Смотрю в отчаянии на бледно-розовую полоску теста и молюсь.

Знаю уже, чуда не произойдет, но… продолжаю цепляться за глупую надежду.

Так проходит минута, другая…

Пора подниматься, готовить завтрак и собирать мужа на работу.

У него сегодня важный день — первый день в новой должности. Для него это очень важно.

Так что натягиваем улыбку, расправляем плечи и вперед — в новый день. Держим хвост пистолетом даже, когда он больше всего хочет отвалиться.

Умываюсь быстренько холодной водой, отгоняю набившие оскомину мысли о часиках, которые все тикают и тикают и натягиваю улыбку.

Смотрю в зеркало — удовлетворительно.

По нашей кухне-гостиной разливается аромат свежесваренного кофе: горьковатый, с нотками орехов и шоколада, перемешивается с запахом поджаренных тостов.

Давид деловито намазывает тост творожным сыром. Перед ним — наполовину опустевшая уже чашка кофе.

— Сейчас приготовлю яичницу, — открываю дверцу под мойкой, чтобы выбросить тест.

— Не надо. Мне нужно с тобой поговорить, Надя.

Оборачиваюсь.

Давид отрывается от своего тоста, скользит по мне равнодушным взглядом, останавливается на тесте, который я все еще сжимаю в руке.

Бледный, щеки впалые — ему непросто дались последние месяцы. Стресс на работе, огромное давление и… конечно, наши неудачи с ребенком.

— Да, дорогой. Я слушаю.

Надо помягче с ним. За брутальной внешностью скрывается тонко чувствующая душа, я знаю. Только я одна в целом свете это знаю.

— Я хочу развод.

— Что? — продолжаю улыбаться по инерции.

Давид спокойно отставляет чашку в сторону и продолжает медленно с чувством резать меня по живому.

— Что непонятного, Надь? Я хочу развод. Все просто.

Отшатываюсь и упираюсь ладонями в столешницу. Продолжаю сжимать пальцами ненужный давно тест на беременность.

Смотрю на него.

Тишина повисает между нами, словно бездонная, непреодолимая пропасть.

И как только что в ванной комнате, я продолжаю цепляться за надежду. Надежду на чудо, которого не произойдет.

— Это шутка такая?

Желваки играют на скулах у Давида. Прищуривается.

— Никаких шуток.

Неторопливо, словно ничего особенного не происходит, отодвигает стул, поднимается из-за стола и берет со спинки кресла пиджак

— Да ты шутишь! Ты разыгрываешь меня!

Это просто не может быть правдой! Мы в браке двенадцать лет, и у нас все хорошо…

— Никаких шуток, — повторяет.

Надевает пиджак — тот самый, который я подарила ему еще несколько месяцев назад.

— Я ухожу, Надя. Решение принято.

Мои губы застывают в улыбке, а на глазах вскипают слезы.

— Но… Давид, я не понимаю…

— Я знаю, — кивает невозмутимо.

Будто мы обсуждаем покупку овощей на обед.

Вскидывает руку, смотрит на запястье — оценивает, может ли потратить немного времени на объяснение.

Давид всегда все просчитывает, только я не думала, что и наши отношения когда-нибудь станут предметом такого холодного расчета.

— У меня другая.

Было бы легче, если бы он ударил.

Воздух разом выходит из легких, и я застываю с раскрытым ртом.

— Я больше не люблю тебя и давно уже несчастлив.

Хлопаю глазами, стараясь сдержать слезы.

— Но… но…

Хватаю воздух, как рыбка, выброшенная на берег.

— Давай обойдемся без истерик, — ледяным тоном продолжает он.

Из него будто мгновенно испарилась вся эмпатия. Я совершенно не узнаю своего мужа.

— Я понимаю, тебе тяжело, но такова жизнь. Я и так стараюсь быть с тобой максимально честным.

— У тебя… у тебя есть другая?

Замирает на мгновение. Темные глаза быстро скользят по моему лицу.

Раздумывает долю секунды, потом кивает, вонзая нож в спину.

— Как давно? — выдыхаю.

— Уже несколько месяцев, — признается словно нехотя.

Грудь сдавливает. Рыдания рвутся наружу, но я сдерживаю себя.

Ни за что! Я ни за что не разревусь сейчас перед ним!

— Ты… ты… ты просто мразь…

Отшатывается словно от удара. Тонкий шрам от левой брови стремительно бледнеет.

— Ты мне уже изменял… пока мы… пока я… зачем же ты проходил эти обследования для беременности? Зачем… зачем спал со мной?

Меня просто тошнит. Буквально, сейчас вырвет от омерзения.

— Я не был уверен.

Плотину моей стойкости неумолимо прорывает.

Ноги дрожат, а картинку перед глазами размывает от слез.

Я не могу адекватно думать, действовать, воспринимать.

Только вскрикиваю:

— Убирайся! Убирайся! Господи, как я тебя ненавижу.

Давид вздрагивает. Вздыхает.

— Хорошо, что у тебя не получилось родить мне ребенка.

Его изуверская жестокость просто поражает.

Изменил, предал, а теперь просто добивает.

— Это к лучшему, — добавляет.

— Уйди, просто уйди, я прошу… — слезы текут по щекам.

Я отворачиваюсь, сжимаюсь в комок у раковины.

Давид идет к двери. Останавливается.

Оборачивается:

— Надя…

Всхлипываю и стискиваю зубы, чтобы не раскричаться, как последняя истеричка.

Как дура, которая слепо любила мерзавца и которой только что разбили сердце.

Молчит.

Потом открывает дверь и выходит.

Сползаю на пол.

Сердце рвет в груди, и последней горькой насмешкой — все еще зажатый в руках тест.

«Хорошо, что ты у тебя не получилось родить мне ребенка»

Эти слова стучат в висках. Слова, описывающие нашу общую мечту, которую мы безуспешно пытались воплотить в жизнь…

Хочется выть. Хочется разодрать себе грудь…

Поднимаюсь кое-как и выбрасываю тест в ведро.

Он падает индикатором вверх, и я замираю, не веря своим глазам…

Бросаюсь к мусорке и выхватываю тест.

— Этого не может быть…

Подношу тест к глазам — ошибки быть не может: вместо единственной бледной полоски теперь красуется две четкие полосы.

Слезы высыхают мгновенно.

Сердце срывается в сумасшедший бег, разгоняя кровь по телу.

Даже кончики пальцев немеют.

Медленно кладу тест на столешницу. Упираюсь обеими руками и гипнотизирую его взглядом.

— Так, — говорю сама себе.

Голос хриплый и кажется чужим, словно карканье ворона.

— Так-так.

Наливаю стакан воды. Зубы постукивают по стеклу.

Делаю несколько судорожных глотков — кашляю.

Еще раз смотрю на тест — две полоски никуда не исчезают.

Тест может быть бракованным. Да он точно бракованный — это ненормально, что результат изменился спустя время.

Прохаживаюсь по гостиной. На чашку с недопитым кофе Давида даже не смотрю.

Обхватываю себя руками — трясет.

Нужно рассуждать: спокойно и логически.

Если этот тест бракованный, значит нужно пойти и сделать еще один. А еще лучше поехать прямо сейчас и сдать анализ на ХГЧ, потому что этим тестам никакой веры уже не будет.

Прохаживаюсь еще раз по диагонали большой гостиной.

Тормозить нельзя: у меня сейчас важная рабочая встреча, поэтому действовать нужно в темпе.

В своих мыслях старательно обхожу тему Давида и что вообще делать дальше.

Заполняю ее понятными задачами.

Быстро принимаю душ, одеваюсь: строгий черный костюм и белоснежная блузка. Смотрю в зеркало — под глазами залегли темные круги, веки — припухшие и воспаленные.

Выгляжу, как типичная брошенка — зареванная и изможденная.

Выхожу из дома, еду в мамину клинику. По дороге неожиданно для самой себя резко сворачиваю к обочине и нахожу другую ближайшую.

Заполняю документы, сдаю кровь и мчу на работу.

— Викуль, — звоню по дороге своей подруге и, по совместительству, заму, — я может чуть опоздаю — не рассчитала со временем и встала тут в пробку…

— Ты не рассчитала со временем? — смеется Вика. — Ладно, я найду чем их занять.

Сегодня у меня встреча с партнерами-риэлтерами и открытие продаж квартир в строящихся домах.

Встреча важная для бизнеса, и это мне нужно сейчас больше всего — необходимо отвлечься на что угодно кроме мыслей о муже и возможной беременности.

Приезжаю в офис в притык по времени.

— Нисколько не сомневалась, что ты не опоздаешь, — Вика встречает меня смехом, который тут же рассыпается.

Вглядывается в меня.

— Надь, что случилось?

Подходит берет за руку.

— Да ничего не случилось, идем работать…

Прячу глаза и пытаюсь пройти мимо.

Сочувствие, пусть даже искреннее мне нужно сейчас меньше всего.

— Нет, пусть подождут, объясни, что стряслось?

Участливый голос Вики наполнен таким искренним теплом, что я сейчас снова разрыдаюсь.

Будет как в слезливых мелодрамах для домохозяек — рыдания, утешения подруги и огромное ведро с мороженным.

— Ничего, правда.

— Ага, у тебя глаза, как у больной собаки. Давай выкладывай. Опять, да?

Мы крепко дружим, и Вика в курсе моих сложностей с беременностью.

Ее слова — отличная возможность избежать дальнейших расспросов.

— Угу, — киваю.

— Ох, заяц, я так тебе сочувствую, но не отчаивайся… — обнимает меня, прижимает к себе. — Все у вас получится… Главное, что вы любите друг друга, ты же понимаешь?

Киваю.

Не могу сейчас обсуждать это. Не хочу.

— С таким мужиком, как Давид и сам черт не брат — он ради тебя землю перевернет, звезды…

— Ладно, — хрипло выдыхаю я не в силах больше слушать это, — пошли работать. Люди ждут.

Выскальзываю из удушающих объятий Вики и не глядя иду в переговорку.

Встреча проходит отлично.

Может быть, еще потому, что я не просто не тороплюсь ее завершить, а наоборот оттягиваю момент.

Разжевываю все до мельчайших деталей, пока не убеждаюсь в абсолютном понимании.

И когда повода продолжать уже не остается, распускаю митинг.

— Ну, ты была сегодня на высоте, — восторгается Вика. — Как всегда вообще-то.

Заглядывает в глаза, а я понимаю, что не сегодня.

Не сегодня я смогу перетерпеть все косвенные или прямые вопросы, сочувствующие взгляды и утешение.

Завтра я буду сильнее — тогда, но не сегодня.

— Викуль, — говорю, приняв решение, — можешь сегодня тут сама, а? Я что-то не в ресурсе совсем. Поработаю из дома.

— Конечно, Надюш, ну какой разговор! Ты не заболела случайно?

Даже лба моего касается.

— Горячая какая-то… езжай конечно. Только не работай, а просто отлежись, окей?

Киваю и улыбаюсь:

— Спасибо, дорогая.

— Ну что ты, не за что.

Еду домой.

Давид возвращается поздно. Если сегодня вообще вернется… Так что меня никто не потревожит.

Нужно только выключить телефон и все…

Приезжаю домой, поднимаюсь в квартиру.

Из нашей спальни раздается хлопанье дверцы шкафа, и почти в тот же момент на пороге появляется Давид с чемоданом в руках.

Растеряно застывает, увидев меня.

— Хотел сбежать по-английски? — усмехаюсь и складываю руки на груди.

— Нет, наоборот — ждал тебя…

Дорогие читатели!

Рада приветствовать вас в своей новой истории! Будет очень эмоционально и на грани, с неожиданными поворотами сюжета! Так что присаживайтесь поудобнее и наслаждайтесь!

Если вы хотите, чтобы выкладка прод была ежедневной — напишите об этом в комментариях и не скупитесь на звездочку) Ваша обратная связь для меня — лучшая мотивация!

С любовью, Мира.

— Ждал? Зачем?

В груди мгновенно вспыхивает глупая надежда. Ненавижу себя за нее.

Пожимает плечами:

— Уверен был, что вернешься.

Смотрит прямо и спокойно.

— Но, надеялся, что успею.

Усмехаюсь:

— Сбежать хотел. Очень по-мужски, Давид. Смело.

Он шумно выдыхает воздух.

— Просто не хотел твоих истерик.

То, что робко тлело в груди мгновение назад разгорается в пожар и выжигает все внутри.

Остается только пустота и усталость.

Приваливаюсь к дверному косяку.

Смотрю на него. Он все тот же что был еще утром, еще ночью, когда мы спали в одной постели.

Черные блестящие волосы, чуть растрепанные и свисающие на высокий лоб. Тонкий шрам от брови, который так помнят мои губы…

Нос, напряженные желваки на скулах и полные, сжатые сейчас в нитку, губы…

Он все тот же… только в карих глазах блестит колкий лед.

И это все меняет.

— Скажи, кто она?

Давид вздрагивает, но берет себя в руки.

— Зачем тебе?

— Я ее знаю?

Молчит. Раздумывает. Взвешивает.

— Ответь.

— Какая разница?

Усталость накатывает такая, будто по венам свинец течет.

Сорваться на крик бы, размахнуться, да зарядить ему пощечину… Расцарапать лицо, вытолкать в дверь…

Но я просто смотрю на него — глупо, жду каких-то дурацких ответов, которые не принесут мне ничего кроме новой боли.

— Хочу понять, чем она лучше меня.

Прикрывает немного веки.

— Ты правда хочешь знать?

Хочется заорать на него! Выкрикнуть: да! Правда! Я же должна знать из-за кого ты предал и растоптал меня.

Но сил хватает только кивнуть.

Давид вздыхает и берется за ручку чемодана.

Разглядывает носки туфель, морщится, потом, словно решившись поднимает взгляд:

— Во всем.

Смотрит на меня, с жестокостью садиста отслеживает малейшие реакции на моем лице.

— Она моложе — ей всего, — запинается на мгновение, — двадцать пять. Длинноногая, красивая…

Давид словно смакует детали, чтобы доставить мне максимум боли.

— …пепельная такая блондинка с роскошными волосами и грудью третьего размера…

Делает шаг вперед. Уголок его рта тянет книзу, как бывает в момент сильного раздражения. После своей блондинки он будто не может спокойно на меня смотреть.

Я рада только одному — что не реву, как дура. Внутренний огонь выжег все, включая слезы.

— Но и не это главное. Я с ней чувствую себя молодым, понимаешь? Скинул лет десять… С ней я… я вижу горизонт. Тот, которого у нас не было с тобой.

— Зачем же ты со мной жил все эти годы? Зачем говорил о любви, зачем хотел ребенка? И не просто хотел — бегал со мной по обследованиям и клиникам… Зачем еще недавно спал со мной? Или тебе настолько все равно с кем?

Кожа Давида бледнеет. Даже губы приобретают мертвенный оттенок синевы.

— Поэтому, — хрипит он, — я и рад, что у нас не получилось. А бегал я с тобой из…

Сглатывает, и я вижу, как резко дергается его кадык.

Я все еще отмечаю каждую мелочь в нем… и за это еще больше ненавижу себя — как я могла проглядеть?

— Из жалости бегал. Но потом понял, что проще и правильнее уйти.

Выдвигает ручку чемодана, берет кожаную сумку.

— Пропусти, — говорит тихо, чуть не шепчет.

Отталкиваюсь от косяка и на негнущихся ногах отхожу в сторону.

Давид выходит из квартиры.

— Давид.

Замирает на пороге, не оборачивается.

— Больше не смей появляться в моей жизни. Никогда. Понял?

Плечи, шея, затылок — все напрягается.

Кивает, также не оборачиваясь и отвечает:

— Меня это устраивает.

И уходит.

Бросаюсь вслед и захлопываю дверь.

Потом достаю из сумочки телефон и набираю маму.

— Мам, привет. Как дела?

— Привет, Надя. Что с голосом?

— Ничего, мам. Скинь контакт своего юриста по гражданским делам.

— А что случилось-то? Объясни нормально…

— Мы с Давидом разводимся…

Только для читателей 18+

История выходит в рамках литмоба "Бывшие. Когда время не властно"

https:// /shrt/ZrRh

В трубке раздается резкий автомобильный гудок.

— Постой-постой, Надь, ничего не слышу — здесь адский шум. Жанн, можно как-то объехать этих людей, пожалуйста? Спасибо.

— Ненавижу пробки… Так что у вас стряслось?

Чувствую, как онемели пальцы, сжимающие телефон. Заставляю себя сделать вдох, будто разучилась дышать.

— Мы разводимся с Давидом, — повторяю без особых эмоций. — Мне нужен твой адвокат.

— Как разводитесь? Что ты такое говоришь?

— Очень просто, мам.

— Да что у вас стряслось, можешь ты нормально объяснить?

А я и сама не понимаю, что у нас стряслось…

Нет, я помню объяснения Давида. Не забуду никогда каждое из сказанных им слова, но… все равно не понимаю, как моя идеальная жизнь за один день могла исчезнуть.

— У него другая, мам. Он сказал об этом за завтраком. Мы все обсудили и… мне нужен адвокат. Не хочу заниматься этим, пусть все сделает профессионал.

— Решительно ничего не понимаю. Обоим по четвертому десятку идет, а все как дети малые…

— Мам, мне не нужен совет. Только номер адвоката. Если это сложно, то я найду сама, просто думала, что у тебя уже есть хороший…

— Огорошила ты меня, Надежда. Просто почву выбила, — бодро продолжает мама, будто не слышит моих слов. — Жанн, я проголодалась, отвези меня в «Ле Фабье»…

После выбора ресторана возвращается наконец к менее насущным вопросам, то есть к моей разбитой жизни.

— Надежда, не раскисай…

— Я и не раскисаю…

Это состояние язык не повернется назвать «раскисла» — выжженная пустота внутри, да вкус пепла на губах.

— Давай пообедаем вместе. Приезжай в «Ле Фабье», буду ждать тебя. Подумаем, по…

— Я не голодна, мам, — перебиваю.

— Зато я проголодалась, — отрезает она. — Давай-давай, это полезно. Не заставляй меня упрашивать, ты же знаешь я этого не умею, а когда приходится — страшно не люблю. Все, жду.

И кладет трубку.

Сама мысль о том, чтобы выйти куда-то из дома кажется чудовищной.

А ехать в мамин любимый пафосный ресторан, где даже официанты смотрят на тебя с таким презрением, будто они королевских кровей.

Смотрю несколько секунд в точку, потом беру сумочку и выхожу из дома.

Лучше встретиться и поговорить с мамой в ресторане — так будет быстрее и проще.

«Ле Фабье» встречает тихой ненавязчивой музыкой.

Приветливая хостес на входе улыбается:

— Вы заказывали столик?

— Меня ждут…

Вижу маму издали, от входа. Она сидит на своем любимом месте — у окна, с бокалом холодного чая в руке.

Темно-каштановые волосы волнистыми прядями спускаются на плечи. Осанка — идеально прямая, как у королевы. Как всегда.

— Привет, мам, — подхожу, — ты сменила прическу.

Мама поднимается и с улыбкой тянется к моей щеке, но не касается ее поцелуем — это лишь ритуал, как рукопожатие у мужчин.

— Давно, уже несколько недель, — взмахивает рукой. — Присаживайся, ты голодна?

Одно упоминание о еде вызывает приступ дурноты.

Качаю головой.

— Бледная… ты ужасно выглядишь, Надь.

— Спасибо, — усмехаюсь.

— Я серьезно.

Накрывает своей ладонью мою.

— Понимаю, ты переживаешь, но… тебе нужно взять себя в руки и отвлечься.

— Я думала, мы поговорим об адвокате.

— А что о нем говорить? Феликс Сигизмундович — отличный специалист, — пожимает плечами мама. — Даже если не он сам, то найдет того, кто все сделает. Вообще проблем не вижу.

Вообще не вижу проблем. Мне бы так.

— Развод будет не сложным — вам делить нечего, верно? Детей нет, имущества — нет. Несколько пар дырявых носков Давида я не считаю — сложит в пакет из пятерочки, и готов. Или в каком он там магазине закупается…

Невольно кладу ладонь на живот.

— Он не имеет никак прав на твое имущество, так что не переживай.

— Я не переживаю.

— Вот и умничка. Я сразу тебе говорила — не пара он тебе, но ты же не слушала.

— Мам, к чему это сейчас?

Мама смотрит на меня своими холодноватыми синими глазами, а я думаю, что приехала зря…

— Ты была влюбленная дурочка, и плевать хотела на все советы…

— Мне и сейчас не нужны советы, мама.

Я готова вспылить, но нас прерывает официант:

— Добрый день, вы готовы сделать заказ?

Заказываем — я ограничиваюсь чашкой фруктового чая.

— Хочешь поделиться, что произошло?

Делиться не хочется. Нет ни малейшего желания прокручивать в памяти то, что доставило такую боль.

— Он нашел другую.

— Подонок, — сухо констатирует мама. — Ну и скатертью дорога. Он только нашел или… — делает в воздухе жест вилкой, намекая.

— Или, — говорю. — Сказал, что уже несколько месяцев.

Не сдерживаюсь и добавляю:

— Сказал, что она — лучше меня во всем.

Со злостью понимаю, что вот-вот расплачусь.

— Знаешь, я даже рада…

Удивлено смотрю на нее — как-то это не слишком похоже на теплую поддержку. Хотя, разве я на что-то рассчитывала?

— Ты потратила на него слишком много времени. Но, — очередной взмах вилкой, — ты еще молода и будешь счастлива. Встретишь достойного мужчину и все будет хорошо…

Мама говорит так, будто речь идет поломанной игрушке. Дорогой, но все же игрушке.

— Кстати, о мужчинах. Ты не против, я пригласила на обед своего делового партнера — обсудим кое-какие детали, а ты заодно познакомишься…

Дорогие читатели! Приглашаю вас в другую новинку нашего литмоба

от Аи Сашиной

"После развода. Рыжая беда не приходит одна"

https:// /shrt/-sSt

— Я только успела тебе рассказать об измене Давида, а ты меня уже сватать пытаешься?

Мама пожимает плечами.

— И не собиралась. Ты — взрослая девочка и можешь все решить сама. Я просто хочу познакомить тебя с классным мужиком.

— Спасибо, — усмехаюсь, — но лучше как-нибудь в другой раз. Мне и так хорошо…

— Поздно, — мама позвякивает льдом в бокале, — он уже подходит к нам. Не будешь ты настолько невежливой…

— Буду, — отрезаю я. — Именно такой я и буду.

Это излюбленный мамин трюк, когда она хочет заставить кого-то сделать то, что ей нужно — просто поставить перед фактом.

Поднимаюсь…

— Какой вы будете? — раздается бархатистый низкий голос.

Оборачиваюсь.

— Прошу прощения, что не представился, — незнакомец протягивает руку. — Адам Бероев.

— Не только не представились, но еще и подслушивали.

— Адам, — расплывается в улыбке мама и подает ему руку. — Как я рада тебя видеть. Это моя дочь Надежда.

— Чудесное имя.

В темных глазах Адама всполохи золотистых искр.

Я слегка киваю — не хочу быть невежливой. В конце концов, Адам тут ни при чем.

— Рада знакомству, но мне пора.

— Ну, куда ты спешишь! Посиди с нами, — настаивает мама.

Качаю головой:

— Дела, мамуль. Очень много работы.

— Уважаю целеустремленных женщин. А если они еще и такие красивые, то просто теряю голову.

— Судя по тому, что голова у вас еще на месте, такие вам встречаются нечасто.

Выхожу из-за стола.

— Вы правы. Очень нечасто. Не могу даже сказать, что редко.

Киваю на прощание и все-таки немного смущаюсь его настойчивого прямого взгляда.

Мама маскирует недовольное лицо.

Лучше бы я не приезжала сюда. Нужно было остаться дома и сослаться на головную боль.

И, вообще, зря я маме позвонила… Спокойно могла найти адвоката и сама.

Какой глупостью было рассчитывать на другое отношение с ее стороны.

Еду домой, скидываю туфли и с ногами забираюсь на диван. Обнимаю любимую подушку и закрываю глаза.

Перед глазами — сцена расставания.

Мозг услужливо подкидывает самые болезненные воспоминания. Его голос — все еще звучит в голове.

«Я с ней чувствую себя молодым…»

Поднимаюсь — не могу так лежать. Нужно что-то делать, иначе эти мысли сведут меня с ума.

Нужно заставить себя переставить думать об этом.

Ставлю чайник, включаю рабочий ноутбук. Вижу множество непрочитанных писем на почте, кучу запросов в CRM и радуюсь — отлично потрачу время с пользой и отвлекусь.

Пока чайник закипает прохаживаюсь по квартире.

Включаю везде свет, хоть за окном еще светло.

Давид забрал не все вещи — только самое необходимое. В прихожей еще стоят его кроссовки, висит куртка… Джинсы — в шкафу, а вот свитер — старенький, подаренный мной тысячу лет назад — забрал… Странно.

Неужели вернется и за остальными вещами?

Глупая какая-то, дурацкая надежда вспыхивает в груди — через боль, через унижение…

Ну, вернется и что дальше, Надь? Заберет свои вещи и исчезнет или хочется повторения разговора? Мало тебе было унижений?

Машинально достаю из шкафа его оставшиеся вещи, провожу ладонью по ткани… Складываю и на кровати, разглядываю.

Раздваиваюсь в моменте: зачем ты это делаешь, Надя? Просто достань мусорный мешок побольше и свали все скопом…

Но я… я не могу так. Раздражаюсь сама на себя, но продолжаю методично вытаскивать оставшиеся вещи.

«Она пепельная блондинка…»

Давид всегда был в восторге от золотистого оттенка мои волос…

Ну и мерзавец… Неужели он всегда был таким лжецом? И я этого не замечала…

Оглядываю еще раз небольшую стопку вещей на кровати.

Раздумываю секунду, а потом, сжав губы иду на кухню за мусорным мешком.

Сваливаю туда все и выношу в прихожую.

Наливаю чашку чая и сажусь за стол в гостиной. Только придвигаю ноут, как прилетает сообщение от мамы:

«Приезжай сегодня ко мне. Поужинаем. Поболтаем, как девочки. Как тебе мое предложение?»

Странно, ни одного упрека за прерванное сватовство…

Морщу лоб и пишу Давиду:

«Приезжай сегодня вечером и забери оставшиеся вещи. Они в мешке у входа. Ключи от квартиры оставь консьержу»

Отправляю и пишу ответ маме:

«Спасибо, приеду».

Смотрю, прочитал ли Давид мое сообщение — сообщение все еще не доставлено, и почти сразу прилетает ошибка: ваше сообщение не доставлено.

Он заблокировал меня? Серьезно?

Даже не находясь рядом, не сказав ничего он умудряется оскорбить и обидеть меня ее раз.

Вычеркнул из жизни — одним махом, пока я как дура раскладывала забытые им вещи…

Ох, какая же я наивная дура!

Пишу маме: «Мам, все еще жду контакт адвоката».

Теперь еще сильнее хочется вычеркнуть его из своей жизни. Навсегда.

Бесповоротно!

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в свою новинку на которую сегодня действует МАКСИМАЛЬНАЯ скидка 33 %!

"Развод в 41. Мне пришлось стать сильной"

https:// /shrt/zohF

До вечера брожу по квартире, как сомнамбула — в каком-то тупом оцепенении.

Пытаюсь сесть поработать, но цифры расплываются перед глазами, а таблицы начинают играть в чехарду с графиками.

Мне всегда было чем заняться: не по работе, так по дому — не имею привычки сидеть без дела.

Но сейчас…

Чего ради?

Ну не просмотрю я этот отчет о продажах, не устрою встряску менеджерам… ну и что?

Мир не остановится, земля не опустеет…

После очередной безуспешной попытки поработать над отчетом, ложусь на диван и сворачиваюсь клубочком.

Это правда происходит со мной?

Это правда моя реакция?

Я никогда и не думала, и не представляла, как буду вести себя, если Давид бросит меня — просто не допускала такой мысли…

Но ни одной слезинки? Глаза сухие — аж режет. В груди — пустота…

Обнимаю себя и смотрю в точку.

Уснуть бы… Но спать не могу.

С трудом дожидаюсь вечера, потом, разбитая, будто таскала мешки, ползу в душ.

Гель для душа, шампунь… Его… провожу пальцами по пластиковым бутылочкам. Беру одну, открываю, втягиваю насыщенный морозный аромат, и кожа покрывается мурашками.

Кажется, выйди сейчас в гостиную, а он там — сидит в любимом кресле. Поднимет вопросительно глаза, улыбнется.

— Прекрати!

Голос отражается от кафельных стен.

Включаю воду. Быстро принимаю душ, заставляя себя намылиться, а потом растереться жестким полотенцем.

Не помогает — буквально приходится заставлять себя. И не думать о Давиде.

Вместе со жгучей болью и обидой, в душе все еще есть место непонятному сомнению.

Стараюсь отмахнуться, собираюсь и еду к маме.

— Ну, как ты, моя девочка?

Мама распахивает дверь и приглашает внутрь.

Пожимаю плечами.

— Нормально.

Мама покачивает головой.

Она выглядит, как обычно, элегантно и холодно.

— Со мной ты можешь поделиться, ты же знаешь…

— Знаю, мам, — прохожу и оглядываю ее пентхаус. — Новые картины?

— Да, нашла пару достойных авторов. Недорого. Нравится?

Я не любительница высоких материй в виде сюрреализма и абстракционизма, но киваю головой.

Лучше говорить об этом, чем опять чувствовать себя брошенной и… какой-то бракованной.

— Ты же веришь, что все, что ни делается — все к лучшему?

Усмехаюсь, хотя улыбка больше похожа на гримасу.

— Верю, — киваю. — И давай не будем об этом.

— Идем, — мама берет меня под руку, — наш ждет чудесный ужин. Свежие устрицы…

— Мам, я же не люблю устрицы…

— Ты просто не пробовала этих, идем.

Мы входим в столовую, и я с облегчением понимаю, что стол накрыт только на двоих.

— Не хочешь устриц — есть рыба. Тоже очень вкусная.

— Белого? — мама приподнимает бутылку.

Качаю головой.

— Я только воды.

Мама аккуратно расправляет салфетку на коленях.

— Давид…

Я поднимаю на нее глаза, но мой протестующий взгляд никогда ее не останавливал.

— … он гордец. Я тебе сразу говорила — вы не пара.

— Мам, давай не будем. Мы уже не пара, скоро перестанем быть ей и официально.

— Такие мужчины, как он не могут простить женщинам свободы, понимаешь?

— Давид никогда мне ничего не запрещал…

— Это он так говорил. И я не о прямом запрете.

Делаю глоток воды. Зря я приехала, а с другой стороны разве дома, одной было бы лучше? Смотреть на мусорный мешок, в котором осталось последнее?

— Ты хорошо зарабатываешь и не стоишь на месте. Да, в этом немало моей заслуги, но все же…

Неприятный укол.

— А он кто? Инженер? — мама фыркает.

— Ведущий специалист, а с сегодняшнего дня — руководитель отдела. Это немало.

— Ой, брось. Все это — разговоры в пользу бедных. Он всегда понимал, что ты обходишь его, понимаешь? Это его сожрало.

— Не понимаю, мам, о чем ты…

— Это потому что ты в людях не разбираешься так как я.

— Между нами никогда не вставали материальные вопросы. Давид — не такой…

— Я тебя умоляю, — смеется мама. — Позволь мне судить о мужчинах и просто слушай. Такой такой. Да, он оказался терпеливее, но и подлее.

Усмехаюсь и опускаю глаза в тарелку.

Есть совершено не хочется. Только мысль о ребенке заставляет подцепить кусочек рыбы.

Не хочу, чтобы ребенок разделял мою голодовку…

— А ты не смейся. Он не смог хотя бы сровняться с тобой и решил поквитаться. Это точно я тебе говорю. Сто процентов.

— Поквитаться?

— Его любовница. Это не любовь, Надежда. Это месть тебе.

— А вдруг и нет никакой любовницы? — слова вырываются сами собой, а мама замирает.

— Нету? С чего ты взяла?

Пожимаю плечами. Зря я это ляпнула.

— Надюша, я понимаю, что ты не можешь поверить, но… такова правда. Ее надо принять.

Сердце начинает колотиться все быстрее и быстрее, разгоняя злость по крови.

Терпеть не могу такой поучительный тон.

— Будет больно… еще какое-то время. Но потом все пройдет, поверь. Лучшее лекарство — новый мужчина. Такой, чтобы до неба в алмазах, понимаешь? И работа.

— Мужчины меня не интересуют. Хватит.

— Охотно верю. Но про себя, и про свое здоровье не стоит забывать все же… Кстати, о бизнесе я и хотела с тобой поговорить.

Ого, мама удивляет меня второй раз за вечер: сперва, за столом не оказалось неожиданного гостя, а теперь ей понадобилось поговорить со мной о бизнесе?

Это что-то новенькое…

И даже какое-то подобие интереса шевелится в душе…

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в другую книгу нашего литмоба

от Татьяны Катаевой

"Бывшие. Тренер для моей дочери"

https:// /shrt/VvK5

Мама откидывается на спинку стула и смотрит на меня с тем особенным блеском в глазах, который я знаю с детства.

Так она смотрит, когда собирается сообщить нечто грандиозное.

Или, когда уже все решила за меня.

— У меня к тебе деловое предложение, Надь.

Осторожно кладу вилку. Еда и так стоит поперек горла, несмотря на рыбу, которую я заставляю себя есть ради ребенка.

— Я слушаю.

— У меня появилась возможность войти в очень перспективный проект. Строительство жилого комплекса в Дубае. С последующим управлением и сдачей в аренду. Представляешь масштаб?

Мама подается вперед, и я замечаю легкую складку между бровями.

Ее пальцы чуть заметно теребят край салфетки.

— Звучит амбициозно, — осторожно отвечаю, — но я никогда не слышала, чтобы ты интересовалась зарубежной недвижимостью.

— Все когда-то бывает впервые. Нужно расширять горизонты и заводить связи… Маржинальность там совершенно другая, понимаешь?

Она продолжает говорить о процентах, окупаемости, налоговых льготах в ОАЭ. Слова льются потоком — очень быстро… и очень гладко.

Будто она заучила их наизусть и сейчас сдает экзамен.

Давно не видела ее такой воодушевленной.

— Мам, — перебиваю ее на полуслове, — откуда информация? Кто тебе это предложил?

Мама запинается. Всего на секунду. Но я ловлю эту секунду.

— Адам, — отвечает она и снова принимается за устрицу, будто ничего особенного не произошло. — Тот самый, с которым я тебя хотела познакомить. У него там связи, партнеры...

— Адам, — повторяю я. — Которого я видела пять минут в ресторане?

— Он очень серьезный человек, Надя.

— Ты его знаешь? Ну, по-настоящему знаешь?

Мама откладывает устрицу. Складка между бровями становится глубже.

— Я знаю его достаточно, чтобы понимать: это возможность, которую нельзя упускать.

— То есть ты его не знаешь, — тихо говорю я. — Ты хочешь вложить деньги в проект с человеком, которого едва знаешь, в стране, где никогда не работала?

— Бизнес — это риск, Надежда. И это связи. Ты думаешь, империи строятся на перестраховке?

— Я думаю, что сначала надо проверить людей, с которыми собираешься иметь дело. А дяде Косте ты говорила о своем решении?

Мама шумно выдыхает. Этот звук я тоже знаю: так она выпускает пар, когда натыкается на сопротивление.

— Никакого решения еще нет… — закатывает глаза. — Ты прям как отец — тот тоже все осторожничал, да откладывал… А пожить не успел — все перестраховывался…

— Зато благодаря ему ты имеешь теперь эти возможности, — стараюсь говорить мягко, не хочу ее обидеть. — Так в чем же он был неправ?

Мама постукивает вилкой по столу. Глаза бегают.

Моя милая мама… Вы с папой были идеальной парой в том смысле, что дополняли друг друга: он спокойный и рациональный, ты — взрывная и импульсивная.

— Если бы ты так беспокоилась о моих партнерах, надо было знакомиться с Адамом, когда была возможность. Но ты была слишком занята своими переживаниями.

Слова бьют наотмашь. Я даже не сразу нахожу, что ответить.

— Ты хотела меня с ним свести, мам. Просто свести. Это не имело отношения к бизнесу.

— Ой, да брось, — она отмахивается рукой, и этот жест говорит: тема закрыта, ты все придумала. — Просто отличный мужик. И по бизнесу в теме.

— Ну так почему бы тебе не забрать его себе? Ты красотка хоть куда и мужским вниманием не обделена...

Мама усмехается:

— Может и забрала бы, только он не забирается. А вот ты — могла бы.

— Мам, я взрослая девочка — мне не надо знакомить с успешным «сыном маминой подруги»…

— А ты могла бы, — продолжает она, будто не слышит. — Но ты будешь сохнуть по своему Давиду, пока окончательно не...

— Я ни по кому не сохну.

Голос звучит резче, чем я планировала.

— Я вычеркнула его из жизни. После того, что он сделал, после его подлого предательства — у меня нет мужа. Есть только факт, что нужно оформить бумаги. Вопрос закрыт.

Мама смотрит на меня с любопытством.

— Значит, вычеркнула?

— Бесповоротно. Как иначе?

Слова падают в тишину столовой. За окном — огни вечернего города, в бокале у мамы — белое вино, передо мной — остывающая рыба, которую я так и не доела.

— Хорошо, — неожиданно мягко говорит мама. — Давай закроем тему твоей личной жизни. Ты большая девочка, сама во всем разберешься.

Я молчу, потому что внутри все еще кипит. Но она права: я разберусь. Сама. Всегда разбиралась.

— Но я хочу, чтобы ты была со мной, — продолжает мама, и в ее голосе появляются те нотки, которые я почти не слышала раньше. Что-то похожее на просьбу. — В этом проекте. Ты мне нужна, Надя.

Я поднимаю глаза. Мама — королева льда, женщина, которая никогда ни в ком не нуждалась — говорит, что я ей нужна.

— У тебя есть аналитический склад ума, ты умеешь считать деньги, видеть риски. Я — стратег, а ты... ты мой контролер. Это будет отличный тандем.

Это так неожиданно, что я не знаю, что ответить. Ком в горле мешает говорить.

Мама отводит взгляд первой. Смотрит куда-то в сторону, на свои новые картины.

— Завтра у нас запланирован деловой обед с Адамом, — говорит она будничным тоном, но я слышу напряжение. — В час. Придешь?

Тишина затягивается. Я смотрю на маму, на ее идеальный макияж, безупречную осанку, дорогой костюм. И на эту маленькую складку между бровей, которую она не может контролировать.

Внутри — каша. Часть меня хочет встать и уйти. Сказать, что у меня своих проблем хватает, что я не хочу иметь ничего общего с ее сомнительными партнерами и проектами в Дубае.

Но другая часть... другая часть помнит, как она сказала: "Ты мне нужна".

Мама никогда такого не говорила. Ни разу за тридцать с лишним лет.

И, кроме того, кого она еще послушает, если не меня?

— Завтра? — переспрашиваю, чтобы потянуть время.

— Завтра, — кивает она. — В час. В "Ле Фабье". Тот же ресторан.

— Да, твой любимый, — усмехаюсь я. — Конечно, я буду.

Мама кивает. На ее губах появляется легкая улыбка — удовлетворенная, но сдержанная.

— Отлично! Я и не сомневалась — ты и так занимаешься недвижкой, а в эту тему въедешь легко.

— Угу, — кладу в рот кусочек рыбы.

— Но к Адаму присмотрись все же…

— Мам!

— Все-все…

— А ты поговори с дядей Костей прежде, чем принимать решения, хорошо? Это мое требование…

Она прикрывает глаза, поднимает бокал и делает глоток. Я смотрю на свою воду и понимаю: меня только что очень аккуратно, почти незаметно, втянули в игру, правил которой я еще не знаю.

Но отступать поздно…

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в другую книгу нашего литмбоа

от Tommy Glub

"Бывший (не) отец моего ребенка"

https:// /shrt/qYMU

— Вик, я у меня встреча в обед. Подготовь мне отчет по результатам за прошлую неделю, с учетом рекламы и работы рекламщиков. Хорошо?

— Конечно, сделаю, — поднимает голову Вика и после паузы добавляет: — Надь, ты не заболела? Голос какой-то... и вообще, выглядишь ужасно, если честно. Ты уж прости…

Качаю головой.

— Нет, все в порядке. Просто не выспалась…

— Ого, кто-то был вчера в ударе? — подмигивает она, намекая на горячую ночь.

От этого только больнее.

— Как, кстати, у Давида назначение прошло?

Пожимаю плечами:

— Все отлично. А я… — пытаюсь придумать что-то правдоподобное. — Я вчера, наверное, съела что-то не то, вот и дурно до сих пор…

Такая дурацкая отговорка все лучше, чем вываливать правду и снова окунаться в жалость, расспросы и утешения.

Не хочу опять копаться во всем этом.

— Ну смотри, — в голосе Вики сомнение, но она не давит. — Документы скину через час-два, ок? Там какие-то траблы с отчетностью от маркетологов…

Выхожу из кабинета и сворачиваю в туалет.

Нужно немного привести себя в порядок перед рестораном.

Замираю перед зеркалом.

Из стекла на меня смотрит чужая женщина. Под глазами — синева, как после недельной бессонницы. Уголки губ устало опущены, а глаза... пустые, тусклые, будто кто-то выключил внутри лампочку.

— Ну и вид, — шепчу.

Пытаюсь улыбнуться. Губы растягиваются, но в сердце словно спазм — больно, физически больно от этой фальшивой улыбки. Голова гудит, виски сдавливает.

Опираюсь руками о раковину и смотрю на свое отражение.

— Возьми себя в руки, Надя. Нужно как-то жить дальше.

И тут же внутри, из самой глубины, поднимается крик: КАК? Как жить дальше, если все, во что я верила, рухнуло за одно утро? Как жить, если тот, кого любила двенадцать лет, оказался...

Зажмуриваюсь, сжимаю зубы. Нельзя. Нельзя сейчас раскисать. Я обещала себе.

Смотрю в глаза своему отражению и упрямо сжимаю губы.

— Справлюсь. Ради себя. И ради... него.

Медленно кладу ладонь на живот. Там, под тканью блузки, под кожей, пока еще незаметно, живет маленькая жизнь. Моя жизнь. Наша... хотя какая теперь «наша»? Только моя.

Чувствую, как внутри что-то теплеет. Крошечный островок тепла посреди ледяной пустыни.

Поправляю волосы, достаю тональник и кое-как маскирую синяки под глазами.

— Пора.

«Ле Фабье» встречает все той же тихой ненавязчивой музыкой и приторно-вежливыми улыбками.

На этот раз я не ищу маму глазами — вижу их сразу: мама, Адам и пожилой мужчина в дорогом костюме сидят за круглым столом в центре зала.

Мама элегантно взмахивает рукой, подзывая меня. Подхожу, стараясь держать спину прямо и улыбаться ровно настолько, насколько требует вежливость.

— Надя, наконец-то! Знакомься, это Адам, ты с ним уже виделась. А это Марк Семенович, наш эксперт по инвестициям и налогообложению в регионе.

Пожилой мужчина привстает и церемонно кивает. Адам смотрит на меня в упор. Темные глаза с золотистыми искрами скользят по лицу, задерживаются на секунду дольше, чем положено.

— Надежда, — произносит он, и мое имя в его устах звучит почти как музыка. — Рад видеть вас снова. И уже без побегов?

Усмехаюсь, пожимая протянутую руку. Ладонь теплая, сухая, рукопожатие уверенное.

— Сегодня я никуда не убегаю. Обещаю.

— Очень надеюсь, — в его глазах мелькает что-то, похожее на удовлетворение.

Сажусь напротив него.

— Знаете, — начинает Адам, когда официант разливает воду, — я хочу сразу прояснить. Это не деловое совещание. Это просто знакомство. Потому что в бизнесе самое главное — доверие.

Он делает паузу и смотрит на меня. Взгляд тяжелый, но не навязчивый. Изучающий.

— Я рассчитываю на долгосрочное сотрудничество. А долгосрочное сотрудничество строится только на личных отношениях. Когда люди доверяют друг другу, понимаете?

— Понимаю, — киваю. — Но доверие проверяется временем и фактами. Пока что я вижу только красивые слова.

Мама бросает на меня быстрый взгляд — мол, не груби.

Адам же смеется. Смех у него приятный, низкий.

— Осторожность — прекрасное качество. Особенно в женщине. И особенно в бизнесе. Я именно таких партнеров и ищу.

Он поднимает бокал с водой, словно тост.

— За знакомство. И за то, чтобы у нас все сложилось.

Мы чокаемся. Я делаю глоток и чувствую, как по спине пробегает легкий холодок — от его взгляда, от его слов. Он слишком явно мной интересуется. Но, может, мне кажется?

Разговор за обедом течет легко.

Марк Семенович рассказывает о налоговых льготах в ОАЭ, о том, как правильно структурировать сделку, чтобы минимизировать риски.

Мама вставляет комментарии, сияет.

Адам то и дело переводит тему на меня: спрашивает, чем я занимаюсь, как давно в недвижимости, нравится ли мне моя работа. Отвечаю сдержанно, но подробно.

— Вы очень увлечены своим делом, — замечает он. — Это видно. И это привлекает.

— Я просто люблю, когда все четко и понятно, — пожимаю плечами. — А в вашем проекте, если честно, пока много неясного.

— Какие риски вы видите? — Адам подается вперед, и я чувствую запах его парфюма — древесный, с нотками бергамота.

— Ну, хотя бы то, что я вас не знаю. И рынок Дубая для меня новый.

— Риски есть всегда, — вмешивается Марк Семенович. — Но на данном этапе они минимальны. У нас уже есть предварительные договоренности с местными партнерами, все документы проходят юридическую проверку.

— Слышите? — Адам улыбается. — У нас все серьезно. В любом случае, я не собираюсь вас уговаривать, Надежда. Если мы станем сотрудничать и подпишем все необходимые NDA* (*-договор о неразглашении) вы получите доступ ко всем документам и сможете убедиться на основе фактов.

— Отлично. Это разумно, — киваю я.

Подход Адама мне импонирует — он умело ведет диалог, не выступает в роли того, кто пытается «впарить». Должна признать, пока что все вполне разумно.

Но с дядей Костей все же посоветоваться надо — старый друг отца не даст дурного совета.

К обеду подают легкие закуски, рыбу, овощи.

Я заставляю себя есть, хотя кусок в горло не лезет.

Мысль о Давиде то и дело всплывает, но я гоню ее прочь. Сейчас здесь, за этим столом, моя задача — понять, что затевает мама и насколько этот Адам надежен.

К концу обеда я ловлю себя на том, что Адам производит приятное впечатление.

Он умен, остроумен, не лезет в душу, но умеет слушать. И в нем чувствуется сила — не та, показная, а внутренняя, спокойная.

Его партнер, Марк Семенович пока что более непонятен — вроде бы обладает нужной экспертизой, но проверить и убедиться в этом я не могу. Моих собственных знаний недостаточно.

Мы поднимаемся из-за стола. Адам галантно отодвигает мой стул и подает руку, помогая встать. Его пальцы чуть задерживаются на моей ладони.

— Надеюсь, мы еще увидимся, — говорит он тихо, только для меня.

— Посмотрим, — улыбаюсь я нейтрально.

Мы идем к выходу: я и Адам чуть впереди, мама с Марком Семеновичем сзади, они о чем-то оживленно спорят.

Стеклянные двери ресторана разъезжаются, выпуская нас в прохладу кондиционированного вестибюля.

И тут я замираю.

Прямо перед входом, метрах в трех, стоит ОН.

Давид.

Рядом с ним — женщина…

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в другую книгу нашего литмоба

от Ксюши Ивановой

https:// /shrt/jOQe

Красивая, высокая, с длинными пепельными волосами, которые рассыпаются по плечам. Идеальная фигура, стильное платье, и... да, грудь третьего размера, как он описывал. Она говорит ему что-то, и едва уловимая, таинственная улыбка блуждает на ее губах.

Он смотрит на нее, не отрываясь — ловит каждое слово… Впивается глазами и… совершенно не замечает, что вокруг.

Воздух вылетает из легких, и я запинаюсь.

Покачиваюсь, и Адам ловко подхватывает меня под руку.

В этот момент Давид замечает меня.

Все, как в замедленной съемке: желваки мгновенно напрягаются… Его зрачки расширяются, а губы бледнеют.

Суетливый шум ресторанного вестибюля отдаляется, размывается вместе с людьми вокруг.

Глубокая складка прорезает переносицу.

Чуть прищуривается и… переводит взгляд на Адама, который все еще придерживает меня под локоть.

Давид бледнеет…

В висках удары пульса.

Этой встречи я не могла предположить. Не ожидала ее, и не была к ней готова.

И не могла бы, наверное…

Эта девушка рядом с ним… Она будто лунные свет — серебристая, оттеняет его темную, суровую, жгучую красоту.

Они словно инь-янь — гармоничны.

И что мне делать?

Что я могу сделать?

Закатить скандал? Залепить ему пощечину? Оттаскать ее за волосы, исцарапать лицо?

Давид стремительно бледнеет. Лицо его словно заостряется — становится жестким, хищным злым.

Желваки играют на скулах.

Девушка смотрит на него со спокойным интересом — мне бы ее уверенность.

Она нисколько не сомневается, что он останется рядом с ней…

И он остается.

Давид скользит по моему лицу взглядом, мельком касается руки Адама и перескакивает на него. Потом снова на меня.

Давид усмехается и галантным жестом предлагает спутнице пройти вперед.

— Все в порядке, Надежда?

Голос Адама, раздражающий, чужеродный, доносится до меня словно через комок ваты.

Давид идет вслед за серебристой девушкой. Проходит в считанных сантиметрах от меня.

Его аромат — горячий, словно пропитанный солнцем и терпкими травами.

Прощальный.

Слезы вскипают на глазах — не могу их сдержать.

Губы пляшут, и я рывком вырываю руку и иду, не глядя, вперед.

— Надежда, постойте! Надежда!

Адам выбегает вслед за мной.

— Что случилось? Вы будто призрака увидели…

Искорки смеха в глазах отступили место участию.

— Ничего, — хрипло отвечаю. — Все в порядке, просто… Просто захотелось на воздух.

— Бывший, да? — усмехается Адам.

Мгновенно натягивает маску вежливого дружелюбия.

— Я же сказала, захотелось на воздух, — голос звенит от ледяного презрения.

— Он идиот, если добровольно променял вас…

— Давайте оставим тему моей личной жизни. Это не имеет отношения к нашей встрече.

Адам усмехается, испытующе, нагло, прямо смотрит на меня, а потом склоняет голову в легком поклоне.

— Как скажете. Не хотел показаться назойливым.

— Не показались.

— Ты видела? Ты видела? — мама смерчем подлетает к нам. — Твой…

Осекается под мои взглядом и смущенно улыбается.

Успеваю заметить легкую усмешку, мелькнувшую на лице Адама, и резко протягиваю ладонь вперед.

— Рада был встрече и знакомству. Предложение ваше интересное…

— Еще пока не было никакого предложения, — перебивает Адам, — но обязательно будет.

— Отлично, — пытаюсь вернуть нить управления разговором. — И оно потребует тщательного изучения.

— Несомненно.

Усмешечка на его лице становится его визитной карточкой. Он легко пожимает мои пальцы и поворачивается к маме.

— Рад был встрече, Ирина. Вы как всегда бесподобны, — и целует ей кончики пальцев.

Каждое мгновение для меня пытка. Душу раздирает крючьями, и так хочется скорее остаться одной.

— Надя, может быть ты съездишь с Адамом в офис и посмотришь предварительные материалы?

Мама невинно хлопает ресницами.

— Я бы не хотела терять время, понимаешь? И скорее приступить к предметной работе…

А я готова провалиться сквозь землю от ее слов…

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в другую книгу нашего литмоба

от Ольги Шо

"Ненужная жена. Ненавижу любя"

https:// /shrt/M3OA

— Это отличная идея, Ирина, — подхватывает Адам, и внутри у меня сворачивается тугой узел боли. — Только я все-таки попросил бы перенести визит на некоторое время — день-два. Нам необходимо завершить формальные приготовления.

Я выдыхаю с облегчением.

— Ден-два? — хмурится мама. — Я думала, в наших интересах сработать быстрее…

— Спешка ничего нам не даст, а мы — ничего не потеряем, — за вежливой улыбкой, голос Адама наполняется едва уловимым льдом. — Вы сможете спокойно обдумать то, что уже узнали, а мы — завершить приготовления.

Мама неохотно кивает, а я хоть и не прыгаю от радости, но испытываю что-то похожее на благодарность за позицию Адама.

— Я согласна с Адамом, мама. По-моему, это разумно…

Он слегка опускает веки, благодаря меня за поддержку.

— Будем на связи, — и протягивает руку.

Мы прощаемся.

За мужчинами подъезжает черный седан, а мы с мамой остаемся на улице.

— Сколько раз я просила не называть меня мамой вот так.

Пожимаю плечами:

— Прости, но это у меня в крови.

Мама притопывает носком туфли и взмахивает рукой приказывая водителю подать машину.

— Можно было и сегодня посмотреть на их предложение, — выговаривает сквозь зубы.

— Они дают отличную возможность, мам, выдохнуть и скинуть очарование первых слов. С дядей Костей…

— Ой, да хватит, — взмахивает раздраженно мама. — Мне не нравится твое пассивное отношение.

Смотрю на нее и понимаю, что о встрече с Давидом только что, она забыла примерно через секунду. Может, через две.

— За несколько дней ничего не случится…

— Да, если они не найдут других партнеров. Значит так, — в голосе звенит металл, — завтра же звонишь Адаму и организуешь встречу. Мне нужны результаты, а не отговорки.

Подходит ближе.

— Да, ты встретила бывшего…

— Он все еще мой муж, так-то.

Мама отмахивается:

— Штамп на бумажке — это не муж. Позволь я закончу — хочу чтобы ты уловила ясно мою мысль.

Мамин мерседес плавно останавливается возле.

Жанн — подтянутый здоровяк, розовощекий и кудрявый, выскакивает и распахивает дверцу перед ней.

Она кладет на нее руку и оборачивается ко мне.

— Ты встретила бывшего, да. Рядом с ним была красотка — да. Моложе? Да. Красивее? Красота, моя девочка, понятие субъективное, но у нее офигенные волосы, большие сиськи и классный зад. Я давно говорила тебе сделать операцию, но ты — взрослый человек.

Обтекаю — словно, значение, которого я понимаю на все сто именно сейчас.

Она не стесняется ни Жанна, ни людей вокруг. Действительно, зачем, это же не тоже самое как назвать ее матерью…

— Женщина всегда должна быть немножко стервой. Так будь ею и возьми возможность, которая валится тебе в руки.

Она заносит ногу, чтобы сесть в авто, но решает поставить жирную точку.

— Или ты можешь страдать по своему козлу, а я буду работать с кем-то другим. Все просто, — садится в авто и командует Жанну: — поехали!

Остаюсь одна.

Вокруг ходят люди, огромный город шумит привычной жизнью.

А у меня все просто сводит от обиды.

Позвоню дяде Косте, посоветуюсь с ним, а потом откажусь от участия — пусть лучше найдет себе консультанта на стороне. Так будет лучше для всех, чем эта бесконечная нервотрепка.

Провожу ладонью по животу.

А мне надо беречь себя и малыша, которые едва ли больше конопляного зернышка.

Скоро будут готовы результаты анализов на ХГЧ, но я и сейчас уже не сомневаюсь в своей беременности.

Достаю телефон:

— Дядя Костя? Добрый день, как у тебя самочувствие? Ну, слава Богу. Дядь Кость, я хотела бы посоветоваться с тобой — кажется мама собирается влезть в какую-то авантюру…

Дороги читатели!

Приглашаю вас в другую книгу нашего литмоба

от Оксаны Лебедь

"Бывшие. У него невеста. У меня — наша дочь"

https:// /shrt/YLhJ

Дядя Костя живет в старом районе, но внутри — дорогой ремонт и стильная мебель.

Я поднимаюсь на лифте, и сердце почему-то колотится быстрее.

Он — папин друг, а папа… папа умел выбирать людей.

Дверь открывается почти сразу, будто он ждал у порога.

— Надюша! — голос низкий, трубный, как пароходный гудок.

Дядя Костя стоит на пороге — грузный, мощный, под семьдесят, но глаза молодые, живые, с хитринкой.

Он обнимает меня, и я тону в его медвежьих объятиях. Пахнет от него табаком, колючим одеколоном и чем-то домашним.

— Проходи, проходи, — гудит он, забирая у меня пальто. — Я уже и чай поставил, и варенье твое любимое — смородиновое — достал. Садись.

Прохожу в гостиную. Здесь все по-прежнему: тяжелые шторы, дубовый стол, фотографии на стенах. Папа с дядей Костей на рыбалке, молодые, смеются. У меня щемит сердце.

— Ну, рассказывай, — Дядя Костя тяжело опускается в кресло напротив. — Что там мать опять затеяла?

Сажусь на диван, поджимаю ноги.

— Дядь Кость, ты как себя чувствуешь? Я звонила, ты сказал, что нездоровится…

— А, ерунда, — отмахивается он, и его могучая ладонь разрезает воздух. — Давление скачет, возраст. Не бери в голову. Ты лучше о себе рассказывай.

— Я по делу, — начинаю осторожно. — Мама ввязалась в какую-то историю с Дубаем. Строительство, инвестиции. Партнер — Адам, я его видела пару раз. И юрист какой-то Марк Семенович. Мама горит, хочет вложиться, а мне все это кажется… сыроватым.

Дядя Костя хмурится. Густые брови сходятся на переносице.

— Дубай? Это серьезно. Там деньги любят тишину и проверенных людей. А эти… Адам, говоришь? Фамилия?

— Бероев, кажется.

— Бероев… — он задумчиво чешет подбородок. — Не слышал. Но я поузнаю. У меня есть контакты в ОАЭ, люди надежные. Проверим и его, и этого Марка Семеновича, и всю структуру. Не переживай, Надюша. Если что-то нечисто — я разнюхаю.

Я выдыхаю с облегчением.

— Спасибо, дядь Кость. Ты даже не представляешь, как мне это важно.

— Представляю, — он смотрит на меня с такой теплотой, что глаза начинает щипать. — Твоя мать — женщина умная, но азартная. Ей бы стоп-кран иногда ставить.

Улыбаюсь, но улыбка выходит кривой.

— Ладно, — говорю, поднимаясь. — Я пойду, не буду тебя утомлять. Ты отдыхай.

— Сядь, — командует он, и голос его звучит негромко, но так, что ослушаться невозможно.

Сажусь обратно.

— А теперь рассказывай, как у тебя самой дела.

— Нормально, — отвечаю автоматически.

Дядя Костя прищуривается. В его глазах — папина мудрость и какая-то особая проницательность.

— Точно? Я же вижу, Надя, что не нормально. Глаза у тебя… пустые. И морщинка вот здесь, — он касается пальцем своего лица между бровей, — глубже стала. Давай, девочка, не юли. Рассказывай.

Я опускаю глаза. Пальцы теребят край свитера.

— Дядь Кость, ну зачем тебе… у тебя здоровье…

— Здоровье у меня — тьфу, — он сплевывает через плечо. — А ты мне как дочь. Павлик мой в командировке, вечно занят, а ты… Ты же знаешь, я тебя с пеленок помню. Не томи.

И я сдаюсь. Слова вырываются сами, будто плотину прорвало.

— Давид ушел, — говорю глухо. — Изменил. Сказал, что я… что я не смогла родить ему ребенка, и что это к лучшему. Что у него другая. Молодая, красивая… я видела ее сегодня. В ресторане, когда выходила с мамой и Адамом.

Голос срывается, но слезы я держу. Только ком в горле становится огромным, мешает дышать.

— И мы разводимся, — добавляю шепотом. — Он уже заблокировал меня в телефоне.

Дядя Костя молчит. Смотрит на меня, и его лицо медленно наливается краской. Сначала розовеют щеки, потом шея, потом багровый румянец заливает лоб.

— Что? — переспрашивает он тихо, но в этом тихом голосе — рокот надвигающейся бури.

— Он сказал, что у него другая, — повторяю я, и слезы все-таки капают.

Дядя Костя поднимается. Кряхтит, опираясь на подлокотники, и встает во весь свой могучий рост. Грузный, но не дряхлый — мощный, как скала.

— Я ему, — говорит он, и голос его гремит, как пароходная сирена, — я ему башку оторву!

Дорогие читатели!

Приглашаю в другую книгу нашего литмоба

Элен Макнамары и Майи Рид

"Возьму тебя штурмом"

https:// /shrt/Z0rC

Он стоит надо мной — мощный и стремительно краснеет.

Глаза мечут молнии, кулаки сжаты.

И в этом исполине, готовом крушить стены, я вижу только испуганного старика, которому сейчас станет плохо.

— Дядь Кость, сядь, — вскакиваю я. — Пожалуйста, сядь! Давление!

— Плевать на давление!

Но он покачивается. Хватается за подлокотник, и я подхватываю его под руку, тяну вниз. Он тяжелый, как медведь, но я усаживаю его обратно в кресло.

— Дыши глубже, — командую я, хотя сама дрожу. — Ну пожалуйста, дядь Кость. Не надо так. Все уже позади.

Он смотрит на меня — и гнев в его глазах медленно тает, сменяясь болью и усталостью.

— Надюша… — выдыхает он. Голос уже не гремит, а сипит. — Как же так? Я ж его… я ж думал…

— Я знаю, — сажусь на подлокотник его кресла, обнимаю за плечи. — Я тоже думала. Но так вышло. Значит, не судьба.

— Сопляк! — снова вспыхивает он, а я глажу его по голове, как ребенка.

— Тише, тише. Все хорошо. Я справлюсь.

Дядя Костя поднимает на меня глаза — в них слезы. Настоящие, мужские, скупые.

— Ты папе моему пообещай, — шепчу я. — Не убивайся так. А то он там, на небе, расстроится.

Он усмехается сквозь эту влагу.

— Ах ты, хитрюга… Папой прикрываешься.

— Прикрываюсь. Потому что ты мне нужен живой и здоровый. Слышишь?

Он кивает. Кладет свою тяжелую ладонь на мою руку.

— Слышу. Ладно… Ладно, уговорила. Но если что…

— Если что, ты первый узнаешь, — перебиваю я. — Обещаю.

Мы сидим так несколько минут. Я чувствую, как его дыхание выравнивается, как отступает гнев, оставляя только усталость и печаль.

— Чаю еще? — спрашиваю тихо.

— Не надо, — он качает головой. — Ты езжай. У тебя дела. А я… я позвоню вечером. И по твоим дубайским наведу справки.

— Спасибо, — целую его в щеку, колючую, небритую. — Ты самый лучший.

— Льстишь, — ворчит он, но в глазах тепло.

Я ухожу, чувствуя, как на душе немного оттаивает. Хоть кто-то в этом мире любит меня просто так, ни за что.

В машине телефон оживает. Незнакомый номер.

— Надежда? — голос сухой, официальный. — Это Феликс Сигизмундович, адвокат. Ваша мама поручила мне заняться вашим разводом.

Я даже замираю.

— Мама? Она… хорошо, я слушаю.

— Я все подготовил, остались формальности, потому что ваш супруг, Давид, согласен на все условия. Он не выдвигает никаких претензий. Ни на квартиру, ни на машину, ни на что-либо еще. Подпишет все, что нужно.

Я молчу. В ушах шумит.

— Простите, — переспрашиваю, — он ничего не требует?

— Абсолютно. Я, честно говоря, удивлен. Обычно в таких случаях…

— Это странно, — перебиваю я. — Очень странно. Он тоже вкладывался в квартиру, покупал машину…

— Ну, — в голосе адвоката появляются нотки деловой бодрости, — если вы хотите, я могу переспросить, но, знаете, я бы на вашем месте просто воспользовался ситуацией. Такая удача…

— Уточните, — твердо говорю я. — Я хочу справедливого и честного раздела. Чтобы потом никаких претензий.

— Хорошо, — в голосе адвоката легкое недоумение. — Я свяжусь с ним еще раз. Перезвоню.

Кладу трубку и смотрю на дорогу. Машины плывут мимо, а я не могу сдвинуться с места.

Он ничего не требует. Ничего. После двенадцати лет брака. После того, как я, по его словам, не смогла родить ему ребенка. После его новой, молодой, красивой…

Почему?

В груди шевелится знакомое сомнение. То самое, что я гоню прочь уже несколько дней. Но сейчас оно поднимает голову и смотрит на меня.

Нет. Не смей. Он предатель. Он ушел. Он с другой. А это… это просто облегчение для него. Свалить все и забыть.

Завожу мотор и еду в офис.

Рабочий день пролетает в каком-то тумане. Я проверяю отчеты, ругаюсь с маркетологами, которые опять накосячили с рекламными бюджетами, провожу летучку с менеджерами. Вика то и дело заглядывает в кабинет, но я отмахиваюсь: потом, все потом.

К семи вечера офис пустеет.

Я сижу перед монитором, перебираю цифры, хотя глаза уже слипаются от усталости.

Идти домой не хочется. Там пустота. Там мусорный мешок с его вещами. Там его запах, который еще не выветрился.

Задерживаюсь до девяти. Потом до десяти. Смотрю на часы и понимаю, что больше откладывать нельзя — завтра рано вставать.

Собираю сумку, выключаю свет. Выхожу на улицу — и тут же звонит телефон.

Мама.

— Надя, ты договорилась с Адамом о встрече?

Голос у нее такой, будто мы вчера не виделись и не было никакой сцены с блондинкой.

— Нет, — коротко отвечаю. — Не договорилась.

— Почему? — в голосе появляются металлические нотки.

— Мам, у меня был тяжелый день. Я не успела.

— Не успела? — она делает паузу. — Знаешь, это даже хорошо. Пригласи его на ужин. Совмести приятное с полезным.

Я останавливаюсь посреди тротуара.

— Я должна с ним работать или на ужин приглашать? Что-то одно, мам. Я не эскорт-услуга.

— Ой, не драматизируй, — в ее голосе сквозит раздражение. — Ты взрослая женщина, должна понимать: в бизнесе важны связи. А личные связи — самые крепкие. Адам, между прочим, это прекрасно понимает…

— Мам, я не буду приглашать на ужин мужчину, которого видела два раза в жизни, только потому что ты думаешь, что это укрепит наш предполагаемый бизнес-проект.

— Пока ты тупишь, Надя, ты упускаешь прекрасные возможности.

И гудки…

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в другую книгу нашего литмоба

от Аеллы Мэл

"Бывший муж — мое наказание"

https:// /shrt/4Kdv

Утро встречает меня головной болью и противной тошнотой, которая подкатывает к горлу при одной только мысли о еде.

С трудом заставляю себя выпить стакан воды и съесть половинку яблока.

Малыш, наверное, там, внутри, требует свое, но организм бунтует.

Выхожу из душа, и телефон оживает. Незнакомый номер, но я уже знаю, кто это. Почему-то знаю.

— Надежда, доброе утро, — бархатистый голос Адама отдает легкой хрипотцой. — Не разбудил?

— Нет, — коротко отвечаю, пытаясь унять противную дрожь в руках. — Я уже на работе буду через час.

— Вот и отлично. Я звоню с предложением. Приезжайте сегодня ко мне в офис, посмотрите документы, презентацию проекта, обсудим все вопросы. Часа на два, не больше. Как вам?

Я сжимаю полотенце свободной рукой. Мне совершенно не хочется никуда ехать. Особенно к нему. Особенно после вчерашнего разговора с матерью, после этой дурацкой встречи с Давидом, после всего этого.

Но деваться некуда. Мама не отстанет. Да и сама я должна понять, что там за проект.

— Хорошо, — говорю ровно. — Во сколько?

— В двенадцать вас устроит? Я пришлю адрес.

— Устроит. До встречи.

Кидаю телефон на кровать и смотрю на себя в зеркало. Лицо бледное, под глазами тени. Волосы тусклые. Я выгляжу так, будто меня неделю выжимали.

— Возьми себя в руки, — шепчу своему отражению. — Ты профессионал. Ты справишься. И ради малыша… надо держаться.

Заставляю себя надеть строгий костюм, сделать макияж, уложить волосы. Кое-как получается, но в глазах все равно пустота.

Офис Адама находится в деловом центре, на тридцать пятом этаже.

Стекло и бетон, панорамные окна, идеально белые стены.

На ресепшене меня встречают по имени и провожают в переговорную.

Я ожидаю чего-то другого, но здесь все серьезно.

Длинный стол из черного дерева, кожаные кресла, огромный экран на стене.

Вид на город открывается умопомрачительный — Москва как на ладони.

Адам сидит во главе стола.

При моем появлении поднимается, идет навстречу, пожимает руку. Ладонь теплая, сухая, уверенная.

— Надежда, рад, что вы нашли время. Проходите, садитесь.

Рядом с ним стоит молодая женщина в строгом костюме, с планшетом в руках. Помощница. Она вежливо улыбается.

— Это Алина, наш аналитик. Она проведет презентацию.

Я сажусь напротив Адама, стараясь держать спину прямо, хотя внутри все дрожит. Тошнота отступила, но голова все еще тяжелая.

Алина начинает.

На экране появляются слайды: жилой комплекс в Дубае, современная архитектура, бассейны, пальмы.

Потом цифры — столбики графиков, дашборды с ключевыми показателями.

Инвестиции, сроки окупаемости, прогнозируемая прибыль.

Все выглядит очень профессионально и реалистично.

Я слушаю, вникаю, но где-то на подкорке свербит: что-то не так. Не могу понять, что именно, но чувствую.

— Вопросы? — Алина заканчивает и смотрит на меня.

Я задаю несколько каверзных — о структуре собственности, о юридическом статусе застройщика, о гарантиях.

Алина отвечает четко, без запинки. Потом Адам вступает, уточняет детали. Все гладко, все логично.

— Я хотела бы посмотреть оригиналы документов, — говорю я, глядя прямо на Адама. — Учредительные, разрешительные, договоры с подрядчиками. Все, что можно проверить.

Адам смотрит на меня.

Взгляд тяжелый, изучающий, и в нем мелькает что-то похожее на одобрение.

— Разумно, — кивает он. — Алина, будьте добры, подготовьте копии для Надежды.

Помощница выходит. Мы остаемся вдвоем. Тишина повисает в комнате, только кондиционер тихо гудит.

Адам откидывается на спинку кресла, складывает руки на груди и усмехается.

Усмешка у него такая… знающая, будто он видит меня насквозь.

— Вы очень нервная, Надежда, — говорит он. — И недоверчивая. Это из-за того, что муж вас бросил?

Я задыхаюсь. Воздух выбивает из легких, и я чувствую, как краска заливает лицо.

— Вы… — голос срывается, я давлю в себе гнев. — Вы бестактный! Это не ваше дело!

Он пожимает плечами.

Усмешка не исчезает, но в глазах появляется что-то живое, настоящее.

— Бестактный? Может быть. Зато честный.

И тут до меня доходит. Я не говорила ему о разводе. Ни слова. Откуда он знает?

Адам смотрит на меня с интересом — и я понимаю, что только что своими словами подтвердила его догадку.

Дура. Какая же я дура.

— Я… — начинаю, но он перебивает.

— Не надо, — голос его становится мягче. — Я не хотел вас задеть. Просто вижу, что вы… не в своей тарелке. И это мешает работе. Давайте пообедаем вместе? Обсудим все в неформальной обстановке. Обещаю, никаких личных вопросов.

Я смотрю на него.

В его темных глазах — золотистые искры и… что-то, чему я не могу дать названия.

— Зачем вам это? — спрашиваю тихо.

Он наклоняет голову, и его улыбка становится почти человеческой.

— Потому что я хочу, чтобы вы мне доверяли. А доверие, Надежда, не строится на цифрах. Только на личном общении. Так вы согласны?

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в другую книгу нашего литмоба

от Рины Беж

https:// /shrt/bu3U

Пожимаю плечами — почему бы и нет? Это и для меня возможность лучше узнать предполагаемого партнера по бизнесу.

Ресторан Адам выбирает небольшой, но очень стильный — с приглушенным светом, тяжелыми бархатными креслами и тихой джазовой музыкой.

Место могло бы показать слишком интимным для делового обеда, но я рада — мне приятно находится в полумраке и иметь возможность спокойно поговорить.

Он пропускает меня вперед, касаясь рукой поясницы — легонько, едва заметно, но я чувствую это прикосновение сквозь ткань.

Убирает руку сразу, будто ничего не было.

За столом садится не напротив, а рядом — по диагонали, чтобы видеть лицо. Заказывает вино, но, заметив, что я прошу только воду, понимающе кивает:

— У вас важная встреча после обеда? Или просто не пьете?

— Просто не пью, — отвечаю сухо.

Он не настаивает. Вообще не давит.

Но его взгляд… Этот взгляд скользит по моему лицу, задерживается на глазах, на губах, снова возвращается к глазам.

Изучает. Запоминает.

— Вы знаете, Надежда, — говорит он, откидываясь на спинку кресла, — я много где жил. Учился в Лондоне, потом работал в Сингапуре, несколько лет провел в Бангкоке. Азия — удивительное место. Там понимаешь, что спешить некуда. И что доверие зарабатывается годами.

— Поэтому вы сейчас так неторопливо подходите к проекту? — спрашиваю я, стараясь держать диалог в деловом русле.

— Поэтому я хочу понять, с кем имею дело, — он смотрит прямо, и в его глазах мелькает усмешка. — И вы, кажется, тоже пытаетесь меня понять. Удается?

Я отвожу взгляд. Ковыряю вилкой в тарелке. Есть не хочется — тошнота отступила, но аппетит так и не появился.

— Вы производите… двойственное впечатление, — говорю честно.

— Это хорошо, — смеется он. — Значит, я не скучный.

— Это то, чего вы добиваетесь? — усмехаюсь я. — Выглядеть не скучным?

Его глаза чуть расширяются, словно от вспышки. Золотистые искорки появляются и исчезают в глубине темных глаз.

— Быть.

— Что?

— Не выглядеть, а быть. Моя цель — быть не скучным.

Отпиваю из бокала, прячась за ним.

Энергетика Адама обволакивает, окутывает и… давит. В этом нет сомнения.

Он из тех мужчин, которые принимают решения.

Пока он рассказывает о Бангкоке, о тайской кухне, о том, как однажды потерялся в джунглях, я старательно изучаю его лицо, но со взглядом встречаться не рискую.

Говорит легко, с самоиронией, не пытаясь казаться лучше, чем есть.

И это подкупает.

К концу обеда я ловлю себя на мысли, что он мне… нравится. Как человек и собеседник. И тут же одергиваю себя: глупо и непозволительно поддаваться очарованию.

Когда официант уносит тарелки, я собираюсь с мыслями и говорю максимально официально:

— Спасибо за обед, Адам. И за приятную беседу, но я хотела бы напомнить: мне нужны оригиналы документов. Полный пакет.

Он чуть хмурится. На скулах играют желваки — едва заметно. Но я замечаю.

— Я помню, — голос его звучит ровно. — Вы очень настойчивы, Надежда. Мне это нравится.

— Это не вопрос симпатий, — отвечаю жестко. — Это бизнес.

— Все в жизни — вопрос симпатий, — философски замечает он и поднимается. — Идемте, я провожу вас до машины.

— Не стоит, я сама…

— Провожу, — перебивает он мягко, но так, что возражать бесполезно.

— Документы мы предоставим, — возвращается он главной теме. — Пришлем курьером. Об этом можете не беспокоиться…

— А о чем могу? — вскидываю бровь и тут же сердито одергиваю себя — ты что, Надя, кокетничаешь?

Адам останавливается и поворачивается ко мне:

— Пока мы партнеры и друзья — ни о чем.

Голос низкий, бархатистый, с хрипотцой, но стальными, какими-то колкими нотками.

Достаю ключи от машины и судорожно давлю кнопку на брелоке — тишина. Еще раз — тишина. Машина не реагирует.

— Да ладно, — шепчу я, нажимая снова.

Ноль эмоций.

— Проблемы?

— Я отвезу вас. Куда скажете.

— Нет, я вызову такси…

— Возражения не принимаются. Говорите адрес.

Я смотрю на него. В его глазах — твердость и что-то еще. Забота? Или игра?

— К маме, — сдаюсь я. — Но это неудобно…

— Что неудобно — ехать к маме? — усмехается он. — Идемте.

Глупо усмехаюсь — действительно странная формулировка. И как я могла ляпнуть? Будто девчонка, которую привозят домой после свидания.

В машине у него прохладно, приятно пахнет кожей и древесным парфюмом. Он молчит, не включая музыку. И это молчание — не напряженное, а какое-то… уютное, что ли.

Я закрываю глаза на минуту и чувствую, как напряжение отпускает. Всего на минуту.

— О чем задумались? — тихо спрашивает он.

— О доверии, — отвечаю честно. — О том, кому можно верить, а кому нет.

— Это правильно, — кивает он. — Не верьте никому. Проверяйте. А когда проверите — решайте.

Мы подъезжаем к маминому офису. Я выхожу, благодарю. Он кивает и уезжает.

— Это он тебя привез? Адам? — тараторит она, втаскивая меня в прихожую. — Ну надо же как все отлично складывается…

— Мам, — пытаюсь я остановить этот поток, — у нас был обед, деловой обед, потом моя машина сломалась, он просто подвез…

— Конечно-конечно, — она машет рукой. — Просто подвез. Ага. Я тебя умоляю. Ты видела, как он на тебя смотрит?

— Мам, давай о бизнесе…

— А я о чем? — всплескивает руками. — Хочешь выпить? Я так рада…

Не могу разделить и понять маминой радости.

— Нет, мам, и тебе не советую — время три часа всего…

— Ой, ладно! Это можно отпраздновать!

Выдыхаю, стараясь держать эмоции под контролем.

— Не знаю, что ты хочешь праздновать, — пожимаю плечами. — Мы поговорили, но надо продолжать проверять информацию — они должны прислать оригиналы документов…

— Да-да-да, отлично, — мама порхает по кабинету от минибара к креслу. — Я же говорила, что все отлично. А будет еще лучше, поверь.

Она все продолжает свое сватовство. Потираю лоб устало — пора заканчивать этот разговор и ехать к себе на работу — там тоже дела не стоят на месте.

— Надя, займись пожалуйста оценкой активов.

— Каких? — выдыхаю.

— Наших, каких еще. Я хочу понимать точно сколько у меня есть и сколько я могу инвестировать. Также проведи предварительные переговоры с банками по кредитам на развитие… — поднимает ладонь в верх, останавливая мои возражения. — И не надо мне про спешку. Сейчас самое время оценить наши силы.

Угу, отлично: «мои» активы и «наши» силы.

— И вообще, было бы классно тебя отправить в Дубай. Посмотреть на месте как и что… Адам с удовольствием все покажет, — она хитро щурится и делает большой глоток.

— Мам, хватит меня сводить, правда. Это уже сильно раздражает и утомляет…

Волна тошноты и слабости накатывает в самый не подходящий момент.

— Да уж вижу, — жестко произносит мама. — Я тебе о классном мужике талдычу, а ты аж позеленела вся от злости…

Резкий запах ее напитка буквально спазмами сжимает желудок.

Зажав рот ладонь, я срываюсь к ее уборной.

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в другую книгу нашего литмоба от Натали Нил

"Бывшие. Право на сына"

https:// /shrt/bTNa

— Ты едешь со мной, — заявляет бывший муж, появившись на моём пороге.

Мне дико хочется жаренной картошки с грибами.

Стою жарю, а по кухне такой аромат разливается!

Лучок, золотистые поджаренные ломтики и аромат шампиньонов.

Рот сам наполняется слюной.

Тут же рядом стоит уже открытая баночка огурчиков — наполовину пустая.

Я помешиваю грибы, похрустывая очередным огурчиком, как в дверь стучат.

Мой организм просто требует доготовить, не отвлекаться ни на что и скорее сесть за стол, чтобы насладиться этой божественной кухней.

Стук повторяется. Я вздыхаю и иду открывать.

— Здравствуй, Надежда.

Мама стоит за порогом. В строгом костюме цвета переспелой вишни, с идеальной укладкой и макияжем. В руках новенькая модная сумочка.

Скользит по моему переднику и простому бледно-голубому платью под ним.

— Здравствуй.

В квартиру не приглашаю.

— Фу, чем это воняет? — морщится она.

— Моим ужином. Ты что-то хотела?

Мама протискивается внутрь:

— Что за дрянь ты ешь?

Презрительно пробегает глазами по золотисто-желтым поджаристым ломтикам на сковороде, по грибам и баночке огурчиков.

— Можно же хоть нормальную еду заказать.

— Чего ты хотела? Я собиралась ужинать…

Мама резко разворачивается.

— Мне не понравился наш прошлый разговор…

Н-да, не очень-то похоже на начало извинений.

— Меня огорошила новость о твоем залете…

— Беременности. Я не «залетала»…

— Как угодно, — разводит руками. — Признаю, я могла быть немного более резка, чем следовало… но только от неожиданности… Не пригласишь меня присесть?

— Проходи… — пожимаю плечами.

Она скидывает дорогущие туфли, морщит нос от запахов… Морщит так, будто потомственная аристократка самых что ни на есть голубых кровей.

— Боже, какая вонь. Это же жутко вредно, Надежда. Тебе еще селедки не хватает…

— Вспомнилось, как мы у баб Гали если молодую картошку летом. И грибы — опята и лисички…

Мама едва заметно передергивает плечами.

— Тебе лет-то сколько было? Помнит она…

Проходит в гостиную и степенно опускается в кресло — самое дальнее от плиты.

— Провоняешь теперь… — бормочет.

— Бабушка умерла, когда мне было десять. Странно, что ты этого не помнишь.

Мама поджимает губы и бросает на меня холодный цепкий взгляд.

— Твой папа старался изо всех, чтобы нам не пришлось это помнить. Точно также, как помнить вкус этих вонючих грибов и картошки…

— А мне нравилось. И сейчас нравится.

Молчание повисает между нами.

Отхожу к плите, не выдерживаю и насаживаю на вилку несколько ломтиков. Поджаристая корочка, солоноватые… просто таят во рту… Даже глаза прикрываю от удовольствия и будто переношусь в детство.

Мама вполне отчетливо хмыкает.

Открываю глаза и вопросительно смотрю на нее.

— Ты же не мои вкусовые предпочтения пришла обсудить, так?

— Так, — царственно наклоняет голову. — Хотела поговорить с тобой еще раз. Как со взрослой, умной женщиной.

— Спасибо за комплимент, мам.

Поднимает ладонь.

— Не торопись ерничать и радоваться. Эти слова еще нужно подтвердить.

— Та-ак…

Ладони чуть потеют, будто на экзамене.

Я и не жду ничего от этого разговора, но… в глубине души теплится какая-то надежда. Надежда на то, что мама возьмет обратно свои обидные, жестокие слова, извинится и… даже если не порадуется за меня, то хотя бы поддержит.

— Тебе уже за тридцатник, — начинает она.

Насторожено жду.

— Поверь моему опыту, для женщин после тридцати время начинает бежать по другому. Сейчас ты еще привлекательна, но роды… беременность — это физически очень непросто. И морально тоже.

— Я понимаю, мам…

— Ничего ты не понимаешь! — резко прерывает она меня. — Ты осталась одна. Впереди беременность — это несколько упущенных лет, а второй Адам — второй такой мужик может и не появиться…

Лицо мое застывает, превращается в маску.

— Мам, ты живешь какими-то стереотипами. Я собираюсь быть красивой и в тридцать, и в сорок, и в пятьдесят…

— В общем так, хлопает ладонями по идеальной поверхности юбки. Когда ты решила связаться с этим Давидом — я была не в восторге, но приняла твое решение. Но сейчас… когда ты освободилась, когда перед тобой открылись новые горизонты… ты хочешь что? Закопать себя в материнстве? Стать матерью-одиночкой.

— Я прекрасно справлюсь и сама, — возражаю.

— Угу, конечно. Только давай подумаем вместе как ты справишься сама.

— Что это значит?

— Квартира — дана тебе нами с папой. Работаешь ты — на меня. С чем ты собираешься справляться САМА?

Меня словно водой ледяной обливает.

— Сейчас ты поработаешь еще пару месяцев, потом не сможешь летать в Дубай, участвовать полноценно в работе, а после рождения ребенка — так тем более. Я уже не говорю о том, что про Адама можно забыть…

Приваливаюсь к столешнице и смотрю на нее широко раскрытыми глазами.

Мама резко поднимается.

— Значит так, если ты считаешь себя самостоятельной и такой умной, то давай сама решай свои проблемы, потому что помогать тебе я не стану — ты меня эгоистично кидаешь, и терпеть этого я не стану. Прости.

Прости эхом отдается в сознании.

Это не то «прости» которого я ждала в глубине души. Это «прости» — точка. Отвратительная грязная клякса между двумя людьми, роднее которых не может быть на свете…

— Что это значит? — хрипло выдавливаю я.

Мама пожимает плечами:

— Вика согласна взять твой функционал и за меньшую зэпэ…

«Согласна взять функционал»… значит этот разговор тщательно подготовлен, а не эмоциональный порыв мамы.

— А квартиру… ты можешь остаться в ней.

Отталкиваюсь от столешницы и только собираюсь сказать едкое «спасибо», как мама добавляет:

— Но платить аренду. По рынку. Сама представляешь сколько стоит такая квартира.

— Платить аренду? Но как, если ты увольняешь меня?

В серьезность того, что происходит до конца не верится.

— Ты же у нас умная — сама все знаешь как лучше. Уверена, ты найдешь выход.

Мама идет в прихожую, а я остаюсь на месте. Ноги будто вросли в пол.

— Мам, ты серьезно?

— Абсолютно.

Открывает дверь и с порога:

— Ты подумай. Сделать правильный выбор время есть. Потом еще спасибо мне скажешь… — и выходит из квартиры.

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в другую историю нашего литмоба от Юлии Герман

"Кавказский бывший. Моя и точка"

https:// /shrt/5Fnu

По коже ползут мурашки — я больше не чувствую себя в безопасности в этой квартире.

Отхожу растеряно к окну и смотрю на мерцание огней вечернего города.

Наш разговор кажется… таким нереальным!

Это просто невозможно же, правда? Чтобы мама так могла сказать.

Обнимаю себя за плечи.

Поверить в это трудно, но придется. И чем быстрее я это сделаю, чем быстрее откажусь от глупых иллюзий, тем будет лучше для меня и ребенка.

Оглядываюсь кругом: здесь я живу с семнадцати лет. Папа настоял, чтобы я съехала при поступлении в университет.

Я не стремилась отделаться от родителей так быстро… и, по началу, мне было непросто и одиноко, но когда я привыкла… была так благодарна папе!

А потом в моей жизни случился Давид и мы стали жить вместе. Свадьба, счастливые годы — все пролетело и развеялось, будто и не было…

Что ж, мама преподает мне самый жесткий урок — верить не стоит никому, ведь за все время я даже не удосужилась поинтересоваться документами на квартиру. Для меня это был подарок папы, а что там с формальной стороной как-то не интересовало — не было нужды…

А теперь нужда есть.

Появилась передом мной во всем своем пугающем виде.

«От сумы и тюрьмы не зарекайся…»

Мама высказалась недвусмысленно: работа, квартира, ее помощь в обмен на повиновение.

Только так.

И повиновение требует убийства. Уничтожить чудо… ладонь сама ложиться на плоский живот.

Уничтожить то, чего я желала все эти годы больше всего на свете — ребенка, от мужчины, которого любила…

— Не бойся, малыш, мама не позволит никому тебя обидеть. Никому…

На глазах выступают слезы — мне страшно. Я никогда не чувствовала себя настолько одинокой. Даже после смерти папы.

Забираюсь в кресло на балконе и тупо смотрю в сгущающиеся сумерки.

Нужно действовать, что-то делать, а в душе, в мыслях разливается такая апатия. Просто оцепенение какое-то.

Резкая вибрация телефона на кухне заставляет встрепенуться.

Мобильный ожесточенно вибрирует на гладком столе, словно дрель, не предвещая ничего хорошего.

Нехотя поднимаюсь и плетусь на кухню. Запахи забытой картошки с грибами теперь вызывают только тошноту.

«Дядя Костя»

Облегченно выдыхаю и беру трубку.

— Привет, дядь Кость.

— Здравствуй, Надюша, а что с голосом?

Как он так быстро считывает?

— Да ничего, дядь Кость, просто устала, наверное.

— Устала? Хм… Ты ж молодая, от чего тебе уставать? — старается перевести в шутку.

Вяло пытаюсь усмехнуться.

— Работы много…

— Это ж хорошо, — в трубке отчетливо слышен сип его отдышки. — А я думаю, дай позвоню порадую новостями.

— Да? Хорошо бы, — срывается быстрее, чем успеваю прикусить язык.

— А радовать и не чем особо — о твоих ребятах пока что не сумел узнать ничего интересного. Работают, ведут бизнес, все четко и… — его прерывает кашель.

— Дядь Кость, ты как?

— Нормальна-нормальна. Не перебивай, — огрызается.

Не любит, когда его жалеют. Даже когда это делаю я…

— Короче, такие вот дела. Я еще по ним поработаю и сразу тебе…

— Не надо мне, — вырывается.

— Это почему?

Черт, ну как можно так не держать язык за зубами! Еще не хватало в эту историю дядю Костю впутывать — он же разволнуется, распереживается, а ему…

— Что стряслось, Надежда? — строго хрипит в трубку.

— Да ничего не стряслось…

— Ты давай не финти. Молоко еще не губах не обсохло дядю Костю обманывать. Говори давай, я же сразу по голосу понял, что-то не так!

И как теперь отмазаться? Нет, он все равно все узнает рано или поздно — я не собираюсь от него скрывать, но… хотела подготовить его, да и самой бы разобраться что делать дальше.

— Дядь Кость, у меня новость.

— Та-ак, судя по тому, что вытягивать ее из тебя пришлось клешами не самая хорошая, верно?

Слышу, как задышал тяжело, быстро со свистом.

— Для меня хорошая.

— Ну значит и для меня тоже. Давай, Надюша, не томи. Ты как отец твой — на самом интересном все время на другую тему перепрыгивал.

Не могу не улыбнуться — ведь это верно. Тепло так стало на душе вдруг. И почти не страшно.

— Дядь Кость, я беременна…

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в другую книгу нашего литмоба от Александры Багировой

"После развода. Вспоминать не буду"

https:// /shrt/tZRK

— Да ты что?! Серьезно? Ну я тебя поздравляю, умничка! — дядя Костя так гудит в трубку, что мне приходится даже телефон отодвинуть, чтобы не оглохнуть.

Губы расплываются в улыбке, а на глазах — слезы.

Судорожно втягиваю воздух, пока дядя Костя громыхает поздравлениями.

— Спасибо-спасибо, дядя Костя, — лепечу я чуть слышно и стараюсь изо всех сил не разреветься.

— Ты себя береги теперь, поменьше переживай, меньше волнений… Поняла? — строго кричит он, а я смеюсь чуть слышно от этой грубоватой заботы.

— Давид что? Как отреагировал, что сказал?

Пожимаю плечами. Возвращаться к этой теме не хочется, но… получается так, что дядя Костя единственный, с кем я могу нормально поговорить. Почувствовать тепло и поддержку…

— Ну, чего молчишь?

— Ничего не сказал, дядь Кость. Он не знает, я ему не говорила… еще не говорила…

Трубка сопит, предвещая бурю.

— Скажешь ведь?

— Не знаю, — отвечаю честно.

Дяде Косте я не могу соврать. Даже в мелочах.

— Он отец ведь. Неправильно это…

— Дядь Кость, давай не будем, а? Он сделал выбор.

— Ребенку отец нужен…

— А ему деда будет достаточно, — пытаюсь отшутиться. — Будешь ему дедушкой?

— Хех, лиса хитрая. Ты мне зубы не заговаривай, а лучше в гости с пацаном приезжайте…

— С каким пацаном? — усмехаюсь я, предполагая ответ.

— Со своим! С каким, с каким, — громыхает нарочито сердито дядя Костя.

— А если девочка будет?

— Ну, будет и будет, — бурчит. — Может и к лучшему… Я о внучке мечтаю даже…

Тепло так, будто у костра сижу греюсь. Как в детстве.

— Нет, дядь Кость, сегодня не приеду — дел много…

Прикидываю, с чего начать сбор вещей и что вообще дальше делать. Может с дядей Костей посоветоваться? Но впутывать его не хочется — разволнуется…

— Это верно — поздно уже. Дома сиди… А мама, что?

Этого вопроса я боялась и ждала.

— Да ничего… — пытаюсь съехать. — Я завтра к тебе приеду, можно?

— Конечно, Надюша, приезжай. Потолкуем-поговорим…

К счастью, дядя Костя отвлекается и не развивает тему с мамой. Выдыхаю.

— Ладно, Надюш, мне звонят тут — как раз по вашему с мамой вопросу. Завтра увидимся, часов в шесть приезжай. Целую.

— Пока, дядь Кость, — успеваю попрощаться я и слышу, как он уже отвечает в другую телефонную трубку: «Здравствуй, дорогой, здравствуй…»

Кладу трубку и застываю с улыбкой на губах.

Разговор с дядей Костей — как глоток воды после долгого бега — освежает.

В голове проясняется. Руки перестают трястись, и самообладание возвращается.

Аборт исключен. Точка.

Пусть мама беснуется сколько угодно. Угрожает, говорит все, что хочет — это ее выбор. Не мой.

И если это приведет к нашему разрыву — это тоже будет ее выбором, не моим.

Вообще, после нашего разговора не представляю, как говорить с ней, как в глаза смотреть… Но то, что она свои угрозы постарается претворить в жизнь — в этом сомневаться не нужно.

Нужно просто подготовиться.

Набираю Елену — одного из своих менеджеров.

— Лена, здравствуй.

— Добрый вечер, Надежда.

— Прости, что поздно…

— Ничего страшного — совсем не поздно, я со своими еще на детской площадке гуляю — все никак домой не загоню…

Осознание, что и мне через несколько лет предстоит подобное, в груди растекается волнующий холодок.

— Леночка, мне надо бы собственника квартиры узнать, попробуешь?

— Да, конечно, только адрес квартиры известен, правильно понимаю?

— Абсолютно. И еще — это моя личная просьба, не афишируй, пожалуйста, ладно?

— Конечно. Адрес скиньте смской, а я сейчас же попрошу нотариуса посмотреть, но информация, самое раннее, только завтра будет.

— Ничего, никакой спешки нет. Спасибо.

Кладу трубку и отправляю адрес своей квартиры.

Прекрасно помню, как папа вручал мне от нее ключи, говорил об ответственности.

Тогда на меня, семнадцатилетнюю девчушку свалилось такое — своя квартира! Я взрослая!

Голова кружилась, ни о каких свидетельствах о государственной регистрации собственности я и не думала… Да и потом, как-то не было необходимости — и Давид вопроса не поднимал. Просто сказал однажды, что хочет купить нам дом. Для нашей семьи и детей — сам. Ему это важно было.

Теперь-то уже нет…

А теперь бомба замедленного действия в виде подаренной квартиры готова рвануть…

Ничего — надеяться надо на лучшее, но и готовиться — к худшему.

Неожиданно у нас с малышом опять просыпается зверский аппетит, и я с удовольствием ужинаю остывшей картошкой.

В одном мама права — селедки и правда не хватает…

Дорогие читатели!

Приглашаю вас другую книгу нашего литмоба от Анастасии Градцевой

"Бывшие. Опять ты!"

https:// /shrt/bN7F

Утром, по привычке, собираюсь и еду на работу.

— Надя?

Вика выглядит испуганной и удивленной.

— С утра была Надей, — улыбаюсь, но неприятное предчувствие холодит сердце. — Как у нас дела?

Вика в замешательстве, перебирает бумаги на столе и опускает глаза.

— Ты мне обещала отчет вчера, но так и не скинула. Он у тебя готов? А еще мне новым участкам нужна информация… и по застройщикам — мы с тобой на сегодня ставили срок…

Вика молчит, только суетливо перекладывает бумаги с места на место.

— Ви-ик, — осторожно зову.

Она вскидывает голову. Бледнеет, но в глазах загорается упрямый, нахальный блеск.

— Мне Ирина Викторовна звонила и поручения дала… Поэтому… — разводит руками.

— В смысле, поручения дала? Вик, что происходит?

На самом деле я прекрасно понимаю, что происходит.

— Я твой руководитель и давала тебе конкретное задание…

— Ненадолго, — нагло отвечает и улыбается несмело.

— На мое место уже согласилась?

— Мне о себе думать надо, Надь. У меня богатых родителей нет, чтобы…

— А что если я помирюсь с мамой? — прищуриваюсь.

Внутри поднимается холодок, и ладони потеют.

Начинает трясти.

— Ты об этом не думала? — продолжаю со злорадной ухмылкой. — Если твоя ставка не сыграет, а? После сегодняшнего мы ни при каких условиях не сможем больше работать вместе.

Вика бледнеет еще сильнее. Вцепляется в стол пальцами, но высоко вздергивает подбородок.

— Думала, Надь. Думала. Но… такой шанс. Я хочу рискнуть.

Смотрим друг другу в глаза.

Я даже предательством это назвать не могу… Вроде бы все честно: я отказываюсь, она остается и растет по карьерной лестнице.

Самопожертвование в знак солидарности со мной? Глупость.

Но все равно, как-то мерзко. Ужасно. Непроизвольно передергиваю плечами.

— Что ж, молодец, далеко пойдешь. Удачи.

Подхватываю сумку и иду на выход.

— Надя!

Не останавливаюсь.

В душе опустошение и холод — будто летом резко налетела гроза с пронизывающим ледяным ветром.

Набираю маму.

— С работы звонишь? — вместо приветствия спокойно спрашивает мама.

— Угу, — отвечаю и сглатываю ком, — с бывшей, мам.

— Тебе стоит принять правильное решение и все вернется на круги своя, — хмыкает она. — И даже лучше — будешь директором нового проекта. Я так и планировала в общем-то… Не собиралась тебя оставлять сидеть здесь, чего ради?

— Нет, мам, будет по-другому.

— Упрямая, значит?

— Это точно.

На глазах слезы выступают, зло смахиваю их — это просто гормоны шалят. Мне не больно. Не больно.

Совсем не больно.

И плевать, что родная мама пытается загнать меня, словно зверя на охоте…

— Я увольняюсь, мам.

— Подумай получше… Куда пойдешь, что делать будешь, — в голосе звенит сталь.

Да уж, мама неплохой бизнесмен — умеет прогибать, тут не поспоришь.

— Не переживай, — отвечаю. — Заявление я тебе отправлю сейчас же. Увольнение по соглашению сторон. Хотела лично сказать тебе об этом.

— Ну и хо… — скидываю звонок.

Иду в ближайшую кафешку, прошу листок а4 у персонала и быстро пишу заявление.

Задумываюсь над условиями увольнения: прикидываю количество отпуска и вписываю шесть среднемесячных зарплат.

Можно было и больше написать — мама все равно будет торговаться.

Фотографирую и отправляю маме.

Беру чашку кофе и устраиваюсь у окошка — ждать взрыва.

Долго ждать не приходится — мама перезванивает почти сразу:

— Это что за писулька, Надежда? Что ты мне прислала?

— Мои условия по увольнению. Не нравится — можем поспорить с тобой в суде и с привлечением трудовой инспекции.

Сама в восторге от собственного голоса — спокойный, ледяной, резко контрастирует с маминым — ее спокойствие куда-то разом подевалось.

— Да хрена ты у меня получишь столько!

— Ну, тогда попробуй меня уволить, — усмехаюсь я, чем привожу маму в бешенство.

— Вот и уволю! Вообще не копейки не получишь! Ну и дочь я выра…

— Стоп! — произношу это неожиданно громче, чем хотела и привлекаю внимание посетителей кофейни, но мне плевать. — Перезвонишь, когда будешь готова к конструктиву, — и кладу трубку.

С наслаждением отпиваю кофе.

И набираю дяде Косте — теперь мне ничто не мешает поехать к нему прямо сейчас.

Гудок идет за гудком…

Не берет… Может занят?

Перезваниваю еще раз — мама пытается прорваться и дозвониться до меня, но я просто скидываю. За несколько секунд она вряд ли изменила риторику.

Звоню и звоню дяде Косте и с каждым гудком тревога нарастает все сильнее.

Выскакиваю из кофейни и бегу к машине…

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в другую книгу нашего литмоба Киры Кан

"Бывшие. Второй шанс"

https:// /shrt/KpFC

Сердце бешено колотится, пока я набираю дядю Костю в сотый раз.

Гудки идут, идут, идут… и обрываются. Снова и снова.

— Возьми трубку, пожалуйста, — шепчу я, вдавливая педаль газа. — Ну возьми же…

Красный свет.

Я торможу так резко, что меня бросает вперед. Сжимаю руль побелевшими пальцами. Звоню опять — та же история.

Такого никогда не было. Дядя Костя всегда берет трубку. Всегда. Даже если занят, даже если спит — он перезванивает через пять минут. Максимум — через десять.

В голову лезут дурацкие мысли. Давление, его одышка по телефону вчера, то, как он кашлял.

— Господи, пожалуйста, — шепчу я, выжимая газ, когда загорается зеленый.

Дорога размазывается перед глазами. Я не помню, как протискиваюсь сквозь пробки и суетливую толчею города.

Просто вдруг оказываюсь у его дома, бросаю машину прямо у подъезда — пусть эвакуируют, плевать — и бегу к двери.

Лифт слишком медленный. Я бегу по лестнице, хватаясь за перила, спотыкаясь на ступеньках. Пятый этаж. Его дверь.

Сначала звоню. Раз. Два. Три. Вдавливаю кнопку звонка, прислушиваюсь к заливистой трели — у дяди Кости этот звонок с незапамятных времен стоит — такими уже и не пользуются… Звук его — как дуновение детства.

От этого слезы застилают глаза.

Тишина. Никто не открывает.

Начинаю колотить ладонью по двери — глухо, бесполезно. Потом ногой. Каблук скользит по металлу, я чуть не падаю.

— Дядь Кость! — кричу я, прижимаясь ухом к двери. — Дядь Кость, открой! Это я, Надя!

Тишина. Только где-то в глубине квартиры — едва уловимая, знакомая мелодия. Его телефон.

«Взвейтесь кострами, синие ночи…»

У меня подкашиваются ноги. Я узнаю этот рингтон. Он поставил его тысячу лет назад и принципиально не менял. Говорил, что это память и лукаво усмехался.

Он дома. Он там. Но не открывает.

— Что за шум? — слышу за спиной скрипучий голос.

Обертываюсь. Из соседней двери высунулась пожилая женщина в халате, смотрит на меня с подозрением.

— Дядя Костя… Константин… он там. Я звоню, стучу — не открывает. А телефон его слышно. Он дома!

— Может, спит? — пожимает плечами женщина. — Или в душе…

Качаю головой, отгоняя мысли о том, как он мог уснуть в ванной или поскользнуться в душе.

— Он всегда берет трубку! — почти кричу я. — У него давление, он болеет… Мне надо попасть внутрь!

Женщина качает головой, но выходит на площадку. Тоже прислушивается к двери.

— И правда, телефон… — бормочет она. — Странно. Может, вызвать МЧС?

Я уже не слушаю.

Бросаюсь вниз, выбегаю на улицу, оббегаю двор и ищу глазами его окна.

Окно на пятом этаже в квартире дяди Кости приоткрыто. Чуть-чуть, на ладонь, но приоткрыто. Видно, как занавеска колышется на ветерке.

Возвращаюсь обратно на лестничную площадку — соседей все больше.

— Я полезу, — говорю я.

— Ты с ума сошла? — соседка хватает меня за руку. — Пятый этаж!

— Значит мне на шестой!

Поднимаюсь. Пот течет по вискам, губы пересохли.

Только бы сосед сверху был дома, только бы помог…

Открывает мужчина. Лет сорок, симпатичный, в очках, с чашкой кофе в руке. Смотрит удивленно.

— Помогите! — выпаливаю я. — Сосед снизу, Константин, ему плохо. Не открывает, а телефон слышно. Окно приоткрыто. Мне надо открыть дверь…

— Что? Подождите, ничего не понимаю…

Мужчина ошарашен, но его можно понять.

Стараюсь умерить эмоции и спокойнее объясняю.

— У вас есть веревка? Поможете? — говорю в конце, с надеждой глядя на него.

Мужчина хмурится, ставит чашку.

— Вы с ума сошли? Пятый этаж. Вызывайте спасателей.

— Некогда! — кричу я. — Он там лежит, я знаю! У него давление, сердце… Пока они приедут…

— Я не могу рисковать, — перебивает он. — Если вы разобьетесь, меня посадят за соучастие. Я не полезу.

— А я полезу, — говорю я твердо. — Просто подстрахуйте. Веревка есть?

Он смотрит на меня несколько секунд, потом вздыхает.

— Нет у меня никакой веревки... — и добавляет. — Это просто безумие какое-то…

Именно. Безумие. Но я должна что-то сделать…

— Я спущусь, — раздается голос сзади.

Резко оборачиваюсь — парень из соседней квартиры.

— Только дайте слово что ли, что это не мошенничество и не воровство и…, — добавляет усмехаясь. — Пообещайте ужин, идет?

Я киваю быстрее, чем перевариваю его слова.

Через минуту я уже бегу по соседям.

Кто-то дает крепкую веревку, кто-то советует вызвать МЧС, кто-то кричит вслед «дура ненормальная».

Я не слушаю. Только чувствую, как колотится сердце, как холодеют руки.

Мы привязываем веревку к батарее на шестом этаже. Обматываем вокруг пояса парня и он перемахивает через подоконник.

Сбегаю вниз и жду у двери, молясь, чтобы все получилось.

Замок щелкает, и я врываюсь в квартиру.

В комнате полумрак. Пахнет лекарствами и чем-то еще… чем-то металлическим.

— Вызывайте скорую, срочно, — без тени улыбки говорит парень, отвязывая веревку.

И тут мой взгляд натыкается на него — на дядю Костю.

Он лежит на полу, у столика.

Неподвижно.

А вокруг головы — темное пятно, расползающееся по светлому ковру…

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в другую книгу нашего литмоба от Марго Лаванды

"Бывшие. Лапочка-дочка для нового босса"

https:// /shrt/OoJ5

— Нет! — крик вырывается сам, пока я бросаюсь к нему.

Дядя Костя лежит на боку, неестественно вывернув руку. Голова в темной липкой крови.

Падаю рядом на колени.

— Не трогайте! — парень хватает меня за плечо. — Скорую вызвали, надо ждать. Вы только хуже можете сделать! Еще обвинят вас потом.

Вырываюсь.

— Отойди! Не могу я просто ждать!

Переворачиваю дядю Костю на спину. Он тяжелый, безжизненный, голова запрокидывается. Парень отступает к двери, что-то бормочет про адреналин и непрофессионализм. Не слышу его.

Прижимаюсь ухом к груди. Тишина. Только где-то в ушах шумит моя собственная кровь.

Сердце не бьется.

— Нет, — шепчу. — Нет, нет, нет.

Нащупываю пульс на шее — пальцы скользят по холодной липкой коже. Ничего.

Опускаюсь рядом, складываю руки на его груди, как учили когда-то на курсах первой помощи. Давно, тысячу лет назад. Тогда казалось — никогда не пригодится.

Раз, два, три, четыре…

Считаю вслух, давлю, чувствую, как хрустит что-то под ладонями. Ребра. Кажется, я ломаю ему ребра. Но если сердце не бьется — плевать.

— Давай, дядь Кость, — шепчу между толчками. — Давай, пожалуйста. Ты мне нужен. Малышу моему нужен. Ты же дедушкой собирался…

Парень за спиной что-то говорит в телефон — "она массаж делает, я не могу ее остановить". Плевать. Пусть вызывают еще кого хотят.

Я давлю, давлю, давлю. Руки немеют, спина затекла, пот заливает глаза. Не останавливаюсь.

— Пожалуйста, — уже не шепчу, а кричу между толчками. — Ну пожалуйста! Не уходи! Ты же сильный! Ты же скала! Дядь Кость!

И вдруг — толчок. Слабый, едва уловимый под моими ладонями.

Замираю. Прижимаюсь ухом к груди.

Тук. Тук-тук. Тук.

Редко, неровно, но есть.

— Есть пульс! — ору я, не помня себя. — Есть!

Прислушиваюсь еще — не показалось ли.

Слабое-слабое биение.

Дрожа падаю рядом, глажу его по лицу, по щетинистой щеке. Дышу, как загнанная лошадь.

Скорая приезжает через несколько минут, хотя эти минуты мне кажутся — вечностью.

Врачи врываются в квартиру, оттесняют меня, что-то спрашивают, колют, подключают. Я отвечаю автоматически: давление, возраст, таблетки, которые он пил.

— Вы ему массаж делали? — спрашивает молодой врач, поднимая на меня глаза.

Киваю.

— Молодец, — коротко бросает он. — Если выживет — ваша заслуга.

Грузят на носилки. Я бегу за ними.

— Я с вами! Я дочь! — вру на всякий случай, чтобы наверняка не прогнали.

Никто не спорит. Я забираюсь в скорую, сажусь на узкую скамейку, беру его руку в свою. Она холодная, безжизненная, но пульс — есть. Слабый, но есть.

Машина несется, мигалки воют. Я смотрю на его лицо — бледное, заострившееся и страшное в своей неестественной для этого могучего человека слабости.

И думаю.

Эта история с проверкой новых партнеров матери. Он же звонил, сказал, что пока ничего не нарыл. А вдруг нарыл? Вдруг те, кого он проверял, узнали? Вдруг это не случайность?

Гоню мысли прочь. Не сейчас. Не смей. Потом подумаю об этом.

Просто держу его за руку и молюсь Богу.

В больнице суета, каталку увозят в реанимацию.

Дальше меня не пускают.

Я остаюсь в коридоре, одна, в порвавшейся юбке. Руки — в его крови.

Подходит врач. Полный, лысоватый, в очках. Смотрит устало.

— Вы родственница?

— Дочь.

— Состояние тяжелое. Обширный инфаркт миокарда. Плюс удар головой при падении. Будем бороться, но…

Он разводит руками. У меня подкашиваются ноги, я прислоняюсь к стене.

— Но есть моменты, — продолжает он, понижая голос. — Палата у нас сейчас в общем коридоре. А могли бы и в отдельную, с индивидуальным уходом. Если есть финансовая возможность, конечно.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. И я все понимаю.

— Сколько? — спрашиваю прямо.

— Ну, знаете, — он мнется. — Сами понимаете, услуги… Персоналу доплатить, лекарства некоторые не по ОМС… Тысяч… — окидывает меня взглядом. — Триста хотя бы.

И отслеживает реакцию.

Триста тысяч. У меня на карте — остатки зарплаты. Плюс то, что мы с Давидом откладывали на отпуск на отдельном счету. Наш общий фонд. Его половина там тоже есть.

— Сделайте все возможное, — говорю я твердо. — Я привезу сегодня.

Врач кивает и уходит. А я сползаю по стенке на пол.

Деньги Давида. Его честно заработанная половина. Мы собирались в отпуск. Теперь этого «мы» нет. А деньги есть.

И решение приходит само собой — простое и естественное. Я верну Давиду его половину, но… потом. Сейчас важнее другое.

Устало плетусь на улицу. Достаю телефон, чтобы найти ближайший банкомат и тут — звонок от мамы…

Дорогие читатели!

Я к вам с небольшими подарочками — промокодами на доступ для моей книги. Приятного чтения)

"Развод. Скатертью дорога, предатель"

https:// /shrt/0r9v

LNVgdCIv 78qlKoHCB 85 qzRbQ14 97JGrTfP- 10srf6mt4-

Вижу ваши комментарии, но пока просто стараюсь хотя бы успеть писать проды во время)

Всем спасибо, всех люблю!

Ваша, Мира!

— Алло, мам! — начинаю сразу. — Случилось несчастье…

— Что еще?

— Дядь Косте плохо… — воздух со свистом вырывается из легких. — В больницу забрали…

— А ты откуда узнала?

Горло пересохло от бега, с трудом сглатываю.

— Я ему звонила-звонила, он трубку не брал, я и поехала, — неожиданно для самой себя хлюпаю носом.

— Странно… Мы сегодня с ним разговаривали, и он был очень даже… в ударе…

Пропускаю эти слова мимо ушей.

— Бегу вот денег снять, чтобы в палату получше устроить…

Мама хмыкает.

— У него вообще-то Павлик есть…

В последние дни я узнала маму кажется лучше, чем за все годы жизни.

И все равно меня не может не покоробить цинизм в ее словах.

— И что Павлик? Сама же знаешь, где Павлик… Оттуда так просто не вернуться. А сейчас что, бросить дядю Костю в коридоре? Он нам не чужой…

— Ой, делай как знаешь. Ты с детства домой тащила кутят, щенят и кошечек. Эта сердобольность в тебе никуда не делась, а лучше бы о бизнесе думала, да о деле.

— Я и думаю, мам, о деле. Самом главном сейчас — как лучшему другу папы обеспечить наилучший уход… Хотя, кому я это объясняю — тебя же не касается, верно?

Злость просто вскипает во мне.

— Когда повзрослеешь, поймешь, что так и есть — не касается. Не Павлик, так кто другой из его родственников пусть суетится…

— Тебе следовало бы знать, что других, кроме нас с тобой, у него нет.

— Ладно, окей, как скажешь. Ты взрослая, не собираюсь тебя отговаривать — можешь носиться и заниматься чужими проблемами, хотя стоило бы своим время уделить.

— Что это значит?

— Это значит, что я все жду твоего положительного решения.

— Какого? — хмурюсь.

Останавливаюсь на крыльце торгового центра и переминаюсь с ноги на ногу.

— Такого, — каркает мама в трубку. — Помогать мне собираешься или и дальше будешь характер показывать?

— Не убивать ребенка — это показывать характер? — выдыхаю я.

— Только избавь меня от дешевого пафоса. Все ты прекрасно понимаешь…

— Точно, мам, понимаю. Тогда у меня встречный вопрос.

— Ну?

— Когда ты подпишешь мое заявление на увольнение по соглашению сторон?

— Чего-о?

— С компенсацией и…

— Иди в задницу, — и бросает трубку.

Так мама со мной никогда еще не разговаривала.

Она могла позволить себе резкое слово, грубое могла позволить — по отношению к кому-то, но не к своей семье. Папа за этим строго следил и пресекал.

Только вот папы давно уже нет с нами, и его уроки выветрились…

Забегаю в торговый центр, ищу глазами банкоматы.

— Ничего, малыш, мы с тобой справимся, — разговаривать с ребенком теперь для меня единственная доступная опора.

Быстрым шагом прохожу к банкомату. Ловлю на себе взгляды посетителей — растрепанная после бега, в порванной юбке и измазанная кровью.

Плевать.

Не до условностей сейчас.

Вставляю карту — банкомат моргает.

Ну, давай же, только не сломайся сейчас!

Ноги гудят и дрожат после забега по дому дяди Кости и до ТЦ. Еще один спринт я просто не выдержу. Да и для ребенка ничего хорошего в этом нет.

Банкомат моргает раз-другой, но отвечает дружелюбной надписью:

«Снять/положить наличные?»

Проверяю баланс счета — пятьсот тысяч которые мы копили на Мальдивы.

Более чем достаточно…

Жму кнопку «Снять», ввожу сумму «300 000» и «Подтвердить».

Банкомат моргает еще раз и…

Во весь экран высвечивается надпись: «Ваш счет заблокирован по подозрению во фрод-мониторинге».

Тупо смотрю на надпись и ничего не понимаю.

Какой еще фрод-мониторинг? Я и слов-то таких не знаю!

Стучу клавишам банкомата — вылезает номер телефона для справок.

— Это все, хорошо, но мне не телефон нужен, — яростно цежу слова, — а деньги! И срочно!

Глупость какая-то! Будто нарочно!

Начинаю набирать цифры номера, указанного на экране и по быстрому набору первым предлагаемым номером высвечивается номер:

«Любимый»

Еще не переименовала и не удалила…

И это словно знак судьбы — нажимаю на вызов абонента…

Поднимаю голову и застываю.

Адам стоит на верхней ступеньке больничного крыльца.

Серо-стальной пиджак идеально облегает плечи. На губах — легкая усмешка.

Будто сошел с обложки журнала.

И, естественно, он здесь совершенно случайно.

— Вы? — мой голос звучит хрипло, почти враждебно. — Что вы здесь делаете?

Внутри словно мгновенно включается сигнализация. В такие чудесные совпадения я не верю.

Мама с его проектом, дядя Костя, который собирался его проверять, а теперь он здесь, у больницы, где лежит дядя Костя.

Адам пожимает плечами. Усмешка становится чуть шире, но в глазах — что-то живое, настоящее.

— Узнал о вашем несчастье, — говорит он спокойно. — Решил узнать не нужна ли какая-то помощь.

— Узнали? — щурюсь я. — Откуда? И с какой стати вам помогать?

— Вы всегда такая подозрительная или только по вечерам?

— Не уходите от ответа.

Он вздыхает, будто я капризный ребенок, но в глазах мелькает одобрение.

— Ирина Викторовна обмолвилась. Сказала, что вы носитесь с каким-то больным стариком. Я подумал, возможно, нужна помощь. Машина, деньги, связи... все что угодно. У меня все это есть.

— Моя мать, — цежу я сквозь зубы, — сказала, что дядя Костя мне не родственник, и чтобы я не тратила на него время. А теперь она просит вас мне помочь? Что-то как-то не сходится, как считаете?

Адам усмехается уже открыто.

— Ваша мать — женщина непростая, но я имею привычку думать своей головой. И сегодня я решил, что если женщина в таком состоянии, как вы, торчит у больницы, ей, возможно, нужна поддержка. Без задних мыслей. Просто по-человечески.

— Не надо мне помогать, — отрезаю я. — Справлюсь.

— Как пожелаете, — он легко кивает, отступая на шаг. — Но знаете, Надежда, быть колючкой — полезно в бизнесе, но иногда можно и расслабиться. Я не кусаюсь. Честное слово.

Смотрим друг на друга.

В его глазах — насмешка, но какая-то теплая. Без подвоха. Или я просто устала видеть подвох во всем?

— Мне надо идти, — говорю коротко и прохожу мимо.

Чувствую спиной его взгляд. Он не двигается, не окликает, не пытается остановить.

Просто смотрит.

В приемном покое меня встречает тот самый врач, заметно оживляется.

— А, Надежда… готовы… к «консультации»?

— Абсолютно, — киваю.

Мы проходим к нему в кабинет.

— Меня зовут Петр Валерианович… присаживайтесь.

Сажусь на скрипучий стул, Петр Валерианович устраивается в кожаном кресле. Складывает ручки на столе и смотрит на меня поверх очков.

— Итак?

Я молча протягиваю пачку денег.

Ничуть не смущаясь, Петр Валерианович, спокойно пересчитывает деньги.

— Все в порядке, — улыбается.

Еще бы ему не улыбаться… но мне плевать на деньги — заработаю, а здоровье дяди Кости в миллион раз дороже.

— Не волнуйтесь, все будет сделано в лучшем виде… а теперь мне по…

— Стоп, — мой голос режет воздух.

Он замирает.

— Давайте сразу договоримся.

Чуть выпрямляюсь на стуле.

Он поднимает брови.

— Вы взяли деньги. Хорошие деньги. Теперь будьте любезны обеспечить лучший уход. Я хочу, чтобы пациент получил все необходимое: лекарства, процедуры, индивидуальный подход. Мы же понимаем друг друга?

— Ну разумеется, мы всегда…

— Я не договорила, — жестко перебиваю я, и он замолкает. — Я вернусь завтра и проверю. Если что-то пойдет не так, если я увижу, что отношение хуже, чем обещано…

Развожу руками в воздухе.

А потом улыбаюсь, и вкладываю в улыбку весь лед, всю злость и угрозу, что есть у меня.

— Мы поссоримся, Петр Валерианович.

Врач смотрит на меня с удивлением. Слегка бледнеет.

Кажется, он привык к другим разговорам. К благодарным улыбкам и робким просьбам.

— Понял, — говорит он коротко. — Все сделаем.

Киваю, поднимаюсь и выхожу.

Сердце колотится, как сумасшедшее.

Судорожно выдыхаю.

Я сделала это. Сделала!

Губы расплываются в довольной улыбке и впервые за долгое время на душе становится легче.

Вечер расползается по небу, зажигая фонари.

Прохладно.

Я стою на крыльце и только сейчас понимаю, что дрожу.

То ли от холода, то ли от перенапряжения.

Достаю телефон, смотрю на экран.

Карта заблокирована. На сберегательном счете — ноль. Все, что было, я сняла. Даже мелочи не осталось. Хлопать по карманам необязательно — я и так прекрасно знаю, что у меня ни копейки наличных.

— Пи-ипее-ц, — шепчу.

Опускаю взгляд на себя.

Юбка порвана. Одежда в багровых кровяных пятнах.

Даже на щеке я чувствую что-то липкое — конечно же засохшая кровь.

Стою на больничном крыльце, в рванье, с кровью на лице и без копейки в кармане.

Да еще и на другом конце города…

И вдруг мне становится смешно.

Сначала тихо, потом громче. Я смеюсь, запрокинув голову, и в этом смехе — все: отчаяние, усталость, бессилие. Ну какая же дурацкая ситуация!

В такую глупость даже поверить сложно. Просто абсурд.

Смеюсь и не могу остановиться. Даже слезы на глазах выступают.

— Что ж, малыш, — шепчу я, кладя руку на живот. — Мама у тебя умудряется вляпаться, но мы выкрутимся. Обещаю, выкрутимся.

Спускаюсь по ступеням и тут в лицо ударяет яркий белый свет фар…

Дорогие читатели!

Дублирую сюда на всякий случай информацию — вдруг кто-то не видел:

сейчас у меня СКИДКИ 25 % на ВСЕ завершенные книги — отличная возможность пополнить библиотеку!

ссылка на мою страничку https:// /shrt/qgG3

С любовью, Мира

Яркий свет бьет в глаза, заставляя зажмуриться и выставить вперед ладонь. Сердце судорожно трепещет в груди.

Налетевший прохладный ветер забирается под блузку, рассыпая мурашки по коже. Прохладно.

Свет гаснет. Автомобильная дверца открывается.

Адам выходит вперед и прислоняется спиной к капоту.

В меркнущем вечернем свете его лицо кажется высеченным из мрамора, а глаза поблескивают золотистыми искрами.

Молчит.

Просто разглядывает меня — всю, с головы до ног: рваную юбку, кровь на блузке, спутанные волосы.

В этом взгляде нет жалости… Скорее, любопытство. Будто я редкий экспонат в музее.

— Помочь? — спрашивает он.

Голос низкий, спокойный.

Я сжимаю губы и упрямо качаю головой.

Он усмехается. В полумраке его глаза вспыхивают… а может это отблеск фонаря?

— Вы очень упрямая, Надежда.

— А вы очень настойчивый, — парирую я, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем есть в действительности.

Едва сдерживаю дрожь ватных ног — так я устала и вымоталась.

— Ну я же вижу, что вам нужна помощь, — он даже не спрашивает, а констатирует.

— Спасибо, — поднимаю подбородок повыше. — Справлюсь сама.

Он смотрит на меня, и усмешка становится шире.

Разглядывает так, будто диковинку. Как единорога, вдруг появившегося в городском парке.

— Почему вы не вызвали такси? — спрашивает он.

В голосе тень насмешки и искреннее любопытство.

— Хочу пройтись пешком.

— А если честно?

К щекам приливает жар.

Ну, естественно, все очевидно — конечно я хочу пройтись по вечерней Москве в легкой блузке и драной юбке. Заляпанная кровью, чтобы первый же наряд полиции доставил меня в отделение.

Отвожу взгляд.

Адам открывает дверцу машины. Жестом приглашает.

— Садитесь. Я вас подвезу. В этом нет ничего предосудительного, уверяю.

— Не стоит, — мой голос звучит уже не так уверенно. — Мне далеко.

— Ну как знаете.

Неожиданно пожимает плечами и легко, будто ему все равно, садится в машину и захлопывает дверь.

Двигатель мягко урчит. Фары вспыхивают, освещая асфальт.

И уезжает.

Я стою одна. Смотрю на удаляющиеся красные огоньки.

Только когда они исчезают за поворотом, до меня доходит. Ноги дрожат от усталости так, что я еле стою. Воздух холодный, пронизывающий. Я обнимаю себя руками за плечи, но это не помогает — дрожь идет изнутри.

— Дура, — шепчу я себе под нос. — Какая же ты дура, Надя. Гордая, легкомысленная дура.

Опускаю голову и иду вперед. Сама не знаю куда. Просто в сторону огней, подальше от больницы.

— Малыш, прости, — шепчу, кладя руку на живот.

Делаю шаг. Еще один.

И вдруг — свет фар сзади. Машина медленно подъезжает и останавливается рядом.

Стекло опускается. Адам смотрит на меня с той же усмешкой, но в глазах — что-то другое. То ли тепло, то ли усталость.

— Не передумали?

Я краснею. Кажется, даже уши горят.

— Только если вас действительно не затруднит, — говорю тихо, почти шепотом.

Он смеется — открыто и искренне.

— Нисколько, — и открывает дверцу.

В машине тепло. Адам сам включает печку на полную, и по салону разливается приятное тепло. Потом добавляет тихий джаз — саксофон льется мягко и ненавязчиво.

Приятно пахнет дорогой кожей и его древесным парфюмом.

Я забираюсь на сиденье, вжимаюсь спиной в подогрев. Руки дрожат, но уже не только от холода — от всего сразу.

Адам молчит. Я благодарна ему за это. Не лезет с вопросами, не пытается развлечь беседой. Просто ведет машину, внимательно глядя на дорогу.

Медленно, но расслабляюсь… и чувствую себя от этого странно, не по себе.

Плавная езда умиротворяет, укачивает… убаюкивает. Веки наливаются свинцом.

— Мне очень жаль, что так вышло с вашим… другом? — говорит он тихо, не оборачиваясь.

— С дядей Костей, — поправляю я. — Он мне как родной.

— Сочувствую.

— Спасибо.

И снова тишина — правильная какая-то, уютная и ненапрягающая.

Я машинально прижимаю ладонь к юбке, стараясь прикрыть порванное место. Нелепо, конечно, но что поделать.

Адам замечает. Усмехается краем губ, но молчит. Деликатно отводит взгляд.

Машина мягко тормозит у моего дома.

— Спасибо, — говорю я, открывая дверцу. — Вы очень помогли.

— Надежда, — останавливает он.

Оборачиваюсь.

— Я бы выпил кофе, — говорит он безапелляционно. Не спрашивает, а утверждает. — Пригласите?

Я замираю. С одной стороны — благодарность. С другой — осторожность. Но отказать после всего, что он сделал? Невежливо.

— Только один кофе, — говорю твердо.

Он кивает.

— Мне интересно посмотреть, как вы живете, — добавляет с легкой улыбкой, от которой по спине бегут мурашки.

Мы поднимаемся на лифте. Я чувствую его взгляд, но стараюсь не оборачиваться. Сердце колотится, но я уговариваю себя: это просто кофе. Просто кофе.

Подхожу к двери. Достаю ключи. Вставляю в замок.

И… Ключ не поворачивается…

Прислоняюсь лбом к холодной двери. Закрываю глаза.

Мама, конечно, мама. Кто же еще?

Сначала работа, теперь квартира. Методично, шаг за шагом, отрезает все, за что можно зацепиться. Чтобы я приползла на коленях. Чтобы сделала «правильный выбор».

И вдруг мне становится смешно.

Смеюсь тихо сначала, потом громче. Смеюсь, уткнувшись лбом в дверь, и плечи трясутся. В этом смехе — все: усталость, отчаяние, злость. И какая-то дикая радость от того, что я все равно не сдамся.

— Вы поразительная женщина, — раздается за спиной.

Оборачиваюсь. Адам стоит в двух шагах, засунув руки в карманы, и смотрит на меня с тем же любопытством. В свете лампочки на площадке его лицо кажется спокойным, почти отстраненным.

— Вся в чужой крови, едва держитесь на ногах после спасения человека. И так воспринимаете... подлый удар.

Он кивает на дверь.

— Это вашей мамы рук дело, я полагаю?

Киваю. Говорить не хочется. Горло перехватывает.

— Поехали, — говорит он просто.

— Куда?

— Ко мне.

Я вскидываю голову и смотрю на него в упор.

— Да не бойтесь, — усмехается он. — Я вас не съем. И не укушу. Пока сами не попросите.

Последнюю фразу он произносит с легкой насмешкой, но, увидев мой взгляд, тут же поднимает руки вверх, будто сдается.

— Шучу.

Жест такой нелепый и искренний, что я невольно расслабляюсь.

Доверять Адаму? Ехать к нему домой? Серьезно?

Но с другой стороны — куда мне идти? К матери? К Вике, которая продала меня за повышение? К пустым скамейкам в парке?

— В этом нет ничего плохого, — продолжает Адам спокойно. — Тем более что вы обещали мне кофе. Помните? Один кофе. Вот и приготовите.

Я смотрю на него. На эту его усмешку, на теплые искры в глазах, на то, как он стоит — расслабленно, уверенно, не делая лишних движений.

Он почти единственный, кто сейчас рядом. Кто не просит ничего. Кроме кофе, разумеется. Он единственный кто просто... есть.

— Хорошо, — выдыхаю я, пожимая плечами.

Его квартира находится в высотке в центре. Лифт поднимает нас на сорок второй этаж. Когда дверь открывается, я застываю на пороге.

Панорамные окна во всю стену. Москва раскинулась внизу, как светящаяся карта. Огни… бесконечное море пульсирующего света.

— Проходите, — Адам бросает пиджак на кресло. — Ванная там.

Кивает в сторону коридора.

— Я принесу вам свою футболку и халат — они чистые, в отличие от… — он обводит рукой мою одежду. — Примите душ и вам станет легче.

Я хочу возразить, но он уже исчезает в комнате и через минуту возвращается с белой футболкой и пушистым халатом в руках.

— Давайте и не спорьте. Вы час назад спасали человека, а сейчас выглядите так, будто сами готовы рухнуть.

Он прав.

Я беру вещи и иду в ванную.

Горячая вода течет по лицу, по плечам, смывает все: кровь, усталость, липкий страх последних часов.

Я стою под душем, закрыв глаза, и позволяю себе просто не думать.

Минуту. Пять. Десять.

Растираюсь полотенцем до покраснения кожи и упиваюсь этим, казалось бы, уже забытым ощущением чистоты.

Надеваю его футболку, невольно втягиваю аромат чистоты и чего-то едва уловимого, колкого и свежего, как морозный ветер.

Выхожу, завернувшись в безразмерный халат. Чувствую себя почти человеком.

Из кухни-гостиной доносится умопомрачительный аромат жаренного мяса и специй. Такой дразнящий, что желудок сводит судорогой.

Прохожу по коридору.

Адам стоит у огромной панели, переворачивает стейки на сковороде-гриль.

Он уже без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами. Обыденно, по-домашнему. И от этого почему-то тепло.

— Садитесь, — не оборачиваясь говорит, будто за треском жира слышит мое приближение. — Сейчас будет готово.

Достает бутылку вина, показывает вопросительно.

Я качаю головой.

— Только воду. Если можно.

Он кивает, ставит передо мной стакан и графин.

Молча принимаемся за еду.

Я пытаюсь сдержать зверский голод: отрезаю кусочек, кладу в рот и… чуть с ума не схожу от умопомрачительного вкуса нежнейшей телятины. Оно невероятное, сочное, тает во рту.

Адам не мешает, не лезет с вопросами. Только изредка поглядывает с легкой улыбкой.

— Спасибо, — говорю наконец. — Вы не представляете, как это вовремя.

— Представляю, — отвечает он. — Я видел ваш взгляд у двери.

Краснею от стыда.

— Не стоит переживать об условностях, — словно читает мои мысли. — Просто ешьте и получайте удовольствие.

Это дико, но мне будто не хватало этого разрешения.

Отбрасываю ложную скромность и впиваюсь в мясо.

Боже, это восхитительно.

Небо за окном становится почти черным, озаряясь заревом города, который никогда не спит.

Отодвигаю тарелку и бормочу:

— Все было очень вкусно, спасибо…

Веки наливаются тяжестью.

— Добавки? — усмехается Адам.

У меня хватает сил только слабо покачать головой.

Глаза закрываются сами…

Последнее, что я чувствую — мягкий плед укрывает плечи, и где-то далеко тихо играет джаз.

Я проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от мягкого солнечного света, пробивающегося сквозь огромные окна.

Не сразу понимаю, где я.

Белая простыня, пушистое одеяло, пахнет чистотой и чем-то неуловимо мужским. За окном — Москва, далекая, игрушечная, залитая утренним солнцем.

Я лежу, утопая в этой невероятной кровати, и чувствую, как тело отдыхает. Каждую мышцу, каждый сустав отпускает после вчерашнего кошмара. Тихо, тепло и безопасно.

Впервые за долгое время мне просто хорошо.

Потягиваюсь, как кошка, зарываюсь лицом в подушку. Она пахнет тем же, что и футболка, в которой я спала — свежестью, легкой древесной ноткой, чем-то спокойным и надежным.

Малыш, кажется, тоже доволен. В животе тихо, никакой тошноты. Может, тоже отдыхает.

И тут — голос.

Приглушенный, но отчетливый. Доносится из-за двери, из гостиной.

Адам с кем-то разговаривает по телефону — слышны паузы, будто слушает собеседника.

— Я вообще ваши косяки закрываю и ваши недоработки устраняю, — голос жесткий, ледяной.

Ни тени той легкой усмешки, что была вчера.

— Я хочу, чтобы проект работал и в самые сжатые сроки. А вы не выполняете свои обязательства.

Я замираю. Сердце пропускает удар.

— Может, мне разорвать с вами сотрудничество и работать напрямую с ней?

С ней. С кем это «с ней»… Со мной?

Холод пробирает до костей, хотя под одеялом тепло. Сажусь на кровати, прислушиваюсь.

— Реализация должна идти ровно в срок, — продолжает Адам, и в его голосе звучит такая угроза, что мне становится страшно. — Никаких отговорок не приемлю. Разбирайтесь сами, но чтобы через неделю все было готово.

Он и до этого казался опасным. Но сейчас… сейчас я слышу в его голосе что-то, от чего кровь стынет в жилах. Ледяной, расчетливый, безжалостный. И он говорил про проект. Про сжатые сроки. Про «нее».

Я уверена — речь обо мне. О проекте с мамой? О том, что он собирается работать со мной напрямую, а маму отодвинуть? Или что-то другое?

Голос смолкает. Слышны шаги, потом звук закрывающейся двери.

Выскальзываю из-под одеяла и чуть приоткрываю дверь — пусто. С противоположной стороны коридора доносится шум воды.

Я должна воспользоваться этим моментом.

Возвращаюсь к кровати и лихорадочно ищу свою одежду.

Вчера я оставила ее в ванной — блузку и юбку. Они влажные, прохладные, но чище, чем были. Натягиваю дрожащими руками. Блузка липнет к телу, юбка так и осталась порванной, но плевать.

Накидываю сверху халат — вдруг Адам выйдет. Крадусь в прихожую. Мои туфли здесь же, у двери. Быстро обуваюсь, хватаю сумочку и толкаю дверь.

Щелчок замка. Я в коридоре. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно на весь этаж.

Швыряю бесполезный теперь халат обратно в квартиру и прикрываю дверь. Бегу к лифту, вжимаю кнопку.

Скорее, скорее...

На улице прохладно, и влажная одежда холодит тело.

Сегодняшнее утро — старт с прежних позиций: без копейки в кармане, но одежда чуть чище.

Первое, что вижу — вывеска ломбарда. Рядом с высоткой, на первом этаже.

Захожу. В нос ударяет затхлый запах, смешанный с ароматом дешевых духов работницы ломбарда.

Снимаю серьги. Маленькие бриллианты, подарок Давида на пятую годовщину. Тогда он сказал: «Ты моя звезда, пусть они сияют, как твои глаза».

Пальцы дрожат, когда кладу их на стекло прилавка.

— Сколько дадите?

Продавщица — полная женщина с ярко накрашенными губами — берет серьги, крутит, смотрит через лупу.

— Тысяч десять.

— Там бриллианты! — мой голос срывается.

— Десять, — отрезает она. — Больше не дам. Не хотите — забирайте.

Я сглатываю ком. Закрываю глаза на секунду.

Давид, прости — невольно врывается мысль, но я откидываю ее, как мусор.

— Давайте.

Получаю купюры и выхожу на улицу.

Тут же вызываю такси до своего дома. В такси, пока едем, нахожу в телефоне объявление мастера по замене замков, звоню, договариваюсь о встрече через полчаса у подъезда.

Сердце колотится так, будто меня преследуют. Возможно, так и есть.

Поглядываю со страхом на телефон и… жду звонка.

Чьего? Адама? Мамы?

Чувствую себя зверем, на которого устроили охоту.

Машина несется по утреннему городу.

Я смотрю в окно и пытаюсь унять дрожь.

В голове крутится одно: что значит этот разговор? Что он задумал? И почему я снова одна?

Мастер — молодой парень в синей спецовке — уже ждет у подъезда.

— Вызывали?

— Да, — киваю. — У меня дверь не открывается — я ключи потеряла... Нужно вскрыть, — стараюсь лгать правдоподобно.

— Документы есть?

— Документы?

— Да, на квартиру, — смотрит с подозрением на меня.

Делаю невозмутимое лицо и показываю паспорт с пропиской.

— Сделаем, — кивает.

Поднимаемся на лифте. Я молча указываю на дверь. Парень достает инструменты и ковыряется минут десять.

— Хороший замок, — бормочет. — Но открыть можно.

Наконец щелчок, и дверь распахивается.

— Прошу. С вас пять тысяч…

Расплачиваюсь и захожу внутрь.

— До свидания, — не оборачиваясь, прощаюсь я.

Не успеваю разуться, как телефон вибрирует.

Вздрагиваю и с трудом подавляю рвушийся вскрик. Нервная я стала, просто ужас.

Надо дистанцироваться от всего этого и заботиться о малыше.

Телефон продолжает настойчиво звонить.

Смотрю и выдыхаю — Елена.

— Надежда, доброе утро. По вашей квартире я получила информацию...

— Слушаю, Лена, — выдыхаю я, прижимая телефон плечом к уху.

— Квартира оформлена на юридическое лицо, — голос Елены звучит деловито, но в нем проскальзывает легкое волнение. — ООО «Юнитрейд».

Замираю посреди прихожей.

— На юрлицо? — переспрашиваю, хотя отлично расслышала. — А когда ее продали? Кто продавал?

— Сейчас… — слышен шелест бумаг. — Я знала, что вы захотите это узнать и посмотрела историю. Изначально собственником был ваш отец, Владимир Сергеевич. А потом…

Пауза затягивается.

— Что потом, Елена?

— Квартира перешла в «Юнитрейд». Дата перехода прав собственности… — и называет дату, которая сначала мне ни о чем не говорит, а потом осеняет вспышкой.

Ровно через полгода после смерти папы.

Рука с телефоном немеет.

Через полгода. Папа умер, не прошло и года, а мама уже… что? Продала? Переписала? На свою фирму?

— Надежда? Вы здесь? — голос Елены доносится будто издалека.

— Да, — выдавливаю я. — Да, спасибо большое. Вы очень помогли.

— Обращайтесь

Кладу трубку и растерянно оглядываюсь кругом.

Я стою посреди своей бывшей квартиры, смотрю на стены, которые считала своими двенадцать лет, и ощущение, что не узнаю их.

Все в моей жизни — не то, чем было…

Эта мысль заставляет пошатнуться, но я беру себя в руки.

В нашей семье никогда не было принято делить деньги. Папа зарабатывал, но все было общим. Или мне так казалось. Папа не выносил разговоров о том, «чей вклад больше», никогда не акцентировал внимание на том, что он добытчик — просто делал свое дело.

Он говорил: «Мы семья, у нас все общее».

Но мама, кажется, думала иначе. И начала действовать сразу после его смерти.

Внутри все кипит. Злость, обида, чувство, что меня обокрали. Нет, не обокрали — предали. Предавали — систематически и хладнокровно.

— Так… — шепчу, и голос кажется чужим. — Так-так…

В висках стучит.

Что делать-то?

Единственное я понимаю четко — оставаться здесь я не собираюсь.

Быстро собираю чемодан: документы, ноутбук, необходимую одежду, драгоценности. Все остальное — потом. Если будет это «потом».

Чемодан застегнут. Я оглядываю квартиру в последний раз. Здесь было счастливое время. С Давидом. С папой. Теперь это просто чужие стены.

Выхожу и без сожаления захлопываю дверь.

В такси набираю матери сообщение — разговаривать с ней вживую нет никакого желания.

Пишу коротко, жестко, без лишних слов:

«Мама, чтобы без меня замки больше не меняла. Я приеду за оставшимися своими вещами на днях. Предупреждать не буду».

Смотрю на экран: «прочитано».

И молчание.

Квартира дяди Кости встречает меня тишиной и ароматом варенья, с которым мы пили чай еще недавно, но прошла будто целая жизнь.

Нахожу связку запасных ключей, проверяю — все отлично.

С моей стороны, конечно, нахальство заявиться вот так, но, думаю, дядя Косят меня простит, а Павлик не будет против.

В квартире чисто, но без него как-то пусто.

Ставлю чемодан в прихожей и набираю Елену. Нужно узнать всю историю квартиры, докопаться до правды.

— Надежда, — голос Елены звучит напряженно. — Я… я больше не могу вам помогать...

— Что? Почему?

— Нам поступил приказ от руководства, — она мнется. — Нового руководства. В связи с вашим увольнением… нам запрещено контактировать с вами. По рабочим вопросам.

— А это не рабочий вопрос, — цежу я сквозь зубы. — Это личная просьба.

— Извините, — она правда звучит виновато. — Я не могу рисковать работой. Сами понимаете…

Понимаю, очень хорошо понимаю.

— Спасибо, — говорю коротко и кладу трубку.

Ощущение, будто кольцо вокруг меня сжимается не покидает.

На коже выступают мурашки.

Не отдавая себе отчета, бегу к входной двери — проверяю закрыты ли замки и накидываю цепочку.

Опускаюсь на высокий стул в кухне-гостиной и кладу голову на ладонь.

— Мама, мама, что же ты делаешь? — шепчу. — И зачем?

Неужели из упрямства? Только потому, что я не стала жить по твоим правилам?

Голова начинает болеть от напряжения.

— Ладно, — говорю сама себе и встаю.

Кажется, пока дядя Костя не поправится я — единственный собеседник у самой себя.

Первым делом надо съездить в больницу и проверить как заботятся о дяде Косте, а потом — разбираться со всем остальным.

Еду в больницу.

— В реанимацию нельзя, — строго говорит дежурный врач. — Состояние тяжелое, пациент без сознания.

— Я подожду, — отвечаю я.

— Как угодно.

Опускаюсь на холодный металлический стул в коридоре, хотя понимаю, что ждать смысла нет.

Смотрю на белую дверь. За ней — последний близкий человек. Который может не выжить. И, который лежит там из-за того, что помогал мне. Сомнения в этом испаряются.

Не замечаю, как поглаживаю живот.

Спохватываюсь — как это я осталась в одиночестве? А мой малыш? И дядя Костя обязательно выкарабкается, я вер в это!

Поднимаюсь.

Мама предпочла не договариваться и решила уволить меня? Вот так грязно и подло? Считает, что перекрыла все возможности? Думает, я сломаюсь?

Невероятно, но губы расплываются в улыбке.

— Ха!

Люди рядом настороженно косятся, но мне все равно.

Но сдаваться не намерена.

И я не просто не сдамся… я объявляю войну!

Не собираюсь терять ни минуты. Возвращаюсь в квартиру, завариваю крепкий чай и сажусь за ноутбук.

Быстро набираю в поисковике: «Трудовая инспекция жалоба на работодателя», «Прокуратура заявление образец», «Незаконное увольнение».

Просматриваю противоречивую информацию, освежаю знания. Конечно, как руководитель я понимаю порядок увольнения и также прекрасно понимаю, что мать в проигрышной позиции, но на практике я с такой ситуацией сталкиваюсь впервые.

Сама-то я никогда не вышвыривала беременную сотрудницу на улицу.

Выписываю адреса, телефоны, перечень документов. Вспоминаю, что часть нужных бумаг осталась в офисе. Доступа туда у меня теперь нет.

— Отлично, — шепчу я. — Просто отлично.

Но отступать некуда. Да я и не собираюсь.

Быстро принимаю душ, чтобы немного взбодриться и смыть усталость. Переодеваюсь.

Стою у зеркала и смотрю в отражение.

— Ну что, малыш, идем драться?

Улыбаюсь, и улыбка не выглядит жалкой или вымученной.

Выхожу.

Трудовая инспекция встречает меня очередями, усталыми лицами и запахом дешевого кофе. Я беру талончик, сажусь на жесткий стул и смотрю на номер электронного табло 347. У меня 412.

Два часа сорок семь минут.

Я сижу и прокручиваю в голове все, что хочу сказать. Все, что мама сделала. Как она выжимала меня из компании, как перекрыла доступ, как лишила всего. Но когда подходит моя очередь, женщина за стеклом смотрит на меня устало и говорит:

— Документы принесли?

— Какие документы?

— Трудовой договор, приказ об увольнении, расчетные листки, копию трудовой книжки.

— У меня только трудовой договор. Меня уволили незаконно, я не подписывала…

— Без документов мы не можем принять заявление, — перебивает она. — Принесете — приходите.

Я выхожу на улицу и несколько минут стою, глотая холодный воздух. Руки дрожат.

— Ладно, — говорю себе. — Мы не позволим первой неудаче сломить себя, да, малыш?

Сюда я еще вернусь, но сначала — прокуратура.

В прокуратуре очередь меньше, но лица такие же усталые. Я пишу заявление от руки, корявым почерком, потому что руки трясутся.

Излагаю все: увольнение без оснований, давление, угрозы.

В конце приписываю: «Прошу провести проверку и принять меры прокурорского реагирования».

Сотрудник, молодой парень с заспанными глазами, лениво пробегает текст взглядом.

— А доказательства? — спрашивает он. — Переписка, свидетели, документы?

— Документов нет, — говорю я. — Свидетелями могут быть оставшиеся сотрудники.

Он пожимает плечами.

— Заявление примем. Но без доказательств шансов мало.

— Так это же ваша работа, — вскипаю я, — провести проверку, разве нет?

Парень пожимает плечами:

— Наша-наша. Не волнуйтесь, — бросает быстрый взгляд в заявление и добавляет цинично. — В вашем положении вредно.

Хочется добавить, что в моем положение вредно общаться с токсичными равнодушными людьми, но сдерживаюсь.

Прибегаю к другой тактике — широко улыбаюсь.

— Я не сомневалась, что такой сотрудник как вы сделает все необходимое. Просто немного переволновалась.

— Не надо волноваться, гражданочка. Мы зарплату за это получаем. Обеспечивать законность — наш долг.

Ага, кажется, попала в цель.

— По вам видно, — продолжаю вливать мед, — что сотрудник вы опытный. Может быть вы мне можете дать совет или рекомендацию?

— Советы здесь не раздаем…

Но я делаю бровки домиком и…

— Ну ладно, что у вас там еще?

— В трудовой инспекции отказались принимать заявление. Тоже сослались на отсутствие документов… Может, что-то порекомендуете?

Устало поднимает брови, будто преисполнен мудростью тысячелетий и устал от однообразия просьб.

— Ну, что вы как маленькая. Надо понастойчивее быть и все.

— И все?

— Ну, конечно. Можно же и к начальнику заглянуть, понимаете?

Киваю:

— Ну они же должны принять заявление, верно?

— Должны, но не обязаны, — хмыкает он.

Что ж, в одном он прав — надо быть настойчивее и вернуться в ГИТ.

На улице уже темнеет. Фонари зажигаются один за другим, и город становится равнодушным.

Я бреду к метро, сажусь в вагон, смотрю в одну точку. Толпа усталых людей смыкается вокруг.

Добираюсь до квартиры дяди Кости.

Глаза закрываются сами, но спать еще рано. Хочу позвонить в больницу, узнавать про дядю Костю.

И надо приготовить что-то поесть…

Телефон вдруг начинает вибрировать. Незнакомый номер.

— Надежда, — голос в трубке заставляет сердце пропустить удар. — Вы сбежали, как Золушка. А я вас разыскиваю.

Адам.

Сажусь на диване, выпрямляю спину.

— Зачем?

— Вы в порядке? Утром вы исчезли так внезапно, что я забеспокоился.

— Я в порядке, — отвечаю сухо. — Спасибо за помощь и… ужин. Я очень благодарна.

— Благодарность звучит как прощание, — замечает он.

— Возможно. Потому что нам не о чем больше говорить. Я не собираюсь работать с мамой. И вам, Адам, больше не нужно тратить на меня время.

Пауза. Я слышу его дыхание.

— А что, если ты сама мне интересна?

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в свою новинку о любви, подлости и предательстве и, конечно же, настоящей любви!

Нас ждет сильная героиня с характером и юмором, настоящий мужчина и бумеранг, который уже вылетел))

А также немножко подарочков от меня самым быстрым)

"Развод. Предательство не лечится!"

ЧИТАТЬ КНИГУ МОЖНО ЗДЕСЬ — https:// /shrt/QRZh

Застываю с телефоном у уха. В груди все сжимается, путается, не дает сделать вдох.

— Что? — переспрашиваю, хотя все отлично расслышала.

— Ты мне интересна сама, — повторяет Адам, и в его голосе нет привычной усмешки. — Не твоя мама, не проект, не бизнес. Ты.

Я молчу.

Слишком много всего навалилось за последние дни, чтобы еще и это переваривать. Он опасен. Он загадочен. Он разговаривал по телефону так, что у меня кровь стыла в жилах. Ему нельзя верить.

Но как же я устала: быть одна, бороться… не доверять никому.

— Надя? — голос Адама вырывает из оцепенения.

— Я... — голос срывается, приходится откашляться. — Мне лестно, правда. Но я замужем. И вообще...

Он смеется. Не обидно, а как-то тепло, будто я сказала что-то забавное.

— Насколько я понимаю, это ненадолго. И потом, разве я сказал, что хочу чего-то прямо сейчас?

— А чего вы хотите?

— Позволить себе быть рядом. Помогать, если понадобится. Не навязываться, не давить. Просто быть.

Снова тишина. Я сжимаю телефон и смотрю в одну точку на стене.

— Приглашаю тебя на свидание, — говорит он.

Свидание?!

Удивляюсь будто к этому не шло дело.

— Нет, — быстро отвечаю.

Молчание прерывается легкой усмешкой.

— Тогда на ужин. Просто ужин. Не свидание.

— Нет, Адам, — выдыхаю я.

— Ты не голодна? — смеется.

Краснею и сердито закусываю губу.

— Спасибо, нет.

Он вздыхает, но в этом вздохе слышна улыбка.

— Ты крепкий орешек, Надежда.

— Я просто не хочу быть добычей, — отвечаю честно.

— А я люблю сложности, — парирует он. — Спокойной ночи. И не вздумайте сбегать от меня снова. Это бесполезно.

Кладет трубку.

Я смотрю на погасший экран. Сердце колотится, как сумасшедшее.

В груди — смешанные чувства.

— Дура, — шепчу себе. — Он опасен. Ты ничего о нем не знаешь.

Но внутри что-то оттаивает. Крошечная льдинка, которую я так старательно берегла, дает трещину.

И это… злит.

Придает сил и спортивной злости. Еще не слишком поздно, и направляюсь обратно в трудовую инспекцию с твердым намерением не отступать.

Тот же запах дешевого кофе, те же усталые лица…

Прохожу прямо к той же женщине, будто так и надо.

Она смотрит на меня с легким узнаванием — успела уже позабыть.

Ну, конечно, я ведь для нее кто — только помеха в рутине трудового дня.

— Вы опять? Документы принесли?

— Нет, — говорю я спокойно. — Но вы примете мое заявление.

Она поднимает брови.

— Без документов мы не можем...

— Можете, — перебиваю я. — И примете. Потому что если вы откажете, я пойду к вашему начальнику. А потом напишу заявление в прокуратуру на вас лично. За отказ в приеме обращения гражданина.

Она смотрит на меня с удивлением. Потом с легким испугом.

— Вы что, угрожаете?

— Предупреждаю, — улыбаюсь я. — Я знаю свои права. И знаю, что вы обязаны принять заявление независимо от наличия документов. Документы я приложу позже. А сейчас — работайте.

Пауза.

Она сверлит меня взглядом, но я не отвожу глаз.

— Давайте ваше заявление, — нехотя говорит наконец и протягивает руку.

Я протягиваю листок. Она ставит штамп, вносит в журнал, возвращает мне копию.

— Всего доброго, — говорю я и выхожу с высоко поднятой головой.

Улыбаюсь — маленькая победа, но очередная.

Я как та лягушка, которая попала в кувшин с молоком — просто надо не переставать сучить лапками.

Домой возвращаюсь в приподнятом настроении, несмотря на усталость. В голове крутится разговор с Адамом, его слова, его голос. Я гоню эти мысли, но они возвращаются снова и снова.

Стараюсь переключиться на более важные дела: нужно срочно решать вопрос с работой и клиникой для ведения беременности — путь в прежнюю частную для меня пока закрыт.

Пока что я — безработная, с несколькими купюрами в кармане. Зато я точно знаю, что нужно и уверена — добьюсь этого!

Бреду неторопливо от остановки, заворачиваю за угол в дяди Костин двор и…

Замираю.

Адам стоит у подъезда, скрестив ноги и привалившись к корпусу своего авто. В руках — огромный букет белых роз. Он смотрит на меня с легкой усмешкой…

Дорогие читатели!

Вижу ваши интереснейшие комментарии и благодарна вам за них! Читать их — отдельный вид удовольствия! Спасибо!

Чуть выдохну и приду пообщаться)

Люблю вас)

Стою напротив него, чувствуя, как холодный ветер треплет волосы. Букет белых роз в его руках кажется чем-то нереальным в этом сером дворе, среди облупленных скамеек и припаркованных вкривь машин.

— Вы упрямый, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

— Я настойчивый, — поправляет он, и в его глазах пляшут чертики.

— Я же сказала: нет.

— Это просто цветы и внимание, — он пожимает плечами, будто речь идет о чем-то незначительном. — Скажете уйти — и я уйду прямо сейчас.

Смотрю на него. На этот букет, на его спокойное лицо, на то, как он стоит, расслабленно прислонившись к машине, будто у него в запасе вечность.

— Тогда уходите, — говорю я.

Он кивает. Без тени обиды, без разочарования. Просто открывает дверцу, собираясь сесть в машину.

— Кстати, — не выдерживаю я. — Как вы узнали, где меня искать?

Адам оборачивается. Усмешка касается его губ.

— Для меня это не сложно, Надежда.

И садится в машину.

Двигатель мягко урчит, фары вспыхивают, и он уезжает. Букет забирает с собой — не оставляет, не навязывает, не пытается всучить…

Остаюсь во дворе, смотрю на удаляющиеся огни и не понимаю, что чувствую.

— Вот и правильно, — шепчу себе. — Вот и хорошо.

Поднимаюсь в квартиру, раздеваюсь, падаю на диван. Тело гудит от усталости, но мысли не дают покоя.

А вдруг я обижаю человека незаслуженно?

Поднимаюсь, иду на кухню и наливаю стакан воды.

Вода заканчивается — нужно купить бутилированной или фильтр, да и вообще, пока я тут хозяйничаю нужно немножко осмотреться, да навести порядок.

А то как это — дядя Костя вернется, а тут что?

Об Адаме я и думать не собираюсь — выпиваю залпом воду.

Он опасен — я сама слышала странный разговор, разве нет?

Он связан с мамой, которая словно старается установить рекорд по пробитию дна в отношении к собственной дочери.

Но с другой стороны... Что плохого он мне сделал? Накормил, обогрел, дал кров, когда мне некуда было идти. Не приставал, не лез, не требовал ничего. Просто был рядом.

Никто другой на всем свете не мог бы похвалиться подобным.

Все-таки нужно быть справедливой…

Ночь сгущается за окнами, а я брожу по квартире выискивая мелкие дела, чтобы отвлечься.

Упасть бы спать — завтра очередной тяжелый день, но… Смутное беспокойство, будто я должна что-то сделать.

Что-нибудь полезное.

Пересчитываю оставшиеся деньги — продержаться пару дней…

И опять мысли смещаются куда-то в сторону от насущного.

Давид.

Давид? Давид, которого я любила двенадцать лет, бросил меня как ненужную вещь. Даже не стал напрягаться с нормальным расставанием — просто ушел к другой.

И зачем я о нем думаю вообще? В моей жизни его больше нет и не может быть.

Мать предала. Подруга продалась за повышение.

А Адам... Адам просто приехал с цветами. И уехал, когда я попросила.

— Нет, — говорю вслух, садясь на диване. — Глупости. Ты ничего о нем не знаешь. Он часть маминого мира и опасен.

Возвращаюсь в комнату, ложусь, забираюсь под одело. Смотрю в потолок.

Мысли скачут: Адам. Давид. Мама. Дядя Костя. Малыш.

Глаза слипаются, но заснуть не могу. Ворочаюсь с боку на бок, сбиваю одеяло, потом натягиваю обратно.

— Хватит, — приказываю себе. — Ни о ком не думать. Ни об Адаме, ни о Давиде. Только о себе. Только о малыше.

Закрываю глаза.

Дыхание выравнивается. Тело наливается тяжестью.

Я проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь затемно еще — ноги гудят, тело ломит.

Но в голове появляется какое-то подобие ясности.

— Доброе утро, зайка, — поглаживаю живот.

Теперь я думаю только о нас с тобой.

Бегу в ванную комнату — тут, кажется, сама плитка пропиталась дядь Костиным парфюмом.

Принимаю душ, смывая с себя остатки сна и набрасываю план: резюме и поиск работы, потом легкий обед, поездка к дяде Косте, а еще лучше позвонить — если он все еще в реанимации, то ехать просто бессмысленно…

Мне нравится, как я думаю — мысли ясные, четкие, логичные. Никакой потерянности, плаксивости.

У меня есть силы, и я сверну горы.

После дяди Кости ищем клинику, а потом…

Растираюсь полотенцем, и оптимистичный ход мыслей прерывается тяжелым стуком в дверь…

Стук тяжелый, настойчивый, не предвещающий ничего хорошего.

Сердце ухает в пятки. Я замираю с полотенцем в руках, прислушиваюсь. Стук повторяется — еще громче и жестче.

Естественно, я никого не жду.

Накидываю халат, подхожу к двери. Смотрю в глазок — на площадке двое мужчин в военной форме. На плечах тускло поблескивают звезды.

Пальцы холодеют.

Выдыхаю и открываю.

— Здравствуйте, — говорит старший, высокий, с колючим строгим взглядом. — Павел Константинович Соболев здесь проживал?

Холодок поднимается в груди.

— Проживал? — тупо переспрашиваю я. — Он и сейчас… только в командировке… А почему проживал?

Перевожу взгляд с одного военного на другого.

Они быстро переглядываются.

Старший откашливается:

— А вы, простите, кем приходитесь?

Мгновенно принимаю решение соврать:

— Сестра, он брат мой.

— Примите наши соболезнования. Ваш брат, Павел Константинович, героически погиб при исполнении воинского долга.

Слова долетают будто сквозь вату. Хватаюсь за дверной косяк.

— Что? — переспрашиваю я. — Как? Он же... он был в командировке, он...

— Подробности позже, — говорит второй, молодой, сочувствующе. — Можно поговорить с отцом?

Сверяется с документами:

— Константином Павловичем.

Качаю головой. Во рту — сухо.

— Он… он… в больнице. Сердце.

Военные переглядываются еще раз.

— Очень жаль, — передает мне какой-то конверт. — Примите наши соболезнования.

И уходят.

А я стою в дверях, в халате, с мокрыми волосами, и не могу пошевелиться.

Тупо смотрю в подъезд, прислушиваюсь к удаляющимся шагам на широкой лестнице…

Возвращаюсь в квартиру.

Паша был старше меня на семь лет. Всегда серьезный, собранный. Был мне как старший брат в детстве, да и в юности тоже — пока не поступил в училище и не связал свою жизнь со службой.

Закрываю дверь, приваливаюсь к ней спиной и сползаю на пол.

В квартире тихо. Только часы тикают на кухне — те самые, с кукушкой, которые дядя Костя привез откуда-то из Германии еще в прошлом веке.

Я хожу по комнатам, как сомнамбула.

Останавливаюсь у фотографий на стене.

Вот Паша — молодой, серьезный, в военной форме. Ему лет двадцать. Вот он с дядей Костей на рыбалке, оба улыбаются. Вот выпускной — молодой десантник в тельняшке…

Дядя Костя был против. Ругался, кричал, что мог бы отмазать и от армии и устроить в нормальный универ, но Павлик уперся: «Я сам решаю».

А в глубине души дядя Костя гордился. Я знаю — видела этот блеск в глазах, когда он говорил с папой про сына-десантника…

Когда я была маленькой, он таскал меня на плечах, учил лазить по деревьям… Даже бывало защищал от дворовых хулиганов.

А теперь его нет. Дико как-то. Не верится.

Я взрослая женщина, а чувствую себя почему-то девочкой позабытой…

Сажусь на диван и смотрю в одну точку.

А как дядя Костя? Дядя Костя в реанимации. Он не знает. Он лежит там, под капельницами, и не знает, что его сына больше нет.

Как он это переживет?

Слезы текут сами. Я даже не всхлипываю — просто сижу и плачу, и слезы капают на халат.

— Не скажу, — шепчу я. — Не скажу ему пока. Нельзя. Он не выдержит.

Возьму этот груз на себя. А что еще делать?

Выхожу на улицу. Ноги сами несут к церкви — той, маленькой, белой, что стоит у метро. Я не особо верующая, но сейчас... сейчас мне нужно куда-то пойти.

Внутри пахнет ладаном и воском. Тихо, пусто, только бабушка у свечного ящика дремлет.

— За упокой, — говорю я. — Павла. Новопреставленного.

Бабушка кивает, записывает. Я ставлю свечи, смотрю на огоньки, и слезы снова текут.

Выхожу на паперть. Солнце светит, но не греет. Холодно. Я обнимаю себя за плечи и бреду к скамейке.

Телефон вибрирует — Адам.

— Да, — говорю я, и голос мой звучит глухо и чуждо.

— Надя? — он сразу чувствует, что что-то не так. — Что случилось?

И тут меня прорывает. Я не могу сказать ни слова — просто хлюпаю в трубку, как ребенок. Стыдно, но сил нет сдерживаться.

— Я сейчас приеду, — говорит Адам коротко, без вопросов и отключается.

Падаю на скамейку у подъезда. Сжимаю телефон и смотрю на прохожих. Они идут, спешат, улыбаются. А у меня внутри — черная дыра.

Звоню в больницу. Долгие гудки, потом женский голос:

— Регистратура.

— Соболев Константин Павлович, реанимация. Можно узнать состояние?

— Минуту.

Секунды тянутся вечность.

— Пациент пришел в себя, — говорит голос. — Переведен в палату.

Сижу на скамейке во дворе, сжимаю телефон в замерзших пальцах.

Солнце уже поднялось выше, но не греет — только слепит глаза, заставляя щуриться. Прохожие спешат по своим делам — круг жизнь, не останавливается ни на минуту…

Внутри — пустота и страх.

Павлика нет. Как это вообще возможно? Глупый, детский вопрос, но от этого не менее острый.

Поверить не получается. Разум все понимает, но душа… сердце — протестуют.

Я тру виски, пытаясь унять головную боль.

Мысли скачут: Адам, мама, Давид, дядя Костя, Павлик, малыш... Господи, малыш. Я кладу руку на живот. Ты там как? Чувствуешь, что мама совсем расклеилась?

Рев двигателя, и визг тормозов. Поднимаю голову.

Адам вылезает из авто.

Идет быстро, но не бежит.

— Надя, — говорит он, садясь передо мной на корточки. — Что случилось?

Смотрю на него снизу вверх, кажется, впервые.

И тут же внутри вскипает привычное: не доверяй!

Он опасен, и ничего о нем не знаю, но… Как же я устала! Устала быть одна, устала держать удар, устала делать вид, что все в порядке…

— Павлик, — выдыхаю я, и голос срывается. — Сын дяди Кости. Погиб. Сегодня утром приходили из военкомата.

Адам молчит. Секунду, две, три. Я слышу его дыхание. Потом он медленно накрывает мою ладонь своей теплой и сухой ладонью

— Соболезную, — тихо говорит он.

И все.

Никаких «все будет хорошо», никаких пустых фраз. Просто это слово. И от него почему-то становится легче. Я чувствую, как слезы снова подступают, но сдерживаю их. Не хочу снова раскисать.

— А дядя Костя пришел в себя, — говорю я, глядя в асфальт. — Только что звонила в больницу.

Краем глаза кажется будто Адам замирает. Совсем чуть-чуть, на долю секунды напрягается. Но я это вижу. Или мне кажется?

Наверное, нервы. Хочется отмахнуться.

— И ты не знаешь, как поступить? — понимает он сразу.

— Не знаю, — киваю. — Сказать ему про Пашу или нет? Он только очнулся, сердце слабое... И сразу такой удар…

Адам поворачивается ко мне всем корпусом. Смотрит серьезно, без тени иронии.

— Ты не должна нести этот груз одна, Надя. Ты беременна. Тебе нужно думать о себе и о малыше. А дядя Костя... он сильнее, чем ты думаешь. И он должен знать правду.

— Не уверена, — качаю головой. — Это его убьет.

— Ситуация сложная, — соглашается он. — Но если бы я был на его месте... я бы хотел знать правду. Как бы больно ни было.

Молчу. Смотрю на свои руки, на его ладонь поверх моей. Почему-то не хочется убирать.

— Поехали, — говорит Адам, вставая. — Я отвезу тебя в больницу.

— Зачем тебе это? — вырывается у меня. — Зачем ты со мной возишься?

Он усмехается уголком губ — впервые за этот разговор.

— Наверное, потому что ты мне небезразлична. Садись в машину.

В машине тепло. Адам снова включил печку, и по салону разливается тот самый древесный запах. За окном проплывают дома, деревья, люди. Обычная жизнь, в которой теперь нет Павлика.

Я сжимаю руки в кулаки, потом разжимаю. Кусаю губу. В голове — каша.

— Что ты решила? — спрашивает Адам, когда мы паркуемся у больницы.

Смотрю на серое здание, на вывеску приемного покоя. Делаю глубокий вдох.

— Не скажу ему, — выдыхаю я. — Не сегодня. Может, завтра. Может, через неделю. Но не сейчас. Он только пришел в себя. Дам ему окрепнуть.

Адам поворачивается ко мне. В его глазах — странное выражение. Уважение? Нежность?

— Я восхищаюсь тобой, Надя, — говорит он тихо. — Ты гораздо сильнее, чем кажешься.

Я не отвечаю. Выхожу из машины и иду к больничным дверям.

Иду по длинному коридору. Пахнет лекарствами и хлоркой. Медсестры снуют туда-сюда, не обращая на меня внимания. Останавливаюсь у нужной двери, смотрю на номер. Сердце колотится.

Открываю.

Дядя Костя лежит на койке. Бледный, осунувшийся, вокруг — приборы, трубки, капельницы. Но глаза открыты. Он смотрит на меня и слабо, едва заметно улыбается.

— Ну, здравствуй, — говорю я, подходя к кровати.

Он пытается что-то сказать, но губы не слушаются. Слишком слаб. Беру его руку в свои. Она теплая, родная, с крупными старческими венами.

— Ты меня напугал, — говорю нарочито сердито, хотя слезы уже подступают и щиплют глаза. — Обещай, что больше так не будешь, слышишь? Я без тебя не справлюсь.

Он смотрит на меня. Долго, очень долго. Взгляд тяжелый, внимательный, будто читает каждую мою мысль. Будто видит все, что я прячу: и про Павлика, и про боль, и про то, что не решаюсь сказать.

А потом медленно, очень медленно один раз опускает веки…

Выхожу из больницы и щурюсь от яркого солнца. В голове — туман, в груди — тяжелый камень.

Стараюсь отмести весь негатив в сторону — дядя Костя жив, и сейчас это самое главное.

Адам стоит у машины, прислонившись к капоту. Увидев меня, выпрямляется.

— Ну как он?

— Слаб, — чувствую, как гудит все тело после напряжения. — Глаза открыл, даже улыбнулся. Но говорить пока не может. И под капельницами.

— Ты молодец, — говорит Адам. — Это очень мужественное и непростое решение — не сообщать пока о… — мнется на мгновение и добавляет: — Ему нужно окрепнуть.

От его похвалы становится тепло, но и неловко.

— Спасибо, что отвез в больницу, — говорю я. — Я очень благодарна.

Улыбаюсь и киваю ему и делаю шаг в сторону.

— Стоп. Куда ты сейчас? — брови непонимающе взлетают вверх.

— Дальше я сама. На метро доеду.

— Все сама, значит? — усмехается, а я краснею.

Оглядывает меня неторопливо: с ног до головы.

— На метро? В таком состоянии? Я отвезу.

— Не стоит, я…

— Надя, — перебивает он мягко, но твердо. — Даже не спорь. Просто не пытайся. Садись.

Распахивает дверцу и делает приглашающий жест рукой.

Пожимаю плечами — я и правда устала, и отказываться от дружеской помощи из-за ложной скромности? Разве это правильно?

Устало откидываюсь на сиденье.

Машина трогается. Едем молча. Я смотрю в окно, но ничего не вижу. Только чувствую, как дрожат руки. Кладу их на колени, сжимаю в кулаки.

Адам бросает быстрый взгляд.

— Замерзла? — и, не дожидаясь ответа, включает обогрев.

— Нет, просто… нервы, наверное

Он смотрит на мои руки, потом в глаза. Я отвожу взгляд.

— Когда ты ела в последний раз? — неожиданно спрашивает он.

— Что?

— Я спрашиваю, когда ты ела? Нормально ела, а не перехватывала на бегу.

Я пытаюсь вспомнить. Вчера? Кажется, утром. Или нет? Все смешалось.

— Не помню, — признаюсь честно.

Адам качает головой. В его голосе появляются заботливые нотки, от которых внутри что-то сжимается.

— Ты должна думать о себе. И о малыше. Сейчас не время для голодовок.

— Я не специально, — бормочу я.

— Знаю. Поэтому мы сейчас едем обедать.

— Адам, не надо…

— Надо, — отрезает он и сворачивает к ресторану.

Ресторан небольшой, уютный, с мягким светом и тихой музыкой. Адам заказывает для нас обоих, не спрашивая, что я хочу. И правильно — я бы все равно не смогла выбрать.

Пока ждем, он начинает рассказывать. О том, как однажды в Таиланде забрел в храм, где его приняли за монаха и пытались обрить налысо. О смешном случае на переговорах в Сингапуре. О том, как его чуть не арестовали в аэропорту за то, что вез сувенирный нож.

Я слушаю и чувствую, как напряжение понемногу отпускает. Он не говорит о трагедии, не лезет в душу, просто дает мне передышку. Тепло разливается по телу, но где-то глубоко сидит страх: я боюсь его заботы… кажется, что везде, за любым добрым словом или действием — подвох…

— Ты не слушаешь, — замечает он.

— Слушаю, — улыбаюсь я. — Просто… спасибо.

— За что?

— За то, что отвлекаешь.

Он кивает и подливает мне чай.

После обеда он снова сажает меня в машину и везет к дому дяди Кости. У подъезда я выхожу, поворачиваюсь, чтобы попрощаться.

— Спасибо, Адам. Правда. Я очень благодарна…

— Надя, — он выходит следом, подходит близко.

Смотрит в глаза, и я не могу отвести взгляд.

— Ты очень сильная. Но иногда можно позволить себе быть слабой. Рядом с кем-то.

И прежде чем я успеваю что-то ответить, он наклоняется и целует меня.

Поцелуй властный, теплый, от него перехватывает дыхание. Я замираю, не зная, что делать. Внутри все переворачивается.

Он отстраняется. Я стою, хватая ртом воздух.

— Не надо, — шепчу я.

— Я не отступлюсь, — отвечает он тихо. — Ни за что.

Садится в машину и уезжает, а я остаюсь стоять у подъезда, прижав пальцы к губам.

Поднимаюсь в квартиру. Вхожу, прислоняюсь к двери спиной. В груди странное ощущение — давно забытое, теплое и тревожное одновременно. Давно я не чувствовала ничего подобного.

Иду на кухню, наливаю воды. Пью, пытаясь успокоиться.

И вдруг меня пронзает мысль. Острая и холодная, как лезвие.

Откуда Адам знает, что я беременна?

Я же, вроде бы, ему не говорила… или говорила, но сама забыла?

Как такое вообще можно сказать и забыть об этом? Глупость.

Я ему не говорила. Точно. Ни разу. Ни словом не обмолвилась. Мы не обсуждали это.

Тогда откуда?

Всю ночь ворочаюсь.

Свет фонарей пробивается сквозь щели в шторах, рисуя на потолке причудливые тени. Я лежу, смотрю на них и пытаюсь собрать мысли в логическую цепочку.

Откуда Адам знает про беременность?

Я ему не говорила. Ни в тот первый вечер, ни после. Я вообще никому не говорила, кроме дяди Кости и мамы. Дядя Костя без сознания, мама…

Мама. Только она знает. И она же хотела свести меня с Адамом. У них общий проект. Она могла сказать ему. Могла использовать это как аргумент в своих целях. Но какой аргумент? что можно аргументировать беременностью? Бред какой-то!

Но если они вместе, если он действует с ней заодно… Значит, вся его забота — ложь. Часть маминой игры. Чтобы загнать меня в угол… Опять же — для чего? Вынудить согласиться на аборт, подчиниться?

Сжимаю подушку, прижимаю к лицу.

Я так хотела ему поверить. Так хотела, чтобы кто-то был рядом…

Но никому нельзя доверять.

Засыпаю под утро, когда за окном начинает светлеть.

Сон тяжелый, тревожный, полный обрывков: Павлик в полосатой тельняшке, дядя Костя на больничной койке… ледяная улыбка мамы…

И Адам, который тянет ко мне руку, а я не знаю, отдернуть или взять.

Стук в дверь вырывает из забытья.

Я сажусь на диване, спросонья не понимая, где я.

Стук повторяется. Настойчивый, но не громкий — тактичный.

Накидываю халат, подхожу к двери. Смотрю в глазок.

Адам. С двумя стаканами кофе в подстаканнике и бумажным пакетом.

Вспыхиваю. Тянусь рукой к замку и…

— Доброе утро, — говорит он неожиданно, — я чувствую тебя прямо за дверью. Мне можно открыть. Я не укушу тебя. Для кусания я принес завтрак…

Усмехается.

Щелкаю замком и кричу:

— Я не одета, — убегаю вглубь квартиры.

— Кофе, круассаны — завтрак готов. Ты вчера почти не ела.

Надеваю приготовленное с вечера платьице, поправляю волосы и выглядываю.

Адам ставит стаканы на кухонный стол, достает из пакета бумажные свертки. Стою в проходе и смотрю на него.

— Адам, — начинаю, и голос звучит глухо. — Не нужно этого. Уходи, пожалуйста.

Он поворачивается. Смотрит на меня, и в его глазах — ни тени удивления.

— Что случилось?

— Откуда ты знаешь, что я беременна? — выпаливаю я.

Смотрю ему прямо в глаза, впиваюсь взглядом, чтобы увидеть, если он соврет.

— Откуда, Адам? Я ведь тебе не говорила. Ни слова.

Он молчит. Секунду, другую. Потом опускается на стул, проводит рукой по лицу.

— Ирина обмолвилась, — говорит он. — На одной из встреч. Сказала, что ты в положении и ведешь себя неадекватно.

— И ты так сразу поверил?

— Я решил проверить. Наблюдал за тобой. Ты не пьешь, осторожничаешь с едой, прикрываешь живот.

Я отшатываюсь. Наблюдал и следил?

— Так и знала, — шепчу. — Все это… забота, рестораны… часть плана. Маминого плана.

Адам встает. Подходит ближе, и я инстинктивно делаю шаг назад.

— Я порвал с Ириной все дела, — говорит он.

Голос ровный и твердый.

— Никакого бизнеса у нас больше нет. Вообще никакого. И никаких планов — тоже.

— Что?

— Я сказал, что не буду с ней работать. Проект закрыт, контакты прекращены. Это было несколько дней назад.

Я смотрю на него, не веря.

— Зачем?

— Потому что я не хочу, чтобы ты думала, что все это ради ее бизнеса, — он смотрит в упор. — Это не ради нее, а ради тебя.

Внутри все переворачивается. Хочется верить… Страшно.

— Я не могу тебе верить, — говорю я, и голос дрожит.

— Знаю. Но я никуда не уйду. Можешь не верить. Можешь проверять. Но я буду рядом.

Он возвращается к столу, разворачивает круассаны. Жест такой обыденный, будто ничего не произошло.

— Садись завтракать. Ты голодна. И малыш голоден.

Я стою, не двигаясь. Внутри — каша. Но ноги сами несут к столу. Сажусь напротив.

Мы едим молча. Я откусываю круассана, и он тает во рту. Кофе горячий, с молоком. Адам не смотрит на меня, но я чувствую его присутствие рядом. И от этого по телу вместе с кофе разливается спокойное тепло…

После завтрака он собирается.

— У меня дела, — говорит. — Но вечером я приеду. Будем заниматься твоими делами.

— Какими делами? — я растеряна.

Усмехается:

— Как минимум своим здоровьем и здоровьем ребенка.

Он не ждет ответа, а просто уходит, и я слышу, как лопает дверь.

Стою посреди кухни, смотрю на пустые стаканы, на крошки от круассанов.

И вдруг чувствую, что улыбаюсь.

Будто солнце выглянуло из-за туч. Теплое, робкое, но настоящее.

Я летаю по квартире: протираю пыль, складываю разбросанные вещи, мою посуду. За окном светит солнце, и в комнате становится светло.

Не знаю, что будет. Не знаю, можно ли верить Адаму. Не знаю, готова ли я к этому. Но сейчас — просто хорошо. Хорошо, что кто-то есть. Хорошо, что я — не одна.

Гуд пылесоса заполняет комнату, заглушая мысли. Я двигаю мебель, выметаю пыль из углов.

Стук в дверь перекрывает шум пылесоса.

Выключаю и иду открывать. Думаю, Адам что-то забыл. Или вернулся.

Открываю и… застываю — мама.

Мама стоит на пороге в своем вишневом костюме, с идеальной укладкой, с дорогущей сумочкой.

Оглядывает меня с головы до ног, потом взгляд уходит вглубь коридора.

— Неплохо устроилась, — говорит она, переступая порог без приглашения.

— Мам, что тебе нужно? — я не отхожу от двери, но она уже проходит в гостиную, разглядывает фотографии на стенах.

— Нужно поговорить, — она поворачивается, и в ее глазах — знакомый ледяной блеск. — Ты, я смотрю, развернулась не на шутку. Инспекцию труда на меня натравила, прокуратуру. И с Адамом мои планы разрушила.

— Это ты разрушила, — голос звучит ровно, хотя внутри все кипит. — Своим отношением.

— Моим отношением? — она усмехается. — Я столько лет для тебя старалась, а ты…

— Ты старалась для себя, — перебиваю я. — Ты меня уволила, когда я отказалась убивать своего ребенка. Ты замки в моей квартире поменяла, когда я не согласилась на твои условия. Ты вела себя не как мать.

Мама бледнеет. Совсем чуть-чуть, на мгновение. И отводит глаза. Я замечаю это, но сейчас не время разбираться, что значит этот ее жест. Слишком много боли накопилось.

— Я предлагала тебе договориться, — продолжаю я, и голос становится тверже. — Ты отказалась.

— Договориться? — она снова берет себя в руки, улыбка возвращается. — Ты мне ультиматумы ставила, дочка. Это не переговоры.

— Это защита, — поправляю я. — Своей жизни и моего ребенка… В условиях твоей тотальной духоты.

Мама подходит ближе, смотрит сверху вниз. В ее взгляде — привычное превосходство.

— Ты думаешь, ты такая сильная? Такая самостоятельная? Сидишь в чужой квартире, на чужие деньги живешь. Адам тебя пригрел, и ты уже нос задрала. Думаешь, он с тобой из-за любви? Бросит, как только наиграется. Такие, как он, не берут в жены беременных разведенок.

У меня перехватывает дыхание. Но я не отвожу взгляда.

— Даже если так, — говорю я. — Это моя жизнь и мои решения. И я сама буду их совершать. Без твоей помощи. И не ты ли хотела свести меня с ним, а, мама? Или что-то в твоих планах поменялось?

Она бледнеет от злости и усмехается. Глаза — колючие-колючие и… совсем неродные…

— Ты еще пожалеешь.

— Может быть, — киваю. — Но это будет мое решение. А теперь уходи.

— Что?

— Я сказала, уходи, — открываю входную дверь. — Нам больше не о чем говорить.

Мама смотрит на меня, не двигаясь. В ее глазах — удивление вперемешку с яростью. Она не привыкла, чтобы ей перечили. Не привыкла, чтобы ее выгоняли.

— Ты выгоняешь родную мать? — голос ее звенит.

— Я выгоняю человека, который хотел заставить меня убить моего ребенка, — отвечаю я. — Такое отношение, мама, даже чужие люди друг к другу не проявляют. И я не знаю, как это называется. Но материнского в этом точно не было.

Она застывает. Впервые я вижу ее растерянной. Наверное, ждала, что я сломаюсь, заплачу, начну оправдываться. Но я просто стою и смотрю.

— Вон, — говорю я тихо, но твердо.

Она идет к двери. Медленно, будто надеется, что я передумаю. Я не передумаю.

— Ты об этом пожалеешь, — повторяет она, переступая порог.

— Уже нет, — отвечаю я и закрываю дверь.

Стою, прислонившись спиной к двери. Внутри — все кипит. Руки трясутся, в висках стучит, а к лицу приливает жар, сменяясь холодом.

Малыш, только бы с малышом все было хорошо.

Делаю шаг, другой. Ноги не слушаются. Сажусь на пол прямо в прихожей, обхватываю колени руками.

Дышать тяжело, сердце колотится где-то в горле. В ушах шум, перед глазами все плывет.

— Спокойно, — шепчу я. — Спокойно, Надя. Ты все правильно сделала. Все хорошо.

Но страх не отпускает. Что, если я навредила? Что, если все это напряжение, вся эта злость — они же отражаются на нем? На нем, маленьком, беззащитном?

— Нет, — говорю себе громче. — Нет. Мы справимся. Мы справимся.

Мне так плохо, что я теряюсь в первый момент, но достаю телефон и набираю скорую.

— Здравствуйте, мне плохо. Я беременна, живот болит. Давление, наверное. Пожалуйста, приезжайте.

Голос ровный, хотя внутри все дрожит. Диспетчер задает вопросы, я отвечаю. Называю адрес.

Кладу трубку и сижу на полу, прижав руки к животу.

— Все будет хорошо, — шепчу я. — Все будет хорошо.

Скорая приезжает быстро. Врачи что-то спрашивают, измеряют давление, слушают. Я отвечаю автоматически.

— Вам лучше поехать с нами в больницу, — говорит фельдшер.

Соглашаюсь не раздумывая, и меня везут в больницу.

В приемном покое суета.

Меня осматривают, что-то говорят про угрозу и тонус — слова пробиваются как сквозь вату…

— Подержим вас, понаблюдаем, капельницы поделаем, — говорит врач, и я киваю.

Меня провожают в палату по длинному коридору.

Само нахождение в больнице и успокаивает, и, одновременно с этим, вселяет тревогу.

Все будет хорошо. Ребенок в порядке. Меня положили просто для наблюдения.

Полы скользкие, и я ступаю медленно.

В голове — обрывки разговора с матерью… перед глазами встает ее лицо и взгляд… странный, чужой.

«Я все правильно сделала. Я все правильно сделала», — повторяю себе мысленно.

Поднимаю глаза.

Впереди, метрах в десяти, идет женщина. Светлые волосы собраны в пучок, белый халат медработника. Она поворачивается, и я вижу лицо.

Останавливаюсь пораженная…

Это та самая пепельная блондинка из ресторана!

Хлопаю глазами, протираю их и — ошибки быть не может!

Это точно она!

Дорогие читатели!

Хочу пригласить вас в другую свою книгу — легкую романтическую историю о мужчине, случайно ставшем отцом))

Ее можно прочитать со скидкой в 50 %!

Сылочку прилагаю — https:// /shrt/rOt-

"Научу быть папой"

Она идет по коридору быстрым шагом. Белый халат, пепельный пучок на затылке. Я узнала бы эту походку из тысячи — плавную, скользящую, будто она не идет, а плывет над полом.

— Девушка, вам сюда, — санитарка тянет меня за локоть в другую сторону. — В палату № 412, вам туда.

— Сейчас, подождите…

Я пытаюсь выдернуть руку, но пальцы у нее профессионально цепкие.

— Нельзя вам туда, — голос строгий, но не злой. — Там ординаторская, только для персонала. Вам в палату.

— Я видела одну женщину… — начинаю, но санитарка уже тянет меня к палате, и я спотыкаюсь, едва успевая переставлять ноги.

— Потом разберетесь, — отрезает она. — Вам сейчас лежать, давление скачет, тонус. Нечего по коридорам бегать.

Обернуться не получается. Коридор уходит влево, и фигура в белом халате исчезает за поворотом.

Палата маленькая, на две койки. Вторая пустует. Окно выходит во двор, на серую больничную стену. Я сажусь на кровать, и руки все еще дрожат.

— Отдыхайте, — санитарка поправляет подушку. — Врач скоро придет.

Она выходит, и я остаюсь одна.

Тупо смотрю на дверь.

Она здесь. В этой больнице. Та самая. Пепельная девушка Давида.

Что она делает в больнице? Работает? Учится? Или… лечится? Но зачем тогда халат?

Кручу в голове, сжимаю пальцы.

Мысль режет холодом: а вдруг она работает именно здесь, в этом отделении? Вдруг она будет меня осматривать? Лечить? Входить в палату?

Живот сжимается спазмом. Нет. Этого не может быть. Это слишком.

Приваливаюсь к подушке, закрываю глаза. В ушах — стук собственного сердца.

Странно все это. Слишком странно.

Я вспоминаю: мамин разговор о Дубае, Адам, который так вовремя появился. Дядя Костя, который взялся проверять, и тут же — инфаркт. Паша погибает, и я узнаю об этом, когда уже нахожусь в его квартире. А теперь — блондинка. В той же больнице, куда меня привезли.

Слишком много совпадений.

Открываю глаза, смотрю в потолок.

Это не совпадения. Кто-то ведет игру. Кто-то дергает за ниточки, а я — марионетка, которая даже не видит рук кукловода.

Но зачем?

Мама? Она могла. Она умеет. Но зачем ей блондинка? Зачем ей больница?

Адам? Он узнал про беременность, появился слишком вовремя.

Бред. Какой бред, граничащий с паранойей.

Сажусь на кровати, обхватываю колени.

Не бред. Все, что произошло за последние дни — не бред. Это система. Удары наносятся один за другим, и каждый раз — точно в цель.

Кольцо вокруг меня сжимается.

Внутри разрастается холод. Я чувствую, как он поднимается от живота к груди, сдавливает горло.

Телефон на тумбочке вздрагивает. Смотрю на экран.

Адам.

Пальцы не слушаются. Я сбрасываю звонок.

Секунда — и он снова.

Сбрасываю.

Третий звонок. Настойчивый, долгий.

Беру. Дыхание перехватывает.

— Надя, — голос низкий, спокойный, но в нем металл. — Почему не берешь?

— Я… занята.

— Где ты?

— Дома.

Пауза. Я слышу, как он дышит. Медленно, размеренно, будто считает про себя.

— Ты мне говоришь неправду, — говорит он тихо. — Что случилось?

— Ничего.

— Надя. Я чувствую. У тебя не получится меня обмануть. Говори.

И добавляет:

— Пожалуйста.

Сжимаю телефон. Пальцы — холодные и влажные.

— Я в больнице.

Тишина такая, что слышно, как где-то далеко сигналит машина.

— Какая больница? — голос меняется. Становится жестким, рубленым. — Отделение? Палата?

— Не надо приезжать. Со мной все…

— Какая больница, Надя? — перебивает.

Называю.

— Скоро буду.

Через полчаса в палату заглядывает медсестра:

— К вам посетитель.

Адам входит быстрым шагом. В руках — огромный букет белых хризантем и пакет с фруктами. Останавливается, смотрит на меня. Взгляд тяжелый, сканирующий — от лица до капельницы, которую уже успели поставить.

— Что случилось? — спрашивает, не здороваясь.

— Давление, — пожимаю плечами и виновато улыбаюсь. — Сказали, что надо полежать.

Он молча ставит цветы на тумбу, пакет — на стул. Садится рядом, берет меня за руку. Ладонь горячая, сухая.

— Ты бледная, — говорит. — И руки холодные.

— Я в порядке.

— Не в порядке, — качает головой. — С кем разговаривала перед приездом?

— Ни с кем.

Он смотрит в глаза. Долго. Потом кивает, будто принял какое-то решение.

— Я поговорю с твоей матерью.

— Не надо. Она…

— Я поговорю с твоей матерью, — повторяет, и в голосе появляется то, от чего внутри все сжимается. Лед — холодный и опасный. — Теперь никто не сможет тебя обижать. Никто.

Он произносит это тихо. Почти шепотом. Но в этом шепоте — угроза. Не пустая, не показная. Настоящая.

Я смотрю на него, и мурашки ползут по спине.

Кто ты, Адам? Кто ты на самом деле?

Он наклоняется, поправляет одеяло, подтыкает край. Жест нежный, почти отеческий. Но глаза — холодные.

— Отдыхай, — говорит. — Я все улажу…

Адам убирает руку и встает. И вдруг, вместо того чтобы уйти, садится на край кровати.

— Надя, — говорит тихо. — Я не позволю, чтобы с тобой так обращались. Никому.

В его голосе — та самая смесь: жесткость и мягкость одновременно. Будто он может раздавить любого, кто встанет на пути, но для меня у него только осторожность и тепло.

И это ломает меня.

Слезы приходят неожиданно. Я даже не понимаю, откуда они берутся — просто текут по щекам, и я не могу их остановить.

— Тш-ш, — Адам снова наклоняется, вытирает пальцем. — Не надо.

— Прости, — шепчу, вытирая лицо ладонями, — я не знаю, что на меня нашло. Спасибо тебе за все.

— Пустяки, — он качает головой. — Я все решу.

Смотрит на меня несколько секунд. Потом переводит взгляд на капельницу, проверяет, не закончилась ли.

Я молчу. И вдруг — сама не понимая, зачем — произношу:

— Адам, я хочу с тобой посоветоваться.

— О чем?

Сглатываю. Слова даются с трудом.

— О Давиде. Я думаю… стоит ли ему говорить про ребенка?

Он замирает. Лицо становится непроницаемым.

— И как ты думаешь? — спрашивает осторожно.

— Не знаю, — честно отвечаю. — Если бы ты был на его месте… ты бы хотел знать?

Адам смотрит на меня долго. Очень долго. В глазах — что-то темное, тяжелое.

— Нет, — говорит наконец. — Не хотел бы.

— Почему?

— Потому что если я ушел, значит, сделал выбор. И ребенок от женщины, которую я бросил, — это не ответственность. Это груз. Который я не просил и не хочу.

Каждое слово — как босыми ногами по стеклу.

— Ты хочешь, чтобы он вернулся из-за ребенка?

— Нет, — отвечаю быстро. — Я не хочу его возвращать. Я просто…

— Просто хочешь сделать правильно, — заканчивает за меня. — Но правильно — это для кого? Для него? Для тебя? Для ребенка?

Молчу.

— Ребенок не должен быть инструментом, Надя. Ни для возвращения мужа, ни для чувства справедливости, ни для чего еще. Если ты скажешь — он либо останется из чувства долга, и ты будешь знать, что он не с тобой, а с ребенком. Либо уйдет снова, и будет больнее, чем сейчас.

— А если он захочет участвовать?

— Захочет — найдет, — жестко отрезает Адам. — Мужчина, который хочет быть отцом, будет им, даже если ему не говорят. А тот, кто не хочет — будет искать способы увильнуть.

Смотрю на свои руки. Пальцы сцеплены, костяшки побелели.

— Ты считаешь, что не надо?

— Я считаю, что сейчас тебе нужно думать о себе и о ребенке. А не о нем. Он сделал свой выбор. Теперь ты делаешь свой.

Киваю, но в горле стоит ком.

— Спасибо, — выдавливаю.

Он встает. У двери оборачивается.

— Отдыхай. Завтра я заеду.

Утром врач объявляет, что меня выписывают.

— Давление пришло в норму, тонуса нет, — говорит она, протягивая бумаги. — Но берегите себя, и постарайтесь избегать стресса.

Я киваю. Легко сказать.

В палату заглядывает санитарка — та самая, что вчера вела меня по коридору.

— Вас встречают, — говорит и почему-то улыбается.

Собираю вещи. Выхожу.

Адам стоит у входа в отделение. Увидев меня, идет навстречу.

— Готова?

— Да.

На улице свежо. Он открывает дверь машины, помогает сесть.

— Мы не домой? — спрашиваю, когда понимаю, что маршрут незнакомый.

— Нет. Сначала кое-куда заедем.

— Куда?

— Увидишь.

Больше он ничего не говорит. Я смотрю в окно. Машина сворачивает в переулок, потом еще раз. Останавливается у здания с вывеской «Центр женского здоровья».

Замираю.

— Зачем мы здесь?

Адам выходит, обходит машину, открывает дверцу.

— Выходи.

— Адам, у меня нет денег на частную клинику. Я…

— Выходи, — повторяет мягко, но твердо.

Внутри пахнет цветами. Интерьер — дорогой и модный. На ресепшене нас встречают улыбками.

— Адам Бероев, — говорит он администратору. — У нас записано.

— Да, конечно. Проходите.

Меня ведут в кабинет. Врач — пожилая женщина с добрыми глазами — улыбается.

— Надежда? Присаживайтесь.

Осмотр, вопросы, узи. Я отвечаю автоматически. Мысли путаются.

— Все хорошо, — говорит врач. — Развитие соответствует сроку. Назначаю витамины, контроль через две недели. Вот мой номер телефона — звоните в любое время.

Выхожу в коридор. Адам стоит у окна. Оборачивается.

— Ну что?

— Все хорошо, — говорю. — Но, Адам…

— Контракт уже заключен, — перебивает. — Ведение беременности, роды, наблюдение. Все оплачено.

Краснею. Потом бледнею.

— Я не просила.

— Знаю.

— Я не могу это принять.

— Можешь, — спокойно говорит. — И примешь.

— Адам, послушай…

— Надя, — подходит ближе, смотрит в глаза. — Ты не хочешь зависеть от матери. Не хочешь просить у бывшего мужа. Но тебе нужна нормальная медицинская помощь. Не спорь из принципа.

Отвожу взгляд. Внутри все кипит.

— Я верну. Как заработаю. Каждую копейку.

Он усмехается. Коротко, краем губ.

— Пусть так.

В машине молчим. Я смотрю на файл с контрактом и документами, который так и держу в руках. Чужая забота, которой я не просила.

Адам ведет машину уверенно, сосредоточенно. Не включая музыку.

Мы паркуемся у дома дяди Кости.

— Спасибо, — говорю, открывая дверцу.

— Надя.

Оборачиваюсь.

— Если что-то понадобится — звони. В любое время.

Киваю и выхожу.

Машина не уезжает. Я чувствую его взгляд спиной, пока поднимаюсь к подъезду.

Вхожу в тихую и пустую квартиру.

Смотрю на телефон. На экране — сообщение от Адама: «Отдыхай. Завтра позвоню».

Пальцы замирают.

Внутри — странное чувство. Будто я вхожу в дверь, за которой не знаю, что меня ждет. Но назад дороги нет.

Сжимаю телефон, смотрю в окно.

Внизу, у подъезда, его машина все еще стоит.

Я не знаю, сколько проходит времени. Минута. Пять. Свет фар вспыхивает, и автомобиль медленно отъезжает.

Остаюсь одна.

И вдруг понимаю: впервые за долгое время — не страшно. Только странно. И тревожно. Будто жизнь раскручивается в какую-то новую спираль, а я — в самом ее центре.

Дорогие читатели!

Сегодня вы можете прочитать другую мою историю о предательстве и любви со

СКИДКОЙ 50 %

https:// /shrt/MBwl

Я сижу на кухне, смотрю на чашку чая, которая остыла уже давно. Пальцы обхватывают керамику, но тепла нет.

Телефон лежит рядом. На экране — сообщение от Адама: «Отдыхай. Завтра позвоню».

Он позвонит. Я знаю.

И я хочу, чтобы он позвонил. Это странное, пугающее желание. Внутри — как качели: то тянет довериться, упасть в эту заботу, позволить кому-то другому держать вес. То сжимается все, и я слышу мамин голос: «Такие, как он, не берут в жены беременных разведенок».

Отодвигаю чашку.

Он не мама. Но я ничего о нем не знаю. Почти ничего — только то, что он хочет показать.

Опереться на него? Легко. Слишком легко. Слишком заманчиво.

А потом? Когда я стану слабее, чем сейчас? Когда привыкну, что кто-то решает?

Встаю. Подхожу к окну. Внизу — пустой двор, серое небо.

Сначала я должна сама встать на ноги. Хотя бы чуть-чуть. Чтобы знать: если он уйдет — я не рассыплюсь.

Возвращаюсь к столу. Открываю ноутбук.

Я писала резюме сотни раз — для других. Для себя — никогда. Сейчас пальцы замирают над клавишами.

«Надежда Владимировна Соболева. Опыт работы — 12 лет. Руководство отделом продаж, управление проектами, ведение переговоров».

Цифры, факты, даты. Сухой язык, за которым — годы жизни. И пустота в конце: «причина увольнения — по соглашению сторон».

Соглашение, которого не было…

Сохраняю файл. Загружаю на сайты. Один отклик, второй, десятый.

«Специалист отдела продаж». «Руководитель направления» — этот я пропускаю. Слишком высоко, слишком долго ждать.

Мне нужно сейчас. Или почти сейчас.

Пальцы бегают по клавишам. Прикрепляю файл, нажимаю «отправить». Еще и еще.

Сопроводительные письма просто копирую и вставляю.

Счет сбивается после двадцатого. Я перестаю считать. Просто делаю. Снова и снова.

Спина начинает ныть. Поясница затекает, я ерзаю на стуле, но не останавливаюсь. Только когда счет совершенно точно переваливает за несколько сотен — останавливаюсь.

Откидываюсь на спинку, тяну руки вверх. Позвоночник хрустит. Разминаю шею, тру поясницу — круговыми, медленными движениями.

Малыш внутри тоже устал от маминой суеты.

Встаю и подхожу к плите. Наливаю воду в кастрюлю, бросаю туда несколько картофелин. Обед должен быть простым и быстрым.

Пока закипает вода, я стою и смотрю на пузырьки, которые поднимаются со дна, и думаю о том, сколько еще таких дней впереди. Отклики, ожидание, молчание в ответ.

Телефон взрывается трелью. Номер незнакомый, городской.

— Надежда Соболева? — голос приятный, женский, деловой.

— Да, слушаю.

— Вас беспокоят из компании «СантехТорг». Мы получили ваше резюме. Вас интересует позиция менеджера по продажам?

— Да, — говорю быстро. — Конечно. Интересует.

— Отлично. Зарплата — оклад плюс процент. Работа в офисе, график пять через два, с десяти до девятнадцати. Если вас устраивает, могли бы подъехать сегодня на собеседование?

Сегодня. Я смотрю на картошку, которая булькает в кастрюле.

— Да, конечно. Во сколько?

— Часа через два ждем вас.

Называют адрес и объясняют, как пройти. Я записываю на листке, хотя в голове уже отложилось: это близко. Рядом с домом. Пятнадцать минут пешком.

— Спасибо, я буду во время.

Кладу трубку. Стою посреди кухни, и внутри — странное, робкое чувство. Будто первый шаг на новой дороге. Маленький, неуверенный, но свой.

Доедаю картошку почти не чувствуя вкуса. Переодеваюсь. Смотрю в зеркало: блузка, строгие брюки, минимум косметики. Никто не должен знать, что я вчера лежала в больнице. Что внутри — страх пополам с надеждой.

Офис «СантехТорг» находится на первом этаже жилого дома. Вывеска скромная, дверь обшарпанная. Внутри пахнет пылью и новым пластиком.

Кадровик — женщина лет сорока пяти, в очках, с быстрым цепким взглядом. Смотрит на меня, пробегает глазами резюме, которое я распечатала заблаговременно.

— Опыт хороший, — говорит. — Но у нас позиция линейная. Не руководитель.

— Я понимаю, — киваю.

— Не уйдете через месяц, когда найдете что-то получше?

Качаю головой.

— Мне нужно работать. Здесь и сейчас. И я умею работать. Не важно — руководителем или менеджером.

Она смотрит еще несколько секунд. Потом кивает.

— Оклад тридцать пять плюс процент. Испытательный срок — месяц. Устраивает?

Устраивает ли? Тридцать пять — это меньше, чем я получала десять лет назад. Но сейчас — это больше, чем ноль.

— Да, — говорю. — Устраивает.

— Тогда в понедельник выходите, будем оформлять.

Выхожу на улицу.

Вечер обволакивает город. Ветер треплет волосы, и я улыбаюсь. Сама не знаю чему.

Уже во дворе дяди Костиного дома в кармане вибрирует телефон.

Достаю. СМС от банка.

«Зачисление: 1 200 000 руб. Отправитель: Ирина Викторовна С.».

Замираю. Смотрю на цифры. Столько, сколько я просила. Каждая копейка. Без торга, без условий.

Следом прилетает сообщение от мамы.

«Заявление чтоб забрала».

Стою посреди двора, смотрю на экран. Миллион двести. Ровно столько, сколько требовала.

И странное дело — меня не накрывает: ни злости, ни облегчения, ни даже удивления.

Только спокойная, почти ледяная тишина внутри.

Сажусь на скамейку у подъезда. Кладу телефон рядом, смотрю на черные буквы сообщения.

«Заявление чтоб забрала».

Ни «здравствуй», ни «дочь», ни даже имени. Просто приказ.

Мать испугалась. Но чего? Заявления в трудовую инспекцию и прокуратуру — это серьезно, но не настолько, чтобы она выложила сумму без попытки сопротивления. Она бы торговалась, угрожала и попыталась давить...

А тут — тишина. Просто перевод и короткое распоряжение.

Значит, не заявление.

Кто-то нажал на нее. Кто-то, чьего слова оказалось достаточно.

Адам?

Мысль приходит сама, и я не отмахиваюсь, а рассматриваю ее со всех сторон.

Он сказал, что поговорит с ней. Сказал вчера, в больнице. И уже сегодня утром деньги у меня на карте, а мать требует забрать жалобы.

Но почему она его послушалась? Он для нее — просто бизнес-партнер, с которым она хотела вложиться в Дубай. Даже не партнер — потенциальный. Проект, на сколько я понимаю, так и не сдвинулся с места. Какие у него рычаги, чтобы заставить ее подчиниться?

Какие слова он нашел?

Я сжимаю пальцы. Они холодные, как и все внутри.

А если он всегда был кем-то большим? Если их знакомство — не случайность? Если появление Адама в моей жизни — это не мамина инициатива, а его?

Тогда зачем? Зачем ему я? Беременная, брошенная, с кучей проблем?

Логика не складывается. Но и отмахнуться от этого вопроса я больше не могу.

Раньше я бы испугалась. Сейчас — только холодная, колючая ясность.

Доверяться кому-то еще рано. Слишком рано. Я не знаю, кто он на самом деле. И пока не узнаю — каждый шаг в его сторону может оказаться шагом в пропасть.

Тревога обостряется, но вместе с ней приходит и странная сила. Будто чем меньше я могу контролировать, тем больше должна полагаться только на себя.

В голове проясняется.

Я знаю, куда мне нужно.

Родительский дом. Тот, где я выросла и который я считала «нашим»... Там папа хранил свои бумаги, и, возможно, остались ответы.

Если простые объяснения и существуют — они там. Мать утром будет по делам разъезжать. Я могу успеть.

Утром я просыпаюсь раньше будильника. Солнце только начинает золотить края штор.

Варю яйцо, пью чай стоя. Надеваю джинсы, свитер, кроссовки — все, в чем можно быстро двигаться.

Выбегаю из квартиры, уже на лестнице понимаю, что не продумала план. Совсем. Что я ищу? Где? Как долго смогу быть там?

И тут же новая мысль прожигает: а если мать поменяла замки и там? Как в моей квартире?

Жар обдает лицо, шею. Останавливаюсь на полпути, хватаюсь за перила.

Потом выдыхаю. Буду разбираться по мере поступления.

Главное — не останавливаться.

Метро в утренний час — людская река, которая несет меня по эскалатору к поезду. Сжимаю поручень и смотрю в темноту тоннеля.

Мысли мечутся, как пойманные рыбки: мать, Адам, Давид, ребенок.

Кто говорит правду? Кто манипулирует? Кому можно верить?

Я вспоминаю вчерашний разговор с Адамом.

Он отговаривал меня говорить Давиду о беременности. Как он жестко сказал: «Мужчина, который хочет быть отцом, будет им, даже если ему не говорят».

Может, он и прав. Может, его слова — это забота.

А может, ему выгодно, чтобы Давид не знал.

Я сжимаю телефон в кармане куртки. Пальцы нащупывают холодный пластик.

И вдруг, повинуясь какому-то внутреннему толчку — словно в пику его рассуждениям, словно проверяя саму себя — достаю телефон.

Открываю диалог с Давидом. Последнее сообщение, которое я ему отправляла: про вещи — оно так и осталось недоставленным.

Печатаю быстро, не давая себе времени передумать:

«Я беременна от тебя».

Отправляю.

Смотрю на экран — сообщение улетает.

Сердце колотится где-то в горле. Но на душе вдруг становится легче.

Легкость длится секунду.

А в следующую — телефон вздрагивает входящим…

Дорогие читатели!

Еще раз хочу извиниться за сбившийся из-за поломки ноутбука график — наверстываю изо всех сил!

Также хочу пригласить вас посмотреть другие мои книги — многие сейчас в прокате, а значит прочитать их можно со скидкой в 50 %.

https:// /shrt/AfJZ

И еще я хотела спросить? Хотите промокоды на другие мои книги?)

…Входящим смс.

Вагон покачивает. Я смотрю на экран, и буквы плывут:

«Ты серьезно?? Только не это!»

Ни одного слова, которое я хотела бы увидеть — только экспрессия в коротких фразах.

Не «как ты?», не «ты в порядке?», не «давай встретимся, поговорим?». Даже не «позвони».

Только испуг. Только отторжение. Будто я сообщила ему не о ребенке, а о смертельной болезни.

Пальцы холодеют. Телефон тяжелеет, выскальзывает, но я сжимаю сильнее.

Боль приходит не сразу. Сначала — вакуум. Пустота, в которой нет ни звуков, ни мыслей.

Потом горячая, удушающая волна поднимается от груди к горлу.

Мне хочется выбросить телефон. Хочется закричать, провалиться сквозь пол вагона, сквозь землю, сквозь все, что есть, лишь бы не чувствовать этого.

Зачем я написала? Зачем?

Адам был прав. Он сказал: не надо. Сказал, что мужчина, который хочет быть отцом, найдет способ. А тот, кто не хочет — будет увиливать.

Давид даже не увиливает. Он просто в ужасе. Как будто я сообщила о бомбе, заложенной под его новую идеальную жизнь.

Сжимаю зубы. Внутри все кипит — от стыда и боли, от злости на себя.

Какая же я дура. Послушалась внутреннего порыва, а надо было слушать голову. Хотя бы чуть-чуть.

Поезд тормозит. Объявляют мою станцию.

Люди текут мимо, задевают плечами, но я не двигаюсь. Стою у поручня, сжимая его так, что костяшки белеют.

А потом — выдыхаю.

Теперь он знает. И его реакция — это его выбор. Не мой.

Он испугался? Пожалуйста. Он не хочет слышать? Его право. Он не желает иметь ничего общего с этим ребенком? Пусть.

Я сделала то, что считала нужным. Не для него, а для себя. И буду спать спокойно. А потом, через годы, не стану мучить себя вопросом «а что, если бы он знал?».

Теперь вопросов не будет. Он знает и выбрал — отмахнуться.

А я выбрала — идти дальше. Сама. Как и шла последние недели.

Разжимаю пальцы, делаю шаг к дверям. Успеваю выскочить в последний момент.

Платформа пустая. Холодный ветер гуляет по бетону, треплет волосы. Я поднимаю воротник куртки и иду к выходу.

До коттеджного поселка еду на автобусе — непривычно.

Дома здесь большие, красивые, с ухоженными газонами. У каждого — своя ограда, свой забор и своя отдельная жизнь.

Пробираюсь к родительскому дому задворками, внимательно оглядываюсь кругом, но мне везет — никаких знакомых я не встречаю.

Мысли возвращаются к Давиду и его сообщению. К этим двум вопросительным знакам, которые кричат громче любых слов.

Как же больно и обидно. Двенадцать лет жизни, двенадцать лет любви — и в ответ только «Только не это!».

Но вместе с болью приходит и странное облегчение. Будто я наконец-то закрыла дверь, которую пыталась оставить приоткрытой.

Он не придет. Не позвонит. Не появится на пороге с цветами и обещаниями.

И это… правильно. Это честно. Лучше так, чем ложная надежда.

Я вспоминаю дядю Костю. Как он лежит в больнице, как смотрит на меня тяжелым взглядом, как опустил веки в знак того, что понимает больше, чем я говорю.

Что бы он сказал сейчас? Наверное, обнял бы. Сказал: «Не переживай, Надюша. Сами справимся. Мы же сильные».

Улыбаюсь. Глаза щиплет, но слез нет. Я выплакала их раньше.

Вот так. Дядя Костя в больнице. Паши больше нет. Давид написал «Только не это». Мать перевела деньги и требует забрать заявление. А Адам… Адам — загадка, которую я пока не могу разгадать.

Жизнь перевернулась, но я все еще здесь. И малыш во мне — тоже.

Сворачиваю в проулок, потом за угол и…

Замираю.

В десяти метрах от меня, на подъездной дорожке родительского дома, стоит мамин мерседес.

Дверца открыта. Адам — в темном тренче, собранный и элегантный — подает руку кому-то, кто вылезает с пассажирского сиденья.

Мама.

Она выходит, поправляет волосы. Улыбается — просто сияет! Счастливо, будто только что выиграла в лотерею. Такой я ее давно не видела.

Адам что-то говорит, она смеется.

Потом он наклоняется и целует ее.

Прямо в губы. Нежно, но уверенно. Как мужчина, который имеет на это право…

Я вжимаюсь в угол дома. Спиной чувствую холодный кирпич. Пальцы впиваются в стену, будто она может удержать меня от падения.

В голове — белый шум.

Мама и Адам.

Адам и мама.

Вот почему она слушается его. Вот почему он узнал о беременности. Вот почему он появился в моей жизни не случайно.

Они — вместе. Все это время.

Я смотрю на них, и мир вокруг перестает существовать. Остаются только двое.

Она — сияющая. Он — спокойный, уверенный.

И я — третья лишняя, которая думала, что может кому-то довериться…

Они целуются.

Я смотрю на это и не могу пошевелиться. Спина прижата к холодной стене, пальцы впиваются в кирпич. Сердце колотится где-то в горле, отдавая в виски, в кончики пальцев…

Шок.

Но странное дело — в глубине души, там, где обычно рождается паника, пусто. Будто я давно знала и ждала чего-то такого. Будто подсознательно подсчитывала улики и ждала подтверждения.

Вот оно.

Мама и Адам.

Партнеры… ну конечно.

Любовники.

Я чувствую, как тело начинает трясти. Мелкая, противная дрожь поднимается от коленей к животу, к груди. Обхватываю себя руками, но это не помогает.

Стараюсь дышать глубоко — медленно, буквально заставляю себя делать это.

Сейчас нельзя раскисать. Не здесь. Не перед ними — слишком опасно.

Они все еще стоят у калитки. Мама что-то говорит, поправляет его воротник. Жест интимный, привычный. Как у женщины, которая имеет на это право.

Отворачиваюсь.

Отступаю назад — шаг за шагом.

Иду прочь. Не бегу — иду. Размеренно, стараясь вести себя тихо.

Заворачиваю за угол, и только тогда позволяю себе остановиться.

Прислоняюсь к забору. Закрываю глаза.

Солнце светит. Ярко, почти ослепительно. Лучи падают на лицо, и они… ласковые, теплые, будто ничего не случилось. Будто мир не перевернулся очередной раз.

Странное облегчение разливается в груди. Там, где должна быть боль — только усталость и какая-то холодная ясность.

Я прошла по краю пропасти. Еще шаг — и сорвалась бы. Позволила себя согреть и доверилась…

А он все это время был с ней.

Он — не мой и никогда не был.

Открываю глаза. Смотрю на небо, на облака, на верхушки деревьев.

Мир не рухнул. Просто, кажется, я в очередной раз стала сильнее.

А это значит, что я справлюсь. Как справлялась всегда.

Я вернусь сюда завтра и найду то, зачем приехала. Ответы или зацепки, которые помогут их найти.

А сейчас я поеду к единственному родному человеку, который остался в моей жизни — к дяде Косте.

Вхожу в больницу уже привычно, даже резкие запахи не кажутся такими неестественными.

Поднимаюсь на третий этаж, прохожу по коридору. У палаты останавливаюсь, заглядываю в маленькое окошко.

Дядя Костя лежит на кровати. Глаза закрыты, лицо бледное, осунувшееся. Вокруг — приборы, трубки, капельницы. Такой огромный, мощный мужчина — и такой беспомощный сейчас.

Он напоминает мне отца. Тот тоже был большим, сильным. Казалось, что он может всё, что его ничего не сломает.

А потом его не стало.

Тихо открываю дверь, вхожу. Сажусь на стул рядом с кроватью.

Дядя Костя не просыпается. Дышит ровно и тяжело.

Беру его руку в свои. Теплую, с крупными венами, с мозолистой ладонью, которая столько всего держала.

— Здравствуй, — шепчу. — Я пришла.

Молча смотрю на его лицо. На седые волоски, на морщины, которые стали глубже после инфаркта.

— Ты только не уходи, — говорю тихо. — Ты мне нужен. Малышу нужен. Ты же обещал дедушкой быть.

Он не отвечает. Но мне кажется, что пальцы чуть заметно сжимают мою ладонь. Или просто кажется.

Я сижу так долго. Смотрю на него и думаю о том, как быстро все меняется. Еще недавно он пил со мной чай, ругал маму, обещал проверить Адама.

Проверил. И чуть не умер. Случайность это?

Сжимаю его руку, встаю.

— Я завтра приду, — обещаю. — А ты поправляйся.

Выхожу в пустой коридор. Только медсестра возле поста что-то пишет в журнале.

Привычной дорогой возвращаюсь домой. Мысли замерли, не шевелятся. Я как будто в коконе — тепло, тихо, безопасно.

Только бы не думать. Только бы не вспоминать.

Выхожу на своей остановке. Иду к дому дяди Кости. Поднимаю голову — и замираю.

У подъезда, прислонившись к фонарному столбу, стоит он…

Давид. Он здесь.

Стоит под фонарным столбом, в темном пальто, руки в карманах. Бледный, взъерошенный, будто не спал несколько ночей. Ветер треплет его волосы — те самые, черные, блестящие, которые я гладила тысячу раз.

Я замираю на полпути. Давид отстраняется от столба и делает несколько шагов вперед.

— Надя.

Голос хриплый, будто простуженный. Мне мгновенно становится холодно.

Застываю, приоткрыв рот. Внутри — пустота и звон.

Он делает еще один шаг. Останавливается и смотрит — не отрываясь.

— Это правда? — спрашивает тихо, почти шепотом. — Ты… беременна?

Слова будто падают мне на сердце — холодные, острые, как булыжники.

— Ты считаешь, я могла соврать о таком? — мой голос звучит жестче, чем я хочу.

Лицо Давида искажается. Не гримаса, нет. Что-то глубже — будто внутри него сжимается пружина. Желваки играют на скулах, глаза становятся темными-темными.

Мне больно смотреть на это. Потому что я помню другие его глаза — смеющиеся, когда мы вместе придумывали имена будущим детям.

Это было будто в другой жизни. В той, где мы были «мы».

— Ты абсолютно уверена? — выдыхает он.

Злость поднимается изнутри.

— Конечно, уверена. Ты думаешь, после всех этих лет попыток я не знаю, как установить беременность? Тесты, врачи, анализы? — голос срывается, но я заставляю себя говорить ровно. — Я не ошиблась.

Давид опускает голову. Смотрит в асфальт. Плечи обвисают.

— Прости, — говорит. — Ты права. Я… — он замолкает, проводит рукой по лицу.

Я смотрю на него и вижу, как сильно он изменился с нашей последней встречи.

Раньше Давид был собранным, уверенным. Его брутальная красота всегда работала как броня — никто не мог пробиться сквозь его спокойствие. Теперь броня потускнела, а местами и треснула. Под глазами — темные круги бессонницы и усталости. Губы сжаты в тонкую линию, а в уголках — горькая складка, которой я никогда не видела.

И он не выглядит счастливым. Совсем.

Я ждала, что он будет летать на крыльях новой любви. Что пепельная блондинка наполнит его жизнь светом, а он станет еще краше, еще моложе.

Так это должно работать в жизни. Верно ведь?

Но он выглядит… потерянным.

И почему-то от этого не легче. Наоборот.

— Как ты меня нашел? — спрашиваю, чтобы нарушить молчание. — Как узнал, что я здесь?

Давид поднимает голову. Смотрит прямо. В его глазах — усталость и что-то еще, чему я не могу дать имя.

— Это было не сложно, — говорит тихо. — Я знаю о тебе всё. И помню всё.

Сердце пропускает удар.

Он помнит. Конечно, помнит. Двенадцать лет — это не месяц. Он знает, где я работала, где жила, куда ходила. Знал бы, даже если бы я сменила тысячу адресов.

Это не слежка. Это… память. Та, которая остается, когда человек был частью тебя долгое время.

— Зачем ты пришел? — вопрос срывается с губ.

Давид делает еще один шаг ко мне.

Останавливается в метре. Достаточно близко, чтобы я слышала его дыхание. Достаточно далеко, чтобы я могла убежать.

— Надя, — говорит он. Голос низкий, почти неслышный. — Нам с тобой надо серьезно поговорить.

Я молчу.

— Я надеялся, что этого разговора не будет, — продолжает он. — Думал, что мы разойдемся тихо, без сцен, без выяснений. Но теперь…

Он замолкает. Смотрит на мой живот. Потом снова в глаза.

— Но теперь все изменилось.

Ветер бросает в лицо прядь волос. Я не убираю.

— Надя, я должен тебе кое-что сказать…

Он замолкает. А я смотрю на него и чувствую, как внутри тает лед. Тот самый, который я так старательно выращивала последние дни.

— Что? — шепчу.

Давид делает глубокий шумный вдох, будто собирается нырнуть в холодную воду.

— То, что…

Он не договаривает.

Вдалеке хлопает дверь подъезда. Кто-то выходит, кашляет, идет мимо, не глядя.

Мы стоим. Я — с замершим сердцем. Он — с невысказанными словами.

А ветер все дует. Холодный, злой.

И я понимаю: сейчас решится что-то важное. То, что изменит всё.

Снова.

— С чего ты взял, что я с тобой буду говорить?

Слова вырываются сами — горячие и колючие, как искры из костра.

Я не узнаю свой внезапно осипший голос.

— С чего ты взял, что я хочу с тобой говорить?

Давид вздрагивает, будто я ударила его.

Меня прорывает — все, что копилось дни, недели — одиночество, страх, унижение, минуты, когда я сжималась в комок на полу — все это рвется наружу.

— Я видеть тебя не хочу! — мой голос срывается на крик. — Ты слышишь? Не хочу!

Он молчит. Смотрит на меня, и каждое мое слово будто режет его по живому. Желваки играют на скулах, лицо бледнеет еще больше. Но он не отводит взгляда.

— Надя… — начинает тихо.

— Замолчи! — я вся дрожу

Но не от холода, а от ярости, которая копилась и тлела во мне слишком долго.

Он замолкает. Сглатывает — кадык судорожно дергается.

Я смотрю на него и вижу, как ему больно. И почему-то от этого не легче. Даже наоборот.

Потому что я все еще помню, как любила его.

— Я понимаю тебя, — хрипит он наконец. — И я полностью с тобой согласен.

— Что? — не верю ушам.

— Ты имеешь право на все: на злость и ненависть. На все, — он делает паузу, тяжело дышит. — Но вопрос сейчас гораздо серьезнее, чем наши отношения. Чем то, как я поступил с тобой.

Я сжимаю кулаки.

— О чем ты?

— О нашем ребенке, — говорит тихо.

— Нет! — перебиваю. — Это НЕ наш ребенок! Ты слышишь? Он — мой. Ты от него отказался, когда завел себе любовницу, когда бросил меня одну…

Слова рвутся, и каждое — как пощечина. Давид сжимает губы, и лицо его искажается, но он молчит: не оправдывается и не перебивает.

— Ты даже не спросил, как я… ты просто ушел. К ней. А я… я была одна. Совсем одна, — голос ломается, но я не плачу.

Я не имею права плакать. Не сейчас.

— Надя, — он делает шаг и останавливается. — Я должен тебе сказать…

— Что? Что еще ты можешь мне сказать?

Давид смотрит прямо. В его глазах — что-то, чего я не видела раньше — страх.

— Болезнь Бомпе, — произносит он.

Я замираю.

Слова чужие и непонятные… от них веет диким холодом и болью.

Во мне что-то… будто лопается — то, самое, что натягивалось все эти дни. Словно я чего-то такого и ждала...

— Что? — переспрашиваю шепотом. — Что это?

— Я неизлечимо болен, Надя, — говорит он. — Мне предстоит пожизненная терапия. Вернее сказать, — усмехается, — будет предстоять, если я сумею заработать на нее.

Город плывет перед глазами.

— Почему… — голос не слушается. — Почему ты не сказал мне?

— Потому что с высокой вероятностью мой ребенок унаследует это проклятие, — он сглатывает, проводит рукой по лицу. — А я знаю, как ты хотела иметь детей. И также знаю, что ты будешь прекрасной, самой лучшей мамой на свете. Но… не для моего ребенка.

Я дрожу. Вся — крупной, противной дрожью. Ничего не соображаю. Только смотрю на него и не узнаю.

— Давай зайдем домой, — говорю.

В квартире дяди Кости тепло.

Давид ведет меня к дивану, усаживает. Укрывает пледом — тем самым, клетчатым, который я помню с детства.

— Посиди, — говорит. — Я сделаю чай.

Я смотрю на него. В голове — звон.

Он двигается по чужой кухне, как у себя дома — находит чашки и заварку. Знает, где что лежит, потому что помнит. Потому что двенадцать лет — это не месяц.

Возвращается, ставит парящую чашку передо мной и отходит.

Я тупо перевожу взгляд с него на чашку, на белесый парок и обхватываю ее плотнее. Приятное тепло разливается по ладоням, течет вверх по рукам. Делаю несмелый глоток, и только потом, запоздало спохватываюсь — я ведь не видела, как он готовит чай…

Сразу же делаю второй глоток.

— Вкусно, — говорю зачем-то.

Давид отходит к окну — свет падает на него со спины, погружая силуэт во тьму. Только глаза горят.

— Я должен умолять тебя о прощении, — говорит. — Потому что был жесток. Но другого выхода я не видел, понимаешь?

Я молчу.

— Я всегда верил в твою любовь. Нисколько не сомневался, что ты будешь со мной до конца. До самого конца. Но я не хотел этого для тебя, понимаешь? Я хотел, чтобы ты жила полной, счастливой жизнью. Растила детей. И…

Голос прерывается. Он отворачивается, делает глубокий вдох. Плечи вздрагивают.

Я смотрю на его спину и чувствую, как внутри что-то плавится. Лед, который я так старательно растила, тает.

— И что теперь? — спрашиваю тихо.

Он оборачивается. Глаза красные, но сухие.

— Теперь я начинаю обследования. Лечение. У меня есть врач. Она очень талантливый специалист…

— Пепельная блондинка? — перебиваю.

Он замирает. Смотрит на меня несколько секунд. Потом медленно кивает.

— Она. Лучший генетик в этой области. Я продал все, что мог. Работаю сутками — продвигаюсь по службе изо всех сил, чтобы оплатить терапию. Она — моя единственная надежда на жизнь.

И добавляет глухо:

— Но с каждой минутой я все чаще думаю, что все напрасно. Просто бег хомячка в колесе…

Я смотрю на него.

На его бледное лицо, на темные круги под глазами, на сжатые губы. На этого потерянного, больного мужчину, которого я любила двенадцать лет.

И внутри — не злорадство, не удовлетворение от возможности возмездия... И не жалость, но странное, ледяное облегчение.

Мы молчим.

А потом Давид неожиданно делает рывок ко мне, опускается на колени и обхватывает мои ноги руками. Прячет лицо.

— Я все равно подвел тебя, — говорит глухо. — Ты беременна. Я не должен был этого допустить.

Я смотрю сверху вниз на его темные волосы, на вздрагивающие плечи. Чувствую тепло его рук.

И вдруг — ясность.

— Вставай, — говорю.

Он поднимает голову. Смотрит непонимающе.

— Я все больше думаю, — говорю, и голос звучит ровно, холодно, — что все не так просто, как кажется. И совсем не так, как есть на самом деле.

Давид застывает.

Свет еще не пробился сквозь плотные шторы, а я уже не сплю.

Шесть утра. Ни секундой позже.

Тело помнит распорядок лучше любого будильника.

Я лежу на жесткой кровати — никаких перин, никаких лишних подушек. Только простыня и тонкое одеяло.

По-спартански. Как я привык. Как меня приучили.

Встаю. Пол под ногами холодный — кафель без ковров, без подогрева.

Пустота, которая не давит, а, наоборот, освобождает.

В этой квартире нет ничего лишнего. Ничего, что могло бы задеть, зацепить, вызвать воспоминания.

Огромные комнаты, высокие потолки, минимум мебели. На стенах — ни одной фотографии. Только голый бетон кое-где, стекло и металл.

Так безопаснее.

Иду в ванную. Включаю воду. Холодную. Всегда холодную.

Ледяные струи бьют по лицу, по груди, по спине. Дыхание перехватывает на секунду, но это хорошо.

Это напоминает: ты живешь. Ты контролируешь. Ты не слабак.

Вытираюсь жестким полотенцем, смотрю в зеркало. Темные глаза, резкие скулы, тонкая полоска рта. Лицо, которое не выдает ничего.

Хорошо.

Надеваю тренировочные штаны, выхожу в зал.

Здесь — только бамбуковые коврики, снаряды и груша. Никаких тренажеров с экранами, никакой музыки. Только звук собственного дыхания, ударов и пение мышц.

Начинаю с разминки.

Плавно, текуче, как вода. Тело помнит каждое движение — их вбивали в меня годами. Потом — удары. Серия за серией. Резкие, хлесткие. Груша ходит ходуном, а цепь жалобно звенит.

Я не думаю ни о чем. Только о технике. Только о том, чтобы каждое движение было точным, выверенным. Смертельным.

Час. Потом еще полчаса на растяжку.

Когда заканчиваю, тело горит, но сознание кристально чистое.

Душ. На этот раз теплый. Мыло пахнет деревом и бергамотом — ничего сладкого, ничего лишнего.

Одеваюсь: черные брюки, черная шелковая рубашка. Волосы — гладко назад.

Выхожу на балкон.

Большой, открытый, без мебели. Только бетонное ограждение и серое небо над головой. Город внизу уже бурлит.

Запах сегодняшнего утра — влажный, холодный, с нотками выхлопов и сырой земли.

Достаю телефон. Короткий номер без имени в записной книжке.

Гудок. Второй. Третий.

— Да, — голос в трубке сухой, безэмоциональный.

— Доброе утро, — говорю ровно. — Ситуация под контролем.

— Ты так говорил и неделю назад.

— На этой неделе все будет улажено, — в моем голосе ни тени сомнения. — Я лично позабочусь.

— Смотри, Адам. Мы в тебя вложили ресурсы. Не подведи.

— Не подведу.

Кладу трубку. Смотрю на горизонт.

Ветер треплет волосы, но мне не холодно. Я привык.

Второй звонок. На этот раз — другому номеру. Тоже без имени.

— Слушаю, — голос напряженный, угодливый.

— Вы где были вчера? — спрашиваю тихо, но в моем голосе — лед.

— Мы… мы работали, Адам Бероевич…

— Плохо работали, — перебиваю. — Информация по объекту до сих пор не полная. Сроки горят. А вы… — делаю паузу, — бездельничаете. Это неприемлемо.

— Нет, что вы, мы…

— Инициативы ноль, — отрезаю. — Исправляйте. Сегодня же. Чтобы к вечеру у меня была вся информация по объектам.

— Да, конечно, мы…

Отключаюсь. Не слушаю оправданий. Оправдания — это слабость. Я плачу не за слабость. И спрашиваю невзирая на нее…

Захожу в квартиру. Ставлю кофе. Пью черный — горький, крепкий, без сахара. Вкус обжигает, но это тоже часть дисциплины.

Телефон снова в руке.

Набираю Ирину.

Гудок. И сразу — ее голос. Мягкий, почти мурлыкающий.

— Адам, милый, доброе утро.

— Доброе утро, — голос меняется. Становится теплым даже почти нежным. Броня снимаю — на время. — Ты как спала?

— Без тебя — плохо. Ты приедешь?

— Конечно.

— Правда?

— Сразу, как только смогу вырваться, моя милая…

Смотрю на собственное отражение в стекле, поправляю выбившуюся прядь волос из идеальной прически. Желваки напряжены, губы бледные и сжатые.

— Ирина, — мягко перевожу тему. — Ты не переживай. Все под контролем.

— Адам, я волнуюсь… Она же…

— Все будет хорошо, — перебиваю. — Сегодня я все улажу. Обещаю. Тебя ничего не будет беспокоить.

— Ты уверен?

— Я всегда уверен, — говорю спокойно. — Ты же знаешь.

— Знаю, — она выдыхает. — Спасибо тебе.

— Не за что, — отвечаю. — Отдыхай. Я позвоню позже.

Кладу трубку.

Стою посреди пустой квартиры. Смотрю на серый город за окном.

Все под контролем.

Всегда было под контролем.

Кроме этого раза…

Дорогие читатели!

Если кто-то еще не видел — приглашаю вас в свою новинку, на которую сейчас действует МАКСИМАЛЬНАЯ скидка в 33 %!

https:// /shrt/IDf2

— Вставай, — повторяю.

Он поднимается, садится рядом. Близко, но не касается. Только смотрит и ждет.

Я молчу несколько секунд, собирая разлетающиеся мысли в кучу. Приходится заставлять себя фокусироваться.

— Давай подумаем, — начинаю и поражаюсь своему ровному, спокойному голосу. — Все, что произошло с нами… это не случайность.

— Что ты имеешь в виду? — он хмурится.

Я встаю. Прохаживаюсь по комнате, касаюсь пальцами спинки стула, корешка книги на полке. Нужно двигаться, иначе застыну.

— Твоя болезнь. Моя беременность. Мать, которая хотела свести меня с Адамом. Адам, который появился из ниоткуда. Клиника, где мы с тобой наблюдались все эти годы… она ведь принадлежит матери. Слишком много совпадений, которые сходятся в одной точке.

Давид еще сильнее бледнеет.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что перестала верить в случайности, — перебиваю. — Дядя Костя взялся проверять Адама — и тут же инфаркт. Удобно, правда? Паша погибает, и я узнаю об этом, когда нахожусь в его квартире. Будто кто-то хочет, чтобы я осталась совсем одна. Чтобы не на кого было опереться.

Голос срывается, когда я произношу имя Павлика.

— Он… он был такой молодой. И его больше нет.

Останавливаюсь у окна. Смотрю на серое небо. Слезы подступают, я сжимаю зубы, но они все равно текут. Теплые, соленые, по щекам и по подбородку.

— Мы же с ним… он меня на плечах носил в детстве. Учил стрелять. А теперь…

Всхлипываю. Давид поднимается, подходит. Не говорит ничего. Просто берет меня за плечи, притягивает к себе.

Я утыкаюсь лицом в его грудь. Запах — тот самый, знакомый, терпкий с горьковатыми нотками табака и морозной свежести. Тысячу раз я вдыхала его, засыпая у него на плече.

Руки обхватывают меня — крепко и надежно. Я чувствую тепло его тела, слышу стук сердца. Пальцы гладят по спине. Успокаивающе, медленно.

— Тише, — говорит он. — Тише, Надя. Я здесь.

Я плачу. Долго, взахлеб, как не плакала даже в тот первый день, когда он ушел. Все, что копилось — страх, одиночество, усталость, боль — вдруг находит выход именно сейчас и именно так...

Давид молчит. Просто обнимает меня.

Когда слезы заканчиваются, я отстраняюсь. Вытираю лицо ладонью и шмыгаю носом.

— Прости, — шепчу.

— Не извиняйся, — он проводит большим пальцем по моей щеке, смахивая последнюю слезинку. — Никогда не извиняйся за это.

Мы садимся обратно на диван. Я обхватываю чашку с остывшим чаем, но не пью.

— И что ты хочешь всем этим сказать? — спрашивает Давид.

— Подумай сам: у нас все было нормально, — говорю. — Кроме… кроме отсутствия детей. И все сломалось не постепенно. А сразу— с появлением Адама.

Давид встает, начинает расхаживать по комнате. Шаги тяжелые, руки сжаты в кулаки. Я вижу, как играют желваки, как напряжены плечи.

— Не с появлением, — задумчиво произносит. — Не с появлением…

Вскидываю непонимающе лицо.

— Перед ним, — и в его голосе появляется какое-то звериное рычание.

Дышит тяжело, расхаживает, прокручивая все в голове.

— Ты права, — говорит он наконец.

Останавливается у окна, смотрит в стекло.

— Наверное, ты права. Слишком много совпадений.

— Я собиралась поехать к матери в дом, — говорю. — Попробовать поискать какие-то документы… может быть что-то осталось после папы… Должно же что-то было остаться и…

Давид резко оборачивается и перебивает:

— Нет.

— Что?

— Ты не поедешь одна. Я с тобой.

— Давид, я…

— Я сказал — нет, — его голос жесткий, не терпящий возражений. — Ты меня слышишь? Тебя одну я не отпущу. И это не обсуждается.

Смотрю на него. На его сжатые кулаки, на побелевшие костяшки. На глаза, в которых горит что-то темное и опасное.

Ярость и злость: на ситуацию, на то, что его обманули, на то, что он чувствует себя беспомощным. И… на себя.

Киваю.

— Хорошо, — тихо говорю. — Вместе.

Он выдыхает, чуть расслабляя плечи.

— Но нам нужно соблюдать осторожность, — добавляю. — Делать вид, что мы ничего не знаем. Что мы не встречались и не говорили.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что нам надо жить как раньше. Каждый сам по себе. И…

— Нет.

Он подходит ко мне. Садится рядом, берет за руки и смотрит в глаза.

— Надя, — говорит. — Я не оставлю тебя здесь одну. Ни при каких обстоятельствах. Ты поняла?

Я молчу.

Сердце колотится. В груди — странное, давно забытое чувство. Будто я не одна. Будто за моей спиной снова кто-то есть.

Но страх никуда не ушел. Он просто затаился — сжался в тугой комок в животе.

— Что же теперь будет? — шепчу.

Давид сжимает мои пальцы.

— Теперь мы будем действовать вместе. И никому не позволим нас больше обманывать. Никому.

В его голосе — сталь.

Я смотрю на него и впервые за долгое время чувствую не холод, а тепло.

Опасное, обжигающее тепло.

Которое может согреть. Или сжечь дотла.

Давид стелет себе на полу. Я смотрю на него с дивана, кутаясь в клетчатый плед. Хочется сказать: «Возьми подушку», «Тебе будет жестко», но слова застревают в горле. Мы и так слишком много сказали сегодня.

Он ложится на спину, закидывает руки за голову. В темноте я вижу только его силуэт — напряженный и неподвижный.

Закрываю глаза.

Тишина. Только слышен далекий гул машин за окном.

— Не спишь? — шепотом спрашиваю.

— Нет, — отвечает он. — А ты?

— Тоже.

Молчим. В темноте каждый думает о своем. Я прокручиваю в голове сегодняшний вечер. Все смешалось в клубок, который не распутать.

Слышу его дыхание. Неровное, неспокойное. Он тоже не может уснуть.

— Давид…

— М-м?

— Страшно, — шепчу.

Он молчит несколько секунд. Потом говорит:

— Знаю. Но мы справимся.

Уверенно так. Будто и правда верит.

Я закрываю глаза и незаметно уплываю в сон — тяжелый, без сновидений.

Просыпаюсь от запаха кофе с нотками шоколада и карамели. И еще что-то — яйца, помидоры, перец.

Открываю глаза. На кухне горит свет, Давид стоит у плиты. В футболке, в джинсах и босиком.

— Ты чего не разбудил? — сажусь на диванчик, и голос у меня хриплый и сонный.

— Поспать надо было, — не оборачивается. — Шакшука будет через пять минут.

Яйца в томатном соусе, с перцем, с чесноком — моя любимая. Тогда мы жили в маленькой однушке, и он вставал раньше меня, потому что я не могла смотреть на еду без тошноты. А потом полюбила, и он готовил ее каждое воскресенье.

На столе уже стоят две тарелки, вилки, чашки. Кофе в турке бурлит.

— Ты в магазин ходил? — спрашиваю, садясь.

— Да, пока ты спала.

Смотрю на него. Он поворачивается, и я вижу лицо. Бледное, с темными кругами под глазами. Глаза красные, воспаленные. Он не спал всю ночь.

— Давид… — начинаю.

— Ешь, — перебивает. — Остынет.

Он садится напротив. Мы едим молча. Шакшука тает во рту — острая, сочная и насыщенная. Просто идеальная.

Я закрываю глаза на секунду и переношусь в ту жизнь, где мы были просто мужем и женой. Где не было болезней, заговоров и чужих постелей.

— Вкусно, — говорю.

— Я знаю, — он грустно усмехается краем губ.

Потом пьем кофе.

Говорим о погоде, о том, что за окном хмуро, о том, что дядя Костя, наверное, уже проснулся. О пустяках, избегая серьезных тем.

Но воздух между нами густеет. Напряжение нарастает, как перед грозой.

Я чувствую: вся эта ситуация — как нарыв. Еще немного — и прорвет. Гной хлынет наружу. И тогда уже не остановить.

— Поехали, — говорю, допивая кофе.

Давид кивает.

Едем на метро. Час пик уже схлынул, и в вагоне свободно.

Я сжимаю поручень, а Давид стоит рядом, прикрывая меня спиной. Свет люминесцентных ламп режет глаза.

Пробираемся задами по коттеджному поселку — еще осторожнее, чем я одна вчера. Давид идет первым, то и дело оглядываясь. Я стараюсь не отставать.

Вот и родительский дом.

Машин перед домом нет: ни маминого мерседеса, ни какой-то чужой. Окна закрыты опущенными жалюзи.

— Кажется, никого, — шепчу.

— Не торопись, — Давид смотрит на дом, на калитку, на улицу. — Подождем.

Мы сидим за кустами сирени. Двадцать минут. Тридцать. Я считаю удары сердца. Он — не двигается.

Наконец, он поднимается.

— Пошли.

Давид подходит к забору. Хватается за верх, подтягивается — легко, будто ему не тридцать пять, а двадцать. Перекидывает ногу, спрыгивает во двор. Через секунду слышу щелчок — калитка открывается изнутри.

Вхожу.

Сердце колотится. Двор — знакомый до каждой трещинки в асфальте. Куст роз, который сажал папа. Качели, на которых я качалась. Все то же. И чужое одновременно.

— Ключ, — говорю. — Был под камнем у клумбы.

Бегу туда. Отодвигаю камень — пусто.

— Нет, — выдыхаю. — Его нет.

Сердце мгновенно разгоняется еще быстрее.

— Хорошо, — угрожающе рычит и обходит дом.

Аккуратно проверяет все двери и гараж, но все заперто.

Подходит к подвальному окну. Такому маленькому даже для меня. Стекло пыльное, давно не мытое. Давид находит кирпич и разбивает — звон стоит на весь двор.

— Ты что?! — шепчу в ужасе. — Услышат!

— Не услышат, — он не оборачивается. — А услышат — плевать.

Он зачищает осколки и протискивается в окно. Слышу, как он ругается сквозь зубы — царапается. Потом глухой удар — спрыгнул внутри.

Через минуту дверь открывается.

Давид стоит на пороге. На рубашке — багровые пятна. Спина, плечи — в ссадинах.

— Давид! — бросаюсь к нему.

— Ерунда, — он отмахивается. — Потом обработаем. Сначала дело.

Я хочу возразить, но он уже идет внутрь.

Сразу бегу в кабинет отца — сейф стоял здесь: за папиным столом из красного дерева.

Но… теперь пусто.

— Нет, — шепчу. — Нет, нет, нет!

Давид подходит. Хмурится и раздраженно вздыхает.

— Хорошо же, — словно отвечает кому-то еще. — Ищем — он где-то здесь.

Мы начинаем обыскивать комнату. Я — шкафы, ящики, полки. Он — стены, пол, мебель. Я открываю дверцы, перетряхиваю бумаги: ничего важного естественно нет.

Потом также методично осматриваем дом.

— Здесь! — голос Давида.

Я оборачиваюсь. Он стоит у стеллажа с книгами. Толкает его — и стеллаж медленно отъезжает в сторону, открывая нишу.

Отцовский сейф. Папа держал его больше для порядка, чем для сохранности, и никогда не скрывал от меня кода. А я никогда не проявляла любопытства что там — думала, не зачем.

Ввожу код — сейф остается закрытым.

Хмурюсь, пробую другие варианты: даты дней рождения маминого, моего, папиного. Все бесполезно.

— Не открывается, — голос срывается от отчаяния.

Давид молчит, а потом опять тяжело вздыхает. Разворачивается и уходит. Я слышу его шаги в подвал, потом — грохот.

Возвращается. В руках — лом, болгарка и кувалда.

— Давид, что ты…

— Отойди, — приказывает.

Он поднимает кувалду. Бьет. Металл звенит, искры летят.

— Сейчас весь поселок сбежится! — кричу я. — Услышат!

— Пусть попробуют меня остановить, — бурчит он, с придыханием нанося удары.

Удар за ударом. Давид раскраснелся, жилы на шее вздулись, пот катится по лицу. Он бьет с какой-то яростью, будто в этом сейфе — все его страхи, вся боль и злость.

Я зажимаю уши, но звон все равно пробивается.

Еще удар. Еще.

Дверца сейфа поддается, медленно открывается и…

В тот же миг раздается пронзительный, режущий уши вой сигнализации…

Сирена воет, разрезая тишину дома на тысячи осколков.

Сердце ухает в пятки, но руки действуют быстрее, чем голова. Я хватаю конверты — все, что вижу, все, до чего дотягиваюсь. Пачки бумаг, пожелтевшие листы, пластиковые папки. Сую их за пазуху, в карманы куртки, под мышку. Не разбирая, не читая.

— Бежим! — кричу, уже разворачиваясь к двери.

Давид стоит у сейфа. Не двигается. Смотрит на распахнутую дверцу, на пустоту внутри.

— Давид!

— Подожди, — голос спокойный. Слишком спокойный. — Пусть придут.

— Ты с ума сошел?! — я бросаюсь к нему, хватаю за рукав. — Уходим сейчас же!

Он переводит взгляд на меня. Глаза — темные и тяжелые — злость пополам с отчаянием.

— Я хочу поговорить с ней — ствоей матерью. Спросить в глаза…

— Не здесь! — перебиваю. — Не сейчас! Сначала надо понять, что мы нашли. Разобраться с документами. А потом — да. Потом мы решим, как и что говорить.

Он колеблется. Секунду или две.

— Давид, пожалуйста! — кричу шепотом. — Ради меня. Ради нашего ребенка!

Он вздрагивает, смотрит на мой живот. Потом резко кивает.

— Бежим.

Мы вылетаем через черный ход. Давид — первым, я — за ним. Забор, кусты сирени, участки. Я спотыкаюсь, но он подхватывает меня за локоть и не дает упасть.

Бумаги шуршат под курткой, выскальзывают. Я прижимаю их локтем к груди. Сердце колотится, как сумасшедшее.

— Давай быстрее!

Вой сигнализации остается позади. Теперь я слышу только собственное дыхание и удары сердца.

Вот и остановка. Автобус уже стоит, открывает двери. Давид подсаживает меня, заходит следом, проходим в конец салона и садимся. Я сжимаю папки так, что костяшки белеют.

Автобус трогается.

Никто не смотрит в нашу сторону. Никто не бежит следом.

Я выдыхаю.

— Куда мы едем? — спрашиваю.

— Ко мне, — коротко отвечает Давид. — Там спокойно и никто не будет искать...

Жилье Давида — маленькая однушка на первом этаже хрущевки — самое-самое недорогое, что кажется, только может быть.

Стены голые, обои в некоторых местах отклеились. Мебели минимум: кровать, стол, два стула, старый холодильник.

Пусто, холодно. По-спартански, и даже хуже.

Давид пропускает меня вперед. Смотрит на комнату, будто извиняясь.

— Знаю, не дворец, но вот так.

— Ничего, — говорю, хочется что-то добавить, но… что тут скажешь?

— Давай сюда.

Мы садимся на пол друг напротив друга. Я выкладываю документы — пачку за пачкой. Конверты, распечатки, рукописные листы. Некоторые пожелтели, другие — совсем новые.

— С чего начнем? — спрашивает Давид.

— С того, что сверху, — пожимаю плечами.

Я беру первый конверт, вытряхиваю содержимое. Сложенные в несколько раз листы, скрепленные скрепкой.

«Трастовый фонд Владимира Сергеевича Соболева. Учредительные документы».

Читаю вслух, Давид смотрит через плечо. Он ко мне — близко-близко…

Отец создал фонд за год до смерти. Передал под управление матери. Доходы от фонда шли на ее содержание и развитие бизнеса. Но главное условие — конфиденциальность. Ни я, ни Давид не должны были знать о существовании фонда.

— То есть, — бледнею, — папа… не доверял нам?

Я смотрю на него. На его побледневшее лицо, на сжатые губы.

— Не нам, — тихо отвечает. — Мне. Он не доверял мне.

Давид молчит. Проводит рукой по лицу.

— Наверное, был прав, — говорит глухо. — Посмотри, чем все кончилось.

Я хочу возразить, но не могу.

— Идем дальше, — говорю.

Следующий документ — дополнение к трастовому соглашению. Мелкий шрифт, юридические формулировки. Я вчитываюсь, перечитываю, пока смысл не доходит до сознания.

— Боже, — шепчу.

— Что?

— Условие передачи фонда в полное и безраздельное пользование мне и моим детям, — голос срывается. — При условии, что у меня будет ребенок.

Давид замирает.

— То есть, — он сглатывает, — твой отец…

— Хотел убедиться, что брак прочный, — заканчиваю за него. — Что мы — настоящая семья. Что его внук или внучка будут расти в любви и достатке.

Я смотрю на бумаги и чувствую, как слезы подступают.

— Он так меня любил, — шепчу. — Так хотел, чтобы я была счастлива.

— Надя…

— И все это время мама… она пользовалась деньгами фонда. Жила на них. А свои бизнес-проекты… — я перебираю бумаги, нахожу отчеты. — Все убыточные. Все до единого. Она все покрывала за счет доходов с фонда.

Я смотрю на цифры, на графики, на сухие строчки отчетов. И холодной ясностью понимаю: мама не бизнес-леди. Мама — иждивенка. Которая выдавала чужие деньги за свои успехи.

— Как же так? — выдыхаю. — Как же так, мама?

Слезы текут по щекам. Я не вытираю.

Давид пододвигается ближе, берет меня за руку.

— Не плачь, — тихо говорит. — Мы все выясним. Все вернем.

— Все это ради денег? — всхлипываю. — Она уничтожила мою жизнь, старалась не допустить рождения ребенка… только ради денег? Разве это возможно? Разве можно быть настолько жестокой?

— Она просто крала твое будущее.

Сглатываю слезы и стараюсь успокоиться. Видимо, в жизни есть вопросы, на которые я не смогу найти ответов… Деньги? Да я бы отдала их ей сама! Просто, чтобы она была счастлива…

Давид берет следующий документ. Пробегает глазами и замирает.

Лицо его становится серым, будто из него выкачали всю кровь.

— Что? — сердце пропускает удар. — Что там еще?

Разве может быть что-то хуже этого?

Он молчит и просто протягивает мне лист.

Читаю.

«Брачный контракт между Владимиром Сергеевичем Соболевым и Валерией Максимовной Жадницкой».

Строчки плывут перед глазами. Я никогда не слышала о том, что папа с мамой заключали контракт. Да и детям о таких вещах обычно не рассказывают, но фамилия… Мамина девичья фамилия Романовская? Да и имя с отчеством…

— Ничего не понимаю…

— Посмотри на дату заключения, — тихо говорит Давид.

— Бред какой-то — они что, поженились после моего рождения? — усмехаюсь. — Дичь какая-то…

— Там, внизу, прочитай… — Давид опускает глаза.

«В случае разглашения данного факта Ирина Викторовна лишается всех прав на содержание и имущество, переданное ей по брачному контракту».

— Ну и что? — вскидываюсь яростно. — Какого факта-то? Я…

Поднимаюсь выше и… удар.

Обухом по голове.

— Тебе не было годика, когда твоя мама умерла, Надя, — тихо говорит Давид.

Я не верю.

Перечитываю. Еще и еще.

— Она не мать, — шепчу. — Она… чужая.

Давид молчит.

— Моя мать… которая родила меня… где она? Кто она?

— Не знаю, — он качает головой. — Но теперь многое понятно... Ты ей не дочь. Ты — обуза. Препятствие к богатству.

Смотрю на бумагу. На четкие строчки, на подписи, на печати.

Внутри — пустота. Вакуум.

Я не плачу. Глаза сухие. Лицо застывает маской.

— Надя, — Давид трогает меня за плечо. — Пожалуйста. Скажи что-нибудь.

Молчу.

Смотрю в одну точку на стене. На выцветшие обои, на трещину.

Я не знаю, кто я. Не знаю, откуда. Не знаю, кому верить.

— Надя…

Он смотрит на меня долго. В глазах — боль. Такая же, как у меня.

— Прости меня, — шепчет.

И притягивает меня к себе.

Сжимает сильно-сильно, но я ничего не чувствую. Одной рукой обхватывает спину, другой — зарывается в мои волосы. Гладит, перебирает пряди, успокаивает.

И меня прорывает.

Слезы текут ручьем, и я не могу их остановить.

Я рыдаю в его грудь, в его плечо, в его руки. Все, что копилось — ложь, предательство, страх — все выплескивается наружу.

— Тише, — шепчет он. — Тише, Надя. Я здесь. Я никуда не уйду.

Я плачу долго. Пока не заканчиваются слезы. Пока в груди не остается только пустота и странное облегчение.

Давид не отпускает. Гладит и ждет.

— Все, — говорю наконец.

Голос чужой и хриплый.

— Все? — переспрашивает.

Киваю. Отстраняюсь и вытираю лицо.

— Спасибо.

— Не за что, — он усмехается — грустно, одними губами.

Встает, идет к плите. Наливает воду в чайник.

— Сейчас будет чай.

Я смотрю на него. На его спину, на напряженные плечи. На то, как он аккуратно достает чашки, ложки, заварку.

Уютно. Почти как раньше.

Чайник закипает. Давид заваривает чай, ставит чашку передо мной.

— Пей.

Делаю глоток. Чай горячий и очень крепкий.

— Тебе нужно отдохнуть, — говорит он. — Поспать.

Я не спорю. Давид помогает подняться, ведет к кровати. Ложусь на край, он подтыкает одеяло.

— Отдохни.

— А ты?

— Я буду здесь.

Он отходит. Садится на стул у стола, скрещивает руки на груди.

Я смотрю на него.

— Давид.

— М-м?

— Ты не уйдешь?

— Нет.

Я закрываю глаза. И тут же открываю.

— Ты обещаешь?

Он молчит. Потом поднимается, подходит, садится на край кровати. Берет мою руку, сжимает.

— Обещаю, — говорит. — А теперь спи.

Я закрываю глаза.

И чувствую, как его пальцы гладят мою ладонь.

Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, кто я. Не знаю, кому верить.

Но сейчас — здесь, в этой голой холодной комнате — я не одна.

И это все, что имеет значение.

Дорогие читатели!

После библионочи вы сможете приобрести любую понравившуюся мою книгу с МАКСИМАЛЬНОЙ СКИДКОЙ 50 %

Выбрать книгу можно вот здесь —- https:// /shrt/D2oW

Она засыпает.

Я сижу на стуле, смотрю на нее и не могу отвести взгляд.

Надя свернулась калачиком на моей узкой кровати, поджала колени к животу и обхватила подушку руками. Свет из окна падает на ее лицо — бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами.

Она выглядит такой маленькой. Такой беззащитной.

В груди — тугая пружина. Я сжимаю и разжимаю кулаки.

Меня захлестывает: злость, ярость, бешенство.

Не на нее. На себя. На них. На эту женщину, которая назвалась ее матерью, на всех, кто сделал ей больно.

Она не заслужила этого. Никогда.

А я… я тоже виноват. Ушел. Бросил. Думал, что спасаю ее от себя, от своей болезни и от своего темного будущего. А оказалось… оказалось, что меня просто обвели вокруг пальца.

Не просто обвели — хуже. Использовали как инструмент, чтобы причинить ей еще больше боли.

Трясет. Мелкой, противной дрожью. Я встаю, подхожу к окну, прижимаюсь лбом к холодному стеклу.

Нужно успокоиться.

Плевать на деньги. Абсолютно. Я никогда не гнался за богатством. Но Надя… она получит свое. Я сделаю все, чтобы этот проклятый фонд перешел к ней.

Отец Нади… странный человек. Умный, дальновидный. Но зачем он скрыл от нее правду? Зачем заставил Валерию — или как там ее — взять имя настоящей матери? Чтобы у девочки была семья? Чтобы она росла в любви? Но любви не вышло. Вышла ложь.

Мертвые не отвечают на вопросы. Зато живые — ответят.

Я возвращаюсь к столу, сажусь, смотрю на разложенные бумаги. Мысли текут медленно, тяжело, как смола.

Отсутствие детей. Мы столько лет пытались, столько лет надеялись, по врачам бегали… и доверяли — как можно не доверять собственной матери?

А потом диагноз, который поставили в ее клинике — редка генетическая болезнь.

Усмехаюсь.

Помню, как был разбит и уничтожен. Жизнь была окончена...

И я не мог обречь Надю на весь ужас ухода и жизни с неизлечимо больным…

Но я же перепроверял!

Хмурюсь, растираю лицо ладонями.

Я же обращался к другому генетику. Прошел обследование.

Я же прошел что чертово обследование! И я помню каждое из слов врача!

Выход один. Нужно съездить к нему.

Узнать правду…

Кулаки сжимаются. Если понадобится — выбить эту правду.

Она просыпается через час. Медленно, сонно трет глаза, садится на кровати.

— Ты не спал? — голос хриплый.

— Нет.

— Зря, — она зевает. — Ты тоже устал.

— Надя, — говорю, не откладывая. — Мне нужно кое-что проверить. Я съезжу, а ты…

— Нет, — обрывает она меня.

— Что значит «нет»?

— Я с тобой, — она смотрит прямо. В глазах — упрямство, которое я так хорошо знаю.

— Не нужно. Это может быть опасно, или…

— Давид, — перебивает. — Я не останусь здесь одна. И не отпущу тебя одного тоже.

Смотрю на нее. На ее сжатые губы, на подбородок, который дрожит. Она боится. Не за себя — за меня.

— Пожалуйста, — добавляет тихо.

Я закрываю глаза. Выдыхаю.

— Хорошо. Одевайся.

Он целует меня, и мир перестает существовать.

Губы Давида — теплые, уверенные, помнящие каждое мое движение. Я закрываю глаза и чувствую, как земля уходит из-под ног. В груди — не боль, не страх, а что-то давно забытое. То, что я похоронила в тот день, когда он ушел.

Кажется, будто мы не виделись десятки лет. Каждая секунда без него растянулась в вечность, а теперь время сжимается, плавится, стекает по позвоночнику горячим потоком.

Я таю.

Уплываю.

Забываю, где мы, кто мы и что было.

Его руки на моей спине, пальцы в волосах. Запах — тот самый, терпкий, с нотками табака и морозной свежести. Я вдыхаю его и не могу насытиться.

— Надя, — шепчет он в губы. — Надя…

Я не отвечаю. Боюсь, что слова разрушат это хрупкое, выстраданное чудо.

Он отстраняется первым. Смотрит в глаза, и в его взгляде — вопрос. Я киваю.

Телефон вибрирует в кармане куртки.

Не хочу смотреть. Не хочу, чтобы кто-то врывался в нашу тишину. Но вибрация повторяется — настойчиво, требовательно.

Достаю.

Экран горит. Два сообщения от «Мамы». От той, которую я больше не хочу так называть.

«Приезжай. Поговорим».

Секунда — и второе:

«Я у дяди Кости».

Кровь отливает от лица. Становится холодно — внутри.

— Что? — Давид заглядывает в экран, и его лицо каменеет. — Она что, угрожает?

— Она у дяди Кости, — повторяю, и голос не слушается. — Он в больнице, беспомощный. Она может…

— Не может, — перебивает он жестко. — Не посмеет.

— Ты не знаешь ее, — качаю головой. — И я — не знаю. Я вообще не знаю, кто она.

Давид сжимает мои пальцы.

— Не езжай.

— Что?

— Это ловушка, Надя. Она хочет, чтобы ты приехала. Нельзя ехать.

— А дядя Костя? — вырываю руку. — Ты предлагаешь бросить его?

— Я предлагаю подумать. Разработать план.

— Пока мы будем думать, она сделает что угодно. Ты видел, на что она способна.

Мы стоим друг напротив друга, и воздух между нами искрит.

— Давид, — говорю тихо. — Она не знает, что мы снова вместе. Думает, что я одна. Это наш козырь. Я поеду, а ты будешь рядом. Выйдем ее на чистую воду и защитим дядю Костю.

Он молчит. Смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Ты изменилась, — говорит наконец.

— Пришлось.

Он проводит рукой по лицу, вздыхает.

— Хорошо. Но сделаем по-моему.

Мы заходим в салон сотовой связи. Давид выбирает недорогой телефон.

— Диктофон, — объясняет, и я сразу понимаю.

Давид проверяет запись, настраивает. Прячет телефон в мой карман куртки — с внутренней стороны, где его не видно и не нащупать.

Мы смотрим друг на друга и понимаем все без слов.

Едем в больницу. Отдельно — он на следует за мной на некотором расстоянии. Я чувствую его взгляд спиной, но не оборачиваюсь.

До больницы остается совсем немного, когда мне навстречу выходит Адам.

За его спиной — черный незнакомый седан.

На Адаме темный костюм. Прическа безупречная, а на лице — ни одной эмоции.

Сердце пропускает удар.

— Надежда, — его голос — ровный, холодный, как у робота. — Я вас ждал.

— Что вам нужно? — стараюсь говорить твердо, но внутри — дрожь.

Он усмехается уголком губ — без намека на тепло.

— Я знаю, что вы завладели важной информацией. И мое участие… — он делает паузу, подбирая слова. — Теперь мое участие в этом проекте создает слишком большую точку напряженности. Риски, понимаете?

Не очень, откровенно говоря. Я просто смотрю на него заворожено, как кролик на тигра и единственное, что меня поддерживает и придает сил — осознание, что Давид совсем рядом.

Я смотрю на темный зев салона, и время останавливается.

Сердце колотится где-то в горле. Руки дрожат. Адам стоит рядом, терпеливо ждет, и на его лице — ни тени сомнения. Он знает, что я сяду. Он уверен.

— Не торопитесь, Надежда, — говорит он с легкой усмешкой. — Время терпит.

Но время не терпит. Внутри — ледяной ком. Я делаю вдох и…

— Надя, назад!

Голос Давида — резкий, рубящий воздух. Я даже не вижу его, только слышу топот — быстрый и тяжелый.

Адам оборачивается.

Поздно.

Давид врезается в него с разбегу, как таран. Они падают на асфальт, и я слышу глухой удар — голова Адама ударяется о бордюр. Но он не отключается. Изворачивается, хватает Давида за воротник, замахивается.

— Беги! — кричит Давид, но я не двигаюсь — не могу.

Они катаются по земле, хрипят, ругаются сквозь зубы.

Адам сильнее — это видно сразу. Его удары точные, выверенные. Давид сдерживается, блокирует, но уходит в оборону.

— Я сказал — беги! — хрипит он.

Адам подминает его под себя, заносит кулак. Я вижу, как напрягаются мышцы на его руке, как Давид пытается перехватить удар, но не успевает.

Кулак летит в лицо.

Время сжимается.

Я не думаю. Просто действую.

Подхватываю с асфальта то, что попадается под руку — обломок кирпича, тяжелый, с острым краем. Размахиваюсь и бью Адама по затылку.

Не сильно. Сил, чтобы убить у меня недостаточно, но достаточно, чтобы он охнул, выпустил Давида и схватился за голову.

— Сейчас! — кричит Давид. — Свяжи его!

Я не знаю чем. Но Давид уже стаскивает с себя ремень, перехватывает руки Адама за спиной, затягивает так, что тот рычит.

Потом мы вытаскивает ремень у Адама и связываем ноги.

С ужасом смотрю на залитое кровью лицо.

Адам дергается, пытается вырваться, но Давид наваливается сверху, прижимает к земле коленом.

— Лежать! — рычит. — Еще одно движение — и я тебя вырублю.

Адам замирает. Только тяжело дышит, уткнувшись лицом в асфальт.

Я стою, меня трясет. В руке все еще обломок кирпича. Пальцы мокрые от крови.

— Надя, — Давид поднимается, подходит ко мне. Смотрит на мои руки. — Отпусти. Все кончено.

Я разжимаю пальцы. Кирпич падает на землю.

— Ты как? — спрашиваю хрипло.

— Нормально, — он вытирает разбитую губу. — А ты?

— Я… не знаю.

Адам что-то бормочет сквозь зубы. Давид подходит к нему, наклоняется.

— Ты сейчас сядешь в свою машину. За руль — Надя. Ты посидишь в багажнике, если шелохнешься или попытаешься выкинуть как-нибудь фокус — я тебя действительно убью.

Мы быстро запихиваем Адама в багажник.

Со стороны выглядит, как сводка из криминальных хроник девяностых, но никто и не пытается вмешаться. Редкие прохожие делают вид, что увлеченно рассматривают что-то в противоположной стороне.

Сажусь за руль внедорожника, Давид — рядом, придерживает разбитый нос.

— Черт, — цедит, — как бы не перелом…

— Дай посмотрю…

Давид запрокидывает голову. Я совершенно ничего не понимаю в анатомии носа, но просто смотрю в его глаза. Вижу, за болью и усталостью — живой и даже задорный блеск.

— Ну что? — спрашивает с улыбкой.

— Жить будешь, — хмыкаю я и добавляю. — Куда?

— К больнице, — отвечает Давид. — Там твоя мать.

— Валерия, — поправляю.

— Валерия, — кивает он.

— И дядя Костя…

Мы переглядываемся и понимаем друг друга без слов.

— Останови, — говорит вдруг.

Сворачиваю к краю проезжей части без вопросов.

Давид вылезает из машины, распахивает багажник, копается что-то, потом до меня доносится:

— Пароль.

Молчание.

— Я не прошу пароль от ТВОЕГО телефона, я знаю, что для связи с Валерией ты используешь другой — пароль от него и продолжишь увлекательное путешествие в багажнике.

— 9875483652147.

— Погоди, не так быстро, повтори…

Адам повторяет.

— И как ты помнишь его? — задумчиво бросает Давид и садится обратно в салон.

— Напишу ей, — объясняет. — Скажу, что все в порядке и что она может выходить. Что машина уже здесь.

Пальцы дрожат на рулевом колесе.

Давид кладет телефон на панель, смотрит на меня.

— Это наш шанс, Надя. Защитить дядю Костю и получить ответы.

— Знаю, — шепчу.

Мы подъезжаем к больнице.

Я глушу двигатель. Замираем в тишине.

Минуты тянутся вечностью, и вдруг… На крыльце появляется она.

Валерия. Ирина. Та, кого я называла мамой.

На ней бежевый тренч, волосы уложены идеально, а на лице — спокойствие.

Она не торопится, оглядывается по сторонам, поправляет сумочку.

Идет к машине.

— Господи, — шепчу. — Она сядет?

— Молчи, — Давид сжимает мое плечо. — Не дыши.

Она приближается. Цокают каблуки по асфальту. Я слышу их сквозь закрытое окно.

Она подходит к задней дверце. Тянет ручку.

Мы с Давидом замираем.

Сядет или нет?

Она открывает дверь и садится на переднее сиденье.

Бежевый тренч, идеальная укладка, запах дорогих духов — терпкий, сладковатый, тот самый, что преследовал меня все детство. Она двигается плавно, будто входит в зал для переговоров, а не в чужую машину.

— Здравствуй, Надя.

Она идеально держит лицо и не показывает ни удивления, ни раздражения — просто вежливая маска.

Я не отвечаю.

Нажимаю кнопку центрального замка. Щелчок — и двери заперты.

Валерия замирает. Смотрит на дверную ручку, потом на меня.

А потом она переводит взгляд назад.

И видит Давида.

Он сидит, сцепив руки на коленях. Спокойный и собранный. Только разбитая губа и ссадина на скуле выдают недавнюю схватку.

Подается между сидениями вперед, к ней.

Сначала — тревога мелькает в ее глазах. Потом — облегчение, но такое мимолетное, что я не успеваю понять почему оно возникло.

Неужели она просто обрадовалась тому, что встретили ее мы с Давидом, а не я с… Адамом?

А потом — снова тревога. Еще сильнее прежней.

— Вы? — говорит она.

Не удивленно, скорее — констатирует.

Смотрит на меня, потом на Давида.

— Где Адам? С ним все в порядке?

Пальцы, сжимающие руль, холодеют. Я чувствую, как ледяные иголки впиваются в костяшки.

Провожу рукой по карману — там, где внутри, спрятан диктофон, словно хочу убедиться, что он все еще там.

— Вопросы здесь задаем мы, — перебивает Давид жестко. — Поехали, Надя.

Я выжимаю педаль, и машина трогается с места.

Валерия молчит несколько секунд. Потом медленно, очень медленно поворачивается ко мне.

— С ним все в порядке? — повторяет. В голосе — сталь, прикрытая вежливостью. — Я не буду говорить ни слова, пока не смогу убедиться, что с Адамом все в порядке.

Я смотрю на дорогу.

— Ты испортила мне жизнь, — говорю тихо. — Ты испортила жизнь Давиду. Ты едва не убила дядю Костю. Ты украла у меня отца. А переживаешь только об Адаме?

— Ты понятия не имеешь, — она выдыхает. — Ни о чем не имеешь понятия.

— Тогда расскажи, — Давид подается вперед, кладет руки на спинки передних сидений. — Расскажи, зачем ты это сделала. Зачем разрушила нашу семью. Зачем устроила для Нади этот ад. Ради чего?

Валерия молчит. Переводит взгляд в окно. Мимо проплывают деревья, дома, люди. Она будто не видит ничего.

— Не скажу. Пока не узнаю, что с Адамом.

Давид вздыхает. Откидывается на спинку.

— Он в багажнике. Связан, но жив. С ним все в порядке.

Валерия резко поворачивается. Смотрит на Давида, потом на меня. В глазах — что-то, похожее на страх.

— Что? Вы… вы заперли его в багажник?

— Не мы, — поправляет Давид. — Я. И если ты не начнешь говорить, ему придется провести там еще очень много времени.

Я чувствую, как внутри все замирает. Она сейчас взорвется.

Но Валерия… усмехается.

— Вы достаточно умны, — говорит она. — И, уверена, до всего догадались сами. Что тут рассказывать?

— Не догадались, — Давид не отступает. — Рассказывай.

Она закрывает глаза на секунду. Потом открывает.

— Хорошо, — выдыхает и повторяет. — Хорошо.

Я сжимаю руль сильнее.

— Я встретила твоего отца, когда была молодой дурой. Глупая девчонка, которая думала, что любовь — это все, — она усмехается, и в этой усмешке — горечь. — Он был раздавлен смертью твоей матери. Совершенно сломлен. И я… я подумала, что смогу его спасти.

— Не надо, — перебиваю. — Не надо про папу.

— Ты хотела правду? — она смотрит на меня. В глазах — колючий холод. — Получай. Он никогда меня не любил. Никогда. Как бы я ни старалась, как ни уступала, ни стирала себя ради него, ни меняла имя, ни воспитывала тебя как родную… он смотрел сквозь меня. Всегда сквозь, и видел только ее. Тосковал по ней… поверь, женщина, которая любит, такое очень хорошо чувствует… особенно ночью в постели.

Я не дышу.

— А потом он умер, но перед этим создал этот проклятый фонд. Который позволял мне существовать, но не управлять. Понимаешь? Я столько лет… я столько лет жила во лжи! Ради него, ради тебя, ради этой семьи, которой никогда не существовало! А он… он просто оставил мне подачку. Как собаке.

Голос срывается, но она берет себя в руки.

— А потом все перевернулось — я встретила Адама, — говорит тише.

И в этом «Адаме» — все: восхищение, страсть… одержимость.

— И поняла, что все эти десятилетия я не жила. Я была ходячим трупом. Только с ним… только с ним я почувствовала себя женщиной. Познала, что такое настоящая любовь.

Смотрю на нее, на ее глаза, которые горят.

— Я рассказала ему обо всем. О фонде, об оскорблении, о жизни до встречи… Он выслушал и предложил выход. Вложить деньги в бизнес, чтобы перевести их из фонда, а потом забрать. Он готов был пойти на связь с тобой, Надя. Ради меня. Ради нас и нашего будущего. И я, видя его беззаветную любовь и преданность, приняла эту необходимость.

— Какую? — выдыхаю едва слышно.

— Чтобы он сделал тебе ребенка, — просто отвечает она, будто речь идет о каких-то неодушевленных предметах, а не обо мне, которую она воспитывала всю жизнь.

— А ребенок, — глухо произносит Давид, даже не спрашивая.

— Ребенок едва все не испортил, — она пожимает плечами. — Он появился слишком рано, и… — бросает взгляд на перекошенное от бешенства лицо Давида. — Не от того мужчины. Сначала я запаниковала и совершила несколько необдуманных поступков, но Адам…

Она произносит его имя с придыханием и даже глаза закатывает мечтательно.

— Он сказал, что все равно все уладит, — и добавляет. — Несмотря на чужого ребенка.

Я смотрю на нее и не узнаю.

Она верит в это. В каждое свое слово.

— Ну и что вы теперь скажете? — Валерия смотрит на нас. В глазах вызов. — Способны ли вы понять ТАКУЮ любовь?

— Нет, — говорю, и голос не дрожит. — Такую любовь мы не сможем понять. Ты была мне как мать. Я тебе — как дочь. А ты пыталась разрушить мою жизнь, жизнь моего ребенка и жизнь Давида. Ты едва не убила дядю Костю.

Валерия хмыкает. Ядовито, с издевкой.

— Дочь? — переспрашивает. — Мне твои дети? Мне никто не нужен. Никогда не был нужен. А ты, — она смотрит на меня в упор, — ты просто обуза, которую я тащила все эти годы.

Я сжимаю руль. Пальцы ледяные.

— А дядя Костя? — голос Давида звучит тихо, но в нем — сталь. — Что ты сделала с ним?

Валерия усмехается.

— А что я? Ничего. Он сам позвонил мне. Начал орать, угрожать, а потом его кондрашка хватила, — она смеется, коротко, отрывисто. — А я всего-то лишь намекнула, что превращу жизнь его любимой Надюши в ад и что она сама приползет ко мне на коленях. Я даже не успела про его сына… — и вдруг обрывает.

Резко, будто проговорилась.

— Про Павлика? — выдыхаю. — Ты хотела сказать про Павлика?

— Я не буду больше ничего говорить, — она отворачивается к окну. — Я хочу видеть Адама. Живого и невредимого. Тогда, может быть, продолжу.

Давид крепко сжимает мое плечо.

— Везем ее в полицию, — говорит. — Этим должны заниматься профессионалы.

Я киваю и разворачиваю машину.

Давид достает телефон:

— Капитан Крутов? Добрый вечер, это Давид Маргелов. Извините за поздний звонок, но дело не терпит отлагательств.

Я слышу его голос — спокойный, уверенный. Он объясняет ситуацию коротко, без лишних деталей. Фонды, подлоги, угрозы…

Капитан обещает подъехать через десять минут.

Через пятнадцать минут мы подъезжаем к отделению.

Нас встречает капитан — коренастый мужчина лет сорока, с усталыми глазами и цепким взглядом.

Давид выходит из машины, и они сдержано обмениваются рукопожатиями.

— Где эти двое? — спрашивает Крутов.

— В машине, — отвечает Давид. — В багажнике — мужчина. Я его помял слегка…

Капитан дает команду и укоризненно смотрит на Давида:

— Ладно, разберемся.

Полицейские выводят Адама из багажника. Он бледен, но на ногах держится. Сразу же, ровным холодным голосом заявляет:

— Я иностранный гражданин. Требую предоставить мне консульскую помощь.

Валерия, увидев его, бросается вперед, но полицейский перехватывает ее за локоть.

— Адам! Адам, ты в порядке?

Адам даже не смотрит в ее сторону. Отворачивается.

Я вижу, как лицо Валерии вытягивается. Как гаснут глаза. Она верила. Верила в эту любовь. А он… ему плевать.

— Адам? — голос ее ломается.

Он молчит.

Капитан кивает своим:

— Уведите их. Оформляйте.

— Мы напишем заявление, — говорит Давид.

Через час все формальности завершены: заявления от нас обоих и запись с диктофона. Капитан Крутов пожимает нам руки.

— Держитесь, — говорит. — Я буду держать вас в курсе. Следствие — дело долгое, но мы постараемся сделать все, что в наших силах.

— Спасибо, — отвечаю.

Выходим на улицу.

Долгий и непростой день ползет к завершению.

Холодно. Воздух свежий, ветер треплет волосы. Я вдыхаю полной грудью и чувствую, как отступает тяжесть. Не до конца, но становится легче.

Давид обнимает меня. Прижимает к себе так, что я слышу стук его сердца — ровный и спокойный.

— Ты спасла нас всех, Надя, — говорит он. — Ты это сделала.

— Мы вместе, — шепчу.

Он отстраняется, смотрит в глаза. Проводит пальцами по щеке.

— Вместе, — повторяет.

И целует.

Медленно и нежно. Я чувствую тепло его губ, и весь этот кошмар отступает куда-то далеко, растворяясь и остаемся только мы.

Только он, я и… наш ребенок.

— Поехали к дяде Косте, — говорю, когда мы отстраняемся.

Давид смотрит на меня мгновение, но понимает все без слов. Кивает и улыбается:

— Поехали. Теперь нам некуда больше спешить.

Мы идем к метро. Спускаемся вниз, сливаемся с толпой. Он держит меня за руку, и я чувствую себя девушкой — влюбленной, счастливой, несмотря ни на что.

Поезд гудит, вагон мерно покачивает. Я кладу голову ему на плечо, закрываю глаза.

Мелькают станции, люди, фонари за окном.

В пустом больничном коридоре густо пахнет лекарствами. Мы входим в палату, садимся рядом с кроватью дяди Кости.

Он лежит все так же — бледный, осунувшийся. Глаза закрыты, дыхание ровное.

— Здравствуй, — шепчу. — Я пришла. Не одна. С Давидом.

Беру его руку в свои. Крупную, теплую, с прожилками вен. Глажу пальцы.

— Все закончилось, дядь Кость. Мы справились. Теперь осталось справиться тебе. Пожалуйста.

Давид молчит. Смотрит на нас.

Тишина. Только пикает прибор.

И вдруг — его пальцы шевелятся. Сжимают мою ладонь.

Я замираю.

Веки дрожат. Медленно, очень медленно открываются глаза.

— Надюша… — доносится слабый шепот.

Слезы застилают глаза, когда я бросаюсь к кровати. Не помня себя, опускаюсь на колени прямо на холодный больничный пол.

Хватаю его руки — холодные, сухие, с крупными венами и мозолистыми пальцами, которые держали меня над головой, когда я была маленькой.

— Дядь Кость, — шепчу. — Ты слышишь меня?

Он смотрит на меня. Глаза поддернуты пеленой, через которую пробивается радость. И слезы. Настоящие, мужские, скупые слезы текут по впалым щекам, застревая в седой щетине.

Потом переводит взгляд на Давида, который стоит чуть поодаль, прислонившись к стене. Смотрит на него, снова на меня недоуменно.

Я улыбаюсь и киваю сквозь слезы.

— Я верил, — шепчет он.

Голос слабый, прерывистый, будто каждое слово дается через силу.

— Я… чувствовал. Даже находясь здесь.

— Все хорошо, дядь Кость. Все закончилось.

— Надюша, — выдыхает он. — Теперь… все будет хорошо.

Внутри — взрыв. Счастье, тепло, облегчение, но тут же, откуда-то из глубины, поднимается острая, ледяная боль.

Павлик.

Я должна сказать ему. Он спросит. Он должен знать, что его сын…

Поднимаю глаза на Давида. Он смотрит на меня, и я вижу — понимает о чем я думаю.

Медленно, едва заметно качает головой — нет, не сейчас.

Сглатываю и также едва заметно киваю.

— Отдыхай, — говорю, гладя дядю Костю по руке. — Завтра мы придем. Только сперва… сил наберись.

— Ты… вы… только приходите, — шепчет он, и веки его тяжелеют.

Мы сидим рядом еще час.

Я держу его за руку, пока он снова не засыпает. Дыхание становится ровным и глубоким.

Потом выходим в коридор.

— Он справится, — говорит Давид тихо. — Он сильный.

— Я не представляю, как сказать ему про Павлика, — выдыхаю, прижимаясь спиной к холодной стене. Голос дрожит.

Давид подходит ближе, берет меня за плечи.

— Помнишь, как твоя мать… вернее, не мать, обмолвилась? Она сказала: «Я даже не успела про его сына». А потом оборвала.

— Думаешь, она причастна?

— Не хочу давать ложных надежд, — он смотрит в глаза. — Но вдруг Павлик на самом деле жив? Нам надо сначала точно убедиться. А за это время и дядя Костя поправится немного. Такие известия сейчас его просто убьют.

Я смотрю на него. На его разбитую губу, на ссадину на скуле. На глаза, в которых — усталость и надежда.

— Ты прав, — киваю. — Узнаем правду.

Утром мы едем в военкомат.

Здание серое, но аккуратное. Давид добивается приема у начальника — полковника с усталым лицом и тяжелым взглядом.

— К нам приходили двое в форме. Сказали, что Павел Соболев, сын Константина Соболева, погиб, — Давид говорит ровно, без лишних эмоций. — Мы хотим получить подтверждение.

Полковник хмурится, листает какие-то бумаги, лезет в компьютер.

— Не отправляли мы людей по такому адресу, — говорит наконец. — И сообщений о гибели не было. Проверим, но… странно.

— Помогите нам, — прошу я. — Пожалуйста.

Он смотрит на меня и вздыхает:

— Знаете сколько вас таких, кто помощи просит?

Давид хмурится, я же ничего не говорю — просто смотрю на полковника.

— Есть у меня один знакомый в той части. Попробую связаться, но только в виде исключения.

Ждем — минуты тянутся, как часы.

Телефон на столе полковника звонит. Он берет трубку, говорит короткими фразами, кивает. Потом кладет и смотрит на нас.

— Вертолет с группой, где был ваш Павел, был сбит при выполнении задания.

Я чувствую, как пол уходит из-под ног. Замираю, сжимаю Давида за руку и не могу посмотреть на него.

— Их вытащили, — продолжает полковник, — но… девушка, я конечно сделаю запрос в госпиталь, но… сами понимаете — на это время понадобится. Так сразу такие вопросы не решаются, я и так для вас сделал больше чем мог.

— Можете сказать какой госпиталь? — вмешивается Давид. — Мы попробуем узнать что-то сами.

— Без проблем, — кивает полковник и облегченно выдыхает. — Вот, — пишет на бумажке несколько фраз. — Помог бы, да… не могу — нет там знакомых.

Мы вылетаем на улицу. Не помню, как спускаемся по лестнице, как садимся в такси и возвращаемся домой. Только чувствую, как колотится сердце.

Давид начинает обзванивать знакомых — всех, кто мог бы помочь в этом деле, но все отказываются.

— Позвоню Крутову — мы ему такой жирный улов принесли на блюдечке, никак не меньше чем на майорские звезды… Может он сумеет помочь.

Разговор с Крутовым короткий по деловому:

— Не знаю, Гордеев, — отвечает он. — Я попробую, только обещать ничего не могу. А почему вы не можете дождаться официальной информации?

Давид коротко рассказывает про дядю Костю и возможную роль Валерии в этой истории.

Крутов вздыхает:

— Да уж, наворотила тетя… Ладно, Давид, жди — постараюсь, — и кладет трубку.

Следующие минуты я расхаживаю по комнате как на иголках. Давид нахмурившись стоит у окна…

Когда телефон звонит, мы синхронно вздрагиваем.

— Да! — чуть не кричит Давид в трубку.

Вижу, как напряженно пульсирует жилка у него на виске.

— Что? Повтори, — бледнеет он, а я обмираю.

— Спецбортом в Москву? Когда? Вчера?

Крутов что-то отвечает, и я подбегаю пытаюсь услышать — просить снова включить громкую связь поздно.

Лицо Давида разглаживается, он улыбается:

— Я твой должник, капитан! — и кладет трубку.

— Ну? — вцепляюсь пальцами ему в ворот.

— Ранен, — выдыхает. — Живой…

И улыбается — как раньше, до всего этого ужаса — ясно и открыто.

Слезы текут по щекам, и я не вытираю их.

Давид обнимает меня, прижимает к себе.

— Ты слышишь? — шепчет он. — Он жив.

Смотрю ему в глаза — блестящие, счастливые и... немного озорные.

— Это не сон?

— Нет, — он усмехается. — Не сон.

Я бросаюсь ему на шею, обхватываю и целую. В губы — жадно, взахлеб. Он не отстраняется, обнимает в ответ, гладит по спине, прижимает так сильно, что я слышу, как бьется его сердце.

— Надя, — шепчет он, отрываясь от губ. — Надя…

— Что?

— Ты выйдешь за меня замуж… Снова?

Три года спустя