Тьма ночи кружит вокруг меня, впиваясь когтями в периферию моего зрения и рыча на мои бешено стучащие ноги. Ветви хватают меня за волосы и щиколотки, царапая кожу и оставляя следы от ударов, которых я не чувствую из-за глухой, давящей тяжести в груди.

Мое дыхание прерывисто, когда я бегу босиком и нагая сквозь черный лес. Гулкое тук-тук-тук моего пульса, ревущего в ушах, заглушает всё: жжение от сучьев и сосновых иголок под ногами, ветви, хлещущие по открытой коже, приподнятый корень, о который я ударяюсь голенью, перепрыгивая через него, кричащую жестокость страха и темный прилив возбуждения, идущий с ним рука об руку.

Гулкий, ухающий звук тяжелых мужских ног на тропинке позади становится громче. Низкий рык его дыхания, когда он преследует меня... ритмично, бесконечно, без сна. Животная, неумолимая, абсолютно движимая сила в дюйме от того, чтобы схватить меня.

Адреналин кричит в моем теле, когда я слышу, как он приближается. Его дыхание, горячее на моей шее; его кончики пальцев едва касаются кончиков моих длинных волос, за миллисекунды до того, как запутаться в моих прядях и дернуть меня на землю, как добычу, которой я и являюсь.

Я кричу, мое горло изможденное и хриплое, моя кожа одновременно сжимается и трепещет от его прикосновения и того единственного мгновения, когда я перейду от преследуемой к пойманной. От убегающей к прижатой.

От свободной к его.

Страх пронзает меня, вгоняя энергию в мои конечности и воспламеняя последние несколько капель топлива, оставшиеся в баке. С рыданием, вырывающимся из моих губ, я рвусь вперед, сворачивая то влево, то вправо меж черных деревьев и клубящихся теней. Ветви полосуют мое лицо, разрезая мою кожу — оттягивая меня назад, словно сам лес, по которому я бегу, подчиняется его воле, полный решимости доставить меня в его объятия.

Безликий. Яростный. Непрестанный.

Мой ядовитый страх и мое темное возбуждение.

Тень, что преследует меня, кричащую сквозь ночь, и оставляет меня дрожащей и жаждущей продолжения, когда все кончается.

Я бросаюсь меж двух деревьев и резко сворачиваю влево, несясь к просвету в лесу. Топот его шагов становится ближе, ближе и ближе. Мое сердце ревет, мои мышцы кричат, а мое нутро сжимается, когда я выуживаю последние остатки сил, заставляя себя просто добраться до поляны.

Если я доберусь до поляны, я буду в безопасности. Я буду свободна от его ядовитой, всепоглощающей потребности во мне.

До следующего раза.

С удушающим, хрипящим звуком, вырывающимся из горла, я устремляюсь вперед.

Глаза на цели.

Не оглядываться.

Проглотить страх.

Бежать.

Что-то острое режет свод моей босой ступни. Я кричу, спотыкаясь, но удерживаю равновесие. Это лишь четверть секунды... но этого достаточно.

Я чувствую эфемерную пульсацию его силы за спиной прежде, чем ощущаю вполне физическую хватку его рук, смыкающихся на моей шее сзади.

О Боже...

Мои глаза вылезают из орбит, мое горло перекрывает крик. Горячие, стальные мышцы обхватывают мое тело, прижимая меня к его обнаженной коже, прежде чем он бросает меня на землю под собой, его вес придавливает меня к грязи и сосновым иголкам.

Каждая молекула в моем теле взрывается. Каждое нервное окончание воет. Мое дыхание перехватывает, мышцы кричат, а ужасная боль в моем нутре охватывает меня огнем.

Рука на шее. Кожа к коже. Губы, трущиеся о мое ухо, когда он готовится заявить права на свою добычу.

— Моя...

Я рывком сажусь в постели, задыхаясь и кашляя, мои руки летят к шее, а ноги брыкаются и сбрасывают одеяла.

Тишина гудит в ушах.

Я проглатываю сухость и моргаю в полусумраке рассвета, просачивающегося сквозь оконные жалюзи. Мой пульс все еще кричит в венах, пока мои глаза мечутся по кружевной белой спальне.

Лес исчез.

Тьма рассеялась.

Сон ушел.

Пульсирующая боль глубоко в моем нутре и трепещущий страх, который она оставляет, дразня мою кожу, однако, остаются.

Я снова глотаю и закрываю глаза, дрожа, когда мои руки скользят от шеи, чтобы отбросить огненные пряди с лица. Пот скользит по моей коже, даже в прохладе спальни с кондиционером.

Постепенно мое бешено стучащее сердце замедляется. Скользкая пленка на коже начинает остывать, покрываясь гусиной кожей. Мое сжатое горло открывается, и узел, пульсирующий в моем нутре, начинает распускаться.

В мимолетных полусумерках зарождающегося рассвета я перевожу взгляд на прикроватные часы. Без четырех минут пять утра.

Гребанные кошмары.

Я снова выдыхаю, мои руки смыкаются, обнимая себя. Это не первый раз, когда за мной гонятся по лесу в моих снах. Хотя это новое направление по сравнению с моими обычными кошмарами.

Обычно они были об аварии. Обычно я тону в воде, беспомощная, чтобы остановить это. Мужчина, или существо, или дьявол, или кто бы это ни был, кто охотится на меня как на добычу в темноте — это недавнее развитие.

Но, раз уж мне снятся кошмары почти каждую ночь, по крайней мере, мой мозг вносит разнообразие, полагаю.

Мой лоб хмурится. Мой будильник был установлен на семь утра — почти два часа от текущего момента. Но я знаю по опыту, что после такого сна, как погоня по лесу, заснуть снова невозможно.

Сон, который оставляет меня измотанной.

И дрожащей.

И... с иными физическими проявлениями, которые, откровенно говоря, пугают меня, учитывая содержание моего кошмара.

Страх рационален.

Возбуждение извращенно.

Я отодвигаюсь назад, прислоняясь плечами к изголовью большой двуспальной кровати, украшенной кружевными рюшами и элегантными деталями. Мой взгляд скользит по полутемной комнате, медленно очерчивая такой же кружевной и совершенно белый эстетичный стиль — словно весь спальный гарнитур — выбеленная витрина из каталога Lillian August или Restoration Hardware. Холодная, стерилизованная и полностью безликая.

Я понятия не имею, кто решил переделать мою старую спальню за два года, что я была в колледже. Уж точно не мой отец — дизайн находится слегка за пределами компетенции управления преступной империей. Это могла быть моя мачеха, Яна — хотя бы ради того, чтобы стереть мои личные штрихи в спальне, которую я покинула, уехав в Гарвард. Потому что стирание моей истории, кажется, ее любимое занятие.

Мои размышления переходят на Сенну, главную экономку моего отца и главу домашнего персонала. Но затем они возвращаются к Яне.

Закрашивание темно-синих тонов и сдирание моих старых панк- и инди-рок постеров было почти наверняка делом рук Яны.

За тот месяц, что я дома, меня искушало желание вернуть ей прежний вид, до мельчайших деталей — концертные постеры Sex Pistols и Nick Cave, столик в технике декупаж из вырезок Rolling Stone; всё.

Но как-то так вышло, что последний месяц проскользнул в дымке неопределенности и траура.

Возвращение в особняк отца после его неожиданной смерти, наверное, сделает это с тобой.

Мы никогда не были близки. И я всегда, всегда знала, что была на втором месте после его работы. Я не уверена, что он вообще стал бы отрицать это, если бы с ним столкнулись. Но тем не менее; потеря родителя — это процесс, требующий времени.

Мой взгляд снова скользит к тумбочке, к единственной детали, придающей индивидуальность этой выставочной спальне. Фоторамка с портретом моих родителей была сделана мной в девять лет, когда мы были в Париже. В редком, редком случае, когда мой отец действительно появлялся на публике, он и моя мать стоят рядом с большой стеклянной пирамидой во дворе Лувра. Мой отец, Петр, не улыбается и холоден — ничего необычного. Но улыбка моей матери освещает фото за них двоих.

Это потеря, которая все еще болит спустя четыре года.

Мой телефон загорается, выдергивая меня из воспоминаний о смерти. Я тянусь к нему, улыбаясь, когда вижу текст от Лиры, моей соседки по комнате в Гарварде.

С днем рождения, соседка! Надеюсь, ты хорошо проведешь день. Я рядом, если тебе когда-нибудь понадобится поболтать!

Мои губы расплываются в усмешке.

Что ж, это один человек, который помнит о сегодняшнем событии.

Мы с Лирой были соседками по комнате на младшем курсе всего две недели до аварии — до того, как мне пришлось вернуться домой и похоронить второго родителя, а затем пытаться осмыслить, что будет дальше. Но она проверяет меня каждые несколько дней с тех пор, как я уехала, чтобы убедиться, что я в порядке.

Друзья — это роскошь, к которой я все еще привыкаю. Или, привыкала, пока меня не засосало обратно в этот мир и в эту версию себя.

Не Татьяна Фэрист — студентка политологии Гарвардского университета, любительница причудливого инди-рока, коллекционер винтажных кожаных курток и любительница крепкого черного кофе.

Нет, эта версия — версия, которую я пыталась похоронить за два года колледжа, — более темная. Здесь я — Татьяна Фэрист — Принцесса Братвы. Татьяна, которой вот-вот предстоит глубокое погружение в мафиозную политику, потому что месяц назад, со смертью моего отца, я теперь официально следующая в очереди на пост главы Братвы Балагула, которую когда-то возглавлял мой дед по материнской линии. К великому огорчению моей мачехи.

Пока это не официально, конечно. Но будет, и это висело надо мной, как тюремный срок, с тех пор, как я смотрела, как опускают моего отца в могилу. Строгий и очень старомодный Высший совет советников, изначально созданный моим дедом, усердно работает над тем, что будет дальше. Технически, согласно законам семьи Балагула, я должна быть замужем, чтобы возглавить организацию. Или, скорее, я должна быть замужем, чтобы мой — выбранный для меня — муж мог управлять делами.

Вот почему Петр Фэрист, мой отец, был у руля после смерти моего деда, а не собственная дочь Казимира, Лизана.

«Братва» и «старомодный сексистский патриархат» — это одно и то же слово в организации Балагула. Не то чтобы меня это волновало в данном случае, поскольку иметь хоть какое-то отношение к преступной организации моей семьи, или быть вынужденной выйти замуж, или что-либо из текущих реалий моей жизни находится на самом дне моего списка приоритетов.

Я выдыхаю, окончательно проснувшись, и улыбаюсь поздравительному тексту от Лиры. Мне официально двадцать. Хотя я ни с кем не буду праздновать, кроме себя и, возможно, кого-то из домашнего персонала, так как Яна была в Париже последний месяц, тратя деньги на шопинг.

Скорбь работает загадочными путями.

Я смотрю на книгу, во время которой заснула прошлой ночью; подарок Лиры, когда я спешно собиралась, чтобы вернуться домой. Это слегка приукрашенная история Гарриет Куимби, первой женщины-пилота, перелетевшей через реку Темзу, и, честно говоря, она неплоха.

Я открываю там, где остановилась, где Гарриет стоит перед выбором между своими стремлениями к полетам и ухаживаниями томного и красивого лорда Бакмиллера — это была бы сильно приукрашенная часть реальной истории Гарриет Куимби. Но когда комната светлеет с наступлением утра, я снова закрываю книгу.

Я могла бы и встать.

В моем шкафу я выбираю что-нибудь веселое, чтобы надеть. Шансы пятьдесят на пятьдесят, что кто-то еще в этом доме вообще помнит этот день, но к черту: сегодня мой день рождения, и я буду носить то, что хочу. Итак, мои любимые рваные джинсы и винтажная футболка The Clash.

Я набрасываю их на спинку стула и сажусь у туалетного столика. Мои глаза опускаются на серебряное кольцо на тонкой серебряной цепочке-ожерелье — подарок отца много лет назад на мое шестнадцатилетие, сразу после моей аварии и сразу после смерти моей мамы. На нем маленький кулон в виде части головоломки, и мой отец, в редкой вспышке сентиментальности, сказал мне, что это потому, что я была «последним кусочком его сердца».

Я криво улыбаюсь, надевая его, застегиваю за шеей и позволяю упасть на грудь. Я выдыхаю, убирая свои рыжие пряди в небрежный хвост, встаю и поворачиваюсь к своей одежде.

И вот тогда я слышу крики.

Я замираю, мой пульс звенит, а сердце подпрыгивает к горлу. Раздается выстрел, заставляя меня вздрогнуть, когда мои глаза мечутся к двери моей комнаты. Снова гремят выстрелы — идет перестрелка, и на этот раз уже ближе. Я отчетливо слышу крики прислуги.

Я бросаю выбранную одежду и бегу к двери ванной. Внутри, руки дрожат, а пульс стучит в ушах, я запираю дверь и двигаюсь к приоткрытому окну. Босиком, только в шортах для сна и мешковатой футболке, игнорируя звуки выстрелов, приближающихся к моей спальне, я перекидываю одну ногу через подоконник. Я нахожу опору на увитой розами решетке на внешней стороне раскинутого Тюдоровского кирпичного особняка и перекидываю другую ногу.

Дрожа, проглатывая страх, я спускаюсь так быстро, как могу, морщась от жжения шипов и колючек. Мои ноги касаются травы, и я разворачиваюсь, чтобы бежать. Едва рассвело, и я несусь к розовым садам за домом.

Больше нет выстрелов.

Нет больше криков.

Единственный звук — мое рваное дыхание и ревущий пульс, пока я бегу. Прямо как во сне.

В дальнем конце владений есть ворота — служебная дорога для персонала и доставок. Если я смогу туда добраться, я смогу предупредить охрану. Даже если никого нет, я смогу сбежать. Я понимаю, что оставила свой телефон в комнате, но если я смогу добраться до ворот, я смогу пробежать три километра до города и...

Крик застревает в горле, когда твердая мускулистая рука обхватывает, как железо, мою шею. Другая обхватывает мой торс, и все мое тело содрогается от страха. Мои легкие кричат о воздухе, а пульс зашкаливает, когда меня дергают назад, к каменно-твердому телу мужчины, его дыхание горячее на моей шее.

Меня схватили; поймали в ловушку. Прямо как в моем сне.

Но я не проснусь от этого кошмара.

Сначала страх парализует. Я каменею, сжимаясь в кокон, пока мускулистые руки сжимают меня слишком крепко, прижимая к твердой широкой груди.

Мужчина молчит, но мы быстро движемся — вернее, он несет меня через сады к передней части дома. Мои глаза мечутся в сторону, лицо бледнеет при виде двух охранников поместья, лежащих ничком на передних ступенях особняка, кровь лужицами стекает по граниту.

Мои глаза возвращаются назад, и ужас охватывает меня, когда я понимаю, что мой похититель несет меня к полностью черному Range Rover.

Внезапно включается инстинкт выживания, о существовании которого я даже не подозревала. Внезапно я не добыча.

Я гребаный зверь в клетке.

Я кричу, резко выворачиваясь в его руках. Мужчина, кажется, сделан из чистого железа, но внезапность моих действий, похоже, ошеломляет его. Я бью назад ногой, попадая пяткой ему по голени, прямо перед тем, как мой локоть врезается ему в ребра. Он шипит, ругаясь по-русски, как раз перед тем, как мой другой локоть врезается ему в другой бок. Моя нога снова бьет назад, и я знаю, что попала ему по яйцам, когда он громко стонет, и его железная хватка ослабевает.

Я не упускаю возможность.

Мои локти снова и снова бьют назад, находя его ребра раз за разом, пока внезапно я не выворачиваюсь из его хватки. Мои ноги касаются гравия подъездной дорожки, пульс такой громкий, что это единственное, что я слышу в ушах.

Я разворачиваюсь, чтобы бежать, как вдруг раздается очень отчетливый щелчок и останавливающее сердце зрелище утреннего солнца, поднимающегося над деревьями, чтобы засверкать на блестящем стволе пистолета.

Наведенного на мой лоб.

Мое дыхание перехватывает, мир немного плывет. Мое сердце останавливается, и мои глаза скользят вверх по хромированному инструменту моей смерти. Мой взгляд медленно ползет по металлу, минуя его, к татуированным костяшкам пальцев, к еще большим татуировкам на жилистом, мускулистом предплечье с рубашкой, аккуратно закатанной до локтя.

Мужчина возвышается надо мной, и мой взгляд скользит выше по белой рубашке, облегающей выпуклый бицепс и плечо. Вверх к точеной челюсти, покрытой темной щетиной. К сжатым, но потрясающе красивым губам. К благородному носу, темным нахмуренным бровям, а затем к самым пронзительным, до боли ледяным голубым глазам, которые я когда-либо видела.

Мир расплывается вокруг меня, когда он сокращает расстояние между нами, пока ствол его блестящего пистолета не оказывается в дюйме от точки между моими глазами.

Мое сердце мощно стучит, но, кажется, как в замедленной съемке, пока мое дыхание перехватывает в горле. Его челюсть скрипит, его злобные глаза скользят по мне, задерживаясь на моей шее, и его брови хмурятся.

В шаге от смерти, все становится как будто яснее. Я слышу его медленные, размеренные вдохи. Я чувствую, как утреннее солнце медленно ползет по деревьям и согревает мою кожу. Я чувствую его мужественный, лесной запах кожи и земли.

Его взгляд ползет обратно вверх, встречаясь с моим, и этот простой взгляд словно лишает меня способности двигаться. Как будто даже без угрозы смерти или погони я все равно не могла бы сейчас бежать. Он делает еще один размеренный вдох, затем медленно выдыхает, его глаза сужаются.

— Садись в машину.

Его голос теплый и глубокий, баритон, от которого дрожь бежит по спине. И с акцентом, как у моей матери и деда — родным русским.

Я сглатываю, все еще не в силах двинуться.

— Сейчас, маленькая принцесса.

Я дрожу, мой пульс снова начинает стучать от реальности, разворачивающейся передо мной.

— Я...

— Я не буду повторять.

Я задыхаюсь, когда его другая рука хватает прядь моих волос на затылке. Я морщусь, когда он разворачивает меня, подводя к Range Rover, прежде чем отпустить мои волосы, чтобы открыть заднюю дверь.

— Повернись и встань лицом к машине.

Давление в груди и стук сердца начинают одолевать меня. Мир кружится, и я начинаю вдыхать воздух быстрее.

— Развернись, блять, — рычит он. — И встань лицом к гребаной машине.

Когда я не двигаюсь, он делает это за меня. Я жалобно всхлипываю, когда он резко разворачивает меня, прижимает к борту внедорожника и заламывает мои руки за спину.

— Пожалуйста... — задыхаюсь я. — Не делай мне больно...

— Если бы я хотел сделать тебе больно...

Я вздрагиваю от близости его глубокого голоса, его губ прямо у моего уха.

— Я бы уже причинил.

Холодный металл внезапно смыкается на обоих запястьях, и мой пульс взлетает от металлического щелчка, который следует за этим.

Наручники. На меня надевают наручники.

Но у меня едва есть время осознать это, прежде чем полоска ткани внезапно оборачивается вокруг моих глаз, затягиваясь довольно туго, когда он завязывает ее у меня за головой. Я вздрагиваю, задыхаясь, когда эти сильные руки внезапно снова хватают меня, поднимают и запихивают на заднее сиденье Range Rover. Дверь захлопывается с щелчком, и на секунду я оказываюсь в полной тишине, мое сердце бешено колотится от ужаса.

Дверь водителя открывается, и в моей завязанной тьме я слышу, как машина слегка покачивается, когда он садится и захлопывает дверь.

Затем мы едем.

Сегодня мне исполняется двадцать лет, я в наручниках, с завязанными глазами и лицом вниз на заднем сиденье машины, которой управляет незнакомец, только что стрельбой проложивший себе путь в мой дом и похитивший меня, и везет меня Бог знает куда.

Чтобы он сделал со мной Бог знает, что.

С этой второй частью мыслительного процесса паника начинает нарастать. Страх начинает вздыматься, как приливная волна, набегая быстрее и сильнее, чем даже мой абсолютный ужас может сдерживать. Вспоминается ознакомительный семинар для первокурсников, который нам всем провели, когда я только поступила в колледж — о том, как ориентироваться в городе и не терять присутствия духа. Где нам — студенткам, особенно — говорили, что нужно бороться так, будто от этого зависит твоя жизнь. Потому что, возможно, так и есть.

Что нужно кричать и вопить, делать себя максимально заметной, чтобы кто-нибудь, даже отдаленно находящийся в пределах слышимости или видимости, понял, что что-то не так.

И внезапно я делаю именно это.

Я кричу так громко, как, блять, могу. Я брыкаюсь, нанося удары ногами, мои босые ступни больно стучат по подлокотнику двери. Я снова пинаюсь, целясь выше; на этот раз чувствуя, как моя пятка врезается в стекло.

— Прекрати, — шипит мужчина.

Он жмет на газ, отчего я перекатываюсь на заднем сиденье, когда машина рвется быстрее. Но я продолжаю кричать, продолжаю извиваться и пинаться, пока мои ноги снова не находят стекло.

— Я сказал хватит, — рявкает он.

Но никогда не будет достаточно. И я говорю себе, что никогда не перестану бороться и никогда не перестану кричать. Даже когда я связана на заднем сиденье машины этого монстра.

Наконец, я слышу, как он ругается себе под нос. Внезапно машина сворачивает на обочину, швыряя меня из стороны в сторону, когда шины покидают асфальт и хрустят по грубым камням и песку. Он нажимает на тормоз, почти сбрасывая меня на пол, прежде чем двигатель замолкает.

Мое горло горит, но я продолжаю кричать — продолжаю брыкаться и пинаться, надеясь Бога ради, что мы остановились где-то, где кто-то может меня услышать или увидеть раскачивающуюся машину и, возможно, задаться вопросом, что, черт возьми, происходит.

Я слышу, как его дверь открывается и захлопывается. Мой пульс бешено стучит, снова подскакивая, когда дверь у моих ног распахивается.

— Я сказал...

Я пинаюсь; сильно. Обе ноги согнуты в коленях, и когда он открывает дверь, я бью ногами так сильно, как только могу. Обе ступни попадают ему прямо в то, что кажется шеей и лицом, и я слышу его грубое сдавленное кряхтенье.

Каким-то образом, несмотря на страх, который должен был парализовать меня, я двигаюсь. Я вываливаюсь из внедорожника ногами вперед, чуть не падая лицом, но вместо этого врезаюсь в борт машины. Я выпрямляюсь, отворачиваясь от автомобиля, и начинаю бежать вперед.

— ПОМОГИТЕ! — кричу я, горло саднит и горит. — Помогите мне! Помогите...

Крик перехватывает вместе с дыханием, когда рука обхватывает, как металл, мое горло. Он дергает меня назад, другая рука захлопывает мой рот, заставляя замолчать, когда меня снова прижимают к той же каменно-твердой груди. Я извиваюсь и пинаюсь, словно речь идет о жизни и смерти. Но на этот раз он готов.

На этот раз я никуда не денусь.

— В трех футах перед тобой четырехсотфутовый обрыв.

Я напрягаюсь. Как по команде, ветерок налетает на меня, дразня кожу и развевая подол моей мешковатой футболки.

Я пытаюсь сглотнуть, но комок упирается в мускулистую руку, обернутую вокруг моего горла. Мой разум мечется, пытаясь вспомнить топографию окрестностей особняка моего отца за городом Бирмингем. Но мы переехали в этот дом, только когда мне было пятнадцать, и большую часть времени я провела в школе-пансионе.

Смысл в том: я понятия не имею, где я нахожусь, и есть ли пропасть в трех футах впереди или нет.

Кроме того, сейчас у меня нет роскоши обсуждать правду. Потому что его рука все еще на моей шее. Эта большая, сильная рука все еще зажимает мне рот. И я все еще с завязанными глазами, в наручниках и прижата к монстру за моей спиной.

Внезапно мы снова движемся. Но на этот раз он тащит меня к задней части внедорожника. Я слышу, как открывается дверь, а затем громко вдыхаю, когда он убирает руки, чтобы поднять меня в Range Rover.

Не на заднее сиденье. В багажник.

Моя паника нарастает. Но у меня нет времени бороться на этот раз. Он действует мгновенно, фиксируя мои лодыжки веревкой и туго их связывая. Он натягивает её, привязывая меня к стенке багажника. Другая веревка проходит вокруг моих запястий в наручниках, утягивая их в противоположную сторону и закрепляя меня в кузове.

Хотя я сомневаюсь, что мы где-то рядом с людьми, я открываю рот, чтобы снова закричать.

И именно тогда толстый комок ткани впихивается между моими губами.

Кляп. Он только что засунул мне кляп. Я все равно кричу, но крик приглушен и неразборчив.

Затем, не говоря ни слова, дверь багажника захлопывается, окутывая меня тишиной. Я слышу и чувствую, как снова открывается дверь водителя. Затем Range Rover оживает с рычанием и снова выезжает на дорогу.

Я начинаю пытаться запоминать повороты налево и направо, которые мы делаем. Но вскоре понимаю, что, не зная, где я была, когда мы съехали с дороги, у меня нет абсолютно никакого представления о том, где мы находимся. Я также полностью теряю счет времени из-за своего страха. Прошел час с тех пор, как мы покинули мой дом? Десять минут?

Все, что я могу сделать, это попытаться не впасть в полную истерику там, в багажнике. Все, что я могу сделать, это попытаться дышать и стараться, чтобы мое сердце не выскочило из груди.

В какой-то момент машина останавливается и глохнет. Когда багажник открывается, я инстинктивно хочу снова нанести удар, но веревки мешают мне. Мне даже кажется, что я слышу, как он усмехается моей неудачной попытке.

Сильные руки хватают меня, крепко прижимая, пока он развязывает веревки.

— Попробуешь повторить то, что делала раньше, и я обещаю, будут последствия, к которым ты не готова.

При других обстоятельствах этот глубокий, мужественный, медовый голос прямо в ухо вызвал бы у меня другую дрожь по спине. При других обстоятельствах, когда на мне нет наручников, повязки на глазах и кляпа, возможно.

Я вздрагиваю, задыхаясь в кляп, когда он поднимает меня без усилий и внезапно перебрасывает через свое широкое плечо. Я киплю, пульс стучит, когда этот огромный мужчина уносит меня от машины. Мы снаружи, и слышен громкий вой какой-то машины или двигателя.

Я напрягаюсь.

Это звук реактивного двигателя. Это звук самолета, набирающего мощность, готового взлететь.

Это звук того, что я вот-вот полностью исчезну.

Я снова кричу, не обращая внимания на его последнее предупреждение, и начинаю брыкаться и пинаться. Но на этот раз он снова готов к этому, и его сильные руки крепко прижимают меня к его телу, пока он поднимается по трапу и ныряет в самолет. Я все еще брыкаюсь и кричу истошным голосом, пока борюсь со своим похитителем.

Слова вроде «работорговля» или «секс-рабство» взрываются в моем сознании, сотрясая меня до глубины души, пока я борюсь и царапаюсь изо всех сил. Мне удается нанести несколько ударов, но это бесполезно. Прежде чем я успеваю среагировать, он скидывает меня с плеча, вталкивает в мягкое кресло и снова и снова обматывает веревкой вокруг моего тела.

Я брыкаюсь и извиваюсь, но веревка тугая, обернутая вокруг моего живота, верхней части груди и обеих рук. Другая петля обматывает мои щиколотки, связывая их вместе и привязывая к креслу, в котором я сижу.

Я слышу, как он садится рядом со мной и пристегивает ремень безопасности. Слезы, которые я отчаянно пыталась сдержать, начинают наворачиваться на глаза, просачиваясь в ткань, повязанную вокруг них. Самолет начинает двигаться, и рыдание застревает в горле.

Двигатели завывают, когда самолет устремляется вперед. Я чувствую, как он начинает подниматься, взмывая в воздух, а лязгающий звук убирающихся шасси заставляет меня вздрагивать.

Время ускользает. Это бессмысленно, потому что у меня нет возможности его отслеживать. А мой похититель молчит — молчит до такой степени, что мне интересно, остался ли он вообще в самолете, когда тот взлетел. Может быть, его задачей было просто стрельбой проложить путь в мой дом, чтобы похитить меня, а теперь меня отправляют к тому, кто продаст мое тело другому монстру.

Это добивает меня. Я пыталась держаться и не терять контроль. Но ужасные образы сценария, где меня порабощают и насилуют или что-то в этом роде, слишком невыносимы. Меня начинает трясти, я задыхаюсь от рыданий, а слезы текут свободно.

Внезапно что-то касается моей руки. Я вздрагиваю, подскакивая, когда чувствую, как пальцы тянут кляп изо рта. Мне не нужно гадать, кто это. Я узнаю тот же лесной, мужественный запах.

Значит, он все-таки остался в самолете.

Мужчина вынимает кляп из моих губ, и я дрожу, чувствуя жар его тела, когда он наклоняется близко.

— Если закричишь, он вернется на место на остаток нашего путешествия. Кивни, если понимаешь.

Я киваю недвижимо.

— Хорошая девочка.

Я сглатываю.

— Вот. Выпей это.

Я вздрагиваю, когда пластиковая соломинка пляшет у моих губ. Я плотно сжимаю их, откидываясь в кресло подальше от нее. Мужчина тяжело вздыхает.

— Это вода. И ты привязана к креслу в моем самолете. Если бы я хотел причинить тебе вред, мне не пришлось бы тебя обманывать.

Я продолжаю плотно сжимать губы.

— Как хочешь.

Соломинка и мужчина отдаляются от меня, и я слышу звук того, как он откидывается обратно в свое кресло, рядом с моим. Гул самолета — единственный звук, пока время снова ускользает. Еще больше мыслей о том, какая судьба меня ждет, отравляют мой разум. Еще больше злых, ужасающих кошмаров о том, что он может со мной сделать, просачиваются в мою кожу, пока я не начинаю дрожать. Я сглатываю, но это как песок в горле, и мои сухие губы болезненно трутся друг о друга.

— Давай попробуем воду снова.

Тон не шутливый и не теплый. Это приказ. Утверждение. Он не спрашивает, хочу ли я воды. Он говорит, что я сейчас получу воду.

Я слышу, как он снова встает и подходит ко мне. Но на этот раз его пальцы стаскивают повязку с моих глаз. Мгновенно эти ледяные голубые глаза пронзают мою душу. Я вздрагиваю, отшатываясь, застигнутая врасплох тем, насколько он близко, нависая надо мной.

И снова я жадно разглядываю его. Темные волосы и щетина на его сильной, очерченной челюсти. Татуировки, выглядывающие из-за ворота и закатанных рукавов его безупречной рубашки. Пронзительные голубые глаза и красивый рот. Напряженные мышцы бицепсов и плеч, вены на его толстых предплечьях.

Пистолет в кобуре на бедре.

Мы в небольшом частном самолете, пропитанном роскошью, и мы одни в салоне. Он держит стакан с водой и соломинкой в татуированной руке. Не моргая и не отводя от меня взгляда, он подносит соломинку к своему рту и обхватывает ее губами, отпивая. Он глотает, приподнимая бровь, словно говоря «видишь?».

Затем он подносит ту же соломинку к моему рту. На этот раз, даже несмотря на то, что меня трясет, я беру ее губами и пью.

— Хорошая девочка.

Я чувствую, как мое лицо темнеет от жара, когда он рокочущим голосом произносит эти слова. Моя кожа вспыхивает, и я проглатываю последний глоток воды, прежде чем он убирает пустой стакан.

— Мы скоро приземлимся.

Мои брови хмурятся, губы приоткрываются.

— Где мы...

Я вздрагиваю с тихим стоном, когда он внезапно снова натягивает повязку на мои глаза. Кляп остается снаружи, и он молчит, возвращаясь на свое место и пристегивая ремень с щелчком. Мой желудок трепещет, когда я чувствую, как самолет начинает снижаться.

Нет никакого объявления, мы просто продолжаем снижаться, пока я не сдерживаю задыхающийся крик, чувствуя, как колеса касаются земли. Мой пульс трепещет, а живот болит от голода. Моя голова плывет от оцепенения к тому моменту, когда мы наконец останавливаемся, и я слышу, как он поднимается со своего кресла.

— Еще раз напоминаю: то, что ты без кляпа — это привилегия, которой я бы не злоупотреблял на твоем месте.

Он отвязывает меня, и я скулю, когда он выдергивает меня из кресла и снова перебрасывает через плечо. Мы спускаемся по трапу, а затем внезапно меня перебрасывают на заднее сиденье машины или внедорожника.

Я до смерти напугана. Каждая частичка меня хочет плакать или умолять о пощаде. Я хочу умолять его не причинять мне боль и не прикасаться ко мне так, как, подсказывает мне ужасный темный голос внутри, он собирается.

Но я держу рот на замке. Я молчу, внимая его предупреждениям.

Мы едем целую вечность, прежде чем останавливаемся. Снова он легко поднимает меня из машины и несет на плече, когда идет — сначала по асфальту, затем по гравию, а затем по звенящему дереву.

Он тяжело ступает, и я чувствую, как то, на чем он стоит, слегка качается.

Я дрожу, слыша плеск воды.

Мы на лодке.

Мужчина усаживает меня на какую-то скамейку и привязывает мои запястья за спиной к чему-то. Двигатель громыхает, оживая, и я сильно кусаю губу, когда мы выскальзываем на волны. Время снова ускользает, мое сердце бешено колотится в такт ударам лодки о прибой. Пока наконец двигатель не затихает и не глохнет.

Он снова поднимает меня, и снова я слышу звук шагов по деревянному пирсу. Затем гравий. Затем мы останавливаемся, и он вводит какой-то код. Дверь открывается, и мы проходим в дом или какое-то другое строение.

Он поднимается по лестнице, и мое тело начинает дрожать и трястись.

Мы пришли туда, где он причинит мне боль. Туда, где он заберет то, что принадлежит мне. Где он собирается использовать мое тело, или, может быть, просто убить меня.

Я давлюсь рыданием, когда он открывает дверь и переступает порог. А затем внезапно он сбрасывает меня с плеча и ставит на мои шаткие ноги. Он хватает меня за запястья, заставляя вздрогнуть. Затем раздается щелчок, и наручники падают. Повязка соскальзывает с моей головы, и я моргаю от внезапного света, заливающего мои глаза.

Затем я моргаю, мои глаза фокусируются, и моя челюсть отвисает.

Я ожидала увидеть жуткий склад. Или какую-нибудь лачугу для убийств. Но вместо этого я стою в одной из самых потрясающих комнат, в которых я когда-либо была, а я бывала в красивых местах прежде.

Скандинавский стиль делает комнату похожей на охотничий домик или горнолыжное шале. Вот только градус роскоши здесь выкручен на максимум. За огромным полом из широких деревянных досок тянется стена окон в черных железных рамах, из которых открывается умопомрачительный вид: окутанный туманом лесистый берег озера в преддверии ночи. На том берегу — лишь бесконечный лес, и ни одного намека на другие дома.

Я дрожу, когда мои глаза возвращаются в фокус на самой комнате. Огромный, сводчатый потолок из балок. Акценты из хрусталя и белого дерева повсюду. Огромный, элегантный камин вдоль одной стены, по бокам уставленный полками с книгами. Открытый дверной проем дает представление о полностью белой кафельной и черной металлической ванной комнате.

Я поворачиваюсь, и мое сердце внезапно подпрыгивает, когда мой взгляд падает на большую кровать на платформе у дальней стены. Я напрягаюсь, каждый страх, который был временно подавлен элегантностью, нахлынул снова.

— Я вернусь с едой.

Он рычит эти слова за спиной, заставляя меня вздрогнуть. Я проглатываю комок в горле, медленно заставляя себя повернуться к нему. Я трепещу под этим пронзительным, ледяным голубым взглядом снова, испытвая его взглядом.

Он высокий, мощный, холодный на вид и тем не менее пронзительно красивый.

Я внутренне съеживаюсь.

Я только что описала монстра, который меня похитил и только что принес в гребаные апартаменты, как красивого.

Он поворачивается, чтобы выйти из комнаты, и мой рот открывается сам собой.

— Где...

— Ты в моем доме. И ты останешься здесь.

Мой желудок падает, когда он переступает порог в элегантный коридор.

— Подожди, — выпаливаю я, дрожа. — Подожди, почему я...

— Потому что ты моя.

Слова бьют меня как пощечина, и арктический взгляд, пронзающий меня, разрезает меня надвое.

— Потому что отныне ты принадлежишь мне.

Дверь захлопывается с щелчком, когда он запирает ее снаружи, оставляя меня одну с моим бешеным, падающим сердцем и испуганными мыслями.

Я поворачиваюсь, дрожа, когда мои глаза падают на кровать. Моя челюсть сжимается.

Я не умру здесь. Я не позволю ему отнять у меня что-либо.

Не без борьбы.

Внутри меня живет монстр.

Я наполняю легкие воздухом, вцепившись в края фарфоровой раковины. Мои костяшки пальцев белеют от напряжения, мышцы и татуировки на моих предплечьях перекатываются, а зубы скрипят.

Я чувствую, как демон, которого я запер и похоронил глубоко в своей душе, рычит на прутья своей клетки; расхаживает за железом, прежде чем время от времени с силой биться о них, словно проверяя их прочность.

Или его.

Все должно было пойти не так.

Я медленно выдыхаю и тянусь к крану. Я даю воде стечь холодной, прежде чем зачерпнуть две пригоршни, чтобы плеснуть в лицо. Как будто холодный шок может ошеломить моего монстра, заставив его подчиниться.

Как будто я действительно в это верю.

Я плескаю еще холода в лицо, прежде чем закрыть кран и потянуться за полотенцем. Я смотрю в зеркало — лицо мокрое, глаза затвердели, хватка на краю раковины усилилась.

Я сказал себе, что никогда больше не буду этого делать.

Я не имею в виду насилие или действия, которые я совершал последние несколько часов. Я имею в виду совершать эти действия для того, для кого я их совершаю. Я ушел из организации много лет назад и вырезал этот рак из своей жизни.

И вот он здесь. Метастазирует. Коварно пробирается обратно в мой мир даже спустя годы и мили, которые я проложил между своей нынешней жизнью и той, которую когда-то вел.

Когда я был настоящим монстром. Демоном. Зверем. Убийцей. Букой. Кошмаром под кроватью.

Букавац — так меня когда-то называли: мифический демонический король. Не в лицо, конечно. Но я знаю, что это прозвище тянется за мной из тени — и страшное, и заслуженное — через кровь. Через убийства. Через точную, бесстрастную жестокость.

Всё во имя Проекта «Призрак» и человека, которого я буду ненавидеть до самых глубин ада.

Они забрали меня, когда мне было четырнадцать. Отброс, забытый, никчемный сын русской матери по рабочей визе, прозябающий на улицах Ливерпуля. Моя мать была старой закалки, фанатка-совок, которая пила кул-эйд. Поэтому они сказали ей, что они — правительство. И когда-то они были им, действуя как секретная советская военная учебная программа под названием Проект Призрак.

Но когда СССР пал, человек, отвечавший за программу, тогда молодой капитан по имени Михаил Аракас, увидел возможность. Вот он управлял совершенно секретной, неофициальной программой убийц. И когда те, кто подписывал чеки, пали с власти, он решил начать подписывать свои собственные.

Михаил — тот, кто перевел программу в частный режим, превратив ее в самую смертоносную, неизвестную и жестокую школу теневых убийц и шпионов. Он также тот самый человек, который взял вспыльчивое дерьмо с улиц Ливерпуля и превратил его в букаваца.

Его драгоценного демона. Его величайшего убийцу. До того дня, когда я ушел и не вернулся.

В то время я был капитаном в связанной с Братвой империи Цаваковых. Посаженным туда, конечно же, Михаилом для одного из его многочисленных макиавеллиевских козней. Но то, что начиналось как мое глубокое внедрение, чтобы однажды помочь Мику захватить империю, закончилось в день смерти Никиты. И после этого я покончил с Михаилом и его дерьмом. Его ложью. Его бесконечной социопатической жаждой власти, с моей ролью пули, которой свергали королей.

Поэтому я ушел. Я разорвал связи и остался в качестве главного советника Бориса Цавакова. Теперь я человек, носящий постоянную маску.

Снаружи я — мужчина, которого видят люди: высокий ранг в могущественной деловой и преступной империи. Мужчина, который носит костюмы на заказ и часы Patek Philippe. Мужчина, который окончил лучшим на своем курсе престижную Бизнес-школу Лордов, вместе со сверстниками, которые стали титанами финансового и политического миров.

Но это всё поверхность. Маска, которую я ношу, чтобы похоронить прошлое. Та, что держит монстра во мне на цепи, подавленным и скрытым.

Чтобы букавац оставался детским воображаемым кошмаром, которым он и должен быть.

Меня ни разу не искушало желание вернуться к той жизни. И до недавнего времени Михаил не был настолько глуп, чтобы даже просить меня об этом.

Пока он не нашел мое слабое место и не надавил. Пока не предложил мне то, что даже нелепые деньги, которые я зарабатываю сейчас под началом Бориса, не могли купить.

Когда человек, которого я поклялся убить, предложил мне место последнего упокоения моей сестры, чтобы я наконец, наконец смог даровать ей покой, которого она заслуживает, я нарушил свое правило.

Я взял еще одну работу для самого дьявола.

Технически, мы с Миком до сих пор не разговаривали с тех пор, какмя ушел много лет назад. Даже весь этот обмен происходил через Яну, его правую руку. Михаил знает, что я не буду говорить с ним напрямую — особенно после того, что он позволил случиться с Никитой.

Но всё равно, я взял работу. Две работы. Потому что спустя все эти годы Никита будет похоронена, как она того заслуживает. Даже если ради этого придется выполнять приказы дерьмового куска, который позволил ей умереть.

Первым было простое убийство — ликвидация правительственного чиновника среднего звена в Мюнхене месяц назад. Этот мужчина, видимо, проталкивал какой-то закон, который мог повлиять на операции Синдиката Призрак в Германии. Ничего сложного, простое убийство снайпера с крыши через лобовое стекло его бронированного седана.

Затем настала очередь второй и последней работы, чтобы выполнить нашу сделку. Второе легкое, рядовое убийство единственной живой наследницы Петра Фэриста.

Просто. Быстро. Эффективно.

И вот я здесь, тысячи миль спустя, в своем убежище, с пленницей, которую должен был убить. И простая работа стала очень и очень запутанной.

Меня остановило кольцо: серебряное кольцо-пазл на тонкой цепочке у нее на шее. Татьяна — единственный человек, теперь, когда сам Петр мертв, кто мог бы возглавить Братву Балагула— иначе известную как одержимость Михаила.

Из всех его коварных, макиавеллиевских махинаций, внедрение во власть над Балагула стояло выше всего. Может быть, потому что ему еще не удалось добиться успеха в этом завоевании, даже после того, как его собственная правая рука, Яна, соблазнила и вышла замуж за Петра после смерти его жены.

Но как бы то ни было, всё должно было закончиться тем, что я застрелю Татьяну в доме ее покойного отца сегодня утром — всё, само собой, должно было быть организовано так, чтобы выглядеть как грязная работа конкурирующей семьи Братвы.

Очевидно, всё пошло по-другому.

Я скрежещу зубами, поворачиваясь и выходя из ванной обратно в свой кабинет. Моя цель — бар, и я плещу тяжелую порцию водки в стакан, прежде чем жадно поднести его к губам.

Я знаю, что это не то же самое кольцо. Это не может быть то самое кольцо, которое я подарил Никите в один из редких случаев, когда наша мать позволяла мне увидеться с ней. До того, как Мик тоже забрал ее в учебную программу, как жестокий психопат, которым он является.

Это не то же самое кольцо. Но оно остановило меня как вкопанного. Оно разрушило транс, в который я вхожу, когда мне нужно быть бесстрастной машиной для убийств, которой я иногда должен быть. И внезапно, впервые в моей жизни, я дрогнул перед убийством.

Затем я взял ее.

Затем она боролась со мной и пыталась бежать.

А теперь во мне есть дьявол, расхаживающий у прутьев своего заточения, голодный до еще одного запаха ее непокорного огня.

Я запиваю водкой столкновение долга и желания.

В моей жизни нет места такой безрассудности. Нет места ей и голоду, который она, видимо, с ревом пробуждает во мне.

Я знаю, каково решение, конечно. Подняться наверх, в гостевую комнату, где я ее запер, и закончить то, что я должен был закончить еще в Англии, в доме ее отца.

Но я знаю, что этого не произойдет. Не сейчас. Не после этого.

Прежде чем я могу полностью осмыслить все последствия своих действий, я достаю телефон и набираю Яну.

— Полиция в доме Фэристов, Кристоф, — шипит в трубку племянница Михаила и мой второй по неприязни человек.

— Водитель службы доставки вызвал их, когда нашел тела на передних ступенях.

Я жду того, что, как я знаю, последует.

— Ты знаешь, чье тело еще не обнаружено, Кристоф? — хрипит она. — Кто теперь объявлен пропавшим без вести, а не...

— Сделано.

И вот так просто пути назад нет. Вот так просто я выбрал путь, вымощенный ложью, и я даже не до конца понимаю, почему.

Я просто знаю, что не сделаю этого. Не сейчас. Не с девушкой на верху.

Яна делает паузу, и я почти чувствую эту ее стервозную усмешку через мобильник.

— Ты должен был сделать это в...

— Планы меняются, Яна. Все сделано.

— Где?

Мои глаза сужаются.

— Неважно.

— Мне понадобятся доказательства, если ты надеешься получить информацию, которую, как я знаю, хочешь.

Я скрежещу зубами.

— Ты дашь мне то, о чем мы договорились. Не ложь. Не намек. И я принесу тебе доказательства.

— Я приеду к тебе. Лучше увижу сама. Где ты?

— Наш обмен завершен. Я свяжусь в ближайшее время и скажу, как ты доставишь мне то, что должна.

Я резко вешаю трубку, с единственным сожалением о том, что меня нет в комнате с Яной, чтобы посмотреть, как она теряет самообладание и что-нибудь разбивает, что она, я уверен, делает прямо сейчас.

Мои глаза пронзают ранний вечер, нависший над озером через окно моего кабинета. Солнце оставляет кроваво-красное пятно на воде, когда я осушаю последний глоток и сжимаю челюсть.

Какого хрена ты делаешь?

Но я уже вылетаю из кабинета и взбегаю по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Я крадусь по длинному коридору в восточное крыло, к запертой гостевой комнате. Я наполовину ожидаю услышать, как она колотит в дверь или пытается разбить запертые пуленепробиваемые окна. Но вместо этого — только тишина.

Я не сказал ей, почему она здесь. Господи, я сам едва понимаю, почему она здесь. Но я также не могу доверить себе даже открыть рот в ее присутствии. Не после того, как она боролась со мной. Не после того, как она извивалась на мне.

Не после того, как ее запах разбудил демона во мне, которого я похоронил много лет назад.

Мой пульс стучит в ушах, я ловко отпираю дверь в гостевую комнату. Я вхожу внутрь, хмурясь, когда мои глаза осматривают комнату.

Вот деревянный стул, который она сломала о небьющиеся окна. Вот прикроватная тумбочка, которую она опрокинула, и лампа, разбитая вдребезги на полу.

Но это всё, что я вижу: плоды ее разрушения.

Не ее.

Мои глаза сужаются, я поворачиваюсь к ванной. И внезапно, каким-то невероятным образом, ей действительно удается застать меня врасплох. Вторая прикроватная лампа врезается мне в затылок, сбивая с ног. Я встаю на одно колено, едва успев поднять руку на рефлексе, чтобы остановить то, что может быть частью сломанного стула, от удара по голове.

Какого хрена.

Я разворачиваюсь как раз вовремя, чтобы получить ногой в плечо, что сбивает меня с равновесия и отправляет в полет. Я рычу, вскакивая, и вижу, как она вылетает из комнаты и бежит по коридору к лестнице.

Но это не ярость, которую я чувствую, глядя, как она убегает. Не гнев, что она попыталась причинить мне боль. Не злость на себя за то, что был неосторожен.

Это огонь. Это дикость, которую я никогда раньше не испытывал.

Не жажда крови. Не потребность убивать или причинять боль.

А просто потребность преследовать.

Потребность охотиться.

Потребность поймать маленькую добычу, которая понятия не имеет, что сейчас приблизится к ней.

И всё только начинается.

Я почти падаю, выбегая из спальни и поскальзываясь на длинном ковре, который тянется во всю длину коридора. Но я удерживаю равновесие, легкие сжимаются, выталкивая воздух, когда ужас и адреналин взрываются во мне.

Беги.

Я несусь к лестнице, с грохотом сбегаю по ней так быстро, что вот-вот упаду по-настоящему. Я уже слышу его позади. И на этот раз пощады не будет, если он поймает меня. Не после того, как я только что ударила его.

Я знаю, что меня должен парализовать страх. Я должна была все еще сидеть в той комнате, сжавшись в углу, рыдая и умоляя о пощаде монстра, который привез меня сюда. И все же каким-то образом я обнаружила в себе бойцовский дух.

Я не умру здесь. И я не позволю ему запереть меня в спальне, чтобы...

Нет.

Не без борьбы.

Я сворачиваю за угол, безумно оглядываясь в поисках выхода, пока мой взгляд не падает на входную дверь в другом конце коридора. Я слышу его хрип сзади, и что-то вроде страха, смешанного с чем-то еще, проносится по моему телу.

Я заставляю себя бежать так быстро, как никогда, прорываясь сквозь огромный дом на берегу озера. Мое бедро задевает журнальный столик у дивана, когда я пробегаю мимо. Я вскрикиваю от боли, но игнорирую это, бросаясь к двери и моему единственному шансу на свободу.

Я не слышу его шагов или хрипа, но знаю, что он прямо за мной. Я знаю, что это просто адреналин притупляет мой слух, а мое внимание сосредоточено только на единственном шансе прямо передо мной. Я с болью врезаюсь в дверь, морщась, возясь с замком, поворачиваю ручку и распахиваю дверь, вылетая на улицу…

Прямо в его поджидающие руки.

Я кричу.

Я кричу так, словно сама Смерть с косой схватила меня за шею и развернула лицом к своей груди. Я продолжаю кричать, даже когда давление на горле и страх душат каждую мою мысль.

Я не умру здесь. Я не умру…

— Можешь продолжать кричать.

Грубость и близость его голоса у моего мягкого уха заставляют меня задыхаться, словно я окунулась в ледяную воду. Я замираю, напрягаясь всем телом у его каменно-твердой груди.

— Но всё, чего ты добьешься, — это сорвешь голос. Никто тебя не услышит.

Мое сердце колотится о грудную клетку, звенит в ушах, пока мои глаза бешено мечутся вокруг. Мне больно, и на секунду становится так страшно, что я чувствую, будто тону. Но я знаю, что он прав.

Никто меня не услышит. На берегу озера не видно ни одного другого дома. И ни единого огонька на противоположной стороне.

Я наедине с монстром.

— Пожалуйста...

Слово срывается с моих дрожащих губ. Мое тело трепещет, когда настоящий ужас от того, что этот мужчина может сделать со мной в темноте и одиночестве его дома на озере, обрушивается на меня.

— Пожалуйста... пожалуйста... не надо...

Рука падает с моей шеи. Я моргаю, застигнутая врасплох, когда его тело отстраняется от моего, отпуская меня.

Я дрожу, обхватывая руками тонкую футболку, которая меня прикрывает, и медленно поворачиваюсь лицом к своему похитителю. К своему пленителю. К своему монстру.

Мой пульс пропускает удар, когда я поворачиваюсь и вижу, как эти пронзительные ледяные глаза вонзаются в меня, высасывая воздух из легких. Он возвышается надо мной, его челюсть плотно сжата, но на лице спокойное, почти насмешливое выражение, а не гнев.

Его точеное, абсолютно прекрасное лицо.

В глубине души я знаю, насколько это неправильно — называть его так. Просто нет другого способа описать его. Но, с другой стороны, Джеффри Дамер был обманчиво красив. Тысячи злых мужчин, которые ежедневно охотятся на женщин по всему миру, обманчиво привлекательны, подобно тому, как хищные растения используют яркие цветы, чтобы заманить свою следующую добычу.

Мои глаза опускаются на татуировки, видимые теперь под расстегнутым воротом его рубашки. Завитки и узоры, спускающиеся по его предплечьям и по тыльной стороне одной ладони. Легкая усмешка на его полных губах. Легкая ямочка на подбородке. Блеск в его смертоносных голубых глазах.

И все же, каким бы красивым его это ни делало, я словно смотрю на художественное изображение «красавчика». Всё слишком идеально.

Неестественно. Обманчиво.

Словно я смотрю на маску. Потому что сквозь нее, по трещинам и глубоко за его глазами, таится что-то еще.

Что-то более темное, что-то неулыбчивое и более тревожное, что-то, что зажигает искру глубоко в моем нутре.

Страх, смешанный с возбуждением. Опасность, смешанная с любопытством. Ужас, смешанный с влечением.

Секунды тикают без единого слова с этих губ. Без единого жеста с его стороны. Только мы двое стоим на гравийной подъездной дорожке у входной двери его роскошного дома на озере.

Я переминаюсь с ноги на ногу, все еще обнимая себя и проглатывая комок в горле. Я пытаюсь отвести взгляд, но словно не в силах оторваться от его глаз.

— Я...

Я дрожу.

— Я... эм...

— Беги.

Одно слово посылает заряд страха и адреналина, пронзающий мое нутро. Я трепещу, снова сглатывая, глядя вверх на его ледяной взгляд.

— Я... не понимаю...

Его глаза слегка сужаются, уголки губ опасно изгибаются.

— Я хочу, чтобы ты бежала. От меня, то есть.

Гул крови наполняет мои уши — слабый звон, пронзающий голову.

— Я...

— Если ты сбежишь, — тихо шепчет он, его голос низкий и тяжелый. Его глаза ни разу не моргают; ни разу не отрываются от моих.

— Тогда ты свободна. А если я поймаю тебя...

Он пожимает плечами.

— Тогда я поймаю тебя.

Я дрожу, моя кожа покалывает и покрывается мурашками, когда в моем центре пульсирует что-то горячее.

— Куда убегать? — хрипло шепчу я.

— Периметр владений четко обозначен. Ты его узнаешь. Если сможешь пройти за него, и я тебя не поймаю, ты вольна уйти.

Я смотрю на него, моя грудь вздымается, когда я делаю тяжелые вдохи густого воздуха. Мои губы сжимаются, глаза сужаются.

— Что это, черт возьми, такое?

Он темно, хищно усмехается.

— Возможность.

— Для чего?

Всё, что он делает, — это тонко улыбается, и я дрожу от блеска в его глазах.

Я качаю головой, сжимая себя в объятиях крепче, жалея, что на мне гораздо, гораздо меньше одежды, чем шорты для сна и мешковатая футболка.

— Нет.

Его бровь слабо приподнимается.

— Я не спрашивал.

— Ты хочешь, чтобы я бежала?

— Именно.

Моя голова качается.

— Я не хочу...

— Конечно, хочешь.

Мое дыхание с шумом втягивается, когда он делает шаг ближе. Моя кожа покалывает, руки крепко обнимают, ноги сжимаются вместе.

Соски напрягаются под тканью моей футболки.

Я проглатываю очередной комок в горле, дыхание тяжелое, когда я широко раскрытыми глазами смотрю вверх на его мрачное, прекрасное, пугающее лицо.

— На мне даже нет обуви.

— Тогда в следующий раз будь внимательнее к своим потребностям и окружению, прежде чем совершать побег.

Я смотрю на него, пытаясь найти шутку; подвох. Буквально любые признаки того, что это очень дерьмовая, безумная, несмешная шутка или розыгрыш.

Я не нахожу их. Потому что это не шутка.

— Я считаю до трех. А потом ты побежишь от меня.

Мое дыхание учащается.

— Раз.

Мой взгляд все еще прикован к его, когда я начинаю пятиться, мои босые ступни хрустят по гравию, прежде чем находят траву.

— Два.

Что-то обрывается во мне. Какая-то глубинная, первобытная сила вырывает контроль у обычной меня. И прежде чем я успеваю осознать, внезапно я разворачиваюсь и, блять, бегу.

Я бегу так, как никогда не бегала, мой пульс кричит в ушах, когда я бросаюсь в деревья, окружающие дом. Мое дыхание становится рваным, ужас и адреналин раздирают меня, когда я безрассудно продираюсь сквозь деревья.

Прямо как в моем сне. Только здесь не будет пробуждения, которое спасет меня от этого.

Ветви рвут меня, разрезая кожу. Земля пытается подставить мне подножку, низкая ветка врезается мне в голень, а скрученный корень так сильно впивается в палец ноги, что я кричу от боли. Но я продолжаю. Я продолжаю бежать, втягивая воздух и заставляя себя не оборачиваться.

Продолжай бежать. Просто продолжай. Блядь. Бежать.

Я даже не знаю, говорит ли он правду. По правде говоря, скорее всего, нет. Но я знаю одно: не бежать — значит сдаться. Не бежать — значит подчиниться.

Итак, я ныряю в темноту деревьев. Каждый нерв кричит в моем теле, каждый синапс срабатывает одновременно, и каждая унция адреналина выбрасывается в мою систему. Я лавирую между деревьями, переваливаясь через корни и кусты, мое дыхание рваное в горящем горле, а уши звенят от пульсации крови.

Затем я слышу это.

Я слышу его.

И он прямо позади меня.

Чистый ужас воспламеняет последние остатки моих резервов. И внезапно я устремляюсь в деревья. Я слышу, как монстр преследует меня — его ровные, глубокие вдохи, хруст его обуви по подлеску. Треск веток, становящийся все ближе и ближе.

Я кричу. Я издаю хриплый, гортанный крик, уклоняясь и петляя среди деревьев. Однако он приближается. Его шаги громче, так близко, что я клянусь, чувствую его дыхание горячим на своей шее.

Я знаю, что чувствую — это чистый ужас. Но не только это. Чем быстрее я бегу и чем дольше остаюсь впереди него, внезапно этот страх превращается в бурлящую энергию.

В возбуждение.

В восторг.

И впервые за дольше, чем я могу припомнить, я чувствую себя абсолютно живой.

Трепет от того, что меня не поймали — или, может быть, это трепет от погони, как бы неправильно это ни звучало — течет по моим венам, как наркотик. Я заставляю себя бежать быстрее, все мое тело пульсирует и трепещет от этой новообретенной силы и восторга.

Моя кожа нагревается. Мой пульс скачет. Мои соски твердеют, и ужасный, предательский влажный жар собирается между бедер.

Мой спринт сквозь темный лес превращается в своего рода танец — уклоняясь влево и вправо, мои губы расплываются в усмешке, когда больной, извращенный, поглощающий жар пульсирует в моем нутре. Я вижу впереди закат — просвет в деревьях.

— Периметр владений четко обозначен. Ты его узнаешь. Если сможешь пройти за него, и я тебя не поймаю, ты вольна уйти.

Я почти у цели. Я действительно почти...

Длинные, сильные пальцы обхватывают мое горло. Крик застревает, когда он дергает меня назад, к своему огромному телу. Адреналин взрывается, как бомба — словно чистый трепет и энергия, которые я только что накопила, несясь сломя голову через лес, вырываются из меня все сразу.

Мои глаза вылезают из орбит, рот открыт и беззвучен, когда он кружит нас, словно в темном танце, и с силой прижимает меня к стволу дерева.

Мы замираем — его рука на моем горле, его пронзительные, поглощающие, смертоносные голубые глаза приковывают меня к стволу за спиной. Наши груди вздымаются от бега, и я чувствую его пульс кончиками пальцев, пульсирующий в ответ под моей мягкой кожей на шее.

— Так близко, принцесса, — темно шепчет он.

Мои уши звенят. Мое нутро сжимается, спазмирует и скручивается. Мои ноги трясутся, а глаза широко раскрываются.

— А теперь что...

Его ответ, который прерывает меня, — не слова.

Это его рот, врезающийся в мой — его губы, прижигающиеся к моим, чтобы украсть само дыхание из моих легких и огонь из моей души.

Жесткий поцелуй.

Наказывающий поцелуй.

Первый поцелуй.

Украденный.

Как и я.

Это словно фейерверк взрывается за моими глазами и глубоко в груди. Словно миллион огненных искр разлетается по каждому дюйму моей кожи, охватывая меня пламенем, пока воздух не высасывается из легких.

Его жесткость все еще здесь — хватка его пальцев на моей шее, щетина на его сильной челюсти. Его мужественный, лесной и кожаный запах. Твердость его тела, прижимающего мою гораздо меньшую фигуру к дереву.

Но что я чувствую больше всего сквозь всё это — это жгучая мягкость этих губ. То, как они прижимаются к моим. То, как они требуют, не задавая вопросов. Как его рот выманивает мой раскрыться. Как его губы раздвигают мои, и его язык вторгается.

И то, что в мои двадцать лет — из-за закрытых школ-пансионов для девочек и из-за того, что я дочь холодного и опасного Питера Фэриста, короля жестокой и старорежимной Братвы Балагула, — для меня это происходит впервые.

Мой первый поцелуй.

Мой самый первый опыт в чем бы то ни было.

В школе-пансионе это было не проблемой. Может быть, надо мной подшучивали; кое-что, о чем некоторые более «искушенные» девушки хихикали за моей спиной. Но в моей голове я знала, что колледж станет местом, где я смогу исследовать. Местом, где можно начать с чистого листа, не как «дочь русского мафиозного босса».

Спойлер: не стал.

Я поступила в Гарвард, и казалось, что весь район Большого Бостона знает, кто я. Или, точнее, кто мой отец, и очень конкретно, на что он способен. У меня было четыре соседки по комнате в первом семестре первого курса. Каждая оставалась максимум на неделю, прежде чем их родители требовали, чтобы они не жили с мафиозной принцессой.

На втором курсе я жила с кореянкой по имени Джи-Ву. Это продлилось почти весь год, потому что, думаю, из-за языкового барьера она думала, что мой отец — глава русской мафиозной семьи — это шутка.

И это были только соседки женского пола. Противоположный пол избегал меня, как чумы.

Не сразу. Сначала находилось парочка смельчаков, которые приглашали меня на кофе или что-то в этом роде. Эти свидания длились до тех пор, пока они не понимали, что семифутовые, здоровенные мужчины в черном с явным оружием под куртками никуда не денутся. Или пока один из тех смелых или глупых ухажеров не пытался даже взять меня за руку, и один из тех угрожающих телохранителей не рычал и не качал головой.

И вот так вы доживаете до двадцати лет, ни разу даже не поцеловавшись.

До сих пор.

До того, как пришел он, украл меня, заткнул мне рот и надел наручники, преследовал меня.

А затем поймал.

Жгучий жар на моих губах становится жарче и сильнее. Пальцы на моем горле раздвигаются, скользя вверх по шее, чтобы обхватить челюсть. Низкий рокочущий рык в его груди вибрирует сквозь мое нутро, заставляя меня трепетать, когда я чувствую, как таю в нем.

Раскрываю губы шире.

Пробую его язык своим.

Я хочу этого. Нуждаюсь в этом. Не бегу.

Мои руки, кажется, двигаются сами по себе, медленно поднимаясь, чтобы коснуться его груди. Но в ту секунду, когда они касаются его рубашки, я вздрагиваю, потому что его руки внезапно хватают мои и заламывают их над моей головой. Я задыхаюсь, когда он прижимает их там одной твердой рукой, рыча в мои губы, прежде чем его другая рука падает обратно, чтобы скользнуть по моей челюсти.

Жар разгорается в моем нутре. Ужасное, бунтарское желание, которое, кажется, становится все ярче и жарче. Мое тело дрожит, мои соски такие твердые под хлопком моей футболки, что я знаю, он тоже чувствует их через ткань. Мои бедра приподнимаются, словно их тренировали так делать. Мой пульс кричит в ушах. И когда он продолжает целовать меня медленно, яростно, требовательно, мое тело начинает трястись до точки кипения, как чайник, слишком долго простоявший на плите.

И прямо перед тем, как всё это взрывается, он отстраняется. Это так быстро и неожиданно, что я стою, как дура, еще две секунды — глаза все еще закрыты, губы все еще приоткрыты — пока не понимаю, что происходит.

Я моргаю, выныривая из кружащегося шторма фантазий и падая обратно в реальность.

Где я только что поцеловала мужчину, который украл меня.

С готовностью.

Мои легкие ноют, и я понимаю, что все еще не дышу. Я делаю вдох, наполняя их воздухом, и дрожу, когда его злобные и жесткие ледяные голубые глаза вонзаются в меня.

— Поймал тебя.

Рычащие слова едва слышны. И я все еще прихожу в себя после поцелуя, когда он внезапно хватает меня и отрывает от земли. Я задыхаюсь от всхлипа, когда он перебрасывает меня через плечо и поворачивается, чтобы крадучись пойти сквозь деревья.

Я хочу закричать, но я все еще в шоке. Я хочу бороться, но я заморожена. Или, точнее, испепелена. Мое лицо пульсирует от жара, когда он несет меня сквозь темные деревья, пока не выходит на каменистый берег. Мои глаза смещаются влево, и сердце падает.

Я бежала без направления, безрассудно, чтобы уйти от него. И всё, чего я добилась, — это пробежать большой дугой. Та «свобода» берега сквозь деревья, которую я видела, была всего лишь той же самой береговой линией озера, на которой стоит дом, всего в двадцати метрах вниз по берегу.

Солнце уже опустилось за противоположный берег, и лес и озеро темнеют, становясь фиолетовыми от ночи. Воздух, кажется, прохладнее, даже несмотря на то, что жар все еще пульсирует под моей кожей.

Безмолвно, мой разум все еще онемел от поцелуя, мы движемся по камням берега обратно к дому. Я знаю, что должна бороться, но я словно полностью истощена и опустошена — из-за утра, поездки, из-за того, что меня заперли в комнате в незнакомом месте.

Из-за погони.

Из-за поимки.

Из-за прекрасного поцелуя, безымянного монстра в маске, который украл мой первый.

Он проносит меня через ту же дверь, через которую я пыталась бежать. Вверх по той же лестнице, с которой я скатилась. По коридору, на котором поскользнулась. И обратно в ту комнату, из которой я сбежала.

На этот раз я знаю, что выберусь не так легко.

Он усаживает меня на край кровати и отступает на фут от меня. Я вся дрожу, мое дыхание тяжелое и частое, щеки раскраснелись. Я поднимаю глаза к его глазам, гадая, что будет дальше.

Сначала он преследовал меня и поцеловал, теперь он прижал меня к кровати, возвышаясь надо мной...

— Спокойной ночи, Татьяна.

Он поворачивается и, не говоря больше ни слова, оставляет меня с отвисшей от шока челюстью, и выходит из комнаты. Дверь за ним твердо захлопывается, и щелчок замка добивает меня.

Что-то очень и очень неправильно.

Со всем этим, да. Но конкретно со мной. Потому что, когда он оставляет меня взаперти за дверью, вместо... любой жестокости, которую только что придумало мое буйное воображение, связанной с насилием, это не обязательно облегчение, которое я чувствую.

Это и не противоположность. Полагаю, есть некоторое утешение в моем собственном здравомыслии в том, что я не разочарована тем, что он не сорвал с меня одежду и не взял то, что хотел, не обращая внимания на мое собственное мнение на этот счет.

Но это где-то посередине.

Серая зона.

Место, где тьма вливается в свет и затемняет ясность добра и зла.

Хорошего и плохого.

Страха и возбуждения. Опасности и желания.

Здравомыслия и безумия.

Менее двенадцати часов назад я четко понимала, на какой стороне всех этих весов нахожусь. Но теперь?

Теперь, после этого поцелуя, я не уверена, что знаю хоть что-то о том, кто я есть.

Секунды перетекают в минуты, а затем в часы. Сначала я расхаживаю по комнате, осторожно переступая через две разбитые лампы на полу. Я пробую дверь, но, как и раньше, она толстая и заперта наглухо. В ванной из белой плитки и черной металлической фурнитуры есть окно, но оно заперто так же, как и стеклянная стена напротив кровати, выходящая на озеро.

Это может быть красивая тюремная камера, но я определённо здесь пленница. И выхода нет.

Я пробираюсь обратно к кровати, садясь на ее край. Я прижимаю колени к груди, нервно закусывая губу, пульс стучит в ушах.

Что теперь будет?

Что будет дальше? С ним, со мной, со всем этим. В конце концов, не похоже, чтобы мужчина, чьего имени я даже не знаю, похитил меня из моей жизни, чтобы привезти в свой роскошный, но уединенный дом на озере исключительно для того, чтобы гонять меня по лесу и целовать.

Если только это не так.

Я тяжело сглатываю, дрожа, и крепче обхватываю колени. Та же самая кружащаяся серая смесь тьмы и света пропитывает меня. То же самое противопоставление жаркого желания и ужасающего страха. И все это время видения этих пронзительных ледяных голубых глаз, вонзающихся в меня, вызывают сжимающееся ощущение в моем нутре.

То, как он преследовал. То, как моя кровь чувствовалась восхитительным взрывным огнем в моих венах, когда я убегала — напуганная тем, что меня поймают, и в то же время ожидающая этого с затаенным дыханием. То, как его сильные пальцы схватили меня за шею и дернули, как игрушку. То, как он прижал меня к тому дереву, пригвоздил к нему и пожирал мои губы, словно они были его для наслаждения.

Словно я была его, чтобы завоевать.

Мои глаза закрываются, я напрягаюсь.

Со мной что-то не так. Сломано. Перекошено. «Красивый мужчина с прекрасными глазами» — не мальчик из класса. Это не какой-то парень, улыбающийся мне в кофейне, прежде чем понять, что два огромных головореза позади меня уставились на него.

Он убийца. Похититель. Душевнобольной психопат, насколько я знаю. И вот я прокручиваю в голове, как он поцеловал меня, словно это какая-то сексуальная романтическая штука, а не то, чем это было на самом деле.

Дерьмовая игра. Сумасшедший, преследующий меня по лесу после того, как меня вырвали из моей жизни. А затем поцелуй, на который я никогда не давала согласия — взятый у меня, украденный с моих губ, без учета моих желаний.

Я дрожу, и мои глаза становятся жесткими.

Это неправильно. Меня засосало в безумие самого факта нахождения здесь и поведения, будто это какой-то безумный квест «Комната страха».

Но это реальность. Я действительно пленница. Он действительно застрелил охранников и кто знает, кого еще, в доме моего отца, и привез меня в наручниках и связанной на самолете к черту на куличках. Чтобы сделать со мной Бог знает что.

Мне нужно убираться отсюда к чертовой матери.

Я встаю и иду к стеклянной стене. Это огромные стеклянные панели, но даже когда я раньше ударила по ним стулом, первым сломался стул. На стекле, которое я пыталась разбить, нет даже трещины.

Мои глаза скользят по нижним краям. Это такие окна, которые можно распахнуть наружу, но они все крепко заперты — настоящими ключевыми замками вдоль рамы с противоположной стороны от больших черных железных петель, за которые они открываются.

Мой лоб хмурится, когда я провожу пальцами по петлям. Такое чувство, что здесь есть какая-то подсказка, которую я смутно вижу, но не совсем понимаю.

Цепь настолько крепка, насколько крепко ее самое слабое звено.

Я хмурюсь, задерживая палец на одной из петель. Я вглядываюсь ближе, провожу кончиком пальца по тому, как петля входит в свое место, а затем внезапно замираю.

Самое слабое место этой цепи — петля.

Тяжелые окна устроены так, что соединяющая петля состоит из двух частей: одна часть соединена с самим стеклом, а другая — с оконной рамой в стене. Часть петли, относящаяся к стеклу, похоже, вставлена сверху, чтобы зафиксироваться в нижней части, прикрепленной к стене.

То есть эту часть петли можно вытащить обратно вверх.

Я смотрю на нее, гадая, во-первых, как я только что до этого додумалась, и во-вторых, будет ли это так же легко, как вдруг показалось.

Есть только один способ узнать.

Я тащу письменный стол из угла к ближайшему окну в стене и ставлю его на бок. Стул, который я сломала ранее, удобно разбит на рычаги-подпорки, и я засовываю одну сломанную ножку под нижнюю петлю, под ее часть, относящуюся к стеклу.

Затем я нажимаю вниз, используя край стола как точку опоры. Окно даже тяжелее, чем кажется, но я сжимаю зубы. Я стону, нажимая из последних сил, пока медленно не вижу, как это происходит.

Окно начинает выходить из петли.

На моем лбу выступает пот, руки болят. Но я не останавливаюсь. Я не могу остановиться. Я продолжаю давить изо всех сил, по миллиметру поднимая окно вверх из петель, в которые оно вставлено. Я смотрю, как все три части тяжелой железной рамы освобождаются, пока внезапно все огромное, тяжелое стекло не выскальзывает.

Его угол с громовым грохотом падает, пробивая паркетный пол, прежде чем всё начинает опрокидываться. У меня хватает сил только поймать его и аккуратно уложить на пол.

Мой пульс взлетает. Мое сердце колотится в груди, я замираю, настраивая слух — ожидая звука того, как он ворвется в эту комнату, чтобы увидеть, что это, черт возьми, был за шум.

Секунды тикают. Затем минуты.

Он не идет.

Мое дыхание учащается, я поворачиваюсь, чтобы всмотреться в темноту снаружи. Сверчки и ночные птицы наполняют лес фоновым шумом, вместе с плеском освещенного луной озера о каменистый берег.

Мое сердце колотится. Я тяжело сглатываю.

Время действий.

Я на втором этаже, но под окнами есть небольшой свес веранды или чего-то еще. Я выхожу босиком, дрожа от ночной прохлады, прежде чем вытащить и другую ногу. Каждый нерв в моем теле звенит, пока я крадусь по краю к углу дома.

Нависающее дерево выглядит достаточно прочным. А может, и нет. Но сейчас у меня нет роскоши плана Б. Поэтому я считаю до трех.

Затем я прыгаю.

Я задыхаюсь, вздрагивая, когда мои руки хватаются за свисающую ветвь мертвой хваткой. Мой пульс стучит, когда я подтягиваюсь к самому стволу, хватаюсь и карабкаюсь вниз, обдирая колени, бедра и внутреннюю сторону рук в процессе. Но секунду спустя мои ноги касаются травы, и я замираю.

Я свободна.

Огни на первом этаже все еще горят, но я не вижу его. Часть меня внезапно задается вопросом, не очередная ли это безумная игра с его стороны — будто он как-то знал, что я выберусь через окно, и теперь он просто поджидает меня.

Таится в тени деревьев, готовый наброситься на меня. Готовый пригвоздить меня к земле, как добычу, и взять гораздо больше, чем украденный поцелуй, на этот раз.

Я дрожу.

Мое нутро пульсирует.

«Да пошла ты», — мысленно огрызаюсь я самой себе.

Я отступаю от дома, затем поворачиваюсь. Затем бросаюсь в деревья. Мое дыхание прерывистое и хриплое, глаза широко раскрыты, когда я пытаюсь пронзить взглядом темноту, чтобы сфокусироваться. Предыдущая пробежка была ужасной, потому что я заблудилась и слышала его прямо за собой.

Каким-то образом, даже без погони на этот раз, это еще страшнее.

Каждая ветка кажется рукой Смерти, протянутой, чтобы схватить меня. Каждый звук птицы, совы или кого-то еще, кто живет на этом озере, звучит как шаги, бегущие за мной, или взводимый курок.

Я задыхаюсь от страха, кружусь, замираю, а затем выбираю направление наугад. Затем продолжаю бежать. Ветви хлещут меня, режут и царапают кожу и путаются в волосах. Но затем внезапно я вылетаю из лесной полосы.

Прямо к воде.

Я снова сделала это. Я снова пробежала дугой, снова. Я даже снова стою перед гребаным домом.

Я стону, прежде чем понимаю, что на самом деле я не там, где думала. И строение передо мной — вовсе не дом, это лодочный сарай, стоящий на воде на самом краю берега. Я хмурюсь, поворачиваю направо и вижу лишь проблеск света от главного дома в ту сторону.

Мой пульс все еще бешено колотится от адреналина и от моего безумного бега по лесу. Но я устремляю взгляд на лодочный сарай.

В лодочных сараях обычно есть лодки. Лодки могут перевезти меня через озеро на другой берег, где, возможно, я смогу побежать за помощью.

Мое сердцебиение учащается, когда я готовлюсь выскочить из деревьев на открытую береговую линию к лодочному сараю. Внезапно происходит движение. Сигналы тревоги взрываются в моей голове, я пригибаюсь, сдерживая задыхающийся крик, когда темный силуэт внезапно материализуется из тени деревьев немного дальше по направлению к главному дому.

Я погружаюсь глубоко в подлесок, скрытая каким-то кустом, мои широко раскрытые глаза фокусируются на фигуре, медленно и грациозно движущейся ко мне, как крадущийся зверь, вынюхивающий добычу.

Я каменею, дрожа, руки прижимаю к груди, словно пытаясь заглушить стук сердца. Затем облака расходятся, и серебряный свет луны заливает открытую полосу земли между лесополосой и берегом.

Фигура — не он.

Это молодая женщина.

Она вся в черном, и это боевое снаряжение, почти как будто она одета как морской котик из фильмов. Она почти невидима, за исключением того, что у нее, возможно, черная маска или балаклава, или что-то подобное, свернутое наверх, обнажающее блеск ее глаз, губ и черных волос.

Она приближается к тому месту, где я лежу, ее глаза сужены и сканируют опушку леса. Мои глаза опускаются на автомат на ремне через плечо, военного образца.

Всё, что я слышу, — это громоподобный звук моего пульса в ушах. Всё, что я могу, — это оставаться абсолютно неподвижной, пока мое тело пытается растаять в земле.

Затем она останавливается примерно в двадцати футах. Ее брови глубоко хмурятся, прежде чем она достает что-то из одного кармана, касается чего-то и подносит к боку лица.

Телефон.

— Это я, — тихо шепчет она.

— Я только что обошла снаружи дом. Он здесь, но, кажется, он один.

Я быстро моргаю, мои зубы до боли впиваются в губу.

Женщина кивает.

— Да. Я сделаю это. Если она здесь и он не закопал ее, я все сделаю.

Святые ебаные черти.

Я чувствую вкус крови, когда мои зубы впиваются в мягкую губу. Стук моего пульса превращается в рев, как сирена воздушной тревоги в ушах.

Если она здесь и он не закопал ее, я все сделаю.

Каждый нейрон в моем мозгу кричит мне встать и, блять, бежать. Бежать, прыгнуть в воду и плыть столько, сколько потребуется, чтобы убраться от всего этого, чем бы оно ни было. Но если я побегу, она услышит меня. Или он, если заметил, что меня нет, и бродит по лесу в поисках меня.

Всё, что я могу, — это зажать рот рукой и вонзить другую в землю под собой. И ждать.

Женщина засовывает телефон обратно в карман и затем перехватывает автомат в руках. Ее глаза снова обшаривают деревья, прямо над тем местом, где я лежу, но не останавливаются. Ее взгляд сужается, губы изгибаются, затем она разворачивается и легко бежит трусцой к берегу.

Последние остатки моего самообладания рушатся. Я встаю, поворачиваюсь и, блять, бегу.

Если мой побег был хаотичным раньше, то сейчас он маниакальный. Я бегу, понятия не имея, куда, не обращая внимания на ветви, тянущиеся поцарапать, подставить подножку или ткнуть меня. Я задыхаюсь, отчаянно пытаясь не закричать, пробиваясь сквозь подлесок.

Впереди огни, и я задыхаюсь, сворачивая в сторону от главного дома и бросаясь по новой траектории. Мои босые ступни ноют от миллиона порезов и разрезов, но я продолжаю идти, проглатывая боль, пока снова не вижу лунный свет на берегу.

Я собираюсь вывалиться из деревьев, когда мой мозг кричит мне остановиться и пригнуться.

Я снова вернулась к чертову лодочному сараю. Прямо туда, где только что была женщина с оружием.

Я быстро приседаю, как можно тише втягивая воздух. Паника и страх стучат в моей голове, когда я щурюсь на береговую линию, пытаясь найти ее.

А затем я вижу это: маленькую черную резиновую лодку, тихо скользящую через озеро к противоположному берегу, с женщиной в черном, сидящей в ней.

Мое дыхание вырывается со вздохом. Я проглатываю комок в горле, чувствуя, как сердце колотится о грудную клетку, когда я наконец позволяю себе выдохнуть на секунду.

Угроза ушла.

Мои глаза поворачиваются к лодочному сараю, моя кожа покалывает, когда я медленно встаю. Я могу поискать здесь лодку — может быть, ту же, на которой он привез меня сюда.

Я встаю и медленно начинаю красться по открытому пространству.

Я подожду еще десять-двадцать минут, чтобы убедиться, что девушка, кем бы она ни была, вернулась на свою сторону озера. Затем я смогу убраться к черту...

Позади меня хрустит ветка. Я задыхаюсь, подпрыгивая от испуга, и кружусь с сердцем в горле.

Белка выбегает из деревьев, жуя орех.

Я стону, издавая дрожащий вздох, когда мое тело дергается от всех эндорфинов «бей или беги», пронзающих его.

Это просто гребаная белка.

Я делаю медленный, глубокий вдох, позволяя сердцу перестать бешено колотиться. Позволяя своим нервным окончаниям перестать звенеть. Пока наконец я не прихожу в себя. Затем наступает время убираться к чертовой матери отсюда. Я разворачиваюсь…

И затем немедленно кричу, потому что врезаюсь прямо в сильную, каменно-твердую, рычащую грудь того самого мужчины, от которого я убегала.

Одна сильная рука хватает меня за волосы на затылке, а другая с силой зажимает мне рот, прежде чем я успеваю закричать. Он нависает над моим лицом, эти ледяные голубые глаза потрошат меня, а его губы изгибаются в темной, совсем невеселой улыбке.

— Куда-то собралась, принцесса?

Я кричу в его руку, брыкаясь и извиваясь, чтобы вырваться. Но от него не вырваться.

Очевидно.

На протяжении всей моей борьбы он просто стоит, его пронзительные глаза почти светятся в лунном свете, его мышцы напряжены, пока он удерживает меня между рукой на моем рту и той, что сжимает прядь моих волос.

И затем внезапно он тянет за волосы. Не настолько сильно, чтобы причинить боль коже головы. Но достаточно, чтобы отвлечь мое внимание от попытки бегства. Пока всё мое внимание не сосредотачивается на нем. Я замираю, сердце колотится, когда шок от его внезапного появления начинает утихать.

Он переоделся. Теперь на нем черные джинсы и белая футболка, туго натянутая на его широкой груди. И он босиком. Он держит руку на моем рту еще секунду, его глаза слегка сужаются.

— Я сейчас уберу руку. И я бы очень советовал не кричать.

Я сглатываю, быстро кивая. Его челюсть скрипит секунду, прежде чем его рука соскальзывает с моего рта.

Другая остается очень даже запутанной в моих волосах.

— Я вижу, ты решила сыграть в игру снова, не предупредив меня... —

— Здесь кто-то был!

Я выпаливаю это как одно большое скомканное слово. Мой похититель хмурится, напрягаясь. Блеск в его глазах, когда он упомянул «игру», исчезает, сменяясь чем-то куда более серьезным.

— Что ты сказала?

— Здесь кто-то был. Женщина.

Его глаза сужаются.

— Одна?

Я киваю. — Кажется, да. Она была одета в военное снаряжение, с оружием. И она говорила по телефону с кем-то, прямо здесь.

Я слегка поворачиваюсь, игнорируя то, как рывок его кулака в моих волосах посылает заряд... чего-то, покалывающего в моем нутре. Я указываю на то место, где стояла женщина, прямо там, где я пряталась.

— Прямо там. Она сказала по телефону, что похоже, ты один, но...

Я замолкаю, холодея.

— Говори.

— Затем она ушла, на резиновой лодке, прямо туда. — Я указываю туда, где, должно быть, женщину ждала маленькая лодка. — Я видела, как она направилась к другому берегу...

— Скажи, что она сказала.

Я дрожу, мне так хочется отвести взгляд, но я не могу оторвать от него глаз.

Если она здесь и он не закопал ее, я все сделаю.

Его взгляд становится жестче, но затем смягчается.

— Скажи, что она сказала, Татьяна.

— Я даже не знаю твоего имени

Его бровь, кажется, насмешливо приподнимается, когда я выпаливаю это.

— И какое это имеет отношение к тому, чтобы сказать мне, что сказала эта женщина?

— Никакого, — резко бросаю я. — Просто было бы неплохо знать имя ублюдка, который меня похитил, привез на самолете к черту на кулички, заставил бегать по лесу, как в ненормальной игре, а затем поцеловал без моего разрешения...

Это случается снова. Ни предупреждения, ни извинений, ничего сдержанного. Его губы впиваются в мои, воруя мое дыхание и требуя входа. Его язык ныряет глубоко, захватывая мой и целуя меня нахрен до тех пор, пока мои ноги не начинают трястись, а пальцы ног не скручиваются.

Затем он отстраняется.

Ничего не сказано. Я едва могу дышать, просто стою в оцепенении и пульсирую от жара — мои губы распухли и покалывают.

— Я бы привыкал к этому.

Я моргаю, пытаясь вспомнить слова и то, как их произносить ртом.

— Э... привыкать к чему?

— К тому, что тебя целуют. С твоего разрешения или без. Теперь, что она сказала?

Он переходит прямо от заявления о том, что, видимо, будет целовать меня, когда пожелает, обратно к женщине с пистолетом.

Я сглатываю, выдергивая свое подсознание из ступора, в который он его только что зацеловал. Мои глаза сужаются.

— Ты пытался убить меня? В доме моего отца? — выпаливаю я сдавленным шепотом. — Поэтому ты меня забрал?

Он хмурится.

— Неважно.

Я смотрю на него.

— Э, нет, важно. Если кто-то хочет моей смерти… эй!

Я визжу, когда он хватает меня, поднимает и без церемоний перебрасывает через плечо. Он грозно шагает по берегу, двигаясь обратно к главному дому.

Я колочу его и извиваюсь, но, честно говоря, огонь уже не тот.

Он, блять, затушил его, когда врезался губами в мои.

Внутри он проносит меня через роскошный дом, пока мы не добираемся до библиотеки или кабинета. Я задыхаюсь, когда он стряхивает меня с плеча и плюхает на диван, прежде чем повернуться, чтобы взять что-то с письменного стола.

— Какого хрена! — кричу я, вскакивая на ноги. — Скажи да или гребаное нет, ты был в моем доме, чтобы убить...

Он поворачивается ко мне, и я давлюсь криком, когда мое лицо становится белым.

Он держит блестящий охотничий нож.

Он идет на меня, и я кричу и отшатываюсь, только чтобы споткнуться и растянуться на диване.

— Нет! Пожалуйста!

Я визжу, когда он нависает надо мной и хватает тонкую прядь моих волос. Нож поднимается, и лезвие аккуратно срезает шестидюймовый локон рыжих. Затем он отступает.

Я смотрю на него, быстро моргая.

— Какого хрена!

Моя рука взлетает, чтобы ощупать бок головы и срезанные кончики там, где он отхватил прядь.

Он возвращается к столу, бросая локон волос и нож на него и подбирая что-то еще. Затем поворачивается и направляется обратно ко мне.

На этот раз у него шприц.

— Нет...!

— Дай мне руку.

Мои глаза расширяются, я кручу головой из стороны в сторону, бледнея.

— Нет... пожалуйста...

Он хватает меня за запястье, вытягивая мою руку прямо, пока подносит иглу к венам на внутренней стороне моего предплечья.

— Пожалуйста, не надо...!

— Не двигайся, — рычит он.

Я морщусь, рыдание вырывается из моих губ, когда игла впивается в кожу.

— Я не накачиваю тебя наркотиками. Я просто беру кровь.

Я моргаю, замешательство накрывает меня, когда я смотрю, как он наполняет шприц моей красной кровью. Он аккуратно вытаскивает его, быстро закрывая место укола ватным шариком.

— Подержи.

Я смотрю на него, когда он возвращается к столу и переливает кровь из шприца в пробирку. Затем он берет ее и локон волос и кладет в прозрачный пакет, прежде чем запечатать его и бросить на стол. Он поворачивается, скрещивая руки на груди и опираясь на стол, позволяя голубым глазам пронзать меня.

— Что за больной, извращенный...

— Ты мертва.

Я заикаюсь, хмурясь.

— Прошу прощения?

— Ты сказала, кто-то хочет твоей смерти? — Он пожимает плечами. — Теперь ты мертва.

Я моргаю, и он глубоко вздыхает.

— Я дам тебе выбор, потому что думаю, ты заслуживаешь этого.

Его взгляд останавливается на мне.

— Ты можешь быть живой, с мишенью на спине. Твое имя и связи имеют власть, и люди будут агрессивно искать тебя. Или ты можешь быть мертвой.

Я сглатываю.

— Ты имеешь в виду инсценировать мою смерть.

Он кивает.

— В некотором смысле, да. Но ты никогда не сможешь вернуться к своей жизни.

Я начинаю открывать рот.

— Никогда.

Комната замолкает и замирает.

— Что это значит? — наконец тихо шепчу я.

— Это значит никакого больше Гарварда. Это значит, что ты больше никогда не увидишь свою соседку Лиру.

Откуда, блять, он всё это знает?

— Никакого больше Instagram, TikTok, Facebook, ничего. Это значит, что с этого момента Татьяна Фэрист мертва. Навсегда.

Я проглатываю комок, распухающий в горле.

— И что это значит?

— Это значит, что ты останешься здесь.

Я дрожу.

— Навсегда?

— Я еще не решил.

Мое нутро сжимается.

— Иди за мной.

— Почему, — плюю я.

Он тонко улыбается, поворачиваясь ко мне.

— Потому что нести тебя на плече кажется слегка менее достойным, но я с радостью сделаю это, если ты предпочитаешь.

Мое лицо расцветает жаром, когда он поворачивается и выходит из комнаты.

Я иду за ним.

Когда мы проходим мимо гостиной, я бросаю взгляд в сторону, позволяя глазам остановиться на входной двери.

— Я бы подождал, пока у меня будут туфли и, возможно, что-нибудь поесть, прежде чем пытаться снова.

Его слова застают меня врасплох, дергая мой взгляд к тому, как он снова поднимается по лестнице, даже не глядя туда, куда смотрю я.

— Но пожалуйста, попробуй.

Я скрежещу зубами, внезапно чувствуя голод в желудке. Я смотрю вниз и морщусь, видя ушибленное, окровавленное и побитое состояние моих босых, грязных ног.

Затем я осторожно следую за ним наверх.

Сначала я думаю, мы возвращаемся в ту же комнату, где я была раньше. Но он проходит мимо нее, за угол коридора, к другой двери. Он открывает ее, задерживаясь в дверном проеме, словно приглашая меня войти. Я останавливаюсь, но затем внезапно меня настигает запах еды. Мои глаза впиваются в комнату, и у меня текут слюнки.

Внутри того, что выглядит как еще одна спальня, стоит маленький столик со стулом. А на нем — тарелка с чизбургером, огромная куча картофеля фри и нарезанный авокадо.

О, Господи, да.

Моя слабость. Это моя самая любимая еда, когда я безумно голодна или когда я безумно напряжена.

Я замираю.

Он знал мое имя. Где я учусь и имя моей соседки. Почему у меня гложущее чувство, что моя любимая еда здесь — не простое совпадение.

— Я знаю, что это твое любимое. Я принес ее в твою комнату раньше, пока ты разрушала мои окна.

Мое лицо пылает жаром.

— Садись. Ешь.

Это не приглашение. Скорее команда. Но я и мой болезненно пустой желудок сейчас не в том положении, чтобы швырять это ему в лицо. Я стараюсь не бежать, когда проглатываю свою гордость и стыд, быстрым шагом иду к столу и с нетерпением сажусь перед едой.

— В ванной есть туалетные принадлежности. В холодильнике найдешь готовые блюда...

Моя голова резко поворачивается, я моргаю от шока, увидев маленький холодильник, на который он указывает у дальней стены, а на нем стоит микроволновка.

— И вода из крана в ванной совершенно пригодна для питья.

Я медленно киваю, возвращая взгляд к нему.

— Это моя новая комната?

Он кивает. Я закусываю губу, мои глаза мечутся к окнам вдоль стены и мгновенно понимают со стоном, что они слегка отличаются от прежней комнаты.

— Я аплодирую твоей изобретательности ранее, но могу пообещать, с этими тебе будет гораздо сложнее.

Я краснею, цокаю зубами, прежде чем снова повернуться к нему.

— Я пленница?

Он ничего не говорит.

— Новая комната, — шепчу я. — Ванная, еда и вода, окна, которые не открываются. Дверь, которую, я уверена, запирают снаружи... — Я сглатываю. — Ну? Значит ли это, что я буду здесь пленницей?

Он пожимает плечами. — Ты бы бежала, если бы дверь не запиралась? Если бы окна открывались?

Я сжимаю губы, сужая глаза на его усмешку.

— Тогда, по-видимому, да.

Он поворачивается и идет к двери. И, как я и предсказывала, он вставляет ключ в замок с внешней стороны двери.

— Наслаждайся едой. Я вернусь завтра к полудню.

У меня отвисает челюсть.

— Подожди, что...?

— И меня зовут Кристоф.

Его смертоносные голубые глаза вонзаются в меня, превращая меня в желе, когда мое дыхание шумно втягивается.

— Мое имя. Кристоф.

Дверь закрывается. Замок щелкает.

— Итак, ты хочешь, чтобы я наблюдал за озером?

— Да.

Я киваю в телефон, забираясь в Range Rover. Рядом вода плещется о борт причала с этой стороны, слегка покачивая лодку, которую я только что принял.

— В смысле, за всем озером?

— Если ты не справишься с задачей, я могу вызвать...

— Пошел ты, — темно усмехается Марко. — Во-первых, я знаю, ты знаешь, что оскорблять меня — плохая идея. И во-вторых, черта с два ты знаешь кого-то еще, кто справится с задачей. Что, блять, мне искать, конкретно?

Я тонко улыбаюсь.

— Незваных гостей.

— Направляющихся к твоему месту, ты имеешь в виду.

Я киваю, когда внедорожник ревет сквозь финскую ночь к частному аэродрому.

— Да.

— Надо полагать, это всё, чего мне стоит ждать от тебя в плане конкретики?

— Бинго.

Мой старый друг вздыхает.

— Ладно, я займусь этим. Дай мне еще раз ткнуть пальцем в небо и предположить, что я нужен тебе там, еще вчера, да?

— Скорость была бы оценена.

Я слышу, как он кряхтит, словно вставая с особенно удобного дивана.

— Ты знаешь, что должен мне, да?

— Запиши на мой счет.

Марко усмехается. Мы всегда такие, даже если не разговариваем много. Мы из тех старых друзей, которые могут потерять связь на год-другой, а затем продолжить именно с того места, где остановились.

Солдаты, которые воевали вместе, таковы.

Хотя мы с Марко никогда не были в форме. И сражения, которые мы видели, были не войной, а просто раздачей смерти и разрушения.

Как и я, Марко прошел через Проект «Призрак» под руководством Михаила. Только в отличие от меня, у него хватило самоосознания убраться нахрен оттуда как можно скорее. В итоге он принял тройную дозу наркоты, чтобы намеренно завалить свою психологическую оценку, что привело к немедленному увольнению из синдиката по причине психической нестабильности.

Забавно, что ему не составило бы труда провалить эту психооценку без применения психоделиков. Марко безумен, как, блять, шляпник. Но он также один из самых надежных парней, которых я могу представить прикрывающим мою спину. И он, возможно, лучший снайпер в мире. И я говорю это нелегко.

Сегодня вечером его миссия, хотя он не знает подробностей, — следить за Татьяной. Меня не особенно прельщает мысль оставлять ее одну — никогда, но уж точно не после того, как она увидела, одну, как я уверен, из людей Михаила, рыскающую по берегу ранее. Но мне нужно встретиться с Яной и похоронить это дело. Что означает оставить Татьяну одну, запертой в ее комнате, пока я не вернусь.

— Ладно, я собираюсь, буду там примерно через пять часов. Я просто устроюсь на крыше.

Мое лицо темнеет.

— Нет, — рычу я. Слишком настойчиво.

Марко хихикает.

— Крис, я не собираюсь портить черепицу или красть твой кабель, чувак.

Я качаю головой.

— На западном берегу есть обрыв. С него открывается вид на всё озеро.

Я также включил инфракрасные датчики и детекторы движения по всему, блять, моему участку. Но я хочу, чтобы такой парень, как Марко, был глазами в небе, следя за любым, кто попытается переправиться на шлюпке к дому для очередного вторжения.

На этот раз они не коснутся земли, прежде чем он пустит им пулю в лоб.

— Кажется, я помню это место, да. — Он вздыхает. — Ладно, чувак, я в пути. Если я замечу, что кто-то приближается… огонь на поражение?

— Да.

Он молчит секунду.

— Это проблема?

— Ты знаешь, что нет, — хмыкает он. — Мне просто любопытно, во что ты ввязался. В смысле, не пойми меня неправильно, я всегда рад звонку, брат. И я рад сделать это, серьезно. Но... что, у Бориса Цавакова нет никого, кого он может выделить из своей, буквально, армии, которая на него работает?

— О, Марко, — вздыхаю я. — Никто из них не такой сварливый, как ты.

Он усмехается.

— Да, иди ты нахер, приятель. Серьезно, ты в порядке?

— Я в порядке, Марко. Просто соблюдаю осторожность.

И нет, я не могу позвонить Борису, моему мерзкому куску дерьма боссу, насчет этого. Во-первых, ему плевать. Во-вторых, он, очевидно, не знает, что у меня вообще есть какая-то связь с Михаилом и Синдикатом Призрак, не говоря уже о том, что я только что выполнил для них две работы.

Но я сделаю всё, что в моих силах, чтобы защитить Татьяну, пока меня нет.

В безопасности и надежно запертой.

Я рычу глубоко в груди, пульс стучит, когда мои пальцы вспоминают ощущение ее кожи. Стук ее пульса. Отчаянное, задыхающееся дыхание и нетерпеливое, пьянящее моление о большем в ее глазах.

Вкус ее губ. Хныканье ее стонов у моего рта.

Разрушение моих стен, когда я чувствую, как она извивается рядом со мной. Когда я смотрю, как она убегает от меня сквозь темноту.

Я не в порядке. Я не в порядке. Я безрассудно мчусь по тонкому льду.

Позволять себе думать о ней подобным образом — одно дело, и это достаточно плохо. Но ослушаться Михаила — совсем другое дело. Я могу презирать этого человека, но я никогда не совершу ошибку, позволив своему презрению к нему затмить мое понимание его смертоносности.

Михаил Аракас — бесстрастный, жестокий, холодный социопат. Перечить ему — это не то, к чему я отношусь легкомысленно.

И все же она здесь, затуманивает мое суждение. Заставляет меня нарушать мои собственные правила и забывать, кто и что я есть. И если бы она увидела это — я имею в виду, если бы она действительно увидела, кто я на самом деле? Она бы кричала намного громче и бежала намного быстрее от меня.

— Я сажусь в самолет. Но мои люди переведут тебе деньги...

— Эх, как я уже сказал, брат, — усмехается Марко. — Я запишу на твой счет. Скоро созвонимся, да?

— Обязательно. И спасибо, Марко.

— Всегда пожалуйста, Крис.

Снова это красивая клетка... но это все еще клетка.

Спустя несколько часов после его ухода я наконец признаю поражение. Из этой комнаты не выбраться. Окна сделаны немного иначе, петли на самом деле спрятаны в самой раме. Их тоже определенно не разбить.

Я действительно заперта здесь.

Сначала я бушую. Я кричу в тишину, расхаживая по комнате в ярости от своей ситуации. Но в конце концов полное истощение начинает побеждать. Меня похитили, преследовали и целовали. Мои запасы адреналина официально истощены. Мой разум онемел, а глаза болят от недостатка сна.

Я не хочу... потому что сама мысль о том, чтобы лечь в кровать в этой комнате, посылает заряд страха в мое нутро. И мысль о том, чтобы ослабить бдительность, когда он может вернуться в любой момент, одинаково ужасает.

Но я объективно измотана. Мне нужно поспать.

В следующий раз будь внимательнее к своим потребностям и окружению, прежде чем совершать побег.

Его собственные слова ранее в конечном итоге убеждают меня отдохнуть. Я уже съела тарелку с чизбургером, которую он оставил — решив, что если бы он хотел меня убить, его предпочтительным методом была бы охота на меня по лесу, а не тайное отравление.

Но я все еще голодна.

В итоге я исследую мини-холодильник и нахожу выбор готовых блюд: пасту с красным соусом, то, что может быть рататуем, и чили. Я разогреваю контейнер в микроволновке, подтверждая, что это действительно рататуй, пока я его поглощаю.

Пока я ем, я позволяю своим мыслям блуждать во внешнем мире. В мире, который вполне может считать меня мертвой к этому моменту, поскольку я уверена, что кровавая бойня, которую он — Кристоф — устроил в доме моего отца, уже обнаружена.

Я не мертва. Но кто-то хотел моей смерти. И я думаю, что этот кто-то послал того самого мужчину, который держит меня в плену, чтобы сделать это.

Я стараюсь не слишком много думать о людях, у которых разобьется сердце, когда они узнают, что я мертва. Это короткий список, в основном не очень близких друзей. Но Лира, например. Сенна, экономка моего отца — по крайней мере, если она тоже не мертва.

Я закрываю глаза, дрожа.

Яна, моя мачеха, по крайней мере, устроит показное горе по мне, но мы с ней никогда...

Я напрягаюсь, замирая на стуле у маленького столика.

Яна.

Яна, таинственная и потрясающе красивая женщина, которая украла холодное сердце моего отца вскоре после смерти моей матери. Та, которая была за то, чтобы отправить меня в школу-пансион — убедив моего отца, что школа известна своим медицинским персоналом. В частности, психиатром, который мог бы помочь мне с галлюцинациями и проблемами с памятью, оставшимися после аварии на лодке, когда мне было шестнадцать.

Яна, которой не было в доме в тот день, когда произошло насилие.

Яна, которая стала бы главой Братвы Балагула в случае моей смерти.

Я замираю, кусок еды застревает в горле, я напрягаюсь.

Нет.

Я сглатываю, качая головой. Яна, возможно, воплощение молодой второй жены-трофея. Возможно, она всегда была холодна со мной, но это было связано с тем, что я была напоминанием о первой любви ее мужа.

Она стерва, но она не из тех злых, коварных мачех.

Я качаю головой, доедая еду. После я рассеянно осматриваю комнату. В ванной есть набор основных туалетных принадлежностей. С благодарностью чищу зубы ими.

Когда я открываю один из ящиков комода в главной спальне, я удивлена, найдя там чистую футболку и серые спортивные штаны. Они, очевидно, Кристофа. И я в них просто утону. Но я ношу те же пижамные шорты и футболку уже больше двадцати четырех часов, включая две погони по лесу.

Мне нужно принять душ и переодеться.

В ванной я открываю воду и раздеваюсь, прежде чем у меня внезапно возникает тревожный вопрос о слежке.

То есть, наблюдает ли он за мной?

Я дрожу, румянец ползет по коже, когда я тянусь к полотенцу. Но затем я замираю. Если он собирается шпионить за мной, он будет шпионить. Мне все равно нужен душ и свежая одежда.

Счастливой серединой, которую я выбираю, принять душ в темноте. Да, ночное видение существует. Но, ладно. Это лучший компромисс, который я могу придумать.

После душа я переодеваюсь в его мешковатую одежду и скольжу в кровать. На самом деле укрыться одеялом кажется мне большим шагом веры, чем я готова сделать. Это кажется слишком уязвимым.

Даже если вкус его губ все еще покалывает на моих. Даже если мое нутро трепещет от одной мысли об этом.

Моя голова касается подушки, и прежде чем я успеваю осознать, я засыпаю.

Молния взрывается в каждой части моей психики — электризуя и обжигая меня. Его губы прижимаются к моим, его язык требует входа, как и раньше.

И, как и раньше, я позволяю ему взять всё.

Я киплю, когда его язык танцует с моим. Его огромное, каменно-твердое тело грубо прижимает меня к дереву, и когда я чувствую, как его бедро раздвигает мои, я нетерпеливо скулю в поцелуй.

Мои ноги раздвигаются.

Огонь пожирает меня, когда я цепляюсь за него, плывя по волне расплавленного желания, пока он целует меня так сильно, что остаются синяки. Его бедро трется о мой центр, скользя по моей киске сквозь мешковатые, мягкие спортивные штаны.

Мой пульс улетает на околоземную орбиту. Все мое тело пульсирует жаром. Мои ноги дрожат, когда я голодно и бесстыдно стону в его губы.

Кристоф рычит в меня, нажимая сильнее, тверже. Его руки скользят к моей талии, приподнимая футболку достаточно, чтобы палец провел по голому бедру. Мои глаза закатываются, дыхание становится прерывистым, когда один большой палец очерчивает пояс спортивных штанов спереди, прямо под моим пупком.

Палец скользит под резинку.

Я задыхаюсь в его поцелуй, хватая ртом воздух, чувствуя себя парящей. Или, возможно, тонущей. Он поворачивает руку, засовывая ее глубоко под штаны и позволяя пальцам скользить вниз по мягкой коже моего живота... вниз, вниз, вниз...

Он голодно рычит в мои губы, когда его пальцы находят мой лобок. Мое тело напрягается и извивается, а затем внезапно я словно полностью таю.

Его палец только что провел по моему клитору.

Весь мой мир обмякает, когда шелковистое удовольствие овладевает мной. Я стону в его губы, цепляясь за его предплечье — мои мышцы, кажется, сбиты с толку, должны ли они оттолкнуть его руку или притянуть ближе.

Второе побеждает, даже если я не думаю, что есть хоть какой-то шанс, что я могла бы оттолкнуть его от себя сейчас, даже если бы захотела.

А я не хочу.

Его толстый средний палец погружается между моими губами, раздвигая меня, когда я вскрикиваю. Мой клитор трется о его палец, когда кончик изгибается и проникает в мое отверстие.

И я насквозь мокрая.

Он стонет, отрывая губы от моих и зарываясь лицом в мою шею. Я скулю, вздрагивая, когда его зубы царапают мягкость моей мочки уха.

— Такая грязная маленькая киска для меня, моя маленькая игрушка.

Святые. Черти.

Вините отсутствие свиданий. Вините в том, что меня даже не целовали. Но это, несомненно, самая грязная, эротичная и горячая вещь, которую я когда-либо слышала. И сразу после того, как он говорит это, его толстый палец погружается по костяшку глубоко в мою киску.

Я вскрикиваю, цепляясь за него и чувствуя, как мои ноги слабеют. Это грубо, но я хочу больше и больше. Его ладонь трется о мой клитор, когда он двигает пальцем в меня и из меня, погружая его глубоко внутрь, касаясь того места, от которого мои колени перестают работать.

Я отчаянно цепляюсь за него, пока его зубы скользят по моей шее, мои ноги такие шаткие, что я наполовину уверена, что единственное, что удерживает меня в вертикальном положении, — это его рука, обхватившая мою промежность, трахающая меня пальцами до беспамятства.

— Покрой мою руку своей жадной маленькой киской, принцесса, — хрипит он, потирая мой клитор.

Он двигается сильнее и быстрее, безжалостно и безрассудно вытягивая удовольствие из моего нутра. Я снова начинаю вскрикивать, когда его рот грубо врезается в мой. Я кричу в его губы, когда его палец вколачивается в меня, его ладонь снова и снова трет мой клитор, пока мир не расплывается в белом цвете.

Его другая рука змеей скользит под мою футболку, заставляя меня растаять от удовольствия, когда он обхватывает мою грудь. Его пальцы находят мой сосок, и он сильно сжимает его как раз в тот момент, когда погружает палец до упора.

Мой разум пустеет. Тело сводит судорогой так сильно, что кажется, будто суставы сейчас вывернутся. Он сжимает сосок еще раз, после чего его рука взлетает вверх, просовывается через ворот футболки и намертво перехватывает мне горло.

Его рука сжимает. Его палец погружается глубоко. Его ладонь трется о мой клитор, и мой рот открывается.

И внезапно я кончаю. Сильно.

Он проглатывает мой крик, удерживая меня грубо прижатой к дереву за шею, пока его пальцы трахают мою киску до второго, а затем третьего оргазма. Все мое тело трясется и дрожит, трепеща рядом с ним, пока он требует от меня оргазмы.

Когда все заканчивается — когда я чувствую, как его пальцы разжимаются на моей шее, а его рука скользит вверх от моих бедер, я едва могу думать. Или двигаться. Или говорить. Или стоять. Я начинаю падать, прежде чем он внезапно поднимает меня и прижимает к себе.

Он поворачивается и начинает идти через лес.

Я сворачиваюсь на нем, все еще пытаясь отдышаться, пока все мое тело трепещет и пульсирует. Переход от грязной грубости — грязных разговоров, удушения, жесткого траха пальцами, от которого меня разрывало — к мягкости того, что он несет меня на руках, заставляет мою голову кружиться.

Но я здесь ради этого.

Внутри он поднимает меня в мою комнату и укладывает поперек кровати. На секунду, когда он замирает, чтобы посмотреть на меня сверху вниз этими жесткими, ледяными голубыми глазами, я думаю, возможно, все зайдет дальше.

Он уже украл у меня, мой первый поцелуй и мой первый раз, когда я делала то, что мы только что сделали.

Возможно, он собирается взять остальное...

Я напрягаюсь, застряв между болью от желания большего из того, что я только что испытала от его рук, и тошнотворным страхом, что он просто возьмет меня.

— Я солгал, раньше, — тихо бормочет он.

Мой лоб хмурится.

— Ты хорошо бежала. Ты была близко.

— Ты поймал меня, — шепчу я.

— Конечно, поймал.

Я пульсирую, дрожа, когда жар ползет по мне.

— В следующий раз, Татьяна, — рычит он, наклоняясь надо мной, пока его кулак не ложится на подушку рядом с моим лицом, оставляя его всего в нескольких дюймах над моим.

— В следующий раз я не смогу так сильно себя контролировать.

Я сдерживаю мучительный стон.

То есть это он себя ещё контролировал?

— В следующий раз, принцесса, — рокочет он.

Я хнычу, когда он опускает рот, чтобы подразнить прямо у моего уха.

— Я возьму тебя всю.

Он выпрямляется, позволяя своим глазам еще раз скользнуть по мне, прежде чем повернуться и выйти из комнаты. Дверь закрывается и запирается за ним.

Я лежу, дрожа, на своей кровати, задыхаясь, с широко раскрытыми глазами глядя в потолок и пытаясь осмыслить только что произошедшее.

Мои ноги сжимаются вместе. Моя грудь поднимается и опускается, когда соски напрягаются под футболкой.

Моя рука падает на живот, и прежде чем я успеваю задаться вопросом о своем здравомыслии или о том, что я делаю, она скользит ниже. Пальцы проскальзывают под резинку и погружаются глубоко между ног. Я поворачиваю голову, сморщив лицо, заглушая стон в подушку рядом со мной.

Я провожу пальцем по своему клитору, потирая пульсирующий бугорок медленными кругами, прежде чем скользнуть ниже. Я погружаю в себя один, а затем два пальца — потому что мне нужна толщина его пальца — глубоко внутрь. Я ласкаю себя так, как ласкал он, трахая себя пальцами быстрее и сильнее. Пока не начинаю с силой толкать бедра навстречу своей руке, вколачивая пальцы глубоко в свою киску.

Я кончаю, крича в подушку, думая только о татуированных пальцах и ледяных голубых глазах.

Остаток дня я одна. В доме тихо, до такой степени, что я действительно задаюсь вопросом, не уехал ли он снова, на этот раз не предупредив.

В какой-то момент, все еще уставшая со вчерашнего дня и, честно говоря, от утренней погони и... других занятий, я дремлю. Когда я просыпаюсь сорок минут спустя, я вздрагиваю, обнаружив поднос с едой, поставленный в ногах кровати; сэндвич с беконом, салат, немного жареных овощей и — как ни странно мило, учитывая грубого дикого мужчину, который запер меня в комнате — шоколадное печенье.

В итоге я уничтожаю всё. Но я делаю всего один укус сэндвича, прежде чем действительно осознаю, что он принес это, пока я спала.

Беспомощная. Без сознания. Уязвимая.

Я дрожу. Но чувство быстро расцветает во что-то... горячее. Что-то волнующее. Я быстро отгоняю эти мысли, мое лицо пульсирует, когда я пытаюсь понять, как я никогда не осознавала, насколько я сломана, если подобное меня действительно возбуждает.

Он также принес одежду, понимаю я, после того как практически уничтожила обед. Она вся явно его. Но любое расширение моего текущего гардероба — двух разных футболок размера XL, пары шорт для сна и мешковатых спортивных штанов — это плюс.

Эта новая партия включает... еще футболки, толстовку, еще одни штаны и мужские боксеры, которые, честно говоря, должны выглядеть неприлично на нем. На мне они как большие шорты, когда я затягиваю шнурок как можно туже.

Но после этого — ничего. Ни стуков, ни движения в доме. Я пробую дверь, просто чтобы попробовать, но, очевидно, она все еще заперта.

Вместо этого я иду к книжным полкам вдоль боковой стены возле двери в ванную. Некоторые на русском, другие на немецком, и более чем несколько на том, что, я думаю, может быть финским, что интересно. Мой русский сносный, если я читаю медленно, но я продолжаю искать, пока не добираюсь до полки с книгами на английском. Из этого выбора я нахожу старый потрепанный экземпляр «Код да Винчи».

Я сворачиваюсь калачиком на кровати, открываю первую страницу и теряюсь в художественном вымысле. То есть, пока не проваливаюсь в очередную дремоту.

Я просыпаюсь час спустя ошеломленная и шокированная, обнаружив еще один поднос с едой, ожидающий меня. На улице темно, и на этот раз похоже, что на подносе ужин.

Мои брови хмурятся. Его способность заходить только тогда, когда я дремлю, необъяснима. Часть меня начинает задаваться вопросом, не усыпляет ли он меня газом или чем-то через вентиляцию. Но затем я понимаю, насколько это совершенно безумно, и оставляю эту мысль.

Я ужинаю, снова принимаю душ и мою волосы, а затем забираюсь обратно в кровать с книгой. Я добираюсь почти до кульминации, прежде чем мои глаза начинают слипаться.

— Снова усыпляешь меня газом? — вслух бормочу я сонно, ни к кому не обращаясь. Затем я отключаюсь.

Двадцать один год назад; 14 лет:

Дни идут, и я впадаю в рутину.

Скучную, и все же каким-то образом также захватывающую рутину.

Скучную, потому что каждый день одинаков. Я просыпаюсь и сразу же иду пробовать дверь в комнату, которая всегда заперта. Меня либо ждет завтрак, когда я просыпаюсь, либо он уже в моей комнате, когда я выхожу из ванной после чистки зубов. Затем я читаю большую часть утра.

Обед либо приносят, либо дважды Кристоф отпирал дверь моей гламурной тюрьмы, чтобы отвести меня в потрясающую стеклянную комнату-атриум. Она наполнена растениями, и из нее открывается вид на озеро. Оба раза он сидел со мной, попивая кофе, задавая мне случайные вопросы о моей жизни.

Моей жизни.

Ничего о моем отце или организации Балагула. Это не похоже на то, что он что-то выуживает, что было бы логично. Вопросы просто о том, какие у меня любимые книги. Фильмы, которые мне нравятся. Как мне Гарвард и Бостон. На самом деле, единственные вопросы, которые приближаются к делам моей семьи, — это как это повлияло на меня, когда я росла, а затем в колледже.

Он медленно кивает на мои ответы, словно запоминает их. Затем, когда я заканчиваю с обедом, я возвращаюсь в свою комнату, чтобы еще почитать. Теперь там также есть телевизор, подключенный к аккаунту Netflix, так что это тоже плюс.

Затем ужин — в основном в моей комнате, но один раз я ела в атриуме с ним, ведя весьма непринужденную беседу со своим похитителем.

После этого я принимаю душ, читаю и сплю.

Но когда я с ним, я сижу и разговариваю внешне, но внутри гадаю — гадаю, думает ли он о том, что случилось в лесу, так же часто, как и я.

Гадаю, прокручивал ли он в голове яркие, жуткие, сжимающие нутро детали того, как он толкнул меня на землю, сорвал мои шорты и пожирал меня так, как никто никогда раньше. Как это делаю я.

Но затем, может быть, для него это просто обычное времяпрепровождение. Может быть, это жизнь для него: похищать девушек, гоняться за ними по лесу и использовать какую-то больную вуду или ментальные игры, чтобы заставить их думать, что это сексуально и возбуждает их.

Вероятно, это неправда. И если это так, то это, вероятно, признак психического заболевания с моей стороны, что мысль о том, как он гоняется за другой девушкой или делает с ней то, что сделал со мной, вызывает у меня...

Ревность.

Злость.

Желание пырнуть ножом.

Господи Иисусе, что, черт возьми, со мной не так?

В любом случае, то, что здесь произошло с ним, не нормально для меня. Не похищение, очевидно. Но и ничего из этого.

Не поцелуи.

Не прикосновения.

Не утопление в горячих вздохах, когда его губы и язык танцуют на моей киске. Не вскрики, когда его пальцы заставляют меня кончить, а его сперма разбрызгивается по моей пульсирующей, электризованной коже.

Не нормально в жизни Татьяны Фэрист. Даже не редкость.

Беспрецедентно.

То есть, никогда не случалось со мной раньше. Ничего из этого. Потому что в двадцать лет и, сколько, пять дней?

Я никогда ничего из этого не делала. Из-за того, кто я есть и кто моя семья, я никогда не делала никаких сексуальных исследований, которые делают практически все двадцатилетние в колледже.

До него.

И теперь я не могу перестать думать об этом. На самом деле, это почти всё, о чем я могу думать. И у меня сейчас много времени, чтобы все обдумать. Я прокручиваю в памяти ощущение его щетины на своих бедрах. Его язык, кружащий вокруг моего клитора, пока его стоны гудели сквозь меня. То, как он одновременно прижимал меня к земле и притягивал к своему рту.

То чувство скручивающего жара и запретного желания, когда он вытащил свой толстый, большой член из своих черных джинсов, обхватив его кулаком. То, как я кончила как раз в тот момент, когда его семя горячо упало на мою кожу.

Это держит меня в напряжении. Это заставляет меня извиваться под одеялом по ночам. Это заставляет меня хотеть... больше. Больше этого и больше «нового».

И вот так я понимаю, что у меня действительно не все в порядке с головой. Мужчина украл меня, отвез в свой дом на озере, гоняется за мной по лесу и впервые ублажал меня ртом. И всё, о чем я могу думать, — это сделать это с ним.

Много.

Интересно, есть ли какие-нибудь учебники по терапии на книжных полках рядом с жанровой литературой.

Но когда я не думаю обо всем этом, я задаюсь вопросом, зачем я вообще здесь. Часть меня хочет спросить, но я также боюсь ответа. Я боюсь, что мое пребывание здесь может быть временным. Опять же, может быть, на следующей неделе у него будет другая девушка, которую можно похитить и за которой он будет гоняться.

Поэтому я просто не спрашиваю. И он тоже не упоминает об этом.

Тот последний раз в лесу, когда он прижал меня к земле и заставил кончить на его язык, был последним разом, когда он гонялся за мной. На самом деле, я начинаю задаваться вопросом, повторится ли это вообще.

Это — погоня.

Это также — «незаконные оргазмы».

Это захватывающая часть — противовес скучным аспектам моих дней. Это постоянное гадание, случится ли это снова и когда. Часть меня даже задается вопросом, не является ли эта рутина и вопросы о моей жизни частью игры — всё это уловка, чтобы убаюкать мою бдительность, чтобы следующая погоня застала меня врасплох и сделала ее более захватывающей для него.

Для меня.

На пятое утро после последней погони рутина начинается заново. Я просыпаюсь, вытираю сон с глаз, выскальзываю из-под одеяла и вижу, что завтрак уже ждет меня на столе. Затем я подхожу к двери.

Она, очевидно, заперта, как всегда, но это какой-то тик, от которого я не могу избавиться. Словно я должна проверять её каждое утро. Я все еще полусонная, когда подхожу, рассеянно тянусь к ручке и тяну её, как всегда.

Я напрягаюсь.

Ручка поворачивается, и дверь открывается.

Я смотрю на нее, дрожа, мой пульс начинает учащаться. Мои пальцы сжимаются вокруг двери, я открываю ее шире, выглядывая в пустой коридор, и у меня пересыхает во рту.

Это ловушка? Или он действительно забыл запереть дверь после того, как принес завтрак? Я открываю дверь шире, высовывая голову и глядя вверх и вниз по коридору.

Мой пульс учащается, и я тяжело сглатываю.

Тогда в следующий раз будь внимательнее к своим потребностям и окружению, прежде чем совершать побег.

Мое сердце колотится в груди, когда я осторожно закрываю дверь и бегом возвращаюсь в комнату. Я быстро проглатываю завтрак, затем переодеваюсь в мешковатые шорты, толстовку и кроссовки. Затем я пробираюсь обратно к двери и снова открываю ее.

Путь по-прежнему чист.

Я действительно делаю это.

Когда я выхожу в коридор, мой мозг уже начинает разрабатывать план, пока я быстрым шагом, как можно тише, направляюсь к лестнице. Если он не ждет меня внизу, я выскользну в первую попавшуюся боковую дверь и направлюсь в лес. Моя репутация — постоянно возвращаться к воде в моих предыдущих вылазках — была окрашена тем фактом, что в те разы за мной гнался он.

На этот раз я могу выбрать направление и двигаться по прямой. Тогда я буду свободна. А если меня снова как-то закружит? Тогда к черту. Я украду его лодку, чтобы добраться до другого берега. А если это не сработает или невозможно? Я довольно сильная пловчиха, и озеро не настолько большое.

Что бы мне ни пришлось сделать, я смогу.

Я легко ступаю вниз по лестнице, едва осмеливаясь дышать. Я оглядываюсь, но, похоже, его нигде нет. И когда я проверяю заднюю дверь, на коврике у двери есть грязное пятно там, где обычно стоят его ботинки.

Мое сердце бешено колотится.

Время пришло.

Я открываю заднюю дверь и выскальзываю наружу, нервно оглядываясь, прежде чем броситься к деревьям. Я наполовину ожидаю, что он поджидает меня, готовый захлопнуть ловушку, которую он устроил. Но когда я оказываюсь в тени леса, я одна.

Святые черти, я действительно могу это сделать.

На секунду страх того, что со мной может случиться, если он поймет, что меня нет, и погонится за мной, хватает меня за горло. Последние несколько дней и даже до этого он был грубоват и, возможно, иногда жестковат. Но не зол и не жесток.

Он гонялся за мной, но мы оба прекрасно знаем, что меня эти погони приводили в восторг.

И все же это другое. Это не одна из наших игр. Это я тайком ухожу, бросая вызов явно установленному «правилу» в его мире, и пытаюсь убежать.

Все может стать намного опаснее и смертоноснее очень быстро, если он погонится за мной на этот раз.

Я сильно дрожу, затем оглядываюсь и делаю глубокий вдох.

К черту. Я делаю это.

Без непосредственной угрозы преследования по пятам я трачу секунду на ориентирование. Я смотрю на утреннее солнце, низко висящее над деревьями, и делаю его своей точкой отсчета. Я отправляюсь к нему, легкой трусцой бежа через лес.

Мои глаза мечутся из стороны в сторону, и я вздрагиваю при каждом птичьем крике и хрусте ветки. Но это одновременно и страх, и трепет. И все же это всё, что есть: просто обычные звуки. Не звук шагов, охотящихся за мной. Не ритмичный, темный звук его дыхания, когда он преследует. Не покалывающее ощущение, которое возникает прямо перед тем, как его рука обхватит мое горло сзади.

Я ускоряю шаг, когда деревья начинают редеть, а затем внезапно вылетаю из леса.

Прямо перед озером.

У меня отвисает челюсть, сердце падает.

— Ты, блять, шутишь? — шиплю я в никуда.

Мой пульс быстро стучит, я поворачиваюсь чуть более чем на девяносто градусов от озера, в направлении, которое гарантированно не приведет меня снова к воде, и срываюсь с места. На этот раз я бегу быстрее, ноги работают как поршни, когда я мчусь через лес. Но через пять минут я снова вылетаю из деревьев.

Прямо перед озером.

Какого. Хрена. Черт. Возьми.

Я снова пробую, поворачиваясь в случайном направлении и бегом по прямой. Но снова после нескольких минут бега меня не ждет ничего, кроме очередного озера.

А затем внезапно меня осеняет.

Нечто одновременно очевидное и ужасающее.

На этот раз я не возвращаюсь к деревьям. Я поворачиваю налево и начинаю бежать по берегу. Я хочу ошибаться. Мне так отчаянно хочется понять, что моя теория не может быть правдой. Но пять минут спустя я огибаю изгиб берега и останавливаюсь, прыгая за поваленное дерево.

Впереди — главный дом. А немного дальше вдоль берега — лодочный сарай. Однако его по-прежнему нигде не видно.

Я поворачиваюсь и начинаю бежать обратно тем же путем. Я перепрыгиваю через каменистый берег, тонкий слой пота прилипает к моей спине, когда солнце поднимается выше. Усеянный валунами берег тянется, извиваясь вокруг случайных крошечных бухт и миниатюрных гаваней, всегда в тени деревьев.

Минуты тикают. Затем еще и еще, пока я тяжело дышу, заставляя себя продолжать бежать. Пока внезапно холодная истина не сворачивает за изгиб впереди, останавливая меня на месте.

Это лодочный сарай.

Я только что бежала от лодочного сарая и главного дома, только чтобы вернуться к нему с другой стороны.

Потому что я не на дальнем берегу озера.

Я на гребаном острове.

Я стою, глядя на лодочный сарай и осмысливая эту информацию. Когда внезапно позади меня хрустит ветка. Я разворачиваюсь, крик застревает в горле, и обнаруживаю, что замерла на месте, потерявшись в ледяной голубой смертоносности его пронзительного взгляда.

Его губы сжаты, и я понимаю, что звук хрустнувшей ветки исходит от сломанной, которую он держит в руках.

Я напрягаюсь.

Хруст был намеренным. Он хотел, чтобы я знала, что он здесь. Это было не для того, чтобы напугать меня.

Это было, чтобы дать мне фору.

Я едва успеваю войти в лесную полосу, как слышу, что он с грохотом мчится за мной.

Так, вот и вся фора.

Мое сердце грохочет, только что перейдя от нуля до тысячи за хруст ветки. Мой пульс ревет в венах, ноги стучат по подлеску, когда я бросаюсь сквозь деревья.

Страх присутствует, как всегда. Но он окрашен чем-то еще — чем-то, что я все еще отчаянно пытаюсь притворяться, что не является возбуждением.

Щенячим восторгом. Предвкушением поимки и того, что будет после.

Но во мне все еще достаточно первобытной реакции «бей или беги», чтобы бежать так, будто от этого зависит моя жизнь. Во мне все еще достаточно страха, чтобы я заставляла себя, продираясь сквозь ветви, пока мой пульс орет в ушах, как сирена воздушной тревоги.

Пока рука не хватает меня за волосы. Пока я не визжу, задыхаясь от мощного, пьянящего водоворота страха и возбуждения.

Он дергает меня назад, к себе, кружа, когда рука обхватывает мое горло. Мои глаза расширяются, пульс звенит, когда он с силой прижимает меня спиной к стволу дерева. Я дрожу, когда он врезается в меня, прижимая к коре за спиной, а его рот внезапно захватывает мой до синяков.

Мои ноги слабеют. Мой мозг замыкает, скручиваясь узлом от сочетания одной твердой руки, тянущей меня за волосы, другой на шее, и губ, воспламеняющих меня огнем.

Его рука соскальзывает с моих волос, его пальцы очерчивают впадину моей шеи спереди, пока не скользят к ключице. Я дрожу, когда чувствую, как он сжимает молнию моей толстовки и дергает ее вниз, позволяя двум половинкам разойтись, обнажая мою грудь.

А затем внезапно, как раз когда его рука скользит вниз, во мне что-то щелкает. Что-то обрывается. И прежде чем я осознаю это действие, оно происходит, словно кто-то другой управляет моим телом.

Моя рука взлетает вверх, разрывая его хватку на моей шее. Как в замедленной съемке, я вижу, как его брови хмурятся от удивления, когда мои ладони толкают его в грудь, отбрасывая назад. Одним плавным движением я приседаю, выбрасываю ногу и кружусь — подсекая его ноги и отправляя его на землю.

На секунду всё замирает. Я просто смотрю на него в шоке, не понимая, как я вообще знала, как это сделать, не говоря уже о том, чтобы действительно сделать. И по сбитому с толку, хмурому и, возможно, слегка насмешливому выражению его лица я вижу, что я не единственная.

Но я не останавливаюсь, чтобы обсудить это. Я поворачиваюсь и бегу.

Я пробегаю всего двадцать шагов, прежде чем кричу от ощущения его тела, врезающегося в мое. Сильные руки обхватывают меня, кружат и толкают назад, пока он не прижимает меня к другому дереву. Его глаза пронзают меня, заставляя дрожать.

— Где, черт возьми, ты научилась...

Моя рука снова взлетает вверх и в сторону, словно снова разрывая его хватку. Но на этот раз он хватает меня за запястье и зажимает его над моей головой, когда его рот опускается. Я скулю, когда он яростно целует меня — собственнический, торжествующий поцелуй, от которого я дрожу между его каменно-твердым телом и деревом за спиной. Поцелуй, от которого каждое нервное окончание в моем теле гудит, а кожа пульсирует жаром.

— Поймал тебя, — тихо хрипит он у моих губ.

Я дрожу, когда он засасывает мою нижнюю губу между зубами, покусывая достаточно сильно, чтобы мое нутро сжалось и затрепетало. Я чувствую, как его другая рука скользит по моей талии, пальцы тянутся вверх по мягкой обнаженной коже моего живота. Он ведет выше, ловко отодвигая две открытые половинки передней части моей толстовки в стороны. Я хнычу, когда чувствую, как хлопок дразнит мои соски, когда толстовка падает с моей груди.

Электрический заряд, которого я никогда раньше не чувствовала, пронзает меня, когда я ощущаю, как его большой и указательный палец внезапно сжимают один из моих сосков. Я задыхаюсь, краснея, когда это быстро переходит в постыдный стон. Он поворачивает палец и большой палец, посылая жар, боль и удовольствие, извергающиеся в моем нутре.

Пока внезапно это не случается снова. Инстинктивная реакция.

Я приседаю, мое тело уже сжимается, чтобы снова подсечь его.

Я не делаю этого. Потому что на этот раз он готов.

Его голень уходит в сторону, выбивая мои ноги из-под меня. Я задыхаюсь, падая на колени, а затем тихо скулю, когда он хватает прядь волос на затылке и тянет, сильно. Мое тело пульсирует жаром, когда я падаю на колени, грудь обнажена, голова откинута назад, пульс бешено колотится, а мои глаза полностью пленены его ледяными голубыми.

Кажется, весь лес замирает.

Мне кажется, что я чувствую вкус запаха леса на языке и ощущаю мягкую землю и сосновые иголки под своими голыми коленями.

Я чувствую, насколько я, блять, мокрая.

Мой пульс ревет, как жидкий огонь, громко и оглушительно гудя в ушах. Моя кожа пульсирует, и я тяжело сглатываю, теряясь в его свирепом взгляде — на секунды, или минуты, или даже часы.

Но затем я отрываю взгляд.

Мои глаза опускаются на футболку, туго натянутую на его широкой, мускулистой груди. Мой взгляд скользит ниже, туда, где его футболка собрана и задралась от пояса, демонстрируя проблеск точеных кубиков пресса, мускулов на бедрах, татуировок и темной дорожки волос, спускающейся от его тугого пупка вниз, в джинсы.

И когда мой взгляд опускается еще ниже, меня охватывает пульсирующее ощущение, тающее в моем нутре.

Он твердый.

Он такой чертовски твердый, что неприлично выпирает спереди своих джинсов. И, хоть убей, я не могу отвести взгляд. Я просто смотрю на его пульсирующую эрекцию, чувствуя, как моя кожа пульсирует, а запретное желание собирается между бедер.

Медленно я поднимаю взгляд обратно к его. Выражение его лица изменилось. В неподвижном, пульсирующем жаре момента его взгляд твердеет, вспыхивая чем-то огненным.

Я неуверенно поднимаю руку, чувствуя, как дрожь пробегает по спине. И прежде чем я могу остановить себя или спросить, что сделало меня такой, или удивиться, как я прожила двадцать лет, и никто не понял, насколько я испорчена и безумна...

Я тянусь к нему.

Его рука сжимается в моих волосах, заставляя меня скулить как раз перед тем, как моя рука ложится на неприличную выпуклость на его штанах.

Я дрожу с головы до ног, почти не в силах дышать, когда поток опасности и возбуждения душит меня. Я тяжело сглатываю, поднимая глаза к его, моя рука лежит на толщине в его джинсах.

— Я...

— Сними их.

Слова рычат густо. Требование. Команда. Темный вызов.

Я тяну за пуговицу его джинсов, слегка вздрагивая, когда она расстегивается. Я чувствую, как его член пульсирует сквозь джинсовую ткань между нами, словно тянется ко мне.

Жар густо собирается между бедер.

Я сжимаю молнию и тяну, чувствуя, как металлические зубцы щелкают, открываясь один за другим. Пока внезапно, когда я отвожу его штаны в сторону, его член не высвобождается.

Мои глаза вылезают из орбит, челюсть отвисает.

О, ебать меня.

Он, черт возьми, огромный. Я видела его раньше, когда он стоял на коленях между моих ног в тот день. Но я была отвлечена кричащим оргазмом, вызванным его пальцами глубоко во мне. Он был наполовину скрыт его сильным кулаком.

На этот раз он прямо здесь, прямо передо мной, висит тяжелый, толстый и набухший. С венами. Пульсирующий. Влажный на кончике.

— Я возьму свой приз за то, что поймал тебя.

Я задыхаюсь, когда его рука тянет меня за волосы — не достаточно сильно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы мои нервные окончания закричали от восторга. Достаточно, чтобы мой пульс заревел в ушах, когда он оттягивает мою голову назад, приковывая мой взгляд к своему.

— Открой рот.

Слова вырываются из его груди утробным, звериным рыком — глубокий, хриплый, тяжелый голос заставляет всё внутри трепетать, а кровь — бежать быстрее.

Мои глаза снова опускаются на его член — такой твердый, такой толстый и такой большой. Как, черт возьми, он вообще поместится у меня во рту?

Слегка дрожа и от страха, и от захватывающей похоти, я поднимаю руку, чтобы дотянуться до него.

Он отталкивает мою руку, качая головой. Когда я смотрю вверх, его челюсть сжимается в тонкую, злую линию, его глаза пронзают, когда он грозит пальцем.

— Ай-ай-ай, принцесса. Ты не будешь пользоваться руками.

Что-то первобытное и дикое разгорается внутри меня, накаляясь до предела.

— А теперь открой свой гребаный рот.

И я открываю.

Это не страх, что он причинит мне боль, или какая-то угроза возмездия. Хотя у меня нет сомнений, что этот мужчина может физически прижать меня к земле и сделать со мной все, что ему, черт возьми, заблагорассудится. Своей рукой в моих волосах он мог бы заставить меня взять его в рот.

Но я открываю рот, потому что хочу.

Потому что он что-то делает со мной. Он щелкает выключателем. Он взламывает дверь, которая, возможно, должна была оставаться запертой.

Но нет никакой возможности запихнуть обратно за запертые двери те темные извращения, которые были освобождены во мне.

Мой рот открывается, когда я наполовину двигаюсь к нему по своей воле, а наполовину позволяю ему направлять меня за волосы. Я дрожу, когда его набухшая головка скользит по моей нижней губе, слегка задыхаясь от солоновато-сладкого вкуса влаги на кончике.

Но он не выходит внутрь. Он направляет мой рот вниз по боку, стонет сквозь сжатые зубы, когда мои влажные губы скользят по его жилистой длине.

— Лижи, — густо мурлычет он.

Я трепещу от жара, позволяя своему языку выскочить, чтобы провести по его горячей, шелковистой коже. Он направляет мой рот обратно вверх, снова по головке, а затем вниз по другой стороне. Его бедра покачиваются, рык на губах, когда он толкается, с влажным шумом проводя своим членом по моим губам и щеке.

Я. Насквозь. Мокрая.

Мое тело трепещет, мои бедра жаждут сжаться, чтобы облегчить давящее напряжение между ними. Я лижу, напеваю и хнычу у его толстого члена, когда он качает его вперед-назад по моему открытому рту, прежде чем внезапно отстраниться.

Он направляет головку между моих губ, и жар, текущий сквозь меня, нарастает. Мои губы уже опухшие и мокрые от моей слюны и его предэякулята. И я скулю, когда он толкается в мой рот, пока его набухшая головка не достигает задней стенки горла.

Я давлюсь, и он отстраняется. Но затем он снова толкается внутрь, заставляя мое тело дрожать от жара и восторга, когда он снова заявляет права на мой рот. Я снова давлюсь, и он вытаскивает полностью. Слюна неприлично тянется между его членом и моей нижней губой, превращая меня в гребаный жидкий огонь от того, насколько это извращенно и грязно.

Но на этот раз я двигаюсь прежде, чем он успевает направить меня за волосы. Я наклоняюсь вперед, открывая губы и с готовностью засасывая его в рот. Он шипит от удовольствия, и этот звук, кажется, подстегивает меня, воспламеняя что-то во мне. Я стону, желая взять больше его — проглотить его всего.

Чтобы доставить ему удовольствие.

Потому что, возможно, я сломана. Возможно, во мне развился какой-то стокгольмский синдром.

Или, возможно, эта испорченная чернота всегда была внутри меня, ожидая, когда ее выпустят.

Я снова беру его глубоко, заглатывая его в заднюю часть горла. Я скулю, чувствуя, как влага с моих губ развратно капает. Я смотрю вверх и дрожу, когда вижу чистую интенсивность и желание в его глазах.

— Потрогай себя, — тихо шепчет он. — Я хочу смотреть, как ты чувствуешь, насколько мокрой ты стала от того, что была хорошей девочкой для моего члена.

О, Господи, блять.

Мне должно быть стыдно. Меня должно тошнить от мысли делать что-то настолько личное в присутствии кого-то — не говоря уже об этом мужчине. Моем похитителе. Моем темном желании.

Но, возможно, именно из-за этого, а не вопреки, я позволяю своей руке упасть и скользнуть в свои мешковатые шорты. Я была без нижнего белья несколько дней, и моя рука беспрепятственно скользит по моему лобку, пока я не чувствую скользкое, мягкое, влажное тепло моих губ. Подушечка моего пальца трется о мой клитор, и я стону вокруг толстого члена во рту.

— Хорошая девочка.

Мое нутро пульсирует, влага капает на мои пальцы от его слов. Я стону, влажно посасывая, не обращая внимания на беспорядок, который я устраиваю на своих губах и подбородке. Я принимаю его глубже, а затем пытаюсь протолкнуть еще глубже. Он стонет, его рука хватает прядь моих волос и подтягивает меня ближе, в то время как два моих пальца изгибаются глубоко во мне.

Мой клитор трется о мою ладонь, когда я провожу пальцами по своей точке G. Бедра Кристофа дергаются, трахая мой рот так, будто он его, чтобы использовать.

Это самая захватывающая вещь из всех, что я когда-либо испытывала.

Все мое тело превращается в жидкий огонь. Мои глаза закатываются, и я глубоко напеваю вокруг него. Моя киска сжимается вокруг моих пальцев, мой клитор пульсирует, а затем внезапно я взрываюсь.

Я издаю приглушенный крик, грязный, извращенный, порнографический звук вокруг его твердого, пропитанного слюной члена, когда сильно кончаю. Мое тело спазмирует и дергается, потерянное в запретной развратности всего этого.

Кристоф стонет, и внезапно его мускулистые бедра толкаются вперед, погружая член в мой рот. Я чувствую, как он набухает, когда его яйца сжимаются. А затем внезапно я чувствую его вкус, когда он ревет в деревья.

Его горячая сперма разливается по моему языку, шокируя меня; вкус застает меня врасплох, хотя он не неприятен. Всё больше и больше выливается между моих губ, наполняя мой рот, пока я гадаю, должна ли я...

— Подержи ее там.

Мои глаза скользят вверх, чтобы встретиться с его, мое тело дрожит.

— Подержи ее на языке.

Его челюсть сводит от судороги наслаждения, когда он медленно выводит свой всё еще каменный, набухший член из моих губ. Я держу рот закрытым, сгорая от порочного желания и чувствуя его горячую сперму на своем языке.

— Теперь можешь проглотить.

И я проглатываю. Не думая. Не колеблясь. В первый раз. На коленях в лесу, рука в шортах гладит мою киску. Под его нависающей надо мной фигурой, ни на секунду не разрывая зрительного контакта.

— Покажи.

Мое лицо пылает жаром, когда я открываю рот и высовываю язык.

— Хорошая девочка.

Дверь выбита. Извращенная развратность, которую она сдерживала, теперь разгуливает на свободе, вонзая свои черные когти в каждую часть меня.

И я не думаю, что она когда-либо отпустит.

Мой пульс все еще скачет, когда я сажусь в кресло в стиле Адирондак на террасе с видом на воду. Мои руки все еще подергиваются от охоты — от погони.

От поимки ее.

Что-то темное и голодное бродит под поверхностью моей кожи. Жаждущее большего. Желающее этого снова. Испытывая голод по ней.

Так было уже неделю, с того утра, когда она поняла, что я оставил дверь в ее комнату открытой. В тот день, когда мне так отчаянно хотелось, чтобы погоня была настоящей, я сделал её настоящей. Я сделал её настоящим бегством для нее — побегом.

И это сработало именно так, как задумывалось. Она бежала быстрее. Она боролась со мной сильнее. Она стонала глубже и извивалась более восхитительно. Она скулила более нетерпеливо.

Она кончала сильнее.

И вот во что превратился каждый последующий день. Мы в новом развратном ритуале, где она просыпается, обнаруживает свою дверь «загадочно» незапертой и срывается с места.

А я преследую.

Я ловлю.

Я утоляю жажду своим ртом на ее сладкой маленькой киске или своим членом, изливающим сперму ей в глотку. Или на ее кожу, когда она извивается от удовольствия.

После мы возвращаемся в дом. Я делаю вид, что отвожу ее в ее комнату.

Но дверь остается незапертой, и она знает это. Так же, как она знает к этому моменту, что нет никакой случайности или недосмотра в том, что по утрам она не заперта. Или как она знает, что ей, по сути, разрешено свободно ходить по дому.

Это игра, в которую мы оба играем. Темная, изменчивая, вязко сырая и, безусловно, больная игра.

Но мы оба в ней. Мы оба подсели, как наркоманы, на трепет и прилив сил от этого, и мы оба это знаем, хотя никогда открыто не говорим об этом.

Именно её собственные дополнения заставляют мою кровь гореть, как реактивное топливо. Её собственные повороты сохраняют охоту захватывающей.

В некоторые дни это утро, когда она «сбегает». В других случаях ночью или в середине дня. Два дня назад, после утренней погони, которая закончилась тем, что она стояла на четвереньках с моим ртом на ее киске, я отвел ее обратно в ее комнату.

Десять минут спустя она снова сорвалась с места. Та закончилась тем, что ее язык был на моих яйцах, прежде чем моя сперма разлилась по всей ее груди.

И так это продолжается день за днем. И чем все закончится?

У меня нет гребаного понятия.

Все, что я знаю, — мои дни наполнены погоней за чем-то, что я никогда не ожидал найти: добычей, которая заставляет меня хотеть охотиться. Добычей, которая жаждет этого так же сильно, как и я. Но здесь нет никакого гениального плана. Нет конечной цели. Есть только одно: держать ее здесь.

Держать ее моей.

Я вздыхаю, откидываясь в кресле, глядя на воду, окружающую мой дом на острове. Это место — земля, по крайней мере — когда-то принадлежало моей семье. Моему финскому деду принадлежало это место, и у него был скромный дом на берегу недалеко от того места, где сейчас стоит нынешний дом.

Нацисты отобрали его у него во время Второй мировой войны. После войны, когда Россия превращалась в Советский Союз, а Финляндия пыталась понять, что, черт возьми, делать, вся эта область — озеро, окрестные холмы и остров — стали предметом спора и были «возвращены» уходящим на пенсию генеральным директором горнодобывающей компании.

Я был готов дать ему всё, что он захочет, за нее. Пока не провел исследование и не собрал всё воедино. Пока не понял, что «Эрно Корхонен» когда-то был «Карлом Шмидтом», старшим офицером СС.

После этого я дал ему ту же сделку, что и куски дерьма, на которых он работал, дали моему деду: я приставил пистолет к его лицу, сказал ему, что остров теперь мой, и предложил ему возможность «доплыть до него».

Мой дед плавал намного лучше, чем Карл.

У меня было больше денег, чем я знал, что с ними делать, когда я работал на Михаила. Но когда меня внедрили в организацию Бориса, я должен был быть многообещающим, голодным молодым солдатом. Для Бориса остров был просто чем-то, что было в моей семье. Когда я оставил Мика позади и погрузился в империю Цавакова, зарабатывая еще больше денег, я использовал возможность, чтобы построить дом и лодочный сарай.

Теперь это мое убежище. Это мое уединение. И почти никто здесь никогда раньше не был.

Особенно женщина.

Я снова выдыхаю, глядя на неподвижность озера. Но мои мысли затуманены. Не только Татьяной. Но и голосовой почтой, которую я получил несколько часов назад от Бориса, о том, что ему нужно поговорить со мной.

Вот вам и убежище, и уединение. Вот вам и мой скрытый остров вне круговорота остального мира, где мы с Татьяной можем просто играть в эти больные игры.

Я разблокирую телефон и звоню Борису в его главный дом по рабочей линии. Помимо некомпетентности, Борис комично параноидален по поводу того, что «правительство» или его «враги» шпионят за ним. Ирония в том, что когда-то за ним действительно шпионили — я, для Михаила. Но теперь я знаю его системы и его организацию вдоль и поперек.

Никто не прослушивает телефоны Бориса.

У империи Цавакова, безусловно, есть враги. Но Борис любит воображать себя главной шишкой в мире Братвы, несмотря на то, что он не является Братвой. Конечно, у него есть свои пальцы в незаконных пирогах повсюду. Но это бизнес в России. Преступность Бориса заключается во взяточничестве местных чиновников за разрешения на строительство для его строительной империи. Возможно, в подкупе нескольких инспекторов и чиновников.

И все же он расхаживает так, будто он, блять, Тони Монтана.

Уже одно это было бы достаточно забавно. Но он втянул в это своего сына, Мишу, своего рода как реквизит. И это приводит меня в ярость.

Миша — хороший парень. Даже при брутальной, жесткой любви его дерьмового отца, который так его воспитал. Даже в четырнадцать Миша — крупный парень. Он крепкий и мускулистый. Но его ожесточили с очень юного возраста, чтобы он мог выставлять напоказ своего сына как реквизит — как некоего крутого парня и дамского угодника.

Крутизны, которой у самого Бориса нет ни капли.

К счастью, он сейчас вне дома своего отца, наконец-то в школе-пансионе в престижной Академии Оксфорд-Хиллз на первом курсе.

Телефон поднимают с щелчком, а затем тишина.

— Империя Цавакова. Можешь поцеловать кольцо или задницу.

Я широко улыбаюсь, когда слышу голос Миши, отвечающий на телефон отца.

— Разве ты не должен быть в школе?

— Ты понимаешь, что при том количестве денег, которое мой отец вбухивает в это место, я мог бы буквально просто ходить по кампусу голым весь день, прогуливая занятия и обкуриваясь, и я, вероятно, все равно закончил бы с отличием, да?

Я вздыхаю, закатывая глаза.

— Можешь попробовать, если хочешь. Но я бы еще раз проверил эту теорию.

Академия Оксфорд-Хиллз, расположенная в идиллической английской сельской местности, возможно, является лучшей частной подготовительной школой в мире. И Борис, возможно, швыряется серьезными деньгами — как и очень даже связанные с Братвой родительские фигуры двух лучших друзей Миши, Ильи Волкова и Лукаса Комарова, которые также являются первокурсниками в ОХА.

Но даже с кровавыми деньгами Братвы, разбрасываемыми как дождь, нужно быть умным, чтобы поступить в ОХА. Не просто богатым. Не просто связанным. Да, другие ученики там — сыновья и дочери мировых лидеров, буквально королевских особ и титанов корпоративного и банковского мира. Но они также очень умны. И если Миша думает, что сможет пройти на халяву из-за денег своего отца, это будет моей работой — лопнуть этот пузырь.

Немедленно.

— Слушай, Миша, ОХА — это возможность, которую ты даже не можешь начать постигать...

Он начинает смеяться. Я хмурюсь.

— Кристоф, расслабься, чувак. Я тебя разыгрываю. Я в восторге, что я там, и я всё понимаю. Поверь мне, я буду доминировать в этом месте.

Я усмехаюсь.

— Никаких прогулов?

— Нет.

— И никаких прогулок в голом виде.

— На этот счет еще нет решения.

Я усмехаюсь, а затем мой лоб хмурится.

— Мне все же любопытно, что ты делаешь в доме своего отца через месяц после начала занятий.

— Эх, папа хотел, чтобы я пошел с ним на собрание совета директоров. Ну, знаешь, всё это обучение тому, как однажды стать королем.

Скорее, убедиться, что все его приспешники видят, какой у него замечательный, сильный, красивый сын. Сын в ОХА. Сын, который уже вовсю делает засечки на спинке кровати, считая девчонок.

Потому что Борис заставил его пойти к проститутке на его четырнадцатилетие. Потому что он гребаный психопат.

Я скрежещу зубами, отгоняя эту ярость до другого дня.

— Точно. Обучение короля. Всегда важно.

— Эх, всё нормально. Думаю, мне больше нравится, когда тренируешь меня ты.

Я усмехаюсь. — Тебе больше нравится, потому что мои уроки — по рукопашному бою и стрельбе.

— Ну, да, без блядства. Вот почему мне этого не хватает, когда тренируешь не ты.

Я усмехаюсь. — Я тоже, Миша.

— О, черт, я, кажется, еще не говорил тебе. Тот дом, который дядя Ильи нам организовал в кампусе?

Я качаю головой с улыбкой. Как будто для консервативной, старой элиты ОХА и так не станет огромным потрясением появление в этих стенах троих изворотливых малолетних наследников королей Братвы и олигархов. Дядя и опекун Ильи, Юрий Волков, глава Волковской Братвы, провернул какую-то закулисную сделку, чтобы позволить Мише, Илье и Лукасу жить в бывшем особняке президента школы, а не в обычном студенческом общежитии.

Как дать базуку годовалому ребенку. Но что, блять, я знаю.

— Я слышал, он довольно классный.

— Чувак, это убойно. Вечеринки будут просто, блять, безумными, Крис.

— Миша...

— Тебе нужно приехать в гости! Мы закатим настоящую вечеринку!

Я закатываю глаза, улыбаясь.

— Да, алкогольные игры с первокурсниками. Это определенно в моем списке дел.

— Убийца кайфа.

— Кто-то должен быть взрослым.

— Только не я.

Я усмехаюсь. Это чудо, что Миша вышел таким, какой есть, учитывая его никчемного отца и ужасы его начала в этом мире. Однажды мне придется искупить то, как я по приказу Бориса заметал те жестокие начала его существования.

Однажды.

— Эй, мой папа здесь, кстати. Хочешь поговорить с ним?

Совсем нет.

— А я-то думал, теперь ты главный.

Он усмехается.

— Однажды, Кристоф.

Я улыбаюсь.

— Эй, Крис, сыграешь правильно — может, я оставлю тебя, когда займу трон.

Я громко смеюсь.

— Салага.

— Увидимся позже, Кристоф.

— Эй, Миша.

— Да?

— Держи свои штаны, блять, на месте, ладно?

— Чувак, никаких обещаний. Пока.

Я улыбаюсь себе, когда телефон замолкает. Улыбка исчезает, когда хриплый, пропитанный сигарами и водкой голос Бориса рявкает мне в ухо.

— До меня дошли слухи, Кристоф, — хрипит он.

Я готовлюсь к какому-нибудь фрагменту устаревшей информации о конкурирующей компании или чему-то об одной из семей Братвы, с которыми он воображает себя «плохим» наравне.

— О да, босс?

— Да. Что ты работал на кое-каких старых друзей.

Мои глаза сужаются, я напрягаюсь.

Дерьмо.

— Чтобы ты ни слышал, это только слухи...

— Кристоф, не оскорбляй меня. Я знаю, что ты работал на Михаила.

Михаила, которого Борис знает в светском обществе. Борис полностью осведомлен, что Михаил управляет своей тренировочной академией. Он просто слишком туп, чтобы увидеть связь между тем, что я работал на синдикат, прежде чем волшебным образом попасть в его организацию.

Но это всегда было частью плана Мика. Я получаю доверие изнутри. Он становится друзьями с Борисом снаружи, отводя любые подозрения, которые могли бы возникнуть у Бориса.

Я вздыхаю.

— Борис, любая работа, которую я делал или не делал, была услугой. Не более того.

Он хмыкает. — Я не ищу доли твоих кровавых денег, Кристоф. Но я слышал другой слух.

Я молчу.

— Я слышал, что Михаил и его сучка делают ход на Братву Балагула, теперь, когда Петр Фэрист мертв.

Моя челюсть сжимается.

— Они пытались убить девчонку Фэрист, знаешь ли.

Мои зубы скрипят.

— Я слышал те же слухи. Но я полагаю, что они действительно убили ее, Борис.

— Нет. Я слышал другое. Слухи, которые я слышу, что им не удалось убрать ее из наследования.

Что-то грызет мои чувства, царапая мой разум. Мне не нравится, что это вообще слух.

— Она мертва, Борис, — бормочу я ровно. — Я полагаю, Яну уже делают главой Балагулы.

Мне никогда не объясняли этого прямо, но Яна неосторожна, и ее легко читать. Я знаю, что план был таким: с Петром мертвым, убийство Татьяны сделало бы Яну новой короной семьи — учитывая, что она вступила в брак, и нет живого наследника, чтобы претендовать на трон.

Как только она окажется на троне, она каким-то образом введет Михаила — вероятно, притворится, что выходит за него замуж или что-то в этом роде. Как только они оба будут «внутри», я уверен, план состоял в том, чтобы очистить совет от всех, кроме лоялистов. По крайней мере, я бы так и сделал. И тогда, наконец, у Мика будет его гребаная Братва, которую он добивается уже десятилетиями.

— Нет, нет, Кристоф. У меня есть источники, близкие к совету, который управлял Балагулой. Есть несогласные, которые думают, что она не...

— Девушка мертва, Борис.

Дерьмо.

Слова вырываются слишком быстро. Слишком поспешно. Слишком очевидно. Я опустил свои стены, и даже такой идиот, как Борис, может это видеть. Он делает паузу на несколько секунд, но я знаю, что ущерб нанесен.

— Твоей рукой, — тихо подначивает он.

— Нет. Конечно, нет.

— Тогда я думаю, возможно, эти слухи правдивы. В таком случае, она держит ключи от королевства, Кристоф. Ты знаешь порядки Балагулы. Она женщина-наследница, что означает, что ей нужно выйти замуж, чтобы взойти на трон.

Мои глаза сужаются.

— Подумай об этом, Кристоф. Человек мог бы найти ее, приручить ее, жениться на ней и стать очень очень могущественным и богатым.

— Борис, я уверен, она уже мертва...

— Найди ее, — внезапно рявкает он, заставляя меня нахмуриться. — Для меня, Кристоф.

Мои глаза сужаются в щелочки и я вижу красный цвет.

Борис усмехается, не подозревая о ярости, которую он во мне пробудил.

— Я имею в виду, черт возьми, даже без активов, я бы сделал невыразимые вещи с этой девушкой...

Я почти ломаю телефон в руке, так сильно сжимаю его. Но я делаю вдох, успокаивая себя. Я контролирую себя, потому что всегда так делаю.

— Кристоф.

Я тяжело сглатываю, глядя на озеро.

— Да, босс.

— Если она жива, я хочу ее.

— Я уверен, что это просто слухи, Борис.

Он молчит мгновение.

— Не забывай, где твоя верность, Кристоф.

Мои глаза сужаются.

— Никогда и не забывал.

— Хорошо. Пусть так и останется.

Мы вешаем трубки, и я скрежещу зубами, глядя на неподвижную воду.

Дерьмо.

Я вздрагиваю, когда чувствую присутствие в дверях библиотеки.

К этому моменту, хотя он никогда явно этого не говорил, кажется, мне разрешено ходить по дому, куда я пожелаю. Дверь в то, что я почти уверена, является его кабинетом, заперта. Как и весь третий этаж, где, я полагаю, находится его спальня.

Но помимо этого, мы оба прекрасно понимаем, что дверь в мою спальню-тюрьму никогда не запирается. Это значит, что комната больше вообще не тюрьма.

И все же, когда он возникает в дверях огромной, залитой светом библиотеки, я вздрагиваю, словно меня поймали на чем-то неправильном.

Я краснею.

Это было не неправильно, но... я не только читала здесь. Я поглядывала в окно на берег озера, где он только что раскинулся в кресле, разговаривая по телефону. Первую часть разговора он улыбался. Он выглядел даже счастливым, а не тем холодным, расчетливым человеком, с которым я живу.

Затем та его часть вернулась, словно переключился тумблер посреди телефонного звонка.

Мои брови хмурятся, когда я смотрю на него в дверях.

— Что...

Мои слова замирают, когда он засовывает руку за спину и внезапно вытаскивает её обратно.

Держа пистолет.

Мое лицо бледнеет, прежде чем я понимаю, что он держит его за ствол.

— Иди со мной.

Я напрягаюсь, сглатываю и скептически выгибаю бровь.

— И куда мы идем?

— Со мной.

Он выходит из комнаты. Я секунду кусаю губу, затем откладываю книгу, встаю и следую за его шагами через роскошный дом к боковой двери. Снаружи я догоняю его, пряча улыбку, когда он бросает взгляд направо и обнаруживает, что я внезапно иду с ним в ногу.

Мы направляемся в лес, следуя по маленькой тропинке, пока не добираемся до поляны, которую я видела лишь мельком.

Когда за мной гнались.

Жар хлещет в мое нутро.

Мы останавливаемся рядом с поленницей дров, обрубком для рубки, испещренным следами от топора. На другой стороне поляны среднего размера стоит стена сложенных дров, а на ней, повернутые к нам, висят мишени. Кристоф поворачивается ко мне, и я дрожу, когда он снова поднимает пистолет.

— Тебе нужно знать, как им пользоваться.

Я хмурюсь.

— Зачем?

— Потому что мир — опасное место.

Мои губы кривятся в полуусмешку. — Но, разве я не вечная пленница? Просто играю с тобой в эти больные игры?

Он тонко улыбается.

— Аа, да. Те больные игры, от которых ты мокнешь настолько, что влага капает по твоим красивым бедрам.

Желание пронзает меня, мое лицо пылает жаром.

— Ты об этих играх, принцесса?

Я киплю под его усмешкой, краснея.

— Та женщина, которая была здесь, которую ты видела той ночью. В следующий раз...

Он поднимает руку, и мои глаза расширяются, когда я понимаю, что он протягивает мне пистолет, прикладом вперед. Я колеблюсь, но он кивает. И медленно я протягиваю руку и обхватываю пальцами тяжелый металл.

Я знаю, что стреляла раньше. Или мне кажется, что стреляла, когда была ребенком и мой дед Казимир позволял мне ходить с ним на охоту. Но это было очень давно.

Я беру у него пистолет, поднимая и взвешивая вес, когда его рука падает. И затем внезапно мы оба осознаем смену власти.

У меня в руке пистолет.

Если бы я захотела, это мог бы быть и был бы мой выход. Мой побег. Я могла бы держать его на расстоянии, пока доберусь до лодки в лодочном сарае и пересеку озеро.

Я могла бы застрелить его.

Секунды тикают, воздух вокруг нас такой же неподвижный и тяжелый, как пистолет в моей руке.

Кристоф прочищает горло, глядя на меня.

— Мишень там.

Я дрожу, чары разбиваются. Я поворачиваюсь, стряхивая остатки, и смотрю на мишени через поляну.

— Держи его обеими руками... вот так.

Моя вторая рука поднялась, чтобы помочь удерживать вес, стабилизируя пистолет.

— Твои руки должны быть твердыми, но не зафиксированными. Отдачи немного, но она будет, и ты должна быть к этому готова. А теперь стой... Ровно.

Мои ноги переходят в широкую, неровную стойку как раз перед тем, как он говорит мне это.

— Хорошо, — тихо рычит он. — Очень хорошо. Ты стреляла раньше?

Я качаю головой.

— Не особо. Всего несколько раз с дедушкой, когда была ребенком.

Он медленно кивает, его глаза следят за моей стойкой.

— Смотри сквозь мишень. За неё. Наведи прицел туда, куда хочешь выстрелить. Вот так.

Я дрожу от жара, когда он заходит за меня, прижимаясь своим телом к моему. Его руки скользят по моим рукам, снимая с предохранителя и поднимая пистолет вместе со мной; поднося его на линию с моими глазами.

Боже, как же мне нравится, как он пахнет. Как он ощущается.

Когда он отстраняется, я хмурюсь от отсутствия, которое приходит с этим.

— А теперь сделаем несколько выстрелов.

Он надевает мне на голову тяжелые шумоподавляющие наушники. Я выдыхаю, глядя через прицел, за мишень.

— Не беспокойся о точности. Я просто хочу, чтобы ты могла навести на что-то и нанести урон, если понадобится...

Я нажимаю на спуск. Пистолет взрывается в моей руке; раз, два, а затем третий раз в быстрой последовательности.

Лес внезапно замолкает после оглушительного грохота. Я опускаю пистолет, мой большой палец машинально щелкает предохранитель, прежде чем я моргаю, словно внезапно осознав, что только что сделала. Я кружусь и вижу Кристофа в нескольких футах от меня, его брови нахмурены, а руки прижаты к ушам.

Я морщусь, снимая наушники.

— Блядь, извини, я не хотела...

Я хмурюсь. Он не смотрит на меня. Он смотрит мимо меня. Мои брови хмурятся, когда я поворачиваюсь, чтобы проследить за его взглядом, и затем напрягаюсь.

На секунду я предполагаю, что, очевидно, полностью промахнулась по мишени, отправив пули в деревья за ней. Пока я не фокусируюсь, глаза сужаются, а сердце пропускает удар.

Какого. Черта.

Весь желтый центр мишени выбит. Крошечная, может быть, двухдюймовая «яблочко» полностью отсутствует.

Мой рот открывается, брови взлетают вверх.

— Святые черти! — визжу я, кружась к нему с огромной улыбкой. — Это было потрясающе!

Кристоф смотрит на меня, нахмурив бровь.

— Ты издеваешься надо мной?

Я хмурюсь. — Что? Нет?

— Сделай это снова, вот здесь.

Он тянет меня за локоть на два фута, так что теперь я смотрю на мишень, висящую на поленнице рядом с первой. Я жду, затем оглядываюсь, как будто ожидая, что он снова поставит меня на место. Он просто качает головой.

— Сама.

Я пожимаю плечами. Ладно, видимо, сегодня мы учимся в ускоренном режиме. Я принимаю стойку, надеваю наушники, переставляю ноги, поднимаю пистолет и щелкаю предохранителем. Я смотрю вдоль пистолета, за мишень. И нажимаю на спуск, всего один раз.

Выстрел гремит по лесу, эхом разносясь и снова разгоняя птиц. На этот раз, когда я ставлю пистолет на предохранитель и снимаю наушники, моя челюсть снова отвисает.

В желтом пятне — дыра.

— Где ты научилась так стрелять?

Я поворачиваюсь, глядя на него в замешательстве.

— Я... нигде?

— Да, научилась.

Я хмурюсь.

— Нет, не научилась. Думаю, я бы это запомнила. Везение новичка?

Он протягивает руку и выхватывает пистолет из моей руки.

— Есть везение новичка, а есть вероятность один к миллиарду. Одно «яблочко» было бы везением. Четыре — маловероятно.

— Ну да, — я жестикулирую в сторону мишеней и снова пожимаю плечами. — Я не знаю, что тебе сказать.

— Как насчет правды.

Я хмурюсь глядя на него.

— Это и есть правда. Я стреляла из пистолета раза четыре до этого.

— Значит, ты вундеркинд. Вот и всё?

Я закатываю глаза и затем сверлю его взглядом.

— Ладно, пошел ты.

— Скажи мне.

— Я не знаю, блять, хорошо?! Но если ты так расстроился, потому что хотел впечатлить меня или что-то в это роде, а оказалось, что я лучше стреляю, чем...

Я кричу, вздрагивая и затыкая уши, когда он поднимает пистолет, глядя прямо на меня, и делает три выстрела подряд.

Все три мишени падают на землю.

Он только что перебил крошечные проволочки, которые держали их на поленнице.

Не глядя.

Я дрожу, глядя на него. И он смотрит в ответ, когда вынимает магазин, вставляет другой, взводит пистолет и протягивает его мне.

— Снова.

Тринадцать лет назад; 22 года:

Гидравлическое шипение доносится из машины без предупреждения. А затем внезапно диск для стендовой стрельбы взлетает в небо над озером.

Но на этот раз я готова.

Стоя на краю пирса у лодочного сарая, я разворачиваюсь, наводя глаза и ствол винтовки в небо.

Стреляй.

Мой палец нажимает на спуск, и винтовка отдает в плечо. Глиняная тарелка разлетается в пыль и осколки, которые разносятся по ветру и озеру.

Я уже собираюсь самодовольно оглянуться на него, когда слышу, как машина снова клацает... а затем сразу же второй раз.

Дерьмо.

Я делаю вдох, снова кружусь, чтобы проследить за первым диском, который вижу. Мой палец нажимает, он испаряется, но я уже разворачиваюсь, чтобы проследить за вторым. Он летит, летит... вот-вот упадет и потеряется в серых тонах воды.

Спусковой крючок нажат.

Диск номер два разлетается в пыль над неподвижной поверхностью озера.

На этот раз я позволяю себе эту самодовольную усмешку.

— Это было впечатляюще.

Я все еще улыбаюсь, когда поворачиваюсь и вижу, как он опирается на один из свай пирса рядом с машиной для метания тарелок. Он в джинсах и футболке, его татуировки перекатываются на руках, скрещенных на груди.

— Да?

Он кивает.

— Ну, оставайся, и, может быть, я научу тебя кое-каким приемам.

Кристоф усмехается.

— Не зазнавайся.

Но это трудно. За неделю тренировок по стрельбе с того первого раза на поляне я становлюсь лучше. Действительно, очень хороша, если честно. Аж жутко.

На самом деле я становлюсь лучше во многих вещах. В беге от него. В уклонении, когда он выскакивает из деревьев. В смене тактики, чтобы сохранять интерес, когда я «сбегаю» из дома.

В поцелуях с ним.

В достижении оргазма.

В том, чтобы он кончал.

Мое лицо пылает жаром, когда я отворачиваюсь, чтобы поставить винтовку на предохранитель. Я все еще не совсем знаю или понимаю, что это за игры или вся эта моя новая реальность, от которых мое сердце колотится, а кожа покалывает.

Но я готова продолжать, чтобы выяснить.

День клонится к вечеру. Кристоф берет винтовку, засовывает ее в чехол и взваливает на плечо. Он поднимает сумку с дополнительными дисками, и мы поворачиваем и идем по пирсу обратно к берегу.

На полпути от берега к дому сумка выскальзывает у него из рук, и три глиняных диска вываливаются.

— Я возьму.

Я подхожу, нагибаясь, чтобы подобрать их. Когда я встаю, я дрожу, мое лицо нагревается, когда я понимаю, что он смотрит прямо на меня.

На мою грудь.

Я сглатываю, бросая взгляд вниз и видя, что мое кольцо-ожерелье выпало из рубашки. Вскоре после того, как я сюда попала, я сняла его и положила в один из ящиков прикроватной тумбочки в своей комнате. Я боялась потерять его, когда он гонялся за мной, или зацепиться за ветку и задушить себя. Но недавно я снова стала его носить, под рубашкой.

Я не то чтобы «скучаю по своей старой жизни» или что-то в этом роде. Но так как мой гардероб состоит в основном из его старых вещей, без макияжа и, по сути, с одной-двумя резинками для волос, я почувствовала желание «принарядиться», даже если это всего лишь ожерелье.

То самое, на которое Кристоф сейчас смотрит застывшими глазами, так же, как в тот день, когда забрал меня.

Я сглатываю, закусывая губу.

— Что?

Его ледяные глаза поднимаются к моим.

— Где ты взяла это кольцо?

— А что?

— Оно похоже на то, которое когда-то носила одна моя знакомая.

Мои брови хмурятся.

— Извини, ты меня обвиняешь в краже?

Он криво улыбается, забирая у меня глиняные диски.

— Нет, мне просто любопытно.

Я сжимаю губы.

— Я получила его, когда мне было шестнадцать, сразу после аварии в летнем лагере.

Его глаза впиваются в меня, пронзительно любопытствуя, заставляя меня слегка дрожать.

— Интересно, — задумчиво произносит он. — Летний лагерь.

— Э, да?

— Какой летний лагерь?

Я хмурюсь. — Я... не знаю? Обычный летний лагерь? Я не очень много о нем помню из-за аварии.

— Что за авария?

Холодное чувство, которое всегда ползет по моему позвоночнику, когда я пытаюсь воспроизвести тот день, возвращается с покалыванием. Я пожимаю плечами.

— Я не очень хорошо все помню. Но мне говорили, что это была лодка. Я упала в воду, и что-то удерживало меня под водой, и я чуть не утонула.

Он медленно кивает, снимая чехол с винтовкой с плеча и ставя его вместе с сумкой дисков на землю, прежде чем повернуться ко мне.

— Тот самый летний лагерь, где ты научилась стрелять и выходить из захвата?

Мой лоб хмурится.

— Что...

Без предупреждения он внезапно бросается прямо на меня, его кулак стремительно летит к моему лицу.

Все происходит на автопилоте. Я уклоняюсь влево, кручусь, хватаю его за запястье и тяну, протаскивая его через его же удар, когда мое бедро выскакивает, чтобы подсечь его. Кристоф хмыкает, принимая удар, но затем перекатывается. Он падает на землю, затем вскакивает и поворачивается ко мне.

— Какого хрена!? — кричу я, отступая от него. Мое лицо бледнеет, мои нервы кричат от страха при внезапной вспышке насилия.

Но он не наступает на меня. Он просто смотрит на меня с любопытством, скрещивая руки на груди.

— Ты, блять, ненормальный?!

Он, блять, усмехается.

— И тебя учили джиу-джитсу в летнем лагере для богатых девочек?

Я хмурюсь глядя на него.

— Нет?

Его усмешка исчезает.

— Тогда какого хрена ты умеешь драться?

Я сверлю его взглядом.

— Я не дралась. Ты попытался ударить меня, а я не хотела, чтобы меня ударили.

— И этот прием просто... пришел к тебе.

Я сглатываю, качая головой. — Я... я не знаю.

— Сделай это снова.

— Что? Нет, я не...

Я визжу, когда он бросается на меня с поднятыми кулаками. На этот раз я выбрасываю предплечье вперед, блокируя его удар сверху, прежде чем моя нога вылетает вперед, как будто я каратистка или что-то в этом роде. Он блокирует, но я уже бросаюсь вперед, летят колени и локти, когда я врезаюсь в него.

Мы оба падаем на землю; я сверху, его бровь удивленно приподнята. Я задыхаюсь, когда он переносит вес, переворачивая нас и внезапно прижимая меня к земле своим телом, пока я извиваюсь и колочу. Мои ноги обхватывают его, мое тело кричит от смеси адреналина, страха, замешательства и запретного жара от того, как мы тремся друг о друга.

Кристоф усмехается и ослабляет хватку. Он начинает вставать с меня, когда я внезапно контратакую. Мое колено врезается ему в живот, заставляя его зарычать, когда я отталкиваю его, делаю кувырок назад и вскакиваю на ноги.

Воздух замирает, когда мы смотрим друг на друга, в нескольких шагах друг от друга; то же самое кружащееся, огненное сочетание агрессии и похоти воспламеняется во мне.

— Снова.

На этот раз мы бросаемся друг на друга одновременно. Я резко сгибаюсь в сторону, уклоняясь от серьезного удара, прежде чем мое колено врезается ему в солнечное сплетение. Он шипит от боли, но моя победа рушится, когда его предплечье врезается в меня, отбрасывая назад. Я кружусь, уклоняясь от его следующего удара, прежде чем с яростью и точностью, которая пугает меня до чертиков, выбрасываю кулак вперед.

Он попадает, Кристоф хмыкает, отворачиваясь и отступая. Я отскакиваю от него, задыхаясь, чувствуя, как мой пульс ревет в ушах, а пот пленкой покрывает спину.

Он смотрит на меня, и я резко вздыхаю, когда вижу кровь, стекающую из уголка его рта. Я дрожу, страх нарастает во мне.

— О Боже, мне так жаль, — задыхаюсь я. — Я не хотела...

— Да, хотела.

Он наклоняется, и я краснею, когда он стаскивает с себя футболку, обнажая свое мускулистое, острое, красивое тело — одни мышцы, желобки и татуировки. Я тяжело сглатываю, когда он отбрасывает ее в сторону и снова смотрит мне в глаза. Он переставляет ноги в некую бойцовскую стойку и поднимает кулаки, будто мы в фильме кунг-фу.

— Подожди, что...

— Снова.

Он идет на меня, и на этот раз какая-то другая версия меня берет верх. Я уклоняюсь, блокируя его первую атаку своей собственной. Мое предплечье отбивает один его удар в сторону, но затем я задыхаюсь, когда его нога выбивает мои из-под меня.

Я падаю на траву, ворот моей футболки цепляется за его руку в захвате или что-то в этом роде и громко рвется, когда я падаю. Он бросается, но я в последнюю секунду откатываюсь в сторону и вскакиваю на ноги с ловкостью, которая удивляет меня.

Я смотрю вниз, краснея, когда понимаю, что моя футболка наполовину разорвана — прямо спереди, между грудями, почти до пупка. Но нет времени переживать об этом.

Он снова идет на меня, и мы сталкиваемся вместе, сцепляясь, прежде чем мои ноги подсекают его. Мы падаем на землю, задыхаясь, тела извиваются друг о друга, пока мы возимся.

И тремся.

И запутываемся друг в друге.

Пока внезапно мы оба не перестаем двигаться. Мы задыхаемся, его рот в дюйме от моего, когда он прижимает меня к траве. Я шиплю, выгибая тело, как будто хочу сбросить его, но он не двигается. Он просто сильнее вдавливается в меня, воспламеняя жар внутри меня, когда его бедра трутся о мои.

Мои бедра раздвигаются и обхватывают его мускулистую талию. Я колочу руками, но он скрежещет зубами и снова прижимает их, фиксируя мои запястья по бокам, когда нависает надо мной.

Мой пульс грохочет в ушах. Все мое тело трепещет, трясется и покалывает от жара, похоти и энергии. И я дрожу, когда его глаза встречаются с моими, врезаясь в меня.

А затем внезапно он целует меня.

Это наказывающий, жестокий поцелуй. Поцелуй, который въедается в мою душу и оставляет синяки на губах. Поцелуй, который охватывает меня огненной бурей, грозящей утопить меня в пламени.

Он держит меня крепко прижатой к земле, пока его губы требуют, чтобы мои открылись. Его язык ныряет внутрь, захватывая мой, пока я извиваюсь под ним и хнычу в его губы. Жар его голой кожи и перекатывающихся мышц прижигает мою, когда футболка разорвана в стороны. И я чувствую, как мои соски ноют и твердеют, когда они трутся о его грудь.

Он отстраняется, и мы оба замираем. Оба пульсируем от жара и нужды. Оба прижаты друг к другу. Оба осознаем, что в этот самый момент мы на распутье.

Он доводил меня до оргазма десятки раз, и наоборот. Но дальше этого не заходило. Во всех наших развратных погонях, во всех наших извращенных, больных играх, где он ловит меня и прижимает к земле, чтобы взять то, чего мы оба хотим, чтобы он взял, он не трахал меня.

Никто не трахал.

Я дрожу, чувствуя, как пульсирующий, толстый, огромный выступ его члена напрягается в его джинсах; пульсирует у моего нутра сквозь мои свободные шорты. А затем внезапно он снова прижимается своим ртом к моему, и это похоже на то, что стены наконец рухнули.

Распутье смели.

Нет пути назад.

Я задыхаюсь, давлюсь стонами, когда его рот скользит по моему подбородку и челюсти. Его губы и зубы пируют на моей шее, заставляя меня вскрикивать, когда он кусает, оставляя следы, когда спускается ниже. Его большие руки держат мои прижатыми по бокам, пока он опускает влажное тепло своего рта ниже, на мою грудь. Он стонет, когда берет сосок в рот, кусая достаточно сильно, чтобы я взвизгнула, когда моя спина с готовностью выгибается.

Затем он опускается ниже: не останавливаясь. Не уступая. Не колеблясь в своей охоте обладать мной.

Его пальцы скользят в мои шорты и стаскивают их с моих ног. Я дрожу, скуля, когда он сталкивает их с моих ступней, а затем хватает меня за заднюю часть бедер. Жар заливает мое лицо, когда он толкает мои колени назад, развратно раскрывая меня для своего свирепого, голодного взгляда, прежде чем внезапно ныряет между моих бедер.

О, Господи, блять...

Его рот — рай на моей щели. Он стонет в меня, погружая свой язык глубоко между моих губ, когда я визжу от удовольствия. Мои руки, теперь свободные, падают, чтобы запутаться в его волосах — цепляясь за него отчаянно, пока он языком ласкает мою киску.

Он проводит кончиком вверх по моему клитору, засасывая пульсирующий бугорок между губами, пока его язык кружит над ним. Я кричу, моя спина выгибается, а тело содрогается, когда он вырывает удовольствие из меня. Он тянется вверх, заставляя меня задыхаться, когда хватает остатки моей разорванной футболки и срывает ее. Она падает с моего тела, когда его рука поднимается выше, чтобы сжать мою грудь.

Два его пальца погружаются в меня, заставляя меня стонать и извиваться, когда они изгибаются у того места внутри. Его рот гудит на моем клиторе — посасывая, облизывая, дразня — пока он проводит пальцем внутрь и наружу.

Мой рот открывается, глаза закатываются, когда моя спина выгибается на траве. И внезапно я взрываюсь на его языке.

Мгновенно он взбирается по моему телу между моих ног.

Его джинсов уже нет. Его голая кожа скользит по моей, и я задыхаюсь от стона, когда чувствую, как низ его голого, толстого, каменно-твердого члена трется о мою мокрую киску. Его рот прижимается к моему, захватывая его, когда его язык сражается с моим.

И я отпускаю всё, что когда-либо сдерживало меня.

Мои ноги обхватывают его мускулистые бедра. Я чувствую, как его опухшая головка члена скользит по моему наэлектризованному клитору, проталкиваясь между моих губ.

А затем внезапно он врывается внутрь меня.

Каждый нерв в моем теле взрывается. Каждый дюйм моей кожи дрожит и пульсирует. Морщась от боли, когда его огромный размер погружается в меня, и я кричу, когда мои ногти впиваются ему в спину. Я зарываю лицо в его плечо, кусая достаточно сильно, чтобы он зарычал, когда его толстый член дергается внутри меня.

— Этого ты ждала, принцесса? — темно рычит он мне в ухо.

Он отводит бедра назад, и мой лоб морщится от удовольствия, когда укол боли превращается в экстаз.

— Чтобы за тобой гнались, поймали и прижали к земле. Чтобы тебя трахали.

Он вколачивается в меня, сильно. Прилив боли и удовольствия опьяняет меня, нарастая внутри, когда я с готовностью стону. Его член снова выскальзывает, только чтобы погрузиться до основания. Его руки скользят по моему телу, грубо играя с моими сосками и посылая разряды удовольствия, пульсирующие во мне. Его сильные пальцы скользят выше, чтобы обхватить мое горло, и мое нутро сжимается от потребности.

В большем.

В том, чтобы он делал именно это — прижимал меня, доминировал и трахал меня.

Он снова врезается в меня, его рука сжимается крепче вокруг моей шеи. Мои ногти скребут по его спине, мои пятки впиваются ему в ягодицы, когда он погружает член глубоко внутрь.

— Умоляй меня трахнуть тебя, — темно хрипит он мне в ухо. — Умоляй о моем члене.

— Пожалуйста... — скулю я.

— Ты можешь лучше.

— Пожалуйста! — кричу я, сладкая агония экстаза кружится во мне, как наркотик. — Пожалуйста, трахни меня!

— Больше.

— Пожалуйста! Пожалуйста, я хочу твой член...!

Я взвизгиваю, когда он входит в меня, потирая мой клитор, прежде чем вытащить, только чтобы сделать это снова. А затем снова. Его зубы сжимаются на моей мочке уха, пока его свободная рука сжимает мой сосок, зажигая что-то темное и извращенное внутри меня.

Что-то, что пожирает эту смесь боли, удовольствия, подчинения и силы.

Его рот скользит к моей шее, покусывая кожу там, где его рука не сжимает меня. Его член врезается в меня, трахая сильно и глубоко, пока мое тело трепещет и пульсирует вокруг него. Я чувствую, как моя влага покрывает его и капает по моим бедрам, когда его рот поднимается, чтобы наконец завладеть моим ртом.

Я цепляюсь за него, потерянная во всем этом и утопая в экстазе. Моя спина выгибается от земли, мои бедра подгоняют его, когда он снова и снова вонзает свой член в меня. Его рука сжимает мое горло, другая скользит под меня, чтобы собственнически схватить мою задницу, притягивая меня к нему, когда мы трется друг о друга.

Мир начинает расплываться, и я начинаю разбиваться.

— Умоляй меня позволить тебе кончить, — глубоко рычит он у моего уха. — Умоляй дать тебе то, что тебе нужно.

Я вскрикиваю, когда мое тело начинает извиваться и сжиматься.

— Пожалуйста, позволь мне кончить! — задыхаюсь я, когда он раскачивается во мне. Его рука сжимает мое бедро, большой палец тянется, чтобы погладить мой клитор. Хватка на моем горле усиливается, и внезапно я знаю только белый жар и ослепительный свет.

Я громко кричу, все мое тело спазмирует и дергается на земле, когда оргазм взрывается глубоко в моем нутре. Мои ногти глубоко впиваются в его кожу, его мышцы сжимаются и перекатываются рядом со мной, когда он погружает свой член так глубоко, как только может. Он стонет, его член набухает еще сильнее, а затем внезапно я чувствую это.

Я чувствую, как он кончает вместе со мной.

Его сперма изливается в меня, когда я цепляюсь за него, потерянная и парящая в пространстве, пока кульминация дразнит каждую часть моего тела. Его рот прижимается к моему, когда я держусь крепко.

Я плыву.

И я не уверена, что хочу, чтобы меня когда-нибудь нашли.

Кто-то кричит.

Я вздрагиваю, резко оборачиваясь, чтобы попытаться увидеть. Но что-то останавливает меня. Что-то держит меня, придавливая вниз, пока мои руки не касаются воды. Меня пробирает дрожь, я пытаюсь отдёрнуть их, но сила давит на меня, утопляя мои руки всё глубже и глубже.

Леденящий холод воды впивается иголками в мою кожу, посылая усики тремора, ползущие вверх к плечам. Я сопротивляюсь, снова и снова пытаясь отстраниться. Но оно не позволяет мне.

Вес. Сила. Что-то холодное и безразличное; недвижимое и непреклонное.

Вода неистово бьётся вокруг меня, закручиваясь в водоворот. Я задыхаюсь от брызг и волн, когда они вздымаются, чтобы обрушиться на меня, внезапно засасывая меня глубже, пока моё лицо не зависает в дюйме от рябящей поверхности.

А затем я ухожу под воду.

Я беззвучно кричу, воздух выходит из моих лёгких, чтобы пузырьками разойтись мимо моих широких, полных ужаса глаз. Страх стекает вниз по моему горлу, наполняя лёгкие.

Я этого не хочу. Пожалуйста. Я этого не хочу.

Но сила не слушает. Или ей всё равно. Сила просто толкает меня сильнее, принуждая вниз. Загоняя меня под воду.

Мои руки касаются холодной, липкой кожи. Я кричу в тёмную холодную воду, когда мои пальцы обхватывают горло, вибрирующее от хриплого, умоляющего, безмолвного крика о помощи.

Свет меркнет. Злобная сила требует. Вода очищается, пока внезапно прямо передо мной не оказываются холодные, полные ужаса глаза.

Мои глаза, умоляющие меня не топить их. Молящие меня отпустить.

Но я не могу. Тёмная тяжесть не позволяет мне.

Мои глаза вылезают из орбит, моё собственное лицо искажается и кричит в агонии, как вдруг всё останавливается.

Я замираю.

Свет гаснет в моих глазах.

И я кричу.

— Такого рода вещи требуют времени, Кристоф.

Мои глаза сужаются. Меня и раньше водили за нос. Частные клиенты в те дни, когда я был чудовищем, например. Клиенты, которые по какой-то ошеломляющей причине думали, что будет нормально, если они просто не заплатят самому демону, которого наняли уничтожить их врагов.

И это попахивает фигнёй.

— У тебя были недели, Яна, — шиплю я, в мой голос проскальзывает опасная нотка. — У тебя есть доказательства. Дай мне мою грёбаную информацию.

Она тяжело вздыхает, небрежно. Это не глупость заставляет её игнорировать предупреждающий оттенок моего тона — она не идиотка. Что означает, что это высокомерие, которое столь же опасно.

— Кристоф, я говорила тебе, я работаю над этим. Скоро у тебя будет местонахождение останков Никиты, я обещаю.

— Твои обещания для меня ничего не значат.

Моя рука крепче сжимает телефон.

— Не заставляй меня идти выше твоей головы и обратиться к Мику по этому поводу.

Я слышу резкий вздох с её стороны. Ей не нужно знать, что я технически уже зашёл выше её головы. Но мне нравится, что это, кажется, её болевая точка.

— Дай мне две недели.

— На кой хрен тебе нужно две…

— Потому что у меня этого нет, понятно?

Угроза ей Михаилом сбила её с её маленького высокого коня. В некотором смысле, я понимаю это. Я привык понимать ту власть, которую он имеет над людьми. Я могу ненавидеть его, и он может быть социопатическим садистом. Но он умеет использовать людей. Это была его жизненная карьера — использовать и лепить людей под свои нужды и цели, и он, блядь, хорош в этом.

Яна — его собственная племянница, ради Христа, не говоря уже о его правой руке. И даже она напугана его возмездием.

— Михаил?

Она молчит мгновение.

— Клянусь Богом, Яна, я пойду к нему…

— Пожалуйста, — мрачно бормочет она. — Пожалуйста, просто позволь мне все уладить, Кристоф. Я дам тебе то, что ты хочешь, хорошо?

— У тебя две недели, пока я не закончил играть в игры.

Я вешаю трубку с хмурым видом, глядя на медленно садящееся солнце над водой. Медленно улыбка расползается по моему лицу, когда я наблюдаю за одинокой фигурой, грациозно плавающей взад-вперёд параллельно берегу, примерно в десяти метрах.

Татьяна.

Которая, как мне известно, плавает голой.

Мне хотелось бы приписать себе заслугу того, что она перешла от нелюбви к ваннам или плаванию к внезапной любви к озеру. Но кто знает.

В сотый раз на этой неделе я делаю пометку, что было бы неплохо на самом деле купить ей немного одежды, если она собирается оставаться здесь... на неопределённый срок, полагаю.

Эта мысль немедленно сменяется другой — также в сотый раз на этой неделе: какого хрена я буду покупать вещи, которые будут закрывать её от моих глаз?

Я закипаю в кресле на берегу, скрипя зубами и чувствуя, как мой пульс гудит, когда я смотрю на неё.

Я знал наркоманов. В моей юности, где и когда я вырос? Все знали наркомана. Чёрт, в те времена у большинства людей кто-то в семье был таким, когда героин опустошал трущобы Ливерпуля.

На протяжении многих лет я видел, как люди делают ужасные, низкие вещи ради своей дозы. Ради того кайфа, которого они жаждут. Ради ещё одной выпивки.

Я официально один из них. И мой наркотик — Татьяна.

Аромат её кожи. То, как движутся её мышцы, перекатываясь под моими пальцами. Огненно-рыжий цвет её волос, который соответствует тому непокорному пламени, бушующему в её сердце и душе. Зеленовато-карий цвет её глаз, с золотистыми крапинками.

Как она стонет. Как она кричит. Как она держит меня в тонусе.

Вкус её киски. Грёбаный Христос, ее вкус. Я мог бы жить питаясь только им. Я мог бы просто остаться прямо там, между её бёдер, проводя своим языком по ней днями, неделями; вечность.

Это никогда не было частью плана.

Очевидно, что это не план с участием Яны, Михаила и всех их махинаций с семьёй Братвы Балагулы. Но я также имею в виду и не тот план, который был у меня для своей жизни. И теперь я не уверен, что это значит.

В определённый момент мне нужно будет вернуться в мою реальность. В определённый момент потребность Бориса в моей работе на него перевесит его скрытый под поверхностью страх сказать мне, чтобы я вернулся к работе.

В определённый момент мне нужно будет выйти из фантазии, которую мы здесь создали.

Но этот момент не сегодня.

Я встаю, бросаю телефон, а затем рубашку, а следом и джинсы на садовый стул. Затем поворачиваюсь, бегу к берегу и скрытно ныряю в воду.

Она не знает, что я там, пока я не хватаю её сзади. Её крик посылает всплеск сквозь мои вены. Её тело, извивающееся в моих руках, и скулящий вздох, когда она понимает, что это я, делают мой член твёрдым, как камень, за секунды.

Её стоны, когда я закидываю её ноги себе на талию и вонзаюсь в неё, — всё, что мне нужно слышать.

Двенадцать с половиной лет назад; возраст 22 года:

— Всё там.

Я перехватываю два огромных чёрных чемодана из рук Марко, разворачиваюсь и шагаю к открытому багажнику своего «Рейндж Ровера».

— Всё достал?

Он усмехается.

— До мельчайших подробностей.

— Спасибо.

Марко вздыхает.

— Слушай, брат, ты собираешься ввести меня в курс дела или нет?

— Нет.

Я закрываю багажник с щелчком, поворачиваюсь и пожимаю плечами.

Эта встреча готовилась целую неделю. И сейчас, пока Татьяна потеряна в книге в доме, я переправился на лодке на берег и приехал встретиться с Марко за товаром.

Покупка одежды слегка ниже его квалификации. Но мне нужен был тот, кому я могу доверять. Не могу же я попросить кого-то из своих подчинённых в структуре Цавакова купить для меня целый гардероб женской одежды, не вызвав лишних вопросов.

Он смотрит на меня, качая головой.

— Понял. То есть ты сейчас просто увлекаешься исследованием своей женской стороны. Так, что ли?

— Я очень ценю, что ты сделал это, друг мой.

Я могу многое рассказать Марко. Но это не из их числа. Дело не в том, что я ему не доверяю — я доверяю, безоговорочно. Просто слишком многое может пойти не так.

Внешний мир не может знать, что Татьяна Фэрист жива и находится у меня дома на острове.

Находится со мной.

Спит со мной.

Сплетается со мной в постели.

— Ладно, брат. Что ж, развлекайся там со своим переодеванием.

Я закатываю глаза, усмехаясь, и поворачиваюсь, чтобы запрыгнуть обратно в машину.

— То есть, если только это не для той девушки, которая живёт у тебя в доме.

Я замираю.

— Крис, ты же заставлял меня осматривать всё озеро на предмет чужаков с обрыва с зум-объективом.

Я холодно смотрю на него.

— Что именно ты видел?

Он вздыхает.

— Я видел цыпу, которая у тебя там живёт, или чем она там занимается. Кто бы она ни была.

Я цокаю языком.

— Она никто.

— Просто интрижка? — Он усмехается.

— Всё не так.

Он приподнимает бровь, кивая, словно ни капли мне не верит.

— Понял, понял.

Я снова начинаю отворачиваться.

— Значит, ты не против, что я продолжал смотреть, когда она переодевалась.

Перед глазами всё краснеет.

— И я имею в виду, чёрт, брат. Какие же у нее классные сиськи...

Во мне поднимается волна первобытной ярости, я резко разворачиваюсь к нему. С рычанием хватаю его за воротник и толкаю спиной к внедорожнику.

Марко усмехается.

— Я пошутил, кстати.

— В какой, блядь, части?

Он вздыхает.

— Расслабься, Крис. Я не видел твою девушку голой.

— Она не...

— Да-да. Никто, правильно? — Он пожимает плечами. — Просто девушка, из-за которой хочется разбить лицо одному из твоих старейших, лучших друзей, когда он упоминает её сиськи?

Ярость угасает. Но мои руки всё ещё сжимают его воротник.

— Лучше бы ты...

— Уже забыл, как она вообще выглядит. — Он смотрит на меня. — Не первый раз замужем, Крис.

Мои руки отпускают его воротник.

— Извини, — бормочу я себе под нос.

— Нечего извиняться за дерьмо, мужик.

Он усмехается, когда я отступаю.

— Что ж, я позволю тебе вернуться к твоей никто. Знаешь, к той самой, на которую ты только что спустил двадцать тысяч на нижнее бельё. Если только это правда не для тебя.

Я закатываю глаза, разворачиваюсь и открываю дверцу внедорожника.

— Скоро свяжусь. И спасибо, Марко. Я в долгу.

— Запишу на твой счёт.

— Я мог тебя, блядь, убить, Принц.

Оливер усмехается, пожимая плечами, когда мы заходим через парадную дверь обратно в дом.

— Я думал, сделаю тебе сюрприз.

Миссия выполнена. Господи.

— Тебе следовало позвонить.

— Это был бы уже не сюрприз, не так ли?

Я закатываю глаза, когда мы проходим через дом в мой кабинет. Десять минут назад я лениво водил языком по сладкой маленькой киске Татьяны. А сейчас прошла минута с тех пор, как я чуть не снёс голову своему другу, когда он решил посадить свой вертолёт на моём острове и выпрыгнуть из него, как грёбаный идиот.

Оливер — не угроза, очевидно. Но даже он не может знать, что она здесь. Слишком много волн может разойтись от этого. Слишком много людей, которые слишком сильно хотят узнать, что Татьяна жива.

Дело не в том, что я не рад видеть своего старого друга. Но сейчас далеко не идеальное время для визита.

В своём кабинете я поворачиваюсь и опираюсь на стол, глядя на него.

— Как ты узнал, что я здесь?

Оливер вздыхает, запуская руку в свои стильные светлые волосы. Как бы я ни был сейчас раздражён на него, я делаю мысленную пометку позже выяснить, где он взял свой безупречный тёмно-синий костюм.

— Ты не вспомнил, да?

Я хмурюсь.

— Что именно?

— Дату, Кристоф.

Моё лицо хмурится сильнее, я думаю. И тут меня осеняет, и я морщусь, понимая, что действительно забыл.

Сегодня пятая годовщина смерти нашего хорошего друга Томаса — лидера Лордс- колледжа, королей и злодеев.

— Блядь.

— Налить, или ты сам?

Я киваю, разворачиваясь, и, не отвечая, подхожу к бару. Я наливаю нам по тяжёлому стакану скотча — любимого бренда Томаса, который я всё ещё держу в доме спустя все эти годы. Оливер берёт свой стакан из моей руки, и мы торжественно чокаемся.

— За Томаса, — тихо бурчит он. — Лучшего из нас.

— Не спорю.

Мы пьём молча, но быстро. Когда стаканы пустеют, я наливаю нам ещё по одной, прежде чем мы отходим обратно к диванам и садимся напротив друг друга.

— Наконец-то получил лицензию пилота, я вижу.

— Мне надоело, что те, кого я нанимал, летают так медленно.

Я усмехаюсь, качая головой.

— Не захотел поднять бокал за Томаса в Лондоне с Ноэлем?

Лицо Оливера мрачнеет. Я знаю, что задел нерв, но он выдержит. Когда мы все были моложе, в Лордс- колледжа, я всегда выступал барьером между этими двумя вечными соперниками.

Не стану отрицать, что мне отчасти нравится подливать масла в огонь, когда я с одним из них.

— Очень смешно, — бурчит Оливер. — И нет, Кристоф. У меня нет ни малейшего желания когда-либо чокаться с этим засранцем.

Я вздыхаю. Оба любят притворяться, будто вся эта их холодная война — односторонняя.

— Ты украл его жену, Оливер.

— Я украл его бывшую жену.

— Да, за исключением того, что именно ты превратил её в его бывшую жену.

Он тихо усмехается. Я закатываю глаза.

— Что ж, я польщён, что ты прилетел так далеко, чтобы выпить со мной.

Оливер усмехается.

— Не хочу сдувать твои нарциссические паруса, но я уже был в Стокгольме по делам.

Он отпивает свой скотч, откидываясь на диван и глядя на меня.

— Ради всего святого, выкладывай уже, Принц. Я вижу, как твои шестерёнки крутятся отсюда.

— Нечто назревает.

Я сдерживаю желание рассмеяться. Мы оба богатые, могущественные мужчины каждый по-своему. Но резкая разница в нашем происхождении иногда проявляется очевиднее. Например, когда Принц говорит такую хрень, как «нечто назревает», будто он Уинстон Черчилль или, блядь, Шерлок Холмс.

— Что именно «назревает», друг мой?

Его глаза сужаются.

— Я надеялся, что ты мне расскажешь.

В комнате воцаряется тишина. Я потягиваю свой скотч, холодно глядя на него.

— Почему бы нам не перейти к той части, где мы не ходим вокруг да около, Оливер.

Он вздыхает.

— Если ты настаиваешь. Я хочу сказать, что такие мужчины, как мы, не меняются, Кристоф.

Мои глаза сужаются.

— Я изменился.

— Отчасти да. Но изменился ли?

— Я думал, мы не будем ходить вокруг да около, — тихо бурчу я.

Он отводит взгляд.

— В тот раз, в Mandarin Oriental, когда я...

— Я думал, что мы никогда больше не будем говорить об этом.

Он поворачивается обратно и направляет на меня свой взгляд.

— Кристоф, когда-то давно я, возможно, был достаточно наивным и молодым, чтобы верить, что это как-то связано с твоей работой на Бориса Цавакова.

Я приподнимаю бровь.

— А теперь?

— А теперь я совершенно уверен, что там было гораздо больше.

— Я думаю, нам стоит вернуться к тому, чтобы пить за Томаса, Оливер, — тихо говорю я.

— Я знаю о Синдикате Призрак, Крис.

Что-то щёлкает в моей голове, но я не показываю ничего — никакого внешнего признака того, что вообще понимаю, о чём он говорит.

— К чему ты клонишь, Оливер?

Он делает тяжёлый глоток своего напитка и глубоко вздыхает.

— Татьяна Фэрист, наследница Братвы Балагула, пропала несколько недель назад. — Он пожимает плечами. — Пропала без вести и предположительно погибла во время переворота, который убил её отца.

— Я слышал слухи.

Но это я, и это тёмный, теневой мир, в котором я существую. Мне более чем любопытно, откуда, чёрт возьми, Оливер, из мира больших финансов и в основном игры по правилам, узнал об этом.

— Что ж, есть и другие слухи. Например, что она вовсе не мертва.

Я спокойно выдерживаю его взгляд.

— Следить за внутренними распрями семей Братвы, как-то вне твоей должностной инструкции по торговле акциями и поглощениям, Оливер.

Он оглядывается вокруг на роскошный дом. Затем поворачивается и встречает мой взгляд, не моргая.

— Я думаю, мы оба прекрасно знаем, сколько финансовой работы существует внутри таких организаций, как твоя, Кристоф. Или ещё более криминальной, с которой связаны такие люди, как Борис.

Он нашёл нить. Не знаю, как, но нашёл. И теперь тянет за неё в своей фирменной манере Оливера Принца.

Ему нужно прекратить тянуть.

— Какое это имеет отношение ко мне?

— Слушай, Крис, ты знаешь, что я совершаю сделки на основе общедоступной информации от таких организаций, как Братва Волкова и Кашенко. И ты знаешь, что я в прошлом имел кое-какие дела с Борисом.

— Это он сказал тебе, что я здесь?

Его губы изгибаются в уголке.

— Многое можно узнать от Бориса, если напоить его, знаешь ли.

Мои глаза сужаются.

— У тебя нет права совать нос в мои...

— Ты мой друг, Кристоф. Ты понимаешь, что это значит, да?

Я ставлю стакан и складываю пальцы домиком.

— Почему бы тебе просто не сказать то, зачем ты пришёл, Оливер.

Он качает головой.

— Небольшой личный отпуск сразу после того, как дочь Питера Фэрист, а исчезает из своего дома, предположительно погибшая?

Осторожнее, старый друг.

— На планете семь целых шесть десятых миллиарда людей, Оливер.

— Да, и только один из них — ты. — Его глаза сужаются. — И, как я уже сказал, такие мужчины, как мы, не меняются.

Наши взгляды встречаются, опасно.

— Ты один из моих самых близких друзей, Оливер.

— Да, но мы оба знаем, какие секреты ты...

— И поэтому, — рычу я размеренным тоном. — Я прошу тебя в последний раз прекратить эту линию мыслей. Сейчас.

Он продолжает смотреть на меня не моргая ещё несколько секунд. Затем вздыхает, откидывается на спинку дивана и поднимает свой бокал.

— Мои извинения. Я просто волнуюсь, что ты ввязываешься в дела, которые тебе не по зубам.

— Ты, как никто другой, должен знать, что тебе не нужно волноваться об этом, Принц.

Он криво улыбается, отпивая глоток.

— Слушай, то, что я делал в прошлом, осталось в прошлом, Оливер. Как и то, что делал ты, например, украл жену Рэнсома.

Я вздыхаю.

— Но тот факт, что ты видел... что ты видел той ночью много лет назад, не означает, что я участвую в каком-то тайном плане похитить наследницу престола Балагула и держать её в моём грёбаном доме.

Он пожимает плечами, кивая.

— Нет, ты прав. Это чистая правда, Кристоф.

Он вздыхает.

— Пожалуй, не означает.

— Спасибо.

— Однако кружевные белые шёлковые жемчужные стринги под твоим диваном вызывают более чем несколько вопросов на эту тему.

Блядь.

— Если только у тебя не появилось каких-то интересных новых хобби?

Он выдает мне свою самую ехидную, довольную ухмылку. Словно это был сокрушительный удар, после которого я должен просто сдаться и выложить ему всё как на духу.

Нет уж.

— Могу же я принимать гостей, Оливер, — говорю я тонко.

Он вздыхает, качая головой, понимая, что я не собираюсь давать ему то, что он хочет.

— В самом деле. Конечно, можешь.

Он допивает остатки скотча, затем поднимает на меня глаза.

— Она сейчас здесь?

— Мы говорим о моей гостье или о Татьяне Фэрист?

Он криво улыбается.

— О любой из них.

Мои глаза сужаются.

— Моя гостья действительно всё ещё здесь.

— Тогда я, пожалуй, уйду.

Я ничего не говорю, одним глотком допивая остатки скотча и вставая вместе с ним. На улице, на полпути между домом и его вертолётом, мы задерживаемся, и он поворачивается ко мне, нахмурившись.

— Дело правда только в том, что я волнуюсь за тебя, Крис.

Я хлопаю его по плечу.

— Со мной всё нормально, Оливер.

— Я навёл справки о человеке, который управляет этим Синдикатом Призрак, о котором шепчутся. И он не...

— Сделай мне одолжение, — говорю я тонко. — И перестань наводить о нём справки.

Он кивает, глядя на меня тем же взглядом, каким он смотрел на меня много лет назад в разгромленном туалете для мужчин в отеле «Mandarin Oriental» в Гайд-парке.

— Я не ты, Крис, — рычит он. — Но у меня есть ресурсы. Если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится...

— Я ценю это.

Он кивает, вздыхая и глядя на ночное небо.

— Я всё ещё скучаю по нему.

Мой взгляд поднимается, следуя за его к звёздам.

— Я тоже.

— Мы молоды, Кристоф.

Он поворачивается ко мне, кладя руку мне на плечо.

— Я бы предпочёл не потерять ещё одного хорошего друга так рано.

— Что ж, перестать воровать их жён было бы хорошим началом, Принц.

Он смеётся. Смеюсь и я.

Это приятно.

Я пожимаю руку моему старому другу и жду, пока его вертолёт не исчезнет в ночном небе.

Я игнорирую покалывание в глубине черепа. Оно жужжит с тех самых пор, как я узнал, что даже такой человек, как Оливер, который, помимо рыночных инвестиций, не имеет абсолютно никакого отношения к миру Братвы, Михаилу и Синдикату Призрак и таким монстрам, как я, знает о ситуации с Балагулой и Татьяной.

Я снова смотрю в небо. Оно ясное, но я знаю, что надвигается буря.

Война.

Расплата.

Я знаю, что не смогу удерживать наш маленький извращённый фантастический побег вечно. Будут задаваться вопросы. Найдутся люди, которые не перестанут переворачивать камни и не перестанут охотиться.

Но есть охотники, а есть я.

Если им нужна расплата и ответы на эти вопросы?

Пусть придут и найдут их на дне той же ямы, куда я их закопаю.

Я поворачиваюсь и возвращаюсь в дом.

Обратно к ней.

Обратно ко всему, чего я на самом деле теперь хочу.

Моя кожа покалывает, когда я лениво провожу рукой по его прессу, щекой прижимаясь к его груди. Мы оба ещё влажные от пота и слегка задыхаемся после погони.

И очень жёсткого секса, который случился после, когда он наконец поймал меня.

Рука Кристофа скользит вниз, сжимая мою голую задницу, притягивая меня ближе к себе, когда мы сидим у внутренней стены лодочного сарая. Мы смотрим, как вода лижет лодку, пришвартованную к внутреннему пирсу. Солнце медленно садится сквозь открытую дверь лодочного сарая, окутывая нас оранжевым сиянием.

Блядь, это было горячо. Немного больно — ладно, очень больно — но так, так хорошо. И это никогда не бывает плохой болью. Скорее, это как кислое, которое делает сладкое ещё слаще. Всё это часть долбаных игр, в которые мы просто продолжаем играть.

В этот раз я рванула прямо перед ужином. Я знала, что он на кухне, и выскользнула из парадной двери, на этот раз с целью «добраться» до лодочного сарая — часть нашего извращённого ролевого действа, как будто я планировала угнать лодку и добраться до берега.

Я не добралась.

Я была близко, но затем его сбитое дыхание и тяжёлые шаги настигли меня. Я вздрагиваю, вспоминая, как его сильная рука схватила подол моего платья и рывком повалила меня обратно на землю, почти полностью разорвав платье на моём теле.

Я прокручиваю в памяти, как он подхватил меня и втащил в лодочный сарай, к той самой стене, у которой мы сейчас сидим. Как он развернул меня к ней лицом и связал мои запястья тяжёлой морской верёвкой за крюк высоко на стене.

Как он разорвал остатки моего платья, а затем срезал ножом мои трусики. Как он отшлёпал мою задницу до красна, говоря, какая я плохая девочка, потому что пыталась сбежать. Затем он грубо раздвинул мои ноги и похоронил свой член во мне по самую рукоятку.

И это было только началом.

Так всё и происходит сейчас, здесь, в этом причудливом мире, в котором мы растворились. Мы оба знаем, что я не собираюсь убегать на самом деле. Я знаю, что опасность существует, и что безопаснее оставаться «мёртвой», живя здесь с ним.

Как долго это продолжится, понятия не имею. Годы? Навсегда?

Я вздрагиваю, но затем прижимаюсь ближе к нему.

На самом деле, мысль о том, чтобы остаться здесь навсегда, не такая уж ужасная, как бы безумно это ни звучало. Во-первых, я ни в чем не нуждаюсь. Я могу свободно перемещаться по острову, по дому, есть и пить всё, что захочу. А теперь ещё и одежда, косметика, средства для волос и практически всё остальное, что было у меня в прошлой жизни.

Но без той прошлой жизни и всего того багажа, политики, контроля и опасности, которые с ней пришли.

Теперь жизнь кажется гораздо более свободной.

Что касается нашей с Кристофом «испорченности», это никогда не бывает просто сексом. Иногда это увлекаемся погоней. В других случаях — «тренировками». Мы спаррингуем, уклоняемся, он гонится. Всё всегда заканчивается тем, что я выкрикиваю его имя, а его толстый член вколачивается в меня до потери чувств. И он заставляет моё тело выгибаться от тёмной нужды, рыча самые отбитые, грязные вещи мне в ухо, пока делает это.

Мне нравится острые ощущения от побега от такого хорошего охотника, как он. Но я обожаю острые ощущения от проигрыша.

Моя рука скользит по его бедру, переплетая мои пальцы с его. Я обдумываю слова, но в конце концов они вырываются.

— Что остановило тебя от того, чтобы убить меня?

Кристоф замирает.

— Это потому, что ты хотел... ну, знаешь.

— Татьяна...

— Гоняться за мной? Трахать меня?

— Я остановился, потому что просто не смог.

— Но у тебя был приказ.

Он молчит.

— От моей мачехи.

Кристоф замирает, и я поворачиваю голову, чтобы посмотреть вверх на его пронзительные, суженные голубые глаза.

— Принцесса...

— Я подслушала твой разговор с другом по телефону несколько недель назад... — Я хмурюсь. — Ты назвал его Борис?

Он вздыхает, притягивая меня ближе к себе.

— Ты сказал что-то о том, что Яна теперь — это Братва Балагула.

Он качает головой, челюсть напряжена.

— Татьяна, это не значит, что она...

— Я не идиотка.

— Я знаю это.

Я отвожу взгляд, зная, что это правда, даже если он явно пытается защитить меня, не подтверждая этого.

— Пусть забирает, — с горечью произношу я. — Честно. Я никогда не хотела этой жизни.

— Я иногда переживаю, что не дал тебе выбора — хотела ты этого или нет, когда забрал тебя.

Я качаю головой, криво улыбаясь.

— Ты сделал за меня выбор, который я сама не могла сделать.

— Если бы я не пришёл в тот день, ты бы сама нашла выход.

Я закусываю губу.

— Я знаю тебя, Татьяна. Я видел в тебе борьбу и огонь. Ты бы нашла выход.

Я криво улыбаюсь, снова поднимая на него взгляд.

— Она заплатила тебе?

Его точеное, красивое лицо мрачнеет.

— Мне не особенно нужны деньги.

— То есть ты ходишь и убиваешь девушек за услуги? Ради забавы?

Глаза Кристофа сужаются, его губы изгибаются, прежде чем он отводит взгляд. Я морщусь, понимая, как холодно это прозвучало.

— Чёрт, прости. Я не хотела, чтобы это звучало так...

— Нет, я не такой, — тихо грохочет он. Его рука сжимает меня крепче. — Это сложная часть моего прошлого и того, кем я был раньше. Что касается тебя и того дня...

Он качает головой. Моё сердце сжимается.

— Мне не нужны приукрашивания. Я знаю, кем был мой отец и что такое моя семья, Кристоф.

— Тогда ты знаешь, кто ты.

— И кто же я?

Он поворачивается ко мне, приподнимая бровь.

— Следующая в очереди на трон Балагула.

Я вздрагиваю.

— Нет. — Моя голова решительно и быстро трясётся. — Нет, я не хочу этого.

— Что ж, ты мертва.

Я улыбаюсь маленькой улыбкой, мои губы кривятся, пока я всматриваюсь в его лицо.

— Так, значит, ты киллер?

Он хмурится.

— Был им. Теперь я работаю на русского бизнесмена — олигарха с некоторыми связями с Братвой. Но это организация, которая не имеет никакого отношения к истории с твоей мачехой, пытающейся захватить власть и приказать тебя убить.

Я вздрагиваю, и внезапно ужасная мысль подкрадывается к моей шее и проникает в основание черепа, замораживая меня. Кристоф хмурится, когда краска сходит с моего лица.

— Что...

— Ты... — Я задыхаюсь, ужасно напрягаясь. — Мой... мой отец...

— Нет, — хмурится он глубоко, качая головой. — Нет, принцесса. Это не тот бизнес, с которым я имею что-либо общее. Но я...

Он отводит взгляд. Моя рука сильно сжимает его.

— Пожалуйста, — шепчу я.

Кристоф медленно вдыхает, тяжело.

— Я не думаю, что смерть твоего отца была несчастным случаем.

Слова бьют как пощёчина, и в то же время — это похоже на взгляд на правду, которую я всегда знала. Каким-то образом шок от этого утверждения заключается в том, что кто-то ещё тоже так думает, а не в том, что я слышу это впервые.

— Сказали, что это была автокатастрофа, — тонко говорю я, чувствуя, что мой голос далеко за пределами моего тела.

— Я слышал.

Я опускаю взгляд, моё сердце колотится.

— Это была Яна, не так ли?

Кристоф тяжело дышит, его большой палец огромной руки гладит тыльную сторону моей, гораздо меньшей.

— Яна работает с человеком по имени Михаил Аракас. Он управляет организацией под названием Синдикат Призрак, и он... — его лицо мрачнеет.

— Он давно положил глаз на империю твоей семьи. Если бы я должен был гадать...

— Время: глава семьи попадает в аварию за пару недель до того, как наёмного убийцу посылают убить его единственную наследницу, оставляя его вторую жену с полным контролем над всей империей... — Я качаю головой, мой рот сжимается.

— Ты продумываешь всё до конца, — тихо говорит Кристоф своим глубоким голосом. — Даже если это причиняет тебе боль.

Он подносит мою руку к своим губам, легко целуя тыльную сторону. И всё же это посылает что-то мощное и тёплое сквозь меня, давая мне силу.

— Этот Синдикат Призрак и этот парень, Михаил... — Я хмурюсь. — Они из Братвы?

— Он хотел бы, — бурчит Кристоф. — Именно поэтому Мик так долго добивался твоей семьи. Именно поэтому он заставил Яну внедриться и опутать твоего отца с самого начала.

Я бледнею, становясь белой, как полотно, когда моё сердце падает.

— Это правда?

— Да.

Ответ приходит так быстро. Я вздрагиваю, резко разворачиваясь, когда холодный ужас вцепляется в мою душу, и наши глаза встречаются.

— Ты...

— Был. — Его губы сжимаются, челюсть напрягается. — Я был частью этой организации. Они обучили меня тому, кем я стал. Но больше нет, и я не был причастен к смерти твоего отца, Татьяна.

Я прижимаюсь к нему, приподнимаясь, чтобы мягко поцеловать его в губы. Я погружаюсь в него, и это похоже на то, как ещё одна часть моего прошлого отпускает, позволяя мне быть здесь больше.

С ним. В этом искажённом и всё же идеальном фантастическом мире, который мы создали.

Я мягко отстраняюсь, опуская щёку на его крепкую, сильную грудь.

— Почему тебе нравится за мной гоняться?

Я чувствую вибрацию его низкого смешка в его мышцах.

— Почему тебе нравится убегать?

Я усмехаюсь, мои губы изгибаются.

— Я думаю, потому что это заставляет меня чувствовать, что я что-то вспоминаю. — Я пожимаю плечами. — Тот несчастный случай на лодке, о котором я рассказывала? Когда я была в лагере?

Он кивает.

— У меня вроде как случилась амнезия. Как будто мой мозг замкнуло и он стёр события того, как я упала в воду и меня придавило лодкой, чтобы мне не пришлось заново переживать это через воспоминания.

— Мозг работает интересными способами. Это часто случается с травмой, на самом деле.

— Да, — пожимаю я плечами. — Но он стёр всё время, которое я провела в лагере, а также другие моменты.

Он замолкает. Когда я поднимаю взгляд, его брови нахмурены.

— Ты совсем не помнишь, как поехала в лагерь?

Я качаю головой.

— Сколько ты пробыла там до несчастного случая?

— Пять недель, кажется?

Его брови поднимаются. Я криво улыбаюсь и пожимаю плечами.

— Да, довольно жалко, правда?

— Это необычно, я скажу. — Его лоб снова хмурится. — Ты сказала, что не помнишь и другие моменты тоже?

Я киваю.

— Вот что мне нравится в погоне, я думаю. Я не знаю точно почему, но убегать вот так и пытаться спастись, когда ты гонишься... это похоже на то, как будто вытягиваешь погребённые нити всех этих кусочков моего позднего детства и раннего подросткового возраста, которые удалились, когда я чуть не утонула.

Он поднимает руку, обхватывая мою щёку с нежностью, какой не ожидаешь от такого мужчины, как он. Мужчины жёсткого и холодного. Мужчины с пронзительными ледяными голубыми глазами.

Убийцы.

Похитителя.

— Я хочу, чтобы эти воспоминания вернулись к тебе.

Я усмехаюсь.

— Я тоже. Может быть, когда-нибудь. — Я краснею. — Игры, в которые мы играем... они помогают.

Он хмурится, кивая.

— Ты знаешь, если они когда-нибудь перестанут помогать или перестанут быть игрой, в которую ты захочешь играть...

— Этого не случится.

Его глаза вспыхивают чем-то порочным, от чего по мне проносится возбуждённая дрожь. Я закусываю нижнюю губу.

— Если бы я действительно попросила тебя прекратить погони... ты бы?

— Нет.

В моей глубине собирается желание.

Это лучший ответ, который я могла бы получить.

— Мы уезжаем.

Я моргаю, удивлённая его голосом из дверного проёма библиотеки, и поднимаю взгляд от книги, которую читала.

Мои брови сходятся.

— Что?

— Ты здесь уже почти три месяца. — Он приподнимает бровь. — Тебе нужно выбраться с острова.

Я вздрагиваю, пытаясь осмыслить только что сказанное. Три месяца? Я серьёзно здесь так долго? Странно слышать это вслух. И всё же это не шокирует в каком-то плохом смысле.

Пребывание здесь изменило меня.

Это похоже на то, как будто жизнь перезагружается и обретает новый смысл. Я могу дышать так, как никогда не дышала прежде, когда груз того, кем была моя семья, перестал давил на меня. Это озеро, островной воздух и лес... но также и он.

Он изменил меня. Он ворвался в ту версию глубоко внутри меня, что была заперта за решетками и правилами, и жизнью, уже спланированной для неё, и вырвал истинную версию меня на свободу. Он зажёг во мне что-то. И, возможно, это что-то — тёмное. Возможно, это извращённо и немного порочно.

Но это — я.

Без стыда. Без страха. Без цепей.

— Куда мы едем?

— На бал.

Мои брови взлетают, когда уголки губ изгибаются в усмешке.

— Ты ходишь на балы?

Кристоф усмехается, прислонившись к дверному косяку.

— Я, можно сказать, утончённый мужчина, когда хочу им быть.

— Когда не гоняешься за девушками по лесу, ты имеешь в виду.

Его глаза вспыхивают.

— Я легко могу делать и то, и другое.

Я краснею.

— А как же... — Я прочищаю горло. — Я имею в виду, я мертва, помнишь?

Он отталкивается от дверного косяка, снова выпрямляясь.

— Это бал маскарад. И мы выезжаем через три часа.

Он поворачивается, чтобы уйти, а у меня отвисает челюсть.

— Подожди, что?

Он поворачивается ко мне, а затем перехватывает моё дыхание, пересекая комнату двумя шагами. Он наклоняется, моя кожа покалывает, когда он сжимает мою челюсть в своей твёрдой руке.

— Ты была на этом острове почти три месяца. Поэтому мы едем на бал, чтобы ты могла увидеть мир, побывать в обществе и вспомнить, что такое социум. Потому что я волнуюсь.

Мой лоб хмурится.

— О чём?

— О том, что ты отрастишь бороду и превратишься в грёбаного отшельника, если останешься здесь дольше.

Я хихикаю, прежде чем его рот грубо врезается в мой, выцеловывая сам воздух из моих лёгких и превращая меня в желе.

— Я разложил одно из твоих платьев на твоей кровати наверху.

Он отстраняется, прочищая горло.

— Там же есть набор для окрашивания волос в твоей ванной.

Мой рот открывается.

— Подожди, что?

Я кривлюсь. Я люблю свои волосы. Типа, обожаю. И у меня никогда не было ни малейшего желания их красить.

— Это обычная смываемая краска. Один душ — и её нет. Но я подтвердил своё участие в этом мероприятии. И если я появлюсь с молодой женщиной с рыжими волосами, подходящей под описание пропавшей принцессы Братвы, под руку, вызовет некоторые вопросы, тебе не кажется?

Я стону. — Ладно. Какой цвет?

— Неоново-зелёный.

Мой взгляд в ужасе мечется обратно к нему, только чтобы увидеть, как он усмехается, явно надо мной издеваясь.

— Засранец.

— Я полагаю, это называется «осенний каштан».

Я киваю, и он поворачивается, чтобы уйти.

— Три часа, принцесса. А потом посмотрим, как тебе понравится быть привидением среди живых.

Девственница. Она была, блядь, девственницей, когда я прижал её к земле, стянул её штаны и грубо трахнул её, с рукой на её горле.

Я смотрю вперёд на темный коридор, за угол которого она только что исчезла. Мой пульс гудит в ушах, челюсть скрежещет.

Блядь.

Если бы я знал...

Я тихо рычу.

Было бы ложью закончить эту мысль словами «я бы не трахнул её». Но если бы я знал, что это был её первый раз, я, возможно, не сделал бы это так.

Грубо.

Жестоко.

Душа её, когда я вгонял каждый дюйм члена глубоко в её сладкую маленькую киску.

Дело не в том, что мне не плевать, была ли она девственницей, когда я впервые взял её. Вся концепция «первого раза» или какой-либо святости в сексе никогда не была тем, что я принимал во внимание.

Не с моей подготовкой. Не тогда, когда нам вдалбливали в Синдикате, что секс — это инструмент или оружие, а не выражение любви.

Мне было четырнадцать, когда Михаил запер меня в комнате с женщиной, вдвое старше меня, и сказал «сорвать пластырь».

Я не помню её. Я не помню, как она выглядела, как всё прошло или что вообще случилось. Потому что всё, что я помню — я не хотел этого.

Я очень, очень не хотел этого.

Я не хотел этого и в следующий раз. И в следующий. Я не хотел этого, когда меня заставляли делать это на глазах у остальных из моей учебной группы — всё часть безумной «обусловленности» Михаила.

Обусловленность, когда двадцать человек смотрят на тебя в самый интимный момент. Обусловленность, когда пытаешься трахаться с кем-то, держащим пистолет у твоего виска. Или пока тебя пытают водой.

Это открытый секрет, что у Михаила были другие планы для тех, кто провалился. Молодые, хорошенькие, подающие надежды убийцы, шпионы и диверсанты, которые не могли выдержать жестокости Мика, но были обучены быть обольстителями и обольстительницами. Которых, за неимением лучшего слова, превратили в дрессированных секс-роботов.

Их тихо отправляли для других целей. Они попадали в тёмные места, о которых я старался никогда не думать, становясь игрушками богатых, бесчеловечных кусков дерьма вроде Бориса Цавакова и ему подобных.

Или же ты остаёшься в программе. Ты учишься отключаться от собственной головы, когда дело доходит до нежеланной близости, так же, как ты отключаешься на жестокой физической тренировке или упражнениях, призванных имитировать утопление.

Так что нет. В моей реальности у секса нет святости. И я не рассматриваю девственность как товар или что-то, что нужно ставить на грёбаный пьедестал.

Мои глаза закрываются, пока пульс гудит.

И всё же... почему знание, которое у меня есть сейчас, что я был её первым, превращает мою кровь в огонь. Почему знание того, что я и только я прикасался к ней так, и пробовал её на вкус, и чувствовал, как она извивается и стонет подо мной, принимая всего меня и умоляя о большем, превращает мой член в камень?

И какого хера я все еще стою здесь?

Я бурчу, выходя из оцепенения и внезапно устремляясь по коридору за ней. Я сворачиваю за угол, выходя из теней обратно на многолюдный гала-вечер. Мои тренированные глаза сначала ищут выходы. У неё есть несколько минут форы. Она могла уже покинуть здание.

Но когда я снова обвожу взглядом бальный зал, моя челюсть скрежещет, когда мои глаза останавливаются на вспышке красного и чёрного. Они замирают на плавном изгибе шеи, которую мои глаза и руки узнали бы где угодно, и мой взгляд сужается.

Она у бара. И она не одна.

Расплавленная лава бурлит внутри меня, когда я вижу, как Татьяна смеётся, откидывая голову назад, чтобы хихикнуть над чем-то, что только что сказал один из двух хорошо одетых, похотливо глазеющих молодых людей, прижимающихся к ней.

Нахер это.

Я пробиваюсь сквозь толпу, как акула по открытой воде, не обращая внимания на то, кого я толкаю с дороги, пока внезапно не оказываюсь прямо рядом с ней.

Её смех мгновенно обрывается, и её лицо бледнеет, когда она поворачивается ко мне.

— Пойдём со мной.

Татьяна поджимает губы.

— Сейчас.

— Полегче, приятель.

Мои глаза сужаются, когда я медленно перевожу взгляд с неё на двух уёбков, с которыми она болтала. Один смотрит на меня с ужасом и узнаванием в глазах, его лицо бледнеет, когда он медленно отступает. Его друг, кажется, не разделяет его инстинкт самосохранения.

Я поворачиваюсь обратно к Татьяне и беру её за руку.

— Пошли...

— Я сказал, полегче, нахер.

Моя челюсть скрежещет, и низкое рычание исходит из моей груди. Я медленно поворачиваюсь обратно к более глупому из них двоих.

— Я думаю, тебе стоит уйти.

Он фыркает.

— Отвали, приятель. Мы с Сереной вели чудесную беседу до того, как ты ворвался как...

Друг, выглядящий испуганным, наклоняется, и я слышу, как моё имя шепчут на ухо этому идиоту. Его лицо бледнеет, а глаза расширяются от ужаса.

— О блядь...

— Прочь. И чтобы я никогда больше не видел тебя разговаривающим с ней, находящимся рядом с ней или даже смотрящим на неё. Ясно?

Мне тридцать пять лет. Я прожил жизнь, и у меня было несколько мимолётных, никогда-не-серьёзных отношений до этого. Но я никогда не чувствовал такой собственнической страсти. Ни с одной женщиной, никогда.

Но с Татьяной, просто видя её разговаривающей с этими двумя, во мне бушует нечто жестокое. Это заставляет моего зверя биться о прутья клетки, желая сбросить смокинг, манеры и все эти приличия.

Это заставляет меня хотеть раздеться догола и слепо гнаться за ней в темноте, чтобы оставить её всю себе.

Двое младших парней, смотрящих на меня, быстро кивают.

— Хорошо, сэр, — выпаливает чуть более шустрый из двоих. — Наши искренние извинения. Мы не знали, что она с вами.

— Убирайтесь.

Они чуть ли не спотыкаются о себя, убегая прочь сквозь толпу.

Татьяна фыркает.

— Что это, блядь, вообще за мужланские выходки…

Она ахает, когда я разворачиваюсь, грубо и собственнически хватая её за бедро и рывком притягивая к себе.

— Давай проясним кое-что раз и навсегда, — мрачно шиплю я. — Мы с Анастасией Яванович не пара и никогда не были парой или близки в каком-либо грёбаном смысле, о котором ты думаешь. Её отец — Бранко Яванович, глава Братвы Яванович, которую она однажды унаследует. Вот откуда я её знаю, и над чем мы вместе работали в этом отношении.

Татьяна сглатывает, закусывая губу.

— Ясно?

Она быстро кивает.

— Отлично. А вторая часть заключается в том...

Она поскуливает, когда моя рука сжимается, а вторая поднимается, чтобы обхватить её подбородок. Я наклоняю её лицо вверх к моему, монстр рвётся к прутьям внутри, пока я борюсь, чтобы не сорвать с неё платье прямо здесь, чтобы трахнуть её, пока она не закричит моё имя.

— Вторая часть заключается в том, что ты — моя.

Она дрожит, но её глаза вспыхивают тем вызывающим огнём.

— Ты не владеешь мной...

Она ахает, когда я разворачиваюсь, хватая её за запястье и грубо таща за собой. Толпа расступается вокруг нас, когда я несусь к другому арочному проёму на этой стороне бального зала. Пройдя через него, мы маршируем по другому тёмному коридору и за ещё один тёмный угол, прежде чем я останавливаюсь, разворачиваюсь и прижимаю её к стене.

— Я запер тебя на грёбаном частном острове как свою личную игрушку, — хриплю я в дюйме от её рта, наслаждаясь тем, как она дрожит рядом со мной. — Так что очень даже владею.

И затем, как пуля, меня осеняет. Не то, что она была «нетронутой» до меня, заставляет меня хотеть её ещё сильнее. Не то, что я был её первым.

А то, что я, чёрт возьми, буду её последним.

Моя рука обхватывает её челюсть, приподнимая этот дразнящий рот прямо перед тем, как я прижимаюсь своим к нему. Я целую её дико; наказываю. Я целую её так, будто она, блядь, принадлежит мне, и мне нужно заклеймить своё имущество синяками на её нежных губах.

Она тает в моих руках, нетерпеливо хныча, когда мой язык погружается в её рот. Я захватываю её язык, прижимая её к стене позади, пока овладеваю её ртом. Моя кровь ревёт в ушах. Потребность обладать ею и напомнить ей, что она вся моя, почти непреодолима.

Эта собственническая страсть — чужое чувство для меня — эта нахлынувшая потребность убедиться, что она понимает, что она моя и только моя. Как и потребность дать ей знать, что я весь её.

Но мне это нравится. Очень.

Я стону ей в губы, когда моя рука скользит с её бедра вниз. Я хватаю подол её платья, и она вздрагивает, резко ахая мне в рот, когда я смело задираю платье до её бедра.

— Подожди, — бормочет она, отстраняясь от моего поцелуя. — Что ты...

Её глаза вылезают из орбит, когда моя рука скользит по её трусикам, проскальзывает внутрь и затем скользит вниз между её ног. Мой палец глубоко погружается в её влажную маленькую киску.

— Кристоф! — Она давится вдохом. — Что ты...! Люди могут...!

Как раз в тот момент, когда я погружаю ещё один палец в её щель, моя рука на её челюсти внезапно поднимается, чтобы грубо зажать её рот. И её глаза становятся просто огромными.

Её тело прижимается к моему, и я чувствую, как её задыхающийся стон удовольствия гудит в мою ладонь. Мои пальцы изгибаются глубоко, большой палец медленно, с нажимом кружит по её пульсирующему клитору. Татьяна крепко цепляется за меня, её глаза огромны, а тело дрожит.

— Ты — моя, принцесса, — хриплю я, опуская рот к её уху и покусывая мочку. — Я нашёл тебя. Я забрал тебя. И теперь ты, блядь, принадлежишь мне и только мне. И не пытайся спорить со мной, потому что я отлично знаю, что это заводит тебя сильнее, чем когда-либо прежде. Я знаю, что тебе нравится быть моей — моей пленницей. Моей игрушкой. Моей шлюхой для траха.

Она издаёт дикий, гортанный стон в мою руку, её глаза закатываются от удовольствия, когда она обмякает в моей руке.

Я выскальзываю пальцами из её киски, но только для того, чтобы схватить её трусики и стянуть их вниз до бедра. Её глаза расширяются ещё больше, и она ахает, когда я расстёгиваю ремень и тяну молнию на брюках. Я достаю свой тяжёлый, каменный член и провожу головкой по её внутренней стороне бедра.

Внезапно до неё доходит, что здесь происходит. Она начинает барахтаться, её рука поднимается, чтобы оторвать мою руку от её рта и раскрасневшихся щёк.

— Кристоф! Люди могут услышать...

Она поскуливает, когда моя рука снова зажимает её рот, а моя находит её ухо.

— Тогда тебе лучше молчать.

Моё колено раздвигает её бёдра. Моя набухшая головка скользит между её влажными губами. Я хватаю её за бедро и одним толчком хороню каждый дюйм моего пульсирующего твёрдого члена глубоко внутри неё.

Татьяна кричит в мою руку.

Я стону, бёдра напрягаются, когда я медленно вытаскиваю свой член, наслаждаясь каждым миллиметром её киски, так жадно льнущей ко мне. Моя блестящая головка члена выскальзывает, чтобы потереться о её клитор, заставляя её взвизгнуть, прежде чем я снова погружаюсь в неё, жёстко.

Глубоко.

Безжалостно.

Я крепко сжимаю её бедро, трахая её, прижимая её к стене с каждым мощным толчком. Она вскрикивает под моей ладонью, и я стону, когда чувствую, как её зубы впиваются в основание моей ладони.

Но я продолжаю толкаться — я продолжаю входить в неё, без пощады. Она стонет и взвизгивает всё громче и громче в мою руку, трясясь и дрожа рядом со мной, пока я чувствую, как её липкое возбуждение капает на мои яйца.

— Лучше молчи, — рычу я ей в ухо. — Чтобы кто-нибудь не вышел из-за угла и не увидел, как тебя трахают, как маленькую грязную шлюшку. Умоляющую о моём члене, пока все эти шикарные грёбаные люди толпятся вокруг, отпуская глупые шутки за углом.

Её глаза расширяются и закатываются, её дыхание горячее на моей руке. Её пальцы с лихорадочной энергией вцепляются в мою рубашку, притягивая меня ближе, желая меня глубже.

— Подумай о том, как они были бы шокированы, увидев, как ты доишь мой член, как жадная маленькая девочка, жаждущая, чтобы моя сперма наполнила твою маленькую киску и капала по твоим бёдрам.

Татьяна начинает трястись, её киска пульсирует вокруг моего ствола, пока её ноги начинают дрожать. Её стоны становятся распутными и дикими, громкими под моей сжатой рукой на её рту. Мои мышцы напрягаются, огонь внутри меня ревёт и превращается в адское пламя, пока я долблю её. Мои зубы находят её шею, проводя по нежной коже и кусая, оставляя следы.

Оставляя своё клеймо на её коже, так же, как я оставлю свою сперму глубоко внутри неё.

Её тело напрягается и сжимается. И внезапно, когда я вхожу сильно до упора и сильно кусаю место, где её шея переходит в ключицу, она взрывается для меня.

Татьяна кричит в мою руку, извиваясь и содрогаясь рядом со мной. Она сжимается, а затем обмякает, её тело тает вокруг меня, пока я не могу больше сдерживаться.

Я никогда не буду сдерживаться с ней.

Я стону, погружаясь глубоко, жадно прижимаясь ртом к её шее, пока мои яйца изливают сперму глубоко внутри неё.

Моя рука соскальзывает с её рта. Но прежде чем она успевает вздохнуть, мои губы обжигают её. Её руки обвивают мою шею, когда я подхватываю её в свои объятия.

— Поехали домой, — тихо рычу я.

Не «ко мне домой». Не «на остров».

Просто домой.

Потому что, каким бы безумием это ни казалось, впервые мой дом, моё убежище и мой остров действительно ощущаются как один.

Дом.

С ней.

Когда это случается, большинство людей вступают в клуб «Миля над землёй» в тесной уборной коммерческого рейса.

Я только что стала членом, согнувшись над столом из тикового дерева, с кулаком Кристофа, запутанным в моих волосах, когда я взорвалась для него на высоте сорока одной тысячи футов над Балтийским морем.

В том, как мы играем, есть животная дикость. То, как его пальцы ложатся на мою шею. То, как он, кажется, и выманивает, и требует удовольствие от меня, используя методы, которые, как я знаю, должны казаться порочными или безумными. То, как секс между нами — это жёсткий, полно-контактный вид спорта — моё подчинение против его доминирования.

В том, как его темный, крадущийся демон, который, я знаю, всегда живет в самой его глубине, с ревом вырывается на поверхность пугающим, но при этом мрачно притягательным образом.

И всё же после, как сейчас, давление как будто спадает. Ревущий, крадущийся, кровожадный зверь, который бился о прутья клетки, отступает обратно в тени. Он там — он всегда там. Но после того, как его насытили, он возвращается к тому, чтобы прятаться на заднем плане. И тогда своего рода собственническая нежность занимает его место.

Я сворачиваюсь клубком на его груди, сидя голой у него на коленях, укрытая одеялом, пока самолёт летит обратно в Финляндию с вечеринки.

Финляндия. Вот где я жила последние три месяца, я только что узнала.

Его пальцы выводят маленькие изящные узоры на моём плече и затылке, пока я вдыхаю его запах и выдыхаю на кожу его шеи.

— Почему ты не сделал этого в тот день?

Его палец останавливается в своём ленивом рисовании. Я сглатываю, поднимая голову и поднимая глаза к его.

— Я имею в виду...

— Я знаю, что ты имеешь в виду.

Я закусываю губу, когда его ледяные голубые глаза поглощают меня целиком.

Почему он не убил меня.

— Я же сказал, я просто не смог.

— Да, но... почему?

Он медленно вдыхает, прежде чем его другая рука скользит между нами. Я вздрагиваю, когда его костяшки пальцев касаются моего соска — всё ещё чувствительного после его зубов и пальцев — прежде чем он находит то, что ищет. Я сглатываю, когда он поднимает кольцо на маленькой цепочке у меня на шее так, что мы оба смотрим на него.

— Моё кольцо?

— Я знаю, оно не то же самое, — тихо говорит он. — Но оно выглядит точно так же, как то, которое я когда-то купил кому-то в подарок.

Моё сердце сжимается от внезапной боли, которую я не ожидала.

Он не убил меня, потому что я напомнила ему о какой-то другой девушке.

Я начинаю опускать взгляд, но его рука на моей шее внезапно скользит вперёд, чтобы обхватить мою щёку и челюсть, удерживая мои глаза поднятыми к его. Он качает головой.

— Это был подарок, который я когда-то купил для моей сестры.

Облегчение заливает меня, приходя рука об руку с желанием закатить на себя глаза за то, что я поддалась той мысли, куда пошла.

— Я не знала, что у тебя есть сестра.

— Я знаю.

Его губы слегка изгибаются в уголках. Но в этой полуулыбке есть грусть, которая приносит вопросы на мои губы, которые я не задам.

— Она умерла, молодой.

Он двигается, поворачивая плечо ко мне и указывая на красную розу, которую я заметила как часть его кружащихся татуировок. Под ней — два года, как обрамляющие рамки жизни.

Она была молодой.

Моё сердце падает. Я скольжу рукой вверх по его груди к его пальцам, переплетая свои с его.

— Мне жаль, — шепчу я.

Кристоф отводит взгляд к окну на проплывающую мимо темноту ночи.

— Я вырос бедным как церковная крыса. У нас были кое-какие деньги, когда мы ещё были в России, но когда мы с матерью уехали, мы приехали в Великобританию с чемоданом денег. Мы жили в дыре в Ливерпуле, и моя мама убирала большие дома на другом конце города. Мне было четырнадцать, когда человек, о котором я тебе рассказывал, Михаил, вошёл в нашу жизнь.

Он качает головой, тьма проникает в его глаза.

— Всё, чего я хотел, это драться и тусоваться. Но потом Мик...

Он вздыхает.

— Но потом Мик вошёл в нашу жизнь, и всё изменилось. Он начал встречаться с моей матерью, что всегда было странно, потому что у него была куча денег. Но что есть, то есть. Они быстро поженились, когда я только поступил его тренировочную академию для Синдиката Призрак.

Мои глаза метнулись к его. Никаких слов не произнесено. Но я вижу, как он видит, что я проглатываю тот факт, что человек, который послал его убить меня, — его отчим.

— У них вскоре после свадьбы родилась моя сестра.

Я сглатываю, наклоняясь, чтобы поцеловать его в грудь.

— Как её звали?

— Её звали Никита, — тихо говорит он. — Моя Ник-нак.

Я прижимаюсь к нему крепче, физически чувствуя его боль через своё собственное сердце, пока мои пальцы переплетаются с его — желая этой боли, чтобы вытянуть её из него.

— Михаил и моя мать продержались едва ли два года. Но когда мне было чуть больше двадцати, он пришёл за ней.

Я вздрагиваю, когда наши глаза встречаются.

— Твоей сестрой.

Он кивает.

— Я пытался бороться, но моя мать так и не отпустила Мика. Она была вечно под его чарами. Боже, она даже никогда не подписывала бумаги о разводе, даже когда его не было годами.

Я сворачиваюсь ещё плотнее, мой лоб хмурится.

— Что ему было нужно от неё? Я имею в виду, от твоей сестры?

— Чтобы завербовать её, так же, как он завербовал меня.

Моё лицо вытягивается.

— Он хотел, чтобы его собственная биологическая дочь обучалась убийцей?

— Михаил — психопат. И я не имею в виду разговорное значение. Он манипулятор, жестокий, одержимый собой нарцисс. Он добивается своего всегда. И в этом случае он забрал мою сестру в эту безумную программу и...

Его челюсть скрежещет, когда он снова отводит взгляд, его пульс тяжело бьётся под кожей.

— И он позволил ей умереть.

Я задыхаюсь, ужасные куски складываются воедино с резкостью.

— Он привёл её в это грёбаное место, слишком сильно толкнул и позволил ей, блядь, умереть. Ей было пятнадцать.

— Мне так жаль.

Я поворачиваюсь у него на коленях, садясь на его талию, когда мои руки обвивают его шею. Я целую его глубоко, но на этот раз это не чувственный или лихорадочный поцелуй.

Это поцелуй, который говорит: «Я вижу тебя, и я здесь для тебя».

— Я ушёл от Михаила после этого. От Мика, от Синдиката, от всего этого. И я никогда не оглядывался, — тихо бормочет он. — Пока он не подсунул мне единственное, что, как он знал, заставит меня нырнуть с головой в ад.

Его глаза встречаются с моими, в них грусть и злость.

— Я не имел никакого отношения к тому, что случилось с твоим отцом — ни к тому, как Яна внедрилась в вашу жизнь, ни к его несчастному случаю. У меня нет роли в играх Михаила за власть, чтобы попытаться захватить семью Балагула силой. И единственная причина, по которой я взялся за работу...

— Убить меня.

— Да. Я взялся за неё после нескольких лет, когда даже не разговаривал с Михаилом, потому что они предложили мне местонахождение последнего пристанища Никиты.

Моё сердце разрывается, когда я смотрю в его глаза с болью и ужасом.

— Я согласился забрать жизнь, чтобы я мог должным образом оплакать и похоронить ту, которую забрали у меня.

— Кристоф...

Мои глаза слезятся, когда я крепко его обнимаю, чувствуя, как его сильные руки обхватывают меня. Его рука скользит вверх, в мои волосы на затылке, тепло и сила его тела окружают меня.

— Мне так жаль, — задыхаюсь я у его плеча, прижимаясь к нему.

— Тебе не за что извиняться, принцесса. Не ты убила её. Это Михаил.

— Но её последнее пристанище... ты не убил...

Он отстраняется, качая головой с кривой улыбкой.

— Ты же мертва, помнишь?

Я отвечаю кривой, печальной улыбкой.

— Так он дал тебе последнее место Никиты...

— Нет. Пока нет.

Моё лицо падает.

— Крис...

— Я сделал выбор, Татьяна, — тяжело рычит он.

Я вздрагиваю, когда его рука собственнически сжимается почти чувственным образом в моих волосах, удерживая меня близко.

— Я получу то, что мне обещали. Но я сделал выбор. И я выбрал тебя.

Я падаю на него, задыхаясь от рыдания, когда его губы врезаются в мои.

— Я всегда буду выбирать тебя, моя принцесса.

Мы просто сидим там, запертые в объятиях друг друга и целуясь, пока убаюкивающий гул реактивных двигателей не начинает клонить меня в сон.

— Кристоф?

Я думала о последних нескольких месяцах. Я прокручивала всё в обратном порядке, с настоящего момента, назад через остров, первые ослепительно суматошные погони. Самолёт, на котором мне завязали глаза и связали меня. Вплоть до того утра, когда он поймал меня.

И кое-что только что бросилось мне в глаза.

— Да? — Мурлычет он, целуя меня в макушку сонной головы.

— Насколько близко я на самом деле была к тому обрыву? Я имею в виду, когда пыталась убежать от машины в тот первый день.

Он молчит. И внезапно я чувствую, как его грудь сотрясается от сдавленного смеха.

Я вскидываю голову, глядя на него с отвисшей челюстью.

— Пожалуйста, скажи мне, что там действительно был обрыв.

Кристоф просто усмехается.

— Ах ты мать твою!

Я бью его по груди, он смеётся, притягивает меня ближе и вжимается губами в мои.

Возможно, иногда полезно выходить из своего уединения и возвращаться к людям. Но в ту секунду, когда мы возвращаемся на остров, я готова дать себе ещё три месяца, прежде чем снова взаимодействовать с кем-либо ещё.

Часть этого чувства в том, что я никогда не чувствовала себя свободной там, «в мире». А здесь, признавая тёмную иронию, — да. И да, часть этого в том, что там, снаружи, мне нужно прятаться. Мне нужно быть кем-то, кто не является Татьяной Фэрист, потому что Татьяна Фэрист мертва.

И возможно, она действительно мертва, в некотором смысле.

Я больше не та девушка. Это место изменило меня. Освобождение от жизни, которую я знала как неохотная принцесса Братвы, глядящая в дуло пистолета под названием «брак по договорённости». Он изменил меня.

И это самая большая часть: Кристоф.

Причина, по которой я более чем довольна просто оставаться здесь, — это он. Я могла бы провести... ну?

Я могла бы провести здесь вечность с ним. Просто быть с ним, целовать его, убегать от него. Здесь, на этом острове, наши тёмные стороны соединяются. Я процветаю за счёт острых ощущений от охоты и прилива адреналина от побега вместе со вспышками памяти из моих провалов, которые возвращаются вместе с этим. И он питается этим.

Вместе мы — круг. Своего рода пищевая цепочка из двух звеньев.

Я питаюсь его тьмой.

Он пожирает мою.

Что-то не так.

Это шестое чувство настигает меня ещё до того, как я приближаюсь к лодочному сараю. Но когда я приближаюсь, мой пульс внезапно взрывается, как напалм, в моих венах.

Парадная дверь дома, блядь, распахнута настежь.

Я проезжаю мимо лодочного сарая. Я просто врезаюсь на лодке на полной скорости прямо в берег, прежде чем выпрыгнуть на землю. Мой пистолет уже в руке, когда я бегу к дому, плечом вышибая открытую дверь с петель, когда врываюсь внутрь.

— Татьяна!

Я рычу её имя, носясь из комнаты в комнату, но ответа нет. На кухне я нахожу тарелку с остатками того, что выглядит как ужин прошлой ночи, в раковине. Но больше ничего. Нет утренней чашки кофе. Нет миски из-под хлопьев.

Ничего.

В библиотеке я нахожу экземпляр «Алису в Зазеркалье», который Татьяна читала.

Но больше ничего.

Она словно превратилась в призрак и, блядь, исчезла.

На верхнем этаже, в просторной спальне, которую мы делили — впервые для меня, когда-либо — всё ещё ничего. Но когда я иду в гардеробную, моя челюсть сжимается.

Дверь комнаты безопасности приоткрыта.

Запасной пистолет и два магазина, которые я держу внутри, тоже исчезли. Как и около ста тысяч в евро и фунтах.

Как и небольшой рюкзак, часть её одежды и туалетных принадлежностей и весь мой ящик с часами.

Моя челюсть сжимается. Мои глаза зловеще сужаются, когда я разворачиваюсь и бегу обратно на улицу. Мой разум пробегает через тысячу кошмарных сценариев, которые все, кажется, сводятся к тому, что кто-то забрал её у меня. Но нет никаких признаков борьбы в доме. Ничего не пропало, кроме её вещей, пистолета, денег и дорогих часов.

И её.

Низкая, тлеющая мысль распространяется, как чёрные чернила, по моим мыслям. Потому что здесь есть только один реальный вывод, и он пялится прямо на меня. Смеётся. Насмехается надо мной. Насмехается над моей идеей о том, что по какой-то извращенной идее то, что было здесь, могло длиться вечно.

Что она захотела бы остаться.

Что она чувствовала ко мне больше, чем острые ощущения и похоть от тёмных игр и первобытного секса. Как я — к ней.

Что она не просто ждала своего часа, ожидая возможности сбежать.

Моя голова резко поворачивается, глаза сужаются на берегу. Но лодка всё ещё там, и на острове нет другой. Она умеет плавать, но...

Холодная рука сжимает моё сердце, когда я смотрю на чернильно-чёрное озеро.

Не может быть. Она не пыталась уплыть. Это значит...

Она всё ещё здесь. Она всё ещё на острове.

Мои глаза горят, когда я разворачиваюсь, ища, охотясь, крадучись, идя во тьму вокруг дома. Пока внезапно не вижу это.

Сломанная ветка, у линии деревьев возле лодочного сарая.

Я напрягаюсь, и голодная, облегчённая ухмылка расползается по моему лицу.

Эта маленькая дразнилка.

Мы наполовину говорили об этом — о повышении ставок. Чтобы сделать всё более реальным. О том, чтобы я удивил её. И теперь я знаю, что это такое.

Она это всё спланировала. И, чёрт возьми, у неё хорошо получилось. Она сделала все реальным, заставив выглядеть так, будто она убежала от меня или была похищена.

Теперь я сделаю все не менее реальным, когда выслежу её и заставлю стонать в лесную подстилку, похоронив свой член в её киске.

Я отправляюсь через лес, безумно и жадно ухмыляясь, когда беру след. Я следую за сломанными ветками, упавшими листьями, вытоптанным подлеском. Когда следы зигзагом уходят налево, я усмехаюсь.

Я знаю, где она.

Однажды она действительно меня почти подставила с этой чёртовой овражной траншеей. Я знал, что она там — я знаю каждый грёбаный квадратный фут этого острова. Но прошло некоторое время. И я отвлёкся, зная, что моя самая любимая добыча мчится по лесу от меня, но при этом жаждет, чтобы я поймал её и вытрахал покорность.

Я вовремя остановился, едва не перепрыгнув через край траншеи и не сломав себе шею.

Вот где она — либо там, где я найду очередное сменённое направление в её следах, либо, возможно, где она прячется.

Я замедляюсь до крадущегося шага, пробираясь сквозь ветки, приближаясь к маленькому оврагу. Моё сердце колотится. Мои мышцы сжимаются, руки чешутся сорвать с неё одежду или вцепиться в прядь её волос. Отшлёпать её голую задницу до красна, пока она не завизжит о пощаде.

Чтобы обхватить руками эту нежную шею и наблюдать, как её глаза затуманиваются чистым вожделением, когда я вгоняю свой член глубоко и чувствую, как она кончает для меня.

Лунный свет блестит сквозь деревья на лёгком пике бледной кожи. Моя кровь горит, как дизель, когда я приседаю, делаю размеренный вдох и затем прыгаю, как грёбаный тигр, в овраг.

Реальность глючит, сильно. Энергия в моей крови превращается в лёд, и внезапно меня будто сбивает с ног грёбаный поезд.

В траншее прячется не Татьяна.

Там, блядь, тело.

Я видел больше мёртвых тел, чем могу сосчитать. Но чем дольше я смотрю на него, тем более оторванным от реальности я становлюсь. Будто мой мозг не позволяет мне это осознать. Он не позволяет мне просто смахнуть это.

Но это реально.

Медленно, будто меня вытаскивают из бассейна с сырой нефтью, всё возвращается. Я внезапно слышу тупые фоновые звуки озера и леса. Я слышу и чувствую, как мой собственный пульс колотится по венам.

Я осознаю напряжённое выражение своего лица и холодный пот, покрывший спину.

Какого. Чёрта.

Тело синюшное и обескровленное — очевидно по тёмным пятнам на листьях и сосновых иглах, к которым он привалился. А также по военному ножу, воткнутому по рукоятку в его шею, когда я переворачиваю его пинком. Я смотрю на край оврага, затем обратно вниз.

Татьяна не делала этого. По крайней мере, не напрямую. Он упал и приземлился на нож.

Но она привела его сюда.

Это была спланированная самозащита.

Моя голова чувствует себя онемевшей и тяжёлой, когда я смотрю вниз. Рядом с мужчиной лежит разбитый телефон, явно разбитый камнем, после того, как его уронили на окровавленные листья.

Это тоже была она.

Единственный вопрос сейчас — где, чёрт возьми, она.

Снаружи траншеи я снова беру её след. Но он ведёт обратно, примерно в том же направлении, откуда она пришла. Я иду внимательно, каждое моё чувство настроено до предела, пока я крадусь сквозь темноту. Пока не возвращаюсь к дому.

Мои глаза сужаются, когда события проигрываются.

Она была дома. Мужчина вошёл или, возможно, застал её врасплох на улице. Но она побежала и привела его к тому оврагу, где он упал и истёк кровью. Она разбила его телефон, вернулась сюда, а затем...

Куда ты ушла, принцесса...

Открытое пространство между домом, берегом и лодочным сараем истыкано моими собственными следами с более раннего времени. И прошёл целый день. Но кое-что, что я упустил ранее, будучи занятым распахнутой настежь парадной дверью, привлекает моё внимание.

Это розовая резинка для волос, лежащая в траве, ведущая в направлении лодочного сарая.

Ты оставила след...

Я бегу к лодочному сараю, обыскивая внутренности, но ничего не находя. Я иду по периметру здания, пока внезапно не замечаю это.

На белой краске опоры лодочного сарая, на дальней от дома стороне, есть царапина.

Это потёртость от верёвки, которая была здесь привязана.

Здесь была пришвартована лодка. Лодка того мужчины.

Части складываются быстро, заставляя мой пульс взлететь, пока внезапно вся головоломка не выкладывается передо мной.

Но картина ужасна.

Он пришёл. Он умер. Она взяла его лодку. Она уехала.

Ни сообщения. Ни записки. Ничего. Как и раньше, когда я бегал по дому, её нет — она исчезла, как призрак.

Я смотрю на почти неподвижную поверхность озера, когда звонит мой телефон.

Это Яна. И я знаю ещё до того, как ответить, что это не случайность, что правая рука Михаила звонит мне именно в этот момент.

— Где она, чёрт возьми.

Наступает пауза, а затем скрежещущий, ненавистный звук холодного смеха Яны гремит в моём ухе.

— Её нет, Кристоф.

Я вижу красный цвет, хотя уже знаю.

— Скажи мне, куда, блядь, ты забрала...

— Я не говорила, что забрала её, Кристоф, — вздыхает она. — Я сказала, что её нет.

— У меня нет настроения для тебя или твоих грёбаных игр, Яна, — киплю я сквозь стиснутые зубы. — Но поверь, когда я говорю, что я за пределами...

— Теперь, имей в виду, планировалось забрать её, — тонко мурлычет она. — Но этот план изменился, когда она убила моего грёбаного человека.

Я усмехаюсь.

— Радуйся, если хочешь, Кристоф. Её всё равно там нет, не так ли? Видишь, в этом и заключается искусство планирования. Уметь переключать передачи и менять планы в мгновение...

— Не цитируй мне лекции Мика, — рычу я. — Где. ОНА. БЛЯДЬ!?

— Подальше от тебя! — Резко бросает она. — И это — тот план, который имеет значение. Она подальше от тебя, там, где я теперь могу найти её сама.

Я холодно смеюсь.

— Не найдёшь.

— Увидим. Но ты разрушил мой план, так что теперь я разрушаю твой.

Мои брови хмурятся.

— О чём, чёрт возьми, ты говоришь?

Яна вздыхает скучающим вздохом.

— Избавь нас обоих от головной боли споров и не надо этого.

— Не надо чего.

— Не притворяйся, что ты не хочешь того же, что и я, Кристоф. Короны. Трона. Грёбаной империи Балагула, которая стоит миллиарды. Я шла к этому своим путём...

— Путь Михаила, — плюю я. — Ты, возможно, злая, злопамятная пизда, Яна, но не пытайся сказать мне, что это твой главный план...

Я резко замолкаю. Шестерёнки скрежещут в моей голове, пока внезапно не материализуется ужасная, отвратительная правда.

Яна хихикает.

— Теперь ты видишь это, не так ли, Кристоф.

И я вижу.

То, как она называла это «её Операцией». То, как она продолжала доканывать меня, чтобы я держал информацию между нами и не «беспокоил или не впутывал» Михаила.

Обещание о месте упокоения Никиты пришло от неё.

Приказы отправиться в дом Балагула в тот день пришли от неё. И информация о службе безопасности, охранниках и их огневой мощи, времени реагирования местной полиции...

Всё это пришло от Яны. Не от Михаила; от неё. Она просто продолжала упоминать, что это исходит от Мика, через неё. И внезапно я вижу всё в истинном свете.

Это был переворот. Яна уже была на месте как вторая жена Питера Фэриста и в очереди на то, чтобы стать королевой Братвы, империи стоимостью в миллиард, если бы Татьяны не было на сцене.

И она сделала ход, чтобы обойти Мика. Чтобы убрать его с шахматной доски полностью. А я был, блядь, пешкой, которая помогла ей это сделать.

Она начинает смеяться, пока тишина длится.

— Теперь ты видишь, не так ли. Я близка к тому, чтобы забрать всё, Кристоф. Все камушки. Все карты. Больше никакого Михаила и его дерьма. У меня всё было спланировано, пока ты не решил пойти против правил.

— Я обязательно извинюсь, прежде чем пустить пулю в заднюю стенку твоего грёбаного горла, Яна.

Она холодно смеётся.

— Удачи. Раз этой девчонки нигде нет, считай, я её уже нашла — либо она сгинула как-то иначе. Ты ведь знаешь, почему она сбежала, а?

Моя челюсть сжимается. Яна вздыхает.

— Я показала ей твои карты, Кристоф.

— О чем, блядь, ты говоришь?

— О, не играй передо мной героя, букавац, — насмехается она. — Ты увидел возможность так же, как и я! Мы могли подойти к этому по-разному, но я бы даже сказала, что мой способ был более гуманным. Всё, что я хотела сделать, это убить одну маленькую принцессу-паршивку Братвы и покончить с этим. Но ты? — насмехается она. — Ты решил повеселиться. Ты решил завести себе маленькую игрушку и получить империю таким путём.

Я шатаюсь назад, падая на колени, когда моё сердце начинает трескаться по краям.

О блядь.

Она не просто убежала.

Она убежала от меня.

И на этот раз это не игра.

— Ты пытался разрушить мой план, — плюёт Яна. — Так что я разрушаю твой.

— Не было никакого грёбаного плана! — Реву я в темноту.

— Что ж, мой план принёс мне счастье, Кристоф. А ты его сжёг. Теперь я сжигаю твоё счастье.

Мир кружится. Моя грудь сжимается, когда мои зубы болезненно скрежещут.

— О, и прежде чем ты начнешь угрожать мне тем, что пойдёшь к Михаилу... давай. Я сделала свой ход, Кристоф. Трон Балагула — мой. И довольно скоро я найду эту маленькую сучку, и я...

Я вешаю трубку.

Мой пульс остывает до тёмного, расплавленного, ненавистного стука. Я смотрю на чернильно-чёрную, неподвижную тьму озера.

Только если я, блядь, не найду её первым.

Два года спустя, Лондон:

— Оу, ещё одну?

Я смеюсь, и впервые за долгое время это настоящий, искренний смех.

Два бокала вина и маргарита, которые я выпила за последние два часа, возможно, имеют к этому некоторое отношение. Но, эй, я не против.

Я усмехаюсь, качая головой и руками перед Моникой, Челлой и Терезой из группы.

— Я бы с удовольствием, правда, но три — мой абсолютный предел! — хихикаю я.

Сегодня, наконец, я решила, что пришло время перестать прятаться. Я решила, что очень скоро буду гордой владелицей своего собственного модного, шикарного, успешного коктейль-бара в очень модном и шикарном районе Лондона.

Могу и начать праздновать.

— Ты уверена? — Челла надувает губы.

Я усмехаюсь, но снова качаю головой, вставая. Я засовываю руку в карман, игнорируя мольбы других женщин «просто оставь это, мы заплатим». Многие другие в Анонимных жертв домашнего насилия думают, что то, что я прихожу уже полтора года и до сих пор не поделилась, означает, что мои демоны и моя тьма нанесли мне слишком глубокую, непоправимую травму.

Что я настолько сломана прошлым, что до сих пор не могу вынести разговоров об этом даже в группе.

Отчасти это просто отсутствие интереса делиться. Но самая большая часть в том, что я не могу говорить о своём прошлом.

Не им.

Не кому-либо.

Потому что где-то там, снаружи, прекрасный монстр всё ещё может искать меня. Яна тоже может.

Мои мысли киснут, когда её имя входит в них.

Очевидно, новости не освещают внутреннюю борьбу за власть в преступных империях. Но если читать между строк и знать, что искать, иногда реальная история проявляется сама.

Так я знаю, что Яна теперь де-факто глава семьи Балагула. Последним гвоздём стала маленькая заметка в таблоиде полтора года назад с фотографией двух мужчин, проводящих свечной пикет на ступенях старого дома моего отца — Матиса Кошека и Игоря Завразина, двоих из самых ярых «традиционалистов» в совете семьи Балагула.

Пикет был по мне — Татьяне Фэрист. И тот факт, что эти двое теперь тоже считали меня мёртвой, говорил больше, чем любая прямая статья на эту тему.

Яна победила. У неё есть трон.

Он может идти нахер.

— Да, я уверена, — вздыхаю я. — Но спасибо, что вытащили меня. Мне это было нужно.

Это тоже правда.

Моника сияет, обнимая меня.

— В любое время, милая. Мы всегда здесь.

Я улыбаюсь, обнимая Челлу, а затем Терезу, и тайком подкладываю на стол немного наличных, чтобы покрыть свои напитки. Затем я выхожу за дверь, в ночь.

Бар в Баттерси, где мы встретились, находится не так далеко от моей квартиры в Уондсворте. И погода хорошая, так что я решаю идти пешком. Хотя, не пройдя и квартал, я уже жалею об этом решении, когда чуть не подворачиваю лодыжку, переходя старую мостовую.

Я никогда не ношу каблуки. Не знаю, зачем надела их сегодня вечером.

Не так поздно, но темно. И улицы довольно пусты. Но я не волнуюсь. За последние два года я много тренировалась.

Я занимаюсь спортом шесть раз в неделю. У меня джиу-джитсу два раза в неделю и кикбоксинг в два других дня в неделю.

Ещё я ношу перцовый баллончик.

Но сегодня вечером я ни о чём не волнуюсь. На улице красиво, луна большая, и погода всё ещё балует теплом. Я медленно вдыхаю и выдыхаю, чувствуя алкогольный туман и тепло того, что, я полагаю, является дружбой.

Потребовалось два года, чтобы построить этот новый мир для себя. Возможно, я снова готова к таким вещам, как друзья.

Возможно, я наконец могу бросить последнюю горсть земли на могилу Татьяны и двигаться дальше с этой новой жизнью.

Я перехожу улицу и направляюсь по боковому переулку, приближаясь к своей квартире. На мгновение я чувствую... что-то позади себя. Силу. Предчувствие. Взгляд.

Я вздрагиваю, резко разворачиваясь, и моя рука ныряет в сумку за перцовым баллончиком. Но там никого нет.

Я знала, что не будет.

Это последний остаток его, от которого я не могу избавиться. Последний след, который он оставил на мне и который, кажется, не исчезает. Чувство, что за мной наблюдают или преследуют. Будто его присутствие всё ещё преследует мои тени, готовясь прыгнуть.

Но это не так, и не прыгнет. Не спустя столько времени. Его даже нет в Великобритании, судя по нескольким его вспышкам, которые я уловила, шпионя за чужими социальными сетями. Не то чтобы капитаны Братвы и убийцы выкладывали посты в Instagram. Мне стыдно признаться, но я сама использовала фальшивый аккаунт, чтобы следить за мальчиком, о котором он когда-то так тепло говорил — Мишей Цаваковым.

В основном это спортивные машины, регби, татуировки и безумные вечеринки. Но время от времени я ловлю проблески — проблески, от которых моё сердце подпрыгивает к горлу.

Потому что видеть его, даже на фотографии в интернете на моём телефоне, парализует меня. И разбивает меня.

Это заставляет меня одновременно ненавидеть его и скучать по нему, пока я не заставляю себя отбросить телефон и пойти на пробежку или что-то в этом роде.

В последние несколько раз, когда я видела его в ленте фотографий Миши, это были места вроде Восточной Европы. Или Германии. Или Нью-Йорка.

Он не в Лондоне.

Я в порядке.

И всё же иногда эти подкрадывающиеся ощущения становились всё более частыми и интенсивными за последнюю неделю или две. Я чувствую… это, эту силу, за каждым углом и за каждым тонированным окном.

Но я знаю, что это ничего. Я просто привыкаю к своему новому миру. Это пройдёт.

Это всегда проходит.

Я выдыхаю, моё тело расслабляется, когда я поворачиваюсь, чтобы продолжить идти по боковому переулку. Мой кулак разжимается вокруг баллончика в сумке, и моя грудь снова расслабляется.

Ты в порядке.

Я снова дышу, расслабляясь и идя на слегка подкашивающихся каблуках по переулку, к дому.

А затем меня хватают.

Я кричу, но рука грубо зажимает мне рот. И на одну ужасную, постыдную, тревожную секунду я гадаю, он ли это.

Я надеюсь, что это он, и на долю секунды в моей глубине поднимается жар и возбуждение.

— Чёрт, детка, куда это ты собралась сегодня ночью в таком виде?

Холодный, обнажённый, настоящий страх вонзается в меня, как нож в сердце. Мой адреналин кричит, а моя кожа сжимается.

Это не Кристоф. Даже близко.

Я снова кричу, но рука сжимается сильнее на моём рте. Когда я пытаюсь снова, я морщусь, когда мужчина тащит меня глубже в переулок и сильно толкает в кирпичную стену.

Есть только тусклый, мерцающий свет уличного фонаря на главной улице. Но в его жутком свечении я могу разглядеть усмехающееся, жестокое, румяное лицо моего нападающего.

Он похотливо усмехается, когда его глаза скользят по топу и короткой юбке, которые на мне надеты.

— Что скажешь, мы с тобой немного повеселимся, а, дорогая? — бормочет он, его дыхание кислое и тяжёлое от алкоголя.

И внезапно, хотя я всё ещё наполовину онемевшая от адреналина, мои тренировки вступают в действие. Его рука тянется раздвинуть мои ноги, но прежде чем он успевает моргнуть, я сильно кусаю руку, зажимающую мне рот. И как раз когда он ревёт от боли, моё колено дёргается вверх, врезаясь ему по яйцам.

— Ах ты, маленькая пизда! — ревёт он.

Я выворачиваюсь, когда его хватка отпускает меня. Я кружусь, засовывая руку в сумку за баллончиком, чтобы прикончить его.

И мой каблук ломается.

Я ахаю, когда движение моего агрессивного разворота лишает меня равновесия и швыряет на землю.

Прежде чем я успеваю моргнуть, он уже на мне.

Холодный, обнажённый страх сжимает меня, душит, когда его крупное тело врезается в меня. Его вес прижимает меня к мешкам с мусором, на которые я упала. Его кислое дыхание жжёт мои глаза, когда он наклоняется близко, его лицо — рычащая маска гнева.

— Надо было вести себя хорошо, дорогая, — хрипит он. Его колено втискивается между моих ног, пытаясь раздвинуть их.

Я рычу, нанося удары локтями и ногтями. Я попадаю ему в лицо, оставляя жестокие царапины, с которых на лицо капает кровь. Но это только подпитывает его ярость.

— Маленькая сука!

Я рычу, когда тяжёлая рука обрушивается мне на голову сбоку, оглушая меня.

О Боже.

Я тренировалась для этого. Я знаю, как драться и защищать себя. И хорошо. Но я выпила. Мои каблуки меня подвели. Мне нужна секунда, чтобы перегруппироваться и контратаковать, но он не даёт мне ни миллисекунды.

Я кричу, вбивая колено вверх. Но он укорачивается, и я попадаю в бедро, а не снова по яйцам. Его рука снова бьет меня по голове сбоку, заставляя меня вскрикнуть, когда перед глазами пляшут чёрные точки. Я шиплю, толкая его, пытаясь добраться до его глаз, когда слышу звон его ремня.

Моя сумка так близко — она так близко, когда я вытягиваю руку в сторону, чтобы попытаться ухватить её и баллончик внутри. Но я не дотягиваюсь. Мои пальцы едва касаются ручки, пытаясь зацепить её, в то время как вес мужчины давит на меня, душит.

— Я хотел трахнуть тебя по-хорошему. Но теперь я заставлю тебя истечь кровью за то, что ты разбила мне лицо, ты маленькая...

Его голос захлёбывается ужасным булькающим звуком. Мой взгляд быстро переключается с моей сумки на его лицо, и я замираю.

Его глаза неестественно выпучены, а лицо становится свирепо-фиолетовым. И рука, как железо, обвивает его шею, сжимая.

Внезапно вес исчезает, когда мужчину резким рывком оттаскивают назад. Я карабкаюсь вверх, глаза широко раскрыты, грудь вздымается. Моё тело всё ещё кричит от страха и адреналина, когда я смотрю, как огромная, маячащая тень захватывает моего нападающего в удушающий захват, одна рука обхватывает его голову.

Тень внезапно дёргает, сильно. Раздаётся ужасный хрустящий звук. Моя рука в ужасе летит ко рту, я сдерживаю крик. Мои глаза широко раскрываются, лицо бледнеет до белизны, когда я смотрю — и слышу — как тень сворачивает шею моему нападающему прямо передо мной.

Румяный мужчина безжизненно падает на землю, и ночь замирает.

Я стою там, задыхаясь, грудь вздымается, а кожа наэлектризована энергией и страхом. Мои глаза расширяются, когда кровь ревёт в них. И я просто смотрю на высокую, тёмную тень.

Он поворачивается к свету. Но мне это не нужно, чтобы знать. Я думаю, я поняла в ту секунду, когда увидела руку, обвившую шею другого мужчины. Я знала это ещё до того, как на меня напали. Я чувствовала это в волосках на затылке уже неделю.

Это он.

Он нашёл меня.

Кристоф поворачивается, и мерцающий свет уличного фонаря сверкает в его смертоносных ледяных голубых глазах.

— Нашёл тебя, принцесса.

Словно весь мир внезапно сжимается или исчезает, пока не остаёмся только мы. Будто мы заключены в тихий, неподвижный снежный шар.

Я представляла эту встречу тысячу раз. Я мечтала о ней; боялась её. Надеялась на неё. Убегала от неё.

Но я, как никто другой, знаю, что от Кристофа не убежать. Возможно, на время, но в конце концов, как всегда, он находит меня.

Он ловит меня.

Но на этот раз я не буду его добычей.

Я не буду.

Мои глаза холодно сужаются, когда я смотрю на него, и он отвечает мне точно таким же взглядом. Его рот тонкий, челюсть сжата достаточно сильно, чтобы мышцы шеи перекатывались под белым воротничком. Можно даже ощутить напряжение, тяжело висящее в воздухе, потрескивающее и мерцающее с глухим электричеством.

Я тяжело сглатываю, медленно впитывая его взглядом.

Каким-то образом за два года он стал ещё привлекательнее. Темнее, острее. Более смертоносным на вид. Я вздрагиваю от жестоких линий его челюсти и перекатывающихся мышц плеч, натягивающих угольно-серый пиджак от костюма.

Его глаза жёстче. Та магнетическая, захватывающая сила в нём, кажется, тоже стала сильнее и темнее.

И, очевидно, то, что я чувствую, просто находясь с ним рядом, за последние два года лишь многократно усилилось. Потому что сейчас, когда нас разделяют какие-то десять футов, меня будто тянет к нему на невидимых нитях.

Словно я хочу бежать, только чтобы меня поймали. Словно я хочу бить его снова и снова, чтобы потом поцеловать.

Последние два года я говорила себе, что ненавижу его. Я говорила себе, что он — худшее, что когда-либо случалось со мной.

Шестьдесят секунд пребывания перед ним — и этот дом лжи рушится.

Я хочу ненавидеть его. Я очень, очень хочу ненавидеть его за всё.

Я просто не знаю, смогу ли.

— Как ты меня нашёл? — наконец выпаливаю я, разрушая тишину, пульсирующую между нами.

Его глаза вспыхивают, пронзая мои и заставляя мои колени ослабнуть.

— Ты предполагаешь... — хрипит он.

Чёрт, даже его голос изменился и усилился по мощности за последние два года. Теперь он кажется ещё глубже и острее стали. Тон более властный, будто это вообще было возможно.

— Ты предполагаешь, что это не было неизбежно, Гарриет.

Я напрягаюсь. Пытаюсь сдержаться, пытаюсь заставить себя пропустить его слова мимо ушей. Но у меня ничего не выходит, и он это замечает.

— Я знаю, кто ты, — шиплю я.

Его глаза слегка сужаются.

— Ты всегда знала, кто я.

— Я знаю, что ты сделал.

Его губы кривятся.

— Просвети меня.

— Прекрати, — плюю я на него, рыча. — Прекрати. Я знаю, Кристоф, ясно?! Я знаю, что ты использовал меня, чтобы добраться до моей семьи...

— Ты ошибаешься.

Я ахаю, когда он бросается ко мне, сокращая расстояние между нами за миллисекунду. Я вздрагиваю, спотыкаясь назад, борясь за равновесие, прежде чем прижаться спиной к кирпичной стене.

Моя грудь вздымается, горло сжимается, когда он нависает надо мной, пригвождая меня к стене этими ледяными голубыми глазами.

— Ты в опасности, — тихо рычит он.

Мои губы кривятся.

— Уйди от меня. Я могу позаботиться о себе.

— Как сейчас? Пьяная, разгуливаешь по чертову Уондсворту в темноте в одиночку? Срезаешь путь через подворотни?

Его рука поднимается, как будто он хочет прикоснуться ко мне — как будто хочет обхватить мою челюсть, как он делал миллион раз в нашем фантастическом побеге те годы назад.

Но то было тогда. И я больше не та девушка.

Я кое-что новое.

Я выворачиваюсь от него, кружась, хватая его за запястье и толкая к кирпичам.

— Держись от меня, блядь, подальше.

Кристоф упирается ладонью в стену, напрягаясь, прежде чем медленно повернуться. Его взгляд пронзает меня через плечо. Когда он поворачивается целиком, его пугающе красивое и смертоносное лицо отчетливо проступает в мерцающем свете.

— Это невозможно.

Я ахаю, адреналин вспыхивает во мне, когда он бросается на меня. Но я блокирую, уклоняясь влево и отбивая его руку. Он наступает, но я приседаю, выставляя предплечье, чтобы толкнуть его назад и почти сбиваю с ног.

Он удерживает равновесие, хмурясь. Но затем медленно уголки его губ изгибаются, когда глаза останавливаются на мне.

— Ты тренировалась, принцесса...

Мои глаза сужаются.

— Что ж, как ты сказал, возможно, ты — неизбежность. И на этот раз я собиралась быть готовой.

Моя челюсть сжимается, когда я сбрасываю сломанные каблуки и наклоняюсь, чтобы поднять их.

— Как ты нашёл меня?

Он пожимает плечами, не сводя с меня взгляда, и поправляет воротник.

— Ты не можешь продать единственные в своём роде часы Patek Philippe коллекционерам на чёрном рынке, чтобы это осталось незамеченным.

Блядь.

Я знала, что это риск. Я знала, что часы редкие и что у него вполне могут быть люди, которые ищут их на рынке. Но я была осторожна. Я даже использовала посредника и подставную компанию для их продажи.

— И только через одного посредника и подставную компанию? — Он цокает, медленно качая головой, холодно и жадно усмехаясь мне. — Я учил тебя лучше.

— Ты учил меня многим вещам, которым я никогда, блядь, не просила тебя учить.

— Я не припоминаю, чтобы ты много жаловалась.

— Слово, которое ты ищешь — принуждение, — плюю я. — Или стокгольмский синдром.

Губы Кристофа сжимаются.

— Ты говоришь как психотерапевт.

— Да? Что ж, я повидала их достаточно после тебя.

Его глаза сужаются. Мои тоже.

— Зачем ты меня нашёл?

— Почему ты, блядь, убежала? — опасно шипит он, двигаясь ко мне. Я сглатываю, отступая в такт его наступлению, сохраняя дистанцию между нами.

Не потому, что я боюсь его.

Потому что я боюсь, что я не так сильна, как хочу думать. Потому что даже просто нахождение так близко к нему заставляет мое сердце пульсировать жаром. Хотя я хочу быть в ярости, проклинать его, бить его... я также хочу, чтобы он отбросил мои атаки и прижал меня к стене.

Я хочу ненавидеть его.

Я просто смертельно боюсь, что всё ещё ужасно люблю его.

— Ты отлично знаешь, почему я убежала.

Он издаёт холодный смех.

— За исключением того, что я думал, ты достаточно умна, чтобы не слушать ядовитое дерьмо Яны.

— Я была достаточно умна, чтобы увидеть, что мной играют, Кристоф! — Резко бросаю я.

— Да!? — Резко отвечает он. — Но кто, Гарриет?

Он всё ещё идёт ко мне, а я всё ещё отступаю. Пока внезапно я не выхожу из переулка обратно на улицу.

— Пожалуйста, — задыхаюсь я, слёзы жгут мои глаза. — Пожалуйста, просто отпусти меня.

Он холодно смеётся.

— Ты украла часы на шесть миллионов фунтов.

— Было пять с половиной миллионов.

— Значит, тебя ограбили.

— Тебе ли, блядь, не знать.

Его глаза сужаются, когда я усмехаюсь, качая головой.

— Ты отнял у меня так чертовски много.

Он издаёт смешок.

— Пожалуйста, избавь меня. То, что я забрал у тебя, — это клетка, в которую ты заперла свою истинную себя. Свои истинные потребности и желания.

— Ты развратил...

— Чушь, — резко отрезает он. — Эти тёмные семена и извращённые потребности всегда были в тебе, принцесса. Как и во мне. Я просто поливал их, как и ты поливала мои.

— Вещи, которые ты заставлял меня делать, всё только для того, чтобы...

— Да, именно. Я заставлял тебя, — холодно усмехается он. — Единственное, что я заставил тебя сделать, Татьяна...

— Это не моё, блядь, имя.

Его челюсть жестоко сжимается.

— Единственное, что я заставил тебя сделать, Гарриет, — это испортить свои трусики от того, как сильно ты протекала, с чертовым нетерпением дожидаясь следующего раза, когда сможешь побежать от меня и побыть жадной маленькой…

Моя рука сильно бьёт его по лицу.

Реакция мгновенна.

Я ахаю, отступая назад, когда он налетает на меня. Его руки сжимаются, как железо, вокруг моих запястий, он заводит мои руки за спину, к пояснице, прижимая своё твёрдое тело к моему.

Мой пульс ревёт.

Моя кожа наэлектризована.

Ужасный, предательский, постыдный жар собирается влажной лужицей между моими бёдрами.

— Не надо, — тёмно хрипит он.

— Что, — усмехаюсь я. — Бить тебя?

Я пытаюсь вырвать одну руку, чтобы сделать это снова. Но он слишком силён.

— Нет, — медленно качает он головой. — Искушать меня.

Блядь...

Каждый нерв в моём теле жаждет его. Каждое тёмное, скрытое желание, которое я закапывала два года и притворялась, что у меня его нет, вырывается на поверхность с криком.

Потребность в нём.

Потребность, чтобы он гнался за мной. Поймал. Прижал.

И взял.

— Эй!

Мужской голос разрушает пульсирующую тишину, тлеющую в нескольких дюймах между нами. Моя голова резко поворачивается в сторону, и я вздрагиваю, когда вижу двух полицейских, приближающихся к нам с озабоченными хмурыми лицами.

— Здесь есть проблемы? — Резко бросает один, его взгляд скользит с моих связанных запястий на мрачное лицо Кристофа.

Я не думаю, что двое полицейских остановят такого мужчину, как он. Но ясно, что здесь слишком заметно. И в переулке позади нас есть тело мужчины, которого он только что убил, наполовину прикрытое мусором.

И я знаю, что Кристоф понимает, что это даёт мне всю власть здесь и сейчас.

Его руки отпускают мои запястья. Он отступает назад.

Я ненавижу укол тоски, который настигает меня, когда он это делает.

— Нет, — холодно бормочет он. — Проблем нет.

Полицейские игнорируют его, поворачиваясь ко мне.

— Мисс?

Я всё ещё смотрю прямо на Кристофа, мои глаза прикованы к его ледяным голубым.

— Нет, — коротко говорю я. — Нет, спасибо. Просто встреча со старым другом.

Челюсть Кристофа дёргается, но он ничего не говорит.

Второй полицейский прочищает горло.

— Куда вы направляетесь, мисс?

— Домой. Я живу всего в нескольких кварталах в ту сторону, — я машу рукой в противоположном направлении от того, где я живу.

— Мы тоже идём в ту сторону, как выяснилось, — бурчит первый полицейский, настороженно оглядывая размеры Кристофа и клубящуюся вокруг него осязаемую тьму.

— Оставайтесь на месте, приятель, — бурчит он мужчине, с которым я когда-то делила постель.

Мужчине, которому я когда-то открыла своё сердце.

Мужчине, у которого было всё, что есть во мне.

Лицо Кристофа мрачнеет, а глаза вспыхивают. Но он тонко улыбается, поднимая руки.

— Как она сказала. Просто встреча со старым другом.

— Вы закончили встречу? — холодно говорит первый полицейский.

Я сглатываю.

— Вполне.

Смертоносный взгляд Кристофа вонзается в меня, прежде чем я заставляю себя повернуться и уйти с двумя полицейскими.

Как и раньше, я чувствую эту энергию, покалывающую в волосах на шее. Я чувствую, как тьма клубится за мной. Я чувствую, как его глаза вонзаются в самую мою душу.

Только на этот раз я знаю, что это не моё воображение — не мой извращённый кошмар или запретная мечта.

На этот раз я знаю, что это реально.

Мы сворачиваем за угол, и ощущение уменьшается. Но только немного. Потому что глубоко внутри я знаю, что он прав.

Я могу убегать от него сколько угодно.

Но то, что он поймает меня, — это не просто фантазия.

Это неизбежность.

Она хорошо пряталась.

Я был бы впечатлён, если бы меня уже не переполнял кружащий водоворот ярости, обиды и едва сдерживаемого желания, которые сейчас бурлят во мне.

Она хорошо пряталась. Но теперь я нашёл её. И на этот раз она больше не убежит от меня. Она может думать, что это так. Фактически, я почти уверен, что она верит в это, потому что я видел это в её глазах, прежде чем она удобно ускользнула от меня в сопровождении двух полицейских.

Я видел, как она уже пыталась понять, как сбежит на этот раз. Как она уклонится от меня и как сменит имя и цвет волос, чтобы спрятаться от меня.

Но я не позволю этому случиться снова. Как я сказал ей, когда речь идёт о её побегах и моих погонях, моя поимка — не вероятность.

Это неизбежность. Уверенность, незыблемая, как приливы или, блядь, восход солнца.

На этот раз потребовалось два года — два года пока я переворачивал каждый, блядь, камень. Два года когда я гонялся за дюжиной фальшивых, блядь, зацепок — выбивал дверь какого-то придурка в Китае, который открыл кредитную карту Amex на имя Татьяны. Пугал до усрачки какую-то женщину в Чикаго, которая тоже подала заявку на аренду от её имени.

Ни одно из них не привело меня к ней. Но намек на след — это всё равно след. Даже в своих попытках сбить меня с толку она преуспела только в одном:

Она поддерживала этот яростный огонь внутри меня пылающим.

Она поддерживала мою сосредоточенность.

Она поддерживала меня в охоте. И теперь я нашёл свою добычу. Снова.

Вернувшись в темноту пентхауса отеля, где я остановился, мои глаза сужаются, вонзаясь в лондонскую ночь.

Лондон. Она была в грёбаном Лондоне всё это, блядь, время. Не пряталась под пальмой посреди пустыни. Не сидела в лачуге в сибирской глуши.

Лондон. Миллион камер видеонаблюдения, которые я мог бы просмотреть, чтобы найти её, я просто не знал, где искать.

Но теперь я нашёл её. Она где-то там, внизу, в этом сверкающем городе.

В конечном итоге её погубили часы. В ту самую ночь, когда я понял, что она сбежала, я подтянул к делу дюжину своих людей — тех самых, что крутятся в мутных водах криминального андеграунда. Тех, кто промышляет краденым искусством или подделками. Я ведь понимал: она не сможет пойти на хрен в «Кристис», если захочет обменять их на наличку.

И вот неделю назад, когда один из моих людей пришёл ко мне с доказательством продажи тех ультра-редких часов Patek Philippe, которые она взяла, я наконец узнал.

Я наконец получил её. И теперь я нашёл её.

Она повзрослела.

Моя челюсть плотно сжимается.

Она повзрослела, стала сильнее, стала смелее.

Стала красивее. Более захватывающей. Эти глаза и губы могли бы поставить меня на колени и заставить нарушить каждое правило, которое у меня было два года назад.

Я почти уверен, что сейчас они могли бы, блядь, убить меня.

Я медленно выдыхаю на стекло пентхауса, сверля город взглядом.

Многое изменилось сейчас, два года спустя. Яна теперь открыто и публично возглавляет Братву Балагула. Было несколько упрямцев в семейном совете, которые всё ещё ждали, пока найдут Татьяну, прежде чем объявить о переходе власти.

Яна переждала их, а затем ударила их той самой кровью и волосами, которые я передал в её руки. После этого трон стал её.

Знать, что ничто не является тем, чем кажется, — это плохо. Но знать, что ты был пешкой, — ещё хуже.

Я ждал в тени, чтобы увидеть, начнёт ли Михаил войну со своей племянницей и бывшей второй командующей. Но ничего не было. На поверхности можно подумать, что он сдался, выбросил полотенце и заполз обратно к своим собственным схемам и организации.

Но я знаю Михаила. И он точно никакое полотенце не выбрасывал. Если он спрятался, то потому что он грёбаная акула, скрывающаяся под поверхностью, чтобы нанести удар при первой капле крови.

Но к чёрту их обоих. Михаил и Яна могут резать друг друга на куски, мне всё равно. Я отслеживал их только для того, чтобы увидеть, приведут ли они меня когда-нибудь к Татьяне.

К Гарриет.

Не привели, но Гарриет, или Татьяна, или кто, блядь, она сейчас, в большей опасности, чем она знает.

Я не единственный, кто охотится на неё.

Я поднялся выше в империи Цавакова. Теперь у меня больше ресурсов, и я использовал их, чтобы создать сеть шпионов. Синдикат Призрак — это табу, очевидно. Люди Мика слишком хорошо обучены, вымуштрованы и так сильно обработаны, что внедриться к ним невозможно. А вот в Балагуле почва оказалась более чем благодатной для того, чтобы расставить там свои глаза и уши.

Яна ищет её. Она должна. Потому что её корона и трон, и, возможно, её жизнь зависят от этого.

Она ещё не нашла её и даже не приблизилась. Но на самом деле она ближе к своей добыче, чем знает.

В настоящее время Яна пытается расширить империю Балагула на Великобританию. В Лондон. Она на самом деле сейчас живёт здесь, в хорошо охраняемом пентхаусе на южном берегу, который нависает высоко над Темзой.

Даже со всеми своими ресурсами она и в подметки не годится мне как ищейка и охотник. Но если дать достаточно времени, то даже комната, полная обезьян с пишущими машинками, теоретически напишет труды Уильяма Шекспира.

Рано или поздно Яна поймёт, что незаконченное дело, которое она искала, находится прямо у неё под носом.

Мои глаза закрываются. Я вдыхаю, наполняя нос самым слабым остаточным запахом Татьяны, всё ещё цепляющимся за мою одежду и кожу. Вдыхая остаточное жжение от её ладони на моём лице.

Она хорошо пряталась. Но, как я уже сказал, я не случайность.

Я грёбаная неизбежность.

Два чёртовых года вдали от неё закалили меня так, как никогда раньше. Они сделали меня более замкнутым, более жестоким, более непреклонным. Когда она впервые узнала меня, я пытался оставить монстра во мне позади. Я пытался изгнать призрака букаваца из своей души.

Когда она встретила меня, она только подпитывала этого монстра.

Когда она убежала, он вырвался из своей клетки. И теперь он снова учуял её запах.

Свет мой, зеркальце, скажи, кто на свете всех милее… Я найду тебя, моя прекрасная Фэрист.

И на этот раз я проглочу её, блядь, целиком.

Я отворачиваюсь от стекла, устремляясь из темноты своего номера обратно в чернильную черноту ночи.

Пришло время забрать то, что было отнято у меня.

Я не могу дышать.

Когда я захлопываю за собой дверь своей квартиры, я опускаюсь на неё, задыхаясь. Комната кружится, чёрные точки плывут перед глазами. Я падаю на пол, прижимая колени к груди, пока горячая дрожь пробегает по спине.

Он нашёл меня.

Два года пряток. Два года запутывания следов и отправки ложных следов по всему миру, чтобы сбить его со следа. Два года переделывания себя и восстановления жизни, которую у меня отнимали дважды.

Первый раз — когда он забрал меня.

Второй раз — когда с моих глаз спали розовые очки, и я увидела его таким, какой он есть.

Тем, кем ты думала он был.

Потому что впервые за два тяжёлых, злых года во мне шевелится проблеск чего-то близкого к сомнению. Увидеть его снова лицом к лицу...

Это потрясло меня. И это сильно ударило по основанию моей твёрдой веры в то, что я была для него всего лишь пешкой в игре за империю моей семьи.

Сегодня вечером, впервые за два года, я посмотрела в глаза мужчине, который когда-то украл меня, а затем украл моё сердце. Я глубоко заглянула в эти ужасающие и красивые, призрачно смертоносные, ледяные голубые глаза, и я не увидела там самодовольства или злобы, которые я представляла себе все два года.

Я просто увидела боль. Я увидела по-настоящему реальную, жестокую, разбитую боль. И это сокрушает каждую веру, за которую я цеплялась, как за спасательный круг, последние два года.

Конечно, у меня были тёмные моменты глубокой ночью, когда я задавалась вопросом, было ли хоть что-то из этого правдой. Конечно, я сомневалась в самом побеге и попадала в спираль сомнений, действительно ли его целью с самого начала была империя, а не я.

Но после побега уйти в эту кроличью нору до конца могло бы убить меня. И кроме того, каждый клочок информации, который я кропотливо собирала последние два года, указывает на то, что Яна говорила правду.

До сегодняшнего вечера, когда весь карточный домик начал трястись.

Я делаю рваный вдох, вытирая тыльной стороной ладони глаза, и поднимаюсь на ноги. Я шатаюсь в маленькую спальню и перевожу взгляд на стену.

Если бы кто-то это увидел, он бы подумал, что я безумна. Я думаю, что, возможно, я безумна. Но мне это было нужно.

Вся стена спальни покрыта компьютерными распечатками, картами и газетными вырезками, с явно безумными кусочками оранжевой нити, соединяющими одно с другим. На первый взгляд это похоже на бредни сумасшедшего, пытающегося доказать, что лунные люди тайно правят миром, или другого безумия вроде того, что птицы как вид — это правительственный заговор.

Но моя «стена безумия», как я сама её называю, — это не теории заговора.

Это охота.

Медленно я выскальзываю из юбки и топа и натягиваю тренировочные штаны и футболку. Мои глаза снова скользят к стене безумия.

В одном углу у меня есть всё, что я собрала о Яне. Вырезки о ней с гала-мероприятий, которые, как известно, посещают многочисленные главы семей Братвы. Распечатка поста в блоге парня, который действительно пытается следить за внутренней политикой преступных семей, почти как сериал о настоящих преступлениях.

Фотографии с её свадьбы с моим отцом.

Другой раздел стены содержит информацию о совете моей семьи. А ещё один содержит кучу информации об империи и семье Цаваковых — о Борисе и его наследнике Мише, который сейчас на третьем курсе престижной Академии Оксфорд-Хиллз. Сам Борис, судя по всему, — личность на редкость мерзкая, и досье на него собрано просто огромное. А вот на Кристофа нет абсолютно ничего.

Другие группы на стене посвящены другим семьям Братвы и любым связям, которые они могут иметь с Яной как главой Балагула. А затем, в центре...

Величайшая тайна из всех: Синдикат Призрак и совершенно невидимый Михаил Аракас.

Он — центральная точка всего этого — Кристофа, Яны, захвата трона моей семьи. Заговора с целью убить меня. И всё же, название организации трудно подобрать более подходящее, потому что Михаил — призрак.

Он не существует. Его нет ни в одном тёмном углу даже самых глубоких частей тёмного интернета. Нет его фотографий. Ничего. Но здесь и там шепчутся, если достаточно хорошо поискать, о Синдикате Призрак.

Слухи, в основном. Убийства. Политические перевороты. Жестокие корпоративные поглощения и семейные перевороты власти.

Я медленно выдыхаю, когда мои глаза скользят по всей стене, пока наконец не останавливаются на одной размытой распечатке из Instagram Миши Цавакова, с знакомым, точеным лицом на заднем плане.

Это единственная фотография Кристофа, которая у меня есть. Это единственный способ, которым я видела его два года. До сегодняшнего вечера.

Пока он не нашёл меня.

Я тяжело сглатываю, когда звук сирены начинает завывать глубоко в моей голове.

Два года. Я продержалась два года. И теперь мне снова нужно бежать.

Я закрываю глаза, пытаясь похоронить боль от осознания того, что мне снова придётся всё бросить. Встречи группы. Коктейль-бар. Моё новое имя и жизнь.

Всё. И на этот раз мне нужно зарыться глубже. Мне нужно прятаться лучше и никогда, никогда больше не позволять ему найти меня.

Потому что я не доверяю себе рядом с ним. Я не верю, что переживу столкновение с Кристофом Зима снова.

Мой пульс стучит, когда я хватаю сумку из-под кровати. Я онемевшая, когда начинаю кидать в неё вещи, сдерживая слёзы, прежде чем они успевают упасть.

Звонит мой телефон, вырывая меня из оцепенения. Я смотрю на него и хмурюсь. Это «неизвестный» номер. Что обычно означает просто спам или продажи. Я выключаю звук телефона, бросаю его на кровать и возвращаюсь к тому, чтобы запихивать одежду в сумку.

Телефон звонит снова, но я игнорирую его. Затем снова. И снова. И снова, пока паника не начинает пульсировать во мне. Я вздрагиваю, хватаю эту грёбаную штуку с кровати и сердито нажимаю кнопку ответа.

— Какого чёрта...

— Здравствуй, Татьяна.

Меня мгновенно охватывает холод. Голос роботизированный и отрывистый — будто кто-то использует один из тех модуляторов голоса, которые похитители используют в триллерах. Но даже с плоским, механическим тоном он звучит зловеще.

В нем всё равно звучит какая-то дьявольская магия.

— Я слышал, ты искала меня.

Мир замирает. Я снова сглатываю, вдыхая, когда стены начинают смыкаться.

— Кто это, черт возьми…

— Меня зовут Михаил Аракас.

У меня звенит в ушах. Я смотрю, внезапно холодная и испуганная, когда зловещая тишина на другом конце линии пульсирует в моём ухе.

— Возможно, ты слышала о...

— Я знаю, кто ты, — задыхаюсь я, моё горло сжимается, а тело немеет.

— Конечно, знаешь. Теперь мне нужно, чтобы ты послушала меня очень внимательно.

На моей стене большой раздел в центре с надписью «Михаил» просто содержит большой нарисованный маркером вопросительный знак.

Теперь я говорю с самим человеком. Даже если его настоящий голос скрыт роботизированным, изменённым голосовым программным обеспечением или чем-то, что он использует. Я знаю, что это он. Будто я чувствую это, как злобную силу, просачивающуюся на мою кожу, как яд.

Это человек, который разрушил мою жизнь. Человек, который убил моего отца и пытался убить меня.

— Чего, чёрт возьми, ты хочешь? — киплю я, ненависть разливается по моим венам, когда я сужаю глаза на вопросительный знак на стене.

Роботизированный голос Михаила Аракаса глубоко смеётся.

— Я очень надеюсь, что ты слушаешь, Татьяна, потому что я не люблю повторять.

— А я не люблю, когда со мной разговаривают свысока.

— Мне не особенно важно, что тебе нравится или не нравится.

Мои губы сжимаются.

— Тебе лгали, Татьяна.

Я издаю холодный, безрадостный смех.

— Тебя это забавляет?

— Для меня это очевидно. И кроме того, ты опоздала на вечеринку. Твоя подруга Яна уже рассказала мне о...

— Я говорю не о Кристофе, — рычит Михаил своим робо-голосом. — Я говорю о твоей бывшей мачехе и моей бывшей второй командующей. И тобой, и Кристофом манипулировали.

Мой пульс гудит в ушах, дыхание учащается.

— О чем ты говоришь?

— Яна была не просто моей второй командующей, моя дорогая.

— Она также твоя племянница. Я слышала эту историю.

— Молодец. Но она также была моей второй лучшей ученицей. Её годами тренировали лгать по мере необходимости. Наносить удар в спину, когда это требуется. Соблазнять, использовать любую слабость как оружие. И два года назад она использовала момент хаоса, чтобы забрать то, что ей не принадлежало. Когда твоего отца убили...

Я морщусь. Моё сердце скручивается в тугой узел, и такое чувство, будто меня только что ударили в живот.

Я не говорю, что мне не говорили, что «несчастный случай», убивший моего отца, вовсе не был случайным. Кристоф сказал мне это два года назад. Но слышать это из уст человека, который приказал это сделать... болезненно. И жестоко.

И ненавистно.

— Пошёл ты...

— Молчи, — резко бросает он. — Оплакивай в своё время, не в моё.

Я зажмуриваю глаза. — Ублюдок...

— Как я и сказал, — продолжает он. — Когда твоего отца убили, план состоял в том, чтобы стратегически выдать тебя замуж и укрепить мои права на империю твоего деда.

Я издаю смешок. — Дай угадаю. Стратегический брак с тобой?

Он молчит несколько секунд.

— Прервёшь меня снова — будут последствия, Татьяна.

Мои зубы скрежещут.

— Эти планы рухнули, тогда Яна и увидела возможность забрать то, что принадлежало мне, себе. Империю твоей семьи.

Я фыркаю. — Она может идти с ней нахер.

— К сожалению, меня не интересует твоя позиция по этому вопросу.

Мои глаза сужаются в щёлочки. — Очень, блядь, плохо.

Я в секунде от того, чтобы завершить звонок либо обычным способом, либо разбив телефон о стену, когда его голос холодно скрежещет.

— Повесишь трубку — и будут последствия, к которым ты не готова.

— Я уже исчезала от ваших людей однажды, я сделаю это снова.

— А затем снова? И снова, и снова, и снова? — роботизированный голос Михаила усмехается этим ужасным, хриплым тоном. — Потому что это не закончится, моя дорогая. И если ты сбежишь на этот раз?

— Что, — резко бросаю я. — Ты сделаешь что? Ты уже забрал...

— Я застрелю Кристофа.

Я сглатываю. Холодное лезвие скользит по моей спине, когда моё сердце сжимается.

— С чего бы мне волноваться...

— Не надо. Твои эмоции по отношению к нему мне до смешного ясны.

Я сглатываю, дрожа, и шатаюсь назад, чтобы сесть на край кровати.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделала, Татьяна. Ах, но не волнуйся и не кричи «нет» пока. Потому что сначала я окажу тебе услугу.

— Какую?

— Я убью твою мачеху.

Мои брови поднимаются, когда я вздрагиваю.

— Но после этого ты будешь делать, как я скажу.

— И что же ты скажешь? — шиплю я.

— Ты прекратишь это нелепое занятие — быть официанткой и прятаться в тёмном интернете в поисках информации обо мне и моей организации, чтобы вывешивать на свою стену безумия.

Я тяжело сглатываю.

— Ты прекратишь эту фальшивую жизнь, которую ты себе устроила, и примешь мантию, которую была рождена принять.

Я медленно качаю головой, вздрагивая, и провожу зубами по губе.

— Нет, я...

— Я не спрашивал, — резко отрывисто бросает Михаил. — Семейная структура не позволит никому, кроме назначенного наследника, диктовать, кто будет лидером. Высший совет твоего деда всё ещё — несмотря на все внешние проявления и на то, что Яна сейчас сидит на троне — слишком лоялен, чтобы нарушить правила. Чтобы они вышвырнули её, тебе нужно объявить о том, что ты жива.

Я тонко улыбаюсь.

— Ааа, я вижу. Так я нужна тебе, — усмехаюсь я.

— Да, нужна. Но прежде чем ты начнешь умничать или острить, позволь напомнить тебе, что ты нуждаешься во мне.

— Для чего именно.

— Сохранить жизньКристофа.

Колющее чувство пронзает мою грудь. Я морщусь, дыхание покидает моё тело, когда моё лицо бледнеет.

— Его жизнь, как и твою собственную, должен добавить. Ты ценна для меня, пока играешь роль. Если решишь не играть, ты быстро становишься обузой. А я не терплю балласт, Татьяна.

Я вдыхаю воздух, стены смыкаются вокруг меня, когда я дрожу на краю кровати.

— Что будет, если я все сделаю? — задыхаюсь я шёпотом. — Если я объявлю о себе, а затем займу трон?

— Ты немедленно используешь свою власть, чтобы вышвырнуть совет, ввести меня, а затем отречёшься от трона, оставив меня одного управлять империей. И если ты сделаешь всё это именно так, как я прошу, я позволю тебе и Кристофу жить. У тебя есть моё слово.

Холодная злоба впивается в меня, вцепляясь в моё сердце, когда я медленно качаю головой.

— С какой стати я, блядь, поверю твоему...

Он смеётся.

— Ты доверилась профессионально обученной лгунье вроде Яны, когда она сказала тебе, что Кристоф хотел использовать тебя. А я тот, к кому у тебя есть сомнения?

Моё горло сжимается. Моё сердце разрывается.

Михаил тихо посмеивается этим монотонным, роботизированным хрипом.

— Ты всегда знала в глубине души, что это неправда, Татьяна. Ты просто знала, что если не поверишь в это, всё было зря. Что ты убила своё собственное счастье и покинула тот остров два года назад ради лжи. И ты два года бежала от этой горькой правды.

Целых два года. Но наконец моё сердце разбивается. Оно просто разлетается на куски, когда крупные, беззвучные слёзы катятся по моим щекам.

— Я сказал тебе, Яна была второй лучшей ученицей, которая у меня когда-либо была. Лучшим был Кристоф. Я знаю его, как если бы он был моим собственным сыном, и он никогда не хотел империю твоей семьи.

Комната кружится. Мой взгляд плывёт.

— А теперь добудь мне то, о чём я просил, Татьяна. Добудь мне мою грёбаную империю, или я сожгу твой мир дотла.

Я вываливаюсь наружу, в ночь, задыхаясь от воздуха. Я поворачиваюсь, мчась сквозь ночь, вдыхая раз за разом, пока каждый нерв в моём теле кричит. Каждый синапс в моём мозгу замыкает.

Каждая ложь, в которую я верила, и каждая, которую я продолжала говорить себе, потому что знала, что я зашла слишком далеко, чтобы верить во что-то ещё, обрушиваются на меня, как брошенные ножи. Лезвия царапают мою кожу, разрывают меня на части и сдирают кожу до обнажённых истин, которые ухмыляются мне в ответ.

Кристоф никогда не хотел империю твоей семьи.

Я задыхаюсь от рыданий, когда мчусь по своему кварталу. Я бежала без надобности. Я поверила лжи и покинула единственный рай, который когда-либо знала.

Единственную любовь, которую я когда-либо знала.

Панический крик и удушающее осознание почти невыносимы. Слёзы текут по моим щекам, когда я шатаюсь из квартала в квартал, моё сердце разрывается на куски внутри меня.

А затем волосы на затылке встают дыбом. Это тёмное, могущественное чувство подкрадывается ко мне. Ощущение, что за мной наблюдают.

Что за мной следят.

Что на меня охотятся.

Я вдыхаю воздух, сдерживая рыдание, и сворачиваю на другую улицу. Ощущение усиливается, покалывая на моей коже и сбивая мой пульс. Я шатаюсь к тёмному, несколько сомнительному парку в конце моей улицы.

Возможно, я безумна. Возможно, я всегда была безумна.

Но каким-то образом я знаю.

Я просто знаю.

Я вхожу в парк, мой пульс скачет, а нервы гудят, когда я оставляю освещённый тротуар позади. Шаг за шагом моё сердце бьётся всё быстрее и сильнее, когда тени смыкаются вокруг меня. Пока наконец, примерно в ста шагах по тёмной дорожке, я не останавливаюсь рядом с пустой скамейкой.

И я закрываю глаза.

— Я знаю, что ты здесь.

Мои слова падают в чернильную темноту вокруг меня без эха. Без ответа.

Я прочищаю горло, пытаясь проглотить своё сердце обратно в грудь.

— Я знаю, что ты со мной, прямо сейчас.

Я делаю дрожащий вдох, наполняя лёгкие, прежде чем совершить один из самых больших прыжков веры в моей жизни. Затем я открываю глаза и смотрю глубоко в ночь.

— Я собираюсь бежать.

Воздух неподвижен, и всё, что я слышу — это мои собственные тяжёлые вздохи и мой собственный колотящийся, расплавленный пульс.

— А ты будешь гнаться за мной.

Мои глаза закрываются. Я дрожу.

— Потому что мне нужно, чтобы ты меня поймал.

А затем я бегу. Я поворачиваюсь и просто несусь так быстро, как могу, по едва заметной, опасно неосвещённой дорожке.

Мои мысли кричат в передней части моего сознания, когда я спрашиваю себя о своём рассудке и не веду ли я себя как идиотка. Не сошла ли я с ума. Они кричат мне, чтобы я остановилась, или лучше повернулась и побежала, пока не заперлась в своей маленькой квартирке в подвале, обратно в свой маленький мир новой меня.

За исключением внезапно...

Я слышу это.

Я слышу звук шагов. Хруст обуви по гравию. Звук бега, тяжело топающего по дорожке позади меня.

Несущегося ко мне, как самонаводящаяся ракета.

И всё моё тело взрывается от внезапного прилива адреналина. Я задыхаюсь от крика, ослепительно вырываясь вперёд, когда мои нервы кричат на периферии. Мои лёгкие горят, мои ноги тяжело ступают по дорожке, и каждая клетка моего тела напрягается, будто лезвие застыло в миллиметре от моей кожи.

Я бегу быстрее, чем бежала с тех пор, как при первой погоне в темноте на острове.

Рука ныряет из темноты рядом со мной и хватает меня за горло. И это так внезапно и резко, что мой мозг немеет, а зрение на мгновение чернеет.

А затем врывается реальность.

Рука сжимает меня крепко, сбивая с ног. Я задыхаюсь, кружась в воздухе, прежде чем меня внезапно сильно прижимают к шершавой коре дерева за спиной.

Облака расходятся. Тусклый, голубой лунный свет освещает призрачные линии его точеного лица, тёмные тени во впадинах его щёк.

Смертоносную красоту его ледяных голубых глаз.

Время замирает на полсекунды. А затем внезапно его сильная рука обхватывает моё горло, а его рот врезается в мой.

И мир взрывается.

Это наказывающий поцелуй. Жестокий поцелуй.

Это ядовитое противоядие от бездонной ямы, в которой я тонула два года.

И впервые за два года я наконец ощущаю то чувство, которого жаждала с тех пор, как убежала.

Я чувствую, что меня поймали. Захватили. Взяли в плен.

И это ощущается как дом.

После двух, блядь, лет дело не в том, что я целую её.

Дело в том, что я пожираю её.

Мои губы с силой впиваются в её губы. В движениях наших ртов и переплетении языков сквозит лихорадочная, отчаянная спешка. Я вдыхаю её запах, и всё мое тело каменеет, прижимаясь и вжимаясь в неё, словно стремясь утонуть в ней без остатка. В местах прикосновений кожа будто горит под электрическим разрядом, а пульс грохочет в ушах, как табун диких, безумных лошадей.

Мои руки сжимают её лицо, удерживая его прижатым к моим губам, пока два года сдерживаемой агрессии, гнева, желания, боли, тоски и нужды вырываются наружу. Она цепляется за меня, поскуливая, сжимая мою рубашку в кулаках и покачивая бёдрами навстречу мне.

И этот поцелуй говорит обо всем. Он говорит о том, что теперь она знает: мы оба были лишь пешками. Что нами обоими сыграли, а потом стравили друг с другом. Тот жар, с которым она отвечает на поцелуй, та сокрушительная, отчаянная спешка в удушливых рыданиях, которые она пытается сдержать, отдаваясь мне, — всё это рассказывает историю, для которой нам не нужны слова.

Я хочу кричать о двух потерянных годах. Я хочу содрать с себя, блядь, кожу за кражу моего — нашего — счастья. Два года она пряталась от меня. Два года она ненавидела меня. Два года она бежала от памяти о нас.

Но то, что я снова её найду, было предрешено.

Мы не случайность.

Мы — неизбежность.

И ни расстояние, ни время не смогли этого разрушить.

Мой пульс ревёт, когда моя рука скользит в её волосы, сжимая прядь. Она всхлипывает, судорожно хватая ртом воздух, когда я прижимаюсь к её шее. В каждом прикосновении, в каждом вздохе чувствуется всё то время, что мы провели в разлуке, пока она дрожит и буквально плавится в моих руках.

Её соски твердеют сквозь футболку, прижимаясь к моей груди. Жар между её бёдер, когда я втираюсь между ними, превращает меня в огонь.

И её тоже.

Моя рука задирает её футболку, пока она лихорадочно дёргает пуговицы моей рубашки. Я выигрываю гонку, и она вскрикивает, когда мой рот жадно пожирает розовый, затвердевший сосок. Мой язык кружит вокруг маленькой точки, вырывая крики удовольствия с её губ, пока она почти разрывает мою рубашку.

Её руки прижимаются к моей груди, сжимая, будто цепляясь за меня. Мой рот перемещается на другой сосок, а её руки опускаются к моему ремню.

Тяжело дыша, с учащенным пульсом, мышцы ноют от бега. Лунный свет и ночь окутывают нас, тени деревьев прижимаются к ее спине.

Это наша стихия. Это танец, который мы знаем так хорошо, что даже два, блядь, года не смогли бы его стереть.

Она хнычет, когда я отстраняюсь и внезапно разворачиваю её. Тяжёлые, задыхающиеся стоны срываются с её губ, когда я грубо прижимаю её к дереву и провожу ртом по затылку. Моя рука сжимает её волосы, удерживая её на месте, пока я сжимаю её груди сзади и провожу зубами по её шее.

Моя рука скользит по её рёбрам, вниз по животу и затем глубоко погружается в пояс её тренировочных штанов.

— Кристоф...

Ощущение того, насколько она, чёрт возьми, влажная, разрушает последние остатки моего самообладания. Я рычу ей в плечо, погружая два толстых пальца в её киску, изгибая их глубоко, пока моя ладонь втирается в её пульсирующий клитор. Другой рукой я тянусь между нами и рывком стягиваю её штаны до бёдер.

Следующая — моя ширинка.

Она стонет, когда я позволяю своему набухшему, твердому члену выскочить и прижаться к её заднице. Я кусаю мягкую мочку её уха, потирая её клитор, пока сжимаю свой член в кулак. Моё колено раздвигает её бёдра так широко, как только возможно, когда штаны и трусики спутались у её бёдер. Моя скользкая головка проталкивается между её липкими, жадными губами.

Я вхожу до упора одним толчком.

И внезапно время словно и не прошло. Мы всё ещё там, в лесу на моём острове. Я только что поймал её после погони и прижал к дереву, как делал сотни раз, чтобы похоронить себя в её жаре.

Мой член входит в неё, мой пресс врезается в её задницу, когда я трахаю её сзади. Мои пальцы потирают её клитор, а другая рука хватает ещё одну прядь её волос. Мои губы и зубы проводят по её затылку, линии челюсти, ушам, когда я теряю себя в ней.

Воспоминания о той ночи, когда я потерял её, нахлынули. Я знаю, что её обманули, но часть меня всё ещё держит так, блядь, много обиды из-за её ухода. Из-за того, что она не поверила в меня... в нас.

И внезапно я хочу наказать её за это.

Я скрежещу зубами, рыча ей в ухо, когда сильно вгоняю свой член в неё. Она поскуливает, её тело вздрагивает и трепещет, когда мой темп становится жёстким и более диким. Мой кулак сжимается в её волосах, и моя рука поднимает влажные пальцы от её киски к её соскам. Я беру один между и сжимаю, вырывая глубокий, гортанный крик удовольствия из её губ, когда сильно трахаю её.

— О... блядь... Кристоф!

— Ты думала, что можешь, блядь, убежать от меня, — тёмно хриплю я ей в ухо. Её киска сильно сжимается вокруг меня, становясь почему-то ещё более влажной от грубого, острого тона моего голоса.

— Ты думала, что сможешь сбежать от меня? Что я не найду тебя, как нахожу всегда? Что я не буду охотиться на тебя, не прижму к земле и не трахну эту маленькую киску именно так, как я хочу, потому что это моя киска для траха?

Мои бёдра врезаются в её, мой член становится таким, блядь, твёрдым внутри её трепещущей киски. Её стоны становятся громче и отчаяннее, её ноги дрожат, когда она отчаянно цепляется за дерево.

— Ты думала, я не пройду до краёв, блядь, земли, чтобы заставить тебя снова умолять о моём члене, принцесса?

Я погружаюсь глубоко, сдавленные, всхлипывающие стоны с её губ подстёгивают меня ещё сильнее.

— Трахни меня! — Кричит она, дрожа, когда я долблю её. — Пожалуйста, пожалуйста, трах... Ах!

Она стонет, когда моя ладонь шлёпает её по заднице, мои зубы скрежещут, когда я толкаюсь в неё.

— Ты думаешь, я не пройду через сам Ад, чтобы найти эту жадную маленькую киску и трахнуть её так, как я отлично знаю, она умирала от желания быть трахнутой? Что я не поставлю тебя на колени и не заставлю смотреть, как ты глотаешь мою сперму, как хорошая девочка.

Теперь она почти нечленораздельно поскуливает, её ногти царапают дерево, когда я снова и снова погружаю свой член в её хорошенькую киску. Моя рука шлёпает её по заднице, пока она не становится красной и саднящей, пока её киска не заливает, блядь, её бёдра.

— Вот чего ты, блядь, жаждала, не так ли? — Рычу я ей в ухо, погружаясь глубоко, мои пальцы сжимают её клитор.

— Вот по чему ты изнывала два, блядь, года. Быть добычей. Убегать в грёбаной темноте, только чтобы я поймал тебя.

Я вгоняю в неё пальцы.

— Только чтобы я поймал тебя, взял тебя, и трахнул тебя, как хорошую маленькую шлюху, у дерева, с трусиками на бёдрах и твоей киской, такой, блядь, влажной и нетерпеливой для меня. Моя личная маленькая игрушка для траха, отчаянно жаждущая моей спермы.

Её стоны гортанные и почти потусторонние. Я знаю, что такое давление на неё отправляет её в то тёмное, запретное место, которое зажигает в ней что-то. Что освобождает её.

И я знаю, что она жаждет этого так же сильно, как и я, как всегда и было.

Я — её ядовитое лекарство. Она — моё ядовитое противоядие.

Так было и так будет всегда. И даже два года не смогли стереть этот закон вселенной.

Мой член вколачивается в неё, мои мышцы напрягаются, когда я толкаюсь глубоко. Мои пальцы потирают её клитор и оттягивают её голову назад за волосы, чтобы провести губами и зубами по её челюсти. Моя рука скользит к её шее, пальцы обхватывают её горло.

Она вздрагивает, её рот открывается, а киска пульсирует, сильно сжимая меня.

— Вот так ты кончаешь для меня, — хрипло шепчу я ей на ухо, мой член глубоко проникает в нее. — Ты полностью принадлежишь мне. Поскуливающая, как жадная маленькая девочка, с моим толстым членом, похороненным в этой нетерпеливой киске, и моей рукой на твоём горле. Трусики на коленях, сиськи наружу. Умоляющая об этом. Умоляющая обо мне.

Мир расплывается и темнеет по краям. Её тело сжимается, трепещет... балансируя на самом краю пропасти.

— Так ты кончишь для меня, принцесса.

Спичка зажжена, газ воспламеняется.

— Так что будь хорошей маленькой добычей и, блядь, кончи для меня.

Мир взрывается.

Она кричит, когда моя рука сильно зажимает ей рот, другая всё ещё обхватывает её горло. Я сильно кусаю её плечо, погружая свой член до упора в её трепещущую, сжимающуюся, жадную киску.

И я отпускаю.

Моя сперма изливается на нее, и я задыхаюсь, когда крепко прижимаю ее к дереву. Я продолжаю двигаться, наслаждаясь тем, как ее тело тает вокруг меня, когда она кончает вместе со мной. Тону в острых ощущениях от погони и поимки. От охоты и улова.

Обладания ею, наконец, после двух лет разлуки.

Она извивается в моих руках. Я выскальзываю из неё, разворачивая её, обхватываю её челюсть и прижимаю губы к её. Её ноги раздвигаются. Мои руки сжимают её задницу, поднимая её, прежде чем я снова погружаюсь.

Я даже близко не закончил с ней.

Я никогда не закончу с ней.

Слёзы приходят позже. После осознания того, что он снова рядом, что я его целую и прикасаюсь к нему... только после этого меня настигает вся тяжесть того, что было потеряно. И я плачу о времени, которое у нас отняли.

В его постели на верхнем этаже, в пентхаусе отеля «Беркли», я цепляюсь за него. Я держу его так, будто ветер, или время, или катастрофа могут вырвать его у меня. И я плачу в его грудь.

О годах, которые отняли. О способах, которыми нами манипулировали. О том, как я позволила ядовитой лжи Яны попасть в мои вены.

— Не надо, — тихо бормочет он, обхватывая меня своими мускулистыми, покрытыми татуировками руками. — Яна была одной из лучших учениц Михаила. Она годами тренировалась оттачивать ложь до смертоносного оружия. Она мастер манипуляции.

Я цепляюсь за него, поворачивая голову, чтобы поцеловать его голую грудь.

Я сглатываю.

— Он звонил мне.

Кристоф напрягается.

— Михаил?

Я тихо киваю.

— Он хочет, чтобы я вышла из тени и заявила права на трон.

Рычание рокочет в груди Кристофа.

— И я полагаю, после этого он захочет, чтобы ты распустила совет и каким-то образом ввела его?

Мои глаза закрываются, когда я киваю.

— Да.

— Каким образом?

Я сглатываю.

— Он сказал что-то о браке.

Я вздрагиваю от того, насколько интенсивно и собственнически руки Кристофа внезапно сжимаются на моей коже.

— Этому не бывать.

— Кристоф... он сказал, что убьёт тебя.

Он замирает на секунду, но затем тёмно усмехается.

— Оставь Мика мне.

— Крис...

— Он не убьёт меня.

— Откуда ты знаешь, что он...

— Его гордость не позволит ему.

Я хмурюсь, поворачиваясь, чтобы посмотреть на него снизу-вверх.

— Я был любимым учеником Михаила. Лучшим из всех, что у него были. Я был его машиной годами. — Он качает головой. — Он не убьёт меня, потому что слишком доволен своим творением. Своим монстром.

Я качаю головой, целуя его в грудь.

— Перестань. Ты не...

— Был им, — тёмно бормочет он, его лицо погружается в тень, когда он отводит взгляд.

Мой взгляд скользит по его руке к плечу. Он задерживается, когда я понимаю, что у него появились новые чернила — новые татуировки со времён острова.

А затем другая мысль выползает из тёмного тумана в мою голову.

Прошло два года. Он стал ещё более сокрушительно, смертоносно прекрасным. Даже его тело стало сильнее, твёрже, с более чёткими линиями. У него новые татуировки.

Моя грудь сжимается, когда я начинаю погружаться в тёмные мысли о том, что ещё было «новым» за последние два года.

Или кто.

Я вздрагиваю, когда понимаю, что он смотрит на меня сверху вниз, его глаза вонзаются в мои.

— Скажи мне, — рычит он.

Я качаю головой и отвожу взгляд.

— Татьяна.

Я закрываю глаза.

— Ты нашёл кого-то ещё, за кем можно гоняться, за последние два года?

В комнате тихо. Его гладящие пальцы замирают на мне.

— Татьяна, два года назад...

— Слушай, я не предъявляю прав или чего-то такого, — задыхаюсь я. — Я ушла. Я убежала. Я...

— Два года назад я увидел единственное, за чем когда-либо хотел снова охотиться и гнаться, — тихо бормочет он. — Так что нет, принцесса. Никого другого не было. И не могло быть.

Слёзы текут по моим щекам. Но это не столько слёзы о боли потерянного времени. Это разбитые, счастливые слёзы о мужчине, который вернулся ко мне.

Единственном мужчине, которого я когда-либо хотела. Единственном, кого я впустила.

Я смахиваю слёзы.

— Два года, — тихо задыхаюсь я. — Два года ты не...

Я ахаю, когда его рука лениво скользит вокруг моей шеи, обхватывая мою челюсть и поворачивая моё лицо к своему.

— Всё, чего я хочу, — это ты, — густо рычит он.

Я вздрагиваю, когда его другая рука скользит по моей передней части, между грудями, по животу и ниже. Его сильная рука смело обхватывает мою голую киску, один палец тяжело проводит по моим губам, вызывая всхлип.

— Эта идеальная маленькая киска — всё, чего я хочу.

Его палец изгибается внутри меня, высасывая воздух из моих лёгких.

— Какой-нибудь другой чертов мужчина...

— Нет.

Я качаю головой, задыхаясь, когда он погружает второй палец в меня.

— Нет, — задыхаюсь я. — Я бежала от единственного мужчины, которого когда-либо...

Его рот врезается в мой, пожирая мои губы, когда он внезапно перекатывается в простынях. Я поскуливаю, когда его рот падает на мою шею, его пальцы вонзаются в меня, а большой палец кружит по моему клитору.

— Мне нужно спросить тебя ещё об одном.

Я киваю, задыхаясь, дрожа, когда его пальцы гладят то место прямо внутри.

— Ты Татьяна или ты Гарриет?

Его пальцы замирают. Моя губа закусывается между зубами, прежде чем я сглатываю.

— Татьяна Фэрист умерла чуть больше двух лет назад.

Мои глаза тянутся к его, встречаясь с его взглядом, когда слова слетают с моих губ.

— Меня зовут Гарриет.

— Приятно познакомиться, Гарриет, — грохочет он. — Я Кристоф. А сейчас я прижму твои колени к твоей груди, чтобы я мог, блядь, сожрать эту хорошенькую маленькую киску.

Мне удаётся пробормотать избитое «хорошо» прежде, чем он делает именно то, что обещал.

Затем я вообще не могу использовать слова.

Я не выхожу из номера отеля ещё сорок восемь часов. Буквально. Я провожу два полных дня, заново знакомясь с каждым, блядь, квадратным дюймом её тела.

Два дня, чтобы узнать Гарриет Кимби.

Девушку с каштановыми волосами, которая теперь работает за барной стойкой и присматривает место, чтобы открыть собственное заведение в шикарном Камдене. Девушку, которая бегает и тренируется в спортзале почти каждый день. Которая занимается джиу-джитсу и кикбоксингом.

Девушку, которую мир немного закалил. Немного менее наивную. Девушку, которая построила свою собственную новую жизнь.

Но несмотря на все изменения, она каким-то образом стала для меня ещё более притягательной.

И несмотря на все изменения, она всё ещё определённо моя. И на этот раз я не позволю ей уйти.

Когда я наконец возвращаюсь в реальный мир, то отправляюсь собрать кое-какие её вещи из квартиры. Гарриет, конечно, хочет пойти со мной. Но я убеждаю её остаться и побаловать себя в отеле.

Она достаточно умна, чтобы понять настоящую причину, по которой я хочу запереть её за дверью номера отеля, с одним из моих людей — о котором она не знает — дежурящим в коридоре.

Михаил.

Но мы оба притворяемся, что это чтобы она могла принять ванну и поспать в своё удовольствие.

В её квартире в подвале Уондсворта я нахожу чемодан, о котором она мне рассказывала, наполовину упакованный с того дня, два дня назад, когда она выбежала из своего жилья. Я продолжаю с того места, где она остановилась, запихивая одежду и туалетные принадлежности.

Я задерживаюсь у её ящика с нижним бельём, усмехаясь. Он полон простых, скучных, совершенно лишённых сексуальности трусиков.

Мне нравится, что последние два года она носила трусики, не предназначенные для того, чтобы их видели. Или снимал кто-то другой.

Конечно, теперь это изменится. И я делаю пометку потратить чертово состояние, чтобы гарантировать, что отныне только шёлк и кружево будут касаться интимных мест её тела.

Я запихиваю несколько пар в чемодан, а затем моя усмешка становится шире, когда я вижу, что спрятано на дне ящика.

Толстый — хотя и не такой толстый, как я — реалистичная игрушечная имитация члена с кнопками контроля вибрации у основания. Рядом с ней — широкий кожаный ошейник с регулируемыми насечками.

Моя челюсть скрежещет, а член набухает. Она использует это в одиночестве, чтобы слегка душить себя, пока трахает себя этой игрушкой.

Я стону, заканчивая упаковывать её вещи, чтобы вернуться к ней и сделать именно это.

А затем внезапно я разворачиваюсь, выхватывая пистолет и наводя его на мужчин, которые только что вошли в квартиру позади меня. Мой пульс стучит, а глаза сужаются до смертоносных, жестоких щёлочек.

— Здравствуй, Кристоф.

Мои зубы скрежещут. Ярость вспыхивает, как лесной пожар, по моему телу.

— Какого чёрта тебе нужно, Мик?

Я не видел его больше шести лет. Ещё до того, как умерлаНикита.

До того, как он позволил ей умереть.

Он постарел отвратительно хорошо. Ему чуть за шестьдесят, но он всё ещё крепко сложён, всё ещё с большей частью волос, хотя теперь серебряных. Седая, коротко подстриженная борода покрывает его челюсть под тёмными, акульими глазами.

Мои сужаются.

Этот человек был самым близким к отцу, что у меня был годами. Он юридически был моим отцом какое-то время, те два года, что был женат на моей матери.

И всё же он был таким же демоном, как и мой биологический отец.

На самом деле он был хуже.

Подготовка на военном уровне, которой нас подвергали в тренировочной академии Мика, была задумана как жестокая. Боевая обусловленность тяжёлая, независимо от того, как и где ты тренируешься. Но с Миком во всём всегда был садистский оттенок.

Он наслаждался, пытаясь сломать нас. Ему нравилось сталкивать детей друг с другом в жестокой борьбе.

Для него дело было не в том, что результаты стоили жестоких методов. Для такого человека, как Михаил, жестокие методы были просто приятны ему.

Я выжил, потому что был полон решимости, что ничто не сломает меня. Я думал о своей матери и своей новорожденной сестрёнке и отключал всё остальное. Я проглатывал то, что должен был. Выдерживал что угодно. Уничтожал всё, что мне приказывали уничтожить.

Но другие — нет. Другие ломались или были сломлены.

Или были убиты.

Как Никита.

Я выдыхаю ненависть, скрежеща зубами и глядя на него через ствол. Мик просто приподнимает бровь. Именно тогда я понимаю, что он не один. Молодой мужчина, которого я не знаю, стоит немного позади него в широкой, боевой стойке.

— О, я думаю, ты прекрасно знаешь, чего я хочу, Кристоф.

Мои губы сжимаются.

— Кто твой, блядь, друг?

— Ах, да. Это мой новый зам, Декер.

— Да? И какую же овдовевшую королеву Братвы ты теперь заставишь его соблазнить для тебя, Мик?

Михаил добродушно улыбается. Декер сверлит меня взглядом.

— Итак, — вздыхает старший мужчина. — Ты нашёл её. Я знал, что найдёшь.

— Все кончено, Мик, — опасно хриплю я. — Кончено. Иди играй в политику с кем-то новым. Она вышла из игры.

Михаил цокает языком, качая головой.

— Боюсь, это невозможно. Она — ключ ко всей...

— Мне. Наплевать. — плюю я.

Его лоб хмурится.

— При всех твоих сильных сторонах, Кристоф, — размышляет он. — Ты всегда дерьмово умел скрывать эмоции.

— А ты всегда был дерьмовым отцом.

Он просто смотрит на меня, не моргая. Не заботясь.

— Позволь мне объяснить это так, чтобы кто-то настолько сломанный, как ты, мог понять, — бормочу я. — Если ты приблизишься к кому-либо из нас снова — я, блядь, убью тебя. И я пройду до краёв земли, чтобы сначала уничтожить всё, что у тебя есть.

Мои глаза сужаются, когда я делаю шаг ближе к нему, наводя пистолет ему на лоб.

— Не проверяй меня на этот раз, Мик.

Я закрываю чемодан на кровати и хватаю ручку, прежде чем повернуться к ним обоим.

— Все кончено, я ухожу.

Я опускаю пистолет, проходя мимо Михаила, а затем мимо его нового второго, и выхожу в коридор.

— Любопытно, не правда ли?

Продолжай идти. Продолжай, блядь, идти.

Но я не слушаю. Я останавливаюсь, холодно оглядываясь на него.

— Что, блядь, любопытно?

Он усмехается.

— Как богатая, избалованная маленькая принцесса Братвы умудряется выучить джиу-джитсу в летнем лагере.

Я напрягаюсь. Его усмешка становится глубже.

— Никогда бы не подумал, что рукопашный бой входит в программу из тенниса и чаепитий в лагере для богатых девочек.

Я холодно смотрю на него, мои ноздри раздуваются.

— Держу пари, она ещё и исключительно меткий стрелок. Верно?

— О чём бы, чёрт возьми, ты...

— Ты знаешь, к чему я клоню, Кристоф, — тихо бормочет он. — Ты подозревал годами. Как тогда, на твоём острове, с ней. Ты знаешь, Кристоф...

Я качаю головой, онемение подкрадывается ко мне.

— Нет. Это невозможно...

— Она была одной из моих лучших учениц.

Слова бьют меня, как нож в живот. Я задыхаюсь, моргая, сдерживая ярость и клубящееся замешательство. Я хочу закричать ему в лицо, чтобы он заткнулся, блядь, и убирался, блядь, из моей головы.

Но он прав.

Это была мысль, которая приходила мне в голову. Кое-что, к чему я прикасался в самых тёмных уголках ночи. Маленькая нить, которая распускалась всё больше с каждой погоней по лесу на острове. И всё больше каждый раз, когда она сражалась со мной так, будто спарринговалась годами.

Каждый раз, когда она брала пистолет и стреляла по мишеням, как грёбаный Док Холидей.

— О пожалуйста, Кристоф. Перестань оскорблять свой собственный интеллект, отрицая это. Ты знаешь. Я знаю, что ты видишь это.

Он жестоко улыбается мне.

— Как по-твоему, где она научилась драться? Стрелять? Как научилась превращать твои эмоции и твою похоть к ней в оружие, которое она могла бы использовать против тебя?

Слова вонзаются в меня, словно нож, не давая вздохнуть.

— Пошёл ты...

— Ты знаешь, что это правда, Кристоф. Летний лагерь? — Он смеётся. — Ты веришь, что она выучила четыре разных вида рукопашного боя в летнем лагере для богатых девочек?

Он усмехается.

— Брось её в тёмную комнату и приставь нож к горлу — и я гарантирую, что она разберёт винтовку и соберёт её обратно меньше чем за две минуты.

Я тяжело сглатываю, но затем мои глаза сужаются.

— Я смотрел ей в глаза, когда она дралась со мной, Мик, — шиплю я. — Когда она с первой попытки чисто попала в центр мишени. Она ничего не скрывала. Она была...

— Она ничего не скрывала, Кристоф, потому что это было скрыто от неё.

Он вздыхает.

— Это была новая идея, позаимствованная у военных, когда ты ещё был в академии. Но я пытался развить её с более поздними учениками. Они называют это острой травматической нейронной обусловленностью...

— Гипноз, — мрачно рычу я. — Ты, блядь, гипнотизировал её.

Я знаю, о чём, чёрт возьми, он говорит. ATNC была экспериментальной и в основном теоретической обусловленностью, разработанной российскими военными в девяностых. Идея заключалась в том, чтобы использовать крайнее насилие и околосмертные переживания, чтобы, блядь, гипнотизировать солдат, заставляя их хоронить свою травму.

Их пытали водой или удерживали под водой, пока их мозг не думал, что они мертвы, как часть обусловленности, чтобы они могли продолжать сражаться, даже не помня о том, что их товарищи были разорваны в клочья прямо рядом с ними днём ранее.

...Или чтобы девушка-подросток могла забыть, что её тренировали быть оружием.

Девушка, которой позже сказали, что она была в летнем лагере. Девушка, которой сказали, что провалы в её памяти — из-за грёбаного несчастного случая на лодке.

Я морщусь, вспышка воспоминания двухлетней давности врывается в моё сознание — когда я лежу с ней в постели, и она рассказывает мне о том случае. О том, как ей сказали, что она упала в воду и её удерживала под водой лодка, качавшаяся у пирса. Как ей до сих пор снятся ночные кошмары, где её придавливает под волнами.

Я хочу кричать. Я хочу разорвать Михаила на части голыми, блядь, руками.

Гарриет никогда не была в летнем лагере. Никогда не было никакого несчастного случая на лодке.

Она была оружием в кошмарной академии Михаила, а затем её, блядь, утопили, чтобы заставить забыть об этом.

Ослепительный, болезненный белый свет вспыхивает в моей голове, отправляя меня в шторм, когда я крепко сжимаю дверной косяк.

— Не только её, — непринуждённо говорит Михаил. — Был целый класс учеников из привилегированных семей — наследников Братвы, дети полевых командиров и тиранов. Цель состояла в том, чтобы обучить их смертоносными убийцами, а затем похоронить это обучение, стерев его из их собственных умов, будто его никогда не было. — Он вздыхает. — Конечно, следующей частью была возможность пробудить это обучение позже. Вот где у меня были трудности...

— Ты, блядь, монстр, Мик, — холодно хриплю я. — Ты тренировал детей быть, блядь, убийцами, а затем пытался спрятать...

— Если ты пытаешься задеть мои чувства, Кристоф, могу обещать тебе, ты зря тратишь время.

Я пристально смотрю на него.

— Знаешь что? Ты прав. — Мои глаза сужаются. — Всё, связанное с тобой и твоим дерьмом, — пустая трата моего грёбаного времени.

Я разворачиваюсь, дрожа, мои мышцы трепещут, когда руки сжимаются в кулаки. Мне нужно добраться до неё. Мне нужно обнять её и сказать, что я буду защищать её и уничтожу всех, кто имел отношение к тому, что случилось с...

— Вы так хорошо смотритесь вместе.

Я напрягаюсь, мои глаза закрываются. Моя челюсть скрежещет, когда я оглядываюсь на него.

— Удачной жизни, кусок дерьма.

Я выхожу за входную дверь квартиры Гарриет.

— Но как жаль.

Я зажмуриваю глаза, застыв с одной ногой за дверью.

Не надо.

Я знаю, что он пытается забраться ко мне в голову. Я знаю, что это одна из его игр, потому что с Михаилом всегда все грёбаная игра разума.

Но затем я всё равно вступаю в разговор.

— Почему жаль, Мик? — Рычу я, поворачиваясь к нему.

Что-то не так.

У него слишком торжествующий вид. Слишком довольный собой. И слишком готовый позволить мне просто уйти от этого разговора.

— Почему жаль? — Повторяю я.

Михаил медленно вдыхает и выдыхает. Его плечо непринуждённо поднимается, когда он пожимает плечами.

— Мюнхен, два с половиной года назад.

Холодное лезвие скользит вверх по моему позвоночнику.

— Тот «мокрый» заказ, который ты сделал за месяц до того, как тебя послали за Татьяной.

— Я ухожу, Мик, — рычу я. — Я не собираюсь больше слушать твоё грёбаное дерь...

— О неужели ты раньше не сопоставил место и время, Кристоф. — Его глаза зловеще сверкают, его губы торжествующе изгибаются.

Мой лоб глубоко хмурится.

— Я убил Вернера Кёльна, федерального министра.

Мой разум возвращается к тому дню — я лежу на крыше Музея современного искусства Брандхорст, мой глаз у прицела дальнобойной точной винтовки Ruger. Перекрестие прицела наведено на чёрный служебный автомобиль, несущийся прямо на меня вниз по Тюркенш трассе.

Вдох, выдох. Зная, что цель — министр, пытающийся провести новые пограничные бюджетные меры, которые ограничили бы черноморскую торговлю через Польшу — сидит прямо за водителем.

Зная, что автомобиль и все окна пуленепробиваемы — за исключением лобового стекла, которое рассчитано только на стрелковое оружие малого калибра.

Оно не остановит патрон такого калибра, с такой мощностью, с таким пробивным наконечником, с такой дистанции.

Я помню, как злился, что меня затянуло обратно в этот мир. Что меня вынудили вернуться в мою роль букаваца.

Но также зная, что я пройду через сам ад, если это наконец позволит предать мою Ник-нак надлежащему упокоению.

Я помню, как снова выдохнул. Нажатие спускового крючка, отдача винтовки врезается в моё плечо. Лобовое стекло автомобиля покрывается паутиной трещин и заливается красным от крови водителя. Пуля спроектирована так, чтобы пройти сквозь него и попасть в Вернера. Но даже если она отклонится, он не переживёт последствия. Автомобиль движется слишком быстро, и с мёртвым водителем, навалившимся на руль, его резко заносит.

Совсем как планировалось.

Если Вернер не умер от пули, он вот-вот умрёт от самого автомобиля.

Служебный автомобиль сворачивает в наклонную стену медианы. Переднее колесо касается первым, катапультируя всю машину в воздух и переворачивая её дважды, прежде чем она с глухим хрустом врезается в украденный самосвал, который я припарковал там сегодня утром.

Ствол винтовки поворачивается. Я центрирую перекрестие прицела на днище автомобиля, досылая зажигательный патрон в патронник.

Есть шанс, что Вернер не был поражён пулей. Есть ещё меньший, хотя и возможный, шанс, что лобовое столкновение с неподвижным грузовиком на скорости девяносто километров в час, не убило его.

Но когда зажигательный патрон пробивает бензобак, и всё это дерьмо взлетает на воздух в ревущем столбе пламени, его судьба решена.

И я на шаг ближе к упокоению Никиты.

— Ты выглядишь таким уверенным в этом.

Я моргаю, холодно глядя на Михаила и медленно кивая.

— Он мёртв, Мик. Это публичная запись. Вернер Кёльн умер в Мюнхене...

— Вернер Кёльн был застрелен в затылок на парковке. Инсценированное ограбление.

Его глаза сужаются, и его сверкающая, акулья улыбка глубоко прорезает его лицо.

— Его убили примерно за три минуты до того, как ты пустил пулю через лобовое стекло автомобиля в лоб Питеру Фэрист у.

Воздух покидает мои лёгкие. Пол шатается под ногами.

Нет.

Мой рот открывается, хотя ни звука не выходит.

— Ты использовал свой старый контакт в Мюнхене для информации по тому заказу, не так ли? Циглер, кажется? — Он улыбается. — Я знаю, что это был Циглер, Кристоф. Мы с Циглером, знаешь ли, хорошие друзья.

Мои лёгкие кажутся нерабочими. Воздух кажется слишком густым.

— Возможно, это поможет.

Я онемевший, рёв в голове почти оглушительный, когда Мик передаёт мне планшет с открытой на нём новостной статьёй двухлетней давности.

Той, что описывает автомобильную аварию в Мюнхене. Прямо у Музея Брандхорст на Тюркенш трассе, где шли строительные работы.

Той, что говорит о том, что водитель потерял управление, и машина перевернулась через медиану в бок самосвала. Где автомобиль затем загорелся и взорвался, убив водителя и его единственного пассажира:

Известного главу русской преступной семьи Балагула.

Иначе известного как Питер Фэрист.

Иначе известного как, блядь, отец Гарриет.

В комнате воцаряется тишина. Мой пульс стучит во впадине шеи. Низкий звук гудит в глубине моей головы, как белый шум. Мой мозг глючит, когда моё лицо застывает.

Конечно, я читал годами ранее о смерти Питера Фэриста в автокатастрофе в Германии. Конечно, я слышал перешёптывания о том, что его авария была инсценирована и была частью переворота с целью захвата его трона.

Я просто никогда не вникал в это слишком глубоко, потому что был слишком занят планированием своего нападения на дом Фэристов. Я был слишком занят игнорированием своих приказов и похищением Гарриет на остров.

Я был слишком занят тем, чтобы провести следующие три с половиной месяца, теряя себя в ней.

Я был слишком занят тем, чтобы влюбляться в девушку, отца которой я только что убил.

Рёв в моей голове становится оглушительным. Он подавляет меня, когда моё горло сжимается, душа меня. Цвет уходит с моего лица, когда я смотрю на Мика измождённой, ужасающей маской, растянутой на моём лице.

— Интересно, насколько ей понравится твоё общество, когда она узнает, что ты убил её дорогого отца.

Я даже не помню дорогу обратно в отель или как я выжил на той скорости, с которой ехал. Я вываливаюсь из машины, оставляя её наполовину на тротуаре, игнорируя коридорного, и врываюсь в двери вестибюля.

На верхнем этаже я вслепую вываливаюсь из лифта и врезаюсь в коридор, направляясь к люксу. Моё лицо пепельного цвета, сердце вывернуто. Мои руки, блядь, трясутся.

Но затем я добираюсь до входной двери, и что-то разрывает меня надвое.

Я добираюсь до того места, где двери люкса выбиты, а человек, которого я поставил охранять её, мёртв в луже собственной крови на полу прихожей, и что-то ломается во мне.

Я падаю на колени, вдыхая воздух, которого у меня нет, чтобы кричать о ней или разнести это место в клочья.

Я уже знаю, что её здесь нет.

Звонит мой телефон. Я едва вижу сквозь убийственную красную ненависть, пульсирующую в моих венах и застилающую глаза. Я трясусь от ярости, вытаскивая телефон и вслепую отвечая, вдыхая воздух.

— Ты звучишь расстроенным, Кристоф.

Я реву. Я буквально реву, как, блядь, демон, в телефон, как только слышу голос Михаила.

— Когда я найду тебя, — хриплю я, как сама смерть. — Это будет медленно, Мик. Я буду не спеша гасить свет в твоих, блядь, глазах, пока последнее, что ты увидишь, — это я, сталкивающий тебя во тьму.

Он молчит секунду.

— Её нет, не так ли?

— Беги, Михаил, — задыхаюсь я. Я выхватываю пистолет, проверяя магазин, и поднимаюсь на ноги. — Я хочу, чтобы твоя кровь была горячей, когда я позволю ей стечь по твоей, блядь, шее...

— Да, очень страшно, Кристоф, — бормочет он. — Но я могу заверить тебя, что не я забрал её.

Я начинаю бурей нестись по коридору, как бог гнева.

— Но я знаю, кто это сделал. И я знаю, где она.

Я напрягаюсь.

— Ты знаешь, что Яна пыталась расширить империю Балагула на Великобританию, да? И ты знаешь, что она живёт здесь, в Лондоне?

— Да.

— Что ж... — Он вздыхает. — Это она забрала Татьяну, Кристоф. И там она её держит. В своём пентхаусе на Саут-Бэнк.

Мои глаза смертоносно сужаются.

— Если ты всё это знаешь, какого, блядь, ты говоришь...

— Потому что я хочу её мёртвой, Кристоф, — тихо шипит он. — И кого ещё мне послать, кроме знаменитого букаваца.

Я трясусь от ненависти и агонии, вдыхая полные лёгкие воздуха и зажмуривая глаза.

— Если ты хочешь Татьяну, или Гарриет, или как там, блядь, ты хочешь её называть, Кристоф... ты найдёшь её там.

Он вздыхает.

— Вопрос в том, захочет ли она тебя после того, как узнает, что ты сделал с ней?

Я закрываю глаза, дрожа, когда моя грудь сжимается вокруг моего чёрного сердца.

— И, конечно, есть другой вопрос.

Я не отвечаю, потому что не могу.

— Захочешь ли ты её после того, как узнаешь, что сделала она?

— Мик...

— Ты годами хотел предать свою сестру земле, Кристоф.

Мой разум замыкает. Моё лицо напрягается, когда я измождённо смотрю на пол перед собой.

— Возможно, убийство того, кто убил Никиту, поможет тебе в этом.

Мои глаза сужаются, когда мой пульс стучит, как расплавленный свинец, в моих венах.

— Сукин ты сын...

— Она была одной из моих лучших учениц. Такой изысканно талантливой и так искусно способной овладеть всем, что мы бросали в неё.

Моя кожа воспламеняется, когда моё лицо застывает маской смерти.

Яна. Это, блядь, Яна оборвала жизнь моей сестры во время тренировочного упражнения, которое зашло слишком далеко.

И сейчас я разрежу её на две части...

Михаил усмехается.

— Ты думаешь, я говорю о своей племяннице, не так ли?

Я вздрагиваю.

Предупредительный свет и вопящая сирена включаются в моей голове.

Нет.

— Яна была хорошей ученицей, но она никогда не была лучшей.

Пожалуйста, Боже, нет...

— Никита, вот она была хороша. Лучше, чем Яна, да. Но всё равно не лучшая.

Моя голова начинает качаться, когда сама душа начинает распускаться и трескаться по краям.

Нет...

— Лучшая ученица, которая у меня когда-либо была, сражалась с твоей сестрой в тренировочном упражнении и прижала её за шею под водой.

Рёв начинается где-то в безмолвной глубине, разрываясь и пробиваясь к моему разодранному горлу, как раз когда он вонзает лезвие до конца в моё сердце.

— Лучшей ученицей, которая у меня когда-либо была, была Татьяна Фэрист. И она утопила Никиту в восьми дюймах воды, когда ей было пятнадцать лет.

Это не первый раз, когда на мне наручники и повязка на глазах.

Но в прошлый раз это был Кристоф. В прошлый раз это было началом нового этапа моей жизни, который сильно изменил мой путь.

Меня пугает до усрачки то, что сейчас у меня то же чувство, что и тогда. Что должно случиться что-то кардинальное. Что-то, что изменит жизнь.

Когда это случилось раньше, это разбудило меня. Он разбудил меня и вытащил из жизни, которая была для меня распланирована, во что-то дикое и свободное. Что-то опасное и тёмное. Что-то запретное и порочное.

Что-то, о чём я даже не знала, что скучала. Но как только я попробовала, я не могла представить возвращения назад.

Теперь, два года спустя после потери, я снова это обрела. Я наконец нашла тот баланс тьмы и света, который так прекрасно балансирует на лезвии ножа нашей связи.

И я, блядь, в ужасе, что это снова могут у меня отнять.

Я пытаюсь заблокировать повтор в своей голове — грохот двери номера отеля. Мужчина, которого я не узнала, проталкивающий другого мужчину, которого я не знала, через выбитую дверь, а затем стреляющий ему в голову, когда тот падает на пол.

Звук моего крика, когда я бросилась в спальню. Ощущение безразличных, незнакомых рук на мне, хватающих меня и бьющих об пол.

Когда Кристоф ловит меня, мой мир превращается в огонь и изнывающую нужду.

Когда это кто-то другой, я хотела блевать. Я хотела съёжиться и спрятаться, пока не проснусь. Но это не кошмар.

Это реальность.

На мне одна из больших футболок Кристофа и пара его спортивных шорт. Я босиком, и я замерзаю. Я сглатываю, дрожа со связанными за спиной пластиковой стяжкой руками. Повязка на глазах не пропускает ничего, кроме тонкой полоски света у носа.

Но даже так, я знаю, что мы в лифте, когда двери со звоном закрываются и он начинает подниматься. Я снова тяжело сглатываю.

— Где...

Я резко ахаю, вздрагивая от страха, когда мужчина хватает стяжку на моём запястье и сильно дёргает.

— Я сказал тебе заткнуться, блядь.

Лифт перестаёт подниматься. Двери со звоном открываются.

— Двигайся, — бурчит мужчина. Я дрожу, чувствуя, как что-то холодное и твёрдое упирается мне между лопаток. Пистолет. Тот же самый, который только что убил кого-то на моих глазах.

Под моими босыми ногами — деревянные полы. Мужчина толкает меня вперёд, по коридору, пока мы не останавливаемся.

Когда мы только подъехали, и меня насильно вывели из машины, было несколько голосов; звук мужчин, посмеивающихся в мою сторону. Внутри было ещё больше голосов, будто присутствовала небольшая группа.

Но здесь, наверху — где бы ни было «здесь» — мы одни.

Я сосредотачиваюсь на дыхании, а не на пистолете за спиной. Не на мужчине, который запомнился мне как жестокий, с тёмными глазами и тонкими сжатыми губами.

Я слышу звуки, будто код вводят на клавиатуре. Затем щелчок замка. Мужчина толкает меня вперёд. Я ахаю, ожидая удариться о дверь. Но вместо этого я падаю вперёд, в мягко освещённое, прохладное пространство.

Я восстанавливаю равновесие и затем напрягаюсь, когда чувствую, как пистолет сильно упирается мне в спину.

— Пожалуйста, — задыхаюсь я. — Где...

— О, я не думаю, что её нужно связывать, вы так не считаете?

Меня охватывает абсолютный холод. Моя кровь сворачивается, и моё сердце падает на пол, когда я слышу её голос.

Это Яна.

Это женщина, которая скользнула, как лезвие, в сердце моего отца и там провернулась. Змея, которая вползла в наш мир и забрала его у меня, прежде чем напасть и на меня.

Женщина, которая использовала и Кристофа, и меня как пешек, играя нами, а затем стравив нас друг с другом, разлучив на два, блядь, года.

Вот кто послал этого мужчину забрать меня от Кристофа. И теперь я здесь, стою... где-то, прямо перед ней.

— Отпусти её.

— Мэм...

— Я сказала, развяжи её, ради всего святого, — резко бросает она.

Я напрягаюсь, когда чувствую, как лезвие проскальзывает между стяжкой и моим запястьем. Я понятия не имею, кто ещё в этой комнате. Может быть, только Яна, охранник и я. Или, возможно, небольшая армия безмолвных охранников с пистолетами, наставленными на меня.

Но это не имеет значения.

Когда мои руки свободны, я уже знаю, что пойду на неё. Армия или нет, я убью эту, блядь, женщину.

Лезвие перерезает. Рука дёргает с меня повязку. И я бросаюсь.

Яна смеётся, когда мужчина позади меня хватает меня за воротник футболки, резко оттаскивая назад. Но внезапно тренировка берёт верх.

Я могла как-то удерживать позицию в спарринге с Кристофом в те годы на острове. Но с тех пор я религиозно тренировалась джиу-джитсу и кикбоксингу.

Если хватаешь меня сзади, не жди, что ничего не случится.

Когда он оттаскивает меня назад, я толкаюсь в том же направлении, заставая его врасплох. Я сильно врезаюсь в него, локти жестоко откидываются назад, чтобы колоть в болевые точки на его рёбрах. Охранник стонет, морщась от боли, когда я сильно припечатываю его лодыжку, разворачиваюсь и вбиваю предплечье ему в горло.

Он булькает, хватая воздух, его лицо ярко-красное. Но он поднимает пистолет.

Я быстрее, и меня только что не ударили по дыхательному горлу.

Я хватаю его за запястье с пистолетом и разворачиваюсь к нему, удерживая ствол в стороне, одновременно вбивая локоть ему в солнечное сплетение. Я целюсь выше, и он кричит, когда мой локоть ломает ему нос.

Он также теряет хватку на пистолете.

Одним движением я вырываю оружие из его руки, толкаю его назад и разворачиваюсь, чтобы навести его на его окровавленное лицо.

Мой пульс тяжело стучит. Моя грудь вздымается, когда я вдыхаю воздух. Мои глаза мечутся, быстро осматривая шикарный, элегантный пентхаус.

А затем мой взгляд останавливается на ней.

И она улыбается.

Яна усмехается, медленно хлопая в ладоши и качая головой.

— Ну-ну, кто-то тренировался?

Мои глаза проскальзывают мимо неё, по огромной гостиной, которая ведёт к открытому балкону, окружённому прекрасными розовыми хризантемами. Здесь только мы. Нет армии охранников. Даже второго. Только я, охранник, которого я только что обезоружила, и женщина, которую я, вполне возможно, убью сегодня ночью.

И всё же она просто сияет, глядя на меня, медленно хлопая.

— Очень хорошо, — мурлычет она.

Её взгляд скользит мимо меня, к мужчине, на которого я наставляю пистолет.

— Можешь оставить нас.

Подожди, что?

— Мэм, я не могу оставить вас с...

— Я сказала оставь, — шипит она.

Мужчина смотрит на меня, сужая глаза и держась за свой разбитый нос. Его взгляд падает на пистолет.

— Я не думаю, что она планирует возвращать его тебе, идиот, — вздыхает Яна.

Охранник ещё раз сверкает на меня взглядом, поворачивается и выходит в ту самую дверь, через которую только что протолкнул меня.

Затем остаёмся только мы с Яной.

Я поворачиваюсь, мои глаза опасно сужаются, когда я поднимаю пистолет на неё.

Это ещё одна вещь, которую я оттачивала со времён острова. С тех пор, как я приехала в Лондон, я езжу на поезде на один из частных стрельбищ за городом так часто, как только могу.

Тогда на острове я была чертовски хорошим стрелком. Теперь я смертоносна.

Это первый раз, когда я наставляю пистолет на человека. И мне кажется, мне должно быть трудно это переварить.

Но нет. Совсем нет.

Яна улыбается.

— Я думаю, мы можем опустить его теперь, тебе так не кажется?

— Нет.

Она пожимает плечами.

— Если тебе так легче.

— Застрелить тебя было бы легче, на самом деле.

Она пожимает плечами, отворачиваясь. Я напрягаюсь, скаля зубы и шагая ближе, тыча пистолетом в воздух между нами.

— Расслабься, — вздыхает она, закатывая глаза. — Могу я взять свой напиток, чтобы ты не застрелила меня?

Она указывает через открытую планировку пентхауса на бокал белого вина, стоящий на краю элегантной белой мраморной кухонной стойки.

— Нет.

Яна закатывает глаза.

— Ты правда думаешь, что я твой враг?

Моя челюсть плотно сжимается, мои глаза вонзаются в неё.

— Разве я стала бы отсылать свою охрану, если бы считала тебя врагом?

— Разве ты стала бы посылать кого-то стрелять в мою дверь в отеле, прижимать меня, надевать повязку и наручники, а затем тащить в свою квартиру против моей воли, если бы я не была врагом?

— Что ж, — усмехается она. — Не твоя дверь в отеле, верно?

Мои глаза сужаются.

— Всё ещё ведёшься на эти очаровательные голубые глаза, а, Татьяна?

— Это не моё имя.

Она вздыхает.

— Да, да. Теперь ты Гарриет. Как я могла забыть. В любом случае, я признаю, что у нас с тобой есть все причины быть врагами.

Я холодно усмехаюсь.

— Это забавно, дорогая?

— Просто очевидно, — шиплю я.

— Но я не думаю, что это обязательно должно быть так.

— Я, блядь, категорически не согласна, — плюю я.

Она качает головой, сердито отводя взгляд.

— Неужели ты правда не понимаешь, что мы обе пешки в этой игре? А тот, кто двигает нас всех по доске ради собственного развлечения, — это Михаил.

Она сглатывает, гнев застилает её глаза.

— Ты думаешь, я хотела соблазнять твоего отца?

— Заткнись.

— Ты думаешь, этому я отдала своё детство, свою юность — всю свою чертову жизнь?! Ради того, чтобы он распоряжался моим временем на этой земле?!

— Заткнись.

— Чтобы пытаться затащить в постель какого-то скорбящего вдовца Братвы, чтобы мой дядя мог украсть его империю?

— Заткнись! — Кричу я, слёзы застилают глаза. Я шагаю к ней, размахивая пистолетом, когда моё горло пересыхает.

— Я такая же беспомощная во всём этом, как и ты, — резко бросает она. — Неужели ты правда не видишь...

— Я вижу лгунью, — задыхаюсь я сквозь стиснутые зубы. — Я вижу предательскую змею. Я вижу, что Михаил, возможно, нажал на спусковой крючок, но это ты привязала моего отца к мишени и с радостью наблюдала за этим. И за это, клянусь Богом...

Яна начинает смеяться.

Я смотрю на неё, дрожа и нервничая из-за этой внезапной вспышки.

Она вытирает глаза, её губы зловеще изгибаются.

— О, бедняжка, — усмехается она. — Ты ещё не сложила кусочки вместе, не так ли?

Я сглатываю, ноздри раздуваются.

— Все детали были прямо перед тобой. Они только и ждали, когда ты отвлечешься от своего этого розово-сопливого траходрома с Кристофом и соединишь их вместе. Но ты ведь просто не могла оторвать взгляд от этих его могучих рук и голубых глаз, верно?

— Никаких больше загадок, — резко бросаю я. — Достаточно. Что я не сложила...

— Что Михаил не убивал твоего отца.

Я моргаю, моё сердце колотится.

— И я тоже.

Мои губы кривятся, когда я возвращаю взгляд к ней, наводя пистолет.

— Я сейчас с удовольствием...

— Михаил не убивал твоего отца.

Её улыбка опасно тлеет.

— Это сделал Кристоф.

Два слова. Всего два слова, но они врезаются в меня, как поезд. Я задыхаюсь, быстро моргая и глядя на неё.

— Это ложь.

Она пожимает плечами.

— Это не ложь. Доказательства, там.

Она указывает на боковой столик, на котором лежит планшет.

— Разблокируй. Нет пароля.

Я сглатываю.

— Просто посмотри, — тихо говорит Яна, её глаза яростно впиваются в мои, пока она слабо улыбается.

Я двигаюсь боком к столику, моя кожа дрожит. Я нажимаю на экран и провожу пальцем, разблокируя его и находя новостную статью, развёрнутую на весь экран.

Я морщусь. Я читала этот заголовок раньше.

Это скриншот одной из газетных статей о несчастном случае, который убил моего отца — несчастном случае, который теперь, когда я знаю, что это не так, берётся в кавычки.

Я читала все эти новостные статьи. О том, как его водитель потерял управление, врезался в разделительный барьер, машина перевернулась, влетела в грузовик, а затем загорелась и взорвалась. И я видела эти жуткие фотографии. И пусть мы с папой никогда не были близки, он всё равно оставался моим отцом.

И знание того, что его забрал у меня человек, а не судьба, ранит сильно.

Но я знаю, что Яна делает. Она пытается забраться мне в голову. Она делает точно то же самое, что сделала со мной два года назад.

На этот раз я не куплюсь.

— Ты хочешь, чтобы я посмотрела на это и каким-то образом поверила в твоё дерьмо, что Кристоф был причастен к этому? Ты, блядь, серьёзно?

Она тихо улыбается.

— Не на это. На следующую фотографию. Можешь пролистать.

Я тяжело сглатываю, оглядывая её. Но затем я опускаю взгляд и пролистываю к следующему снимку.

Моя грудь сжимается.

Это скриншот полицейского отчёта на немецком. Я всматриваюсь в него, пытаясь сложить вместе тот небольшой словарный запас и несколько фраз, которые я знаю на этом языке.

— Это было первоначальное заключение о причине смерти. Но его немедленно изъяли из записей и заменили на подписанное экспертом заключение, объявившее отказ тормозов.

Яна тонко улыбается, кивая подбородком на столик.

— Но то первое заключение говорит кое-что другое.

Мой пульс гудит громче в ушах.

— В нём говорится, что водитель был поражён пулей, которая прошла насквозь через него и автомобильное сиденье и попала в мужчину, сидевшего позади него — твоего отца — в лоб.

Мой мир немеет. Боль застилает глаза.

— В нём говорится, что автомобиль действительно потерял управление после этого и действительно перевернулся и врезался в тот грузовик. Но также говорится, что они нашли зажигательный патрон, выпущенный в бензобак, когда автомобиль был перевенут.

Нет.

Я моргаю, сдерживая жжение слёз, когда моё сердце начинает сжиматься.

— Пролистай к следующему снимку, — подталкивает она.

И я пролистываю. Этот снимок душит меня, потому что это кадр перевёрнутого автомобиля, полыхающего пламенем. Это погребальный костёр моего отца.

Я начинаю отводить взгляд, но Яна качает головой.

— Смотри дальше ужаса, — шепчет она. — Выше, на здание. Это Музей современного искусства Брандхорст. Он выходит на улицу, где погиб твой отец. Смотри внимательнее.

Мир жужжит на периферии, когда я приближаю. Пока внезапно не вздрагиваю.

На крыше есть фигура. Мужчина, пригнувшись, держит винтовку. Невозможно разобрать детали, но он прямо там, смотрит вниз на горящую машину.

Моё лицо каменеет, когда я сверкаю взглядом на неё.

— Ты хочешь, чтобы я восприняла это как, блядь, доказательство? Ты шутишь?

Она качает головой.

— Не доказательство, — настаивает она. — Дополнительный вес на чашу весов, которые, я знаю, уже натянуты в твоей голове. Я знаю, что ты знаешь, кто он.

— Кем он был, — шиплю я.

Она смеётся.

— То же место, которое сделало его, сделало и меня, — усмехается она. — И поверь мне. Это не проходит. Это не меняется. И это нельзя оставить позади. Никогда. И я говорю тебе прямо сейчас — не чтобы причинить тебе боль, а чтобы освободить тебя.

Моё сердце стучит.

— Кристоф убил твоего отца.

Я отступаю назад, борясь за дыхание.

— Он нажал на спусковой крючок. Он тот, кто забрал у тебя твоего отца.

Внезапно раздаётся звук выстрелов поблизости.

Над нами.

Моё лицо бледнеет, глаза устремляются к потолку.

— Это, должно быть, терраса на крыше, — непринуждённо бормочет Яна. — И я полагаю, этот звук означает, что Кристоф стреляет в моих охранников на пути к тебе, чтобы спасти.

Моё сердце бешено колотится, когда стрельба над нами усиливается. А затем внезапно раздаётся треск и громкий удар. Я разворачиваюсь к большим открытым стеклянным дверям, ведущим на балкон, полный розовых хризантем, с которого открывается вид на Темзу.

На земле, постанывая и обильно истекая кровью, лежит мужчина, будто его только что сбросили с крыши сверху.

Или столкнули.

Он начинает вставать. Но выстрел пробивает ночь, и он падает замертво.

— Он здесь, Гарриет, — тихо говорит Яна позади меня.

Мой пульс превращается в огонь. Моё горло сжимается, когда боль, ярость и предательство извергаются во мне.

— Подумай обо всех тех моментах, когда он шептал тебе на ухо ложь, — мурлычет Яна за моей спиной. — Или раздевал тебя. Или дразнил твоё тело.

Слёзы наворачиваются на глаза.

— О всех тех моментах, когда он говорил все правильные слова. Или исполнял все твои самые тёмные желания. О всех тех моментах, когда он был с тобой нежен, или закидывал твои ноги себе за голову, когда трахал тебя.

Слеза скатывается по моей щеке.

— И помни, что в каждом, блядь, из этих моментов он знал.

Она прямо позади меня, шепчет слова в моё онемевшее ухо, пока пистолет становится всё тяжелее и тяжелее в моей руке.

— Он смотрел тебе прямо в глаза и улыбался, прекрасно зная, что убил твоего отца.

Она смеется.

— Это жестоко даже для меня. А как насчёт тебя, Гарриет?

Фигура грациозно спрыгивает с крыши на патио. Я напрягаюсь, моё сердце разрывается от боли, когда он медленно поворачивается и наставляет на меня эти пронзительные голубые глаза.

— Он знал, милая.

Слова шепчут мне в ухо. Её рука скользит по моей руке, поднимая её.

— Посмотри ему в глаза, и ты увидишь правду.

Лицо Кристофа мрачное и напряжённое. Его ноздри раздуваются, когда он делает шаг к дверям внутрь.

Моя рука поднимается, и он останавливается. Его лоб глубоко хмурится.

— Гарриет...

— Это правда?

Мой голос звучит пусто и глухо. Он кажется далёким, будто его похоронили заживо, и он кричит сквозь землю.

Его брови хмурятся.

— Гарриет, послушай меня...

— Это правда? — снова задыхаюсь я.

— Какой бы ложью она тебя ни отравляла...

— Это. Блядь. Правда!?

Я — смерть. Я — возмездие. Я — холодная, сломанная, разорванная изнутри ярость. И в ту секунду, когда его глаза встречаются с моими, и я вижу измождённый взгляд за ними, я знаю.

И это разбивает моё сердце.

Он, блядь, знал.

— Да.

Одно слово, прошептанное его губами, — последняя капля. Рыдание вырывается из моих губ — не просто крик агонии по моему отцу, которого он забрал у меня.

А по нашей любви. По вере, которую я в него вложила. По доверию, которое я ему отдала.

Он убил и это тоже.

Моя рука сжимается на тяжёлом пистолете, мой пульс стучит в ушах, когда мир сжимается, а время останавливается.

— Гарриет, — хрипит он. — Послушай меня...

— Больше никогда, — тихо шиплю я.

Его глаза вонзаются в меня.

— Гарриет, я люблю тебя.

— Я ненавижу тебя.

Он делает шаг вперёд, и будто щёлкает тумблер.

Пистолет взрывается в моей руке. И в замедленной съёмке я смотрю, как мужчина, которого я думала, что любила, шатается назад. Его пистолет падает. Его рука летит к груди, когда он продолжает шататься назад.

Его глаза поднимаются к моим.

Он врезается в ряд хризантем в горшках. Затем он опрокидывается через край балкона — и его нет.

Моё сердце разбивается. Я имею в виду, оно буквально разрывается надвое, когда крик чистой агонии срывается с моих губ. Я не осознаю, что бегу к балкону, пока не оказываюсь у края, глаза выпучены, когда я смотрю во тьму ночи, а огни города сверкают над Темзой прямо внизу.

Несколько мягких розовых лепестков медленно падают в темноту, чтобы поплыть по чернильно-чёрной воде.

Но его нет.

Его нет.

— Мне понравилось.

Я онемевшая, когда медленно поворачиваюсь. Настолько онемевшая, что даже не осознаю, что Яна улыбается, наставляя на меня пистолет. Я моргаю, и инстинкт заставляет меня поднять свою руку.

Она просто тихо смеётся.

— О, милая, у тебя был только один патрон.

Я моргаю.

— Как я и сказала, это маленькое представление мне понравилось. Но это я действительно с удовольствием посмотрю.

Она взводит курок, наводя пистолет мне на голову.

— О, и Татьяна? Или Гарриет? Или как, блядь, ты там себя сейчас называешь?

Она скалит острую, ядовитую, жестокую усмешку мне.

— Я солгала.

Я вздрагиваю. Мой разум глючит.

— Кристоф не убивал твоего отца.

Всё, что я слышу, — это громовой белый шум; подавляющая статика в самой моей психике. Высокий, пронзительный вой, врезающийся в мои уши.

В замедленной съёмке пистолет падает из моей руки. Я поворачиваюсь, чтобы в абсолютном ужасе смотреть на чернильно-чёрную воду внизу.

— Кристоф не убивал Питера, — хихикает Яна.

Я медленно поворачиваюсь к ней обратно.

Сломленная.

Опустошенная.

Раздавленная.

И всё. С меня хватит.

Она жестоко улыбается.

— Нет, твой отец...

Я вижу этот огромный, пузырящийся, бурлящий огненный шар взрыва, пульсирующий в воздухе позади неё, задолго до того, как чувствую его.

Но затем, о, я его чувствую. Адское пламя распространяется, как расплавленный пузырь, охватывая Яну, прежде чем взрывная волна врезается в меня, отбрасывая мои волосы назад, поднимая меня над землёй и швыряя меня назад, в темноту.

Я слышу только звон. Я чувствую только жар и мягкое притяжение гравитации, когда я лечу над рекой. И внезапно я и есть Гарриет Кимби. Я настоящая, лечу над Темзой.

Но затем я уже не она.

Затем я падаю, и барахтаюсь, кричу, и тону.

Утопая в темноте, которая утаскивает меня на дно.