POV Бес

Ловлю ветер, кайт натягивается, и я взмываю вверх. Восемь или десять метров подо мной, ощущение полной свободы и превосходства над всем.

Это чистый кайф. Несравненный. Делаю сальто, и меня выносит к берегу, приземляюсь, скольжу и замечаю её.

Среди десятка кайтеров затесалась невинная лань с плёночным фотоаппаратом. Да, я привык, что все нас фотографируют и часами пялятся, но эта не такая. Особенная, сразу бросается в глаза.

Платье, будто девочка из позапрошлого века, хрупкая, настоящая какая-то, искренняя.

Тёмные волосы развеваются змеями по ветру. Классная.

И… Её внимание приковано ко мне. Что ж. Удовлетворю тебя, малыш.

Разворачиваюсь спиной к кайту и делаю вращение — бэксайд. Девчонка в восторге и начинает щёлкать.

Сегодня идеальные условия для катания, нет волны и хороший северо-западный ветер.

Отъезжаю от берега, набираю скорость, подпрыгиваю и хватаюсь за доску. Малышки любят грэбы*.

*Грэб-трюк, в котором серфингист хватается за доску.

Возвращаюсь к берегу, выслеживаю свою поклонницу, улыбаюсь ей, устанавливаю зрительный контакт и окатываю волной. Сладкая малышка визжит и отбегает от воды. Белое платье практически насквозь мокрое. Даже соски успел запалить. Уверен, завтра она будет торчать здесь с самого утра, а вечером сладко стонать, умоляя ещё.

Приехать в СПБ на лето — заебись идея. В городе до хуя вечеринок, в курортном районе же релакс и спот для кайтсерфинга.

— Ну что, Бес, как покатал? Заценил место? — Подходит ко мне Лёха у берега.

Пока я сёрфил, он спустил гидрокостюм по пояс и ходил снимал тёлочек. В честь моего приезда устроим хоум-пати, девочки нужны. Много. После спорта всегда готов трахаться нон-стоп.

— Не Дахаб*, но норм. Сегодня нет волны, посмотрим, как будет в рябь. Я проголодался пиздец, Лёх.

*Дахаб — популярный курорт в Египте. Считается одним из лучших мест для кайтсерфинга.

— Переодевайся, погнали. В Репино охуенные бургеры мои типы держат. Я твой кайт ребятам на базу закину пока. Это мои кореша, чтобы не таскать туда-сюда.

— Давай.

Хватаю свой рюкзак и иду в раздевалку. Стягиваю гидрик, вытираюсь полотенцем и слышу шаги по песку. Оборачиваюсь: в моей раздевалке та мокрая малышка.

— Ой, — испуганно произносит.

— Ой, — нагло зеркалю и пожираю свою добычу.

Блядь. Глаза бемби. Кто-то тащится по жопам, сиськам, губам. Меня же впирает этот невинный взгляд больших карих глаз в обрамлении телячьих ресничек.

Губы полуоткрыты. Выражение лица смущённое. Взор застыл на моих татуировках и невольно опускается вниз.

Да, малыш, мне есть что тебе показать под гидрокостюмом.

— Извините, — сладко лепечет, — я думала, что здесь пусто, — разворачивается и собирается бежать. Не так быстро, малыш. У тебя всё на лице написано.

— Здесь достаточно места, бемби, — хватаю её за запястье и вжимаю в своё мокрое тело.

— Что Вы делаете? Отпустите! Я буду кричать, — неубедительно протестует прелестница. Уверен, она уже течёт.

— Не сомневаюсь, что будешь, малыш, — шепчу ей на ушко и резко отпускаю.

Девчонка вылетает из кабинки как ужаленная, а я громко и зловеще смеюсь, усиливая эффект.

Поправляю яйца, хороша. Сладкая, податливая, пахнет как цветочек. Блядь. Скорее бы завтра.

— Хоуми, — кричу Лёхе, выходя из раздевалки, — я готов. Погнали.

Иду к тачке и в третий раз замечаю свою нимфеточку. Лежит в белом мокром платьюшке на пледе и читает. Лолита.

Прям здесь бы засадил. Олицетворение петербургской девы. Надо показать ей московскую грязь.

Проходя мимо, наклоняюсь и провожу рукой по мокрой голове, на её книжку летят брызги, хохочу и отбегаю.

— Вы сбрендили? — гневно пищит, — это «Волхв» в оригинале из подписных изданий!

— Готов загладить свою вину, — подмигиваю и удаляюсь к парковке.

Девчонка тяжело дышит и красная от возмущения. Чую, не один раз солью. Больно хороша.

Сажусь в тачку и жду Лёху.

— Бес, надо в магаз заехать, к нам сегодня человек тридцать завалится, — сообщает друг.

— Заебись. Я думал, стухнем в твоём Комарово.

— Не, Жень, поднимем на уши местную интеллигенцию.

Дома разбираем продукты, настраиваем оборудование для музыки. Лёха будет играть свой диджейский сет.

— Хоуми, — зову Лёху, — у тебя тут TRS-кабель погнулся. Запаска есть?

— Да ладно? Блядь. Нет больше. Завтра в «Делмаре» играю. Надо в Питер гнать в «Музторг». Бля, уже восемь. Закрылся. А у тебя что, нет?

— Не, бро, только AUX. На хуя мне TRS?

— Слушай, у меня сосед меломан. Декан исторического факультета. Чего только у него нет. Кабели по сотке латунные. Фанат. Погнали спросим. Наверняка есть.

— Ну, погнали.

— Заодно дочурок его на пати позовём.

— Что за девочки у папаши декана?

— Оля и Таня. Вот Олю уже две недели обрабатываю, нераспакованная. Десятый класс окончила. Сок.

— Ларины что ли? — Усмехаюсь, — ну им как раз меня не хватало.

— Да, они Ларины, а ты откуда знаешь? — Удивляется Лекс.

— Хоуми, блядь. Евгений Онегин. Сестры Татьяна и Ольга. Я Евгений, ты правда не Владимир. Сечёшь?

— Не, бро.

Пиздец. Совсем мозги скурил. Ладно, посмотрим, что за девочки.

Заходим на соседний от нашего дома участок. Типичная советская дача элитной интеллигенции. Деревянный дом с башенками. Окна резные. Что-то в этом есть.

В саду, сидя за большим столом, благородное семейство пьёт чай.

— Блондинка моя, — шепчет Лёха.

Ну, это мы ещё посмотрим. Для меня братского кодекса не существует. Нравится тёлочка — беру.

— Алексей, добрый вечер! С кем это вы? — Здоровается взрослая миловидная женщина.

В этот момент сёстры Ларины оборачиваются, и одна из них оказывается моей бемби.

«Итак, она звалась Татьяной».

Разминаю шею, не сводя глаз с красавицы, и усмехаюсь. Возможно, и не придётся ждать до завтра. Оленёнок сам идёт в мои лапы.

— Это Евгений, — представляет меня Лёха семейству Лариных.

Четыре пары глаз устремляются на меня. Маменька испуганно пялится на мои татуировки. Ох уж это стереотипное мышление.

— Добрый мой приятель, — заканчивает за Лексом декан-меломан.

А старик выкупает тему.

— Молодые люди, чаю? — Предлагает от безысходности тётя.

— Да мы пришли кабель попросить. Игорь Иванович, у вас нет случайно провода TRS? — спрашивает Лёха.

— Случайно есть. И не один. Сейчас принесу, а вы садитесь, — обращается ко мне, — выпейте чаю с моими девочками. Наташа испекла эклеры.

Историк выходит из-за стола и забирает Лёху с собой в дом. Чувак, зря ты меня с девочками своими оставил. Ой зря.

— Таточка, — обращается к моей лани мамаша, — принеси нашим гостям чашки, будь добра.

Девчонка вскакивает и уносится в дом. Сама не своя. Не ожидала меня увидеть. Нервничает, аж венка пульсирует. Сменила платье барышни на розовое мини. Ножки, ляжки, вся сладкая. Уже чувствую её вкус.

Сажусь специально на соседний с ней стул. Не упущу момента ляжку пощупать и шепнуть что-то провокационное.

Как же у них всё чинно-благородно. Может, моя лань целочка? Вероятно. Надо узнать, сколько лет. Меня школьницы, как Лекса, не прельщают. Ничего не умеют, стесняются. Сосут, как китайский пылесос.

Придётся всему учить. Мероприятие утомительное и долгое. Но я тут на два месяца. Почему нет? Зато чистая.

Ловлю на себе горящий взгляд второй нимфетки. Тоже хороша. Совсем другая. Солнечная. Бойкая. Нагло смотрит. Хочет меня. Малыш, я безотказный, только дай знать. Можно и на троих сообразить. Подмигиваю ей и оборачиваюсь на сад. Жду свою Татьяну.

— Евгений, — обращается ко мне Наталья Петровна, — а Вы тоже из Москвы, как Алексей?

— Да. Приехал кататься к вам в Сестрорецк и писать музыку в уединении. Будем с Лёхой флексить.

Мелкая загорается. Предвкушает.

— О-о, — впечатлительно тянет женщина, — так и Вы музыкант? В каком жанре творите?

Ебануться. В каком жанре творю. Им самим-то не тошно от этой вычурности?

— Я битмейкер. Пишу минусы для рэперов в основном. Но и поп могу, там бабла больше.

От «бабла» лицо мамаши кривится. Младшая девчонка подхихикивает.

— А у меня подружка есть битмейкерка, — раздаётся сзади звонкий голосок моей бемби.

Ага, значит, на крючке. Показывает, что со мной на одной волне.

— Тат, от повесточки твоей блевать тянет. Можно без феминитивов? — Пытается засадить старшую сестру Ларина младшая.

Всё ясно, метит территорию. Приятно, аж яйца сводит. Соррян, малыш, но мой Евгений сейчас хочет Татьяну.

— Знаешь анекдот про Ольгу? — Обращаюсь к младшей.

— Нет. Расскажи, — заливается победоносным румянцем девчонка, думая, что смогла меня зацепить.

— Ольга не любила феминитивы, поэтому предпочитала, чтобы её называли женщина Олег, — рассказываю, не выпуская из поля зрения обеих сестричек.

Ольга в смятении и даже злится, не оценила моего юмора, а вот старшей зашло, и она посмеивается. Да, принцесса, я тебя в обиду не дам. Если тебя кто и обидит, то это буду я.

Матушке тоже нравится. Улыбается.

— Забавно, да. Евгений, а где вы учились на музыканта? В Академии Гнесиных? — Тётя уже пробивает меня. Подхожу ли благородному семейству?

— Нигде. Сам освоил программы.

— И что же? Вам дают работу без высшего музыкального образования?

Ой блядь. Она в себе вообще?

— Мне никто работу не даёт. Я сам решаю, кому загнать минус, а кому нет.

— Загнать? — Выпучивает на меня глаза маменька.

— Продать.

— И как же вы пишете? Ну а школу-то музыкальную окончили?

— Не, бросил. Трёх классов хватило. База сольфеджио и можно играть.

— А где же вы тогда учитесь? Сколько вам лет? — Продолжает допрос с пристрастием.

— Двадцать. МГУ, экономический факультет. Тоже бросил. Времени нет.

Мамаша в ахуе. Бросил МГУ. Наверное, за столом с ними теперь сидеть не могу.

— И я хотела в МГУ поступать, — подаёт голос моя девочка, — но решила остаться в Петербурге. Родители не отпускают в Москву.

— И куда поступила? — Спрашиваю, прожигая взглядом. Сейчас и узнаем возраст. Выглядит, как подросток, конечно.

— Пока никуда. Через две недели вступительные.

Выпускница. Надеюсь, совершеннолетняя.

— Тебе восемнадцать есть? — Наклоняюсь и шепчу ей на ушко. Ещё раз вдыхаю её сладкий аромат под ошалевший взгляд мамаши. Да, тёть, у меня планы на твою дочурку. Нехорошие. Ты всё правильно поняла.

— Есть, — испуганно отвечает.

Супер. Уже можно. Режим турбо активирован.

— Покажи мне лучшую шаурму на районе, — произношу деланно соблазнительным голосом.

— Шаверму, — смущённо улыбается девчонка. Всё-таки влюбилась. Что же, надо закрепить результат. — Мамуль, я покажу Евгению кебабцев?

Хуябцев тебе сейчас Евгений сам покажет, малыш.

Вроде спрашивает разрешения, но тон просто ставящий в курс. А она не такая уж и трепетная лань.

Младшая сестрица злится и метает глазами молнии. Навёл шороха. Классика. Где я, там шоу.

Тата встаёт из-за стола и смотрит на меня ожидающе. Решительная малышка. Я даже не имел в виду сейчас. Но раз она такая сговорчивая, распакуем сегодня же. По сути у нас уже третье свидание. В её головушке всё выглядит именно так, даже ломаться и сомневаться не будет.

— Татьяна, тебе ещё сегодня Геракла закончить надо, — напрягается её маман.

Ага. Художница, значит. Тонкая натура. Да, у нас союз творческий. Надо скрепить его физически.

— Мам, я не надолго. Пойдёмте? — Обращается ко мне.

Интересно, она выкать перестанет, когда в рот возьмёт?

— Можно на ты, бемби, — следую за изящной девчонкой к выходу. — Наталья Петровна! Олечка! Приятно было познакомиться! Передайте Лёше, что я отлучился.

Мамаша в шоке, хватает воздух, как выброшенная на мель рыба. Средь бела дня дочь похитили.

— Тут недалеко, — мнётся девчонка, не знает, как себя вести.

— Просохла? — спрашиваю, нагоняя, опаляю своим дыханием. Совершенно не соблюдаю границы.

— Что? — Переспрашивает бемби, аж зрачки расширяются. Всё понимает. Притворяется.

— Фаулз твой просох? — Показываю ей, что в курсах, что она читает.

— А, да, — краснеет ещё больше. Как же забавляет. Книга просохла, малышка нет.

Заходим к нам на участок. Девчонка с интересом осматривает наш дом. Да, малыш, это твоя будущая обитель порока. Привыкай. Выебу на каждой поверхности.

— Ну что, бемби, оседлаешь моего коня? — Добиваю девчонку.

POV Бес

Мой олененок тушуется, её огромные глазёнки распахиваются ещё больше. Моргает, всё понимает и смущается своих же мыслей.

Дэмн*. Идеальна. Отыгрывает в точь по сценарию. Что же, малыш, привыкай, что хочешь меня. Ещё несколько двусмысленных фраз, и ты свыкнешься с этой мыслью, и сегодняшний вечер не станет для тебя неожиданностью.

*Damn — чёрт возьми/проклятье (англ.)

— Оседлаю, — к моему удивлению уверенно говорит бемби и смотрит в упор.

Вот как. Интересная. Бунтует против благородного семейства, значит.

Плотоядно улыбаюсь и захожу в гараж. Выкатываю Лёхин байк, прыгаю, завожу, пространство заполняет рокот двигателя, а девчонка с испугом пялится на мотоцикл, кусая губу.

Дэмн. Евгению нравится девчонка. Её внутренний конфликт охренительно возбуждает. Взять, что ли, аскезу на шлюх.

— Ну, погнали, Татьяна! — Хлопаю ладонью по сиденью и натягиваю шлем.

— На этом? — Уточняет. Сама себе кивает и наверняка внутри ведёт с собой диалог, соглашаться или нет.

Соображай, соображай. Решайся.

— Да, малыш. Ты же не боишься?

— Не боюсь, — подходит к мотоциклу, забирает у меня шлем, быстро надевает и неловко садится за мной. Малышке некомфортно из-за мини.

Что-то там копошится, боится ко мне прижаться трусиками.

— Бемби, давай, прижмись ко мне и крепко обхвати, — бросаю через плечо.

Девочка нервно сглатывает и прислоняется ко мне. Опускаю взгляд на её руки, обвивающие меня. Вся в мурашках. Синхронизация пошла. Миссия «три свидания за раз» выполнена.

POV Тата

Мотоцикл срывается с места, и я непроизвольно вжимаюсь в Женю сильнее, прислоняюсь к его горячей спине, сцепляю руки на его твёрдом, как дерево, прессе. Божечки, даже через ткань футболки ощущаю всю греховность спортивного тела. Пожалуйста, пусть эта поездка не будет последней!

Дыхание спирает от скорости, ощущений и восторга. Страха совсем нет, есть только удовольствие, искрящееся внутри, как пузырики лимонада. Упираюсь шлемом ему в спину и аккуратно поворачиваю голову в сторону Финского залива. Тёплый ласковый ветер нежно щекочет кожу. Как же хорошо!

Сколько раз я мечтала так прокатиться по Приморскому шоссе. И вот моя мечта сбылась. И Евгений сбылся.

Можно ли влюбиться с первого взгляда? Уверена, только с первого и возможно.

Увидела его парящим в воздухе и замерла. Свободный, как ветер. Стихия.

Музыкант, сёрфер, эрудит, москвич. Я уверена. В нём столько же энергии, сколько и в его городе. Будто вся наша размеренная спокойная жизнь в один миг всколыхнулась.

Я здесь умирала, загибалась, чахла. А с ним будто мир цветным стал, ярким, как и его татуировки.

Они вообще моя слабость. Весь его образ — точное попадание в моё представление об идеальном парне. Кажется, я себе его придумала ещё лет в тринадцать и сразу узнала, как увидела.

Светлые непослушные выгоревшие волосы, озорные голубые глаза, улыбка нахальная. Единственное, я представляла скейтера, а он кайтер. Наверняка и на скейте катает.

Вышла сегодня рано утром на Комаровский пляж, наслаждалась морским воздухом, запахом сосен и криками чаек. А Финский залив сегодня был непривычно спокойным, размеренным, и будто высшие силы меня позвали. Незаметно для себя дошла до Сестрорецка и увидела его. Как он взмывает в небо, словно птица. Достала фотоаппарат и начала снимать.

Сколько же в кайтерах смелости, силы, дерзости. Неотразимы. А он самый неотразимый. У меня не было шансов. Никаких.

Весь день не могла выкинуть его из головы. Грубый. Наглый. Но меня как бесы попутали. Ну а когда увидела его у нас в саду, сомнений не осталось — судьба.

— Бемби, — раздаётся крик моего Евгения, — плохие новости! Кажется, мы сейчас разъебёмся!

Не успеваю я испугаться до чёртиков, как мотоцикл наклоняется, входит в крутой поворот, и мы резко тормозим, аж заднее колесо поднимается, и всё это под зловещий хохот моего нового знакомого. Точно такой же, как в раздевалке.

— Первый раз? — Оборачивается на меня?

— Первый, — отвечаю на выдохе. Парень снимает шлем и смотрит на меня, будто съесть хочет.

Сердце разрывает грудную клетку. С одной стороны, я рада, что это была шутка, с другой — это жутко.

Слишком много эмоций для поездки за шавермой. Радость, что я добралась невредимой, остатки мгновенного страха, ну и впечатления от парня.

Господи, зачем я с ним пошла? Мало было днём его домогательств?

Мало…

— Так ты знал, где поесть? — Спрашиваю, вручая ему шлем.

— Знал. Но хотел тебя украсть, малыш.

— Зачем?

— Ты украла моё сердце, я украл тебя. Диал*, малыш.

*Deal — сделка (англ.) сленг.

Божечки, дурацкие эти фразочки. Но из его уст это звучит приятно. Мне же не показалось, мы действительно на пляже узнали друг друга.

А в раздевалке между нами пробежала искра. Наверное, это она. А как он Олюшку на место поставил. Весь его образ — маска, и хочется разгадать его.

— Ты с курой ешь? — спрашиваю, подводя к фудтраку.

— С курой, — усмехается, — а скажи ещё что-нибудь на питерском, бемби?

Нравится его бемби. Так мило. Уже прозвище мне придумал.

— В каком плане на питерском?

— Ну, поребрики ваши, булки, гречи, что там ещё?

— Даже не знаю, — пожимаю плечами, — вроде всё.

Евгений делает заказ, и мы отходим к столику с видом на залив.

— Хорошо тут, да? С погодой повезло, — прерываю неловкое молчание и начинаю необременительную беседу.

Поднимаю на него взгляд, ожидая ответа, но тут татуированные руки толкают меня к сосне, парень вжимается следом и глотает мой вдох возмущения губами.

Долю секунд тело хотело протестовать, пока его язык не достиг цели. Божечки! Как он целуется! Я не ошиблась. Он хочет меня съесть.

Он целует с голодом. Жадно. Сладко. Прикусывает нижнюю губу и оттягивает на себя, вырывая едва слышный стон. И тут же снова накидывается, обволакивая своим вкусом и дурманя мне голову ощущениями.

Я уже чувствую головокружение и отстраняюсь.

— Хотел поцеловать тебя, пока не испортил дыхание соусом. Прости, малыш, — говорит, вдыхая аромат моих волос.

— Пренебречь, вальсируем, — говорю первое, что приходит на ум.

— Что? — Поднимает на меня взгляд, полный недоумения.

— Похуй, пляшем по-питерски, — быстро говорю и сама его целую.

Мне всё равно на проходящих мимо людей, проезжающие машины. Я узнала его и хочу познать всего. Каждый его рисунок на теле, каждую мысль.

Его руки ныряют под платье, которое меня вообще ни от чего не спасает. Они клеймят бёдра обжигающими прикосновениями. Его язык сражается с моим, одерживая победу в этой неравной схватке. Кажется, что я сейчас упаду в обморок от нехватки воздуха, но меня приводит в чувства писк пульта, сигнализующий о готовности шавермы.

— Малыш, сейчас приду.

Он уходит за заказом, давая мне шанс сделать вдох, привести мысли в порядок. Как ветер его подхватывает и кружит с кайтом и ведёт вдаль, так и он меня закрутил в своём эмоциональном вихре.

— Спасибо! — Беру из его рук смузи и делаю жадный глоток. Во рту всё пересохло.

— Ты очень красивая, — внезапно говорит, а я от простого комплимента взлететь готова, — но розовый стоит отдать сестре.

— Почему? — Вроде симпатичное платье. Мне все говорили, что мне идёт. Что с ним не так?

— Ты же большая девочка? Взрослая? Сама принимаешь решения?

— Да, — говорю неуверенная в своих словах.

— Тогда жду тебя в двенадцать у себя. Продолжим знакомство по-взрослому. Без платья.

POV Тата

— Ну что? — Сестра залетает ко мне в комнату. — Вы говорили обо мне? Что он спрашивал?

— Лекс? Ничего. Сказал, что ждёт нас сегодня.

— Тата, какой Лекс? Он и мне это сказал. Новенький тебя зачем утащил? Что хотел узнать? — Олюшка садится ко мне на кровать, её глаза горят блеском любопытства.

Как бесит! Мир не вокруг неё крутится. Она реально решила, что он захотел со мной поговорить о ней?

— Новенький меня утащил, потому что захотел со мной наедине пообщаться.

— Ну конечно, — закатывает свои серо-голубые глаза. — Выкладывай давай.

— Оля, — не скрываю своего раздражения. — Представь себе, бывает так, что ты не заинтересовала парня. И вообще, мы уже утром виделись и познакомились. Он обрадовался, что я оказалась его соседкой.

— Где виделись?

— В Сестрорецке. На пляже кайтеров.

— А как ты там очутилась?

— Да как-то задумалась и дошла.

— Ты задумалась на пятнадцать километров? Больная, — хватается за голову Оля. — А тебе этот Женя сказал, какой он крутой?

— Что это значит? Мы особо не говорили.

— Молча шавуху ели? — Кривится сестра.

— Можно и так сказать. Так что там?

— Короче, Лекс сказал, что он пишет биты для Ганны! И всем нашим, — сестра начинает перечислять рэперов, которых я знаю только по именам, — прикинь? Он типа звезда! Нарасхват. Я влюбилась!

Это уже третий за месяц. Быстро же она с Лекса на его друга переключилась.

— Ты же знаешь, что я такое не слушаю и не знаю никого из них. Я голову мыть. Мама до двенадцати нас только отпустила. Надо пораньше прийти к ним.

Встаю под тёплые струи воды, и у меня ощущение, что я смываю с себя прошлое. Вот так новый человек в жизни появляется, видит тебя иначе, и ты себя начинаешь ощущать совершенно по-другому.

Можно ли кардинально измениться за один день? Можно. Я только что в этом убедилась. Вышла утром из дома одна, а усну совсем другая.

Вытягиваю волосы, делаю сияющий макияж с эффектом мокрой кожи, а вот что надеть — ума не приложу.

— Оль, а дай мне, пожалуйста, свой кроп-топ из сетки, — заглядываю в комнату к сестре.

— Ого, вот это метаморфозы. Сама возьми, — сестра валяется в кровати и вообще не собрана.

— А ты чего не идёшь?

— Месячные. Живот болит, — надувает щёки и накрывается одеялом с головой.

Мне же лучше. Полная свобода.

Удовлетворённая своим образом спускаюсь вниз.

— Это что за вид, Тата? — Мама застывает с бокалом вина.

— Наташ, ко мне студенты так даже на пары ходят, а Таточка идёт на вечеринку. Кстати, дочь, негоже в гости с пустыми руками, пойдём.

Папа встаёт из-за стола и ведёт меня в библиотеку.

Вот кто кто, а папа, видимо, доволен, что у нас круг общения расширился.

Он открывает свой бар и достаёт бутылку коньяка.

— Пап, да зачем?

— Бери. Рэперы любят Hennessy.

— Откуда ты знаешь?

Я одна что ли вообще этим всем не интересуюсь?

— Ну как же? "Weed and Hennessy", — начинает папа напевать какой-то односложный мотивчик и качать головой в такт, — твой старик сечёт.

— Ясно. Спасибо!

Вечно папа молодится и пытается влиться в текущее поколение. Видимо, так и налаживает контакт со своими студентами.

— Тата, в двенадцать чтобы была дома! Я не лягу! Проверю! — Кричит мама.

Бегу со своего участка, будто меня сейчас остановят и скажут, что передумали, и только оказавшись за забором ощущаю свободу. Как тогда на мотоцикле. Хочется вырваться от них и свалить навсегда.

Может отправить всё-таки заявление и документы в МГУ? Ещё есть время.

Захожу на территорию и вижу Женю с Лёшей у гриля.

— Малыш! — Машет мне Евгений, — иди сюда.

Расплываюсь в улыбке и иду скорее к ним. Даже ноги заплетаются от счастья. Оказывается, он ещё и какой-то очень востребованный музыкант, и я ему нравлюсь. Он рад меня видеть. Никто особо на меня внимания никогда не обращал, а я и не переживала, знала, что он появится.

— Это вам папа передал, — протягиваю бутылку Лёше.

— Твой батя лучший! Надо было и его позвать.

— О, — смеюсь от представленной картины, — мою маму бы схватил инфаркт.

— Малыш, ты рано, — откидывает мою копну волос Женя сзади и шепчет, щекоча дыханием.

— Мама только до двенадцати отпустила.

— Тогда не будем терять времени, пошли, — Женя хватает меня за руку и тянет за собой в дом.

У них тут настоящая холостяцкая берлога. Всё серо-бело-чёрное, строгое, грубое. Везде какая-то их техника и упаковки из-под чипсов и колы.

— Может вам помочь убраться?

— Малыш, забей. Пойдём я тебе свою студию покажу. Я только всё разобрал и настроил.

Мы поднимаемся по стеклянной лестнице на второй этаж, и Женя заводит меня в тёмно-серую небольшую комнату. Жалюзи наглухо закрыты. Свет идёт только от неоновых светильников с разными надписями и приколами.

— Как тут классно. Значит, здесь ты творишь?

— Да, бемби, — плюхается на кресло за компьютером и синтезатором и хлопает себя по колену, приглашая меня.

Божечки, он уже ведёт себя со мной, как со своей девушкой.

— Сыграешь мне что-нибудь своё?

— Включу, — Женя целует мне плечи, и хоть меня от его губ разделяет сетка, по всему телу пробегает волна дрожи, — я написал это за пятнадцать минут, когда вернулся домой. Ты теперь моя муза, малыш.

Разве можно услышать что-то приятнее в своей жизни? Я его муза! С ума сойти.

Он надевает на меня большие студийные наушники и включает музыку, которую написал для меня.

У меня нет слов. Поверить не могу. Эта нежная, трепетная мелодия из-за меня. Фортепиано и редкие аккорды на гитаре растворяются в незнакомых мне электронных звуках и басах.

— Ты правда написал это сейчас? — Снимаю наушники и не могу скрыть улыбку.

— Да. Нравится? — Разворачивает мой корпус к себе и обхватывает лицо.

— Очень! У меня слов нет! Так нежно. Колокольчики какие-то.

Женя ухмыляется и в ту же секунду берёт в плен мои губы. Наполняет меня вкусом колы и мармеладок. Какой же он особенный, неповторимый.

— Какая ты, такой и бит, — отстраняется, но не перестаёт гладить, — думаю, ты меня вдохновишь на много битов.

— Какой ты крутой! Это же что-то волшебное. В голове не укладывается, как можно взять и написать музыку.

— Но недостаточно крут для твоих родителей. Они приняли меня за маргинала. Они тебя представляют рядом совершенно с другим человеком, — смотрит на меня с грустью.

Так за маму стыдно становится. Он же еще совсем молодой, а такой успешный в своей области. Ну и что, что он бросил универ. Да даже если его отчислили, всегда можно восстановиться. Для чего было показывать своё «фи»? Так неудобно, как будто это я показала своё пренебрежение, а не она.

— Нет, перестань. Она просто ничего не понимает, — провожу рукой по его волосам.

— Да всё правильно она понимает. Я не подхожу тебе.

Чувство вины из-за мамы угнетает, но, с другой стороны, если его это заботит, значит, у него уже есть чувства. Музыка, мама, уязвлённость. Он влюбился. А это заставляет порхать.

— Мне плевать на её мнение. У меня есть своё.

— И какое?

— Что ты самый лучший и самый подходящий. И самый талантливый, — смущённо говорю.

— Моя муза, — подрывается ко мне и целует теперь невероятно нежно, бережливо, едва касаясь, — пойдём встречать наших гостей, малыш.

Наших? Он сказал «наших»?

Внизу уже веселье в самом разгаре. Лёха стоит за пультом, дом полон народу, повсюду смех, танцы и оживлённые разговоры.

Мы со всеми знакомимся, Женя представляет меня всем как свою девочку и не выпускает из объятий. Он всегда меня либо обнимает, либо держит за руку. Я замечаю взгляды других девушек на него, но он ясно даёт понять, что мы вместе.

Оля бы с ума сошла, если увидела.

Мы пьём из одних бокалов, постоянно целуемся, танцуем. Я не могу оторваться от него. Его взгляд сводит с ума. Наглый и сладострастный и одновременно нежный.

Каждое его движение, прикосновение разжигают во мне огонь. Он даже дыханием меня распаляет. Когда мы танцуем, рядом никого нет, только я и он. А все остальные просто реквизит. Крышеснос.

Он поворачивает меня к себе спиной и за живот вдавливает в себя. Наши бедра двигаются в такт движовому треку Лекса. Я явно ощущаю его внушительное возбуждение, и меня от этого ведёт еще больше. Как будто он создан, чтобы меня искушать.

— Малыш, — шепчет на ухо, задевая языком и запуская табун мурашек, — у тебя телефон вибрирует.

Проверяю. Мама. Без пяти двенадцать.

— Мне пора, — произношу с болью в голосе. Грустно осознавать, что лучший день в моей жизни подходит к концу.

— Малыш, — наклоняется ко мне и шепчет в губы, — дождись, когда все уснут, и сбеги ко мне.

— Сбежать? — Точно! Как же я сама до этого не додумалась. Моя спальня на первом этаже, я просто вылезу в окно и всё.

— Да. Я буду ждать. Очень-очень, — вжимает меня резко в себя, и мне в живот упирается его достоинство.

— Сбегу! — Смеюсь. Дэмн, да! Я сбегу к нему! И буду убегать каждую ночь, надо будет, и в Москву убегу. Сейчас же документы подам.

Выхожу из дома и резко оказываюсь в другой реальности. Из дома не доносится ни звука. Только сквозь панорамные окна видна отвязная вечеринка. Мама даже представить себе не может, что там творится. Она бы решила, что у нас оргия. Ха!

Возвращаюсь домой и прохожу тщательный контроль. Мама меня обнюхивает и спрашивает, не позволила ли я себе больше положенного. Абсурд. Бокал вина можно, а два нет. Видела бы она, как я пила коньяк с Женей из горла.

Приходится сесть пить чай и вести с ней беседы. Рассказываю, кто там был, и подробно описываю дом. Остальные подробности ей знать не нужно.

Наконец, спустя сорок минут мама уходит.

Жду в комнате ещё двадцать минут и вылезаю в окно. Приходится красться по самому периметру забора, чтобы меня вдруг что не увидели.

Выбегаю за территорию и сразу забегаю к ребятам, вдруг соседи увидят и маме доложат. С заднего участка доносятся голоса, иду на них и в зарослях пампасной травы врезаюсь в кого-то.

— Оля? Ты что здесь делаешь? — Узнаю сестру.

— Отвянь! — отталкивает меня сестра и убегает с участка. Лицо красное, голос заплаканный. Она вся заведённая. Лекс что ли обидел?

Как она тут оказалась? Сбежала, пока я с мамой чаи гоняла? Хитрая лиса. Прохожу дальше и встречаюсь с Лёшей.

— Привет! А что с Олей? Вы поссорились? Почему она заплаканная в кустах?

— С Олей? — Удивлённо спрашивает, — я её не видел. Она сказала, что не придёт.

Что-то очень странное. Ладно, не моё дело.

— А где Женя?

— В доме поищи.

Я прохожу к террасной двери, через которую и покинула этот дом, и не верю своим глазам. Моргаю несколько раз, но картинка не исчезает. Сердце уходит в пятки. Во рту пересыхает, а в голове гудит. Я не могу сдвинуться с места.

Мне явно видно через огромные окна, как мой Женя грубо трахает на барной стойке какую-то девицу.

POV Бес

— Жень, — зовёт меня незнакомка, натягивая свои трусики, — добавь меня в друзья.

— Зачем? — Пью воду и даже не удосуживаюсь на неё взглянуть.

— Ну как? Мы разве не друзья? — Произносит, как ей кажется, соблазнительным тоном.

Все так хотят зацепить, но эта сука на один раз. Просто слив.

— Мм. Нет, не друзья. Что ты хочешь от меня? Понять не могу? — Смотрю на неё презренно.

— Просто чтобы ты добавил меня. Пообщаемся, сходим куда-нибудь. Ты же здесь на всё лето? — Заискивает девушка.

— Малыш, просто свали!

Как же бесят эти навязчивые тёлки. Я ничего не обещал, ничего не просил. Повелась, дала, ну и всё. Люблю девочек с таблетками, но после…

Беру пачку сигарет и выхожу на участок. Заебись. Обожаю запах хвои. Как дома, только ещё явственней. Единственно, светло, как днём. Я люблю ночь, ночь — время творца, но сейчас чувствую, что готов встать и пойти ебашить. Настрой пиздатый.

Делаю глубокую затяжку и залипаю на кроны сосен.

Хорошо, что приехал. Всё складывается даже лучше, чем предполагал. Дом охуенный, новые люди, а главное, моих рядом нет.

— Бес, там Таня вся в слезах убежала с участка. Чо за приколы? — Падает рядом со мной Лекс.

— Малышка всё-таки вернулась? — Уточняю. Анализирую.

— Да и сразу же убежала, дико расстроенная. И Оля тоже, по её словам, но свою я не видел.

Ха. Обе Ларины видели шоу. Выбил страйк.

— Значит, увидела, как я ебал ту блонди с рукавами портачными.

— В смысле? — Зависает Лекс, — ты же сказал, что тебе девчонка дико зашла, весь вечер от неё не отходил, а потом трахнул Вику?

— Вику, Лику, Нику поебать. Но да, как-то так.

— Типа всё? Тебе старшая Ларина не нужна? Там Флай про неё тоже спрашивал.

— Чел, Тата пиздец мне нужна. Она теперь моя муза. На, зацени бит, — врубаю с трубы Лехе минус, — за пятнадцать минут накатал. Охуенно вышло.

— Ровно, да. Хай-хэты нравятся. Семпл бы какой-нибудь ещё заебашить.*

*Хай-хэты-звуки педальных барабанов. Семпл-небольшой музыкальный отрывок другого музыкального произведения.

— У меня есть идея. Как раз моя бемби в этом поможет.

— Жень, я допереть не могу, ты ебанутый? Нахуя тогда её слил? Ей же больно.

— Бля, чел, ты не врубаешься. Она на крючке. Завтра меня простит, и всё круто будет. Отвечаю.

— Ты молли сожрал? Она плакала, видела тебя с другой. Это лажа, Жэн. Не простит. Без вариантов, — врубает паничку Лекс. Такой он омежка*, конечно.

*Омежка-слабый самец (сленг)

Не понимает, что женщина — это ресурс. Какие-то ценные, какие-то нет, но не более. Он же вечно очаровывается, потом разочаровывается, и так по кругу. То апатия и играть не может, то сливается, потому что очередной девочке его не хватает.

— Чем меньше женщину мы любим, Лёша, тем легче нравимся мы ей. Она залипла. А завтра ей будет ещё вкуснее, — ухмыляюсь, предвкушая её эмоции, затягиваюсь напоследок, тушу бычок и вышвыриваю в урну.

— Бред, бро. Ещё и отношения с соседом испортишь мне. Иваныч зачетный тип. Давай поосторожнее.

— Да, точно. Иваныч, — осеняет меня, где я мог проколоться. — Она же папина дочка. Спасибо, Лекс, подсобил. Я погнал писать. Моя муза меня зарядила. И офферов до хуя.

*Offer — деловое предложение (англ.)

— И что они в тебе все находят, — затягивается Лекс, — как помешанные…

Пусть этот вопрос останется риторическим. Возвращаюсь в дом, чувак меня утомил, надо садиться за работу.

В студии витает сладкий аромат бемби, закрываю глаза, и в голове сразу возникает образ девчонки. Блядь, это платье барышни нереально впирает. А волосы, глаза. Хороший квест.

Она мне нужна. Надо крепко привязать и действовать осторожно, поэтапно, чтобы не соскочила. С папиными дочками сложнее, но и намного интереснее.

Врубаю прогу и начинаю наигрывать на медиа-клаве новый минус. Пушка. Супер ресурсная девочка, я такими темпами за три месяца выдам годовой объём материала.

Давно так легко не писал. Раскачивает пиздец. Разъёб просто.

POV Тата

На часах шесть, я так и не смогла сомкнуть глаз. Как бы хотелось уснуть, проснуться и понять, что это всё был длинный сон.

В голове не укладывается. Ну не может же так быть. Не может человек себя так вести. Зачем? Ничего понять не могу.

Хочется внушить себе, что я придумала, мне показалось, что это алкоголь, белка. Но нет. Явно видела. Стояла и смотрела на это порно за стеклом.

Его выражение лица, её…

Колочу подушку, чтобы этот образ выгнать из раскалывающейся головы.

Выпиваю третью таблетку парацетамола и встаю. В зеркало на себя лучше не смотреть, я на ощупь чувствую свои распухшие глаза.

Надо уйти из дома, пока никто не проснулся. Не хочу, чтобы Оля всё поняла. Хотя у неё там своя какая-то драма. А может, и она Женю видела. Не случайно же она пошла к ним в тот момент, когда я была дома.

Всегда нужна игрушка, как у старшей. Ох, сестрёнка…

Собираю сумку на весь день, скажу, что фотографировала, выбираю самые большие солнечные очки и тщательно душусь.

Его запаха не осталось. Всё. Направо даже голову не поверну. Нет их. Той стороны даже не существует. И папу попрошу этого Лёшу послать вежливо.

Выхожу на утреннюю прохладу и вдыхаю полной грудью. Наверное, не зря раньше все ездили в здравницы дышать и на воды. Есть в нём что-то исцеляющее.

Чем ближе подхожу к заливу, тем явственнее ощущаю морской воздух, и становится ещё лучше.

Что я там себе вчера выдумала? Что я теперь новая? А я действительно новой буду и пойду болтать с барменом, как в кино. И изливать ему душу.

Снимаю кроксы и захожу в ледяную воду. Холодно дико, но голова говорит спасибо. Теперь я понимаю тех, кто в прорубь с похмелья ныряет.

Да, это определённо лучше, чем не выходить из комнаты, по совету Бродского.

Погрузившись в свои переживания, даже не замечаю, как дохожу до «Дель Мара».

Поднимаюсь с пляжа в заведение и сразу направляюсь к барной стойке.

— О, не рано ты? — Смотрит на часы бармен Миша, которого я знаю, кажется, всю жизнь.

Он студент моего папы и всегда лично выходит к нему, когда мы здесь ужинаем.

А на мой день рождения он замешал мне мой первый коктейль. К кому ещё прийти поплакаться в жилетку, если не ему?

— Привет! Не смогла уснуть, хочу «Маргариту» со страчателлой и коктейль, чтобы избавил от похмелья и помог забыть ужасно классного парня. Или скорее охрененно ужасного.

— Таня! Я же тебе совсем недавно милкшейки готовил. Время, остановись.

— Замешаешь? — Смотрю на него с надеждой.

— Желание клиента — закон, — он принимается за готовку и одновременно кричит официантке, что мне нужна пицца, — а теперь выкладывай, — ставит бокал передо мной.

И я рассказываю. Всё.

— Гондон, штопанный гондон!

— Мне бы причину, Миш, — мешаю трубочкой густую массу и пытаюсь понять.

— Никаких причин. Долбоёб обыкновенный. Забудь и всё. И ноль реакции ему. Даже наших обсуждений не стоит. Миша достаёт из-под стола стопку и чокается со мной, — на хуй москвичей!

— К чёрту! — Чокаюсь с ним.

После коктейля с пиццей и баскского чизкейка с кофе арендую себе лежак и иду загорать. Настроение чуть-чуть поднимается со дна.

У всех питербуржцев есть странное чувство вины в солнечные тёплые дни. Будто если мы проведём такой день непродуктивно, совершим преступление.

А что может быть продуктивнее балтийского загара? Ничего.

Заодно и «Волхва» дочитаю.

С каждым часом на пляж высыпает всё больше людей, самые смелые даже купаются.

На часах только двенадцать, а я уже почти дочитала книгу.

Откладываю её и переворачиваюсь на живот. Смотрю на голубое небо и практически медитирую. Мыслей не осталось. Только голубое небо и я.

Прикрываю глаза и начинаю проваливаться в сон, как чувствую чьё-то присутствие. Открываю глаза — он.

Что. Он. Тут. Делает. Блядь.

Тело начинает дрожать, как при сильной лихорадке.

Резко сажусь и прикрываюсь своей рубашкой. Но застегнуть её не могу, пальцы не слушаются. Но даже так одежда хоть какой-то барьер создаёт.

— Бемби, — нахально улыбается и тянет за верёвочку на бикини.

— Руки убрал, — шлёпаю его по кисти, а саму как разрядом прошибает.

— Ой. Как грубо для хорошей девочки, — манерно надувает губки.

— Ты ещё не слышал грубо. Что тебе нужно?

— Малыш, ты чего? — Начинает гладить мне ногу, — я тебя обидел чем-то?

— Обидел? Да нет. Просто трахнул какую-то шлюху на моих глазах.

Он даже не меняется в выражении лица. Ноль подвижек. Всё также смотрит на меня щенячьим взглядом.

— Малыш, — его рука скользит вверх по бедру, — ты сама и ответила на свою претензию. Просто. Трахнул. Шлюху. Это ничего не значит. Кто она? Никто.

— Что это значит?

— Что моя муза не должна забивать себе голову такой ерундой.

— Ерундой?

— Да, малыш, — он соскальзывает с шезлонга на песок и приникает губами к моим икрам, продолжая руками ласкать бедра. — Ты моя муза. Моё вдохновение. Моя прекрасная женщина. Ты особенная, бемби. Не ставь себя с ними в один ряд.

— Почему?

— Потому что ты выше всех их вместе взятых. И даже не осознаёшь, насколько ты особенная. Малыш, просто послушай. Я всю ночь писал. Ты меня зажгла. Я отправил бит своему типу, рассказал о тебе, у нас уже трек почти готов.

Женя не даёт мне опомниться, вынимает у меня из ушей мои эйрподсы. От его касания к ушам бегут мурашки и пересыхает во рту. Надевает свои накладные эйрподс макс и включает вчерашний минус.

Он стал оформленным, уже не сырой.

Отвожу взгляд от Жени и смотрю на залив. Не понимаю, зачем мне слушать его бит. Наверняка он каждой шлюхе его врубает и говорит, что специально для неё написал.

«Она читает Фаулза, поставила всех остальных на паузу» — звучит в ушах голос дико популярного рэпера. Оля с ума по нему сходит.

Слушаю дальше и не совсем понимаю его манеру чтения. Вроде на русском читает, а я ни слова разобрать не могу. Но то, что этот трек для меня, сомнений нет. Что творит?!

— Ты серьёзно? Это для меня? — Снимаю наушники и отдаю ему их.

— Бемби, — улыбается и обхватывает меня за талию, — ну конечно, для тебя, глупенькая. Нравится?

Ответ очевиден. Да! Блин, да! Ощущение, что я взмываю вверх со дна. Аж голова кружится. Дрожь не проходит.

— Бес, — подходит к нам Лекс, — привет, Тат! Всё хорошо? Бес, пойдём, у меня сет сейчас начнётся.

Чёрт, точно. Он же здесь каждую субботу играет. А я и забыла.

Значит, он меня не искал. Сама нашлась. Это осознание вызывает неприятные чувства.

— Иду, бро. Только подожду свою девочку. Малыш, собирайся. Пойдём. Хочу потанцевать с тобой.

— Я не пойду, — отказываюсь. Нет. Нет. Это всё ерунда. Миша сказал его слать далеко. Не пойду.

— Малыш, — он дёргается, и я даже не успеваю отреагировать, как оказываюсь у него на коленях, — ты особенная. Не забывай никогда, пожалуйста! И не становись тривиальной! Ты же муза!

Женя смотрит на меня, как на самое прекрасное создание, и мучительно медленно приближается к моим губам.

POV Тата

Мы не можем друг от друга оторваться. Он целует так, что я забываю, где я и кто я. С ним какой-то особый, запредельный уровень кайфа. Он вылизывает мой рот, как самый вкусный десерт в его жизни, а он стопроцентно лучший в моей.

Всё настолько круто, что аж распирает. Единственное, что меня сейчас может от него оторвать, это желание закричать от счастья. На весь клуб, на весь пляж, на весь Питер, чёрт возьми.

Я задыхаюсь от эмоций, меня распирает от счастья. Кажется, что я вот-вот взлечу.

Хочется, чтобы этот миг никогда не заканчивался, чтобы он непрерывно меня целовал так. Чувственно, то усиливая, то ослабляя напор. Дразня, лаская и дурманя. С ума сойти, как хорошо. И как вкусно, вкус колы и мармеладных мишек есть и сегодня.

Мы уже лежим на моём шезлонге, абсолютно забив на все приличия. Нам так хорошо, что мне плевать, что каждый сотрудник этого заведения знает меня с детства и что на соседних лежаках могут быть наши соседи и знакомые. Я в моменте.

Наши руки нетерпеливо кружат по телам, изучая друг друга. Я до этого не понимала, как может быть настолько хорошо с человеком. Как может настолько дурманить рассудок чей-то запах, голос, руки, вкус, губы. Безумие, абсолютное.

— Бемби, слышишь? — Смачно разрывает поцелуй Женя и показывает пальцем в воздух, — пошли.

Пока он встает и поправляет мне волосы и одежду, я пытаюсь сконцентрироваться на окружающем мире и понять, что я должна услышать. Чайки? Море? Музыка?

Музыка. Это его минус. Звучит немного иначе, но это он, я ни с чем его теперь не спутаю.

— Ты дал его Лексу? — Спрашиваю, пока он тянет меня в эпицентр веселья.

— Да, — подмигивает мне, наспех чмокает в губы, забегает к Лёше за стойку и встаёт рядом с ним за диджейским пультом.

Когда я оказываюсь одна, я наконец могу оценить обстановку. Сегодня в "Дель-Мар" аншлаг, ощущение, что мы не в Комарово, а на Миконосе. Весёлая толпа красивых девушек и парней в бикини и плавках зажигательно танцует под Лёхин микс. Микс трека, который написали мне. С ума сойти.

Женя с Лёшей качают народ и всем своим видом зажигают посетителей ещё больше. А на меня всеобщее веселье и внутреннее состояние оказывает эффект, сравнимый с алкоголем. Ритм завладевает моим телом, и я отпускаю себя. Женя игриво улыбается и не сводит с меня глаз.

И я танцую для него, толпа снова исчезает, и для меня существует только он. Его дерзкий взгляд и самодовольная улыбка.

Трек заканчивается под гул толпы.

— Хэй-хэй, народ! Вижу, вам зашел наш свежий релиз. Мы его всю ночь сводили с моим хоуми Женей. Я думаю, вы его все знаете. Это тот самый Би Джи Эс.

Я уже не слышу, что он говорит дальше, потому что Жене все начинают аплодировать и кричать. Они реально его знают? Всего-то три буквы звучит в начале многих популярных треков. От чего такая известность?

Вижу, как он упивается вниманием, и меня саму начинает распирать от гордости. Не понимаю почему, но ощущение, что его успех и признание — теперь мой смысл.

— Дэмн, гайз, вы такие крутые! От души! Обнимаю каждого, — благодарит Женя публику, — Вы нереальные! Финка вышак! Сейнт Пи one love! Я вчера влюбился в ваш курорт с первых минут, это топчик! И девочки у вас топчик. Нашел здесь себе музу, влюбился за минуту и написал этот трек за пятнадцать! Тата, малыш, всё для тебя!

Женя посылает мне воздушный поцелуй.

Мне это не снится? Серьёзно? Божечки! Меня не покидает ощущение, что я с бешеной скоростью мчусь по рельсам куда-то в открытый космос.

Смущённо улыбаюсь и прикрываю ладонями лицо. Меня сейчас просто разорвёт от эйфории. Тело снова начинает подрагивать от обилия эмоций, еле держусь на ногах.

Слышу, как опять начинается сет, а меня обнимает Женя, давая опору.

— Думаю, теперь мы можем сбежать, — шепчет он мне на ухо.

— Ты не будешь играть?

— Нет, малыш. Это сет Лекса. Я больше не нужен. Или хочешь потанцевать? — Женя разворачивает меня и вжимает в себя.

От его близости меня снова накрывает неописуемой эйфорией, и мы начинаем танцевать, сплетаясь друг с другом.

У меня замирает сердце, когда при очередной волне я явно чувствую внутренней стороной бедра его внушительную эрекцию, проступающую через шорты.

Весь вчерашний день проносится перед глазами и больно бьёт под дых своим финалом. Мысли вступают в конфронтацию. Одна половина меня борется за счастье и эти безумные эмоции, а вторая призывает остыть и включить разум.

Женя замечает моё смятение и тянет за руку в сторону террасы. У меня нет сил сопротивляться. Я не понимаю, что со мной. Почему в один момент меня так переклинило, и я уже не могу беззаботно наслаждаться танцами.

— Малыш, что случилось? — Обхватывает моё лицо ладонями и обеспокоенно заглядывает в глаза, нависая сверху.

— Вчера случилось. Вспомнила тебя, блондинку с татуировками. Блядь, я же к тебе сбежала. Меня не было чуть больше часа, — начинаю всхлипывать и задыхаться.

Как я пять минут назад не могла справиться с эйфорией, сейчас не могу справиться с досадой. И я не понимаю, почему мне хочется пожаловаться на него ему же самому. Бред. Что за бред?

Да это унизительно, в конце концов. Пытаюсь взять себя в руки, вспомнить Мишины наставления, но четко осознаю, что единственное, что я сейчас хочу, это внятное объяснение. Такое, чтобы у меня снова было право наслаждаться и верить. Мозг отчаянно хочет вернуться в то состояние, где мне было безумно хорошо. Меня начинает колотить ещё сильнее, несмотря на жару мне холодно, обхватываю себя руками и раскачиваюсь из стороны в сторону.

Почему мне настолько важно выстроить отношения с этим парнем? Да я же знаю его сутки. Почему? Очень страшно от осознания влияния, которое он на меня уже оказывает. А еще страшнее от того, что я прекрасно понимаю, что не в силах ему противостоять. Мало того, я хочу этого влияния, жутко хочу. Как будто это всё, что мне нужно.

— Малыш, — Женя усаживает меня на шезлонг и садится передо мной на колени, смотрит снизу вверх с мольбой, — малыш, блядь, я так накосячил. Это всё молли*, это не я. Это ничего не значит. Я так тебя ждал, каждую минуту смотрел в окно, а потом меня убило. Прости! Это больше не повторится. Никакого допинга больше, обещаю. Мне ничего не нужно. Мне никто не нужен. Ты меня впираешь куда больше.

*Molly-сленговое название психоактивного вещества MDMA.

Женя ласково целует мне ноги и смотрит с раскаянием.

— Ты мне веришь? Скажи, что веришь!

Женя хаотично целует мне ноги и требует сказать, что я ему верю.

Он меня пугает своей настойчивостью и одержимостью с которой он повторяет одно и то же. Будто это самое важное для него сейчас в жизни.

Мне становится больно и стыдно от того, что я его довела до такого состояния. Я же его уже простила, всё было хорошо. Это мои проблемы, что меня что-то спровоцировало и я откатилась. Я не имела права так делать. Дала ему ложную надежду, получается, а потом снова его обвинила. А теперь он так переживает.

— Жень. Жень! Я верю! Верю! Прости меня!

— Малыш, правда? — Он поднимает на меня голову и смотрит с надеждой.

— Да! Иди ко мне, — улыбаюсь ему и уже жажду его губы и вкус колы и харибо.

Женя целует меня с утробным звуком, как будто я ему нужна, как воздух. Зарываюсь в его выгоревшие волосы и чувствую, как по кончикам пальцев пробегает волны эйфории и жар. Да… Снова это чувство. Вернулось. С новой силой. Задыхаюсь от эмоций, от его пылкого поцелуя. Сердце стучит, как после забега, и я снова куда-то лечу.

— Малыш, давай сбежим? — Встаёт Женя и тянет меня за собой, а его взгляд мне обещает незабываемые моменты.

POV Тата

— Давай! — Закусываю губу, щурюсь на солнце и отчаянно киваю головой. Безумно хочу с ним сбежать. Не хочу его делить ни с кем. Это наш день.

— У тебя вещи какие-то были, я тебя на парковке подожду, — говорит Женя, обхватив моё лицо ладонями.

А я с ним не то что о вещах своих забыла, я даже не помню, как здесь оказалась.

Выбегаю на террасу, собираюсь и выхожу из ресторана. На парковке много машин, и какая из них его, я не знаю.

Стою растерянная у входа и ищу его глазами.

Ко мне бесшумно подъезжает ярко-жёлтая машина, на фарах которой пробегает строка «Bambi taxi».

Начинаю смеяться. Не может быть! Мне чудится? Что это за фокусы? Женя игриво бибикает, и я сажусь к нему в салон.

— Как ты это сделал? Кааак? — Восторгаюсь и осматриваюсь. У него даже машина такая же яркая и удивительная.

— Высокие технологии, малыш, — смеётся Женя, — погнали?

— Погнали. А куда? К тебе?

— Бемби, — с порицанием качает головой, — какая ты нетерпеливая. Ко мне успеем, хочу одно интересное место показать тебе. Хотя ты, наверное, там была.

— Какое?

— Болото. Бемби же любит природу? — Женя неотрывно смотрит на меня и выезжает на шоссе. Кажется, что его, кроме меня, сейчас вообще ничего не интересует, и эта взаимность безумно окрыляет.

— Любит, — довольная подтверждаю его предположение. — Я там не была, кстати. Никто со мной не хочет по эко-тропам бродить. Как ты узнал, что я туда хотела бы?

Реально фокусник, волшебник. Из ничего создаёт музыку, на фарах пишет моё имя, знает наперёд, чего я хочу. Разве так бывает?

— Я не знал, просто чувствую тебя, чувствую, что ты сейчас очень напряженная, возбуждённая, тебе нужно заземлиться. У нас же особая связь. Понимаешь?

— Кажется, да, — соглашаюсь. Он прав во всём. Мне действительно нужно немного успокоиться и расслабиться, — покажи, как писать на фарах. А нарисовать что-то можно?

— Можно, малыш.

Всю дорогу до эко-тропы мы хулиганим и пишем всякую ерунду. У меня буквально только что сбылась моя мечта. Я дурачусь с парнем, и мне фантастически хорошо от этого.

Мы идём по лесу к болоту, держась за руки, и молчим, наслаждаемся спокойствием и умиротворением.

Сегодня так жарко, что здесь практически нет людей, только изредка встречаются пенсионеры, собирающие лечебные растения.

Конечная точка тропы — смотровая терраса посередине болота. На ней сейчас никого, только мы. Я сажусь на перила и болтаю ногами, рассматриваю ядовитые травки, о которых читала на постерах ранее.

— Странная тут атмосфера, тебе не кажется? — Спрашивает Женя.

— Не знаю, вроде поле как поле. Не кажется, что оно таит в себе опасность. Интересно, тут тонул кто-то?

Женя не отвечает мне и достаёт из кармана странный предмет, подносит к губам и начинает играть что-то шаманское.

Музыка разносится по всей долине, и это настолько странно и завораживающе одновременно, что я даже не понимаю, что чувствую.

Просто слушаю его и внимательно слежу за каждым движением, он будто вообще не со мной сейчас, а в своих особых музыкальных мирах.

Какой же он необычный. Я никого подобного не встречала. Сколько же он таит в себе за этой яркой оболочкой.

А папа был бы вообще в полнейшем восторге от такого концерта.

Достаю фотоаппарат и делаю несколько его портретов. Не терпится проявить и посмотреть, что вышло. Он абсолютно прекрасен, когда занят своим делом.

— Что это за инструмент? — Спрашиваю, когда он прерывается. За эти пять, десять, а может и тридцать минут я будто в какой-то транс вошла.

— Варган, хотел тебе поиграть, понравилось? — Хитро смотрит на меня и медленно приближается.

— Ага. Даже словами передать не могу, что чувствую, — ногами притягиваю к себе Женю и обвиваю его. Вдыхаю его аромат, и настроение ещё больше поднимается.

А когда он меня целует, у меня в голове продолжает играть его музыка, погружающая в транс, и я от переполняющих ощущений будто в другую реальность улетаю.

— Малыш, — шепчет мне в ухо, — у меня галлюцинации или там вдалеке за дымкой башня Суарона какая-то.

— Где? — оборачиваюсь, — ааа. Да это же Лахта отсюда виднеется.

— Что это?

— Небоскрёб Газпрома на Приме. В приморском районе, — исправляюсь. — Ты давно в Питере не был?

— Да был зимой. Как-то не замечал. Даже не знал.

— А сейчас, когда ехал, тоже не видел?

— Не видел. Дэмн, очень круто выглядит отсюда. Может, сгоняем?

— Поехали. Проведу тебе экскурсию. Только мне надо переодеться.

Мне так не терпится Жене показать Лахту, что я чуть ли не бегом возвращаюсь к парковке. Наконец-то и я его чем-то смогла удивить.

Мы быстро доезжаем до нас и идём переодеваться. У меня с ним будет настоящее свидание, поверить не могу.

Забегаю к себе на участок, все обедают в саду.

— Тата! — зовёт меня мама. — Ты где была? Ты почему к телефону не подходишь? Мы чуть с ума не сошли, тебя с самого утра нет.

— Мам, я же написала, что пойду фотографировать.

— Рано утром, а сейчас уже четыре часа!

— Телефон сел, — говорю первое, что приходит на ум.

— Следи за зарядкой, Татуль. Мама очень переживала, — мягко говорит папа.

— Хорошо, пап.

— Садись за стол давай, — строго говорит мама.

— А нет, спасибо. Я только переоденусь и уезжаю.

— Не поняла, — округляет мама глаза. В её тоне звучит недоумение. — Куда это ты собралась?

— Женя попросил показать ему Лахту.

— Всё. Закончились твои гулянки. У тебя вступительные на носу. Садись за стол, пообедаешь и пойдёшь заниматься, — безапелляционно заявляет мама, чем безумно радует Олюшку.

Понимаю, что спорить сейчас бесполезно, и послушно выполняю требование.

— Тебе мало было вчера? Опять как собачонка побежала с ним? — наклоняется Оля ко мне и шепчет, как змея.

— Ты ничего не понимаешь, — не реагирую на её яд. Завидует.

Он, наверное, меня уже ждёт, а я здесь сижу и даже написать ему не могу. С каждой минутой начинаю нервничать, а родители вообще не собираются закругляться.

— Пап, — решаю разрядить обстановку, — а Женя играет на варгане. Это так круто!

— Много ума не надо играть на гармошке. Лучше бы институт окончил, — портит всё мама.

— Наташ, — успокаивает её папа, поглаживая по руке, — классный парень. Творческий, успешный. Всё он успеет. Не дурак.

— Очень классный оболтус! И нашей мозги пудрит. Ей заниматься надо, а она шляется не пойми где. Наслушается его и пойдёт в модели или фотографы, а не архитекторы.

Всё ясно, ещё и Оля наверняка масла в огонь подлила.

— Он не оболтус. Он целыми днями работает. За его битами в очереди по несколько месяцев стоят, — начинаю его защищать.

— Прекрасно. А за твоими фотографиями и картинами никто нигде не стоит. Тебе надо поступить в университет. Поэтому собери тарелки и иди заниматься.

— Мам! Я готова к экзаменам! Я три года одно и то же отрабатываю. Пожалуйста, можно я поеду погуляю. Пап, — поворачиваюсь к нему, — умоляю! Я же уже пообещала! Меня Женя ждёт! Пожалуйста!

— Игорь, даже не вздумай её отпускать, — шипит мама.

— Татуль, ну правда надо заниматься. Всего десять дней, и будешь всё лето оставшееся отдыхать.

— Но мне сейчас надо, — уже чуть ли не плачу и поглядываю на участок Жени. Может, он увидит и отпросит меня.

— Ты слышала маму. В другой раз посмотрите кукурузину эту.

— Ну пап! — От досады у меня брызгают слёзы.

Как так можно всё портить? Ещё и Оля довольная, будто в лотерею выиграла. Добивает меня!

— Ты посмотри на неё, Игорь! У неё даже тремор рук! Я не узнаю свою дочь! Может, этот шалопай её уже и на наркотики подсадил?

— Что за бред? Пап! Скажи ей!

— Мда! Ты посмотри, как завелась. Она сейчас вместо поступления нам ещё в подоле принесёт от этого никчемыша!

Ужас. Как же это унизительно и обидно. Я впервые в жизни кем-то заинтересовалась, а она всё портит на корню. Как она не понимает? Ей что, не было восемнадцать?

— Да что с тобой не так? — отчаянно спрашиваю у мамы. Как она может за десять минут знакомства так невзлюбить человека?! Она же даже не знает его. Даже не попыталась!

— Тата! Не повышай на маму голос. Это что за дела? Иди к себе, — строго смотрит на меня папа, — разговор окончен. Никаких гулянок до экзаменов! Всё!

На глазах пелена слёз, и я всё равно вижу довольное Олино выражение лица, озлобленное мамино и разочарованное папино.

А ещё периферийным взглядом вижу жёлтое пятно. Размышляю несколько секунд, встаю из-за стола и удираю к Жене. Плевать. Подумаю о последствиях потом. Сейчас мне надо к нему.

— Поехали, поехали, — подгоняю Женю, закрывая дверь. За мной, конечно, никто не несётся, но чувство погони всё равно преследует.

— Бемби, ты чего сбежала? — Усмехается Женя и ускоряется с какой-то запредельной скоростью.

— Сбежала. Видишь, даже не переоделась, — указываю на свой пляжный костюм запыхавшимся голосом.

— Я же говорил, что твои предки против меня. Я тебя не достоин. Теперь ещё и проблемы из-за меня будут, — смотрит на меня с искренним сочувствием.

— Мне плевать! Достали! Меня тошнит уже от этих голов. Разбуди меня в пять утра, я тебе нарисую Цезаря, Антиноя и Афродиту с Сократом с каждого угла и с любой тенью.

— Малыш, понимаю тебя, как никто другой! Ты огромная молодец и обязательно справишься, — Женя берёт меня за руку и поддерживает, — а ещё я очень ценю, что ты ради меня рискнула!

Какой же он крутой! Как с ним комфортно! Наконец-то у меня появился человек, который поддерживает.

— Спасибо тебе! Мне правда важно было это услышать!

— Это тебе спасибо, бемби! Знай, что я с тобой! Ты всегда можешь ко мне обратиться.

Женя притягивает меня к своему боку и приобнимает меня. Мысли о поступлении в Москву всё навязчивее звучат в моей голове. Надо решаться. Я ещё успею на вступительные.

— Хочу тебе показать кое-что, — говорит Женя, прислоняясь губами к моему лбу, — это черновик. Я только начал. Но мне важно твоё мнение.

Он включает бит, где звучат одни басы и барабаны. Никаких инструментов нет. Я жду, когда начнётся хоть какая-то мелодия, но её нет.

— А это всё?

— Я же сказал, что это черновик. Не понравилась, ясно.

Он меняется в лице, включает громко трэп и на меня вообще не смотрит. Демонстративно копается в навигаторе.

Мне дико стыдно, что я так себя повела. Он же сказал, что это черновик, а я его не похвалила.

Он меня так поддержал, а я всё испортила.

— Жень, — кладу руку ему на плечо, но он не реагирует и её отбрасывает.

Ну какая я дура. Неужели нельзя было как-то мягче спросить про минус? Всем своим видом дала понять, что мне не понравилось и я не поняла.

Он же меня простит или это всё?

Может попросить высадить меня?

Как-то в один момент атмосфера испортилась. Точнее, я её испортила. И связь между нами будто прервалась.

Я даже телефон с собой не взяла, чтобы такси вызвать, если что. И карточка в нём. Ну что я за дура такая? Ни денег, ни телефона.

От безысходности смотрю в окно и надеюсь, что он скоро отойдёт. Или я ещё раз попробую извиниться и отогреть его. Я же муза, я должна быть мудрее.

В гнетущей тишине мы доезжаем до Лахты.

Он паркуется и выходит из машины. Вылезаю вслед за ним и думаю только о том, чтобы он скорее меня простил.

Каждая минута в этой тишине для меня невыносима.

Он смотрит на меня таким тяжёлым взглядом, что я хочу провалиться сквозь землю, но хотя бы смотрит, а не просто молчит.

Обходит меня, как навязчивую муху, и открывает заднюю дверь. Мне кажется, что я его так раздражаю, что мне лучше уйти.

Зачем я его нервирую. Надо просто поехать домой. Может, он завтра будет в более благоприятном настроении.

Но я же его расстроила, наверное, и мне надо его развеселить.

— Тут ветрено, малыш, — чувствую, как мне на плечи ложится куртка и он чмокает меня в затылок.

Озадаченно оборачиваюсь и смотрю на него. Его взгляд смягчился. Выражение лица больше не отстранённое, и он хитро улыбается мне.

Подходит ко мне, кладёт большой палец мне на губу и оттопыривает её. Завороженно смотрю за его пальцем и не понимаю, что он хочет.

Он хмыкает, берёт меня за руку и ведёт к Лахте.

Фух. Простил. Как будто груз с плеч упал.

И вот снова я замечаю красоту вокруг и слышу крик чаек. И даже солнце светить ярче начинает и ветер теплее дуть.

— Жень, прости меня, пожалуйста! Мне очень понравился минус. Прости, что неправильно выразилась.

— Малыш, — дёргает меня за руку и впечатывает в себя. Шепчет прямо в губы, сводя моё тело с ума. Я чувствую мурашки даже на лице. — Поцелуй меня и всё.

И я целую. И снова наслаждаюсь вкусом колы, харибо и Жени. И снова чувствую, как лечу.

Мы никуда не торопимся, наслаждаемся друг другом. И я даже постанываю от удовольствия. С ума схожу от его мягких губ и нашего тягучего, как ириска, поцелуя.

Моё тело снова дрожит. Так сильно, будто под нами метро проезжает. Если бы не Женя, я, наверное, не удержалась бы на ногах.

— Пойдём, бемби, — он отстраняется и шепчет мне в висок, согревая своим дыханием.

Я теперь знаю, что значит выражение «бабочки в животе». У меня сейчас в животе настоящий инсектарий с тысячами бабочек.

У меня и у самой будто крылья выросли.

Женя впечатлён набережной, башней и видом. Небо нам благоволит и сгущается. В Лахте отражаются зловещие тёмные облака.

— Охуенно! Там есть смотровая?

— Да. Пойдём.

Женя включает камеру и снимает кружочки для своих фолловеров. Показывает и меня. Называет своей малышкой и постоянно говорит «мы». Ошалеть.

— Вы не сделаете нам фото на память? — Просит у каких-то девушек и целует меня на лестнице, ради которой все сюда приезжают.

Лифт несёт нас с сумасшедшей скоростью наверх, у меня закладывает уши, и я понимаю, что он моё настроение возносит ввысь куда быстрее.

Когда мы выходим на смотровую, у меня кружится голова. Я даже понять не могу, это от эмоций или от высоты.

Я была здесь уже несколько раз, но сейчас по моим ощущениям она на сотни метров выше. Я парю над Питером.

А Женя не смотрит на ошеломительный вид под нами, он пристально смотрит мне в глаза. Слишком долго, он не даёт разорвать контакт и отвезти свои. И я совсем не понимаю, что выражают его серо-зелёные глаза.

— Что? — Не выдерживаю и спрашиваю.

— Дэмн! Ты очень красивая. Совершенно особенная. Я таких никогда не встречал. На тебя хочется постоянно смотреть, а потом вспоминать тебя и творить.

— Поэтому ты меня выбрал из всех?

Я помню, как на него смотрели девочки на пляже. Как клеились к нему на пати. Замечала, как те, что катались с ним рядом, то и дело норовили проехаться и показать себя.

— Я тебя не выбирал. Это ты меня выбрала и не оставила шанса, Тата. Муза сама пришла к мастеру.

С ума сойти.

— Пойдём я тебе покажу настоящий вид? Тут круто, но вид с думской башни лучше, — предлагаю ему. Хочу показать все свои любимые места.

Мы целуемся здесь для галочки. Делаем фотографии и убегаем.

Мы гуляем всю ночь напролёт. Я показываю ему самые крутые крыши и лучшие виды, дворы-колодцы, парадные.

Первый раз в жизни мне удаётся потусить ночью на Рубинштейна и напиться там.

— Ты каталась когда-нибудь на гидроцикле по Неве?

— Нет! — Смеюсь, — ты можешь себе представить моих родителей и гидроциклы?

— Поедем завтра же! Это нереально круто, малыш.

Мы бросаем машину в городе и Женя вызывает нам такси.

Приезжает большой минивэн, в котором мы садимся спиной к водителю.

Женя включает свой плейлист и мы вылезаем в люк. Никогда так свободно себя не чувствовала.

Безумие. Мне бы хотелось так отметить выпускной, а вместо этого у нас был скучный банкет в Il Lago с классическим оркестром. Я сегодня сбежала от родителей, всю ночь лазила по крышам и всем злачным местам и завершу ночь дома у парня, от которого я без ума.

Надо поделиться этим с Женей.

Спускаюсь в люк и сажусь прямо на Женю сверху.

— Знаешь, у меня сегодня был настоящий выпускной! Ты устроил мне просто разрывной день! Спасибо! — говорю шёпотом ему в губы, также как он делал ранее.

Алкоголь бушует в крови и полностью снимает стеснение и запреты. Музыка управляет моим телом и я танцую сидя на Жене. Его руки плавно скользят по моему телу и мне безумно хочется чувствовать их на коже, а не через одежду.

— Малыш, — прикусывает мне нижнюю губу и влажно целует. Зарывается рукой в моих волосах и крепко меня держит.

Бабочки опять начинают порхать внизу живота. Я точно знаю, как хочу закончить этот день. Вжимаюсь в Женю, чувствую его эрекцию и трусь об него. Тело прошибает током от этого соприкосновения.

Он требовательно хватает меня за бедра и задает темп, имитируя между нами секс. И я подхватываю его и со стонами врезаюсь в грубую ткань его джинсов.

Как он целует, вылизывает, прикусывает. Мне так жарко, так тяжело дышать. Скорее бы уже. Это всё чего я хочу. Это единственно правильное, чем я должна заняться.

Когда я отрываюсь от его губ, чтобы немного отдышаться, смотрю в окно, понимаю, что мы уже скоро приедем. Не могу дождаться.

Он запускает руку под мою рубашку и кладёт ладонь на мою грудь. Кружит пальцами по соску, играет на мне, как на своей медиа-клавиатуре.

Шипит в рот свои грязные рэперские словечки и обещает незабываемую ночь.

Машина останавливается у его дома, он открывает раздвижную дверь и вытягивает меня на ночную прохладу.

Впечатывает в забор и начинает целовать шею. Тело опять дрожит, дыхание сбивается. От мурашек щекотно, а от влаги в белье некомфортно, мечтаю его снять, почувствовать на себе его руки. Его всего.

— Нас увидят, — прерывисто хриплю, — пойдём скорее.

— Всё-всё! Не могу тобой надышаться! Ты такая сладкая! Иди! Спокойной ночи! — окатывает меня, как из шланга водой.

— Спокойной ночи? Мы не пойдём к тебе?

— Малыш! Обязательно пойдём, но не сегодня! Мы должны лучше узнать друг друга. Куда ты торопишься? Иди спать, бемби!

— Я что-то не так сделала?

— Тата! — Произносит жёстко, — иди спать! Не будь навязчивой! Ты же особенная! Не опускайся!

Женя закуривает и уходит на свой участок, закрывая у меня перед носом калитку.

Я спускаюсь на корточки по забору и не могу понять. Я что, не достаточно хороша для него?

POV Тата

Я с надеждой смотрю на калитку Жени. Кажется, он сейчас выйдет и скажет, что пошутил. Я отчаянно жду, когда он выйдет, но тщетно.

Меня снова трясёт так, что мне даже страшно становится. Я сижу на холодной сырой земле и не могу встать. Тело меня не слушается. Обнимаю себя, стараясь унять дрожь, но ничего не выходит. Наверное, со стороны я напоминаю наркоманку. Трясусь, качаюсь из стороны в сторону и бормочу себе под нос бессвязный бред.

Я не знаю, сколько сейчас времени. Четыре утра, шесть, а может быть, восемь. Только страх уснуть под забором и опозориться перед соседями даёт мне силы встать и зайти на свой участок.

Жутко хочется выпить горячего чаю и встать под душ. Мне жизненно необходимо соскребсти его запах с себя, снять свои мокрые трусы и поспать.

Такая брезгливость к себе проснулась. Пьяная распущенная девка. Сама вешалась на парня. Да так откровенно, что он от меня сбежал. Это же надо было так опуститься.

Как мне себя перед ним реабилитировать? Наверное, никак, думает, что я разбитная девица. Дура. Подумала, что раз он такой весёлый, свободный и с татуировками, то он не заморачивается. Как бы не так. Как раз он разборчивый, а я показала себя с худшей стороны.

— Танечка, — выбегает мама из дома, — детонька! Я так переживала! Ты в порядке? Тебя не изнасиловали? Ты так плохо выглядишь!

Из меня вырывается смешок.

— Нет, мама, меня не изнасиловали. Всё в порядке. Прости, что убежала.

— Об этом позже поговорим. Главное, что целая и невредимая!

— Я в душ. Можно мне чай?

— Да. Мы скоро садимся завтракать. Приведи себя в порядок, пока папа не увидел, и подходи.

Киваю маме и плетусь в душ. Значит, она волновалась. Так переживала, что даже не злится. Надо же.

Интересно, а если бы я пришла в час, а не в восемь, она бы такая же добрая была? Что-то подсказывает, что она просто уже все стадии прошла.

Сколько же я под забором просидела? Быстро скидываю с себя одежду, пропитанную запахом Жени, и ступаю под горячие капли.

Остервенело тру свою кожу мочалкой и выливаю на себя практически весь флакон геля.

Вода будто смывает с меня опьянение. И алкогольное и любовное. Дура. Полная дура.

Поеду завтра на занятия в художку и останусь в городе. Скажу предкам, что мне надо перед вступительными каждый день ходить на допы. С глаз долой — из сердца вон.

Как бы я себя непристойно не повела, но не оставлять же меня одну. Всё.

— Татуль, — обращается папа, — мы посовещались с мамой и решили тебя не наказывать. Но надеюсь, ты понимаешь, что никаких вечеринок до экзаменов. Сначала голову заканчиваешь, потом все остальные дела.

Равнодушно киваю и цежу свой крепкий сладкий чай. Больше ничего не лезет.

Я и не собиралась больше гулять. Всё! Хватит. Нагулялась. Аж парня отпугнула.

Выспавшись, сажусь за голову Давида. Выставляю себе правильный свет и настраиваюсь на кропотливую работу. Мама сказала рисовать на время. Выставляю таймер и приступаю к построению.

Голова отдыхает, когда руки заняты, я полностью погружаюсь в процесс и расслабляюсь впервые за эти безумные сутки.

Я переживала, что моя дрожь не пройдет и это будет мне мешать, но нет. Всё нормализовалось.

Спустя пять часов приступаю к штриховке.

— Хэй, бемби, — слышу сзади себя голос и вздрагиваю.

Я уже с ума схожу?

Оборачиваюсь и понимаю, что нет.

Занавески моей комнаты колышутся, и между ними стоит, опершись на подоконник, улыбающийся Женя. Да ещё и с букетом полевых ромашек.

— Что ты здесь делаешь? — Стараюсь спросить и строго и равнодушно, не отрываясь от рисунка.

— Пришёл к своей музе. Соскучился. Весь день тебя не видеть пытка для мастера. Это тебе, — кладёт букет на подоконник и хитро улыбается мне.

— Мм. Я занята.

Слышу, как подступает ко мне.

— Дэмн! Как ты рисуешь! Ты такая талантливая! А какая красивая в этот момент. Я пятнадцать минут за тобой подглядывал. Глаз не отвести.

Женя с интересом заглядывает мне за плечо и смотрит на рисунок.

Меня будто на батуте подбрасывает вверх. Или даже на катапульте, как в Диво-острове.

Он пришёл. Он хвалит меня, снова называет музой и говорит, что любовался. Боже! Он не считает меня падшей. Значит, у меня есть шанс. Я ему сильно нравлюсь и просто из-за нетрезвых навязываний он от меня не откажется. Снова чувствую своих бабочек и тепло в душе. Радость будто снова возвращается в каждую клетку.

— Правда? Тебе нравится?

— Нравится, малыш. Я же говорил, что ты молодец. Единственное, тебе не кажется, что в этом нет искусства? Просто механика.

Больно шлёпаюсь о пружины, на которых только что подлетела. Он прав. Это не искусство. Я не дотягиваю до настоящего художника, я же ничего не создаю сама.

— А хочешь я тебя так напишу, как Давида? У тебя красивое фактурное лицо, скулы очерченные.

— Красивое лицо? — Усмехается.

— Очень. Как художница говорю.

— Хочешь сесть на него? — Нахально смотрит на меня и сужает свои серо-зелёные глаза.

Во рту так пересыхает, что даже горло дереть начинает. Зато трусы опять хоть выжимай. И как себя вести? После прошлой ночи мне стыдно показать ему своё желание. А если откажусь, подумает, что я фригидная задротина.

— Жень…

— Малыш, я знаю, я проебался ночью. Предлагаю загладить свою вину, — подходит к моей двери и запирает её. Стягивает с себя футболку и демонстрирует мне своё спортивное татуированное тело. Глаза разбегаются. Моему художественному взору интересны и идеальные пропорции с рельефными косыми мышцами и разноцветные рисунки. Его забивает явно очень крутой мастер. Мне бы тоже хотелось попробовать.

— Нет. Я сама виновата, не надо было столько пить.

— Бемби, — подходит ко мне вплотную, обхватывает меня за подбородок и поднимает моё лицо к себе, устанавливая зрительный контакт, — я вчера испугался своих чувств. Между нами такой пожар, я не захотел всё испортить. У нас должно быть всё правильно, понимаешь?

Какой же он невероятный.

— Понимаю.

— Позволишь сделать тебе приятно?

— Да…

Мы перемещаемся на мою кровать, Женя укладывает меня и начинает целовать ноги от щиколоток и выше.

Я закрываю себе рот ладонью, чтобы нас не услышали родители, и стараюсь не сильно ёрзать на ретро-кровати. Каждое наше движение создаёт скрипучий звук.

Его руки обжигают, поцелуи клеймят, и я совсем перестаю дышать, когда его губы мажут меня по внутренней стороне бедра.

— У тебя очень сексуальные ножки, малыш, — чувственно шепчет в кожу, — но не надо носить такие короткие платья. На пляже было лучше.

— Я же дома, — оправдываюсь перед ним, но он не отвечает.

Боюсь, что он уйдёт, но он продолжает к моему облегчению.

Я натянута, как струна, и еле справляюсь с эмоциональным накалом.

Я опять испытываю сильнейшую дрожь в сочетании с чрезмерным возбуждением и невероятным счастьем.

Его горячие пальцы подцепляют моё бельё и стаскивают их. Смущённо пытаюсь свести бёдра, но он решительно их разводит обратно.

Я не дышу, не шевелюсь, не издаю ни звука. Низ живота небывало тянет. Очень сильно, даже неприятно. Не понимаю, так должно быть или нет.

Может это от волнения?

Губы Жени замирают в сантиметрах от горящей плоти, и я чувствую, как его тело напрягается. Руки начинают сжимать мои бёдра жёстче.

Преодолеваю стыд и открываю глаза.

— Малыш, — смотрит на меня с растерянностью, — у тебя месячные.

Случайно лягаю его ногой и вскакиваю с кровати. Позорище какое! Мне ночью не хватило? Решила по полной. Какой ужас. Теперь точно всё.

— Прости! Прости!

— Бемби, всё нормально. Это естественно. Не переживай так, — говорит ласково, ложась на спину и обнимая мою подушку. Вдыхает её аромат.

— Я сейчас вернусь, — подбираю свои трусы и убегаю в ванную.

Вот и живот так болит, а я понять не могла. Как же мне теперь ему в глаза смотреть? Блин! Хуже ситуации и нарочно не придумаешь. Он теперь никогда меня не захочет.

Привожу себя в порядок и собираюсь вернуться. Лучше бы он обратно убежал в окно. Из отражения зеркала на меня смотрит бледная поганка. Это не я, это моя тень.

Ужас. Почему я такая невезучая?!

Возвращаюсь к себе в комнату и вижу, как у меня на рабочем столе сидит Оля, весело болтает ножками и заливисто хохочет.

Женя так и лежит у меня на кровати без футболки на радость мелкой, которая жадно на него пялится.

— Тата, как ты? — Заботливо спрашивает Женя.

— Спасибо. Нормально. Только живот сильно разболелся.

— Бедняжка, — злорадствует сестра.

— Тебе надо отдохнуть. Ложись. Поспи. Мы погнали. Не будем мешать.

Мы? В смысле?

Не успеваю я ответить, как Женя подхватив свою футболку выпрыгивает из окна и помогает вылезти моей Олюшке. И они смеясь убегают.

Застываю посреди комнаты и чувствую, как у меня по щекам начинают бежать солёные, разъедающие кожу слёзы.

— Татуууууль, — вырывает меня из оцепенения мамин голос.

Смахиваю слёзы и оборачиваюсь.

— Да?

— Ты чего? Всё нормально?

— Да, — стараюсь придать голосу убедительности.

— Мы с папой поехали к бабушке с дедушкой. Будем поздно. Поужинаешь сама? Можешь заказать что-нибудь из «Токио-сити», если хочешь. Папа переведёт тебе.

— Хорошо.

— А Олюшка где?

— На залив пошла, — выдумываю первое, что приходит в голову.

— Хорошо. Как там Давид? — Мама проходит в комнату и с видом эксперта осматривает мой рисунок. — Закончи его. Утром проверю.

— Да, мам.

— Всё, мы уехали.

Выглядываю в окно и жду, когда машина скроется за воротами, держусь.

Как только слышу, что ворота закрылись и машина скрылась, эмоции берут верх. Кричу изо всех сил, надрывая связки. Бесит! Как же меня он бесит! Оля бесит! Предки бесят! И я сама себя бешу!

Хватаю дурацкие ромашки и начинаю колотить этим букетом по зеркалу.

— Дура! Дура! Дура! — Кричу своему отражению. — Мудак! Московский мудак! Ненавижу! Чтоб тебя на твоём вонючем кайте на северный полюс унесло! Кретин! И сучку малолетнюю пусть с собой прихватит!

Сердце заходится в бешеном ритме, от головок ромашек уже ничего не осталось. Удовлетворённая кидаю остатки букета на пол и ногой пихаю.

Падаю на колени и начинаю рыдать.

Обхватываю себя руками, лежу в позе эмбриона и всхлипываю. Я уже даже своего голоса не слышу, в ушах стоит какой-то гул. Понимаю, что он не стоит ни единой слезинки, а успокоиться не могу. Так жалко себя. Ну чего я так влюбилась? Что он единственный парень на земле, что ли?

Силы стремительно покидают меня. Сил реветь уже нет. Скручиваюсь ещё сильнее и так и лежу на холодном полу, обливаясь солёными слезами.

— Эй, — чувствую прикосновение горячих рук и вздрагиваю.

Поворачиваю голову и вижу Женю, который сидит передо мной на корточках и смотрит испуганно.

— Зачем ты пришёл? — выплёвываю ему. Надо переехать в спальню на второй этаж. Взял манеру наведываться.

Смотрю на него, и меня разрывает от противоречий. С одной стороны хочется его расхерачить, как его букет, а с другой стороны хочется задохнуться от радости. Он вернулся ко мне, пришёл. Без Оли. Он беспокоится за меня, это видно невооруженным взглядом.

— Я тебе принёс вкусняшек. У тебя живот так болит? Может тебе скорую вызвать или обезболивающее принять? Ты очень плохо выглядишь, бемби.

Замечаю рядом с ним бумажные пакеты и даже чувствую запах еды. Вид у него растерянный и озабоченный.

— Не надо ничего. Пройдёт. А Оля где?

— С Лексом в «Дел Мар». Она подбросить попросила.

Нервы опять сдают, и я начинаю реветь по новой. И дрожь вернулась, меня колотит, как на морозе.

— Эй, малыш, ты чего? — Женя обнимает меня и начинает баюкать, — что случилось?

— Почему вы сразу не сказали? — Обрывисто произношу сквозь рыдания, — я думала вы тусить вместе уехали. Думала, ты кинул меня.

— Стой, — вытирает слёзы большими пальцами, — ты из-за меня плакала?

— Да, — говорю, как есть, — и ромашки все угандошила.

— Глупенькая! Глупенькая, глупенькая бемби, — прижимает меня к себе, — я хотел тебе приятно сделать. Типа сюрприз. Накупил всякого. Думал, посмотрим что-нибудь.

Он так крепко меня прижимает к себе, что даже дрожь проходит. Жадно вдыхаю его запах и пытаюсь согреться от тепла его тела.

— Прости, что ромашки испортила, — всхлипываю у него на груди.

— Похуй. Новые соберу. А ты прости за голимый сюрприз. Надо было открыто сказать, что скоро вернусь. Давай вставай с холодного пола. Пойдём умоем тебя. Видел, что родители уехали. Надолго?

— Да. Они в Шлиссельбург поехали к бабушке с дедушкой.

Женя помогает мне встать и ведёт в ванную. Сам меня умывает сначала холодной водой, а потом тёплой. От его нежности опять начинаю реветь. Ничего с собой поделать не могу, будто всё напряжение, которое у меня копилось на протяжении жизни, сейчас вышло наружу. Словно кто-то открыл кран с моими эмоциями, и они все разом наружу вытекли.

Женя подставляет мои руки под струю воды и ласково со мной разговаривает. Я даже не могу разобрать его слов, просто считываю мягкий тон и успокаиваюсь.

— Чем хочешь заняться? Можно ко мне пойти, ну или здесь зависнуть, — осматривает нашу гостиную Женя.

— Не хочу никуда идти, я очень устала.

Не понимаю, от чего я чувствую себя так, будто вагоны разгружала. Мои необоснованные истерики отнимают слишком много энергии. Ещё и ему рассказала. Теперь будет меня психованной считать.

— Хорошо. Сейчас еду у тебя заберу, садись.

Женя возвращается через минуту и раскладывает все контейнеры на стол. У него тут и десерты и пицца и роллы. Родители мне такое позволяют только по особенным случаям. Ну, как сегодня. Надо же, формально я даже не нарушаю сейчас маминых заветов. Ну, если не считать парня в нашей гостиной.

— Жень, — поворачиваюсь к нему, — прости меня! Это, наверное, что-то гормональное. Обычно я не такая истеричка. Мне так неудобно.

— Бемби, забей, — подмигивает мне Женя, — с кем не бывает?

— Не знаю. Со мной не бывало. Я вообще самый невозмутимый человек, которого я знаю. Я даже на ЕГЭ не волновалась. А сейчас что со мной?

— Бес попутал, — усмехается.

Я начинаю громко хохотать, вспоминая его прозвище и свои мысли в день знакомства. А ведь я тогда и не знала, что его так называют.

— А почему ты Бес? Бесишь всех?

— Позвольте представиться, — Женя вскакивает с ковра и выпрямляется во весь рост, — Бессонов Евгений Викторович.

— Бессонов, значит, — смеюсь из-за его неловкого поклона, — ну, всё ясно с тобой.

— И что тебе ясно, малыш? — Лукаво смотрит на меня.

— Что у меня будут с тобой ночи без сна.

— Это я гарантирую, — хитро улыбается и облизывает губы, которые мне снова отчаянно хочется целовать.

Мы включаем документалку от Нетфликса и приступаем к еде.

С каждой минутой я осознаю, как выравнивается моё состояние. Женя сейчас совсем мягкий, спокойный и очень трепетно ко мне относится. Постоянно ухаживает и интересуется самочувствием.

Лёжа в его объятиях, невольно задумываюсь о том, почему я так плохо подумала на него и на Олю.

И в правду глупая.

— Когда у тебя экзамены? — Спрашивает Женя.

— Через десять дней, но это в Санкт-Петербурге. А в Москве послезавтра. Но родители не разрешают. Я попросила бабушку их уломать. Вернуться, посмотрим, что скажут. Документы я отправила на всякий случай.

Молчу, что вот-вот отправила и что отправила из-за него.

— Они тебя не поддерживают?

— Поддерживают во всём, что им по душе.

— Ха, — хмыкает Женя и закусывает щёки.

— А у тебя как с предками? Гордятся тобой?

— Наверное. Не знаю. Я ушёл в свободное плавание. У нас всё сложно, бемби. Они, наверное, полная противоположность твоих. И тоже ничего прикольного. Как-то так.

— Ясно. Какие планы? У вас снова туса с Лексом? — спрашиваю и боюсь услышать ответ. Меня сегодня вряд ли куда-то отпустят, когда вернутся, а значит я снова останусь одна.

— Ты мои планы, малыш.

— И чем займёмся? — Спрашиваю, не скрывая улыбки.

— Честно? Я не спал нормально несколько месяцев. Можно мне поспать с тобой?

— Просто поспать?

— Да. Меня кошмары мучают. Я подумал, что с тобой, возможно, не будет их.

— Но сейчас только десять.

— А в шесть утра я катать еду. Хочешь со мной?

— Хочу, конечно. Пошли.

Пишу маме смс, что я ложусь спать, и запираю дверь. Ставни тоже запираю, чтобы сестрица не влезла, чего доброго.

Смотрю на Женю на своей девичьей кровати с рюшами и под пледом в розочку и поверить не могу.

— Что ты ржёшь, бемби? — Замечает мою реакцию.

— Ничего. Просто Бес забавно смотрится в такой обстановке.

— Малыш, нельзя смеяться над мужчиной в постели. Даже если мы просто будем спать, — говорит со всей серьёзностью.

— Ладно. Молчу.

— Мы могли бы пойти ко мне, но у тебя тут слишком сладко. Я, как оса на варенье, припал к твоей подушке.

У меня по всему телу разливается тепло. Впервые за эти дни меня не разрывает от эмоций. Всё просто хорошо. Спокойно. Возможно, нахождение на моей территории мне тоже даёт некую силу и уверенность. Но больше всего сил, конечно, даёт его ласковое отношение.

Я переодеваюсь в пижаму и ложусь к нему. У меня небольшая полутораспальная кровать, и нам приходится тесниться, чему я несказанно рада.

Он пропускает меня к стене и обнимает. Дышит мне в спину, кладёт горячую ладонь на живот и ласково целует макушку.

Мне кажется, я сейчас растаю, как сахар в кипятке. Как же я сейчас счастлива. Как будто я бежала-бежала все эти дни за наградой и наконец её получила. Непередаваемые чувства.

Просыпаюсь от луча солнца, заглядывающего сквозь лёгкие занавески, переворачиваюсь на другой бок, и нос начинает что-то щекотать. Раскрываю глаза и вижу на подушке огромный букет ромашек.

На часах восемь. А мы собирались в шесть поехать кататься на кайте в Сестрорецк. Не успеваю полноценно огорчиться, как замечаю записку.

«Малыш, ты сладко спала. Не стал тебя будить. Жду тебя на споте».

И номер телефона наконец-то оставил.

Довольная сажусь на кровать и вытаскиваю один цветок из букета.

Начинаю дёргать по лепестку и проговаривать «любит», «не любит». Когда остаётся последний на «любит», счастливая падаю навзничь на подушку, повторяя: «любит, любит, любит».

Очень хочется поскорее увидеть Женю, но с мольберта на меня взирает Давид, которого надо закончить. Мама меня и так с трудом отпустит, а с нетушованным Давидом вообще без вариантов.

Затачиваю ножом карандаш и сажусь за работу. Минут за сорок, максимум за час закончу, позавтракаю и отпрошусь.

— Привет, мам! Как съездили? — Захожу в столовую и стараюсь по её реакции считать, удался ли мой план с бабулей. От неё вестей пока нет.

— Привет, Татуль! Замечательно! Ой, они такую шикарную террасу в лесу построили. Там выдвижное остекление на пульте, газовые такие штучки, как в ресторанах для отопления. Красота. А какую им набережную на Ладогу оборудовали в посёлке.

Мама продолжает расписывать, как хорошо у её родителей. Она мечтает уговорить папу продать эту дачу, которая переходила из поколения в поколение, и переехать в новый коттеджный посёлок к бабушке с дедушкой. Но папа, как и я, ни в какую. Здешняя атмосфера непередаваемая. Будто всё пропитано духом творчества и созидания.

Наверняка, Женя и подхватил его, а не я вдохновляю. Но приятно, что он думает на меня, а не на Ахматову, Репина, Шостаковича и Бродского.

— А про меня бабушка спрашивала? — Уже слишком жирно намекаю на тот разговор.

— Да, жалела, что вы не приехали. Она вам плюшек испекла. После завтрака на пополам съешьте одну, остальное чайкам разбросай.

— Чайки рыбу едят. Им тяжело от глютена, мам. А нам с Олей как раз.

— Да! Целлюлит вам как раз отращивать.

— Мам! Я вешу сорок семь килограммов!

Как же бесят её ограничения. Мне уже на диспансеризации сказали, что у меня едва ли не дистрофия, а мама всё проецирует на нас свой резкий скачок веса в подростковом периоде и следит за каждой калорией. И естественно винит в этом свою маму, а потому её стряпня в нашем доме почти под запретом.

Я же уже съела шаурму на наделе, значит, никаких плюшек. Чокнутая. Только РПП нам разовьёт.

— Сегодня сорок семь, завтра шестьдесят семь.

— И что? Грудь наконец появится. Я не против!

— Много ты понимаешь… Ладно, — уступает с видом великого одолжения, — одну и всё!

— Я могу мальчиком их отдать, — робко предлагаю.

— Оборванцам-то этим? Ну, подкорми, дело хорошее. Как Давид?

— Закончила.

— Позавтракаешь и садись за Сократа. Или ты поедешь на рисунок?

Блин! Вспоминаю, что у меня сегодня занятие, а я обещала Жене прийти. Как быть? Заехать в Сестрорецк, немного побыть с ним, а потом поехать? Успею под конец. Да, пожалуй, так и сделаю, зато отпрашиваться не надо.

— Поеду.

К моему удивлению, мама даже не проверяет мой рисунок и спокойно отпускает меня на Ваську. Видимо, она так сейчас озадачена своим желанием переехать в Шлиссельбург, что на меня забила.

Такое настроение сегодня цветущее, что хочется и внешне его передать.

Надеваю белое воздушное платье с подъюбником, собираю свой тубус и выхожу из дома. Когда мама не давит, даже дышать легче.

Прям у нашего забора стоит самокат, наверное, Олька арендовала и кинула. Захожу в приложение, бронирую его и обнаруживаю, что зарядки хватит не только до станции, а и до Сестрорецка. С удовольствием прокачусь и позвоню бабуле.

— Алло! Бабуль, привет!

— Татуленька, привет, моё солнышко! Ну что же ты ко мне не приехала? Я так тебя ждала!

— Бабуль, чувствовала себя не очень. Женские дни, ну понимаешь!

— Татуля, об этом вслух не говорят! Поняла. Ну что могу сказать? Моя дочь — упёртая ослиха! Ничего не хочет слышать ни про Мархи, ни про МГУ. Строгановку ещё может, но туда не поступить, сама понимаешь. Двадцать мест.

— Бабуль, ну что же делать? Я так хочу подальше уехать!

— Солнышко! А может, к нам с дедушкой переедешь? Мы же рядом с академией живём. Думаю, мама не будет против. А то пока доберёшься с Петроградки.

— Бабуль, да там четыре станции метро. Это не аргумент для мамы. Но всё равно спасибо тебе!

Настроение падает на дно, последняя надежда моя разбилась в крах. Ещё как минимум пять лет мне жить с мамой и терпеть это.

Доезжаю до пляжа кайтеров будто за минуту, настолько я ушла в свои думы и отчаяние. Оставляю на парковке самокат и иду к споту.

Женю замечаю сразу. Не знаю как, но я сразу нашла и узнала его ярко-синий кайт. И он, можно подумать, чувствует меня и поворачивает кайт в сторону берега. Несётся с сумасшедшей скоростью, делает эффектное сальто и мчится ко мне.

Скидывает свой огромный парус, бросает доску и бежит ко мне.

Подхватывает, кружит, целует так, чтобы окончательно мне сорвало крышу.

Во рту слабосоленый вкус залива, кока-колы и чего-то пряного.

— Дэмн! Тебя так идут эти платья барышень! Дико секси! Топ! — Делает мне комплимент Женя, а я готова взмыть в небо от счастья также, как он на своей доске.

— Спасибо!

— Ты расстроенная. Что случилось?

— Да бабушка поговорила с родителями, и они всё равно ничего не хотят слышать про поступление в Москву. А я до последнего надеялась.

— Малыш. Ты можешь потом перевестись, это не конец. Не расстраивайся. Варики всегда есть. Я знаю ходы, — задорно подмигивает.

— Знаешь, такое отчаяние чувствую, что вообще не хочу учиться. Вот сейчас надо на допы ехать, а мне плевать. Буду сидеть и смотреть, как ты катаешь. Ничего не хочу.

— Хэй, бемби, — Женя обнимает меня крепче, и я чувствую, как моё платье становится влажным и холодным от его мокрого гидрокостюма, — так дело не пойдёт. Ты талантливая девочка. Поехали, я тебя отвезу.

Надо же! Оболтус и раздолбай, как его назвала мама, переживает за мою учёбу больше меня.

— Хорошо. Устрою тебе экскурсию по своей академии. Можешь там попозировать ню. Не интересует?

— Нет. Моя натура только для одной художницы.

— Ты какой-то слишком милый сегодня, — подозреваю я неладное. Даже как-то непривычно. Или это у меня проблемы?

— Обычный, Бемби. Не выдумывай. Я всегда такой, — снова целует меня, но теперь нежно и аккуратно, — я быстро переоденусь и погнали.

Сажусь на лавочку и ощущаю очень сильную тревогу, которую не могу охарактеризовать. Что-то очень сильно беспокоит, а что именно, понять не могу.

Женя переодевается достаточно быстро и что-то по дороге к машине рассказывает про неподходящие ветра с завтрашнего дня, которые придут на залив, но мне даже слушать тяжело. Я могу выполнять только одну задачу — идти и стараться не оступиться в песке.

— Малыш, точно всё норм? Может тебя лучше домой отвезти? — Пристально на меня смотрит Женя в машине.

— Нет. Мне надо на занятия. Меня будут проверять. Просто накатило что-то. Как будто предчувствие или не знаю даже. У тебя такое бывает?

— Бывает, бемби. Очень часто. Надо переключиться. Сменить фокус.

Женя рассказывает мне про свою работу в штатах. Оказывается, он сейчас ждёт визу талантов и, скорее всего, осенью уже по ней уедет работать. У него много клиентов там, и ему нравится та тусовка.

Вскользь говорит, что его здесь мало что держит и ему хочется быть подальше от Москвы. Хотя дольше двух месяцев он вдали от своего города не выдерживает.

Настроение падает ещё больше. Чувствую себя какой-то совсем ущербной. Ну неужели я не могу учиться там, где хочу? Всего-то Москва. Не Китай, не штаты. Даже не Европа. Просто Москва. Четыре часа на поезде.

— Ты разводишь меня, бемби? Это реально твой инст? — Смотрит Женя с восхищением на академию.

— Да. А ты что, не видел никогда академию Штиглица?

— Никогда. Даже не слышал. Охуеть. Да это самое красивое здание в городе. И ты хочешь вот это променять на Москву?

— Ты ещё внутри не был, — улыбаюсь. Его реакция как-то и меня заставила взглянуть свежим взглядом на академию и оценить её. С ним всё красивее, всё вкуснее и всё острее. — Мне очень нравится академия. И преподавательский состав просто мечта, но я хочу быть подальше от родителей. Хочу сепарации. Понимаешь?

— Нет. У меня была насильная сепарация, и поэтому не понимаю.

— В смысле? Что случилось?

— Не забивай свою голову, бемби, — куда-то в пустоту отвечает Женя.

Мы заходим в академию, и Женя не перестаёт кружиться и смотреть на всё с неверием.

— Ну как? — спрашиваю в галерее.

— Охуеть. Грёбаный Хогвартс отдыхает. Я тоже хочу здесь учиться. Пройдись тут со своей этой трубкой. Хочу выложить сторис.

Да, я настолько привыкла за все годы подготовки к своей будущей альма-матер, что не испытываю таких эмоций, как Женя. Он же просто поражён. Сразу заметна его тонкая натура. Влюбляюсь ещё больше. Одно дело, когда он весь такой крутой и не такой, как все, а другое, когда он видит то, что ты не видишь. Когда он ценит красоту. Для меня это очень важно. Мне кажется, что в маме этого нет. Она просто любит то, что должна любить интеллигентная петербурженка по её мнению. А в папе есть, и нет у них этого единения душ. А у нас с Женей есть.

И настроение снова летит ввысь. И снова я мечтаю здесь учиться.

Договариваюсь с Петром Николаевичем о том, чтобы Женя тихо посидел на уроке, и сегодня занимаюсь с каким-то небывалым удовольствием.

Как нам будет комфортно, я буду рисовать, делать проекты, а он в это время писать музыку. У нас тандем в лучших традициях.

После занятия мы берём кофе и долго гуляем по академии, возвращаемся домой уже достаточно поздно.

— Я тебя провожу, — паркует машину Женя и выходит вместе со мной.

— Да? — Удивляюсь, — заодно тебе плюшки дам, которые бабушка испекла. Мама не разрешает нам с Олей их есть.

Женя какой-то загруженный и, кажется, пропускает мимо ушей мою реплику.

— Игорь Иванович, Наталья Петровна, добрый вечер! — Здоровается Женя с родителями, которые пьют чай на веранде.

— Здорова, Бес! — Молодится папа.

— Здравствуйте, Евгений, — поджимает мама губы и даже не смотрит в нашу сторону.

— Я зашёл, чтобы отпросить у вас Тату завтра на весь день. Дело в том, что завтра будет очень хороший ветер для обучения новичков. И я бы хотел её научить кататься. Безопасность и целость конечностей гарантирую.

— А что? Хорошая идея. Почему нет? Да, Наташ?

Видно, как мама злится, но при посторонних папе не перечит, а лишь кивает.

— Тогда я заберу её в четыре утра. Надо прям рано начать занятие.

Я наблюдаю за всем этим с полным недоумением и боюсь даже слово вымолвить.

— Хорошо. Без проблем, — соглашается папа.

Женя прощается с ними и уходит. Провожаю его до калитки и, отойдя подальше от родителей, наконец решаю прояснить ситуацию.

— Жень, ты же сам сказал, что циклон какой-то и неделя без катки.

— Малыш, мы не будем кататься. Мы первым сапсаном поедем в Москву на твои вступительные. Кинь мне паспорт. Я куплю билет. Мечты надо исполнять.

— Ты серьёзно? Не могу поверить!

— Поверь. Я же верю в тебя! — Женя обнимает меня и шепчет в волосы, — малыш, успокойся и возьми себя в руки. Не показывай родителям своё возбуждение и волнение, спалишься.

Просыпаюсь по будильнику в четыре утра и чувствую себя, как в шпионском боевике. Я даже Жене отправила свой паспорт в секретный чат.

Мне нужно одеться и причесаться так, будто иду кататься, если вдруг родители проснутся. Нужно сложить в рюкзак вещи на сменку, а тубус с ватманом и принадлежности для рисования я ночью перекинула Жене за забор.

Нервничаю жутко, кажется, что у меня всё на лбу написано и все в курсе, хотя это, конечно же, не так.

На цыпочках выхожу из комнаты и тихо крадусь к выходу. Всё чисто. Никого нет.

Быстро пересекаю участок и выбегаю за забор. Прислоняюсь к калитке и дышу впервые с тех пор, как вышла из комнаты.

Пишу сообщение Жене, что я готова и жду. Поезд через час двадцать, немного времени в запасе есть.

Женя сообщение не читает. С каждой минутой я начинаю нервничать сильнее. До вокзала ехать час, надо еще вызвать такси или, если мы поедем на его машине, то её припарковать и дойти до нужного вагона. Времени в обрез, а он даже не прочёл.

Перелезть к ним через забор и постучаться? Подхожу к воротам и замечаю звонок. Нажимаю на него, но, судя по щелчку, он не работает.

Проверяю галочку в телеге каждые несколько секунд, но она по-прежнему одна.

Я уже не знаю, куда деться, до поезда час, а он спит. Вот это подстава.

От безысходности сажусь на корточки и начинаю плакать. Я только поверила, что моя мечта исполнится, что чудеса случаются, и такой облом.

Так жалко себя. Дура. Поверила, что смогу одна провернуть такое дело и в итоге сбежать от родителей. Ага, конечно.

Слёзы текут, сопли текут, лезу в рюкзак за салфетками, как слышу хлопок двери и в ту же секунду ворота начинают разъезжаться.

Подскакиваю, подбегаю к воротам и вижу Женю. Он неторопливо идёт к машине, машет мне, и видно, что он дико сонный.

— Прыгай, бемби, соррян, будильник выключил случайно.

— Женя! До «Сапсана» пятьдесят пять минут.

— Не кипишуй, малыш. Ща по платке домчим, я уже пробил. Ты что, ревела?

— Ну да, я думала, что всё.

— Малыш, — цокает Женя и целует меня поочерёдно в каждую щёку.

Я успокаиваюсь и сажусь в машину. Хочется на него накричать уже, чтобы он был резче, но он вообще не торопится и копошится на месте.

Наконец садится и выезжает. Оборачиваюсь на наш дом и надеюсь, что всё у меня получится. Выезжаем на основную улицу, и вдруг я вспоминаю, что забыла тубус.

— Женя! Тубус! Вернись!

Нам до дома минуту, Женя сдаёт назад с какой-то сумасшедшей скоростью, но мне всё равно кажется, что прошла вечность. Вот Балда Иванна!

Он мне открывает ворота, и я выскакиваю за своей нычкой. Наверное, я ещё никогда в жизни так быстро не бегала.

Запрыгиваю в салон и жадно пью воду. Вот это утречко. До «Сапсана» сорок пять минут. Если мы успеем, я обязана поступить.

У Жени нереально быстрая машина, и по платной трассе он мчится, как сумасшедший. Мне даже страшно смотреть на лобовое стекло, на котором цифры уже давно перевалили за двести. Вместо этого я постоянно смотрю на часы, как будто я силой мысли могу замедлить ход времени.

За пять минут до отхода поезда мы оставляем машину на паркинге и бежим на вокзал.

Мне начинает казаться, что я в последний момент забыла паспорт, но даже тридцати секунд, чтобы остановиться и проверить, у нас нет.

Залетаем в поезд в последний момент, и, к счастью, паспорт на месте.

— Ого, ты взял билеты в первый класс?

— Малыш, я люблю комфорт, садись. Завтракать будешь?

Я ещё не успокоилась. Я так нервничала, так боялась опоздать, что никак не могу отойти от этого состояния.

Мотаю головой и рассматриваю косметичку, которую дали в подарок. Может поспать, я спала всего два часа из-за волнения. Снимаю свои кроссовки, надеваю тапки из набора и маску для сна.

— Бемби, давай тебе кресло разложу.

— Давай, спасибо.

Женя за мной ухаживает, а себе выдвигает столик и достаёт ноутбук со студийными наушниками. Видимо, он собирается работать.

— Бемби, — укрывает меня пледом, — что будешь на завтрак? Мы не успеем до экзамена поесть.

— Сырники, блинчики, гранолу. Что-нибудь такое. Только не кашу и не яйца.

— Хорошо. Спи, малыш.

То ли стресс на меня повлиял, то ли общая усталость, но мне даже языком ворочить лень. Мне так хочется поблагодарить Женю за помощь и заботу. За первый класс в конце концов, но не могу. Сон меня берёт в плен, и я сдаюсь.

— Бемби, — чувствую его губы и дыхание на коже, — просыпайся! Мы Тверь проехали. Поешь, и приедем.

Какую Тверь? Куда приедем? Москва! Я еду в Москву!

Распахиваю глаза и вижу, как мы мчимся вдоль широченной Волги. Я помню это место, действительно скоро приедем.

Женя замечает мое коматозное состояние и помогает принять сидячие положение и разобрать столик. Ставит передо мной блинчики с джемом, кофе и чай.

— Не знал, что ты пьёшь, бемби.

Я смотрю на него в непривычной обстановке, и он мне кажется ещё более крутым. Такая дерзкая внешность, увлечение и такой заботливый мимишка по факту. Супер комбо.

— Спасибо большое! Я всё выпью!

— Хорошо, малыш. На рождественке же у тебя вступительные будут?

— Я не знаю. Сейчас посмотрю.

— Я сам посмотрю. Поешь.

Надо же! А с ним супер комфортно и уютно! Он как будто вообще не из нашего поколения. Ухаживает, решает, оберегает. Никита у Насти вообще не такой, и Коля у Даши тоже. Демид вроде подаёт признаки джентельмена, но лайтово. Женя же прям топчик. Раскрылся по новой!

Доедаю блины, выпиваю капучино и понимаю, что я готова. Прекрасный настрой. Боевой. Вот предки охренеют, когда я скажу, что поступила.

— Жень, спасибо тебе за всё огромное! Я буду тебе благодарна до конца жизни! И я ради тебя одного и твоей доброты выложусь на сто!

— Бемби, мне это ничего не стоит. Просто сгоняли в Москву. Выкладывайся ради себя, окей? На сто, тысячу, но ради себя. А то вот эти лишние условности мешают.

— Да! Но твоя помощь неоценима! Я не хочу тебя подводить!

— Малыш, ты не подводишь. Просто потом тоже как-нибудь кому-нибудь поможешь. Если можешь помочь, всегда помогай.

— Хорошо! Спасибо!

— Съешь пудинг. Он вкусный!

Женя надевает наушники и фокусируется на работе, что-то там двигает в своей программе. Такой красивый и увлечённый. Одухотворённый даже. Он очень вдохновляет тем, что можно заниматься любимым делом и быть успешным. Мама же вечно считает всех творческих людей оборванцами. Поэтому они и не верят, что я могу что-то на фото заработать.

Поезд прибывает в Москву за полчаса до экзамена, мы проезжаем одну станцию на метро, и Женя предлагает прогуляться.

Меня снова начинает мандражировать, но Женя берёт меня за руку и успокаивает. Рассказывает что-то, но я не слушаю, я боюсь, что мне попадётся Сократ. Борода мне даётся тяжелее всего.

Когда мы подходим к МАРХи, у меня сердце замирает. Женя обнимает меня, целует и желает удачи. Через шесть-семь часов договариваемся здесь же встретиться, и я захожу в институт.

Постоянно кажется, что вот-вот мама нагрянет и заберёт меня домой, хотя я прекрасно понимаю, что это нереально.

На автомате подаю документы, нас группируют и разводят по аудиториям.

Когда я занимаю своё место и понимаю, что мне попался Антиной, да ещё и в таком же положении, в котором я его рисовала позавчера, я чуть не визжу от радости.

Мне казалось, что день не задался, когда мы чуть не опоздали, а теперь понимаю, что эти накладки были к удаче.

— Антиной! У меня был Антиной! Мне было легко! Я очень довольна своим результатом! — Бросаюсь к Жене на шею и чмокаю его десятки раз.

— Хэй, бемби! Потише! — Смеётся он, подхватывает меня и кружит.

Меня начинает мутить и от счастья, и от голода, и от кружения. Я готова обнять сейчас весь мир! Моя мечта практически сбылась!

— До поезда полчаса?

— Да! Я бы очень хотел и тебе показать город. Но ты и так домой раньше половины девятого не придёшь. Это уже подозрительно.

— Да. В другой раз.

Мы берёмся за руки и решаем дойти до вокзала пешком.

Я уже представляю, как буду ходить здесь каждый день от метро до института или, возможно, мне снимут квартиру прямо здесь, в центре.

— Кстати, в МАРХи тоже очень красиво. Особняк раньше принадлежал Воронцову, — делюсь с Женей впечатлениями.

— Круто! Музе надо только в таких местах обитать.

— Да прекрати. Я не муза!

— Муза! Я на тебя спящую смотрел и три минуса написал.

— Правда?

— Да. Скину потом послушать.

С ума сойти. А если он станет дико известным композитором. Он же по сути композитор? А я причастна буду к такому делу. Круто.

Мы незаметно доходим до вокзала, находим нашу платформу, подходим к вагону, и Женя вдруг меня обнимает.

— Малыш, у меня тут тема нарулилась, я не поеду. Давай, связь! Отпишись, как приедешь!

Женя целует меня в губы, салютует и оставляет меня одну.

— Девушка, ну проходите-проходите, — поторапливает меня проводница, а я застыла.

— Извините, да, конечно! — Наконец отмираю, протягиваю ей паспорт и иду на своё место.

Кресло рядом со мной пустует, напоминая об отсутствии моего Жени.

Почему он не сказал о том, что не возвращается в Петербург сразу? Может, я сделала что-то не то? Может, это вообще выглядит так, что я поступаю в Москву ради него? Не без этого, но не только же.

Или просто срочные дела и не захотел портить момент?

Пить хочется невыносимо, и голова уже от голода мутная, делаю заказ ужина и отвечаю всем на сообщения. Мама обзвонилась, но она услышит, что я не на пляже, а потому пишу, что мы катаемся. Главное, чтобы они не надумали приехать и посмотреть, как мы катаемся. А там сегодня вообще ни одного кайтера, вот комедия будет!

Надеюсь, Олька меня не сдаст. Она-то общается с Лексом и наверняка знает, что эта неделя вообще не для каталки.

Успокоившись, выпив чаю и утолив голод, понимаю, что не всё так плохо. В конце концов цель мы выполнили, Женя мне оказал неоценимую помощь, а доехать я смогу и сама. Всё еще переживаю, что могла сделать что-то не так, но уже ощутимо меньше.

«Сапсан» мчится так быстро, что я даже не замечаю времени, а мы уже в Твери.

В вагон входит одна семья, и мы двигаемся дальше.

— Привет! Можно? — Не дожидаясь ответа, молодой человек приземляется на пустующее место Жени рядом со мной.

Я видела его мимолётом, он сидел через проход от меня на одиночном ряду и не отлипал от телефона.

Наверное, он немного старше меня. Улыбчивый, симпатичный. Даже очень. Он познакомиться что ли решил?

— Вы уже сели, — отвечаю отстранённо.

— Ты из Питера?

— Да.

Очевидно, что хочет завязать разговор, а мне как-то неуютно, будто он хочет Женю вытеснить. А он о нём даже и не знает.

— А я из Москвы. Еду к вам поработать, погулять, порейвить. А ты чем в Москве занималась?

— Я ездила на вступительные экзамены в МАРХИ.

— Кто попался? Афродита? Сократ?

— Антиной. Ты тоже художник? — Удивляюсь.

— О, мой любимый. Это изи. Можно и так сказать. Я видеограф. Во ВГИКе учусь на кинооператора.

— Здорово. Какой курс?

— Третий. Вот, собственно, и в Сейнт Пи еду снимать клип чувакам знакомым.

— Это мода сейчас такая? Столько фильмов и сериалов стали у нас снимать…

— Мне кажется, даже знаю, что это негласный приказ свыше. Но я тебе ничего не говорил, — парень улыбается очаровательно и начинает мне нравиться. Дискомфорта как и не было.

— Я Таня. Но люблю, когда меня называют Татой, — протягиваю ему руку.

— Оу, фак! Сорян. Даже не представился. Очень приятно, Тата, — пожимает мне руку, — прости отсутствие манер. Я же не из культурной столицы, а родом из Марьино. Я Дима.

— Всё нормально, бывает. И мне приятно.

Дима перетаскивает на Женино сиденье всё оборудование, и мы остаток пути болтаем без остановки. Обсуждаем кино, аниме и мангу и заказываем себе по бокалу апероля. Я заслужила расслабиться после такого длинного и тяжёлого дня.

Когда поезд прибывает на московский вокзал, телефон вибрирует от сообщения.

— Малыш, извини, что так получилось. Заказал тебе такси. Водитель встретит на перроне, чтобы ты не потерялась, — пишет Женя.

Дима сразу перестаёт для меня существовать, и я даже не слышу, что он говорит.

Выходим вместе из вагона, и я сразу же замечаю мужчину в костюме с табличкой «Бемби». Чертовски мило. Закусываю губу, но улыбка всё равно расползается на всё лицо.

Водитель предлагает мне помочь, забирает мой лёгкий тубус и ведёт к парковке.

Замечаю, что Дима идёт за нами, но я пишу Жене сообщение с благодарностью.

— Тат, — окликает меня парень.

— Да?

— Может оставишь свою тэгэшку?

— Зачем?

— Ну, — видно, что Дима смущается, — я бы хотел встретится с тобой. Можешь подъехать на съёмки клипа Red Homie.

— Ты ему клип снимаешь?

— Да? Любишь его?

— Нет, честно говоря. Просто мой… мой сосед пишет ему биты.

— Жэн? Би Джи Эс?

— Да, Женя. Ты его знаешь?

— Конечно. Мой хоуми. Да и он будет полюбас на съёмках.

— Хорошо, — захожу в телефон и даю ему отсканировать свой QR-код с контактом, — давай! До встречи!

Мир тесен, бывает же! Недаром говорят, что Москва — одна маленькая деревня.

Водитель подводит меня к чёрному «Мерседесу», и я чувствую себя какой-то совершенно особенной. Будто я с гастролей вернулась из Москвы, а не экзамен сдавала.

Устраиваюсь в комфортабельном кресле и продумываю, как отмазаться перед родителями.

Тубус я при входе скину опять к Жене за забор. В туалете переоделась, вроде ничего не забыла, но нервничаю жутко. Если мама узнает, она мне голову оторвёт. Хотя, она скорее поверит в то, что мы с Женей употребляли наркотики и трахались, чем в правду.

Так что, если что, скажу, что были на съёмках клипа. Точно! Это правдоподобно. Влетит мне по первое число, но и экзамены в академию скоро, а значит, наказание долго не продлится.

Прошу водителя остановить на соседней улице, и дальше иду пешком. Если мама увидит, на какой я машине подъехала, ей вообще чёрт знает что в голову взбредёт.

Захожу на участок и понимаю, что у нас гости. Боже! Какое счастье!

Родители радостные машут мне и подзывают. Вижу на столе графины и практически пустой декантер, значит, меня пронесло.

— Ну, рассказывай, спортсменка, — папа навеселе уже конкретном, а мама увлечена разговором с подругой, — освоила парус?

— Я пока только на песке учусь. Ещё тридцать шесть часов практики, и только потом я смогу с инструктором выйти на водоём.

— Ого! Как всё серьёзно, — восхищается тётя Марина.

— Да, мне выдадут международный сертификат, и я смогу кататься везде. А так даже оборудование не дадут в прокат. Там же может руку оторвать тросом.

Все под впечатлением, а я довольная, что смогла убедительно соврать. Обещаю переодеться и выйти к ним, и иду в дом.

Раскладываю вещи, переодеваюсь и слышу, как ворота открываются. Это точно Женины. Мотоцикла не слышно, только лёгкое жужжание. Он что, приехал?

Мчусь на второй этаж к окну, с которого видно их участок, и жду. Может, он кого-то попросил машину с паркинга отогнать?

Но нет. Не попросил. С водительского сидения вылезает Женя, а с пассажирского тот самый Red Homie.

Смотрю, как они выгружаются, и ничего не понимаю? Как? Как он приехал практически одновременно со мной? Что за приколы?

Женя будто чувствует мой тяжёлый взгляд и поднимает глаза к моему окну. У нас горит свет, я не успеваю среагировать и отскочить. Он замечает меня, улыбается и посылает воздушный поцелуй. Показывает, чтобы я взяла телефон, и набирает.

— Малыш, всегда мечтал это сделать.

— Что? — Посмеиваюсь и совершенно не понимаю, о чём он.

— Смотреть на возлюбленную через окно и разговаривать с ней по телефону. Романтично же?

Он назвал меня возлюбленной?! Хочется завизжать от радости на весь дом, а я просто стою и глупо улыбаюсь, провожу рукой по стеклу, словно дотрагиваюсь до Жени.

— Бемби, зайдёшь в гости? Я уже соскучился.

— Я попробую отпроситься, родители сегодня добрые.

— Давай, малыш, жду, ворота не закрываю.

Женя разъединяет и показывает мне сердечко. Ничего не понимаю…

Быстро принимаю душ, переодеваюсь и бегу вниз.

— Татуль, ты долго, садись ужинать скорее. Рыба уже холодная, — мама показывает на место рядом с собой.

— А можно я в гости пойду? Там поем, — аккуратно спрашиваю.

— Куда это? К парням? — Спрашивает папа.

— Да, там к Жене приехал друг, — стою и соображаю, можно ли сказать, кто это. Известный рэпер будет плюсом или скорее минусом? Много же стереотипов ходит, но решаю сказать всё-таки. — Рэд Хоуми, и они меня зовут в гости.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Можно мне тоже! — Начинает умолять Оля. Она, кажется, сейчас из штанов выпрыгнет.

— Ой, идите! Только не пищи мне на ухо, — отмахивается папа.

— В двенадцать, чтобы были дома, — предупреждает мама.

— В час, — начинает конючить Оля. Замечательно, сейчас вообще не отпустят.

— Ладно! И ни минутой позже! — Грозит мама.

Господи, храни родительских друзей! И пусть они приезжают почаще!

Мы берёмся с Олей за руки и счастливые бежим к нашим соседям.

— Там реально Ред Хоуми? — Спрашивает сестра.

— Да. Только веди себя нормально, не как фанатка.

— Ой, кого ты учишь, а? Ну прям настоящий? Уже здесь?

— Господи, Оль. Я его своими собственными глазами видела в окно. Высокий, брюнет, крепкий такой, волосы отросшие.

— Божечки, я сейчас кончу.

— Господи, Оль! Там же Лекс!

— Кого и когда это останавливало? — Оля смотрит на меня как-то слишком ехидно и заходит в дом, как к себе.

Как будто она мне этим что-то сказать хотела, но вот что? Наверное, просто загоняюсь.

Мы проходим сразу в гостиную и видим парней у барной стойки. Лекс взбивает в шейкере коктейль, а Женя с этим своим Ред Хоуми курят под вытяжкой.

Стол завален контейнерами из доставки, и рядом валяется просто куча упаковок харибо. Да он маньяк.

— О, а вот и Танечка с Олечкой! Привет, девочки! Проходите! Что вам замешать? — Первым нас замечает Лёша.

— Салют! Мне как обычно! — Плюхается Оля напротив Лекса на стул и жадно смотрит на рэпера.

Как обычно? Боже…

— Всем привет! — Здороваюсь и не понимаю, куда себя деть, как встать, куда сесть. Вроде он и позвал в гости, но явно ему интереснее покурить сейчас.

Наконец у них процесс заканчивается, он выходит из-под вытяжки и подходит ко мне.

— Дэн, это Тата, та самая, — обнимает меня сзади Женя за живот и кладёт голову на плечо, — это её сестра Оля.

— Итак, она звалась Татьяной. Дика, печальна, молчалива. Как лань лесная боязлива! — Начинает цитировать Онегина рэпер. Не ожидала такого приветствия, но я ему благодарна за тактично пропущенные строчки про более красивую сестру.

— Вот это фристайл*, — восхищается Лёша, а мы с Олей переглядываемся и стараемся не заржать.

*Фриста́йл или фристайл-рэп (англ. freestyle rap) — стиль в хип-хоп музыке, в рамках которого исполнитель декламирует импровизированный текст

— Лекс, это Пушкин. Я только сессию сдал. Надо же перед девочками козырнуть. А тебе, хоуми, надо освежить знания. Знаете, Онегин в тринадцать и Онегин в двадцать вообще разные произведения. А Пушкин наш хоуми.

Вот послушайте:

«Вдовы Клико или Моэта Благословенное вино В бутылке мерзлой для поэта На стол тотчас принесено».

Ну, это же топ? — Обращается ко всем рэпер.

Оля всё. Сидит красная, рот раскрыла и с восхищением хлопает глазками.

— Рил*, бро. Это круто, — подтверждает Женя.

*Реально (сленг) от английского real.

— Кстати, я Денис. Рад знакомству!

— Взаимно, — тихо отвечаю. Я до сих пор ощущаю, как у меня щеки горят от его чтения.

— О, я знаю, как тебя зовут! Да я вообще всё знаю. Очень тебя люблю. Можно селфи? — Оля всё-таки ведёт себя как малолетняя фанатка, коей она, собственно, и является.

— Детка, давай в другой раз. Я на чилле тут, — сразу осекает её Денис.

— Конечно! Без проблем. У меня телефон садится, я домой забегу, — говорит Оля и выбегает на веранду.

Это она так расстроилась и убежала?

Следом за ней уходит и Лёша.

Пока у нас повисает неловкая пауза, я решаю добавить напряжённости и прояснить, как так получилось, что мы приехали в одно время.

— Как долетели? — Спрашиваю, будто хочу разрядить обстановку.

— Малыш, мы на сапсане ехали. Выкупили переговорку и писались всю дорогу.

— Вы ехали на одном сапсане со мной?

— А ты что, тоже только из МСК? — Спрашивает Денис.

— Да, я экзамены сдавала.

— Малыш, мы на следующем поехали. Он отходил через пятнадцать минут.

— А почему ты меня с собой не взял? — Высвобождаюсь из объятий и смотрю на него с полным непониманием.

— Да чел, ты чего? — Смотрит на него с таким же непониманием Денис.

— Малыш, я думал о том, как тебе скорее оказаться дома, окей? Плюс тебе надо было отдохнуть, а мы с Дэном напрягали бы тебя. Чо за наезды? Ты же хорошо добралась?

— Даже очень хорошо, — подтверждаю и сама понимаю, какая дура, что его напрягаю. Он столько для меня сделал, а я ещё и не благодарна получается. — Прости.

— Забей, — целует меня в губы так порывисто и агрессивно, что я даже теряюсь от напора и толком ответить не могу. Просто даю свой рот в пользование.

Денис даже прокашливается от неловкости.

Возвращаются за ручку и Лёша с Олей. Она явно недовольна, что он демонстрирует какие-то чувства к ней перед Денисом, но, видимо, потусить со звездой для неё всё равно важнее.

Мы выносим всю еду на веранду и устраиваемся там. Хорошо, что мы вдали от нашего участка и нас не особо слышно будет.

Оля снова предпринимает попытки по штурму Дениса, но он и в этот раз её тактично отвергает.

— Чуваки, вы себе просто высший дом сняли. И вообще мне нереально заходит место. Как тут тихо. Кроме нас будто вообще никого нет. Питер топчик со своим спокойным ритмом, но тут нереальный чил, — делится впечатлениями Денис, развалившись в кресле.

— Да, Лекс красавчик. И локации топовые. Дэн, да тут вообще всё топовое, — сжимает меня крепче Женя и целует в шею, царапая щетиной. Мне и щекотно, и приятно.

Он даже мне поесть спокойно не даёт, постоянно целует, гладит и шепчет такие пошлые вещи, что я сливаюсь с кетчупом.

И одновременно продолжает обсуждать какие-то их рабочие моменты.

— Оо, Димастый пишет, — говорит Денис, — сейчас подскочит. Заебись! Охуенно, что так светло. Можем прямо сейчас сниппет отснять. Только, Жэн, надо подкрутить бит, как хотели.

— Да, сейчас сделаем. Кстати, Бемби, ты нам нужна для трека, — обращается Женя ко мне с нотками официозности в тоне.

— Я? А зачем?

— У тебя голос приятный, нежный, — говорит Денис, а Оля меня сейчас готова испепелить, — тебе надо просто сказать: «Ты сегодня опять допоздна?» Справишься? Мы вставим в начало трека. Типа разговор.

— Ну да, думаю, да.

— Супер, погнали. Мне этот кусок нужен.

Парни подрываются, и мы идём в Женину студию. Оказывается, записать одну фразу намного сложнее, чем я думала, потому что тон должен передавать настроение, а у меня голос звучит безэмоционально. Но в итоге всё получается, и меня просто распирает от счастья. Между Денисом и Женей такой контакт непередаваемый, я вижу, как они творят, как понимают друг друга с полуслова, а иногда и без слов, и создают хит. Вот прям у меня на глазах. Это очень вдохновляет.

Даже поверить не могу, что сижу и наблюдаю весь этот процесс напрямую. Денис что-то постоянно начитывает, Женя наигрывает, и видно, как они кайфуют от своего дела и результата.

— Всё, Димон, будет через десять минут, — сообщает Денис.

— А Дима — это твой оператор? — Спрашиваю, потому что, скорее всего, это он. Если парень в поезде меня не обманул, конечно.

— Да. Мы клипак послезавтра снимаем. Яхту арендовали, будет нереальный движ. Подтягивайся. Хотя, — парень усмехается, — Женя тебя ни на секунду не отпускает. Мог бы и не звать.

— Ты знаешь Диму? Откуда? — Женя не реагирует на слова Дениса и жёстко спрашивает, держа меня за запястья.

— В поезде познакомились. Он ехал на соседнем кресле, потом пересел на твоё пустое, и мы с ним всю дорогу проболтали. Он рассказал, что едет клип снимать тебе, — обращаюсь уже к Денису.

— А, вот как. Сегодня он занял моё кресло в «Сапсане». Завтра займёт моё место в твоей постели. Очень хорошо доехала, ясно.

Женя отпускает меня резко, и только сейчас я осознаю, что запястья неприятно тянет. Бросает на меня полный презрения взгляд и выходит из студии.

Отчего-то мне дико неловко, что вся эта сцена была на глазах у Дениса, но он меня заботливо и нежно треплет по плечу и зовёт за собой.

Мы возвращаемся на террасу, и я даже боюсь сесть рядом с Женей, потому что он на меня не смотрит и делает вид, что меня не существует.

Это он так приревновал? Начинаю прокручивать в голове своё поведение с Димой и понимаю, что я вела себя более чем достойно. Какие ко мне вообще претензии?

Хорошо, что остальные меня втягивают в разговор, и я не ощущаю себя совсем уж пустым местом.

— Здорова, гайз! — Вдруг из-за угла дома выходит Дима и с чемоданом, и со своими кофрами.

Все парни встают и идут его встречать. Женя с ним здоровается абсолютно дружелюбно, и я успокаиваюсь. Наверное, я что-то не так поняла.

— О, Тата! Не думал, что встречу тебя так скоро! Стеснялся даже написать, а даже не понадобилось, — улыбается парень.

— Привет! Это моя сестра Оля, — представляю ему мелкую, а сама смотрю на Женю и понимаю, что он взбешён. Его и так квадратная челюсть сейчас стала ещё квадратнее и напряжена так, что я чуть ли не слышу хруст его зубов.

Дима садится между мной и Олей и активно вливается в нашу компанию.

Парни много шутят, смеются, рассказывают нам приколы и обсуждают клип и новый трек, но мне не весело. На тусовке моей мечты мне хочется провалиться сквозь землю. Я считаю время до ухода, потому что Женя вообще не замечает меня. Будто я перестала существовать. Он даже с Олей общается, а на меня даже не смотрит. Мало того, он смотрит сквозь меня.

С каждой минутой моё настроение ухудшается, и я чувствую, как лечу на дно Марианской впадины. Я больше не могу наслаждаться компанией и атмосферой. Меня не расслабляет шампанское, которое открыл в честь приезда Дэн. Мне больше не нравится их музыка, которая ещё недавно дарила магические ощущения и погружала чуть ли не в транс, а всё потому, что меня для него больше нет. А теперь он ещё и знает, что я Диме оставила свой телефон.

На часах без десяти час, и я зову Олю домой. Сейчас подойду попрощаться и попробую его разговорить.

— Ребят, спасибо вам за гостеприимство! С вами классно, но нам пора домой.

— До завтра, девчонки, — прощается Лекс и Дима одновременно.

— Тебе спасибо за помощь! Очень красивый голос! Я бы тебя и на вокал взял, — улыбается Денис. Несмотря на его типа бандитский рэп, где он читает исключительно про шлюх и наркотики, он оказался очень адекватным и воспитанным парнем. Да и умным. Рэпер с филфака, надо маме рассказать.

Я смотрю на Женю, но он молча курит и ковыряет ногой шишку на мхе и делает вид, что вообще ничего не происходит.

Я надеялась, что он меня проводит, что-то скажет, но нет. Я не понимаю, как можно два часа делать вид, что меня нет?

— Жень, пока! Мы уходим, — обращается к нему Оля.

— Пока, детка! — Салютует ей сигаретой, а на меня по-прежнему не смотрит.

Я застываю от обиды и не понимаю, что делать. Сказать ему что-то или быть выше? Но в итоге чувствую, как нервы не выдерживают, и к моим глазам подступает поток слёз. Пока не поздно, отворачиваюсь и стремительно покидаю участок.

Держусь изо всех сил, пока не покажусь маме и не окажусь наедине. Не хочу никому показывать своё состояние.

Но сегодня день у меня резко контрастный, и с родителями мне наоборот везёт. Они уже спят, поэтому я спокойно ухожу к себе, но когда я остаюсь одна, слёзы уже не идут, я просто чувствую пустоту.

Полное непонимание, что произошло и почему он так резко переменился. Почему так обиделся. Наверное, надо дать ему время остыть, и мы поговорим. Это же смешно — ревновать меня к Диме, он приятный попутчик и не более.

Хочется написать подругам и спросить совета, но мне стыдно или, скорее, боязно. У меня есть стойкое ощущение, что все единогласно скажут, что надо забить и даже не смотреть в его сторону, а я не могу.

Я хочу понять его. Почему он так постоянно делает? Почему ведёт себя так полярно? То горячо, то холодно. То обижает, то радует и помогает. Ничего не ясно. Ничего…

Утром просыпаюсь, проверяю телефон, но от него нет сообщений. Честно говоря, я думала, что он извинится. Нет, так нет.

Я протрезвела не только от шампанского, но и в целом и понимаю, что мне стыдиться нечего. Отправил меня одну, хотя мог спокойно билет поменять, и ему ещё что-то не нравится.

Мне вообще сейчас не до переживаний, завтра надо ехать в Москву на аналитический рисунок и колористическую композицию.

Потом три дня отдыха, и то же самое меня ждёт в Питере. А затем и черчение по второму кругу. Да, Женя меня только отвлекает. Надо расставить приоритеты и не отвлекаться.

Звоню бабушке и договариваюсь, что она меня прикроет. Для родителей я поеду к ней, а сама в Москву. Уеду с вечера, а дедушка меня подкинет на вокзал.

Мама меня с радостью отпускает, и я спокойно собираюсь без тайн и секретов. Периодически думаю о том, что Женя прекрасно осведомлён о том, что у меня завтра экзамен, но никак не интересуется, как я поеду и что скажу родителям. Конечно, он купил мне все билеты, даже на черчение, но, видимо, больше сопровождать меня не собирается.

Когда дедушкин водитель подъезжает к нашему дому, в глубине души я надеюсь, что Женя как-нибудь заметит, что я уезжаю, и выйдет объясниться. Поэтому к машине я иду не спеша и сажусь не сразу. Пока водитель мои вещи убирает в багажник, не сажусь в салон, а жду. Даже шнурки начинает перешнуровывать, и изо всех сил держусь, чтобы случайно не бросить взгляд к окну его студии. Но ожидания мои напрасны.

Бабушка с дедушкой меня поддерживают, говорят, что снимут квартиру, помогут, маму уговорят. Дед вообще грозится её доли лишить, если будет его внучку обижать, и это меня так успокаивает, что я абсолютно не волнуюсь перед экзаменом. Но есть и минус. Я начинаю снова волноваться о Жене.

Почему он не интересуется, как я завтра поеду? Всё-таки я понимаю, что надеялась на его участие.

Не выдерживаю и захожу к нему в соцсети, но там пусто. Нахожу Дениса, но у него тоже пусто. Только одна сторис с залива.

Становится тревожно, и меня не покидает ощущение, что это всё. А конец для меня сейчас гибели подобен. Даже думать об этом боюсь. Ну как всё? Ничего же не случилось. Я что, перестала его вдохновлять? Больше не нравлюсь?

Неужели я больше не посижу у него на коленях, пока он играет на медиа-клавиатуре? Мы больше не будем гулять по городу всю ночь напролёт? Больше не будем кататься на байке, и он меня так и не научит кайтить?

— Жень, — не выдерживаю и пишу ему сообщение. Ну, если он такой глупый и реально подумал, что я заинтересовалась Димой, мне не сложно объяснить, что это не так. В конце концов, что важнее? Моя правота или наши отношения? Мне важнее Женя. А это недопонимание мимолётное мы через три дня и не вспомним.

Не отрываю глаз от дисплея и жду ответа, но его нет и нет. Не выдерживаю и от скуки и невозможности больше ждать засыпаю.

Просыпаюсь постоянно среди ночи, чтобы проверить, не прислал ли он что-то. Но он даже не прочитал.

— Татуля, вставай, дедушка уже тебя ждёт, — слышу сквозь сон бабушкин голос.

Киваю и встаю. Собираюсь на автомате, от постоянных пробуждений сон был рваным, и голова мутная.

К телефону притронуться боюсь, потому что если сообщения нет, я снова расклеюсь.

От завтрака отказываюсь, и мы сразу с дедушкой выезжаем.

Сегодня я не опаздываю, а состояние ещё более взвинченное, чем позавчера.

— Мне нравится, что ты не боишься сложностей и рискуешь, — обращается ко мне дед, — это хорошие качества для ведения бизнеса. В меня пошла!

Дедушка горд мной и рад, это очевидно по его улыбке.

— Спасибо, дедуль.

— Ещё станешь моей преемницей!

— Дед, ну где я, а где форель?

— А это неважно, риск и смелость уже много. Поживём, увидим, но я тобой очень горжусь. И знаешь, что, Татуль? Если вдруг не получится, можешь на меня рассчитывать, я оплачу тебе обучение!

— Дедуль, спасибо! — Тянусь и чмокаю его. Он мне двумя предложениями столько уверенности дал, что я вообще не сомневаюсь, что справлюсь, но поддержка и страховка важны. И как у них с бабушкой такая душная дочь получилась? Не понимаю…

Мы спокойно доезжаем, и дедуля идёт меня провожать до вагона.

— Ого, первый класс! Даже я себе не покупаю. Вот куда мои гостинцы тратишь? — Подмигивает дед.

— Да нет, мне друг купил все билеты, — смущённо признаюсь.

— Хороший у тебя друг, а? Любит тебя, наверное, раз так заботится.

Проводница напоминает мне, что поезд вот-вот отойдёт, не отвечаю дедушке, обнимаю его и забегаю внутрь.

Прохожу к своему креслу и как дура надеюсь на чудо. Вдруг прав дед?!

Но чуда нет, соседское кресло снова пустует.

Заказываю себе завтрак, как в прошлый раз, и прошу, чтобы подали и разбудили после Твери. Мне надо поспать, иначе на экзамене я не смогу высидеть шесть часов.

Просыпаюсь только за полчаса до прибытия, но понимаю, что когда я опаздываю, мозг как бы собирается и работает на полную.

И действительно я собираюсь, откидываю всё лишнее, прихожу заранее в МАРХИ, получаю распределение и сажусь с холодной головой за задания.

У меня есть цель и больше ничего.

Я собой довольна. Первый раз в жизни довольна настолько. Я выложилась на все сто, и меня разрывает от гордости и чувства удовлетворения.

Нужно позвонить дедушке, но первым делом я пишу Жене. Может, глупо, может, даже убого, но я сейчас так рада и хочу с ним поделиться.

Если бы не он, меня бы здесь сейчас не было, и я искренне его благодарю, а потом звоню дедушке и благодарю его. Он обещает встретить меня сам и отвезти домой. Дедушка никогда не нарушает режим и ужинает строго в восемь, а сегодня ради меня нарушит.

В поезде я снова отрубаюсь, как только мы выезжаем из Москвы.

Просыпаюсь и захожу первым делом в телеграм. Женя побаловал меня реакцией и поставил сердечко на мою благодарность.

Наверное, ещё злится, но уже оттаивает.

Мы с дедушкой заезжаем в «Пробку» отметить успешную, по моему ощущению, сдачу, а потом он меня завозит домой.

Коттедж Жени погружён в мрак, и нет никаких следов присутствия. Машины тоже на территории нет.

Я всё равно надеялась, что он меня увидит и выйдет, и чувствую лёгкую грусть от разочарования.

Но у меня такой важный день, что негатив просто не держится.

Даже мама сегодня добрая, тем более дед меня так хвалил, а его слово для неё всё-таки имеет огромный вес.

Олька приходит перед сном и жалуется, что Лекс не берёт её завтра на съёмки клипа, потому что она несовершеннолетняя и ей на яхту нельзя. А меня даже и не зовут. Точнее, Денис звал, но это же было просто на словах и при Жене.

Уже засыпаю, как телефон пару раз вибрирует.

— Приветик! Извини, что поздно. Приедешь завтра на съёмки? Если да, то в 13:00. Яхт-клуб «Буревестник» на Крестовском. Надо быть в белом. Очень жду, — пишет Дима.

— Привет! Спасибо! Я буду, — отвечаю незамедлительно. Уверена, его Женя попросил написать.

Просыпаюсь первый раз за последние дни в ровном спокойном настроении. Выспалась, отдохнула и скорее хочу увидеть Женю.

Олюшка спит, а мама с папой завтракают в саду, сегодня очень жарко, и наша солнечная веранда залита солнцем так, что на ней сидеть невыносимо.

— Доброе утро!

— И тебе! Рано ты, — здоровается папа.

— Завтракать будешь? — Спрашивает мама с одолжением.

— Да!

— Ну и что себе ничего не взяла? Опять я обслуживать должна? — Встаёт мама с выдохом раздражения и уходит в дом.

Но она мне настроение не испортит. Пока она внутри, есть шанс у папы отпроситься.

— Папуль, меня мальчики позвали на съёмки клипа сегодня на Крестовском. Можно?

— Правда? — С энтузиазмом спрашивает папа.

— Ну да, в час.

— Да что же такое? У меня консультации в это время. Так хотел хоть одним глазком увидеть процесс.

Папа хотел со мной пойти на съёмки? Испанский стыд!

— Ну а мне можно?

— Конечно, можно. Не убегут же от тебя твои головы. Но маме скажи, что в Штиглица поехала.

— Спасибо, — улыбаюсь и быстро обнимаю папу. Он классный, как только маму выдерживает…

Приезжаю в яхт-клуб на полчаса раньше и сразу замечаю толпу людей. Ни Женю, ни Дениса, ни Диму с Лексом я не вижу, но понятно, что это съёмочная команда. Тут много красивых девушек-моделей, визажисты, стилисты, ассистенты, операторы. Мне казалось, что будет всё не так серьёзно, а тут будто кино снимают.

— Привет! Я Аля-менеджер, — подходит ко мне доброжелательная девушка с планшетом, — ты на съёмки? Как тебя зовут?

— Я Таня. Меня Денис, Дима и Женя позвали.

— Не вижу тебя в списке, — скроллит список девушка и наверняка думает, что я обычная фанатка, которая захотела просочиться, — все модели уже здесь.

— Меня, наверное, просто в качестве гостьи позвали. Женя с Денисом этот трек про меня написали, — говорю и думаю, что она вообще меня сейчас за сумасшедшую примет. И действительно, она усмехается и корчит такое надменное выражение лица, что я боюсь, что она сейчас в свою рацию охрану вызовет.

— Аля! Эта детка ко мне! — Выходит из трейлера Денис, и я его узнать не могу. От интеллигентного парня с филфака не осталось и следа. Сейчас он реальный рэпер, только белый. Украшений больше, чем на новогодней ёлке.

Девушка окидывает меня ещё раз взглядом и удаляется.

— Привет! — Подхожу к Денису, — где все?

— На яхте. Ждём Фару и отчаливаем.

А вот Фару я реально слушаю и люблю, и готова уже, как Олька, запищать, но держу лицо. Неужели трек, который мне написал Женя, это фит с Фарой?

— А я думала, что это твой сольный трек.

— Здрасте! «Беспредел» начинается с Фары. У него два куплета, у меня один.

— Вы «Беспредел» снимаете? Я думала, новый.

— Какой? — Спрашивает Дэн, пока мы идём вдоль пристани.

— Ну, где «Она читает Фаулза», — с стеснением говорю. Вот дура, решила, что это съёмки этого трека. Ещё и в глубине души надеялась на главную роль. Так стыдно, чувствую, как щёки пунцовый окрас приобретают.

— Да это же демка* просто. Жэн попросил для тёлочки записать. Стой, это для тебя? — Закрывает лицо ладонью, изображая facepalm*.

*Демозапись-«черновая» фонограмма, предназначенная для демонстрации музыкального материала.

*Facepalm (от англ. face — «лицо» + palm — «ладонь») — выражение в сленге, которое означает «лицо, закрытое одной рукой». Это проявление разочарования, стыда, уныния, раздражения или смущения.

— Аха-а.

— Сорян, детка. Ты классная! На тёлочку не обижайся. Я люблю телят, они милые, и ты похожа на телёнка, — по-доброму улыбается.

— Я не обижаюсь. Нормально.

Самый странный комплимент в моей жизни.

Ну а Женя, как всегда…

Хотя, он не говорил, что это готовый трек, просто включил. И никто не говорил, что съёмки на него будут. Это я просто размечталась и так уверовала в это, что приняла фантазии за действительность.

Замечаю на борту внушительной яхты Диму, он запускает дрон и делает съёмки с воздуха. Женю нигде не видно.

В один момент праздное шатание заканчивается, включается музыка, девочек всех строят в ряд, все разбиваются на группки, и начинается процесс. Я поднимаюсь на борт и занимаю самое укромное место, чтобы не мешаться под ногами.

Снимаю папе небольшие видео, раз ему так интересно посмотреть, и замечаю, как последним на борт поднимается Фара. Папа его тоже любит, мы вместе слушаем, и я мельком снимаю и его.

Парень замечает это и окидывает меня вызывающим взглядом с ног до головы. Кожа аж гореть начинает, и хочется поправить платье, чтобы оно было чуть длиннее.

Как только он поднимается на самую верхнюю палубу, откуда ни возьмись вылезает Женя, и для меня весь мир перестаёт существовать. Вокруг нереальная красота. Я безумно люблю этот вид. Обожаю Яхтенный мост, стадион «Зенита», Лахту. Для меня это символы нового Петербурга и новой энергии, но мне сейчас не до них. Вся энергия в его смехе, улыбке и шутках, которые, к сожалению, адресованы не мне.

— Привет! — Ко мне выходит из кают-компании незнакомая очень красивая девушка, — ты чего тут одна грустишь? Стесняешься?

Наверное, она заметила, как я забилась в угол и уже час отсюда не выхожу. Чувствую себя здесь абсолютно лишней. Работа кипит, Женя не отходит от режиссёра и настраивает звук. Дима то дрон запускает, то снимает на камеру. Денис в окружении красавиц снимается на носу.

— Да. Я тут практически никого не знаю. Только Рэд Флоу и Женю с Димой.

— Я тоже никого не знаю. Держи, — протягивает мне розовую таблетку, — чтобы не укачивало. Финка неспокойна сегодня.

Я как загипнотизированная принимаю таблетку из её рук и запиваю бокалом шампанского, который она подаёт следом.

— Это драмина? — Спрашиваю только после того, как запиваю.

— Практически. Аналог, — улыбается мне и уходит.

Я прислушиваюсь к своим ощущениям, вроде меня совсем не укачивает. Я как-то в шторм на Ладоге попала, и нормально было, но вдруг начнётся что-то. Не остановят же съёмки ради меня.

Наверное, здесь все приняли драмину.

Сверху спускается Фара с надменной Алей и, судя по кисточкам на поясе, визажистом.

Из каюты выводят шесть девушек, и они становятся в ряд.

— Выбирай себе партнёршу, — говорит Аля.

— М-м-м, — лениво тянет парень, — а ещё есть кого глянуть?

— Нет. Это все.

— Не вставляют. Тут рыбка была где-то тёмненькая. Её хочу.

— Какая рыбка? — Раздражённо спрашивает Аля.

— В сарафане коротком пышном.

Девушка начинает крутить головой и замечает меня.

— Эту подготовь к съёмке, — небрежно говорит визажисту, который уже подходит ко мне.

— Меня? А что делать надо? — С ужасом спрашиваю. Тверкать вокруг Фары, как сейчас модели вокруг Дэна трутся, я не собираюсь.

— А ты не актриса? — Замечая мой испуг, спрашивает рэпер, — на коленях посидеть надо и поболтать в толпе. Целоваться не будем, — иронично говорит.

А вот это жаль. Может, тогда меня заметил бы Женя. Да и губы у парня красивые. Будто для поцелуев и созданные. Такие пухлые, чувственные. Почему я об этом думаю?!

— Я не актриса. Меня друзья просто позвали, но им не до меня. Я согласна.

— Даже не сомневался! И не гримируйте её сильно. Мне нравится она именно такая.

— Будет сделано, — отвечает визажист и зовёт меня на нижнюю палубу.

Мне накладывают тон, делают скульптурирование для съёмки, зачёсывают брови и отпускают. Своего рода он тоже художник. И работал над моими чертами, как я над Давидом.

Мы проходим к носу и присоединяемся к Диме с моделями. Туда же сгоняют ещё массовки.

— О, нашу Тату задействовали. Правильно, — замечает меня Денис.

— Рад тебя видеть, — подходит ко мне и Дима.

Мне объясняют, что мы должны потанцевать и поболтать в толпе, а потом нас снимут в обнимку на диванах на палубе и всё.

Я выпиваю ещё один бокал шампанского, чтобы расслабиться, и ощущаю какую-то небывалую лёгкость и раскрепощённость.

Я не стесняюсь, меня не напрягает толпа вокруг нас. Мне нравятся лёгкие прикосновения моего партнёра, и мы с ним сразу же находим контакт.

Звучит команда, и мы дружно начинаем изображать веселье. А мне и изображать не надо, мне действительно хорошо, небывало хорошо. Все тревоги, думы, заморочки последних дней уходят, и я наслаждаюсь процессом. Смеюсь, танцую, обнимаюсь. Я не играю, я проживаю. Совершенно не замечаю ход времени и не напрягаюсь от повторных дублей.

— Что вечером делаешь, рыбка? — Наклоняется и спрашивает Фара, а я замечаю, как с верхней палубы на нас смотрит Женя. Он работает со звуком, но его взгляд не отрывается от меня. Впервые я так беззастенчиво смотрю и на него в ответ.

— У меня нет планов, — закусываю губу и отвечаю, всё также не отрывая взгляда от Жени. А ещё подступаю к Фаре ближе.

— Уже есть, — говорит рэпер и убирает прядь мне за ушко.

Уверена, если бы Бессонов мог, он бы сейчас своим взглядом спалил моего нового друга.

Общий план отснят, и мы переходим к следующей сцене.

Мне начинает безумно нравиться этот процесс и также сильно Фара.

Не могу понять себя. То ли мне нравится реакция Жени на нас, то ли парень. А возможно, и всё вместе. Я явно получаю огромное удовольствие от всего. Даже не думала, что съёмки подарят мне такую эйфорию и что я так раскроюсь. Я будто другая Тата и проживаю сейчас альтернативную реальность, где я не забитая старшая дочь с уймой возложенных ожиданий, а свободная птица без комплексов.

— Рыбка, тебе так комфортно? — Спрашивает Федя, усаживая меня на колени и обвивая меня за талию.

— Да. А тебе?

— Ты пушинка и пахнешь, как чизкейк. Мне заебись, — говорит парень, а я даже не смущаюсь, лишь улыбаюсь и выполняю Алины команды.

Мы изображаем флирт и романтику на яхте. Нас снимают с разных ракурсов и просят смеяться и улыбаться. Над нами кружит Димин дрон, и на нас смотрят десятки глаз. Но мне параллельно. Мне всё в кайф.

Но начинаю чувствовать напряжение и поднимаю глаза — Женя. А я забыла о нём. Впервые с момента нашего знакомства я смогла освободиться от навязчивых мыслей. Как же легко. Было…

Потому что Женя смотрит на нас волком, сводит челюсти, кидает с остервенением бычок в воду и разворачивается.

Да пусть ревнует! Ни разу ко мне не подошёл, не ответил. Я ему ничего не должна! Он меня не замечал, и я его больше не замечаю!

Вижу, как он быстро спускается по лестнице, что-то бросает оператору и врывается к нам в кадр.

— Бро, это моя девушка! Дубли закончены, — чётко произносит каждую фразу Фаре.

— Броди, не обессудь! Я же не знал, — улыбается ему Фара и продолжает обнимать меня за талию.

— Теперь знаешь!

— Старый, да расслабься! Просто съёмки! Да мы уже и отсняли всё. Иди, рыбка. Видимо, планы меняются, — говорит уже мне.

— Прости за это! Скоро вернусь, — шепчу Феде и нерешительно встаю.

Женя дёргает меня за руку и тащит по палубе в противоположную сторону яхты. От его прикосновений кожу печёт, но я испытываю удовлетворение. Меня наконец заметили. Я смогла вывести его на эмоции. Весь интерес к Феде пропадает, и я упиваюсь своей победой.

— Бемби! Ты меня унижаешь на глазах у всех! Ты для этого пришла? Всё из-за сраного сапсана? Ты мне мстишь? — Женя взбешён и трясёт меня.

— Да что ты несёшь? Ты прекрасно знаешь, как я к тебе отношусь! Это просто съёмки! Меня попросили помочь, я помогаю. Как ты и завещал, между прочим!

— И как ты ко мне относишься, малыш? — Женя обхватывает моё лицо ладонями и просверливает взглядом. Дышит так тяжело, что его грудь ходит ходуном.

— Я влюблена в тебя, Женя! Неужели это открытие для тебя?!

— Влюблена? — Спрашивает, будто это действительно не очевидно.

— Да! Безумно! — Озвучиваю то, что крутилось в голове всё это время, и будто оковы срываю. А ещё понимаю, что это на самом деле ничего не значит. — Но это не имеет значения больше! Всё кончено!

POV Бес

Блядь! Где я просчитался? Пережал? Всё же шло по плану. Гостинг зашёл, она полдня с ума сходила и сорвалась.

Она ускользает! Как и все…

Стоило появиться Фёдору, всё! Должна была из кожи вон лезть ради моего расположения! Сам же попал в триангуляцию и сорвался! Блядь! Проёб!

Нет, я не готов её отпускать!

— Что кончено? — Холодно спрашиваю.

— Всё! Между нами всё кончено! — Вырывается и подрывается уйти, отпускаю.

— Пф, — усмехаюсь, — да ничего и не было! Что кончено-то?

Нагло смеюсь, смеряя её взглядом. Вот оно! Уязвлена! Не ожидала! Пользуюсь её замешательством, подрываюсь к ней и целую. Отчаянно, возвращая и подчиняя.

Самого сносит от её запаха, вкуса, хрупкого тела. Пиздец, какая же сладкая, кайфовая. Мой кодеиновый сироп, мать его!

Присваиваю её рот себе, раззадориваю её, ласкаю. Напираю, не даю дышать, не даю думать. Моя и всё! Федя-чёрт белобрысый! Посягнул на моё!

Тело бемби расслабляется и начинает льнуть ко мне, и вот она уже зарывается мне в волосы и активно отвечает своим язычком. Слышу, как заходится в сумасшедшем ритме её сердце.

Надо дать девочке сахарное шоу, поощрить. Ещё раз пропустить по этому кругу, и будет моей. Окончательно и бесповоротно.

Иначе уйдёт, бросит, предаст, как и все. В самый неподходящий момент всадит нож в спину. Нет, больше этого не будет.

— Тата, малыш! Я так испугался, что потерял тебя, — проговариваю ей в губы и снова накидываюсь на её рот.

— Ммм, — мычит что-то и разрывает поцелуй, — глупый! Я твоя!

И сама завладевает мной. Даёт напиться своим ядовитым нектаром, но мне мало. Хочу всю.

— Пойдём со мной! — Отстраняюсь, оттягиваю зубами её мягкую губу и шепчу ей.

У неё абсолютно дикий взгляд. Девочка так возбуждена, что зрачки всю радужку закрыли. Хочет меня безумно. Сработало!

Тата покорно даёт мне руку и следует за мной. В носу есть укромная каюта с матрасом, завожу её туда.

Толкаю на матрас и падаю на колени.

Начинаю целовать каждый сантиметр её бархатной кожи. Пиздец, как же она пахнет. Давно меня так не накрывало.

Ожидание стоило того. Думал, что томлю её, в итоге сам одурел.

Как же она пьянит! Целую внутреннюю часть худеньких бёдер, а она уже извивается и хнычет. Готова.

Пять оргазмов, и она заякорится. Главное держать себя в руках, дам ей, потом буду наслаждаться сам.

Она не смущается, не отталкивает, раскрывается и жаждет меня. Это осознание накрывает мощно. Член распирает. Я, блядь, каждый миллилитр крови чувствую. Что за кайф.

Целую её влажные трусики, вдыхаю аромат и ползу вверх, снимая с неё это одновременно порочное и невинное платье.

Облизываю каждый миллиметр тела. Худая и красивая! Моя!

Добираюсь до губ, зажёвываю её, упиваюсь ей. Глотаю её стоны и скольжу пальцами по влажной ткани белья. Поддеваю, приникаю к горячей мокрой киске, тону в вязкой смазке и чувствую, как крохотную каюту заполняет запахом её возбуждения.

— Сними их, — шепчу, почти не прерывая поцелуй.

Она опускает ручки и стягивает свои очаровательные трусики с бантиками.

Размазываю влагу и начинаю осторожно ласкать. Она выгибается и стонет громко.

Если бы не съёмки, слышали все. Слишком горячая и открытая для девственницы. Усмехаюсь, промариновал как следует.

Бедра Таты начинают подаваться мне навстречу, и девочка сладко кончает. Бьётся в конвульсиях в моих руках. Первый пошёл.

Крепко её держу и погружаю палец внутрь, никакого сопротивления. Расслабленная и жаждущая.

Продолжаю целовать, не могу остановиться и ввожу второй палец. Горячая, тугая, пульсирующая. Льёт, как из родника.

Подбираюсь к передним стенкам и большим пальцем слегка давлю на клитор.

Она впивается мне в спину и сама насаживается, увеличивая напор. Ритмично ласкаю её, и податливая, чувственная девочка кончается снова. Разрывает поцелуй, сладко постанывает и тяжело и часто дышит.

Второй. Да я бью рекорды. Или она гиперчувствительная. Я теряюсь во времени, но думаю, что минуты две, и она готовая.

— Малыш, да ты скорострел.

Тата-пулемётчица, пробегает мысль, но боюсь не поймёт.

Её тёмные карие глаза сейчас чернее чёрного. Обезумела.

— Женя, — хрипит она, — боже, что это? Так хорошо!

Всего лишь пальцы, умеющие играть не только на фортепиано, детка.

— Это оргазмы, малыш. Как тебе?

— Восторг! — Говорит и закрывает лицо руками, — чистый восторг!

Упиваюсь её реакцией и спускаюсь по шее вниз. Отодвигаю тонкое кружево и припадаю к крошечным твёрдым соскам. Тата тут же всхлипывает и начинает ёрзать. Вбираю, покусываю, вырываю стоны и спускаюсь ниже. Целую рёбра, впалый животик и двигаюсь к её киске.

Думал, закроется, застесняется. Но она зарывается рукой в моих волосах и давит на голову, отодвигая от своего лобка к промежности.

Блядь, я как наркоман нюхаю её и прикрываю глаза. Ебать, свихнулся на киске.

Тата так вцепилась и удерживает меня, что даже не даёт взглянуть. Она не бемби сегодня, она горячая голодная кошечка. Усмехаюсь и целую её припухшую влажную кожу.

Ну почему такая сладкая. Чёрт! Крем патисьер, блядь.

— Жееень, — стонет возбуждённо.

Да, только с моим именем и должно удовольствие ассоциироваться!

Она уже раздражена до предела, вся налитая кровью и предельно простимулирована.

Главное не перегнуть. Не пережестить.

Расслабляю язык и провожу им от клитора к влагалищу. Девочка выгибается и забрасывает на меня ножки. А потом вместо ожидаемых стонов я слышу смех.

Какого вообще?

— Жень, — хохочет звонко, — я твой варган!

Ясно, шампанского перепила.

— Ты мой любимый инструмент, малыш!

Всасываю клитор и слышу всхлип. Нежно ласкаю её, облизываю, дую, проминаю пальцами и снова проникаю внутрь.

Она вся хлюпает и дрожит.

— Жееееень, — хрипит и снова сокращается и подрагивает на моих пальцах.

Достаю плед и укрываю её. Пусть отдыхает.

Я молодец. Осталось два.

— Малыш, я за водичкой схожу.

— А-ха-а, — разморенно выдыхает.

В баре беру нам воды и колы и возвращаюсь. К моему удивлению бемби уже одетая и бодрая. Да что за хрень?!

— Держи, — протягиваю ей воду.

— Сьёмки ещё долго будут продолжаться?

— Да, но яхта скоро причалит. Хочешь сойти?

— Хочу! Отвези меня домой и продолжи начатое! — Смотрит на меня, как дикая. С вызовом. Не просит, требует.

— Хорошо, малыш.

Беру её за руку и вывожу на палубу. Яхта на тихом ходу приближается к месту прибытия.

Она прислоняется к корпусу яхты и смотрит вдумчиво на Неву. А я пересекаюсь глазами с Фарой. Мы, конечно, кореша, но я делиться не привык. Хер ему.

После этого ещё подумаю, давать ли ему материал.

Усмехаюсь и обнимаю Тату, закуриваю. Понервничал из-за девчонки. Но чёрт, она того стоит. Каждой, сука, нервной клетки стоит.

Ни с кем не прощаюсь, хватаю её и первыми спускаемся с судна. Молча веду её к тачке.

— Поставь свою музыку, — гладит меня по ногам и скользит рукой выше. Смотрит на меня плотоядно.

Выполняю приказ леди и мчу к нам на район.

Скорость и дорога возвращают мне холодный рассудок и я начинаю просчитывать шаги, чтобы снова не оступиться. Не упустить момент. Не пережать и не недожать. Мне сейчас ясно как день, что я хочу её. Всю. Чтобы просыпалась и засыпала с моим именем на устах.

Заезжаем в гараж, чтобы её не увидели родители и из него бежим в дом. Девочке сорвало крышу. Я сорвал крышу. Снимает с себя платье и кидает на пол, пока поднимаемся на второй этаж. Следом избавляется от белья и поворачивается ко мне передом. Разжигает пламя, манит. Её оленьи глаза полны желания, волосы растрёпаны и просятся на кулак.

Девочка для меня рождённая. Только моя.

Заходим ко мне в комнату, горит лишь неоновая лампа. Она ложится на кровать и зовёт меня.

Целую её, снова не могу утолить жажду.

Снова извожу её, дразню, довожу до оргазма пальцами и наконец, добившись четырёх оргазмов, позволяю себе зафиналить марафон.

Нервничаю, как школота, пальцы трясутся, когда открываю презерватив и беру лубрикант.

Тата смотрит на меня широко распахнув свои оленьи глаза и крепко держит за плечи.

Провожу головкой по её разгорячённой плоти, радуюсь её всхлипам и мольбам и резко толкаюсь внутрь.

Блядь, я в раю. Тепло, туго, мягко, влажно. Сжимает меня. Я не знаю, что со мной. Чувствую, как расклеиваюсь. Как теряю контроль и установки.

Из последних сил держусь и аккуратно вхожу в девчонку. Выхожу и снова вхожу. Даже кайфую от этой скорости и отсутствию амплитуды. Давно забытые ощущения.

Вспоминаю Нимфоманку. Секретный ингредиент секса — любовь. Кажется, я его нашёл.

И она нашла. Иначе бы так сладко не стонала. Закрываю ей рот поцелуем. Предки ещё услышат…

Эйфория, как лава, расползается по моим венам и я понимаю, что не вывезу ещё раз. Придётся, блядь. Сам перекроюсь, но иначе никак. Смотрю в её широко распахнутые глаза и ненавижу себя, презираю.

Но не просто так она меня предала. Значит, заслужил. Не сделаю этого и Тата предаст тоже. Прости, бемби, но придётся сделать тебе больно, последняя мысль, которая пролетает в голове, прежде чем кончаю.

Pov Tata

Распирающая боль отпускает и сменяется болью приятной, но мешающей. Хочется избавиться от этих ощущений, хочется, чтобы их вырвали.

Женя просовывает руку между нашими телами и начинает кружить по клитору, усиливая все ощущения. Чувствую, как нарастает напряжение, прислушиваюсь к телу, расслабляюсь и наконец получаю долгожданное освобождение. Ноги дрожат, внутри всё пульсирует. Сознание затуманивается ещё больше.

Смотрю на Женю помутневшими глазами, хочу обнять, но он высвобождается из объятий и разъединяет наши тела.

Поднимается с постели, больше не смотрит на меня, молчит. Ищет в штанах сигареты, достаёт пачку и скрывается на балконе. Голый. Закуривает и смотрит куда-то вдаль.

Его равнодушие ранит. Я же только-только стала женщиной, доверилась ему. Ждала ласки, внимания, поддержки. А он? Ушёл курить, не сказав ни слова?

Накрываюсь одеялом и пытаюсь изо всех сил сдержать слёзы досады.

— Ты ещё не оделась? — возвращается в спальню.

Его слова как бритвой режут. Он что, прогоняет меня? Сейчас?

— А мне надо одеться? Я думала, — не могу закончить мысль, голос начинает дрожать.

— Что? Что ты думала? Что я теперь женюсь на тебе, а потом мы помрём в один день? Не, малыш, это не для меня. Одевайся, я погнал тусить на Ваську, — Женя небрежно кидает в меня своё худи и сам начинает одеваться.

— Но это же мой первый раз, — бормочу неуверенно. Сама не понимаю, что я теперь жду от него.

— И? Тебе же понравилось? Очень понравилось. Твои стоны даже в Питере слышали. Мне лично не зашло, но я как-нибудь переживу.

— Тебе же было хорошо?

Я не верю! Нет! Это какой-то бред! Я уверена, что ему было хорошо! Это было потрясающе. Нежно, чувственно. Я о лучшем первом разе и мечтать не смела. Что произошло? Что я сделала не так? Была слишком готовой? Не была добычей? Ну что?!

— Я уже ответил. И когда будешь уходить, сними бельё постельное. Тут уже трое были.

Я теряю дар речи и хватаю воздух ртом. Какие трое? Он хочет сказать, что был тут с другими девушками до меня?

Нет! Нет! Нет! Мозг отказывается верить, но глаза-то видели. Женя хлопает дверью и уходит. Слышу, как спускается по ступенькам и с кем-то говорит. Голосов много. Боже, какой позор!

Моя одежда же внизу. Бросаю взгляд на его шкаф. Достаю футболку и шорты, натягиваю на голое тело и собираю мерзкое постельное белье. Ненавижу! Борюсь с этим одеялом и простынёй. Колочу подушку! Мне кажется, я схожу с ума! Это неправда! Это дурацкий сон! Это не может быть правдой!

Спускаюсь вниз и не смотрю на эту компанию. Сидят и играют в соньку, как ни в чём не бывало. И Фара тоже тут.

Чувствую на себе взгляды и выскакиваю за дверь босиком. Прикрываю её и не могу сделать ни шагу.

Прислоняюсь к стене и съезжаю вниз по шершавому дереву вниз.

Рыдаю глухо. Нет ни слёз, ни соплей, есть просто немой ор и хрипы. Дышать нечем, горло будто сковало шипами. Как же больно! Как же, мать его, больно!

— Вы поссорились? — Слышу голос Дениса.

— Нет, так надо, — лениво отвечает Женя.

— Ты ебанат? Опять свои фокусы проворачиваешь?

— Я сказал, так надо! — Повышает голос Женя.

— Ты её трахал?

— Нет, блядь! Диктант по сольфеджио писали.

— Иди верни её. Жень, не время.

— Дэн, тебе больше всех надо, я не пойму? У меня всё под контролем.

— А когда она вены вскроет, тоже под контролем будет?

— С чего она должна вскрываться? Выдержит, я уверен.

— Ты с луны свалился? Ничего не заметил? Ей Вика молли дала. Действие закончится, и она и без тебя ебаната бы на отходах умирала от дефицита серотонина, а ты играешься!

— Она съела молли? Блядь!

Я ничего не понимаю из того, что они говорят, только понимаю, что мне надо бежать. Домой нельзя. Мне надо к Мише!

POV Бес

Совсем бдительность потерял, думал, она влюблённая до одури и раскаченная, а это таблы. Косяк, мой косяк.

Зрачки, её чувствительность, возбуждённость, бля, да даже резкость в движениях, ей нехарактерная. Полный проёб.

— Откуда ты знаешь про Вику?

— Увидел. Она ещё так без палева её приняла, пузырями шлифанула. Но понятно же, что она зелёная, её накроет отходами, и она не распознает даже, что это, — говорит Денис.

— Понял. Под утро навещу её.

— Блядь, Бес, заканчивай. Это как бы на моих съёмках было. Мне нахер проблемы твои не нужны. Ещё предки её стуканут, меня и так, блядь, на каждом посту продувают. Иди сейчас.

— Я дал ей молли? Нет. Вичке своей претензии кидай.

Фара с Димой и Лексом смотрят молча, но с явным осуждением на нашу перепалку, встают и уходят курить.

Такие все правильные, куда деваться!

Врубаю себе поединок на соньке, чтобы разгрузить голову. Бесит эта навязанная тревога и чувство вины за неё. Им не понять. Утром её так вштырит от моего камбэка, что всё похмелье как рукой снимет.

— Блядь, Жень, а убрать шмотки за собой не нужно? Не один здесь живешь! Что вы раскидали всё? — Возвращаются парни с улицы, и Лекс начинает беситься из-за вещей.

Да блядь. Меня лично пустые бутылки и коробки из-под пиццы больше бесят, чем девичьи трусики на полу. Встаю, чтобы собрать её шмот, и замечаю, что она даже кеды свои и сумку не взяла. Блядь. Босиком что ли сбежала? Ну точно, под кайфом.

— И тут ещё бельё постельное, пиздец вы, конечно, — вздыхает Дэн. — Бля, чувак, тут кровь. Как в средневековье, простыню запалили.

Парни начинают угорать и прикалываться.

— А тебе лишь бы в чужом белье покопаться, — со злостью кидаю и подбираю его.

— Броди, типа это её кровь? Ты типа её невинности лишил и слил? Ты норм вообще? А она под адамашкой. Бля-я-ядь, — смотрит на меня Фара, как на конченого урода.

Собственно, так оно и есть.

— Когда вы такими душными стали? Рилсятины про экологичность насмотрелись?

Ухожу в постирочную, запускаю стирку и вызываю такси. Заебали. Поеду на Ваську, расслаблюсь. В часов шесть утра к ней подскочу и всё. Ничего не будет.

Раздаётся звонок в калитку. О, ну вот и вернулась, видимо. Подышала воздухом, успокоилась, пришла за шмотом.

Выхожу в коридор и слышу мужской голос. Застываю.

— Да, Игорь Иванович! Добрый вечер!

— Алёш, доброй ночи уже! Я за гулёной своей. Уже не могу её перед супругой выгораживать. Спать пора. У неё вступительные на носу.

Блядь. Она домой не пришла? И куда её чёрт дёрнул? Пиздец!

— За Татой? — Как истинная омежка растерянно спрашивает Лекс.

— За ней. Съёмки то у вас, я смотрю, закончились. Парни, здравствуйте! Моё почтение вам! Слушаю, люблю!

Благо, декан вроде в нормальном расположении, пока не суетится, не волнуется.

Слышу, как Фара с Дэном что-то бубнят в ответ.

— Сергей Иванович, а Тата с Женей. Ей там роль эпизодическую дали, и вот снимают ещё, — красавчик, хоть нашёл, что спиздануть.

Заглядываю к ней в сумку и вижу, что и телефон её тут. Десятки пропущенных. На беззвуке стоит. И как её искать?

Вот что ей в голову взбрело? Куда подалась?

Нет идей вообще.

— Роль дали? И долго ещё она там будет?

— Не знаю, смотря как отыграет. Но она отлично справляется, — встревает Фара, — вы не переживайте, всё будет хорошо. Вернём Татьяну в целости и невредимости. Но съёмки такой процесс непредсказуемый, сами понимаете!

Красавчик.

— Да-да, понимаю. Скажу супруге, что скоро приедет, и спать уведу. Ладно, ребята, хорошего отдыха!

— Хоумис, — выползаю из коридора, когда декан уходит, — давайте до пляжа прокатимся, поищем её.

— Дай её номер, — говорит Фара, — я сейчас пробью координаты на изи. Быстрее будет.

— Она трубу здесь оставила, чел.

— Блядь, поехали, чо. Спасибо, бро, опять твоё дерьмо разгребаем.

— Да вы заебали. Нехер на съёмки эту отбитую было тащить. Нахуя она ходит и подкармливает?! Да ещё мою девочку!

Начинаю злиться от беспомощности. Всё пошло по одному месту. Ненавижу это чувство потери контроля. Ненавижу!

— Ща я Ольке наберу, — говорит Лекс и звонит младшей Лариной.

По разговору слышу, что та ни сном ни духом.

Лекса оставляем дома, на случай, если она вернётся, и разделяемся. Фара с Димасом на моей тачке едут, я на байке Лекса.

Еду к пляжу, выхожу на берег, который просматривается на километры, и понимаю, что никого. Но в дюнах полно скамеек, может там зависла.

Фаза релакса и фана у неё должна была закончиться, значит, по идее, где-то просто залипает.

Прохожу вдоль этих скамеек до грёбаного Репино, судя по картам, и ничего. Хорошо хоть народу мало, вряд ли она с кем-то тусить пошла.

С другой стороны, она босиком много пройдёт? По пляжу, в принципе, да. Могла проголодаться и куда-то зайти, но её труба с кошельком у меня. Вроде она не в полном невминозе, вполне адекватная была. Так бы я сразу спалил, конечно.

Вспоминаю про шавуху, она могла туда отправиться. Чуваков знает, не проблема и без кошелька.

Выхожу с пляжа и бегу вдоль тротуара к фудкорту. Дожил, бегаю в ночи за девчонкой. Охеренно!

Добегаю до фудтрака, ничего не работает. Смотрю на часы, уже почти пять. Ищем её часа два, не меньше. Олька обещала дать знать, если появится, но молчит.

Плетусь до мотика, осматриваю улицу, но народу нет. Только редко собаки пробегают, да тачки проезжают.

Звонит труба, и я резко снимаю звонок.

— Да, чел, — отвечаю Фаре.

— Броди, фотка есть? Кинь, мы тут по рестикам пошли.

— Да, сейчас. А вы где?

— Миткоин тут рест на берегу. Потом по картам вправо пойдём, там ещё пара заведений.

А я не догадался. Точно!

— Чел, слушай, там «Дель Мар Резорт» есть, загляните. Типа клуба ночью, Лекс у них играет, она могла пойти туда. Сегодня там глухо, но вдруг.

— Понял, хоуми. Ага, пришло. На связи!

Становится не по себе. Парни, которые её один раз видели, переживают и ищут, а я так опрометчиво себя вёл. Блядь, надо с собой что-то делать. Это дно. Надо было слушать свою психологиню, но блядь… Знания и понимание механизмов пьянит и вставляет покруче всего.

Да и результаты охуенные.

Плетусь к мотику с осознанием, что я исправлюсь. Я мудак. Но не конченый мудак.

А через двести метров опять уверен, что конченый и каждая меня сольёт. Абсолютно каждая.

Не верю им. Не верю, блядь!

Опять звонит Фара и вырывает из копашения в своей башке.

— Да?

— Броди, она была здесь. Но ушла с барменом час назад. Мы ему позвонили, но у него выключен. Наверное, твоя рыбка во все тяжкие ударилась.

— Понял, возвращайтесь домой, — скидываю.

Подлетаю к сосне и разъёбываю себе кулак об неё. Блядь! Блядь! Блядь!

Представляю свою хрупкую бемби в руках какого-то чмошника, и хочется подорвать нахер всё. Доигрался… допросчитывался…

Pov Tata

Ноги не слушаются, они ватные, и вместо того, чтобы бежать, я плетусь к калитке. Под ногами шишки, иголки, неудобно и колет, а медленные шаги только усиливают эти неприятные ощущения.

Я пытаюсь зафиксировать в памяти каждое его слово. Что ему хотел сказать Денис? Какие фокусы? А Женя? Что у него под контролем? Почему так надо? У него девушка в Москве? Что? Что он имел в виду?!

Почему я должна вены вскрыть, по мнению Дениса? Я разве похожа на суицидницу? Нет, конечно, меня разрывает на части, но суицид?! Я трусиха. Точно нет.

Я ничего не понимаю!

Выхожу на нашу улицу и плетусь в противоположную от своего дома сторону. По асфальту идти ещё больнее. Будто наждачкой трут ступни. А если я пойду под заборами по траве, точно привлеку чьё-то внимание. Не хватало мне ещё на Росгвардию с полицией нарваться.

Идти так больно, что в итоге я начинаю получать удовольствие от этой пытки. Что мне эта физическая боль, когда душа в клочья разодрана? Мне в кайф. Пусть отвлекает, пусть перетягивает на себя внимание. Так проще.

Когда я вступаю на долгожданный песок, ногу пронзает боль. Машинально опускаю взгляд и понимаю, что я порезалась и теперь в рану проник мелкий, как манка, песок. Шиплю от боли и продолжаю свой путь.

Миша наверняка сможет мне помочь, и домой я вернусь в норме.

Прогулка у воды, пусть и с саднящей кожей, разбитым сердцем и взломанным сознанием, всё равно успокаивает, и я смиренно тащусь за помощью.

Представляю в мыслях, что у меня восхождение на какой-нибудь семитысячник и я преодолею все трудности. А когда дойду до точки B, меня отпустит.

Подъём по лестнице с пляжа на второй уровень ресторана самый тяжкий. Нога кровит и жжёт, и я подпрыгивая карабкаюсь наверх. Хорошо, что меня здесь все знают, так бы выгнали, наверное.

В заведении уже никого нет из посетителей, и я сразу же направляюсь к барной стойке. Музыка невыносимо бьёт по ушам. В перепонках отдаёт каждый бит. Я здесь долго не выдержу.

Миша замечает меня и выбегает из-за стойки.

— Ребёнок! Ты чего? Что случилось? — Подбегает ко мне бармен и осматривает с беспокойством. А я и ответить не могу, просто пожимаю плечами. — Сядь сюда, сейчас аптечку принесу.

— Спасибо, Миш, — говорю будто не своим голосом, когда он бинтует мне ногу. Ещё и тапочки откуда-то одноразовые принёс.

И только сейчас я осознаю всю жалость своего положения. Босая, раненая, в одежде парня, который меня растоптал. Без сумки, без телефона. Дворняжка какая-то никому не нужная. Докатилась!

И сама ведь пришла в эту точку. Никто не принуждал.

— Ты что-то употребляла? — Строго спрашивает.

— Молли? — Спрашиваю сама, не до конца понимая, что это.

— Ясно. Как себя чувствуешь?

— Кроме ноги и сердца всё хорошо.

— А что с сердцем? Дышать больно? Покалывает?

— Разбито. Кровоточит, — отвечаю чересчур поэтично. Надо бы набросать продолжение.

— Понял. Сейчас закажу тебе поесть и сделаю сок апельсиновый. Нужны витамины сейчас.

— Миш, мне тут тяжело. От музыки и света дурно.

— Вызвать тебе такси домой?

Мотаю головой. Лучше тут побуду. Миша уходит, и буквально сразу же музыку выключают, а разноцветные огни стихают, и помещение освещается привычным светом. Правда, от него не легче. В глаза будто песок попал.

— Держи, — Миша приносит мне пиццу, сок и солнечные очки с чёрными стёклами.

— Мой спаситель! — Делаю глоток сока и благодарю бармена.

— Рассказывай, что стряслось и куда влипла, — говорит, когда я наедаюсь.

— Женя случился. Да-да, сама виновата. «Я же говорил» слушать не хочу.

— Ну, кинул и кинул. Сам больше потерял. Люди расстаются, это нормально.

— Если бы. Он не просто кинул. Я была уверена, что он без ума от меня. Такое не сыграешь, не притворишься, — говорю ему, и голос разума подсказывает, что я просто сама себе вру, чтобы успокоить. — А потом как гром среди ясного неба.

— Мне жаль, Тат!

— Миш, мне кажется, я с ума схожу! — Озвучиваю то, что крутится на языке и не выходит из головы.

— Да нет, Тат, не сходишь. Это не ты, это опьянение. Пройдёт. Сейчас вылечим тебя.

— Нет-нет, — перебиваю его, — ты не понимаешь. Мне серьёзно кажется, что я схожу с ума! Я не доверяю себе, Миш! Не доверяю своему слуху, своим глазам и своим ощущениям. Миш, ну как это может быть неправдой? Блядь, я поклясться готова чем угодно была, что было круто! Он меня обожал! Обожал! Буквально оторваться не мог! А что потом?

Последнюю фразу произношу сквозь рыдания. Я ничего не понимаю…

Мне легче поверить, что я сошла с ума, чем в то, что он и в правду так поступил.

— Тише-тише, детка! Это не ты, это вещества так действуют, — успокаивает меня Миша.

— Да какие вещества? Он целенаправленно меня изводит! Так и сказал своему другу!

— Стоп! Что? Что он сказал?

— Не знаю, — продолжаю хныкать, — его друг увидел моё состояние и сказал Жене, чтобы он прекратил свои фокусы. А Женя сказал, что у него всё под контролем. Что это значит?

— Поехали! Моя сестра медсестра, она подскажет, как тебя от опьянения вывести. А ещё она ментор эскортниц. Кажется, я понял, что за фокусы.

— Кто она?!

Миша меня уже подхватывает под руки и ведёт на выход. Словно кукла выполняю команды и сажусь в машину.

— Тебя искать не будут?

— Будут. Мне пофиг.

Он вздыхает и заводит машину. Выезжает с парковки и, видимо, звонит своей сестре. В машине меня начинает укачивать, и воздуха не хватает.

— Открой окно, пожалуйста. Нам долго ехать?

— Нет. Мы в Зеленогорске живём. Потерпи.

Киваю. Это близко. Голова взрывается. Зачем он меня везёт куда-то к ментору эскортниц. Не понимаю!

Как это вообще сочетается?

Становится смешно. Просто моя жизнь превратилась в дурдом. Всё смешалось: рэперы, съёмки, эскортницы, менторы, молли какие-то, тайные поездки в Москву. Рассказал бы кто это дней десять назад, ни за что бы не поверила.

Забавно, Женя, наверное, посмеялся бы над этой ситуацией. Женя…

Мы поднимаемся в квартиру, и нас встречает девушка.

— Привет! Я Маша! Я вам уже чай сделала. Проходите, — добродушно говорит.

— Таня. Тата. Очень приятно! Спасибо!

Снова осознаю, что у меня другой голос, который я даже не узнаю.

Мы садимся за небольшой круглый стол у панорамного окна, и я залипаю на вид. Мы будто парим среди сосновых макушек, а чуть вдали виднеется залив. Красиво.

Странно это. Снаружи меня окружает красота, а внутри такой мрак. Прямо как и Женя — красивый снаружи и такой тёмный внутри.

— Сколько ты приняла и когда? — Спрашивает Маша.

— Одну. Давно. Часов двенадцать прошло, наверное, даже больше.

— Нормально себя чувствуешь?

— Вполне.

— Ладно. Попей минералки. Потом чай.

— Спасибо вам! — Благодарю девушку. Жутко неудобно. Приехали рано утром, ещё и носится вокруг меня.

Послушно выпиваю небольшую бутылку воды с гадким привкусом. Как они это пьют вообще?!

Чувствую себя жутко неловко. Вроде Маша милая и приличная девушка. При чём тут эскорт? Хотя… квартира у неё хорошая. Внешность обманчива.

— Маш, слушай. У Таты какой-то мутный парень. Издевается над ней, и такое ощущение, что намеренно. Помоги ей.

— Один момент, — Маша выходит с кухни и возвращается с блокнотом. Садится напротив меня.

— Рассказывай, — говорит воодушевлённо.

— Что рассказывать?

— Всё. С самого начала. Как познакомились. Кто он, что. Кто ты?

И я рассказываю ей всё. Снова переношусь в свои эмоции и ощущения и снова всё проживаю. Очень тяжело даётся рассказ. Маша задаёт много уточняющих вопросов, и вообще не понимаю, зачем ей это. Ещё и пометки делает в блокноте.

— Слушай, а как он себя ведёт со своими друзьями? Особенно с Ред Флоу и Фарой? — Спрашивает девушка.

— Нормально. С Денисом вообще идиллия. Засмотреться можно на то, как они творят вместе. Как одно целое. С Фарой грубовато, он был заведённый, ревновал. Но в целом по-дружески. А как он себя должен вести?

— Ну, по идее, при таких успешных друзьях он должен себя был показать как ревнивец к славе, а не девушке.

— Нет, ничего такого.

— Значит, не нарцисс. Либо тёмный эмпат, либо пикапер.

Про нарциссов трубят из каждого утюга, и я примерно понимаю, кто это. Хотя почему-то никогда об этом не задумывалась.

— Пикапер? Это те, что спрашивают, нужен ли маме зять?

— Нет, — смеётся девушка, — это парни, которые применяют НЛП техники.

— Какие техники?

Она говорит. Буквально препарирует каждую ситуацию, а мне страшно. Страшно от осознания, что, скорее всего, это правда. Страшно за своё состояние и душу. Страшно за Женю. Это какой-то тотальный пиздец. И у меня будто сознание переворачивается. Я больше не чувствую кайфа, не чувствую похмелья, я чувствую взрыв мозга, который не перестаёт детонировать и разрушать меня.

Нейролингвистическое программирование. Я девушек обучаю этому. Вопрос: зачем ему это?

— Я ничего не понимаю.

— Смотри, — Маша открывает чистую страницу и начинает мне для наглядности расписывать пункты, — ты его первый раз увидела на пляже, затем вы пересеклись в раздевалке, но это уже была новая ситуация, и потом он пришёл к вам в гости. Считай, что это три свидания. Далее он нашёл твоё слабое место — старшая дочь, высокие ожидания, недостаток внимания и авторитарная мама, против которой хочется выступить, но не хватает смелости. И что он делает? Зовёт тебя на четвертое свидание. Он становится твоим бунтом и твоей опорой в этом. Следом пятое свидание, он знакомит тебя с друзьями, говорит, что ты его муза, и даёт тебе долгожданное внимание, купает в нём. Мы такое проворачиваем за две недели, а он за полдня. И технику даже не трёх, а пяти свиданий применил, и сахарное шоу устроил, и эмоциональную близость сформировал. И всё это за какие-то считанные часы. Ты за день, от этих пяти встреч, к нему уже привязалась. А потом он устроил тебе холодный душ, и ты увидела его секс с другой. Если бы всего этого не было, ты бы вычеркнула его навсегда из жизни! Но он тебя хакнул, и твой мозг, получив непривычно высокую дозу дофамина, серотонина и окситоцина, зажил своей жизнью, и всё, что ему теперь хочется, это снова оказаться в этой изобильной на ощущения точке. Понимаешь?

Не понять трудно. Всё очень правдоподобно и убедительно. Я вспоминаю свои чувства и мысли. Всё было именно так, когда я увидела его ночью в доме, мне было жутко больно. Но больно оттого, что моё приключение закончилось, что чувство полёта прошло. Было страшно оттого, что я лечу в эмоциональное дно, а хотелось взмыть вверх.

— Понимаю. А что дальше?

— А дальше он устроил тебе эмоциональные качели и достал из серотониновой ямы. Снова тебя поощрил вниманием, ещё больше укрепил вашу связь и твою зависимость, а затем наказал тебя и ушёл, не дав поощрительный приз, то есть себя. Оставил на пике. Заставил желать себя ещё сильнее. И заодно показал, что ему нельзя предъявлять претензии, нельзя критиковать, ты должна только принимать, и тогда, возможно, он снизойдёт и поощрит тебя. Далее были стандартные эмоциональные качели, холодно-горячо, ближе-дальше, общие хобби, общая тайна и помощь тебе, крепкая эмоциональная связь, затем висхолдинг с непонятным возвращением в Питер в одно время. Чтобы ты изводила себя вопросами и догадками. Потом он тебя якобы ревнует и гостит, игнорирует. Ты мучилась, винила себя, не знала, как вернуть его внимание. Только начала отдаляться, и он сразу тут. Наконец секс и финалочка-игла. Он наконец тебя поощрил, заякорил, пять оргазмов за раз — это вход в вечную историю жертвы. Он навсегда будет ассоциироваться с удовольствием у тебя. Ну и на самом пике он тебя жестоко бросает. Он был уверен, что ты готова к этому и совсем скоро вернётся. Это очень жестоко. Это насилие. Настоящее насилие. Эмоциональное. Изощренное, а самое главное, я не понимаю цель. Что ему от тебя надо? Чем ты ему можешь быть полезна?

— Я не знаю.

Я смотрю в её заметки на бумаге и пытаюсь осмыслить услышанное. Страшно очень. А с другой стороны, стыдно признаться, но меня это восхищает. Это же что-то невероятное. Ругаю себя, корю. Но снова восхищаюсь им.

— Знаешь, я тебе это всё озвучила и склоняюсь, что всё-таки он пикапер, а не тёмный эмпат. Но вопрос: зачем не покидает.

А меня не покидает вопрос, что я хочу тоже научиться такому и его переиграть. Как будто это суперсила, вдруг мне открывшаяся. Я испытываю такое воодушевление и азарт, что аж руки трясутся. Я хочу мести! Хочу, чтобы он также страдал!

— Научи меня также. Я хочу с ним в его же игру сыграть.

— Нет. Ты уже сомневаешься в себе. Все твои мысли о том, что чувства тебя подводят и ты не можешь оценить объективно реальность, как раз из-за него. Тата, ты должна включить полный игнор. Он вернётся, и вернётся скоро, игнорируй. Он будет пинговать, оставлять знаки, передавать приветы. Пытаться снова добраться до твоих эмоций и чувств, но ты должна держаться. Только полный игнор. Лучше тебе вообще уехать.

— Но если ты меня научишь…

— Нет, — перебивает меня, — он тебя разрушит. Он абсолютно беспринципный и отбитый. Мои девочки, так деньги зарабатывают и жизнь устраивают. А их папики ещё и кайфуют. А он что? Просто своей властью упивается? Нет! Я не шучу! Всё это знакончится в лучшем случае психдиспансером. Худшим, ты сама слышала. Значит, были прецеденты. Беги, девочка!

Испуганный тон Дениса меня отрезвляет.

— Наверное, ты права. Да. Попрошу родителей, чтобы разрешили пожить мне в городе.

— Я напишу тебе напоминание и техники, чтобы ты не забывала. Тебе надо избавиться от этой зависимости, — Маша начинает что-то писать, я слежу за её карандашом, и взгляд падает на часы.

Чёрт! Уже семь утра! Прошу Мишу срочно отвезти меня домой, и уезжаю от Маши не только с структурированными мозгами и ясностью, но и горсткой БАДов с инструкцией, как и во сколько мне их принять.

На коттедж Жени даже не смотрю, опускаю взгляд под ноги и бегу в дом. Благо, все спят, и я спокойно иду к себе. Единственное желание — лечь спать, проснуться и чтобы кошмар закончился. Открываю дверь в свою спальню, и мой кошмар напоминает о себе жирным посланием. У меня на кровати лежит огромный букет ромашек, моя сумка, кеды и аккуратно сложенные вещи.

Я смотрю на это и поверить не могу. Ненависть к нему пробуждается с такой силой, что у меня даже температура поднимается, мне кажется, что вот-вот и я огнём задышу и спалю нахрен его дом. Подбегаю к кровати, хочу схватить букет и замечаю записку: «Малыш, отпишись, когда вернёшься, я волнуюсь. Трусики оставил себе».

Тварь! Грёбаная, конченая тварь! Сдираю с остервенением с себя его вещи, надеваю первую попавшуюся под руку футболку, хватаю букет и вылезаю в окно. Перебрасываю ему через забор его шмотки и следом начинаю отрывать с каждой ромашки головку и швыряю ему на территорию. Урод!

Расправившись с букетом, представив двести раз, что отрываю не соцветие, а его голову, успокаиваюсь и возвращаюсь к себе.

Но минутное облегчение сменяется беспросветной тьмой.

POV Тата

Нет сил и желания встать. Шея и руки затекли от неудобного лежания, голова уже пухнет от слез, но у меня нет ресурсов с этим что-то сделать.

Время остановилось, я не могу понять, сейчас день или ночь, прошло пять минут или сутки.

В самых дальних уголках сознания есть напоминание, что у меня должен был быть экзамен. Мне надо готовиться, взять себя в руки. Но я не могу даже пошевелиться.

Я даже не могу себя ущипнуть или растереть кожу, чтобы прошло ощущение полчища муравьев, бегающих по моим венам. Я ничего не могу. А самое главное, я не могу поверить в то, что это правда.

Не хочу даже допускать мысль, что все мои любимые воспоминания оказались ложью, манипуляцией и каким-то хитрым планом.

Абсолютно каждое его действие сопровождалось расчетом. Я не хочу с этим мириться. Не хочу это принимать.

Она же могла ошибиться. Неправильно всё понять. Легче думать, что он просто отбитый придурок, бесчувственный и беспринципный.

Я не хочу думать, что это план. Не хочу так его опускать в своей голове.

Хочу просто проснуться в нормальную жизнь.

А если бы мне дали возможность снова проснуться две недели назад? Отмотали бы всё?

То...я бы ничего не изменила. Ничего. Ни единой реплики, ни единого касания, мысли. Я бы не стала менять ничего.

Это откровение вызывает жгущую боль внутри. Разве может быть больно даже физически? Почему меня разъедает кислота изнутри? Мне же это не чудится, я же действительно это чувствую.

А тошнота не покидает меня вообще с момента Машиного рассказа. Когда же она прекратится? Невыносимо.

Я ничего не делаю, а дыхание сбивается, будто я убегаю от преследователей. В горле застревают хрипы отчаяния со стонами и его имя.

Что же ты наделал, Женя?!

— Та-а-а-т, — сквозь сон чувствую тормошение, и от каждого движения моя голова раскалывается на миллионы осколков. Что за пытка?

Открываю глаза и понимаю, что мой истязатель — это всего лишь сестра.

— Чего тебе? — Дёргаю на себя одеяло и накрываюсь с головой.

— Где ты была всю ночь? Мама уехала на окрашивание, но скоро вернётся, а ты всё дрыхнешь.

— Оставь меня в покое. Я заболела. И предкам скажи, что заболела.

Олька резко одёргивает одеяло и прислоняется губами к моему лбу. Надо бы её оттолкнуть, но я по-прежнему не могу пошевелиться. Зарыться под одеяло — мой максимум.

— Нет у тебя температуры. Похмелье? Чай сделать? Аспирин? Женю позвать? Он заглядывал три раза уже.

— Что? — Тело и мозг живут какой-то своей отдельной жизнью от разума. Стоило им услышать его имя, как эйфория начала разливаться по венам и всячески вопить от восторга. Ему не всё равно. Он волнуется. Но я всё-таки не совсем безвольное существо. — В следующий раз пошли его на хуй!

— Меня глючит или Татьяна Игоревна матерится? Божеее! На землю летит метеорит! Не иначе! Короче, сейчас тебе чай сделаю и давай очухивайся. Я тебя вечно прикрывать не могу. У тебя послезавтра экзамен!

Закрываю лицо подушкой, лишь бы не слышать её трёп. С каких пор моя сестрица беспокоится за мои вступительные?

Как только остаюсь наедине со своими мыслями, сознание снова туманится, и я чувствую, как проваливаюсь. Сплю отрывками, беспокойно. Снятся кошмары. Постоянно один и тот же сон — я заблудилась на сестрорецком болоте и не могу выбраться. Меня засасывает в трясину, мошки противно жужжат и кружат надо мной, плотоядные растения тянутся ко мне своими ядовитыми листьями, а Женя стоит на верхушке Лахты и зловеще смеётся.

Я просыпаюсь в ужасе от его смеха, я не хочу это смотреть, но у меня нет сил что-то сделать, и я снова проваливаюсь в сон и снова его вижу. И снова этот зловещий смех.

Пересмотрев этот кошмар бесчетное количество раз, я просто открываю глаза и смотрю в потолок. Жутко хочется в туалет, но не вылезать из кровати мне хочется больше.

По деревянному потолку ползёт маленький паучок, и я внимательно отслеживаю весь его путь. Не свожу с него глаз, чтобы не потерять из виду. Будто этот паучок весь смысл моей жизни в данный момент. Лучше так, чем жить свою.

Будто я кукла, которая попала в руки к жестокой девочке. Которая вырывает мне волосы, топит в ванной и отрывает конечности. На самом деле я просто познакомилась с Женей.

Стоит только произнести в мыслях его имя, как внутренности снова обдаёт кислотой. А тошнота так и не проходит.

— Тата, детка! Иди завтракать! — Заглядывает в комнату мама.

Значит, прошли сутки. Чуть больше. А я даже перевернуться на бок не могу. Интересно, за сколько появятся пролежни? Я не хочу вставать, мне незачем.

— Не хочу! — Отвечаю сипло, приложив неимоверные усилия просто для того, чтобы открыть рот.

— Это что ещё за демарш? Вчера мы тебя не трогали, но всё, юная леди, пора вставать. Завтра самый важный день в твоей жизни, поболеешь потом! — Строго произносит мама и хлопает дверью так, что у меня от стука искры из глаз летят.

Пошли все к чёрту. Я не пойду на экзамен. Я не буду поступать. Я больше не выйду из своей комнаты.

Нахожу в углу потолка своего паучка и снова неотрывно за ним слежу.

— Татуль, можно? — Слышу папин голос и молчу. Почему просто нельзя оставить меня в покое?

Я не отвожу взгляда от паутины и её творца и никак не реагирую на папу. Скоро он поймёт, что это бесполезно и я не встану. Мой мочевой пузырь вот-вот лопнет, но даже он не поднимет меня с кровати.

— Детка, что произошло на съёмках? К тебе кто-то приставал? Почему ты не выходишь?

Мда. Других поводов для переживаний же быть не может. Да пусть бы ко мне вся яхта приставала и домогалась, всё лучше пережитого.

Молчу и тупо смотрю за своим паучком.

— Татуля, я в полицию обращусь, если ты со мной не поговоришь. Завтра экзамен, а мы не понимаем, что с тобой. Мальчики к тебе заходят каждый час, постоянно спрашивают о тебе и говорят не спускать с тебя глаз, а мы не знаем, что происходит. Тата, что происходит? — Строго спрашивает отец.

— И Женя заходил? — Наконец спрашиваю.

— Женя у нас весь вечер просидел.

— Пап, всё нормально. Какая полиция? Шутишь? Я в порядке. Просто очень устала. И всё. Выйди, я раздета, мне надо в туалет. Если эти, — киваю головой в сторону дома мальчиков, — зайдут, скажи, что я всё ещё сплю.

Осознание, что он, возможно, сходит с ума от мук совести, даёт мне приток энергии. Я снова хочу жить. И я хочу мстить.

Дожидаюсь, когда папа выйдет, бегу в туалет, принимаю душ, понимаю, что я уже даже пахнуть начала. Горячая вода быстро приводит залежавшееся тело в порядок, и я полная решимости возвращаюсь в комнату.

Чтобы немного привести голову в порядок, ставлю бюст Афродиты, беру карандаш, смотрю на нее и бегу за планшетом.

К чёрту рисунки, я хочу всё знать про манипуляции.

Вспоминаю слова Маши и начинаю искать информацию в интернете. Холст использую вместо ежедневника и все интересующие моменты себе записываю.

Я ему это так с рук не спущу. Я заставлю его страдать! Я увижу боль и отчаяние на его лице! Увижу.

Родители и Олька постоянно ко мне заглядывают и зовут то чай попить, то на обед, то на ужин. По их предложениям я ориентируюсь во времени и не понимаю, куда оно бежит. Прошлые сутки длились, как год, а теперь я вообще не замечаю его ход.

Новая информация меня просто сводит с ума. Я как будто никогда в жизни не пила и наконец меня допустили к источнику. Я снова чувствую это ощущение полёта, но теперь я парю от чувства собственной силы. Я одержу победу, я его переиграю.

Отрываюсь от планшета только в три ночи. Мне вставать через четыре часа на экзамен, надо быть разумной и поспать.

Меня настолько распирает от полученной информации и жажды изучить ещё, что я убираю планшет на самую верхнюю полку шкафа, иначе буду читать до самого утра.

Вместе с надеждой возвращается и любовь к себе. Перед сном тщательно расчесываюсь, заплетаю косу, умываюсь и наношу ночной крем. Больше никакого самоистязания. Сначала я люблю себя, потом всех остальных. Я самое важное, что у меня есть. И я смогу за себя постоять. Из отражения на меня смотрит уверенная девушка.

Днём я пришла сюда с провалившейся грудью и скованной шеей, а теперь я распрямилась и полна решимости.

Возвращаюсь в комнату и понимаю, что к столь скорому экзамену после экспресс-курса по пикапу я готова не была. На моей кровати сидит Женя и обнимает мою подушку.

— Бемби, — говорит голосом полным нежности.

Хватаюсь за косяк двери, чтобы удержать равновесие. Я никак не ожидала, что после целого дня изучения его техник и своей искренней ненависти, от его вида, запаха и голоса мой мозг с телом отключатся и снова начнут стремительно набирать высоту и заливать меня дофамином.

— Зачем ты пришёл? — Приложив массу усилий, спрашиваю уверенно и чётко. Смотрю ему в глаза и не боюсь контакта.

— Ты мне не отвечаешь на сообщения.

Внутри всё ликует от того, что он пишет, а я хоть и ненамеренно, но его игнорирую.

А с другой стороны нарастает возмущение. Зачем он пишет?! Что пишет? А больше всего то, что он ещё меня и обвиняет. Я ему должна отвечать после его слов?

Это только доказывает то, что он играет. Это действительно игла. Он был уверен, что я его прощу и мной можно вертеть, как угодно.

Так себя жалко становится. За кого он меня принимает?

— Не включала телефон. Даже не знаю, где он валяется.

— Малыш, — вскакивает с кровати и подбегает ко мне, касается плеч, смотрит проникновенно, — ты в порядке?

Опускаю взгляд на его пальцы и пристально смотрю на них. Мне кажется, что они должны оставить ожоги на моей коже в месте соприкосновения, но они не оставляют. Так странно, ведь у меня стойкое ощущение, что я горю, и, несмотря на это, меня страшно знобит. Интересно, он чувствует эти вибрации или нет. Лишь бы голос меня не подвёл.

— В полном, как видишь. Жень, у меня завтра экзамен, мне надо лечь спать, я и так засиделась. Готовилась, — я горда собой. Я справляюсь. Дрожь даже немного стихает, и я выпрямляю спину, не боюсь смотреть ему в глаза.

— Злишься на меня?

— Было и было. Плевать. Я была под кайфом. Кайф закончился. Не парься.

Моё удовольствие от недоумения на лице Жени я не могу сравнить ни с чем. Он растерян. Впервые растерян, и это чувство пьянит получше дорогого шампанского.

— Малыш, я понимаю, что ранил тебя. Я не знаю, что на меня нашло. Бред какой-то. Я мудак полный. Прости меня!

Сейчас я рада, что он меня касается и даёт заземление, иначе бы я просто взорвалась. В моей голове происходит настоящее сражение. С одной стороны я хочу доиграть и его отвергнуть, а с другой хочу поверить и простить. Мозг умоляет дать ему дозу кайфа под названием «Бес».

— Мудак. Это точно сказано. Иди отсюда! — Мой решительный голос срывается на мольбу.

— Бемби, злись, ругай, но прости, пожалуйста! Не могу без тебя. Чуть с ума не сошёл!

От его взгляда вроде бы такого искреннего внутренности скручиваются в тугой жгут. Больше всего в жизни мне хочется, чтобы его слова были правдивыми.

— Нет! — Выкрикиваю, — Всё, Жень, забей! Мне вставать рано. Свободен!

Его светлые глаза темнеют, зрачки расширяются. Он ухмыляется, и, пока я лихорадочно соображаю, как себя вести дальше, он пользуется моим замешательством и целует меня.

Сердце начинает колотиться, как бешеное. Я не могу с собой справиться. Если бы у меня были датчики, они бы пищали и сообщали о сбое системы.

Внутри, кроме рёва сирены, сильнейшей дрожи и ощущения, что я на сумасшедшей скорости несусь не то к обрыву, не то к взлёту — ничего.

Я не в силах противостоять. В его руках я податливая субстанция.

Единственное, чего я сейчас хочу, чтобы это никогда не заканчивалось.

Разум отключается, и лишь где-то на периферии тихо звучит: «Держись! Прогони! Не обманывайся!», но что делать, если обманываться рада?

Я оживаю рядом с ним. Мне сейчас так хорошо, что меня не остановит ничего. Сама прекрасно осознаю, что он играет. Знаю, что будет ещё больнее. Знаю, что в следующий раз буду отходить от его удара тяжелее, и также знаю, что этот удар непременно будет.

Его вкус, запах и руки дурманят меня. Чем я ближе к нему, тем мне лучше. Я не могу противостоять ему, не могу противостоять себе.

Поддаюсь навстречу и растворяюсь в нём. Действую без промедлений, тяну его футболку вверх, даю раздеть себя. Приникаю к его разгоряченному телу и чувствую чистую, неповторимую эйфорию.

Тяну его на кровать, представляю, что сейчас зайдёт мама, и распаляюсь ещё больше. Она даже представить не может, что происходит сейчас за моей дверью.

Наш поцелуй такой отчаянный и жадный, что мы не можем синхронизироваться и постоянно стукаемся зубами. Будто соревнуемся в своей тоске друг по другу.

Понимаю, что мне было так плохо не потому, что мне было больно, а потому что его рядом не было. Я страдала по его отсутствию. Страдала по невозможности всё повторить. Какой толк в гордости, если она не делает меня счастливой? А он делает.

Укладывает меня на кровать, начинает беспорядочно целовать моё лицо. Не оставляет ни один сантиметр без своего внимания. Спускается ниже, раздевает полностью. Перекидывается с шеи на ключицы, перебирается к груди, снова возвращается к губам.

Я жадно вожу руками по его татуировкам, украшающим горячую гладкую кожу и рельефные мышцы. Кажется, что если я уберу руки, он исчезнет, и я старательно запоминаю каждую его косточку, каждую вену, каждый мускул.

Он перехватывает мою руку, накрывает сверху своей и ведёт по своему торсу вниз. Подступаю к резинке боксеров и понимаю, что не готова. Понимаю, что испытываю дискомфорт, на который не обращала внимания.

— Жень, я не могу, мне больно, — говорю честно и в ту же секунду жалею. А вдруг он уйдёт сейчас?

— Ничего страшного, малыш. Я здесь ради тебя, — шепчет мне в губы и соскальзывает на подбородок.

Я понимаю его намерения и натягиваюсь, как струна от предвкушения. Вспоминаю то удовольствие на грани возможного, что он дарил, и замираю в ожидании.

Прикрываю глаза и наконец начинаю дышать. Голова кружится, я в нетерпении. Снова хочу умирать от блаженства, но… магии нет.

Да, мне приятны прикосновения его губ и скольжения языка, но не более. Я хочу испытать те же ощущения, я с ума схожу от счастья, находясь так близко к нему, но я совершенно не чувствую возбуждения.

Открываю глаза и слежу за его перемещением. С неверием наблюдаю, как он ласкает мою грудь, но не чувствую ровным счётом ничего.

Будто во мне что-то отключили. Это вроде бы моё тело, я чувствую прикосновения, но на этом всё.

Хочется разреветься от досады и непонимания, но я просто молча наблюдаю за ним.

Его губы и язык на моих рёбрах, на животе, он опускается ниже и ниже, а у меня не только возбуждения нет, у меня и опьянение спадает.

Может, моё тело оказалось умнее меня? Может, это у него есть достоинство в отличии от меня? Может, оно защищается? Оно его не признаёт?

И вроде мне отчаянно хочется захлебнуться в желании, но я уже прекрасно понимаю, что не смогу. Секс у нас в голове. Я помню подкаст шоу «Подруги». Сексолог говорила, что если нет доверия, то нет и оргазма. А у меня даже возбуждения нет.

Я хотела обмануть саму себя, но так это не работает.

Его руки крепко сжимают мои бёдра, горячее дыхание и нежные губы скользят по лобку, а я по-прежнему ничего не чувствую. Когда его влажный язык и мягкие губы достигают конечной точки назначения, я окончательно разочаровываюсь.

Мне даже становится скучно. Смотреть порно с одноклассниками было и то волнительнее.

А если из-за травмы, полученной в свой первый раз, я останусь фригидной и больше никогда не испытаю того удовольствия?

Обида на Женю возвращается. Чувство несправедливости разрывает. В мысли врываются мощным потоком все его обидные слова, его взгляд, выражение лица, небрежные движения.

Так мерзко становится, хочется его оттолкнуть, ударить, заорать. И вдруг я понимаю, что я должна сделать.

— Жень, Жень, — зову его, — я хочу в туалет.

— Бемби, — выдыхает, — понятно. А то я понять не могу, что с тобой.

Он выпускает меня, и я сразу же вскакиваю с кровати, хватаю халат и убегаю в санузел. Умываюсь ледяной водой и набираю себе ванную. Мне срочно надо избавиться от его запаха.

Щупаю воду и возвращаюсь в комнату.

— Иди ко мне, бемби, — подзывает меня Женя.

— Ты ещё здесь? — Прохожу к шкафу и не смотрю на него. Внутри всё трясётся, ни один экзамен в моей жизни не сравнится с этим моментом.

— А где мне быть? — Наблюдаю в зеркало Женино удивление.

— Где угодно, только не в моей постели. Очевидно же, что мне не зашло, — хватаю его футболку с пола и кидаю в него, также небрежно, как и он.

— Малыш, — усмехается Женя.

— Когда я вернусь, чтобы тебя здесь не было. Ещё раз залезешь в моё окно, и я вызову полицию, — беру своё полотенце и выхожу из комнаты.

— Тат, — слышу растерянный голос, — прости.

— Я как-нибудь переживу, — возвращаю ему его же фразу, — бельё можешь не снимать. Тут, кроме тебя, пока ещё никого не было.

Хлопаю дверью для убедительности и убегаю в ванную.

Забираюсь в тёплую приятную воду и лью гель для душа в ванную. Самый пахучий, чтобы точно избавиться от его следов.

Я сделала это! Я обыграла! Ха! Даже отлизать не дала! Так ему и надо!

В глазах стоит его недоумение. Как же круто!

Оказывается, быть ведущей в ситуации, контролировать её не менее увлекательно, чем упиваться эмоциями. Интенсивность испытываемых чувств сейчас даже выше, чем с Женей. Невероятно! Хочется, чтобы это состояние никогда меня не покидало. Даже засыпать жалко. Хочется жить в нём и дальше, сворачивать горы. Ощущение, что я сейчас могу всё!

Понимаю, что надо хотя бы пару часов поспать, но энергия бьёт ключом и переполняет меня, и вместо того, чтобы поспать, я одеваюсь и выхожу в сад. От свежего утреннего воздуха, прохлады и насыщенного хвойного аромата организм окончательно пробуждается, и я решаю дойти до залива.

До того, как проснутся родители, ещё два часа, и я вдоволь наслаждаюсь своим одиночеством. Смотрю на тихий спокойный Финский и загадываю такое же спокойствие внутри себя при встрече с Женей.

Понимаю, что в моём нынешнем состоянии просто сидеть, смотреть вдаль и слушать музыку невозможно. Хочется движа. Хочется поделиться своими эмоциями, встаю с лавочки и направляюсь в сторону «Дель Мара». Расскажу всё Мише и выпью кофе.

Я даже ходить начинаю иначе, теперь мой шаг уверенный и быстрый, и расстояние, которое я прохожу за двадцать минут, преодолеваю за десять. Да я терминатор просто! Уверена, что сегодня я и на экзамене превзойду себя. Даже если мне попадётся самый сложный Аполлон Бельведерский, я и с ним с лёгкостью справлюсь. Что мне гипсовая голова, когда я Женю уделала!

— Привет! — Запрыгиваю на барный стул. — Айс-латте, пожалуйста!

— Привет! Не рановато? — Здоровается со мной уже сонный под конец смены Миша и облокачивается на свою стойку.

— Неа! Угадай, кто только что по-красоте отвадил от себя мистера-манипулятора?

— Отвадила ли? — Скептично выгибает бровь Миша.

— Совершенно точно! Его же словами и действиями! Получил бумеранг!

— Рассказывай, — ставит передо мной бокал с кофе и показывает, что внимательно слушает.

Рассказываю ему всё минута в минуту и слово в слово и жду восхищения.

— Это совсем не игнор. Маша говорила игнорировать, блокировать и прервать все контакты. А ты скорее с ним в кошки-мышки начала играть и показала всем видом, как хочешь его задеть и зацепить. Хочешь, чтобы он теперь за тобой бегал?

— Нет. Это всё. Мне более чем достаточно, — будто бы оправдываюсь перед Мишей и сама начинаю думать, что дальше-то. Чего я на самом деле хочу. И вдруг меня пугает мысль, что это действительно всё. Решаю, что подумаю об этом потом, допиваю кофе и выдвигаюсь домой.

Стараюсь не погружаться в истинность своих намерений и желаний и решаю пожарить всем блинчики на завтрак.

— Вот это да, — ахает мама, обнаруживая меня на кухне. — По какому поводу банкет?

— У меня сегодня вступительные. Настрой боевой. Встала рано, — даже перед мамой я теперь себя чувствую увереннее.

— Карандаши заточила?

— Всё сделала. Не волнуйся! Мне даже Аполлон не страшен!

— Ну-ну. Посмотрим, — фыркает мама.

В другой день я бы обиделась, что даже сейчас она сомневается во мне и не поддерживает. А сейчас меня это нисколько не трогает и я ей назло докажу, что я способна. А уж когда в МАРХИ поступлю, так она вообще выпадет в осадок.

У папы сегодня тоже вступительные экзамены, поэтому за мной приезжает дедушкин водитель. Когда я сажусь в машину, случайно кидаю взгляд на Женино окно, и мне кажется, что он стоит за занавеской. Быстро отвожу взгляд, чтобы он вдруг не подумал, что я его высматриваю и пялюсь, и прошу водителя поскорее отъехать.

На экзамене мне выпадает Венера Милосская, и мне кажется, что даже здесь знак. Я сама сегодня чувствую себя Афродитой. Олицетворение красоты и любви к себе.

Завершив рисунок, даже не сразу его сдаю, а любуюсь своей работой. Даже жалко, что сдаю его для галочки, ведь уже абсолютно уверена, что я буду учиться в Москве. Но никогда я еще не была настолько удовлетворена своим рисунком.

Отчасти я даже понимаю Женю. Наверное, он так упивается своей игрой на девичьих чувствах, что потом и строчит свои биты, как угорелый. Я действительно поражалась его работоспособности и запалу. Как можно создать цельное произведение за пару часов? А он мог. Завидую даже.

После экзамена на заднем сидении меня ожидает дедушка, и мы едем пообедать в «Пробку» по нашей традиции. А после обеда я встречаюсь с бабушкой, и мы идём в ДЛТ на шоппинг.

Сегодня лучший день года однозначно!

Возвращаюсь поздно, довольная и уставшая. Рассказываю родителям, что я справилась на все сто, и даже от мамы заслуживаю похвалу.

— А у вас как дела?

— Да всё как обычно, — пожимает папа плечами. — Вот только соседа нашего проводили в добрый путь. Даже блинчиками твоими накормили в дорогу.

— Какого соседа?

— Евгения. В Москву вернулся. Утомило, видимо, его наше взморье.

— Женя вернулся в Москву? — переспрашиваю, будто с первого раза не поняла. — Насовсем? Всё?

И теперь я понимаю, что я вообще не хотела, чтобы это было всё. Я сама хотела сбежать, но абсолютно точно не хотела, чтобы уехал он. Желала, чтобы у меня, а не у него не было никакой возможности его увидеть.

— Да, всё. Лёша один остался, — подтверждает папины слова Олюшка. — Бес вроде в Эл Эй улетает.

— Ясно. Пойду переоденусь.

Выхожу из-за стола и плетусь в свою комнату. Весь мой боевой настрой испарился в доли секунд. Вот теперь действительно всё.

Захожу к себе в комнату с опущенной головой и чувствую приторный запах. Осматриваюсь и вижу у себя на столе его фирменный букет ромашек.

Слёзы подступают к глазам. Хочется эти цветы вышвырнуть, но я прекрасно знаю, что я их высушу и буду бережно хранить. Сука! Урод! Всё мне испортил!

Подхожу к ним и замечаю ещё и какой-то носитель. Наверное, это флешка профессиональная. В мой ноутбук такая не встанет. Сердце начинает колотиться, как сумасшедшее. Я отчаянно хочу знать, что там.

— Пап, — показываю флешку, — у тебя есть какой-нибудь переходник, чтобы подключить её к маку?

— Есть, Татуль, пойдём, покопаемся.

Пока папа роется в своих бесчисленных проводах, переходниках и гаджетах, стою вся как на шарнирах. Пальцы трясутся. Залезаю в телеграм посмотреть всё-таки, что он писал, но там ни одного сообщения. Удалил переписку. Кретин! Жалею, что сразу не прочла его сообщения. Теперь я никогда не узнаю, что там было. А вдруг он вчера не врал? А вдруг был искренним? Реально раскаивался?

Наконец папа даёт переходник, и я со всех ног мчусь к себе в комнату. Подключаю флешку, извлекаю аудиофайл, надеваю наушники и включаю.

Блядь! Тварь! Переиграл и уничтожил. Ненавижу!

Я слушаю его новый бит и вся трясусь. Тело содрогается так, что я ложусь на пол, чтобы унять дрожь. Обхватываю себя руками и реву.

Мне страшно от силы реакций, которые он вызывает. Какая же я наивная дура. Думала, так легко избавлюсь от этой зависимости, но Женя будто проник в каждую мою клетку и не хочет покидать меня.

Повторяю сама себе каждое слово Маши, но слова не оказывают на меня никакого воздействия. Только он оказывает.

Божечки, какая же я ненормальная. Ну что ещё должно произойти, чтобы я от него отвернулась?!

Зачем он это сделал? Что он хотел мне этим сказать? Это он так увековечил наши отношения или просто потешается надо мной? Надеюсь, он это никому не продаст и никто не услышит, что между нами было. Это максимально интимно и оттого и красиво, и гадко.

Может, он скучает? Или мстит? Я ничего не понимаю…

Его бит погружает меня в состояние транса, и чем больше я его слушаю, тем сильнее меня захлестывают воспоминания. Они оживают, и переношусь в его спальню. Неоновые надписи, запах, ощущения — всё живо. Даже возбуждение. Слушаю свои засемплированные* стоны, наши реплики, звуки тел и сгораю от желания. Наваждение какое-то.

*Сэмпл — это небольшой отрезок другого музыкального произведения, отрывок из кино, мультфильма или речи какого-то человека.

Выключить бы эту мерзость, но я не могу, мне ещё и нравится. Настоящая дьявольщина. Он реально бес и попутал меня.

Только сатана может создать такое произведение. Оно отталкивает своей откровенностью и манит пороком. Олицетворение запретного плода. И я снова его отчаянно желаю.

Страдаю и радуюсь одновременно. Моё тело живо. Может, это и было его целью, показать, что не всё потеряно?

Но он же уехал. Уехал…

От осознания, что у меня от него только и остался, что минус, хочется на стенку лезть. И выть.

— Что делаешь? — Заглядывает Олька в комнату и смотрит на меня с любопытством. Не каждый день она меня видит, катающуюся по полу.

— Музыку слушаю, — показываю на наушники.

— Лёше одному скучно, он жарит крылышки. Хочешь со мной пойти?

Вскакиваю с места и выхожу из комнаты. Больше всего на свете мне сейчас хочется зайти к нему в комнату и на студию. Походу, я становлюсь одержимой, ведь от одной только перспективы услышать ещё раз его запах мурашки по рукам разбегаются.

— Отпросилась?

— Да. Ты же экзамен сегодня сдала, они добрые.

— А ещё кто-нибудь будет?

— Кто? Все уехали. Я же сказала, ему одному скучно. Ты чем слушаешь вообще?

— Я в наушниках была.

Оля болтает с родителями буквально минуту, а я уже схожу с ума от нетерпения. Хочу на его территорию. Хочу на диван, на котором мы вместе сидели, хочу на кровать, даже по его чёртовой лестнице подняться хочу. Ненормальная.

Хоть вызывай такси и нагоняй его. Интересно, он давно уехал?

— Спасибо, что пришли! Я уже отвык от одиночества, — встречает нас довольный Лёша у калитки.

— А ты теперь до конца лета один? Женя же собирался тут до сентября пробыть, — не выдерживаю и сразу задаю единственный интересующий меня вопрос. Может, он вернётся ещё.

— Собирался. Планы изменились. Да, скорее всего, буду один. Ну как один, у меня соседи есть, — улыбается парень.

Дальше не слушаю. Неинтересно. Мы располагаемся у гриля, и я отчаянно ищу повод слинять в дом и вдоволь надышаться Женей.

Сначала захожу в его студию, но там пусто. Вообще ничего. Становится так грустно. Взял и стёр всё. Оставил только голые стены. Без него у меня на душе также голо.

Медленно отворяю дверь в его спальню. Я даже свет не хочу включать, чтобы в мраке обострить свои рецепторы, но он горит.

На стене меня встречает розовая неоновая надпись “Ты пахнешь, как любовь”. Готова поклясться, что её не было. Над его кроватью висела белая “Сейчас самое время”. Остальных нет, только эта.

Ложусь на голый матрас и неотрывно пялюсь на неё. Он же знал, что я приду? Специально её повесил?

Понимаю, что занимаюсь самоистязанием. В комнате нет ни единой его вещи, кроме этой злосчастной надписи, сделав напоследок глубокий вдох, закрываю дверь и спускаюсь.

— Намыла руки? — Спрашивает Оля.

Оставляю её глупый вопрос без ответа и подхожу к огню. Снова колотит. Не от холода, конечно, но огонь успокаивает.

Я не то что вкуса еды не чувствую, я даже вкуса лимонада не чувствую.

— О, сейчас будет релиз, — потирает руки Лёша.

— Какой релиз? — Поднимаю на него голову и замираю. Только бы он не выложил. Папа на него подписался. Божечки, только бы он о чём-то другом. Клип Дениса и Фары, может, выложили. Или тот трек, что они здесь писали.

— Женёк вчера дичайший минус накатал и сразу загнал Big Black Homie. Чувак так впечатлился, что сразу же записал. Вот свели, ждём.

В пять минут первого Лёша включает трек дико известного американского рэпера, и я понимаю, что дичайший минус — это мои стоны.

— Вау! Как называется? Сейчас добавлю в Spotify, — восторгается Олька. Ну хоть не узнаёт меня.

— Tati*

*Tati-"тати" — англицизм, произошедший от слова "thotty/thottie", что является уменьшительно-ласкательным от слова "thot".

"thot" — это аббревиатура: T. H. O. T., где T — that, H — hoe, O — over, T — there. Переводится как "во-о-н та проститутка" или "проститутка вон там". Также иногда так называют просто крутых и привлекательных девушек.

— Лёш, за что он так со мной? — Мне уже плевать, что Оля всё поймёт. Я просто хочу понять.

— Тат, да ты чего? Это же круто! Нереальный минус. Ты охрененная, и он написал тебе охрененный бит. А Блэк Хоуми прочувствовал вайб. Не воспринимай близко к сердцу. Трек-то не о тебе.

Легко сказать.

В тот самый момент, когда до меня доходит вся гнусность его поступка, над нами гремит гром такой силы, что бывают только в июле. Оглушает, поражает своей мощью, пугает, и будто из неоткуда на нас сокрушается проливной дождь.

Оля с Лексом вскакивают, начинают собирать посуду, подушки, технику и заносить в дом. А я сижу пришибленная под этой стихией и пошевелиться не могу. Молнии сверкают, небо раскалывается, ветер завывает и сосны раскачивает, а мне хорошо.

Освежающий дождь хлещет, я уже насквозь мокрая, но уходить не собираюсь. Слёзы текут бешеным потоком и смываются холодными каплями. И именно в этой непогоде я чувствую себя гармонично.

— Тат, — кричит Олька из-под навеса. — Ну ты уснула что ли? Промокла же вся!

Ее голос звучит как будто из другого измерения. Я его слышу, но не воспринимаю.

Почему он такой жестокий? Ну что я ему сделала, что он так изводит меня? Разве я заслужила эти унижения?

Я теперь сомневаюсь в Машиных словах, ну какой это пикап? Это какая-то маниакальная жестокость. Ромашки и этот минус. Надпись, которая окрылила, и этот трек. Двойные послания. Во всём. Всегда. Но зачем?

Я же и так влюбилась, я же и так готова была отдать всю себя. Почему? Для чего?

— Тань, — чувствую на себе горячие руки, — да что с тобой? Пойдём! — Кричит Лёша. От грома, дождя и ветра его слова, звучащие прямо подле меня, улетают куда-то вдаль.

А я так и не могу пошевелиться. Только привычная дрожь, которая со мной с первого дня знакомства, возвращается и усиливается внешними воздействиями.

— Эй, Таня! Таня! Ты из-за него так, да? — Пытается достучаться до меня его друг.

— Да, — произношу одними губами.

— Танюш, — поднимает меня с дивана Лёша и обнимает. От его тона, тепла тела и желания мне облегчить состояние, поддержать, я срываюсь на рыдания. Все всё понимают.

Он что-то шепчет мне, растирает мне руки, которые уже окоченели от ливня, но не уходит, не оставляет. Мокнет вместе со мной. Голова кружится, глаза плывут, я уже даже дома не вижу, но внутренние содрогания проходят, и я чувствую, как начинает обмякать моё тело.

— Пойдём, пойдём, — мягко меня подталкивает к дому.

Усаживает на диван, приносит уютный махровый халат и полотенце. Оля делает мне чай и подаёт вместе с здоровенной пачкой харибо. Тут этих мармеладок на месяц хватит.

Кладу мишку в рот, снова чувствую вкус Жени, но сил плакать больше нет. Есть только разъедающее чувство досады и вселенской несправедливости.

Начинаю представлять, как всё могло бы быть, будь он нормальным. Ну почему у меня не может быть всё, как у людей? Почему я не заслуживаю своего счастья? Почему влюбилась в кретина?

— Лёш, — поднимаю глаза на парня, — почему он меня так ненавидит?

— Тат, да не ненавидит он тебя. Он… Он просто боится любить. Любит, но всё сам портит.

— Ты такой добрый, — усмехаюсь. — Он именно меня ненавидит.

Говорю это и сама себе не верю. До чего он меня довёл? Я сомневаюсь в собственной адекватности. Я ставлю под сомнение происходящее. Уверена же, что ненавидит, но нет. Эти ромашки, надписи, его ласки. Разве так ненавидят? Блядь! Ничего не понимаю! Я уже устала от этого чувства тотального непонимания реальности!

— Да не добрый. Я дружу с ним с самого детства. Знаю, о чём говорю. Он переживёт это. Я верю, что поправится. Мы все верим. Ты главное его сильно люби и не отпускай.

Смотрю на него как на конченого идиота. Что он несёт вообще? Любить и не отпускать? Поправится? От чего, чёрт возьми? От воспаления мудачества?

— Любить и не отпускать, — неверяще произношу, — он сбежал от меня. И сделал всё, чтобы меня добить окончательно напоследок. Мудак!

— Мудак, да, согласен. Но он не от тебя сбежал. У него брат… — Лёша осекается и замолкает, думает, — ну, в общем, у него семейные обстоятельства, Тат.

Начинаю смеяться. Ничего более нелепого я ещё не слышала. Мы так в школе отмазывались от всего на свете. Как что, семейные обстоятельства.

Какие могут быть семейные обстоятельства, чтобы вести себя, как урод. Он просто методично измывается надо мной.

Жую долбаный мармелад со вкусом Жениных поцелуев и мечтаю только о том, чтобы это всё закончилось.

Смотрю в окно, дождь вроде закончился. Надо идти домой, пока просветление.

— Халат завтра занесу. Спасибо.

Встаю, беру с собой недоеденную пачку мармелада, буду обжираться этими мишками, пока меня не вырвет. И, надеюсь, отпустит после этого.

— Тань, — останавливает меня в дверях Лёша. — Постарайся понять его и не вини себя. Ты вообще не при чём. У него такая жесть в жизни происходит, понимаю, что это не оправдание, но хотя бы скидку ему сделай. Он хороший парень. Запутался просто. И трек этот… Ну переведи что ли. Послушай. Нет там ничего плохого. Он о сжигающей страсти к девушке. Ничего такого. Ну что ты в самом деле?

— Всё у тебя так легко, Лёш! Ты очень добрый. Он не заслуживает такого друга, как ты!

— Всё он заслуживает. И девушку, которая наконец его будет любить тоже заслуживает. Тань, я не могу тебе сказать, почему он так себя ведёт. Пацанский кодекс, все дела. Но я уверен, что он откроется тебе и ты на всё посмотришь с другой стороны.

Меня просто разрывает от его наивности. Он вообще не понимает, сколько мне Женя боли принёс? Ни за что! Ни за что!

— С чего ему открываться мне?

— Ну как… Ты ему очень нравишься. Он давно так на девушку не западал. Ты думаешь, он столько написал рядом с тобой, потому что ненавидит тебя? Да нет же! Позвони ему. Ты ему сейчас очень нужна.

— Ты такой же ненормальный, как и он! Вы все ненормальные!

Бегу домой и поверить не могу. Позвонить. Ещё что? Взять билет на сапсан и отсосать, чтобы ему спалось лучше? Эти музыканты точно не от меры сего.

Я точно уверена, что если бы была нужна, он бы себя так не вёл. Он бы не уехал. Всё это чушь собачья. Да этот Лёша притворяется хорошим. Он самый настоящий сообщник! Техника двойных посланий снова от Жени. Я себя буду вести, как мудак, а мой друг будет втирать, что я хороший. Глупая Тата клюнет. Ага! Конечно!

Ложусь на кровать и кричу в подушку. Мудаки! Все мудаки!

Вдруг до меня доходит, что я ушла и оставила Ольку с этим оленем наивным. Ничем он не лучше своего дружка.

Беру телефон, чтобы ей набрать, и вижу сообщение в телеграме от незнакомого пользователя.

В час ночи? Левый тип? Сомневаюсь…

Дрожь тут как тут. Явный предвестник появления Бессонова.

“Заблокируй. Не читай. Отправь в спам. Хоть сама аккаунт смени” — звучат в голове слова Маши, но пальцы уже свайпают по уведомлению, а сердце бешено стучит в предвкушении.

Сначала глаз цепляется за надпись. Такую же, что и оставленная в его спальне. Я не ошиблась. Он специально её мне оставил. И вот уже израненная душа просит меня поверить в то, что это не издевательство, а признание.

Набираюсь решительности и читаю текст. Глаза отказываются фокусироваться. Буквы расплываются. Сердце неприятно колет и тошнота с сладким химическим вкусом подступает.

— Бемби, я доехал. Думаю о тебе. Пожелаешь мне спокойной ночи? — Пишет этот мудак с большой буквы.

Поверить не могу. И всё? И всё, мать его? Он реально сделал вид, что ничего не было?

Я читаю и читаю это сообщение и никак не могу понять, реально ли оно мне пришло или это шутка моего воспалённого мозга. Ну не бывает так! Не бывает!

Беру свою металлическую точилку с тумбочки и начинаю с немыслимым удовольствием колотить ей по экрану. Одна трещина, вторая, третья.

Всё в мелких осколках. Буквы уже не видны. Стёкла начинают сыпаться. И только доковыряв до чёрного пластика и платы, успокаиваюсь.

Беру айпад, блокирую его новый аккаунт. Понимаю, что к чёрту. Удаляю свой аккаунт от Беса подальше и понимаю, что меня ждёт очередная бессонная ночь.

Лежу на полу, обжираюсь мишками и молю все мирские силы о том, чтобы забыть о нём. О том, чтобы он забыл меня.

Дедушкин водитель пишет, что подъехал и ждёт меня. На улице дождь стеной и тринадцать градусов. Ощущение, что Женя уехал и забрал с собой лето. А вместе с ним и все мои приятные эмоции и воспоминания.

Моё тело ничего не чувствует, ни голода, ни холода, ни пронизывающего ветра, ни ледяных капель. Иду невозмутимо к машине, не обращая внимания на внешнее, хотя оно и прекрасно передаёт моё внутреннее. У меня точно также на душе сыро и холодно. Только слёз уже не осталось.

По привычке оборачиваюсь и смотрю на Женино окно, не знаю, надеюсь ли я его в нём увидеть или убедиться, что его нет.

— Ты же вся вымокла, Тань. Зонта что ли нет?

— Мне не мокро. Здравствуйте!

— А чего не в настроении? — Не унимается водитель. — У меня пирожок свежий вишнёвый есть, во «Вкусно — и точка» заехал. И кофе. Хочешь?

Это его, видимо, дедушка попросил. Мама мне никогда не разрешала в «Макдоналдс» ходить, а дедушка тайно подкармливал, хотя сам и любитель исключительно хороших ресторанов.

Понимаю, что очень хочу. Пытаюсь вспомнить, когда ела в последний раз. Четыре дня назад. У Лёши. Вместе с голодом начинаю ощущать и слабость, и головокружение. А ещё страх завалить экзамен. Кажется, я настолько погрузилась в себя, что забыла, как карандаш держать за эти дни.

— Хочу! Спасибо. Извините меня за грубость, Виктор Николаевич.

— Ничего страшного. Утро, погода дрянная, нервы. Всё понимаю. Держи.

Благодарю водителя и накидываюсь на кофе с пирожком, как собака голодная. Олька заносила мне еду, но я даже запаха не чувствовала, а тут втягиваю аромат жареного теста и кофе и чувствую проблеск удовольствия. Не всё потеряно.

— Во сколько заканчиваешь-то?

— В четыре часа.

— И тебя на московский подкинуть?

— Нет. К бабушке с дедушкой. Я у них переночую, а завтра в пять, как всегда, на вокзал. У меня последний экзамен в Москве.

— Опять голова?

— Нет. Голову и композицию я сдала. Осталось черчение. Но для меня он самый сложный.

— Да всё у тебя получится. Не вешай нос!

Виктор Николаевич по-доброму улыбается своим добродушным широким лицом, и на душе даже теплее становится. Вот он точно не ред флаг.

Когда я оказываюсь в экзаменационной аудитории, все лишние мысли, как по волшебству, покидают мою голову, и стоит мне взять в кисть карандаш, как я начинаю на автомате выполнять задание. Зря боялась, опыт благодаря одному мудаку не растеряешь.

У бабушки с дедушкой я сразу иду спать. То ли у них атмосфера совсем другая и мне здесь спокойно, то ли организм реально сдался потребностям, но саморазрушению пришёл конец.

Я с удовольствием ем, пью чай и ложусь спать. Впервые за несколько недель у меня на душе штиль. Осталось продержаться семнадцать дней, и я брошу свою пагубную привычку.

В сапсане место рядом со мной снова пустое. Естественно, я думаю о его обладателе. Получается, купив сразу наперёд три билета, мне и себе, он планировал быть со мной?

Лучше об этом не думать. Заказываю у проводницы какао и снова засыпаю.

Москва встречает ласковым солнцем и тёплой приятной погодой. Интересно, он ещё здесь или уже улетел в Америку?

Опять гоню лишние мысли, напоминаю себе, что я смогла продержаться без него четыре дня, осталось семнадцать, даже почти уже шестнадцать, не так уж и много. Небольшая цена за здоровую менталку.

Прокладываю себе маршрут другой дорогой, чтобы лишний раз не навевать на себя воспоминания, и иду к МАРХИ. Не знаю, хочу ли я теперь вообще учиться в Москве. А вдруг тут все такие, как он? Надеюсь, нет. Хотя в любом случае хотелось бы жить отдельно.

В МАРХИ экзамен показался сложнее, чем в Штиглица, и теперь я переживаю, что всё-таки не смогу поступить.

Это осознание чётко подсвечивает, что в приоритете всё-таки Москва. До поезда есть ещё несколько часов, и я решаю сходить в модную кофейню, из которой все постят в столице красивые фоточки. Олька с ума сойдёт.

Захожу в карты, вбиваю название и заказываю такси.

Нахожу лавочку и ожидаю свою машину. Телефон звонит, номер неизвестный, вижу в приложении, что таксист кружит где-то поблизости и, видимо, не может ко мне подъехать.

— Алло, — принимаю звонок без лишних мыслей.

— Тати, привет! — Я вздрагиваю. Тати… Голос незнакомый. Это что, сталкер какой-то?

— Не называй меня так, — выпаливаю, даже не разобравшись, кто это, — мне не нравится. Таня или Тата.

— Соррян. Это Денис, — я молчу, до меня не сразу доходит, — Ред Флоу.

— Аа! Привет, Денис! Я тебя не узнала. А как ты мой номер узнал?

— У Лёши взял. Мы сегодня наш клип в сеть заливаем. Ты классно вышла там.

Он для этого позвонил? Вроде никаких документов мне подписывать не нужно. С одной стороны, приятно, а с другой — тревожно. По второй линии теперь звонит действительно таксист, но я не спешу переключаться. Как только я осознала тревожность от его звонка, тело снова окутывает знакомая дрожь. Даже телефон держать сложно. Хорошо, что я сижу.

— Здорово. Я посмотрю.

— Тат, ты же в Москве?

Понятия не имею, откуда он узнал. И тревога возрастает сильнее.

— В Москве.

— Ему плохо без тебя.

— Кому?

— Жэну. Можешь к нему подъехать?

К дрожи добавляется учащённое дыхание и сильное сердцебиение. В горле от волнения пересыхает. В голове загорается лампочка «беги» и «S.O.S», но, увы, я уже научилась их отключать.

— Не могу, у меня поезд через два часа, — голос звучит совсем неубедительно.

— Не проблема. Куплю билет на сапик, самик, водителя дам. Пожалуйста, съездий. Ему вылетать утром, а он вообще не в кондиции.

— Денис, я не могу… И не хочу.

— Тат, я знаю, что он мудила редкостный. Знаю, как он с тобой поступил, свидетелем был. Но также знаю, что только ты ему сейчас помочь можешь.

— С чем?

— С верой.

— С какой Верой? Кто это?

— Вера в женщин. Поддержи его, пожалуйста, и я даю тебе слово, что он после этого тебя больше не обидит.

Машин голос призывает меня разъединить и выключить вообще телефон. Но сердце предательски скулит и умоляет попробовать. А вдруг прокатит? Ну что я теряю в самом деле? Он и так меня уже разрушил.

— Здравствуйте! Мы не поедем по этому адресу, я сейчас изменю на другой.

Меняю пункт назначения на Красногвардейский проезд и еду к нему. На каждом светофоре порываюсь выбежать из машины и спасти себя от очередной глупости, но обещания Дениса так заманчиво звучат.

А ещё любопытство распирает. И уверенность откуда-то берётся, что я его спасу. Он не конченый. Всё поправимо.

Выхожу из такси и закидываю голову наверх, осматривая его высотку. «Neva towers». Совпадение? Хотелось бы думать, что нет.

На территории жилого комплекса идут съёмки полным ходом. Девочки снимают проходки, парни какие-то рилсы об успешном успехе. Кринжово, но московская движуха всё равно манит.

Смотрю на всех этих красоток и думаю, что Жене особо искать даже не надо, спустился и пикапь сколько хочешь. Зачем ему я?

Денис сказал, что тоже здесь живёт и заказал мне приглашение.

Поднимаюсь на нужный этаж, нахожу его дверь и трясущимся пальцем нажимаю на звонок.

В ушах гудит от волнения. Хочется снова убежать. Наверняка он всё это подстроил. Зачем я поверила? С чего взяла, что Денис хороший и на моей стороне?

Блин, да я реально бемби. Тупая ослиха. Или кем она там была? Лосиха? Олениха?

Пока я перебираю варианты, дверь отворяется.

— Да? Здравствуйте! — Нерешительно говорит Женя. Ну, как Женя. У него чистая кожа без татуировок и волосы не осветлённые. И глаза какие-то положительные. От него не исходит этой опасности и в то же время привлекательности, как от Жени.

— Здравствуйте, — здороваюсь и теряюсь, не знаю, что сказать и как представиться. Как объяснить причину своего визита. — Я к Жене. Тата. Мне его друг позвонил.

— А. Дэн? Привет, я Егор. Младший брат. Проходи. Он не выходит из комнаты.

Из прихожей сразу открывается вид на кухню-гостиную с панорамным окном и видом на реку и небоскрёбы.

Женя живёт, как настоящая рок-звезда. Сразу понятно, что квартира музыканта. Альбомы и пластинки на стенах, мишки Brix из музыкальных коллабораций, но больше всего меня впечатляет барная стойка с встроенным цифровым пианино. Круто. Я не ожидала, что у него такая шикарная квартира.

— Последняя дверь по коридору, — отрывает меня от осмотра Егор.

— А, да, — теряюсь. Я на мгновение даже забыла зачем пришла.

Квартира хоть и очень классная, но кипенно-белые стены давят. Как он в них живёт? Может, реально такой же псих, как Канье?

В коридоре везде висят записи, как и у него в том доме.

Вчитываюсь в каждую надпись и не спеша бреду вдоль них.

«Тут моя атмосфера» на стыке гостиной, «WC» у первой двери, «Место силы» у второй. Наверное, за ней его студия. Мне нравится эта идея. Прикольно придумал. «Расслабься», «Сияй», «Космос внутри тебя», “Ничего не бойся”, “Много хочешь — много получишь”, “Сейчас самое время”, “Разум создаёт реальность” горят разноцветными огнями.

Останавливаюсь, прислоняюсь к стене и внимательно вчитываюсь в эти слова. Как будто аффирмации для меня. Даже стены здесь хотят до меня что-то донести.

В конце коридора рядом с его спальней висит голубая надпись “Можно всё” и неоново-розовая «Раздевайся». Он серьёзно?!

Нерешительно стучусь в его дверь, но ничего не происходит. Даже малейшего шевеления не слышу.

Не люблю, когда ко мне врываются, а потому не решаюсь отворить дверь.

Мало ли чем он там занимается. А вдруг он вообще не один? Хотя нет, Егор бы предупредил.

Вдох-выдох. Открываю. Мрак полный, хоть глаз выколи.

— Бемби? Это ты? — Женин голос сонный, хриплый и звучит приглушённо. Он не вылезает из-под одеяла. Как он меня узнал? Ждал?

— Как ты понял?

— По твоим духам. Привет, заходи, ложись.

— В смысле ложись? — Он что, думает, я его надписи последую, разденусь и прыгну к нему в койку? Моему возмущению нет предела.

— Малыш, полежи со мной, пожалуйста.

Я готовилась к выяснению отношений, к новым ударам, возможно, к его холоду. Сама хотела ему всё высказать, но его просьба и тон, с которым она прозвучала, меня полностью сбивают с курса. Столько в нём нежности и мольбы.

Прохожу на ощупь к нему и присаживаюсь на кровать. Женя раскрывает одеяло, рецепторы в темноте обострены сильнее, и у меня все барьеры сносит от его запаха.

Не успеваю опомниться, как оказываюсь заключена в его объятия.

Он поворачивает меня к себе спиной и просто притягивает за живот к себе. Откидывает мои волосы и утыкается мне в шею.

— Дэмн, я соскучился, бемби!

Сейчас его умение сделать вид, что ничего плохого не было, что всё хорошо, то, что мне нужно. Мне было так плохо эти дни, так тяжело. Ещё и два экзамена подряд, я банально истощена и устала, а с ним спокойно и очень хорошо. Неужели я не заслужила этой иллюзии счастья?

Удивительно, но меня даже не трясёт, чувствую себя потрясающе. Кажется, я даже проваливаюсь в сон на какое-то время.

Сознание возвращается от прикосновения его губ. Он нежно целует мои выпирающие позвонки и крепко обнимает.

Может же быть нормальным!

— Как экзамен сдала? — Спрашивает шёпотом, замечая, что я верчусь.

— Не знаю, результатов нет. Кажется, хорошо. Но мне надо уже на вокзал возвращаться.

— Побудь со мной, мне паршиво.

— Мне тоже паршиво.

— Почему?

Он сейчас серьёзно? Почему? Весь покой испаряется, и я понимаю, что поступила, как полная дура. Припёрлась к нему, улеглась с ним в постель, дала понять, что всё проглотила, а теперь жду раскаяния? Дура! Дура! Дура!

Распахиваю одеяло и выскакиваю из его объятий.

— Я поехала! — Направляюсь к двери.

— А чего приезжала?

— Не знаю! Денис попросил. Это было ошибкой. Считай, что не приезжала!

— Ладно, — равнодушно отвечает.

— Ладно? — Останавливаюсь, как вкопанная. — Ладно?

— Чё ты сейчас хочешь от меня? — Потирает глаза от света, проникающего в его комнату, и смотрит на меня с полным недоумением.

— Банального «прости».

— Я извинился. Да, повёл себя как мудак. Но осознал, пришёл. Ты меня выгнала. Дальше что?

— Что дальше? А твой минус? А этот мерзкий трек?

— А что с моим минусом? Трек классный, почему мерзкий-то?

— Хватит отвечать вопросом на вопрос!

— Малыш, не выноси мне мозг. Я конкретно спросил, что ты хочешь, а тебя несёт, — Женя прямо в постели закуривает и выпускает дым колечками. Кретин! Почему он такой красивый? Даже я бы сказала, атмосферный.

— Зачем ты попросил Дениса меня позвать?

— Я не просил. Но я рад, что ты приехала. И хочу, чтобы ты осталась.

— Почему?

— Потому что мне паршиво, я же сказал. А с тобой хорошо. Очень.

— Если бы тебе было со мной очень хорошо, ты бы меня не кинул! Не свалил в другой город! Не делал бы мне больно! Не манипулировал бы! Не разбил бы мне сердце, — не выдерживаю этого разговора. Голос начинает дрожать, срывается, и из глаз градом начинают литься слёзы обиды. Скатываюсь по косяку двери на пол и поскуливаю, — не резал бы меня своим битом, как тупым ножом!

— Малыш, — подскакивает ко мне, — да не из-за тебя я уехал. Мне к младшему брату надо было. А минус, я не знаю, на что ты там обиделась. Я хотел тебе напомнить, как нам было хорошо.

— Тебе же не зашло! — Кричу, как маленькая, и начинаю реветь сильнее от его поглаживаний.

— Да блядь зашло! Я же сказал, что мудак, и извинился. Бемби, ну иди сюда, ну прости, пожалуйста! Хочешь, побей меня!

Женя сидит со мной на полу, берет мою руку и начинает ей лупить себя по лицу. Не реагирую и тупо смотрю, как моей рукой управляют, как тряпичной куклой. Я не знаю, что делать. Мне на поезд надо. Мне бежать от него надо.

Чувствую, как от кончиков пальцев выше по всему телу расползается жгучая ярость. Он считает, что достаточно легонечко себя полупить моей обмякшей рукой, и я успокоюсь? Задаю себя вопрос: хотела бы я его крови, боли, страданий? Хотела бы. Хотела бы я на нём всю злость выместить? Хотела. Стало бы мне легче? Думаю, да.

Вырываю руку и отвешиваю ему увесистую оплеуху. Олька всегда говорила, что у меня слишком тяжёлая рука для хрупкой художницы.

Женя хватается за место удара и явно находится в замешательстве. Долго не раздумываю и отвешиваю еще сильнее по другой щеке. Рука горит, а меня снова переполняет гордостью за себя, чувством удовлетворения и превосходства. Это ощущение дурманит. Долго не раздумываю и отвешиваю третью, четвёртую, бью уже беспорядочно.

— Всё, успокойся. Мне больно, — перехватывает мои запястья и тянет на себя. Его глаза горят нездоровым блеском.

— Больно тебе? Больно? А мне не больно? — Начинаю вырываться из его цепкого захвата, пытаюсь лягнуть его ногой, он валит меня на пол и наваливается сверху. Дышим тяжело и громко в такт. Молчим. Напряжение, как перед грозой, витает в воздухе и вот-вот разразится молнией.

— Дэмн! Тата! — Набрасывается на мои губы, не успеваю их зажать и даю проникнуть его языку ко мне. Игнорирую вторжение и пытаюсь его сбросить с себя. Краем глаза выцепляю надпись “Сейчас самое время”, мысленно шлю всё к чёрту и рьяно ему отвечаю. Хочу зарыться в его волосах, но он скрестил мои руки у меня над головой и обездвижил.

Вспыхиваю моментально, снова чувствую это бешеное возбуждение и сумасшедшую реакцию тела на него. Больше всего на свете сейчас его хочу. Мои бёдра непроизвольно начинают выгибаться и покачиваться в имитации, явно давая ему зелёный свет.

— Это чё такое? А в комнату нельзя пойти? Обязательно на полу холла устраивать совокупление? — Слышу голос младшего брата прямо над нами и распахиваю глаза.

— Жоржик, забылись. Не кипишуй. Кстати, это Тата, моя девушка. Я тебе рассказывал. Малыш, это мой младший брат Егор.

Смотрю на него и понимаю, что он снова меня засасывает в свои эмоциональные игры. Я не хочу этого чувства, но оно возникает. Долбанная эйфория заливает с ног до головы. Разум понимает, что это манипуляция, а мозг с радостью штампует дофамин и хочет в очередной раз меня опьянить. Нет, он специально представил меня так своему брату, а потом последует новый удар. Нет! Нет! Нет! Бежать!

— Прости, Егор! Я уже ухожу, — вскакиваю с пола и несусь вдоль этого неонового безумия к холлу. Хватаю бомбер, быстро впрыгиваю в кортезы, подбираю с пола шоппер, хватаюсь за ручку, и тут чувствую его горячую руку.

— Вот видишь, ты сама всё портишь, — звучит Женин голос за спиной.

— Ты сейчас хочешь сказать, что я испортила наши зарождающиеся отношения, когда ты трахнул на моих глазах левую тёлку? Или я их испортила, когда ты меня одну бросил у забора изнемогающую от желания? Или когда ты оставил меня одну в Москве, ничего не объяснив, хотя тебе ничего не стоило взять меня с собой? Или когда ты лишил меня девственности и выгнал, как только кончил? Ты хочешь навязать мне незаслуженное чувство вины? — Я долго это репетировала. В каком-то видео я видела, что если манипулятору озвучить его манипуляцию, она просто перестаёт существовать. “Разум создаёт реальность” всплывает в памяти.

— Блядь, я ебанат. Ты права.

— Я знаю, — вырываю руку и прокручиваю звонок. — Прощай! И не надо меня цеплять песнями, посылками и своими корешами. Я видеть тебя не хочу!

— Тат, я больше не буду. Не уходи. Я с тобой поеду в Питер. Не уходи.

— Тебе же надо в Америку.

— Плевать.

Не оборачиваюсь на него. Запрокидываю голову и думаю. Ну играет же, опять играет. А хочется поверить, что всё закончилось. Он осознал и исправится.

— Почему ты такой? — Резко разворачиваюсь.

— Какой?

— Лживый. Ненадёжный. Жестокий. Манипулируешь, издеваешься, изводишь. Скажи, и я останусь.

— Я не такой. Тебе удобно так думать. Навешала на меня ярлыков и оправдываешь себя этим.

— Ясно. Пока!

Выхожу в общий коридор и хлопаю дверью. Иду вдоль бесконечных однотипных дверей и еле справляюсь с яростью. Снова эта дрожь, но я не останавливаюсь. Хочу заказать такси, но пальцы не слушаются, и я продолжаю идти среди безликих дверей. Понимаю, что даже не узнала, почему ему плохо. Что с его братом? Здоровый на вид. Всё с ним нормально. Да какая разница. Пофиг!

Вызываю лифт и гипнотизирую цифры на табло, чтобы он ехал быстрее. Но как назло он постоянно останавливается на верхних этажах и никак не доберётся до меня.

Мне становится душно, воздуха катастрофически не хватает. В ушах слышу только стук собственного сердца, наконец двери лифта раскрываются. Там много народу, и я не решаюсь войти. Какое-то паническое состояние захватывает меня.

— Девушка, заходите? — Спрашивает девица хамовитой манерой.

— Егора бросила мама. Я думал, она с ним не поступит, как со мной, но она бросила и его, — слышу Женин голос за спиной. Оборачиваюсь, он стоит в одних боксерах и откровенничает перед своими соседями. Точнее, ему нет до них никакого дела, он видит только меня.

— Я не поеду, — отвечаю девушке.

POV Бес

Она хлопает дверью, и я понимаю, что меня снова сейчас засосёт эта тьма без неё. Не хочу снова оказаться на том дне, с которого еле выбрался. Перед глазами проносятся собрания, сессии, палата. Не хочу.

— Я бы догнал, — говорит в спину Жоржик.

— Хм-м-м, — задумываюсь и пытаюсь понять, надо ли. Хочется? Безусловно. Нужно ли? Вопрос.

Такое тупое чувство возникает, но отогнать его не могу. Я снова хочу попробовать. Ну вдруг прокатит? А если нет, то мы квиты.

Знаю, что её вера в меня, в нас — это всё следствие моих шагов, но, бля, это подкупает. Сам стал заложником своих игр. Она видит во мне что-то хорошее и отчаянно пытается это закрепить. А ещё она умная, всё осознаёт, понимает и всё равно приехала. Как бы там ни было, если отбросить всю эту хуйню, что я устроил, нам хорошо друг с другом. Без условностей хорошо.

Смогу ли я держать себя в руках и не заигрываться? А вот тут всё в её власти. И это тоже напрягает. Последовать совету Екатерины Ефимовны и рассказать свой страх, открыться? По-моему, это называется не открыться, а просто переложить на неё ответственность. Если она не сможет меня понять, то это уже её выбор, не мой. Такое себе…

А ещё у неё теперь будет ключ ко мне, и она в любой момент сможет меня задеть, ранить и расшатать. Это самое страшное. Дэмн, быть уязвимым в их руках — самое отстойное ощущение. Ты всегда ждёшь подвох и удар. Всегда.

Нахуй. Запираю дверь с чёткой уверенностью, что мне вся эта хуйня не нужна. Улечу к своим ниггас, окунусь в работу, забуду, как и всех.

— Ну и зря, — кидает брат и уходит в гостиную. Плетусь к себе в спальню, яркий свет неона бесит. Нажимаю на диммер, чтобы вырубить, и фокусируюсь на надписи «Ничего не бойся». Было время, я верил, что эта хреномунтень меня настроит на позитивный лад. Ага. Однако ноги сами меня разворачивают, и вот я уже бегу по бесконечному коридору к своей бемби.

Вижу Тату у лифта, и горло будто обвивает колючий терновник, вся моя сущность сопротивляется.

— Егора бросила мама. Я думал, только меня бросила, но она бросила и его, — сумбурно и бессвязно выпаливаю на одном дыхании на глазах у десятка соседей.

POV Тата

Их бросила мама? Они в детском доме что ли выросли? Да не похоже вроде. Понимаю, что я вообще про Женю-то толком ничего не знаю. Да, он рассказывал мне про свои проекты, знакомил с приятелями, делился увлечениями, но не глубже. Даже про существование Егора я не знала. Хотя… Может, и он только узнал, что у него есть брат?

— Ты хочешь мне рассказать? — Спрашиваю осторожно. Впервые с нашего знакомства я вижу его таким взволнованным.

Слышу, как створки лифта закрываются и он начинает спускаться вниз, Женя будто провожает его взглядом, сглатывает и кивает несколько раз.

— Давай вернёмся в квартиру? За поезд не переживай, поедем рано утром, придумаешь что-нибудь?

— Да, я у бабушки с дедушкой ночевала, попрошу их прикрыть меня.

— Ты голодная, наверное?

— Да.

— И я. Не ел пять дней.

— И я, — признаюсь.

Женя вскидывает на меня тревожный взгляд, может мне кажется, но в нём читается раскаяние. Так на меня смотрела дедушкина овчарка, когда случайно прикусывала.

— Вот и наверстаем. Егоооор, — кричит в квартиру, — сгоняй в «Афик», возьми нам еды. Роллов, сашими, пиццу, салатов. В азбуке зацепи чего-нибудь.

Женя даёт Егору карту, а я в них всматриваюсь и пытаюсь понять, что же там случилось. Параллельно набираю деду, чтобы отпроситься, но он не берёт. Бабушка меня испугается прикрыть, поэтому пишу ему сообщение и надеюсь на его поддержку.

— У тебя есть кофе?

— Конечно. Пойдём.

Я захожу в гостиную, здесь одна стена тоже полностью в неоновых надписях, но тут больше про тусовку, а не аффирмации. Женя усаживает за свою стойку с клавиатурой, делает мне кофе и подаёт вместе с малиной в шоколаде.

Вроде последние пять минут были вообще ни о чём, мы обсуждали рутинные дела, еду, но мне с ним сейчас так хорошо. Знаю, что нельзя, а не могу не представлять нас тут вместе, не фантазировать о счастливом будущем. Ругаю себя, а эту идеалистическую картинку из головы выкинуть не могу. Вот бы он так всегда меня из универа встречал с кофе и фрамбини.

— Спасибо.

Я пью кофе и хрущу малиной, Женя смотрит в окно. Между нами неловкость, и явно он не знает, с чего начать.

— Вы выросли в детском доме?

— Что? — Женя как будто не сразу улавливает суть моего вопроса. — Нет, конечно. Ладно, пока Гора нет, поговорим. Знаешь, у меня есть кореша и из приёмных семей, и отказники. У них своя боль, конечно, но они иначе это проживали. У нас была не просто полноценная и благополучная семья, у нас была образцово-показательная семья. Единственное, папа очень много работал, хотя все выходные и посвящал нам. А мама, наверное, сильно растворилась в нас с Егором. Не знаю. Когда мне было шестнадцать, они развелись. Но мирно, мы были уже взрослые, понимали, что отец нас не бросает, просто у них с мамой закончилась любовь. Папа оставил ей даже больше положенной нажитой половины, не прекращал общения, и всё было хорошо. Праздники и каникулы мы по-прежнему проводили вместе. Они с мамой общались абсолютно нормально. Родители договорились, что мама по достижению совершеннолетия выделит нам доли с Егором в имуществе. Там реально много было. Папа оставил нам тридцать семь тысяч квадратных метров недвиги.

— Тридцать семь тысяч? У Зимнего дворца площадь двадцать пять тысяч.

Женя начинает громко смеяться.

— Ну там квартиры, дома, участки, коммерческая недвижимость.

— У тебя папа олигарх?

— Нет. Он генеральный директор медиа-структур Дорошенко. Вот тот олигарх. Алюминий производит. А папа заведует его глянцевыми журналами, телеканалами, газетами. Короче, через год папа женится, и мама начинает угасать. Как будто она теряет смысл жизни, ведь раньше всё крутилось вокруг отца и нас. Но в целом всё было относительно нормально. Потом я оканчиваю школу, поступаю в университет и улетаю в августе в Лос-Анджелес на битмейкер кэмп. Там мне восемнадцать исполняется, мама, не знаю как, даже торт мне свой домашний с кем-то передаёт, чтобы я не чувствовал себя одиноко. Чтобы ты понимала, у меня была самая добрая и любящая мама. Ни у кого из моих друзей такой понимающей мамы не было. Она суперзаботливая и ласковая. Никогда на нас голос не повышала, всегда учитывала наше мнение, наши интересы. Готовила только то, что мы любим. Ей нравились все наши друзья, наши игры, она слушала в машине только нашу музыку, если мы ехали вместе. Ей нравились все мои подружки, она никогда не ругала за плохие оценки. Ну короче, у нас была реально лучшая мама на свете. И вот я возвращаюсь в Москву, приезжаю домой, а там менты. Мама меня выселяет и выписывает по достижению восемнадцатилетия. Воспользовалась моим отъездом в штаты и указала, типа я тут фактически не живу, не помогаю и всё такое, и решением суда меня выселила. Она со мной даже не поздоровалась в тот день. Игнорировала все вопросы и делала вид, что меня в квартире нет, пока я собирал вещи под надзором полицейских. Больше никогда в жизни я с ней не разговаривал или точнее она со мной.

— Как так? Я не понимаю… Тебя не было месяц, и твоя суперлюбящая мама тебя выселила с полицией? — Может я сериалов пересмотрела, но у меня в голове только одно объяснение — это была не его мама, а её злая сестра-близнец. Иного объяснения у меня нет. Ну это же невозможно.

— Да. Фактически сделав меня бомжом. Егор остался, ему было шестнадцать. Он говорил, что мама стала тихой, замкнутой и озлобленной, но она не переставала о нём заботиться. Месяц назад Егор уехал в айти-кэмп, вернулся вот на той неделе, и точно такая же ситуация. Знаешь, мне было легче пережить это самому, но когда она и мелкого выгнала, я будто окончательно внутри сгорел.

— А Егор как?

— А Егор был готов. Наверное, ему хуёво, но он не показывает.

— И она вам не выделила имущество?

— Нет, конечно.

— А что ваш папа?

— Он сказал, что всем нас обеспечил и какие к нему претензии. К слову, для неё он тоже умер. Ну и я с ним перестал общаться. Он виноват во всём. Он мне не помог. Да дело вообще не в бабках, похер. Заработал сам. Мы остались одни. Говорят, что дети вырастают, особенно мальчики, и им мама не нужна. Хуйня это всё, ещё больше нужна. Да, нас не надо кормить, читать на ночь, но нужна. А она нас вышвырнула. Я не понимаю.

— Поэтому ты так себя ведёшь?

Женя пожимает плечами и неотрывно смотрит куда-то вдаль, за горизонт бесконечной Москвы.

— Следом меня бросила девушка. Пока я думал, где мне жить, на что мне жить, и всё это в момент сильнейшего потрясения, она сказала, что ей и своих трудностей достаточно. Да и вообще я ей типа в данный момент не соответствую и не потяну её. Два года я был самым лучшим парнем, и вот слив, как только я стал бомжом без копейки в кармане. Потом была тьма и одновременно свет. Я учился днём, вечером и ночью подрабатывал, а остальную часть ночи и раннего утра я занимался. Без определенных веществ, как ты понимаешь, такое не вывезешь. И вот я за этот год прочёл больше, чем за всю свою жизнь, и всё усвоил. Я узнавал что-то нон-стоп. Ваще во всех областях. Потом музыка стрельнула, я бросил МГУ и улетел в штаты. Там была полная грязь, затем рехаб. Из него я тоже сбежал и улетел в Москву. Я не хочу по второму кругу в этот ад, но стою на пороге.

Я встаю на стул, залезаю на стойку и подбираюсь к Жене, протягиваю к нему руки и обнимаю руками и ногами.

Моя мама и близко не такая классная, как была его, но даже я представить себе не могу такую ситуацию. С полицией выселить своего ребёнка? Зачем она ему торт прислала тогда? Вот где эмоциональные качели. Всю жизнь создавать ощущение безграничной любви, а потом опустить на землю.

Зачем она это сделала? Почему? Почему именно так? Реально в голове не укладывается. Ну ладно выселила, может он кутил страшно, ладно, решила долю не выделять, но как можно перестать общаться со своими детьми? Даже делать вид, что их вообще не существует? Из-за чего?

По телу пробегает противный озноб. Я не могу понять. Я не хочу оправдывать Женины манипуляции, но я примерно понимаю почему он так себя ведёт, но её действия совершенно понять не могу.

— Спасибо, что рассказал мне!

Женя кивает. Мне кажется, что и его потрясывает. Я чувствую всем телом его вибрации. Его лихорадит.

— Ты же знаешь, что это не твоя вина? — Шепчу ему в макушку, которая лежит мирно на моём плече.

Женя снова пожимает плечами.

— Ты же знаешь, что не все женщины такие? Это не нормально.

Женя опять пожимает плечами.

— Ты же знаешь, что я никогда от тебя не уйду? Я тебя не брошу, не предам, не подведу, — говорю сама не осознавая серьёзность своих слов.

— Не уйдёшь? — Отрывает голову и заглядывает в глаза.

— Не-а.

— Я никому не верю, не доверяю, не очаровываюсь. Малыш, я бы хотел тебе верить, но увы.

— А зачем тогда рассказал?

— Во-первых, мне жаль. Я реально сожалею о том, чему тебя подверг. Ты бы, конечно, на меня и внимания не обратила, не веди я себя так, как вёл с тобой, но мне реально жаль. А во-вторых, я готов с тобой наступить третий раз на грабли. На свой страх и риск. В-третьих, мне было хорошо в Спб. Впервые за два года хорошо. И я хочу вернуться. Но если не позволишь, не вернусь.

— Это типа ты меня боишься?

— Чем больше тебя узнаю, тем больше боюсь, Дээмн, — улыбается Женя, — я слил себя девчонке. Нарушил все мыслимые и немыслимые установки. Ну что? Мир?

Женя тянет ко мне мизинец, как мы делали в детском садике при прекращении ссоры, и я тяну ему мизинец навстречу. Смотрю, как он трясёт наши пальцы, что-то приговаривает, я не слышу, в ушах привычный гул, а по телу в который раз пробегает дрожь. Моя предвестница очередного прыжка в бездну.

— Мир, — произношу, как приговор.

— Жоржик, — обращается Женя к вернувшимуся брату, — ща пожрём и погоним в Питер.

— В Питер? На выхи? — между делом спрашивает Егор и ставит на барную стойку какое-то бесчисленное количество пакетов с едой.

— Не, до конца лета. А там посмотрим. Может, навсегда.

Навсегда? Мне послышалось? Мои глаза, наверное, сейчас из орбит вылезут. Я стараюсь ко всем его словам, заявлениям и признаниям относиться с долей здорового скепсиса и равнодушия. Но… я не могу. Меня рвёт на куски от эмоций. Я каждую долю секунды рядом с ним чувствую, что живу эту жизнь. Пусть больно, пусть с разочарованиями и обидами, но на полную катушку.

— Навсегда? Вы типа женитесь или чо? — Ухмыляется младший брат.

— Или чо, Жоржик. Иди вещи собирай.

— Да я их и не разбирал.

— Заебись. Кинь мне свой паспорт, билеты куплю. Тат, ближайшим поедем или утром? Что там твои ответили?

— А? — Я настолько глубоко в своих эмоциях, что не сразу понимаю, что он спрашивает. Наконец до меня доходит, и я проверяю телефон. Дедушка молчит и не перезванивает. — Дедушка не ответил. Видимо, у него совещание, может вообще допоздна засидеться. Давай лучше ближайшим.

— Хорошо, бемби. Беру на девять.

Женя залезает в телефон, сверяется с часами и, видимо, прикидывает, укладываемся ли мы, а я просто залипаю на нём. Такой сейчас спокойный, надёжный. Интересно, если всё получится, смогу ли я перестать ждать подвоха от него?

— Спасибо. Напишу деду, чтобы прикрыл. В начале первого прибытие?

— Аха.

Лёгкая тревога накрывает, но, с другой стороны, я все вступительные сдала, больше ездить втихаря в Москву не нужно, и даже если мама будет возмущаться, это не страшно. Ну засиделась, бывает.

Мы просто вдвоём сидим на полу на мягком ковре и едим. Не разговариваем, чтобы заполнить тишину, нам и так хорошо. Наверное, каждому нужно сейчас подумать и побыть наедине с собой. Но мне так хорошо оттого, что он рядом, я чувствую себя самой счастливой. Хорошо, что не послушала Машу, Мишу и сделала всё по-своему. И как же вовремя мне позвонил Денис.

— Спасибо тебе, — вдруг касается меня Женя.

— За что?

— Я смог с тобой поесть, смог отвлечься, мне намного лучше. Спасибо за тебя.

У меня ролл встаёт поперёк горла, и я не могу ни вздохнуть, ни проглотить. Где-то в самых отдалённых закромах разума всплывают знания, что это сахарное шоу. Я сделала, как он хочет, и он меня поощряет, даёт снова почувствовать себя важной и особенной, но как он это сказал. Когда думала, что лучше уже быть не может, он меня толкает ещё выше.

— Хэй, — смеётся Женя, — ты что зависла? Всю майку соевым соусом залила, — возвращает меня в реальность.

— Пофиг, — откидываю палочки и тянусь к нему, чтобы поцеловать. Если я сейчас этого не сделаю, кажется, произойдёт апокалипсис. Мне до исступления хочется этого.

— Раньше ты говорила пренебречь, — щекочет своим дыханием Женя, притягивает к себе и валит нас на ковёр.

Когда я соприкасаюсь губами с его, меня окатывает таким восторгом и блаженством, что мне даже не по себе становится. Вроде всё то же самое, но во мне будто всё перевернулось. Я чувствую иначе. Я больше не хочу получать его любовь, заслуживать его внимание и одобрение, я сама хочу дарить. Хочу утопить его в этой любви, нежности. Хочу, чтобы он доверял, хочу, чтобы был уверен. Хочу, чтобы перестал играть.

Это осознание даёт мне столько вдохновения, что я буквально чувствую, что значит «наполниться». Я полна решимости и переполнена любовью.

— Хэй, — отстраняется Женя, — ты что плачешь?

Я дотрагиваюсь до своей щеки кончиком пальца и только сейчас осознаю, что действительно плачу. Я держалась, когда слушала его, старалась не перетягивать на себя, но сейчас во мне слишком много эмоций и мыслей, и я даже не заметила, как полились слёзы.

Мне хочется тут же ему всё рассказать, поделиться своими мыслями. Я не хочу игр, не хочу строить из себя недотрогу. Он открылся мне, и я хочу открыться ему. Пусть знает, что нет во мне двойного дна, что я ничего не скрываю и самое главное, что не боюсь честности.

— «Моей огромной любви хватит нам двоим с головой», — тихо пропеваю. Он должен понять, он же музыкант.

Женя кидает на меня полный тоски взгляд, от которого мне душу рвёт, смахивает мои слёзы и встаёт. И я сразу же жалею о своей открытости. Перегнула, передушила.

Чувствую свою верную спутницу — дрожь. Она тут как тут. Я ещё не падаю, но стою на обрыве и пошатываюсь.

— Это мамина любимая песня, — Женя протягивает мне руку и резко дёргает наверх к себе, притягивает и целует в мокрые глаза, опускается к губам и крепко меня сжимает. Его поцелуй осторожный, он едва меня касается, и его язык куда более спокойный, чем обычно. — Хочешь в море с парусами?

— С первой секунды, как тебя увидела, — киваю и шепчу ему в ответ. А я и забыла про эту строчку. Нам подходит.

— Да? — Спрашивает с удивлением. Будто он не осознавал, что я на нём залипла, как только увидела на кайте. — Пойдём собираться, малыш.

Пока мы идём по длинному коридору, я стараюсь прийти в себя. Он просто встал с пола, а я уже начала себя винить. Сразу же ждала его отвержения. За миг пережила такой спектр эмоций, что снова еле справляюсь с собой. И вроде я чувствую колоссальное облегчение, но это подвешенное состояние не отпускает, держит в напряжении.

— Можешь мне футболку дать, я переоденусь.

— Бери всё, что хочешь, малыш, — Женя указывает на большой шкаф, и я впервые замечаю пластырь или какую-то плёнку у него на рёбрах. У меня бабушка почти такой же нанопластырь при болях в колене носит.

— У тебя что-то болит? — касаюсь осторожно плёнки.

— Это татуировка свежая, забей, — Женя отходит от меня, сразу же натягивает футболку. Будто стесняется. Хотя его «забей» задевает.

— Не покажешь?

Женя громко вздыхает. Я так реагировала, когда меня мама просила показать дневник или домашку. Или его просто достали девушки, спрашивающие о смысле каждой его татуировки.

— Я её бил с расчётом на то, что ты её не увидишь.

— Именно я?

— Именно ты.

— Там что, какая-то гадость про меня? — Поверить не могу, что это спрашиваю, но мне в этот момент смешно, а не обидно. Интересно, в какой именно момент он её набил.

— Да. Гадость, — подходит Женя, задирает футболку и осторожно снимает матовую плёнку. Отводит от меня глаза, и теперь я точно вижу его смущение.

Присаживаюсь и прыскаю со смеха. Он набил оленёнка. Бемби. Это так трогательно. Дерзкий парень и бемби на рёбрах. А потом я понимаю, что это не просто бемби. Это же я…

— Ты сделал в честь меня татуировку? — Спрашиваю дрожащим голосом и даже боюсь дотронуться до рисунка. Вдруг исчезнет.

— Под сердцем, — отвечает в потолок.

Я теряю равновесие и падаю на попу. Поверить не могу. Он набил в честь меня бемби и дико этого стесняется. Вся его дерзость, крутость, колючесть ушли куда-то, и я вижу парня, который боится сознаться в своих чувствах. Я воспринимала его всегда каким-то слишком взрослым, самостоятельным, успешным, опытным, но сейчас он другой. Совершенно.

— Я тоже хочу, — с восторгом признаюсь.

— Что? Татуировку? Не надо. У тебя такое красивое чистое тело. Жалеть потом будешь.

— Не буду. Хочу мармеладного мишку под сердцем. Маленького. Красного. Никто и не увидит. Кроме тебя…

— Почему мармеладного мишку? — Наконец не стесняется посмотреть мне в лицо.

— Потому что твои поцелуи со вкусом мишек харибо.

— Дэмн! Иди сюда!

Женя опять поднимает меня с пола и впечатывает в дверцу шкафа. Накидывается на мои губы, уже не жалея. Помню о своём обещании дарить любовь, а не забирать. Но когда его язык сплетается с моим, я чувствую себя самой любимой и желанной. И пусть наш поцелуй сейчас со вкусом васаби, а не мармелада, он до невозможности сладкий.

По телу расползается тягучее желание. Я вся изнываю и жажду его прикосновений. Вспоминаю удовольствие, которое он способен дарить, и чувствую горячее вожделение, активно разливающееся у меня до такой степени, что хочется избавиться от белья поскорее.

— Мы успеем до поезда? — Шепотом спрашиваю.

— Малыш, я не спринтер. Нам выходить через десять минут.

— Тогда выпусти меня, — вырываюсь из захвата и открываю шкаф в поисках подходящей футболки.

— Ты правда готова? — Дотрагивается до моих плечей и спрашивает в макушку.

— Жду не дождусь.

— Можно я к тебе в окно сегодня залезу?

— Нужно.

— Дэмн! — Вскрикивает на всю комнату, — у меня самая четкая бемби!

Несмотря на присутствие Егора, мне сложно сдерживать свои чувства, и я то и дело льну к Жене. В такси он переплетает наши пальцы, и у меня пульс повышается от волнения. Это что-то запредельно милое.

Хочется выпытать у него все подробности о татуировке. Почему, зачем, когда, но стесняюсь. Обалдеть, увековечил меня. Я слышала, что на костях очень больно бить, а он выбил. Хочу сфотографировать и поставить себе на заставку. Блин, я сейчас с ума сойду от счастья.

Пока мы толкаемся в пробках, представляю, как мы будем проводить все дни и ночи вместе. Экзамены сдала, осталось дождаться результатов и всё. Свобода и лето с ним. Как же хорошо, что я поехала. Как же хорошо, что Денис мне позвонил.

Заходим в поезд, и проводница нас провожает в отдельное купе-переговорную. Ох, не было бы с нами Егора.

Располагаемся на диване, Женя ложится, кладёт меня на себя и накрывает пледом. В его объятиях так спокойно и хорошо, что меня сразу же клонит в сон.

— Давай поспим, ночью наверстаем? — Предлагает Женя.

— Да-а-а, — довольная соглашаюсь.

— М-м-м, с тобой хорошо. Наконец-то, — лениво тянет.

Егор будит нас на подъезде к Петербургу. Нехотя просыпаюсь, я так сладко не спала уже очень давно. А возможно, и вообще никогда.

Женя не спешит вставать и продолжает нежиться со мной под пледом. Поезд начинает сбавлять ход, и мы понимаем, что надо собираться.

Проверяю телефон, дедушка прочёл мои сообщения, но ничего не ответил. Это странно. Надеюсь, родители уже спят, и я не спалюсь.

Выходим из поезда, Егор катит чемоданы, а Женя, несмотря на то, что весь увешан аппаратурой, старается меня приобнять.

— Дэмн, тут даже воздух другой. Твой. Скорее бы добраться и залезть к тебе.

Улыбаюсь и зависаю. Надо что-то ответить, но мой влюблённый мозг превратился в желе.

Врезаюсь в кого-то и стараюсь взять себя в руки, надо смотреть под ноги, а не на Женю.

Поднимаю взгляд и моргаю, чтобы видение ушло, но оно не уходит. Прямо по курсу стоит Виктор Николаевич с мамой. И вид у неё максимально недовольный. Она нас замечает и решительно идёт навстречу.

— Ну что? Явились голубки? — Произносит мама тоном, не сулящим ничего хорошего.

Перевожу взгляд на виноватого Виктора Николаевича и понимаю, что дедушка не отвечал, потому что мама, видимо, всё прознала.

От волнения меня бросает в ледяной пот. Понимаю, что я ничего плохого не сделала, я совершеннолетняя и имею право ездить куда и когда хочу, но это самовнушение не особо помогает.

— Привет, мам! — Голос от волнения становится высоким и противным. Мама лишь смеряет меня сердитым взглядом.

— Добрый вечер, Наталья Петровна, — здоровается Женя с мамой.

— Ночь уже на дворе, Евгений! — Холодно чеканит мама. — Тата, пошли!

Её холодный командирский тон пронизывает меня и вызывает ещё большую тревогу. Я мешкаюсь и не могу понять, что делать.

— Наталья Петровна, давайте мы вас подвезём, — Женя не выпускает мою руку из своей и старается выглядеть дружелюбным и милым.

— Мы с водителем, благодарю.

Мама разворачивается на каблуках и торопливо направляется к выходу.

Мы с Женей, водителем и Егором молча следуем за ней. Всё могло быть хуже. Да, она явно не в восторге, но хоть не устроила сцену на вокзале.

В конце концов, я уверена, что она всё-таки мной гордится. Если я поступлю на бюджет, это всё загладит.

— Не переживай, малыш, — сжимает крепко мою руку Женя. Я смотрю на него, и тревога сразу же отступает. Действительно, что мне мама с её выговорами, когда у нас всё хорошо. Папа обещал мне полную свободу после вступительных, а мама ему перечить не будет. Это просто неприятный эпизод. В конце концов тайное всегда становится явным. Досадно, что она всё узнала и ещё на вокзал приехала, но не более.

— Не переживаю. Спасибо! Научишь меня завтра катать?

— Попробуем, но у меня пока другие планы на тебя, — вгоняет меня в краску Женя.

Пока мы идём сквозь толпы пассажиров, я уже вовсю представляю, как буду с ним парить на кайте. Как мы будем гулять по крышам, купаться, веселиться. Как я буду ночами напролёт зависать с ним на студии и смотреть, как он творит.

Мы подходим к дедушкиной машине, и Женя начинает смотреть в приложении, где его такси.

— Такс, не прощаемся, бемби, — чмокает меня при маме, демонстрируя ей открыто свои намерения.

— О, — подходит к нему мама вплотную, — полагаю, это ваша последняя встреча с моей дочерью, молодой человек. Тата, садись в машину.

У меня непроизвольно из груди вырывается возмущённое фырканье. Это шутка какая-то?!

Взгляд начинает метаться между Женей и мамой, я не понимаю… Может, я не расслышала? Повиноваться я точно не собираюсь и стою как вкопанная.

Бедный Виктор Николаевич не знает куда деться и нервно протирает фары.

— Что-то не так, Наталья Петровна? — Уверенно спрашивает Женя.

— С чего бы начать, — притворно улыбается мама. — Да всё не так, Евгений. Начиная с ваших вечеринок с запрещёнными веществами и заканчивая вашими неблагопристойными творениями с использованием моей дочери. Наши юристы уже этим занимаются. Заявление в правоохранительные органы тоже подано. И разумеется, я позвонила Аркадию и сообщила, что вы устроили в его доме. Долго вы здесь не задержитесь. Всего доброго!

— И Вам! — Невозмутимо говорит Женя, и даже ни один мускул на его лице не дрогает.

Мама садится в машину и показывает мне своей тонкой бровью, что ждёт того же и от меня.

Мы переглядываемся с Женей и молчим. А что говорить?! Виктор Николаевич открывает мне дверь и буквально заталкивает в машину.

— Не нервничай и не обостряй. Разрулим, — приходит тут же сообщение от Жени. Он с Егором отходит и напоследок мне подмигивает.

— Дай свой телефон, — категорично заявляет мама.

— Зачем?

— Затем, что я у тебя его изымаю.

Ловлю в зеркале заднего вида обеспокоенный взгляд водителя и окончательно теряюсь. Да, мама строгая, но сейчас она явно перегибает. Какие юристы, заявления, жалобы? Ещё и телефон забрать хочет.

— Мам, я вроде не в пятом классе, чтобы гаджеты отдавать.

— Не в пятом. Ты у нас уже такая взрослая, что на семейном совете встал вопрос о твоём лечении в рехабе.

— В смысле? Какое лечение? Какой ещё рехаб?

Сюр какой-то. Я вообще не понимаю, что происходит и о чём она.

— Он тебя подсадил на наркотики. Ты думаешь, я не вижу? Ты стала грубой, целыми днями не выходишь из своей комнаты, у тебя резкие перепады настроения, нет аппетита, нет сна.

От волнения начинаю задыхаться, во рту пересыхает, и мне сложно возразить ей.

— Мам, — наконец у меня получается совладать с собой, — это влюблённость. Мы ссорились, у нас были непростые взаимоотношения, я переживала и всё. Клянусь тебе!

— Сегодня Ваня показал тёте Ире клип с твоим участием. Я уж молчу, что ты там выглядишь как последняя потаскуха и мне стыдно знакомым в глаза смотреть. Но тётя Ира — врач-нарколог, если в твоём мозгу эта информация ещё хранится, и она дала однозначное заключение — ты не в трезвом состоянии снималась!

Замечаю, что у мамы начинают трястись руки, она остервенело загоняет кутикулу себе под матрикс, и её лицо покрывается пятнами. Она очень переживает.

Моё возмущение и протест сразу же уходит на второй план. Если она правда думает, что я употребляю, то её поведение оправдано, и я не хочу её понапрасну расстраивать.

— Мамуль, — прижимаюсь к ней и стараюсь заглянуть в глаза, — я тебе честно говорю, что я ничего не принимаю и не употребляю. Клянусь. Не переживай, пожалуйста!

Когда Женя мне рассказывал свою историю про маму, у меня возникло острое желание обнять свою. Какая бы ни была, я всё равно её люблю и не хочу, чтобы она волновалась из-за надуманных вещей.

— После звонка тёти Иры я обыскала твою комнату и нашла таблетки. Можешь мне не врать, — высвобождается от меня мама и отворачивается к окну.

— Мам, это бред какой-то! Нет у меня никаких таблеток! Такого быть не может! Да я даже «Но-шпу» в комнате не храню! Какие таблетки, ма-а-ам!

Чувство отчаяния поглощает меня. Я думала, мы будем обсуждать мои тайные поездки в Москву, но никак не то, что я наркоманка. Чушь какая!

— Не позорься перед водителем. Дома договорим, — хватает меня мама за запястье и шипит на ухо.

— Держи мой телефон, — снимаю блокировку и протягиваю маме, — мне нечего скрывать!

Мама забирает у меня телефон, выключает звук и просто убирает к себе в сумку. Понимаю, что она тупо мне не верит. Надеюсь, папа её вразумит.

Замечаю, что мы едем не к Приморскому шоссе, а на Петроградку.

— Мам, мы не на дачу?

— Ага, чтобы ты опять сбегала к своему оборванцу и вы непонятно чем занимались? Мы едем домой!

Понимаю, что маме надо дать остыть и лучше её вообще не трогать. И мне надо успокоиться, если я буду истерить, это её ещё больше убедит в том, что я действительно что-то употребляю.

Даже клип не додумалась посмотреть. Что там такого? Вроде на отрывках, что я видела, всё было красиво. А теперь ещё у меня и телефона нет. И Женю не смогу предупредить, что осталась в городе. Попала конкретно…

Тишина и неопределённость давит и держит в жёстком напряжении. Ещё и недостаток информации добавляет нервозности. Как она узнала, что я на вокзале? С чего всё началось? А самое главное — что будет дальше?

Мы молча идём от паркинга до парадной, и у меня появляется желание просто сбежать. Я только расслабилась, только поверила в наступление светлой полосы, а тут такое. Вся моя суть сопротивляется и не хочет проходить через все эти разборки.

Однако я послушно следую за мамой. Успокаиваю себя тем, что благодаря Жене я стала выносливее, сильнее и в целом старше. Просто нужно спокойно поговорить и постараться донести свою позицию. Честно и доходчиво. Ничего сложного.

Мама отпирает дверь в квартиру, и я понимаю, что ни папы, ни Ольки дома нет. Тишина.

— Где папа с Олей?

— Оля у бабушки с дедушкой решила остаться, а папа поехал к своим родителям.

Я надеялась услышать, что они на даче. Теперь мне ещё не спокойнее. Папа никогда не остаётся у своих родителей. Это максимально нетипичная ситуация.

— Мам, — разуваюсь и прохожу вслед за ней на кухню, — это всё какое-то недоразумение. Да, я скрывала от тебя, что поступаю в Мархи, но ведь бабушка с дедушкой знали и поддерживали меня. Больше я ничего плохого не сделала!

— А я что-то сказала против этого? Да, я поражена, как вы все мне врали, но тем не менее это волевой поступок, и я на тебя за это не злюсь. Но естественно, даже и речи быть не может о твоём самостоятельном проживании в Москве.

— Почему?

— Потому что ты наркоманка. Я вообще не уверена, что ты в этом году сможешь учиться, тебе лечиться надо.

Мама это так убедительно говорит, что я уже и сама готова поверить в правдивость её слов.

— Мам, я не наркоманка. Я ничего не употребляю. Меня не от чего лечить! И я не имею ни малейшего понятия, где ты взяла таблетки. Это бред!

— Я зато имею. Тебе их твой дружок поставляет.

— Чушь полная!

Начинаю злиться. Она уверена в своей правоте и вообще не хочет разбираться.

— Ты спала с ним? — Ошарашивает меня мама своим вопросом.

— Спала.

— Почему мне не рассказала?

— А должна была? Я совершеннолетняя!

— Я твоя мама! Разумеется, я должна знать, что моя дочь начала жить половой жизнью.

— Ты бабушке тоже докладывала?

— Всё ясно. Типичное поведение зависимого человека.

— Да в смысле?!

Я начинаю терять самообладание. Она переводит темы, не хочет меня слышать, упёрлась в свою правоту и давит меня. И никакой защиты мне. Ни папы, ни дедушки, ни даже Ольки.

— Всё, завтра поговорим. Я устала и хочу спать. Ты мне весь режим сбила. Езжу по подворотням в первом часу ночи и ищу, где моя дочь шляется.

— Ты себя слышишь вообще? Я сдавала экзамены, ты меня встретила на вокзале. Какие подворотни? — Несправедливость происходящего меня окончательно выводит из себя. — Зачем ты Жене сказала про юристов? Заявления? Ты что, с ума сошла вообще?

— Я с ума сошла? Мою дочь подсаживают на дрянь, мою дочь используют для записи какой-то аудиопорнухи, а потом ещё и в клипе с проститутками и отморозками снимают. А я должна в стороне стоять?

— Господи, да услышь ты меня! Никто никого ни на что не подсаживал! Минус — это искусство! У Weekend такой тоже есть! Мы даже с папой его слушали! И это не отморозки, а самые известные рэперы сейчас! Да это мегакруто, что меня сняли в этом клипе. Ты просто не понимаешь ничего!

— Я понимаю, что тебя надо изолировать от этой компании! А если твой отец этого не поймёт, то может и дальше жить со своими родителями.

— Вы поссорились?

— Я его выгнала! — Мама скрещивает на груди руки и с вызовом смотрит на меня.

Впиваюсь ногтями в сжатые кулаки и еле сдерживаюсь. Боль хоть как-то меня уравновешивает, когда хочется орать и крушить. От её холодного уничижительного тона вся кровь кипит. Как можно такие вещи говорить так спокойно?

— Отлично! Я изгоняюсь вместе с папой. Верни мне телефон, я закажу такси и поеду к нему.

— Размечталась! Иди спать! Завтра я тебя отвезу в клинику, — говорит мама тоном, будто отвезёт меня на шоппинг. Опускаюсь на стул и поверить не могу в реальность происходящего. Это какой-то дурацкий сон…

Я сейчас раскрою глаза и окажусь в сапсане, прижатая к Жене. Но нет, я сижу у себя на кухне, третий час ночи, и это, к сожалению, не сон.

Поверить не могу! Я не могу выйти из собственной комнаты! Дёргаю ручку, толкаю, наседаю, но дверь наглухо закрыта. Неужели, пока я спала, мама её заперла?

Во мне кипит злость такой силы, что хочется всё крушить и громить, но здравый смысл подсказывает, что такое поведение только окончательно убедит маму в том, что я наркоманка. Надо вести себя сдержаннее и твёрдо доказывать свою невиновность.

Открываю окно, запускаю свежий воздух и размеренно дышу, чтобы успокоиться. Я даже не знаю, который сейчас час. Небо хмурое, часов в комнате нет, все гаджеты она у меня изъяла, и я чувствую полнейшую оторванность от реальности.

Может, я спала всего пару часов, а может и весь день. По нашему тихому двору понять хотя бы примерное время невозможно.

Успокоившись и переведя дух, возвращаюсь к двери и прислушиваюсь. В квартире тишина, ни шороха. Но, может, мама просто у себя и до меня не доносятся звуки жизни.

Аккуратно, без раздражения стучу в дверь. В конце концов, я хочу в туалет, попить и поесть. Я же не узник!

— Ма-а-а-ам! Ма-а-а-ам! Открой дверь! Я сейчас описаюсь! Ма-а-а-ам! — зову своего цербера, но ничего не происходит.

Хочется заорать от досады, но я обещала разуму не глупить. Ладно, подождём.

Время без телефона и планшета тянется вечность. Пытаюсь читать, чтобы себя как-то занять, но сконцентрироваться не могу. Постоянно бегаю к окну проверить двор на наличие людей. Может, курьера какого-нибудь увижу и у него хотя бы время узнаю. Мама, конечно, будет не в восторге от того, что я кричу из окна и её позорю, но мало ли какая у нас ситуация.

Переполненный мочевой пузырь забирает у меня последнюю возможность сконцентрироваться, и я просто ложусь и пытаюсь расслабиться в мучительном ожидании.

Интересно, Женя залезал ко мне сегодня в окно? Ждал меня? Ищет? Переживает? Закрадывается страх, что он забил и отправился тусить с их бесконечными подружками.

Надо было бежать, испугалась, хотела вести себя благоразумно, теперь отдуваюсь за свою нерешительность.

Но я же не думала, что мама будет так жестить.

— Проходи, — вырывает меня из раздумий мамин голос.

Резко встаю с кровати, аж в глазах темнеет и голова кружиться начинает.

— Тётя Ира, здравствуйте! Привет, мам!

Я прекрасно понимаю, что мама привела свою подружку-нарколога не случайно, но я так рада наконец выйти из комнаты, что не показываю ни капли своей злости, обиды и отчаяния.

— Танечка, привет! — Здоровается женщина и, готова поклясться, профессионально меня оценивает. Мне бояться нечего, пусть смотрит, я в порядке. Практически.

Мама, кажется, разочарована, что я веду себя спокойно, наверняка она уже наплела своей подружке, что я начну психовать, грубить или тупо молчать. Не дождётся!

— Прошу прощения, — протискиваюсь между ними, — мне нужно умыться и привести себя в порядок. Выбегаю в коридор и мчу в санузел. Слышу, что мама следует за мной.

— Не запирай дверь, — выдаёт приказным тоном.

Да боже! Она серьёзно? Думает, я запрусь и через вентиляционную трубу сбегу? Чокнутая!

— А что у нас на завтрак? — Выхожу из ванной и обращаюсь к поджидающей маме.

— Аппетит есть, это хорошо, — улыбается мне тётя Ира. — Наташ, пойдём на кухню. Кофе попьём, девочка поест.

Мама не перечит и едва заметно мне кивает, чтобы следовала за ней.

В гостиной часы показывают пятый час вечера, и понять не могу, как продержалась. То ли я спала очень долго, то ли действительно провела в ожидании весь день. А мама вообще думает, когда оставляет меня одну запертую в комнате? Без воды, еды и возможности сходить в туалет? А если бы пожар начался? Опеки бы её за такое лишить, вот только мне уже восемнадцать. А Ольке нет. Надо деду пожаловаться. Чтобы она там ему не наплела, что он меня сдал, а несправедливость в любом случае он не приемлет. Да и папа ей устроит разнос.

Мама достаёт свежие булочки из «Буше», и я окончательно понимаю, что чуть не умерла с голода. Мне кажется, я, как голодный зверь, готова выдрать кусок теста из рук матери, не дожидаясь, пока она накроет на стол.

Но я снова сдерживаюсь, а то ещё подумают, что я накурилась и меня пробило на еду. Выпиваю два стакана воды и сажусь за стол.

Вдыхаю аромат кофе, делаю глоток, откусываю свежайший розан и только сейчас понимаю, что это максимально не мамин стиль. Простые углеводы в нашем доме?

К моему облегчению, речи о таблетках не заходит, и мы обсуждаем моё поступление. Удивительно, но мама с гордостью рассказывает про МАРХИ. Такая лицемерка, ужас.

— Наташ, оставишь нас? — Вдруг говорит тётя Ира маме.

— Да, пойду стиральную машинку загружу, — мама уходит и оставляет нас наедине.

— Тат, ты, наверное, догадываешься, что я здесь не просто так, — начинает прощупывать меня женщина.

Я теперь сыта, настроение кратко улучшилось. Да, вся ситуация крайне неприятная, особенно учитывая мамины методы, но по сути это просто эпизод. И это пройдёт. Уж я-то знаю.

В моей голове рождается шальная мысль, попробовать пикаперские техники при общении с врачом. Конечно, не с целью соблазнить, а скорее понравиться, заслужить доверие и, может, где-то обхитрить.

Ну а вдруг прокатит?

— Да, тёть Наташ. Мама вчера рассказала о ваших предположениях, — копирую её наигранно вежливый тон, тембр голоса и принимаю аналогичную позу.

— И? Тебе есть что сказать по этому поводу?

— Мне? Нет!

Не собираюсь оправдываться и доказывать свою невиновность. Вот они пусть и доказывают обратное. Безуспешно.

Женщина окидывает меня пристальным взглядом и делает глоток кофе.

— Я принесла тест для тебя, — она думает, что застанет меня врасплох? Вряд ли та несчастная, одна единственная таблетка меня подведёт.

— Хорошо. Сейчас сделаем.

— Не вижу смысла. Ты трезвая. А вот в клипе абсолютно точно нет.

— Я играла роль.

— Так сыграть невозможно.

— Значит, я поступаю не в тот ВУЗ. А Вы сменили оттенок волос? Раньше темнее были, по-моему.

— Да, добавила больше светлых прядей.

— Вам очень хорошо! Хотели скинуть лет десять?

— Как-то так, — смущается женщина. — Что же, я в любом случае жду тебя у себя на приёме. Будем разбираться. Наташа, мы всё!

И всё? Надеюсь, она скажет маме, что я в порядке, и мы поедем на дачу. У меня одно желание — увидеть Женю. Вот кто моя истинная зависимость, от которой ни один нарколог избавить не в состоянии.

Ну и телефон хотелось бы получить обратно. Без него я как без рук.

Мама возвращается на кухню, тётя Ира прощается со мной, и они уходят.

Наливаю себе ещё кофе и ликую. Как хорошо, что я выбрала именно такую тактику. Если бы я вышла из себя, меня бы, чего доброго, уже скрутили и увезли в дурку.

— Всё? Убедилась, что я в порядке? — Торжествующе заявляю маме, когда она возвращается ко мне.

— В порядке? Ты? — Надменно усмехается. — Собирай вещи, мы уезжаем.

— Да я собрана. Мне только одеться, — пропускаю мимо ушей мамин яд.

— Одевайся. У тебя десять минут.

Я собираюсь за пять, мне так не терпится увидеть Женю, что я не хочу ни минуты терять.

Мама какая-то очень нервозная. С чего бы? Чувствует свою вину, но признать не может?

Молча спускаемся, выходим из парадной, и мама подводит меня к чёрному минивэну.

— Это наше такси?

— Это твой трансфер.

— Трансфер? Куда?

Выходит водитель, открывает дверь, сажает меня в салон, даже пристёгивает, пока мама сосредоточенно следит за мной.

Водитель отходит, садится на своё место, а мама всё также молчит, поджав губы.

— Мам? А-у! Я тут! Ты что застыла? Ты не едешь? — Ощущение, что она играет в «Умри или замри».

— Я не еду. Тебя отвезут в Карелию к Пименову. Помнишь его? Это дедушкин управляющий на заводе.

— Зачем? — Растерянно спрашиваю.

— Затем, что тебе нужно проветриться вдали от всех.

— Окей, — я в полнейшем недоумении, что за детокс на форелевой ферме она мне решила устроить. Позвоню Жене, попрошу забрать, может, пару дней там в эко-отеле потусим. Ему должно понравиться. — Можешь дать мне мой телефон? Он у тебя.

— Разумеется, нет. Никакой связи с внешним миром у тебя не будет. Тётя Ира сказала, что сорок пять дней тебе хватит при нынешней фазе. А там посмотрим.

— Что посмотрим?

— Что с тобой делать дальше. Учиться или лечиться. Сергей, можете ехать!

Мама задвигает дверь и даёт отмашку. Я сижу в полном недоумении. Мне кажется, что это вообще происходит не со мной. Как только мы выезжаем на Каменноостровский проспект, у меня включается голова. Дожидаюсь светофора, отстёгиваюсь и дёргаю ручку двери. Но она заблокирована, и блокировка не снимается.

— Выпустите меня! Это похищение! — Решительно заявляю водителю.

— Девушка, мне велено вас довезти. Какие ко мне вопросы?

— Я взрослый человек. Без моего согласия меня никуда везти нельзя. Выпустите меня немедленно! Откройте дверь!

— Девушка, не положено!

Я начинаю колотить в окно со всей дури, но оно тонированное. Начинаю кричать, как сумасшедшая, долбить ногами по креслу водителя и вести себя максимально отвратительно, но это не человек. Это робот! Он лишь призывает меня успокоиться и больше ни на что не реагирует.

У каждого поста ДПС я стараюсь прислониться к окну, чтобы меня заметили, но чуда не происходит, меня никто не видит.

Когда мы въезжаем в Карелию, у меня уже не остаётся никаких сил на истерику. И остаток пути я проезжаю в гробовой тишине и тотальном отчаянии.

POV Бес

— Это ваш дом? Блин, Жек, прям гуд! Мне здесь нравится! — Радуется малой.

— Ага, ты зацени дома вокруг, меня нереально впирают эти старые дачи.

— Как у бабушки в Кратово. Только круче.

— Точно, — соглашаюсь. Никогда не проводил таких аналогий. Может, меня тянуло обратно из-за иллюзии безопасности, потому что похоже на бабушкину дачу, а не из-за Таты? Кстати, где она. В их доме свет не горит, должны были первыми приехать. Наш водила вообще овощ был, странно.

Открываю ворота, заходим на территорию, и замечаю в окне зашуганного Лекса.

— Жэн, хоуми! — Открывает террасную дверь и выскакивает навстречу, — а ты как тут вообще?

— Вот мелкого забрал и решил вернуться. Жоржик, помнишь Лекса?

— Помню. Здорова!

— Нихрена ты вырос! Здорова! А чо не предупредил? Тут такой замес у меня сегодня, голова кипит, — теперь понятно, почему Лекс на измене.

— Чо? Аркаша уже навещал?

— Да кто только не навещал. А ты откуда знаешь?

— Тёщенька сообщила, — киваю на дом Лариных, — ну и чо?

— А, ну она и навела суету. Покурим? До сих пор трясёт, — Лекс прикуривает и начинает нарезать круги по террасе. — Да ничего, Аркадий приехал без предупреждения, типа выселять буду, всё такое. Ну, поговорили по-мужски, вроде успокоился. Но мы всё-таки бабки сразу перечислили, плюс с моими родителями он всю жизнь дружит. Проверил дом, косяков не нашёл. Короче, сказал, что соседка дама сложная, и вроде дал заднюю. А так она ему наплела, что у нас тут притон, бордель, малолеток растлеваем и музыка не стихает. Ну и из меня всю душу вытрясла. Прибегала сюда, требовала твои данные. А какой у них скандал дома был. Жесть. С закрытыми окнами слышно было, отвечаю. Короче, пиздец.

— Да не, норм. Обычно такие шумные бабы только орать горазды. Тихушницы куда опаснее. В итоге как?

— Да вообще без понятия. Ну, с домом всё норм, а дальше что, кто её знает. Она на тебя в суд подавать собралась за использование Таниного голоса и заяву накатать грозилась, мол ты молли толкаешь.

— Пусть подаёт, — усмехаюсь.

— В смысле? Ты что?

— Да это бред. Сама не понимает, что несёт. Ну, чисто теоретически Тата может обвинить меня в незаконном использовании персональных данных и нарушении авторских и смежных прав, но им сложно будет доказать, что это её голос без исходников. Это раз. Два-минус принадлежал моей американской саунд-компании. Три — я ещё продал и эксклюзивные права на бит, а не лизинг, так что я уже не при делах. Сомневаюсь, что мамашка такая принципиальная и пойдёт в американский суд. Ну а с заявой неприятно, конечно. Но сам знаешь, батя Фары порешает, если что. Да и вообще у меня крыша.

— Мне бы твою уверенность, — вздыхает, будто что-то серьёзное произошло. Сразу видно человека из благополучной семьи.

— Ты не видел, Ларины до нас не приезжали? Мы вместе с вокзала выехали, а их всё нет. Может, сильно раньше приехали и уже спать легли?

— Не, не было. Они как свалили все в часов семь, так всё.

— А где младшая?

— Не спрашивай. Она меня слила окончательно, — потираю бровь, надо бы спросить, но как-то глубоко похер.

— А декан?

— Жэн, ну я тут сижу целыми днями и слежу за Лариными. Свалили, говорю же.

— Понял, ладно. Мы займём две спальни наверху?

— Чувак, ты оплатил большую часть. Делай что хочешь.

— Окей, спасибо, хоуми. Слушай, пойду малого заселю, сам кину вещи, закажешь что-нибудь пожрать из Токио? И бонг забей.

— Я его выкинул и всё скинул.

— Бля, точно! Окей, — вздыхаю. Расслабиться не получится.

Показываю Егору его комнату, располагаюсь в своей, разбираю по-быстрому вещи, застилаю кровать, хотя сегодня у себя спать не планировал, и постоянно палю в окно. Да где они? Смотрю на время, уже можно было до финской границы доехать, а их всё нет.

Набираю Тате, не отвечает. Спрашиваю в телеге, где застряли, но она не была в сети с Москвы. Видимо, мамашка мозг выносит, а может, заехали куда.

Пока едим, курим, базарим, постоянно проверяю телефон и не свожу глаз с соседнего участка. Дико напрягает это чувство, будто меня игнорят, но вместе со злостью и раздражением испытываю беспокойство. Оно даже глушит желание и простейшие инстинкты. Бля. Я беспокоюсь о малышке больше, чем хочу её трахнуть. А может, так хочу трахнуть, что беспокоюсь.

Похуй. Набираю ещё раз, и снова игнор.

— Слушай, Лекс, а они могли на хате в городе остаться?

— Ну да. Бывает, остаются.

Меня отпускает. Просто устала и уснула. Гасить она меня точно не стала бы. Зависаем с парнями до пяти утра и начинаем расходиться.

— Покатаем с утра? Я в девять на катку собирался, — предлагает Лёха.

— Не знаю, я буду работать. Надо снейры подкрутить, мастеринг сделать. К девяти могу не уложиться. Жоржика возьми. Пойдёшь, мелкий?

Остаюсь один, погружаюсь в работу и отлипаю только в двенадцатом часу. Проверяю телефон, не обнаруживаю от Таты ничего и сразу же набираю. Телефон уже выключен. Спит и не поставила на зарядку, видимо.

По привычке заглядываю на их участок, тачек нет, во дворе никого. Даже ставни закрыты с моей стороны.

Просыпаюсь только к семи вечера, и от Таты снова ничего. Могла ли её маменька настроить против меня? Ну, в принципе, могла. Грозилась же. Но она могла бы меня блокнуть, а у неё телефон выключен, и в тг так и не была.

Спускаюсь вниз, готовлю себе яйца, выхожу на веранду и понимаю, что что-то не то.

Чекаю её аккаунты, тоже тишина. Отправляю сообщение в аймесседж, вотсап, но везде тихо.

Бросаю свою яичницу и бегу на участок Лариных. Кусок в горло не лезет. Херня какая-то.

Звоню в звонок, ответа нет. Возвращаюсь к себе и перелезаю через наш забор, где обычно.

Окно Таты закрыто ставнями, как и все остальные на первом этаже. Явно дома никого.

Снова набираю бемби, и снова телефон выключен. Да блядь!

— О, ниндзя, салют, — приветствует брат, когда приземляюсь обратно к себе.

— Привет! Как покатали?

— Круто! Очень круто! Жаль, не пошёл.

— Завтра покатаем. Где Лекс?

— В доме. Погнали тусить? Мы же в Питере, в Питере пить!

— Малой, обязательно сгоняем, мне только надо Таню найти.

— А чего так и не объявилась? — выходит Лекс из дома.

— Нет. Сюда так и не приехали, телефон выключен, в тг не была. Ничего не постит. На сообщения нигде не отвечает.

— Получай ответку, Жень! Загасила тебя твоя малышка.

— Иди на хуй! — Срываюсь на Лекса. — Бля, бро, сорян. Реально места себе не нахожу. Не могла она меня загасить.

— Ты заслужил так-то.

— Да блядь, знаю, но всё равно не могла. Предчувствия плохие.

— Ты чо, девочка? — Ржёт мелкий. — Предчувствия у него.

Бросаю строгий взгляд на брата и закуриваю. Нет, явно что-то не то. Мамаша думает, что я её развращаю, снабжаю таблами и ещё наверняка какой-нибудь ещё дичью приправила.

— Ты бы так переживал лучше, когда её изводил и доводил, — не унимается Лёха.

Заебал. Ему не понять.

— Жорж, я прогуляюсь. На связи!

— А тарелку за собой убрать? Жэн, задолбал! — Кричит Лёша вслед, но я уже выхожу за калитку. Пойду к морю пройдусь. Не нравятся мне ни мои эмоции, ни вся ситуация в целом.

На пляже долго оставаться не могу, напрягают толпы людей. Первый раз тут столько вижу, окидываю дюны взглядом и решаю посидеть на веранде рестика.

Делаю заказ и постоянно чекаю телефон. Давно я так не загонялся из-за девчонки.

Нет, определённо её мамаша лютует. Вчера я всё как-то слишком лайтово воспринял. Она же открытым текстом сказала, что это наша последняя встреча, и решила меня на понт взять с юристами.

Не шутила, походу.

Ловлю на себе взгляды тёлочек с соседнего стола. Эсочки, фейс в порядке, но нет. Вообще никакого интереса. У меня забрали мою бемби. Пиздец. Как только я что-то испытал, меня этого лишили. Приходит инсайт, что даже не это меня больше всего напрягает. Меня волнует она. Как она там всё воспринимает? Сильно ли переживает? Скучает? Какого ей без связи, если она никуда не заходит. Блядь. Малыш. Ей по-любому вообще не сладко. За ней ни одного косяка вообще.

Достаю сигарету и закуриваю. Надо пробить её адрес и съездить к ней в город. Я не собираюсь слушаться Ларину.

— Молодой человек, извините, но здесь курить нельзя, зона для курения снаружи, — официантка указывает на лавки с пепельницами на пляже.

— Извините, задумался, выхожу.

Быстро выхожу на пляж, сажусь на лавку и вспоминаю, что у меня есть фотки её паспорта. Наверняка живёт по прописке. Начинаю искать паспорт, нахожу и докуриваю уже с удовлетворением. Сейчас закажу такси и наведаюсь к Лариным. Она говорила, что живёт на Петроградке, сверяю карту, понимаю, что оно и вероятнее всего там её и найду.

Быстро доедаю своё мясо и заказываю такси. Решаю заехать домой и переодеться.

Парней уже нет. Мне же проще. Быстро принимаю душ, бреюсь, даже поло надеваю вместо футболки. Даже не ради Таты стараюсь, а ради Натальи. Я реально намеренно мамашку при знакомстве эпатировал, я же не строил такие серьёзные планы. Теперь придётся реабилитироваться.

Заезжаю в цветочный, сначала хочу взять ромашки, а потом думаю, что, возможно, они у неё плохие ассоциации вызывают, и беру дорогой классический букет, которые у меня обычно выпрашивают девочки.

Я так трясу ногами от нервяка, что таксист косится на меня с осуждением. Чел, самого бесит это состояние, но что делать, накрыло меня спустя два года заморозок.

Усмехаюсь от осознания того, что Тата сама меня прокатила на эмоциональных качелях. Да помощнее, чем я её. Чёрт, Фил поставил бы мне незачёт, но я не хочу играть, хочу чувствовать.

— Выключите радио, пожалуйста, — прошу таксиста, потому что в голове рождается инструментал. Я всегда наигрываю в одиночестве, только подкрутить что-то могу в присутствии других, но сейчас включаю диктофон и напеваю мелодию. Дэмн, обожаю эту девчонку, этот город и даже её мамашу.

Навигатор показывает, что мы почти приехали, и я выглядываю в окно. Да, тут вайб верхнего Ист-Сайда, а у меня Мидтаун. Неудивительно, что мы мэтчимся.

Машина паркуется у красивого дома начала прошлого века, и я жалею, что не надел рубашку. Девочка у меня изысканная, вот маман и кривит нос. Но ничего, она просто меня не знает.

Дверь подъезда открывается, и я даже не могу сдержать улыбку. Наталья Петровна собственной персоной. Натягиваю свою самую обворожительную улыбку и направляюсь к тёщеньке.

— Здравствуйте!

— До свидания! — Окидывает меня с ног до головы взглядом, полным презрения, задирает голову и деловито направляется к ожидающей её тачке.

— Что же… — Делаю вид, что не заметил её грубости, — не откроете мне дверь? Я к Тате.

Женщина прыскает и разворачивается ко мне. Несётся на меня, как фурия, и настигает за пару шагов.

— Мальчик, что из сказанного мною вчера ты не усёк? Держись от моей дочери подальше! Иначе 152-я статья тебе покажется сказкой.

— Оу, Наталья Николаевна, как некультурно, — смело смотрю ей в глаза, возвышаясь на голову.

— Ты меня понял!

— Отнюдь! Вы же умудрённая опытом женщина, прекрасно осознаёте, какой эффект Ваши слова возымеют.

— Ты посмотри, как заговорил. Мальчик, можешь играть в героя сколько угодно, дочь мою больше не увидишь.

— Какую из? — Усмехаюсь. Знала бы маменька, что не только Тата мною увлечена, и вдруг меня осеняет, что Оля могла её подставить. Блядь. — Наталья Петровна, согласен, я не избранник мечты, но уверяю, Тата не сделала ничего плохого. Ничего! Это всё какое-то недоразумение.

— Недоразумение здесь ты! — Разворачивается и уходит.

Понимаю, что она вообще не настроена на конструктив. Если она со мной так разговаривает, представляю, что она устроила моему оленёнку. У неё же муж препод, как он вообще допускает такие методы?!

— Не наказывайте её! Я сведу общение на нет, — выпаливаю первое, что приходит в голову. Так просто я не отступлю. Понимаю, что с ней нельзя жёстко, особенно сейчас. Она слишком восприимчива. — Но она не должна нести ответственность за то, чего не делала.

— Я сама решу, что для моей дочери лучше и за что она будет нести ответственность, а за что нет. И одолжений мне делать не нужно. Сведёт он, не сведёт. У тебя нет выбора. А Тата посидит в ссылке месяцок-другой и всё осознает. Всего доброго! — Грациозно садится в машину и хлопает дверью.

В ссылке? Что за хрень творится в благородном семействе?! Фух, да у нас точно мэтч.

Стою озадаченный и не понимаю вообще, что делать. Хрень какая-то. Не, конечно, у мамашки есть основания опасаться, но какая-то она слишком агрессивная.

Мне надо поговорить с Татой, позарез.

Из её подъезда выходит какая-то бабка, и я подрываюсь, пока дверь не захлопнулась.

Забегаю в последний момент, поднимаюсь на второй этаж и прикидываю, что они живут на шестом. Преодолеваю десять пролётов, кажется, за минуту, дыхалка сбивается и в боку колет, но как только вижу номер заветной квартиры, меня отпускает.

Звоню, но никто не отворяет. Прислоняюсь к двери, ничего не слышно. Начинаю колотить в дверь, но снова тишина.

— Татуль, это я, открой, пожалуйста! — Кричу у двери, — поговорить надо. Мал-ы-ы-ы-ыш!

Мои зазывания никакого эффекта не имеют. На всякий ещё раз набираю, но телефон по-прежнему выключен.

Сажусь на лестницу и жду. Может, выйдет всё-таки.

Быстро теряю терпение и опять начинаю звонить, стучать и кричать.

— Сударь, ну что Вы здесь устроили? — выглядывает бабуська божий одуванчик из соседней квартиры. — Здесь стены полметра, и я Вас всё равно слышу. Спать не даёте.

Долбаные белые ночи, совсем во времени запутался.

— Простите, пожалуйста! Я не хотел Вас беспокоить! Я к Татьяне Лариной в гости пришёл, а она не открывает.

— Нет Вашей Татьяны здесь, Евгений! — Бабка меня знает? Ни хрена! — Они лето всегда в Комарово на даче проводят. Вчера приехала Наталья с вашей зазнобой, но в начале шестого или седьмого девочка уехала куда-то на большой машине. А Наталья осталась. Но минут двадцать назад она тоже уехала.

Боже храни этих бабушек! Всё знают.

— Уехала? А куда?

— Да мне почём знать? — Удивляется пожилая женщина, — Но знаете… Мне показалось, что девочка ссорится с мамой. Вообще не похоже на них. Добропорядочная семья. Всегда очень вежливы.

— А вы не слышали суть конфликта? — Вот это кладезь инфы. Никакой глаз Бога не нужен.

— Нет. А ещё женщина до этого к ним в гости приходила. Это всё!

— Ясно. Спасибо! А может Вы запишите мой номер и позвоните, когда Таня вернётся? — говорю с притворно милой улыбочкой на лице.

— Ещё чего! — Бабка ныряет внутрь квартиры и запирает дверь на три замка.

Ну ладно, хоть так. Вызываю такси обратно домой. А вдруг мы просто разминулись и она сбежала от мамаши ко мне? И позвонить не может.

Тешу себя этой мыслью и постоянно подгоняю таксиста. Подъезжаем к нам, но моего оленёнка у ворот нет. И у них свет не горит.

Решаю не нагнетать, а то раскачал себя уже конкретно, и иду на студию писать.

Жоржик с Лексом возвращаются под утро, но я прошу меня не отвлекать и полностью ухожу в работу, только постоянно поглядываю на ларинский участок. Вдруг кто-то объявится.

В час дня обессиленный перебираюсь к себе и вырубаюсь.

— Жек! Бес! Жэн! Вставай! Там декан приехал! — Тормошит меня Лекс, и как только до меня доходит суть его слов, я вскакиваю и мчусь вниз.

Настигаю папу Таты, когда он уже почти садится в такси.

— Игорь Иванович! Здравствуйте!

— Привет-привет, дорогой! — Приветствует меня, как своего кореша, — а ты какими судьбами тут? Заскучал в столице?

— Да я, если честно, к Тате приехал, — честно заявляю о своих намерениях отцу. Пусть знает, что я настроен серьёзно.

— Аааа… А Натуся спонтанно решила с девчонками в Турцию рвануть. Уже должны были долететь. Всё-таки Тата так устала от ЕГЭ, вступительных, девочке надо развеяться.

— В Турцию?

— Ну да. В Бодрум.

— А вы к ним? — Киваю на чемодан.

— Нет. Я только из Москвы, костюмы сменил и вот в Казань собираюсь на конференцию.

Ничего не понимаю. Лекс говорил, что у них скандал был. Я думал, что папаша тоже агриться на меня будет. А он, походу, вообще ни сном ни духом.

— Понятно. А я до Таты дозвониться не могу. Вы с ней разговаривали?

— Нет, не разговаривал, у меня цейтнот. Прилечу в Казань, позвоню девочкам.

— Хотел узнать, поступила ли она в Мархи, — зондирую почву.

— Мархи? Мархи — это у вас в Москве академия. Она в Штиглица поступает.

Ясно. Чувак вообще не в теме.

— Точно. Путаю. А может вы ей позвоните? Прошу вас! Может она обиделась на что-то и не отвечает мне.

— Ой, влюблённые. Ладно. Пару минут и сажусь, — говорит водителю и набирает моей бемби. — Выключен.

— А может Оле?

— Ну давай Оле позвоним, — соглашается Ларин. — Алло! Олюшка, дорогая, как вы?

Препод начинает обычный трёп про моду, погоду, а у меня уже мандраж по всему телу. Вот мамаша, сука, не могла сказать, что они отдыхать улетают? Пока жду его, захожу в «Авиасейлс» и ищу ближайший вылет.

— А можете Тату попросить позвать к телефону? — Шепчу ему.

— Олюшка, дай Тату, хочу ей кое-что сказать, — сразу же реагирует Игорь Иванович, — не можешь? Почему? А когда придёт? Оль?

Вижу какое-то замешательство на лице папаши и прошу дать Олю.

— Привет, козочка! Позови свою сестру. Что с её телефоном? — спрашиваю не церемонясь.

— Привет, — слышу оторопелый голос, — ну, она это… Она не хочет с тобой говорить.

— Херня, — отхожу подальше от Ларина, чтобы не слышал, — дай ей телефон.

— Жень, ну не могу. Чё ты от меня хочешь?

— Окей. Я утром прилечу. Так ей и передай.

— Прилетишь? Э… — слышу, как она куда-то бежит и запирает дверь, — Жень, её тут нет. Я не знаю, где она. Жень, мне так стыдно, но я не знаю.

Оля начинает всхлипывать, и я понимаю, что был прав. Мелкая сучка подставила сестру. То, что она жрёт лирику, я знал с первого вечера, когда она меня снять пыталась. Но мне уголовка с малолетками на хер не сдалась.

— Твои таблы были?

Оля начинает реветь сильнее. Мне всё понятно.

Прощаюсь и возвращаю телефон папаше.

— Игорь Иванович, Тата не в Турции.

— А где же? — Округляет глаза, и я понимаю, что они у него такие же, как у дочери. Вот только она лань прелестная, а он олень обыкновенный.

— Надо у вашей супруги узнать.

— Ой, это вряд ли. Мы с ней сейчас не в ладах. Да и мне пора.

— Но а Тата-то где?

— Видимо, у бабушки с дедушкой осталась, — спокойно садится в машину и в ус не дует.

— А где они живут? Мне очень нужно её увидеть.

— В Шлиссельбурге. Давай номер, сейчас адрес пришлю.

Обмениваемся контактами, и я на низком старте жду инфу. Пока не увижу, не успокоюсь. Зачем Оля врала отцу? Зачем мамаша врала? Мутная история. А вдруг она её вообще в рехаб запихнула. Пиздец. Там же из здорового человека овоща сделают. Нахера я в это ввязался? Не решил бы её перепрошить, не было бы Мархи и не было бы всей этой ситуации. Я виноват, и мне расхлёбывать.

Водитель съезжает с шоссе, и мы трясёмся на бездорожье около сорока минут. Меня и так тошнит от всей этой ситуации, так ещё и укачивает теперь. Плетёмся медленно, водитель поясняет, что здесь много живности и постоянные аварии с участием оленей.

Атмосфера здесь такая зловещая, будто в триллер попала: туман, холодный серо-голубой свет и вековые ели, бросающие жутковатые тени на дорогу, ведущую в никуда.

Символично. Именно так и должен выглядеть неведомый путь. Только сейчас до меня начинает доходить весь кошмар ситуации. Родители меня даже не захотели слушать и просто решили запихнуть в глушь. Одно радует — не в рехаб.

Пытаюсь вспомнить фамилию, которую упомянула мама, но у дедушки слишком большой штат и производство, чтобы знать всех. Получается, я еду к абсолютно незнакомому человеку, чёрт знает куда. А мама вообще адекватная отправлять меня к мужику какому-то в дом?

Мозг начинает представлять страшные сценарии, как меня держат в подвале, проводят опыты, насилуют, пичкают экспериментальными лекарствами, и я никак не могу выбраться.

— Мой парень вам заплатит в десять раз больше, отвезите меня обратно, — предпринимаю последнюю попытку, — умоляю. В двадцать раз больше! В сто! Пожалуйста!

Какой вообще парень? Что я несу? Женя? Не удивлюсь, если он уже половину «Дель Мара» снял. Эйфория от примирения сошла, и я снова смотрю на всё трезво. Да, с ним поступили ужасно, он травмированный, и ждать, что он изменится, очень глупо. Он непременно сделал бы мне ещё больнее.

— Я здесь не ради денег. Мой сын тоже зависимый, я понимаю, что это такое, — с горечью говорит водитель.

— Но я-то не зависимая! Я нормальная! Здоровая!

Водитель грустно на меня смотрит, вздыхает и снова концентрируется на дороге. Господи, где мама такого робота нашла? Он точно настоящий?

Понимаю, что мои мысли только мешают мне сосредоточиться на действительно важном. Нужно запоминать дорогу, местность и рассчитать, сколько примерно километров от трассы до фермы.

Я попробую сбежать при первой же возможности. Но пока прогнозы неутешительные. Здесь тотальная глушь. Нет ни деревень у дороги, ни съездов куда-нибудь. Один лишь сплошной лес. Такой побег может закончиться и трагедией. Всегда боялась, что меня кто-нибудь съест. Мама! Чёрт бы её побрал! Всё продумала.

Неужели дедушкины маркетологи не врут и его форель действительно находится в экологически чистом месте? Здесь вообще никого! Одни комары и его рыба! По идее на производство должны регулярно приезжать фуры за поставками. Может, с каким-нибудь дальнобойщиком договорюсь? А если он изнасилует? Боже… О чём я только думаю. Это всё лес виноват. Ничего позитивного здесь в голову не приходит.

Я даже написать этот лес не хочу. Он вгоняет меня в уныние.

Присматриваюсь и понимаю, что мы уже час едем по бездорожью. Смотрю на спидометр, скорость маленькая. Значит, до шоссе пока не более сорока километров. И всё равно это день пути. Попала я. Ох, попала.

Неожиданно лес поредел, и образовался просвет. Жадно всматриваюсь и вижу озеро. Может, здесь отели есть? Или хотя бы туристы, отдыхающие дикарём? Хоть бы это было недалеко от дедушкиной фермы. Оптимизм начинает маячить у меня в мозгу намного активнее, и я сгораю от нетерпения.

Сколько раз я в детстве фантазировала, как сбегаю от мамы, когда она заставляла меня заниматься, наказывала, гнобила. Я представляла, как отправляюсь в путешествие, бреду по лесам, горам, степям. Вот и осуществлю свою мечту, правда, немного позже.

А что потом? Нет ни единой идеи… Ничего, подумаю об этом, когда выберусь. Проверяю свою сумку и понимаю, что паспорта в ней нет. Картхолдера, естественно, тоже нет. Только влажные салфетки, масло для губ и расчёска. Чудесно…

— Приехали, выгружаемся, — резко останавливает машину водитель у высокого забора из профнастила. Как же я ненавижу такие!

— Там никого нет, и свет не горит!

В самом деле, не собирается же он меня одну в этой глухомани оставить?

— Вон калитка. Есть звонок. Резче, девушка. И так потеряли час на этой раздолбанной дороге. Мне ещё в шиномонтажку надо.

— Всего доброго! — Выдавливаю из себя и начинаю выбираться через раскрытую раздвижную дверь, через которую уже налетела куча комаров.

Не успеваю вылезти, как водитель срывается с места, и я остаюсь одна в сотнях километров от цивилизации. Может, это пранк вообще какой-то? Я сейчас позвоню в звонок, дверь откроет дедушка, а там шары, гости, и все отмечают моё поступление? И Женя выносит торт. Ага, размечталась…

Нажимаю на звонок и сразу же чувствую, как меня облепили комары. Отбиваюсь от навязчивых насекомых и ругаюсь с ними в голос. Веселуха! Та-та, комары и никого!

Оглядываюсь и начинаю смеяться. Если так подумать, у меня охренеть какое крутое лето. ЕГЭ, день рождения, знакомство с Женей, тайные поездки в Москву, тусовки с рэперами, первый секс, первые отношения, первая зависимость, дофаминовая правда, а не то, что думает мама, и главная роль в клипе, который я так и не видела. Даже не знаю, что в комментариях обо мне пишут, и вот теперь я тут. Надеюсь, я выберусь отсюда живой.

— Привет, ласточка моя! — Открывает калитку миловидная женщина, и я теряюсь на доли секунд, а потом понимаю, что это мамина кока*. — Заходи быстрее, зажрут же!

*«Кока» — старое народное название крёстной матери, которое было распространено в некоторых регионах России, в том числе в европейской части.

Ласковый тон и светлая энергетика женщины меня сразу расслабляют. Я её видела, может, от силы раза три, но она всегда оставляла очень положительное впечатление. Теперь я вспомнила и фамилию, и то, что её муж работает на деда. Это радует, я не останусь одна с незнакомым мужиком, а буду проводить время с приятной дамой.

— Здравствуйте! — А вот как её зовут, я понятия не имею. Кока и кока. — Простите, но я не помню, а может, и не знаю, как Вас зовут.

— Людмила Ивановна, можно тётя Люда, ласточка. Держи тапочки.

В её доме пахнет картошкой и пирожками. Или, как говорим мы с Олей, запрещёнкой.

Пока это вообще не напоминает высылку и уж тем более реабилитацию. Она хлопочет обо мне и задаёт дежурные вопросы, параллельно наливая чай и накрывая на стол.

Дом хороший, отмечаю, что дедушка, видимо, не скупится, и его работник может построить себе барнхаус. Слишком много визуального шума, но это вкусовщина. Спартанские условия меня не ждут, да и вообще я думаю, что сегодня пересижу, а завтра вотрусь в доверие и просто попрошу позвонить. Вопрос кому. Наверное, всё-таки Жене, хотя я и ему не доверяю уже.

В голове не укладывается, как дед меня мог так просто сдать маме. Папа тоже странно себя ведёт. Он же работает с моими ровесниками, неужели он не разбирается и не мог маме донести, что её метод, мягко говоря, странный. Остаётся только Женя и подруги. Но как они меня отсюда заберут? Да и кто меня примет? Ольке бы позвонить, узнать обстановку.

Как только Людмила Ивановна наливает мне чай, в дом заходит тот самый смотрящий. И его я вспоминаю. Кажется строгим, но с женой общается мягко. Шансы точно есть.

Радуюсь, что и он не задаёт мне никаких неудобных вопросов, и спокойно пью свой чай с пирожком.

— О, твоя мама звонит, — реагирует на вибрацию мужчина. — Да, Тусь, доехала. Всё хорошо, чай пьёт, пирожки один за другим уминает. Нет, ничего такого, хорошая девочка. Нет, не заплаканная. Нет-нет. Передать трубку? Ну, как знаешь! Давай-давай! Хорошего полёта! Ни пуха!

— Мама куда-то улетает? — Оторопело спрашиваю. Куда? Сослала меня, а сама улетела?

— Она тебе сама расскажет, если сочтёт нужным.

Понимаю, что вся эта вежливость напускная. Никому я тут не сдалась. Наверняка они чем-то обязаны маме и вот выслуживаются перед ней. Становится неприятно от их переглядываний меж собой, и я снова чувствую себя брошенной и загнанной в угол.

Стараюсь не показывать свою уязвимость и спокойно допиваю чай. Я сбегу. Однозначно.

Уже совсем поздно, и меня отправляют спать. Помогаю Людмиле Ивановне застелить мне постель на втором этаже и краем глаза замечаю решётки. Все окна в доме очень большие, а у меня светлица с решёткой.

— А можно мне папе перед сном позвонить?

— Нет, — отрезает женщина.

— Почему?

— Почему? Да потому что твои родители разводятся, и нечего тебе с ним разговаривать. С этим изменщиком треклятым! — вся её миловидность испаряется вмиг. — Спокойной ночи!

Хлопает моей дверью, и вдруг я слышу, как она её запирает. Сердце начинает покалывать от досады. Разводятся?

Я чувствую, что меня несет течением в противоположную сторону от места моего назначения. Я барахтаюсь, барахтаюсь, а выплыть не могу, берегов нет. Они пропали.

У меня в голове не укладывается, это просто не может быть правдой. Папа изменил маме? Немыслимо…

Папа, кажется, единственный, кто маму обожает безусловно. Даже бабушка с дедушкой к ней относятся будто с нисхождением и смирением, но не папа. Папа маму на руках носит.

Иногда мне даже хотелось, чтобы они развелись, но сейчас я жалею о своих мыслях. Вспоминаю их самые страшные ссоры, которые затягивались на месяцы, и мама изводила всех, было страшно, было обидно. Казалось, что им лучше порознь, но потом всегда всё налаживалось, всегда.

Может, и тогда причина была не в нелепых предлогах, а в изменах, а мы все не понимали истинную подоплеку?

Нет! Папа — самый комфортный и честный человек, которого я знаю. Я не верю, что он способен на предательство. Он же абсолютный грин флаг! Это всё мамины козни, утром я ей позвоню и всё проясню.

Сна ни в одном глазу, встаю со своей кровати, которая больше напоминает нары, и подхожу к окну. Рассматриваю безвкусную кованую решётку на окне и оглядываю территорию. Лес. Кругом лес.

Теперь официально это самое незабываемое лето в жизни. Лето, когда мои родители развелись.

Интересно, сколько сейчас времени? Часа три ночи? Женя, наверное, сейчас пишет минус или тусуется. Скорее всего, с девушками. Я даже не тешу себя иллюзиями, что он думает обо мне. У мужчин всегда на первом месте они сами. В приоритете его дела. А может, он думает, что я его кинула тупо… Очередная женщина, которая предала. В любом случае у него фокус на себе. Всегда. Но я бы с ним сейчас хотела поговорить. Он бы меня понял, это я знаю точно.

А если папа забьёт на нас с Олькой, когда они разведутся? Я понимаю, что я взрослая, что моя жизнь и так бы вскоре изменилась, но для меня это всё равно трагедия. Я готова была на переезд в другой город и сепарацию, но не на такую.

Пытаюсь вспомнить, задерживался ли он с работы. Бывало. Но это же папа… Никому и в мыслях не придёт его в чём-то подозревать. Нестерпимо хочется выйти на свежий воздух и подышать, успокоиться, но дверь заперта и окно не отворяется.

Забираюсь с головой под одеяло и лежу в полной растерянности. Перебираю ногами по простыне, будто куда-то иду. У меня одно единственное желание — чтобы мои мысли утихли, поэтому я стараюсь от них сбежать хотя бы по-игрушечному. Голова разболелась от них. И я бегу, бегу, а на самом деле нахожусь в клетке.

И в этой клетке по кругу оправдываю то папу, то маму, мечусь в выборе, стараюсь к чему-то прийти, но лишь глубже погружаюсь в свои запутанные дебри.

— Ласточка, — заглядывает ко мне Людмила Ивановна в раздражающе хорошем настроении, — вставай, пойдём завтракать! Я тебе оладушков нажарила! У нас черничка сладкая! Сметанка домашняя! Спускайся!

Чему она только радуется? Я понимаю, что, вероятно, я не центр её вселенной, но всё же будто в этом доме запрещено быть такими счастливыми. Взяли меня в заложники и радуются.

Отрываю голову от неудобной подушки с колоссальными усилиями. Такой головной боли я ещё в свой жизни не испытывала, но мама даже обезбаливающие из моей сумки вытащила. А ещё и документы.

— Людмила Ивановна, у меня голова раскалывается, у вас есть таблетка? — Еле спустившись на первый этаж, с надеждой обращаюсь к своей сторожевой.

— Конечно, ласточка, сейчас-сейчас.

Женщина бросается сразу же выполнять мою просьбу, а я не понимаю её поведения. Перед сном она явно была настроена неблагодушно, но сейчас сама доброта и, кажется, всячески пытается меня задобрить.

Я с нетерпением жду эффекта от лекарства, но, кажется, никакого эффекта таблетка на меня не оказывает, и мне с жуткой болью приходится слушать рассказы женщины. Она не затыкается ни на секунду и грузит меня гигабайтами никому, кроме неё, не интересной информации.

Или она думает, что мне лет десять и меня увлекут её рассказы про медведей, которые грабят соседние пасеки?

Наконец-то голова начинает отходить, и я притрагиваюсь к завтраку и пытаюсь более активно поддерживать беседу. Ещё лучше мне становится, когда я узнаю, что я свободна в своих перемещениях. Зачем она меня тогда заперла ночью? Может, мама всё-таки одумалась?

— Людмила Ивановна, а у вас нет карандашей, бумаги? Я бы порисовала. — Я уже с ума схожу без телефона, планшета и безделья. Столько фокусироваться на своих проблемах нельзя, и мне жизненно важно отвлечься.

— Нет, ласточка, ничего такого.

— А книги у вас есть?

— Конечно, — глаза женщины начинают сиять, и она убегает с кухни. — Держи, ласточка!

— А художественная литература? — Спрашиваю, рассматривая Библию, которую она принесла.

— Здесь нет. Тебе будет полезно, Татуль, успокой свою душеньку. У нас есть качели прямо у озера, иди, почитай.

Улыбаюсь женщине и прикидываю, сколько я здесь выдержу, прежде чем рехнусь. Её приторный тон и улыбочка меня бесят. Может, это мамин план такой изощрённый, и я действительно начну вести себя, как наркоманка в этом доме? Ничего с собой не могу поделать, но мой взгляд то и дело приковывает к себе латунный сотейник, которым я хочу её пришибить, как назойливую муху.

Несмотря на своё взвинченное состояние и дикую усталость, я всё же иду на качели у озера, предварительно вылив на себя чуть ли не литр репеллента, читать Библию. Никогда бы не подумала, но меня занимает и отвлекает. А нахождение вне четырёх стен неимоверно радует.

С удивлением просыпаюсь на качелях и понимаю, что уснула и проспала довольно долго, судя по солнцу. Голова снова болит, а кожа чешется. Спрей не помог, и меня закусали.

Возвращаюсь в свою клетку и понимаю, что уже время ужина. Женщина благо занята своими хлопотами и на меня даже не отвлекается.

Помимо того, что я чувствую себя ужасно физически и морально, так мне ещё и неловко от нахождения в чужом доме. Я к такому вообще не привыкла и не знаю, как себя вести с чужими людьми. Да и не особо понимаю, в каком всё-таки я здесь статусе.

— Людмила Ивановна, давайте я Вам с чем-нибудь помогу? — с надеждой спрашиваю.

— Нет-нет, ты моя гостья. Садись и рассказывай мне про свои экзамены, — командует женщина, и её приторный голос приобретает командирские нотки.

Никакого желания разговаривать у меня нет, но она точно передаст всё маме, и я через себя пытаюсь казаться вежливой и довольной. Я не дам ей повода думать, что она меня сломила, наказала и перевоспитала.

— О! Мамуля твоя звонит! — Вскакивает женщина и убегает в гостиную поговорить с мамой. У меня от волнения голова ещё больше начинает болеть. Я уже даже молюсь о том, чтобы она передумала и я скорее вернулась домой. — Мамуля хочет с тобой поговорить.

— Мам, — бросаюсь к трубке, но беру себя в руки и стараюсь звучать спокойно. — Привет!

— Здравствуй! — Мама своим тоном сразу даёт понять, что между нами гранитная стена.

Она ничего меня не спрашивает, давит своим молчанием и вздыхает с явным раздражением. Я чётко представляю её выражение лица в этот момент и теряю остатки своей надежды. Вслед за ней летит и моё настроение.

— Ты куда-то улетела?

— Да, мы с Олей в Бодруме.

— А меня почему не взяла?

— Чтобы ты мне здесь концерты под ломками устраивала?

— Какими ломками?

— Ну, тебе виднее.

— У меня нет ломок.

— Поэтому ты сегодня умирала от головной боли?

Оглядываюсь на эту притворную фею доброты, которая продолжает лыбиться и явно подслушивает, и думаю, какая же она сучка. Подташнивать начинает от всей этой обстановки. Даже стряпню её уже есть не хочу. Будто она меня травит чем-то.

— Я умирала от головной боли, потому что всю ночь не могла уснуть из-за последних новостей. Вы разводитесь? Папа тебе изменил? С кем? Давно он? Ты уверена? Может, это ошибка? — Меня прорывает.

— Я не хочу об этом не то что говорить, я не хочу об этом думать. И ты не думай.

— Я не могу…

— А ты смоги.

— Когда вы вернётесь? — Понимаю, что бесполезно вообще от неё требовать открытости.

— Через шестнадцать дней.

— Ты меня заберёшь?

— Нет. Я же сказала, что ты уезжаешь на сорок пять дней.

— Ну, мам! Пожалуйста!

— Тата! Нет! Я тебя заберу и что? Побежишь со своим сорванцом за солью?

— Какой ещё солью? Ты совсем уже?

— Такой! Столько тебя берегла, ограждала, один раз повелась на папины уговоры и вот тебе пожалуйста! Снюхалась с наркоманом и снюхалась сама. А ему и плевать, ему не до тебя! Не до нас!

Мама начинает нести какой-то бессвязный бред, и я телефон отвожу подальше от уха, чтобы не слушать эту чушь.

— Я тебя поняла, а можно мне папе позвонить?

— Нет!

— А Оле?

— Нет!

— А Насте? Даше? Алине?

— Нет! Никому нельзя! Читай библию и очищай свой организм от дряни! И в КВД тебя следовало отвезти после этого бродяги. Подумаю, может, кока тебя свозит. Всё, нам на ужин пора собираться. Чтобы вела себя, как шёлковая!

Мама разъединяет, и у меня в ту же секунду брызгают крупные слёзы. Спешно возвращаю телефон лицемерной смотрительнице и убегаю в свою камеру заточения.

Мама меня таким холодом обдала, что я будто изнутри коркой льда покрылась. Как можно быть настолько глухой и слепой? Да ещё и папа…

Как бы я её сейчас ни ненавидела, я ей верю. Предчувствие какое-то. И это разочарование в отце меня разрывает.

В слезах проваливаюсь в беспокойный сон. Снятся тревожные сны, мучают какие-то видения. Кажется, что кто-то есть в этой комнате, и мне становится жутко. На яву плохо, во сне страшно, но я выбираю сон и стараюсь отключиться.

Как только дрёма меня завлекает, подпрыгиваю на кровати от противного звука. Не могу понять его происхождение, но улавливаю внизу суету. Прислушиваюсь и понимаю, что это звонок в домофон такой противный.

Понимаю, что, видимо, мои сторожи одеваются и выходят. Окна выходят на противоположную от входа сторону, и мне ничего не слышно, кроме какого-то монотонного бубнежа.

До меня не долетает ни единого слова, но я улавливаю повышенные тона. Может, соседи, к которым медведь захаживает, прибежали жаловаться?

Отхожу от окна, сажусь на кровать, сожалея, что зря только меня разбудили, как слышу отчётливое «Дэмн».

Я хватаю свою сумку и не просто бегу вниз по лестнице, я буквально скатываюсь с неё и толкаю дверь, сквозь которую вижу Женю.

Делаю рваный вдох, потому что задыхаться начинаю от свободы. Кошмар закончился. Я сейчас прыгну с ним в машину, и он меня умчит от всего этого. Всё закончится.

Поверить не могу. Приехал за мной в Карелию, вытащит меня из этой жуткой дыры. Он не тусил с девочками, он ехал ко мне. Еле на ногах стою, потому что сейчас у меня самый мощный приход от его поступка. Я отталкиваюсь от дна и взмываю на самую вершину своих эмоций.

Женя оборачивается на звук и в ту же секунду бросается ко мне.

— Бемби! Ты в порядке? — Я подставляю лицо под поцелуй, но Женя игнорирует и, как ненормальный родитель, начинает меня рассматривать. Перехватывает лицо, осматривает под светом фонаря, задирает рукава и смотрит мои руки, вены и, только убедившись, что я цела, притягивает меня к себе и крепко обнимает. Настолько крепко, что мне дышать сложно становится. — Тебя обижали? Какие-то препараты давали? Ничего же не капали?

— Нет, только оладушками кормили, — пищу, сжатая в тисках, и схожу с ума от его тепла и запаха. Неужели это правда? Хочется укусить себя и удостовериться, что я не сплю.

— Оладушками? — Женя отстраняется от меня и смотрит со скептическим прищуром. — Ты рофлишь?

— Нет. Реально.

— Малыш, — снова притягивает к себе и целует в голову. — Дэмн! Вся искусанная!

Нет, я, наверное, всё-таки сплю, ведь Женя ведёт себя как любящий парень. Именно в этот момент я понимаю, насколько его поведение «до» было другим. Да, он ухаживал, громко заявлял о своих чувствах, но я совсем не ощущала того тепла, что чувствую сейчас. А когда он кончиками пальцев проводит по моим укусам на щеках, лбу, меня вообще разрывает. Кто этот чуткий и нежный мужчина?

— Как ты тут вообще? — Женя не даёт мне договорить, берёт за руку и ведёт к воротам.

— Мы уезжаем. Спасибо за оладушки, — бросает Женя язвительным тоном моим стражам.

— Нет, мы не договорили. Пока мы не дозвонимся до Наташи, вы никуда не поедете, — Пименов преграждает нам дорогу и закрывает ворота.

Я понимаю, что я вообще вне контекста. Как Женя здесь оказался? Кто ему сказал адрес? О чём они спорили? Неужели меня действительно не выпустят?

— Не парься, — Женя считывает моё волнение и тихо успокаивает, — я договорился обо всём с Петром Николаевичем. Ну так звоните. Я здесь всю ночь торчать не собираюсь.

— Наташа, алло! Наташа! — Мамина кока всё-таки дозванивается, и благодаря её подробному рассказу я вхожу в курс дела.

Оказывается, Женя убедил дедушку, что всё это недоразумение, и дед сказал ему, откуда меня забрать. Но вот только Пименовы договорились с мамой и отпускать меня не намерены, пока она не позволит.

Через динамик слышу мамины ответы, и мне становится так страшно. Все эти сутки я до конца не понимала, что происходит, и всё ждала, когда мне скажут, что это дурацкий розыгрыш, а сейчас, если я отпущу Женю, наверное, сломаюсь.

Крепче сжимаю его руку и льну всем телом к нему. Мне безумно хочется, чтобы его спокойствие передалось мне, но меня одолевает страх. Меня разрывает от противоречивых эмоций, и я не могу даже эти минуты неизвестности выдержать.

Людмила Ивановна включает громкую связь, и я слышу, что мама, оказывается, параллельно разговаривает и с дедушкой.

Кричит на него, злится, ставит ультиматумы. В принципе, типичная мама, только ещё более эмоциональная. Что ей отвечает дедушка, я не знаю, но, судя по её репликам, на провокации не поддаётся.

— Если она сейчас уедет, может забыть, что у неё есть мать. Мне в эту же секунду станет абсолютно плевать на неё и её жизнь. Хочет сдохнуть под мостом, пусть подыхает, — шипит мама дедушке, а я всё слышу.

Женя в этот момент становится сам не свой, я понимаю, как её слова отзываются в его душе. Наши взгляды встречаются, и он смотрит на меня вопрошающе. Наверное, он думает, что это слишком дорогая цена, но я знаю свою маму. Она успокоится. А если нет, то я готова. Но в этом пиздеце я больше жить не хочу.

— Я уезжаю, — говорю громко и твёрдо, глядя в Женины грустные глаза, и Пименов в этот момент молча открывает ворота под мамино: «Пусть катится на все четыре стороны». — Прощайте!

Сомнения в том, что мама не блефует, у меня есть, и в любом случае дико больно слушать такие слова, а особенно высказанные предельно пренебрежительным тоном. Я искренне не понимаю, за что она так со мной? Я не чувствую ни капли любви от неё. Как будто я ошибка какая-то.

Я не хочу испытывать удачу и боюсь, что Пименов передумает, а потому прохожу к Лешиной машине и скорее сажусь в салон.

— Уверена? — Женя садится на водительское и взволнованно на меня смотрит.

— Поехали. Пожалуйста.

Женя кивает, врубает трек Дениса и трогает с места.

С каждой минутой мне становится легче и лучше по мере отдаления от этого ужасного дома. Понимаю, что по факту они ничего плохого-то и не сделали, но послевкусие всё равно ужасное.

Как только плохая дорога заканчивается и начинается шоссе и гладкий асфальт, по которому Женя начинает гнать, как сумасшедший, я расслабляюсь окончательно. Словно мой организм синхронизируется с машиной и на такой же скорости оживает и просыпается. Мне безумно хочется сейчас сбросить всё своё напряжение, томившееся в течение нескольких дней.

— Голодная? Заправка будет через пятьдесят километров.

— А можешь остановиться сейчас? — Женя проезжает несколько сотен метров и съезжает на обочину в карман. Поворачивает на меня голову и с удивлением смотрит, как я стягиваю с себя худи. — Давай потрахаемся?

— Малыш, — к моему разочарованию он выглядит сконфуженно и неуверенно, — сейчас не лучшее время и место. У тебя стресс, ты не отдаёшь себе отчёт.

Из меня вырывается истеричный смех. Как я могла подумать, что он изменился? Он снова набивает себе цену и даже в такой момент хочет, чтобы я изводилась и думала только о нём.

— Я знаю, что ты сейчас делаешь! Специально меня отвергаешь, чтобы я бегала за тобой!

— Бемби, — берёт меня за руки, — нет. Мы же в Москве договорились обо всём. Я тебе пообещал стараться себя так больше не вести. Сейчас правда не лучшее время.

— Лучшее. Я очень хочу. Пожалуйста! Я хочу забыть весь этот пиздец, я хочу тебя! — Начинаю конючить и умолять и сразу же ненавидеть себя и его за это.

— Ты можешь хотя бы до дома потерпеть? Я не могу сейчас. Я сутки не спал, искал тебя, часами разговаривал с твоими родными, переживал. В дороге провёл пять часов. Тат, не обижайся, я правда не в настроении. Да и ты не готова. Нам ещё нужно многое обсудить.

— Что, например? — раздражённо спрашиваю и понимаю, что ничего не понимаю. Я его совершенно не знаю. Я не могу определить, когда он искренен, а когда играет. Когда серьёзный, а когда прикалывается. А самое главное — я жду подвох. Я не знаю, что он хочет обсудить, и на меня это незнание жутко давит.

— Я тебя забрал под свою ответственность. Я сам до конца не понимаю, что это и как мы будем коммуницировать, но я обещал твоему дедушке, что ты будешь в полном порядке. И я отвечаю головой за твоё ментальное и физическое здоровье. И ты будешь учиться в Мархи в любом случае. И жить со мной. Ну или рядом со мной. Как пожелаешь.

— Ты это обсуждал с моим дедушкой?

— Да. Мне пришлось ему даже свои доходы показать и тесты сдать, чтобы убедить, что я парень, заслуживающий его доверия. А ещё я пообщался с каким-то древним КГБшником, и тот дал мне неплохую оценку. Так что, малыш, у меня сейчас голова немного другим забита. Не обижайся, окей?

— Окей. Поехали, — говорю узявлённым голосом.

Отворачиваюсь к окну и думаю, что дедушка и тут погорячился. Что значит меня доверили Жене? А я вообще могу сама что-то в этой жизни решать? Доходы он посмотрел. Ну да, это показатель его серьёзности и ответственности, конечно.

Я запутываюсь окончательно. Слишком много на меня всего навалилось. Не хочу думать, не хочу разговаривать, не хочу ничего решать, я просто хочу отдохнуть и расслабиться.

Когда Женя останавливается на заправке, я не выхожу из машины и продолжаю дремать. Наконец меня не мучают кошмары и видения, и я могу немного отдохнуть и восстановиться.

— Малыш, мы приехали, — Женя тормошит меня, и я узнаю их с Лексом двор, а за забором виднеется наш дом, в котором горит свет.

— Я к папе, — вылезаю из машины и радуюсь, что наконец-то узнаю правду.

— Тат, может завтра? Утро вечера мудренее. Сейчас очень поздно.

— Нет. Мне надо с ним поговорить и всё выяснить. Мама сказала, что он ей изменил и они разводятся.

— Хорошо. Иди сюда, — Женя притягивает меня к себе и наконец целует. Влажно, нежно и трепетно. Если бы не явный вкус мишек и колы, я бы подумала, что целуюсь с кем-то другим. Даже его язык стал мягче и пластичнее. И я не знаю, какой Женя мне нравится больше. Всё странно.

Мы прощаемся. Он говорит, что не будет ложиться и будет ждать меня, но я отчего-то не собираюсь к нему приходить. Я хочу поговорить с папой и понять, что хочу глобально от жизни. Мне нужно моё пространство.

Сейчас нет даже пяти утра, но папа не будет меня ругать за беспокойство. Мы всегда были близки, и я уверена, что он мне всё объяснит.

Осматриваю наш участок, сад, и накатывает неимоверная грусть. Неужели мамина мечта сбылась и она больше не будет сюда ездить? Это ведь дача бабушки и дедушки, и она останется за папой. Так грустно осознавать, что это лето было последним совместным летом. Больше не будет наших игр в карты по вечерам, наших чаепитий, чтения, завтраков. Всё изменится.

Звоню в колокольчик и жду папу. Слышу, как скрепят половицы, и от нервного ожидания начинаю грызть ногти.

Дверь открывается, и на меня будто ведро ледяной воды выливают. Мама была права. Кока была права. Папа привёл в дом любовницу. Я не говорю ни слова, разворачиваюсь и убегаю. У меня даже слёз уже нет, только шок. Сколько ей лет? Я даже не уверена, что она старше меня. А ещё какого, блядь, хрена она так на меня похожа? Моя копия буквально! Ноги сами несут меня на пляж, а я тру глаза, чтобы забыть эту девочку в своей футболке в дверях нашего дома.

Без раздумий забегаю в залив и падаю на колени. Мне казалось, что вот сейчас ледяная вода меня отрезвит, прояснит всё, очистит, но температура воздуха оказалась ниже прогревшегося Финского, и вода меня, наоборот, будто ласково обнимает и успокаивает.

Наверное, я очень драматично смотрюсь со стороны и, надо признать, красиво, но я страдаю искренне и закидываю голову к небу в безмолвной молве.

— Как он мог? Почему вся моя жизнь рушится? Что я сделала не так? Кто эта девочка? Когда станет легче?

Закусываю слабосолёную от воды руку и начинаю тихо скулить в неё. Рёбра, грудина, шея болят так, будто на меня положили бетонную плиту и продолжают давить, намереваясь раскрошить... Гляжу вдаль за горизонт и буквально чувствую, что в этом мире я совсем одна. У меня никого не осталось. Никого…

— Малыш! Малыш! — Голос слышу, но откуда он доносится, не понимаю, и только когда Женя меня резко поднимает, разворачивает на себя и начинает трясти, я возвращаюсь в реальность. — Глупая, заболеешь же!

— Жень, — всхлипываю и роняю голову ему на мокрую грудь. Обвиваю его тело руками и пытаюсь хотя бы от объятий получить малейшую дозу счастья, но всё тщетно. Я будто заморожена. Я и боли толком не чувствую уже. Просто тотальное непонимание. — Они и вправду разведутся, у папы девушка! Она…

Я хочу ему рассказать о том, как она на меня похожа. О том, что пугает меня сильнее всего. Даже не пугает, а вызывает отвращение и противное чувство тошноты и брезгливости. Но я не могу сказать это вслух и снова прислоняюсь к его груди.

— Я видел в окно всё. Сначала подумал, что у тебя есть двойняшка, но потом вышел твой батя и поцеловал её, — я поднимаю лицо и с ужасом слушаю Женин доклад. Его выражение лица красноречивее тона. Сомнений быть не может, это папина любовница.

— Сестра? — Грустно усмехаюсь и понижаю тон. Мы абсолютно одни на всём многокилометровом побережье, но мне стыдно об этом говорить. — Это же почти инцест. Это явно ненормально.

— Не подумай, что я оправдываю твою маму, но, дэмн, её отношение к тебе становится более понятным.

— Что ты хочешь сказать?

— Что у вас в семье гипертрофированный перекрученный комплекс Электры. — Женя по моему замученному блуждающему взгляду улавливает, что я не понимаю, к чему он клонит и что это за комплекс такой. — Думаю, мама давно ревнует твоего отца к тебе, а когда увидела, что его тёлочка твоя копия, её прорвало. Это же не просто сходство, я как мужчина сужу, это стопудовое попадание в типаж. Если бы я очень по тебе скучал и она подвернулась мне, я бы мимо не прошёл. Блядь, это лютый пиздец.

— Жень, ты меня режешь без ножа. Давай не будем, — мой голос звучит сдавленно, и, надеюсь, Женя понимает намёк, что пора бы заткнуться.

Мне казалось, я придумываю то, чего нет, что мама не воспринимает меня как соперницу, а оказывается, что это даже Женя просёк. Легче ли мне от осознания маминых придирок? Нет. Я даже отчётливо помню момент, когда это всё началось. В год моего созревания. Я была с бабушкой и Олюшкой на море и, как обычно, не превратилась на солнце из светло-русой в блондинку, а потемнела на несколько тонов. А за пару лет у меня отросли уже абсолютно тёмные волосы. Именно тогда и начались мамины придирки и охи-вздохи, что я на неё не похожа. А затем я начала будто всем своим видом и поведением раздражать маму. Я думала об этом постоянно. В какой-то момент смирилась, что никогда не буду достаточно хороша для неё.

— Прости, малыш. Пойдём спать? Тебя просушить надо, ты замёрзнешь, — говорит Женя ровно в тот момент, когда нас обдаёт внезапной волной.

Как представлю, что мне сейчас придётся пройти мимо нашего дома, так тошнота становится невыносимой.

Смотрю на Женю и понимаю, что он мне сейчас нужен. Он тот, кто может меня заставить как и страдать, так и парить от счастья. И я невыносимо хочу сейчас в ту эйфорию, которую он способен дать.

Подаюсь к нему ближе, поднимаю голову и тянусь к его губам. Целую осторожно, будто пробуя свои впечатления на вкус. Они хороши, меня охватывает дрожью, но она сладкая, предвкушающая.

Уже смелее проникаю языком и постанываю от удовлетворения, встретившись с напористым, пропитанным кока-колой и мармеладом языком.

Женя подхватывает меня, словно пушинку, и я обхватываю ногами его торс, зарываюсь в влажные волосы руками и углубляю наш поцелуй.

Мне так хочется прижаться к его обнажённой коже, будто это жизненоважная необходимость, и я начинаю одной рукой задирать его футболку наверх.

— Я очень тебя хочу, — шепчу ему, чуть отстраняясь, и наконец начинаю чувствовать, как мои эмоции разгоняются. Мало того, что я снова сгораю от желания, снова жажду его, как ненормальная, так ещё и как художница испытываю эстетический оргазм. Абсолютно потрясающий утренний свет так прекрасен, что я хочу запечатлеть его у себя в памяти навсегда.

— Что, здесь? — Его губы перемещаются от моего рта ниже, начинают жадно зацеловывать мою шею, обжигая своими прикосновениями и распаляя меня ещё больше.

— Главное — сейчас, — впиваюсь ногтями в кожу на его спине и подставляясь под поцелуи.

Женя разворачивается и, не снимая меня с себя, начинает выходить из воды. Ветер обдувает мокрую кожу и одежду, но от его тела исходит такой жар, что мне совершенно не холодно. Притягиваю его за волосы к себе и снова впиваюсь в его губы. Бессовестно вкусные губы.

Он разрывает поцелуй, вырывая из меня стон разочарования, и начинает сканировать пляж.

— О, станция сапов, пойдёт. Тебе повезло, бемби, — Женя дарит мне чистую, по-детски непосредственную улыбку и бежит вглубь дюн, словно я для него совсем не отягощающая ноша.

Бережно опускает меня на приятное нескользящее покрытие сап-борда, брошенного кем-то на песке, и стягивает с себя мокрую футболку. Поднимаю руки, показывая ему, что и меня надо раздеть, и сгораю от нетерпения, пока он с трудом сдирает с меня мокрую и липкую одежду.

Мой взгляд падает на его татуировку, набитую в память обо мне, и я тянусь кончиками пальцев к ней. Я и забыла. Его тело, как совершенное полотно, и на нём выделено место для меня. Осознание, что он меня увековечил на себе, так меня сейчас осчастливливает, что я начинаю звонко смеяться. Чистый восторг.

С ума сойти, кажется, я целую вечность не слышала своего смеха.

Женя перехватывает мою руку, гладящую его рёбра, и подносит к своим губам. На этот нежный жест моё тело отвечает разливающимся жаром и влагой, сигнализирующей о желании и, самое главное, доверии.

Он поваливает меня на спину и накрывает моё тело своим.

Мои руки блуждают по его спортивному, горячему, крепкому телу, и я выгибаюсь к нему навстречу. Мне мало прикосновений, мало соприкосновения, я хочу его всего.

Он припадает к моей груди, покрытой мурашками, и тщательно покрывает влажными поцелуями каждый участок моей кожи. Вырывает мои хриплые стоны, когда одними губами прикусывает жутко чувствительные соски, одновременно лаская меня пальцами.

— Я готова. Я хочу! — Неожиданно для себя произношу громко и капризно и впиваюсь ногтями в его спину.

Женя отрывается от моей груди и подтягивается к моему лицу, наши сердца оглушают меня своим бешеным синхронным ритмом, и я тяжело дышу, пока он смотрит на меня жаждущим взглядом. По его сведенным бровям понимаю, что он о чём-то думает, не забывая своими пальцами выбивать из меня всё новые и новые стоны, но мне на его думы сейчас плевать. Совершенно не хочу сейчас задумываться о чём-то, кроме своего желания. Мои бёдра уже живут собственной жизнью и от каждого его прикосновения начинают призывно подниматься, требуя большего. Я вся инстинкт сейчас и хочу раствориться в своих чувственных ощущениях.

Женя опускается ко мне и целует, придавливая своим весом.

Мне так хорошо, что всё тело от кончиков пальцев на руках до пальчиков на ногах приятно покалывает.

Голова кружится от возбуждения, слух притупляется, я слышу только наши сердца, свои смех, стоны и его коронное “Damn”.

Я боялась, что мне будет больно на трезвую голову, но мне не больно, мне потрясающе хорошо. Я буквально осознаю, что такое заниматься любовью. Обвиваю его тело ногами и инстинктивно выгибаюсь и поддаюсь ему навстречу, желая более глубокого проникновения. Кажется, что я должна найти точку, где мы соприкоснёмся и сольёмся воедино.

Женя терзает мои губы, шепчет признания, которые я не могу разобрать от концентрации на себе и том практически невыносимом давлении, что сгущается у меня внизу живота.

Я подстариваюсь под его ритм и окончательно тону в своих невозможно сладких ощущениях.

Кажется, это пик моих чувств к нему, будто я достигла той невозможной точки. Я его обожаю, я его люблю, я его принимаю, и кажется, это взаимно.

Как только я это осознаю, напряжение выплескивается и взрывной волной охватывает моё тело, а следом и Женино.

Он резко отстраняется от меня, выходит, обхватывает свой член рукой и несколькими движениями доводит себя до пика, а затем выплескивает горячую, густую белую сперму мне на живот. Завороженно наблюдаю за этим порочным зрелищем и глаз от него отвести не могу. Подмечаю, что даже лобок у него забит. Он прекрасен. Именно сейчас он для меня эталон мужской красоты. Смущаюсь своим мыслям, представляя, как моё имя там органично бы смотрелось.

Женя заботливо меня вытирает своей футболкой и сгребает в объятия. Его тело липкое от пота и безумно вкусно пахнет. Втягиваю его аромат и переплетаю свои ноги с его. Его руки трепетно меня ласкают, и он что-то напевает себе под нос. Я не смею вторгаться в этот процесс, только радуюсь, что всё ещё вдохновляю его.

Я не знаю, сколько мы так пролежали, я не чувствую ни стыда, ни холода, мне просто хорошо. Женя нащупывает в своих джинсах пачку сигарет и закуривает, чуть отстранясь от меня. Люблю на него смотреть в этот момент.

— Дай мне свой телефон, — прошу его.

— Зачем?

— Хочу тебя сфотографировать сейчас. В этом свете, на этом пляже. Как ты куришь голый.

Женя молча протягивает мне телефон и продолжает задумчиво и атмосферно курить. Делаю несколько портретов и отправляю себе. Тут же вспоминаю, что мой телефон у мамы, и с удовольствием представляю, как она увидит эти фотографии.

Со стороны шоссе всё чаще слышатся машины, и я начинаю одеваться. Наскозь мокрая одежда противно облегает тело, и мне скорее хочется под горячий душ.

— Дэмн, я хотел этого с того момента, как увидел тебя с Фаулзом на пледе, — Женя улыбается и задумчиво смотрит за горизонт, выпуская густой дым.

— Поставил галочку?

— Ага, и намереваюсь поставить ещё и ещё, Татьяна, — Женя сейчас такой удовлетворённый и лёгкий, что аж бесит. Да! Именно бесит. Я его таким хотела видеть в тот первый раз. Этот плотоядный взгляд, скользящий по моему телу, эта улыбка, этот голос, а не тот ледяной холод и жестокость. И мне всё становится понятным.

— Увы, твои намерения мне не интересны. На этом всё, Евгений.

— Да я я не про сейчас, а вообще. Ты чего? Опять не зашло? — усмехается. — Ты превращаешься в самку богомола, бемби.

— Людмила Ивановна дала мне почитать Библию. Там был один стих: Как пёс возвращается на блевотину свою, — произношу и вижу, как Женино выражение лица меняется с довольного на растерянное. Его глаза смотрят на меня с мольбой, — так глупый повторяет глупость свою. Ты — моя глупость. Но мне больше нельзя быть глупой. Прощай!

— Вот как? Я для тебя собачья блевотина? А я думал, ты воспитанная девочка с культурой, — говорит Женя, когда я уже боязливо опускаю взгляд в пол. Не могу смотреть ни в его глаза, полные презрения, ни на тело с моей отметкой. — Окей, прощай.

Разочарование от его реакции настигает меня моментально. Чтобы не выдавать своей уязвлённости, медленно разворачиваюсь и направляюсь в сторону дома. Я не тороплюсь, иду с ленцой, но это ни что иное, как побег.

Чего я ждала от него? Бури эмоций? А может, унизительной мольбы о втором шансе? Сама ответить на этот вопрос не могу. Но то, как он спокойно это воспринял, задевает. Он ясно дал понять, что я для него значу намного меньше, чем он для меня. Просто недоразумение, доставившее неудобство. Не более.

Пожалею ли я? Наверное, я буду скучать. И скучать долго. Но на длинной дистанции я делаю всё правильно. Я сейчас уязвима, как никогда в жизни, и он пользуется этим. Я об этом читала и прекрасно понимаю. Это золотой час для любого манипулятора. Он сейчас будет самым добрым, понимающим и поддерживающим. Будет делать всё, чтобы привязать меня к себе навечно, а потом нанесёт удар. Я не сомневаюсь. Они все наносят удар. Все. Даже родному отцу доверять нельзя, что уж говорить про парня, который регулярно меня разрушал.

Слышу позади себя хруст сухих веток, значит, идёт за мной. Борюсь с желанием обернуться и стараюсь не сбиваться со своего медленного шага. Ускоряться нельзя. Замедляться тоже, иначе будет выглядеть, что я его дожидаюсь.

Я иду и повторяю про себя, как мантру: «Я всё сделала правильно! Я всё сделала правильно!»

— Где ты будешь жить? — Слышу голос за спиной, пока пропускаю машину на проезжей части.

— Тебя это волновать не должно! — Бросаю, не оборачиваясь.

— Вообще-то должно. Я твоему деду обещал о тебе позаботиться, и хочешь ты или не хочешь, я буду рядом.

— Что? — Усмехаюсь. — Я сама в состоянии о себе позаботиться.

— У тебя никого не осталось. Мама от тебя отреклась, с папой ты и сама не захочешь общаться. Сестра тебя предала, а дедушка доверил мне.

— Что Оля сделала? — Останавливаюсь как вкопанная и наконец оборачиваюсь на Женю. Он даже не оделся. Стоит в одних трусах и кроссах на дороге и ещё смеет меня поучать.

— Подкинула тебе свою лирику. Сдала тебя маме.

— Ты врёшь! Ты всё врёшь! Ты хочешь изолировать меня от общества и сделать своей игрушкой! Вы все так делаете!

— Кто все? — Женя закуривает сигарету и смотрит на меня взглядом без малейшего интереса. Кажется, ему даже лень до конца раскрыть глаза. Максимальное пренебрежение. Это он специально!

— Манипуляторы-нарциссы!

— Да ты эксперт, — улыбается. — Все статьи на Дзене прочла?

— И это тоже манипуляция! Хочешь обесценить мои знания и заставить меня в них сомневаться! Ты газлайтер!

— Оля отсосала мне, пока ты валялась на полу и убивалась по мне, — раскрывает Женя глаза и говорит с тем самым льдом в голосе.

Я вспоминаю тот день, вспоминаю, как они уехали вместе, и понимаю, что когда кажется, то не кажется. Я чувствовала! Я знала! Я его ненавижу! Он меня снова переиграл и уничтожил!

Снова лечу в пропасть, но в этот раз меня охватывает ярость, а не отчаяние, и я бросаюсь на него.

— Ты врёшь! — Замахиваюсь на него, вкладывая всю ярость, но он отскакивает от меня, перехватывает сзади и обездвиживает. — Ты врёшь! Врёшь!

— Мне нет резона врать тебе, малыш! — Шепчет на ухо, обдавая своим прокуренным дыханием, от которого подташнивать начинает. И я начинаю беспорядочно махать ногами, стремясь вырваться из захвата. — Я вёл себя как урод. Я знаю. Но больше не буду. Я не бросаюсь словами на ветер. Малыш, тише-тише!

— Зачем? Почему? Я не верю! Не верю! — Он так крепко меня держит, что мои рыдания застревают где-то в районе солнечного сплетения, вызывая раздирающую боль. Теперь он знает, что я блефовала. Ничего не кончено, и он мастерски меня развёл. Вывернул наружу.

— Затем, чтобы не привязываться к тебе. Прости, бемби, прости, — он сжимает меня ещё крепче и насильно чмокает в скулу. Его касания для меня, как смертоносный яд, как серная кислота. Я его ненавижу всей душой! Он целует и целует моё лицо, как одержимый, а я пользуюсь моментом и лягаю его по яйцам.

Вырываюсь на свободу и бросаюсь на дорогу, мне плевать, если меня собьют, я даже желаю этого, но дорога абсолютно пустынна. Бегу от него, как от монстра, и с ужасом для себя признаю, что и скрыться мне даже негде. В моём доме папа с любовницей. Ярость и ненависть к Жене с Олей перекидывается на папу с его подстилкой, и я теперь бегу с намерением выплеснуть всю боль на них.

Только у своего участка останавливаюсь и даю себе отдышаться. Дыхание так сбилось, что я даже хриплю, как подстреленный зверь в агонии.

— Бемби, — подбегает Женя, — давай поговорим нормально. Я тебе нужен.

— Когда ты появился в моей жизни, всё разрушилось. Неудивительно, что тебя все бросают. Ты гадкая опухоль, которую надо уничтожать. Уверена, у твоей мамы была уважительная причина, — хлопаю перед его носом калиткой и ставлю для себя точку навсегда. Я знаю, что даже если я дам слабину, он мне эти слова не простит.

Меня трясёт так, что я еле удерживаюсь на ногах, но когда вижу в окнах папу с девушкой, прислоняюсь к сосне и падаю на её корни. Они готовят завтрак на маминой кухне, будто счастливая молодая семья. Будь у меня сейчас канистра с бензином, я бы сожгла этот чёртов дом и соседний с превеликим удовольствием.

Врываюсь на кухню через террасную дверь, разрушая идиллию и явно пугая любовничков. Они явно не ожидали гостей и чуть ли не подпрыгивают от неожиданности.

— Утречка! — Ехидно здороваюсь.

— Татуля, — папа старается мне улыбнуться, но его выражение лица говорит лишь о том, что он чувствует себя полным придурком.

— Это чашка моей мамы! — Гаркаю на девушку. Если бы не навязчивое желание поскорее смыть с себя Женины следы, я бы вырвала посуду из её рук хоть с боем. Отчего-то невыносимо больно смотреть, как папина подстилка спокойно взяла мамину вещь, и я выбегаю из кухни, лишь бы ещё раз на неё не посмотреть. — Когда я выйду из душа, чтобы твоей шлюхи здесь не было!

Изо всех сил хлопаю дверью, чтобы незваная гостья поняла, насколько я ей не рада, и запираю дверь в ванную. Включаю воду на максимум, чтобы ни малейшего звука до меня не доносилось из дома.

Только сейчас я обретаю связь с телом и осознаю, что продрогла до костей. Мокрая одежда противно облегает тело и с трудом снимается.

Впрыгиваю под горячий поток воды и по стенке сползаю на пол. Стоять сил нет. Даже сидеть не могу, ложусь на пол и обхватываю колени руками. В голове постоянно повторяются слова Жени: «У тебя никого не осталось», и всё, что мне остаётся, это обнимать и поддерживать себя самой. Надо отдать ему должное, он меня этому научил. Мне так стыдно было жаловаться подругам на него, что я всё переживала самостоятельно. Только он всегда возвращался и вытягивал меня из ямы, а теперь я в ней, кажется, останусь навечно.

Чуть-чуть отогреваюсь под горячими струями и даю волю отчаянным слезам.

Лучше бы я осталась у Пименовых и стухла в этой карельской глуши. Зачем я с ним вернулась? Зачем увидела папу? Для чего мне это всё знать? Когда станет хоть чуточку легче? Ненавижу! Всех ненавижу!

Тело содрогается от рыданий и болит. Каждое движение доставляет мне муки. Просто отодрать себя от пола кажется непосильной задачей. Кое-как поднимаюсь, с равнодушием смотрю на шампунь и гель для душа, до которых не притронулась, и вырубаю воду.

Оборачиваюсь в полотенце и быстро перебегаю в свою комнату. Раскрываю дверь и не верю своим глазам. В комнате осталась только мебель и текстиль, а все мои вещи упакованы в коробки.

Несмотря на то, что я чуть ли не сварилась под горячим душем, меня начинает лихорадить. Моргаю несколько раз, мысленно молю о том, чтобы это мне привиделось, но нет, мои вещи действительно собраны.

Со всей дури пихаю коробку ногой с возгласом бессилия, злости и несправедливости и бегу в Олькину комнату. Затем в родительскую. Везде одна и та же картина. Нас выселяют. Он изменил, и он собрал наши вещи. Хватаю одну коробку и бегу на голоса в гостиной. Его шлюха ещё не свалила, и это придаёт мне энергии. Энергии разрушения.

— Это что ещё за хуйня? — Бросаю коробку папе под ноги, и она с грохотом приземляется на пол. Явно хрупкие предметы добавили драмы в эту сцену. А его подстилка даже что-то вскрикивает.

— Так, — папа останавливает меня рукой, — я всё понимаю, у тебя стресс, но в этом доме так не выражаются.

— Лучше бы ты выражался в этом доме, чем шлюху привёл!

— Тата! — Папин тон ожесточается, а обычно доброе лицо становится строгим. — Кусь, оставь нас с дочерью, пожалуйста, наедине. Нам надо поговорить.

— Конечно, басик, — и вместо того, чтобы просто удалиться, эта гадина подходит и приободряюще целует моего папу на прощание. Секундный проблеск в его глазах красноречиво мне говорит о том, что он испытывает к ней нежность и, вероятно, любовь. Знакомые разрывающие грудину ощущения возвращаются ко мне, и я прикладываю руку, лишь бы хоть как-то унять эту боль.

Мне даже одеться не во что, стою в одном банном полотенце и понимаю, насколько я одинока в этом мире. От меня буквально избавились все.

— Басик, значит? — Горько усмехаюсь.

— Сядь, — папа похлопывает по дивану рядом с собой, приглашая меня, но я демонстративно сажусь в кресло и держу дистанцию. — Татуль, я могу понять твои чувства, но доченька, ты должна понимать, что то, что происходит между мной и твоей мамой, никак не отразится на наших с тобой отношениях. На моих отношениях с Олюшкой. Вы самое дорогое, что у меня есть.

— Никак не отразится на наших с тобой отношениях? А как мне засыпать с мыслью о том, что папа трахает мою копию? Она вообще совершеннолетняя?

— Что за абсурд? — Удивляется папа. — Это тебя мама уже успела настроить против меня? Вике двадцать девять лет. То, что у вас примерно один цвет волос, не делает её твоей копией. Наташа, как всегда, перегибает. И я ещё раз попрошу тебя подбирать выражения.

— Я не слепая! Она такого же роста, такая же тощая! Такие же длинные волнистые волосы, нос, губы, глаза эти коровьи, — вспоминаю слова Дениса и теперь точно понимаю, что это значит. — А с мамой я вообще не разговаривала! Она запихнула меня к Пименовым, а они обращались со мной, как с преступницей, пока ты свою подстилку в мой дом привёл!

— Ну, Татуль, — папа встаёт с дивана и намеревается подойти ко мне.

— Что, Татуль? — Вскакиваю с кресла и отбегаю на другой конец гостиной, — что это за коробки? Ты что, решил нас выселить? Вот так просто? Здесь вся моя жизнь! Вся наша жизнь!

Из глаз брызгают горячие крупные капли, которые я сразу же смахиваю с остервенением.

— Твоя мама попросила их собрать. Это не я, детка. Конечно, ты можешь здесь всё оставить. Конечно, это и твой дом тоже. Татуль, прошу, не надо меня ненавидеть. Я тебя никогда не оставлю. Да, с мамой так получилось, но ты же моя девочка.

От стандартных ласковых папиных фраз меня подташнивать начинает. У меня в глазах стоит его Вика, и я кусаю свою руку, лишь бы как-то унять это отвращение.

— Не смей до меня дотрагиваться, — предостерегаю папу, который не знает, как меня успокоить.

— Детка, я приеду с работы, и мы с тобой поговорим. Поспи, успокойся, отдохни, и как взрослые цивилизованные люди мы пообщаемся.

— Цивилизованные люди не трахают своих дочерей!

— Да боже ты мой, Тата! Прекрати! — Папа отчаянно хватается за голову. — Я и подумать не мог, что Наташа до такого опустится.

— Это блядь всем очевидно! Даже Женя сказал, что её бы трахнул, если бы по мне заскучал!

— И эта шпана — моя дочь, — вздыхает и говорит в пустоту. — С фиксацией на извращённом сексе ещё. Где мы упустили тебя?

Прыскаю от смеха и сажусь на кресло. Как бы папе не хотелось казаться прошаренным преподом, он обычный занудный декан.

— Я телефон свой возьму, — появляется в гостиной Вика, и я понимаю, что даже отбросив все предубеждения, она меня бесит. Крадётся на цыпочках, как крыса за своим кусочком сыра. Нет, она не телёнок. Она крысёныш! Внимательно её разглядываю, пытаясь убедить себя, что в нас нет сходства, но всё тщетно. Я портреты три года рисовала, я разбираюсь в лицах и типажах. Смотрю на её волосы и замечаю светлые крысиные корни.

— Зачем ты покрасилась в шоколадный, если у тебя свой русый светлый цвет? — Спрашиваю в лоб. — Вика, я к тебе обращаюсь.

— Тата, что за тон? Имей уважение к гостье, — папа хочет показаться строгим, но его голос выдаёт волнение и срывается на визг.

— Ничего, бась. Я помню себя подростком, перерастёт. Я так поярче, и папе твоему очень нравится. Это его идея была, да? — Глупо улыбается мне Вика и совсем меня добивает. У неё и ямочки практически как мои.

Никогда я ещё такого омерзения в жизни не испытывала. Я могу живо воспроизвести в своей голове момент, когда увидела Женю на кухне с блондинкой. Могу даже представить, как моя родная сестра брала его член в рот, но этого крысёнка рядом с папой я видеть не хочу. И его видеть никогда больше не хочу! Мерзкий извращенец!

— Пошли вон отсюда! Забирай свою подстилку и проваливай! И не смей сюда приезжать, понятно? — Ору на отца с такой решимостью, что я даже не сомневаюсь, что он не осмелится мне перечить.

— Татуль, успокойся. Я приду с работы, и мы всё решим.

— Ты сюда не придёшь! Мама от меня отказалась! Я теперь живу здесь! А ты сваливаешь! Сейчас же!

— Тат, мы с твоей мамой разошлись. В нашу квартиру я вернуться не могу. Мы с Викой пока будем жить тут. И ты можешь оставаться сколько угодно.

— Отель снимешь! Пошли вон! — Мой глаз цепляется за папин любимый виниловый проигрыватель, я подбегаю к нему и с бешенством скидываю на пол и начинаю пинать ногой, — пошли вон! Немедленно! Иначе я спалю к херам эту дачу!

Мой голос звучит абсолютно неадекватно, он срывается на хрип, и я на периферии сознания отмечаю, что вот такого поведения ожидала мама, чтобы убедить всех в моей зависимости.

— Игорь, мне страшно! Давай вызовем ей скорую? — Среди своих выкриков слышу обеспокоенный тон подстилки.

— Ты что, мою дочь в психушку сдать хочешь? У ребёнка стресс! Пойдём! Попсихует и успокоится. Ей надо побыть одной. Останемся в отеле. Захвати вещи и зарядки из спальни, пожалуйста. — Они оба выходят из гостиной, и я оставляю несчастный проигрыватель в покое. Я отдаю себе полный отчёт в действиях. Я переигрываю. Намеренно. Пусть он видит, что натворил, пусть. — Детка, выпей валерьянки. Вот. Я тут оставлю. Поеду на работу. Позвони, как будешь готова поговорить.

Позвонить? У меня даже телефона нет…

Когда за папой вместе с его Кусей-Викусей захлопывается дверь и я остаюсь абсолютно одна в оглушающей тишине, до меня доходит, что я действительно осталась одна.

Страшно? Очень. Теперь совершенно точно у меня потеряны все ориентиры, но я всё-таки отдаю себе отчет в том, что я должна что-то делать, что-то решать. Крупицы здравомыслия меня не покидают и держат на плаву. Но в голове столько мыслей, они хаотично возникают друг за другом, не давая сосредоточиться, не давая расслабиться.

Единственное, что я сейчас хочу — уснуть. Я хочу отдыха и в первую очередь морального. Я хочу перестать думать, давать оценки, сравнивать, проводить параллели и наконец перестать думать о том, что будет дальше.

Подхожу к столу и выпиваю успокоительные, которые оставил папа. Ощущение, что ничему и никому не под силу облегчить моё состояние, но я всё-таки питаю надежду.

Осматриваю бардак, который я устроила, и прибегаю к маминому совету, который кажется единственно правильным сейчас. Порядок в доме — порядок в голове.

Убрав разбитый проигрыватель папе в кабинет, берусь за коробки. Я верну своей комнате первоначальный вид, всё расставлю и лягу спать. Когда я проснусь, я хочу увидеть свой прежний дом, с каждым предметом на месте. Дом, в котором я была счастливой. Когда имеем — не ценим. Теперь мне уже не кажутся мамины придирки такими ужасными, и наш вечерний чай не кажется нудным, ведь мы собирались всей семьей. Странно: то, что казалось нерушимым, оказывается чрезвычайно хрупким. И дом, из которого я стремилась убежать далеко, оказалось, совершенно не хочется покидать.

Расставляя книги на свои стеллажи, понимаю, что сознание мутнеет, тело ломит, и я больше не могу. Нужно срочно лечь.

Забираюсь в кровать, залезаю под одеяло с головой и моментально проваливаюсь в сон.

По моим ощущениям, я толком не сплю, мне постоянно снятся динамичные сны, в которых я от кого-то убегаю, с кем-то спорю, что-то выясняю и устаю только больше.

Картинки меняются так стремительно, сны настолько цветные, что я хочу проснуться, лишь бы это изматывающее действо прекратилось, но проснуться не могу. Открываю глаза и снова проваливаюсь в своё беспокойное кино.

Резко вскакиваю с постели, когда в очередном сне я прыгаю с башни Лахты в Финский залив. Тело в холодном липком поту, во рту пересохло, а мочевой пузырь трубит мне, что медлить нельзя.

Освежившись, понимаю, что я не ела около суток, и голова кружится от низкого уровня сахара. Заглядываю в холодильник, но там абсолютно ничего. Будто кто-то решил его разморозить и помыть. Даже бабушкиных консервов нет и соусов, которые стоят здесь годами. Проверяю ящики, но и там абсолютно пусто.

Неужели папе настолько невыносимо мамино присутствие, что он и от продуктов избавился? Надо что-то заказать, выйти из дома я не в состоянии.

Начинаю вспоминать, где кинула сумку с телефоном, и понимаю, что нигде. У меня нет ни телефона, ни денег.

Но мы всегда сюда свозили старую технику, наверняка здесь полно планшетов и телефонов, только надо найти коробку. Благо, они все подписаны. Хорошо, что вещи собирала не эта подстилка, а, видимо, вызванная мамой команда. Может, они и холодильник опустошили?

Выпив невкусной воды из-под крана, начинаю поиски. Не найдя подходящих надписей, беру нож и начинаю поочерёдно вскрывать коробки, но гаджетов нигде нет.

В восьмом классе я постоянно мучилась от головокружений, и сейчас чувствую что-то похожее. До своей спальни дойти уже не в состоянии, и обессиленно ложусь на диван в гостиной.

******

Просыпаюсь в полной дезориентации. Только спустя несколько минут понимаю, где я нахожусь. В комнате мрачно и прохладно. Тело ломит и требует пищи, а мозг обрушивает на меня болезненные воспоминания. В довесок и голова раскалывается от боли.

Вспоминаю, что папа наливал мне валерьянку, значит, аптечка должна быть, но мне не то что вставать не хочется, мне не хочется шевелиться.

Прикрываю веки и продолжаю бесцельно лежать. В этой тишине, темноте и холоде я словно пробую одиночество на вкус. И мне нравится. Мне наконец-то спокойно.

Я не знаю, сколько я лежу в этом вакууме. Ни единого звука до меня не долетает, ни единого луча света я не вижу. Отступает и головная боль, и физические потребности. Будто вместе с ними меня покидает и моя душевная боль. Я вообще ничего не чувствую. Я опустошена. Полностью. Я жива вообще? Надо бы пошевелиться, но мне и это не нужно.

Какой сегодня день. Есть ли результаты экзаменов? Понимаю, что надо это выяснить. По-хорошему надо ехать к бабушке с дедушкой. Мне нужен телефон, мне нужен мой паспорт, но одновременно с этим мне не нужно ничего. У меня нет сил. Пофиг! Будь как будет. Я вообще сейчас себе слабо представляю, как я буду учиться, как я буду жить. Индифферентно вообще.

А самое интересное, что и всем вокруг не интересна я. Я лежу одна в пустом доме, голодная и холодная. Неизвестно сколько лежу. Без связи, документов и денег, но никому никакого дела до этого нет. Значит, могу и дальше пребывать в своей пустоте.

Внезапно привычная тишина нарушается звонком домофона. Пофиг. Я не встану. Навязчивый незванный гость не унимается и продолжает звонить. Зажимаю уши руками и продолжаю лежать. У папы есть ключ, он бы сам зашёл.

Наконец пытка звуком прекращается, и я снова остаюсь в своём одиночестве.

Но ненадолго. Слышу стук в дверь. Сначала деликатный, а потом грубый. Будто гость не стесняется долбить ногой по двери.

— Бемби, мать твою! Я знаю, что ты там, открой дверь! Или я решу, что ты мертва, и вызову ментов! Три дня прошло! Открой!

Три?!

Каждый шаг приносит боль, голова кружится, перед глазами всё плывёт. Кажется, я и в правду на грани жизни и смерти.

— Я жива, — открываю дверь и смотрю в пол, смелости взглянуть ему в глаза у меня нет. Разговаривать с ним дальше нет желания, потому толкаю дверь, — а теперь свали!

— Малыш, — Женя придерживает дверь и проникает внутрь. Бережно дотрагивается до голых плечей, словно до хрустальной вазы, но меня эти прикосновения обжигают. И не огнём, а кислотой. Но отшатнуться не могу, банально сил нет. — Ты чего такая бледная? Ты что, не мылась даже? Дэмн, детка!

— Тебе какое дело? — Пытаюсь артачиться из последних сил и предпринимаю безуспешные попытки скинуть его руки.

— Так, всё. Я тебя сейчас сам помою, если ты не в состоянии.

— Не смей, — шепчу пересохшими губами. За столько дней молчания у меня и голос пропал.

— Ты ела? — Поднимает моё лицо на себя и заставляет на него взглянуть. Кажется, его глаза полны беспокойства. Но я ему не верю. Заявился ко мне в ливень, промок до нитки. Но это его мало волнует. Мотаю головой и закрываю глаза. — Пойдём к нам. Я позабочусь о тебе.

Сейчас я в полной мере понимаю, что такое деперсонализация и дереализация. Я вижу, как меня, словно безвольную куклу, обувает Женя, накидывает мне папин дождевик и ведёт по сырому воздуху под проливным дождём на соседний участок.

Я не знаю, как он это делает, но он снова заставляет чувствовать себя живой. Совсем немного, но я испытываю к нему сейчас благодарность и тепло. Стоило услышать его слова, а самое главное интонацию, с которой он их произнёс, и я ожила.

Нет, здесь и не пахнет романтикой, но я хотя бы понимаю, что доводить себя нельзя. Понимаю, что нельзя опускаться и нужно заняться своим поступлением.

И одна я, к сожалению, не разберусь. А он поможет. В этом, как ни странно, у меня сомнений нет.

— Сколько сейчас времени? — Тихо спрашиваю.

— Шесть утра. Не смог уснуть, начал переживать, как ты. Свет не включаешь, из дома не выходишь. Никто не приезжает. Мутная херня.

— Я спала.

Женя заводит меня в дом, снова сам меня раздевает и ведёт в душ.

— Ты сама справишься? Я могу помочь.

— Я не инвалид, — захлопываю перед ним дверь и замечаю своё отражение в зеркале. Выгляжу, как невеста из мультика Тима Бёртона. Теперь понятна Женина реакция. Жуть. А волосы… Они свалялись в дреды.

Встаю под воду и понимаю, что от меня пахнет. Конкретно так. Я реально опустилась. Тянусь за гелем и впервые за эти дни улыбаюсь. У него гель с ароматом колы. Помешанный. От сладкого запаха чувство голода становится невыносимым, и наспех вымыв голову, выхожу из душа.

В свою пижаму снова одеваться не хочу и беру Женин махровый халат. Выхожу из ванны, и в нос бьёт запах еды. Боже, до чего я себя довела?

— Это всё, что я умею. Есть ещё крылышки, мы жарили вечером. Хочешь?

Киваю и накидываюсь на гренки, скрэмбл и фасоль. Голова начинает проходить, глаза обретают способность фокусироваться, и я с каждой минутой оживаю.

— У меня телефона нет, мне надо посмотреть, поступила ли я.

— Ты что, всё это время без связи была? Сейчас принесу тебе планшет.

Когда Женя возвращается, я уже даже с крылышками расправляюсь. Пытаюсь войти в свой аккаунт на «Госуслугах», но код приходит на мой номер.

— У меня нет моего телефона и паспорта нет, чтобы восстановить симку. Всё мама забрала.

— Думаешь, она увезла твой паспорт с собой или он в квартире?

— Я не знаю, в любом случае ключей нет. Дедушке позвонить не могу, номер не помню. Только если в офис, но это надо ждать одиннадцати утра.

— Мы обменялись с ним контактами. Но он бы мне дал твои документы. У него их нет.

— А восстановить можно? Я даже не знаю, когда мама возвращается.

— Оля сказала, что они на три недели улетели. Восстанавливают паспорт за пять дней. — Как только я закрыла свои базовые потребности, способность испытывать боль вернулась, и от осознания, что Женя общается с моей сестрой, становится невыносимо плохо. Он будто замечает мою перемену. — Я… Я добился от неё правды. И всё.

— Мне всё равно, — вру.

Женин телефон начинает вибрировать, и он тянется, чтобы скинуть, но, когда видит дисплей, отвечает.

— Да, хоуми, здорова. Чо, не спится? Да, Фар, есть. Ты к кому поедешь? Окей, я скину файлы. Да, пометки поставлю. Как обычно, лям, пятихатка. Тебе спасибо. Да! Давай. Не, не разбудил. Я тут с Татой голову ломал. Слушай, чел, а ты можешь помочь? Из-за твоих съёмок её мать лютует жёстко, чуть в рехаб не сослала. Паспорт и трубу забрала и улетела. А малой поступать надо. Неа, не может в свой ак войти, там двойная аутентификация. Мы в Питере, да. Бля, от души, Федь! Ну да, есть такое. Давай! Обнял, поднял!

— А как Федя поможет мне с паспортом?

— Федя у нас Миронов Фёдор Сергеевич. Сечёшь?

— Нет.

— Сын министра МВД. Но это между нами. Сейчас отправлю ему твой паспорт старый. Через пару часов новый заберём. Сейчас прозвонит, кому надо.

— Ты шутишь?

— Малыш, смысл? — Устало спрашивает Женя. Меня бесит, что он называет меня малышом и делает вид, что у нас всё относительно нормально. И бесит, что я теперь завишу от него.

— Не знаю. Просто странно. Он же пропагандирует всё запрещённое.

— Потому это и секрет. У него были жёсткие тёрки с предками. Его выгнали из дома в четырнадцать, но он себя отстоял. Хороший пацан, ровный.

— Как-то неудобно беспокоить по такой ерунде.

— Удобно. Он сам признал, что тоже виноват. Можно было тебя в клип и не вставлять. Я просил убрать.

— Правда? Почему?

— Всё. Отправил. — Женя не отвечает на мой вопрос и выглядит так, будто чем-то уязвлён. — Я курить.

От делать нечего встаю и убираю за собой со стола. Мою посуду и удивляюсь, как всё легко разрешилось. Если разрешилось, конечно.

Вздрагиваю от Жениных объятий. Он вжимает меня в столешницу и слегка касается губами шеи.

— Не надо, прошу! — Ежусь, но не отталкиваю его от себя.

— Ты меня простишь когда-нибудь? — Шепчет мне в затылок. Я не отвечаю. Я не хочу об этом думать. Мне нужно разобраться со своими делами. Мне не до него. Или он думал, что я три дня валялась и только и думала что о нём? Наверняка. — Не отвечай. Ладно. В десять нас ждут в МФЦ, в одиннадцать всё будет готово. Тебе надо как-то к фото подготовиться?

— Какому фото?

— На документы. В двадцать замена паспорта, но вам же, девочкам, это важно.

— Мне всё равно, — отпихиваю его и отхожу. Сразу легче становится. — Я пойду домой. Надо одеться.

— Я зайду за тобой в девять. У тебя часы-то там есть? У тебя полтора часа.

— Есть.

Я отбрасываю все свои эмоции и сосредотачиваюсь на делах. Как только начинают возникать мысли о родителях или Жене с Олей, блокирую. Мысли о его помощи и заботе также блокирую. Это ничего не значит, это ни о чём не говорит.

В обед мы уже возвращаемся обратно. В голове не укладывается, как можно всё так быстро сделать. Я понимаю, что моей заслуги в этом нет, но всё равно хочется позвонить и урыть маму. Она, наверное, думает, что лишила меня воли, а я смогла обойти её.

Женя даёт мне свой ноутбук и новый телефон.

— Это мне? Не стоило тратиться, мне просто нужно смс получить, — не решаюсь вскрыть коробку айфона.

— Догадываюсь, что позапрошлый пострадал из-за меня. Так что это компенсация.

— Как ты узнал?

— У тебя был розовый, а из Москвы возвращалась с белым.

— Да, это третий за лето, — отрываю защитную ленту и достаю телефон. Самое страшное в Жене то, что он абсолютно отдаёт отчёт в своих действиях. Он причинял мне боль осознанно и теперь спрашивает, прощу ли я его?

Пока я вхожу в свои аккаунты и подгружаю данные, Женя носится вокруг меня и постоянно спрашивает, чего я хочу. Он постоянно зевает, пьёт колу и ходит курить, и я понимаю, что он хочет спать, но будто бы приносит себя в жертву ради меня. Думает, оценю? Поздно.

Я ему благодарна, конечно, но это ничего не меняет.

Возвращается из сада с пакетами доставки и ставит передо мной обед.

— В какой момент ты из циничного манипулятора превратился в няньку? — Решаю спросить прямо.

— Нянька. Ну хоть не блевотина собачья, и на том спасибо, — усмехается Женя. — Я не отрицаю всех своих косяков, Тань, но я с первой встречи о тебе заботился. Бескорыстно.

— И как же? — Спрашиваю, глядя прямо в его глаза.

— Не давал тебя в обиду.

— Мммм. Только обижал сам.

— И прошу прощения за это. Ты же сказала в Москве, что всё в прошлом.

— Обстоятельства изменились.

— Я не давлю.

— Ещё бы ты давил.

Женя злится, окидывает меня разочарованным взглядом и снова уходит курить.

Готова поспорить, злится он лишь на то, что я больше не поддаюсь на его уловки.

Захожу наконец в госуслуги и вижу, что я поступила везде.

В МАРХИ мои результаты одни из лучших. На автомате вылетаю из дома на террасу и подбегаю к Жене.

— Я поступила! — Бросаюсь к нему. — В МАРХИ у меня одни из самых высоких баллов. Спасибо тебе!

Я не могу отрицать, что он сыграл в этом основную роль. Как бы там ни было, а он единственный, кто поверил в меня и дал свободу выбора.

— Я и не сомневался, — прижимает меня к себе. — Позвонишь деду?

— Попозже. Сначала надо разобраться с документами, — мой порыв и сиюминутная радость проходят, и я освобождаюсь от Жени.

Меня пугает моя реакция на него. Меня тянет к нему. Мне хорошо рядом с ним. Если заблокировать мои обиды, мне чертовски хорошо. И уютно и спокойно. Весь день не покидает это чувство. Если я забудусь хоть на немного, я сама не замечу, как окажусь с ним в одной постели. Бесовщина.

Возвращаюсь к ноуту, пытаюсь дать согласие на поступление, но с ужасом замечаю, что в личном кабинете уже отправлено заявление о зачислении в академию Штиглица. Вчера.

Мама! Из-за папы у меня чувства к маме притупились, я её пыталась понять и всячески оправдать, но она даже после того, как якобы отреклась от меня, продолжает решать за меня!

— Ты чего? — Женя подходит сзади и целует меня в затылок.

— Если я тебя обняла и поблагодарила не значит, что я тебя простила.

— Ты меня сейчас специально раскачиваешь?

— Нет, — резко отвечаю и не даю себе задуматься о его правоте. — Жень, не сбивай меня. Мама за меня отправила заявление о зачислении. Мне надо его срочно как-то отозвать и направить в МАРХИ.

Бессонов к моему удивлению сразу же перестаёт выяснять отношения и помогает мне. Пока я пишу в службу поддержки, он дозванивается до приёмной комиссии и узнаёт у них, что делать. Мы сообща и поэтапно пытаемся со всем разобраться и через несколько часов наконец отправляем заявление в МАРХИ.

— Надо отметить, бемби! Ты умница!

— Ну, не знаю, — неуверенно пожимаю плечами. Я правда не знаю. С одной стороны хочется отвлечься и отметить своё достижение, как нормальный человек. А с другой, я боюсь разделять эти эмоции с Женей. Это сближает. Даже его помощь сейчас нас снова сблизила. Я постоянно ловила себя на мысли, что мы команда.

— О, парни, здорова! — Женя приветствует вернувшихся с пляжа Егора и Лекса. — Тата поступила в МАРХИ! Сдала свои головы блестяще. Го отмечать?

— Поздравляю! — Улыбается Егор.

— Молодец, Ларина! — Поддерживает меня и Лёша. — Хочешь в Дель Мар? Или куда?

— В Дель Мар? Это там где Бес дал в рот Оле? Не очень, — морщу нос и ликую, когда Женя и Лёша меняются в лицах.

— Оле? Какой Оле? — Потрясённо спрашивает Лекс.

— Моей сестре. Какой же ещё?

— Это правда? — Обращается он к Бесу.

— Правда, — равнодушно отвечает Женя. — Я не кончил, если тебе будет легче.

— Сука! — Сквозь зубы произносит Лёша и подрывается к Жене. Я даже отреагировать не успеваю, а его кулак уже рассекает скулу Бесу, который, пошатываясь, лишь бросает на меня самодовольный взгляд. Вот и истинное лицо. Он не раскаивается, не сожалеет. — Я же, блядь, тебя просил! Сразу сказал, что младшая моя! Сразу, блядь!

Сразу? То есть они нас поделили? А Женя в итоге обеих взял? М-да…

Получается, он меня даже не выбирал. Просто под руку попалась. Ну, круто, что. Кидаю на Женю уничижительный взгляд, пока Егор пытается между ними вклиниться.

— Свали, мелкий, — небрежно отталкивает его Женя и слизывает свою кровь. — А я и не проявлял инициативы, Лёх.

— Гондон! Мразь! — хватает Лёша его за грудки и наносит второй удар и следом третий. Женя же никак не защищается и просто подставляет себя под удары. Думает, что я его пожалею? Пф. Я испытываю наслаждение. — Дело не в Оле! А в тебе, сука! Для тебя правила не писаны! Убирайся на хуй отсюда!

— Ну хоть яйца отрастил, — Женя похлопывает Лёшу по спине, сплёвывает кровяной сгусток в раковину и уходит наверх.

— Как вы его все терпите, блядь, — подставляет Лекс руку под холодную воду и тяжело дышит. Видно, что легче ему не стало и его разрывает от эмоций.

Мы с Егором молча переглядываемся, он меня явно осуждает, но мне не стыдно. Надо отвечать за свои действия.

— Отмечать мы уже не будем, я так понимаю, — заключает Лёша и выходит на террасу.

Егор как ни в чём не бывало залезает в холодильник и достаёт оттуда замороженную пиццу. Увлекается её приготовлением и не обращает на меня никакого внимания. Видимо, для него такие сцены в порядке вещей.

А я только сейчас замечаю, как меня трясёт. Может, Женя прав и я раскачиваю теперь не только себя, но и всех вокруг? Я не знаю…

Я себя не понимаю. Совершенно. Но мне так хотелось от этого освободиться. Легче ли мне? Нет. Его ссадины заживут, а моё сердце вряд ли.

Женя бегом спускается со своим чемоданом и аппаратурой со второго этажа и начинает убирать технику со стола в рюкзак.

— Жоржик, ты можешь пока остаться. Я дом оплатил. Или поедешь со мной?

— Я бы остался.

— Окей. Бемби, а ты чего расселась? Собирайся.

Это он мне ещё указывает? Я думала, он больше и не заговорит со мной.

— Я тоже остаюсь.

— Не обсуждается, малыш. Такси будет через пятнадцать минут. Бери вещи, которые тебе нужны.

Громко вздыхаю, закатываю глаза, беру со стола подаренный им айфон и ухожу домой. Совсем обалдел. Возомнил себя рыцарем и спасателем.

Подхожу к своей калитке и замечаю газель с грузчиками и папу с его крысёнышем. Еле сдерживаю смех, потому что она сделала мелирование.

— Это что? — Киваю на грузчиков.

— А слово «здравствуйте» ты забыла? — Нудит папа. — Я не могу себе позволить столько дней жить в отеле, если ты забыла. Мы с Викой будем жить в моём доме. Мамины вещи сейчас увезут. Викины привезут. Тебе придётся это принять, Татуль.

— Ясно. Счастливо оставаться! — Бросаю даже не оборачиваясь и возвращаюсь к соседскому дому.

— Тата! Татуль! Дочь! — Кричит папа мне вслед, пока ноги несут меня вперёд. Я мешкаюсь и понимаю, что на самом деле мне некуда идти.

У Лешиного дома останавливается минивэн с шашечками на крыше, я, не долго думая, показываю водителю, чтобы мне открыл.

— Евгений? — Со скепсисом уточняет водитель.

— Он сейчас выйдет, — устраиваюсь на заднем сидении и наблюдаю через тонированное стекло, как эта Викуся что-то активно втирает явно нервничающему папе. — Я попью?

— Да, конечно, это для клиентов.

Меня уже не трясёт, меня штормит. Добрая половина бутылки проливается мне за шиворот, пока я пью. Я не в порядке. И боюсь, что уже никогда не буду.

Я в полнейшей раздрае. Сама себя уже не понимаю и не знаю, что с этим делать. За что мне это всё? Просто за что?

Захожу в свои мессенджеры и отвечаю подружкам, которые не понимают, куда я пропала, чтобы хоть как-то успокоиться и отвлечься.

Настя с Дашей отдыхают одни вместе на даче, может к ним поехать? Спрашиваю, можно ли к ним вписаться, и дёргаюсь, когда дверь разъезжается.

— Добрый вечер! — Женя зависает на секунду на мне. — Багажник откройте, пожалуйста.

Допиваю бутылку воды и поглядываю на папу. В этот момент как раз газель с мамиными вещами уезжает. Вот и всё.

— Можем ехать, — усаживается Женя рядом со мной.

— Ого, кто это вас так? — Таксист трогается и внимательно смотрит на Женю в зеркало заднего вида.

— Да ерунда.

— За девушку небось вступились. Красавица такая!

— Увы. Сейсмическая активность, — Женя ему так сухо отвечает, что водитель затыкается тут же.

И что это значит?! Я жду от него хоть какой-нибудь реакции, но он делает вид, что ничего не происходит и что меня здесь вообще нет. Копается в своём телефоне, а на меня даже не смотрит.

Наказывает. А мне всё равно. Абсолютно. Главное — свалить отсюда. Неважно куда.

Проверяю в мессенджере, когда мама была последний раз в сети. Мне невыносимо хочется ей позвонить.

— Мам, я хочу поговорить. Позвони мне, пожалуйста, — отправляю сообщение и сразу же выхожу из приложения. Я боюсь получить как позитивный ответ, так и негативный.

Меня разрывает изнутри от невозможности разделить свою боль с кем-то, разрывает от ощущения сплошной фальши и тотальной несправедливости.

— Малыш, всё будет хорошо, — вырывает меня из раздумий Женя своим прикосновением и словами. Будто мои мысли читает.

Опускаю глаза на его руку, наблюдаю, как он ласкает мою кисть большим пальцем, и слова застревают в горле. Меня терзают противоречия. Сердце и тело умоляют дать Жене шанс, а голова не позволяет. Очевидно же, что я тянусь к нему только потому, что больше некуда податься. И он это прекрасно знает. Нельзя обманываться, нельзя!

Дисплей на коленях загорается, и я вижу мамин звонок. Пульс учащается, и я понимаю, что совсем не подготовилась к разговору.

Женя, прочитав абонента, надевает наушники и отсаживается, давая понять, что не слушает.

— Алло, — мой голос дрожит.

— Звоню. Что ты хотела? — Мама первым же словом меня ранит.

— Не знаю… Папа приехал в наш дом со своей… А твои вещи увезли.

— Я в курсе. И?

— Ты вообще не переживаешь? Мам, — я начинаю плакать, — я её видела. Она очень похожа на меня. Ма-а-а-ам, почему так? Зачем ему девочка, как я?

Я срываюсь. Мой плач превращается в рыдания, мне становится тяжело дышать. Водитель что-то спрашивает у Жени, они открывают мне окна, Женя держит меня за руку, а мама в трубке молчит и всхлипывает. От её слёз мне и больнее, и легче. Значит, она не совсем чёрствая.

— Тат, мне это сложно говорить, но наш развод с папой — это наше дело. Он твоим отцом быть не перестанет, — наконец выдаёт мама.

— Я не могу на него смотреть. И на его крысёныша! Он извращенец!

— Значит, мне не показалось, — грустно усмехается мама. — Тат, она не на тебя похожа. Она похожа на мою лучшую подругу. Бывшую лучшую подругу. А я родила себе девочку, очень похожую на неё. Такой злой рок. И всю жизнь, смотря на тебя, вижу свою ошибку.

— Какую подругу? Ты о чём?

— Это не телефонный разговор. Потом как-нибудь.

— Мам, нет! Пожалуйста! Расскажи мне. Проясни хоть что-нибудь!

— Ты меня возненавидишь… С Таней и твоим папой мы учились в одном классе, — о маминой подруге, своей тёзке, я точно никогда не слышала, а потому утираю слёзы и плотно прижимаю телефон к уху, — когда бизнес твоего дедушки пошёл в гору, мы переехали из Беломорска в Санкт-Петербург, и я пошла в элитную гимназию. Там были дети интеллигенции. У всех семьи с историей, все потомственные петербуржцы и местная элита. А я девочка из Карелии с богатым папой, чьи заслуги никак не котировались. И со мной никто не общался, никто не звал в гости, я была даже не вторым сортом. Постоянно подвергалась издёвкам. И только Таня со мной подружилась. А в девятом классе она начала встречаться с твоим папой, и мой круг общения благодаря нему расширился. Я влилась в компанию и… поняла, что он мне нужен. Ни квартира на Мойке, ни папин бизнес, ни его деньги не давали такого впечатления, как родословная твоего отца. Все его дедушки, прадедушки и их отцы служили императорам, делали открытия, и вот это в нашем классе поистине ценилось. Я поняла, что он отличная партия. Мои деньги и его статус дадут мне всё, чего я хочу, и я их разлучила. А потом заняла сторону твоего папы и утешала его в расставании, и так мы сошлись. Таня, когда узнала, этого не выдержала, и пока мы все танцевали на выпускном, она, оказывается, покончила с собой.

— Ты отбила папу у своей лучшей подруги, и она покончила с собой?

— Мягко говоря, да, — выдыхает мама.

— И эта Таня была похожа на меня? И ты назвала меня в честь неё?

— Да. Поэтому ты у нас Тата. Чтобы как-то разделить.

— А я думала, в честь Татьяны Лариной.

— Нет, это моя подруга считала, что их с твоим отцом судьба свела. И они обязаны пожениться. И она хотела родить дочку Олю.

— Ты что, украла всю жизнь у своей подруги?

— Украла, — соглашается мама, — и счастья, как видишь, так и не обрела. Твой отец всю жизнь мне изменял и в итоге всё-таки нашёл себе копию этой Тани. Она даже смеётся точно также. Даже ходит.

— А я думала, что папа тебя очень любил.

— Он благородный человек, и естественно, он любил мать своих детей. Но не более.

— А он знает всё?

— Что я их разлучила? Нет, конечно. Наверное, ещё и из-за чувства вины он все эти годы старался меня полюбить.

— А ты меня возненавидела, потому что я похожа на эту Таню? — Произношу и смахиваю слёзы.

— Я себя возненавидела.

— Я подала документы в МАРХи, — перевожу тему. Я не могу это обсуждать. Я не готова ещё к этой правде.

— Я видела уведомление. Ты молодец! Я горжусь тобой!

— Правда?

— Да. И Таня мечтала в МАРХи учиться. И рисовала очень хорошо.

Блядь! Да она издевается!

— Мам, я не она, — быстро выпаливаю. Чертовщина какая-то. Пытаюсь понять, мне действительно нравилось рисовать или мама мне это всё навязала?

Тем временем такси выезжает на Адмиралтейский проспект, проезжает Исаакий и останавливается у шикарного отеля. К нам уже бежит швейцар, а я удивлённо смотрю на Женю. Даже в такой ситуации это меня поражает.

— Знаю, что не она. Но даётся это знание тяжело.

Жене помогают с вещами, а я просто плетусь за ним по пятам.

— Мам, спасибо, что рассказала. Я в шоке, но очень тебе благодарна. И… наверное, я теперь хочу поговорить с папой.

— Вот и правильно. Его можно понять, и меня можно понять. Надеюсь.

— Честно, понимать я не хочу. Пока это всё слишком для меня, — замолкаю. — Как Оля? Она эту историю знает?

— Я ей рассказала как-то пару лет назад. Нормально она, привет тебе передаёт.

Меня это больно задевает. То есть маленькой Оле она рассказала, а мне только сейчас? Я будто лишняя в их доме. Оля вылитая мама, а я вылитая папина первая любовь. Прелестно.

В ушах стоят Олины слова: «Когда и кого это останавливало?», когда я просила её не лезть к Денису на глазах у Лёши. Мне тогда так неприятно было от её слов, но теперь я в полной мере понимаю их смысл. И маму не остановило, и её не остановило, когда она Жене отсасывала.

— Ясно. Мам, мне пора идти, я в отель сейчас заселяюсь, — говорю, когда мне вручают отдельную ключ-карту.

— В отель? Со своим оборванцем?

— Ты про Женю? Этот оборванец меня поселил в люкс Фор Сизонс. А ещё сделал новый паспорт за час. Не такой уж и оборванец, мам.

— Понятно, — цедит сквозь зубы.

— Но ты не переживай, мы в разных номерах.

— А что так?

— Расстались. Оказывается, Оля ему отсосала. Парню своей сестры, представляешь?

— Не расслышала. Что Оля ему отослала?

— Не отослала, а отсосала, мам. Взяла его член в рот и отсосала.

— Тата! — Вопит мама в трубку, пока Женя закатывает глаза, а у швейцара глаза из орбит вылезают.

— Что, Тата? — Пытаюсь звучать невозмутимо, но смотрю на то, как Женя запрокидывает голову и давится от смеха, и сама уже еле сдерживаюсь. — Но есть хорошая новость. Он не кончил.

В этот момент Женя прикрывает лицо ладонью и начинает ржать уже в голос под полное недоумение швейцара.

— Та-а-а-к! Всё! — Мамина ярость передаётся через динамик, и она кидает трубку.

Двери лифта раскрываются, и мы выходим в роскошный холл. Зачем Женя выбрал такой шикарный отель? У нас есть много молодёжных и стильных мест.

— Хорошего вечера! — Желает нам швейцар, и я одариваю его лучезарной улыбкой на прощание.

Вот теперь мне хорошо. Вот теперь я получила удовлетворение. Шалость удалась.

Начинаю неудержимо смеяться, даже слёзы из глаз брызгают. Понимаю, что это истерика, но в руки взять себя не могу.

— Я представил лицо твоей маменьки, — продолжает смеяться Женя. — Всё бы отдал, чтобы это видеть. Твоё «отсосала» уже мем.

— Ты бы её слышал, — смахиваю слёзы с глаз и пытаюсь отдышаться. И отчего-то стесняюсь его почерневшего взгляда.

— Что она тебе ещё сказала? — Женя прислоняется к двери напротив моего номера и не спешит входить внутрь.

— Да так… Надо всё осмыслить, — мне совсем не хочется заканчивать вечер, но между нами чувствуется неловкость, и я прислоняю карту. — Ну, пока?

— Пока? У меня на тебя планы, бемби.

— Какие?

— Освойся, я скоро приду, — Женя открывает свой номер и заносит вещи к себе.

Резко захлопываю дверь и осматриваю свои хоромы принцессы. Классическая молочная кровать, как из сказки, мятная мебель и терраса с видом на Исаакиевский собор. Кажется, что стоит протянуть руку, и я дотронусь до него. Выбегаю на свежий воздух и любуюсь панорамой. Так странно…

Я в своём родном городе, этот вид я видела тысячу раз, но чувствую себя так, будто я здесь впервые.

Сажусь на кресло, закидываю ноги на столик и не могу поверить в это волшебство. Невозможно красиво.

Это то, что мне было нужно. Всё новое, никаких ненужных воспоминаний, уединение, новые впечатления. Так хочется хотя бы на часик забыться и выдохнуть. Не провалиться в беспробудный сон и проснуться в прежние проблемы, а именно забыться.

Возвращаюсь в номер, беру приветственные конфеты и колу из бара и наслаждаюсь своей свободой.

Телефон начинает надрываться от уведомлений. Они сыпятся и сыпятся. Да кто там?

Тянусь за ним и бегло читаю сообщения.

— Сука! Я тебя ненавижу! Как ты могла? — Негодует Оля и отправляет мне десятки сообщений в минуту. Все в одно слово.

Включаю авиарежим, откидываю телефон и начинаю прыгать на кровати. Как же хорошо! Так ей! Мелкая дрянь!

От безудержного веселья меня отрывает стук в дверь. Спрыгиваю с кровати и бегу проверить, кто там.

Отворяю и сразу не понимаю, кто передо мной. Женя стоит в костюме. Нет, это, наверное, даже смокинг. Он так странно сочетается с обилием его татуировок, хулиганской стрижкой и ссадинами, но мне нравится. Красивый. Новый. Другой.

— Ты выглядишь как побитый дирижёр, — улыбаюсь. — Куда собрался?

— А я и есть в каком-то роде дирижёр. Одевайся, — протягивает мне портплед, — мы идём праздновать.

— Я не в настроении. Лучшее празднование для меня — отвиснуть одной в номере.

— Знаешь, какой сегодня день?

— Третье августа? Четвёртое?

— Месяц со дня нашего знакомства.

— Ещё скажи, что месяц нашим отношениям.

— Так и есть.

— Жень, — мотаю головой и избегаю зрительного контакта. — Нет. Не надо.

— Мой психотерапевт сказал, что у нас практически нет шансов на нормальные отношения после всего, что я сделал. Но предложил попробовать рескриптинг. Даже если ничего не получится, тебе будет легче. И мне, не буду лукавить, тоже. Позволь мне сегодня сделать всё правильно. Один день. Пожалуйста.

— Что такое рескриптинг? Что сделать правильно?

— Это перепрошивка болезненного опыта.

— Я всё равно не понимаю, — вздыхаю, но всё-таки раскрываю чехол, который дал мне Женя, и обнаруживаю в нём мой сарафан, в котором я была на яхте и снималась в клипе. — Ты его сохранил?

— Даже в Москву с собой возил, — смущённо говорит Женя.

— Ты… ты хочешь перепрошить мой первый раз? — Спрашиваю дрожащим голосом.

Женя лишь молча кивает. Его губы сжимаются в тонкую линию, и он постоянно чиркает свою зажигалку. Никогда его таким нервным не видела.

— Я покурю. — Женя выходит на террасу, а я размышляю над его словами. Неужели он не оставляет попыток? Это бред. Но мне действительно это надо. Я просто хочу не думать о родителях и в будущем не думать, что все будут такими же жестокими, как он. Попробую.

— У тебя есть психотерапевт? Давно? — Выглядываю на террасу.

— Почти два года. С перерывами.

— Ты в терапии и при этом пользуешься грязными техниками пикаперов?

— У меня есть и психотерапевт и… ментор.

— По манипуляциям?

— Угумс. — неуверенно отвечает и выдыхает дым.

— Если расскажешь, пойду.

— Расскажу.

Довольная выпрыгиваю с террасы в номер, как козочка, и бегу в ванную переодеваться.

У меня кроме вансов нет обуви, и рядом с Женей в лаковых туфлях я буду смотреться, как оборванка. Даже сумочки нет.

Расчесываю волосы одноразовой отельной расчёской и понимаю, что всё равно до него не дотягиваю. Слишком худая, слишком бледная. Что он задумал…

— Я готова!

Женя подаёт мне руку, и мы выходим. В лифте смотрю в зеркала на нас и опять усмехаюсь от Жениной элегантности. Это правда тот сёрфер из Сестрорецка? Оборванец хорош.

— Что ты так пялишься?

— Можно я сделаю фотографию?

— По-моему, тебе сегодня можно всё.

Всё, так всё. Фотографирую нас и сразу отправляю маме и Оле. Как же классно быть сучкой.

Меня настолько увлекает этот эксперимент, что я действительно понимаю, что могу забыться и даже не на час. Обещаю себе отдаться этому полностью и откинуть всё лишнее.

У входа нас ожидает водитель, и мне становится ещё интереснее, куда мы направляемся.

— А почему ты не кончил? Тебе не понравилось?

— Мне обязательно отвечать? — Женя смотрит на меня с мольбой, но я его окатываю бескомпромиссным взглядом. — Тут дело вообще в другом. Это не про нравится или не нравится. Важен был сам факт.

— Факт отсоса?

— Ты специально? — Сужает глаза и облизывает свою разбитую губу.

— Ага, — смеюсь. — Честно говоря, я не ревную. Сам факт просто.

— И правильно. Тебе уж точно не нужно ревновать.

Отворачиваюсь от него и неотрывно смотрю в окно. Я не знаю, что мне нужно. Это нормально, что я не понимаю себя? Не понимаю, как себя вести? Не понимаю, что чувствовать, не понимаю, что делать. Меня разобрали на пазлы, а как сложить обратно не объяснили. Чёрт, это не голову нарисовать. Инструкций нет.

Мы приезжаем в яхт-клуб на Крестовском. Тот самый. Женя выходит из машины и открывает мне дверь, помогает вылезти и ведёт к причалу.

Уже поздно, и никакой активности здесь нет. Все суда пришвартованы, и я не понимаю, что мы тут будем делать.

У высокой пристани замечаю прозрачный теплоход-ресторан, из которого доносится приглушенная музыка.

Женя подводит меня именно к нему и заводит внутрь. Там накрыт только один стол, снуют официанты, а за клавишами я замечаю Лёшу.

— Это что такое? Он же тебе навалял.

— Он уже извинился. Я ему нужнее, чем он мне.

— Он извинился перед тобой?

— Малыш, твоя сестра не стоит его карьеры. Он прекрасно это понимает. Увы, без меня он никому не сдался.

— Почему?

— Потому что в нашей индустрии решает талант и знакомства.

— Ладно. Ваше дело, — усаживаюсь на своё место и с интересом осматриваю всё. — И как ты это устроил? Когда?

— После того, как ты меня бросила пару дней назад. Я примерно понял, что тебя триггернуло.

— Но это же снова сахарное шоу.

— Нет. Важны же намерения. Мои чисты. И я не жду, что ты меня оценишь из-за этого жеста. Растаешь. Я просто хочу сделать тебе приятно. Всё. Я не сделаю тебе больно. Клянусь!

— Почему? — Я не верю в эту искренность. Не верю, и всё. Тыква обязательно лопнет, и мой принц превратится в беспощадного манипулятора.

— Просто не посмею, — твёрдо заявляет Женя.

— Помнишь, я тебе в Москве сказала, что моей любви хватит нам двоим с головою?

— Помню, конечно.

— Допустим, ты меня перепрошьёшь. Допустим, я тебя прощу, забуду, отпущу. Но во мне нет любви. Ни к кому. Что я тебе дам, если внутри пусто?

— У меня не пусто.

Становится не по себе от его взгляда, интонации, с которой он это говорит. Когда я ему в Москве обещала любить за двоих и никогда его не оставлять, я действовала на эмоциях. Это был порыв. Но он…

Отчего-то верю, что у него не порыв. Он это даже не мне сказал, а себе.

Женя встаёт из-за стола, подаёт мне руку и выводит в центр каюты.

В голове так много мыслей, что всё происходящее уходит на второй план. Я не сразу понимаю, что мы уже движемся по Неве. Не совсем понимаю, что играет музыка. Она вроде есть, а вроде и нет.

Он прижимает меня к себе и начинает вести в танце. Теперь я понимаю, зачем здесь Лекс, он отвечает за музыку. За грустную музыку. Непривычно.

Папина мама сейчас бы пристала ко мне, чтобы я ответила, чьё это произведение. Все её игры с нами в детстве этим ограничивались. И только я слышу что-то классическое, начинаю испытывать стресс и боязнь ошибиться. Ещё и звучание немного электронное.

— Это кто? Мусоргский? — Шепчу Жене.

— Спасибо, конечно. Но это Бессонов, — улыбается и опять облизывает свою рану. Интересно, ему больно?

— Ты? — С недоверием спрашиваю. — Вот это написал ты?

— Да я всегда так и пишу. Просто здесь нет привычных тебе басов, снейров и остального.

— Красиво.

— Я думал о тебе, когда писал. Я ехал к тебе, когда мелодия сложилась.

— В Карелию?

— Нет. На Петроградку. Ты мне не отвечала, я стал переживать. А там встретил твою маму.

— Не хочу о ней, — прерываю его. — Я хочу тебя поцеловать. Тебе не будет больно?

— Будет. Но поцелуй.

Женя не делает никаких подвижек ко мне, и я встаю на мысочки. Прикрываю глаза и нахожу его губы. Целую его трепетно и осторожно. Замираю в нерешительности. Зачем я это делаю? На что я надеюсь? И пока я медлю, он действует. Поглощает мои губы, сплетает языки и будто отогревает меня своей нежностью. Даже его вкус сейчас другой. Нет ни колы, ни харибо, только он. Словно исчезло это токсичное послевкусие и маска.

Нет и сумасшедшего вихря, нет моей дрожи, есть обоюдная тоска двух поломанных душ и потребность друг в друге. Я не знаю, что будет завтра, что будет потом, но я знаю, что не хочу его отпускать. Он мне нужен. А я нужна ему. Сейчас верю, что нужна.

Кажется, этот пронизанный болью поцелуй сказал больше, чем мы способны озвучить.

В один момент я чувствую металлический вкус во рту и понимаю, что у Жени треснула губа. И меня это не отвращает. Зализываю его рану и чмокаю в завершение.

— Что дальше по плану?

— Ужин. И ты можешь спросить всё, что хотела.

Киваю и даю себя отвести к столу. Сколько мы целовались, если проплываем уже по центру? Это сказка какая-то. Санкт-Петербург с его величественностью, размахом и историей дополняет нашу непростую историю.

Я не боюсь сейчас показаться наивной или слишком въедливой и спрашиваю всё, что мне интересно. Это моя ночь, и я хочу узнать его без всех его игр. А он, к моему удивлению, абсолютно адекватно всё оценивает. В отличие от меня он всё про себя понимает. А возможно, и про меня тоже.

— Можно теперь я задам вопрос? — Спрашивает Женя.

— Да.

— Я тебе правда просто понравился? До моих методов?

— Сколько было кайтеров в тот день на споте? Полсотни? А я сразу увидела тебя и залипла.

— Почему?

— Ты стихия. Ты свобода. Ты был невероятным. Даже не представляешь, как мне захотелось понять, что ты испытываешь. Какого это.

— Я тебе завтра покажу, — улыбается Женя абсолютно искренней и открытой улыбкой. Где его бесовщина? Где его беспощадность? Неужели он думал, что недостоин любви вот в таком чистом состоянии? Хочется в этот момент наорать на его маму и всё ей высказать. Зачем она обрекла нас на это всё? Почему родители такие жестокие?

— А почему ты не прислушался к своему психотерапевту и веришь, что у нас всё возможно?

— Потому что мы повязаны. Потому что ты понимаешь меня, а я понимаю тебя.

— Не понимаю. Я себя то не понимаю.

— Пройдёт, бемби. Я выплыл, и ты выплывешь. Ты причина моей веры. Знала бы ты, сколько для меня сделала.

Я всё равно не понимаю. До меня не доходит.

— Так, ты покатал меня в том же платье на корабле, что и тогда. Мы скоро причалим в то же место, и что дальше? Нам надо по новой переспать?

— Нет, — смеётся Женя. — Ты должна сама сделать выбор. Без моего влияния. Без эмоциональной раскачки. Ведомая своим желанием, а не разрушительными эмоциями.

— Я этого хочу. Я поступила, я встала взрослой. Я встречаюсь с парнем месяц, и он устроил мне самое красивое свидание, которое только можно вообразить. Он написал мне невозможно красивую музыку, и мы под неё танцевали. А ещё снял очень дорогой номер. Всё идеально.

— Я тебя не подведу, малыш.

— Я надеюсь. Перепрошей меня. Давай сделаем это заново. И я обещаю без выкрутасов. И прости меня за те слова у калитки про маму. Я намеренно хотела сделать тебе больно.

— Не надо, я знаю.

Мы едим десерт, ждём с нетерпением прибытия, и между нами витает неловкость и стеснение. У меня нет ощущения, что я на пике, и я не боюсь свалиться в пропасть. Мне просто сейчас хорошо.

Неужели получится?

— Я должна всё-таки спросить. Почему я должна тебе поверить, что всё будет иначе и после всего этого ты снова меня не кинешь?

— Потому что я это делал осознанно. Чётко. По плану. Сейчас у меня нет плана. Нет ожиданий. Я просто плыву. И хочу плыть рядом с тобой.

— Я боюсь.

— Дэмн, детка! Я готов доказывать всю жизнь, что тебе не надо бояться. Я не посмею больше.

Почему я сейчас верю ему больше, чем себе? Он-то не посмеет, а я?

— Похуй, пляшем!

— Где моя интеллигентная художница? — усмехается Женя. — Пренебречь, вальсируем, Татьяна!

— Ойййй! Поехали? — улыбаюсь от «моей» и осознаю одну странную вещь. Меня заводит неизвестность. Я не хочу знать, чем всё закончится. Манит именно эта неопределённость. Риск и скоротечность момента. Момента, который я проживу на полную. С ним всё на полную, что-что, а это несомненно.

Мы уходим в Питерскую свежую ночь с этого восхитительного корабля, и у меня зарождается стойкое ощущение, что всё будет так, как я хочу. Всё наладится и разрешится. И в любом случае я справлюсь.

Женя закуривает и присаживается на парапет у реки. Кажется, я никогда не устану любоваться им в смокинге. Сколько в нём стиля и атмосферы. Жаль, нет моего кэнона. Хочу запомнить этот момент, эту разбитую губу. Почему она меня так влечёт?!

— Пусти меня, — подхожу к нему и сажусь на колени, перехватываю сигарету, делаю затяжку и возвращаю. — Иначе не смогу тебя поцеловать.

— Раньше же целовала.

— Ты маскировал всё мишками.

— Хочешь брошу?

— Не знаю. Мне нравится, как ты куришь, — признаюсь ему и треплю его осветлённую чёлку.

— А я хочу, чтобы ты хотела. Тогда у меня будет стимул.

Улыбаюсь ему и прокручиваю в голове «хочу, чтобы ты хотела». Это манипуляция или просто странная речевая конструкция?

Почему меня заводит — это извечная загадка. И стимул заводит. И его обожающий взгляд заводит. Только он умеет так смотреть. Смотрел ли он когда-нибудь так на других? Нет! Я же помню. «Не ставь себя в один ряд с другими». Не поставлю. Ни себя, ни его.

Смотрю на него и только сейчас осознаю, как скучала. Если откинуть всё, остаётся одно чувство — потребность в нём. Возможно, наутро ко мне вернутся обиды, но сейчас только желание.

Наклоняюсь к нему и целую. Сразу же вспоминаю ту нашу ночь здесь, первую. Она была кошмарной, но как начиналась. Как я его хотела, как желала быть с ним. Как сходила с ума от эмоций, от каждого его взгляда, слова, действия. Хочу того безумства. Хочу той феерии. Хочу его.

Женя откидывает сигарету и двумя руками заползает мне под юбку. Каждое его касание — сладкая мука. Как его ладони скользят по моим бёдрам, талии, рёбрам.

— Я совсем сумасшедшая, если скажу, что хочу тебя прямо здесь? — Шепчу ему в губы.

— Совсем, — отвечает шёпотом и накидывается на меня. Именно это его желание и потребность во мне дарит мне чувство особенности.

— Прежде тебя не смущало ничего, — вспоминаю, как мы целовались и на шезлонгах, на крышах, в барах, никого не смущаясь. Будто они наша массовка, и прислоняюсь к нему ближе. Ткань его костюма немного щекочет кожу, и мне непривычно. — Хочу тебя раздеть немедленно!

— Малыыыыш! Дэмн! С ума меня сводишь! — Женя зубами оттягивает мне губу, чмокает и встаёт со мной же, — обхвати меня, пробежимся.

— Куда?

— Сюрприз. Мы скоро уедем. Надо поставить галочку.

Обхватываю его ногами, оборачиваюсь назад, хочу понять, зачем он бежит обратно к кораблю, и не понимаю. Вот за это я его и люблю.

Пугаюсь сама своих же мыслей. Люблю? Сама же ему сказала, что пусто. Что ничего не чувствую. А сейчас чувствую. Забылась. И чувствую. Так страшно становится. Не хочу, чтобы это ускользало.

Обнимаю его крепко-крепко и утыкаюсь в его шею. Я боюсь его разлюбить. Не потерять, а разлюбить.

— Бемби, не души меня, — говорит Женя сдавленным голосом и останавливается, — слезай.

Целую его в татуированную шею с громким чмоком и спрыгиваю. Оборачиваюсь и вижу гидроцикл. Он обещал меня покатать по Неве.

— Ты запомнил? — удивляюсь. Мне казалось, он мне тогда только в уши лил и всячески хотел заинтересовать и впечатлить.

— В смысле запомнил? Я же сам предложил покататься. Нахрен нам такси и самокаты, когда мы в Эспэбэ?

— Ты поедешь в смокинге на гидроцикле? — на всякий случай уточняю. Восторг от предстоящего приключения меня переполняет.

— Да, — как ни в чём не бывало садится на наш необычный транспорт и ждёт меня.

— Псих, — сажусь позади него и скрепляю руки вокруг туловища. — Ну, погнали!

Первые минуты я даже не могу понять, что происходит. Нет, я часто видела людей на гидроциклах в городе, но они мне казались какими-то супергероями. Для меня это были развлечения какой-то запредельной крутости. Пока мы чопорно идём в Русский музей или Михайловский театр, кто-то сумасшедший рассекает по центру на водных мотоциклах. И вот теперь я та самая сумасшедшая, еду ночью со своим парнем в смокинге на гидроцикле в Four Seasons. Когда мы въезжаем на Большую Неву и мне с воды предстоит Адмиралтейская набережная, я поверить не могу себе. Я в реальности? Корабль был потрясающим, видовым, прозрачным, но это… Я запомню каждое мгновение этой поездки на всю жизнь. Каждый блик на воде, каждый огонёк дворца, каждый катерок, остающийся позади нас. Вся река кишит плавсредствами, огромное, рекордное количество лодок сегодня. Настоящая пробка. Скоро развод мостов, а мы лавируем меж ними на огромной скорости.

Наверное, вся поездка заняла пять минут, но это самые яркие пять минут в моей жизни. В моём же городе, на моём маршруте. Но всё чересчур. В этом Женя.

Он паркует у маленького причала гидроцикл, вылезает и помогает выбраться мне.

— А ты его здесь так бросишь?

— Не бери в голову, — тянет меня за руку и впечатывает в холодный шершавый камень ограды. — Тебе понравилось?

— Слов нет! — Я задыхаюсь от восторга.

— Тогда целуй, — улыбается, как мальчишка, и целует первым. Дааа. Оно! Я на пике! Мы сливаемся, словно в схватке, зарываемся в волосах друг друга, закидываю ногу на него, чувствую, что и он на пике возбуждения, и протяжно стону ему в губы.

Он, кажется, вкладывает все свои усилия и разрывает поцелуй, тащит меня наверх по ступеням, а я задыхаюсь от желания. Сколько там до отеля бежать? Минуты три-пять? Я умру от желания за это время. Я насквозь мокрая, бедра горят, и единственное, о чём я могу думать, это о том, как сольюсь с ним.

Мы тяжело дышим, в боку колет, когда забегаем в отель, но продолжаем бежать по холлу. Залетаем в лифт, к счастью, швейцара нет, и как только створки закрываются, запрыгиваю на Женю и впиваюсь в его губы. Он моя живительная влага. Мой источник вообще всего!

Он крепко держит меня за бёдра, а я ерзаю по его пряжке с ремнём. Боже мой! Я взорвусь сейчас.

Вываливаемся из лифта, не прекращая целоваться, и наконец я слышу писк открытия номера. Сползаю с Жени и начинаю сдирать с него этот чёртов смокинг, сорочку. Мне нужно тело. Мне нужна его кожа.

Сбрасываем обувь и движемся к кровати. Стягиваю с себя платье и трясущимися пальцами растёгиваю ему ремень, снимаю брюки и толкаю на матрас.

Не подхожу, держу дистанцию, пытаюсь хотя бы немного восстановить дыхание и снимаю трусики, не сводя с него глаз. Я цвета его глаз сейчас не вижу из-за чёрных зрачков.

Рассматриваю каждую его татуировку, задерживаюсь дольше остальных на оленёнке и медленно подхожу к нему.

Дыхание снова начинает сбиваться, когда я сажусь к нему на колени.

— Малыш, ты хочешь так сразу?

— А-ха-а, я готова, — ощущение, что я всем управляю. Что он в полном моей власти, что своим взглядом я его контролирую. Смотрю в его почерневшие от похоти глаза и неторопливо опускаюсь.

— Стой, надо презерватив надеть, — Женя придерживает меня руками и не даёт нам соприкоснуться. Дразнит, перехватывает инициативу.

— Не надевай. Я хочу тебя чувствовать.

— Дэмн! Что ты делаешь, — Женя прикрывает глаза и отпускает свою хватку, давая мне действовать.

— Помоги мне, — прошу, понимая, что боюсь. Меня дико завела мысль, что я сейчас сама сяду на него, но опыта мало.

Он начинает мягко давить мне на одно плечо и плавно опускает меня на себя. Дыхание спирает, чувствую, как непроизвольно распахиваются мои глаза, и слышу будто со стороны, как с губ слетает стон.

— Как по маслу, бемби, — шепчет Женя тоном с одобрением и целует меня, когда наши лица сравниваются.

Меня распирает, переполняет. Я чувствую запредельную близость. Именно так. Глаза в глаза, обхватив его ногами и руками. Кажется, что более едиными, чем сейчас, мы быть не сможем.

Женя слегка меня поднимает и направляет, показывая, как мне двигаться, а я будто застываю от блаженства и удовольствия. Непередаваемые ощущения.

Я податливая, нежная, нужная, и я растворяюсь в нём. Нахожу его губы и стараюсь сама двигаться под его чутким руководством.

Вверх-вниз, вперёд-назад. Покачиваюсь и кружусь. Мы тяжело дышим, смотрим друг другу в глаза и на толчках отрывисто целуемся.

С ума схожу от его взгляда. Я его муза, его вдохновение, его стимул, его спасение.

А он… Моё наваждение, мои бесы, мой морок. Мои бессоные ночи, моё незабываемое лето. Моя боль и моё счастье. Наслаждение и страдание.

Чувствую, как по щекам бегут тоненькими струйками солёные слёзы, и начинаю двигаться интенсивнее, отчаянненнее. Женя смахивает их большим пальцем, а затем облизывает его. Сколько же в этом жесте символизма для меня.

В следующее мгновение зарывается в моих волосах и притягивает меня. Наши вкусы смешиваются с моими слезами, и этот поцелуй кажется мне самым глубоким. Самым близким. Самым важным.

Я не прикрываю глаза и не перестаю смотреть на него. Кажется, закрою, и вся магия пропадёт. Всё пропадёт.

Наш поцелуй становится безумным, агрессивным, резким, и Женя начинает двигаться в такт ему. Держит меня, не давая двигаться, и входит быстро, сталкивая нас и распаляя меня.

Всё чаще отрывается от моих губ и стонет. По-мужски, надрывно, хрипло.

Я вхожу во вкус, нахожу угол, в котором испытываю нереальное удовольствие, и растворяюсь в своих ощущениях, концентрируюсь на них, кажется, даже перестаю дышать, из груди вырываются стоны один за другим, и всё… Кайф заполняет меня с ног до головы, жар окутывает каждый миллиметр тела, и я захлёбываюсь от наслаждения.

— Да-а-а-а, — чувствую, как начинаю сотрясаться, и впиваюсь ногтями в его спину. — Да-да-да!

Женя немного замедляется, давая мне прийти в себя, а потом снова разгоняется, прижимает меня так крепко, что кажется, я сейчас сломаюсь, напрягается весь и кончает.

Как мокро, как горячо и как интимно.

— Упс, — смотрит на меня виновато, а я начинаю истерично смеяться. А мне плевать. Будь что будет! — Не хочу выходить из тебя! Вечность бы с тобой провёл!

— Проведи, — шепчу.

Он откидывается назад и ложится навзничь, притягивая меня за собой. Громко дышим, едва касаясь губ друг друга, и улыбаемся.

— Забудь всё, что было! Забудь тот раз! Отныне всегда будет так, — говорит уверенно и прижимает меня к себе.

Мы не расцепляемся и лежим так долго-долго. Нежимся в объятиях друг друга и молчим. Кажется, мы боимся сболтнуть лишнего. Боимся пошевелиться и нарушить это единство.

— Так хорошо, — млею в его руках и улыбаюсь.

— Давай примем ванну, малыш?

Киваю ему и перекатываюсь на спину. Сил нет никаких.

Женя встаёт и уходит в санузел. Слышу, как включает воду, и присоединяюсь к нему.

Залезаем в ещё не наполненную ванну, и теперь Женя обвивает меня ногами и руками.

Кладу голову ему на плечо и смотрю снизу вверх на него.

— Чего-то такого я и хотела, — решаюсь озвучить свою обиду.

— Я знаю, — спокойно говорит, — так я и должен был себя повести. Но теперь всё будет правильно. Я держу слово.

— Я знаю.

Вода медленно набирается, пена постепенно обволакивает наши тела, а Женя начинает ласкать мне грудь и что-то напевать в ухо.

— Ты меня вдохновляешь даже сейчас. Особенно сейчас, — говорит и будто играет на мне, как на своей медиа-клавиатуре. — Спасибо тебе! Это лучшее начало дня рождения!

— У тебя день рождения? — Запрокидываю голову и закусываю губу от остроты его прикосновений.

— Да.

— А мне-то за что спасибо? Это всё ты!

— За любовь, которую я снова испытываю. За любовь, которую ранее не испытывал.

Просыпаюсь от бесконечной вибрации телефона. Мой на беззвучном, значит, это Женин.

Вылезать из его объятий совершенно не хочется, но звук раздражает.

Аккуратно высвобождаюсь от его рук и ног, зависаю на нём, любуюсь им, думаю, с чего он вообще «Бес»? Разве может быть Бес таким милым и так сладко сопеть? Сейчас он кажется мне беззащитным ребёнком, а не дерзким парнем, и я не могу сдержаться, наклоняюсь и целую его в оттопыренную нижнюю губу.

Ещё раз умиляюсь, несмотря на бесконечные татуировки, которые вроде должны добавлять дерзости, и ласково треплю его волосы. Как же он круто смотрится в этом роскошном королевском номере. Мы как рок-звёзды с ним живём.

Вскакиваю и бегу на вибрацию. Достаю его телефон из пиджака, хочу включить авиарежим, не читая, но замечаю, что звонит Егор. И моментально рождается идея.

Убегаю в ванную и шёпотом отвечаю.

— Привет! Женя спит.

— Привет, Тат. Ладно, хотел первым поздравить.

— Первой была я, — закусываю губу, вспоминая прошлую ночь. Безумная. Уснули, наверное, часа два назад только. Тело вроде размякшее, а вроде как после тренировки. Да ещё и всё непривычно распухшее после «марафона». — Жоржик, у Жени есть любимый торт?

— Да, — грустно отвечает. — Мама всегда готовила ему сметанник со свежей черникой. А мне с малиной. Думаю, он будет рад.

— И я так думаю. Спасибо, Жоржик! Я дам ему выспаться, и мы приедем на спот.

— Да ерунда! Давайте! Ветер сегодня что надо. Пересечёмся, короче!

Выгляжу я, как бомж. Пальцами расчёсываю волосы, одеваюсь во вчерашний костюм и выбегаю из номера.

— Тата! Ну наконец-то! — Отвечает дедушка на мой звонок.

— Привет, дедуль! Прости, что игнорировала звонки. Мне надо было побыть наедине с собой.

— Ой! Модные эти ваши штучки, а дед с бабушкой с ума сходят. Хорошо хоть твой кавалер обязательный и отвечает.

Зависаю на долю секунд. Кавалер? Что?

— Ты о Жене?

— А у тебя там их много?

— Нет. Просто слово странное. Забей. Дедуль, у Жени день рождение, скинь мне денег ему на подарок, пожалуйста, — сразу перехожу к сути, чтобы не терять времени.

— Скину, это дело хорошее. А когда отмечать поступление будем? Нам много что обсудить надо. Много, — вздыхает дедушка. Он бодрится, но я улавливаю его переживания. В первую очередь за маму, полагаю.

— Дедуль, скоро. На днях. Всё, вижу перевод. Спасибо! Обнимаю! Бабушку целую! Передай!

Довольная скидываю звонок и забегаю в соседнее от отеля здание в кондитерскую. Сметанник есть, но простой, без черники. Продавец подсказывает мне купить её на рынке или в гастрономе и просто посыпать сверху.

Решаю так и поступить и забираю торт.

Я понимаю, что торт это пустяк, но отчего-то кажется, что Женя оценит.

Осматриваю Вознесенский проспект в поисках фруктовой лавки и понимаю, что в самом центре я вряд ли что-то найду. На Ваську ехать вообще долго, и решаю прогуляться до «Азбуки Вкуса». Может, по пути найду ягоды.

Мимо кондитерской «Счастье» пройти не могу и заглядываю за кофе. Заодно и конфет возьму Жене. Местные пралине куда интереснее мишек харибо, да еще и такие же неоднозначные, как Женя. Он сам как конфета с необычным вкусом и противоречивым сочетанием.

Пока мне упаковывают всё в подарочную коробку и варят кофе, замечаю их фирменный мерч — красные свитшоты с надписью «Счастье» и решаю взять нам.

Хочу подарить ему что-то памятное из Санкт-Петербурга. Он говорил не единожды, что здесь счастлив.

Довольная гуляю в поисках ягод и наконец-то нахожу сладкую свежую чернику. Покупаю красивые свечи и захожу в аптеку на всякий случай.

Внутри всё сжимается от волнения, когда захожу в номер. Женя по-прежнему спит, но уже ворочается и реагирует на мои шорохи, значит, можно будить.

В украшение торта черникой вкладываю весь свой художественный потенциал, вставляю свечи и сажусь на кровать.

— Же-е-ень! Женя! Просыпайся! — Шепчу ему и тормошу рукой.

Он нехотя пробуждается, трёт глаза и садится.

— Бемби, я больше не буду с тобой спать. Я ненавижу, когда меня будят, — говорит скорее обиженно, нежели грубо или с раздражением.

— Прости, с Днём рождения! — Протягиваю ему коробку с тортом и жду его реакции.

— Спасибо, малыш! — Женя откидывает крышку и долго смотрит на торт. Закусывает щёки и часто моргает, — это сметанник с черникой, Тат?

— Ага.

— Откуда ты знаешь?

— Егор…

Ощущение, что он зол или расстроен.

— Дэээмн, иди сюда! — Ставит торт на кровать и притягивает меня к себе. — Пиздец, малыш! Спасибо тебе! Это трогательно! Думал, никогда больше его не попробую…

Женя затаскивает меня на себя и принимается целовать мне шею. Тело реагирует на него моментально, и мне приходится приложить много усилий, чтобы ему противостоять.

— Жень, я не могу. Я не восстановилась. У меня всё тянет и саднит, — упираюсь и увиливаю от поцелуев. Ничего у меня не болит, просто я хочу взять перерыв и думать головой, а не одним местом, как сказала бы мама.

— Я буду нежным, малыш, — шепчет и не отпускает меня.

— Жень…

Женя раздосадованно вздыхает и даёт мне слезть с него. Смотрит грустно на свой эрегированный член и на меня. Ну и я смотрю и улыбаюсь. Пусть мучается. Он меня и не так обламывал.

— Алло, — Женя берёт телефон внутренний, — доброе утро! У вас есть Taittinger? Супер! Занесите нам. И завтрак подайте.

— Таттэнже, — передразниваю его и закидываю чернику с торта в рот.

Мы принимаем завтрак, шампанское и выносим всё на террасу. Женя зажигает сам свечи, долго на них смотрит и наконец загадывает желание. Снова он серьёзный и грустный. Но не расстроенный. Кажется, даже счастливый. Вспоминаю про свитшот и конфеты и выношу ему.

— Классно! Стиль! Спасибо, счастье моё! — Обнимает меня, а я чувствую, как меня это всё напрягает.

Всё просто немыслимо круто. Мы на террасе с умопомрачительным видом пьём шампанское и едим торт. Сегодня в Питере так солнечно и жарко, что иногда даже кажется, что мы в Риме и живём свою лучшую жизнь.

Женя простой и понятный. Ласковый, нежный, благодарный. А мне всё не так. Я жду подвоха каждую секунду и, не получая его, разочаровываюсь. Пугаюсь осознанию, что мне этого недостаточно. Я хочу быть в пике, а не ровно наслаждаться жизнью.

И даже винить себя не могу. Это он задал такую планку. А теперь что?

Закрадываются мысли поссориться, а потом помириться. Это бы дало мне то самое чувство.

— Поехали уже кататься? — Запиваю свои токсичные мысли алкоголем и надеюсь хотя бы там получить нужную дозу дофамина.

Женя продолжает игриво себя вести и измазывает меня кремом, а потом его слизывает. Возбуждает ли меня это? Да, однозначно. Но одновременно раздражает. Понять не могу, что со мной. Я действительно, как самка богомола. Может, у меня асцендент в скорпионе? Почему я отчаянно хочу его жалить?

Пока едем в такси, Женя меня держит за руку, а я извожусь вся. Не могу избавиться от своего глубинного раздражения. Устала сама от себя. Ночью люблю, а днём хочу ранить. Что за дерьмо? Хочу отмщения? Не знаю…

Когда приезжаем в Сестрорецк на кайт-спот, меня отпускает. Вокруг много сёрферов, Егор с Лексом, все его поздравляют, и я расслабляюсь. Удивляюсь недавним мыслям и кайфую от нашей компании.

— Страшно? — Женя раскладывает кайт и готовится к катанию.

— Да… Я не понимаю, как я буду просто так на тебе висеть. Без страховки, без защиты.

— Вчера тебе не было страшно, — намекает Женя на наш незащищённый секс. — Доверься мне, малыш. Это прокачает наши отношения. Да и ощущения охуенные.

Буквально доверить ему свою жизнь? А если я сорвусь во время прыжка? Это дико пугает, но я киваю и облизываю губы. Я хочу этой свободы больше всего. Я хочу преодолеть себя и отпустить.

Женя даёт мне команды, показывает знаки, а я вообще не могу сосредоточиться и запомнить, что от меня требуется.

В первые мгновения, когда кайт набирает скорость, мне кажется, что сейчас всё и закончится. Крепко держусь за Женю и не могу расслабиться. Закрываю глаза от парализующего страха и жалею, что подписалась на это безумство.

Чувствую, как мы взмываем в воздух, и перестаю дышать. Страшнее даже не разбиться насмерть, а остаться калекой. Решаю, что если умирать, то красиво. Раскрываю глаза, и дух захватывает. Парим выше, выше, перекручиваемся вокруг своей оси и стремительно летим вниз.

Приземляемся, я жива, всё хорошо. И в этот момент меня захлёстывает такой мощнейший адреналин с экстазом, что я начинаю орать от страха, восторга и счастья.

Пиздец. Вот оно! Аж тошнить начинает от интенсивности ощущений. Это непередаваемо! Мы словно птицы, словно супергерои. Мы есть свобода. Одуреть.

— Ещё! — Кричу громко, чтобы он меня услышал, и наконец расслабляюсь и даже целую его мокрую солёную кожу.

Охренеть! Как же, чёрт возьми, это круто!

Когда я оказываюсь на суше, падаю навзничь на песок и лежу, пытаясь прийти в себя. Ничего подобного никогда не испытывала. Он был прав. Я ему доверяю. Мне ничего с ним не страшно!

— Я хочу с папой поговорить! Прямо сейчас. Поехали?

— Погнали. Да!

Подъезжаем к нашему дому и прощаемся. Пока парни готовят барбекю, соберу свои вещи в Москву.

Такой крутой себя чувствую, что папина любовница кажется каким-то насекомым несущественным.

Застаю папу в саду, играет сам с собой в шахматы.

— Привет! — Отрываю его.

— Привет, Татуль, — папа растерянный, и вид у него виноватый.

— Я с мамой поговорила, — сажусь напротив, — она мне многое рассказала. Прости, что так отреагировала на твою эту… Мама сказала, она похожа на твою первую любовь, а не меня.

— Это на кого? — Папа снимает с себя очки. — Твоя мама моя первая любовь. И, возможно, единственная.

Как же бесит эта романтизация. Ну за кого родители нас принимают? Почему им так важно казаться идеальными?

— Таня, одноклассница. В честь которой вы меня назвали.

— А… Таня. Мы тебя не в честь неё назвали, — удивляется папа. — Мои тётки Ольга и Татьяна же. Ну и фамилия. Одно время это модно было.

— Ага, уже два века. В общем, прости меня за те грязные слова. И… мама рассказала, как вы сошлись и всё такое, мне, конечно, всё это надо принять, но в целом я тебя понимаю. Столько лет жить с нелюбимой, мы выросли, так что живи для себя.

— В смысле? Ты о чём? — Папа сидит и вообще не вдупляет.

— Ну о том, что мама тебя, как игрушку, держала. Захотела, отбила. Разрушила твои отношения с этой одноклассницей. Девочка не выдержала.

— Мама захотела меня, как игрушку? Да я влюблён в неё был с седьмого класса. Как увидел первого сентября, так и пропал. Столько лет не решался с ней даже заговорить. Потом начал общаться с её подругой и так получилось, что встречаться начал. Дело юное, глупое… Ну и однажды твоя мама позвала меня к себе в гости, а там это Таня напилась и целовалась с другом твоей мамы. Он был панк-рокером. Такой весь крутой. Ну, как Женёк. Ну и всё. Я даже обрадовался где-то, а твоя мама наконец внимание на меня обратила. Да, Таня покончила с собой. Но не думаю, что из-за нас. У неё вообще психика была подвижная. Сейчас анализирую, много было звоночков.

— Этот поцелуй мама подстроила. Она хотела тебя увести.

— Это она тебе так сказала? — Улыбается. Кажется, ему вообще до этого нет дела.

— Ну, она сказала, что она вас разлучила. А как… этого я не знаю. И она не любит меня из-за того, что я на эту Таню похожа. И я даже в МАРХИ поступаю.

— Столько воды с тех пор утекло. Двадцать семь лет прошло. Тогда твоя мама огонь была. Не то что все эти снобы. Такая крутая, живая! А потом это всё куда-то ушло, — грустно вздыхает папа.

Ощущение, что он скучает по маме. Хрень какая-то. Я думала… Не знаю, что я думала.

— А где твоя… подруга?

— Съехала. Точнее, я её съехал.

— Почему?

— Не сошлись в принципиальном вопросе, Татуль.

— Ты ушёл из семьи и только потом озаботился принципиальным вопросом? — С наездом спрашиваю.

— Да не уходил я из семьи! И не собирался. Ну, Тат, случаются адюльтеры в браках. Просто мама всё узнала. Ей подружка какая-то позвонила и сказала, что видела нас с тобой в ресторане. А мама-то знала, что ты у дедушки с бабушкой. Ну и закрались у неё сомнения. Решила, что мы с тобой что-то замышляем. Дурдом. Это не в первый раз, честно говоря, — признаётся папа. — И мама до этого тоже ловила, но… Теперь понимаю, почему она так отреагировала. Я даже не придал значения, а вон оно что.

— Так всё-таки мы похожи, — вздыхаю. Как противно от всего.

— Да… Но зато теперь знаю, как маму вернуть.

Херня какая-то. У меня не семья, а болото. Вернуть маму…

Все всё скрывают, сами у себя на уме. И я не исключение. Все несчастливы. Абсолютно. Вот папа бы в седьмом классе маме валентинку отправил и всё. И Таня эта, может, жива бы осталась, и меня бы мама любила. И Оля взяла бы и рассказала, как они с Женей развлекаются. Я бы с ума посходила и забыла его. Тогда ещё был шанс. Не хочу совершенно в этом всём разбираться. Все хорошие эмоции ушли, которые я так старательно зарабатывала. Пусть как хотят, так и живут.

— Мне надо из квартиры документы и вещи забрать. Я не дождусь маминого возвращения. Ключи есть?

— А куда ты?

— В Москву уезжаю. Дедушка снимет мне квартиру рядом с Женей. Он ему меня доверил, пока вы с мамой эту херню развели.

— Татуль, — папа жалобно смотрит, а мне противно. Он меня тоже бесит. Все меня бесят.

Самое лучшее, что я могу сделать, это свалить. Хочу жить на полную катушку, а не с этими лицемерами трусливыми.

Собираю свои вещи максимально продуманно. Ничего лишнего не хочу с собой тащить. Хочу новую себя, новую жизнь, новое всё.

Женя помогает мне перенести вещи в их дом и сразу поднимает их наверх. Закрывает дверь в спальню, и по его взгляду понимаю, что опять хочет меня. А мне тем более надо держать дистанцию. Я окончательно запуталась.

— Жень, у меня месячные начались, — вру ему в лицо, ведь задержка у меня уже несколько недель.

— Хорошо, малыш, — сразу преображается Женя из Беса в ласкового котёнка и смотрит на меня с нежностью.

Не понимаю, что его так умиляет.

— Что хорошо? Что я не беременна после вчерашнего?

— Хорошо, это хорошо, Тат. Я понял, что ты сейчас не в настроении или не готова, и всё. И беременной ты можешь оказаться после. Так тоже бывает.

— А ты опытный, да?

— Малыш, — подходит ко мне и раздражающе заботливо прижимает к себе, — хочешь отдохнуть? Тебя заносит. Я тебя позову, когда всё готово будет.

— Заносит? Хорошо, я отдохну, можешь трахнуть пока на кухне одну из ваших девчонок.

— Тат, — нарочито громко вздыхает, — можешь не провоцировать, бесполезно.

Женя выходит из своей спальни, и я со всей дури захлопываю за ним дверь. Я провоцирую? Сажусь на кровать и понимаю, что да, провоцирую. Постоянно жду от него очередного фокуса, не дожидаюсь и провоцирую. Пытаюсь.

Понимаю, что я сейчас дрожу, и сворачиваюсь калачиком. Что я делаю? Что я от него хочу? Проверяю на прочность? Возможно…

Сама не понимаю себя. Абсолютно.

Даже не могу ответить себе на вопрос, чего я от него жду. Я не чувствую своих границ. Не могу разобраться, хочу ли я быть с ним или нет. Не могу определиться, жду ли я его исправления или выжидаю новый удар.

— А-а-а-а-а! — беспомощно мычу в подушку и мечтаю просто начать понимать свои чувства.

Бесцельно лежу и смотрю в потолок. Глажу свой живот и вслушиваюсь в голоса, что доносятся из сада. К Жене на день рождения пришли девушки, и, судя по всему, их там много.

Представляю, как они вьются вокруг него, и раздражаюсь. Вспоминаю, что месячных-то у меня нет, и я просто притворяюсь. Отдыхать и гладить живот мне ни к чему. Привожу себя в порядок и спускаюсь.

Женя сидит в малине из кайтерш, и каждая так и норовит его снять. У Егора, Лекса и остальных парней такого ажиотажа не наблюдается. Точнее, вообще никакого не наблюдается.

— Бемби, иди сюда! Гёрлз, расступитесь, — сразу освобождает мне Женя место на своём диване.

Он реально считает, что я сяду рядом с его шкурами? Не удивлюсь, если трахал он каждую, пока я сопела по соседству и нюхала его ромашки.

— О, гёрлз, не утруждайтесь. Я к вам не присоединюсь, я уезжаю.

Женя вскакивает со своего места и подходит ко мне.

— Ты куда? Почему?

— В отель. У нас же бронь ещё есть? Мы не выехали?

— Да, есть. У меня вещи в номере же.

— Ну вот я туда поеду, а ты развлекайся со своими гёрлз.

— Малыш, ну чего ты начинаешь? Мы завтра уезжаем. У меня днюха, мы не можем зависнуть?

— Зависай. Кто тебе запрещает? А я поехала. Счастливо оставаться.

Разворачиваюсь и ухожу.

— Да стой! — Женя нагоняет меня, хватает за руку, грубо и несдержанно. Прижимает к стене дома. — Если ты мне не доверяешь, останься. А то ты сваливаешь, а потом будешь мне припоминать.

— Ну, сам виноват. Давал повод.

— Блядь! — Женя колотит рукой по стене и отходит от меня, сразу же закуривая.

Чувствую себя удовлетворённой. Всё-таки он не такой милаш, какого пытается из себя строить. Не удивлюсь, если прямо сейчас и снимет одну из девочек.

От подвешенного состояния, которое я сама же и создала, тело охватывает знакомая дрожь, и я сажусь на корточки и прислоняюсь к стене. Что я делаю? Нет ответа.

Чуть успокоившись, заказываю такси и захожу в дом через центральный вход, чтобы забрать свою сумку. Сомнения одолевают, и уже хочется остаться, но я буду полной дурой.

Приходит уведомление, что такси меня ожидает, и я выхожу из дома. Залезаю в машину и вижу там Женю.

Закусываю губы, чтобы не демонстрировать ему свою радость, и молча устраиваюсь. Переиграл. И выбрал меня.

— Как же твой день рождения?

— Пофиг. В Москве отметим с моими друзьями, это просто знакомые.

— И ты не оставишь меня отдыхать?

— Малыш, что тебя беспокоит? Давай поговорим. Я не понимаю, чо ты устраиваешь.

— Я не хочу.

Женя устало трёт переносицу, и я понимаю, что стала обузой для него. Не понимаю, зачем ему носиться со мной. Не понимаю, что он за любовь себе придумал. Как же я устала от этого беспросветного непонимания. Хоть что-то может быть понятным?

Всю дорогу я молчу, а у номера предупреждаю Женю, что собираюсь лечь спать, и ухожу к себе. Радуюсь, что горничные полностью его убрали и сменили постельное бельё. Им не пахнет, и меня не штормит из стороны в сторону. Чувствую небольшое сожаление, что вырвала его, а сама оставила, но решаю, что мне можно.

Набираю себе ванну, чтобы расслабиться и уснуть. Стараюсь освободиться от бесконечных изматывающих мыслей, но ничего не получается. Круговорот из папы, мамы, Оли, одноклассницы Тани и Жени не заканчивает и жутко меня утомляет.

Из ванны еле доползаю до кровати и, кажется, засыпаю уже на ходу.

Сквозь сон чувствую сзади телодвижения и знакомый запах. Женя обнимает меня по-хозяйски и подминает под себя. С одной стороны, приятно, с другой — не понимаю, почему он не может спать в своём номере. Тело млеет от его нежных поцелуев в плечи, а голова требует пнуть его и оттолкнуть. Даже во сне мне нет покоя.

— Бемби! Вставай! Ты уже очень долго спишь! Бемби! Малыш, ну давай, просыпайся! Мы уже опаздываем! — Слышу Женин голос издалека и нехотя открываю глаза. Первая мысль — в голове пустота.

— Куда опаздываем?

— На сапсан. Надо ещё с твоим дедушкой пересечься и сваливаем.

— Мне надо оригиналы забрать, — вспоминаю, что ещё дел полно.

— Он привезёт. Давай вставай. В пробке нас ждёт.

— А вещи?

— Я уже утром их отправил из Комарово в Москву перевозчиком.

Думаю, что Женя мне стал как родитель. Всё у него чётко и под контролем. Вот только я под этот контроль не хочу.

Нехотя вылезаю из кровати и убегаю в душ. Под горячей водой думаю, почему вообще Женя должен присутствовать на моей встрече с бабушкой и дедушкой. Не слишком ли много он на себя берёт?!

Когда мы выселяемся из отеля, я чувствую опустошение. Будто часы, проведённые здесь, стали моей отдушиной. А стоит мне покинуть его, и снова начнётся утомительная сложная жизнь.

— Бабушка! Дедушка! — Издалека завидев своих, бегу к ним через весь ресторан, забив на провожающую хостесс.

— Татуля! Пирожочек мой! Ты чего так исхудала? Ой, девочка… — Начинает рассматривать меня бабушка и ощупывать в подтверждение своим словам.

— Таня, держи документы, а то забудем в спешке, — дедушка сразу же передаёт мне папку. — И вот ещё наличные на квартиру. Остальное на карту буду кидать. Не стесняйся, звони.

— Ой, Евгений, — бабушка расплывается в улыбке. — Татуля, с твоим молодым человеком мы уже знакомы. Он прелесть!

— Он не мой молодой человек. Мы просто тусим, — останавливаю бабушку и напарываюсь на осуждающий взгляд Жени.

— Тусите?

— Это так сейчас они выражаются. Не обращай внимания, — успокаивает дедушка бабушку. — Мы с Женей как мужчины поговорили, и я ему вверил наше сокровище.

Хочется и дедушке с бабушкой рассказать, как Женя вверил свой член Оле, но молчу. Жалею их.

Оба от Жени в абсолютном восторге, и меня это раздражает. Понимаю, что меня любое лицемерие раздражает. Я так устала от вранья, что мне хочется кристальной правды. И в первую очередь правды от себя, но я будто не знаю, что есть правда.

До сапсана совсем мало времени, и мы наспех поев и поболтав, уезжаем. Мои обещают навестить меня в первые выходные сентября и даже покупают билеты в Большой. Мама будет в шоке. Её родители идут с оборванцем в Большой и в полном восторге от него.

Женя снова выкупил купе-переговорную. Я сразу же ложусь на диванчик и укрываюсь пледом, чтобы скрыться от них с Егором.

У меня в голове не укладывается, что я покидаю Санкт-Петербург. Начинаю прокручивать это лето, полное бессонных ночей, драмы и событий, и кажется, что всё происходило не со мной. Как так получилось, что я уезжаю с парнем, которого увидела на пляже в Сестрорецке? Как так получилось, что вся моя прежняя жизнь разрушена? Как так получилось, что кроме него по большому счёту я никому не нужна?

Я так жаждала сепарации, а получив её, не знаю, что с ней делать. Сажусь, исподлобья смотрю на Женю и думаю, что всё-таки нужно сепарироваться от него. Но я будто притянута к нему какими-то неразрывными канатами. Я его отталкиваю, а сама жизни без него не представляю. Ненавижу и обожаю. Восхищаюсь и брезгаю. И самое тупое — скучаю по его манипуляциям. От этого открытия по телу пробегает дрожь, и я обессиленно падаю на диван.

Прибываем в Москву мы ещё засветло, и я удивляюсь, какой насыщенный и долгий сегодня день. Меня сразу же сшибает столичная энергетика, и я теряюсь. Все куда-то бегут, спешат, толкаются. И я неосознанно начинаю тянуться к Жене за поддержкой и защитой.

Он в этой сумасшедшей толпе как рыба в воде. Спокоен и расслаблен.

К сити, где он живёт, мы добираемся к закату, и я завороженно смотрю на стеклянные махины в лучах заходящего солнца. Женя убеждал дедушку, что мне надо снять квартиру здесь же, желательно в его же жилом комплексе, а я не знаю, смогу ли жить в этих каменных джунглях. Да и сепарацией от Беса в таких обстоятельствах не пахнет.

Вхожу в Женину квартиру и не верю, что с прошлого раза столько всего произошло. Просто мой мир перевернулся, а она не изменилась. Жоржик занимает маленькую комнатку, отведённую под гардероб, а я стою с вещами и не знаю, куда их отнести.

— Где моя комната?

— У меня одна спальня, бемби. Раскладывайся в моей. Там большой шкаф, ты уместишься.

— Я не буду с тобой жить.

— И что ты предлагаешь? — Еле сдерживается Женя.

— Я буду спать в гостиной, пока не сниму квартиру.

Прохожу в гостиную для убедительности, присаживаюсь на диван и любуюсь Москвой за окном. Вид тут, конечно, пушка.

— Бля, бемби, я устал. Потом поговорим. Иди собирайся, мы идём тусить. Сейчас все мои подскочат.

— Кто? — Думаю опять отказаться.

— Дэн, Фара, остальных ты не знаешь. Познакомлю.

— Ладно, иду, — Фара перевесил. От чего-то мне отчаянно хочется его увидеть. Наверное, потому что я помню, как Женя в прошлый раз отреагировал на наше общение, и от этих воспоминаний по щекам расползается румянец, а сердце заходится в бешеном ритме.

— Тат, ты там скоро? — Стучится ко мне в ванную Женя. — Такси уже ждёт десять минут. Сейчас уедет.

— Да-да, уже почти всё. Глаз перекрашиваю.

— Хорошо, малыш. Врублю ожидание.

Наношу блеск на губы трясущимися руками, я, кажется, поседела за те две минуты, что жду результаты теста на беременность. Три дня откладывала и наконец решилась.

Таймер уведомляет о вышедшем времени, и я кидаю боязливый взгляд на тест. Сердце стучит так, что перед глазами плывёт.

Делают глубокий вдох через нос, выдыхаю ртом и всматриваюсь. «Не беременна» сообщает кусок пластика, и аж подпрыгиваю на месте от счастья.

Заворачиваю его в салфетку и прячу в сумку, выброшу где-нибудь вне дома.

— Я готова, — появляюсь в прихожей и застаю там замученных братьев Бессоновых.

— Бемби, какая ты красивая, — осматривает меня Женя с ног до головы. Думаю, это не макияж, а счастье меня украсило. Эта неизвестность меня угнетала.

Даю Жене себя чмокнуть, и выходим.

— А где будет концерт Акиты? — Спрашиваю в лифте.

— В Лужниках. Не на стадионе, там открытая площадка.

— Ты тоже ему пишешь биты?

— Конечно, малыш. Неужели ты моё звучание ещё не узнаёшь? — Прислоняет меня к металлической стенке прям при Егоре и смотрит на губы. Кажется, Женя на голодном пайке и уже очень по мне соскучился. Смотрю на него в упор, моргаю, раскрываю губы и думаю, хочу ли я его потомить и испытать или наградить.

— Узнаю, — поддаюсь к нему и целую едва касаясь, совсем мимолётно. Эффект нужный, мне кажется.

В такси припадаю к окну и любуюсь ночной Москвой. В глазах рябит от бесконечных огней, безумного количества машин, широченных дорог и сумасшедшей энергетики.

Открываю окно и вылезаю из него. Так выглядит моя новая жизнь. Взрослая жизнь. Господи, да всё супер! Я не беременна, поступила на бюджет, мне снимут офигенную квартиру в сити, и я тусуюсь с рэперами. Могла я о таком мечтать месяц назад? Абсолютно нет.

Ощущение, что дома я оставила не только родных с их проблемами, но и всю свою боль и переживания. К чёрту всё! Я хочу наслаждаться жизнью!

Дышать в Москве нечем, абсолютно отвратительный воздух по сравнению с Санкт-Петербургом, но я не могу надышаться. Так пахнет моя свобода! У меня сейчас абсолютно другие эмоции от Москвы, нежели раньше. Я приезжала сюда с родителями погулять, сейчас же это мой новый дом. Ощущение, что я уже пьяна.

— А-е-а-е! Броди! Wazzup?* — Подбегает к нам явно излишне весёлый Фара.

— Ёу, Уигга!* — Здоровается с ним Женя.

*Wazzup — сокращённая форма What's up? — Как жизнь?

Броди — bro, брат с респектом (уважением). Американский сленг. Прим. автора.

*Ёу, уигга — Yo, wigga. Белый (европеец) + Ниггер (nigger) = ВИГГА. Так называют белых, относящихся к афроамериканской культуре. Ребята — рэпперы, поэтому так друг друга называют. Прим. автора.

Автор не имеет цели оскорбить чьи-то чувства и принципы.

— Привет! — Смущённо здороваюсь.

— Малая! Привет! Как тебе Москоу? — Федя меня сгребает в охапку, как старую подругу, и смачно целует в щёку. По дыханию ясно, что он уже изрядно пьян.

— Круто! Всё круто!

Меня накрывает каким-то странным ощущением, что за мной следят. Озираюсь по сторонам и замечаю, что абсолютно все прохожие на нас пялятся. В этот момент к нам подходит и Денис, и я понимаю, что нас исподтишка фотографируют и обсуждают. Как только парни это тоже замечают, десятки людей начинают им кричать и бежать на нас.

Огромная толпа окружает нас буквально за мгновение, и мне становится страшно. Непонятно откуда подходит десять огромных мужиков в костюмах и окружают Федю и Дениса. Парни под присмотром своих секьюрити начинают фотографироваться со своими фанатами, а Женя с Егором защищают меня от толкучки.

В Питере я не осознавала их известности и сейчас пребываю под огромным впечатлением. Там их известность вообще не чувствовалась. Хотя мы и тусовались узким кругом.

Даже с Женей несколько ребят и девочек просят сделать селфи. Потратив на эту спонтанную автограф-сессию минут пятнадцать, мы покидаем парковку в плотном кольце охранников.

— Так всегда? — интересуюсь у Жени.

— Да. Привыкай. Испугалась?

— Не знаю, просто неожиданно.

Нас заводят в вип-зону, и мы поднимаемся на трибуну. Как только мы заходим, парней облепляют бесчисленные знакомые и красивые девчонки.

— Бэйб, это ты снималась в «Беспределе»? — Подлетает ко мне какой-то бородатый парень с косичками.

— Мага, свали. Это моя девушка, — не даёт мне ответить Женя и жёстко пресекает попытку парня со мной познакомиться. Для убедительности целует меня в висок и прижимает к себе.

— Понял, бро! Не обессудь!

Я теряюсь в этой огромной и незнакомой компании и никак не могу освоиться. Слишком много впечатлений. Мои подружки и Оля бы просто с ума сошли от компании, в которой я оказалась. И не простят мне, если я не запишу хотя бы несколько кружков. Большинство людей постоянно разговаривают со своими телефонами, явно что-то записывая и снимая, и я решаю, что ничего постыдного в этом нет.

Сначала снимаю кружок в сторис со сценой, а потом уже не стесняюсь и даже подхожу к Фаре и подпеваю вместе с ним за Акитой.

Меня просто сносит от эмоций, я ничего подобного в жизни не испытывала. Бабушка всё детство водила меня каждую субботу по абонементу в Мариинку, а на концерте я была только однажды с папой. И то это был какой-то малоизвестный музыкант из его молодости. А здесь я на концерте одного из любимых рэперов, музыку для которого пишет Женя, а вокруг меня танцуют люди из моего плейлиста. Очуметь! Поверить не могу!

Мы орём треки, флексим, и я чувствую, что началась моя лучшая жизнь. В первый же вечер в Москве!

— Лучшая ночь в моей жизни! — Кричу Жене в ухо.

— Моя была позавчера, — обжигает меня своим дыханием.

Я улыбаюсь и продолжаю танцевать.

Посадив голос за полуторачасовой концерт, мы собираемся отмечать Женин день рождения всей огромной компанией.

Нас снова выводят со стадиона с охраной и сразу же сажают в подогнанные минивэны. Чувствую себя какой-то голливудской звездой. Оборванцы… Мама даже не представляет, как я тут отрываюсь.

В дороге выпиваем с Денисом и Женей две бутылки шампанского и вылезаем в люк, крича любимые треки.

— Тебе хорошо? — Спрашивает Женя, обнимая меня сзади. Мы будто на «Титанике», только вылезли практически на крышу машины.

— Лучше всех! — Кричу не Жене, а городу, который подарил мне свободу. — Москва, я люблю тебя!

Мы приезжаем домой к Аките и поднимаемся на последний этаж. Я теряю дар речи, когда мы выходим на огромную террасу с видом на Москва-реку и Москва-сити. Здесь человек сорок, и совершенно не тесно. Голова начинает кружиться от выхлопных столичных газов, кальянов, гриля, сигарет и громкой музыки.

Женя меня представляет вновь прибывшим и всем говорит, что я его девушка. Мне приятно. Особенно, когда ловлю на себе недовольные взгляды очень красивых девушек. Их здесь очень много, кажется, что на каждого парня по трое девушек, но Женю они вообще не интересуют.

Все его поздравляют, восторгаются им, благодарят и желают никогда не переставать творить, а он отвечает, что с такой музой выдаст море материала. Невольно начинаю чувствовать себя виновницей торжества. Понимаю, что это бред, мы знакомы месяц, и он до меня писал, но так хочется в это поверить. Усмехаюсь мысли, что как только во мне достаточно шампанского, так я перестаю заморачиваться и во всём искать подвох.

— Малая, чо завтра делаешь? — Подходит ко мне Фара, пока я залипаю на вид.

— Да так… Дела разные. А что?

— Вбей свой тг, рыбка, чиркану, — протягивает свой телефон.

— Ну, чиркани, — улыбаюсь и добавляю ему себя в контакты.

Начинает играть мой любимый трек Tyga, и я иду танцевать, продолжая смотреть на Фару. Его сразу облепляют девушки, но он следит за мной.

— Что он хотел? — Подходит Женя.

— Чтобы я ему видео скинула для сторис. Поехали домой? Я тебя хочу, — поворачиваюсь к Жене и зарываюсь в его волосы, обтираясь об него под жутко качающий трек.

— Не обязательно домой ехать, бемби, — Женя прижимает меня к себе, откидывает мои волосы назад и целует шею. Ловлю на себе взгляд Фары и чувствую какое-то нереальное возбуждение.

— Обязательно. Я хочу, чтобы ты трахнул меня, как ту блондинку на столешнице, — шепчу Жене.

— Блядь! Тата! — Женя тут же отстраняется. — Я даже не помню этого!

— Жень, — хватаю его за ворот футболки, — я просто хочу, чтобы ты меня грубо трахнул. Всё. Без загонов.

— Блядь, — Женя смотрит на меня с сомнением, — я тебе не верю. Ты снова что-то выкинешь. Дэмн! Что ты вытворяешь со мной?

С бесовским безумством он впивается в мои губы и целует так одержимо, что мне кажется, что я теперь могу вытворять всё, и мне ничего за это не будет.

— Малыш! — Тормошит меня Женя и нежно водит кончиками пальцев по бедру. — Малыш, я погнал на студию. «Акита» ждёт. Римма звонила, она нашла ещё две квартиры, в «Неве» и в «Око». У тебя встреча с ней в одиннадцать.

— Сколько сейчас времени? — Сквозь сон пытаюсь усвоить всю информацию.

— Восемь.

— Ты же только лёг…

— Хлеб с солью сами на себя не заработают, малыш, — Женя шлёпает меня по попе, накрывает одеялом и уходит.

Не могу больше спать. Как-то стыдно становится. Пока мы с Егором тусим, бездельничаем и виснем у Жени, он работает круглосуточно. Раньше шести утра вообще не ложится.

Открываю телефон и вижу сотню новых сообщений в чате абитуриентов и первокурсников. Оказывается, сегодня вручение студенческих, а я совсем забыла. Совершенно не готова к учебному году. Без особого интереса просматриваю чужие списки покупок и спрашиваю, кто где этим закупался.

Составляю себе план покупок и дел и сразу же чувствую душевный подъём. Неужели это безумное, бессонное лето подходит к концу? Кажется, что наступит сентябрь и всё расставит по местам. Осталось потерпеть совсем чуть-чуть.

На кухне обнаруживаю завтрак для меня и Егора. Раскрываю пакет и смотрю, что на этот раз. Какие-то зелёные вафли с творожным сыром и лососем. А ещё булочка с корицей. Опять Женя хочет меня откормить.

Ему бы завести собаку, слишком он опекает нас, и я не понимаю, какую свою потребность он этим закрывает. До сих пор у меня это не складывается в цельную картинку.

Приложение женского календаря снова напоминает, что у меня задержка, и рекомендует сходить к врачу.

Примерно прикидываю, что просмотр квартир займёт полтора-два часа, еще минут сорок добраться до МАРХи, и у меня будет свободный час.

Открываю карту рядом с академией и обзваниваю все близлежащие клиники. Третья попытка оказывается успешной, и меня записывают на приём.

Женя пишет и спрашивает, проснулась ли я и не забуду ли про риэлтора. От дедушки приходит аналогичное голосовое сообщение с призывом согласиться уже на какую-нибудь квартиру, а мне страшно. Кажется, я отвергаю все варианты, потому что боюсь одиночества. Боюсь, что когда съеду, Женя забудет обо мне через пару дней.

Всячески хочу ощутить полную свободу и наконец стать самостоятельной и одновременно понимаю, что не готова никак.

Время начинает поджимать, и я иду собираться. Долго выбираю, в чём появиться на вручении, мне так хотелось перестать слушаться маму и носить всё, что захочу, а по факту оказывается, что я даже не особо понимаю, что мне нравится.

Единственный плюс — меня здесь никто не знает, и я могу выстроить любой образ.

Хватаю мини-юбку-шорты, облегающее боди и гольфы. Мама бы сказала, что я выгляжу, как потаскуха, а значит, образ классный.

Первая квартира находится на десять этажей ниже Жениной, и я просто спускаюсь на лифте к риэлтору.

Мне не особо хочется жить в одном здании с Женей и Денисом, потому что если вдруг мы всё-таки разойдёмся, будет вероятность постоянных встреч. Я уже аккуратно озвучивала это Римме, но она продолжает мне предлагать варианты в Неве.

Да и я считаю, что аренда слишком дорогая, хоть дедушка и сказал, что нет никаких проблем. У папы зарплата меньше, и я не понимаю, ради чего мне жить в Сити. Ради Жени? Сомнительно. Но он убедил дедушку, что это лучший вариант, и я всегда буду под присмотром.

— Хорошая квартира, солнечная, но я бы хотела вообще в другой район. У меня учёба на Чистых прудах. Можно что-то на красной ветке посмотреть?

— Другой район? Но Евгений сказал, что только в Неве и Око, — удивляется риэлтор.

— Здесь дорого. Не везде же однокомнатные апартаменты стоят по двести тысяч?

— Нет, разумеется, нет. Но Евгений сказал, что не проблема, и если мы даже выйдем за бюджет, он покроет.

То есть он ещё хочет сверху от дедушкиных накинуть? Будто в клетку меня запирает.

— Давайте вторую посмотрим.

Квартира в соседней башне в общем-то мало чем отличается от первой. Я, как всегда, обещаю подумать и прощаюсь.

Выхожу из башни и в очередной раз задумываюсь о том, что здесь всё какое-то бездушное. Да, современно, красиво, как в декорациях кино, но спустя десять дней жизни понимаю, что это лишь зеркальный пустой фасад.

Приезжаю на Чистые пруды, которые мне всегда очень нравились, и теряюсь в потоке людей. Жизнь тут кипит с бешеной энергетикой, люди бегут, машины сигналят, везде ремонт, перекладывают плитку, а люди и не замечают этого. Все бегут. И мне хочется бежать. А куда? Некуда.

В совершенно растерянном состоянии прихожу к врачу. Всё как в тумане. Страшно, что сейчас скажут, что тесты врут и я беременна.

— Сто седьмой, Александр Викторович вас ожидает, — вручает мне за стойкой регистрации девушка только оформленную карту и пропуск.

— Александр Викторович? Мужчина?

— Да. Что-то не так?

— Я бы хотела к женщине, — растерянно говорю.

— Могу вас переписать на послезавтра к Марине Юрьевне Акатовой.

— Ладно, я пойду. Проконсультируюсь.

Пока иду к нужному кабинету, чувствую, как ладони становятся влажными от волнения. Я у гинеколога была два раза, и каждый раз это жуткий стресс.

Врач оказывается пожилым мужчиной, и мне ему стыдно признаваться в возможной беременности. Ещё и моя ультракороткая юбка кричит громче любого признания.

Сразу его предупреждаю, что проходить осмотр не хочу, и, не глядя в глаза, рассказываю о своих опасениях.

Мужчина вместо того, чтобы уговаривать меня сесть на кресло, предлагает взвеситься и отправляет к эндокринологу и на сдачу анализов.

Заверяет, что всё наладится, и настоятельно рекомендует качественно питаться и хорошо спать. Со всем этим у меня и правда проблемы…

Получаю памятку с записями в лабораторию и к эндокринологу на неделю и плетусь в Мархи. Невольно думаю, что если бы не Женя, я бы, наверное, не столкнулась с такими проблемами со здоровьем. Вот вроде он и заботится, но это получается всё напускное. Разве он не думал о таких последствиях? Вижу, что он пишет, но глушу его сообщения и не отвечаю.

В холле академии всех первокурсников уже встречают старосты и знакомят с группами. Ловлю на себе взгляды девочек, которые уже сбились в группки.

Может, они обсуждают меня за мой внешний вид? Они все одеты, как я раньше. Просто, строго и интеллигентно. По ним сразу видно, что они творческие, интересные и возвышенные. Но меня от этого всего уже тошнит. Я ощущаю себя плохой девочкой и так же хочу выглядеть.

— Привет! — Хлопает меня по плечу кто-то сзади.

— Привет! — Поворачиваюсь к двум девочкам, с интересом меня рассматривающим.

— Ты из какой группы? — Спрашивает девочка в тельняшке.

— Из третьей.

— О! И мы! Я Арина, а это Вика.

— Приятно познакомиться, я Тата.

— Взаимно, — улыбаются мне. — А можно сразу спросить. Это ты снималась в клипе Ред Флоу и Фары?

— Я, — улыбаюсь и чувствую себя звездой. Теперь понятно, почему они так стеняются и почему все шепчутся вокруг.

— Ох-ре-неть! Ты актриса? Модель?

— Нет-нет. Случайно получилось. Просто их битмейкер — мой сосед по даче, и мы как-то так заобщались.

— С ума сойти! Сядем вместе?

Естественно, я соглашаюсь и радуюсь, что за пятнадцать минут нашла себе компанию. Девочки весёлые и не занудные, живут в Москве и обещают, что помогут мне освоиться и зовут тусить на выходных.

С некоторой грустью отмечаю, что многие пришли на вручение студенческих с родителями, я чуть ли не единственная тут одна.

Я думала, нам их просто в деканате вручат и всё, обычная формальность, но всё проходит достаточно торжественно.

— Какие у тебя сейчас планы? — Спрашивают на выходе из академии, — хочешь с нами кофе выпить?

— Конечно! — С радостью соглашаюсь и думаю, что новая компания — это то, что мне нужно.

Внимательно слушаю рассказы Арины и Вики и думаю о том, что впервые за долгое время я отвлеклась от себя.

Девочки приводят меня в кофейню на очень красивой пешеходной улице, и мы садимся на открытой веранде.

Они, оказывается, мечтали учиться в Штиглица и просят побольше рассказать о своей школе искусств. Решаю показать им красивые фотографии, которые делала на плёнку в академии, и открываю свою ленту.

Девочки с восхищением их рассматривают и хвалят мои работы. Договариваемся, что первого сентября я их пофотографирую.

— Ой, тебе звонят, — говорит Вика и протягивает мне телефон с выпученными глазами.

Забираю у неё айфон и вижу на дисплее, что звонит Фара. Девочки сидят в полном шоке и с нетерпением ждут, когда я отвечу. Мне становится так неловко, что я даже не задумываюсь о том, зачем он звонит, и принимаю вызов.

— Да?

— Малая, привет! Это Федя.

— Привет, ты записан у меня.

— Слушай, чем занимаешься? Занята?

— Нет, кофе пью с одногруппницами.

— Какие планы на вечер?

— Никаких, а что?

— Выручишь меня? Мы клипак снимаем, чего-то не хватает, и мы решили добавить сцен. Ты мне для них нужна.

— Сейчас?

— Да. А Бес где?

— На студии с Акитой.

— А, ясно. Не смог до него дозвониться. Ну так чо? Подскочишь? Адрес сейчас скину. Это в центре. В районе Лубянки.

— Девочки, а Лубянка далеко отсюда? — Спрашиваю у своих новых знакомых. — Федь, мне говорят, что я в десяти минутах буквально от тебя. Мне удобно, я подойду.

— Рыба моя, от души! Обожаю!

Допиваю кофе, строю маршрут и решаю прогуляться пешком. Заодно и окрестности изучу. Навигатор меня уводит с красивых переулков в какие-то дебри, и я выхожу к спортивной площадке, которая выглядит, как в клипах у американских олдскульных рэперов.

Весь двор заставлен фургонами, и здесь настоящий съемочный процесс. На яхте было как-то попроще.

Замечаю Диму с камерой и подхожу к нему.

Он проводит меня на площадку, но Федя весь в съёмках, я его и не вижу за массовкой. На трибунах «коробки», как её назвал Дима, сидит куча народу, и все чем-то заняты. Знакомых лиц здесь нет вообще, и я скромно сажусь с краю.

— Крошка, привет! — Подходит ко мне высокий кучерявый парень в панаме и нагло пялится на мои открытые ноги.

— Крошка? Чувак, так знакомились с моей бабушкой, — отворачиваюсь, показывая, что мне не хочется знакомиться.

— Да ладно, чо ты? Я Макс Айпи. Ты тут с кем?

— Меня Федя на съёмки позвал, — отвечаю, не глядя на него.

— Макс, чо ты до Таты докопался? Это девочка Би Джи Эса, — подходит к нам Дима, видимо поняв, что мне некомфортно.

— Беса? — ржёт парень. — И какая по счёту на этой неделе?

Слова и пренебрежительный тон незнакомого парня режут, как бритвой.

— Мы вообще-то живём вместе, — зачем-то говорю.

Парень прыскает, закатывает глаза и отходит. Не знаю, что он хотел этим показать, но задеть меня ему удалось. Скисаю и не знаю, куда себя пристроить.

— Привет! Я Симба, — подходит следом другой парень в смешной шапке в виде верблюжьей морды.

— Привет, я Тата! — Протягиваю руку улыбчивому незнакомцу с пирсингом на губах.

— Видел тебя в «Беспределе». Точнее, приглядел, — парень садится рядом и с интересом меня рассматривает.

Какие-то они здесь все очень активные. Раньше я такого внимания к себе не наблюдала.

— Что значит «приглядел»?

— Ну, хотел пробить контакты, заобщаться. Всё такое. Телегу дашь?

Не успеваю ответить, как мне кричат, что ждут на грим.

— Прости, в другой раз! — Поднимаюсь и направляюсь к ожидающей меня девушке.

С удовольствием доверяю своё лицо визажисту и кайфую, когда меня умывают. За весь день нахождения вне дома кажется, что лицо покрылось пылью и выхлопными газами.

Прошу не делать мне яркий макияж и только сейчас с удовлетворением представляю перекошенное лицо сестры, когда она меня увидит во втором клипе.

— Малая, привет! Спасибо, что приехала! Очень выручила, — слышу голос Феди и открываю глаза.

— Ого, я тебя и не узнала! — С удивлением смотрю на Федю. Он сбрил свои дреды и теперь лысый. И ему это жутко идёт. Такой брутальный сразу и сексуальный…

— Да, смена имиджа. Как тебе?

— Круто, — выходит у меня тихо от смущения.

— Малая, расклады такие. Будем раскручивать с тобой любовную линию. Покачаемся на качельках, обнимашки, целовашки. Норм?

— У нас с тобой? Мы будем целоваться?

— Понарошку. Жэн же не против будет? Чисто творческий процесс. Он так и не отвечает, — достаёт свой телефон и быстро скроллит уведомления.

— Ну, раз понарошку…

Понимаю, что в этот раз у меня и близко нет того релакса, что на яхте. И азарта без Жени нет. Да ещё и Федя в новом образе меня действительно волнует, и я нервничаю не по-детски.

Меня усаживают к Феде на колени, и мы качаемся на качелях. Он прижимает меня к себе так крепко, что мне становится не по себе. Я привыкла к Жене и его прикосновениям, а здесь всё абсолютно иначе чувствуется. Но, несмотря на пятнадцать человек съёмочной площадки, я понимаю, что мне нравится.

Мне приятны его касания, мне по кайфу его трогать, и в какой-то момент складывается чёткое ощущение, что мы не играем.

— Так прикольно, — провожу кончиками пальцев по его лысой голове и кайфую от немного колючей кожи.

— Нравится? — Фара обхватывает моё лицо и притягивает его к своему, опаляя дыханием.

Моё сердцебиение становится учащённее, а когда мы понарошку целуемся, чувствую, как у меня разбегаются мурашки по телу. Мы соприкасаемся только носами, всё остальное прикрывают мои волосы, но я чувствую притяжение, а спустя три дубля и его отчётливое возбуждение.

— Стоп! Снято, — кричит режиссёр, и в этот момент Федя игриво мне подмигивает и многозначительно смотрит.

Встаю с него и чувствую, что даже ноги стали ватными. Меня размазала его энергетика. Женя такой опасно-зловещий, интригующий, а Федя будто мощный и жёсткий. Уверена, его расслабленная манера — лишь маска.

Он отходит к мониторам и подзывает меня посмотреть на кадры. Мы действительно хорошо смотримся, как-то не наигранно и естественно.

— Я свободна?

— Да, у нас ещё три дня съёмок, но с тобой достаточно дублей. Я скоро поеду домой, тебя подкинуть?

— Да, спасибо.

— Окей, полчаса-час, и погоним, или вызвать тебе такси?

— Я тебя подожду, — отхожу к трибунам и сажусь на первый ряд.

Девушка-ассистент угощает меня горячим чаем и приносит плед, уже стемнело и похолодало. В жарких объятиях снижение температуры так не ощущалось.

Съёмки затягиваются, Фара, видимо, устал и постоянно просит переснять. Я болтаю со своими соседями от делать нечего, ведь мой телефон давно сел. Парни зовут меня на концерты и тусовки, и все как на перебой просят мой телеграм.

Кажется, от Феди это не ускользает, и он постоянно смотрит на меня, а я на него. Никогда бы не подумала, что мне так понравится лысина. Но он будто примагнитил мой взгляд к себе.

Скорее всего, прошла вечность, и наконец он со всеми прощается и зовёт меня. Отпускает своих охранников и садится за руль «Роллс-Ройса». В салоне, несмотря на работу климат-контроля, становится душно, а звёздное небо, которым усыпан потолок, погружает меня в интимную и чарующую атмосферу.

— А я тебя не напрягаю? Тебе точно по пути? — Смущённо спрашиваю. В замкнутом пространстве мне неловко с ним наедине.

— Ты же в «Сити» живешь?

— Да.

— Да, в целом по пути. Я недалеко от Воробьёвых гор обитаю, это где МГУ.

— Я не ориентируюсь, — скованно улыбаюсь.

— Ты не против, если я не буду включать музыку, радио и помолчу? Я устал. Надо разгрузиться, — говорит замученным голосом, и я понимаю, что он действительно выжат.

— Конечно. Я тоже. Слишком много людей, звуков, событий.

Федя смотрит на меня и, кажется, понимает с полуслова. Он сейчас другой. Совсем не дерзкий и грубый, а какой-то даже ранимый. Ведёт очень спокойно и постоянно кидает на меня взгляды, такие же, как на качелях. Он необычайно красив, несмотря на все свои татуировки. Его красота дикая и необузданная. Очень мужская. Я бы хотела его написать, он исключительно самобытен, и я неподдельно им любуюсь.

— Чёрт, проехал съезд, — вздыхает и мажет по мне своим многообещающим взглядом.

— Мы можем поехать к тебе, — говорю ему, считывая его намерения. Это абсолютно закономерное окончание съёмок.

— Ко мне?

— Да…

— Ты меня сейчас пытаешься соблазнить? — Всматривается в меня так, будто ищет что-то, и закуривает.

— Да…

По рёву мотора и тому, как меня вжимает в кресло, понимаю, что он начинает газовать и нестись по эстакаде. Он напряжён, это видно и по рукам, и по скулам.

— Не, малая, я пас. Ты секси, вышка, пушка. Ты мне сразу зашла, но битмейкера и друга найти сложнее, чем девочку. Прости. Женя мой брат, а девушки моих братьев для меня сёстры.

— Мне показалось на качелях, что между нами что-то есть.

— Что-то есть, но это игра. Тат, реально, не надо меня впутывать. Я знаю, что Жэн жестит, знаю много, но тебе надо разбираться с ним, а не впутывать меня.

— Женя дал в рот моей младшей сестре! — Произношу в обидах.

— И ты захотела в отместку отсосать у меня? Прии-кооо-льно.

— Прости. Мне не следовало. Не знаю, что на меня нашло, — становится так стыдно, что я готова на скорости раскрыть дверь и выпрыгнуть из машины.

— Малая, если ты не можешь его простить, уходи. Но мстить — это последнее дело. Тебе не станет легче, наоборот. Поверь дяде.

— Я запуталась…

— Распутывайся. Всё ведь просто со стороны. Есть ресурс простить — прощаешь. Нет — уходишь. Тут нет правильного и неправильного. Всё только от тебя зависит. Если тебе хорошо, остаёшься, плохо — бежишь.

— Со стороны всё просто. С Женей сложно, — говорю уже не поднимая взгляда на него. Стыдно до смерти.

— Рыба моя, я знаю. Я прекрасно помню, что было после яхты и как мы тебя по всему побережью искали. Я хорошо его знаю и чаще всего не одобряю. Для себя понял, почему я на какие-то вещи закрываю глаза, хотя другим за такое спуску бы не дал. Жэн мне нашёл стиль, звучание, поставил флоу. Половина моего успеха — он. И я не уверен, что без него смогу держаться на таком же уровне, поэтому за него держусь. Плюс мы из одного теста, он меня поддерживал, когда я остался один, я его. Но личка — это другое. Здесь может перевесить даже мелочь.

Я не замечаю, что мы уже подъехали к нашей башне и разговариваем у входа.

— Я пойду. Прости меня, пожалуйста!

— Никогда ещё передо мной за такое не извинялись, — усмехается Фара. — Давай, красавица, не чуди!

Бросаю робкий взгляд на него, и глаз выцепляет циферблат на панели. Почти три часа ночи…

Смотрю на себя в зеркало лифта с омерзением. Отказ Фары не имеет никакого значения, я ему изменила. Я была готова. Я теперь ничем не лучше Жени. Разница лишь в том, что моя сестра предательница, а его друг нет.

Дрожащими пальцами ввожу код на двери и вхожу в квартиру. Женя стоит у противоположной стены с ноутбуком и бокалом и смотрит на меня подозрительно.

Он чувствует…

— Где ты была? Я тебе раз сто звонил! — Ни малыша, ни бэмби. В его голосе никакой ласки. В глазах никакого волнения. Лишь контроль…

Вот он. Манипулятора ослушались, и он сразу явил своё лицо.

— С Фарой…

— С Фарой? — Его серые глаза чернеют, а углы челюсти сжимаются. — И чем ты с ним занималась до трёх ночи?

— Тем же, чем ты с Олей.

Не успеваю договорить и сразу же жалею о сказанном. По Жениному взгляду в полной мере осознаю смысл фразы «убить словом».

Сколько в его глазах боли, разочарования и отчаяния. Они тускнеют в миг и разрывают меня своим немым криком.

— Жень… Жень, я пошутила! — Выкрикиваю и понимаю, что слово не воробей, я его не поймаю.

Он смотрит на меня пустыми, абсолютно не понимающими глазами, закрывает ноутбук и ставит вместе с бокалом на консоль. Трёт свои глаза, будто хочет избавить себя от дурного видения, и уходит в гостиную. Садится на пол и прислоняется к дивану спиной. Смотрит в окно на бескрайний горизонт города стеклянными глазами. Бросаюсь к нему и сажусь рядом на колени.

— Жень, ничего не было, не было! Мы просто клип снимали, — хватаю его за руки, а у него от этого лицо болезненно перекашивается, и он одёргивает их.

Он не смотрит на меня, будто бы и не слышит. Мне хочется думать, что он в наушниках, но нет, он в вакууме. Словно меня здесь нет. Он не реагирует.

— Женя! Ну прости меня! Я не знаю, зачем это сказала! Умоляю, прости меня! Ничего же не было! Ниче-е-его! Клянусь! Я… Я предложила поехать к нему, честно признаюсь, но он не согласился, и я тут же поняла, что я его не хотела, я хотела тебя задеть. Но это же не измена, Жень! Я бы не смогла! Я знаю, что не смогла! Женя! Прости! — Смотрю на него с мольбой, утираю свои слёзы, но уже и камень бы мне дал реакцию.

Меня сотрясает от немых рыданий, ощущение, что кости изнутри разрывают меня, мне абсолютно одинаково больно и внутри, и снаружи.

Почему я не послушалась Федю? Почему начудила? Почему не услышала его слова о том, что после мести будет только хуже? Почему я не могу отмотать время на пятнадцать минут назад? Хочу зайти снова в этот лифт, открыть дверь и поцеловать Женю при встрече, а сейчас… Сейчас я уверена, что потеряла его навсегда. И к своему ужасу я понимаю, что это для меня смерти подобно.

Федя сказал, что всё просто и если с человеком хорошо, то ты остаёшься, а если плохо — уходишь. С Женей мне бывает невыносимо плохо, бывает запредельно хорошо, но без него невозможно. Я это знаю, понимаю. Я уверена!

— Женя! Не наказывай меня! Скажи что-нибудь! Молчание — очень жёсткая манипуляция! Ори на меня! Оскорбляй! Унижай, не молчи! Не молчи! — Хватаю его за руку и требую сквозь рыдания хоть какой-нибудь реакции.

— Таня, оставь меня в покое! Уйди, прошу! Я не хочу тебя обижать, поэтому молчу! — Говорит Женя не своей интонацией. Я смотрю на него и поверить не могу, что это сказал он. Таня? Таня — это конец. У него ничего не осталось ко мне.

Женя встаёт с пола, обходит меня, как мусор смердящий, и уходит в свою студию. В оглушающей тишине слышу, как он запирает дверь на замок.

Мои кости будто не выдерживают и рассыпаются, я больше не в силах удерживать себя в сидячем положении и растекаюсь по полу.

Неотрывно смотрю на огни неспящей Москвы, и меня мутить начинает от бесконечного мерцания.

Повторяю себе, что он всегда возвращается, всегда. Даже когда мне казалось, что я на самом дне, он возвращался и возвышал меня. Но сейчас… На это дно я опустилась сама. И на таком глубоком я ещё не была. Мне так холодно, так страшно, так одиноко. Есть только чернь, моя чернь, которая отравила всё, и больше нечего. Ненавижу себя за это. Ненавижу себя за его взгляд, за его боль, за его голос.

Вспоминаю, как обещала ему в этой гостиной любить за нас двоих, помню его уязвимость, трогательность, помню его доверие ко мне, а я всё предала. Ненавижу себя за предательство. Той Таты и того Жени. Я всё испортила, всё!

Сейчас ясно понимаю, что он выполнил все свои общения. Он ни разу меня не обидел. Он старался, а я… Я всё сгубила.

Слёз не осталось, рот мучительно сушит, но у меня нет сил поднять себя. Я замёрзла на холодном гранитном полу, тело затекло, но я не собираюсь вставать. За окном уже пробуждающаяся Москва. Я даже рассвет не заметила и теперь равнодушно смотрю на бездушный город в бело-синем свете. Наверное, когда моя испепеляющая боль и чернь уйдут, без Жени у меня будет внутри также холодно. Останется одна бело-синяя ледяная пустыня.

— Тат, — чувствую прикосновение его горячих рук, — вставай, пойдём. Почки себе застудишь.

У меня нет сил что-то сказать, я даю ему себя поднять и дотащить до спальни. Боюсь всё испортить и веду себя, как кукла. Позволяю раздеть себя и уложить в кровать. Накрыть одеялом. Замираю и жду его дальнейших действий. Если он сейчас ляжет рядом и обнимет меня, я, наверное, вознесусь на небеса от счастья.

Но он стоит молча у изножья. Боюсь встретится с ним взглядами и не поднимаю глаза. Я больше не смогу вытерпеть его холод.

— Что с квартирами, которые показала Римма? Они понравились тебе? — Наконец спрашивает холодно.

— Ты хочешь, чтобы я съехала?

— Да.

— Почему? — Срывается с моих губ, и я сама понимаю, как тупо это звучит в данной ситуации.

— А почему не Егору? Логично было бы.

— Что?

— Почему ты не попыталась соблазнить Егора? Око за око, брат за сестру. Не догадалась?

— Жень, не надо, прошу тебя!

— Я просто не понимаю, что было правдой, а что нет. Дэмн! Когда ты решила выкорчевывать мои чувства? Здесь? Когда я тебе душу излил? Или на пляже, после того как я тебя спас? Может, на корабле, когда я, как последний идиот, думал, что меня снова любовью наградили? Когда? Когда самозабвенно трахалась со мной все эти дни? Когда, блядь, когдаааа?

— Же-е-е-е-ень, — мои губы так дрожат, что я не могу сказать что-то в своё оправдание.

— Знаешь, я тонул в твоих невинных глазах оленёнка. Видел, точнее сейчас понимаю, что хотел видеть в них доброту, невинность и свет. Но это омуты бесовские, что засосали меня, чтобы окончательно добить.

— Же-е-е-е-нь! — Выговариваю с дребезжанием, будто он в своей программе наложил какой-то эффект на мой голос. — Не говори так! Я… Я не хочу тебя добивать! Я…

— Я сам виноват. Я нисколько своей вины не умоляю. Урок усвоен. Психотерапевт не мог до меня достучаться два года, я считал, что я умнее. Достучался. Прости меня, бемби. Мне жаль, что всё так вышло. Правда. Я больше не могу, я пытался. Каждый день сдерживался, преодолевал себя, чтобы не скатиться в привычные паттерны. Бесполезно. Мы друг друга разрушаем.

— Нет-нет! Я… Я больше не буду! Клянусь! Жень, мы не разрушаем!

— Малыш, потом поблагодаришь меня. Всё заканчивается. Я на студию, Никита ждёт. Позвони Римме, скажи, что готова внести залог и хочешь заехать как можно скорее.

Женя кладёт на прикроватную тумбочку конверт с наличными, который ему дал мой дедушка на квартиру, и это как финальная точка в наших отношениях. Я должна съехать, он больше не может меня терпеть.

Женя выходит из спальни и задерживается на пороге. Смотрит на меня с тоской, с чувством утраты. Я вижу в его глазах боль и любовь. Вижу. Уверена! Он меня ненавидит. Он всё равно любит.

— Жень! Я тебя люблю! — Пробую слова на вкус и понимаю, что не вру. Манипулирую? Возможно. Но не вру.

Но он трясёт головой, словно скидывая мои слова, и закрывает за собой дверь.

Голова гудит так, что я не могу глаза открыть. Зарываюсь пальцами в волосах и массирую кожу, стараясь унять муки. Словно чугуна налили. Воспоминания возвращаются с каждой секундой, и мне никогда больше не хочется вылезать из-под этого одеяла. Вдыхаю Женин концентрированный запах и думаю, что больше его никогда не почувствую. Он меня выгнал, всё!

Немного собравшись с силами, распахиваю глаза и по отсутствию полоски света под шторой понимаю, что уже вечер.

Моим физиологическим потребностям абсолютно плевать на головную боль, и мне приходится встать с кровати. Чувствую, как по бёдрам что-то медленно течёт. Тёплое и вязкое. Включаю свет и вижу кровь. Она капает на пол и струится по ногам. На часах девять вечера. Сколько же я проспала?

Убегаю в санузел, сразу включаю душ и отмываюсь. Даже моя кровь сигнализирует мне об окончании. Конечно, я рада, что цикл снова начался, но моя тёмная сторона шепчет, что я теперь бесповоротно потеряла Женю.

Смотрюсь в зеркало в душе, с помощью которого он бреется, и пытаюсь узреть что-то в своих глазах. Кажется, что если я встречу там свою теневую сторону, я смогу попросить её покинуть меня. Но я вижу лишь красные белки с полопавшимися сосудами и расширенные зрачки.

Выхожу из душа и, как больная, беру его полотенце. Надышаться напоследок. Я не могу поверить, что всё кончено. Не хочу. Кажется, я сейчас готова на всё, абсолютно всё, лишь бы его вернуть.

И это не желание оказаться в пике своих эмоций, как раньше, а именно потребность в его обществе. Стремление быть с ним и делать его счастливым. Желание всё исправить и залюбить его, стереть все наши плохие воспоминания, заменить хорошими.

Привожу себя в более-менее приемлемый вид и иду одеваться. Странные ощущения, что всё, что происходит, оно не со мной. Я в каком-то кошмаре, сне, не наяву. На автомате заказываю себе курьера с едой и прокладками. Нет желания ни пить, ни есть, но понимаю, что надо.

Выхожу из комнаты, в гостиной Егор с каким-то мальчиком играет в соньку.

— Привет! А Женя где?

— Не знаю, работает, наверное. Я его не видел. Ты заболела? Я думал, никого нет.

— Нет, не заболела.

Возвращаюсь в спальню и явно понимаю, что я здесь лишняя. Звоню риэлтору, но уже десять вечера, она не отвечает.

Дожидаюсь курьера, ем в комнате, стараясь не замечать тошноту, и опять ложусь спать. Понимаю, что надо съезжать, но теплится надежда, что я потяну время и он отойдёт. Вернётся. Простит.

Ставлю будильник на семь утра, чтобы застать его и попытаться снова поговорить, и засыпаю.

Просыпаюсь, не открываю глаз, тянусь к Жениной половине кровати и напарываюсь на пустоту. Его нет. Будто бы я не почувствовала, что он пришёл, но так хотелось верить. Вскакиваю с кровати и, не одеваясь, выбегаю в холл. Ищу его в гостиной, на кухне. Заглядываю к нему в студию и даже в гостевой туалет с прачечной, но его нигде нет.

Включаю кофемашину и понимаю, что не могу жить в этом месте. Меня убивает этот холод стекла и металла. Он так явно отражает моё внутреннее, что мне хочется разбить каждое окно в башне напротив.

Пишу Римме, что мне нужна квартира подальше от Сити, и замечаю в мусорном ведре банку колы и мишек Харибо. Значит, он приходил. Егор не ест мармелад и не пьёт газировку.

Он был здесь, а я упустила свой шанс. Он не хочет со мной пересекаться и всячески избегает.

Не могу здесь ни глотка кофе сделать. Всё в этой квартире давит на меня. Даже надписи, которые так мне нравились, похоже, действуют на меня и молчаливо изгоняют из его пространства.

Одеваюсь и спускаюсь вниз. Не знаю, куда пойти, все диваны в лобби заняты работающими людьми, и я, как загнанный зверь, сажусь на корточки у мраморной колонны.

— Девушка, — подходит охранник, — не мешайте людям. Здесь не вокзал.

Смотрю на робота в костюме и думаю, что нет тут человечности. Неужели не видно, как мне больно и тяжело? Некуда податься, некому пожаловаться, не с кем разделить боль. Некому выговориться.

Зачем я сюда приехала?

Выхожу из башни и бесцельно слоняюсь среди офисов. Куда убежать? Где найти покой?

— Алло! Татьяна! Мне только что пришёл лот на Академика Сахарова. Новая квартира, ещё никому не сдавалась в хорошем жилом комплексе. До вашего университета минут двадцать пешком. Сто шестьдесят тысяч. Шестьдесят метров. Евродвушка. Хотите посмотреть?

— Да, здравствуйте! Можете мне фотографии прислать?

— Сейчас скину.

Светлая квартира, этаж невысокий. Дом очень странный. Будто логотип московского метро. Смотрю на это причудливое строение и думаю, что архитектору в таком жить прикольно. И чем дольше смотрю, тем больше оно мне нравится. Здесь и дань конструктивизму, и явная символика Москвы. Классно, прогрессивно. А самое главное, он стоит на широком проспекте, рядом проспект Мира, а там много красивых зданий, на которые я хотела посмотреть. До учёбы смогу гулять по разным улицам, идеально!

— Беру! Когда заехать можно?

— Сейчас всё узнаю.

Пишу дедушке, что нашла квартиру, пересылаю фотографии и возвращаюсь в Женины апартаменты. Начинаю собирать вещи, может и вечером смогу переехать.

Смотрю на его полки и думаю, уместно ли что-нибудь на память забрать? Перебираю вешалки, щупаю его вещи и думаю, надо ли.

Нет, не возьму. Я не хочу думать, что всё кончено. Да, я переезжаю, но это не конец. Я не перестану пытаться.

— Татьяна, хозяева говорят, что кухню ещё не собрали. И с сантехникой есть недочёты. Первая неделя сентября подойдёт? — Приходит сообщение от Риммы, и я думаю, что это знак. В другой дом я не хочу, мне там всё нравится, а значит, у меня есть десять дней, чтобы постараться примириться с Женей. Показать ему, что я ради него на всё готова. Что у нас есть шанс.

Соглашаюсь и пересылаю сообщение Жене. Он читает его в ту же секунду, но ничего не отвечает, ставит лишь реакцию «Окей».

Уже хорошо, он меня хотя бы не выгоняет. Мог бы и предложить отель снять.

От радости аппетит появляется, и я предлагаю Егору что-нибудь заказать. А он зовёт меня посмотреть сериал.

— Чо, вы поссорились?

— Да. Я жёстко накосячила.

— Насколько жёстко?

— На девять с половиной из десяти, думаю.

— Отстой. Но он добрый. Мне всегда всё спускает.

— Он сказал мне съехать срочно. Никакого спуску. Так что скоро я уеду.

— Жаль.

Весь фильм думаю о том, а почему, собственно, он меня не может простить? Абсолютно очевидно, что он косячил больше. И намного серьезнее. Да, я поступила плохо, но я даже не довела до конца это плохо. Он меня за намерение бросил? Намерение переспать с Фарой или сделать Жене больно? Или всё вместе?

У него улягутся эмоции, и я поговорю с ним.

В три часа ночи, просмотрев практически весь первый сезон, я уже не выдерживаю и иду спать. Женя так и не появился.

Когда я просыпаюсь, его снова нет.

Я буквально заставляю себя жить. Через не хочу отвечаю на сообщения, езжу по делам. Готовлюсь к учебному году. Подписываю наконец договор аренды, но всё это делаю, чтобы убить мучительное ожидание Жени. Которого я никак не могу застать в его же собственной квартире.

Отчаявшись, я уже хочу поехать на его студию, но не знаю, где она. Он в сторис ничего не выкладывает. Все его дружки-рэперы, про которых я знаю, вообще не в Москве, и я не понимаю, где он. Егор же говорит, что он на пару часов домой заскакивает.

Три дня для меня тянутся, словно вечность. Крепко обнимаю его подушку и прошу её, чтобы он пришёл.

Резко просыпаюсь от хлопка двери, тянусь к телефону. Четыре утра. Слышу приглушённые голоса из гостиной и вскакиваю. Приоткрываю дверь и подслушиваю разговор Жени с Егором.

Наставления какие-то ему читает. Вслушиваюсь и понимаю, что он уезжает. Навсегда, что ли? Почему он хочет продать квартиру?

Егор явно расстроен и уходит к себе. Мой шанс.

— Женя, — подбегаю к нему, — не уезжай, умоляю тебя!

— Мне надо, — сухо отвечает и не смотрит на меня.

— Прошу тебя! Пожалуйста! Не оставляй меня! — Заглядываю в его глаза и вижу, что в них стоят слёзы. Значит, ему также больно, как и мне. Значит, ничего не потеряно. Я смогу его отогреть, смогу! — Я без тебя не смогу! Я без тебя не хочу! Что мне сделать? Останься! Я люблю тебя!

— Малыш, я не останусь. Бесполезно. Не мучай себя. Я принял решение.

— Это из-за меня?

— В том числе.

— Не надо из-за меня уезжать. Останься. Давай попробуем ещё раз. Последний. Умоляю! Я буду самой лучшей! Тебя никто так любить не будет! Обещаю!

— Тата! Прекрати! — Женя повышает на меня голос, но я чувствую, что он хочет мне поверить. Я в отчаянии. Мне надо подобрать слова. Надо найти к нему ключ.

— За что ты меня простить не можешь? Что я такого непоправимого сделала, что ты так наказываешь нас обоих? Я не верю, что тебе всё равно. Я уверена, что тебе также тяжело, как и мне. Я столько тебе всего простила. Клянусь. Теперь точно. Давай начнём с чистого листа. Дай мне шанс! Я же твоя бемби, — отчаиваюсь и подхожу к нему с невинным взглядом, опускаю лямку топа, оголяю грудь. Я готова на любые унижения, лишь бы не терять его.

— Малыш, не надо! Я не удержусь, а утром ничего не изменится. Тебе будет больнее. Я не хочу тебе делать больно.

Я сворачиваюсь в рыданиях и обнимаю себя. Вот за что он меня не может простить. За боль. Он не хочет мне делать больно, даже сейчас. А я захотела. Намеренно, осознанно. Да, я готова к тому, что он сейчас воспользуется мной, а утром оставит. Это бы означало новую партию.

— Жень, — бегу за ним в его студию и вижу, что комната абсолютно пустая. Только мониторы остались. Никакого оборудования уже нет. Он собрался…

— Бемби, — подходит ко мне и обхватывает моё зарёванное лицо руками. Сердце замирает от его близости, от его прикосновений и нежного взгляда. — Я знаю, что ты чувствуешь. И знаю почему. Я всё сделал, чтобы у тебя было ощущение этой безумной любви. Но это зависимость, а не любовь. Дофаминовая и адреналиновая. Ты меня сейчас внимательно послушаешь и сделаешь всё, как я скажу. И к октябрю ты будешь здорова и свободна от меня. Хорошо?

— Нет, не хорошо. Я не хочу быть свободной от тебя. Я твоя. Вся. Полностью.

Женя выпускает моё лицо из рук. Я вижу, что ему тяжело. Он еле сдерживает себя. Он хочет меня, знаю, что хочет, но зачем-то не даёт нам воссоединиться.

— За четырнадцать дней ты сотрёшь меня полностью. До нуля. Я так делал не раз, это легко. У тебя получится. — Женя выходит из студии, идёт в коридор и начинает обуваться, глядя на меня и будто гипнотизируя. — Я улечу, ты съедешь и удалишь все наши фотографии и видео, не будешь смотреть клипы, интервью и мою страницу. Это сенсорная изоляция. Твой мозг забудет, какого получать допамин от моего образа. Затем ты на трое суток откажешься от еды, воды и сна. Борись с собой, бегай, ходи до изнеможения. Это вытеснит любые эмоции. Затем вспомнишь всю боль, что я тебе причинил. Я специально тебе делал больно, чтобы заякорить. Вспомни каждую фразу, каждое действие, пойми их ужас и напоследок сожги мой портрет, что хранишь в своих чертежах. Всё! Связь отключена.

— Что? — Неверяще спрашиваю. — Ты думаешь так просто мою любовь к тебе вытравить? Просто набор каких-то действий?

— Я не думаю, малыш. Я знаю. Как я запустил в тебе процесс, так и отключу.

— Ты обесценил всю нашу историю! Это не просто гормоны и список действий! У нас связь! У нас любовь!

— Токсичная, да. Которая легко отключается. На самом деле отключается любая, так что всё у тебя получится.

Стою зарёванная, смотрю на него и понимаю, что больнее мне даже не от мысли, что я его забуду, а что он так меня сотрёт из своей памяти. А может уже? Может, он эти три дня голодал, чтобы забыть меня? Стереть?

— Ты уже меня стёр, да? — Задыхаюсь от слёз и жгучей боли.

— Я никогда тебя не сотру, бемби, — Женя задирает свитшот и показывает своего оленёнка под сердцем. — Я запретил себе забывать тебя. А ты забудешь!

Бросает на меня взгляд, который я никогда не забуду. Хоть буду всю жизнь голодать — не забуду, и уходит. Хлопок двери разбивает мне сердце, и я кричу, как раненый зверь. Как подстреленный олень в чёртовом бездушном лесу.

— Эй, ты чего скулишь? — Поднимает меня с пола Егор. — Он тебя ударил что ли?

— Лучше бы ударил, — хныкаю.

— Пиздец! Посмотришь на вас и вообще влюбляться не хочется. Всё, официально не хочу встречаться с девушкой. На хер! — Бубнит Жоржик, пока волочит меня в гостиную.

— С парнем что ли хочешь?

— Что? Дурочка! — Смеётся Жорж, и я вместе с ним. Нет сил рыдать. Так и с ума сойти не долго.

— Нальёшь мне воды? — Улыбаюсь и утираю свои слёзы и сопли.

— Налью. А водки хочешь? У меня в морозилке припрятана.

— Хочу.

— Ништяк! Сейчас напьёмся! — Подрывается Егор к холодильнику.

Грустно усмехаюсь. Хорошо же нам было втроём. Даже чувство семьи было.

— Я буду по тебе скучать, Жоржик! — Вместо тоста признаюсь.

— Никто не запрещает нам напиваться по пятницам в барах, Тат! Еще по одной?

— Давай! Блин, почему ты такой лёгкий и нормальный, Егор? — После первой же рюмки чувствую моментальное расслабление.

— Не знаю, может, потому что я технарь и мне ваши пиздострадания творческие не сдались? — Пожимает плечами.

— Может… Слушай, я спать хочу. Мне хватит, — оставляю не выпитой вторую рюмку и плетусь спать.

Сооружаю себе из подушек Женю, обнимаю их и засыпаю, втягивая его аромат.

Просыпаюсь разбитая совершенно. Всю ночь спала урывками и мучилась от беспокойных снов. Не могу больше проваливаться в эти мучительные сновидения и встаю.

В холле застаю Егора, он собирается по делам.

— Слушай, а когда Женя улетает? И куда?

— В Лос-Анджелес. В субботу.

— Блин. В пятницу дедушка с бабушкой прилетят. Хочешь вместо него в Большой пойти?

— Не, я пас. Так всё, я в универ опаздываю. Ты дома будешь?

— Наверное. Не знаю.

Оставшись одна, понимаю, что сойду здесь с ума. Слишком много здесь вещей, напоминающих о нём. Одеваюсь, беру свой фотоаппарат и решаю погулять по Шелепихинской набережной. Видела много рилсов и красивых фотографий с неё. Лучше погуляю и поснимаю.

Путаюсь в бесконечных переходах и с горем пополам дохожу до нужного ракурса. Незаметно фотографирую интересных мне прохожих и понимаю, что сити классный издалека. Внутри же я находиться не могу. Скорее бы переехать.

Сажусь на лавочку у воды и думаю, что не так я сказала и как мне следовало себя повести. Я не верю, что нельзя ничего вернуть назад. Не верю, что любовь так легко отпускают.

Задумываюсь, почему я его прощала. Как он делал так, что у меня даже мыслей порвать не возникало? Как сделать также? Ну не трек с раскаянием же мне ему записать?

В голове никаких идей, но я цепляюсь именно за эти мысли. Я не хочу страдать и принимать данную ситуацию. Я не смирюсь. Я буду биться.

А вдруг он в этот момент вещи собирает, а я тут сижу? Он же не забрал свою одежду? Значит, ещё придёт. Вскакиваю со скамейки и бегу к нему домой.

Открываю дверь, но никого нет. Иду на кухню, достаю колу, мишек и травлю себя его вкусом.

Звонит телефон. Я уже вообще перестала кому-либо отвечать и смотрю на дисплей, только чтобы заглушить звук, но это Егор.

— Да?

— Тат, ты дома?

— Ага.

— Зайди в мою комнату, посмотри, пожалуйста, в синем рюкзаке мой паспорт. В переднем кармане.

— Секунду, — встаю и захожу к Егору в комнату, — Да, нашла.

— Сделай, пожалуйста, скан через заметки главных страниц. Чтобы они вместе были.

— Хорошо. Сейчас отправлю.

Выполняю просьбу Егора, и какое-то любопытство заставляет меня посмотреть прописку. Перелистываю страницу и вижу аннулированную регистрацию. Фотографирую к себе адрес и вызываю такси. Что за название улицы? Сивцев Вражек… В Петербурге однозначно с наименованием дела обстоят лучше.

На карте смотрю, что это центр, и я в этом районе не была. Бегу к своему чемодану и достаю платье, которое покупала мне мама. Убираю волосы в хвост и наблюдаю в отражении хорошую привычную себе Тату. Мама бы одобрила. Даже туфельки мэри-джейн надеваю.

Меня привозят, судя по всему, в довольно респектабельный район. Количество майбахов просто зашкаливает.

Поднимаю взгляд на дом, его будто с родной Петроградки перенесли. Хороший образец русского модерна. Наверное, конец девятнадцатого века. Не в пользу родного города отмечаю, что недавно отреставрирован, лепнина сохранена, кованые ограды в полном порядке. Нарядные угловые эркеры. Одинаковые окна. Но вот кондиционеры мешают, и розовый цвет я сделала бы спокойнее. Ну ничего, скоро выцветет.

Вхожу во двор, сверяю номер квартиры и ищу нужную парадную. Мне сегодня очевидно везёт, и из неё выходит женщина с очаровательной собачкой. Придерживаю ей дверь, здороваюсь и захожу во внутрь.

Поднимаюсь на последний этаж и сразу же звоню в дверь, не успевая отдышаться и одуматься.

— Да, здравствуйте! — Открывает дверь миловидная женщина. По выдающимся скулам и чёткому овалу точно понимаю, что это мама Жени. Увы, я даже не знаю, как её зовут. — Я могу вам помочь?

— Здравствуйте! Меня зовут Татьяна. Я невеста Жени и очень хочу с Вами познакомиться.

Женщина улыбается мне и смотрит одновременно с неверием и умилением.

— Невеста? Проходите, — запускает меня в квартиру. — Можете не разуваться. Хотите чай или кофе? Может быть, вина?

— С удовольствием выпью чаю, спасибо!

Следую за женщиной и отмечаю, что у нас с Женей много общего. Квартира, в которой он, судя по всему, вырос, похожа на нашу. Паркет ёлочкой, лепнина, много книг и картин, фортепиано в гостиной. Типичное жилище для питерской интеллигенции.

Конечно, я не думала, что у его мамы будет рэперская студия с неоновыми лозунгами, но эта схожесть меня удивляет.

Пока она готовит чай, я брожу по комнате, останавливаюсь у стеллажа, и смотрю на семейные фотографии.

Какой Женя был милаш без своих татуировок и крашеных волос. С интересом смотрю и на его папу. Видно, что серьёзный и деловой, а главное — умный. Интеллект налицо. Все счастливы, улыбаются, и заметно, как любят друг друга. Не ускользает от меня и то, что всё-таки Женя на всех фотографиях тянется больше к маме, а Егор — к папе. Что же у вас произошло, Бессоновы?

Интересно, как Женя воспримет мой визит. Конечно, если так посмотреть, это дико странно. Зачем я приехала к его маме? Сама не могу ответить на этот вопрос.

Кажется, что только она может дать мне ответы и ключ к нему. Наверное, я сумасшедшая.

Пытаюсь понять, что я к ней испытываю. Обиду? Возможно. Уверена, если бы не её алогичный поступок, он бы не стал таким. И тогда не стала бы такой и я.

Оборачиваюсь на шаги и улыбаюсь, когда вижу сервиз, который обожает моя мама.

— Спасибо! Красивая посуда! Я из Санкт-Петербурга, люблю наш фарфор.

— Благодарю! И я люблю! И Питер очень люблю! А как вы познакомились? — Улыбается и садится в кресло напротив меня. Смотрит на меня пытливым взглядом и явно рада моему присутствию. Разве она пустила бы меня, будь ей Женя безразличен?

— Женя со своим другом арендовал дом с нами по соседству.

— В Питере?

— Да. В Комарово.

— М-м-м, — улыбается. — Приехал на недельку до второго, влюбился и остался?

— Как-то так, да.

— Прелестно! Вы очень симпатичная и миловидная! Честно говоря, всегда переживала, что его избранницей станет какая-нибудь рэпперша в наколках, как он. А он выбрал такую очаровательную девушку. И когда у вас свадьба?

Фух. Если скажу, что следующим летом, то поспешность моего визита будет ещё более странной.

— В декабре. Хотим снежную свадьбу с новогодними мотивами.

— Вот как! Необычно! Угощайтесь, — улыбается и подаёт мне печенье.

Всё, конечно, очень миленько. Но чувствую, что она не расколется.

— Извините, а как я могу к Вам обращаться?

— Елизавета Владимировна.

— Елизавета Владимировна, Женя не знает, что я здесь. Но я хотела бы вас пригласить к нам на свадьбу.

— Я не приду, — спокойно отвечает. — Я очень рада за Женю, но я не могу.

— Жаль, — отпиваю чай. — Уверена, Женя очень бы обрадовался. Он скучает по Вам.

— И я скучаю, Танечка. Но не могу. Расскажи, как у него дела?

— А Егор Вам не рассказывал?

— Егор такой сухарь-технарь, с ним не посплетничать, — кокетливо улыбается. — Кстати, он поступил в Бауманку?

Стараюсь сдержаться. Выгнала его пару недель назад и между делом интересуется, поступил ли. Не думаю об этом и начинаю свой рассказ с чего-то общего, но быстро понимаю, как мне нравится говорить о Жене, и вот я уже показываю ей фотографии и видео, делюсь его достижениями. Включаю его последний инструментал, который он написал для меня. Даже передаю слова Фары о его таланте и тосты с пожеланиями его друзей на день рождения. Всячески его хвалю и не могу остановиться. Я им восхищаюсь. Действительно, неподдельно, и наконец могу разделить это восхищение с кем-то.

— Я им очень горжусь. Он невероятно талантлив и трудолюбив, — подытоживаю.

— Как мне радостно видеть, что его так любят! Я спокойна за него.

Спокойна? Она спокойна? Сидит тут вся из себя милая дамочка, а сама выгнала своих сыновей на улицу. Да он же чуть с ума не сошёл! Наркотики употреблял, от зависимости лечился. Стал бесчувственным, жестоким и эгоистичным.

Смотрю на её улыбку и думаю, что будь во мне немного безумства, я бы её задушила. Вот была бы история… Отвергнутая девушка убила мать парня, разбившего ей сердце.

И теперь я точно осознаю, что виню её в нашем расставании. Она его травмировала, не я, ни кто либо другой. Именно она во всём виновата!

— А я не спокойна! Я Вам наврала! Всё наврала! Мы не женимся. Он меня бросил. Не знаю, в который раз, но уже окончательно! — Мой спокойный в начале голос срывается, дрожит, но я уже остановиться не могу, меня несёт. — У него всё хорошо только в профессиональном плане, потому что он уходит с головой в работу. А так ничего хорошего! Ничего! Вы его травмировали! Вы его уничтожили! Он не верит в любовь, не верит в преданность, не верит в женщин. Он раздавлен. Он еле слез с наркотиков. Он манипулирует, играет на чувствах и чуть меня не погубил. На самом деле я не уверена. Возможно, я приеду домой и вскрою себе вены. Потому я не знаю, как мне быть!

Договариваю в слезах и смотрю на неё с какой-то надеждой, но в её глазах даже не холод и равнодушие, в них безжизненность.

Она молча пьёт чай. Я вижу, что у неё подрагивают руки, и теперь гляжу на неё совершенно иначе. Кроме её ухоженного безукоризненного светлого каре и красивых жемчужных зубов в ней нет жизни. Она какая-то фальшивая.

Пью горячий напиток, потому что моя дрожь снова со мной и она пробирает меня до костей. Лихорадит так, будто у меня температура до сорока поднимается. Грею руки о чашку и выпиваю её. Елизавета Владимировна это замечает и наливает мне ещё.

— Как он довёл тебя до этого состояния? — Спрашивает, преодолевая себя, и я решаю рассказать ей всё, ничего не утаивая. Плачу, замолкаю, даю себе отдышаться и прийти в себя и продолжаю рассказ. Понимаю прекрасно, что имел в виду Женя, когда говорил, что мне надо вытащить все его косяки и запомнить их, чтобы уничтожить всё хорошее. А потом начинаю рассказывать о своих. Впервые откровенно озвучиваю свои темные помыслы и желания. Пусть знает! Пусть всё знает!

— Вот так я оказалась у Вас, Елизавета Владимировна, — замолкаю.

— Да, это не мой мальчик, которого я растила. Тот мальчик... Тот мальчик умер. И я его убила, — Елизавета Владимировна отставляет свою чашку, и я вижу, как сильно дрожат её пальцы. Она кладёт ладони на колени и старается унять дрожь. — Ты думаешь, я не знаю, что я его уничтожила? Я всё это и планировала.

Я замираю, я не верю своим ушам. Во мне клокочет ярость. Ещё одна манипуляторша. Да что с ними не так?!

— Планировали? — Переспрашиваю. Нет, я не хочу в это верить. Щипаю себя, но я не сплю.

— Да, — её голос становится металлическим и холодным. — Я дала ему самый сильный двигатель в жизни — ненависть. Чистую, оправданную ненависть к матери, которая его предала. Я думала, это закалит его. Сделает сильным, независимым, неуязвимым. Чтобы он никогда ни от кого не зависел. Особенно от женщин. Чтобы он никому не верил и шёл вперёд, не оглядываясь. Назло мне. И добилась своего.

— Вы... Вы сумасшедшая? — У меня больше нет сил на вежливость, когда она торжествует. — Вы сломали ему жизнь. Зачем? Что это у Вас за теория такая?

Она усмехается от моих слов, и эта усмешка пугает меня до чёртиков.

— Теория? Нет, Таня. Это диагноз. — Она делает паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе, тяжёлым и ясным, как приговор. Сколько в ней театральности… Михайловский плачет. — Глиобластома. Когда её диагностировали, мне сказали, что пять лет — это оптимистичный прогноз.

— Глиобластома — это рак? — Уточняю. У моей бабушки глаукома, и я вечно их путаю.

— Да. Злокачественная опухоль головного мозга.

— Простите меня за грубость! Я не знала…

— Не за что извиняться. Когда тебе говорят, что у тебя пять лет, сначала думаешь — это много. Успеть бы всё. А потом понимаешь... что это мгновение. И что самое главное нужно успеть не для себя. А для них.

— Для мальчиков? Но Вы же их лишили всего!

— Ах, — она качает головой, с трудом подбирая слова. — Их лишили бы потом. Медленно, мучительно и навсегда. Рак... Он быстрый. Он съедает тебя за год-два. Мне дали пять. Я видела, как болезнь не даёт жить близким моих товарищей по несчастью. Как дети годами ходят по больницам за своими умирающими родителями. Сначала с надеждой, потом с отчаянием, потом с неприкрытой злобой в глазах. Их не покидает мысль: «Когда же это уже кончится?». Они теряют свою молодость, карьеру, любовь... В больничных палатах. Они начинают ненавидеть того, кого ещё вчера любили. Потом приходит чувство вины. Это ломает человека навсегда.

Елизавета Владимировна делает паузу, чтобы перевести дух. Мне кажется, её силы уходят. Я понимаю, почему она показалась мне безжизненной, из-за рака. Как-то мой преподаватель по портрету рассказывал об этом, но я не понимала, что он имеет в виду под дыханием смерти.

— Но Вы должны были дать им право выбрать, — пытаюсь достучаться до неё.

— Нет. Я не могла выбрать для них этот путь. Пять лет быть обузой. Пять лет быть источником их жалости, которая медленно перейдёт в раздражение, а потом — в тихую ненависть. Пять лет, в течение которых они будут привязаны ко мне, к моим больницам, моей химии, моему плохому настроению. Они отложат свои мечты, свои поездки, свою жизнь. А я буду таять у них на глазах, и последнее, что они запомнят — это запах лекарств и моё измождённое лицо на подушке. Они будут оплакивать меня годами, с чувством страшной вины и облегчения, что это кончилось. Я выбрала другой путь. Лучше пусть ненавидят живую, сильную и красивую женщину, чем будут до гроба жалеть беспомощную развалину. Я подарила им врага вместо обузы. Я хотела, чтобы их жалость и любовь ко мне сгорели в огне ненависти за один день. Чтобы они были свободны.

Она говорит это ровным, отрепетированным тоном, словно много раз повторяла эту речь перед зеркалом. В её глазах нет ни капли безумия. Только леденящая душу, шокирующая уверенность в собственной правоте. Она неспроста пересказывает себя, дополняет, пытается убедить, она готовилась. Она вдолбила себе это в голову и оправдывает себя.

— И Вы выбрали... чтобы они вас ненавидели сразу? Я не верю, что Женя с Егором стали бы Вас ненавидеть из-за болезни. Нет, я уверена в этом.

— Я выбрала, чтобы они жили. Ненависть — отличное топливо. Она горит жарко и быстро. Она не съедает тебя изнутри годами, как жалость или вина. Она даёт ясную цель: выжить назло. Стать лучше назло. Доказать назло той суке-матери, что ты чего-то стоишь. Я дала им врага. Себя. Это был мой последний и самый важный подарок. Чистая, ясная, оправданная ненависть — лучший двигатель, чем грязная, сложная, разрушающая вина за смерть любящей матери.

— Но они бы вас любили! Они бы...

— Они бы сломались! Женя не улетел бы в Штаты делать музыку. Он бы сидел тут и ходил со мной на терапию. Мальчики тратили бы свою жизнь на мою смерть! А так... посмотри на них. Они выжили. Они сильные. Они самостоятельные. Они меня ненавидят — и это прекрасно. Это значит, что я свободна. И они свободны. Они не обязаны меня помнить с любовью. Они обязаны меня забыть. И жить дальше.

— Женя не свободен! Вы не имели права решать, сломаются они или нет! Вы сломали его доверие к девушкам, к любви! Женя не может поверить, что его можно любить просто так, он верит в эти дурацкие теории, манипуляции и живёт по ним!

Я снова срываюсь на рыдания. Я её ненавижу! Только эта ненависть никакое не топливо! Это яд, который отравил у меня самое ценное.

— Считаешь, что я ошиблась? — Она смотрит на моё искажённое болью и обидой лицо. — Да. Возможно. Я создала… Как это у вас модно говорить? Абьюзера? Я создала абьюзера, который мучает тебя. Но знаешь что, Таня? Лучше быть монстром, который калечит чужие жизни, чем жалкой, ни на что не способной жертвой, которая калечит жизни своих детей своей беспомощностью. Я свой выбор сделала. А теперь иди. И решай, что ты будешь делать с этой правдой. Скажешь ему — уничтожишь тот двигатель, что заставлял его выживать. Сможешь ли ты дать ему новый? Сомневаюсь. Оставишь его в неведении — будешь жить с этой тайной, глядя, как он страдает. Добро пожаловать в мой мир.

Она отворачивается и смотрит в окно, навсегда отрезая себя от меня своей извращённой моралью. Её худосочная фигура в кресле сейчас кажется мне скульптурой бессмысленной жертвенности.

Сказать, что я опустошена, — не сказать ничего. Я физически не могу находиться с этой женщиной, кажется, что она меня сейчас отравит своей жестокостью.

— Я пойду! — Встаю и покидаю её квартиру.

Я лечу вниз по лестнице и думаю, что это перебор. Я сравниваю её с моей мамой, вижу колоссальную разницу и в то же время схожесть. Я пытаюсь понять, пытаюсь примерить на себя её боль, её выбор, но я не могу.

Достаю телефон, чтобы вызвать такси, но понимаю, что я не могу сейчас вернуться в его квартиру. Как я буду смотреть Егору в глаза?

Прокладываю путь в навигаторе, до «Сити» семь с половиной километров. И я надеюсь, что эта долгая прогулка сможет хоть что-то прояснить. Я ничего не понимаю. Зачем я к ней приехала? На что я рассчитывала? А самое главное, как мне теперь поступить?

Я неотрывно смотрю в навигатор и следую по нему. От меня не ускользает, что это красивый район, когда-нибудь я сюда вернусь и наслажусь архитектурой, но сейчас я хочу убраться отсюда как можно скорее. Только сил на это скорее нет, и я плетусь, как старуха, давая абсолютно каждому меня обогнать.

Я вообще не понимаю, где я нахожусь. Прохожие, самокаты, курьеры на электробайках, роботы-доставщики. Я постоянно спотыкаюсь, врезаюсь. Меня задевают. Чувствую себя лишней.

Выхожу к набережной, с Москвы-реки дует тёплый ветер, и чувствуется хоть какой-то простор. Не Нева, но пойдёт. Проверяю остаток пути, осталось пройти вдоль реки, и я плетусь уже сама, по наитию.

Мне сигналят самокатчики, пешеходы просят уступить дорогу, а мне хочется накричать на них. Мне плохоооо! Плохо! Оставьте меня все в покое!

Я не имею ни малейшего представления, как облегчить своё состояние. Что мне сейчас поможет? Хотя нет… Имею. Женя. Мой Женя.

Задели ли меня её слова о том, что я не дам ему топлива? Задели. В глубине души теплилась надежда, что я и сейчас его вдохновляю. А получается, что его вдохновляет ненависть?

Ой, нет, это очень сложно. Не хочу думать.

Достаю наушники и слушаю Фару. Не понимаю, как этот мудрый парень читает такую пошлую ахинею, но эта ахинея написана на музыку Жени, и голос у него приятный. Лучше повторять за ним, чем слушать свои мысли. И почему я раньше не глушила их музыкой?

В лобби башни уже нет привычных толп людей, и я спокойно поднимаюсь наверх. Ноги гудят. Балетки явно не приспособлены для таких длительных прогулок, и у меня только одно желание — вытянуть ноги, а потом принять душ и лечь спать. Надеюсь, я не застану Егора. Вылазки в бары с ним отменяются. Мне будет сложно промолчать.

Захожу в квартиру и слышу звук колёс. В холле появляется Женя с огромным чемоданом и застывает, встретив меня.

— Привет! — Женя здоровается первым и смотрит на меня виновато. — Малыш, прости. Егор сказал, тебя нет, и я заехал шмотки собрать. Я скоро уйду.

Лучше бы он был холоден и жесток. Его забота о моих чувствах меня добивает. Он до сих пор их бережёт. Ему не всё равно. Его забота даёт надежду, крохотную, но даёт.

— Это твоя квартира, тебе не за что извиняться. Спасибо, что не выгоняешь меня, — говорю очевидные вещи и не выдерживаю зрительного контакта с ним. Опускаю глаза и направляюсь в гостиную. Чувствуется неловкость между нами, и я не хочу ему мешать. — Я... Я была у твоей мамы.

Я абсолютно чётко понимаю, что сейчас ставлю точку в наших отношениях. Окончательную. Он меня за это не простит. И я готова к этой жертве. Правда важнее нас, меня, его. Он заслуживает её знать.

— Что ты сказала?

— Я только что от твоей мамы, — я встречаюсь с его цепким взглядом и пугаюсь. Набираю воздуха и выкладываю, как на духу. — Я узнала кое-что. И я обязана тебе это сказать. Потому что ты заслуживаешь правды. Всей. Чтобы самому решать, что с ней делать. У твоей мамы рак мозга. Она скоро умрёт. Поэтому она тебя выгнала. И Егора. Чтобы вы не видели её болезни.

— Это какая-то очередная больная шутка? — Его тон пропитан брезгливостью ко мне.

— Нет. Клянусь!

Женя пятится от меня, его взгляд становится остекленевшим. Он застывает в нерешительности и начинает долбить в дверь брата.

— Жорж!

— Чо? — Егор выглядывает и снимает наушники. Смотрит на нас подозрительно.

— Ты жил с ней. До самого конца. Ты ничего не заметил? Ничего? Головные боли? Таблетки? Слабость? — Женя хватает Егора за плечи и начинает трясти. Я боюсь пошевелиться и с ужасом смотрю на его боль, рвущуюся наружу.

— Чо? О чём ты?! — Егор болтается в его руках, как жалкая тряпка.

— О маме, блядь! У неё рак!

— У мамы рак? — Егор теряется, в его глазах шок и растерянность, и Женя выпускает его. — Она... Она была не в себе после развода и твоего ухода, все это знают! А десятый и одиннадцатый класс я закончил экстерном. Она постоянно меня в кэмпы отправляла. Сам знаешь. Я видел-то её раз в несколько месяцев. Я не знаю. Какой рак?

Парни смотрят друг на друга и молчат. Даже боюсь представить, о чём они думают, что они чувствуют.

Женя съезжает по стене и медленно достаёт телефон. Между нами несколько метров, но я вижу, как его пальцы дрожат. Он пытается что-то набрать, но у него не получается. Предложить ему помощь? Боюсь.

— Сири, позвони папе, — вызывает Женя голосового помощника и включает громкую связь. Он даже не может держать телефон. Кладёт его на пол и бьётся головой о стену, пока мучительное ожидание сопровождается долгими гудками.

— Да, Жень, привет! — Раздаётся мужской голос на фоне детского смеха.

— Ты знал? — Жёстко спрашивает Женя.

— Ты о чём?

— У мамы рак. Глиобластома. Она умирает.

Их отец молчит. Слышно, как он уходит в другое помещение.

— Что? Какая глиобластома? О чём ты? Лиза... Я не в курсе никакой глиобластомы. Это что, её новый бред?

По голосу отца очевидно — он не знает.

Женя вешает трубку, не прощаясь. Поднимает на меня взгляд. В его глазах страх. Впервые его таким вижу.

— Как она... выглядит? — сдавленно спрашивает, но я чувствую в этом вопросе его беспокойство и тревогу.

— Красивая. Ухоженная. Идеальный блонд, холёная кожа, шикарная улыбка, — говорю это и понимаю, что вряд ли его интересует её причёска. — Но знаешь… Я почувствовала дыхание смерти. Я не знаю. Может, накручиваю себя. Взгляд пустой.

— Что именно она тебе сказала?

Молчу, подбираю слова. Её речи я, наверное, не забуду никогда и смогу пересказать слово в слово.

— Она не оправдывалась. Она не просила простить. Она сказала... что хотела подарить вам ненависть вместо жалости. Она... она решила, что так будет лучше. Что лучше, чтобы вы её ненавидели сильную, чем жалели беспомощную. Она сказала... что не хотела быть обузой. Что лучше быть сильным врагом, чем слабой жертвой в глазах своих детей. Это жесть. Я не оправдываю её. Я ненавижу её за этот выбор. Но... Это была не просто жестокость. Это была её изуродованная болезнью попытка... позаботиться о вас. Уберечь вас от своих страданий. Я так думаю.

Женя встаёт и проходит в гостиную. Смотрит на ночную Москву. Его плечи напряжены. Кажется, дотронешься до него — и рванёт.

— Зачем ты мне это сказала?

— Я не знаю! — Мой голос дрожит. — Я просто... Я не могла не сказать тебе. Ты должен знать. Ты должен знать, что она тебя выгнала не потому, что ты был плохим. Не потому, что ты был нелюбим. Это было... это было чудовищно, но из любви. Из-за болезни, из страха, я не знаю из чего... но не из-за тебя.

— И почему она тебе всё это сказала? Как ты там оказалась вообще? Что вообще происходит?

— Мне позвонил Егор, попросил сделать ему скан паспорта. Я посмотрела прописку и прыгнула в такси. Я не знаю, что я хотела. Что-то понять для себя, — стараюсь быть откровенной, рассказать всё, ничего не утаивая. Но я сама себя не понимаю. — Я... Я ей всё выложила. Про тебя. Про нас. Что ты травмирован. Что ты не веришь никому. Что мы расстались. Я плакала, кричала... обвиняла её во всём. Я была в отчаянии.

— И после твоей истерики она решила тебе довериться? — Он поворачивается ко мне и смотрит с недоумением.

— Да. Она сказала, что это был её план. Чтобы ты стал свободным, независимым, сильным. А напоследок она мне сказала: «Я свой выбор сделала. А теперь иди. И решай, что ты будешь делать с этой правдой. Скажешь ему — уничтожишь тот двигатель, что заставлял его выживать. Сможешь ли ты дать ему новый? Сомневаюсь. Оставишь его в неведении — будешь жить с этой тайной, глядя, как он страдает. Добро пожаловать в мой мир», — цитирую её дословно. Наверное, эта речь будет долго мне сниться.

— Понятно. А ты знаешь, что я сейчас слышу? Я слышу, что ты нашла себе идеального козла отпущения. Ты не можешь принять, что мы расстались. Что я тебя бросил. Попользовал и бросил, как делал всегда. Тебе проще поверить, что во всём виновата больная мама с опухолью в голове. Что мамочка сломала меня, а я, бедный, просто жертва. И ты думала, что если ты принесёшь мне эту «правду», я прозрею, и мы с тобой снова будем счастливы? — Он говорит это тихо, и я за своим биением сердца еле различаю его жестокие слова. — Ты не пытаешься меня сейчас спасти, Таня! Ты пытаешься спасти нас. И для этого ты готова была вломиться в жизнь моей матери, вывернуть наизнанку наше с ней прошлое... чтобы просто не признавать, что ты мне больше не нужна. Что я сам принял решение уйти. И это решение — моё, а не следствие травмы, нанесённой матерью. Ты перекладываешь ответственность. И это... это самое низкое, что ты могла сделать.

Женя медленно подходит ко мне вплотную. Его лицо искажается холодной, беспощадной яростью. Впервые мне страшно в его присутствии. Я не знаю, что он сделает дальше.

— Я… — Хлопаю ресницами и смотрю на него с мольбой.

— Добро пожаловать в мой мир. Как пафосно! А ты знаешь, что я в твоём мире вижу? Я вижу, что ты отчаянно ищешь оправдания. Не для меня — для себя. Ты не можешь принять, что и ты — причина нашего расставания. Что это твоя ложь про Фару, твоя попытка отомстить мне за Олю, за ту блонду, за твой первый раз... что не это вот всё — добило нас. Тебе проще поверить, что во всём виновата мама. Тем более больная мама. Что это она сломала меня, а не ты. Ты то — мой ангел-хранитель. Моя муза и спасительница всепрощающая. А следовательно, и я тебе должен всё прощать. Ты приехала к моей матери не чтобы спасти меня. Ты приехала, чтобы спасти себя от чувства вины. Чтобы переложить ответственность за наш пиздец с больной головы на другую больную голову. Ты снова играешь в свои игры. Только на этот раз ставка — моя мать. Это отвратительно, бемби!

Мне нечего ему возразить. Мне стыдно. Мне горько. Он же прав.

— Я... я просто хотела...

— Ты хотела меня вернуть. Грязно вернуть. Я ухожу. Со всем этим дерьмом. С твоей правдой, с её правдой и с тем, что мы с тобой друг друга уничтожили. Без помощи моей матери. Не забывай об этом.

Я только сейчас замечаю Егора, так и застывшего у двери.

— Жоржик, собери по-братски мой шмот. Я заберу на днях. Покидай всё.

Женя обувается и хлопает дверью. Я действительно уничтожена.

POV Бес

— Бес, я в ауте. Мне надо поспать хоть пару часиков. Можно утром досведу? Я скину тебе весь материал.

— Иди, бро. Я посижу ещё до отлёта, — отправляю звукаря домой, надеваю наушники, смотрю в монитор и понимаю, что сам уже в ауте.

Шесть утра. Сколько я тут торчу? Сутки? Даже больше. Откидываюсь на кресло, прикрываю глаза, а всё равно рябь не уходит. Так и сорваться недолго.

Встаю, нахожу свои капли для глаз, ложусь на диван, но понимаю, что не могу спать. Надо с матерью встретиться до отлёта. Похуй вообще, что скажет. Я не прощу себе, если не увижу её больше живой.

Выключаю компы, гашу свет в студии и выхожу на утренний холодный воздух. Глаза не сразу привыкают к естественному свету, и я курю с закрытыми.

Сажусь в тачку и мчу на родной район. Последние годы старался там не появляться, но доезжаю на автомате. Паркую тачку на папином месте, оно свободно, но выйти не могу.

Травлю свои лёгкие, не открывая окон, и гоняю по кругу слова Таты. Мать реально ей это всё выдала? Пиздец лютый.

К чёрту. Надо срывать пластырь.

Я не помню код от подъезда, но пальцы с первой попытки вводят нужный. Поднимаюсь на свой этаж и звоню.

Дверь открывается почти сразу, будто она меня ждала.

В мамином взгляде ни капли удивления. Нет в ней и прежней радости с теплотой. Одна усталость. Она похудела. Бледная. Сливается с белыми стенами прихожей, а её тёмно-синий халат только подчёркивает это дыхание смерти, как выразилась Бемби.

— Она рассказала, — тихо констатирует мама.

Киваю и захожу домой. Раньше здесь пахло едой и уютом. Сейчас стерильно, вообще ничего.

Прохожу в гостиную, не разуваясь, скидываю куртку. Сажусь на диван на место, где всегда сидел. Мама садится в своё кресло.

— Зачем ты пришёл, Женя? — Спрашивает, не глядя на меня. Делает вид, что за окном что-то более интересное. — Что хочешь сказать? Что я предала тебя? Не имела права? Не утруждай себя.

— Нет. Чтобы сказать, что ты ошиблась. Твой план не сработал.

— Ты выжил, — мама переводит наконец взгляд на меня. — Ты сильный.

— Я не сильный, я сломленный, — отрезаю, и мой голос резонирует с моими словами. Голос слабака. — И я ломаю других. Ты хотела уберечь меня от боли? В итоге я кайфую, когда сам её причиняю. Ты не подарила мне ненависть как топливо. Ты подарила мне схему, как ломать тех, кто тебя любит. Я повторяю за тобой.

— Я… не думала, что, — мама что-то блеет.

— Ты не думала, — перебиваю. — Ты решила. Как Бог. — Встаю с дивана и отхожу к окну. Смотреть на неё невыносимо. — Я не буду тебя винить. На это нет сил. Я потратил их все.

— Что же ты хочешь? — Её голос становится шёпотом.

Оборачиваюсь. Смотрю в её глаза. В них нет ничего. Нет той любви, которую я видел всю жизнь. Одна пустота.

— Я хочу забрать своё право. Право быть рядом, если я захочу. Или не быть. Право звонить или не звонить. Право решать самому. Ты отняла его у меня тогда. Я пришёл его вернуть. Я не прощу тебя! Не сейчас. Может быть, никогда. Но я прекращаю эту бессмыслицу. Прекращаю борьбу. С тобой и с самим собой. Я улетаю в Эл Эй. Может, навсегда. Не решил. Но я буду тебя навещать. В любом случае. Не для того, чтобы утешать тебя, жалеть, винить. А для того, чтобы быть рядом. Потому что ты — моя мать. И это — единственная правда, в которой я уверен.

Мне не нужен её ответ. Хватаю куртку с дивана и выхожу.

— Женя! — Окликает меня у самой двери.

Останавливаюсь, не оборачиваясь.

— Она… Танечка… Она любит тебя.

В её голосе впервые слышится что-то человеческое. Сожаление. О том, что именно чужой девушке пришлось расхлёбывать последствия её материнской «любви». Перегнул с Бемби. Жёстко перегнул. Малыш, малыш.

— Да, — коротко бросаю.

Кажется, я даже не закрываю за собой дверь. Прыгаю по ступенькам и выбираюсь наружу. Делаю глубокий вдох. Воздух обжигает лёгкие. Будто впервые за два года просто дышу воздухом, а не ненавистью. Просто воздухом. Горьким и свободным.

Закуриваю и сразу же тушу. Не хочу. Надо тачку завезти в паркинг и забрать чемоданы из дома.

— Жорж, — тормошу брата, — я был у матери. Думаю, ты можешь вернуться, если хочешь. Не хочешь, оставайся тут, но навести её.

— Чо? — Егор просыпается. — Ты всё что ли? Улетаешь?

— Да. Вещи мои собрал?

— Тата собрала. В кладовке стоят. Когда прилетишь?

— К папе на день рождение в ноябре. Ты ко мне на каникулы. Хату мне не загадь. Тата съедет, перебирайся в спальню.

— Окей! Ништяк! — Егор вылезает из под одеяла. Встаёт и обнимает меня. Не люблю прощаться. Похлопываю его по спине и выхожу.

Заказываю такси, вывожу тихо чемоданы в холл и не могу просто уйти. Блядь. Не могу.

Снимаю кеды и неслышно скольжу по плитке. Останавливаюсь у спальни, прислушиваюсь, тишина. Отворяю дверь и слушаю её размеренное дыхание. Спит.

В комнате мрак, мне её не видно, но я смотрю. Она крепко спит. Подхожу к кровати, ложусь, вдыхаю её запах, целую в макушку. Чувствую блядскую одинокую слезу и понимаю, что надо валить. Еще минута и я останусь.

— Люблю тебя, бемби! — Шепчу в её каштановые жёсткие волосы и сразу же ухожу.

Просыпаюсь от стука в дверь. Да я и не спала. Просто валяюсь в его постели и разлагаюсь. Пока я здесь, я разрешаю себе страдать. Уеду к себе и забуду всё, как страшный сон. Всё это кошмарное бессонное лето сотру. Проверю его дурацкий метод, не сработает, свой разработаю.

— Пойдём, пожрём! — Зовёт Жорж.

— Не хочу!

— Эй! У меня мама умирает. Мне хуёвей! Давай, поддержи меня!

— Ещё один манипулятор!

— Да вы заебали! Что изменится от ваших страданий? Ни-че-го! Вставай! Кстати, сегодня пятница. У тебя там поход в театр с предками. Забыла?

— Жоржик, что бы я без тебя делала? А ты не знаешь, где мой телефон?

— Знаю. Я его на зарядку поставил. Давай, вставай.

Долго сижу под душем, отчаянно себя отмываю, будто от боли и от собственной внутренней мерзости можно избавиться с помощью мочалки, геля и шампуня.

От еды из доставки уже тошнит, хоть я и не чувствую вкуса. Ем для галочки.

Ничего не делаю, слоняюсь по квартире, а время неумолимо бежит.

Когда ничем не занимаешься, совершенно не можешь собраться. С одной стороны, очень хочется увидеть бабушку с дедушкой. Хочется с ними погулять, но лежать хочется больше.

Ещё и наряжаться нужно. Не хочу показывать им своё состояние и, превозмогая себя, одеваюсь. Пышная белая шёлковая юбка-миди, атласный топ, бархатный жакет, бархатные балетки, маленькая сумочка. Пусеты, пучок. Всё для того, чтобы создать себе иллюзию праздника.

Грустно усмехаюсь своему отражению, кажется, Жене нравились именно такие образы. Несмотря на его болезненные и острые, как лезвие бритвы, слова, я не могу на него обижаться. Не могу и всё. Я могу только скучать по нему.

Созваниваюсь с дедушкой, они остановились в «Метрополе», а потому просят сразу приехать меня на театральную площадь. По плану перед «Иолантой» поужинать в ресторане «Большой».

Проверяю на карте, близко ли это, и понимаю, что ресторан за театром, а не в театре. А ещё у меня прямая ветка до Кремля, прокачусь на метро. Мне нравится, хочу поскорее в нём начать ориентироваться.

Пока иду вдоль гортензий в Александровском саду, пока теряюсь в столпотворении на манежной площади и пробираюсь к театральной, настраиваю себя на несколько часов приятного времяпрепровождения. Не знаю почему, но я не хочу расстраивать дедушку и говорить, что мы с Женей не вместе, что он улетает. Дедушка сочтёт его безответственным и ненадёжным, а это не так. Если Женя захочет, сам расскажет, они же общаются.

Подхожу к ресторану, веранда утопает в цветах, в который раз удивляюсь от количества цветов и зелёных зон в Москве, красиво, но кажется, что немного даже перебор.

— Здравствуйте! Вы будете одна или вас ожидают? Бронировали? — Обращается ко мне девушка, видя моё замешательство.

— Да-да, меня ждут. Пётр Золотов.

— Пройдёмте, — улыбается хостесс и приглашает меня во внутрь.

Шикарное убранство под стать театру. Ещё не увидела своих, а уже улыбаюсь. Меня подводят к большому круглому столу, и улыбка сползает с моего лица. Здесь все. И мама, и папа, и Олюшка.

Смотрю на дедушку с бабушкой, как на иуд, и не знаю, что делать. Развернуться и убежать или улыбаться и изображать радость?

Нет, бежать не вариант. Олька уже встаёт из-за стола и кидается в мои объятия. Я ей не рада, но не могу сказать, что я её ненавижу. Скорее, считаю маленькой, глупой, плюс очевидно, она была не совсем трезва. Доверять я ей никогда больше не смогу, но общаться на расстоянии и встречаться по праздникам вполне.

Да пофиг! Пусть мама видит, как мне тут хорошо! Я не дам ей злорадствовать!

А папа-то тут что забыл? Он обещал мне приехать, но один…

— Всем привет! — Говорю сквозь натянутую улыбку.

— Татуль, ты бледна! — Встаёт мама и обнимает меня. Но так отстранённо, формально. — Похудела. Повзрослела.

— Кислорода на сорок четвертом этаже мало, мам. Но я скоро перееду к себе, порозовею, — сухо отвечаю на её двойной комплимент.

Сажусь между бабушкой и дедушкой, от своих всё равно стараюсь держаться подальше. Рассказываю о Москве и как тут устроилась, опуская личное. Делюсь планами, впечатлениями, не забываю упомянуть про съёмки в клипе. Олино настроение сразу же падает, а моё растёт. Пока говорю, то и дело кидаю взгляды на родителей и не понимаю, они что, вместе? Папа ухаживает за мамой, касается её руки, они обмениваются взглядами. Хотя… Сколько лет они прожили вместе, наверное, это просто привычка.

После ужина выдвигаемся все к Большому, и тут мои подозрения подтверждаются, папа берёт маму под руку и украдкой целует.

Действительно, будто моё лето оказалось лишь кошмаром, всё вернулось на круги своя. Но я-то знаю…

И больше всего меня сейчас интересует, почему они сошлись, а мы не можем. Разве между ними есть любовь? Я не верю. А у нас есть, верю, что есть, но наша история закончилась.

— Мама, — подхожу к ней в туалете перед началом, — вы снова вместе с папой?

— Да, — отвечает, поправляя свою причёску и не глядя на меня. — Мы приняли такое решение. Нет смысла расходиться. Да и твой папа так раскаивался, клялся в любви. Даже новое кольцо мне подарил.

Мама демонстрирует бриллиант на безымянном пальце и грустно улыбается.

— И ты его простила? Как?

— Нет. Не прощу и не забуду. Просто у меня другие приоритеты. Я могу с этим жить.

Отхожу от неё и прокручиваю её фразу в голове: «Я могу с этим жить». Значит, Женя не может жить с тем, что я сделала? А почему я могу с тем, что сделал он? Потому что я такая же терпила, как мама?

Всю оперу думаю над этим вопросом и прихожу к мнению, что я не терпила. Просто всё, что у нас было с Женей до Москвы, не считается. Обнулилось, когда я приехала к нему после заключительного экзамена. Жаль, что я поняла это поздно.

Провожаю своих до отеля, Олюшка не оставляет попытки со мной примириться, просит остаться с ней на ночь в её номере, а мне кажется, что она просто хочет тусить с Жениными друзьями. И я всего лишь билет в этот манящий для неё мир. Возможно, и минет был этим билетом, и она даже не задумалась, что разобьёт мне этим сердце.

Сегодня последняя ночь в Жениной квартире. Я не меняю постельное белье, потому что дышу его подушкой, но она почти не оставила его запаха. Постоянно смотрю на время, два ночи-три, никак не могу уснуть.

Иногда проваливаюсь, вижу тревожные сны и лежу в пограничном состоянии.

Мне снится, что я куда-то бегу по тёмному лесу. Наверное, это Карелия. Будто я убегаю от Пименовых и путаюсь в бесконечных дебрях. Хожу по кругу.

Вздрагиваю от щелчка двери и понимаю, это он. Он улетает же сегодня. Боюсь пошевелиться, боюсь показать, что не сплю. Прикладываю титанические усилия, чтобы успокоить своё сердцебиение и спокойно лежать, размеренно дыша.

Что он там стоит? Смотрит на меня? Так не видно ничего. И вдруг я слышу его почти бесшумные шаги, чувствую, как матрас слегка прогибается под его тяжестью. Он прислоняется ко мне, вдыхает и целует волосы. Я не дышу, не раскрываю глаз. Я боюсь спугнуть этот прекрасный сон.

— Люблю тебя, Бемби! — Шепчет еле различимо мне в волосы и сразу же уходит.

Открываю глаза, полные слёз, и слушаю. Нет, он действительно здесь. Из холла доносится шуршание колёс чемоданов по полу и закрывается дверь.

Он пришёл ко мне. Он любит меня!

Это я без него знала, но я была уверена, что он не осознаёт своей любви. Думала, поймёт потом, но он-то осознаёт. И почему мы должны расстаться?

Сон как рукой сняло. Сажусь и думаю, что мне делать?

Голова гудит, мысли роем проносятся, я пытаюсь разложить всё по полочкам и найти решение.

Прикладываю руку к груди, стараясь угомонить бешеный ритм сердца, он заглушает мои мысли и способность думать, дышу, успокаиваю себя. Вскакиваю с кровати, одеваюсь, хватаю сумку с документами и поднимаюсь на сорок седьмой.

Нахожу квартиру Дениса. Звоню. Плевать, что разбужу. Трезвоню и трезвоню в дверь, и наконец слышу поворот замка.

Дверь открывает известная певица в одном белье. Теряюсь. Так странно. Стоит тут передо мной голая. Заглядываю через её плечо и убеждаюсь, что это всё-таки квартира Дениса и я не ошиблась.

— Доброе утро! Извините, что побеспокоила, мне нужен Денис срочно!

— Кись! — Кричит, не отвечая мне. — К тебе девочка Бессонова пришла. Выйди!

Она меня знает? Ого!

Слышу шарканье, и появляется Денис. Она уходит.

— Привет, Тат! Что случилось!

— Ты знаешь, из какого аэропорта Женя улетает и куда?

— Из Шарика обычно. В Стамбул. Там пересадка.

— Шарика?

— Шереметьево, — смотрит на часы, — беги! Ты успеешь! Он летит тёркишами.

Киваю, разворачиваюсь и несусь к лифтам. Заказываю такси и вылетаю на улицу. Машина сразу же подъезжает, и я прошу водителя ускориться.

Нет, он не будет со мной разговаривать. Мне надо купить билет на самолёт. Никогда сама не покупала. Надо приложение какое-то скачать?

— А вы не знаете, в каком приложении можно билет купить? — Спрашиваю у водителя.

— Да на сайте авиакомпании. Или можно в банковском.

— Спасибо!

Захожу в банк, ищу вкладку, подходящий рейс и беру себе билет. Оформляю и понимаю, что он летит бизнесом. Это сто процентов. Они обсуждали это, что даже в пути Женя всегда работает.

Дедушка ещё не перевёл мне деньги на сентябрь, и я спускаю деньги, которые должны были заплатить Римме.

Прохожу регистрацию в последний момент, хорошо, что меня везде проводят без очереди, потому что людей уйма, читала, что рейсы постоянно задерживаются, но мысль, что Женя будет со мной заперт весь полёт, меня стабилизирует. Даёт уверенность, что всё у меня получится.

Залетаю в салон бизнеса и не вижу Жени. Эконом огромный, я мешаю стюардессе и просматриваю ряд за рядом, кресло за креслом, а его нет.

Бизнес забит, опоздавших нет. Отчаяние меня накрывает.

— Девушка, всё в порядке? — Интересуется бортпроводник.

— Я потеряла своего парня. Он должен был быть в этом самолёте, а его нет.

— Сегодня суббота. У нас два рейса с разницей в двадцать минут. Только что самолёт первый взлетел.

— Спасибо! Спасибо!

Она дарит мне надежду, и я улыбаюсь сама себе, как полоумная.

Пытаюсь посмотреть фильм, поспать, но возбуждение от предстоящего разговора такое сильное, что я весь полёт пялюсь в иллюминатор и постукиваю пальцами по подлокотнику. Моя трясущаяся нога изрядно раздражает делового мужчину на соседнем кресле, но я не могу унять свою трясучку.

В аэропорту Стамбула я теряю дар речи и всякую надежду. Он не просто большой, он громадный. Тут целый город, людей столько, что найти здесь Женю всё равно, что иголку в стоге сена.

Пробую ему дозвониться, но я в блоке. Понимаю, что он-то, наверное, в зоне вылета, а я уже вышла. Нахожу его рейс, визы у меня нет, меня, наверное, даже не зарегистрируют. Ещё восемь часов.

— Ден! Его нет! — Звоню нашему спасителю, — Я не знаю, что мне делать!

— Ты в Стамбуле? Ого! Так, не нервничай. Купи билет в Москву, Женя, скорее всего, стыковку пережидает в отеле прямо в аэропорту. Я не знаю, поищи его в дьютике. Ну где он может быть? В найке, баленсе. Он всегда что-то покупает.

— Ага!

У меня уже голова кругом, но я делаю всё, что сказал Денис. Снова прохожу регистрацию и оказываюсь в бескрайнем здании. Может, просто по громкоговорителю его поискать? Подбегаю к стойке информации, но девушка просто делает вид, что меня не понимает. Не верю, что она не знает ни английского, ни французского, ни русского. Пробую ещё раз, говорю всё медленно и чётко, но она лишь разводит руками.

Пытаюсь спросить у неё, где найк, где отели, но снова тишина и глупая улыбка.

Может, это знак, что не суждено нам быть вместе?

Пробираюсь сквозь толпы и наконец вижу найк, забегаю туда, ношусь по магазину, но Жени там нет.

Ароматы еды напоминают мне о том, что я ничего не ела. В самолёте отказалась даже от воды. Ну пахлавы поем с шавермой. Всё, сдаюсь!

Абсолютно отчаянно бреду на запахи и вижу знакомый силуэт, походку. Слежу за ним и улыбаюсь, насколько же Ден был прав. Женя заходит в бутик баленсиаги.

— Женя! — Врываюсь в магазин, не обращая внимания на консультантов.

Он медленно оборачивается. В его глазах шок и неверие.

— Эй! — Женя приходит в себя и улыбается.

— Я слышала! Я всё слышала! Я тоже тебя люблю! Всего тебя! Плохого, хорошего! Любого! Все девочки в детстве сходили с ума по своим кумирам, по актёрам, по героям книг, сериалов, а я по тебе! Я тебя с тринадцати лет в скетчбуке рисую! Парня с татуировками, серыми глазами и ветром в волосах. Свободного, дерзкого, бесстрашного, безумного! Я так тебя люблю! Всего! Дай нам шанс! Не поступай, как твоя мама! Не решай за нас обоих, потому что тебе кажется, что так лучше для нас! Я хочу быть с тобой несмотря ни на что! — Выговариваю на одном дыхании и замолкаю. Дыхалка сбилась.

— Ты купила билет до Стамбула, чтобы это сказать? — Только сейчас замечаю, что он подошёл вплотную.

— Я хотела сказать это всё в полёте, чтобы у тебя не было шанса не услышать, но купила билет не на тот самолёт, — всхлипываю.

— Глупый оленёнок, — улыбается и вытирает мои слёзы. — Пойдём!

Женя уверенно берёт меня за руку и тащит за собой. Он ничего мне не сказал, но мне и без слов всё понятно.

Состояние крышесносное, мне хочется кричать от счастья на весь аэропорт, хочется обнять каждого пассажира и поделиться с ними моей радостью. Я смогла! Я не потеряла его! Я не испугалась! Я рискнула!

Женя периодически оборачивается на меня, и я вижу, что он рад настолько же сильно, как и я. И я не знаю, что делает меня счастливее, моё счастье или его. Наверное, даже его.

Мне так хотелось избавить его от боли, и, кажется, у меня получилось. Надеюсь. Я всё для этого сделаю. Теперь точно!

Ощущение, что мы целую вечность куда-то бежим и наконец добегаем. В отель.

Пока Женя оформляется, у меня трясутся руки, настолько мне хочется остаться с ним наедине. Мне ещё так много надо ему сказать. С нашего последнего разговора даже трёх дней не прошло, а я соскучилась, будто годы прожила без него.

К номеру идём медленно, спокойно, взявшись за руки, молчим, не смотрим друг на друга, думаю, он, как и я, боится что-то испортить, боится нарушить эту хрупкую идиллию.

Дверь закрывается, и мы одновременно подрываемся друг к другу. Переплетаются руки, языки, вкусы, дыхание, вдохи и выдохи, чувства, признания, откровения. Мы два оголённых нерва, нашедшие отдушину друг в друге.

Не расцепляясь, продвигаемся вглубь, с отчаянием и дикой потребностью друг в друге срываем одежду. От одного тепла его тела, от соприкасания с его кожей чувствую, как улетаю от блаженства в неизведанные ранее высоты.

Опрокидываюсь на кровать и тяну его за собой. Подставляю себя под его поцелуи, мне его мало, критически мало. Я хочу, чтобы он был везде, хочу его поцелуи вся, одновременно. Постоянно притягиваю к себе и жадно целую, а затем отталкиваю, потому что нуждаюсь в его губах на теле.

Женя входит в меня, и в этом слиянии я чувствую наше воссоединение, прощение, нашу страсть, наше отчаяние, нашу любовь.

Переплетаемся пальцами, ногами, губами, он вдавливает меня в матрас, и кажется, нет ни миллиметра между нами. Мы едины. Дышим в унисон, стонем в унисон, признаёмся в унисон.

Наши движения, словно ласковые волны океана, мы синхронно сталкиваемся друг с другом, и я тону в этой неге.

— Слышала бы ты, что у меня сейчас играет в голове, — произносит мне в губы, ловя очередной стон.

— Нап-пой, — прошу, целуя.

— М-м-м, потом! Пиздец, как же хорошо!

Женины волнообразные фрикции становятся интенсивнее, я чувствую приближение его оргазма и безумно хочу кончить одновременно.

— Я хочу с тобой!

Женя впивается в мои губы, расцепляет наши руки и пропускает свою между нашими телами.

— Давай, малыш! Жду тебя! — Он едва касается моей возбуждённой плоти, и я сразу чувствую, что это всё, чего мне не хватало. Впиваюсь ногтями в его кожу, будто боюсь, что он сейчас исчезнет, будто хочу забраться даже туда, и трясусь в конвульсиях под его липким от пота телом.

— Люблю! Люблю! Люблю! Тысячу раз люблю! — Задыхаясь от оргазма, шепчу беспрестанно ему в губы.

Восстановив дыхание, откидываю тяжёлую копну волос и понимаю, что у меня мокрый затылок. Номер пропитан нашими запахами, нашей любовью, и мне хочется остаться здесь навечно.

Ложусь к Жене на грудь и глажу свою бемби у него под сердцем. Мне не просто хорошо, я в экстазе.

— Ты должна научиться жить без меня, — тихо говорит Женя.

Мои пальцы замирают на брюшке бемби, и я боюсь пошевелиться. Мне послышалось?

— Я не хочу…

— То, что между нами, — это не только любовь. Это зависимость. Эмоциональные качели, на которых мы оба сходим с ума. Мы травим друг друга. Я не хочу, чтобы мы сгорели.

— И что это тогда было? Прощание? Просто пойдём каждый своей дорогой?

— Бемби, ты чего? Нет, конечно. Полетим выздоравливать. Малыш, ты должна пройти терапию. Научиться быть целой самой по себе. А я должен разобраться с собой. Мы не сможем быть вместе, пока не будем целыми по отдельности. Я прилечу в ноябре, у моего папы день рождения. Может быть, останусь на новогодние. Помогу тебе сделать визу. Надо будет слетать для этого куда-нибудь, я что-нибудь придумаю. Ты прилетишь ко мне с Егором на каникулы. А пока восстановись, исцелись, живи, учись. Хорошо учись, после первого курса можешь перевестись в Южно-Калифорнийский Архитектурный университет. Я смогу оплатить тебе учёбу, я продам квартиру и подниму кэша. А может, вернусь в Москву.

— Когда у тебя самолёт? — Это всё, что меня интересует. Каникулы, перевод, это всё так далеко.

— У нас ещё часа два.

— Мне невыносимо думать, что я тебя не увижу до ноября, — заливаю его торс солёными слезами. — Я уже скучаю!

— Малыш, и я! Фейстайм никто не отменял. Освоим вирт, секстинг. Не знаю, нормально всё будет! — Смеётся.

Он правильно понял. Вот это меня и смущает, зная о его похождениях.

— У нас типа свободные отношения будут?

— Нет. Бемби, я музыкант. Я умею сублимировать. Спокойно. Не переживай об этом. Я любую энергию трансформирую в музыку. Это моя терапия. А ты пройди свою. Найди себя.

— Ты правда заберёшь меня после первого курса в Лос-Анджелес?

— Если ты захочешь. Это не должен быть твой побег за мной, жертва. Это должен быть твой выбор. И если ты его сделаешь, тебе надо будет много усилий приложить к переводу. Я только финансово помогу. Всё остальное на тебе.

— Это же очень дорого.

— Да. Но я тебе сейчас готов отдать всё.

— Дэмн! — Смеюсь и тянусь, чтобы поцеловать его.

Он сейчас целует меня так нежно, в его поцелуе нет страсти, в нём обещание. Или даже просьба верить ему.

Я смотрю, как взлетает лайнер с Женей, и плачу. Царапаю стекло. Но мои слёзы не от отчаяния и обиды, они от счастья. А в наушниках играет сырой инструментал, который он набросал за полчаса и скинул мне. Он его сочинил во время секса. И в его нотах тяжелая, сложная надежда на лучшее будущее. Совместное будущее.

Сан-Клементе, Калифорния. Зимние каникулы.

Сижу, укутавшись в плед, пью какао из термоса и не могу налюбоваться Женей в океане. Мне не нужно всматриваться и искать его среди десятков одинаковых сёрферов, он всегда для меня отличается.

Калифорния зимой чем-то отдалённо напоминает мне Сестрорецк летом. И наше северное лето — карикатура южных зим, приходят на ум строчки из Евгения Онегина.

Женя выбегает с сёрфом подмышкой и бежит ко мне в мокром холодном гидрокостюме, с волос текут практически ледяные капли, но я закутываю его в свой плед и обнимаю. Целую солёную кожу и принимаю решение всё-таки переехать. В Москве меня ничего не держит. Я хочу быть рядом с ним. И я готова на все сложности.

На самом деле мне хорошо одной. За прошедшие полгода я выросла, адаптировалась к одиночеству, научилась самостоятельно жить. Обрела подруг и спокойствие. Женины друзья за мной присматривают, как он выражается, и я не скучаю. Но хочу быть рядом. Думаю, ещё через полгода мы точно сможем полноценно воссоединиться. Наши отношения были безумными, стремительными, рай и ад одновременно, теперь мы учимся выстраивать ровные и доверительные. Мы стали лучшими друзьями и продолжаем знакомиться друг с другом каждый день.

— Бемби, покажи, что нафотографировала, — просит Женя.

Он подарил мне на Новый год фотоаппарат Hasselblad, о котором я и мечтать не смела, и я с радостью показываю ему снимки.

— Посмотри, как поймала момент, когда ты только встаёшь, а как свет лёг и радуга в брызгах. Круто?

— Очень круто! Мой талантливый малыш! — Чмокает меня в щёку. — Я проголодался и замёрз. Погнали?

— Погнали!

Мы едим бургеры в кафешке на набережной и запиваем их отвратительно-приторными молочными коктейлями со вкусом колы. Взбитые сливки посыпаны мишками харибо, и это делает вкус ещё хуже.

— Фу! Я думала они будут на вкус, как ты! — Смеюсь. — Я каждый вечер пью колу и ем мишек в Москве и представляю, как целую тебя.

— Дэмн! Ты помешалась на мне! — Женя подмигивает мне и закидывает в рот картошку. — Видишь. Тебе легче. Твой вкус так не воссоздать. Кстати о нём. Хочешь заняться сексом на парковке в старом мустанге?

Смотрит на меня своими бесовскими глазами и искушает.

— Спрашиваешь? — Загораюсь. — Рассчитывайся!

Честно говоря, моя терапевт убеждена, что нам нельзя себя вести безумно. Говорит, что нужно учиться получать удовольствие от простых вещей. Без адреналина. Я её сменю. Ну что я должна сейчас радоваться бургеру и солнышку? Я безумно люблю Женины безумства. Он и есть безумство. Моя свобода и мой воздух. Моя отдушина.

— Жень, Жень! Смотри, — указываю на витрину, — давай купим эти толстовки с надписью Сан-Клементе! У нас уже есть из Петербурга, из Стамбула и Варшавы.

— Давай.

Женя заводит меня в магазинчик, и я вижу, что соседняя дверь ведёт в тату-салон. Улыбаюсь и знаю, что сейчас сделаю.

— А теперь нам надо сюда, — тяну его к соседней витрине, когда выходим с покупками.

— Зачем?

— Помнишь, я хотела набить мишку харибо на сердце? Я по-прежнему хочу.

— Малыш, ты уверена? Там больно. На костях, считай. Это навсегда. Сводить ещё больнее.

— Я уверена! Ты должен быть у меня под сердцем. Только ты. Больно. Навсегда. То, что надо.

— Давай в Москве? У меня там топовый мастер. Сделает всё по красоте, если не передумаешь.

— Нет. Я хочу сейчас! У меня даже эскиз есть. Я давно нарисовала.

— Олениха упёртая! — Вздыхает Женя и заводит меня в салон.

Женя держит меня за руку и смотрит с такой жалостью, будто я рожаю, а не микро-татуировку набиваю.

— И знаешь что? Я решила. Я переведусь в Эл Эй. Я уже готовлюсь к SAT и TOEFL. Дедушка оплатит мне обучение. Он согласен.

— А я хотел сказать, что вернусь в Москву. Там на волнах понял, что больше не смогу тебя отпустить. Да и мама хуже и хуже. Я хочу быть рядом.

— Хорошо. Это даже лучше! Да! — Морщусь от боли и сжимаю его руку крепче. — Я ещё больше рада, что набила её тут. Логичное завершение твоей американской истории.

— Не. Это не завершение. У меня идея. Дэмн! Охуенная идея! — Женя аж весь светится.

— Какая? — Улыбаюсь и чувствую, как меня опять несёт. Похоже, я никогда не избавлюсь от этой тяги.

— Ща тебе добьют тату, и мы поедем вместо Лос-Анджелеса в Вегас. Ночью уже поженимся.

— Что? Ты рехнулся?

— Ну, это же вайбово, по фану. Давай!

— Давай!

Спустя 10 лет.

Россия. Зеленогорск. Финский залив.

Август. Канун Жениного дня рождения.

— Малыш, что делаешь? — заглядывает Женя в мой кабинет. — Не устала? Может поспишь?

— Жень, беременность не болезнь. Я в порядке. Смотри, — поворачиваю к нему монитор и показываю 3D-проект хосписа для онкобольных в Карелии. Один миллиардер построил там инновационный медицинский центр, а я на дедушкиной земле и на Женино наследство хочу построить хоспис. Увы, даже самые передовые технологии спасают не всех.

— Дэмн! Бемби, это разъёб!

— Твоей маме бы понравился? Мне кажется, что это здание полностью отвечает её концепции. Никакой тоски, жалости, ненависти. И больным, и их родным, хочется верить, здесь будет хорошо. Если я с помощью света и форм смогу хоть немного облегчить им страдания, я буду самой счастливой.

— Наверное, понравился бы. Какая разница? Её уже нет. Главное, что тебе нравится. Мне нравится. И людям будет комфортно. Насколько это возможно в их положении.

— Хорошо. Тогда начну работать над дизайном, — я понимаю, что он не хочет копаться в прошлом и говорить о маме, и не давлю.

— Но не сейчас. Фара с Деном и девчонки уже в Пулково. Полтора часа, и они тут. Егор уже гриль разогревает.

— Жень! — Хватаюсь за голову. Единственный минус беременности у меня — память. — Я забыла купить продукты. Нам даже пожарить нечего.

— Малыш, я всё купил. Твой дедушка передал с водителем нам форели свежей и, — Женя улыбается, — и оленины.

— Меня напрягает твоя любовь к оленине. И не смотри на меня так!

— Релакс. Костлявые бемби мне не заходят.

— Тьфу! Бесячий Бес! Помоги мне лучше встать, спина затекла. А они у нас остановятся? Или просто в гости? Уверена, что мы это обсуждали, но вылетело из головы.

— У нас. Ты же сама решила объединить новоселье, мой день рождения и бэби шауэр. Мы с парнями пописаться думали. Завтра посерфим. Вы с Амаль и Дашей почиллите. А то ты уже не отрываешься от своих чертежей.

— Мне много проектов надо успеть до декрета сдать. И вообще, чем мне ещё заниматься, пока ты сочиняешь?

— Всё, пошли моя бемби — бэби-мамми. Твои приедут?

— Не-а, мама сказала, что они заслуживают собственного новоселья, а не сабантуя с оборванцами, — передразниваю её.

— Зря-зря, чуваки раскачали бы тёщеньку. А бэби шауэр?

— Ну, Жень! Вот так! В четверг их позовём. Как раз Егор вернётся в Москву, и Оля не будет ему докучать. Может, твоего папу пригласим? Он сможет?

— Не знаю, малыш. Он в запаре.

— Понимаю. Я рада, что мы без моих. Хочу фана. Соскучилась по нашим тусовкам. А мне покайтить завтра можно?

— Тат! Мы же договорились! — Женя строго на меня смотрит. — Могу тебя на веспе покатать. Это максимум.

Вздыхаю. Хочется безумства, аж ломает. Женя подсадил меня не только на себя, но и на свои увлечения. И когда я загоняюсь и хочу начудить, они меня спасают.

Наши друзья чрезвычайно пунктуальны и добираются до нас на полчаса быстрее.

Я вообще не успела подготовиться, надеваю первое попавшееся платье и иду встречать гостей.

— Салам, бродяги! — Женя бросается с крыльца к своим корешам, а мы с девчонками переглядываемся и смеёмся. Вижу, что тащат нам много подарков.

— Ну, родня, пиздец вы тут хоромы нахуевертили, — разводит Фара руками, осматривая дом — моё творение. — Чо, Бес, в биг босса играешь? У Рик Росса дом попроще.

Мы смеёмся и приглашаем всех во внутрь.

— Радость моя, — обращается к Фаре его жена Амаль и смотрит на него оленьими глазами. Мне этот взгляд знаком, — попроси Тату нам тоже дом построить. Татуль, дорогая, это что-то! А участок! Тоже ты спроектировала?

— Нет, — смеюсь, — это природа спроектировала. Мы просто удачно вписались.

Я испытываю невероятную гордость и радость, когда наши друзья искренне восхищаются домом, и понимаю, что переехать под Петербург было лучшим решением. Нам здесь с Женей хорошо, как нигде. Нам вообще везде хорошо, но тут магия какая-то. Практически здесь всё началось, и где бы мы ни были, хотим, чтобы здесь наша база и осталась.

— Кого ты хочешь, признавайся? — Обнимает меня сзади Амаль, пока я мою овощи.

— Наверное, мальчика. Боюсь, что не смогу девочку хорошо воспитать.

— Почему? Девочка же будет твоей куколкой. Я так кайфую со своими.

— Я никогда не была маминой куколкой. Может, поэтому. С мальчиком мне будет проще. А с другой стороны, боюсь, что Женя будет ревновать к сыну. Мне вообще страшно. Нам так вдвоём хорошо.

— Ну, дорогая. На всё воля Всевышнего. Пусть облегчит тебе!

Обнимаю подругу и откидываю прочь свои сомнения. Мы не будем, как наши родители. Наш малыш будет счастливым, любимым и свободным. В любом случае.

— Слушайте, я так кайфовал в том доме в лето, когда мы познакомились, но когда у тебя свой пляж и свой вид на залив, это нечто, конечно. Жэн, я приеду альбом сюда писать, отвечаю. Джей Зи же вписывает своих хоумис к себе. А ты чо? — Денис мог ничего и не говорить, я и так вижу по ним с Дашей, как им у нас нравится. Они вместе неотрывно смотрят на залив из нашего патио, а я вместе с ними будто впервые здесь сижу.

Какое-то особое чувство испытываю от того, что могу создавать места, где всем хорошо. Я много для этого работала. В первую очередь с собой. Считаю, что всё идёт изнутри.

— Да, Дэн, пишемся здесь. Жэн нам будет ещё оленя жарить. Это пиздец! — говорит Фара, обгладывая по-варварски каре оленёнка.

— Реально? Скажите? — Женя ждёт поддержки от друзей. — А то Тата выстёбывает меня. Я, может, вообще ресторан свой открою с олениной на берегу Финского.

— Заебись идея! Открой с Даней. Вы ж вообще родственники, считай, с его женой, — поддакивает Фара.

— Ну да, — соглашается Амаль. — Да и Тат, ты же ему ресторан делала в Карелии. Давай проектируй, парни откроют.

— Я скоро совсем перестану видеть Женю с его бесчисленными проектами, — грустно усмехаюсь. Возможно, и наш побег в огромный уединённый дом — способ хоть немного оградиться от его бесконечных подопечных. И одновременно он такой большой, чтобы всех их вместить.

Его мама говорила, что ненависть — его топливо. Отнюдь. Чем крепче становились наши отношения, тем больше Женя создавал. Свой лейбл, свое концертное агентство. Скольких артистов он сейчас продюсирует? Я сбилась со счёту. Он никому ничего не доказывает, он просто, как ракета, идёт наверх и тащит всех за собой. Теперь ещё и ресторан, шутки шутками, а не удивлюсь, если через пару месяцев мы будем перерезать ленточку.

Как и на всех наших тусовках, все разговоры в один момент прекращаются, парни по каким-то там своим музыкальным каналам соединяются и начинают творить. Женя показывает им новый материал, они что-то сразу начинают начитывать и делиться с нами.

— А ты знаешь, что сейчас в чартах взлетел твой трек Big Black Homie двадцать пятого? — Говорит Фара.

— Да. Я выкупил на него экс. права, — Женя сникает, и я понимаю, что они говорят о треке, в котором засемплированы мои стоны. Тогда он провалился, и я даже не вспоминала о нём. Был релиз и всё. — Малыш, я могу его убрать с площадок, если тебе неприятно. Он завирусился в трендах вот-вот. Будут ремиксы, конечно. Но и их можно блокнуть.

— Да всё нормально. Включи. Я хочу послушать!

Вот и моё безумство, которое я так ждала. Трек спустя десять лет выстрелил. Неужели я буду сейчас из-за этого переживать? Абсолютно нет.

— Реально? Моей бемби-бэби-мамми теперь нравится этот трек? — Женя врубает колонку и приглашает меня на танец.

— Он мне всегда нравился. Мне не нравилась твоя презентация, — шепчу. — Но у тебя есть сегодня шанс на рескриптинг, — улыбаюсь и уже хочу с ним улизнуть.

— Я готов, — выходит Егор и прерывает наш танец, — давайте узнаем пол моего племянника.

Мы все выходим из патио и идём к террасе, которую мы построили прямо на пляже. Сегодня необычайно красивый розовый закат, такие яркие и насыщенные здесь не так часто. И почему-то мне кажется, что будет девочка. Будто природа без наших цветных пушек всё определила.

Мы встаём с Женей посередине террасы, обнимаемся, смотрим друг на друга с азартом и ждём. Я не понимаю, чьё сердце сейчас так стучит, и нервно смеюсь. Из патио всё ещё доносятся мои преобразованные стоны, и я про себя смеюсь, что очень символично мы под них узнаём пол малыша.

Ребята отсчитывают с пяти до одного, раздаются хлопки, и мы погружаемся в яркое цветное облако.

— Малыш! — Целует меня Женя в розовом облаке. — Люблю тебя! Лучший подарок! Дэмн! Я так хотел девочку с твоими глазами!

Я улыбаюсь и плачу. Природа действительно предопределила. Нет, я буду лучшей мамой дочки. Обещаю себе! А Женя будет лучшим папой, и она не будет так страдать, как мы.

— Хочешь мы её в честь твоей мамы назовём? — Аккуратно спрашиваю. Мы никогда это не обсуждали, но я должна узнать.

— Нет! Ни за что! Давай Бемби?

— Ага, а мальчика Харибо! — Представляю лицо своей мамы и думаю, что не такая уж и плохая идея. — Давай Соня? Соня Бессонова!

Женя впивается в мои губы, давая мне согласие, закрываю глаза, чувствую себя самой счастливой и не могу уже дождаться нашу Сонечку. И есть предчувствие, что Соня нас и угомонит.

За десять лет наших отношений мы прошли трудный, тернистый путь к совместному счастью. Сотни часов терапии, годы разлуки и жизни на разных континентах. Годы притирки, принятия и работы над отношениями. Порой было очень сложно. Но мы всегда знали, что порознь мы не можем, и упорно боролись друг за друга. И теперь у нас есть наша Соня. Дэмн, она стоит всех моих бессоных ночей.