Мне придётся побыть таким странным курьером.

Вечер. Почти пять. Флешка лежит в самом дальнем отделении моей сумки, но я чувствую её сквозь кожу, будто она радиоактивна. Каждый шаг по роскошному ковру лобби «Метрополя» даётся с трудом. Воздух здесь пахнет деньгами, стариной и опасностью.

Я медленно иду, достаю телефон, делаю вид, что пишу сообщение. Сердце колотится где-то в горле. Вот оно — кресло у левой колонны. В нём мужчина в сером пиджаке, лицо скрыто газетой «Коммерсантъ». Рядом, на спинке соседнего кресла, висит обещанное тёмно-синее пальто.

Между нами — низкий столик. Моё дыхание сбивается. Я оглядываюсь по сторонам — никто не смотрит. Только портье у стойки, парочка туристов с чемоданами и какой-то деловой тип с ноутбуком. Я опускаюсь в кресло, ставлю сумку на колени. Руки холодеют.

Подношу сумку к краю стула, будто ищу внутри что-то. Левой рукой незаметно приоткрываю карман синего пальто. Ткань мягкая, дорогая. Разжимаю пальцы и быстро опускаю флешку внутрь. Пластик скользит по подкладке беззвучно. Я замираю на секунду, ожидая, что вот сейчас всё взорвётся, раздадутся сирены, меня схватят.

Ничего. Мужчина в сером пиджаке листает газету. Мир не перевернулся.

Поручение выполнено. Я должна встать и уйти. Но ноги не слушаются.

Что я только что сделала? Что было на той флешке? Документы? Компромат? Планы чьей-то смерти?

Я чувствую тошнотворную слабость. Я — соучастница. В чём — не знаю. От этого, между прочим, хуже всего.

С силой воли заставляю себя подняться. Беру сумку. Делаю первый шаг от кресла, потом второй.

Всё нормально. Всё позади. Сейчас выйду на улицу, вдохну холодный воздух и…

— Девушка, минуточку.

Голос у меня за спиной. Низкий, без эмоций.

Я оборачиваюсь, и у меня перехватывает дыхание. Передо мной стоит человек, которого я раньше не заметила. Высокий, крепко сбитый, в чёрной водолазке и такой же чёрной кожанке. Его лицо непроницаемо, а глаза смотрят на меня как на насекомое под микроскопом.

— Вы что-то положили в карман этого пальто. Что именно?

Всё внутри проваливается в ледяную бездну. Он видел. Как он мог видеть? Я была так осторожна!

— Я… вы перепутали, — слышу я свой тонкий, дрожащий голос. — Я… просто ждала… здесь.

— Не нужно врать, — говорит он тише, делая шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Я всё видел. Что вы передали?

Он похож на охранника. Наверное. Мне нужно взять себя в руки. Иначе… иначе я не только провалю поручение, но и подставлю Богдана.

— Я не знаю, о чём вы, — я отступаю на шаг, судорожно сжимая ремень сумки. — Мне нужно идти.

— Никуда вы не пойдёте, — он берёт меня за локоть. Хватка как стальные тиски. — Сейчас поднимем записи с камер. Разберёмся. Или вы сейчас всё расскажете мне. Кто дал задание? Что было в посылке?

Паника поднимается комом в горле, грозя задавить. Я мечусь взглядом. Мужчина в сером пиджаке исчез. Исчезло и пальто. Мы одни в этом углу роскошного лобби. Деловой тип с ноутбуком смотрит на нас с любопытством.

Дрожащей свободной рукой я засовываю руку в карман куртки. На ощупь нажимаю боковую кнопку телефона, затем, скользя пальцем, — быстрый вызов. Последний набранный номер. Богдан.

— Камеры… да, давайте посмотрим камеры, — говорю я громко, слишком громко, надеясь, что микрофон уловит мой голос. — Там всё будет видно, что я ничего не делала! Идите, вызывайте!

Человек в кожанке на мгновение смотрит на меня со странным выражением — будто удивлён такой наглости. Он оборачивается, кивает кому-то в сторону стойки. Это момент.

Наушник в моём ухе тихо щёлкает. Соединение установлено. Я не слышу дыхания, но знаю — он на линии.

И тут в динамик, прямо в моё ухо, врезается его голос. Спокойный.

— Не паникуй. Выходи из отеля. Главный выход. У подъезда стоит чёрный лексус с тонировкой. Номер 007. Садись в него.

Инструкция. Чёткая, как приказ.

Человек в кожанке поворачивается обратно ко мне, уже с каким-то своим коллегой, таким же каменным, как и он сам.

Господи, и где только таких терминаторов находят?

— Пошли, — коротко бросает он.

Мой мозг, перегруженный страхом, вдруг выдаёт решение. Отчаянное, глупое, но единственное.

— Хорошо! Хорошо, я скажу! — выдаю я, вырывая локоть. Он явно не ожидал такой резкости, хватка ослабевает на долю секунды. — Но только вам одному! Там, у колонны!

Я указываю на дальнюю, декоративную колонну, за которой полумрак. Я вижу, как в его глазах мелькает расчёт: одна девчонка, куда она денется? Он кивает своему напарнику остаться и делает шаг за мной.

Я отступаю к колонне, завожу его за неё. Мы скрыты от основной части лобби.

— Ну? — требует он.

— Задание дал… — я понижаю голос до шёпота, наклоняюсь, будто боюсь, что кто-то услышит.

Всё моё существо сосредоточено на сумке на моём плече. На длинном, жёстком ремне.

Я резко сдергиваю сумку с плеча и, со всей силой отчаяния, кручусь на каблуке и бью её, набитую всем своим скарбом, ему по руке, которой он тянется меня схватить. Он инстинктивно отдергивает её. Этой доли секунды мне хватает.

Я пулей выскакиваю из-за колонны и бегу. Вижу знак «Выход» и дёргаю дверь на себя. Вероятно, это вход служебное помещение.

Я влетаю в неё, сбивая с ног официанта с подносом. Звон бьющейся посуды, крики. Я не останавливаюсь. Несусь по коридору. Выскакиваю на какую-то улицу.

Сердце выскакивает из груди. Я в панике оглядываюсь. Но пока никто не бежит за мной.

Делаю огромный круг, прижимаясь к стене здания, и через десять минут, трясясь от холода и шока, выскальзываю к парадному входу «Метрополя».

Там, как и было сказано, стоит чёрный лексус. Номер 007. Как Джеймс Бонд. Ирония судьбы.

Я открываю заднюю дверь и заваливаюсь на кожаное сиденье. С силой захлопываю дверцу. Машина плавно трогается с места, прежде чем я успеваю выдохнуть.

Водитель — мужчина лет сорока, с невозмутимым лицом и руками в чёрных перчатках на руле. Он не оборачивается.

— Куда мы едем? — судорожно спрашиваю я, пытаясь успокоить дыхание.

Внутри меня жгучая ярость. Блин! Во что я впуталась? Я больше не хочу играть в эти грязные игры. Я ведь чуть не попалась. Каким-то неизвестным.

Водитель бросает короткий взгляд в зеркало заднего вида. Его глаза спокойные, безэмоциональные.

— К Майорову.

Отлично! Это как раз то, что мне сейчас нужно.

Богдан Майоров

Глухой удар кулаком по столешнице отдаётся в тишине кабинета болезненным эхом. В пластиковом корпусе телефона, похоже, появилась трещина. Неважно.

Только что оборвалась связь с дядей. Я прождал десять минут после того, как её голос, полный паники, прорезал динамик, и услышал короткое «села в машину» от Кирилла. Десять минут адреналинового дурмана, пока я представлял все возможные варианты провала. Пока не убедился, что она цела.

И сразу набрал дядю.

Он взял трубку не с первого гудка. Будто знал.

— Богдан. Уже всё сделано? — его голос спокоен, даже ленив.

— Что это было, дядя Олег? — в горле пересохло. Я не могу скрыть напряжение. Не хочу. — Ты сказал простая передача. Без контактов. Твои люди её остановили? Я прав?

На том конце провода — пауза. Я слышу ровное дыхание и едва уловимый скрип кресла.

— Успокойся, племянник. Ничего страшного не произошло. Просто проверка.

— Проверка? — я повторяю, сжимая кулаки. — Её могли запутать, вывести из себя, заставить наговорить лишнего на камеры наблюдения отеля. Это могло всё разрушить!

— Но не разрушило, — невозмутимо констатирует он. — Напротив. По отчёту, девушка проявила находчивость. Вырвалась. Не сдала тебя. Значит, выбрал ты неплохо. Или хорошо её проинструктировал. Это и была цель — проверить логистику под давлением. И её лояльность. Твою, если уж на то пошло. Сможет ли твоя новая «слабость» не подвести в нештатной ситуации.

Я закрываю глаза. Во рту горький привкус. Это классический ход дяди. Всегда двойное дно. Всегда проверка на прочность. Он не просто использовал Алёну как курьера. Он использовал её как таран, чтобы проверить крепость моих стен. Увидеть, выдержу ли я, когда её начнут ломать.

— Она не инструмент для ваших стресс-тестов, — говорю я, но уже тише. Ярость уходит, оставляя после себя пустоту и холодную, ясную мысль: я ничего не могу изменить. Никогда не мог.

— Всё в нашей жизни — инструмент, Богдан. Ты. Я. Эта девушка. Главное — понимать своё назначение и не ломаться. Она не сломалась. Это хороший знак. Можешь продолжать… пользоваться. Но не забывай, для чего она тебе нужна. Семейные чувства — это роскошь, которую мы с тобой позволить себе не можем. Помни о долге.

Он вешает трубку. Я сижу, уставившись в темноту за окном. «Пользоваться». Мерзкое, точное слово. Именно так это и выглядит со стороны. Именно так я это и преподнёс ей — холодная сделка.

Дверь моего кабинета с силой распахивается.

Алёна стоит на пороге. Её волосы растрёпаны, на щеках нездоровый румянец, глаза горят тёмным, почти чёрным огнём. В них нет страха, только ярость. Чистая, неразбавленная… прекрасная в своей разрушительной силе.

Она врывается внутрь, и дверь захлопывается за её спиной от порыва воздуха. Она даже не смотрит на меня первые секунды, будто её несёт инерция собственной ярости. Потом останавливается посреди кабинета, и её взгляд, наконец, находит меня. Прожигает насквозь.

Я медленно поднимаюсь из-за стола. Маска. Нужна маска. Холодного расчёта и безразличия.

— Вы… Вы знали? — её голос сдавленный, хриплый. Она едва дышит. — Вы знали, что там будут эти… эти ублюдки? Что меня будут допрашивать? Это часть ваших «правил»? Часть нашей «сделки»?

— Это была непредвиденная проверка, — говорю я ровно, делая шаг в сторону, чтобы стол не был между нами баррикадой. Я должен сохранять дистанцию, но и не выглядеть как укрывающийся за мебелью трус. — Чтобы убедиться, что ты не проговоришься под давлением.

— Непредвиденная? — она издаёт короткий, надломленный звук, похожий на смех, но в нём нет ничего весёлого. — Он схватил меня! Я… я бежала как заяц! Вы слышали это? Вы всё слышали!

— Я слышал, — подтверждаю я. Моё спокойствие, кажется, бесит её ещё сильнее. Это хорошо. Гнев лучше парализующего страха. — И я сказал тебе, что делать. Ты справилась.

— Справилась? — она делает шаг ко мне. Мы теперь разделены всего парой метров. Я вижу, как дрожат её ресницы, как сжаты кулаки. — Я только что стала соучастницей в чём-то, о чём даже не знаю! Меня чуть не скрутили! И всё, что вы можете сказать — «справилась»? Что дальше, Богдан Игоревич? Нужно будет кого-нибудь пристрелить? Или только подержать пистолет?

Её слова бьют точно в цель. В ту самую язву вины, что разъедает меня изнутри с того самого вечера, как она стала частью моего мира. Но я не могу это показать.

— Сарказм тебе не поможет, — говорю я холодно. — Ты понимала, на что соглашалась. Защита имеет свою цену. И работа со мной — теперь не только про кофе и документы.

— Я соглашалась притворяться! — выдыхает она гневно, и в её голосе прорываются слёзы. — А не быть пешкой в ваших грязных разборках! Я хочу разорвать эту сделку. Всё. Конец. Увольте меня. Пусть коллекторы приходят, я как-нибудь сама…

— Нет.

Слово вырывается у меня прежде, чем я успеваю его обдумать. Оно звучит не как приказ, а как что-то другое. Более жёсткое и более уязвимое одновременно.

Она замирает, смотрит на меня с немым вопросом.

Внутренний расчёт, чёткая логическая машина, даёт сбой. Я просчитывал этот вариант. Если она захочет выйти — я должен отпустить. Это рационально. Слишком эмоциональный, неподконтрольный элемент только вредит мне. Но сейчас, глядя на её разгорячённое, яростное лицо, на эти глаза, полные жизни и гнева, я понимаю, что не могу.

Не потому что она свидетель. Не потому что её уход вызовет вопросы у Тихого. А потому что её гнев, её прямота, эта дикая, неукрощённая сила, с которой она только что вырвалась из ловушки… Она выжигает ту мёртвую зону внутри меня, где годами царили только долг и холод. Она невыносимо оживляет что-то. И я не хочу, чтобы это «что-то» снова умерло.

Это нерационально. И это безумие. Но я уже делаю шаг вперёд.

— Ты права, — говорю я тихо. — Это было подло с моей стороны. Использовать тебя вслепую, подвергая такому риску.

Она отступает на полшага, явно удивлённая этой интонацией, этим признанием. В её глазах мелькает растерянность.

— Но ты должен понять, Алёна. Выхода нет. Мы в одной лодке. Сейчас уже не важно, как мы сюда попали. «Тихий» тебя заметил. Для него ты — трофей, на который он положил глаз. Если я упаду, — я делаю паузу, глядя прямо на неё, — ты утонешь первой. Они не оставят тебя в покое.

Я говорю не для того, чтобы напугать. Я просто рассказываю всё, как есть. И вижу, как мои слова доходят до неё, пробиваясь сквозь завесу гнева. Ярость в её глазах гаснет, сменяясь тем же пониманием, что было у меня в шестнадцать у могилы родителей.

— Так что… я в ловушке, — шепчет она обречённо.

— Мы оба в ловушке, — поправляю я. — Только я в своей уже живу слишком долго. И прочно.

Она молчит, долго смотрит на меня. Дышит прерывисто. Я вижу, как в её голове идёт борьба. Страх перед неизвестностью против страха передо мной.

— И что… что дальше? — наконец спрашивает она.

— Дальше, Алёна, будет юбилей Тихого, где нам нужно будет появиться вместе. Как идеальная, счастливая пара. Это будет следующая проверка. Для всех.

— А вы… а ты… — она спотыкается о местоимение, — будешь снова использовать меня вслепую? Кидать в такие «проверки»?

Я смотрю ей прямо в глаза.

— Нет. Больше не буду.

Она медленно кивает. В её позе читается невероятная усталость. И странное, осторожное доверие к человеку, который только что признал свою подлость.

— Хорошо, — говорит она. — Я остаюсь.

Она разворачивается и уходит, не дожидаясь разрешения.

А я остаюсь один в тишине кабинета. Я только что совершил первую по-настоящему нерациональную сделку в своей жизни. Я купил её доверие, заплатив своей маской беспристрастности. И обнажил перед ней часть той усталости и вины, что ношу в себе.

Ну что ж, Богдан. Поздравляю. В последние дни ты ведёшь себя опасно и глупо. И неизвестно, к чему всё это приведёт в будущем.

Наконец-то наступает суббота. Выходной день. День, когда я могу выдохнуть и притвориться нормальным человеком хотя бы на пару часов.

Я сижу в уютном кафе в центре города, помешиваю остывший капучино и слушаю Иру. Она тараторит без умолку, перескакивая с темы на тему, размахивает руками и периодически тыкает вилкой в свой чизкейк.

Солнце пробивается сквозь большие окна, золотит её рыжие кудри, и весь этот антураж — уютные диванчики, аромат свежей выпечки, непринуждённая болтовня — кажется мне декорацией. Красивой декорацией, но фальшивой.

Как и моя новая жизнь.

— Алёна! Ты вообще меня слушаешь?

Ира щёлкает пальцами перед моим носом. Чёрт. Я вздрагиваю, пытаюсь вернуться в реальность. Хватит уже думать о том, что меня гложет. Ну хоть на время я могу побыть просто Алёной без каких-либо проблем?

— Да, конечно. Ты говорила про... начальника?

— Про его жену! — закатывает глаза Ира. — Боже, ты будто в облаках витаешь. Я говорю, эта стерва приперлась в офис и устроила скандал на пол-этажа. Орала, что он с молоденькими стажёрками зажигает. Представляешь? Позорище!

Я выдавливаю сочувственную улыбку, но внутри всё сжимается. «Стерва», «скандал», «молоденькие стажёрки». Мой мир теперь состоит из таких же слов. Только они звучат не как сплетни из чужой жизни, а как потенциальные заголовки моей собственной катастрофы.

Только вместо «стажёрки» прекрасно можно подставить слово «секретарша».

Идеально, блин.

— А у тебя как дела? — Ира прищуривается, отламывая кусочек чизкейка. — Кредиты не задушили? Тот козёл всё ещё не объявлялся?

Вопрос бьёт точно в солнечное сплетение. Кредиты. Козёл. Деньги, которые висели надо мной и сжирали мои нервные клетки день за днём. А теперь... теперь их нет. И я не могу сказать ей правду.

Не могу рассказать Ирише, что мой босс — криминальный элемент, и что я сидела у него на коленях перед каким-то авторитетом, что на этой неделе меня чуть не скрутили в отеле за передачу флешки с неизвестным содержимым.

Это не звучит нормально. Это звучит как полная нелепость. Такое говорить, будто пересказывать дешёвую криминальную драму с низким бюджетом. Для полного счастья перестрелки ещё не хватает.

Тьфу, блин. Не накаркать бы.

— Нормально, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Разбираюсь потихоньку.

— Слушай, — Ира вдруг подаётся вперёд, и в её глазах загорается тот самый огонёк, который я ненавижу больше всего — огонёк сплетницы, учуявшей добычу. — Тут такое дело... В общем, Наташка из бухгалтерии сказала, что у тебя роман с боссом. С самим Майоровым! Это правда?

Я чувствую, как краска заливает щёки. Горячо, нестерпимо. Ну всё. Докатились слухи. Аж перекинулись на соседний бизнес-центр. Интересно, через сколько дней они доползут до моей бывшей школы, до подъезда, до кота?

Хотя Маркиз уже в курсе. Я ему покаялась, когда завывала в подушку рядом с его наглой мордой.

— Ир, это...

— Не ври! — перебивает она и хмурится. — Я ведь никому не расскажу! Я твоя лучшая подруга, между прочим! Мы с тобой со школы вместе! А ты молчишь! Это вообще нормально, что я узнаю такие новости от Наташки?

В голосе Иры проскальзывает вселенская обида. А слова «лучшая подруга» бьют по мне похлеще чего-либо другого. Раньше мы и вправду ничего друг от друга не скрывали. Но теперь… я не могу.

Я смотрю на Иру, на её открытое, любопытное лицо, и понимаю: я не могу рассказать ей правду. Никогда. Это не моя тайна. Это тайна, за которую можно умереть.

— Это... сложно, — выдавливаю я.

— Сложно? — Ира округляет глаза. — Да это же мечта! Он красавчик, богатый, одинокий — ты сама говорила! Чего сложного-то?

Она откидывается на спинку дивана, скрещивает руки на груди и смотрит на меня. Поджимает губы и качает головой.

— Значит, не доверяешь мне. Понятно. Держишь дистанцию. Ну-ну.

Играет в обиженку, но невольно озвучивает правду. Она абсолютно права. Я держу дистанцию. Я вынуждена держать дистанцию со всеми, кто мне дорог, чтобы однажды не найти их с синяками на запястьях. Или его похлеще…

— Ладно, — выдыхаю я, сдаваясь под натиском её обиженного взгляда. В конце концов, эту легенду мне придётся поддерживать везде. Чем раньше я привыкну, тем меньше будет подозрений. — Да, это правда. Мы... вместе.

Ира замирает на секунду, а потом издаёт такой визг, что официант за соседним столиком вздрагивает и проливает кофе.

— Я так и знала! — орёт она, привлекая внимание всего кафе. — Знала! Алёна, ты моя героиня! Из секретарши — в постель босса! Да это же классика!

— Тише ты! — шиплю я, проваливаясь сквозь землю от стыда. — Не ори на всё кафе.

— Извини-извини, — она прикрывает рот ладошкой, но глаза её горят неподдельным восторгом. — Рассказывай! Как это вышло? Он сам подкатил? Долго ты сопротивлялась? Он хоть хорош в постели? С такими данными просто обязан быть хорош!

Господи. Только не надо об этом.

Всё ведь намного грязнее, чем она может себе представить. Потому что моя «постель с боссом» — это постоянное нервное напряжение, страх и игра на публику.

— Ир, давай не здесь, — шепчу я умоляюще.

— Ладно-ладно, — она довольно ухмыляется, откусывая ещё кусок чизкейка. — Но вечером созвонимся, и ты мне всё-всё выложишь. Все детали, Алёна. Мне нужны детали. Я буду жить твоей личной жизнью, раз уж моя — полный швах.

Я киваю, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. Фарс, который мы разыгрываем на работе, теперь перекинулся и на мою личную жизнь. Ире я буду врать. Маме буду врать. Всем знакомым.

Эта история прорастает в мою жизнь. Вплетается в неё, как сорняк. И я не могу его убрать, вырвать. Уже поздно. Он теперь повсюду.

Телефон на столе начинает вибрировать. Экран загорается именем, от которого у меня холодеет всё внутри.

«Майоров».

— Ого, — тянет Ира, заглядывая через плечо. — Босс звонит. В субботу. Ну надо же, какой трудоголик. Или просто соскучился?

Я беру трубку дрожащими пальцами.

— Да?

— Алёна. — Его голос ледяной, безэмоциональный, как всегда. — Сегодня вечером появились срочные планы. Ты идёшь со мной.

Сердце пропускает удар. Опять.

Что на этот раз? Ещё одна флешка? Ещё одна проверка? Встреча с Тихим?

— Но... у меня выходной, — мямлю я, хотя прекрасно понимаю, что это звучит жалко.

— Не обсуждается, Алёна. Это важно. — Пауза. — Где ты сейчас?

— В кафе... в центре города. В «Шоколаднице».

— Понял. Через десять минут буду. Жди у входа.

Короткие гудки.

Я смотрю на потухший экран и чувствую, как сердце ухает в пятки.

— Ну? — Ира нетерпеливо дёргает меня за рукав. — Чего он хотел? Зовёт на свидание?

— Вроде того, — выдавливаю я, хватая сумку. — Мне нужно идти. Он сейчас заедет.

— Сейчас? — глаза Иры становятся размером с блюдца. — Алёна! Он за тобой едет? Сюда? Офигеть! Я могу остаться и посмотреть? Я просто гляну одним глазком!

— Ира!

— Ладно-ладно, шучу. — Она встаёт, обнимает меня на прощание и шепчет в ухо: — Только не облажайся, подруга. Это твой шанс.

Шанс… Если бы она только знала, какой это «шанс». Шанс вляпаться в криминал. Шанс потерять всё, включая жизнь. Шанс окончательно запутаться в человеке, который одновременно пугает и... притягивает.

Последняя мысль обжигает. Нельзя о таком думать!

Не смей, Алёна. Не смей находить в нём ничего, кроме угрозы.

Я выхожу на улицу. Холодный ветер треплет волосы, пока я стою у входа и вглядываюсь в поток машин. Ровно через десять минут, секунда в секунду, к тротуару плавно подруливает чёрный автомобиль. Дорогой, низкий, хищный. Тонированные стёкла, безупречный блеск кузова. Спортивная модель и явно стоит столько, сколько я и представить себе не могу.

Майоров выбирается наружу и молча открывает передо мной дверь. Здесь только два места. Я запрыгивает внутрь, стараясь держать на лице нейтральное выражение.

Он обходит кузов и садится за руль. Я поворачиваю голову в сторону кафе и замечаю Иру. И ещё несколько зевак, которые смотрят на машину, открыв рот. Подруга, конечно же, не может промолчать, она показывает два больших пальца вверх.

— Пристегнись, — говорит Богдан, не глядя на меня.

Машина плавно трогается с места.

— Куда мы едем? — спрашиваю я, пытаясь унять дрожь в голосе.

— Ко мне.

Он произносит это так буднично, что я сначала не осознаю смысла. А когда осознаю, воздух в салоне кончается.

К нему. Домой. В его личное пространство, куда, я уверена, не ступала нога ни одной сотрудницы. Зачем? Что там будет?

— Зачем? — выдавливаю я наконец.

— Тихий прислал приглашение, — голос Богдана ровен, но я чувствую в нём стальное напряжение. — Не на юбилей. В театр. Сегодня вечером. Нам нужно подготовиться.

— Подготовиться? — переспрашиваю я тупо. — Как?

Он поворачивает голову, и я впервые за эту поездку вижу его глаза. В них — та самая холодная решимость, которая пугает больше любой открытой угрозы.

— Ты будешь выглядеть так, чтобы он сдох от зависти, что ты не с ним. А вести себя так, чтобы он ни секунды не сомневался — ты моя. Без вариантов, Алёна.

Спустя несколько минут тишины, пока я перевариваю его «ты моя», Майоров вдруг бросает на меня короткий, оценивающий взгляд.

— Пожалуй, прежде чем доберёмся до моего дома, тебя нужно приодеть.

— Что?

— Платье. Это ведь естественно… Посещать театр в приличном одеянии. На тебе должно быть что-то дорогое, уникальное. Тихий должен видеть, что я не экономлю на своей женщине.

Я снова покрываюсь румянцем и киваю. Если так нужно для дела, то конечно. Хотя мне будет очень сложно нормально воспринимать такие дары. Если платье будет стоить как моя месячная зарплата, то я точно буду чувствовать себя в нём некомфортно.

Машина останавливается у неприметного входа в здании, которое я всегда считала просто офисным центром. Никакой вывески, только небольшая табличка с золотым тиснением, которое я не успеваю прочесть. Богдан выходит первым, я семеню следом, пытаясь унять сердцебиение.

Внутри оказывается… рай. Настоящий рай для девушек, которые даже мечтать не могут о таких ценах. Мраморный пол, мягкий свет, стеллажи с одеждой, которая выглядит так, будто её нельзя трогать руками. И тишина. Благоговейная, почти музейная тишина.

Продавщица-консультантка — высокая блондинка с идеальным макияжем и ногами от ушей — выпархивает нам навстречу. Её улыбка предназначена Богдану. Конечно. Такие женщины всегда улыбаются таким мужчинам. На меня она даже не смотрит.

— Добрый вечер. Чем могу помочь? — мурлыкает она и хлопает длинными ресницами.

Она встаёт так, чтобы свет падал на неё самым выигрышным образом. Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы поморщиться. Она же открыто себя предлагает. Вот же зараза какая. Не видит с кем пришёл Майоров?

Стоп, Алёнка, ты же не ревнуешь фиктивного мужчину? Чёрт.

— Вечернее платье, — Богдан даже не глядит в её сторону. Он проходит вглубь салона, к кожаным креслам, и опускается в одно из них, закидывая ногу на ногу. — Для неё.

«Для неё». Два слова, брошенные как кость. Консультантка наконец переводит взгляд на меня, и в её глазах мелькает что-то — удивление, смешанное с пренебрежением. Я чувствую себя Золушкой до превращения, которую привёл принц, но никто не верит, что это всерьёз.

— Пройдёмте, — кивает она с дежурной улыбкой.

Дальше начинается ад. Примерка за примеркой. Консультантка приносит платья, одно другого красивее, но я вижу только ценники и внутренне содрогаюсь. Я выхожу из примерочной раз за разом — в чёрном, в синем, в длинном, в коротком.

Богдан сидит в кресле с ленивым видом альфа-самца, наблюдает за мной сквозь полуприкрытые веки. Его взгляд скользит по фигуре, оценивает, но лицо остаётся непроницаемым.

— Не то, — бросает он каждый раз, едва я появляюсь.

Консультантка нервничает. Я нервничаю. Богдан спокоен, как удав.

Пятое платье — закрытое, строгое, почти монашеское. Я выхожу, чувствуя себя неуклюже. Он качает головой, даже не дав мне дойти до зеркала.

Консультантка, видимо, решив сменить тактику, подходит к нему ближе, чем это необходимо. Она наклоняется, поправляя что-то на журнальном столике, и её декольте оказывается прямо на уровне его глаз.

— Может быть, вы посмотрите сами? — голос становится ещё слаще. — У нас есть эксклюзивные модели, которые обычно не выставляем. Я могу показать вам в отдельной комнате...

Я застываю у выхода из примерочной, наблюдая эту сцену. Она флиртует. Откровенно. Нагло. Прямо при мне. И даже больше… Открытое приглашение к интиму.

Неужели согласится? А я? Буду глупо гулять по залу, рассматривая эти уникальные экспонаты, которые никогда в жизни себе позволить не смогу?

Богдан даже не поворачивает головы к продавщице.

— Принесите следующее, — говорит он ровно, как будто не слышал её предложения. — Что-то красное. Может с открытой спиной.

Консультантка выпрямляется, на секунду теряет профессиональную улыбку, но быстро берёт себя в руки. Исчезает в подсобке.

Я возвращаюсь в примерочную. Сердце колотится. Красное. С открытой спиной. Это же... слишком. Я буду в театре на всеобщем обозрении. Он будто специально хочет спровоцировать это внимание ко мне.

Она приносит платье. Ткань струится в руках, как жидкий огонь. Я надеваю его и едва узнаю себя в зеркале. Глубокий вырез на спине — почти до поясницы. Разрез на бедре — высокий, откровенный. Оно облегает фигуру, как вторая кожа, подчёркивая всё, что можно подчеркнуть. Я выгляжу... опасно.

Слишком сексуально. Слишком вызывающе.

— Выходи, солнышко, — доносится из-за двери.

Я делаю глубокий вдох.

Когда я выхожу в зал, Богдан быстро скользит по мне взглядом. Снизу вверх. А следом поднимается с кресла.

Его глаза расширяются. Я вижу это чётко. Его зрачки становятся огромными, чёрными, затапливая радужку. Он смотрит на меня так, что воздух между нами плавится от напряжения.

Я застываю, не в силах пошевелиться. Под этим взглядом кожа покрывается мурашками, дыхание перехватывает, а в груди разливается странное, пугающее тепло.

Он подходит. Медленно, плавно, как хищник, приближающийся к добыче.

Останавливается в шаге от меня. Его рука поднимается, пальцы касаются моей спины — там, где начинается вырез. Проводят по краю ткани, обводят линию позвоночника, спускаются ниже, к самой границе дозволенного.

А я даже сказать ничего не могу. Я просто не дышу. Его прикосновение обжигает. Будто по коже провели раскалённым металлом. Я чувствую каждую линию его пальцев, каждую складку кожи. Тело реагирует. Мышцы напрягаются, дыхание сбивается, сердце пропускает удар.

Его пальцы замирают у самого низа выреза. Он не отнимает руку. Я чувствую его горячее, прерывистое дыхание на своей шее. Он молчит. И его ладонь лежит на моей пояснице.

Я поднимаю глаза. Мы стоим так близко, что я вижу каждую крапинку в его радужке. И в его глазах читается настоящий, живой, пугающий… пожар.

— Богдан... — шепчу я.

Он смотрит мне в глаза. А я не удерживаюсь, мой взгляд падает на его губы. Всего на миг. Но он замечает.

И вдруг отступает.

Разрыв контакта, как пощёчина. Я вздрагиваю, возвращаясь в реальность.

Он уже идёт к кассе, на ходу доставая карту. Спина прямая, плечи расправлены, только желваки на скулах ходят ходуном.

— Моей девушке ещё нужны туфли и сумка под это платье, — бросает он консультантке, которая стоит с открытым ртом, наблюдая всю сцену. — Размер тридцать седьмой. И клатч. Что-то минималистичное. Без блёсток.

Консультантка кивает, бросает на меня быстрый взгляд — теперь в нём мелькает любопытство пополам с завистью — и убегает выполнять.

Я же стою в этом платье, которое жжёт кожу, с ощущением его пальцев на своей спине. Тело помнит прикосновение. Каждая клетка кричит об этом. И это так неправильно…

Чёрт возьми, я не должна так реагировать. Но… реагирую.

Я думала, что после примерочной будет легче. Что тот момент, когда его пальцы касались моей спины, а воздух между нами плавился, останется там, в том салоне, запертым за дверью с золотой табличкой.

Но сейчас я стою в его квартире, и легче не становится.

Здесь всё другое. Не то, что я представляла. Я ожидала стерильный лофт с белыми стенами и дизайнерской мебелью, где всё дышит холодом и деньгами. А здесь... здесь чувствуется жизнь. Огромные окна во всю стену, за которыми город мерцает тысячами огней. Мягкий диван цвета тёмного шоколада. Книжные стеллажи от пола до потолка, забитые не декоративными корешками, а настоящими, потрёпанными книгами. На журнальном столике — забытая кем-то кружка с остывшим чаем.

И он сам. Без пиджака, в рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей, с закатанными рукавами, открывающими сильные предплечья. Он кажется... почти обычным. Почти доступным.

Это… пугает.

— Раздевайся, — говорит он, проходя в гостиную.

Я застываю у порога, чувствуя, как краска заливает щёки.

— Что?

Он оборачивается, и в уголках его губ мелькает что-то, похожее на усмешку.

— Пальто сними, Алёна. Мы здесь надолго.

Я послушно стягиваю пальто, вешаю на крючок у входа и прохожу в комнату. Останавливаюсь посередине, не зная, куда деть руки. Они сами собой сцепляются в замок. Будто я хочу отгородиться от него хоть как-то.

— Садись, — он кивает на диван.

Я опускаюсь на край, стараясь занять как можно меньше места. Он садится напротив, в кресло, и наклоняется вперёд, опираясь локтями о колени. Его взгляд на меня слишком тяжёлый и изучающий, отчего я снова забываю, что неплохо бы ещё и дышать иногда.

— Нам нужно поговорить о сегодняшнем вечере, — начинает он без предисловий. — О театре. О том, как мы будем себя вести. И первое, с чего мы начнём — это обращение.

— Обращение?

— Да. В присутствии Тихого и его людей ты должна называть меня по имени. Без отчеств. Без «вы». Мы пара. Близкие люди. У нас интимные отношения. Ты понимаешь?

Я киваю, хотя внутри всё сжимается. Обращаться к нему на «ты»... Это кажется неправильным. Слишком личным.

— Попробуй, — командует он.

— Что?

— Скажи что-нибудь. Обратись ко мне. Как к своему мужчине.

Я сглатываю. Под его пристальным взглядом слова застревают в горле.

— Богдан... — выдавливаю я, и голос звучит хрипло, неуверенно.

— Плохо, — качает он головой. — Ты говоришь это как секретарша, которая боится ошибиться. А ты не должна бояться. Ещё раз.

— Богдан, — повторяю я, стараясь, чтобы голос звучал естественнее. Получается чуть лучше, но всё равно натянуто.

— И ещё. Можно просто Бо. Так меня называют только самые близкие. Это будет сильным ходом. Если ты сможешь.

Бо. Короткое, почти невесомое. Я никогда не думала, что у него может быть уменьшительное имя. Бо. Звучит мягче, чем Богдан. Теплее.

— Бо, — шепчу я, пробуя на вкус.

Он чуть заметно кивает. В его глазах мелькает что-то одобрение.

— Уже лучше. Ещё раз. Смотри на меня.

Я поднимаю глаза. Встречаю его взгляд. Стараюсь представить, что он действительно мой. Что это не игра. Что эти стены — наш дом, а он — человек, которого я выбираю каждый день.

— Бо, — говорю я тихо, но твёрже.

— Хорошо, — его голос звучит чуть ниже обычного. — А теперь представь, что мы не одни. Что в комнате полно людей. Тихий смотрит на нас. Ты должна сказать это так, чтобы он поверил. Чтобы у него не осталось сомнений. Громче. Уверенней.

— Бо, — повторяю я, и в этот раз голос звучит чище. — Бо, ты не мог бы подать мне... не знаю, что там подают в театре.

Он усмехается.

— Программку. Подать программку. Но суть верная.

Напряжение чуть спадает. Я выдыхаю. Кажется, всё не так-то уж плохо.

— Теперь следующее, — он поднимается с кресла и садится рядом со мной на диван. Расстояние между нами сокращается до опасного. — Прикосновения.

У меня перехватывает дыхание.

— Что?

— Ты должна привыкнуть к моим касаниям. Не реагировать на них как на что-то необычное. Для пары — это норма. Я могу взять тебя за руку, обнять за талию, поправить волосы. Ты не должна каждый раз застывать, как статуя.

Он протягивает руку и берёт мою ладонь в свою. Его пальцы тёплые, сухие, уверенные. Моя рука в его — как птенец в когтях орла. Я чувствую, как пульс учащается, как кожа покрывается мурашками.

— Видишь? — говорит он тихо. — Ты реагируешь. Дрожишь. Напряжена.

— Я не могу... не могу контролировать это, — шепчу я.

— Можешь. Просто дыши. Расслабься. Это всего лишь рука, Алёна. Моя рука. Ты касалась её уже сотни раз, подавая мне кофе или документы. Ничего не изменилось.

Но всё изменилось. И он это знает.

Я делаю глубокий вдох. Пытаюсь представить, что это просто рука. Что за этим нет ничего. Но его близость, его запах, этот проклятый древесный аромат, от которого у меня кружится голова — всё это кричит об обратном.

— Дыши, — напоминает он.

Я выдыхаю. Ещё один вдох. Мышцы понемногу расслабляются.

— Хорошо, — говорит он, гладя большим пальцем мою ладонь. От этого простого движения внутри всё переворачивается. — А теперь переоденься в платье. Нам нужно отрепетировать всё до мелочей.

— Переодеться? Здесь?

Он поднимает бровь.

— В спальне, Алёна. Дверь слева по коридору. Я не маньяк.

Чёрт. Ну и ляпнула.

Я встаю, понимая, что щёки плавятся под его взглядом. Иду в указанном направлении, спиной чувствую взгляд. Он смотрит, следит за мной, блин.

Спальня оказывается такой же тёплой и живой, как гостиная. Огромная кровать с мягким пледом, ещё один стеллаж с книгами, на тумбочке — фотография в рамке. Я не позволяю себе разглядывать. Слишком личное. Слишком много тут его.

Я беру из коробки красное платье, смотрю на него и понимаю, что сейчас, надев его здесь, в его пространстве, я переступлю какую-то черту. Ту, за которой уже не будет возврата.

Но выбора нет.

Я раздеваюсь, стараясь не смотреться в большое зеркало на стене. Натягиваю платье. В зеркале отражается незнакомка — опасная, откровенная, красивая. Я будто бы и не я.

Выхожу в гостиную.

Майоров стоит у окна, спиной ко мне. В одной руке бокал с чем-то тёмным, вторая в кармане брюк. Город за стеклом мерцает, отражаясь в его силуэте.

— Бо, — говорю я тихо. — Я готова.

Он оборачивается. И снова этот взгляд — горячий, жадный, почти голодный. Он медленно проходит взглядом по моим плечам, по разрезу на бедре. И когда наши глаза встречаются, я вижу в них… пожар. И от этого у меня внутри разливается тягучее тепло.

Он ставит бокал на подоконник, подходит к какому-то устройству в углу. Через секунду комнату заполняет музыка. Низкий, тягучий джаз. Саксофон плачет о чём-то смутно знакомом.

— Подойди, — говорит он, протягивая руку.

Я медленно подхожу к нему. Моя ладонь ложится в его. Он притягивает меня ближе, кладёт руку мне на талию. Туда же, где она лежала в конференц-зале в тот первый вечер. Но сейчас всё по-другому.

Сейчас нет зрителей. Нет Тихого. Нет игры. Только мы.

— Расслабься, — шепчет он у самого уха. — Доверься мне. Просто двигайся.

Мы начинаем танцевать. Медленно, почти невесомо. Я чувствую его ладонь на своей талии, его дыхание, его тепло. Тело подчиняется ритму, но голова кричит, что это безумие.

— Ты слишком напряжена, — его голос низкий, обволакивающий. — Представь, что это наш обычный вечер. Что мы танцуем так каждый раз.

Каждый раз. Словно у нас есть «каждый раз». Словно есть «мы».

Я закрываю глаза на секунду. Пытаюсь представить. Это не сложно. Оказывается, слишком не сложно.

— Хорошо, — говорит он. — А теперь смотри на меня. Улыбнись. Не для кого-то. Для меня.

Я поднимаю глаза. Он так близко. Я вижу каждую чёрточку его лица, лёгкую небритость, тени под глазами — следы бессонных ночей. И в его взгляде — что-то живое и настоящее.

Я улыбаюсь. Сама не замечая как.

— Вот так, — шепчет он, и его рука на талии чуть подтягивает меня ближе. — Ты красивая, Алёна. Ты это знаешь?

У меня перехватывает дыхание. Это реплика из сцены нашей игры? Звучит слишком правдоподобно.

Мы танцуем. Минуту, две, десять. Я перестаю считать. Музыка обволакивает, его близость пьянит сильнее любого вина. Моя рука на его плече, его пальцы на моей спине. Мы движемся как одно целое.

Я забываю. Забываю, что он мой босс. Что за нами следят опасные люди. Что это всего лишь игра. Я просто женщина, которая танцует с мужчиной. С мужчиной, от которого у неё развивается тахикардия и хочется обмякнуть в его сильных руках.

Он чуть отстраняется, заглядывая мне в глаза. И я вижу в них отражение того же, что чувствую сама. Потерю контроля. Сбой в программе.

Его взгляд опускается на мои губы. Задерживается. Я облизываю их, сама не понимая, что делаю. Просто нервное движение. Но его зрачки расширяются, затопляя радужку.

— Алёна... — его голос хриплый, почти чужой.

Он наклоняется. Медленно. Давая мне время отстраниться. Сказать «нет». Остановить это безумие.

Но я не отстраняюсь.

Я не могу.

Его губы почти касаются моих. Я чувствую его дыхание, тёплое, с лёгким привкусом кофе и виски. Сердце пускается в галоп. Сейчас будет взрыв.

И тут разрывает тишину резкая, пронзительная трель.

Будильник на телефоне Богдана.

Он замирает. На долю секунды в его глазах мелькает растерянность — человеческая, живая, незнакомая. Потом маска возвращается. Он резко отстраняется, проводит рукой по лицу, будто стирая всё, что только что было.

— Чёрт, — выдыхает он, доставая телефон из кармана и отключая сигнал. — Пора.

Я стою, не в силах пошевелиться. Губы горят. Тело помнит его близость. Внутри всё кричит.

Пора? Куда пора? Зачем этот чёртов будильник? Мы были в двух миллиметрах от...

— Алёна, — его голос снова ровный, деловой. Только желваки на скулах выдают напряжение. — Нам нужно ехать. Тихий ждать не будет.

Тихий. Театр. Игра. Реальность врывается в моё сознание ледяной водой.

— Да, — говорю я, и мой голос звучит чужим, далёким. — Конечно. Едем.

Я иду в спальню за своей сумкой, но на полпути останавливаюсь, прислоняюсь к стене и закрываю глаза. Дышу. Глубоко, как он учил.

Что это было? Репетиция? Часть подготовки? Или...

Я не знаю ответа. И боюсь его узнать.

Через пять минут мы уже в машине. Он молчит, сосредоточенно глядя на дорогу. Я смотрю в окно, на огни вечернего города, и чувствую, как его взгляд иногда касается меня. Коротко. Оценивающе. Будто проверяет, не рассыпалась ли я.

Я не рассыпалась. Пока.

Но когда мы подъезжаем к театру, и я вижу толпу репортёров у входа, дорогие машины, женщин в бриллиантах и мужчин в смокингах, меня накрывает новая волна паники.

— Смотри на меня, — командует он, беря мою руку в свою. Его ладонь тёплая, уверенная. — Только на меня. Улыбайся. Дыши. Всё будет хорошо.

Я поднимаю глаза. Встречаю его взгляд. И на секунду мне почти верится, что так и будет.

Театр встречает нас вспышками фотокамер и гулом голосов. Красная дорожка, роскошные наряды, бриллианты, сверкающие в свете софитов — всё это похоже на съёмочную площадку дорогого фильма. Только фильм этот — наша жизнь. И сценарий написан не нами.

Богдан выходит первым, обходит машину и открывает мою дверь. Он протягивает мне руку, в его глазах — идеально отточенная нежность. Ни следа того напряжения, что было в машине. Ни намёка на тот почти-поцелуй в его квартире.

Я вкладываю ладонь в его руку, и его пальцы смыкаются на моих. Тёплые. Надёжные. Такие знакомые и такие чужие одновременно.

— Улыбайся, солнышко, — шепчет он, наклоняясь, будто чтобы поправить выбившуюся прядь. Для камер это выглядит как жест заботы. Для меня же это всего лишь напоминание, что игра продолжается.

Я улыбаюсь. Стараюсь, чтобы улыбка вышла естественной. Фотографы щёлкают без остановки, выхватывая нас из толпы. Интересно, что они видят? Красивую пару? Успешного адвоката и его спутницу? Если бы они знали.

Мы проходим сквозь строй репортёров, и я чувствую, как его рука собственнически ложится мне на талию. Он будто бы заявляет права на меня. Жест для окружающих. Для Тихого, который наверняка уже здесь.

В фойе театра яблоку негде упасть. Дорогие костюмы, вечерние платья, звон бокалов и приглушённый гул голосов. Я чувствую на себе десятки взглядов — любопытных, оценивающих, завистливых. Женщины рассматривают моё платье, мужчины — меня.

Единственное, что меня успокаивает сейчас, это присутствие Майорова рядом. Он как обычно спокойный, уверенный, недосягаемый. И это хорошо.

— Богдан Игоревич! — к нам подплывает какой-то мужчина в смокинге с женой, увешанной бриллиантами, как новогодняя ёлка. — Рад вас видеть! А это, полагаю...

— Моя спутница. Алёна, — кивает Богдан, чуть сжимая мою талию.

Я улыбаюсь, киваю, произношу дежурные любезности. Лицо застывает в вежливой маске. Мы движемся дальше, и каждый шаг приближает нас к главному.

Я чувствую его раньше, чем вижу. Тот самый липкий, маслянистый взгляд, от которого по коже бегут мурашки. Оборачиваюсь.

Тихий стоит у колонны в компании нескольких мужчин в дорогих костюмах. На нём безупречный чёрный смокинг, седина на висках блестит в свете люстр, на губах — лёгкая, почти дружелюбная улыбка. Только глаза выдают. Холодные, оценивающие, опасные.

Он смотрит прямо на меня.

— А вот и наши главные гости, — его голос, когда мы подходим, звучит почти приветливо. — Богдан, рад видеть. А Алёна Андреевна... Вы сегодня просто ослепительны.

Он берёт мою руку и подносит к губам. Его губы сухие, тёплые, задерживаются на коже дольше, чем позволяют приличия. Я чувствую, как внутри всё сжимается от отвращения, но продолжаю улыбаться.

— Евгений Петрович, — киваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Благодарю за приглашение. Театр — моя слабость.

— О, у нас с вами определённо есть общие слабости, — он усмехается, и в его глазах мелькает что-то, от чего мне хочется немедленно исчезнуть. — Надеюсь, вы не откажете мне в паре танцев позже.

Он тянется к моей руке снова, но на этот раз его пальцы скользят выше, касаясь запястья, почти оглаживая кожу там, где ещё не до конца сошли синяки от его прошлой хватки.

— Уверен, у вас будет возможность пообщаться, — низкий, ровный голос Богдана с металлической ноткой раздаётся совсем рядом. Он мягко, но настойчиво притягивает меня ближе к себе, уводя от прикосновения Тихого. — Но сначала мы хотели бы занять свою ложу.

Майоров смотрит на меня с нежностью, от которой у меня трепещет сердце. Слишком реально. Слишком похоже на правду.

Тихий переводит взгляд с меня на Богдана, и в его глазах мелькает раздражение. А может быть это просто азарт охотника, который только что наткнулся на достойного противника.

— Конечно-конечно, — он отступает на шаг, разводя руками. — Не смею задерживать. Но позже, Алёна Андреевна, я надеюсь, вы подарите мне танец.

А вот я надеюсь, что нет. Хоть бы Богдан придумал, как избавить меня от внимания этого хищника. Я уж лучше буду с боссом весь вечер напролёт танцевать.

Майоров ведёт меня к лестнице, ведущей в ложи. Его рука на моей талии — единственное, что удерживает меня от того, чтобы не рассыпаться на части. Мы поднимаемся по мраморным ступеням, и только когда дверь ложи закрывается за нами, я позволяю себе выдохнуть.

Здесь довольно-таки уютно: два кресла, отделённые от соседних невысокой перегородкой. Отсюда открывается идеальный вид на сцену и на партер. И на ту колонну, у которой стоял Тихий.

Я опускаюсь в кресло, чувствуя, как дрожу всем телом. Даже не заметила, как успела так перенервничать. Пальцы судорожно сжимают клатч, костяшки белеют.

— Дыши, — тихо говорит Богдан, садясь рядом. Его рука ложится на спинку моего кресла, почти касаясь плеча. — Ты отлично справляешься.

— Он... он прикоснулся ко мне, — шепчу я, глядя перед собой. — Снова. Там же, где в прошлый раз.

Я чувствую, как Богдан напрягается рядом. Его пальцы на спинке кресла сжимаются.

— Я видел, — его голос становится ниже, жёстче. — Больше он не посмеет.

— Ты не можешь это контролировать, — я поворачиваю голову и встречаю его взгляд. — Он делает это специально. Проверяет.

— Знаю. — Он чуть заметно кивает. — И мы ему ответим. Своей игрой.

Его рука опускается с моих плеч, пальцы касаются моей шеи, чуть сдвигая волосы в сторону. Совершенно естественный жест для влюблённого мужчины. И совершенно убийственный для меня.

Я вздрагиваю. Не могу сдержать эту реакцию. Его пальцы случайно задевают мочку уха, и по телу пробегает электрическая дрожь.

— Расслабься, — шепчет он мне прямо в ухо, и его дыхание обжигает кожу. — Это просто я. Ты привыкла ко мне, помнишь? Мы танцевали дома. Всё хорошо.

Я закрываю глаза на секунду. Делаю глубокий вдох. Пытаюсь представить, что мы снова в его гостиной, под звуки саксофона, и до поцелуя оставался всего миллиметр.

Мышцы понемногу отпускает. Дыхание выравнивается.

— Умница, — шепчет он.

Я открываю глаза и смотрю вниз, в партер. Тихий стоит в окружении своих людей, но его взгляд устремлён на нашу ложу. Он смотрит. Ждёт.

И тут он подмигивает. Мне. Прямо и открыто, будто мы с ним сообщники в какой-то игре.

Во мне вдруг резко что-то закипает. Я не знаю, откуда берётся эта смелость. Может, от отчаяния. Может, от того, что рука Богдана всё ещё лежит у меня на плече, а его дыхание — на моей коже. Может, просто надоело быть пешкой.

Я поворачиваюсь к Майорову. Быстро, почти импульсивно. Он не успевает среагировать, когда я наклоняюсь и касаюсь губами его губ.

Поцелуй длится секунду. Просто тёплое прикосновение к его горячим, сухим губам. Но я чувствую, как он замирает. Как его рука на моём плече становится каменной. Как дыхание прерывается на полвдоха.

И я чувствую, как меня саму будто бьёт электрическим разрядом.

Отстраняюсь почти так же быстро, как и налетела на него. Мы застываем взглядами друг на друге. И, судя по всему, он сейчас ошарашен не меньше моего. Он явно не ожидал такой прыти от своей секретарши.

Господи. Что я наделала-то?

Полезла целовать босса. Сама. Добровольно.

— Что ты... — начинает он.

— Он смотрел, — перебиваю я шёпотом и кладу руку ему на щёку, будто влюблённая девушка, а внутри всё трепещет от собственной дерзости. — Тихий только что подмигнул мне. Я просто... просто ответила.

Богдан продолжает гипнотизировать меня своим взглядом. Он даже не пытается проверить, смотрит Тихий или нет. Но я всем своим существом чувствую, что прямо сейчас он прожигает в нашей паре дыру.

Свет в зале начинает гаснуть, и нам приходится оторваться друг от друга. Я сажусь ровнее, пытаюсь делать вид, что ничего особенного не произошло, но кого я обманываю? Моё сердце выпрыгивает из груди, а я схожу с ума от собственной дерзости и от его реакции.

Богдан… он ведь впал в такой транс, что чуть не выдал нас с потрохами. Превратился в статую. А мне говорил расслабиться. Но сам же не следует своим советам. Хотя я тоже молодец, надо было как-то маякнуть ему.

Тишину нарушает его шёпот. Прямо в ухо, тёплый, с едва уловимой усмешкой, которой я никогда раньше не слышала в его голосе.

— Надо было и это прорепетировать дома.

Я замираю. Потом до меня доходит смысл. Он шутит. Богдан Майоров, холодный, расчётливый, недосягаемый, только что пошутил. Для меня.

Я поворачиваю голову и в темноте вижу его профиль, освещённый отблесками софитов. И на его губах действительно играет настоящая, живая усмешка.

— Прости, — шепчу я в ответ, и в моём голосе тоже проскальзывают смешливые нотки. — Не подумала.

— В следующий раз предупреждай, — отвечает он, и его рука на моём плече чуть сжимается. — Чтобы я был готов.

Следующий раз? Неужели он действительно будет?

Спектакль заканчивается, и я даже не могу вспомнить, о чём он был. Декорации, актёры, музыка — всё слилось в один размытый фон, на котором яркой вспышкой горело только одно: его губы в полумраке ложи, его шёпот, его рука на моём плече.

«В следующий раз предупреждай».

Следующий раз. Эти два слова крутятся в голове, пока мы спускаемся по мраморной лестнице в фойе. Я чувствую на себе его ладонь на пояснице — уверенную, собственническую.

В фойе играет живой оркестр. Золото духовых, бархат контрабаса, низкий, тягучий голос саксофона — тот самый, под который мы танцевали у него дома. Воздух здесь пропитан шампанским, духами и предвкушением. Пары кружатся в медленном танце, женщины в дорогих платьях смеются, запрокидывая головы, мужчины склоняются к ним, что-то шепча на ухо.

Красивая картинка. Идеальная декорация для нашей игры.

— Шампанского? — Богдан останавливается у столика с напитками, берёт два бокала. Протягивает мне.

Я делаю глоток. Пузырьки щекочут горло, но не приносят облегчения. Потому что я уже вижу его.

Тихий движется сквозь толпу, как акула сквозь косяк беззаботных рыбок. Люди расступаются перед ним, неосознанно, инстинктивно. Он улыбается, кивает знакомым, но его глаза устремлены прямо на меня.

— Он идёт сюда, — шепчу я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Вижу, — голос Богдана спокоен, но я чувствую, как напрягаются мышцы его руки под моими пальцами.

Тихий подходит. Останавливается в полуметре. Его взгляд скользит по мне, по платью, по открытой спине, по разрезу на бедре. Медленно, смакуя, как дегустируют дорогое вино.

— Алёна Андреевна, — он чуть кланяется, и этот жест кажется издевательским. — Надеюсь, спектакль доставил вам удовольствие?

— Да, — отвечаю я максимально спокойным тоном. — Замечательная постановка.

— О, я рад, — его губы растягиваются в улыбке. — А теперь, когда официальная часть закончена, позвольте пригласить вас на танец.

Он протягивает руку. Ладонь широкая, пальцы с перстнями. У меня дрожь по телу идёт, когда я представляю, что мы будем кружиться с ним по залу. Я не выдержу. Любое испытание, но только не это.

Внутри всё леденеет. Оркестр играет что-то медленное, чувственное. Танец... Я не смогу держать лицо, не смогу. Просто не смогу притворяться, что его прикосновения не вызывают во мне отвращение.

— Бо? — я поворачиваюсь к Богдану.

Смотрю в его тёмные завораживающие омуты и умоляю взглядом что-то придумать. Спасти меня от этого.

Он смотрит на меня секунду. И в его глазах мелькает понимание и решимость.

— Извините, Евгений Петрович, — говорит он, и в его голосе звучат металлические нотки. — Но Алёна сегодня танцует только со мной.

Он ставит свой бокал на стол, забирает мой и тоже ставит. И прежде чем я успеваю понять, что происходит, его рука уже на моей талии, и он ведёт меня в центр зала, туда, где кружатся пары.

— Богдан... — шепчу я.

— Тсс, — он прижимает меня ближе. — Просто танцуй.

Оркестр играет. Саксофон плачет о чём-то потерянном, контрабас пульсирует в такт моему сердцу. Мы движемся в ритме, и я снова чувствую то же, что и у него дома — потерю контроля, гравитацию, притяжение, которое сильнее страха.

Он смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах плещется что-то настоящее, живое, пугающее. Я, наверное, схожу с ума и мне мерещится то, чего быть не может. Но кажется, будто оно есть.

Его взгляд… цепляет меня. Уносит. Я невольно жмусь к нему сильнее, ища защиты. Мне хорошо и спокойно рядом с ним. Неправильно, нелепо. Я ведь не должна ничего чувствовать к своему боссу.

— Ты дрожишь, — говорит он тихо.

— Это не от страха, — выдыхаю я, не подумав.

Но это чистая правда. Потому что страх остался там, у колонны, где стоял Тихий. А здесь, в его руках, я чувствую только одно — жар.

Его ладонь на моей спине, на обнажённой коже, выжигает клеймо. Каждое движение, каждый шаг — мы будто говорим на языке, которого я не знала, но вдруг начала понимать. Его пальцы чуть сжимаются, когда я делаю вдох. Его бедро касается моего, когда мы поворачиваемся.

Искры, разряды, электричество.

Я поднимаю руку и касаюсь его щеки. Просто провожу пальцами по скуле, по лёгкой небритости, по линии челюсти. Жест интимный, не предназначенный для чужих глаз. Но я забываю, что на нас смотрят. Забываю про Тихого, про толпу, про весь мир.

Я просто чувствую дикую потребность сделать это. Почувствовать под своей кожей его.

Он замирает на секунду.

В его глазах я вижу, тот же голод, который был у него дома, перед тем как зазвонил будильник. Только сейчас никто не придёт на помощь. Никто не спасёт нас от нас самих.

— Алёна, — его голос хриплый, почти неузнаваемый.

Я вижу, как его взгляд опускается на мои губы. Как зрачки расширяются, затапливая радужку. Как напрягаются желваки на скулах. Он борется с собой. Я вижу эту борьбу. И понимаю, что сейчас тоже борюсь с тем же.

Моя рука всё ещё на его щеке. Я чувствую, как бьётся пульс под моими пальцами — быстро, неровно, отчаянно.

— Бо... — шепчу я.

Он резко притягивает меня ближе, делает шаг, два, и вот моя спина уже прижата к холодному мрамору колонны. Мы скрыты от основной части зала тяжёлой бархатной портьерой, но звуки оркестра долетают приглушённо, создавая интимный, почти нереальный фон.

Он нависает надо мной, тяжёлый, горячий, его дыхание сбито. Его руки скользят выше талии. По рёбрам, по краю выреза на спине, обжигая даже через ткань. Я чувствую каждую линию его пальцев, каждое движение — медленное, почти изучающее, будто он запоминает меня на ощупь.

Я забываю, как дышать.

Его ладонь ложится мне на поясницу, притягивая ближе, вплотную. Я чувствую его тело — твёрдое, напряжённое, дрожащее от сдерживаемого желания. Другая рука скользит по моему бедру, туда, где разрез платья открывает кожу. Пальцы касаются обнажённой ноги — легко, почти невесомо, но этот контакт простреливает меня током от пяток до макушки.

— Богдан... — выдыхаю я, вцепляясь пальцами в его пиджак.

Он поднимает глаза. Встречается со мной взглядом. В полумраке за колонной его зрачки такие огромные, что радужки почти не видно — только чернота и жар. Он смотрит на мои губы. Медленно облизывает свои.

Я жду. Всё тело напряжено в ожидании поцелуя. Я хочу его. Так сильно, что это пугает. Так отчаянно, что теряются все ориентиры.

Его лицо приближается. Медленно. Невыносимо медленно. Я чувствую его дыхание на своих губах — тёплое, с лёгким привкусом шампанского. Ещё миллиметр...

— Богдан, я тебя везде ищу.

Голос раздаётся так неожиданно, что я вздрагиваю, будто меня окатили ледяной водой.

Богдан застывает. Его руки всё ещё на мне, но в теле чувствуется напряжение. Потом он отстраняется. Медленно, будто через силу. И когда поворачивается, его лицо — идеальная, безупречная маска.

— Дядя Олег, — голос ровный, без тени смущения или злости. Как будто минуту назад он не прижимал меня к колонне, не скользил руками по моему телу, не смотрел так, что плавился воздух. — Рад вас видеть.

Я выглядываю из-за плеча Богдана и вижу мужчину. Высокий, с властной осанкой, в идеально сидящем костюме. Лицо крупное, волевое, с тяжёлым подбородком и пронзительными глазами, которые сейчас смотрят на меня с откровенным любопытством. В нём чувствуется та же порода, что и в Богдане, только старше, опытнее, опаснее.

Это он. Тот самый дядя. Его покровитель. Его тюремщик. Человек, из-за которого мы все здесь.

— Извините, что прерываю, — говорит Олег Витальевич, и в его голосе не слышно ни капли извинения. Только лёгкая усмешка. — Не успел познакомиться до спектакля. А смотрю, вы тут уже вовсю... осваиваетесь.

Его взгляд скользит по мне, и я чувствую себя голой под этим рентгеном. Он видит слишком много. Оценивает, взвешивает, делает выводы. Мне хочется провалиться сквозь землю, стать невидимой, исчезнуть, но я продолжаю стоять, прижатая к холодному мрамору колонны, с бешено колотящимся сердцем.

— Дядя Олег, позвольте представить, — Богдан берёт меня за руку и выводит вперёд, но его прикосновение теперь совсем другое. Оно не опаляет кожу, как несколько секунд назад. Теперь всё покрыто дымкой официальности, будто между нами снова опустили стеклянную стену. — Алёна. Моя... девушка.

Сердце сжимается в груди. Будто он сейчас сказал правду, а не легенду. Будто эти слова значат что-то большее, чем просто часть спектакля.

Не обманывайся, Алёна. Это всё просто игра. Игра, в которую я только что чуть не заигралась по-настоящему.

Но самое ужасное, что мы прятались за колонной. И это было уже не на публике. Нас реально… унесло. Я до сих пор чувствую его руки на своём теле, его дыхание на своих губах. И этот взгляд — голодный, жадный, почти отчаянный. Это невозможно сыграть. Это невозможно подделать.

— Очень приятно, Алёна, — Олег Витальевич протягивает руку. Ладонь у него твёрдая, сухая, пожатие крепкое, но не задерживается дольше положенного. — Наслышан. Богдан мне о вас рассказывал.

Он врёт. Я знаю это наверняка. Потому что Богдан не рассказывает о личном. Никому. Особенно дяде, перед которым он отчитывается за каждое своё действие. Но если дядя знает обо мне, значит, он знает и о нашей сделке. Значит, этот разговор не просто знакомство. Это проверка.

— Взаимно, — выдавливаю я вежливую улыбку.

— Ну и как вам спектакль? — спрашивает он, и в его тоне чувствуется, что ему совершенно не важно, что я отвечу. — Не пожалели, что согласились составить компанию моему... несколько замкнутому племяннику?

— Что вы, — я стараюсь, чтобы голос звучал естественно. — Спектакль прекрасный. Я очень люблю театр. И с Богданом я готова ходить куда угодно.

Я кладу руку на плечо босса — жест, который должен выглядеть естественным, интимным. Он реагирует мгновенно: его ладонь ложится на мою талию, притягивая ближе. Но сейчас это прикосновение не обжигает. Оно защищает. Он будто пытается сказать: «Она моя. Не тронь».

Олег Витальевич смотрит на нас. Сначала на мою руку на плече Богдана, потом на его ладонь на моей талии. А потом поднимает глаза и встречается взглядом с племянником. Между ними происходит что-то, чего я не понимаю. Какой-то безмолвный диалог, полный напряжения и скрытых смыслов.

— Смотрю, ты нашёл себе достойную пару, — говорит он наконец. — Красивая, умная. И, судя по всему, не робкого десятка. Это хорошо. В нашем мире робким не место.

Последние слова звучат как предупреждение. Я невольно сглатываю и отвожу взгляд в сторону. Мне кажется, он видит меня насквозь — видит мой страх, мою неуверенность, мою ложь.

— Мы, пожалуй, пойдём, — Богдан сжимает меня чуть сильнее. — Ещё нужно попрощаться с Евгением Петровичем.

— Постойте секундочку… — останавливает нас дядя.

Олег Витальевич снова смотрит на меня, и под этим взглядом хочется исчезнуть. Раствориться в воздухе. Стать частью этой мраморной колонны, к которой всего несколько минут назад меня прижимал Богдан.

Потому что если Тихий — это открытая угроза, хищник, который рычит и скалит зубы, то дядя Богдана — другое. Он — удав. Который не нападает, а просто смотрит, гипнотизирует, ждёт, пока ты сама сделаешь шаг в его пасть.

— Сколько вы с Богданом вместе? Неделю?

Я чувствую, как каменеет стоящий рядом босс. Его рука на моём боку сжимается почти до боли. Предупреждение. Напоминание: будь осторожна, каждое слово сейчас может стать оружием.

— Мы не афишировали, — нахожусь я. — Всё-таки работаем вместе. Не хотелось лишних сплетен в офисе. Но когда встречаешь человека, с которым хочется быть… сложно скрывать вечно.

Олег Витальевич кивает, будто я подтвердила какую-то его мысль.

— Понимаю. Молодость, страсть… — он усмехается. — Мы все через это проходили. Только, Алёна, вы должны понимать: наш мир жесток. Особенно к тем, кто становится слабостью сильных.

Он смотрит на Богдана. И мне становится не по себе. Потому что в этом взгляде я читаю: «Она твоя слабость, племянник. А слабости надо устранять».

— Дядя Олег, — голос Богдана звучит ровно, но я чувствую, как каждая мышца его тела напряжена. — Нам действительно пора.

— Конечно-конечно, — Олег Витальевич кивает. — Идите. Но Богдан, задержись на секунду.

Он переводит взгляд на меня.

— Алёна, вы не против, если я украду у вас племянника на пару минут?

Понимаю, что отказаться я не могу. Киваю.

— Я подожду, — говорю я и высвобождаюсь из объятий Богдана.

Он смотрит на меня. В его глазах — напряжение, смешанное с чем-то, похожим на извинение. И предупреждение. «Будь осторожна».

Я отхожу к столику с шампанским. Беру бокал. Делаю глоток. Потом ещё один. И ещё. Пузырьки щекочут горло, но не помогают унять дрожь.

О чём они говорят? Обо мне? О том, что я «слабость»? Очередное задание для Богдана, в котором я снова буду пешкой? Или, может быть, они обсуждают Тихого и то, как мой неожиданный выход на сцену всё усложнил?

Я смотрю на них украдкой, стараясь не привлекать внимания. Дядя что-то говорит, Богдан слушает, кивает. Его спина напряжена, плечи расправлены, но я вижу — он сжимает кулаки. Борется с собой. Сдерживает то, что рвётся наружу. Может быть, желание защитить меня. Может быть, гнев на дядю. Может быть, отчаяние от того, что он снова в ловушке.

С каждой секундой мне всё страшнее. Потому что я вдруг понимаю: Тихий — это проблема. Её можно решить, переиграть, обмануть. А дядя… дядя — это система. Это клетка, в которой Богдан живёт всю жизнь.

И из этой клетки нет выхода.

Бокал пустеет слишком быстро. Я ставлю его на стол и тут же беру следующий. Нервы шалят. Руки дрожат. Сделаю ещё глоток. Всего один. Может быть, шампанское поможет успокоиться. Может быть, я перестану думать о том, что сейчас решается моя судьба где-то там, в разговоре двух мужчин, которым я всего лишь разменная монета.

— Ну наконец-то вы без своей пары.

Голос за спиной заставляет меня вздрогнуть так сильно, что шампанское выплёскивается через край, заливая пальцы липкими пузырьками.

Тихий.

Я резко оборачиваюсь. Сердце пропускает удар.

Тихий стоит в полуметре от меня. Улыбается. Спокойный, расслабленный, будто мы с ним старые знакомые, встретившиеся на светском рауте. Только в его глазах плещется что-то такое, от чего хочется бежать без оглядки.

— Евгений Петрович, — выдавливаю я. — Вы меня напугали.

— Простите, не хотел, — он делает шаг ближе, и я инстинктивно отступаю, упираясь спиной в край столика. — Увидел, что вы одна, и не смог удержаться от возможности... поболтать.

Он берёт салфетку со стола и протягивает мне. Я машинально принимаю, вытираю мокрые пальцы. Мои руки дрожат. Надеюсь, он не замечает.

— А где же ваш... спутник? — он делает паузу перед последним словом, будто смакует его. — Оставил вас без присмотра?

— Богдан разговаривает с дядей, — отвечаю я, бросая быстрый взгляд в их сторону. — Я решила не мешать. Деловые разговоры — это скучно.

— Скучно, — повторяет он, и его губы растягиваются в усмешке. — А вы, Алёна, оказывается, ещё и ироничны. Это мне нравится.

Он облокачивается на столик рядом со мной. Слишком близко. Я чувствую запах его парфюма — тяжёлый и приторный. Исходит от него волной опасности, от которой неприятно холодеет внутри.

— Скажите, Алёна, — начинает он вкрадчиво, — а давно вы с Богданом вместе?

Вопрос звучит небрежно, но я чувствую в нём скрытый крючок.

— Это важно? — отвечаю вопросом на вопрос, стараясь выиграть время.

— Просто интересно, — он пожимает плечами. — Я знаю Богдана много лет. Никогда не видел его с постоянной женщиной. А тут появляетесь вы — и сразу такая... страсть. Да ещё официальный выход в свет. Это вызывает любопытство.

Я смотрю в его глаза. Они холодные, изучающие, будто он препарирует меня взглядом.

— Мы не афишировали, — говорю я те же слова, что и дяде. — Работаем вместе. Не хотели сплетен.

— Понимаю, — кивает он. — А когда это переросло во что-то серьёзное? Наверное, долго работали рядом, присматривались, а потом искра?

Он задаёт вопрос с такой естественностью, будто мы подруги за чашечкой кофе. Но я чувствую ловушку. Если я назову срок — он сможет проверить. Если скажу слишком мало — заподозрит неладное.

— Евгений Петрович, — твёрдо говорю и смотрю ему прямо в глаза. — Я понимаю ваш интерес, но это... не совсем ваше дело. Извините.

Он замирает на секунду. А потом смеётся. Негромко, но искренне, будто я сказала что-то ужасно забавное.

— Осторожно, Алёна. Обычно пары с радостью рассказывают о таких вещах. Гордятся своими чувствами, хотят поделиться счастьем. А вы... — он делает паузу, — вы отгораживаетесь.

— Если бы Богдан был рядом, — позволяю себе лёгкую улыбку, — другое дело. Но сейчас я чувствую себя так, будто вы устраиваете мне допрос. А я не привыкла к допросам.

Он смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом его лицо меняется — становится мягче, почти участливым.

— Допрос, — повторяет он задумчиво. — Вы правы. Простите, если это выглядит именно так. Просто... я вижу больше, чем другие, Алёна.

Моё сердце замирает.

Нет, нет! Только не это. Я шестым чувством понимаю, что он знает. Он всё знает про нас.

Или… это просто глупая, иррациональная паника. Нужно просто расслабиться, не поддаваться на его провокации.

— Я не понимаю, на что вы намекаете, — выдаю я со скучающим видом.

— Не намекаю, — он качает головой. — Я говорю прямо. Я видел, как вы смотрели друг на друга в ложе. Видел, как танцевали. Всё очень красиво. Слишком красиво. Как в кино.

Он наклоняется ближе. Теперь между нами всего несколько сантиметров. Его голос понижается до интимного шёпота, от которого по коже бегут мурашки — но не те, что от Богдана. Страшные мурашки.

— Я знаю Богдана, Алёна. Я знаю его дядю. Я знаю, какие игры они ведут. И я знаю, что вы появились слишком внезапно, чтобы быть просто случайной девушкой. Вы — либо очень умная авантюристка, которая решила пробиться в высший свет через постель влиятельного адвоката, либо...

Он замолкает. Смотрит мне в глаза. Я не дышу.

–...либо пешка в чужой игре. Разменная монета. Красивая кукла, которую дёргают за ниточки.

Я молчу. Потому что не знаю, что сказать. Потому что он попал в самую точку. Потому что я и есть пешка. Кукла. Разменная монета. Во всех этих умопомрачительных, криминальных играх.

Но я не могу показать ему, что он всё правильно считывает. Именно потому, что я пешка.

— Вы ошибаетесь, — говорю я совершенно спокойно и веду плечом в пренебрежительном жесте. — Я просто девушка, которая встретила мужчину. Моего мужчину. И мне всё равно, кто он и чем занимается. Мне важно только то, как он ко мне относится.

Тихий смотрит на меня долго, потом его губы снова растягиваются в улыбке, но теперь в ней нет веселья. Есть только холодное, расчётливое удовлетворение.

— Хорошо играете, — говорит он тихо. — Молодец.

Он придвигается ещё, сокращая расстояние до опасного. Его рука ложится на столик рядом с моей — слишком близко, почти касаясь.

— Но если вам надоест играть в чужие игры, — его голос становится тихим и вязким, — вы можете перестать. В любой момент. Рядом со мной женщина не будет пешкой. Рядом со мной женщина будет королевой.

Я застываю. Отчаянно пытаюсь сделать вдох, но в горле спазм.

Смотрю в его глаза и вижу в них бездну. Холодную, тёмную, бесконечную. Он не просто хищник. Он — паук, который плетёт паутину и ждёт, когда жертва запутается окончательно.

Тихий поднимает руку и кладёт на моё запястье. Я и слова сказать не успеваю, как его пальцы сжимаются на моей руке. Там же, где в прошлый раз. В этот раз не так жёстко. Мягко, но настойчиво. Он проводит большим пальцем по жилке, где бьётся пульс.

Я не могу пошевелиться. Не могу вырвать руку. Не могу даже дышать.

И в этот момент из-за моей спины бесшумно, как большая кошка, появляется Богдан. Его рука ложится на мою талию — собственнически, уверенно, горячо. Он прижимает меня к себе, и я, наконец, могу сделать вдох.

— Евгений Петрович, — голос Богдана звучит ровно, но в нём слышится сталь. — Не помешал?

Тихий медленно убирает руку, что, конечно, не скрывается от моего босса. На лице Евгения Петровича — ни тени смущения. Только лёгкая, насмешливая улыбка.

— Что вы, Богдан Игоревич. Мы просто беседовали с вашей очаровательной спутницей. Знакомились поближе.

— Я заметил, — Богдан смотрит на мою руку, на то место, которого только что касался Тихий. В его глазах мелькает тень, взгляд становится жёстче. — Надеюсь, Алёна не утомила вас своей болтовнёй, — беспечно говорит он и целует меня в макушку, прижимая к себе ещё сильнее.

— Что вы, — Тихий качает головой. — Напротив. Она очень интересная собеседница. С характером. Это редкость, знаете ли. Обычно женщины вокруг... слишком предсказуемы.

Богдан чуть заметно кивает. Его рука на моей талии сжимается, и я немного расслабляюсь. Я стою, прижатая к его боку, и чувствую, как его тепло проникает сквозь ткань платья, согревая, защищая, возвращая к жизни.

— Мы, пожалуй, пойдём, — говорит Богдан. — У нас другие планы на вечер.

— Другие планы, — повторяет Тихий задумчиво. — Понимаю. Молодость, страсть... Не буду задерживать.

Он смотрит на меня. И под этим взглядом мне снова хочется исчезнуть.

— Алёна, рад был познакомиться поближе. Надеюсь, на юбилее у меня будет возможность продолжить нашу... беседу.

Мы проходим через фойе, мимо оркестра, который всё ещё играет что-то медленное и тягучее. Богдан не отпускает меня, его рука всё так же твёрдо лежит на моей талии.

На улице ночной воздух бьёт в лицо прохладной свежестью. Я делаю глубокий вдох, и только сейчас понимаю, что всё это время почти не дышала.

— Садись.

Богдан открывает дверь машины с пассажирской стороны. Я послушно опускаюсь на сиденье. Смотрю перед собой в лобовое стекло.

Он садится за руль. Молчит. Заводит двигатель. Машина плавно трогается с места.

Мы едем в машине, город за окном плывет огнями, люди спешат по своим делам, живут своей обычной жизнью, а я сижу и чувствую, как напряжение в салоне можно резать ножом.

Богдан молчит. Смотрит на дорогу, пальцы сжимают руль, костяшки побелели. Я украдкой наблюдаю за ним — профиль, чёткая линия челюсти, сведенные брови. Он злится. Я чувствую это кожей.

— Рассказывай, — говорит он, наконец. Голос ровный, но в нём слышится металл. — Подробно. Каждое слово.

Я делаю глубокий вдох. Вечер прокручивается в голове, как заезженная пленка, и самые яркие кадры — не те, где Тихий. Совсем не те.

Его руки на моей талии. Мы танцуем, и мир перестает существовать. Я чувствую тепло его ладони сквозь тонкую ткань платья, чувствую, как напряжены его пальцы, как они чуть заметно поглаживают кожу. Он смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах читается ответный пожар. Я поднимаю руку и касаюсь его щеки — просто потому что не могу не коснуться. Потому что он близко. Потому что хочется. Он замирает на секунду, и я вижу, как расширяются его зрачки, как напрягаются желваки на скулах. Он борется с собой. Проигрывает.

Колонна. Холодный мрамор за спиной и его тело впереди — горячее, твердое, дрожащее от напряжения. Его руки на моей спине, на обнаженной коже. Пальцы скользят по позвоночнику, по ребрам, замирают на талии, притягивая ближе. Я чувствую его дыхание на своих губах — частое, сбившееся, отчаянное. Его рука на моём бедре, возле разреза. Пальцы сжимаются, поглаживают, поднимаются выше. Ещё миллиметр — и не останется ничего, кроме нас. Если бы не дядя...

Я вздрагиваю, возвращаясь в реальность. Богдан всё ещё ждёт ответа. Я должна говорить о Тихом.

— Он спросил, как давно мы вместе, — начинаю я. — Когда отношения переросли в серьезное. Я сказала, что это не его дело.

— А он?

— Усмехнулся. Сказал, что обычно пары с радостью рассказывают о таких вещах. Что я отгораживаюсь.

Богдан молчит, но я вижу, как напрягаются его плечи. Вспоминает ли он то же, что и я? Чувствует ли до сих пор жар той минуты за колонной?

— Потом он сказал... — я замолкаю, собираясь с мыслями. — Сказал, что видит, что это игра. Что я либо авантюристка, которая хочет пробиться в высший свет, либо пешка.

— И?

— И предложил перестать играть, — я смотрю прямо перед собой, на дорогу. — Сказал, что рядом с ним женщина не будет пешкой. Будет королевой. Что он не унижает женщин и не делает из них игрушек.

Снова вспышка.

Его пальцы на моей шее, большой палец проводит по пульсу — наверное, чувствует, как бешено колотится сердце. Его губы почти касаются моих, и воздух между нами плавится, искрит, горит. Ещё секунда и...

Руки Богдана на руле сжимаются так, что, кажется, сейчас треснет кожа. Я вижу, как вздуваются вены на предплечьях, как каменеет каждая мышца.

— Что ещё? — голос низкий, почти рычащий.

— Сказал, что я могу подумать. Что он умеет ждать.

Богдан резко выдыхает, будто сдерживал дыхание всё это время. Машина набирает скорость — мы вылетаем на набережную, и в окнах мелькают огни мостов.

— Это уже переходит все границы, — говорит он глухо. — Эти игры ни к чему хорошему не приведут.

Я смотрю на него, и во мне закипает всё внутри. Не знаю, откуда берётся эта смелость — может, от усталости, может, от отчаяния, может, от того, что сегодня вечером я уже столько раз смотрела в глаза опасности, что бояться просто перестала.

— Я уже в игре, Богдан, — говорю я с горечью. — С того самого момента, как задержалась на работе и принесла кофе не вовремя. С того момента, как села к тебе на колени в конференц-зале. С того момента, как согласилась на эту дурацкую сделку. — Мой голос срывается, но я продолжаю. — Я уже по уши в этой игре, и выхода нет. Так что идём до конца. Другого выбора у меня всё равно нет.

Я отворачиваюсь к окну, вжимаясь в сиденье. За стеклом проплывает ночной город — красивый, равнодушный, чужой.

— Почему ты сделал это? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

Богдан бросает быстрый взгляд в мою сторону.

— Что?

— Там. — Я не поворачиваюсь, продолжая смотреть в окно. Голос дрожит, но я не могу остановиться. — За колонной. Нас же никто не видел. Тихий нас не видел. Дядя подошёл позже. Это было не для публики. Не часть спектакля. Так почему?

Богдан молчит долго. Секунды тянутся, превращаясь в минуты. Я уже думаю, что он не ответит, что снова спрячется за своей ледяной маской, что сделает вид, будто ничего не было. Что я всё выдумала.

И вдруг машина резко сворачивает к обочине. Тормоза взвизгивают, мы останавливаемся под мостом, в темноте, где нас не видно с дороги. Фары гаснут. Остается только тусклый свет приборной панели, освещающий его лицо снизу.

Он разворачивается ко мне всем корпусом. Смотрит прямо в глаза. В его взгляде что-то, отчего у меня перехватывает дыхание. Что-то дикое, неконтролируемое, настоящее. Что-то, от чего внутри все обрывается и летит в бездну.

— Потому что, — говорит он медленно, растягивая слова, словно сам не может до конца поверить в то, что произносит, — кажется, игра вышла из-под контроля, Алёна.

Я не успеваю спросить, что это значит. Не успеваю даже вдохнуть.

Он тянется ко мне. Резко, стремительно, будто боится, что передумает. Его рука ложится на мою щёку — горячая, чуть шершавая, уверенная. Большим пальцем проводит по скуле, останавливается на подбородке. Приподнимает моё лицо. И его губы властно впиваются в мои.

Я не успеваю спросить, что это значит. Не успеваю даже вдохнуть.

Это срыв. Это полное, тотальное падение всех барьеров.

Он целует меня так яростно, так активно, будто всё время только об этом и мечтал. Будто я единственное, что имеет значение в этом обезумевшем мире. Его язык проникает в мой рот, и я таю, стекаю по сиденью, теряю все ориентиры. Мои руки сами собой зарываются в его волосы. Они такие мягкие, вопреки всей этой жёсткости, что я всегда в нём видела.

Он издаёт какой-то низкий, гортанный, почти рычащий звук, и это сводит меня с ума окончательно. Я отвечаю с той же жадностью, с той же отчаянной, безнадёжной страстью, которая копилась внутри все эти дни.

Все эти касания, взгляды, полунамёки — всё это вело нас сюда, в эту тёмную машину под мостом, где нет ни зрителей, ни игры, ни правил. Где есть только он и я. И это невыносимая тяга между нами.

Его руки везде. На моей спине, на талии, на бёдрах. Он тянет меня на себя, и я оказываюсь верхом на нём, перебравшись через разделительную панель. Мои ноги вжимаются в его бёдра. Платье сбивается окончательно и бесповоротно, разрез на бедре открывает ногу, и его ладонь ложится прямо на обнажённую кожу. Горячая, нетерпеливая...

— Богдан... — выдыхаю я между поцелуями.

Он отрывается от моих губ только для того, чтобы проложить дорожку из поцелуев по шее, по ключице, ниже, туда, где начинается вырез платья. Я запрокидываю голову, впиваясь ногтями в его плечи.

Меня ведёт от этой яростной страсти. Я понимаю, что нельзя… Надо остановиться, но ничего не могу поделать. Слишком долго копилось это напряжение в нас обоих, которое требует немедленного выхода.

Даже если потом я пожалею. Сейчас я не могу остановить это.

— Богдан… — шепчу я, пытаясь взять себя в руки. Он поднимает голову, смотрит мне в глаза. В его взгляде я читаю последние искры контроля, которые вот-вот погаснут. — Мы не должны…

— Знаю, — отвечает он хрипло, и накрывает мои губы указательным пальцем. — Мы не должны.

Он закрывает глаза на секунду, будто собирается с силами. Или проклинает себя. А когда открывает — в них уже нет ничего, кроме огня.

— Чёрт с ним, — выдыхает он и снова прижимается к моим губам.

И я снова отвечаю. Потому что не могу по-другому. Потому что действительно. Пусть всё летит в тартарары. Мы уже не сможем с ним остановить это. Потому что эта жажда — сильнее нашей логики.

Его пальцы находят молнию на платье. Короткий звук расстёгиваемой застёжки, и ткань сползает с плеч, открывая его взгляду гораздо больше, чем предполагалось. Он замирает на секунду, смотрит на обнажённую грудь, и в его глазах читается такой голод, такой чистый, неприкрытый жар, что мне становится жарко самой.

Я чувствую каждой клеточкой тела его напряжение, его желание, его безудержную жажду меня.

— Ты невероятная…

Он наклоняется ко мне, и его губы накрывают вершинки. Он вбирает в себя поочерёдно каждую. Аккуратно прикусывает зубами и ласкает. И я тону в этом ощущении тотальной потери контроля.

Из груди вырывается стон, а я сжимаю его плечи сильнее. Всё намного острее, намного приятнее, чем я могла вообразить. Богдан будто бы чувствует каждое моё желание, предугадывает, чего жаждет моё тело.

Его руки на моём теле, везде, куда могут дотянуться. Мои пальцы, лихорадочно расстёгивающие его рубашку, пуговицы поддаются с трудом, но мне плевать. Я хочу чувствовать его кожу, его тепло, его самого. Всего, без остатка.

Салон машины слишком тесный, неудобный, но мне всё равно. Я не замечаю ничего, кроме него. Кроме его губ, его рук, его тела, прижатого ко мне так плотно, что, кажется, мы можем слиться в одно целое.

Его ладонь скользит по моему бедру, поднимается выше, задирая подол. Я чувствую, как пальцы касаются самого сокровенного — сначала через тонкое кружево, а потом проникают под него.

Его пальцы скользят внутрь, и я выгибаюсь дугой, впиваясь ногтями в его плечи. Он двигается медленно, изучающе, сводя меня с ума. Я чувствую, как внутри всё сжимается, пульсирует, требует большего.

— Богдан... пожалуйста...

— Тише, — шепчет он мне в губы. — Я хочу, чтобы ты запомнила это.

Его рука ускоряется, большой палец находит чувствительную точку, и меня накрывает финальным удовольствием. Ярким, жарким, сногсшибательным. Я вскрикиваю. Тело сотрясает дрожь, волны наслаждения накатывают одна за другой, и я чувствую на себе его взгляд. Жадный, заворожённый, будто я самое прекрасное зрелище в его жизни.

Когда спазмы затихают, я обмякаю на нём, уткнувшись лицом в его шею. Вдыхаю его аромат, который кружит мне голову.

Богдан медленно, успокаивающе гладит меня по спине. Я чувствую, как напряжено его тело, как тяжело он дышит, как пульсирует его желание подо мной.

Он ведь тоже хочет разрядки.

И я не знаю, что мне делать. Поэтому не нахожу ничего умнее, чем спросить прямо.

— А ты? — шепчу я, пытаясь приподняться.

— Я в порядке, — выдыхает он напряжённо. — Просто дай мне секунду.

Он закрывает глаза, откидывая голову на подголовник. Я чувствую, как он борется с собой, как сжимает челюсти, стараясь взять под контроль то, что уже давно вышло из-под контроля.

Сам же сказал «чёрт с ним».

Я провожу рукой по его груди, спускаюсь ниже, к ремню. Он перехватывает мою руку.

— Постой…

Я замираю. Смотрю в его лицо. Его глаза всё ещё закрыты, и впервые я могу без всякого смущения разглядывать его. Взлохмаченные мною же тёмные волосы, несколько прядей упало на лоб. Прямой нос, припухшие от поцелуев губы. Упрямый подбородок. И тёмные ресницы, которые тенями лежат на его рельефных скулах.

Идеальный. Красивый. Мой босс.

Тот, кто только что довёл меня до края, переступил черту, которую нельзя было переступать. Но мы уже вместе улетели в эту запретную зону. Упали на самое дно, и пути обратно нет.

Я жду. Что он скажет. Как прореагирует. Скажет, что это ошибка? Пересадит меня обратно на сиденье и отвезёт домой?

— Не могу, — выдыхает наконец-то Богдан. — Не могу остановиться.

Он открывает глаза и смотрит на меня. И через секунду его губы снова находят мои, а его пальцы зарываются в мои волосы, притягивая сильнее.

Я трясущимися руками пытаюсь поправить платье, но оно безнадёжно сбилось, молния на спине расстёгнута, и я чувствую, как прохладный воздух салона касается разгорячённой кожи. Богдан тянется к бардачку — это движение такое обыденное, будто мы делаем это каждый день, — и достаёт оттуда защиту.

Надо же. Готовый.

Мысль мелькает и тут же тонет в омуте его глаз, в его дыхании, в его руках, которые снова на мне. Он предусмотрительный. Он всегда всё просчитывает. И будто бы даже предусмотрел это.

Но мой мозг уже плывёт. Плывёт от его обжигающих прикосновений, от поцелуев, от которых внутри всё плавится и течёт. Я уже не могу думать ни о чём другом, кроме как о том, чтобы почувствовать его в себе.

Сейчас. Немедленно.

Он сам расстёгивает молнию на брюках. Резко, нетерпеливо. А потом его руки ложатся на мои бёдра, и он тянет меня на себя. Я чувствую его сквозь тонкое кружево — горячий, твёрдый, готовый. И внутри всё сжимается в сладком предвкушении.

— Смотри на меня, Алёна, — шепчет он мне в губы. Голос низкий, хриплый, почти неузнаваемый. — Ты моя. Моя.

И я смотрю. Потому что не могу отвести взгляд. Потому что в его глазах сейчас — всё. Весь мир, все ответы, вся правда.

Богдан сдвигает мои трусики, и я чувствую, как он входит в меня. Медленно. Неумолимо. Секунда за секундой, миллиметр за миллиметром, пока не заполняет всю. До краёв. До самого дна.

Застывает.

Мы всё так же гипнотизируем друг друга взглядами. Я тону в его чёрных, обжигающих омутах, и мне кажется, что я падаю в бесконечность. По телу пробегает первая волна удовольствия, мышцы сжимаются вокруг него, и я чувствую, как он вздрагивает в ответ.

Дикая жажда продолжения разливается по венам жидким огнём. Хочу его толчков. Хочу движения. Хочу его всего. Сейчас.

— Бо, — шепчу я, и мой голос звучит низко, томно, отчаянно. Будто бы и не я это вовсе. — Я хочу...

— Сейчас, — выдыхает он, и я чувствую, как напряжены все его мышцы, как он борется с собой. — Секунду. Иначе я сорвусь слишком быстро.

Он проводит рукой по моей щеке, заправляет выбившуюся прядь за ухо. Жест невероятно нежный, разрывающий сердце.

— Ты просто даже не представляешь, — шепчет он. — Насколько ты прекрасна. Прямо сейчас. В этом свете. На мне.

Я смущаюсь. Чувствую, как щёки полыхают огнём под его взглядом. Он смотрит жадно — на мои губы, припухшие от поцелуев, на грудь, которая тяжело вздымается от сбитого дыхания. А потом его глаза снова встречаются с моими. И в них — голод. Чистый, неприкрытый, бесконечный.

Его руки впиваются в мои ягодицы, и он приподнимает меня. Медленное движение вверх, и я почти теряю контакт с ним. А потом резко вниз — до самого основания.

Я захлёбываюсь в ощущениях. В этом наполнении, в этой глубине, в этом ритме. Я и мой босс. Я и человек, который таит в себе опасность. Я и тот, от кого уже кругом идёт голова. Мы слиты воедино в тесном салоне машины, под мостом, в темноте, и это безумие — самое прекрасное безумие в моей жизни.

Движения становятся быстрее, глубже, активнее. И несмотря на то, что я сверху, сразу понятно, кто управляет всей ситуацией. Он задаёт ритм. Он ведёт. Я только следую, только принимаю, только таю в его руках.

Тело отзывается на каждое прикосновение, на каждый толчок. Я вся в его власти. В этом жаре, в этом ритме, в этом бешеном сердцебиении, которое отдаётся в висках.

Наше дыхание смешивается. Сердца бьются быстро, сильно, в унисон. Стёкла давно запотели, по ним стекают капли — снаружи или изнутри, уже не понять. В салоне душно, тесно, неудобно. Одна нога упирается в дверь, вторая — в перегородку, колено ноет, но это всё такая ерунда.

— Бо, — стону я от очередного движения, и этот звук вырывается из самой глубины моего тела.

Чувствую, что вот-вот наступит разрядка. Напряжение нарастает, закручивается тугой пружиной где-то внизу живота. Глаза сами собой закрываются. Я не могу больше держать их открытыми, мир расплывается, остаётся только ощущение.

Но Богдан больше не требует, чтобы я на него смотрела. Он сам, наверняка, не сводит с меня глаз. Кажется, я чувствую этот взгляд даже сквозь опущенные веки.

— Чёрт... — хрипло выдыхает он.

Движения становятся яростнее, глубже, отчаяннее. И я срываюсь в пучину наслаждения. Кричу. Вцепляюсь в его плечи сильнее, откидываю голову назад, выгибаюсь дугой. Волны накрывают одна за другой, и я теряюсь в них, тону, исчезаю.

Он наклоняется. Чувствую его горячие, жадные губы на своей шее. А следом он издаёт низкий, гортанный, почти звериный рык и впивается зубами в кожу. Острая вспышка боли, смешанная с удовольствием.

Чувствую его финал. Как его тело напрягается до предела, замирает на секунду, а следом дрожь, глубокий стон, и он расслабляется, прижимая меня к себе.

Мы сидим так, не в силах пошевелиться.

Тяжело дышим. Сердца колотятся с безумной скоростью. Пот стекает по спине, по вискам. И тишина в салоне автомобиля. Только наше дыхание и далёкий шум машин где-то за мостом.

Майоров гладит меня по спине. Медленно, успокаивающе. Пальцы путаются в моих растрёпанных волосах, распутывают пряди, заправляют за уши. Это так нежно, так интимно, что я теряюсь в этих новых, непривычных ощущениях.

И это мой босс… Холодный, жёсткий, собранный… Кто ж знал, что он умеет быть таким?

— Я забираю тебя к себе, — вдруг произносит он.

Я замираю.

Поднимаю лицо от его плеча и смотрю в его глаза.

— Зачем? — шепчу я.

— Мне мало, — он проводит большим пальцем по моей нижней губе, отчего на коже снова выступают мурашки. — Хочу тебя ещё, Алёна.

Я краснею. Только ведь было. У меня — аж два раза. Но почему-то достаточно одного его предложения, одного этого взгляда, и тело тут же отзывается сладкой истомой. Снова хочет. Снова тянется.

— Я не могу, — вздыхаю я с сожалением. — Мне надо к себе.

Богдан вопросительно выгибает бровь. Ждёт объяснений.

Чёрт. Он ведь не подумает сейчас что-то не то? Что я его прогоняю? Что мне не нужен этот «ещё»?

— У меня кот, — выпаливаю я. — Маркиз. Я должна его покормить. Он с утра один, голодный, он очень социальный, будет с ума сходить от одиночества, а я тут...

— Ясно, — кивает Майоров. И вдруг улыбается. Коротко, чуть заметно, но совершенно искренне. — Тогда к тебе.

Я смотрю на него, не веря. Серьёзно? Богдан Майоров поедет ко мне в крошечную однушку на окраине? Будет сидеть на моём старом диване? Знакомиться с моим рыжим нахалом Маркизом? Останется у меня с ночёвкой?

Мысль кажется такой шокирующей, такой невозможной, что я теряюсь. Но на губы уже наползает глупая, счастливая, совершенно неуместная улыбка. И я ничего не могу с этим поделать.

— Хорошо, — говорю я тихо. — Поехали.

Я просыпаюсь от странного ощущения. Такое чувство, будто я провалилась в мягкую, уютную бесконечность, где нет места страху, тревоге, постоянному напряжению.

Потом воспоминания обрушиваются лавиной.

Боже. Вчерашняя ночь.

Тело ноет. Каждая мышца напоминает о том, что вчера происходило в машине под мостом. А потом здесь, дома. Снова и снова. Потому что ему действительно было «мало». И мне, если честно, тоже.

Щёки вспыхивают, когда я вспоминаю подробности. Его руки, его губы, его хриплый и отчаянный голос, шепчущий моё имя.

Я протягиваю руку в сторону, ожидая наткнуться на тёплое тело. Но пальцы встречают только пустоту и остывшую простыню.

Резко сажусь на кровати, прижимая одеяло к груди. Сердце замирает. Он же не ушёл, не попрощавшись… Или?.. Неужели всё это было просто...

И тут я слышу звук. Тихий, но отчётливый. Льётся вода. Моё сердце пускается в пляс. Майоров всё-таки здесь. Он в душе.

Я откидываюсь обратно на подушку и позволяю себе глупо, по-детски улыбнуться в потолок. Богдан Майоров в моей крошечной ванной. Под душем, где едва помещаюсь я, а уж он наверняка упирается головой в потолок, а плечами в стены. Эта мысль вызывает странное, тёплое чувство в груди.

Я прислушиваюсь к себе. Тело действительно ноет приятной, сладкой болью. Мышцы ног, поясница, даже руки… Кажется, я вчера вцепилась в него так, будто от этого зависела моя жизнь. На шее, наверное, засосы. Я чувствую лёгкое жжение там, где он особенно старался. И ниже тоже.

Боже. Я реально это сделала. Мы реально это сделали.

Вода перестаёт литься. Слышен шум отодвигаемой занавески, шаги. Моё сердце снова ускоряется. Я замираю, притворяясь спящей, но краем глаза наблюдаю.

Дверь в ванную открывается, и из облачка пара выходит он.

Полотенце на бёдрах. Мокрые волосы взлохмачены, с них стекают капли воды на широкие плечи, на рельефную грудь, на твёрдый пресс с кубиками, которые я вчера трогала, гладила, целовала.

Кожа блестит после душа, и в утреннем свете, пробивающемся сквозь тонкие занавески, он кажется нереальным.

И это мой босс. Мой холодный, неприступный, ледяной босс. Который вчера рычал от страсти, требовал смотреть ему в глаза и признавался, что не может остановиться.

Я чувствую, как краска заливает щёки, шею, грудь. Всё тело вспыхивает, потому что воспоминания накатывают новой волной. Его пальцы внутри меня. Его губы на моей груди. Его: «Хочу тебя ещё».

Он проходит мимо комнаты, даже не глядя в мою сторону, и направляется к кухне. Мой взгляд сам собой скользит по широкой спине, по узкой талии, по тому, как сидит полотенце на бёдрах.

Господи, Алёна, прекрати. Ты же не какая-то изголодавшаяся...

Но прекратить не получается. Потому что он невероятный. И он провёл со мной всю ночь. И, кажется, это только начало.

Я лежу ещё несколько минут, собираясь с духом, а потом встаю, накидываю халатик на голое тело и босиком иду на кухню.

Картина, которая открывается моим глазам, очаровательна до нереальности.

Богдан стоит у плиты. Обнажённый по пояс, в полотенце, лопаткой переворачивает яичницу на маленькой сковородке. Рядом дымится свежезаваренный кофе. На столе уже нарезан сыр, лежит хлеб.

А на подоконнике, подставив морду утреннему солнцу, сидит Маркиз. И урчит. Довольно, сыто, абсолютно счастливо. Рядом с ним — пустая миска из-под влажного корма.

Маркиз переводит на меня наглый, довольный взгляд и щурится. Предатель. Продался за пачку корма.

— Я тут у тебя немного похозяйничал, — голос Богдана вырывает меня из ступора. Он оборачивается, и я встречаюсь с ним взглядом. — Надеюсь, ты не против.

У него на лице расплывается лёгкая, почти неуловимая улыбка. И взгляд такой… тёплый, изучающий, чуть насмешливый. Он смотрит на меня — с растрёпанными волосами, босую, и в его глазах загорается тот самый огонёк, который я видела вчера ночью.

Я краснею. Снова. Невыносимо, до кончиков ушей.

— Ты... ты нашёл корм? — мямлю я, потому что надо же что-то сказать.

— Он сам показал, где лежит. Очень интеллигентно указал лапой на нужный шкаф, — Богдан усмехается. — Мы с ним быстро нашли общий язык.

Я смотрю на Маркиза. Тот довольно жмурится и начинает умываться. Довольный, наглый рыжий мордоворот.

— Кофе будешь?

Богдан указывает на турку.

— Да, — киваю я.

Кофе из рук босса, которому я каждый день сама его приношу, этого упустить никак нельзя.

Я сажусь за маленький кухонный столик, и это так странно — видеть его здесь, в моём пространстве. Богдан Майоров, глава юридической фирмы, человек, которого боятся и уважают, стоит в моей крошечной кухне и жарит мне яичницу. В полотенце. С мокрыми волосами.

Это сюрреализм. Это абсолютное, тотальное безумие.

Он ставит передо мной тарелку с яичницей и помидорами, наливает кофе. Сам садится напротив. Маркиз спрыгивает с подоконника и трётся о его голые лодыжки. Богдан машинально чешет его за ухом, не отрывая от меня взгляда.

— Ешь, — командует он мягко. — Ты вчера много сил потратила.

Я снова краснею. Потому что намёк более чем прозрачный. И потому что он прав — я ужасно голодна.

Мы едим молча. Но молчание это не тягостное, не напряжённое. Оно уютное, почти домашнее. Только наши взгляды то и дело встречаются, и каждый раз воздух между нами начинает искрить.

Я рассматриваю его украдкой. Как он ест — аккуратно, но с аппетитом. Как его кадык ходит, когда он глотает кофе. Как блестят его глаза в утреннем свете. Это мой босс. Под маской ледяной неприступности оказался горячий, нежный, заботливый мужчина. Способный на такую страсть, от которой у меня до сих пор подкашиваются колени.

— О чём думаешь? — спрашивает он, отставляя чашку.

— О тебе, — вырывается у меня честно, и я снова краснею.

Его глаза темнеют. Он тянется через стол и берёт мою руку в свою. Большим пальцем гладит костяшки, запястье, там, где пульс, и наверняка чувствует, как бешено колотится моё сердце.

Он подносит мою руку к губам и целует каждый палец. Медленно, смакуя, глядя прямо в глаза.

Я перестаю дышать.

— Вчера... — он замолкает, подбирая слова. — Вчера было невероятно, Алёна.

— Да, — шепчу я.

— Это не просто... — он качает головой. — Это не потому, что я долго сдерживался. Не потому, что ты оказалась под рукой. Ты понимаешь?

Он встаёт, обходит стол и притягивает меня к себе. Я оказываюсь стоящей между его ног, прижатая к его обнажённой груди, чувствуя жар его тела даже сквозь халат. Его руки на моей талии, мои — на его плечах.

— Богдан... — выдыхаю я.

— Тсс.

Он наклоняется и целует меня. Медленно, глубоко, смакуя каждое мгновение. Я таю в его руках, забывая, где мы, кто мы, что вообще происходит вокруг. Есть только его губы, его язык, его руки, которые гладят мою спину, спускаются ниже, прижимают ближе...

Халат сбивается, и его ладони ложатся на обнажённую кожу. Я чувствую, как напрягаются его мышцы, как учащается дыхание, как его желание снова становится осязаемым.

Всё выходит из-под контроля. Снова. Слишком быстро. Но я не хочу ничего контролировать. Я хочу только его.

Мои руки сами тянут полотенце на его бёдрах, и я чувствую, как сильно он хочет продолжения...

— Алёна... — стонет он мне в губы. — Если мы не остановимся сейчас...

— Не останавливайся, — шепчу я в ответ.

Он приподнимает меня, усаживая на край стола. Чашки звякают, грозясь свалиться на пол, но нам плевать. Он раздвигает мои колени, встаёт между ними, и я чувствую его. Он уже горячий, твёрдый, готовый. Мои руки в его волосах, его губы на моей шее, его пальцы между бёдер...

И тут тишина разрывается резкой, настойчивой трелью телефона.

Богдан замирает. Его дыхание сбито, глаза затуманены. Он смотрит на меня, и в этом взгляде — такая борьба, такое отчаяние, что у меня мурашки по коже бегут.

— Не бери, — шепчу я.

Но телефон звонит снова. И снова. Кто-то очень настойчивый.

Богдан закрывает глаза на секунду, сжимает челюсти до хруста. Потом открывает, и в его взгляде появляется что-то другое — ответственность. Долг. То, от чего он не может убежать.

Он отпускает меня, делает шаг назад и берёт телефон. Короткий разговор, из которого я слышу только обрывки: «Да», «Когда?», «Понял, буду».

Он отключается и поворачивается ко мне.

Блин. Всё понятно. Я же вижу, как он становится серьёзней. И как в его глазах читается неприкрытое сожаление. Утренний секс отменяется.

— Мне нужно ехать, — говорит он тихо. — Срочное дело в суде.

Я киваю. Он же адвокат. У него есть обязательства. И есть мир за пределами этой кухни, где нас ждут проблемы.

— Алёна...

— Всё хорошо, Богдан. Правда.

Он подходит ко мне, берёт моё лицо в ладони и коротко целует.

— Собирайся. Быстро! — звучит приказ.

— Поедем вместе?

— Разумеется, — кидает он на ходу и уходит в комнату одеваться.

Я лечу в ванную, быстро моюсь, выскакиваю.

Богдан уже в костюме, при галстуке, собранный, деловой. Снова тот самый Богдан Майоров, которого знает офис.

Только взгляд выдаёт его. Он уже не такой суровый. Он тёплый, когда смотрит на меня, да и на Маркиза, который уже трётся о его ноги.

— Пока, рыжий, — он наклоняется и чешет кота за ухом.

Маркиз довольно урчит в ответ.

Я лихорадочно надеваю на себя первую попавшуюся блузку и юбку-карандаш, на макияж уже времени нет, только накладываю на губы блеск.

Выскакиваю во двор. Богдан открывает дверь машины.

— Садись, Алёна. Мы и так опаздываем.

Я сажусь, и чувствую в салоне невыветрившийся запах наших тел с прошлой ночи. Богдан трогается с места, и какое-то время мы едем молча.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, не глядя на меня.

— Нормально, — отвечаю я, и голос звучит хрипловато. — А ты?

— Прекрасно, — в его голосе слышится усмешка. — Хотя, кажется, я не выспался.

Я краснею. Потому что мы оба знаем, почему он не выспался.

Подъезжаем к офисному зданию. У входа уже толпятся люди — сотрудники, курьеры, случайные прохожие. Богдан паркуется прямо у входа, игнорируя знак «только для служебного транспорта».

— Алёна, — он поворачивается ко мне и берёт за руку. — С сегодняшнего дня всё будет по-другому. Ты должна быть готова.

— К чему?

— К тому, что на нас будут смотреть. К тому, что пойдут слухи. К тому, что это может быть опасно. — Его глаза серьёзны. — Тихий не дремлет. Дядя тоже. Мы должны быть убедительны. Даже больше, чем раньше.

— Я понимаю, — киваю.

— Хорошо. — Он наклоняется и целует меня. Прямо в машине, на виду у всего офиса. Целует крепко, уверенно, собственнически. А когда отстраняется, в его глазах пляшут весёлые огоньки. — Для убедительности.

Я выхожу из машины на ватных ногах. Богдан выходит следом, поправляет пиджак и на мгновение задерживается рядом.

— Будь благоразумна, — говорит он тихо, почти неслышно. — Никаких лишних движений. Если что-то почувствуешь — сразу мне звонишь или пишешь. Поняла?

— Поняла.

Он коротко кивает, садится обратно в машину и уезжает. А я остаюсь стоять у входа, чувствуя на себе десятки взглядов.

— Алёна! Алёна, твою мать!

Я оборачиваюсь. Ира несётся ко мне со всех ног, размахивая сумкой. Её рыжие кудри развеваются на ветру, глаза горят таким неподдельным интересом, что мне становится не по себе.

— Это что сейчас было? — выдыхает она, подлетая. — Это твой Майоров? Это он тебя целовал? Я всё видела!

— Ир, давай не здесь, — шиплю я, оглядываясь.

— Нет уж, подруга! — она хватает меня за руку и тащит в сторону от входа, под козырёк соседнего здания. — Ты мне сейчас всё расскажешь! Всё-всё-всё! Потому что я офигеваю просто! Это же Майоров! Сам Майоров! Твой босс! Целует тебя среди бела дня! У офиса! Это же...

— Ира!

— Когда вы? Как вы? Почему я не в курсе? — она сверлит меня взглядом. — Мы же с тобой в кафе сидели, ты говорила, что у вас всё сложно! А тут — такой разврат прямо у входа!

Я вздыхаю. Ира — мой самый близкий человек. Она единственная, кто знает обо мне почти всё. Почти. Потому что всего я ей рассказать не могу.

— Ир, это долгая история, — начинаю я осторожно.

— А у нас целый рабочий день впереди! — перебивает она. — Но сначала — на обед! Ты идёшь со мной в «Трюфель»! И не обсуждается! Там всё и расскажешь. Все подробности, Алёна. Мне нужны детали.

— Ира, у меня работа...

— У всех работа! — отмахивается она. — В час я за тобой зайду. Будь готова.

Она чмокает меня в щёку и убегает в своё здание, оставляя меня в полном смятении.

Я захожу в лифт. Еду на свой этаж. Сердце колотится, щёки горят, и кажется, что все вокруг смотрят на меня. Взгляд охранника. Улыбка девушки на ресепшене. Шушуканье двух сотрудниц у кофемашины.

Господи. Сплетни разлетаются со скоростью света.

Выхожу на своём этаже, киваю коллегам, прохожу к своему столу. Сажусь, включаю компьютер, делаю глубокий вдох. Всё нормально. Я справлюсь. Я просто секретарша, которая пришла на работу.

Телефон в сумочке вибрирует.

Я достаю его и вижу сообщение от Богдана.

«Ты даже не представляешь, как трудно было уехать, не забрав тебя с собой обратно в постель. Твои ноги в моих руках — лучшее, что я видел сегодня утром. Скоро увидимся».

Я краснею так, что, кажется, сейчас задымлюсь. Быстро оглядываюсь по сторонам — не смотрит ли кто? Но все заняты своими делами.

Палец сам собой набирает ответ: «Ты с ума сошёл? А если кто-то увидит?».

Ответ приходит почти мгновенно: «Пусть завидуют».

Я прикусываю губу, но улыбка всё равно расползается по лицу. А следом приходит ещё одно сообщение:

«Кстати, у тебя на левом бедре маленькая родинка. В форме сердечка. Я сегодня долго её рассматривал. Очень мило».

Всё. Я готова провалиться сквозь землю. Он что, всё запомнил? Каждую деталь?

Я зажимаю телефон в руке и делаю вид, что сосредоточенно смотрю в монитор. Но перед глазами — только его сообщения. А в ушах — его голос, хриплый, страстный, шепчущий моё имя.

Леночка из бухгалтерии, заскочив за документами, смотрит на меня с любопытством.

— Алёна, у тебя всё хорошо? Ты такая красная...

— Всё отлично! — отвечаю я слишком бодро. — Просто душно. Отопление включили, наверное.

Лена смотрит с сомнением.

Я выдыхаю. Нужно взять себя в руки. До обеда ещё несколько часов, а потом меня ждёт допрос с пристрастием от Иры. И, чёрт возьми, я даже рада этому. Потому что мне нужно с кем-то поделиться этим счастьем, которое разрывает меня изнутри.

Даже если я не могу рассказать всей правды. Даже если Ира никогда не узнает, в какие игры мы на самом деле играем.

Но сегодня утром, в машине, когда он целовал меня на виду у всего офиса, я чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете.

И никакой Тихий, никакой дядя, никакие опасности не смогут этого изменить.

Я снова смотрю на телефон. На его последнее сообщение. И улыбаюсь.

— Богдан Майоров, — шепчу я одними губами. — Что ж ты со мной делаешь?

Богдан

Зал суда пахнет полированным деревом, старыми бумагами и лицемерием. Я сижу на месте адвоката, передо мной разложены документы по делу о корпоративном мошенничестве, которое должно принести фирме хорошие дивиденды.

Мой подзащитный — владелец сети заправок — нервно теребит галстук на соседнем стуле. Судья что-то монотонно зачитывает. Адвокат противоположной стороны что-то вещает.

Я не слышу ни слова.

Перед глазами Алёна. В моей рубашке, босая, с растрёпанными волосами, стоящая посреди крошечной кухни. Её глаза, сонные, ещё хранящие тепло нашей ночи. Её губы, припухшие от поцелуев. Её голос: «Не останавливайся».

Я сжимаю ручку так, что она хрустит.

— Сторона защиты, — голос судьи вырывает меня из наваждения, — вы готовы представить свои доводы?

— Да, ваша честь, — встаю, поправляю пиджак.

Мой голос звучит, как всегда, ровно и уверенно. Маска надета идеально.

Но внутри меня прямо в данную секунду происходит грёбаный хаос, вихрь эмоций, адское пламя, сжирающее меня секунду за секундой. И причиной этому только она.

Я пересказываю позицию защиты, ссылаюсь на статьи, оперирую фактами, и всё это время где-то на периферии сознания крутится другое. Её пальцы, зарывающиеся в мои волосы. Её стон, когда я вошёл в неё. Ещё там, в машине под мостом. Её шёпот: «Бо».

Я закрываю глаза на секунду.

Соберись, чёрт побери, Богдан. Сейчас не время для приятных воспоминаний. Сейчас нельзя думать о ней. Ты же никогда не позволял… Не будь тряпкой.

Продолжаю речь.

Судья кивает, записывает что-то в блокнот. Противник хмурится. Мой подзащитный расслабляется — значит, всё идёт хорошо. Мои доводы безупречны, как всегда.

Но мысли снова ускользают.

Её квартира. Крошечная, тесная, с продавленным диваном и котом, который смотрел на меня с подозрением, пока я не открыл пакетик с кормом. Вот и подкуп. Сработал на ура. Никогда не думал, что буду радоваться тому, что кот меня принял.

Весь её мир сосредоточился в этих стенах. Дешёвый кофе в жестяной банке, потертые полотенца, книги в мягких обложках на подоконнике.

И она.

Чистая, настоящая, живая.

Я никогда не приводил женщин к себе. Тем более, не ездил к ним. Это всегда были короткие, ничего не значащие связи, которые заканчивались на пороге моего лофта.

Но вчера... Вчера я не мог её отпустить. Мне было её мало. Мало её тела, её запаха, её прикосновений...

–...таким образом, сторона защиты настаивает на пересмотре обвинительного заключения, — завершаю я и возвращаюсь на место.

Судья объявляет перерыв до завтра. Мой подзащитный пожимает мне руку, что-то благодарно бормочет. Я киваю, не слушая. Выхожу в коридор, достаю телефон.

Усмехаюсь.

С чего вдруг мне пришло в голову отправить ей утром сообщение о родинке? Я не склонен к сентиментальности, никому никогда не посылал таких дурацких сообщений. А тут не смог удержаться. Захотел, чтобы знала — я помню каждую деталь. Каждый сантиметр её тела.

Телефон оживает в руке.

«Богдан, перезвони. Срочно. Олег».

Дядя. Чёрт бы его побрал со своими играми, в которые я вынужден был втянуть девчонку!

Захожу в пустой кабинет для переговоров, закрываю дверь. Набираю номер.

— Богдан, — лениво тянут дядя, но я знаю его слишком хорошо. За напускным спокойствием стоит что-то другое. Кажется, вот-вот грядёт долбанная буря. — Как прошло в суде?

— Всё в порядке. Завтра будем завершать.

— Отлично. Тогда ты свободен для разговора, — говорит дядя и молчит. Делает долгую пауза. Я жду. Это не конец разговора. — Тихий звонил.

— Что ему нужно?

— Говорит, что с нетерпением ждёт юбилея. Желает видеть вас обоих. Тебя и… — дядя снова делает эту грёбаную паузу, — и Алёну, естественно.

Я смотрю в окно — на серое небо, на одинаковые здания, на людей, которые спешат по своим делам.

— Как думаешь, дядя, зачем ему Алёна? — спрашиваю я спокойным тоном, едва удерживаясь, чтобы не вывалить тираду некультурщины вслух.

Твою мать, Тихий. Когда эти игры уже закончатся? Вцепился своими клешнями в мою Алёну.

Мою… Осознание того, как я уже мысленно её называю, бьёт меня по голове. Реально ведь так и есть.

Моя. Теперь только моя.

— Ты же знаешь Тихого, — усмехается дядя. — Ему нравится красивая обёртка. Он хочет видеть её на своём празднике. Хочет, чтобы все видели — у Майорова красивая женщина. Или... — он делает паузу, — он хочет проверить, насколько она для тебя важна.

Ловушка. Я понимаю это сразу. Тихий не просто так зовёт Алёну на свой юбилей. Он видел нас в театре, видел наш танец, видел, как я зажимал её у колонны. Он хочет проверить границы. И если поймёт, что она для меня действительно что-то значит… Если уже не понял…

Всё становится только опасней.

— Мы будем, — говорю я холодно.

— Богдан, — голос дяди меняется. Становится жёстче. — Я надеюсь, ты понимаешь, что это не просто светский раут. Если что-то пойдёт не так...

— Ничего не пойдёт не так, — обрываю я.

— Кстати, ты в курсе, что твоя девушка сегодня была на обеде с какой-то подругой? Тараторила без умолку, жестикулировала. Очень эмоциональная девушка. Это опасно, Богдан. Эмоции — это слабость.

Я сжимаю челюсти. Он следит за ней. Конечно, следит. У него везде глаза.

— Она ведёт себя естественно.

Он отключается.

Алёна. Моя секретарша. Моя пешка. Моя...

Я закрываю глаза, и передо мной снова её лицо. Не испуганное, не напряжённое, каким я привык его видеть в офисе. Счастливое. Расслабленное. Утреннее.

Когда я жарил яичницу на её кухне, она смотрела на меня так, будто я не человек, который втянул её в смертельно опасную игру. А просто мужчина, который доставляет ей море наслаждения. Это я почувствовал, когда она стонала подо мной и выгибалась как кошка. Которого она хочет.

Я никогда не был нужен. Дяде я был нужен как инструмент. Женщинам — как статус, кошелёк, ступенька вверх. Партнёрам — как гарантия безопасности. Но никто никогда не нуждался во мне просто так. Просто потому, что я — это я.

Я сажусь за стол, достаю блокнот. Нужно разработать план. Пятница. Ресторан «Идиллия». Большой зал. Люди Тихого. Возможные провокации. Запасные выходы. Пути отхода. Если что-то пойдёт не так...

Я начинаю чертить схему, но мысли снова ускользают.

Вчера. Её квартира. Узкая кровать, продавленный матрас, кот, который устроился у нас в ногах, как будто имел на это полное право. Я должен был уехать. После того, как в машине, после того, как в прихожей, после того, как на этой шаткой кровати — я должен был остыть. Взять себя в руки. Вернуться в привычное состояние ледяного контроля.

Не получилось.

Достаю телефон. Пишу:

«Как ты?».

Ответ приходит через минуту.

«Нормально».

«Напоминаю, что в пятницу вечером у нас мероприятие. Будь готова».

«А у меня есть выбор?».

Ненавижу себя за то, что вынужден это делать. За то, что не могу просто забрать её и увезти туда, где нет Тихого, нет дяди, нет этих игр. Где есть только мы.

Я смотрю на экран, и во мне поднимается что-то тёмное, яростное, защитное. Тихий не получит её. Никто не получит. Даже если мне придётся сжечь всё дотла.\

Пишу:

«Не бойся. Я буду рядом. Всё время».

«Я знаю. Спасибо, Богдан».

«Бо».

Пауза. Потом:

«Спасибо, Бо».

Дверной звонок разрывает тишину моей маленькой квартиры в половине восьмого. Я сижу на диване в пижаме, с мокрыми после душа волосами, Маркиз дремлет у меня на коленях. На журнальном столике — пустая чашка из-под чая и телефон, на который я уже постоянно смотрю в ожидании сообщения.

Он сказал, что заедет после работы. Это он!

Сердце прыгает в груди, как у ребёнка, которому сейчас вручат долгожданный приз. Я вскакиваю. Маркиз недовольно фыркает и спрыгивает на пол. Поправляю пижаму, провожу рукой по волосам.

Чёрт, вместо того, чтобы пялиться в телефон, надо было привести себя в порядок.

— Иду! — кричу я, накидывая халат поверх пижамы.

Открываю дверь. Богдан стоит на пороге в пальто, в руках у него пакет с продуктами. На лице застыла лёгкая, почти незаметная улыбка.

— Ты что, пришёл с продуктами? — выдыхаю я.

— Решил, что мы должны поужинать, — заявляет он серьёзным тоном и проходит мимо меня в прихожую. — Ты ела?

— Я... не успела.

Он поднимает бровь.

— Я так и думал, — он снимает пальто, вешает на крючок, разувается. Всё это делает так естественно, будто живёт здесь уже много лет. — Раздевайся, помогу приготовить.

— В смысле — раздевайся? — я смотрю на него в недоумении.

— Чёрт! — он смеётся. — Я поторопился? Или ну его, этот ужин?

Он бросает пакеты с продуктами на пол и резко прижимает меня к себе.

У меня сбивается дыхание. Я понимаю, что хочу его прямо сейчас, в эту минуту. Его запах, смешанный с морозной улицей, выносит остатки моего разума.

— Я в пижаме, — мямлю я, придерживая халат.

— Я вижу, — он смотрит на меня, и его взгляд становится теплее. — Милая пижама. С пандами. Снимем?

Я краснею. Панды — это вообще-то моя слабость, и пижама с ними — самая любимая. Но почему-то сейчас, под его изучающим взглядом, она кажется мне ужасно глупой.

Он отпускает меня.

— Иди переодевайся, если хочешь, — говорит он, проходя на кухню. — А я пока займусь ужином. Но я не против видеть тебя за столом в пандах. Или без них.

Я чувствую, как горят щёки.

Я бегу в комнату, лихорадочно перебираю вещи. Что надеть? Что-то красивое? Но это же просто ужин дома... Останавливаюсь у зеркала. Смотрю на себя: мокрые волосы, раскрасневшееся лицо, глаза блестят. Я выгляжу счастливой.

Надеваю джинсы и мягкий свитер. Расчёсываю волосы, оставляя их распущенными. Наношу немного блеска на губы. Смотрю в зеркало — вроде нормально.

На кухне уже пахнет чем-то невероятным. Я выхожу и замираю. Богдан стоит у плиты, помешивая что-то в кастрюле. На столе — нарезанный хлеб, тарелка с оливками, бутылка вина. Маркиз трётся о его ноги, выпрашивая что-то вкусное.

— Ты умеешь готовить? — удивляюсь я.

— Немного, — он оборачивается и смотрит на меня.

Его взгляд скользит по моим волосам, по лицу, по свитеру. Задерживается на губах.

— Ты красивая, — говорит он просто.

Я смущаюсь, опускаю глаза. Сажусь за стол.

— Что ты приготовил?

— Ризотто с грибами.

— Ммм, я люблю ризотто, — отвечаю я и чувствую, как внутри разливается тепло.

Ужинаем молча. Но молчание это не тяготит. Оно уютное, почти домашнее. Богдан то и дело поднимает на меня глаза, от чего перехватывает дыхание.

До сих пор не верится, что мой босс — в моей кухне, и ещё он был в моей постели. И, кажется, этим всё и закончится снова? От этих мыслей снова вспыхиваю, и уверена, что это не укрывается от его взгляда.

После ужина я завариваю чай. Маркиз тут же запрыгивает мне на колени, нагло требуя внимания.

— Мы должны поговорить о пятнице, — начинает Богдан, переставляя стул вплотную к моему и гладя кота за ухом.

Я напрягаюсь. Юбилей Тихого.

— Что мне нужно знать?

— Всё, — он поворачивается ко мне, берёт мою руку в свою. — Тихий будет проверять нас. Каждое слово, каждый взгляд. Мы должны быть безупречны.

— Я понимаю.

— Ты должна держаться рядом со мной. Никуда не отходить. Если он захочет поговорить с тобой наедине — вежливо, но твёрдо откажись. Скажи, что я ревнивый. Это будет правдой.

Я смотрю на него. В его глазах — сталь. И, кажется, настоящее беспокойство.

— Ты боишься за меня?

— Да, — признаётся он без колебаний. — Он опасен, Алёна. Не только как мужчина, который хочет получить то, что ему не принадлежит. Он опасен как хищник, который чувствует, когда перед ним слабость. И если он поймёт, что ты для меня не просто фигура в игре...

Он замолкает. Сжимает мою руку.

— Что тогда? — шепчу я.

— Тогда ты станешь его главной мишенью. Потому что управлять мной через тебя — самый простой способ.

У меня холодеет внутри. Я смотрю в его сосредоточенное, напряжённое лицо и понимаю, что он говорит правду. Что наша игра, которая начиналась как фарс, теперь стала реальностью. И в этой реальности я — его ахиллесова пята.

— Я не боюсь, — говорю я, и сама удивляюсь своим словам.

— Зря, — он качает головой. — Ты должна бояться. Страх заставляет быть осторожной и собранной.

— Нет, — я сжимаю его руку в ответ. — Я не боюсь, потому что ты будешь рядом. Ты обещал.

Он смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом его лицо меняется — напряжение уходит, остаётся что-то другое. Тёплое. Уязвимое.

— Обещал, — говорит он тихо. — И сдержу.

Он подносит мою руку к губам и целует. Не быстро, как обычно, а медленно, вкладывая в этот жест что-то большее, чем просто ласку. Я чувствую тепло его губ на своей коже, и по телу разливается дрожь.

— Богдан...

— Знаешь, — он поднимает на меня глаза, и в них уже нет ничего, кроме желания. Того самого, которое заставило нас забыть обо всём в машине под мостом. — Я пытаюсь говорить о деле. Но всё, о чём я могу думать, это то, как я тебя хочу.

Он тянется ко мне, и я подаюсь навстречу. Его губы касаются моих. Нежно, аккуратно, но при этом по телу бежит ток. Сердце выстукивает чечётку, как обычно, когда он так близко, когда он так желанен.

Я отвечаю на его поцелуй, отдаваясь во власть этой сладости. Майоров обнимает меня, притягивает ближе к себе. Мои пальцы зарываются в его волосы. Мы целуемся тягуче долго, словно изучая друг друга заново. Без спешки. Без суеты.

Маркиз, почувствовав себя третьим лишним, фыркает и спрыгивает с моих коленей.

Богдан отрывается от моих губ, проводит пальцами по щеке, по шее, по ключице.

— Алёна, какая же ты… — шепчет он, не договаривая, — как я хочу тебя.

— Я тоже тебя хочу, — отвечаю без сомнений и стеснения.

Майоров усмехается. Он встаёт со стула, а следом подхватывает меня на руки и несёт в спальню. Я не возражаю, просто утыкаюсь лицом в его плечо, вдыхая уже знакомый, мужской запах, от которого у меня кружится голова.

Он укладывает меня на постель, сам ложится рядом. Смотрит на меня сверху вниз.

— Ты знаешь, — говорит он, проводя пальцами по моим волосам, — я никогда не хотел.

— Чего?

— Чтобы женщина осталась. Чтобы проснуться с ней утром.

Я замираю.

— А сейчас? — шепчу я. — Сейчас ты хочешь?

— Хочу, Алёна, — он наклоняется и целует меня в лоб. — С тобой я чувствую себя живым.

Я обнимаю его, прижимаю к себе. Чувствую, как быстро, сильно бьётся его сердце, так же, как и моё сейчас. Он снова целует меня, но в этот раз уже глубже, активней, распаляя пожар в моём теле.

Его руки скользят под мой свитер, гладят живот, поднимаются выше. По телу бегут мурашки, когда он покрывает открытые участки тела губами. Свитер улетает в сторону, я даже не смотрю, куда. Сейчас всё так неважно. Следом в неизвестном направлении улетают и мои джинсы.

Богдан зависает надо мной, рассматривая с откровенным интересом и вожделением. Хочется смутиться, но уже поздно. Он меня видел. В разных ракурсах вообще-то, так что…

— Ты невероятная, — выдыхает он.

— Богдан... — я тянусь к нему, помогаю снять рубашку.

Он нависает надо мной, горячий, сильный, и я чувствую, как моё тело отзывается на его близость. Но сегодня всё по-другому. Нет той лихорадочной спешки, которая была в машине. Нет такого безумия, что было ночью, когда он остался.

Мы были словно в каком-то страстном вихре, всё было быстро, невероятно, жарко. А сейчас между нами что-то более осознанное, медленное, тягучее… Нежность.

Он покрывает каждый миллиметр моей кожи поцелуями. Лицо, шею, ключицы, грудь. Доводит до исступления медленными, неторопливыми движениями, заставляя выгибаться и стонать. Заставляет желать его всё больше и больше.

Пока я не срываюсь на просьбу. Не могу больше ждать. Хочу его прямо сейчас.

— Бо… Пожалуйста, — шепчу я, захлёбываясь эмоциями.

Он смотрит на меня, и в его глазах бушует огонь. Он чувствует, но не торопится. Сдерживается. Прижимает к себе, гладит по спине, по бёдрам, по животу. Его пальцы скользят между ног, и я выгибаюсь от удовольствия.

— Смотри на меня, — говорит он. — Хочу видеть твои глаза.

Я смотрю.

Ловлю его ответное желание. Он входит в меня медленно, плавно, и я чувствую каждое движение, каждый миллиметр. Наконец-то. Тело ликует, получив то, чего так хотело. Я обхватываю его бёдра ногами, притягивая к себе ближе. Ещё ближе и глубже.

Он реагирует. Чуть ускоряется. Но при этом требовательно смотрит в глаза, чтобы я не отводила свои.

— Алёна, — шепчет он, — ты моя.

— Твоя, — отвечаю я.

Толчки становятся активней, твёрже. Он может быть ещё более страстным, я знаю это, но сегодня сдерживается. И в этом тоже есть что-то необычное и прекрасное. Мне нравится. Так нравится, что я чувствую, как напряжение нарастает, как тело готовится взорваться.

— Бо, — стону я. — Пожалуйста...

— Я здесь, — он целует меня в губы, и я не сдерживаюсь и лечу в пропасть наслаждения.

Волны удовольствия накатывают одна за другой, и я теряюсь в них, тону, исчезаю. Чувствую, как он напрягается, слышу его стон, и мы вместе заканчиваем, проваливаясь в это блаженство.

Я лежу в его руках, тяжело дыша, пытаясь успокоить разбушевавшееся сердце. Богдан гладит меня по волосам.

Маркиз, который всё это время, наверное, обиженно спал в коридоре, теперь запрыгивает на кровать и устраивается у нас в ногах.

— Кажется, он ревнует, — шепчу я.

— Пусть привыкает, — Богдан прижимает меня крепче. — Я теперь буду здесь часто.

Я смотрю на него. На его расслабленное лицо, на лёгкую улыбку, на глаза, в которых нет ни льда, ни расчёта. Только я. И тепло. И ещё что-то, чему пока я боюсь дать названия.

— Богдан, — говорю я тихо. — Это не игра? Не часть сделки?

Он смотрит на меня долгим, серьёзным взглядом.

— Нет, — отвечает он. — Это не игра. И сделка давно уже не имеет значения. Ты для меня не пешка, Алёна.

Платье висит на дверце шкафа. Чёрное, блестящее, длиной в пол, с закрытым лифом. Приличное, довольно закрытое. Богдан привёз его сегодня утром вместе с туфлями и маленьким бархатным футляром.

— Надень это, — сказал он.

Просто поставил коробки на стул и вышел из спальни, чтобы я могла переодеться.

Я смотрю на себя в зеркало. Платье сидит идеально. Подчёркивает талию, грудь, бёдра. Туфли под стать наряду. Лодочки на шпильке, чёрные, матовые, с острым носом.

Из бархатного футляра я достаю серьги. Маленькие бриллианты вспыхивают в свете лампы холодными искрами.

Волосы я укладываю в низкий пучок, открывая шею и плечи. Макияж — стрелки и тёмная помада. Я выгляжу старше своих лет. Выгляжу так, будто я из этого богатого мира. Или учусь быть в нём.

— Готова?

Богдан заходит в спальню без стука. Замирает в дверях. Его взгляд скользит по мне — от туфель к платью, от платья к лицу.

— Ну как? — шепчу я.

— В самый раз, — его голос звучит ниже обычного. — Ты с ума меня сводишь, Алёна.

Он подходит, поправляет серьгу в моём ухе, проводит пальцем по мочке. Я поднимаю на него глаза, во рту пересыхает при виде его горячего взгляда на меня. Кажется, нам срочно нужно выходить, пока нас не унесло на волнах страсти.

— Сегодня вечером держись рядом со мной, — говорит он, глядя мне в глаза. — Что бы ни случилось. Кто бы ни подошёл. Ты — моя женщина. Ты смотришь только на меня. Улыбаешься только мне.

— А если Тихий пригласит танцевать?

— Скажешь, что устала. Что хочешь отдохнуть. Что я ревнивый и не отпускаю тебя ни на шаг. Что вообще-то истинная правда.

Он берёт меня за подбородок, приподнимает лицо.

— Ты справишься, Алёна. Ты сильная.

— Я боюсь, — признаюсь я.

— Знаю. — Он целует меня в лоб, коротко, почти невесомо. — Но я буду рядом. Всё время.

Его слова успокаивают. Я никому так не доверяла, как Богдану. Потому что он сила, он мощь. Он знает, как общаться с такими, как Тихий. Так что во мне растёт уверенность, что мы справимся.

По дороге мы по большей части молчим. Я только изредка бросаю взгляды на Богдана и не могу перестать думать о том, что вся моя жизнь переменилась в тот день, когда я села к нему на колени. Дикое притяжение, желание, страсть — всё проснулось в один миг.

Даже представить себе не могла, что однажды он станет моим. Холодный, пугающий босс со стальным взглядом. Умный и безумно красивый. Опасный и притягательный.

— Что?

Вопрос Богдана нарушает тишину. Он бросает на меня быстрый взгляд, и я краснею.

— Ничего, Бо, — выдавливаю улыбку. — Настраиваюсь на этот безумный вечер.

— И думаешь о том, что лучше бы мы провели его вдвоём? Без всяких чужих юбилеев?

— Ты читаешь мои мысли, — смеюсь я.

Майоров накрывает мои пальцы своей рукой, передавая своё тепло и уверенность.

— Всё будет хорошо, — говорит он, и я верю.

Я даже улыбаюсь, когда мы выходим из машины перед рестораном. Когда идём ко входу, мимо толпы людей в вечерних нарядах, репортёров с камерами, швейцаров в ливреях. Камеры щёлкают вокруг, выхватывая нас из темноты. Вспышки ослепляют, но я продолжаю улыбаться. Продолжаю смотреть на Богдана.

Внутри ресторана — огромный зал, хрустальные люстры, белые скатерти, золото посуды. Люди наряжены в дорогие костюмы, в бриллианты, на лица застыли натянутые улыбки. Воздух пахнет духами и деньгами.

Богдан ведёт меня через зал, кивая знакомым, обмениваясь короткими фразами. Я чувствую на себе чужие взгляды. Любопытные, оценивающие, завистливые. Женщины рассматривают моё платье, мужчины — меня.

— Богдан Игоревич! — к нам подплывает мужчина в смокинге. — Рад вас видеть! А это...

— Моя спутница, Алёна, — Богдан чуть заметно сжимает мою руку.

Я улыбаюсь, киваю, произношу дежурные любезности. Лицо застывает в вежливой маске. Это я уже проходила в театре. И, кажется, сейчас играть даже проще, потому что мы действительно теперь вместе.

Мы движемся дальше, и каждый шаг приближает нас к главному.

Я чувствую его раньше, чем вижу.

Тот самый взгляд. Масляный, липкий, опасный. Он скользит по моей спине, по шее. Останавливается на затылке, на линии волос.

— Алёна, — шепчет Богдан, — не оборачивайся. Улыбайся.

Я улыбаюсь. Широкая, красивая улыбка, которую я репетировала перед зеркалом весь вечер.

— Нам нужно поздравить именинника, — говорит Богдан, и я чувствую, как его рука на моей талии становится тяжелее. — Держись рядом. Говори только то, что я сказал. И не смотри ему в глаза дольше секунды.

— Почему?

— Потому что он воспримет это как вызов. Или как приглашение. С ним нельзя играть в его игры.

Я киваю. Мы движемся к центру зала, туда, где Тихий принимает поздравления, окружённый свитой из охранников и приближённых. Он стоит у массивного кресла, напоминающего трон, и лениво принимает подношения. Рядом с ним — двое тех же каменнолицых мужчин, что были в конференц-зале в тот первый вечер.

Сердце колотится, как сумасшедшее. Каждый шаг даётся с трудом, но я продолжаю идти, продолжаю улыбаться. Рядом со мной Богдан, который придаёт мне сил. Его тепло проникает сквозь тонкую ткань платья, напоминая, что я не одна.

— Евгений Петрович, — Богдан останавливается в шаге от Тихого. Голос ровный, спокойный, как всегда. — Поздравляю с юбилеем.

— Богдан Игоревич! — Тихий расплывается в широкой улыбке. — Рад вас видеть! А Алёна Андреевна... — его взгляд скользит по мне, медленно, смакуя, как дорогое вино. — Вы сегодня просто ослепительны.

— Спасибо за приглашение, Евгений Петрович, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Поздравляю с юбилеем.

Я протягиваю небольшой свёрток — подарок, который Богдан приготовил заранее. Что-то дорогое, наверняка, но что именно, я даже не спрашивала.

Тихий принимает подарок. Передаёт одному из охранников. Смотрит на меня. Его взгляд задерживается на моих губах. Я чувствую, как по коже бегут липкие мурашки.

— Жаль, что вы не захотели подарить мне танец в прошлый раз, — говорит он, и в голосе слышится лёгкая, почти незаметная угроза. — Надеюсь, сегодня вы будете более... сговорчивы.

— Алёна сегодня устала, — Богдан перехватывает инициативу, его рука на моей талии сжимается. — Но мы обязательно выпьем за ваше здоровье.

Тихий переводит взгляд на Богдана. На секунду в воздухе повисает напряжение, будто две невидимые силы сталкиваются друг с другом.

— Понимаю, — кивает Тихий, и в его голосе слышится лёгкая усмешка. — Заботливый. Это похвально. Берегите свою красавицу, Богдан Игоревич.

— Мы пройдём к нашему столику, — кивает Богдан и ведёт меня прочь.

Я чувствую спиной взгляд Тихого. Тяжёлый, неотрывный. Иду, не оборачиваясь.

— Молодец, — шепчет Богдан, когда мы оказываемся за нашим столиком. Он отодвигает для меня стул, садится рядом. — Ты справилась.

— Он смотрел на меня, — шепчу я. — Всё время. Как будто...

— Знаю, — перебивает Богдан. — Я видел.

Он берёт мою руку под столом. Пальцы ледяные. Он сжимает их, пытаясь согреть.

— Это только начало, Алёна, — тихо говорит он. — Держись.

Официант приносит шампанское. Богдан берёт бокал, протягивает мне. Я делаю глоток — пузырьки щекочут горло, но не приносят облегчения. Внутри всё скручивается тугой пружиной. Предчувствие.

Что-то будет. Я не знаю что, но чувствую. Кожей, нутром, каждой клеточкой. Этот вечер не закончится просто так.

Мы сидим за столиком, и Богдан о чём-то говорит с подошедшим партнёром. Я не вслушиваюсь. Слова растворяются в гуле голосов, в звоне бокалов, в приглушённой музыке. Я смотрю в зал, и случайно сталкиваюсь взглядом с Тихим.

Он смотрит на меня. Медленно поднимает бокал, будто салютует мне. А потом подмигивает.

Чёрт. Сегодня точно что-то будет.

Я сижу за столиком, сжимая бокал с шампанским так сильно, что, кажется, сейчас треснет тонкое стекло. Богдан разговаривает с каким-то мужчиной в дорогом костюме — партнёром по бизнесу, который подошёл обсудить контракт. Голоса сливаются в общий гул, я не разбираю слов, только чувствую, как его рука на секунду отпускает мою.

— Извините, Алёна, — говорит партнёр, — я украду Богдана Игоревича всего на пару минут. Срочный вопрос по сделке.

Богдан бросает на меня быстрый взгляд. Это происходит не по плану, и я чувствую, как внутри меня моментально вспыхивает паника. Острая, яркая.

Но на лице я продолжаю держать спокойное выражение и слабую, вежливую улыбку. Как и договаривались.

— Я быстро, — говорит Богдан тихо, наклоняясь к моему уху. — Никуда не уходи. Если Тихий подойдёт...

— Я помню, — киваю я.

Он отходит, и я остаюсь одна за столиком.

Официант подливает мне шампанское, я делаю глоток. Внутри всё скручивается тугой пружиной. Я ожидаю какого-то подвоха. Это ощущение чего-то непременно плохого до сих пор сдавливает моё тело.

Я оглядываю зал. Пары кружатся в медленном танце, женщины в дорогих платьях смеются, мужчины склоняются к ним, что-то шепча на ухо. Красивая картинка. Идеальная декорация. Только за этой красотой скрывается что-то тёмное и опасное.

Это ведь юбилей Тихого. И он уже столько раз обозначал свой интерес ко мне…

— Алёна Андреевна.

Я вздрагиваю. Чёрт.

Вспомнишь дьявола, вот и он, собственной персоной.

По телу бегут холодные мурашки, а я всё так же держу на лице приклеенную улыбку. И это единственное, что я могу сейчас контролировать. Остальные части тела сходят с ума. Тахикардия, потные ладони, круги перед глазами.

Я в панике. И очень надеюсь, что он её не замечает.

Тихий стоит рядом со мной. Он ловит мой взгляд и медленно протягивает руку.

В его глазах мелькает холодное, расчётливое торжество. Он дождался момента, когда Богдан отошёл. А может быть именно благодаря ему это всё и произошло. И он даже не скрывает этого.

— Евгений Петрович, — выдавливаю я. — Богдан сейчас вернётся...

— Вернётся, позже, — перебивает он мягко. — А я пока хочу пригласить вас на танец. Вы ведь не откажете имениннику в день его юбилея? Это будет невежливо.

Он улыбается, но в улыбке нет тепла. Только холодная, хищная уверенность. Я смотрю на протянутую ко мне широкую ладонь с массивными перстнями, которые тускло блестят в свете люстр. Та самая рука, которая оставила синяки на моём запястье.

Я должна отказаться. Богдан сказал — отказываться. Но Тихий смотрит на меня, и я понимаю: если я скажу «нет» сейчас, при всех, это будет публичным оскорблением. А оскорблять Тихого в его день рождения — последнее, что мне нужно.

— Хорошо, — соглашаюсь я тихо. — Один танец.

Тихий берёт мою руку. Его пальцы сжимаются на моей ладони. Он ведёт меня в центр зала, туда, где кружатся пары. Я чувствую на себе взгляды присутствующих. Меня оценивают.

Оркестр играет что-то медленное, тягучее.

Тихий обнимает меня за талию. Его рука ложится слишком низко, почти на поясницу, пальцы впиваются в ткань платья. Другой рукой он сжимает мою ладонь, притягивая ближе.

Я чувствую его тяжёлый, сладковатый запах. Он обволакивает, как сироп, от которого хочется закашляться.

— Вы прекрасно танцуете, Алёна Андреевна, — шепчет он мне на ухо.

Его дыхание касается моей шеи, и я с трудом сдерживаю желание отшатнуться.

— Спасибо, — отвечаю я коротко, глядя куда-то мимо его плеча.

— Вы напряжены, — продолжает он, и в голосе слышится лёгкая насмешка. — Не надо. Я не кусаюсь.

Я молчу. Считаю про себя до десяти, пытаясь унять дрожь, которая расползается по телу.

Просто танец. Ничего страшного не случится.

— Знаете, Алёна, — Тихий чуть наклоняет голову, и его губы оказываются почти у моего уха, — я наблюдаю за вами. И за ним.

Я внутренне содрогаюсь, но продолжаю танцевать. Улыбаться. Держать лицо.

— Богдан — хороший мальчик, — продолжает Тихий, и в его голосе появляются новые снисходительные нотки. — Умный. Талантливый. Но он — не сам себе хозяин.

— Не понимаю, о чём вы, — выдаю я спокойно.

— Понимаете, — усмехается Тихий. — У него есть дядя. Олег Витальевич. Человек, который вырастил его, воспитал, дал всё. И за это Богдан платит. Каждый день. Каждым своим решением.

Он делает паузу, и его рука на моей талии чуть сжимается.

— Вы думаете, он свободен? Он — шавка своего дяди. Хорошо дрессированная, послушная, исполнительная. Олег говорит «прыгай» — Богдан прыгает. Олег говорит «принеси» — Богдан приносит. Даже если это против его воли. Даже если это разрушает его самого.

— Вы ошибаетесь.

Я говорю это твёрдо, но на самом деле во мне закрадывается сомнение. Маленькое, холодное, липкое. Дядя точно оказывает на Богдана воздействие. Я видела это своими глазами.

— Ошибаюсь? — смеётся Тихий, и его грудная клетка вибрирует о мою. — Спросите у него, сколько раз он хотел уйти, но не мог. Сколько раз он делал то, что презирал, потому что дядя сказал «надо». У него перед Олегом обязательства. Долг. А долг, Алёна, — это верёвка на шее. Которая затягивается тем туже, чем дольше ты её носишь.

Я молчу. Потому что знаю, что он прав. Я видела глаза Богдана, когда он разговаривал с дядей в театре. Видела, как напрягается его спина, как сжимаются кулаки. Как он сдерживает то, что рвётся наружу.

— И знаете, что самое страшное? — Тихий наклоняется ближе. — Когда встанет выбор между вами и его долгом перед дядей... он выберет долг. Он пожертвует вами. Не потому что он плохой. А потому что его так воспитали. Потому что он не умеет иначе.

Я смотрю куда-то в сторону, и вдруг вижу Богдана.

Он стоит у дальней колонны, рядом с дядей. Олег Витальевич что-то говорит ему, и Богдан слушает. Кивает. Его спина прямая, плечи расправлены, но я вижу напряжение в его позе. Борется с собой. А дядя спокойно, уверенно улыбается и кладёт руку ему на плечо. Жест собственника. Жест, который говорит: «Ты мой. Ты всегда будешь моим».

По моему телу пробегает холодок.

Потому что в этот момент, глядя на них, я почти верю Тихому. Почти. В голове звучат его слова: «Он выберет долг. Он пожертвует тобой». И картинка перед глазами подтверждает это. Вот он Богдан. Покорный, послушный, стоящий рядом с дядей, который держит его на невидимом поводке.

— Видите? — шепчет Тихий, и в его голосе слышится удовлетворение. — Он даже сейчас не ищет вас. Он слушает дядю. Он всегда будет слушать дядю. А вы... вы для него — всего лишь красивое дополнение. Пока не станете помехой.

— Замолчите, — выдыхаю я, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

— Правда глаза колет? — хмыкает Тихий. — Я не враг вам, Алёна. Я просто открываю глаза. Чтобы вы не питали иллюзий.

Он ведёт меня в повороте, и я чувствую, как его пальцы скользят по моей спине.

Отвращение подступает к горлу, но я продолжаю улыбаться. Продолжаю держать лицо.

Я снова смотрю на Богдана, и в этот момент он поворачивается. Его взгляд мечется по залу, ищет меня. Находит. Его лицо каменеет, когда он видит, с кем я танцую. В его глазах вспыхивает опасная, неприкрытая ярость.

— А я, — Тихий продолжает, и в его голосе появляется что-то новое, похожее на гордость, — я сам себе хозяин. Никто не говорит мне, что делать. Никто не управляет мной. У меня нет долгов. Нет обязательств. Только я и моя воля.

Он замолкает. А я пытаюсь восстановить сбившееся дыхание. Пытаюсь держать дальше маску, которая трещит по швам.

— Подумайте, — шепчет он мне на ухо. — С кем вам будет лучше? С марионеткой, которая в любой момент может вас бросить, потому что дядя приказал? Или с тем, кто сам решает свою судьбу?

— Отпустите меня, — говорю я. — Пожалуйста.

— Хорошо, — легко соглашается Тихий и останавливается. Он отпускает мою руку, но его пальцы ещё на секунду задерживаются на моей талии. — Я отпускаю вас. Но запомните, Алёна: когда он выберет не вас... когда поймёте, что для него дядя всегда будет на первом месте... моё предложение остаётся в силе.

Он делает шаг назад, и я, не прощаясь, разворачиваюсь и иду к Богдану.

Каждый шаг даётся с трудом. Ноги дрожат, внутри всё трясётся, но я продолжаю идти. И больше всего на свете я хочу, чтобы Тихий сейчас ошибался.

Богдан

Я стою у колонны и смотрю, как она танцует с ним.

Каждое движение Тихого — провокация. Его рука на её талии. Его пальцы скользят по её спине. И я чувствую, как внутри меня закипает что-то первобытное, тёмное, неконтролируемое.

Бокал в моей руке трещит. Я сжимаю его так сильно, что тонкое стекло вот-вот рассыплется в пальцах.

— Ты слишком эмоционально реагируешь, племянник.

Голос дяди вырывает меня из транса. Олег Витальевич стоит рядом, в его руке — бокал с коньяком, на губах лёгкая, почти незаметная усмешка. Он наблюдает за мной. Оценивает. Всё как всегда.

— Это слабость, — продолжает он, делая глоток. — Если она для тебя так важна — ты проиграл. Ты это понимаешь?

Я поворачиваюсь к нему. Внутри всё закручивается ледяным вихрем, но на лице я продолжаю держать привычную ледяную, непроницаемую маску.

— Я не проиграл, дядя Олег, — отвечаю невозмутимо. — Я контролирую ситуацию.

— Контролируешь? — усмехается дядя, кивая в сторону танцующих. — Посмотри на себя. Ты готов разнести весь зал из-за того, что какой-то мужик танцует с твоей девушкой. А она, кстати, держится молодцом. Не то что ты.

Он прав. Я знаю, что он прав. Алёна танцует безупречно — улыбается, смотрит куда-то мимо плеча Тихого, держит дистанцию. А я стою здесь, сжимаю бокал до хруста и борюсь с желанием подойти, вырвать её из его рук и увести. Прямо сейчас. Не дожидаясь конца танца.

— Тихому нужна твоя реакция, — говорит дядя спокойно, будто учит меня основам бытия. — Он провоцирует тебя. Хочет, чтобы ты сорвался. Устроил сцену. И тогда он получит то, зачем пришёл — доказательство того, что она для тебя больше, чем просто игрушка. И будет давить через неё.

— Я знаю, — цежу сквозь зубы.

— Тогда возьми себя в руки. — В голосе дяди появляются жёсткие нотки. — Или ты забыл, кто ты? Ты — Майоров. Ты не позволяешь эмоциям управлять тобой. Никогда.

Я смотрю на Алёну. Танец заканчивается. Тихий наклоняется к её уху, что-то шепчет, и я вижу, как она напрягается. Её улыбка становится ещё более натянутой. Потом он отпускает её, и она идёт ко мне.

Быстро. Почти бегом. Не оглядываясь.

— Извините, дядя Олег, — говорю я, не глядя на него. — Мы продолжим позже.

— Богдан, — его голос останавливает меня на полпути. — Не делай глупостей.

Я не отвечаю. Иду к ней. Мы встречаемся в центре зала, и я беру её за руку. Её пальцы ледяные. Она дрожит. Я чувствую, как сильно она напугана, как старается держаться.

— Пошли, — говорю тихо. — Нам нужно поговорить.

Я веду её через зал, мимо любопытных взглядов, мимо шёпота и приглушённых смешков. Не обращаю внимания. Есть только она и моя потребность увести её подальше от этого змеиного гнезда.

За одной из колонн, за тяжёлой бархатной портьерой, есть небольшая ниша. Мы заходим туда, и я прижимаю её к стене. Мои руки ложатся на её плечи, я смотрю в её глаза — широко раскрытые, напуганные, но в них уже нет того ужаса, который был, когда она танцевала с Тихим. Только облегчение. И доверие.

— Что он тебе сказал? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал без эмоций.

— Ничего особенного, — вздыхает она и качает головой. — Просто… что ты не свободен. Что дядя управляет тобой. Что ты выберешь долг, а не меня.

У меня перехватывает дыхание. Тихий знает, куда бить. Он нашёл моё самое слабое место. Мою собственную неуверенность, мою вину, мою кабалу перед дядей.

— И что ты ответила? — спрашиваю я.

— Ничего, — она кладёт руку мне на грудь. Туда, где сейчас так бешено колотится моё сердце. — Я не верю ему.

— Зря, — вырывается у меня. — Всё, что он сказал — правда. У меня есть долг перед дядей. Я не могу от него отказаться. Я много лет делаю то, что он говорит. И иногда это...

— Богдан, — перебивает она меня, прижимая палец к моим губам. — Я знаю. Я видела. Но я не верю, что ты выберешь не меня. Ты не такой.

— Какой? — спрашиваю тише.

Мой голос звучит в этот раз хрипло, с какой-то болезненностью, которую не получается спрятать обратно за маску самоуверенного адвоката. За маску привычного всем Майорова.

Рядом с ней происходит сбой всем моих выверенных годами систем, чёрт побери.

— Я знаю, что ты меня всегда защищаешь. Знаю, что тебе самому не нравится быть должным дяде. Знаю, что ты найдёшь способ прекратить всё это, потому что ты сильный. — Алёна смотрит мне в глаза, и в её взгляде столько веры, что у меня на мгновение останавливается сердце. — Ты не бросишь меня, Богдан. Я знаю.

Я закрываю глаза. Её слова — как бальзам на открытую рану. И как яд. Потому что она ошибается. Я не знаю, на что способен, когда выбор будет стоять по-настоящему остро. Я никогда не был в такой ситуации. Никто никогда не был для меня так важен.

— Алёна, — шепчу я, открывая глаза. — Ты даже не представляешь, что ты для меня делаешь.

Я целую её. Отчаянно. Собственнически. С таким напором, будто хочу, чтобы весь мир увидел, что она моя. Только моя. Чтобы её слова стали пророческими. Чтобы я наконец-то сбросил эти чёртовы цепи и стал жить. Просто жить так, как я хочу.

Она отвечает. Её руки обвивают мою шею, пальцы зарываются в волосы. Она прижимается ко мне всем телом, и я чувствую, как её сердце бьётся в унисон с моим.

Мы целуемся так, будто завтра не наступит. Будто нас могут разлучить в любую секунду. Я вжимаю её в стену, мои руки скользят по её спине, по бёдрам, притягивая ближе. Она стонет мне в губы, и этот звук сводит меня с ума.

Где-то на периферии сознания я слышу голоса. Смех. Шаги. Кто-то проходит мимо, и портьера колышется от сквозняка. Нас могут увидеть. Я знаю это. Но мне всё равно.

Пусть видят. Пусть смотрят. Пусть знают все — эта женщина принадлежит мне. И я никому не отдам её. Ни Тихому. Ни дяде. Никому.

Я отрываюсь от её губ, только чтобы перевести дыхание. Она смотрит на меня затуманенным, возбуждённым взглядом. Её губы припухли от поцелуев, щёки горят.

— Богдан... — шепчет она.

— Тсс, — я провожу пальцем по её нижней губе. — Не говори ничего. Просто знай: я не позволю ему тебя забрать. Никому не позволю.

— Я знаю, — улыбается. Слабо, но искренне. — Я верю тебе.

— Даже если дядя... — начинаю я.

— Даже если дядя, — перебивает она. — Ты сильнее, чем ты думаешь, Богдан. И ты свободнее, чем тебе кажется.

Я смотрю на неё и понимаю, что она права. Я сам построил свою клетку. Сам позволил дяде управлять мной. Сам решил, что долг — это всё, что у меня есть. Но теперь у меня есть она. И ради неё я готов разрушить любые стены.

— Нам нужно вернуться, — говорю я, хотя меньше всего на свете хочу уходить из этого угла. — Нельзя, чтобы нас искали.

— Знаю, — кивает она. Поправляет платье, проводит рукой по волосам, пытаясь вернуть причёске идеальность, которой больше и в помине нет. — Я в порядке.

— Ты уверена?

— Да, — она смотрит мне в глаза. — Потому что ты рядом.

— Пойдём, — говорю и коротко целую её в губы.

Мы выходим из-за портьеры, и я снова беру её за руку. Веду через зал, чувствую, как на нас смотрят. Знаю, что сплетни разлетятся мгновенно. Но мне плевать.

Мы садимся за наш столик, и я наливаю ей шампанского. Она делает глоток, и я вижу, как дрожат её пальцы. Но она держится. Моя сильная, смелая девочка.

Дядя прав. Она — моя слабость. И если Тихий поймёт, насколько сильная, он будет давить через неё. А я не знаю, смогу ли выдержать. Смогу ли защитить её, не разрушив себя.

Но одно я знаю точно: я не позволю ему победить. Ни ему. Ни дяде. Никому.

В голове уже зреет план. Я больше не хочу быть марионеткой. Я хочу быть свободным. Ради неё. Ради себя.

___________________

Наконец-то этот безумный вечер заканчивается. Наконец-то можно с чистой совестью покинуть праздник Тихого и выдохнуть. Мы справились, мы пережили это мучение. Только один отравляющий сознание танец, и вот она долгожданная свобода.

Мы с Майоровым выходим из ресторана, и холодный воздух ударяет в лицо, прогоняя остатки шампанского и душной атмосферы юбилея. Богдан ведёт меня к машине, придерживая меня за талию. Я чувствую, как он напряжён, как его челюсти сжаты.

— Ты как? — спрашивает он, открывая дверь.

— Жива, — отвечаю я, садясь внутрь.

Он обходит машину, садится за руль. Заводит двигатель, и мы выезжаем на пустынную ночную улицу. Город уже спит. Всё, что встречается на пути — это огни витрин, редкие прохожие, светофоры, мерцающие жёлтым.

Мы молчим. Я смотрю в окно, на проплывающие здания, и чувствую, как напряжение потихоньку отпускает. Танец с Тихим, его липкие прикосновения, его слова — всё это осталось там, за хрустальными люстрами. А здесь, в машине, пахнет кожей и Богданом.

Рядом с ним я чувствую себя в безопасности. Рядом с ним тепло и комфортно.

— Ты не хочешь обсудить то, что сказал Тихий? — спрашивает Богдан, не глядя на меня.

— Нет, — отвечаю честно. — Хочу забыть.

Он кивает. Понимает.

Мы заезжаем сначала ко мне домой — покормить Маркиза, который, словно чувствуя, что я не буду ночевать дома, трётся о ноги, не притрагиваясь к еде.

— Прости, Маркиз, — говорю я. — Так надо. Скоро я вернусь. Или заберу тебя с собой.

Смотрю вопросительно на Богдана. Он закатывает глаза:

— Алёна, давай позже. Сейчас есть дела поважней кота.

Я соглашаюсь. Хотя что может быть важней Маркиза?

Мы едем к Богдану — теперь уже не обсуждается, где я ночую. Это стало нормой. Моя маленькая квартира с Маркизом снова ждёт меня завтра, а сегодня я буду в его постели. В его руках. Там, где мы сможем сбросить напряжение и забыться.

Мы заходим в его квартиру, и я чувствую, как усталость наваливается всей тяжестью. Снимаю туфли, бросаю их у порога. Богдан помогает расстегнуть молнию на платье, и я выдыхаю, когда ткань перестаёт сжимать рёбра.

— Иди в душ, — говорит он, целуя меня в висок. — Я приготовлю чай.

Я киваю, бреду в ванную. Горячая вода смывает остатки вечера — запах чужого парфюма, прикосновения, страхи. Я стою под струями, закрыв глаза, и чувствую, как слёзы подступают к горлу. Слёзы облегчения. Мы справились.

Выхожу в его футболке, волосы мокрые, лицо без макияжа. Богдан сидит на диване, перед ним — две чашки с чаем. Он смотрит на меня. Его взгляд скользит от босых ног вверх до самого лица, и когда наши глаза встречаются, я замечаю привычные огоньки. Он уже настроился на горячее общение со мной.

— Иди сюда, — говорит он, протягивая руку.

Я прохожу к нему, чувствуя, как внутри всё разжигается. Сажусь рядом, он обнимает меня, прижимает к себе. Я чувствую его тепло, его дыхание. И в этот момент так хорошо и спокойно, что даже не верится, что мы вообще выбирались куда-то в свет.

А ещё… мне очень хочется, чтобы мы поскорее забыли обо всем заботах. А чай может и подождать. Я перекидываю ногу через него, устраиваясь верхом.

Смотрю в его глаза лукавым взглядом, вижу, как на его губах расплывается усмешка.

— Нетерпеливая, — хмыкает он и кладёт руку на мои бёдра, притягивая к себе ближе.

— Богдан... — шепчу я.

И когда я уже тянусь к его губам, мой телефон вдруг оживает.

Он лежит на журнальном столике, и экран загорается, разбрасывая по комнате бледный свет. Вибрирует, привлекая к себе внимание.

Эх, надо было отключить его, чтобы не отвлекал. Но я и подумать не могла, что кто-то будет мне писать в такое позднее время. Только Ира могла записать голосовое, но внутри что-то нехорошее стягивается, заставляя меня всё-таки проверить.

Отодвигаюсь от Богдана, беру гаджет. Сообщение с неизвестного номера. Хмурюсь, но открываю.

И мир застывает в одном кадре.

Это фото. Мы с Богданом в машине под мостом. Целуемся. Я на нём, мои руки в его волосах, его пальцы на моей спине. Свет от приборной панели выхватывает наши лица. У меня ззакрыты глаза, а Богдан запрокинул голову.

У меня перехватывает дыхание.

Текст под фото: «Красивая пара. Жаль, что ненадолго. Не забывай, крошка, со мной всё будет по-настоящему. Скоро увидимся».

Я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Пальцы дрожат, телефон выскальзывает, Богдан успевает его поймать.

— Алёна?

Он смотрит в экран.

Его лицо каменеет. Я вижу, как напрягаются желваки, как сжимаются пальцы на корпусе телефона. Как в глазах вспыхивает что-то тёмное, опасное.

— Это Тихий, — шепчу я. — Откуда... откуда у него это фото?

Богдан молчит. Долго. Секунды тянутся, превращаясь в вечность.

— В машине мог быть жучок, — говорит он, наконец. Голос ровный, но я чувствую, как он сдерживается. — Камера. Видимо кто-то следил за нами. Я узнаю.

— Узнаешь?

Я смотрю на него, и внутри нарастает паника. Я и подумать не могла, что у этого ненормального такие возможности. Я не знала, что моя жизнь мне совсем не принадлежит.

— Тихо, — он берёт меня за плечи, смотрит в глаза. — Тихо, Алёна. Дыши.

— Как я могу дышать? — вырывается у меня. — Он нас сфотографировал! Он наблюдал… за...

— Не думай об этом. Он не получит тебя. Я не отдам, — Богдан говорит твёрдо, жёстко. — Не позволю.

— Но откуда... откуда он узнал, где мы будем? Как он нас нашёл? — я слышу свой тонкий, панический голос и ничего не могу поделать. — Если он следил за нами, значит, он знает про твою квартиру? Про мою? Про Маркиза?

— Алёна, — Богдан притягивает меня к себе, обнимает. — Послушай меня. Я разберусь. Я найду, откуда у него это фото. И я сделаю всё, чтобы он больше никогда к тебе не приблизился.

— Обещаешь? — шепчу я в его грудь.

— Обещаю, — он целует меня в макушку. — Но сейчас... ты должна быть сильной. Не показывать страх. Не отвечать на это сообщение. И делать вид, что ничего не случилось.

— Как я могу делать вид? — я поднимаю на него глаза. — Я… я боюсь, Богдан. Если у него везде есть свои люди, если он следит за каждым нашим шагом…

Я смотрю в его глаза и до безумия хочу поверить, расслабиться. Хочу знать, что он решит все проблемы, что этот кошмар когда-нибудь закончится.

— Богдан...

— Завтра я займусь этим, — перебивает он. — Найму людей, проверю машину, офис, твою квартиру. Узнаю, кто его человек. А сейчас просто побудь со мной.

Он отодвигается, снова берёт мой телефон. Смотрит на сообщение, на фото. Его пальцы сжимаются.

— Я уничтожу его, — говорит он тихо, почти неслышно. — Клянусь.

Я не знаю, о ком он говорит — о Тихом или о том, кто сделал это фото. Может быть, об обоих. Но я точно знаю, что он не оставит это так просто.

Это уже не просто гипотетические предложения, не просто угрозы. Это реальное вмешательство в частную жизнь. Богдан его растопчет. Уверена.

Я прижимаюсь к нему, пытаясь успокоиться.

А где-то там, в темноте, Тихий улыбается. И ждёт.

«Скоро увидимся».

Два дня спокойствия.

Два дня, которые кажутся мне подарком судьбы, украденным у вселенной. Два дня, когда я почти верю, что мы — обычная пара. Что за окном не поджидает Тихий со своими липкими улыбками, что дядя не дёргает за ниточки, что наша жизнь принадлежит только нам.

Утро. Я просыпаюсь в его постели, и первое, что чувствую — тепло его тела рядом. Богдан ещё спит, его лицо расслабленное, без привычной маски. Я смотрю на него украдкой, боясь пошевелиться, боясь разрушить этот хрупкий, идеальный момент.

Тёмные ресницы лежат на скулах. Губы чуть приоткрыты. Одна рука закинута за голову, вторая — на моей талии, даже во сне он не отпускает меня. Я провожу пальцем по его плечу, по ключице, по линии челюсти. Кожа тёплая, гладкая, под пальцами бьётся пульс.

Мой босс. Мой холодный, неприступный босс. Который сейчас спит со мной в одной кровати, и на его лице нет ни следа той ледяной маски, что он носит на людях. Только я вижу его таким. Только я.

Он открывает глаза. Смотрит на меня сонным, ещё не проснувшимся взглядом, и уголок его губ приподнимается в лёгкой улыбке.

— Ты смотришь на меня, — голос хриплый спросонья.

— Любуюсь, — отвечаю честно.

Он притягивает меня ближе, утыкается носом в мои волосы, вдыхает. Это такой интимный, такой домашний жест, что у меня сжимается сердце.

— Ты сводишь меня с ума, — бормочет он. — Каждое утро. Каждую минуту.

— Это плохо?

— Лучшее безумие в моей жизни.

Он целует меня в шею, и я таю в его руках, забывая обо всём на свете. О Тихом. Об угрозах. О фотографии, которая до сих пор стоит перед глазами.

Но мы не можешь нежиться в кровати бесконечно. Увы, никто не отменял работу. Кстати, Маркиза мы наконец забрали к Богдану, потому что я всё равно в своей квартире почти не появляюсь. Кот освоился быстро, будто всегда здесь жил. Спит на подоконнике, смотрит на Богдана с царственным спокойствием.

— Привыкай, рыжий, — сказал ему Богдан в первый вечер. — Мы теперь одна команда.

Я чуть не расплакалась тогда от умиления. Маркиз только фыркнул, но на следующее утро уже тёрся о его ноги, выпрашивая корм.

В офисе всё как обычно. Документы, звонки, кофе. Я сную по коридорам, улыбаюсь коллегам, отвечаю на вопросы. Ира заваливает меня сообщениями, требует встречи, я отмахиваюсь: «потом, Ир, сейчас правда нет времени».

Но время есть. Время, чтобы подумать.

Я сижу за своим столом, смотрю на дверь его кабинета и прокручиваю в голове одно и то же. Фотография. Сообщение. Его слова: «Я разберусь».

Но он не говорит, как. Он отмахивается, когда я спрашиваю. Переводит разговор. Отвлекает меня поцелуями, прикосновениями, страстью. А я позволяю. Потому что в его объятиях я забываю о страхе.

Но страх никуда не уходит. Он живёт где-то глубоко, в подкорке, в изгибах сознания, и ждёт своего часа. Чтобы выползти наружу и снова сжать горло ледяными пальцами.

И всё-таки я дохожу до точки кипения. Понимаю, что не могу больше быть в неведении.

Встаю из-за стола, поправляю юбку, провожу рукой по волосам. Иду к его кабинету. Вхожу без стука. Закрываю за собой дверь и поворачиваю ключ в замке.

Богдан поднимает голову от бумаг. Его взгляд скользит по моему лицу, по фигуре, останавливается на двери, на закрытом замке.

— Алёна?

Я молчу. Просто иду к нему.

Он смотрит на меня, и в его глазах загорается тот самый знакомый, желанный огонь, от которого у меня мурашки расползаются по всему телу. Но сейчас я здесь не для этого.

Я подхожу к его столу, кладу руки на край и смотрю на него сверху вниз. Он откидывается в кресле, наблюдает за мной с лёгким любопытством, чуть приподняв бровь.

— Алёна Андреевна, — в голосе проскальзывают деловые нотки, но я вижу, как напряжены его плечи, как сжаты пальцы на подлокотнике кресла. — У вас ко мне срочный вопрос?

Он играет. И я играю. Но сегодня игра будет по моим правилам.

Я медленно забираюсь на его стол. Сажусь на край, прямо на разложенные бумаги. Юбка задирается, открывая колени. Я чувствую, как его взгляд скользит по моим ногам, как темнеют его глаза.

— Алёна, — голос ниже, напряжённее. — Что ты делаешь?

— Привлекаю твоё внимание, — отвечаю спокойно. — Потому что ты меня игнорируешь.

— Я не...

— Игнорируешь, — перебиваю я. — Каждый раз, когда я спрашиваю про расследование. Каждый раз, когда я хочу знать, что происходит. Ты отмахиваешься, переводишь тему, целуешь меня. И я позволяю. Потому что мне нравится всё, что ты со мной делаешь...

Он сглатывает. Я вижу, как двигается его кадык, как напрягаются мышцы шеи.

— Но сегодня я не позволю, — продолжаю я, чувствуя, как внутри поднимается что-то горячее, решительное. — Я хочу знать, Богдан. Что происходит? Что ты узнал? Откуда у Тихого это фото?

Он молчит. Смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. Кажется, прямо сейчас внутри него разыгрывается борьба. Одна часть его хочет сказать, поделиться, впустить меня, а другая — закрыться, защитить, отгородить.

— Алёна, я всё решу, — наконец говорит он, и в голосе звучат знакомые, уже надоевшие мне ноты. — Тебе не нужно...

— Не нужно что? — перебиваю я с раздражением. — Знать? Понимать? Участвовать? Это моя жизнь, Богдан. Моя. И я имею право знать, что происходит.

Он поднимается из-за стола. Медленно, плавно, как хищник, который готовится к прыжку. Я не отступаю. Сижу на его столе, смотрю на него, чувствую, как моё сердце ускоряет свой ход почти до болезненного.

Он подходит. Останавливается прямо передо мной. Его руки ложатся на мои колени, пальцы чуть сжимаются. Я чувствую тепло его ладоней даже через ткань юбки.

— Ты не понимаешь, — говорит он тихо. — Чем больше ты знаешь, тем опаснее для тебя. Он использует любую информацию. Любую слабость.

— Я уже в игре, — я кладу руку ему на щеку. — Я уже мишень. Ты сам говорил. Так дай мне хотя бы понять, во что я ввязалась. Не держи меня в неведении, Богдан. Это нечестно.

— Честно? — усмехается он с горечью. — Алёна, в нашем мире нет честности. Есть только выживание. И я хочу, чтобы ты выжила.

— Тогда дай мне оружие, — я смотрю ему прямо в глаза. — Знание — тоже оружие.

Он замирает. Несколько мгновений молчит, а потом шумно вздыхает.

— Ты невыносима.

— Я просто не хочу быть пешкой, — усмехаюсь я.

Он качает головой. Потом его руки скользят выше, по моим бёдрам, и он встаёт между моих ног. Притягивает меня к себе, так что я оказываюсь на самом краю стола, вплотную к его телу.

Я чувствую его дыхание на своём лице. Чувствую его сильное тело рядом с моим. Я кладу руки на его плечи, пальцы впиваются в ткань пиджака.

— Алёна, — его голос становится ниже. — Просто верь мне. Хорошо? Просто верь.

— Я верю тебе, — отвечаю я. — Но я хочу быть рядом. Не за стеклом. Не в башне из слоновой кости. Рядом. Вместе с тобой.

— Ты уже рядом, — он проводит большим пальцем по моей щеке. — Ближе, чем кто-либо был.

— Тогда не отталкивай меня.

Он молчит. Долго смотрит на меня. А потом наклоняется и целует.

Медленно. Глубоко. Смакуя каждое мгновение. Будто хочет сказать этим поцелуем то, что не может выразить словами. И я отвечаю. Мои руки зарываются в его волосы, я тяну его ближе. Его пальцы сжимаются на моей талии, прижимая к себе. Я чувствую, как быстро бьётся его сердце.

— Я расскажу тебе, — говорит он, отрываясь от моих припухших губ. — Не всё. Не сейчас. Но я расскажу. Обещаю.

— Обещаешь? — переспрашиваю я.

— Обещаю, — он целует меня в лоб. — А теперь иди, солнышко. У меня совещание через десять минут, и если ты останешься, я никуда не пойду.

Я улыбаюсь. Это не совсем то, чего я добивалась, но мы хотя бы движемся в нужном направлении. Спрыгиваю со стола, поправляю юбку.

— Ладно, Богдан Игоревич, — шепчу я и кусаю губу, не отводя от него взгляда. — Если ты нарушишь обещание, я буду использовать запрещённые методы. И поверь мне, тебе не понравится смотреть на меня и не получать.

— Шантаж, Алёна Андреевна? — выгибает бровь дугой.

— А то, — усмехаюсь я. — Ты ещё не знаешь, с кем связался.

Разворачиваюсь, иду к выходу и слышу его смех. Майоров смеётся. Это такая редкость. Надеюсь, когда всё закончится, я буду слышать это чаще. Намного чаще.

Первое время я думала, что он просто занят. Ну правда, у адвоката высокого уровня всегда куча дел, заседаний, документов, которые нужно подписать вчера. Я же сама вижу, как к нему ходят люди, как трещат телефоны, как он пропадает на переговорах.

Но после той ночи, когда мы получили сообщение от Тихого, Богдан стал… другим.

Он задерживается допоздна. Приезжает домой, когда я уже сплю, а утром уезжает раньше, чем я просыпаюсь. Иногда мне кажется, что он вообще не ложится. Под глазами у него залегли тени, взгляд стал тяжёлым, отстранённым.

Он почти не смотрит на меня. Почти не говорит. А если говорит, то односложно: «всё нормально», «не бери в голову», «я разберусь».

И только в постели он становится прежним.

Там, в темноте, когда никто не видит, он срывает с себя маску. Его руки — везде, губы — на моей коже, и он берёт меня так, будто это в последний раз. Жёстко, страстно, без нежности. Будто хочет забыться.

И мне это нравится. Чёрт возьми, мне это очень нравится.

Потому что страстный Богдан — это нечто. Он забывает о контроле, о масках, о том, что он — ледяной босс. Он просто мужчина, который хочет женщину. И я таю в его руках, стону, выгибаюсь, царапаю спину.

Но после снова наступает эта пугающая пустота.

И всё это длится больше недели.

Сегодня пятница. Я сижу за своим рабочим столом, смотрю на дверь его кабинета и чувствую, как внутри закипает обида, страх и… бессилие.

Он не рассказывает мне ничего про расследование. Каждый раз, когда я спрашиваю, он переводит тему или целует меня так, что мозги отключаются. А когда я пытаюсь настаивать, он просто уходит. В кабинет. В душ. На балкон.

Я не могу так больше.

Мне нужно знать, что происходит. В конце концов, это ведь моя жизнь. И если Тихий знает, где мы целуемся, если у него есть наши фотографии, значит, он может прийти в любой момент.

А Богдан молчит.

Я ухожу с работы пораньше, говорю, что голова болит. Иду в парк напротив офиса, сажусь на скамейку и достаю телефон.

Листаю контакты. Нахожу того, кого искала.

Антон Соболев. Мы учились в одном классе, сидели за соседними партами. Он был тем тихим ботаником, которого все задирали, а я иногда заступалась. Потом он ушёл в IT, открыл свою маленькую фирму по настройке софта, и кто-то из наших говорил, что он работает с «серьёзными людьми». С какими именно никто, конечно, не знает.

Он может вообще не ответить. Всё-таки столько времени прошло, но я надеюсь, что у него остались хоть какие-то воспоминания обо мне. Может получится узнать через него хоть что-то про Тихого.

Я набираю сообщение: «Привет! Давно не виделись. Как жизнь? Не хочешь встретиться, выпить кофе?».

Ответ приходит через минуту: «Алёна! Неожиданно. Но я, конечно, хочу. Сегодня?».

Печатаю: «Я сегодня свободна до вечера. Если ты можешь, то давай в ближайшее время».

«Заинтриговала. Давай в «Трюфеле» в четыре?».

«Договорились».

Я убираю телефон и смотрю на серое небо. Богдан не должен знать об этой встрече. Он запретит. Скажет, что опасно, что не нужно лезть, что он сам во всём разберётся. Но я устала ждать. Устала быть пассивной пешкой, которую двигают по доске.

Хочу сама понять, с кем мы имеем дело. Хотя бы чуть-чуть.

Так что я поднимаюсь и иду пешком в сторону кафе. Как раз прогуляюсь, подумаю о жизни и успею вовремя. Прихожу даже на двадцать минут раньше. Здесь почти никого, только пара столиков занята. Я выбираю место у окна, заказываю капучино и жду. Пишу Антону, что я на месте, но он может не торопиться.

От Богдана за всё это время ни слова. Занят. Как обычно. Только я даже не знаю, чем именно. Работой или своим расследованием. Узнал он что-то о «жучках» и о том, кто за нами следил или нет?

Антон приходит ровно в четыре. Я даже не сразу узнаю его. Он сильно изменился. Из щуплого ботаника превратился в крепкого мужчину с лёгкой небритостью и дорогими часами на запястье. Но глаза те же — умные, внимательные, чуть грустные.

— Алёна, — он улыбается, садится напротив. — Ты всё так же прекрасна.

— Антон, ты льстишь, — я улыбаюсь в ответ. — Ты тоже отлично выглядишь. Жизнь удалась?

— Более-менее, — он заказывает чёрный кофе, смотрит на меня с интересом. Явно понимает, что я неспроста встретиться захотела. — А у тебя? Я слышал, ты в крупной юридической фирме работаешь. Секретаршей?

— Да, — киваю. — У Майорова.

— У Богдана Майорова? — его брови поднимаются. — Серьёзно? Это же один из самых влиятельных адвокатов в городе.

— Знаю, — я делаю глоток кофе, чувствуя, как внутри всё сжимается. Пора признаваться. — Антон, я не просто так тебе написала.

Он отставляет чашку, смотрит на меня внимательно.

— Я слушаю.

— Ты работаешь с… разными людьми, — начинаю я осторожно. — Я слышала, у тебя есть клиенты из… специфических кругов.

Он молчит. Смотрит на меня долгим, изучающим взглядом.

— Алёна, ты влипла в какую-то историю? — голос становится серьёзным.

— Влипла, — признаюсь я. — И мне нужна помощь. Мне нужно понять, с кем имею дело.

Он откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди.

— Кто тебя интересует?

— Евгений Петрович Тихонов. По кличке «Тихий».

Лицо Антона меняется. Я вижу, как напрягаются его плечи, как сжимаются челюсти. Надо же. Вот уж не думала, что он про него знает. Скорее это был прыжок в неизвестность. Но, кажется, мне повезло.

— Серьёзная рыба, — говорит он тихо. — Очень серьёзная. Как ты с ним пересеклась?

— Длинная история, — вздыхаю я. — Скажем так, случайно. И теперь он не отстаёт. Присылает цветы, приглашает на мероприятия, шлёт… фотографии.

— Фотографии?

— Компрометирующие, — признаюсь я, но вдаваться в подробности, конечно, не собираюсь. — Я просто хочу узнать, где его слабое место. Чем на него можно надавить, чтобы он отстал. Считай… компромат найти.

Антон молчит долго. Потом кивает.

— Дай мне пару дней. Я поспрашиваю у знакомых. Кто-то что-то знает, кто-то с кем-то работал. Информация есть, нужно просто до неё докопаться.

— Ты серьёзно? — переспрашиваю с надеждой.

Я и не особо рассчитывала, но как же всё удачно складывается.

— Серьёзно, — улыбается он. — Ты же меня от хулиганов защищала. Считай, что я твой вечный должник. Держи меня в курсе, если что-то изменится. И… Алёна?

— Да?

— Будь осторожна. Если Тихий узнает, что ты копаешь под него…

— Я знаю, какой он. Поняла на собственной шкуре, — перебиваю я. — Спасибо, Антон, большое тебе.

Мы прощаемся, и я возвращаюсь домой с лёгким сердцем. Впервые за эту неделю я что-то сделала. Не сидела сложа руки, не ждала у моря погоды, а действовала.

Дома тихо. Маркиз дремлет на подоконнике, даже ухом не ведёт. Я переодеваюсь, включаю плиту. Приготовлю на ужин что-то особенное. Может, Богдан сегодня вернётся пораньше? Сможем просто поужинать. Поговорить. Вспомнить, что мы не просто соседи по постели, а… а кто? Я уже не знаю.

Нарезаю овощи, бросаю на сковородку.

В голове прокручиваю разговор с Антоном. Интересно, что он сможет узнать? И узнает ли вообще?

Телефон вибрирует на столе. Я смотрю на экран. Антон.

Уже? Мы же расстались пару часов назад.

— Алёна, слушай, — голос у него возбуждённый, быстрый. — Я нашёл кое-что.

— Что именно?

— У Тихого есть склад на окраине. В промзоне, за железнодорожными путями. Говорят, он хранит там не только товар, но и информацию. Компромат на всех, кто с ним связан. Документы, флешки, жёсткие диски — всё, что может пригодиться для шантажа.

— Откуда ты знаешь? — шепчу я.

— Есть один знакомый, который возил туда оборудование для серверной. Склад охраняется, но по выходным там почти никого нет. Если аккуратно подойти со стороны путей…

— Ты предлагаешь мне туда полезть? — шокировано тяну.

Это может быть слишком опасно. Но с другой стороны… а вдруг там действительно есть что-то ценное. Но охрана, скорее всего, вооружённая... Почти никого, это ведь не пусто. Да и странно было бы, если бы Тихий не охранял такую ценность…

— Я ничего не предлагаю, — говорит Антон. — Я просто говорю, что это может быть шансом получить сведения, которые могут прижучить Тихого. Только и всего. Но… если вдруг решишься, я пойду с тобой. Уж кто, как не я, разбирается в цифровых носителях. Помогу скопировать всё, что там найдётся.

— Антон, это безумие, — шепчу я, хотя внутри уже всё кричит «давай!».

— Это шанс, Алёна. Оружие против Тихого. Дай знать, что решишь.

Я прощаюсь с Антоном. Смотрю на сковородку, на нарезанные овощи, на Маркиза, который проснулся и смотрит на меня с подозрением.

Полезть на склад к Тихому? Чистой воды безумие. Но что мне остаётся? Ждать, когда Богдан соизволит открыть карты? Сидеть в золотой клетке и улыбаться?

Я не знаю. Но нужно будет что-то решать.

Богдан

Субботнее утро начинается с того, что я просыпаюсь один.

Рука тянется на другую сторону кровати. Пусто. Простыня холодная. Значит, она встала давно. Я слышу приглушённые звуки из кухни: звон посуды, её тихий голос, разговаривающий с котом. Обычная, почти семейная картина, которая ещё пару недель назад казалась мне невозможной.

Я лежу, смотрю в потолок и чувствую, как ко мне возвращается знакомое напряжение. Вчера я снова вернулся поздно. Она уже спала, свернувшись калачиком на краю кровати. Я лёг рядом, прижал её к себе, она что-то пробормотала во сне и прильнула ближе. А я снова не смог уснуть, думая о Тихом, о дяде, о том, что защитить её становится всё сложнее.

Телефон на тумбочке вибрирует. Я смотрю на экран — Кирилл. В восемь утра в субботу. Это не к добру.

— Да, — беру трубку, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Босс, есть разговор, — голос Кирилла напряжённый. — По поводу вашей... девушки.

Я сажусь на кровати. Внутри всё холодеет, скручивает. Сердце сжимается в грёбаном нехорошем предчувствии.

— О чём речь?

— С ней всё в порядке, — спешит успокоить он. — Но она ведёт собственное расследование. В обход вас.

Что? Какого чёрта?

Я замираю. Медленно выдыхаю, считая до трёх. По венам бежит горячая волна, отдавая сигналы телу. Импульс бьёт в голову. Я злюсь. Я охренеть, как злюсь.

— Подробнее, — выдыхаю максимально спокойно.

— Вчера она встречалась с неким Антоном Соболевым. Бывший одноклассник, сейчас владелец IT-фирмы. Наши люди заметили, что он пробивал информацию по нашим же каналам — интересовался складом Тихого, его связями, слабыми местами. Я проверил, сопоставил — Соболев действительно учился с ней в одной школе.

Я закрываю глаза. В груди разгорается глухое, тяжёлое пламя, которое не получается заглушить даже размеренным дыханием. В последнее время, рядом с ней, привычные способы не работают. Ничего не работает.

— Что ещё?

— Он звонил ей вчера вечером. Разговор был недолгим, но суть такова: Соболев узнал про склад, предложил помощь. Кажется, она согласилась.

— На склад? — мой голос становится тише, опаснее. — Она собралась лезть на склад к Тихому?

— Похоже на то, босс. Я не знаю, когда именно, но судя по тону разговора... скоро.

— Спасибо, Кирилл, — говорю я тихо. — Держи меня в курсе.

— Всегда, босс.

Я отключаюсь и сижу, сжимая телефон в руке. Гнев закручивается изнутри всё сильнее и сильнее. Он горячий, почти ослепляющий.

Она что, совсем с ума сошла? Лезть на склад к Тихому? К человеку, который держит в страхе половину криминального мира? Который не остановится ни перед чем?

Я встаю, натягиваю спортивные штаны, иду на кухню.

Алёна стоит у плиты, в моей футболке, босиком. Волосы собраны в небрежный пучок. Маркиз трётся о её ноги, выпрашивая что-то вкусное. Умиротворяющая картина, которая должна успокаивать. Но сейчас я вижу только её спину и думаю о том, что она собирается сделать.

— Алёна, — говорю я, не пытаясь скрывать резкость тона.

Она оборачивается. Смотрит на меня с лёгким удивлением, потом улыбается.

— Доброе утро, Бо. Ты рано. Яичницу будешь?

— Мы должны поговорить, — я подхожу ближе, останавливаюсь в шаге от неё. — Серьёзно.

Её улыбка тает. Она видит моё лицо, читает напряжение. Но пока не понимает, что происходит. Неужели даже не предположила, что я легко смогу пробить информацию о ней? Неужели не думала, что если мои люди так легко справились с этим, то что говорить о Тихом?

Наивная моя девочка.

— Что случилось?

— Ты встречалась с Антоном Соболевым.

Она бледнеет. Я вижу, как кровь отливает от её лица, как расширяются глаза. Она отступает на шаг, упираясь спиной в столешницу.

— Откуда ты...

— У меня есть люди, Алёна, — перебиваю я. — Я знаю почти всё, что происходит в этом городе. Особенно если это касается тебя.

Она молчит. Смотрит на меня таким виноватым взглядом, что я начинаю жалеть о своей резкости. Но нет. Нельзя её жалеть. Пусть обижается, пусть грустит, но зато будет жива. А не…

— Я хотела помочь, — говорит она тихо. — Ты не рассказываешь мне ничего, а я не могу просто сидеть и ждать, пока что-то случится.

— Помочь? — я почти смеюсь, но в смехе нет веселья. — Ты хотела помочь, влезая в самое логово Тихого? На его склад? Ты понимаешь, что это смертельно опасно?

— А что мне остаётся? — её голос повышается. — Ты пропадаешь на работе до ночи, не говоришь со мной, не рассказываешь, что происходит! Я чувствую себя беспомощной куклой, которую двигают по доске, даже не объясняя правил игры!

— Я защищаю тебя! — рычу я, и она вздрагивает. — Всё, что я делаю, я делаю, чтобы ты была в безопасности!

— Защищаешь? — её глаза вспыхивают. — Защищал бы — был бы рядом! А не прятался в своём кабинете, не молчал, не заставлял меня гадать, что будет завтра!

— Ты не понимаешь, — я делаю шаг вперёд, а ей некуда отступать. — Тихий играет грязно. У него везде глаза. Если он узнает, что ты копаешь под него...

— А если я ничего не делаю, он всё равно не отстанет! — перебивает она. — Он уже знает про нас. У него есть наши фотографии. Он может прийти в любой момент. Я не хочу быть беспомощной, Богдан! Я хочу что-то делать! Хотя бы пытаться!

Она почти кричит, и я вижу, как дрожат её губы. В её глазах стоят слёзы, которые она сдерживает из последних сил. И это ломает меня.

Я хотел бы злиться дальше. Хотел бы кричать, требовать, запрещать. Но я смотрю на неё — такую маленькую, такую отчаянную, такую смелую — и понимаю, что она права.

Я отгораживал её. Думал, что так безопаснее. Но правда в том, что я просто боялся. Боялся, что она пострадает из-за меня. Боялся, что не смогу её защитить. Боялся, что потеряю.

Да что… я до сих пор боюсь. Потому что она — моя. Центр моего мира. И я не хочу её терять.

— Алёна... — начинаю я, но она не даёт мне договорить.

— Нет, Богдан, — она качает головой, и слёзы всё-таки текут по щекам. — Ты не можешь просто прийти и запретить мне что-то. Я не твоя собственность. Я человек. И я имею право знать, во что ввязалась, и иметь право что-то делать.

Я смотрю на неё и чувствую, как гнев уходит, оставляя место уважению, восхищению, любви. Глупышка. Но, чёрт побери, моя глупышка.

— Ты права, — говорю я. — Ты не кукла. И я не имею права запрещать.

Она замирает. Смотрит на меня с недоверием.

— Что?

— Я сказал: ты права, — я подхожу ближе, беру её за руки. Они ледяные. — Я ничего не говорил тебе, потому что боялся. Боялся, что ты пострадаешь. Боялся, что не смогу тебя защитить. Но я понимаю: держать тебя в неведении — это не защита.

Она молчит. Смотрит на меня, и кулаком, по-детски, вытирает слёзы.

Мне хочется обнять ей, прижать к себе изо всей силы, и больше никогда не отпускать.

— Ты про склад знаешь? — спрашиваю я вместо этого.

Она кивает.

— И что? Хотела полезть туда? С ним?

— Думала об этом, — признаётся она. — Антон предложил помочь. Он разбирается в цифровых носителях. Сказал, что сможет скопировать всё, что там есть.

— И ты согласилась?

— Ещё нет. Просто никак не могла решить, что делать с этой информацией. Обдумывала. Но если бы ты не узнал...

— Если бы я не узнал, ты бы полезла туда одна? — я с трудом сдерживаюсь.

— Я бы сказала тебе, — она смотрит мне в глаза. — Наверное. Я не знаю. Я была зла на тебя. Думала, что ты отмахнёшься, запретишь, закроешь меня опять в четырёх стенах.

— Запретил бы, — признаюсь я. — Но не потому, что не верю в тебя. А потому что это слишком опасно. И я не хочу тебя потерять.

Она молчит. Я сжимаю её руки, притягиваю ближе.

— Послушай меня, Алёна. Я знаю про склад. Я знаю про «жучок» в машине. Я знаю, что Тихий играет грязно, и у него везде глаза. Я уже несколько дней пытаюсь найти на него управу. Ищу компромат, хоть какое-то слабое место. Я уже был на том складе. Не сам, но мои люди там были.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— И что? Нашли что-то?

— Кое-что есть, — говорю я. — Но этого недостаточно. Там охрана, сигнализация, кодовые замки. Мои люди не смогли пройти в серверную. А без неё... без информации, которая там хранится, мы не сможем прижать Тихого по-настоящему.

— А если я... если мы... — она запинается.

— Если вы с Соболевым полезете туда, вас просто убьют, — говорю я прямо. — Тихий не прощает вторжения на свою территорию. И он не будет разбираться, кто ты. Ты станешь просто проблемой, которую нужно устранить.

Она бледнеет ещё сильнее. Я чувствую, как её пальцы дрожат в моих руках.

— Но я не могу просто сидеть, — шепчет она. — Я с ума сойду от неизвестности.

— Я знаю, — я наклоняюсь и целую её в лоб. — Поэтому я предлагаю другое.

— Что?

— Мы пойдём вместе. Ты, я, мои люди. Если твой Соболев разбирается в цифровых носителях — пусть идёт с нами. Но только под моим контролем. И только когда я буду уверен, что мы сможем это сделать без риска для всех.

Она смотрит на меня пристально.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Не шутишь?

— Алёна, — шепчу я и беру её лицо в ладони. — Я никогда не был серьёзнее. Ты права: держать тебя в неведении — это не выход. Мы команда. И мы будем действовать вместе. Но слышишь меня? Только вместе. Никакой самодеятельности. Никаких геройств за моей спиной. Ты поняла?

Она кивает. В её глазах снова появляются слёзы, но теперь другие.

— Поняла.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Богдан... — шепчет она.

— Что?

— Прости меня. За то, что я вела расследование за твоей спиной. Я не должна была.

— Не должна была, — соглашаюсь я. — Но я понимаю, почему ты это сделала. Просто в следующий раз... говори мне. Хорошо?

— Хорошо, — она улыбается сквозь слёзы.

Я вытираю большими пальцами её мокрые щёки, смотрю в её глаза и чувствую, как внутри разгорается желание. Простое, человеческое, мужское. Острое, почти болезненное.

— Алёна, — мой голос становится ниже.

— Ммм? — она смотрит на меня, и в её глазах тоже появляется тот же самый огонь, что горит во мне.

Я целую её. Жадно, глубоко, прижимая к себе. Она отвечает, её руки обвивают мою шею, пальцы зарываются в волосы. Я подхватываю её под бёдра и усаживаю на столешницу, прямо рядом с плитой, на которой остывает яичница в сковороде.

— Богдан... яичница... — шепчет она между поцелуями.

— К чёрту яичницу, — рычу я, стягивая с неё футболку.

Она смеётся. Коротко, счастливо. Она живая. Она здесь. Она моя. И я никому не позволю её отнять.

Ночь. Холодная и безлунная. Мы стоим у железнодорожных путей, за которыми в темноте угадываются очертания склада. Серое, бетонное здание с плоской крышей и редкими окнами под самой кровлей. Ни одного источника света рядом. Только тусклые фонари где-то далеко, за территорией.

Я чувствую, как колотится сердце. Кажется, его стук разносится по всей округе, заглушая даже отдалённый шум города. Никогда я так сильно не переживала, как сейчас.

— Ты как? — голос Богдана звучит у самого уха.

Я киваю, хотя внутри всё трясётся. Липкий, противный страх сидит в горле, сдавливает внутренности, заставляет задыхаться от ужаса. Но я не могу показать свою слабость. Я чуть ли не зубами выгрызла это право стоять к нему плечом к плечу.

И я не могу теперь спасовать.

— Нормально, — отвечаю я тихо.

— Держись рядом, — говорит он и сжимает мою руку. — Что бы ни случилось, не отходи от меня. Поняла меня, Алёна?

Я киваю.

Здесь с нами Кирилл, помощник Богдана, и мой одноклассник Антон. Кирилл — молчаливый, собранный, с чёрной сумкой через плечо. Антон нервничает, я вижу, как дрожат его пальцы, когда он поправляет очки. Но он здесь, пришёл, потому что обещал помочь.

— Идём, — командует Богдан.

Мы пересекаем железнодорожные пути, пробираемся через дыру в заборе из сетки-рабицы. Кажется, кто-то сделал её здесь специально заранее. Может как раз тогда, когда люди Богдана пытались добыть нужные данные?

Господи. Если у профессионалов не получилось, то чего мы лезем-то? Внутри меня столько сомнений, что я едва могу заглушить этот бесконечный поток паники.

Территория склада встречает нас тишиной. Слишком идеальной. Слишком уж подозрительной.

— А где же охрана? — шепчу я.

— Объезжают раз в час, — отвечает Кирилл. — Последний обход был двадцать минут назад. У нас есть немного времени. Успеем, если не будем задерживаться. Камеры стоят на повторе на ближайшие полчаса.

Чёрт. Я реально будто в каком-то боевике участвую. Невероятно, нелепо. Просто какой-то сюрреализм.

Мы крадёмся вдоль стены в темноте. Богдан идёт первым, я за ним, за мной Кирилл и Антон. Я чувствую спиной их присутствие, и это немного успокаивает.

Стопоримся всей компанией у маленькой двери сбоку здания. Богдан достаёт из кармана какой-то прибор, подносит к замку. Раздаётся тихий щелчок, и дверь открывается.

— Мастер-ключ, — поясняет он, заметив мой изумлённый взгляд. Да он настоящий Бонд. Джеймс Бонд. — Пять тысяч евро. Дорогая игрушка, но работает безотказно.

Боже, мы реально как шпионы какие-то. Кто бы сказал мне пару недель назад, что я буду так проводить свой субботний вечер — ни за что бы не поверила.

Мы входим внутрь. Коридор здесь дико узкий и тёмный. Пахнет бетоном, пылью, какой-то химией, типа, хлорки. Богдан включает фонарик на телефоне. Маленький лучик света выхватывает из темноты стены, трубы под потолком да старые ящики. Не так здесь у них и стерильно. Обычный склад. И не скажешь, что важный стратегический объект.

— Серверная в подвале, — шепчет Кирилл. — Нам туда.

Спускаемся по лестнице всей нашей немалой компанией. Каждый шаг отдаётся эхом, и мне кажется, что нас сейчас услышит весь склад. Но вокруг по-прежнему тихо. Слишком тихо.

Не нравится мне всё это. Мы будто идём прямиком в ловушку. Как мышка к сыру в мышеловке.

Подвал оказывается довольно-таки большим. Длинный коридор, по бокам — какие-то металлические двери. Кирилл уверенно идёт к одной из них, достаёт ноутбук, подключает к замку кабель.

Я в очередной раз ловлю себя на мысли, что это всё похоже на какой-то странный сон. Невозможный, непонятный, но сон.

— Электронный замок, — поясняет Кирилл, не поднимая на нас глаз. — Нужно взломать код.

— Сколько времени это займёт? — спрашивает Богдан спокойно, но я вижу, как он напрягается.

Правда же. У нас всего полчаса, а то и меньше. Кто знает, какие форс-мажоры могут нас поджидать. Плюс ещё время, чтобы скачать данные…

— Минуты три. Не нервничаем. Мы всё успеем.

Мы ждём. Секунды тянутся бесконечно. Я слышу своё дыхание, стук сердца, тихое жужжание приборов Кирилла. Антон стоит рядом, переминается с ноги на ногу. Один Богдан выглядит так, будто каждый день занимается вылазками на чужие склады.

Господи. Где он столько терпения-то берёт?

А ведь был шанс провести этот вечер с бутылочкой чего-то расслабляющего, в пенной ванне, а потом перед сериалом. Мечты, мечты, Алёна. Такие далёкие от сегодняшней реальности.

— Есть, — наконец говорит Кирилл, а я не могу сдержать шумного выдоха.

Кажется, я вообще эти три минуты не дышала.

Дверь открывается, впуская нас в свою пасть. Внутри — серверная стойка, мигающие огоньки, вентиляторы тихо гудят. Выглядит так, будто мы попали в мозговой центр какой-то корпорации.

Неужели действительно здесь найдётся что-то полезное против Тихого? Надеюсь, что всё не зря.

Антон сразу подходит к одному из блоков, подключает свой ноутбук.

— Начинаю копирование, — говорит он. — Мне нужно минут десять.

— Быстрее, — торопит Богдан и оглядывается на дверь. — У меня плохое предчувствие. Нам ещё и выбираться отсюда, желательно, живыми.

Я нервно хихикаю, но замолкаю под тяжёлыми взглядами парней. Ясно, что они не рады, что взяли с собой девчонку.

Надо срочно взять себя в руки и не отсвечивать.

Я подхожу к двери, смотрю в тёмный коридор. Страх снова поднимается, сжимает горло. Мне кажется, что в темноте кто-то есть. Что за нами наблюдают. Что ловушка, о которой я так навязчиво думаю, вот-вот захлопнется.

Интересно, отсюда есть вообще другой выход?

Должен же быть. Ребята точно продумали всё. Мне не надо себя накручивать. Здравствуй, паранойя.

— Всё в порядке? — спрашивает Богдан, подходя ко мне.

— Не знаю, — честно отвечаю я, прижимаясь к нему на секунду, чтобы вдохнуть его запах и чуть успокоиться. — Мне кажется... что-то не так.

— Я рядом, — шепчет он и кладёт руку мне на плечо. — Всё будет хорошо.

— Готово, — голос Антона звучит неожиданно громко. — Скачал всё, что смог. Нужно ещё несколько минут, чтобы проверить...

И в этот момент раздаётся звук.

Резкий, пронзительный. Звук чёртовой сигнализации.

Только не это! Ну, пожалуйста, этого не могло случиться.

Но оно случилось. И воет так, что, наверное, слышно на весь город.

— Твою мать, — цедит Кирилл, поворачиваясь к нам.

В его глазах мелькает паника. Хотя почему в его? Кажется, мы все сейчас разгоняемся от состояния «немного напряжены» до состояния «нам конец».

— Уходим! Срочно! — командует Богдан.

Антон отсоединяет систему, складывает ноутбук в рюкзак. Всё это занимает доли секунд, но мне кажется, что прошла вечность. Наконец-то все в сборе.

Мы вырываемся из помещения и бежим всей компанией прочь. По коридору, вверх по лестнице, через дверь. Прямо туда же, откуда мы и пришли сюда. Увы, другого выхода, кажется, не существует.

Идеально.

Летим прямо в руки охраны.

Сердце готово выскочить из грудной клетки, лёгкие горят, ладони вспотели, а пульс пульсирует в висках.

Я слышу отдалённые крики. Охранники уже внутри склада. И, судя по всему, они совсем близко к нам.

— Сюда! — рычит Богдан и тащит меня за руку в сторону от главного выхода.

Но охранники всё-таки добираются до нас. Они нас видят, а мы видим их. И тут не нужно быть гением, чтобы понять, что всё очень-очень плохо.

Раздаётся какой-то хлопок, вспышка. Пуля вжикает где-то рядом со мной, отбивая кусок бетона от стены. У меня сердце падает в пятки, а перед глазами всё плывёт от волнения.

Настоящий выстрел. И он на деле совсем не выглядит так, как в кино. Это страшно. Это так страшно, что я впадаю в какое-то онемение от шока.

— Ложись! — орёт Богдан, толкая меня на пол.

Я падаю, больно ударяясь коленями. Сверху раздаются ещё выстрелы. С ужасом понимаю, что это Богдан стреляет в ответ. Я закрываю голову руками, не веря в происходящее. Это реальность, это всё происходит наяву. В меня стреляют, в нас могут попасть. Мы всё, блин, можем умереть сейчас здесь.

Ну и вот почему мне не сиделось спокойно в квартире с Маркизом? Не хватало адреналина? Лучше бы залипала сейчас в телефоне с какими-нибудь глупыми видеороликами, чем вот это всё.

С другой стороны, я бы, конечно, места себе не находила, зная, что Богдан в опасности. И я не знаю, что на самом деле лучше. Быть в эпицентре кошмара, или находится за пределами и трястись от страха за его жизнь в безопасности.

— Бежим! — Богдан перехватывает меня за локоть и тянет в сторону.

Ноги плохо слушаются, но я покорно бегу туда, куда меня ведут. Не анализирую. Просто несусь, надеясь, что никого из нас не догонит пуля в спину.

Мы несёмся через территорию склада. Я спотыкаюсь, падаю, снова встаю. Страх гонит вперёд, так что я не даю себе ни минуты на промедление. Сзади раздаётся топот, крики и выстрелы, которые ни на секунду не прекращаются.

Идеальный стимул бежать и не останавливаться.

Мы вырываемся на улицу.

— К машине! — Богдан кивает на чёрный внедорожник у забора.

Ещё несколько бесконечно долгих мгновений, и мы у цели. Богдан открывает дверь, грубо запихивает меня внутрь, но я и не против. Что угодно, лишь бы мы скорее покинули территорию этого ада.

За мной в машину вваливается Антон. Очки съехали с носа, глаза безумные. Наверное, я выгляжу сейчас точно так же. Кирилл прыгает на переднее сиденье, а Богдан — за руль.

Двигатель рычит, и машина срывается с места. Но мы ещё не свободны. Нельзя выдохнуть. Потому что это не конец. Стоит мне откинуть голову назад, чтобы расслабиться, как я слышу снова эти чёртовы выстрелы.

Пули барабанят по кузову, одно стекло разбивается, осыпаясь градом осколков. Я вскрикиваю, закрывая лицо руками.

— Пригнись! — кричит Богдан, и я послушно вжимаюсь в сиденье и прикрываю голову руками, будто это может помочь.

Машина несётся по пустынной ночной улице. Богдан давит на газ. У меня такое ощущение, будто мы вообще уже на первую космическую скорость перешли. И это по городу! Остаётся надеяться, что на дороге больше никого не будет.

— Держитесь!

Богдан выкручивает руль, и мы сворачиваем в какой-то переулок. Поскольку больше по машине не стучат пули, как ливень, я решаюсь приподняться и посмотреть в стекло заднего вида.

Чёрт. Рано порадовалась. У нас на хвосте две чёрные машины и отставать они не намерены. Несутся там, что у меня дух захватывает от этой картинки.

Неужели ничего нельзя сделать? Какой-то обходной путь? Я не знаю, но Богдан должен был предусмотреть этот вариант. Я так надеюсь на него.

— Они на хвосте, — докладывает Кирилл.

— Вижу, — Богдан жмёт на газ.

Мы вылетаем на набережную. Вода справа, дома слева. Кажется, будто вариантов просто больше нет. Сплошная дорога вперёд, более широкая, более свободная. Мы попали.

Преследователи пытаются зайти с двух сторон от нас. Впереди сужение.

— Богдан... — шепчу я, сжимая руки в кулаки от страха.

— Спокойно, — произносит он ледяным тоном, но я вижу, как его пальцы вцепились в руль. — Всем пристегнуться. Крепко.

Я слышу, как щёлкают ремни. Антон сзади что-то бормочет под нос, похоже, молитву. Кирилл молчит, вцепившись в поручень над дверью.

Машины приближаются. Теперь они с обеих сторон от нас. Я вижу злые, напряжённые лица людей в соседнем автомобиле, один из них держит телефон у уха, явно докладывает Тихий или кому-то ещё. Они уже наставляют на нас пистолеты, отчего моё сердце снова сжимается в страхе.

— Смотри вперёд, — командует Богдан. — Не закрывай глаза, что бы ни случилось.

Я смотрю. И замечаю впереди сужение. Ещё сто метров. Пятьдесят.

Машины с боков начинают подрезать нас, прижимать к ограждению. Я слышу визг тормозов, запах жжёной резины.

И в этот момент Богдан делает нечто безумное.

Вместо того чтобы жать на газ и пытаться проскочить, он резко, до хруста, выкручивает руль влево, бьёт по тормозам, и машина идёт юзом. Меня швыряет в сторону, ремень врезается в грудь, я вскрикиваю, но успеваю увидеть, как наш внедорожник разворачивается поперёк дороги прямо перед носом у преследователей.

Те пытаются уйти в стороны, но расстояние слишком маленькое, скорость слишком большая. Левая машина врезается в ограждение, правая уходит в занос и блокирует проезд.

А Богдан, не теряя ни секунды, выкручивает руль обратно, жмёт на газ, и мы летим в обратном направлении.

— Держитесь! — рычит он, и мы проскакиваем между ограждением и одним из преследователей, который пытается развернуться.

Стекло с моей стороны разлетается вдребезги. Его задело зеркалом другой машины. Я вжимаюсь в сиденье, чувствуя, как холодный ветер хлещет по лицу, как осколки сыплются на волосы, на плечи.

Но мы проскочили. Мы живы.

— Твою мать, — повторяет Кирилл, и в его голосе слышится не паника, а восхищение. — Босс, вы сумасшедший.

— Ещё не оторвались, — Богдан давит на газ, и мы несёмся по пустынной набережной в обратную сторону.

Я оглядываюсь назад. Преследователи пытаются развернуться, но у них не получается — одна машина въехала в ограждение и, судя по всему, не на ходу, вторая заблокирована. Но Тихий не дурак, у него наверняка есть ещё люди. Мы должны уйти, и быстро.

Богдан сворачивает в какой-то переулок, потом ещё в один, потом на парковку, потом через дворы. Я уже не понимаю, где мы, в какой части города. Просто чувствую, как бешено колотится сердце, как дрожат руки, как пересохло в горле.

— Чисто, — наконец говорит Кирилл, глядя в зеркало заднего вида. — Похоже, оторвались.

Богдан не сбавляет скорость, но я замечаю, как чуть расслабляются его плечи. Он переводит дух.

— Все целы? — спрашивает он, не глядя на нас.

— Живы, — отвечает Антон дрожащим голосом. — Но больше никогда в жизни... Никогда. Алёна, ты меня в такое втянула...

— Я сама не знала, что так будет, — выдыхаю я, и меня накрывает запоздалая дрожь.

Адреналин уходит, и на его место приходит холод. Меня трясёт так сильно, что зуб на зуб не попадает. Богдан бросает на меня быстрый взгляд, протягивает руку, сжимает мою ледяную ладонь.

— Всё позади, — говорит он тихо. — Мы в безопасности.

Я же просто киваю. Потому что внутри у меня нет никакого ощущения, что игры с Тихим закончились. Нас видели, наверняка, опознали. Дальше может быть только хуже.

Машина въезжает в какой-то подземный паркинг.

— Где мы? — спрашиваю я, оглядываясь.

— Нам нужно расшифровать данные, пока Тихий не опомнился и не перехватил нас, — поясняет Кирилл. — Это мой бункер.

— Бункер? — переспрашиваю я.

— Образно выражаясь, — усмехается Кирилл. — Но почти.

Мы выходим из машины. У меня дрожат колени, когда я ступаю на бетонный пол паркинга. Богдан обнимает меня за плечи, прижимает к себе.

— Ты как? — шепчет он.

— Жива, — отвечаю. — Кажется.

— Держись, солнышко, — он целует меня в висок. — Самое страшное позади.

Я смотрю на него и хочу верить. Очень хочу.

Но где-то глубоко внутри сидит холодный червячок сомнения. Самое страшное только начинается. Тихий не простит нам вторжения. И он будет мстить. Вопрос только — когда и как.

Бункер Кирилла оказывается обычной квартирой в жилом доме на окраине. Ничего выдающегося. Просто серая панельная многоэтажка, обшарпанный подъезд, запах кошек и старой пыли.

Но всё оказывается волшебным не здесь. Самое поразительное скрывается в самой квартире. Там, внутри, за тяжелой металлической дверью с тремя замками, начинается совсем другое пространство.

Стены увешаны экранами, в углу гудит серверная стойка, на длинном столе — несколько ноутбуков, внешние жёсткие диски, какие-то непонятные приборы с мигающими лампочками. Пахнет озоном и кофе. Много кофе. На столешнице выстроилась целая батарея пустых чашек.

Прямо представляю, какое эпичное приключение ждёт того, кто будет всё это великолепие отмывать. Засохший кофе — что может быть прекраснее?

— Устраивайтесь, — радушно предлагает Кирилл и кивает на потёртый диван. — Процесс займет какое-то время.

Я сажусь, прижимаясь к Богдану. Он напряжен. Я чувствую это по тому, какие каменные у него мышцы, как он сжимает мою руку, не отпуская ни на секунду. Антон тоже уже колдует над своим ноутбуком рядом с Кириллом, подключив его к большому монитору. Пальцы летают по клавиатуре, на экране бегут строчки кода.

Они вдвоём говорят на своём программистском языке, и я ни черта не понимаю. Я просто лежу в объятиях Богдана и размеренно дышу. После погони, после выброса такой доли адреналина — я сейчас почти счастлива.

А лучше бы лежала уже в постели и смотрела сны. А ещё лучше бы спала без снов.

Только сейчас понимаю, как сильно я устала за сегодняшний вечер.

В голове до сих пор стоит свист пуль.

— Хорошо, что мы успели скачать, — бормочет Антон, что-то лихорадочно переключая. — Если бы пришлось взламывать защиту удаленно, потратили бы часы. А так... минута-другая, и посмотрим, что там за сокровища.

— Тихий не дурак, — замечает Кирилл, поднимаясь с места и разливая кофе по пластиковым стаканчикам. Ага, мытьём он всё-таки решает себя не утруждать. Интересно, у него девушка есть? Сомневаюсь... — Если он хранил там компромат, значит, был уверен в защите. Возможно, часть данных зашифрована.

— Расшифрую, — Антон даже не поднимает головы. — Не в первый раз.

Я смотрю на бегущие строки, и меня клонит всё больше и больше в сон. Ночь, адреналин, погоня, стрельба — всё это выжало меня досуха. Веки тяжелеют, но я борюсь сама с собой. Не сейчас. Я должна увидеть, что мы добыли. Должна понять, ради чего рисковали.

Я должна узнать, что всё было не зря. Что мы сможем противостоять Тихому.

— Есть, — голос Антона звучит торжествующе. — Первая папка. Без защиты. Сейчас выведу на экран.

Монитор вспыхивает, и я вижу список. Длинный, бесконечный список фамилий, названий компаний, дат. Рядом пометки: «долг», «шантаж», «компромат на жену», «незаконные схемы».

— Это его досье, — тихо говорит Кирилл, с интересом рассматривая экран. — На каждого, кто хоть раз пересекался с Тихим. Клиенты, партнеры, чиновники, полицейские... Все, кто ему хоть чем-то обязан.

Я тоже смотрю на этот список фамилий. Некоторые знакомы даже мне. Они бывали на фирме у Богдана, их лица мелькали в новостях. Крупные бизнесмены, высокопоставленные люди. И рядом с каждым, выходит, есть какая-то грязь. То, что Тихий может использовать в любой момент.

Какой ужас. Так и в человечестве можно разочароваться.

— Вот его мошеннические схемы, — говорит Антон и открывает другую папку. — Подставные фирмы, обналичка, уход от налогов. Судя по цифрам, речь идет о приличных суммах. О миллиардах.

— Этого достаточно, чтобы посадить его на долгие годы, — Богдан удовлетворённо кивает, и я немного расслабляюсь. Значит, всё было не зря. — Если, конечно, мы сможем передать это в нужные руки.

— Но это не всё, — хмурится Антон. — Есть еще одна папка. Зашифрована сильнее остальных. Название...

Он замолкает.

— Что там? — спрашиваю я.

— «Майоровы», — читает он. — Папка называется «Майоровы».

Богдан замирает. Я чувствую, как его рука в моей становится ледяной. Он смотрит на экран и с трудом сглатывает. Боже… Он боится. Майоровы — это же не только о нём, это о его семье. Он ведь упоминал, что у него есть только дядя. Значит, там вполне может быть компромат… на Олега Витальевича.

— Открывай, — командует Богдан глухо.

— Бо, может, не надо... — шепчу я торопливо.

— Открывайте. Я должен знать.

Кирилл кивает, подходит к ноутбуку, подключает какой-то свой ключ. Антон вводит несколько команд, и защита падает.

На экране появляются документы. Старые, сканированные, с печатями и подписями. Фотографии. И какой-то текст.

Я не всё понимаю, но Богдан — да. Он читает, и с каждой секундой его лицо становится всё более каменным. Я чувствую, как его пальцы сжимают мою руку почти до боли, но молчу. Не к добру всё это.

— Что там? — наконец спрашиваю я.

Богдан молчит. Смотрит на экран, и я вижу, как в его глазах рушится что-то важное. То, на чём держался его мир. Кажется, этот компромат действительно на дядю Олега. Потому что я не увидела ни одного упоминания о Богдане. Неужели у Тихого нет ничего на него?

— Он... — хрипло произносит Богдан и откашливается. — Дядя Олег... он всё это время... использовал меня. Я был для него просто инструментом. Пешкой в его играх с Тихим. Но это не всё…

— Бо? — осторожно тяну я.

Богдан медленно поворачивается ко мне. В его глазах отражается такая боль, что у меня сердце разрывается. Кажется, там что-то совершенно ужасное. Про то, что он пешка в играх дядя — это ведь не новость…

— Дядя Олег был в доле с Тихим, — говорит Богдан тихо. Кирилл и Антон делают вид, что не слушают, но они уже итак всё поняли. — Они вместе вели какие-то дела. А мои родители узнали об этом. И хотели... уйти, уехать, забрать меня. Авария, в которой они погибли... не была случайностью.

У меня перехватывает дыхание.

— Ты хочешь сказать...

— Дядя Олег убил их. Или Тихий по его приказу. Не знаю. Но он виновен. — Богдан закрывает глаза. — Все эти годы я служил убийце своих родителей. Выполнял его поручения. Был послушной марионеткой.

Он замолкает. В комнате тихо, слышно только, как гудит сервер. Я смотрю на этого сильного, несгибаемого мужчину, который сейчас выглядит таким сломленным, и чувствую, как внутри меня всё переворачивается.

— Богдан, — шепчу я, касаясь его щеки. — Ты не мог этого знать. Ты доверял ему. Он ведь был твоей семьей.

— Он убил мою семью. Моих родителей. А я... я помогал ему всё это время. Легализовывал его доходы. Прикрывал его сделки. Я...

— Ты не знал, — повторяю я тверже. — Слышишь меня? Ты не знал. Ты не виноват.

Он смотрит на меня, и я вижу, как его глаза блестят. Конечно, он не заплачет, ведь это выражение слабости для такого мужчины, как Майоров. Но я вижу, что он на грани. Все его представления о жизни, его вера в дядю. Всё рухнуло прямо сейчас.

— Я никому не нужен был, кроме него, — говорит он тихо. — Я верил, что он любит меня. Что я — его семья. А я был... просто функцией. Инструментом, который можно использовать.

— Это не так, — я тянусь к нему и обнимаю. — Ты нужен мне. Я люблю тебя. Ты — моя семья. И мы справимся. Вместе.

Он молчит. Дышит тяжело, прерывисто. Я глажу его по волосам, чувствуя, как слёзы текут по моим щекам. Боже… Я на эмоциях даже сказала про любовь, хотя мы не доходили ещё в разговорах до этого.

Но мне так хочется его успокоить. Хоть немного переключить с этого личного апокалипсиса, вытащить его с этой бездны.

— Алёна, — наконец говорит он. — Я боюсь не за себя. Я боюсь за тебя. Если Тихий или дядя узнают, что мы знаем правду...

— Не узнают, — я отстраняюсь, смотрю ему в глаза. — Мы сделаем так, что они узнают последними. Когда уже будет поздно что-то менять.

— Ты предлагаешь...

— Идти до конца, — говорю я. — У нас есть компромат на Тихого. Сдадим его властям. Можно ведь сделать это анонимно. Никто даже не узнает.

Богдан смотрит на меня долго. Что-то обдумывает, а потом медленно кивает, соглашаясь. Правильно. Это ведь лучшее решение. Мы должны уже убрать угрозу в лице Тихого. И выдохнуть наконец-то.

Он поворачивается к Кириллу и Антону.

— Копируйте всё. Всё, что есть. Сделайте несколько копий, спрячьте в разных местах. Завтра я свяжусь с нужными людьми. Тихий сядет за решётку.

— А дядя? — спрашиваю я.

— Дядя... — Богдан замолкает, и я вижу, как его лицо снова каменеет. — С дядей я разберусь… сам.

Сердце пропускает удар. Что он задумал? Он же не…

— Богдан...

— Не бойся, — он берёт мою руку, целует пальцы. — Я не сделаю ничего глупого. Но я должен поговорить с ним. Он ответит. За родителей. За все годы лжи. За то, что сделал из меня... это.

Я смотрю на него и понимаю: прежнего Богдана больше нет. Тот, ледяной, неприступный, контролирующий всё и вся — он умер здесь, в этой комнате, среди серверов и жёстких дисков. Вместо него родился кто-то новый. Более живой. Более настоящий.

— Я с тобой, — говорю я. — Что бы ни случилось.

— Знаю, — он притягивает меня к себе, целует в лоб. — Ты — единственное, что у меня есть.

— И Маркиз, — вставляю я.

— И Маркиз, — усмехается он в ответ. — Нашу банду не победить.

Богдан

Я сижу на краю кровати, не в силах отвести взгляд от спящей Алёны. Во сне она кажется особенно беззащитной: ресницы едва заметно подрагивают, губы беззвучно шевелятся. Маркиз, свернувшись у её ног, охраняет покой хозяйки.

Эх, Маркиз! Если бы я мог доверить её тебе.

На столе лежит флешка. На ней всё, что мы нашли на складе. В том числе папка «Майоровы»: документы, фотографии и чёртовы письма. Доказательства того, что человек, которого я всю жизнь считал семьёй, виновен в гибели моих родителей.

Я смотрю на спящую мою девушку и понимаю, что я не могу допустить, чтобы она оказалась втянута в мои разборки с дядей. Но и оставить всё как есть тоже не могу.

Всё зашло слишком далеко. Она не просто девушка, с которой мне приятно проводить время, не просто случайная связь. Мне надо защитить её. Ради нашего будущего.

Я должен поступить правильно. Пора уже поставить точку в этой истории.

Со вздохом поднимаюсь с постели и тихо одеваюсь, стараясь не разбудить её. Но когда я уже направляюсь к выходу из комнаты, слышу её сонный голос:

— Бо, ты куда?

Алёна садится на кровати, растрёпанная, не пришедшая в себя после сна. Я смотрю на неё и читаю в её глазах тревогу. Ещё толком не пришла в себя, а уже переживает за меня. Никто никогда так не пёкся о моём благополучии.

— Всё в порядке, Алён. Мне нужно ненадолго отъехать. Решить один вопрос.

— Богдан... — шепчет она и сжимает одеяло. — Не делай глупостей. Пожалуйста.

— Не буду, — обещаю я.

И вру. Потому что то, что я задумал сделать, — это самая большая глупость в моей жизни. Но другого выхода нет.

— Просто вернись ко мне, — просит она, и я киваю.

Ухожу быстро, чтобы не было шанса отказаться от задуманного. Я сделаю это. Даже если этот шаг перевернёт всю мою жизнь с ног на голову. К чёрту! Я не готов играть роли. Я не хочу делать вид, будто ничего не изменилось.

Солнце только поднимается, когда я подъезжаю к особняку дяди. Охрана пропускает меня без слов. Я здесь свой. Всегда был. Инструмент для грязных дел, пешка в чужой игре. Я смотрю на знакомые ворота и чувствую, как внутри всё сжимается от горечи и злости.

Дядя Олег уже не спит. Сидит в кабинете с чашкой кофе, просматривает бумаги. При виде меня его лицо озаряет знакомая, родная улыбка. И меня внутренне передёргивает от осознания насколько она лживая.

А я не замечал. Я, чёрт побери, ничего не замечал столько лет.

— Богдан? Что-то стряслось? — удивлённо тянет дядя, вскидывая брови.

Видимо, у меня на лице написано, что я не в духе. Я закрываю дверь, сажусь напротив него в кресло и кладу на стол флешку.

— Что это? — дядя хмурится.

— Откройте. Сами всё увидите.

Он вставляет флешку в ноутбук. Несколько мгновений он просто смотрит, а потом до него доходит. Я вижу, как его лицо меняется прямо за считанные секунды.

— Где ты это взял? — хрипло спрашивает он.

— Неважно, где. Главное — я знаю правду. О родителях. О том, что вы сделали.

Он молчит. Медленно переводит взгляд с экрана на меня. Я смотрю в его лицо, пытаясь понять, что он будет делать. Оправдываться, умолять не верить в это? Или просто жёстко заявит, что всё это хрень собачья, и я всё равно должен оставаться его марионеткой, которую так удобно дёргать, когда нужно.

— Богдан...

— Не надо, — перебиваю я. — Не надо врать. Я хочу услышать правду. Как всё было на самом деле.

Он откидывается в кресле, долго смотрит в потолок, словно собираясь с мыслями. И я терпеливо жду. Потому что уходить без ответов я не собираюсь.

— Твои родители хотели уехать. Им опостылел бизнес, мечтали о спокойной жизни. Ты ведь знаешь, что твой отец работал вместе со мной? Так вот. Он думал уйти. Забрать тебя и скрыться за границей. Но они слишком много знали. О моих делах, о связях с Тихим. Их побег означал бы для меня крах.

— И вы их убили.

— Я не убивал их, — он смотрит мне в глаза. — Это был несчастный случай.

— Хватит! — произношу я и резко поднимаюсь с места. Кресло скрипит и отъезжает назад. — Несчастный случай, который вы подстроили.

— Богдан... Я не хотел...

— Не хотели их смерти? Или не хотели, чтобы вас поймали?

Он молчит, опустив голову.

— Вы использовали меня, — продолжаю я. — Все эти годы. Сделали из меня послушную марионетку. Заставили прикрывать ваши преступления. А я жил с чувством, что обязан вам всем.

— Я заботился о тебе, — тихо говорит он. — Дал образование, бизнес, связи. Ты стал тем, кто ты есть, благодаря мне.

— Я стал тем, кто я есть, вопреки вам, — отвечаю я, устраивая руки на его столе и нависая сверху. — И я больше не ваш инструмент. Я забираю свою жизнь обратно.

Дядя поднимает на меня глаза. Я вижу, как он напрягается. Он чувствует, что теряет нити управления мной. И, конечно, его это совершенно не устраивает. Но меня это дерьмо достало. Я ни дня больше не проведу, работая на него.

— Богдан, не будь дураком, — рычит он. — Тихий не простит. Если ты сдашь его...

— Сядет и Тихий. И вы тоже. Если я передам это куда следует.

Он качает головой.

— Ты не сделаешь этого. Я твой дядя, твоя семья. У тебя больше никого нет.

Я чувствую, как внутри мгновенно вспыхивает ярость, закручиваясь кольцами вокруг сердца. С трудом выпрямляюсь, заставляя взять себя под контроль. Руки чешутся от желания вцепиться ему в горло и закончить всё именно так.

Но я не сделаю этого. Я хочу, чтобы у меня был шанс с Алёной. Для этого нужно быть спокойным и рассудительным, а не человеком, решающим всё кулаками.

— Вы убили мою семью, — произношу ровно. — Вы не семья. Вы — убийца.

Его взгляд становится холодным.

— Что ж, играй в героя. Но запомни: ты пожалеешь. И она пожалеет. Красивая девочка... Будет жаль, если с ней что-то случится.

У меня внутри всё сжимается.

— Если с ней что-то случится, — произношу хладнокровно, — я уничтожу всё, что вам дорого: фирму, деньги, репутацию... и вас самого. Вы знаете — я держу слово.

Он бледнеет.

— Ты блефуешь.

— Может хотите проверить? Дядя, — выдыхаю я и несколько мгновений гипнотизирую его взглядом.

Он молчит. Тогда я просто разворачиваюсь и выхожу из кабинета.

Иду на улицу.

Дядя не отрицал свою вину. Даже если авария случилась не его руками, это не значит, что он не причастен. Он оправдывал себя так легко, будто убийство брата и его жены ради денег и власти — это нормально.

И Алёна. Он понимает, куда следует давить. Понимает, что она уже не просто интрижка. И теперь мне придётся внимательней приглядывать за ней. Потому что она — единственное, что у меня осталось. Единственное, ради чего стоит бороться. И я буду бороться, даже если придётся уничтожить дядю и весь этот грязный мир вместе с Тихим.

Солнце пробивается сквозь плотные шторы спальни, Маркиз дремлет у меня в ногах, свернувшись рыжим клубком, а на подушке ещё хранит запах Богдана. Тот самый вкусный. Что-то древесное, тёплое и такое родное.

Я потягиваюсь и чувствую, как приятно ноет тело после вчерашней ночи. Кажется, адреналин последних дней подстегнул наше влечение. Полночи мы не могли оторваться друг от друга, всё было мало.

Поворачиваю голову и вижу на тумбочке записку, сложенную треугольником. Его резкий, размашистый почерк, почти нечитаемый, но за годы работы с ним я прекрасно научилась его разбирать.

«Алёна, уехал по делам. Вернусь к вечеру. Не выходи никуда, пожалуйста. Я серьёзно. Целую. Твой Бо».

Я улыбаюсь, перечитывая последнее слово. Твой Бо. Ещё пару недель назад я и представить не могла, что буду просыпаться в постели босса, читать его записки и чувствовать себя такой счастливой. Несмотря на весь этот кошмар вокруг.

Потом мой взгляд падает на безымянный палец левой руки. Там кое-что блестит. Оно появилось вчера вечером. Это кольцо. Тонкое, платиновое, с маленьким бриллиантом, который вспыхивает в утреннем свете холодными искрами.

Богдан подарил его вчера. Я была только после душа, закутанная в его халат, с влажными волосами. Ничего романтичного. Никакого ресторана, никакого вставания на одно колено. Он просто подошёл, взял мою руку, надел кольцо и сказал: «Это чтобы ты помнила, что ты — моя. Даже когда меня нет рядом».

Он не сделал официального предложения. Это всё же было больше похоже на обозначение своей территории. Но я всё равно расплакалась, как последняя дурочка.

Я смотрю на кольцо и улыбаюсь. Оно сидит идеально, будто всегда было здесь. И у меня в животе порхают бабочки, когда я вспоминаю, как он прижал меня к себе и поцеловал в макушку. И я чувствовала себя такой защищённой в его руках…

Телефон на тумбочке начинает вибрировать, вырывая меня из сладкой полудрёмы. Снова Ира. Она звонит уже в третий раз за утро, а я всё отмахиваюсь, потому что хочу побыть в этом спокойствии ещё немного.

— Алёна! Ну наконец-то! — голос подруги звучит чересчур бодро и требовательной. — Ты что трубку не берёшь?!

— Доброе утро, Ир, — тяну я лениво. — Я спала.

— В десять утра? — шокированно тянет она, явно не верит. — Ты, которая всегда встаёт в шесть? Да ну. Колись, что случилось! Или тебе твой босс не давал всю ночь спать, м?

Я краснею. Хорошо, что она не видит моего лица. Потому что бинго. Она попала прямо в яблочко. Вот только рассказывать подробности я как-то не собиралась.

— Ничего не случилось. Просто выходной. Решила выспаться.

— Ага, ну конечно, — со смешком выдыхает она. — Я прямо читаю между строк твоё «ничего не случилось». Занималась сексом с обалденным мужчиной…

— Ира! — возмущаюсь я.

— Ой, да ладно, — прямо представляю, как она закатывает глаза. — О тебе весь офис судачит. Наш. А он, между прочим, в соседнем здании. Понимаешь, с какой молниеносной скоростью разносятся слухи? А ты меня постоянно динамишь! Я звонила тебе вчера вечером. Ты не ответила. Потом сегодня утром. Ты не ответила. Я уже хотела заявлять в полицию, блин!

— Прости, — я виновато вздыхаю. — Вчера был... просто тяжёлый день.

— Поэтому ты сейчас спишь до десяти? — снова начинает допытываться Ира до моего странного нового графика жизни. — Алёна, ты где вообще?

— Я... у Богдана.

На том конце провода наступает тишина.

— В смысле? У Майорова? — изумлённо шепчет Ира, кажется, она с трудом переваривает информацию. — Ты у него с ночёвками остаёшься, да?

— Ну... да, — мямлю я. — Не то, чтобы с ночёвками… Я… Ну в общем-то, я к нему переехала. Недавно. Так получилось.

— Так получилось? — смеётся подруга с какими-то нервными нотками. — Алёна, ты меня убиваешь! Мы с тобой в кафе сидели, ты говорила, что у вас всё сложно. А через две недели вы уже живёте вместе? Это какой-то безумный роман!

— Ир, это правда сложно, — пытаюсь объяснить я. — Просто... обстоятельства так сложились. Но я потом всё расскажу, честно. Когда...

Когда всё закончится. Когда Тихий сядет. Когда дядя перестанет угрожать. Когда мы сможем дышать свободно. Наверное, тогда я смогу рассказать какую-то часть всего этого безумия. Или не смогу. Боже. Почему так всё сложно?

— Когда? — перебивает она. — Когда ты перестанешь от меня отмахиваться? Алёна, я твоя лучшая подруга! Мы со школы вместе! А ты мне ничего не рассказываешь!

— Ир, прости, — я чувствую себя ужасно. — Правда. Я тебе всё объясню. Как только смогу. Обещаю.

— Ладно, — она выдыхает, и я слышу, как обида в её голосе сменяется любопытством. — Но тогда расскажи хотя бы как он? В постели. С такими-то данными...

— Ира! — возмущённо пищу я и заливаюсь краской.

— Что? Я серьёзно! Ты же понимаешь, что половина женского населения города мечтает оказаться на твоём месте? А ты молчишь. Он что, любитель каких-то… специфических особенностей? Ну хоть капельку моего любопытства утоли! Я никому не скажу! Честное слово!

Ладно. Я конечно, не могу рассказывать про сделку, про то, как мы не удержались и поддались страсти, про весь этот криминальный флёр, что сопровождает наши отношения. Но вот про то, какой он в постели… Так и быть, могу дозу правды выдавить. Иначе Ира от меня не отстанет.

— Он замечательный, — наконец говорю я. — Нежный. Внимательный. И... да, всё очень хорошо. И вовсе никакой он не извращенец.

— Подруга, я так за тебя рада, — голос Иры становится мягче. — Правда. Ты заслужила счастье. После этого козла, который оставил тебя с кредитами...

— Не напоминай, — вздыхаю я, морщась. — Это всё в прошлом. Сейчас всё по-другому.

— Да я уже поняла, — усмехается она. — Живёшь с миллионером в его фешенебельной квартире, носишь, наверное, бриллианты да меха...

Я смотрю на кольцо. Бриллиант маленький, скромный, но Ира не понимает, что для меня не имеет никакого значения, сколько у него миллионов.

— Ладно, Ир, мне пора, — говорю я. — Надо хоть до кухни добраться и позавтракать.

— Представляю уже, как ты преодолеваешь километры, чтобы добраться из спальни до кухни, — хохочет она. — Ну да ладно. Буду тихонько дальше завидовать и думать о том, что тоже когда-нибудь встречу своего принца на белом порше.

— Так и будет, — смеюсь я в ответ. — Всё, пока. Потом созвонимся.

Я кладу трубку и смотрю на потолок. На душе тепло и спокойно. Ира права — я заслужила счастье. После всех этих лет одиночества, долгов, предательства бывшего. После всего, что случилось за последние недели. Именно так. Мы оба достойны счастья. И я, и Богдан.

Я встаю, натягиваю его футболку, иду на кухню. Маркиз обгоняет меня, требовательно мяукая. Голодный, как и всегда.

Открываю шкафчик, где обычно лежит его корм, но внутри пусто. Заглядываю в другой — тоже ничего. Никакой заначки для рыжего бандита. Блин. Вот же блин! С этими приключениями мы совершенно забыли купить еду коту.

Внутри меня борются два желания: послушаться Богдана и никуда не выходить или спуститься в магазин на пять минут. Магазин прямо рядом с домом, в соседнем здании. Пять минут туда и обратно. Что может случиться?

Богдан же не узнает. А Маркиз будет сыт и доволен.

Я переодеваюсь в джинсы и свитер, накидываю пальто. Закручиваю волосы в гульку. Сую в карман телефон и ключи. На прощание глажу Маркиза по голове.

— Я быстро, рыжий. Не скучай.

Выхожу из квартиры, спускаюсь на лифте. Прохожу через холл, киваю консьержу. Он улыбается мне. Уже привык, что я здесь живу.

На улице свежо, но солнечно. Дышится легко.

Я иду к магазину, вспоминая вчерашний момент. Как Богдан дарил мне кольцо. Как моё сердце сжалось при виде этого. Интересно, а что будет, когда всё закончится? Когда над нами не будет угрозы в виде Тихого и дяди? Подарит ли он мне настоящее обручальное кольцо?

Я заворачиваю за угол, и в этот момент кто-то хватает меня сзади.

Рука зажимает рот. Липкая, пахнущая табаком и потом. Другая рука обхватывает талию, отрывая от земли. Я пытаюсь крикнуть, но из горла вырывается только приглушённый всхлип.

Меня куда-то тащат. Кажется, к машине. Я брыкаюсь, пытаюсь вырваться, но хватка железная.

— Тихо, красавица, — шепчет голос над ухом. — Не шуми. И будет не больно.

Меня впихивают на заднее сиденье автомобиля. Мой похититель устраивается рядом, сдавливая плечо тяжёлой рукой. Дверь захлопывается.

Я смотрю в окно на удаляющийся дом, на магазин, куда так и не успела зайти, и понимаю, что попала. Богдан предупреждал. Он просил не выходить, а я, дура, не послушалась.

И вот… вляпалась. Добровольно загнала себя в ловушку. И Богдан ещё не знает, что я его подвела.

Богдан

Переговоры затягиваются. Какой-то мелкий спор по контракту, который мои юристы могли бы решить и без меня, но клиент настаивает на моём присутствии. Я сижу в переговорной, смотрю на часы и чувствую, как внутри нарастает раздражение.

Алёна дома одна. Я оставил её с утра, попросил никуда не выходить. Она обещала. Я верю ей. Но всё равно на душе кошки скребут. После вчерашнего разговора с дядей я не нахожу себе места. Его последние слова всё ещё звучат в голове: «Ты пожалеешь. И она пожалеет».

Я должен был остаться с ней. Я должен быть рядом.

Но я же не могу подсадить её на поводок. С этим нужно что-то делать…

Звонок от Кирилла прерывает мои мысли.

— Босс, проблемы, — голос у него напряжённый. — Алёна вышла из дома. Похоже, в магазин. И её… её забрали.

У меня внутри всё обрывается. Но внешне я остаюсь спокоен. Слишком много лет тренировок, слишком много ситуаций, когда паника стоила бы жизни.

Я делаю медленный вдох, считаю до трёх.

— Что значит «забрали»? — спрашиваю ровно, поднимаясь из-за стола.

Клиент что-то говорит, но я уже не слышу. Просто смотрю в окно, готовясь услышать что угодно. Плевать на всё окружающее, главное — это она. Внутри отбиваются только эти слова.

Забрали. Забрали. Забрали…

— За вашим домом следили, как вы и просили, но наших ребят отвлекли. Перекрыли проезд. Они не успели прийти на помощь, но увидели, как Алёну заталкивают в машину. Сейчас отслеживают местонахождение. Но, Богдан… это люди Тихого. Я уверен.

Тихий.

Закрываю глаза на секунду. В груди разрастается холод, но я заставляю себя думать. Паника — плохой помощник. Внутри всё клокочет, ярость закручивается тугой пружиной, но лицо остаётся непроницаемым. Этому меня научил дядя.

Ирония судьбы — сейчас его уроки пригодятся, чтобы спасти ту, кого я люблю.

— Он звонил? Появлялся где-то? — спрашиваю я, направляясь к выходу из переговорной.

Ошарашенный клиент что-то говорит ещё вслед, но я не реагирую. Не сейчас.

— Пока нет. Последняя точка — ехал на бизнес-встречу... Богдан, наши техники вычислили, где мелькала машина, в которой увозили Алёну. В промзоне, в восточной части города. Но точнее пока не могу сказать… Машина ушла с камер...

— Координаты не понадобятся, — перебиваю я. — Я знаю, где она.

— Что? — недоумённо тянет Кирилл.

— Я подарил ей вчера кольцо с GPS-маячком. Самый маленький, какой только смог найти. Работает автономно три дня. Я включил его, когда надевал ей на палец.

На том конце провода тишина. Потом Кирилл выдыхает:

— Босс, вы… вы гений. И параноик.

— Я тот, кто всегда готов к худшему, — отвечаю я спокойно. — Я скину тебе доступ к маячку через пару минут.

Захожу в свой кабинет, закрываю дверь. Открываю приложение на телефоне. Маленькая зелёная точка пульсирует на карте. Промзона. Какой-то забытый богом район. И он находится совсем в другой стороне. Не там, где склад Тихого.

Пересылаю геоданные Кириллу.

Смотрю снова в экран, пытаясь абстрагироваться от реальности и выключить эмоции. Зелёная точка не движется. Она замерла в одном из зданий. Я увеличиваю масштаб, запоминаю координаты. Вот и моя есть цель.

Не успеваю я отложить телефон, как приходит сообщение с неизвестного номера.

Видео.

Открываю.

На экране появляется подвал. Серые стены и тусклый свет. В центре кадра Алёна. Она сидит на стуле, руки связаны за спиной, во рту — кляп. Глаза огромные, испуганные, на щеках разводы от слёз.

Она что-то пытается сказать, но получается только нечленораздельное мычание. Она пытается не плакать, но я вижу, как она напугана.

Мир сужается до этой картинки. Я смотрю на неё, и внутри всё закипает такой яростью, что на секунду темнеет в глазах. Я сжимаю телефон так, что пластик трещит.

Но на лице я продолжаю держать ледяную маску.

На заднем плане появляется фигура в маске.

Тихий. Я узнаю его по походке, по тому, как он держится. Он не скрывает себя специально — знает, что я догадаюсь. Но не хочет светиться в кадре со своим лицом. Думает, я могу использовать это против него.

— Богдан Игоревич, — голос искажён модулятором, но я слышу знакомые интонации. — Приятно, что вы на связи. Ваша девочка очень… напугана. Но пока с ней всё в порядке. Вы знаете, что мне нужно. Информация. Та, что вы украли со склада. Привезите её сюда. Лично. Один. Никакой полиции, никаких фокусов. Иначе она умрёт. Жду вас через два часа. Координаты получите, когда выедете.

Видео обрывается. Я смотрю на чёрный экран и чувствую, как слабеют мышцы, как я едва удерживаю себя в горизонтальном положении. Но только на секунду. Потом включается холодный расчёт.

Она там. Одна. Среди этих людей. Тихий не шутит. Я знаю его методы. Он убьёт её, если я не приеду. Или сделает что-то похуже. Но он не знает главного. Не знает, что у меня есть козырь. Маячок. И есть люди, которым я доверяю.

Я набираю номер дяди. Спокойно. Ровно.

— Богдан? — голос удивлённый. — Ты звонишь…

— Алёну похитили. Тихий. Ты знал? — перебиваю я без лишних эмоций.

— Не знал, но подозревал, — отвечает он без тени смущения. — Я ведь предупреждал тебя...

— Помоги мне её вызволить. У тебя есть люди, связи.

— А зачем мне это? — в его голосе слышится усмешка. — Она — твоя слабость, Богдан. Ты сам выбрал этот путь. Сам бросил мне вызов. Сам полез на склад. Теперь расхлёбывай в одиночку.

— Дядя…

— Не зови меня так, — обрывает он. — Ты сам сказал, что мы не семья. Так что не семья. Сам справляйся.

Дядя отключается. Я смотрю на телефон и чувствую, как внутри поднимается что-то тёмное, животное. Жажда крови и мести.

Предатель. Он знал всё. Знал, что Тихий готовит удар, и не предупредил, не намекнул, только сказал о том, что мы пожалеем. И теперь Алёна платит за мою смелость.

Но я не позволяю панике завладеть мной. Да, дядя мне теперь не помощник, нет больше у меня этих рычагов давления, нет больше мощной армии за спиной. Но я вытащу её. Даже если для этого придётся сжечь дотла всё, что строил годами.

Звоню Кириллу.

— Собирай всех. Тех, кому мы доверяем. У меня есть точные координаты. Звони ближайшим контактам. Тихий вышел на связь. У меня есть два часа, чтобы добраться до места. И Олег Витальевич больше не с нами.

— Понял, босс, — отзывается Кирилл. — Я найду людей. Могу ещё взять Антона. Он остался у меня, расшифровывает последние файлы.

— Вряд ли нам понадобится помощь программиста, потому что это будет уже совсем другая война. Но пускай. Будет прикрывать тылы в машине. Если ему не хватило прошлых приключений.

— Знаете, босс. Нас будет немного. И мы будем против неизвестного числа противников. Хорошие шансы, — голос Кирилла напряжённый, но с долей сарказма.

Понимаю. Я бы и сам себе сейчас не доверял. Но выбора у меня нет. Я не оставлю её. Даже если придётся сложить свою голову перед Тихим в ожидании последнего удара.

— Я знаю. Поэтому не идём напролом. Действуем умно.

Я уже разворачиваю на столе бумажную, старую карту. Привык прорабатывать каждый шаг до малейшей детали. Ищу нужный район. Мозг лихорадочно просчитывает варианты. Я вижу картинку целиком.

Всего пара мгновений, и всё выстраивается в логичные линии.

— Тихий ждёт меня одного через два часа. Значит, у нас есть время подготовиться. Мы разделимся. Я приеду к главному входу, как он и просил. Отвлеку внимание. С собой возьму флешку. С документами, но не теми, которые ему нужны. Просто для того, чтобы потянуть время.

— А настоящая где будет?

— В надёжном месте. Если со мной что-то случится — передашь её в полицию. Но этого не потребуется.

— Босс…

— Слушай дальше. Вы с двумя людьми зайдёте с северной стороны. Там по плану здания должен быть запасной вход — через котельную. Антон, вы с ним — отключите камеры и электронные замки. У него есть навыки, у тебя — оборудование. Нужны ещё как минимум двое. Будут прикрывать с тыла и ждать сигнала.

— А если Тихий узнает, что вы не один?

— Не узнает. Или узнает, но поздно. Моя задача — выиграть время. Показать ему, что я приехал, отдать пустышку, отвлечь разговором. Вы за это время проникните внутрь, найдёте Алёну и выведете. После этого я буду действовать по обстоятельствам.

— Слишком рискованно, — слышу сомнения в его голосе.

— Другого плана нет, — отрезаю я. — Вопрос времени. Если Тихий заподозрит неладное, он убьёт её сразу. Поэтому действуем быстро и тихо. У нас есть полтора часа на подготовку. Встречаемся на точке сбора через час.

— Понял, босс.

— И, Кирилл…

— Да?

— Если что-то пойдёт не так — выводите её любой ценой. Обо мне не думайте.

— Босс…

— Это приказ.

Я отключаюсь. Смотрю на свои руки. Они не дрожат. Внутри всё кипит, а снаружи полный штиль. Дядя учил меня этому много лет, и это уже работает на каких-то автоматических настройках.

Достаю из сейфа пистолет. Проверяю обойму. Заряжено. Кладу в кобуру под мышку. Поверх натягиваю пиджак. Готов.

Мы справимся. Пора положить конец этой опасной игре. Второго шанса не будет.

Я сижу на холодном бетонном полу, привалившись спиной к шершавой стене. Руки заведены назад и стянуты пластиковым хомутом. Очень больно. Запястья уже стёрты в кровь. Ноги тоже связаны. Удавка на лодыжках впивается в кожу при малейшем движении.

Вонь здесь стоит такая мерзкая, что к горлу подкатывает тошнота.

Сырой подвал, плесень, где-то в углу, кажется, навалены сгнившие тряпки. Света почти нет, как и окна в этом мрачном, зловонном подземелье. Здесь горит только тусклая лампочка под потолком, которая моргает каждые несколько секунд.

Ощущение, будто я попала в какое-то эпичное кино со страшным сюжетом а-ля криминальные хроники. Где даже обстановка играет на руку, создавая у зрителей эффект полного погружения.

Но только героиней этого фильма выступаю я.

Как только меня привезли в это промышленное здание, так сразу устроили на стуле, а человек в маске записал видео для Богдана. Но я-то сразу признала, кто это был.

Ну, конечно. Я и не сомневалась, что за похищением стоит именно Тихий. И я знаю, что Богдан тоже догадался.

Вот только я ведь понимаю, что это ловушка. И уверена, что Бо тоже понимает. Но что-то подсказывает мне, что его это не остановит. Он добровольно полезет в петлю за мной. И всё из-за моей тупости.

Всё это время, что сижу здесь как несчастная пленница, я прокручиваю в голове одно и то же: как вышла из дома, как завернула за угол, как мужская рука обхватила рот.

Глупо. Так глупо.

Богдан просил никуда не выходить, а я решила, что пять минут ничего не решают. Но они решили. И во всём этом кошмаре виновата только я одна.

Сможет ли Богдан меня вытащить отсюда? Получится ли нам выйти обоим сухими из воды?

Я не знаю. Ничего не знаю.

Я могу только надеяться. Больше ничего мне не остаётся.

Слышу шаги наверху. Тяжёлые и размеренные. Несколько пар. Они останавливаются прямо надо мной. Лязгает замок, скрипит ржавая дверь. Свет фонаря бьёт в глаза, я щурюсь и отворачиваюсь.

— Оставьте нас, — знакомый, масляный голос режет слух. — Проверьте пока периметр.

Шаги охраны удаляются. Тихий остаётся один.

Он спускается по ступеням, не торопясь, наслаждаясь моментом, своим триумфом, своей властью надо мной. Я слышу, как его ботинки ступают по бетону, как шелестит его дорогое пальто.

— Алёна Андреевна, — он подходит ближе, садится на корточки передо мной. Я поднимаю глаза на него. В слабом свете я вижу его спокойное, почти дружелюбное лицо. — Как вы себя чувствуете?

— Отвяжи меня, — хрипло выдавливаю я.

Губы пересохли, язык едва ворочается. Смотрю на него неотрывно. Внутри всё сжимается от ненависти и страха. Но я не позволяю себе показывать своего ужаса перед ним. Он только этого и хочет.

Желает увидеть меня сломленную и униженную.

— Не могу, — выдыхает Тихий и качает головой с притворной печалью. — Ты такая резвая. Убежишь ещё. А мне бы этого очень не хотелось.

— Что тебе нужно?

— Терпение. — Он поднимается, достаёт из кармана пачку сигарет, закуривает. — Скоро Богдан принесёт то, что украл, и мы разойдёмся.

Мне хочется рассмеяться ему в лицо. Я ведь понимаю, что это блеф. Он так просто не отпустит нас. Или не отпустит… меня. Вся эта охота всё время вертелась вокруг меня. Неужели всё это было только ради того, что заполучить меня себе?

— Ты врёшь, — выплёвываю я.

— Умная девочка, — хмыкает он и выпускает дым в потолок. — Действительно умная. Неудивительно, что Богдан так вцепился в тебя, Алёна. Я понимаю, что ты для него многое значишь. Именно поэтому ты — мой главный козырь.

Он замолкает. С философским видом смотрит, как тлеет табак.

— Так и что ты сделаешь с нами? Какой у тебя план? — спрашиваю я, набираясь смелости.

Я хочу знать. Даже если сейчас от правды меня начнёт тошнить. Неизвестность — самое ужасное, что может быть. Я лежу здесь, в этом сыром подвале и ни черта не знаю. И это действительно хуже всего.

— Знаешь, Алёна, я ведь не хочу твоей смерти. Это было бы так... банально. Ты ведь так молода ещё, у тебя вся жизнь впереди. Если ты разумно ею распорядишься, — усмехается он. — Я предлагаю тебе сделку.

Я молчу. Внутри всё холодеет. Он собирается торговаться. И, кажется, я уже представляю, что будет на кону.

Я.

— Останься со мной, — говорит он, и в его голосе появляются какие-то нежные нотки. Переводит взгляд на меня. — Добровольно. Богдан принесёт украденную информацию и уйдёт. Живой и невредимый. А ты станешь моей королевой.

Я смотрю на него. Сердце колотится, как сумасшедшее, пульсирует в висках, в горле пересохло. Мне хочется сказать ему, какой он урод, накричать, устроить истерику, но это будет жалкой попыткой сопротивления.

Нужно думать. Что-то думать. Тянуть время.

Нельзя поддаваться панике и эмоциям.

— А если я откажусь? — тихо спрашиваю.

— Тогда он умрёт, — без всяких эмоций констатирует Тихий и пожимает плечами. — И ты, скорее всего, тоже. Но я бы не хотел такого финала. Ты мне нравишься, Алёна. Ты красивая, умная, с огнём внутри. С ним ты пропадёшь. Он ведь просто марионетка своего дяди, вечный должник, который никогда не будет свободен. А я — сам себе хозяин. Я дам тебе всё, о чём ты мечтаешь.

Он снова наклоняется ко мне. Протягивает руку, гладит меня по щеке. Его прикосновение вызывает острый приступ отвращения. Я резко отворачиваюсь, и перед глазами плывут круги, но я терплю, стиснув зубы.

— Не трогай меня, — выдыхаю я.

— Подумай, — усмехается он и выпрямляется. — У тебя есть время. Он будет здесь с минуты на минуту. Скажи «да», и мы уйдём вместе. Он останется жив. Ты будешь в безопасности.

В безопасности? С ним?

В голове мечутся мысли.

Чёрт. Что мне делать? Я не знаю, что мне делать. Если я откажусь, тогда Тихий убьёт Богдана. У него на лбу написано, что он не будет раздумывать ни минуты. У него такой холодный, спокойный взгляд убийцы, которому ничего не стоит лишить человека жизни. Он не шутит. Он действительно сделает это.

Но если я соглашусь... Боже. Если я соглашусь, Богдан будет жить. Он передаст информацию, уйдёт отсюда и будет свободен. Но что он будет думать обо мне? Что я предала его, продалась, выбрала деньги и власть вместо него?

Он не поймёт. Или поймёт, но простить не сможет никогда. Я знаю его. Он замкнётся, уйдёт в себя, будет ненавидеть себя за то, что не смог меня защитить, и меня за то, что я выбрала не его. Возможно, он больше никогда не построит ни с кем нормальных отношений. Возможно, он никогда больше никому не будет доверять.

Или и того хуже…

Богдан наплюёт на всё. Бросится на Тихого, не поверит ему, и исход этой битвы будет неизвестен. И если проиграет не Тихий, то тогда я потеряю Богдана. Навсегда. И это будет хуже пытки, хуже всего на свете.

Я хочу, чтобы он жил. Я хочу, чтобы он остался целым и невредимым.

Но что я могу сделать?

Согласие на сделку с Тихим не даст ничего. Да я и сама себя уважать не буду после такого. Меня выворачивает уже сейчас наизнанку, а что было бы, если бы я стала его женщиной? Я даже представить не могу такого варианта.

Нет. Я не сдамся. И Богдана я никогда не предам.

Поднимаю глаза на Тихого. На его спокойное, самоуверенное лицо короля жизни. И внутри меня вспыхивает окончательная решительность. Страх проходит, сменяясь злостью. Глухой, горячей и обжигающей злостью.

— Я никогда не буду твоей, — говорю я, глядя ему прямо в глаза. — Ни сейчас, ни когда-либо. Ты чудовище. И я не продаюсь.

Тихий смотрит на меня несколько мгновений, а потом его лицо расплывается в довольной, отчасти счастливой улыбке. Мне становится не по себе от этого преображения.

На губах у него играет улыбка, а в глазах — настоящий лёд.

— Своенравная, — качает он головой, и в голосе слышится нотка восхищения моей непоколебимостью. — Мне это нравится. Таких женщин интереснее... приручать.

Он тушит сигарету о бетонный пол под ногами, наклоняется ближе. Слишком близко. Его рука ложится на мой подбородок, пальцы сжимают, заставляя смотреть на него. Я чувствую его дыхание на своих губах. Что-то горькое и табачное.

— Ты пожалеешь, — шепчет он. — Лучше согласись, крошка.

Тихий наклоняется ещё ближе. Его губы неотвратимо приближаются к моим. И моя ненависть, страх, паника ударяют в голову. Я собираю слюну, какая только осталась во рту и смачно плюю.

Прямо в его наглое, самодовольное лицо.

Тихий замирает. На секунду. И я в эту секунду так боюсь, как никогда в жизни. Даже когда меня похищали или когда была перестрелка, я не боялась настолько. Сейчас в разы хуже. Потому что зло стоит прямо передо мной. И его лицо мгновенно меняется.

Он отстраняется, медленно достаёт из пальто платок и вытирает мои слюни со своей щеки. Я вижу в его глазах дикую, неконтролируемую ярость, которую он едва сдерживает. Но при этом ведёт себя до умопомрачения спокойно снаружи.

И это чертовски страшно.

— Неправильный выбор, малышка, — произносит он и замахивается.

Пощёчина обжигает щёку, голова отлетает в сторону. Во рту сразу же вспыхивает солёный привкус крови. Я прикрываю на миг глаза, чувствуя унижение и страх, но всё равно нахожу в себе силы повернуться к нему. И улыбнуться сквозь боль.

— Пошёл ты, — шепчу я.

Богдан

Мы приезжаем в промзону раньше положенного. На сорок минут.

Это наше главное преимущество. Тихий ждёт меня к назначенному часу, рассчитывает, что я буду мешкать, нервничать, собираться с духом, перебирать варианты, терять время впустую. Он не знает, что я уже здесь. Что мои люди рассредоточились по периметру, перерезая нити его паутины.

Серые корпуса складов выстроились в бесконечную шеренгу, крыши теряются в темноте, редкие фонари мигают, создавая зловещую игру теней. Идеальный антураж для решающего боя. Почти как в кино.

Я стараюсь не думать о том, что Тихий мог сделать с Алёной. Не могу впадать в панику, не могу чувствовать. Не сейчас. Сейчас я должен быть функцией. Просто инструментом, который делает свою работу. Чёртовым спасителем, который бросается на амбразуру без единой лишней мысли, потому что любая лишняя мысль — это промедление. А промедление — это её смерть.

Всё остальное потом. Мои ребята вытащат её. И это самое главное.

— Чисто, — голос Кирилла в наушнике звучит едва слышно. — Северный вход. Двое охранников. Уложили тихо.

— Южный тоже, — подключается Антон, и я удивляюсь его спокойствию. Программист, который никогда прежде не участвовал в таких делах, не бывал в погонях и перестрелках, сейчас действует как профессионал. Жёстко, собранно, без паники. — Камеры отключены. Замки взломаны. Движение свободное.

— В центральном корпусе трое, — докладывает ещё один голос, наёмник, которого Кирилл привёл из своих старых контактов. — Вооружены, но расслаблены. Не ждут гостей.

— Убирайте, — командую я. — Тихо. Без шума. Ни одного выстрела. Если услышат — всё сорвётся.

Мы продвигаемся внутрь, как тени. Сливаемся с темнотой, с бетонными стенами, с ржавыми трубами, тянущимися вдоль коридоров. Моё сердце стучит гулко, требовательно, но руки не дрожат. Дыхание ровное, размеренное. Взгляд холодный.

Дядя учил меня этому годами. Учил отключать эмоции, когда на кону жизнь. Учил, что паника — это первый шаг к поражению, а спокойствие — оружие сильнее любого пистолета. Сейчас этот навык нужен мне как никогда.

Первая пара охранников встречается нам в узком проходе между контейнерами. Они курят, перебрасываются ленивыми фразами, даже не смотрят по сторонам. Настолько уверены в своей безопасности. Мои люди берут их синхронно, без единой команды: двое на каждого. Глухие удары, короткое хрипение, и тела оседают на бетон, даже не успев понять, что произошло.

— Связывайте, — шепчу я, уже проходя мимо. — Рты заклеить.

Пробираемся дальше. Попадаем ещё на двоих у входа в главный корпус. Эти уже настороже, вглядываются в темноту, держат оружие наготове. Но не ждут нападения с тыла. Кирилл подбирается сзади, бесшумный, как кошка, зажимает рот одному. Второй замечает движение, открывает рот, чтобы крикнуть, но не успевает. Я бью его в лицо, вкладывая в удар всю тяжесть тела, всю ярость, что копится внутри. Он валится на землю, не издав ни звука.

Хорошо. Пока всё идёт по плану.

— Наш человек доложил, что Алёну держат в подвале, — говорит один из наёмников, подбегая к нам бесшумной тенью. — Здесь. Тихий сейчас с ней. Один.

Внутри всё мгновенно закипает. Тихий с ней. В подвале. Один на один. Я представляю его руки на её теле, его голос, его дерзкую сальную усмешку, и меня захлёстывает волной ярости. Слепой, животной, почти неконтролируемой.

Но я гашу её. Загоняю глубоко внутрь, в ту самую чёрную дыру, где годами прятал всё, что мешало мне быть эффективным. Превращаю в холодную, сконцентрированную энергию. Ледяной расчёт вместо горячей ненависти.

Нельзя выходить из себя. Не сейчас. Иначе я испорчу всё. Потеряю концентрацию, допущу ошибку, пропущу удар. А ценой ошибки может быть её жизнь.

Я — лёд. Я просто функция, выполняющая задачу. Всё остальное потом.

— Тот человек, который помогает нам... он надёжен? — спрашиваю я.

— Взял деньги, сказал, что давно мечтал уйти от Тихого, но боялся. Теперь не боится, — усмехается Кирилл. — Мотивация у него железная.

— Прекрасно. Тогда идём.

Мы входим в центральный корпус. Я быстро осматриваюсь, запоминаю расположение выходов, просчитываю возможные пути отхода. Тихий слишком самоуверен. Выставил людей только по периметру, но внутри почти никого. Либо он недооценивает нас, либо это ловушка.

Но у нас есть свой человек в его рядах. Тот, кто согласился помочь за деньги и, кажется, из давней обиды. Все надежды на то, что это не подстава, что информация точная. Я не могу ошибаться.

Ошибка будет стоить слишком дорого.

Где-то наверху гудит вентиляция, прогоняя спёртый воздух. Редкие лампы мигают, создавая эффект дурного сна. Тусклый свет выхватывает из темноты бетонные стены, ржавые трубы, старые ящики. Внутри собирается нехорошее предчувствие.

Но мне плевать. Я иду к цели и остальное неважно.

— Там, — Кирилл указывает на металлическую дверь в конце коридора. — За ней лестница в подвал. Охрана снята. Наши люди уже внутри, перекрыли выходы.

Я киваю. Останавливаюсь у двери, прислушиваюсь. Тишина. Ни криков, ни звуков борьбы. Только моё дыхание и гул крови в ушах. Тихий там с ней один. Нельзя заставлять его нервничать, иначе выкинет какой-нибудь фокус.

Значит, вариантов у меня нет.

— Я иду один, — глухо говорю я.

— Босс...

— Это приказ, Кирилл. Вы прикрываете выходы. Если Тихий попытается уйти — берёте его живым. Если что-то пойдёт не так... — я смотрю ему в глаза, вкладывая во взгляд всю свою решительность, — вытаскиваете Алёну любой ценой.

— Понял, — коротко кивает.

Кирилл отводит взгляд. Не хочет смотреть на меня, потому что знает, что это может быть прощание. Не до сентиментальностей. Мы с ним знакомы хренову тучу лет, но я не хочу думать, что это наш последний диалог.

Снова не думать, снова просто делать. Сейчас это самое рациональное.

Я толкаю дверь.

Лестница в подвал узкая, ступени скрипят под ногами. С каждым шагом воздух становится тяжелее, спертее. Отсюда несёт плесенью, сыростью и страхом. Я чувствую его липкие щупальца, будто осязаемые прикосновения. Он обволакивает меня, пытается задушить, заставить проявлять эмоции.

Но я гоню его прочь и просто шагаю и дальше в пустоту.

Внизу горит свет. Тусклый, жёлтый, вырывающий из темноты бетонные стены, ржавые трубы и... её.

Алёна стоит по центру подвала, притянутая к Тихому. Руки связаны за спиной, ноги стянуты. Она бледна, на щеке красное пятно. Но в глазах горит злость и вызов. Даже став пленницей, она не позволяет себе показывать страх.

Моя девочка. Храбрая.

Тихий прижимает её к себе за талию, держит у виска пистолет. Ждёт, сука, меня. Расслабленный, довольный. На его лице играет лёгкая, снисходительная улыбка, будто он только и ждал, когда я приду повеселить его.

— Богдан Игоревич, — кивает он с таким видом, словно мы встретились на светском рауте. — Вы прибыли раньше. Я не ожидал.

— Отпусти её, — голос звучит спокойно, хотя внутри всё клокочет.

Пистолет направлен чётко ему в лоб. Но я уже понимаю, что не нажму на курок. Он может быть быстрее. Одно неверное движение, и я могу лишиться её. Сердце останавливается на несколько мгновений, а потом начинает стучать быстрее.

По венам разливается адреналин.

— А где же информация, которую вы украли? Обмен. Помните?

Я достаю из кармана флешку. Кидаю на пол. Она звенит, отскакивает и закатывается куда-то в угол в гору тряпок.

— Возьми, — говорю я. — Она там.

Тихий усмехается. Не сводит с меня глаз ни на секунду.

— Думаешь, я поверю, что ты отдал мне единственный экземпляр? — он качает головой. — Ты же умнее, Богдан. Я знаю.

— Это не имеет значения, — я делаю шаг вперёд. — Отпусти её.

— Или что? — Тихий притягивает Алёну сильнее к себе, ведёт носом по её волосам, вызывая у меня спазм в горле. Ненавижу. Как же я его ненавижу в эту секунду. — Застрелишь меня, Богдан? Готов рискнуть ею, м?

Алёна застывает, не двигается. Она смотрит только на меня. И её глазах — столько веры, что у меня в груди всё сжимается в тиски. В этот момент я уже сам не уверен ни в чём. И я боюсь, что подведу её.

Соберись, Бо. Ей больше не на кого рассчитывать сейчас.

— Она моя, — говорю я, делая ещё шаг.

— Она ничья, — тихо произносит Тихий, и я вижу, как его палец напрягается на спусковом крючке. Алёна стоит ровно и смотрит прямо на меня. — Она труп, если ты сделаешь ещё хоть одно движение.

Я останавливаюсь.

Секунды тянутся, как часы. Я смотрю на него, на её, на пистолет у её головы. Внутри всё кипит, но я держу себя в руках.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я тихо.

— Хочу, чтобы ты исчез, Богдан, — хмыкает Тихий. — Ты и твой дядя. Вы мешаете мне. Всегда мешали. А Алёну я возьму себе, как трофей. Да, малышка, тебе ведь понравилось быть со мной?

У меня вмиг перед глазами вспыхивают красные круги. Я готов наброситься сию же секунду на него и придушить собственными руками. Или выпустить пулю. Но это всё провальная акция.

Он специально провоцирует меня.

Чёрт. Что же делать?

Я впервые не уверен ни в чём. Малейший неправильный ход — и конец. Конец всему.

Я смотрю в глаза Богдана и чувствую, как всё внутри меня обрывается.

Тихий держит меня за волосы и прижимает дуло пистолета к моему виску. Я могу умереть в любую секунду. Но в груди бьётся истерично сердце не из-за этого. Просто я вижу взгляд Богдана. Этот безумный, отчаянный огонь, который разгорается в его глазах всё ярче, пожирая остатки холодного расчёта.

Тихий специально выводит его на эмоции.

— Твоя девочка так вкусно пахнет, Богдан. А как она стонала подо мной. Представляешь, я с первой минуты хотел её попробовать. Она такая нежная и трепетная. А она ещё и с характером. Огонь, скажу я тебе, а не баба.

Его провокации бьют точно в цель. Я кожей чувствую, как меняется Богдан. Как почти невидимо напрягаются его руки, как каменеют плечи. Он держится, держится изо всех сил, но я вижу, что его маска трещит по швам.

— И знаешь? Я не до конца ещё распробовал её. Хочу теперь насладиться ею по полной, и не в грязном пыльном подвале. Так что придётся тебе уступить мне дорогу, дорогой Богданушка. Прямо сейчас. Потому что мы с Алёной уходим, ясно?

Я чувствую, как с моего лица стираются все краски. Но ведь не было ничего! Тихий только дал мне пощёчину, а в следующий момент его лицо изменилось. Вся злость, ненависть сменилась мрачным разочарованием. Он достал телефон, что-то там увидел и выругался себе под нос.

«Прорыв». Только это слово я смогла разобрать среди отборного мата.

Сразу поняла, что что-то идёт не по его плану. Но даже порадоваться не успела, как он подхватил меня и резко поставил на ноги, а следом прижал к себе. Холодное дуло пистолета коснулось виска.

Тихий велел мне молчать или получу пулю. И я молчала. Даже когда Богдан спускался вниз по лестнице, я молчала. Хоть и боялась, что Тихий просто пристрелит его. От страха вообще двинуться с места не могла.

Но, к счастью, обошлось.

Вот только это не финал противостояния. Это только его начало.

Тихий что-то задумал, и я не могу понять, что именно. Но я точно знаю, что Богдан ведётся на это всё. Он верит. Он думает, что пока шёл сюда вызволять меня, Тихий успел надругаться надо мной.

Чёрт. Что ему нужно от Бо? Хочет, чтобы тот выстрелил, чтобы развязал ему руки?

Я не знаю.

Я только смотрю в глаза Богдана и пытаюсь вложить ему мысль, что Тихий ничего со мной не сделал. Что со мной всё в порядке, если не считать проклятого пистолета у виска и грязных рук на моём теле.

И до меня вдруг доходит. По его позе, по его взгляду. Я с отчаянием осознаю, что он не собирается отступать. Что Богдан не будет торговаться, не будет прогибаться под требования Тихого.

Его глаза горят безумным, отчаянным огнём. Он собирается сделать что-то такое, что может стоить ему жизни. У меня от его вида сердце замирает. Даже сильнее, чем от осознания, что я могу прямо сейчас лишиться жизни.

— Нет, — шепчу я одними губами. — Бо, нет.

Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу ту самую сталь, которую видела в первый день нашего знакомства. Сталь, из которой выкован этот мужчина. Мой босс. Мой любимый. Мой.

Только теперь эта сталь совсем другая. Она больше не холодная, бездушная, как это было раньше. Теперь она горячая, живая и отчаянная.

Тихий что-то говорит ещё, но я уже не слышу. Весь мир сужается до двух точек: его палец на курке и глаза Богдана. Я чувствую, как время замедляется, как каждая секунда растягивается в бесконечность.

Я понимаю, что не могу быть просто жертвой. Не могу быть бессловесной овечкой, которую принесут в жертву ради победы. Я боюсь. До коликов в животе, до сбитого дыхания, до липкого пота на ладонях. Боюсь так, что кажется, сердце сейчас остановится.

Но ещё больше я боюсь за него. За Богдана. За мужчину, который показал мне, что такое настоящая жизнь. Который подарил мне любовь, защиту, безопасность. Который стал моим домом.

Если я потеряю его, я потеряю всё. Моё сердце просто разорвётся на куски. Потому что я люблю его до безумия. До отчаяния. До жертвенности. Люблю так, как не любила никого и никогда.

Смотрю на него и принимаю твёрдое, окончательное решение.

Один удар сердца, одна секунда, один миг.

Я зажмуриваюсь, собираю всю волю в кулак, и в этот момент делаю то, чего никто от меня не ждёт.

Резко, с какой-то дикой, отчаянной силой бью головой назад. Не целюсь, просто со всей дури, просто чтобы попасть по нему. И попадаю — кажется, в подбородок, или в челюсть, не знаю. Тихий дёргается, его голова отлетает назад, рука с пистолетом съезжает с моего виска, хватка слабеет. Он растерян на долю секунды, и этого хватает.

Богдан реагирует быстрее молнии.

Он стреляет и попадает в плечо противнику.

Тихий орёт, пистолет выпадает из его раненой руки, с тяжёлым стуком ударяясь о бетон. Но он не отпускает меня. Вдавливает в своё тело, используя как живой щит. Сильно, властно, больно. Я чувствую его дыхание на своей шее, его запах, его злость.

— Сука! — рычит тот, отступая на шаг назад вместе со мной.

Ему больно, но он продолжает держать меня. Одной рукой.

Но Богдан не собирается ждать дальнейших событий. Он оказывается рядом слишком быстро.

Вырывает меня из рук Тихого и отталкивает в сторону. Я падаю на бетонный пол, больно ударяясь плечом. В ушах шум, перед глазами плывёт, но я пытаюсь подняться, пытаюсь увидеть, что происходит.

Они катаются уже по полу. Богдан и Тихий. Два хищника, сошедшиеся в смертельной схватке. Кулаки летят, глухие удары и рычание. Я никогда не видела Богдана таким диким, неистовым. Он будто превратился в настоящего зверя.

— Богдан, — шепчу я, пытаясь освободиться от пут, которые всё ещё сжимают мои запястья и ноги.

Во все глаза смотрю за этой битвой. Тихий тяжелее, массивнее, но он ранен, да и Богдан всё-таки быстрее. Он уворачивается от ударов, наносит свои, и я вижу, как лицо Тихого заливает кровь. У него разбита бровь и губа.

— Мразь! — орёт Тихий, пытаясь скинуть Богдана. — Я убью вас обоих!

Он вырывается, откатывается в сторону, и его рука тянется к пистолету, который лежит в паре метров от них.

— Богдан! — кричу я в ужасе.

Бо, конечно, видит. В пылу битвы он потерял свой пистолет, и теперь он лежит недалеко от меня. Но я не успею, да и руки у меня за спиной. И Богдан тоже понимает, что не успеет добраться до него. Пытается перехватить его, но Тихий оказывается быстрее. Пальцы смыкаются на рукоятке, дуло взмывает вверх и замирает.

Направлено на меня.

Я смотрю в чёрную дыру ствола и почему-то не боюсь. Внутри пустота. Только бесконечная, всепоглощающая пустота. Сквозь этот вакуум проникает одна единственная мысль. Богдан. Жаль, что у нас ничего не получилось.

А потом я слышу звук. Громкий, оглушительный.

Кажется, в мире не остаётся ничего, кроме этого звука.

— Нет!

Мой крик разрывает тишину подвала, отражаясь от бетонных стен, многократно усиливаясь, возвращаясь ко мне искажённым, чужим эхом.

Пуля врывается в тело Богдана, который кинулся наперерез Тихому, заслонил меня собой.

Я вижу всё происходящее как в замедленной съёмке. Вижу, как его глаза расширяются, как он дёргается от удара, как на его лице проступает гримаса боли. А потом он падает на меня, вжимает в пол, и я чувствую его вес на себе. И что-то тёплое, липкое, текущее по моей руке. Много. Слишком много.

Кровь. Его кровь.

— Бо! Бо, нет! Пожалуйста! — кричу я и пытаюсь вывернуться, пытаюсь увидеть его лицо. Но он тяжелее меня, придавил всем телом, и я только царапаю пол, отталкиваясь локтями, сдирая кожу до крови. — Богдан! Слышишь меня?!

Он поворачивается на секунду, и я вижу его мутные глаза. В них боль, но нет страха. Только решимость довести дело до конца. Он поднимает руку, в которой лежит пистолет, успел, значит, подобрать, когда закрывал меня собой. И я слышу второй выстрел. Грохот разрывает тишину.

Мне не видно. Я не знаю попал Богдан или нет. Что случилось с Тихим. Жив он или… Мне всё равно. Я вся сосредоточена на своём любимом мужчине, который снова обмякает на мне, теряя сознание. Его вес становится неподъёмным, голова падает на моё плечо, и я чувствую его прерывистое, слабое дыхание.

— Бо, — шепчу я. — Бо, только не засыпай. Пожалуйста.

Сверху, со стороны лестницы, доносятся звуки. Топот, крики, лязг оружия. Кто-то спускается в подвал. Много людей. Я слышу шаги, тяжёлое дыхание, отборный, злой мат. А потом вспышка света.

Мощный фонарь бьёт в лицо, и я щурюсь. Пытаюсь разглядеть хоть что-то. Наконец-то глаза привыкают. Вижу людей в чёрном, с оружием. Свои? Я не знаю. Всё смешалось в одну сплошную кашу из страха, боли и потери.

Потом мой взгляд выхватывает Кирилла. Он бежит к нам, расталкивая остальных.

— Кирилл! Пожалуйста! — кричу я.

Он уже рядом.

— Твою мать! Босс, — голос Кирилла звучит напряжённо.

Я вижу, как он пытается взять себя в руки, как закусывает губу. Оценивает рану, щупает пульс. Его лицо сейчас такое сосредоточенное, что мне становится не по себе. Будто он скажет что-то плохое. А я не могу. Я не смирюсь с этим.

— Живой, — выдыхает наконец он. — Пульс есть. Слабый, но есть.

Кирилл аккуратно переворачивает Богдана на спину, освобождая меня от его веса. Я чувствую, как кто-то перерезает путы на моих руках и ногах. Сажусь, смотрю на лицо Богдана.

Бледное, как мел. Губы синие, под глазами тени. Кровь на губах. И глаза закрыты.

Я на секунду перевожу взгляд на людей, что заполнили небольшое пространство подвала. Мой взгляд лихорадочно скользит по лицам, пытаясь понять, кто здесь, кто на нашей стороне, кто враг. И вдруг застывает на человеке, которого я никак не ожидала здесь увидеть.

Дядя Олег.

Я моргаю, думаю, что обозналась. Нервное, от нехватки воздуха. Но он стоит там, у лестницы, в каком-то спортивном костюме. Выглядит старше, растеряннее. Он смотрит на Богдана, и в его глазах я вижу что-то сложное. Раскаяние?

Когда он перехватывает мой взгляд, то отворачивается. Быстро, будто ему стыдно.

Но мне плевать. На всё на свете. Только одно имеет значение. Мужчина, лежащий рядом и не двигающийся.

Чёрт подери! Почему он не двигается?!

— Бо, — шепчу я, прижимаясь щекой к его голове. — Бо, открой глаза. Пожалуйста. Ты слышишь меня?

Он не реагирует. Только тяжело, прерывисто дышит, и это единственное, что даёт мне надежду.

— Скорую! — орёт Кирилл кому-то, и его голос разносится по подвалу, перекрывая шум, гул в ушах. — Быстро!

Я нахожу место, откуда течёт кровь. Правое плечо, чуть ниже ключицы. Входное отверстие маленькое, но я могу себе представить, что внутри пуля могла наделать дел.

Кровь хлещет, заливая мне руки, капает на пол, растекается по бетону тёмной, страшной лужей. Я зажимаю рану руками, изо всех сил, чувствуя, как горячая жидкость просачивается между пальцев, стекает по запястьям. И мне кажется, я чувствую, как он уходит вместе с ней.

— Держись, Богдан, — шепчу я, и слёзы текут по щекам. Я задыхаюсь от них, от ужаса, от бессилия. — Держись, пожалуйста. Ты не можешь уйти. Не вздумай.

Его веки дрожат. А потом он медленно, с огромным трудом, открывает глаза. Смотрит на меня не фокусируясь, но узнаёт.

— А… Алёна… — хрипло произносит. — Ты… цела?

— Цела, — рыдаю я, прижимаясь лбом к его лбу. — Цела, дурак. Зачем ты это сделал?

— Чтобы… ты была жива…

Уголки его губ поднимаются, но улыбка получается кривая и болезненная, и я вижу, как он сдерживает стон.

— Не смей умирать, Богдан! — выдыхаю я. — Слышишь меня? Не смей! Я тебе этого не прощу. Никогда.

— Не… планировал.

Его глаза снова закрываются, и на секунду мне кажется, что это конец.

— Богдан! Богдан, нет! Открой глаза!

Я трясу его за здоровое плечо, кричу, не стесняясь слёз, не стесняясь людей, не стесняясь ничего.

Он не реагирует. Вокруг суетятся люди, слышны голоса, кто-то пытается осторожно оттащить меня, положить Богдана на носилки, но я не отпускаю. Вцепляюсь в него мёртвой хваткой, чувствую, как его кровь застывает на моих ладонях, и не отпускаю.

— Алёна, — голос Кирилла звучит твёрдо, но я слышу в нём эту усталую нотку. — Скорая уже едет. Скоро будет здесь. Но вы должны отпустить его. Надо нормально остановить кровь. Сделать перевязку, наложить жгут... Вы меня слышите?

— Я сама, — говорю я, поднимая на него залитое слезами лицо. — Я не брошу его. Я всё сделаю.

Кирилл смотрит на меня пару мгновений, потом вздыхает. Кивает кому-то, и через мгновение рядом появляется большая, армейская аптечка с кучей медикаментов.

Дрожащими руками я накладываю повязку. Пальцы скользят в крови, не слушаются, но я заставляю себя. Стерильные салфетки, бинт, жгут — всё как учили когда-то на курсах первой помощи, которые я прошла ещё в институте и никогда не думала, что пригодятся.

Богдан не приходит в сознание. Только тяжело, с присвистом дышит, и каждый его вдох отдаётся болью в моём сердце.

Наконец-то приезжает скорая. Врачи вбегают в подвал, и я слышу их быстрые, деловые команды. Кто-то оттесняет меня, кто-то подключает капельницу, кто-то накладывает профессиональную повязку поверх моей кривой. Я стою в стороне, прижимая руки к груди, и смотрю, как они грузят Богдана на носилки, как поднимают по лестнице.

— Вы с нами? — спрашивает меня санитар, и я киваю.

В машине скорой помощи я сижу рядом с ним, сжимаю его холодные пальцы. Врачи что-то делают, переговариваются, вводят лекарства, но я не слышу. Я смотрю только на его лицо. На бледное, исхудавшее, такое родное.

— Держись, — шепчу я. — Пожалуйста.

В больнице меня не пускают в операционную. Дверь закрывается перед моим носом, и я остаюсь в коридоре грязная, в его крови, с пустыми глазами и бесконечной тишиной в голове.

Кто-то суёт мне в руки стакан с водой. Я не пью. Кто-то накидывает на плечи куртку. Я не чувствую холода. Я просто смотрю на закрытую дверь, за которой сейчас решается судьба самого важного человека в моей жизни.

Рядом на пластиковый стул садится Кирилл. Я чувствую его присутствие, но не поворачиваюсь.

— Он сильный, — говорит он тихо. — Выкарабкается.

— Откуда вы знаете? — шепчу я.

— Знаю, — уверенно произносит он и смотрит на дверь. — Не в первый раз. Он всегда выпутывался из дерьма. Всегда.

Я хочу спросить, что значит «не в первый раз». Сколько ещё пуль он ловил на себя? Кого спасал? Кто держал его за руку в такие же минуты? Но не спрашиваю. Не сейчас. Потом. Я вытрясу из Богдана всё, когда он придёт в себя. Каждую деталь, каждую историю.

— А что с Тихим? — спрашиваю.

— Под стражей. Жив, — докладывает Кирилл. — Дядя Олег сдал его со всеми документами. Сам пришёл в полицию. Теперь ему не выйти. Наш человек внутри подтвердил. Дело сфабриковано так, что не подкопаешься.

— А дядя?.. Он пришёл. Я видела.

— Пришёл, — вздыхает Кирилл. — Видимо, совесть проснулась. Поздно, конечно, но… бывает. Наверное, понял, что теряет последнего близкого человека.

Я молчу. Смотрю на дверь и жду. Секунды ползут мучительно медленно.

В моей голове прокручиваются картинки. Одна за одной. Наше знакомство, когда я боялась поднять на него глаза. Тот вечер в конференц-зале, когда он сказал «она моя». Наш первый поцелуй в театре, первый раз в машине под мостом, утро на его кухне, когда он жарил яичницу.

И вот сейчас. Он за дверью, и я не знаю, увижу ли его снова.

— Алёна, — Кирилл кладёт руку мне на плечо. — Идите умойтесь. Переоденьтесь. Он не простит себе, если увидит вас такой.

— Я никуда не пойду, — отвечаю я, не отрывая взгляда от двери. — Я буду здесь. Когда он очнётся, я должна быть рядом.

Кирилл вздыхает, но снова не спорит.

Я гипнотизирую дверь, перестаю уже считать время. В голове набатом бьётся только одна мысль.

Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.

И дверь операционной наконец открывается.

Я так резко подскакиваю с места, что первые несколько мгновений у меня кружится голова. Но я быстро-быстро моргаю и делаю на автомате шаги вперёд к врачу.

— Как Богдан? — хрипло произношу я.

Кирилл встаёт рядом со мной. Молча ждёт, но я кожей чувствую исходящее от него напряжение. Он тоже боится. Просто держится лучше меня.

Хирург снимает маску. Под ней уставшее, измождённое лицо с покрасневшими глазами. Я вижу капельки пота на лбу, пятна крови на халате. Сердце пропускает удар, замирает, а потом начинает биться отчаянно, дико.

Нет. Он выжил, я не верю…

— Жить будет, — устало отвечает врач, и я выдыхаю так, будто не дышала все эти часы, пока длилась операция. — Пуля застряла в плече, кость не задета. Кровопотеря большая, но мы справились. Сейчас он в палате интенсивной терапии. Через час сможете его навестить.

У меня подкашиваются ноги. Земля уходит из-под ног, мир наклоняется, и если бы Кирилл не подхватил меня под локоть, я бы просто стекла на этот холодный кафельный пол.

— Спасибо, — благодарю я врача.

Он кивает и уходит куда-то прочь по коридору. А Кирилл подводит меня обратно к стулу.

— Садитесь, — говорит он, помогая мне устроиться обратно. Я чувствую, как дрожат мои колени, как трясутся руки, как всё тело бьёт крупная, нервная дрожь. — Я же говорил. Он сильный. Вот и выкарабкался.

Кирилл широко улыбается. Он расслабляется, радуется, что его босс остался жив. И я тоже безумно рада, но губы не растягиваются в улыбке. Слишком много переживания, слишком сильно я нервничала.

Я снова плачу. В этот раз от облегчения.

— Идите умойтесь, — Кирилл протягивает мне пачку влажных салфеток. — Приведите себя в порядок. Я пока съезжу к вам, привезу вещи. Не можете же вы в таком виде к нему зайти. Увидит и точно расстроится.

Я опускаю глаза вниз и смотрю на свои руки. Они в крови. Его кровь застыла под ногтями, в складках ладоней, на запястьях, там, где кожа стёрта пластиковыми хомутами.

Я отрываю взгляд, поднимаюсь.

— Спасибо, Кирилл, — говорю я, и он кивает.

В туалете больницы я долго стою перед раковиной, глядя на своё отражение в заляпанном зеркале. На меня смотрит будто какая-то другая женщина. Она растрёпанная, с припухшими от слёз глазами, с красным пятном на щеке, куда пришёлся удар Тихого. И руки. Эти проклятые руки, которые я тру и тру, пытаясь смыть то, что, наверное, не смоется никогда.

Горячая вода обжигает, я тру кожу до красноты, до боли. Смываю кровь. Смываю страх. Смываю этот кошмар, надеясь, что он уйдёт вместе с ней в сливное отверстие.

Привожу себя в порядок кое-как. Расчёсываю пальцами волосы. Они спутались, сбились в колтуны. Полощу лицо, смывая слёзы и остатки грязи. Становлюсь похожей на адекватного человека. Почти.

Кирилл возвращается через полчаса. Привозит мне чистую одежду.

— Покормил рыжего, — отчитывается он, и я вдруг понимаю, что совершенно забыла о существовании кота.

О том, что с этого и началось моё заточение. Я не послушалась Богдана и вышла из дома за кормом, глупо подставилась. И, возможно, всего этого бы не было. Но правда в том, что не так, но я попалась бы как-то по-другому.

Потому что Тихий хотел меня заполучить. Он ждал бы. Ждал и дождался бы любого другого подходящего случая.

— Спасибо, — говорю я, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди.

Забота. Обычная человеческая забота. Её так не хватало в последнее время.

Переодеваюсь в туалете, и чистая одежда возвращает меня к реальности. Я снова Алёна. Не заложница. Не жертва. Просто девушка, которая ждёт, когда её любимый придёт в себя.

Когда заканчиваю с приготовлениями, мне уже разрешают войти в палату.

Белые стены, стерильный запах, тихое пиканье приборов и полумрак.

Богдан лежит на больничной койке, бледный, почти сливающийся с простынями. Капельница в руке, пластырь на шее, повязка на плече — огромная, белая, и под ней, я знаю, скрывается рана.

Но он живой. Дышит.

Я подхожу тихо, стараясь не шуметь. Сажусь на пластиковый стул рядом с кроватью. Беру его холодную руку. Прижимаюсь губами к пальцам, чувствуя солёный привкус.

— Я здесь, — шепчу я. — Я рядом. Слышишь, Богдан?

Он медленно, с огромным трудом открывает глаза. Поворачивает голову и смотрит на меня. Несколько секунд молчит, рассматривая меня.

— Плачешь… — голос слабый, хриплый, почти неслышный. — Опять.

— Ты под пулю прыгнул! — всхлипываю я, чувствуя, как слёзы беззвучно текут по щекам. А я даже не заметила. — Конечно, я плачу!

— Зато… ты жива, — уголки его губ поднимаются в слабой улыбке.

— Я так испугалась за тебя! — я сжимаю его руку. — Ты не должен был бросаться под пули! Не имел права!

— А кто, если не я? — он кашляет, морщится от боли, и я вижу, как напрягаются его мышцы, как на лбу выступает испарина. — Я люблю тебя, Алёна.

Я застываю.

Он произносит это вслух впервые. Вот так. Лёжа на больничной койке, бледный, исхудавший, подключённый к капельнице, после всего пережитого кошмара. Сказал так просто, будто это самая обычная вещь в мире.

— Значит, мне нужно было стать заложницей, чтобы ты наконец признался мне в любви? — шучу я на нервах, потому что иначе сойду с ума от счастья.

Качаю головой. Поднимаюсь и осторожно пересаживаюсь к нему на койку, стараясь не задеть раненое плечо. Он внимательно смотрит на меня, а я на него. В груди тепло-тепло, будто я проглотила солнце.

— Я тоже тебя люблю, Богдан, — говорю, глядя ему в глаза. — Но если ты ещё раз сделаешь что-то подобное, я убью тебя сама.

— Договорились, — шепчет он и закрывает глаза.

Его дыхание постепенно выравнивается, становится глубже, спокойнее. Он засыпает, и я не мешаю. Просто сижу и смотрю на него. Только сейчас я окончательно успокаиваюсь и верю, что всё осталось позади.

В дверь тихо стучат. Я поднимаю голову и вижу дядю Олега.

Он выглядит ужасно. Постаревшим лет на десять лет, осунувшимся, растерянным. Не тот властный, уверенный в себе мужчина, которого я видела на приёмах и в театре. Вместо дорогого костюма — простая тёмная куртка и джинсы. Вместо высокомерного взгляда — покрасневшие, уставшие глаза.

В руках у него какой-то свёрток и связка ключей.

— Можно? — тихо спрашивает он, застыв на пороге.

Я смотрю на Богдана. Он медленно открывает глаза и в них нет ни удивления, ни тепла. Только холод.

— Зачем пришёл? — голос слабый, но жёсткий.

— Повидаться, — дядя Олег проходит в палату, делает несколько неуверенных шагов, останавливается у края кровати. — И... отдать это.

Он кладёт на тумбочку ключи. Тяжёлая связка, тускло блестящая в полумраке. Потом выкладывает какие-то папки, пластиковые карты, документы.

— Что это? — Богдан смотрит на тумбочку, потом на дядю.

— Всё. Фирма, счета, активы, недвижимость. Я переписываю всё на тебя, — дядя Олег тяжело вздыхает. — Я виноват. Перед тобой, перед твоими родителями. Я не могу вернуть то, что сделал, но... могу хотя бы попытаться искупить.

— Думаешь, ключи и деньги всё исправят? — горько усмехается Богдан.

— Нет, — качает головой дядя. — Ничего не исправит. Но это твоё по праву. Ты заслужил.

Богдан молчит. Долго смотрит на ключи, потом на дядю. Я чувствую себя третьей лишней, но не могу даже пошевелиться. Да и страшно оставлять их наедине.

— Извини, — дядя Олег опускает голову. — Я знаю, что ты не простишь. Я и не прошу. Но я хотел... сказать, что ты был прав. Во всём.

Он разворачивается и медленно идёт к двери.

— Дядя, — окликает Богдан.

Олег Витальевич замирает на пороге.

— Спасибо, — тихо говорит Богдан, — что пришёл.

Дядя кивает, не оборачиваясь, и выходит. Дверь закрывается, отрезая его от нас.

Мы остаёмся вдвоём. Я смотрю на ключи, на папки, на документы, потом перевожу взгляд на Богдана. Провожу рукой по его здоровому плечу.

— Ты как? — спрашиваю я.

— Не знаю, — он закрывает глаза. — Устал.

— Отдыхай, — я глажу его по руке. — Я здесь. Никуда не уйду.

Он кивает, не открывая глаз. Через минуту его дыхание становится ровным, глубоким. Он проваливается в настоящий, целительный сон.

Я сижу рядом, смотрю на его лицо и чувствую, как мир постепенно возвращается на свои места.

Кошмар закончился.

Тихий там, где ему место. Дядя ушёл, оставив нам свободу. Опасность миновала.

Осталось только жить дальше. Вдвоём. С ним. С мужчиной, который бросился под пулю ради меня и который только что сказал, что любит меня. И я. Как же сильно я его люблю.

Кошмар закончился.

Я смотрюсь в зеркало, поправляю платье, причёску. В очередной раз кручусь, осматривая себя. Похудела. После того, как Богдана выписали из больницы, я так и не смогла вернуть свой вес. Слишком много было нервов, еда не лезла.

И вот он куда-то меня позвал. Отвлечься от суеты, переключиться на что-то позитивное. Ключи от квартиры я оставила Ире. Она обещала приезжать и кормить Маркиза раз в день. А я даже не знаю сколько дней будет наш внеплановый отпуск.

Да я даже не представляю, куда мы едем.

— Ну что, готова? — Богдан смотрит на меня с лёгкой усмешкой, заходя в спальню.

— Готова, — отвечаю я. — Наверное. Я ведь так и не представляю, какой гардероб мне нужно было готовить.

— И не переживай. Если чего-то не найдётся, купим по месту. Сюрприз есть сюрприз.

Мы гладим перед выходом Маркиза, который бросает на нас подозрительные взгляды. Закрываем квартиру и спускаемся.

На улице Богдан открывает передо мной дверь машины. Той самой, в которой мы когда-то целовались под мостом.

— Садись, солнышко, — говорит он, и я послушно опускаюсь на пассажирское сиденье.

Дорога занимает около часа. Мы выезжаем за город, мимо полей, лесов, маленьких деревушек, которые сменяют одна другую. Богдан молчит, я молчу. Только его рука иногда тянется к моей, сжимает, гладит большим пальцем костяшки, и от этого жеста внутри разливается тепло.

— Боишься? — спрашивает он наконец.

— Чего?

— Что я везу тебя в лес и там убью? — он усмехается.

— После того, как ты пулю ради меня поймал? — я усмехаюсь в ответ. — Вряд ли.

Он замолкает. Сворачивает на просёлочную дорогу, и мы едем по ухабам, подпрыгивая на кочках. Я смотрю в окно на проплывающие деревья и чувствую, как внутри нарастает любопытство.

— Это место из моего детства, — наконец говорит Богдан. — Отец возил меня сюда. Рыбачили, сидели у костра, болтали ни о чём. Здесь я впервые почувствовал себя... нужным.

— А потом?

— Потом они погибли, — голос становится тише. — И дядя забрал меня к себе. Я почти не приезжал сюда. Слишком больно.

Машина останавливается на поляне у небольшого озера. Вода блестит на солнце, на берегу стоят старые, покосившиеся мостки. Чуть поодаль стоит симпатичный маленький домик. Вокруг ни души. Только мы, вода и небо.

— Красиво, — выдыхаю я.

В груди щемит от его рассказа. Он открывается мне. Делится своими переживаниями, и для меня это очень ценно. Я ведь почти ничего не знаю. Кроме того, что он меня любит, а я — его.

— Да, здесь великолепно, — соглашается Богдан.

Он выбирается из машины, идёт к мосткам. Я следом.

Мы садимся на деревянные доски, свесив ноги к воде. Тишина. Только птицы поют где-то в лесу да ветер шумит в кронах. Я смотрю на отражение облаков в озере и чувствую, как спокойствие разливается по телу.

— Алёна, — Богдан берёт меня за руку. — Я должен тебе кое-что сказать.

— Что?

— О Тихом. Его осудили. Дадут лет двадцать, не меньше. Адвокаты у нас лучше.

— Я знаю, — киваю. — Мне Кирилл рассказал.

— А о дяде?..

— Что дядя?

— Он уехал за границу. Оставил мне всё своё наследие. Сказал, что больше не вернётся, — Богдан смотрит на воду. — Мы созваниваемся иногда. Раз в неделю. Говорим ни о чём. Нормальных отношений у нас уже не будет, но... он пытается. Я пытаюсь. Может, со временем всё наладится.

— Ты простил его?

— Не знаю, — Богдан качает головой. — Наверное, нет. Но я устал злиться. Устал ненавидеть. Хочу просто... жить.

Я сжимаю его руку. Смотрю на него. Он отпустил, и это самое главное. Невозможно же жить, снедая себя ненавистью, злостью. И как же это правильно. Сосредоточиться на настоящем, а не на прошлом.

— Это правильно, — киваю я.

— Алёна.

Богдан поворачивается ко мне, смотрит в глаза. И у него такой странный взгляд, что у меня отчего-то перехватывает сразу дыхание.

— Что? — шепчу я.

— Помнишь тот вечер? Когда ты принесла кофе, а потом села ко мне на колени?

— Ты ещё спрашиваешь? — улыбаюсь я. — Я каждую ночь это вспоминаю.

— Ты была моей с того самого момента, — он проводит пальцами по моей щеке, заправляет выбившуюся прядь за ухо. По телу бегут мурашки. — Ещё тогда. Я не знал этого, не понимал, но чувствовал. Что-то щёлкало у меня внутри, когда ты смотрела на меня испуганными глазами.

— Я боялась, — признаюсь я.

— Я знаю. И я боялся, — он усмехается. — Боялся, что не смогу тебя защитить. Что потеряю. Что ты уйдёшь, когда узнаешь правду.

— Не ушла.

— И не уйдёшь?

— Нет, — качаю головой.

Он замолкает. Смотрит на воду, потом снова на меня.

— Алёна Андреевна Заревская, — его голос становится серьёзным. — Ты была моей с того самого вечера, когда принесла чёртов кофе. Ты стала моей, когда села ко мне на колени перед Тихим и не дрогнула. Ты осталась моей, когда я узнал правду о дяде и чуть не сошёл с ума. Ты была моей, когда я лежал в больнице и думал только о тебе.

У меня сердце пропускает удар. Я чувствую, как слёзы подступают к глазам, но сдерживаю их.

— Богдан...

— Оставайся моей навсегда.

Он протягивает руку, и на его ладони лежит маленькая бархатная коробочка. Открывает её, и я вижу кольцо. Изящное, с бриллиантом, который вспыхивает в лучах солнца.

Боже…

У меня нет слов.

Это происходит наяву.

— Выйдешь за меня, Алёна? — спрашивает он.

Слёзы срываются и текут по щекам.

— Да, — шепчу я. — Богдан Игоревич Майоров, я согласна!

Богдан надевает кольцо мне на палец. Оно садится идеально. Я смотрю на него, на него, на воду, на небо, и чувствую, как меня накрывает волна счастья.

— Я люблю тебя, — говорит он.

— И я тебя.

Он притягивает меня к себе, целует. Медленно, нежно, осторожно. Я таю в его руках, растворяюсь, забывая обо всём на свете.

— Ты моя, — шепчет он мне в губы.

— Твоя, — отвечаю я.

Вода блестит на солнце, ветер шумит в кронах, и где-то вдалеке поют птицы. Я сижу в объятиях своего мужчины, на старых мостках, у озера, и чувствую, что всё будет хорошо.

Началась новая жизнь. Наша жизнь.