Влада

— Ты уверена, что хочешь сделать это?

— Да! — решительно кивает Аглая. — Это станет символом моего освобождения!

Лето.

Неспящий город.

Теплая южная ночь.

Мы с подругой стоим напротив двухэтажного кирпичного здания, рыжий фасад которого освещен тусклым светом уличных фонарей. Ее все еще слегка штормит от выпитого, но на ногах она держится вполне самостоятельно. И это не может не радовать.

Задираю голову к неоновой вывеске «I'M SORRY MOM» и иронично хмыкаю. Что ж, вполне подходящее название для круглосуточного тату-салона. В случае с Аглаей — так точно.

Не факт, что наутро подруга не пожалеет о содеянном. Но это ее жизнь и ее выбор. Да и к тому же, если спонтанный нательный рисунок и впрямь поможет ей вырвать из сердца мудака бывшего, то оно того стоит. Несомненно.

— Знаешь, что Руслан говорил про татуировки? — задумчиво роняет Аглая, почесывая щеку.

— М?

— Что их делают только шлюхи!

— Очередной бред зарвавшегося собственника, — качаю головой.

— Вот именно! — с жаром подхватывает она. — Поэтому я больше не стану жить по его заповедям!

Ее бывший — Интернет-блогер, разглагольствующий на широкий спектр тем: начиная со спорта и правильного питания и заканчивая отношениями полов.

На мой взгляд, большинство идей Руслана построены на мизогинии и когнитивных искажениях, но это не мешает ему пользоваться популярностью. Особенно — среди мужчин, отчаянно жаждущих доминации и грезящих об эпохе Домостроя.

Аглая познакомилась с Русланом в прошлом году. На каком-то тренинге по личностному росту. Брутальный красавец сразу же вскружил голову впечатлительной студентки, и она на долгие месяцы попала во власть его противоречивой харизмы.

А потом Руслан пересек черту. Ударил ее по лицу. На людях.

И для подруги, к счастью, это стало точкой невозврата.

Толкаю дверь тату-салона и, оказавшись внутри, с любопытством озираюсь по сторонам.

Тут атмосферно.

Черно-былые стены украшены многочисленными рисунками и надписями, напоминающими граффити. Широкоформатная напольная плитка ослепляет глянцем. Справа от стойки ресепшена спиралью устремляется вверх металлическая винтовая лестница.

На первый взгляд — вполне приличное место. А то я боялась нарваться на какой-нибудь гадюшник…

— Здравствуйте! Какая услуга вас интересует? — приветливо говорит девушка-администратор, поочередно переводя взгляд с меня на топчущуюся за моей спиной Аглаю.

— Я хочу татуировку, — сообщает та.

— Отлично. Уже выбрали изображение?

Подруга неопределенно поводит плечами. Она была так одержима самой идеей, что совсем не подумала о деталях ее воплощения.

— Ничего страшного, — кивает администратор, считав замешательство потенциальной клиентки. — У нас есть каталог, вы можете подобрать что-то подходящее оттуда. А пока заполните, пожалуйста, документы.

Она выкладывает на стойку ворох бумаг, и Аглая жалобно на меня косится. В ее взгляде так и читается: «Возьми эту унылую формальность на себя. По-дружески прошу!» Вздохнув, вооружаюсь ручкой и придвигаю листочки к себе, а подруга тем временем опускается на диванчик и принимается листать каталог. Надеюсь, она выберет что-то симпатичное. Чтобы потом на людях в купальнике показаться не стыдно было.

— Мастер уже готов вас принять, — сообщает администратор, когда я наконец заканчиваю с заполнением бланков. — Пойдемте, я провожу.

И устремляется вверх по той самой винтовой лестнице.

Опасливо смотрю на Аглаю, которая за ужином не в меру рьяно налегала на вино, и задаюсь вопросом: а осилит ли она столь крутой подъем? Не навернется ли с мерцающих в полумраке ступенек?

— Ты еще не передумала? — осведомляюсь негромко.

Но подруга лишь повыше вздергивает подбородок и, вцепившись в перила, храбро принимается покорять металлическое препятствие.

На втором этаже виднеется несколько дверей. Девушка-администратор коротко стучит в одну из них и, услышав мужское «войдите», жестом приглашает нас внутрь.

Мы оказываемся в небольшом, но стильном помещении, в центре которого располагается черная кожаная кушетка. А на ней, полулежа, восседает молодой мужчина и взирает нас с Аглаей со смесью безмятежности и ленивого любопытства.

При первом взгляде на незнакомца можно сразу понять, что он и есть тату-мастер. И дело даже не в том, что в комнате, кроме него, никого нет. И не в столике с различными игольчатыми приборами, стоящем поблизости.

А в эпатажном виде парня, наводящем ужас и… вместе с тем восторг.

Все его тело покрыто татуировками. По крайней мере, видимая часть: предплечья, бицепсы, плечи и даже рельефная грудь, просматриваемая в вырезе белой майки-алкоголички. Темно-русые волосы убраны назад, оголяя лоб и выбритые почти под ноль виски. На жестких, ярко очерченных губах играет едва заметная усмешка.

— Здрасьте! — отмирает подруга.

Ее голос звучит на пару октав выше, чем обычно.

— Привет, — мужчина легко поднимается с кушетки и протягивает ей раскрытую ладонь. — Я Кирилл.

Его интонации, напротив, низкие, рокочущие, бархатные. Царапающие слух вкрадчивой хрипотцой.

— Аглая, — пищит она.

Взгляд графитовых глаз отрывается от лица подруги, и в следующее мгновение татуированная рука направляется ко мне. Замечаю, что узорами покрыты не только его кисти, но и пальцы. Длинные, гибкие, на удивление эстетичные.

— Влада, — сухо представляюсь я, пожимая крепкую мужскую ладонь.

И тут же делаю шаг в сторону, спеша разорвать зрительный контакт, который по какой-то неведомой причине… смущает.

Хотя вообще-то я не из стеснительных.

— Кто из вас хочет сделать татуировку? — спрашивает мужчина, отходя к столу с приборами.

Его вид сзади впечатляет не меньше, чем спереди. От затылка к спине тянутся ряды замысловатых рисунков, которые невольно хочется рассматривать. Они покрывают всю шею и плечевой пояс, а затем прячутся за тканью майки, вызывая ощущение недосказанности и неудовлетворенного любопытства…

— Я! — Аглая вскидывает руку, словно школьница.

— Уже решила, что будем набивать? — не оборачиваясь, уточняет Кирилл.

Меня слегка коробит то, как быстро он перешел с клиенткой на «ты». Все же это не совсем профессионально. Хотя… возможно, в среде татуировщиков несколько иные представления о профессионализме.

— Я хотела что-нибудь стильное и лаконичное, но… В последние полчаса я все больше склоняюсь к мысли, что нужно набить надпись «Руслан — мудак» и забыть это все как страшный сон.

Аглая задорно хихикает, а я закатываю глаза.

Зачем она посвящает малознакомого человека в подробности своей личной драмы?

— Рассталась с чуваком, который причинил боль? — понимающе усмехается тату-мастер, по-прежнему возясь со своими жуткими приборами.

— Вроде того, — радостно кивает она. — Хочу отметить свободу от тирании!

Подруга буквально светится, источая в воздух потоки женских феромонов, а меня накрывает волной испанского стыда. То, что она запала на этого татуированного качка, слишком очевидно. Не только мне — ему тоже. И этот факт почему-то раздражает. Наверняка у него каждая вторая клиентка такая: крутит на палец волосы, томно покусывает губы и по-щенячьи заглядывает в глаза…

— В таком случае обойдемся без имени тирана на твоем теле, — отзывается Кирилл, наконец оглядываясь. — Давай нарисуем что-нибудь эффектное. Что-то, что согласуется с твоим внутренним состоянием.

Аглая снова кивает. Да и я мысленно соглашаюсь с доводами татуировщика.

Слава богу, он не поддержал ее идиотскую идею с надписью. Теперь я начинаю верить, что из этой безумной авантюры может выйти что-то толковое.

— Что ты сейчас чувствуешь? — продолжает Кирилл, шагая к Аглае и глядя на нее так, как умудренный опытом взрослый смотрит на нерадивое дитя. С мягкой иронией и снисхождением. — Какие эмоции в тебе преобладают?

— Ну… — заметно стушевавшись, подруга переступает с ноги на ногу. — Я чувствую облегчение и душевный подъем… А еще желание измениться и начать с чистого листа…

Мужчина молчит, что-то прикидывая в своей голове. А в следующий миг предлагает:

— Как насчет феникса?

— А? — вопросительно тянет Аглая.

— Есть такая мифическая птица: феникс, — поясняет Кирилл. — После смерти она возрождается из пепла и начинает жизнь с нуля.

— Ух ты! Это то, что нужно! Очень крутая идея! Да, Влад?

Воодушевленная подруга косится на меня, но я лишь уклончиво пожимаю плечами. Идея-то, может, и неплоха, но надо еще глянуть на исполнение…

— Я согласна! — выпаливает Аглая, вновь переводя взгляд на тату-мастера. — У тебя есть какой-то пример или… эскиз?

Они принимаются обсуждать детали будущей татуировки, а я занимаю место на небольшом диванчике в углу помещения и сосредотачиваю внимание на своем телефоне. Нюансы татуировочного дела меня мало интересуют: портить собственную кожу чернильными рисунками я точно не собираюсь.

Вскоре Кирилл с Аглаей решают, что татуировка будет небольшой и расположится аккурат под левой грудью. Столь интимное место, похоже, совсем не пугает подругу, ибо она с готовностью снимает топ, демонстрируя малознакомому парню полупрозрачное кружево своего лифчика. А потом шустро забирается на кушетку.

Кирилл надевает медицинскую маску и перчатки, проводит дезинфекцию и склоняется над телом Аглаи. Со своего места я почти не вижу процесс, но догадываюсь, что мастер решил обойтись без трафарета, нанося эскиз сразу на кожу клиентки при помощи специального маркера.

Во время работы Кирилл с Аглаей негромко переговариваются, однако я стараюсь не вслушиваться в их слова. Во-первых, это неприлично. Во-вторых, я нахожусь тут исключительно в качестве группы поддержки, так что участвовать в беседе мне вовсе необязательно.

Когда мастер включает тату-машинку, приступая непосредственно к нанесению татуировки, Аглая глухо вскрикивает, но вскоре успокаивается, поняв, что непривычную боль вполне можно стерпеть.

Монотонный шум машинки и приглушенные звуки голосов расслабляют и постепенно вводят меня в дремотное состояние. А еще через какое-то время я подкладываю под голову диванную подушку и, устроившись поудобней, как-то незаметно для себя проваливаюсь в сон.

— Влада, проснись! — чья-то рука настойчиво трясет меня за плечо, и я нехотя разлепляю веки.

Перед глазами — улыбающееся лицо Аглаи. А чуть поодаль — широкая спина Кирилла, который опять колдует над своим рабочим столом.

— Все готово! — с триумфом сообщает подруга.

И демонстрирует мне получившуюся татуировку: крошечного цветного феникса, который расправил крылья и, кажется, вот-вот взлетит к небесам.

Подавшись вперед, я пристально всматриваюсь в очертания рисунка и мысленно признаю: получилось красиво. Ярко, но вместе с тем художественно и нежно. Будто за это короткое время чудесный феникс стал частью самой Аглаи. Слился с ее сутью.

Похоже, этот Кирилл — действительно мастер своего дела. И неплохо считывает не только потребности, но и психоэмоциональное состояние клиентов.

— Классно, — выдаю вердикт. — Тебе очень идет.

— Я тоже так считаю, — поддакивает подруга. — Это даже круче, чем я представляла!

Она вновь возвращается на кушетку, и Кирилл накладывает на свежую татуировку специальную защитную повязку. Я так поняла, она должна ускорить процесс заживления и защитить травмированную кожу от внешнего воздействия.

Пока Аглая осторожно надевает топ, парень стягивает с рук черные силиконовые перчатки и, отбросив их в близстоящую урну, неожиданно обращается ко мне:

— Ну а ты, подруга? Хочешь, нарисую на твоем теле что-нибудь красивое?

Кирилл

В ответ на мое предложение Влада усмехается. Надменно, снисходительно, с чувством собственного превосходства.

Я сразу почувствовал в ней эту энергию. Раздражающую и возбуждающую одновременно.

Золотая девочка.

Роковая стерва.

Злюка с потрясающими формами.

В отличие от своей подруги, она точно знает, чего хочет, и не согласится на меньшее. А еще ей не нравится это место. Это заметно по слегка презрительному взгляду. И я тоже не особо нравлюсь. Но устоять перед искушением немного подразнить вредину — выше моих сил.

— Ты бы стал клеить стикеры на бампер Ламборгини? — отзывается высокомерно.

— Вряд ли, — губы против воли растягиваются в улыбке.

— Вот поэтому на моем теле никогда не будет татуировок, — с апломбом припечатывает красотка.

Я делаю пару шагов вперед, сокращая расстояние между нами. Понятия не имею, зачем. Должно быть, просто хочу рассмотреть ее поближе.

Влада поднимается с дивана и, одернув край провокационно короткого платья, непоколебимо выдерживает мой зрительный вызов. Для этого ей приходится изрядно задрать подбородок и слегка сузить веки, но девчонка держится молодцом. Не тушуется и не робеет.

Я останавливаюсь в полуметре от нее и с обостренным вниманием художника всматриваюсь в сверкающие непримиримыми искрами глаза. Признаться честно, я никогда не видел таких глаз…

Диких, насыщенных, завораживающих.

Ее радужки не просто зеленые, нет… Они будто высечены из уральского малахита, разбавлены небесной бирюзой и окантованы сусальным золотом. Такое многообразие оттенков поражает. Хочется разглядывать девчонку вечно. Занырнуть в манящую глубину и как следует изучить детали…

— Так, значит, ты не только татуировщик, но еще и гипнотизер? — насмешливо интересуется она, подметив мое чересчур пристальное внимание.

— А ты попала под гипноз? — я продолжаю беззастенчиво ощупывать ее взглядом.

Гладкая смуглая кожа. Длинные ресницы. Узкий нос и слегка вздернутая верхняя губа, придающая ее лицу капризное выражение.

Волосы темные, почти черные с легкими отблесками коричневого. Напоминают морион. В аккуратных ушах крупные серьги кольца, на шее — медальон с загадочным символом. Плечи загорелые, грудь упругая. Под тонкой тканью платья нет бюстгалтера, поэтому я почти вижу очертания ее сосков…

— Мечтай, — Влада фыркает и скрещивает руки, закрывая мне обзор на свои прелести. — Я не из тех, кто лужей растекается от одного только взгляда самонадеянного красавчика.

— Считаешь меня красивым? — обнажаю зубы.

— На троечку, — дерзит стерва. — Не Ален Делон, конечно, но девушкам нравишься. Вот только меня твои гляделки ни капли не трогают.

— Эмоционально недоступна, — не спрашиваю — утверждаю.

— Скорее, не заинтересована, — выдает хлестко.

А затем огибает меня по дуге и подходит к подруге, которая все это время, навострив ушки, подслушивала наш разговор. При этом усиленно делая вид, что увлечена содержимым своей маленькой сумочки.

— Пойдем? — требовательно роняет Влада.

— Ага, — кивает Аглая.

И тут же косится на меня. Многозначительно так, манко. Будто надеется, что я остановлю ее или попытаюсь продолжить наше мимолетное знакомство.

Но проблема в том, что малышка Аглая совершенно не в моем вкусе. Да, красива. Да, мила. Но в ней все слишком незамысловато, приторно и примитивно. Блондинка напоминает беглый набросок простым карандашом, в то время как ее подруга представляет собой целое буйство красок. Дразнящее, пленительное, противоречивое…

По натуре я эстет, и мне важно, чтобы девушка, находящаяся рядом, радовала глаз. Но еще большее значение имеет внутренняя глубина, характер. Стержень, если хотите. И глядя на языкастую брюнетку, я прямо нутром чувствую, что он у нее есть.

Чувствую и дико хочу прикоснуться.

— Ну пока? — щебечет Аглая, теребя ремешок на юбке.

— Пока. Береги татуировку и соблюдай рекомендации.

— Непременно, — заверяет с жаром. — Еще раз спасибо тебе, Кирилл! Это был потрясающий опыт, и я рада что ты стал моим первым. Ну… в плане татуировок, разумеется.

Я улыбаюсь чуть шире и боковым зрением замечаю, как выразительно кривится Влада. Опять. Похоже, флирт Аглаи вызывает в ней стойкую неприязнь.

— Надеюсь, это не последняя твоя татуировка, — делаю вид, что не уловил двусмысленного намека. — Приходи еще.

— Хорошо, — глаза блондинки загораются шальным блеском. — До встречи, Кирилл!

Она нехотя сдвигается с места в сторону выхода. И то из-за того, что Влада, вконец уставшая от наших любезностей, буксиром тащит ее к двери.

Вытеснив подругу в коридор, злюка принимается осторожно спускаться по крутой лестнице, а я приваливаюсь плечом к косяку и задумчиво смотрю ей вслед.

Красивая, зараза.

Настолько красивая, что хочется настичь ее сзади, задрать платье, едва прикрывающее сочные ягодицы, и, впившись губами в шею, прижать к стене. Целовать и трогать так, чтобы она стонала. Чтобы изгибалась под моими ласками, как кошка. Чтобы кусала губы и глотала протест, что огнем полыхает в колдовских малахитовых глазах…

Разгулявшаяся фантазия бурлит и пенится, словно штормовое море, и мне приходится как следует потрясти башкой, чтобы привести себя в чувства.

Влада и Аглая покидают салон. Хлопает дверь. Снизу доносятся голоса новых посетителей.

Перегибаюсь через перила второго этажа и, поймав взгляд кучерявой Аньки, жестом маню ее к себе. Администраторша вручает вновь прибывшим парням каталог, а сама спешно преодолевает лестницу, приближаясь ко мне.

— Кир, ты звал? — спрашивает немного застенчиво.

— Девчонки только что ушли. Брюнетка и блондинка. Кто из них бланки заполнял?

— Темненькая, — рапортует с готовностью.

— Отлично. Дашь глянуть? Телефончик хочу стрельнуть.

— Кир… Так ведь не положено, — Анька пыхтит, заправляя за ухо выбившуюся медную прядку.

— В последний раз, Анют, — воркую вкрадчиво. — По старой дружбе.

Она не сможет мне отказать. Никогда не могла.

— Ну… Ладно, — сдается наконец. — Только в случае чего — я ни при чем. Ты сам подошел и сам взял документы.

— Естественно, — хмыкаю.

Вздохнув, Анька устремляется обратно к лестнице, но вдруг притормаживает и, обернувшись, выпаливает:

— Только это, Кир… Мне кажется, с брюнеткой тебе не светит.

— Почему? — усмехаюсь.

— Ну ты же видел ее. Горделивая больно. Такие только себя любят…

Я ничего не отвечаю. Просто пожимаю плечами и скрываюсь за дверью своей мастерской. Да и что тут ответить? Горделивая, это факт. А еще самовлюбленная, высокомерная и наверняка эгоистичная.

Но меня эти качества не отталкивают. Ничуть. Объезжать упрямую лошадь — дело нелегкое. Зато какой кайф, когда эта строптивица вдруг начинает послушно есть с твоих рук.

Влада

Шелк подушки ласкает кожу. Переливчатое щебетание птиц за окном медленно пробуждает сознание. Мягкое прикосновение робких солнечных лучей щекочет ресницы.

Я блаженно потягиваюсь, наслаждаясь первыми мгновениями утра, когда внезапно на мою кровать падает что-то тяжелое. А потом высоко взвизгивает и принимается меня щекотать.

— Вилка! — недовольно восклицаю я, отпихивая от себя резвящуюся младшую сестру.

Вот чертовка! Терпеть не могу, когда она так меня будит!

— Просыпайся, анэ-сан! — верещит проказница, безжалостно сдирая с меня одеяло. — Солнце уже высоко!

Вот уже который год эта непоседа фанатеет от аниме и величает членов семьи на японский манер. Я у нее анэ-сан, мама — окаа-сан, а папа — ото-сан. Поначалу мы с родителями возмущались, а потом привыкли. Как говорится, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало.

— Отстань! — я хватаю край одеяла и дергаю его на себя, но Вилка держит на удивление крепко. — Я вчера поздно пришла! Дай еще немного полежать!

— Где была? — сестра отпускает одеяло и плюхается рядом со мной на кровать, подпирая лицо кулачками. — Небось в «Мурене» до ночи зависали?

Вилке всего шестнадцать, и она просто обожает слушать про наши «взрослые» похождения с подругами. Разумеется, я рассказываю ей далеко не все, но кое-чем все же могу поделиться. Несмотря на почти пятилетнюю разницу в возрасте, мы с сестрой довольно близки. И я искренне люблю эту своенравную негодницу.

— В «Мурене» мы пробыли совсем недолго, — ворчливо отзываюсь я, вновь поудобней устраиваясь на подушке. — Потому что Аглая рассталась с парнем, и ей взбрело в голову сделать татуировку бывшему назло.

— Да ла-а-адно? — Виолетта заинтригованно отвешивает челюсть. — Она правда решилась на это?

— Угу. Набила птичку-феникса. Прямо над левым ребром.

— Крутяк! А ты ничего себе не сделала?

— Вот еще! — сонно тру веки. — Я из ума пока не выжила.

— А я бы набила себе что-нибудь… — тянет мечтательно. — Может, надпись на японском. Или облако Акацуки на запястье…

Услышав очередное непонятное слово, я закатываю глаза и назидательно говорю:

— Ты еще слишком маленькая, чтобы думать о подобном. И не забывай: татуировки — это на всю жизнь!

— Ну и что?

— А то! Вот разонравятся тебе твои мультяшки, а изображение этого облака Ацакуки так и останется на запястье. Что ты будешь с этим делать?

— Акацуки, — поправляет Вилка. — И нет, я всегда буду преданной поклонницей Наруто!

Многозначительно хмыкаю. В подростковом возрасте я тоже неистово фанатела по солисту одного популярного бойз-бенда. А сейчас даже не вспоминаю о нем. Это еще раз доказывает, что любое юношеское увлечение временно. Надеюсь, и Вилка вскоре переболеет своими японцами. А то уже в печенках сидят.

Еще немного поболтав с сестрой, я все же поднимаюсь с постели и бреду умываться. Привожу себя в порядок, облачаюсь в удобный спортивный костюм и вслед за беспрестанно тарахтящей Вилкой спускаюсь в залитую солнцем столовую, где уже завтракают родители.

Домработница Зухра шустро подливает отцу кофе и, заметив на ступеньках нас с сестрой, дружелюбно улыбается:

— Доброе утро, девочки! Что будете есть?

— Мне глазунью из двух яиц и стакан апельсинового фреша, пожалуйста, — отзываюсь я, садясь за стол.

— А я буду тосты с Нутеллой и большую чашку облепихового чая, — высказывает предпочтения Вилка.

— А в одном месте не слипнется? — роняю насмешливо.

Сестра страшно выпучивает глаза и демонстрирует мне высунутый язык. В ответ на эти кривляния я лишь качаю головой: подросток — что с нее взять?

— Ты вчера поздно вернулась, — произносит мама, отпивая из чашки.

Без укора — просто констатируя факт.

С тех пор, как мне стукнуло двадцать один, родители перестали меня контролировать, признавая мое право на самостоятельность. Впрочем, я и так никогда не злоупотребляла их доверием: училась хорошо, в грязные истории не влипала, с парнями вела себя достойно и сдержанно.

— Да, — киваю я. — Мы были с Аглаей. На днях она рассталась с молодым человеком и нуждалась в дружеской поддержке.

— Вот оно что, — понимающе тянет мама. — Надеюсь, девочка в порядке?

— В относительном, — пожимаю плечами. И вспомнив, как подруга напропалую флиртовала с симпатичным тату-мастером, добавляю. — Но, думаю, в скором времени все нормализуется. Она никогда не страдала от дефицита мужского внимания.

— Кстати, о мужском внимании, — отложив газету, в разговор вступает отец. Да-да, несмотря на эру цифровых технологий, он по-прежнему читает газеты. По старинке. Ему привозят их на дом, и каждое утро папа встречает с бумажным изданием в руках. — Ты давно общалась с Александром, Влада?

Звук имени Лейтмана-младшего царапает нервы легким раздражением. Мне не нравится, что родители так часто вспоминают этого молодого прожигателя жизни, но вслух я своего недовольства, само собой, не высказываю. Из почтения к отцу и его дружбе с Вячеславом Лейтманом, одним из самых влиятельных людей нашего города.

Мы с Александром познакомились еще в юности. Кажется, мне было лет четырнадцать. Ему — пятнадцать. Наши родители дружили, и мы тоже были вынуждены общаться. Хотя, признаться честно, какой-то особой симпатии между нами не возникло.

Саша Лейтман всегда казался мне самовлюбленным павлином. Без стеснения сорил папиными деньгами и менял девчонок как перчатки. Он упивался вседозволенностью и был типичным представителем испорченной золотой молодежи, но, несмотря на это, окружающие относились к нему с неизменной теплотой. Должно быть, из-за природного лисьего обаяния, которым Лейтман щедро наделен.

В глазах взрослых он был хорошим веселым мальчиком, который время от времени перегибает палку. Ну перегибает и перегибает — с кем не бывает, верно?

— Давно, — как можно спокойней отвечаю я. — Он ведь сейчас на Ибице. Празднует окончание учебы.

Высшее образование Александр получил в Барселоне, где и жил последние четыре года. Во время летних каникул мы с ним периодически виделись: то он приезжал к нам в гости, то мы с родителями выбирались в загородную резиденцию Лейтманов.

Все эти годы наше общение с молодым наследником многомиллионного состояния протекало довольно мило и приятно. Пару раз мы даже вместе выезжали к морю, где пили вкусное вино из виноделен его отца и болтали о жизни.

Однако границ дружбы мы никогда не пересекали: я к этому не стремилась, да и Саша не особо настаивал. Как я и сказала, его популярность среди женщин была поистине бешеной. Поэтому напрягаться, добиваясь чьей-то взаимности, он не привык.

— Да, но ведь сейчас есть телефоны и Интернет, — с улыбкой напоминает отец. — Вы могли бы поддерживать связь даже на расстоянии.

Я пожимаю плечами.

— Ладно. Как-нибудь позвоню ему.

Делать это не слишком хочется, но я не привыкла перечить отцу. Во-первых, я слишком сильно его люблю. Во-вторых, бесконечно уважаю.

Папа родился в простой рабочей семьей и сам пробил себе дорогу к вершине. Он много и упорно работал, чтобы добиться успеха и получить то, что имеет сейчас.

Мы с мамой и сестрой живем в достатке и роскоши. Повидали полмира и совершенно ни в чем не нуждаемся. И за это, несомненно, нужно благодарить отца, который сумел создать для нас поистине безопасную и счастливую среду.

Конечно, у родителей, как и любых других людей, есть свои особенности и недостатки, но я предпочитаю не зацикливаться на них. Ну раз им так хочется, чтобы я поддерживала связь с Лейтманом-младшим, то почему бы мне этого не сделать? От меня не убудет, а им приятно.

В конце концов, это такая мелочь.

Влада

Пора летних каникул хороша тем, что появляется уйма свободного времени, которое можно потратить не только на путешествия и общение с подругами, но и на спорт.

Фитнесом я увлеклась еще в старших классах. Поначалу посещала групповые занятия, потом работала с персональным тренером, ну а через пару лет настолько поднаторела в вопросах спорта и правильного питания, что стала заниматься самостоятельно.

Тренажерный зал — особенное для меня место. Место, где я совершенствую тело и разгружаю голову. Ведь когда мышцы напряжены до тремора, а легкие борются за каждый вдох, сознание становится на удивление чистым. Никаких лишних мыслей, никаких мирских проблем. Лишь тотальное погружение в физику и концентрация на результате.

Перепробовав несколько фитнес-клубов, я остановила выбор на том, где меньше всего народу. Оно и понятно: ценник тут космическйй. Однако благодаря внушительным доходам отца вопрос денег в нашей семье никогда не стоял остро. Меня ни в чем не ограничивали, более того — баловали. Поэтому-то я и привыкла к лучшему.

Переодевшись в удобный фитнес-костюм от известного бренда, надеваю наушники и выхожу в царство штанг, гантелей и натужно скрипящего железа. Мужчин в тренажерке традиционно больше, чем женщин, но постоянники уже знают, что со мной лучше не заговаривать: я сюда заниматься прихожу, а не знакомиться. Новички иногда решаются подкатить, но я быстро подрезаю им крылья. К счастью, остротой языка бог не обделил.

Сегодня у меня день ног, поэтому начинаю тренировку с приседаний, а потом перехожу к румынской тяге. Сердце энергично качает кровь, лоб уже вовсю блестит от пота, когда держатель телефона, закрепленный на плече, начинает призывно вибрировать.

Опускаю штангу и извлекаю мобильник из чехла. На экране — неизвестный номер. Хмурюсь, раздумывая, брать или не брать. Но в итоге все же принимаю вызов.

— Алло, — настороженно.

Если это банки или какой-нибудь голосовой робот, то я тут же отключусь.

Но вместе механического голоса из динамика раздается вполне живой и вкрадчивый. С характерной чувственной хрипотцой, что царапает нервы смутным узнаванием.

— Привет.

— Привет?.. — тяну с неопределенной интонацией, больше похожей на вопросительную. — А это кто?

— Это Кирилл. Мастер из тату-салона.

Смутное узнавание вмиг становится явным, и я многозначительно фыркаю.

Ну конечно. Кирилл. Татуированный красавчик, предложивший мне сотворить красоту на моем теле. И почему я совсем не удивлена?

— А о конфиденциальности личных данных в вашем салоне не слышали? — язвительно бросаю я.

— Ну почему же? — усмехается. — Твой номер дала мне Аглая.

Прикусываю губу, не понимая, лжет он или нет. С одной стороны, подруга не имела права без разрешения давать мой номер. С другой — с Аглаи станется. Этот татуировщик мог так лихо присесть ей на уши, что она бы с легкостью позабыла весь наш негласный дружеский кодекс.

— Допустим, — после небольшой паузы отзываюсь я. — Чего хотел?

— Тебя увидеть, — говорит без обиняков.

— Да ну? Кофе выпить позовешь? — иронизирую, припоминая неоригинальные подкаты парней из института.

В течение учебного года они едва ли не каждый день звали меня на кофе. Будто кофе — это какой-то редкий продукт, который я могу испробовать исключительно в их компании.

— Кофе меня не интересует, — отсекает решительно. — Но мы можем поесть мяса и выпить вина. А потом я устрою тебе прогулку по городу.

— Так, значит, свидание?

— Называй как угодно. Я просто хочу провести с тобой время.

— Зачем?

— Затем, что ты мне понравилась. Разве не понятно?

Надо признать, его прямолинейность заслуживает восхищения. Парень держится так, будто его совершенно не трогают мои подколы. Бесстрастно и уверенно. А, может, ему действительно плевать: и на мой сарказм, и на мою холодность. Есть такой редкий тип мужчин, которые берут, что хотят, невзирая на возражения. И, возможно, Кирилл как раз из их числа.

Вот только я тоже не лыком шита, и привилегию заполучить меня на свидание еще надо заслужить. А интуиция подсказывает, что этот красавчик так же, как и Лейтман-младший, совершенно не привык напрягаться. Девчонки сами плывут к нему в руки. Стоит только поманить.

— Понятно, конечно. Ты ведь на меня еще в своем тату-салоне залип. Однако есть один нюанс: твоя симпатия не взаимна. Попить вино и поесть мяса я вполне могу самостоятельно. Да и город мне хорошо знаком, я живу тут с самого рождения. Вот и назревает вполне закономерный вопрос: зачем ты мне?

Мужской смех — низкий, рокочущий, искренний — оглаживает динамик. Судя по всему, Кирилла не обидели мои слова: он потешается над ними. Будто услышал что-то в высшей степени забавное.

— Ну а зачем мужчина нужен женщине? Для удовольствия, разумеется. И для заботы.

— Для заботы, говоришь? — тяну с сомнением.

— Да.

— Современные мужчины в большинстве своем не умеют заботиться. Они умеют только потреблять. Красоту, молодость, сексуальность. А, насытившись, снова выходят на охоту в поисках замены.

Мне двадцать один. И пусть за все эти годы в моей жизни не случалось ни сильных чувств, ни оглушающих разочарований, я прекрасно знаю, как устроен мир.

А самое главное — как устроены мужчины.

Горький опыт многочисленных подруг пополнил чашу моих знаний. Да и собственные попытки выстроить нормальные отношения ничем хорошим не заканчивались. Парни всегда хотели много и сразу, но при этом были не готовы отдавать что-то поистине стоящее взамен.

— Похоже, у тебя не слишком приятный опыт общения с мужчинами, — подмечает Кирилл.

— Я сужу не столько по себе, столько по общественным тенденциям.

— Удобная установка: все мужики козлы. Она дает тебе возможность без сожалений отбривать всякого, кто решится подойти. Зачем давать человеку шанс, верно? Ведь ты уже все о нем знаешь и заранее поставила крест.

— А я ведь и впрямь знаю. По крайней мере, о тебе.

— Может, просветишь? — настает его черед для иронии.

— Неглуп, привлекателен, самонадеян. Накачал бицепсы, забился татуировками и теперь считаешь себя альфа-самцом. Тебе понравилась не я, а исключительно мое тело. Ну и, пожалуй, тот факт, что я не стала истекать слюнями, едва оказавшись на пороге твоего кабинета. Ты используешь свою работу для сближения с женщинами слишком часто, и это действо превратилось в рутину. С вероятностью в девяносто процентов мой телефонный номер тебе слила администратор салона, а даже если это не так, после нашего ухода ты первым делом попросил ее об этом. Потому что для тебя это сценарий, отработанный годами. И я в нем всего лишь очередная жертва.

Какое-то время в трубке висит тишина. А потом Кирилл выдыхает:

— Да, ты права. Я действительно запал на твое тело. У тебя охуенная задница и красивое лицо. Однако это не отменяет того факта, что я хочу узнать тебя поближе. Не просто как сексуальный объект — как личность.

— Я уже озвучивала ответ: не заинтересована.

— Потому что считаешь меня мудаком, трахающим каждую вторую клиентку? — в его интонациях проступает едва различимое раздражение.

— Потому что каждая вторая клиентка хочет трахнуть тебя, — я сохраняю невозмутимость.

— Ну а ты, конечно, не такая? — уже не ирония — самый настоящий сарказм.

— Не такая, и ты только что в этом убедился. А теперь извини, мне нужно заниматься. Я и так потратила на наш разговор слишком много времени.

Влада

Пару дней после нашего ни слишком любезного телефонного разговора мы с Кириллом не общались. Ни звонков, ни смс, ни повторных попыток зазвать меня на свидание.

Я уж было решила, что парень оказался из числа понятливых и надумал попытать счастья с кем-нибудь другим, но не тут-то было.

На третий день от него приходит сообщение. Без приветствия и вообще каких-либо слов. Просто фотография. С изображением плоского женского живота, внизу которого размещена надпись: «No risk — no story».

Судя по тому, что кожа вокруг текста отдает краснотой, это очередная работа Кирилла. Свежая. Вот только зачем он мне ее прислал — большой вопрос.

Поначалу я решаю ничего не отвечать. Какой смысл? В конце концов, мы все обговорили еще по телефону.

А потом все же не выдерживаю и отправляю язвительный ответ.

Ostraya13: «Не припомню, что вступала в ряды фанаток твоего творчества».

Откладываю телефон на тумбочку и возвращаю внимание к книге, которую до этого читала. По необъяснимой причине сообщение нахала всколыхнуло спокойные воды моей души.

Я не привыкла к подобной бесцеремонности. И к фамильярности тоже не привыкла. А этот павлин ведет себя так, будто мы с ним сто лет знакомы: запросто сбрасывает фотки женских тел, к которым ему регулярно доводится прикасаться.

И почему этот факт так бесит?..

Мобильник дзынькает буквально через минуту. Но я подавляю порыв тотчас схватить его в руки и дочитываю начатую страницу до конца. Из принципа.

Потом нарочито медленно вставляю закладку меж книжных листов и читаю входящее сообщение.

DarkWizard: «Тут дело не столько в творчестве, сколько в посыле, который оно несет».

Фыркаю и снова перечитываю написанную на животе девицы фразу: «Нет риска — нет истории». Примитивно до жути.

Ostraya13: «Я не из тех, кто творит глупости в погоне за острыми ощущениями».

DarkWizard: «Риск — это не всегда про глупости, Влада. Иногда это про дозволение себе чего-то большего. Про выход из привычных рамок».

Ostraya13: «Не вижу ничего дурного в рамках, если они обеспечивают комфорт».

DarkWizard: «Знаешь, как говорят? Жизнь начинается там, где заканчивается комфорт».

Ostraya13: «Как глубокомысленно».

Жаль, что текстом нельзя передать всю силу моей иронии.

DarkWizard: «Я всего лишь хочу сказать, что без нового опыта нет новых впечатлений».

Ostraya13: «С чего ты взял, что у меня проблемы с впечатлениями?»

Пару минут ничего не происходит. Кирилл не читает мое сообщение, не отвечает на него. И внутри уже потихоньку закипает буря. А потом телефон, который я все еще держу в руках, вибрирует, и на экране высвечивается новое сообщение.

DarkWizard: «Мне кажется, ты все еще девственница».

Вспыхиваю до корней волос.

Кем этот наглец себя возомнил⁈ Экстрасенсом? Гуру психологии?

Ostraya13: «Я не собираюсь обсуждать свою интимную жизнь. Тем более — с тобой!»

Пока я набираю это сообщение, ловлю себя на том, что пальцы предательски дрожат. Все же стоит признать, что беспардонность этого парня выводит меня из равновесия.

DarkWizard: «Ты права. Есть вещи, которые лучше не обсуждать, а делать».

Закатываю глаза. Очередной скабрезный перл.

Ostraya13: «Поздравляю. Ты только что пал на самое дно».

DarkWizard: «А разве я с него поднимался?»

И в этот раз, даже не слыша его голоса, я отчетливо считываю насмешку.

Ostraya13: «Мне пора. Отключаюсь».

Написав это сообщение, я уверенно блокирую экран и возвращаю гаджет обратно на тумбу. Будет ошибкой потратить время на переписку с этим недалеким. Уж лучше и правда книгу почитать. Там не в пример больше умных мыслей.

Снова вооружаюсь «Братьями Карамазовыми», однако, несмотря на мое твердое намерение, текст идет туго. Я скольжу взглядом по строчкам, но едва ли улавливаю смысл написанного. А все из-за клятого телефона, который вновь издал сигнал входящего сообщения.

Господи! И почему меня так волнует ответ этого хама? Наверняка там очередная пошлость, поданная под псевдоинтеллектуальным соусом!

Когда еще один книжный абзац проносится перед взором без всякого осмысления, я все же сдаюсь и сгребаю в ладонь мобильник.

Последний раз. Я прочту входящее последний раз. А потом точно сосредоточусь на непростой судьбе семьи Карамазовых.

DarkWizard: «Извини, злюка. Я смутил тебя?»

Ostraya13: «Ты утомил меня!»

Ostraya13: «И я не злюка».

DarkWizard: «Злюка и ханжа».

Ostraya13: «А вот за такое и в бан можно угодить!»

DarkWizard: «Ты есть не ханжа?»

Ostraya13: «Нет!»

DarkWizard: «Тогда поговорим о твоем сексе?»

Вот же… гад озабоченный!

Ostraya13: «А, может, лучше о твоем?»

Ну а что? Некоторые утверждают, что лучшая защита — это нападение.

DarkWizard: «Давай. Что бы ты хотела знать?»

Я дотрагиваюсь пальцами до переносицы и на пару мгновений прикрываю глаза. Как вообще вышло, что мы оказались в этой точке? Видит бог, я не планировала вступать в диалог и вестись на его провокации!

Но… что-то пошло не так.

Может, Кирилл прав, и мне действительно нужны новые впечатления?.. В конце концов, это просто переписка. Глупая и совершенно ни к чему не обязывающая.

Так почему бы не поглумиться над этим парнем? Так же, как он глумится надо мной.

Ostraya13: «Как часто ты спишь с клиентками?»

Отправив это сообщение, я прикусываю губу и чувствую, как к щекам приливает жар смущения.

Блин! Да что я творю? Неужели мне и впрямь есть до этого дело?

DarkWizard: «Гораздо реже, чем ты думаешь».

Я медлю. Может, стоит закончить на этом? Или все же задать последний интересующий вопрос?..

Ostraya13: «А с этой спал?»

Речь идет о даме с плоским животом, на котором теперь красуется татуировка «No risk — no story». Наверняка ее мировоззрение совпадает с мировоззрением Кирилла. Иначе бы она не увековечила на коже этот сомнительный лозунг.

DarkWizard: «Нет. И не собираюсь. После знакомства с тобой я больше никого не хочу».

Я снова кусаю нижнюю губу. На этот раз — до соленого, до крови. Огонь жаркого волнения зарождается в груди, медленно стекает по ребрам и будоражащим фейерверком оседает где-то внизу живота.

Черт… Черт, черт, черт! И во что я только вляпалась⁈ Почему сообщения этого парня вызывают во мне столько эмоций? Жарких, бурных, противоречивых…

Я чувствую, что теряю контроль. Над собой, над ситуацией в целом. И это осознание не на шутку меня пугает. Ведь я не привыкла подчиняться обстоятельствам. Это обстоятельства должны подчиняться мне!

Воинственно стискиваю зубы и решительно вырубаю мобильник, так ничего и не ответив на последнее сообщение.

Все. Хватит. А то так и заиграться недолго.

Я серьезная амбициозная девушка с определенными жизненными планами. И общение с татуированным провокатором в них абсолютно точно не входит.

Влада

Поездка за город в конце июня — это добрая традиция, которую мы с девчонками стараемся соблюдать каждый год. Летняя сессия уже закрыта, погода радует стабильной жарой, а заграничные отпуска запланированы на более поздние даты.

Обычно мы с подругами арендуем какой-нибудь приличный частный домик или обосновываемся в глэмпинге на берегу моря, но в этот раз назрел нетривиальный вариант: отель с шикарным СПА-комплексом, расположенный высоко в горах.

По слухам, к строительству этого новомодного объекта приложили руку иностранные архитекторы, оттого он и получился таким впечатляющим. Сама я в «ЭкоПике» еще не была, но слышала много восторженных отзывов. Поэтому, когда Сабина предложила провести ежегодный девичник там, я с энтузиазмом поддержала ее идею.

С самого утра я захвачена сборами: стараюсь положить в чемодан все необходимое и ничего не забыть. Виолетта, изнывающая от жары и безделия, беспрестанно путается под ногами и умоляет меня взять ее с собой.

— Нет! — в который раз решительно отсекаю я. — Ты же знаешь, это мероприятие только для совершеннолетних.

— Но почему? — не унимается мелкая. — Вы ведь не делаете ничего такого! Даже стриптизера не заказываете!

Я качаю головой. У моей младшей какое-то искаженное представление о девичниках. Надо бы запретить ей смотреть все эти дебильные американские комедии.

— Ну и что? Зато мы ведем беседы, не предназначенные для детских ушей.

— О парнях? — тотчас оживляется Вилка.

— О ядерной физике, — ерничаю. — В любом случае ты ничего не поймешь.

— Но я уже не ребенок! — с отчаянием.

— Твой паспорт говорит об обратном, — бесстрастно.

— Возраст — это всего лишь цифра! Главное — состояние души!

— Твоя душа еще моложе, чем физическая оболочка, дорогая, — не удерживаюсь от смеха. — Поэтому даже не проси. Сегодняшний вечер ты проведешь дома.

— Вредина! — восклицает в сердцах.

В ответ я лишь пожимаю плечами. За годы совместного проживания с младшей сестрой я привыкла к перепадам ее настроения. Она у меня холерик: вспыльчивая, импульсивная, эмоциональная. Быстро заводится, но, к счастью, так же быстро остывает. Пройдет каких-то полчаса — и она снова будет ластиться и надоедать расспросами. Как ни в чем не бывало.

Окидываю взглядом распластанный на полу чемодан, мысленно проходясь по списку необходимых вещей: купальник, шляпа, сланцы, косметичка солнцезащитный крем, зарядное устройство. Кажется, все взяла. Так что можно потихоньку выдвигаться в дорогу.

Застегиваю чемодан, вешаю на плечо кожаный тоут и спускаюсь на пустующий первый этаж. Папа на работе, мама проводит время в закрытом женском клубе, Вилка спряталась в своей комнате, наверняка драматично переживая мой отказ. Даже Зухры, нашей домработницы, нигде не видно. Может, в саду возится?

Выхожу в гараж и, сгрузив поклажу в багажник своей новенькой Порше, сажусь за руль. Судя по данным навигатора, до «ЭкоПика» ехать больше часа, но мне долгая дорога не страшна. Особенно когда в машине потрясающая аудиосистема и ожидает свеженький плейлист.

Выезжаю на залитую ярким полуденным солнцем трассу и выкручиваю громкость практически до максимума. Город, в котором я родилась и выросла, потрясающе красив. Той неповторимой чарующей красотой, которую встретишь только на южных берегах России-матушки.

Вдоль дороги тянутся ряды высоких разлапистых пальм. Густая растительность, окончательно разбушевавшаяся к лету, топит городской пейзаж в сочной зелени. Узкие улочки, вымощенные гладкими камнями, ведут к однотипным белокаменным домам с балконами, увитыми диким плющом.

Тут пахнет свежеприготовленными морепродуктами и сладкими фруктами. А еще — соленым бризом, что прилетает прямиком с моря.

Миновав пару-тройку перекрестков, я выезжаю на серпантин, ведущий в горы. Городская суматоха и оживленное движение транспорта остаются позади. Тут спокойно, тихо и невероятно живописно. Ибо на высоте к привычной широколиственной флоре добавляется еще и хвоя. Сосны, ели и иногда туи, что источают поистине волшебные ароматы. Скипидарные, смолистые. С едва уловимыми пряными нотками, дразнящими обоняние.

Я широко раскрываю рот, во все горло подпевая словам любимой песни, когда внезапно слуха касается какой-то подозрительный глухой звук. А следом моя машинка дергается и ощутимо кренится влево.

Вздрагиваю и чисто интуитивно сильнее сжимаю руль, пытаясь вернуть заданное направление.

Автомобиль повинуется. Правда, неприятный звук, смутно напоминающий скрежет, никуда не исчезает. Я слышу его даже сквозь довольно громкую пульсацию музыки.

Резко вырубаю аудиосистему. Плавно выжимаю педаль тормоза. Главное правило, усвоенной еще со времен автошколы, — никакой паники на дороге.

Остановившись у обочины, я выбираюсь из машины, и мои худшие опасения оправдываются: левое колесо пробито. Какое-то время я ехала тупо на диске.

— Твою ж мать! — раздраженно выругиваюсь я.

Только шиномонтажной кутерьмы мне сейчас не хватало!

Обогнув машину по кругу, я испускаю удрученный вздох и пытаюсь прикинуть, как действовать дальше. Поменять колесо самостоятельно у меня вряд ли получится. Просто потому, что я никогда прежде этого не делала.

Ловить проезжающих мимо автомобилистов — тоже не вариант. Я нахожусь на серпантине, и промежутки между поворотами тут довольно короткие. А значит, шанс быть замеченной — ничтожно мал. Да и опасно это, если честно. Мало ли дураков на дороге…

Еще немного повздыхав, я прихожу к выводу, что выход у меня в общем-то один. Проверенный, безопасный и находящийся в обиходе с раннего детства.

Надо звонить отцу. Он способен разрулить любой кризис.

— Папуль, привет, — елейно тяну я, когда родитель принимает вызов. — А у меня ЧП.

— Что случилось, милая? — в его голосе тотчас звенят тревожные нотки.

— Я ехала на встречу с подругами, и у меня колесо лопнуло. Прямо в горах.

— Ты цела?

— Да-да, все в порядке. Просто колесо нужно сменить. А я сама не умею.

Пару мгновений папа молчит. А потом сокрушенно выдает:

— Я ведь к Салтыкову отправился, Влад. И Семена с собой прихватил. Уже полпути проехали.

Блин! Ну конечно! У отца ведь сегодня ответственная командировка. Встреча с каким-то высокопоставленным чиновником из соседнего города. Он упоминал об этом вчера за ужином, а у меня из головы вылетело… И Семен, папин помощник, сейчас с ним. И Карен, наш семейный водитель, тоже.

— Точно, — тяну расстроенно. — Я совсем про это забыла…

— Знаешь что? Мы сейчас развернемся, — решительно заявляет папа. — Если прибавим газку, часа через полтора уже будем в городе.

— Да что ты? Не надо! — протестую. — Как же твоя деловая встреча?

— Перенесу. Не впервой.

Мне неловко. Отец-то работает, серьезные вопросы решает. А я просто на девичник намылилась. Несправедливо отвлекать его от столь важных дел из-за подобной мелочи.

— Нет. Я лучше автомеханика на выезд вызову. Или дяде Толе позвоню. Вдруг он не занят.

Дядя Толя — это наш дальний родственник. Мы общаемся хорошо, хоть и редко. Может, он и впрямь соизволит мне помочь?

— Так, ладно. Я сам ему позвоню. И Заинскому еще звякну. На всякий случай.

— Не надо Заинскому! — вспоминаю суровое лицо одного из папиных подчиненных. — Он же замдиректора, а не слесарь!

— В общем, я сейчас решу вопрос. А ты будь на месте. И жди моего звонка.

С этими словами папа сбрасывает вызов, а я озадаченно пялюсь на экран с собственным изображением на заставке. Ну и кипиш я устроила! Сейчас из-за одного пробитого колеса отец весь город на уши поставит.

Даже неудобно как-то…

Поморщившись, принимаюсь прогуливаться туда-сюда вдоль обочины, когда мобильник в моей руке опять оживает. Я обрадованно вздрагиваю, решив, что это отец, но судьба, по всей видимости, считает, что недостаточно надо мной поиздевалась.

Кирилл звонит.

— Алло, — пуляю, с трудом сдерживая недовольство.

— Привет, злюка, — он, напротив, спокоен и безмятежен. — Соскучился по твоему голосу.

— А я по твоему нет! Так что на этом можем попрощаться!

— Погоди, — велит он, и я, сама не зная, зачем, повинуюсь. — У тебя все в порядке?

— Нет, не в порядке! — выпаливаю на эмоциях. — Пока!

— Погоди, — снова этот приказной тон. И снова мое необъяснимое повиновение. — Что стряслось?

Я не собиралась ничего ему рассказывать. Правда не собиралась! В конце концов, это мои проблемы! И я сама их решу! Но, несмотря на очевидное намерение, все равно рассказываю.

Зачем-то…

— Сбрось геоточку, — решительно командует Кирилл. — Сейчас приеду.

— Э-э-э… Нет, не надо! В ближайшее время папа кого-нибудь пришлет! — испугавшись, даю заднюю.

Ну право, я не рассчитывала, что он бросит все дела и сорвется мне на помощь! Мы ведь едва знакомы!

— Влада, скидывай, — тоном, не терпящим возражений. — Я тут поблизости. Буду через двадцать минут.

Паника, перемешанная с облегчением, взлетает к горлу. С одной стороны, хорошо, что не надо дергать отца и его подчиненных. С другой — все это как-то слишком уж неожиданно…

— Не стоит. Я лучше подожду папиных людей, — вновь отнекиваюсь я.

Но уже как-то не очень уверенно.

— Ладно, — вздыхает. — Найду тебя без геоточки. Дорога-то в горы одна.

— Ну хорошо-хорошо… Сейчас сброшу, — сдаюсь я, понимая, что он не отстанет. — И… спасибо.

— Пока не за что, — усмехается Кирилл. — До встречи, злюка.

Влада

Сообщив папе, что спасать меня не нужно и проблема разрешится без его участия, я прячу мобильник в карман коротких джинсовых шорт и крепко задумываюсь.

А не совершила ли я ошибку, поведав Кириллу об инциденте со спущенным колесом?

Конечно, я не предполагала, что он вызовется помочь. Да и с чего бы? Минувшие дни я была с ним откровенно груба. А пару-тройку последних сообщений и вовсе проигнорировала.

На его месте любой другой мужчина затаил бы обиду. Ну или, как минимум, не горел бы желанием спасть дерзкую колючку. А этому хоть бы что. Он будто не замечает моей демонстративной холодности. Будто она его не касается…

Что это? Банальная глупость или все же доведенная до пика самоуверенность? Признаться честно, я пока не поняла.

Присев на небольшой валун в тени отвесной скалы, затянутой габионной сеткой, я звоню Сабине, дабы сообщить, что опаздываю. Заболтавшись с подругой, я не сразу замечаю, как из-за угла выруливает массивный красный мотоцикл с поблескивающими на солнце хромированными элементами.

— Мне пора, — роняю в трубку и тотчас поднимаюсь на ноги.

Лицо водителя закрыто мотоциклетным шлемом, но я почему-то совсем не сомневаюсь, что это Кирилл. Двухколесный вид транспорта как нельзя лучше подходит его бунтарскому образу.

Парень притормаживает неподалеку от моего Порше и, лихо перекинув ногу через седло своего железного коня, спускается на землю. Сильные руки, покрытые многочисленными рисунками, стягивают с головы шлем, обнажая сосредоточенное лицо и россыпь темных гладких волос.

На нем расшнурованные Найки, потертые джинсы, низко сидящие на бедрах, и простая белая майка, выгодно подчеркивающая рельеф мужского тела. Солнечные блики плотоядно лижут широкие татуированные плечи и мягким желтым светом стекают по предплечьям, увитым проступью слегка набухших вен.

Выдохнув через нос, поджимаю губы и мысленно констатирую: хорош. Прямо как гребаная модель с обложки мужского журнала. Природа не обделила Кирилла ни ростом, ни харизмой, ни крепким телосложением. А спорт довел его внешность практически до совершенства.

Пока я пусть и с отстраненным, но все же довольно живым интересом разглядываю мужчину, он занят тем же самым: изучает меня. Только куда более беззастенчиво и откровенно. Даже не пытаясь скрыть любопытство, манким отблеском застывшее в графитовом взгляде.

— Все-таки приехал, — говорю лишь для того, чтобы заполнить паузу, грозящую стать неловкой.

— Я же обещал, — неопределенное движение плечами. — Где у тебя инструменты?

— Эм… Инструменты? — тяну несколько заторможенно.

— Понятно, — усмехается, приближаясь к моей машине. — Открывай багажник.

Я делаю то, что он велит, и с удивлением обнаруживаю, что под ковриком моего багажника действительно есть все необходимое: и запасное колесо, и домкрат, и здоровенный металлический ключ, который Кирилл называет баллонным.

Натянув тканевые перчатки, парень присаживается на корточки подле пострадавшего колеса и без лишних слов принимается за работу. Я же стою чуть позади и изо всех сил стараюсь не пялиться на стальные мышцы, перекатывающиеся у него под кожей.

Как человек, близкий к спорту, я прекрасно осознаю, сколько труда и упорства нужно, чтобы сформировать такую сильную спину. Это не просто гимнастика или работа на турниках — это веса. Тяжелые, изнуряющие. А еще самодисциплина, которая, как ни крути, говорит о характере.

Я знаю этого парня всего ничего. Точнее — совсем его не знаю. И потому мотивы его поступков мне по-прежнему неясны. Неужели у него не было других, более важных дел? Зачем он приехал? Что потребует взамен?

Кирилл не скрывает, что я симпатична ему. Но подобная откровенность больше пугает, нежели внушает доверие. За годы общения с противоположным полом я поняла, что мужчины вообще довольно легко разбрасываются словами. Им ничего не стоит признаться в чувствах или даже в любви, но при этом никто из них не спешит доказывать сказанное на деле.

Печально, но мы живем в эпоху, когда фасад важнее сути. Когда пыль, пущенная в глаза, ценится выше, чем реальные поступки. Когда в приоритете пресловутое «казаться», а не «быть».

Я не против привлекательной оболочки. Более того — считаю, что она чрезвычайна важна, ведь встречают, как ни крути, по одежке. Но все же мне глубоко неприятно, что в современных тенденциях все меньше искреннего и все больше напускного.

Добро на камеру, слезы на публику, громкие слова на ветер. А по факту что? Мелочные души, охваченные все такими же мелочными проблемами. И нет в них ни чести, ни доблести, ни геройства… Одна лишь голая бравада, призванная произвести впечатление.

Пока я размышляю о пороках нашего общества, Кирилл ловко орудует ключом, поочередно ослабляя и откручивая гайки. А потом стягивает со ступицы пробитое колесо и водружает на прежнее место новехонькую запаску.

Его движения четко скоординированы и уверенны. Будто он проделывал это десятки, если не сотни раз. Не хочется мыслить стереотипами, но кажется руки у него растут из «того» места. Что опять же довольно большая редкость. Особенно в кругах моих знакомых.

— Готово, — резюмирует Кирилл, тыльной стороной ладони утирая струящийся по вискам пот.

— Спасибо, — выталкиваю отрывисто. — Ты меня очень выручил.

— Пустяки, — улыбнувшись, снимает перчатки. — Вода есть?

— Да, сейчас.

Сорвавшись с места, достаю из салона непочатую полторашку и протягиваю ее Кириллу.

— Польешь? — демонстрирует руки, запылившиеся, несмотря на перчатки.

Откручиваю крышку и наклоняю бутылку. Вода выплескивается на ладони Кирилла, сложенные чашечкой. Он бегло споласкивает их, а потом кивком просит еще и на этот раз орошает влагой лицо и шею. Умывается, стирая с кожи пыль и пот.

Я молча наблюдаю за тем, как прозрачные капли стекают по покрытым щетиной щекам, на миг застывают на жесткой линии подбородка, а затем срываются вниз, на грудь. Вырисовывают зигзаги на украшенной чернильной россыпью груди и впитываются в края майки.

Освежившись, мужчина выхватывает из моих рук бутылку и жадно приникает губами к горлышку, утоляя жажду. Каждый глоток — торопливый, мощный — сопровождается характерным движением кадыка. Шея у него жилистая, длинная и… тоже покрытая татуировками.

Осушив бутылку до дна, Кирилл комкает ее в руках и устремляется обратно к своему мотоциклу. Снимает с руля шлем. Придирчиво осматривает забрало.

— Ну и? — становлюсь напротив, скрещивая руки на груди. — Что ты хочешь взамен?

— Ничего, — его внимание по-прежнему сосредоточено на шлеме.

Странно. Я рассчитывала на иной сценарий. Думала, этот рыцарь прикатит, сменит мне колесо, а потом начнутся кривляния в стиле «дашь на дашь». С двусмысленными намеками и скабрезными шуточками.

— Ничего? — я недоверчиво сужаю веки. — И даже без банального «должна будешь»?

— Ты мне ничего не должна, Влада, — его спокойные серые глаза лучатся насмешкой. — Это всего лишь колесо.

С этими словами он надевает шлем и запрыгивает на байк. Секунда — и заведенный двигатель железного зверя издает утробное урчание. Кирилл снимает его с подножки, выкручивает руль, разворачиваясь, и, не проронив больше ни слова, укатывает прочь.

Влада

Окружающая атмосфера и заливистый смех подруг располагают к веселью и беззаботному общению, однако мыслями я все еще далеко. На серпантине. В тени величественных гор. Подле машины с пробитым колесом.

Кирилл повел себя непредсказуемо. Сорвал шаблон, к которому я уже заранее приготовилась. Не разыграл ни одну из тех карт, на которые я рассчитывала.

И это почему-то не дает покоя. Словно заноза, заставшая под кожей: вот вроде мелочь, а все равно мешает.

Я была уверена, что он из таких: самонадеянных и дерзких. Тешащих свое самолюбие пьяными гулянками и одноразовыми любовницами. Он ведь выглядит как… Как типичный подонок! Все эти татуировки, мышцы, наглый взгляд… Как один из тех, кому Руслан, бывший Аглаи, промывает мозги в Интернете. Дескать, ты альфа-самец, а женщины — лишь средство удовлетворения твоих потребностей.

Но что, если в случае с Кириллом я ошиблась с выводами? Чего-то не разглядела? Приняла образ за действительность?

С момент дорожного ЧП минуло уже четыре часа, а Кирилл так и не объявился. Не написал, не позвонил. Не предпринял ни единой попытки извлечь из случившегося хоть какую-то выгоду.

Выходит, он и впрямь помог мне просто так? По доброте душевной?

Отчего-то в это верится с большим трудом.

Похоже, Кирилл прав: у меня не слишком приятный опыт общения с мужчинами. И как следствие — невысокое мнение о них. Я так привыкла к озабоченным напыщенным павлинам, что нормальный парень, приходящий на помощь без корыстного умысла, воспринимается как какая-то дикость.

— Влада! Пойдем купаться! — задорно кричит Аглая, пританцовывая на краю широкого бассейна.

Как и остальные девчонки, она уже успела изрядно охмелеть. Только я вот уже который час терзаю один-единственный бокал с малиновым Дайкири, отпив его лишь наполовину.

Чертов Кирилл загнал меня в ментальный тупик.

И напрочь лишил желания развлекаться.

— В этот раз без меня, — отзываюсь я, качая головой. — Я пока на солнышке погреюсь.

Девчонки с довольными визгами прыгают в бассейн, и я слегка морщусь от разлетевшихся повсюду брызг. Натягиваю на лоб шляпу с широкими полями и возвращаю внимание к телефону, который все это время лежал на столике по соседству.

Среди многочисленных уведомлений, рекламных рассылок и прочей ерунды взгляд цепляется за сообщение из социальной сети. От Саши Лейтмана, которому, по просьбе отца, я уже давно собиралась позвонить, но так и не сделала этого.

LeitmanChief: «Привет, детка! Как жизнь?»

Вздохнув, проваливаюсь в профиль отправителя и с тщательно сдерживаемым скепсисом рассматриваю его недавние фотографии.

Ну что сказать? Санек наслаждается летом на полную мощь. Гоняет по Испании на кабриолете, распивает Кристалл Брют на яхте и куражится на пенных вечеринках в компании пышногрудых девиц.

Одет, как всегда, с иголочки — белые брюки, светлая расстегнутая рубашка, из-под которой виднеется подтянутый торс, тронутый нежно-бронзовым загаром. Пепельно-русые волосы художественно развеваются на ветру. На запястье — элегантный браслет Картье из белого золота. Стоимость такого украшения может переваливать далеко за десять тысяч долларов, но какое это имеет значение, если твой папа миллиардер?

Многозначительно хмыкнув, закрываю профиль Лейтмана и возвращаюсь в диалоговое окно. Над ответом долго не думаю, ибо отправитель явно не ломал голову над вопросом.

Ostraya13: «Привет. Все отлично. Как у тебя дела?»

Как ни странно, Александр появляется в Сети практически мгновенно.

LeitmanChief: «Не против, если позвоню?»

Я приподнимаю брови, изумившись такому рвению, но соглашаюсь.

Лейтман набирает меня по видеосвязи. На экране — его загорелое лицо с широкой плутовской улыбкой.

— О-о-о, — со смехом тянет он, увидев мое изображение. — Я смотрю, ты тоже времени зря не теряешь. На каком курорте зависла?

— На местном. Мы с девочками выехали в горы.

— Зачет, — одобрительно. — А в Европу не собираешься?

— Пока нет, — сдержанно.

— Зря. Если вдруг надумаешь, звони. Могу самолетик подогнать. Да и отдых организую по высшему разряду.

Помимо бесшабашности и вопиюще несерьезного отношения к жизни, у Лейтмана-младшего есть и достоинства. Он легкий, абсолютно не жадный и всегда на позитиве. Невзирая на привычку жить в роскоши и изобилии, парень не кичится своим положением и не смотрит на людей свысока. Общается на равных со всеми: и с миллионерами, и с обслуживающим персоналом.

Наверное, именно за это трогательное простодушие его и любят окружающие. Сашка не производит впечатление сноба — он, скорее, обаятельный гад. Поверхностный, но при этом искренний. Такому можно простить многое: и ветреность, и легкомыслие, и даже расточительность, которая часто является следствием его невиданной щедрости.

— Возможно, как-нибудь, — уклончиво отвечаю я. — А ты еще долго планируешь освещать Испанию своей белозубой улыбкой?

— Месяца полтора так точно, — роняет беспечно. — А потом домой. Так что в конце лета увидимся, Острая. Надеюсь, ты соскучилась?

— Считаю дни, — я просто не могу не съязвить.

— Я так и знал, — смеется, прекрасно считав иронию. — А вот я, между прочим, действительно часто о тебе вспоминаю.

— Да ну? Неужто твои фигуристые подруги дают тебе заскучать?

— Они, может, и фигуристые, но вот о жизни с ними не побазаришь. А ты душевная, Влад. И у тебя на все свое мнение.

— Помнится, раньше тебя это жутко бесило.

— Было дело, — слегка щурясь, он почесывает затылок. — Но тогда я был малым и глупым. А сейчас понял, что в мозги в женщине не менее важны, чем фигура.

— Какие интересные умозаключения, — смеюсь. — Неужели ты наконец начал взрослеть?

— Представь себе, Острая! Я сам в шоке!

Мы с Сашей болтаем еще какое-то время. Он с восторгом рассказывает о своих необыкновенных приключениях и недавно приобретенной машине (вероятно, уже двадцатой по счету), а я делюсь забавными историями про наших общих знакомых.

Никаких неловких пауз и давящего молчания — с Лейтманом всегда легко и весело. А еще он может говорить за десятерых: язык без костей, да и юмор хлещет из каждой фразы.

— Владка! Ну ты чего? — надо мной нависает недовольная Сабина. — Весь день решила в телефоне проторчать⁈

Со вздохом признаю, что она права: за минувшие часы я непростительно мало общалась с подругами.

— Извини, Саш, но мне пора, — обращаюсь к Лейтману, который все еще находится по ту сторону экрана. — Реальная жизнь, чтоб ее.

— Пока, крошка, — беспечно прощается он. — И не пропадай, ладно? Я всегда рад слышать твой голос.

Влада

Несмотря на несколько смазанное начало, девичник в горах прошел чудесно. Погода благоволила, да и сервис в «ЭкоПике» оказался первоклассным. Даже на мой взыскательный вкус.

Мы с подругами вкусно ели, много общались и посещали самые различные спа-процедуры. От классических массажей и пилингов до ароматных парений и отмокания в кедровой бочке.

Домой возвращаюсь довольная и отдохнувшая. Оставляю машину в гараже и, поднявшись на первый этаж, прислушиваюсь: тихо. Ни мерного тарахтения телевизора, ни громких возгласов Вилки, ни деловитого копошения домработницы не слышно. Интересно, куда запропастились мои домашние?

Закидываю грязные вещи в прачечную и бреду к себе в комнату. Сейчас немного поваляюсь в постели, а затем отправлюсь на тренировку. Отрабатывать сдобные булочки, съеденные на завтрак.

— Я сказал, никакого самовольства! — грозный голос отца, раздавшийся со второго этажа, заставляет вздрогнуть. — Ты думаешь, что можешь просчитать их шаги наперед, но ты ошибаешься! Это подлые шакалы! И их поддерживают люди из столицы!

Пораженно застываю на лестнице. Я понятия не имела, что папа дома. Да и он, похоже, не в курсе, что я вернулась. Иначе бы непременно закрыл дверь своего кабинета…

Отец руководит довольно крупной строительной компанией, которую создал с нуля. Сначала он долго работал прорабом, потом организовал собственную фирму и стал мелким субподрядчиком. Ремонтировал небольшие участки дорог, тоннели, мосты.

Чуть позже занялся арендой спецтехники и, сколотив на этом неплохое состояние, начал участвовать в тендерах. Свою работу папа выполнял в сроки и на совесть, поэтому вскоре за ним закрепилась слава одного из лучших исполнителей, а его бизнес стремительно пошел в гору.

Папа посвящает работе уйму времени. Иногда задерживается допоздна, иногда приходит домой хмурый и задумчивый. Но какие бы сложности ни возникали у него на работе, он никогда не тащит их в семью. Не жалуется, не сетует, не пытается загрузить нас своими проблемами.

Он часто повторяет, что дом — это место отдыха. Поэтому за ужином мы говорим о чем угодно, кроме двух табуированных тем. Это деньги и политика.

Я привыкла к тому, что папа всегда собран, строг и полностью контролирует ситуацию. Однако сегодня, судя по всему, что-то пошло не так… Тон, которым он говорит по телефону, напряженный и злой. А слова… Слова и вовсе заставляют ежиться от ужаса.

— Это слишком рискованная игра, Феликс! Они уже убрали Светлакова, что им помешает устранить и нас⁈ — в бешенстве ревет отец. — Ты ведь знаешь, кто за всем этим стоит и чьи интересы они лоббируют! — пауза, пронизанная отчаянием, а затем яростное: — Хватит! Отныне никаких скоропалительных решений! Слишком многое стоит на кону!

Я вжимаюсь спиной в стену и с трудом перевожу сбившееся от волнения дыхание. Папе кто-то угрожает? У него проблемы? И кто такой Феликс? Никогда прежде не слышала этого имени…

Очевидно, что папин разговор не предназначался для посторонних ушей. Он будет вне себя, если узнает, что я подслушивала. Но ведь это произошло не специально! Я просто пришла домой, а тут такое…

И что мне теперь делать? Притвориться, что ничего не случилось? Или все же пренебречь негласными правилами и вызвать отца на диалог? Хотя… Чего я этим добьюсь? Вряд ли родитель будет со мной откровенничать. Он даже маму не подпускает к своим делам. А нас с Вилкой и подавно.

Пока я пребываю в раздумьях, встревоженно переминаясь с ноги на ногу, сверху опять доносится голос отца. На сей раз — спокойный и учтивый. Будто это не он пару минут назад рвал и метал.

— Слава, здравствуй. Удобно говорить?

Я натягиваюсь струной. Ибо только что прозвучавшее имя мне знакомо. Слава — это сокращенное от Вячеслава. Неужели папа звонит Лейтману-старшему? Но почему именно сейчас?..

— Да нет, что ты, все в порядке, — отец посмеивается. И если бы я не была невольным свидетелем недавней ярости, то с легкостью бы поверила непринужденным ноткам в его голосе. — Я просто хотел увидеться. Поговорить. Нет, разговор, скорее, деловой, нежели дружеский, поэтому лучше встретиться без семей. Да, во вторник будет удобно. Мне подъехать к тебе в офис или…? А, понял. Без проблем. Тогда буду ждать от тебя вестей. Хорошо, Слав. Спасибо. Нет-нет, ничего срочного. До вторника вполне подождет.

Беседа мужчин явно близится к концу, и я понимаю, что это мой последний шанс на рокировку. Тем более, что как-то враз очнувшаяся интуиция навязчиво нашептывает: отцу лучше не знать о том, что его разговор не был конфиденциальным.

Осторожно сбегаю с лестницы. Сворачиваю к проходу на цокольный этаж и, дождавшись, пока звуки наверху стихнут, демонстративно громко хлопаю дверью. А следом кричу:

— Я приехала! Есть кто-нибудь дома?

Я намеренно создаю много шума, чтобы отец понял, что я пришла, и не начал звонить кому-то еще. Ну или, по крайней мере, закрыл дверь своего кабинета…

Однако, когда я снова приближаюсь к лестнице, родитель — улыбающийся и безмятежный — движется мне навстречу. На лице — ни тени недавних переживаний, ни намека на пережитый стресс.

А я и не знала, что папа — такой феноменальный актер…

— Ну как отдохнула, дорогая? — он раскрывает мне объятия.

— Замечательно. Солнце и свежий воздух творят чудеса, — поднявшись на носочки, чмокаю идеально выбритую щеку. — А где мама с Вилкой? Их не видно.

— Кажется, они уехали на шопинг. Примерно час назад.

— А Зухра?

— Она взяла выходной. По семейным обстоятельствам.

Значит, я не ошиблась в своих догадках. Папа был уверен, что находится дома один. Потому-то и дал волю эмоциям.

— Понятно. Я сейчас переоденусь и отправляюсь в спортзал. А ты что будешь делать?

— Поработаю немного.

— Но ведь сегодня воскресенье, — напоминаю.

— Я знаю, Влада. Но некоторые вопросы не терпят до понедельника.

Я опускаю ресницы, пытаясь скрыть обуявшее меня беспокойство. Похоже, его проблемы и впрямь серьезны.

— Ладно, — отзываюсь тихо, по-прежнему глядя себе под ноги. — Хорошего дня.

Я прохожу мимо отца, устремляясь в свою комнату. И в самом конце лестницы меня настигает его оклик:

— Кстати, Влада, ты разговаривала с Сашей Лейтманом?

Не знаю, почему, но в свете недавних событий этот вопрос звучит как-то особенно остро. Или мне просто так кажется?..

— Да, мы общались по видеосвязи на днях, — как можно более непринужденно роняю я. — Он по-прежнему в Испании. Наслаждается отдыхом.

— Хорошо. Когда планирует вернуться в Россию?

— В конце лета вроде бы, — отвечаю, помедлив. И тут же добавляю: — Но я точно не знаю. Он не посвящает меня в детали своих планов.

Не хочу, чтобы отец думал, будто мы с Лейтманом настолько близки. В конце концов, наши созвоны раз в месяц трудно назвать дружбой. Скорее, мы просто приятели. Да и то — вынужденные. Ведь если бы не тесное общение наших родителей, вряд ли бы отпрыск Лейтманов вообще обо мне вспоминал.

— Ясно, — медленно тянет папа, на миг полностью погрузившись в свои мысли. А затем вдруг вскидывается, натягивает маску былой невозмутимости и бодро произносит. — Ну беги. Не буду тебя задерживаюсь.

Оказавшись на своей территории, я закрываю дверь и опускаюсь на аккуратно заправленную кровать. В душе — раздрай и сумятица, в голове — уйма вопросов, на которые я вряд ли получу ответы.

Что стряслось у папы на работе? Какие последствия это может повлечь? И самое главное — при чем тут Вячеслав Лейтман?

Ведь папа звонил ему не просто так. В этом я совершенно уверена. Он хотел его совета, а возможно, и помощи. Вот только… разве у Лейтмана есть подобная власть?

Влада

Ближе к вечеру возвращаются мама и Вилка. Довольные, шумные. С целым ворохом брендовых картонных пакетов, в которых покоится куча модных обновок.

С их появлением тихий дом оживает, а настроение стремительно ползет вверх. Однако я по-прежнему не могу отделаться от мрачных мыслей, связанных с дневным инцидентом. В голове против воли всплывают резкие фразы отца: «подлые шакалы», «рискованная игра», «слишком многое стоит на кону»…

Без понятия, что все это значит. Но чутье подсказывает: ничего хорошего. И самое отвратительное, что я никак не могу помочь. Даже попытаться не могу. Ведь если отец узнает, что я в курсе его проблем, то неминуемо огорчится.

А я не хочу расстраивать его еще больше.

С папой вечно так: он заботится, ухаживает, оберегает. Но при этом совершенно не приемлет того же в ответ. Он ведь мужчина. Добытчик. Глава семьи. А значит, ему не пристало быть слабым и уязвимым.

Если честно, меня немного напрягает такое понимание мускулинности. Мужчины не плачут. Не сдаются. Не чувствуют боли. Кто это, черт возьми, придумал? И почему наш прогрессивный, казалось бы, мир до сих пор живет в тисках этих стереотипов?

Разумеется, папа — продукт своего времени. Он родился в Советском союзе, вырос в бедной семье и привык пахать, чтобы чего-то добиться. Но порой мне так хочется, чтобы он скинул маску терминатора и показал себя настоящего. Хотя бы нам, самым близким своим людям…

— Анэ-сан, а ты почему не ешь? — вопрос сестры выдергивает меня из раздумий.

Вилка с нескрываемым вожделением косится на мою тарелку с последним нетронутым эклером.

— Я уже наелась. Хочешь?

— Точно? — уточняет ради приличия.

— Да-да, бери, — со смехом придвигаю к ней тарелку.

А сама снова украдкой бросаю взгляд на отца.

Он выглядит, как обычно. Пьет чай. С улыбкой слушает мамин рассказ о том, как в торговом центре она случайно встретила жену начальника водоканала и подивилась тому, какая та стала стройная.

— Все же китайские чаи творят чудеса, — восторженно лепечет родительница.

— Только что-то мне подсказывает, что тут не в чаях дело, — саркастично хмыкаю я.

— О чем ты, Влада? — она хлопает глазами.

— Мам, она весила под сотню! А тут раз — и превратилась в тростинку. Меньше, чем за полгода. Ты правда считаешь, что секрет ее похудения в чае? — вопрошаю насмешливо.

— Ну… Она сама так сказала…

— Ну а что она тебе еще скажет? Что легла под нож хирурга? — качаю головой. — Люди о таком не распространяются.

— Согласен с Владой, — вставляет отец, снисходительно похлопывая маму по ладони. — Вряд ли Анна похудела естественным путем. Без вмешательства тут точно не обошлось.

Родительница сокрушенно вздыхает. Ей уже под пятьдесят, но она до сих пор не утратила какой-то детской доверчивости к миру. Вилка в этом плане такая же: впечатлительная, немного наивная. Да и эмоций у сестры через край, а вот самообладания — кот наплакал. Если она смеется, то в голос. Если ревет, то навзрыд.

Никаких полумер и полутонов. Тотальная дихотомия.

А вот я в отца пошла: упрямая, скрытная, волевая. Еще со школьной скамьи я часто слышала, что с таким характером мне нужно было родиться мальчиком. Но природа распорядилась иначе.

Должно быть, именно поэтому у меня до сих пор не складываются отношения с противоположным полом: я просто не умею быть гибкой. Притворяться и хитрить тоже не умею. А если верить статьям из женских журналов, эти качества крайне важны для «настоящей» женщины.

За столом продолжается непринужденная беседа, у меня в кармане вибрирует телефон. Извлекаю его наружу, и сердце против воли пропускает удар.

DarkWizard: «Попытка № 5. И поверь, я честно пытался выкинуть тебя из головы».

Морщусь, осознав, что сообщение Кирилла меня взволновало. И не просто взволновало, а вызывало целую бурю непривычных эмоций! Тут ликование, и трепет, и какое-то совершенно иррациональное предвкушение…

Неужели я действительно ждала? Ждала вестей от этого парня?..

Признаваться в этом стыдно и неловко. Даже самой себе. Но у меня достаточно смелости, чтобы взглянуть правде в глаза: я рада, что Кирилл написал. И резко ускорившийся пульс — очередное тому подтверждение.

Ostraya13: «Верю. И что ты предпримешь теперь?»

DarkWizard: «Приглашу тебя».

DarkWizard: «Но на этот раз не на свидание».

Ostraya13: «А куда?»

Во мне просыпается любопытство.

DarkWizard: «Ты что-нибудь слышала про „Перезагрузку“?»

Ostraya13: «Ежегодный опен-эйр у моря?»

DarkWizard: «Да, в этом году там выступает мой кореш. У меня есть несколько пригласительных. Придешь?»

В задумчивости перекладываю мобильник из руки в руки. «Перезагрузка» — это фестиваль под открытым небом. Довольно популярный среди молодежи и ценителей современной музыки. Мы с подругами давно хотели туда попасть, но все как-то не складывалось.

Ostraya13: «Мне нужно три билета».

DarkWizard: «У меня есть только два, но кто я такой, чтобы отказывать принцессе?»

И снова эта насмешка, считываемая через экран.

Ostraya13: «На меньшее я не согласна».

DarkWizard: «Понял уже. Три билета — и ты приходишь?»

Ostraya13: «Три билета — и я подумаю».

DarkWizard: «Попахивает мошенничеством».

Ostraya13: «Нет риска — нет истории. Припоминаешь такое?»

DarkWizard: «Ха-ха. А ты опасная женщина».

Ostraya13: «Очень. Так что подумай дважды, прежде чем затевать эту игру».

DarkWizard: «Я не играю, злюка. А ты?»

Ostraya13: «Еще не решила».

Кирилл читает мое сообщение, но предпочитает оставить его без ответа. Отчего я чувствую легкий укол разочарования, перемешанный с досадой. И тотчас снова корю себя за это.

Слишком много эмоций по отношению к этому парню. Слишком много.

Влада

— У меня молния на груди расходится, — кряхтит Аглая, уже в который раз заталкивая свои прелести в тугой лиф платья.

— Это потому что наряд нужно подбирать по габаритам, а не на несколько размеров меньше, — язвит Сабина, сидящая на переднем сидении такси.

— Платье мне впору! — протестует.

— Тебе-то, может, и да, а вот твоим подружкам явно тесновато.

Я усмехаюсь, краем уха слушая ленивую перебранку подруг, но свои пять копеек не вставляю. Мысли сейчас заняты другим.

На прошлой неделе Кирилл скинул билеты на «Перезагрузку». Три штуки, как и обещал. Я долго раздумывала: идти или не идти, но в итоге решила, что в посещении популярного фестиваля нет ничего криминального. Мы с Кириллом просто потусуемся в одном месте. И это совершенно ни к чему меня не обязывает.

Такси притормаживает у ярко освещенного тротуара, и мы с подругами выбираемся наружу. От дороги в сторону мерцающей разноцветными огнями набережной тянется длиннющая очередь, и я радуюсь тому, что в наших пригласительных есть пометка «V. I. P». Значит, мы можем попасть на «Перезагрузку», минуя это столпотворение.

Охранник, стоящий у арочного входа, мажет беглым взглядом по нашим пригласительным и без лишних слов пропускает внутрь. Перед нами — широкая полоса пляжа, усеянная многочисленными цветными шатрами и снующими между ними людьми. Воздух до густоты напитан энергией куража и бунтарства: горячит, будоражит, сладким дурманом липнет к коже.

Я делаю глубокий медленный вдох, вбирая в себя ароматы моря, ванили, влажной гальки и кальянного дыма. Мне нравится это сочетание. Оно напоминает о мечтах. О свободе. О том, что мы еще чертовски молоды и впереди целая жизнь.

На небольшом пригорке установлена массивная сцена, на которой уже выступает какой-то диджей. Ритмичные биты, сочащиеся из колонок, накладываются на розовый шум прибоя, превращаясь в своеобразный гимн знойного лета.

— Ва-а-у! — восхищенно тянет Аглая, оглядываясь по сторонам. — И почему мы не были здесь раньше?

В ответ я лишь пожимаю плечами. И, приметив вдалеке соломенную крышу бара, решительно направляюсь к нему.

— Три Маргариты, пожалуйста, — обращаюсь к энергичному бармену с голубым ирокезом на голове.

Здешняя публика вообще выглядит довольно экстравагантно: волосы всех цветов радуги, пирсинги в самых неожиданных местах, наряды в стиле космической фантастики. Так что Кирилл с его покрытой многочисленными татуировками кожей идеально впишется в этот колорит.

Стоит мне вспомнить о недавнем знакомом, как от затылка к лопаткам пробегается табун мурашек. Неосознанным движением потираю шею и коротко дергаю головой.

Я не буду думать о нем. И уж тем более — искать его глазами. Я пришла сюда, чтобы приятно провести время и потанцевать. К тому же Кирилл даже не поинтересовался, приехала ли я… А это в очередной раз доказывает, что в его приглашении нет никакого скрытого умысла.

Как и в тот раз, когда он помог мне с пробитым колесом.

Делаю небольшой глоток коктейля и мысленно резюмирую: недурно. Обычно пляжные бары не славятся высоким уровнем приготовления напитков, но этот стал приятным исключением.

— Как думаешь, секс с незнакомцем сильно ударит по моей репутации? — с загадочным видом интересуется Сабина.

Поперхнувшись, я закашливаюсь и едва не выпускаю Маргариту обратно через ноздри.

— Что⁈ — хриплю, судорожно вытираясь салфеткой.

— Я про того блондина, — кивком головы указывает на группу парней, стоящих в десятке метров от нас.

Они что-то активно обсуждают, выдыхая в воздух кольца дыма. И да, светловолосый мужчина в льняной рубашке действительно поглядывает на Сабину. Плотоядно так поглядывает.

— Серьезно? — изумляюсь я. — Ты видишь его впервые в жизни!

— И вынуждена признать: то, что я вижу, мне чертовски нравится, — отзывается она с хищной улыбкой на губах. — Ну так что, я могу рассчитывать на твое молчание?

— Почему ты спрашиваешь именно у меня? — я недоуменно кошусь на Аглаю, которая пританцовывает рядом и, вне всяких сомнений, слышит наш разговор.

— Потому что в нашей троице ты самая главная моралистка.

— Я⁈

— Ну да, — спокойно подтверждает Сабина.

— Но я никогда…

— Да, ты никогда не лезешь с непрошенными советами. И не навязываешь свое мнение — перехватывает мою мысль. — Однако это не мешает тебе осуждать. Молча, но при этом очень красноречиво.

Я возмущенно задыхаюсь и снова смотрю на Аглаю в поисках поддержки, но та лишь переступает с ноги на ногу, изображая глубокую заинтересованность узорами звездного неба.

Предательница.

— Я не собираюсь никого осуждать, — насупившись, отвечаю я. — Это твоя жизнь и твое дело.

— Вот и прекрасно, — Сабина ласково поглаживает меня по плечу. — И помни, Владка, я люблю тебя. Какой бы стервой ты ни была.

Громко фыркнув, я наблюдаю за тем, как подруга приближается к компании мужчин и легонько касается локтя того самого блондина. Он оборачивается, улыбается и, вмиг позабыв про друзей, сосредотачивает свое внимание на самоуверенной девушке.

Тут все ясно: очередное разбитое сердечко у подруги в кармане.

Сабина всегда была такой: яркой, независимой, агрессивно сексуальной. Нравственные терзания ей не свойственны, а широте взглядов позавидует любая, даже самая радикальная феминистка. Хотя Сабина и не считает себя таковой. Говорит, что феминизм придумали несчастные бабы, которых никто не хочет. А ее-то хотят все. И она беззастенчиво этим пользуется.

Я привыкла к темпераменту и нравам подруги. В каком-то смысле даже смирилась с ними. И оттого ее комментарий про мой якобы морализм неприятно зацепил за живое.

А я ведь гордилась своей тактикой невмешательства в жизнь других людей. Считала себя мудрой. Даже прогрессивной в каком-то смысле. А тут на тебе: оказывается, я осуждаю.

Да не осуждаю я вовсе! А что касается вечного скепсиса на моем лице, так это у меня просто мимика такая… От природы данная!

— Пойдем танцевать? — предлагаю Аглае.

Хочется сбросить неприятный осадок, оставленный Сабиниными словами.

— Пойдем, — легко соглашается она.

И, осушив бокалы, мы направляемся в гущу разгоряченных музыкой тел.

Благодаря тому, что фестиваль проходит на открытом воздухе, здесь нет характерной для клубов тесноты. Никто не борется за кусочки пространства, места хватает всем.

Я провожу руками по телу и закрываю глаза, наслаждаясь дуновениями ветра, ласкающими кожу. Вообще-то я не фанатка электронной музыки, но в этом месте она кажется уместной и действительно заряжает настроением.

Круг головой. Плавная волна корпусом. Восьмерка бедрами и шелковое прикосновение волос, рассыпавшихся по обнаженным плечам. Я улыбаюсь, кайфуя от окружающей атмосферы и собственных ощущений, когда спину внезапно обдает волной жара.

Так ощущается чье-то приближение.

Возмутительное и желанное одновременно.

Первый порыв — развернуться, отпрянуть, уйти прочь. Но я гашу в себе импульс, отточенный годами, и, наверное, впервые в жизни переключаю рычаг управления с разума на тело. Ибо, в отличие от разума, телу нравится происходящее. Нравится вопиющее нарушение личного пространства и горячие ладони, невесомо опустившиеся на чувствительные выступы тазовых костей…

Кирилл

Насыпаю в миску сухой корм и властно рявкаю:

— Кайман, есть!

Из коридора тотчас доносится цокот когтей по ламинату. Бежит, красавец.

Доберман показывается в дверном проеме и, сбавив скорость, шагает к миске. Принюхивается. А потом начинает с аппетитом уминать пищу.

Я тем временем убираю со стола грязную посуду и навожу порядок на кухне. Относительный, разумеется. Идеального у меня не бывает.

Закидываю тарелки в посудомойку и присаживаюсь на корточки подле жадно поглощающего корм Каймана. Пес у меня уже больше года, и за это время я здорово к нему привязался.

Мы с ним даже чем-то похожи: Кайман такой же неугомонный и так же кладет хрен на правила.

Почесав жесткую шерсть на загривке, распрямляюсь и беру в руки вибрирующий телефон. Это Макс с фейсконтроля. У нас с ним договоренность.

— Пришла? — прикладываю мобильник к уху.

— Только что, — рапортует.

— С подругами?

— Да, трое их. Блондинка, брюнетка и красноволосая.

— Брюнетка во что одета?

— В черную юбку и белый топ.

М-да. Ориентир так себе. Ну и на этом спасибо.

— Понял. Скоро буду. Передай пацанам, чтобы не упускали ее из вида.

— Принято.

Сбрасываю вызов и, подхватив с этажерки, ключи покидаю квартиру. Зашибись, че. Птичка в гнезде. А значит, мне пора выдвигаться на «Перезагрузку».

Сам я не большой любитель подобных мероприятий, но Влада заглотила крючок, поэтому пришлось подсуетиться с билетами. Хоть за несколько дней до начала фестиваля это было непросто. Договорился с ребятами из охраны, чтобы держали меня в курсе. Тут, конечно, без помощи Сэма не обошлось. У него везде связи.

Запрыгиваю на байк и с удовольствием даю по газам. Прохладный вечерний воздух ударяет в лицо, вынуждая вдыхать чуть глубже. В легких оседает приятный аромат нагретой на солнце земли, спелых дынь и морской соли.

Люблю лето.

До набережной долетаю за считанные минуты. В это время город пустой, никаких пробок. А даже если бы были, я бы мигом их объехал. На двух колесах вообще не проблема.

Приблизившись ко входу, жму руку Максу и коротко интересуюсь:

— Где она сейчас?

— В Западный сектор пошла. У бара зависает.

Отлично. Это поблизости.

Продираюсь сквозь веселую хмельную толпу. Вглядываюсь в лица. Красивых баб много, но той, что мне нужна, нигде нет.

И какого хера меня так переклинило? До сих пор не понимаю.

Вроде не сопляк уже. И в любовь с первого взгляда не верю. А эта стерва в башке засела прочно. Намертво, я бы сказал.

Может, дело в глазах ее ведьминских? Или в характере дрянном?

Ведь с характером явно проблемы, это невооруженным глазом видно. И язык укоротить не помешает. Но сколько ни пытаюсь выкинуть злюку из головы — ни черта не выходит.

Думаю о ней и только крепче увязаю. Как в трясине, ей-богу.

Провожу рукой по волосам, привычно сгребая пряди к затылку. Чьи-то пальчики игриво проходятся по моему плечу, вовлекая в танец, но я даже не оборачиваюсь.

Не то. Все не то.

Я не за этим сюда приехал.

Внезапно взгляд цепляется за знакомый аксессуар. Серьги-кольца. Крупные, сверкающие в лучах неонового света.

По сути, довольно популярное украшение, но отчего-то ассоциируется именно с ней. И ассоциация не подводит.

Ведомый предвкушением, пробираюсь чуть ближе к центру импровизированного танцпола и наконец нахожу то, что искал.

О да. Это она. Влада, мать ее, Острая.

Видел девчонку всего два раза, а уже со спины узнаю.

Хотя сама спина тут в общем-то ни при чем — все дело в стати, в грации. В неповторимом кошачьем изяществе, с которым она двигается, танцует, поправляет волосы…

Ну и в заднице, само собой. Упругой и сочной, словно спелые вишни.

Облизываю пересохшие губы. Дергаю кадыком, сглатывая.

Хочется подойти и прижаться пахом к этим манящим вращающимся бедрам, но это будет слишком просто. Это сразу ее оттолкнет.

Если за двадцать два года жизни я что-то и понял о женщинах, так это то, что они все, сука, разные. Что для одной безобидное романтическое приключение, то для другой лютый зашквар.

Со злюкой надо быть осмотрительным, осторожным. Чуток передавишь — и мгновенно взбрыкнет. Точь-в-точь как гнедая кобылица.

Приближаюсь, не спеша. Осознанно притупляя и сдерживая инстинкты.

Короткий порыв ветра — и до меня доносится аромат ее тела. Пряный, острый. С дразнящими нотками сандала и пачули.

Шаг. Еще один.

Я близко. Между нами десятки сантиметров.

Она не может увидеть, но может почувствовать. Меня. Мое желание, что горячими волнами баламутит кровь.

Тяну воздух у нее над ухом. Девчонка замирает, натягивается струной, будто что-то почуяла. Но оглядываться не спешит. И я вижу в этом добрый знак.

Еще один крошечный шаг вперед. Хлесткий удар сердца по ребрам.

На рваном выдохе опускаю ладони на ее бедра, и пальцы тотчас схватываются высоковольтным электричеством.

Горячит.

Будоражит.

Грудину на части рвет.

Я готов к тому, что она отпрянет. Что возмутится, обидится, может, даже пощечину зарядит.

Но ничего из этого не происходит. Вообще.

Влада по-прежнему покачивается на волнах мелодии. А наши тела, словно магниты с разноименными полюсами, притягиваются друг к другу. Неумолимо. Мучительно.

Смелею. Поглаживаю оголенный участок кожи между юбкой и коротким топом. Нежно, дразняще. Откровенно дурея от ее близости.

Влада, как ни странно, откликается на прикосновение. Замедляет танец и слегка запрокидывает голову, упираясь затылком мне в грудь.

Такое простое, совершенно безобидное движение — а у меня уже сердце с петель. И пульс так хреначит, будто я стометровку пробежал.

Прижимаюсь чуть теснее и ловлю ее ритм. Мы не попадаем в такт. Движемся гораздо медленнее, чем окружающая нас толпа, но это неважно. Сейчас вообще все неважно, ибо момент настоящего неповторим.

Он особенный. Яркий. Фееричный.

Пьянящий своей чувственностью и манким обещанием большего.

Я значительно выше, поэтому, чуть склонив голову, могу заглянуть Владе в лицо. Ее глаза закрыты. Мимика расслаблена. Губы изогнуты в полуулыбке.

Она плавно выписывает восьмерки бедрами, но при этом даже не порывается обернуться. Знает, что это я. Знает и позволяет мне находиться рядом.

И тогда я предпринимаю следующий шаг.

Влада

Какое-то время мы просто смакуем момент внезапной близости.

Не знаю, откуда во мне эта уверенность, но я ни капли не сомневаюсь, что за спиной стоит Кирилл. Неужели я уже успела запомнить его запах? Терпкий, свежий, немного сладковатый… Или все дело в энергетике, исходящей от этого мужчины? Или в моих собственных ощущениях рядом с ним?

Странно, но в данный момент во мне нет ни одной здравой мысли. Ни единого рационального довода. Я похожа на оголенный нерв: каждый вдох обжигает легкие, каждое прикосновение оседает электричеством, каждое движение будоражит фантазию…

Кирилл близко, но между нашими телами все еще есть расстояние. Дразнящее, соблазнительное. Он не прижимается вплотную, просто находится сзади и вместе со мной покачивается на волнах мелодии. Неспешно, плавно, я бы даже сказала, гипнотично…

Мужские прикосновения — мягкие, ненавязчивые, но в то же время безумно порочные — пробуждают во мне целую бурю запретных чувств.

Инстинкты обостряются.

Голова затягивается хмельным мороком.

В груди становится нестерпимо горячо.

Клянусь, если бы Кирилл был более груб и напорист, если бы просто схватил меня за задницу и прижал к себе, я бы не испытала и долю того наслаждения, что переполняет меня…

А сейчас… Сейчас все ощущается невыносимо, запредельно остро. Как жгучий перец. Как лезвие клинка, прижатое к коже.

Внезапно Кирилл чуть сильнее сжимает мои бедра и властно разворачивает к себе. Лицом к лицу. На расстоянии дыхания.

Мои щеки вспыхивают пожаром, потому что иллюзорность момента мгновенно исчезает. Я понимаю, что ласкающий меня мужчина — не мираж, не плод моей фантазии. Он настоящий, твердый, живой…

И в его глазах цвета темной морской волны застыл вызов.

Мы тонем во взглядах друг друга, но с губ не срывается ни единой фразы. Наверное, в условиях безбожно грохочущей музыки бессмысленно говорить, но интуиция подсказывает, что дело вообще не в этом.

Просто есть моменты, в которых слова кажутся абсолютно лишними.

Кирилл ловит мою ладонь и, по-прежнему не произнося ни звука, утягивает меня прочь с танцпола. И самое удивительное, что мне и в голову не приходит отказаться или задать ему какой-то вопрос.

Я иду за ним молча. Покорно. Будто это само собой разумеющееся.

Выходим из круга танцующих, устремляясь навстречу морю. Оно сегодня спокойное. Не ярится и не бушует. Волны низкие, мягкие, с пенистыми завитками.

Чем дальше мы удаляемся от сцены, тем тише становится вокруг. И тем громче стучит мое собственное сердце.

— Ты решил меня выкрасть? — шучу я.

— Не заметил, чтобы ты сопротивлялась.

— Во мне говорит банальное любопытство, — хмыкаю. — Куда мы идем?

— Скоро увидишь.

Опять интрига.

Притормозив, поочередно сдергиваю с ног босоножки.

Около сцены и бара тянулся удобный деревянный настил, заменяющий пол. Поэтому мне было вполне комфортно на шпильках. Однако теперь, когда деревянная дорожка закончилась и ступни утопают в рыхлом песке, босиком однозначно будет удобнее.

— Ты знаешь, что за причалом заканчивается набережная? — вновь подаю голос.

— Новая — да. Но за ней начинается старая, — отзывается Кирилл, упрямо двигаясь в противоположную от фестиваля сторону.

— Но там ведь ничего интересного…

— Думаешь? — мажет по мне насмешливым взглядом.

Я пожимаю плечами.

Новую набережную построили, когда мне было лет двенадцать. С тех пор я не особо интересовалась старой частью города. Да и зачем? Все лучшие рестораны и пляжные клубы города располагаются на этой стороне.

— Я родился в Заволочинском районе, — неожиданно признается Кирилл. — Здесь прошло мое детство.

Заволока — один из старейших районов нашего города. Раньше здесь находилась крупная ткацкая фабрика и жили рабочие. Потом фабрика закрылась, и места постепенно опустели.

Сейчас, насколько мне известно, тут не осталось ничего примечательного. Разве что небольшой рыбный рынок, который работает по выходным.

— Правда? — оживляюсь. — Выходит, кто-то из твоих близких работал на фабрике?

— Отец.

— А сейчас он чем занимается?

— Вышел на пенсию.

Я хмурюсь, прикидывая в голове цифры. Очевидно, Кирилл поздний ребенок. Ну или самый младший. Раз его родители уже достигли пенсионного возраста. Потому что самому парню на вид вряд ли больше двадцати пяти.

Мы все сильнее углубляемся в зону старой набережной, и постепенно облагороженные городские виды остаются позади. Тут нет привычного глазу искусственного освещения, мраморных парапетов и живописных дорожек, ведущих к воде.

С правой стороны тянется густая лесополоса, с левой — бьется о берег море. А внизу, на спуске с холма виднеется старый заброшенный пирс с одним-единственным фонарем, напоминающим догорающую спичку.

— Посмотри наверх, — негромко произносит Кирилл.

И, задрав голову, я упираюсь взглядом в потрясающей красоты небо, усыпанное мелкой кристальной крошкой.

Кажется, теперь я понимаю, почему он увел меня подальше от городских огней. Здесь, во мраке естественной южной ночи, звезды сияют гораздо ярче.

— Восхитительно, — искренне выдыхаю я. — И почему люди так редко любуются небом?

— Потому что все время смотрят в смартфоны, — хмыкает Кирилл.

— Ты знаешь названия созвездий? — спрашиваю, вдруг заинтересовавшись причудливыми узорами небесного полотна.

Хотя, если вдуматься, вопрос дурацкий. Ну кто в наше время разбирается в астрономии? Ее ведь даже в школе теперь не преподают.

Но мой спутник внезапно огорошивает:

— Да. Некоторых.

— Серьезно? — я недоверчиво кошусь на его профиль, смягченный бледным лунным светом.

Крупный прямой нос с едва заметной горбинкой, выдающийся волевой подбородок, жесткая линия губ, белесый шрам на скуле и темная поросль щетины.

Парень, определенно, красив, но смазливым его не назовешь. Это подлинная мужская красота. С шероховатостями, острыми углами и несовершенствами. Без излишнего лоска и стремления к идеалу.

— Видишь три яркие звезды? Вон там, на юге, — Кирилл вскидывает руку, задавая направление взгляда. — Это Вега, Денеб и Альтаир. А фигура, которую они создают, называется Летний треугольник.

— Никогда не слышала о таком созвездии, — отзываюсь я.

— Вообще-то это не созвездие, а астеризм. Так как в его состав входят звезды трех разных созвездий.

Я изумленно расширяю глаза. То есть оннастолько осведомлен?

— Самая яркая звезда этого треугольника, Вега, входит в состав небольшого созвездия Лиры. Это такой маленький параллелограмм, — продолжает Кирилл, шевеля пальцами. — А вот звезда Денеб является частью созвездия Лебедь. По легенде, Зевс принимал облик лебедя, чтобы соблазнить прекрасную Леду…

Кирилл продолжает рассказывать о причудливых переплетениях небесных тел, и его голос — низкий, спокойный — вводит меня в своеобразный транс.

Я почти не запоминаю диковинных названий звезд. Почти не улавливаю смысл услышанного. Мое внимание сосредоточено на нем. На его мимике. На движениях ресниц. На остром выступе кадыка и ярко очерченных углах челюсти.

Я смотрю на Кирилла и вдруг с пронзительной ясностью осознаю, что снова хочу ощутить тепло его ладоней. А еще — вкус губ.

Наверняка этот парень божественно целуется…

— Послушай, Кирилл, — я перебиваю его буквально на полуслове.

Он осекается. Переводит на меня вопросительный взгляд.

А я сглатываю вмиг загустевшую слюну, облизываю пересохшие губы и озвучиваю то, что давно вертится на языке:

— Когда ты меня уже поцелуешь?

Влада

В ответ на мой вопрос, прозвучавший требовательно и вместе с тем как-то по-детски, Кирилл усмехается, обнажая ровный зубной ряд.

— А ты этого хочешь? — чуть более хрипло, чем до этого.

— Если бы не хотела, то вряд ли бы стояла здесь и слушала всю эту чепуху про звезды.

На мгновение его улыбка становится чуть шире. А потом резко и совершенно внезапно сходит на нет.

Передо мной больше не романтик, самозабвенно толкующий о звездах.

Передо мной хищник, вдруг ощутивший запах добычи.

Столь резкие перемены страшат и заводят одновременно. Я вглядываюсь в лицо, вмиг ставшее алчным и голодным, и чувствую дрожь, охватившую тело. А еще в голову приходит запоздалая мысль: мы тут одни. Закричу — никто не услышит. Так что, если Кирилл захочет причинить мне боль, его ничто не остановит…

Мужчина делает решительный шаг ко мне, я отчего-то пячусь, вдруг испугавшись собственной дерзости.

Зачем я его дразню? Мы ведь едва знакомы…

А вдруг он маньяк? Или убийца? Или…?

Сильная рука ложится мне на затылок, разом выталкивая из головы все идиотские мысли. Сжимает волосы у корней. Слегка оттягивает назад.

Я запрокидываю голову, попадая в капкан пленительного обжигающего взгляда. Он ощупывает мое лицо. Трогает губы. Опаляет щеки. Искрами оседает на ресницах.

Хватаю ртом воздух, которого становится очень мало, и в этот самый момент горячее ментоловое дыхание перемешивается с моим.

Это завоевание. Порабощение. Аннексия, если хотите.

Напор, которому невозможно и не хочется противостоять.

Толкнувшись языком, Кирилл раздвигает мои губы и ныряет внутрь, пошло вылизывая слизистую рта.

Сразу глубоко. Сразу порочно.

Никакой нежности или сантиментов. Только желание, выкрученное на максимум. Только страсть, вулканом извергающаяся внутри.

Мы ударяемся зубами и стонем друг другу в рот. Неистово, дико, первобытно. Словно этот поцелуй — заветное желание, исполнившееся по волшебству. И мы отчаянно боимся упустить мгновение, боимся потерять нить, связывающую нас с миром грез…

Мне двадцать один, и, разумеется, я делала это прежде: целовалась в школе, в институте, на вечеринках у друзей. Но вот такого урагана чувств на моей памяти не было никогда…

Мне никогда не хотелось покусать парня, разодрать на нем футболку и, уткнувшись носом в какое-нибудь максимально чувствительное место, глубоко втянуть воздух. Я никогда не искрила, будто подожженный фитиль. Никогда не теряла ориентацию в пространстве…

Конечности наливаются ватной слабостью. Ноги подкашиваются. Разум застилается багровой пеленой. Боюсь, если бы Кирилл не прижимал меня к себе, я бы потеряла равновесие.

Его рука, поначалу путающаяся в моих волосах, постепенно опускается ниже. Очерчивает изгибы лопаток, скатывается по выемке позвоночника и опускается на ягодицы, властно сжимая чувствительные выступы поверх ткани.

Подспудно, остатками почти уснувшего разума я понимаю, что мы чертовски близки к грани. Если еще не пересекли ее!

Опасно вот так растворяться в малознакомом мужчине. Но разве могу я сейчас остановиться?..

Кирилл смещает ладонь еще чуть ниже, и его пальцы заныривают мне под юбку. Нащупывают тонкое кружево трусиков и слегка оттягивают его, ища контакта с кожей.

Слишком распутно.

Слишком горячо.

Слишком близко к бездне…

— Хватит! — очнувшись от морока, я отталкиваю от себя парня и снова отступаю назад.

Губы горят от безудержных ласк. Сердце ошалело колотится на уровне гланд. Дыхание частое и поверхностное, как у загнанного зверя.

— Ты ведь сама хотела поцелуев, — напоминает, сверкая плотоядным взглядом.

— Да, но это чересчур, — я накрываю губы ладонями, бессознательно стремясь остудить их.

— Почему же?

— Потому что…

Я лихорадочно соображаю, пытаясь придумать благозвучный ответ.

Действительно, почему? Потому что я перевозбудилась? Потому что боюсь потерять контроль? Или потому, что его губы творят какую-то гребаную магию, от которой мне становится страшно?

— Потому что ты слишком много себе позволяешь! — выпаливаю я, пряча смущение за напускным возмущением. — Я хотела поцелуев, а ты начал меня лапать!

— Ну извини, злюка, — кривая усмешка, напрочь лишенная раскаяния. — Ты так вкусно пахнешь, что мне трудно сдержаться…

Яростно закусываю щеку с внутренней стороны, чтобы вызвать боль и привести себя в чувства.

Да что, черт возьми, со мной творится? Почему рядом с этим парнем моя воля превращается в труху, а я сама плавлюсь и растекаюсь лужицей, будто лед на сорокоградусной жаре?

— Тебе надо остыть, — роняю как можно высокомерней.

Хотя этот совет в равной степени можно адресовать нам обоим.

— Уверена?

— Я не собираюсь спать с тобой!

— Сегодня или вообще?

Осторожно, словно боясь угодить в ловушку, перемещаю взгляд к его лицу. И тотчас, понимаю, что он издевается. Откровенно издевается надо мной!

Сморит так снисходительно, так насмешливо! Будто уверен, что наш секс — просто вопрос времени. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю.

— Да кем ты себя возомнил⁈ — я начинаю злиться. — Думаешь, этот поцелуй хоть что-то значит?

— Конечно, значит. Ты ведь приехала сюда. Танцевала со мной. А после попросила поцеловать, — чеканит Кирилл. — Ты хочешь меня, злюка. Хоть и пытаешься подавить свои желания.

Он рубит правду-матку. Жестко, хлестко, неприкрыто. И от этого я начинаю чувствовать себя уязвимой. А уязвимость всегда вызывает во мне потребность обороняться.

— Пожалуй, я пойду, — заявляю я, гордо вскинув подбородок. — Зря я дала тебе шанс.

Я ожидаю, что Кирилл начнет меня отговаривать или, как минимум, опять атакует какой-нибудь дерзкой шуткой. Но, к моему удивлению, ничего из этого не происходит.

Парень лишь коротко пожимает плечами, как бы принимая мое решение. И, развернувшись на девяносто, градусов устремляется вниз к воде.

Бесстрастно так. Невозмутимо. Что-то насвистывая себе под нос.

Я таращусь ему в спину, и в области солнечного сплетения ядовито набухает досада. Это ведь я должна величественно шествовать прочь! А он должен сердито скрежетать зубами, глядя мне вслед!

Так какого лешего все происходит с точностью до наоборот⁈

— Ты куда⁈ — не сдержавшись, выкрикиваю я.

— Ты сказала, что мне нужно остыть, — не оглядываясь, отвечает он. — Если хочешь, присоединяйся.

— Что это значит? — рычу я, в бессилии сжимая кулаки и презирая себя за неспособность просто забить на этого мужчину.

На этот раз Кирилл не удостаивает меня ответом.

Выходит на деревянный пирс. Прямо под свет единственного фонаря. Деловито осматривается и рывком стягивает с плеч футболку, обнажая крепкий торс, усыпанный татуировками. Затем оборачивается ко мне. Нагло улыбается. И, уверенно дернув пряжку ремня, медленно расстегивает джинсы…

Влада

Я наблюдаю за его движениями, затаив дыхание. Вот умом вроде понимаю, что нужно претворить свои угрозы в жизнь, развернуться, уйти…

Но все равно стою на месте, будто к земле приросла.

Стою и глазею завороженно.

Позорище.

Кирилл тем временем продолжает избавляться от одежды. Снимает джинсы, разувается, неспешно стягивает носки.

Есть в его повадках какая-то неподражаемая грация. Пленительная уверенность, с которой он делает даже совершенно абсурдные вещи. В нем нет робости. Нет смущения. Он выглядит потрясающе и прекрасно знает об этом.

— Ну что, злюка, так и будешь стоять на берегу? — с вызовом кричит он.

Звук его голоса возвращает к реальности.

Я отмираю. Сглатываю натужно. А затем делаю глубокий медленный вдох, призывая себя к спокойствию.

Ну и чего я так завелась? Разозлилась, вспылила? Кирилл прав, я действительно хотела его близости. А в том, что на деле все получилось гораздо горячее, чем я предполагала, нет его вины. Точнее она есть, но лишь косвенная.

Мы ведь оба вспыхнули, как облитые бензином хворостинки…

Глупо отрицать, что меня тянет к этому парню. Намного сильнее, чем к кому-либо до него. Может, стоит рискнуть? Отпустить чувства с поводка? Узнать, каково это: любить и быть любимой в ответ?..

Хотя нет. Про любовь я слегка загнула. Пока происходящее больше напоминает флирт с элементами эротики. Но самое парадоксальное, что мне нравится это. Нравится его решительность, его дерзость. То, с какой невозмутимостью он держится и как иронично воспринимает мои колкости.

А злость… Злость — это лишь защитная реакция, которую я тренировала годами. На самом деле Кирилл ни капли не раздражает. В отличие от меня, он все делает правильно. Не идеально, нет… Но от его слов, поступков и взглядов мое сердце бьется чаще, а глупая улыбка безжалостно растягивает рот.

— Не боишься купаться в море ночью? — отзываюсь я, медленно трогаясь с места.

— Напротив, — посмеивается. — В ночных заплывах есть особый смак.

С этими словами Кирилл стаскивает с себя последний предмет одежды — боксеры — и остается в чем мать родила.

Я честно пытаюсь не пялиться на обнаженное мужское тело, стараясь удерживать фокус внимания на его лице, но получается откровенно паршиво.

Белая полоска кожи, не тронутая ни загаром, ни татуировками, так и притягивает взгляд. И я вынуждена констатировать, что снизу Кирилл не менее красив, чем сверху.

Да и размером природа его не обидела.

Босые ступни касаются теплого и слегка потрескавшегося от времени дерева, когда я выхожу на пирс. Кирилл тем временем приближается к краю и, подняв руки над головой, мягко заныривает в море.

Глянцевая водная глядь расходится кругами, принимая в себя тяжесть мужского тела. Пару секунд ничего не происходит, а затем на иссиня-черной поверхности появляется голова. Кирилл отфыркивается и довольно улыбается, отбрасывая назад потяжелевшие от влаги волосы:

— Присоединишься?

— Я не знаю здешнего дна, — качаю головой.

— Тут безопасно, можешь не сомневаться. В детстве мы с пацанами весь периметр облазили.

— И к тому же у меня нет купальника, — многозначительно завершаю мысль.

— Как видишь, меня это не остановило, — ехидно.

— Ты мужчина.

— И?

— Тебе не нужно тревожиться о последствиях.

Кирилл делает мощный гребок руками и ложится на спину. Какое-то время молчит, разглядывая звездное небо, а затем произносит:

— Нет смысла стыдиться того, что естественно. Своей натуры. Своего тела. Своих желаний. Я приглашаю тебя в море, а не в постель. И поверь, если ты не захочешь, я и пальцем к тебе не притронусь.

Я задумываюсь.

А правда, что за сексизм? Когда мужчина обнажается, чтобы поплавать, на него никто не навешивает ярлыки, не обвиняет в легкомыслии и отсутствии воспитания.

Так почему купание голышом недоступно женщине? Причем это ограничение придумал не кто-то, а я сама. Мой внутренний цензор, который какого-то черта решил, что «достойная» девушка непременно должна быть зажатой и стеснительной.

Вот только знаете что? Ничего я никому не должна. Тем более этому клятому цензору.

Решительно сдергиваю с плеча сумочку и бросаю ее на доски. Следом приземляются зажатые в руках босоножки.

Кирилл вновь переворачивается в воде, и его взгляд, в полумраке ночи кажущийся абсолютно чернильным, сосредотачивается на мне.

Я чувствую, что он смотрит — пристально, цепко — но не собираюсь отступать. Без лишних церемоний дергаю молнию на юбке и скатываю ее вниз по ногам. Следом снимаю топ и, оставшись в одних лишь трусиках, шагаю с пирса.

Плеск воды. Тихий шелест волн.

Приятная прохлада, обволакивающая кожу.

И неожиданное чувство свободы, искрящимся сиропом наполняющее грудь.

Забавно: я всю жизнь прожила у моря, но при этом ни разу не купалась в ночи. И уж, конечно, ни разу не делала этого нагишом.

— Еху-у-у! — не удержавшись, вскрикиваю я и, дурачась, ударяю ладонями по темной поверхности.

Она разбивается. Идет рябью. Брызги — мелкие, сверкающие — разлетаются во все стороны и оседают на лице Кирилла.

Оказывается, он подплыл ближе.

Теперь нас разделяют лишь жалкие полтора метра. И в атмосфере абсолютной уединенности это расстояние кажется критически маленьким.

Я провожу ладонью по лицу, освобождая щеки от прилипших к ним волос, и вместе с тем осознаю, что макияж наверняка потек. Тушь размазалась, а румяна стерлись. Но почему-то в данный момент это меня не волнует.

Я тону в бескрайнем море слегка сощуренных мужских глаз и бессознательно ловлю там свое отражение. Привычное и чужое одновременно…

— Ты такая красивая, Влада, — с какой-то неподдельной обезоруживающей искренностью выдыхает Кирилл. — Даже красивей, чем в нашу первую встречу.

— Потому что без одежды? — ерничаю.

— Потому что без маски.

— Ты совсем не знаешь меня, — усмехаюсь.

Кирилл делает серию плавных гребков, оплывая меня по дуге. Теплый свет фонаря, перемешанный с тусклым мерцанием луны, серебрит его кожу, делая мужской образ еще более загадочным.

— Так расскажи.

Хмыкнув, я опрокидываюсь на спину и коротко шевелю ногами, двигаясь на глубину.

— У меня есть тринадцатое ребро, — говорю первое, что приходит в голову.

— Да ладно? Где? — Кирилл неспешно плывет за мной.

— Над ключицей, но его не видно. Да и обнаружилось оно совершенно случайно.

— А я чихаю от солнца, — заявляет он.

Улыбаюсь. Это забавно. У моей младшей сестры тоже есть такой рефлекс.

— Еще я ненавижу лук, — продолжаю я.

— Особенно вареный, — подхватывает.

— Вареный лук — это главный рэд флаг в мире кулинарии.

— Как и брокколи.

— А я люблю брокколи, — подняв голову, смотрю ему в глаза.

— Она похожа на пенопласт, — кривится.

— Ничего подобного! Ты просто не ел вкусно приготовленной брокколи!

— Ты права. Не ел.

— Приготовлю тебе как-нибудь.

— То есть мы теперь настолько близки? — его хрипловатый рокочущий смех пробуждает в душе что-то теплое.

— Ты видел меня без одежды, — ухмыляюсь. — Куда уж еще ближе?

— Но белье ты не сняла, — подмечает многозначительно.

— Я решила, что немного тайн не помешает.

Мы медленно перемещаемся в прохладной морской воде, перекидываясь остротами и подтрунивая друг над другом. Удивительно, но во время болтовни с Кириллом с меня действительно слетают маски. Я озвучиваю мысли, которые раньше держала при себе, громко смеюсь и даю волю эмоциям.

Будто рядом с ним старые паттерны поведения больше не работают.

Будто я меняюсь на каком-то клеточном уровне.

Иногда я шлепаю по воде, обдавая Кирилла брызгами. Иногда он подплывает почти вплотную и заглядывает мне в глаза. Хитро так, лукаво. Но, следуя своему обещанию, не дотрагивается. Не пересекает невидимых границ.

И эта его сдержанность, столь резко контрастирующая с воспоминаниями о недавнем безудержном поцелуе, натягивает нервы тугой тетивой. Делает момент настоящего неимоверно пикантным. Наполняет его предвкушением и дразнящими скрытыми смыслами.

Это напоминает о детстве. О томительном ожидании новогоднего подарка. Ты знаешь, что он появится лишь под утро, но все равно весь вечер поглядываешь под елку, грезя о предстоящем удовольствии.

Так и сейчас: я понимаю, что наш с Кириллом поцелуй непременно повторится. После страсти, едва не сваливший нас с ног, шансов на обратное попросту нет.

Но я не знаю, когда именно это случится, и не тороплю будущее.

Мне нравится заигрывать со временем. Нравится пребывать в сладостной эйфории предчувствия.

На сушу выбираемся, когда зубы начинают понемногу стучать от холода. Залезть обратно на покосившийся деревянный пирс без ступенек и прочих вспомогательных атрибутов — задача не из легких, но благодаря регулярным тренировками в зале я все же справляюсь с ней. Хоть и не с первого раза.

Одеваемся молча, искоса поглядывая друг на друга.

Первым делом отжимаю волосы и прикрываю грудь тканью топа. Затем стряхиваю капли, застывшие на бедрах и ягодицах, и просовываю ноги в юбку. Ткань неохотно скользит по влажному телу, но в конце концов мне удается одеться.

Хотя, говоря по правде, мой миниатюрный наряд сложно считать полноценной одеждой. Все, что нужно, он, конечно, прикрывает, но от прохладных дуновений ветра совсем не спасает. Поэтому я в считанные секунды покрываюсь мурашками.

— Надень, — Кирилл, уже обувшийся и облачившийся в джинсы, протягивает мне свою футболку.

— Не нужно, — дергаю головой, отчего-то смутившись.

— Надень, — повторяет с нажимом. — Ты вся дрожишь.

— Это от воды, — поясняю. — Мне просто нужно обсохнуть…

Усмехается. Делает еще один шаг навстречу. А потом просто вкладывает теплую ткань в мои слегка подрагивающие пальцы. Мягко, но в то же время без права на отказ.

— Вернешь, когда согреешься.

— А ты? — царапаю взглядом причудливые чернильные узоры на его рельефной груди.

— Мне не холодно. Ты же видишь.

Он и впрямь выглядит расслабленным. Будто не провел в ночном море добрых двадцать минут.

Вздохнув, решаю, что идея с футболкой не так уж дурна. По крайней мере, действительно поможет мне согреться. Поэтому, немного помедлив, я просовываю голову в ворот.

И едва не задыхаюсь от обилия нахлынувших запахов и образов.

Верхние ноты — это парфюм. Шоколад, ваниль, амбра. Немного имбиря. Капля красного перца.

Дальше — сердцевина. Базовый слой, передающий суть. Феромоны. Мускусный аромат мужской кожи. Запах арбузной жвачки, дорожной пыли, бензина. Отголоски кальянного табака. Мокрая древесина. Металл. Озон.

Кирилл пахнет уверенностью и надежностью. Пахнет страстью. Пахнет, как море после шторма. Как перламутровый рассвет. Как дым тлеющего костра. Как моя самая дикая фантазия…

Прикусываю губу, дабы скрыть обуявшее меня волнение, и натягиваю футболку. Она для меня как платье — достает до середины бедра. И что немаловажно — правда дарит тепло.

— Что дальше? — роняю я, сгребая с пирса босоножки. — Вернемся на фестиваль?

Кирилл осматривает меня с головы до ног. Пристально. Удовлетворенно. Будто ему чертовски нравится то, что он видит.

А затем снимает невидимую соринку у меня с плеча и, наклонившись к моему уху, вкрадчиво произносит:

— У меня есть идея получше.

Кирилл

— Это газ, под ним — тормоз. Вот тут, на левой рукояти, находится сцепление. А под левой ногой — рычаг переключения передач, — инструктирую я. — Все ясно?

— Да, — с готовностью кивает Влада, гордо восседая на моем байке. — Так я поехала?

— Подожди, — смеюсь. — Разве ты знаешь, как трогаться?

— Да это в общем-то логично, — пожимает плечами. — Выжимаю сцепление, включаю первую передачу — и вперед.

А она смышленая. И совсем не из пугливых.

— Да, но тут есть один важный момент. Нужно поймать точку проскальзывания сцепления и плавно отпустить рычаг, чтобы мотоцикл не заглох и тронулся без рывка.

— Ты объясняешь элементарные вещи, — она закатывает глаза. — Вообще-то перед тобой водитель со стажем.

— Ты водишь автомобиль, — со скепсисом вздергиваю бровь. — На автоматической коробке передач.

— И что? Училась-то я на механике.

Дальше спорить не вижу смысла. Раз Влада уверена в своих силах, то пусть дерзает. Теорию я объяснил, дальше — дело практики.

Делаю шаг назад и жестом указываю на дорогу. Дескать, ну давай, вперед.

Она по-прежнему в моей футболке. Эффектная. Решительная. С шальным блеском в малахитовых глазах.

Откидывает длинные смоляные волосы за спину и чуть крепче стискивает пальцами руль. Настраивается. Примеряется к габаритам.

Обычно девчонки боятся мотоциклов, но Влада не из робкого десятка. Хотя изначально я просто в шутку предложил. Мол, хочешь, дам покататься? А она возьми и согласись. На полном, между прочим, серьезе.

Теперь остается надеяться, что она все поняла правильно и не угробит мой байк. Ну и сама не покалечится.

Влада выполняет необходимые манипуляции, и железный конь трогается с места. Несколько резковато, на мой взгляд, но, в целом, вполне сносно. Девушка шустро ставит босые ступни на подножки, ловит равновесие и… едет.

Едет, мать вашу! С первой попытки!

Ухмыльнувшись, внимательно прослеживаю траекторию ее движения. Немного смазанную, но все же. Дожидаюсь, пока притормозит, и пару раз одобрительно хлопаю в ладони:

— Браво, злюка! Ты справилась!

Упирает кончики ступней в асфальт и оборачивается:

— А ты сомневался?

— Ничуть. Ты явно знаешь, что делаешь.

Влада и впрямь очень быстро нащупывает связь с моим байком. А ведь он упрямый и злой. Настоящий зверь в обличии железяки! Но, похоже, девушку не пугают ни грозный внешний вид, ни утробное урчание мотора. Она обращается с байком довольно властно, но в то же время чисто по-женски: гладит по рулю и ласково называет «дружочком» после очередного удачного круга.

И знаете, что самое удивительное? Мой аппарат повинуется ей! Миниатюрной девчонке, впервые оседлавшей его! Словно песик твердой руке дрессировщика!

Что ж, похоже, под влиянием непостижимой женской энергии и я, и мой железный конь слегка помутились рассудком. А иначе как объяснить то, что мы оба вдруг стали такими покладистыми и сговорчивыми?

На горизонте уже брезжит золотисто-рыжий рассвет, когда Влада наконец ставит байк на боковую подножку и, заглушив двигатель, сообщает, что устала.

Я понимающе киваю. Мотоцикл — это вам не тачка с гидроусилителем руля. Тут физическая сила нужна. И мышцы в постоянном напряжении.

Приблизившись, окатываю новоиспеченную байкершу оценивающим взглядом и не могу сдержать улыбку. И куда только делась та надменная стерва, что впервые пришла в тату-салон с подругой? Сейчас во Владе не осталось ни грамма привычного высокомерия.

Ресницы трепещут. Рот приоткрыт. Под глазами темные разводы туши, а в ярко-зеленых радужках пляшет азарт. Волосы спутаны и неряшливыми волнами обрамляют плечи. Юбка задралась аж до края ягодиц. Ноги грязные и черные, словно она по углям ходила.

— Присядь, — командую я, доставая из багажника бутыль воды.

— Зачем это? — тянет с подозрением.

Но все же повинуется.

С ответом не спешу. Молча присаживаюсь перед девчонкой на корточки и обхватываю пальцами стройную голень, притягивая ее к себе.

Влада охает, но вырваться не пытается. Смотрит сверху вниз. Завороженно так, выжидательно.

Откручиваю крышку и орошаю водой изящную женскую ногу. Поразительно, но у Влады даже ступни напоминают произведение искусства: узкие, точеные, с высоким подъемом и симпатичными маленькими пальчиками.

Я дотрагиваюсь до гладкой кожи, смывая с нее грязь и пыль, и чувствую странное, граничащее с безумием удовольствие. Все те часы, что я провел со злюкой, меня адски ломало от желания, но я сдерживал внутреннего зверя. Не спускал его с поводка, потому что точно знал: одного раза мне не хватит.

Я хочу ее надолго. Основательно. По-настоящему.

Хочу, чтобы она привыкла и доверилась. Чтобы сама шагнула ко мне в объятия.

Но сейчас, когда ее тонкие ступни в моих ладонях, а острые коленки дразняще маячат на уровне глаз, мне чертовски трудно сохранять самообладание. Так и подмывает плюнуть на условности, скользнуть вверх по загорелой ноге, нащупать хлипкое кружево трусиков и разорвать их к чертовой матери…

Хочется задрать клятую юбку и наполнить ее собою. Резко. Одним толчком.

Хочется так сильно, что перед взором бликуют алые вспышки, а сознание опасно мутится. Но я стискиваю зубы и гашу рвущийся наружу порыв. Из последних морально-волевых.

Сполоснув правую ногу девушки, водружаю на нее серебристую босоножку и перехожу к левой. Влада наблюдает за моими действиями, не издавая ни звука, но при этом выглядит слегка смущенной. На щеках играет розоватый румянец, а жемчужные зубки то и дело вонзаются в слегка припухшую нижнюю губу.

— Готово, — выдыхаю, надев на Владу вторую босоножку.

— Спасибо, — шелестит еле слышно. А потом добавляет. — Уже светает… Отвезешь меня домой?

— Конечно, — споласкиваю руки остатками воды. — Поехали.

Я шагаю в байку, намереваясь оседлать его, но внезапно на мое плечо ложится мягкая теплая ладонь.

Оборачиваюсь. Ловлю зеленый взгляд своим, голодным и жаждущим.

Лучше бы ей не трогать меня просто так. А то я как оголенный провод под напряжением — вот-вот заискрю.

Влада едва слышно выдыхает и медленно переводит внимание ниже. Сначала на мои губы. Потом на грудь и живот, понизу перетянутый кожей ремня. При этом ее рука по-прежнему покоится у меня на плече, а грудная клетка высоко вздымается.

Будто трудно дышать.

Будто ее, как и меня, знобит от возбуждения…

Дергаю кадыком и одномоментно срываюсь с предохранителя. Притягиваю ее порывисто, немного грубо, не в силах действовать нежнее. Приникаю к податливо изогнутой шее. Соленой и сладкой одновременно. Слизываю вкус. Вдыхаю запах. Посасываю и трогаю, растворяясь в экстазе ощущений…

— Знаешь… Я хотела держать дистанцию… Но… Это сложно… — захлебываясь словами, выпаливает она. — Ты используешь запрещенные приемы…

— Прости, — выдаю без сожаления. — Ты дико меня заводишь.

— Но мы не будем заниматься сексом, слышишь? — хрипит, не открывая глаз.

— Нет… Конечно, нет… — ощупываю языком бешено пульсирующую венку.

— Мы просто поцелуемся, да? — обвивает мои плечи и, как кошка, скребет ногтями затылок. — А потом ты отвезешь меня домой.

— Да… Обещаю… — дурею, плавно подбираясь к призывно дрожащим губам.

— Хорошо… — стонет, вжимаясь грудью в мои ребра. — Тогда сделай это, Кирилл. Поцелуй меня так, чтобы я навсегда запомнила.

Влада

Сон — вязкий, тягучий, сладостный — рассеивается, когда на кровать плюхается что-то тяжелое. А затем худые ручонки пробираются к моей шее и начинают творить свое привычное гаденькое дельце.

— Вилка! — стону я, переворачиваясь на другой бок. — Отстань, пожалуйста! Умираю, как спать хочется…

— А я знаю, почему! — голос сестры раздается прямо над ухом. — Ты пришла домой под утро. А перед этим целых двадцать минут целовалась с каким-то красавчиком на байке!

Сон как рукой снимает. И события минувшей ночи с пугающей живостью встают перед мысленным взором.

Пляж, фестиваль, мужские руки у меня на бедрах.

Звездное небо. Деревянный пирс. Кирилл, неспешно стягивающий с себя одежду.

Чернильная водная гладь. Плеск волн. Разговоры о вечном.

А потом поездка на мотоцикле, адреналин и поцелуи, от которых до сих пор горят губы…

Вилка права: прощаясь у дома, мы с Кириллом едва не съели друг друга. Расставаться катастрофически, прямо до спазмов за ребрами не хотелось. Но я понимала: еще немного — и проснется отец. Увидит меня, крадущуюся в свою комнату на рассвете, вообразит бог знает что, разнервничается…

Хотя, стоит признать, что его опасения — даже самые безумные — вряд ли окажутся такими уж далекими от истины.

Ведь прошлой ночью я действительно потеряла голову. Пожалуй, впервые в жизни.

— Откуда ты знаешь? — направляю мутный спросонья взор на младшенькую.

— В окно видела, — с готовностью рапортует она. — Встала водички попить и обалдела!

Хмурюсь, переваривая услышанное.

Идея бурного прощания с Кириллом прямо у ворот дома явно была провальной. Вот только в тот момент я совсем об этом не думала… Да я вообще ни о чем не думала, существуя исключительно на уровне инстинктов!

Как вспомню — так мурашки табунами бегут. И в груди тесно-тесно делается…

Радует лишь одно: окна родительской спальни смотрят в другую сторону. Поэтому можно надеяться, что свидетелем моей постыдной женской слабости была исключительно Вилка.

— Ты ведь никому не разболтала? — строго вопрошаю я.

— Обижаешь, анэ-сан! Я язык за зубами держать умею! — запальчиво отвечает сестра.

— Умница, — выдыхаю с облегчением. И иронично добавляю: — Хоть какой-то от тебя толк.

— Но теперь ты обязана рассказать мне, кто этот парень, — многозначительно расширяет глаза. — В подробностях!

— Да ну тебя, — отмахиваюсь. — Много будешь знать — скоро состаришься.

— Ах, вот, значит, как⁈ — Вилка воинственно подпрыгивает на постели. — Я ведь и передумать могу! Будешь скрытничать — у меня язык возьмет да развяжется. Расскажет все маме, папе, подругам. Может, даже домработницу в известность поставит…

Сестра напускает на себя задумчивый вид, как бы прикидывая, кого еще можно посвятить в мою тайну, а я раздраженно закатываю глаза.

Вот же манипуляторша мелкая! И от кого понабралась?..

— Ладно, — сдаюсь я, понимая, что сегодня отвертеться от настойчивых расспросов сестры не получится. — Его зовут Кирилл.

— Кирилл? — оживляется, мигом позабыв о своем недавнем намерении сдать меня с потрохами. — И давно вы вместе?

— Мы… не вместе, — прочищаю горло. — То есть… Мы познакомились совсем недавно, и статус наших отношений… м-м-м… пока не определен…

— Да ладно? — Вилка явно заинтригована моим путаным рассказом. — Похоже, ты реально втрескалась в этого парня! А как же Саша?

Я возмущенно распахиваю рот, дабы сообщить, что ничего я не втрескалась, однако прозвучавший следом вопрос вводит меня в легкий ступор.

— А при чем тут Саша? — недоуменно.

— Не знаю… — Вилка заминается. — Я просто думала, что вы с ним… Ну типа предназначены друг другу…

— Что за бред? — вспыхиваю. — Откуда ты это взяла?

Сестра тупит взор, отворачиваясь, и в груди зарождается нехорошее предчувствие.

Я-то решила, что ее предположение — просто плод бурной подростковой фантазии. Однако теперь мне кажется, что дело вовсе не в этом.

— Виолетта, — произношу требовательно, — почему ты подумала, будто между мной и Лейтманом что-то есть?

— Но ведь мама и папа все время про него говорят, — пожимает плечами. — Хотят, чтобы ты с ним общалась…

— Они просто пытаются поддерживать дружеские отношения.

— А еще я как-то подслушала их разговор, — неуверенно продолжает она. — Случайно, разумеется…

Напрягаюсь. Предчувствие перерастает в ощущение. Осязаемое и липкое.

— Они обсуждали твое будущее, Влад. Говорили, что тебе нужно закончить универ, а потом…

Она замолкает, прикусывая губу.

— Что потом, Вилка? — я в упор гляжу на сестру.

— А потом выйти замуж.

— За Лейтмана⁈ — у меня аж волосы на голове встают дыбом.

— Нет, — мотает головой. — Этого не прозвучало. Но мне показалось, что перед этим речь шла о нем…

Повисает пауза.

Я откидываюсь на подушку и направляю невидящий взгляд в потолок. Услышанное не на шутку меня встревожило.

С одной стороны, слова Вилки для меня не новость. Родители неоднократно высказывали мысль, что с замужеством лучше не тянуть. Мол, после окончания института — самое подходящее время.

При этом их наставления носили довольно абстрактный характер. В них не было какого-то конкретного вектора. Они не пророчили Лейтмана мне в женихи, не настаивали на нашем романтическом сближении. Просто просили не терять контакт и периодически созваниваться.

И, если честно, я не видела в этих просьбах ничего криминального. Ведь Лейтманы — друзья семьи, а мы с Сашкой — ровесники. Так почему бы не поддерживать связь?

Однако сейчас ситуация видится мне в ином свете. А что, если Вилка права, и родители действительно рассчитывают, что в конечном итоге я стану Лейтману не просто другом, но и… спутницей?

Конечно, сестра упомянула, что конкретно этой фразы не слышала, но контекст разговора поняла именно в таком ключе.

Так кто же из нас заблуждается? Вилка? Или все же я?..

— Ты неправильно все поняла, — наконец отвечаю я, усиленно отгоняя тревожные мысли. — Мы с Сашей просто друзья. А что касается Кирилла, то я пока не поняла, к чему приведет наше общение. Поживем — увидим, как говорится.

— Но целоваться-то тебе понравилось? — в глазах девочки поблескивают искорки жадного любопытства.

— Это было… неплохо, — стараюсь звучать как можно более бесстрастно. — Возможно, мы даже как-нибудь повторим.

— Уи-и-и! — тянет мечтательно, снова подпрыгивая на кровати. — Вот бы и мне такого парня! С татухами по всему телу, на байке…

— Подрасти сначала! — щелкаю младшую по носу. — И вообще, тебе сейчас не о парнях, а об учебе надо думать. Одиннадцатый класс впереди.

— Ты говоришь прямо как мама, — она кривится.

— Потому что это правильно, — выдаю назидательно, скидывая с себя одеяло. — А теперь бегом умываться — и вниз. Завтракать пора.

Влада

Когда мы с Вилкой спускаемся к завтраку, на коже тотчас оседает молчаливое напряжение, повисшее в комнате. Оно настолько густое и вязкое, что, кажется, его можно потрогать.

Это ощущается на уровне энергетики. На уровне невидимых вибраций.

Похоже, до нашего появления разговор за столом был не самым приятным.

— Всем привет, — роняю нарочито бодро.

— Доброе утро, девочки, — негромко отзывается мама.

Ее взгляд приклеен к недоеденной глазунье, а тонкие пальцы, сжимающие вилку, едва заметно дрожат.

Отец выглядит куда спокойнее, но в его облике тоже не все гладко. По обыкновению выбритые щеки покрыты тонким слоем щетины. На скулах залегли белые пятна. А под глазами едва заметно считываются синяки.

В чем причина? Папа приболел? Или недавние проблемы на работе до сих пор не дают ему покоя?

— Наложите себе омлет, он в сковородке, — по-прежнему не поднимая глаз, продолжает мама. — Зухра отлучилась в магазин.

Делаю, что велено. Ставлю тарелку с едой перед притихшей сестрой, а затем сама опускаюсь на стул.

За прошедшие пару минут родители не перебросились ни одной фразой. Только их столовые приборы натужно звенят. Это дурной знак.

— Все нормально? — осторожно интересуюсь я, переводя пристальное внимание с матери на отца и обратно.

— Да, конечно. Просто у папы… кхм… небольшие проблемы на работе…

— Маш, не втягивай их в это, — строго обрывает отец. И, направив на меня взгляд, добавляет. — Все в порядке, Влада. Вам не о чем переживать.

Удивительно, но впервые за долгие годы папины слова не действуют на меня должным образом. Ведь очевидно же, что все НЕ в порядке. И его попытка скрыть от нас истинное положение дел еще больше настораживает.

— Это как-то связано с новым тендером? — спрашиваю, проигнорировав увещевания.

— Что? — его брови сходятся на переносице. — Откуда ты знаешь про тендер?..

— Я уже взрослая, пап. И понимаю гораздо больше, чем ты думаешь.

Я отчаянно нуждаюсь в правде. Хотя бы в крупице правды. Она необходима мне для того, чтобы унять бушующую в груди тревогу. Ведь неизвестность — худший из возможных вариантов. Она порождает вопросы и дает волю самым жутким фантазиям.

— Вопросы тендера — это конфиденциальная информация, милая, — помолчав, отвечает отец. — Тебе не стоит тревожиться о том, что не находится в круге твоего влияния. Я все решу.

Ну вот опять. Отец привычно расчертил границы. Показал мне мое место. Он делал так всегда, но раньше меня это ни капли не расстраивало. А сейчас… Сейчас по необъяснимым причинам кажется неправильным. Даже задевает!

Хотя… отец, безусловно, прав. Его рабочие неурядицы не в круге моего влияния. А значит, в теории, я не должна о них волноваться. Однако в действительности это ни черта не так. Меня волнуют! Волнуют его проблемы! Потому что я нутром чувствую, что это серьезно…

Следуя маминому примеру, я опускаю взгляд в тарелку и без всякого аппетита протыкаю вилкой румяный омлет. Понятия не имею, как мне действовать дальше. Рациональная часть подсказывает молчать. А вот иррациональная натурально с петель рвется…

— Спасибо за завтрак, — сухо роняет папа, прикончив свой кофе.

Промакивает губы салфеткой. Выходит из-за стола.

— Тебя ждать к ужину? — обеспокоенно интересуется мама.

— Скорее всего, нет. У меня вечером встреча.

Она не уточняет деталей. Не спрашивает, с кем папа будет ужинать. Родительница никогда не лезла глубже, чем позволял отец. И прежде мне казалось это абсолютно естественным…

Прежде, но не теперь.

— Хорошего дня, — папа целует маму в щеку и, мазнув по нам с Вилкой ничего не выражающим взглядом, покидает столовую.

После его ухода атмосфера, царящая в комнате, сохраняет гнетущий окрас. Но становится чуть менее интенсивной.

— Что у него стряслось? — обращаюсь к матери, убедившись, что отец нас не слышит.

— Я не в курсе подробностей, — она наконец откладывает клятую вилку и с тяжелым вздохом запускает пальцы в волосы. — Знаю только, что Жене угрожают… Какие-то высокопоставленные шишки из столицы… То ли бизнес хотят отнять… То ли еще что…

— Угрожают? — это слово, подобно острой ледяной сосульке, перекатывается на языке.

— Да. Это все, что мне удалось выяснить.

— Но это же… безумие! — от переизбытка эмоций я начинаю задыхаться. — Рейдерский захват! Надо обратиться в полицию!

Мама невесело усмехается. В уголках ее глаз появляются печальные морщинки.

— Я тоже так сказала, Влад. А Женя покачал головой и ответил, что полиция в его случае не поможет…

Я прикусываю губу, с ужасом осознавая смысл отцовских слов. У него крупный бизнес. Настолько крупный, что интерес со стороны различного рода криминальных структур был лишь вопросом времени. И, похоже, это время пришло…

Разумеется, на дворе уже давно не девяностые, но было бы наивно полагать, что в современном мире нет беззакония. Нет рейдерства, коррупции, недобросовестной конкуренции и прочих явлений, против которых полиция бессильна…

Неужели угроза реальна? Неужели ничего нельзя предпринять?..

Я перевожу взгляд на бледную, как бумага, Вилку, мысленно констатируя, что сестра тоже не на шутку перепугана. И вдруг начинаю разделять доводы отца: она еще слишком мала для подобных переживаний. Не нужно ей этого слышать и знать!

Вздохнув, вновь кошусь на маму. Та кажется уставшей и какой-то потерянной. Будто за плечами у нее не одна бессонная ночь…

— Папа справится, — заявляю с твердой уверенностью, которой, положа руку на сердце, совсем не ощущаю. — Разрулит все проблемы. Ему не впервой.

Я пытаюсь убедить в этом не столько себя, сколько маму и Виолетту. Так как чувствую, что в момент турбулентности должна взять на себя роль опоры. Должна поддержать и вселить в близких уверенность, что все будет хорошо.

— Ты права, — мама медленно кивает, приободряясь. — Женя — сильный предприниматель. И грамотный стратег. Он найдет выход, я в этом даже не сомневаюсь.

— Конечно! Папа уже больше двадцати лет в бизнесе! Да с его опытом и связями он любого порвет!

Родительница отвечает мне слабой улыбкой, а я снова кошусь на Вилку. Малая кажется по-прежнему бледной, но ее плечи слегка расслабились, а уголки губ неуверенно приподнялись вверх.

— Как бы там ни было, нам нужно оказать отцу посильную поддержку, — с внушением продолжаю я. — Он должен чувствовать, что дома его ждет надежный тыл. Что мы верим и любим его.

— Влада, ты такая мудрая, — одобрительно произносит мама.

Я лишь пожимаю плечами. Как по мне, мудрость тут ни при чем. Скорее, это здравый смысл и безотчетное желание уберечь родных от потрясений.

— Ну да ладно, — родительница отодвигает тарелку и поднимается на ноги, как бы закрывая эту малоприятную тему. — Лучше расскажи, как прошел твой вчерашний вечер. Ты ведь на музыкальный фестиваль ходила?

От воспоминаний о фестивале, а точнее о том, как я сбежала с него в компании Кирилла, к щекам приливает раскаленный жар, а губы против воли растягиваются в блаженной стыдливой улыбке.

Купание нагишом в ночном море, поездка на мотоцикле, жаркие поцелуи под луной… Да, минувший вечер, определенно, был фантастическим.

Вилка, заметившая мое смущение, тоже оживляется и приглушенно хихикает. Я же адресую ей предостерегающий взгляд. Дескать, не смей болтать лишнего.

— Было весело, — как можно беззаботней отвечаю я. — Мы с девочками выпили пару коктейлей и от души потанцевали.

— Поздно вернулась? — мама, не почуявшая подвоха, безмятежно загружает чашки в посудомойку.

— Да, — отзываюсь расплывчато. — На вечеринках время бежит быстро.

— Эх, где мои двадцать… — мечтательно тянет она. — Помнится, мы с подругами тоже отрывались на дискотеках. Правда у нас, в поселке городского типа, все отнюдь не так масштабно было… Но впечатлений от этого не меньше.

Мама погружается в воспоминания о давно минувшей юности, а мы с Вилкой многозначительно переглядываемся. В хитрых глазах младшей так и читается: «Ну и врушка ты, анэ-сан».

А мне от этого ее немого укора смешно делается. Так смешно, как уже давно не было. Прыскаю в кулак и, заметив мамин непонимающий взор, стараюсь придать лицу как можно более серьезное выражение:

— И что там? Долго эта вахтерша в общежитие вас не пускала?

— Два часа на морозе мурыжила, представляешь? А Аленка, подруга моя, в капроновых колготках, между прочим, была! Думала, все придатки себе отморозит!

Мы с Вилкой слаженно охаем, дивясь маминым студенческим приключениям, а родительница тем временем снова меняет тему:

— Влад, а ты давно с Сашей Лейтманом общалась?

Напрягаюсь. Снова Саша Лейтман. И почему его имя всплывает в семейных разговорах едва ли не за каждым завтраком?

— Чуть больше недели назад. Когда с подругами в горы ездила.

— Он больше тебе не звонил? — мама застывает с занесенной к посудомойке тарелкой в руке и вперяет в меня внимательный взгляд.

— Нет. А что?

— Да так, просто… — заминается. — Может, вам следует чаще созваниваться?

— Это еще зачем? — вопрос, слетевший с моих губ, выходит чересчур резким. И, дабы сгладить его, я чуть мягче добавляю: — Я не испытываю дефицита общения со сверстниками.

— Это-то понятно, — мама вновь сосредотачивает внимание на посудомоечной машине. — Просто Саша — такой хороший мальчик. И совсем скоро вернется в Россию…

Мне не нравится, куда она клонит. Совершенно не нравится. Но я подавляю желание съязвить и спокойно продолжаю:

— И что с того?

— Ну не знаю… Вы могли бы куда-нибудь сходить вместе…

Я беру паузу, воскрешая в памяти подозрения Вилки. Когда она подслушивала разговор родителей, ей показалось, что они хотят сосватать меня Лейтману. И сейчас в расплывчатых намеках мамы я считываю нечто похожее.

Неужели сестра права, и у родителей действительно на меня планы? Но это же смешно! Между мной и Александром никогда не пробегало той искры, из которой можно было бы раздуть пламя любви!

Или… любовь не является обязательным условием?..

— Знаешь, мам, я не вижу смысла в более частом общении с Сашей, — мягко, но в то же время твердо говорю я. — Он сейчас в Испании, у него своя жизнь, свое окружение и свои планы. Зачем я буду ему навязываться? Да и меня, признаться честно, вполне устраивает формат созвонов раз в месяц. По-моему, этого вполне достаточно для поддержания приятельских отношений.

Мама сглатывает, явно не находя, что мне ответить. В отличие от отца, она никогда не была особо хорошим дипломатом. Да и подчинять своей воле окружающих тоже не умела.

— Я просто подумала, что после его возвращения на родину вы могли бы стать чем-то большим, чем просто приятели…

— Мне это не нужно, — решительно припечатываю я, ставя точку в этом странном диалоге. — А теперь, если ты не возражаешь, я бы хотела прогуляться.

Поднимаюсь на ноги и, наградив маму доброжелательным, но при этом максимально красноречивым взглядом, выхожу из-за стола.

Какими бы благими ни были родительские намерения, мои чувства — не предмет торга.

И в этом вопросе я буду стоять на своем до последнего.

Кирилл

— Проходи, сынок. Я как раз котлеты жарю.

Клюнув меня в щеку, мама перекидывает через плечо потрепанное выцветшее полотенце и семенит на кухню, откуда уже вовсю тянутся ароматы лука, специй и маминой фирменной томатно-чесночной хреновины.

Пока я разуваюсь, в тесной прихожей показывается конопатая физиономия младшего брата. Мишке всего пятнадцать, но ростом его генетика не обидела: совсем скоро меня догонит.

— Здоро́во, Кир, — с улыбкой протягивает раскрытую ладонь.

— Здорово. Папа не спит?

— Телевизор смотрит.

Кивнув, прохожу в небольшой, но уютно обставленный зал, который по совместительству является комнатой брата. Рядом с диваном в инвалидном кресле сидит отец. Седой, с полуприкрытыми в дреме веками, но неизменно опрятный и с гладко выбритыми щеками.

— Привет, пап, — привлекаю его внимание.

Отец вскидывается, направляет на меня взгляд. На сухих губах появляется улыбка.

— Здорово, сын. Давно пришел?

— Да нет, пару минут назад буквально.

Жмем друг другу руки. Я присаживаюсь рядом, из вежливости кидая взгляд на экран:

— Что смотришь?

— Сериал какой-то, про ментов, — чешет за ухом. — Ты же знаешь, я люблю такое.

С тех пор, как папа стал инвалидом и лишился работы, сериалы и книги — его главное, если не единственное развлечение. Пять лет уже. Он не жалуется и не ропщет, хотя для его деятельной натуры этого явно недостаточно.

До аварии он двадцать пять лет бригадиром проработал. Сначала на ткацкой фабрике, потом — на гранитном заводе. На досуге рыбалкой увлекался, грибы любил собирать. Зимой на лыжах ходил, летом — на велосипеде до работы.

А потом неудачное стечение обстоятельств — и привычная жизнь перевернулась с ног на голову. Неожиданно и болезненно.

Врачи долго боролись за здоровье отца, но все оказалось тщетным. Как итог — инвалидность и неутешительный диагноз: параплегия нижних конечностей.

Когда пришла беда, я как раз одиннадцатый класс заканчивал. На фоне трагичных событий решил, что не буду никуда поступать: сразу на работу пойду, чтобы денег добыть и семье помочь. Мы в то время сильно нуждались.

Но мать не допустила. Сказала, что не позволит мне принести себя в жертву. Да и с образованием, по ее словам, заработать можно куда больше.

В общем, после недолгих препирательств с предками я все же подал документы в художественную академию. И даже поступил. Правда, со второго курса перевелся на заочку, ибо на работу выйти все же пришлось. Не только из-за денег, но и ввиду личных амбиций.

Начав учиться в академии, я быстро сообразил, что на изобразительном искусстве как таковом не разбогатеешь. Нет, понятно, что в каждом правиле есть исключения, но статистика такова, что среди художников подлинного успеха добиваются единицы. И не последнюю роль в этом играет банальное везение.

Уже на первом курсе я всерьез увлекся нательной живописью и втайне от родных сделал первую татуировку — небольшого орла на плече. Как символ мужества и свободы от предрассудков.

Дальше — больше. Захотел творить сам. При помощи подработок — то грузчиком, то официантом, то курьером — накопил на обучающие курсы и освоил базовую технику. А затем посчастливилось попасть в протеже к Сереге, опытному мастеру, который на тот момент был номером один в нашем городе.

Серега многому меня научил, и вскоре я начал брать первых клиентов. Поначалу это были максимально примитивные работы: надписи и однотонные объекты с четкими контурами и простыми тенями.

Потом немного поднаторел, начал усложнять технику. Работал упорно и на совесть, цены не ломил — и через пару лет добился немалых успехов. Моя клиентская база выросла в разы, а вместе с ней — и доходы.

Съехать от родителей я решился в начале третьего курса — в трухлявую хрущевку, снятую вскладчину с пацанами. Чуть позже смог позволить себе отдельную студию. И только через пару лет переехал в полноценную квартиру, в которой живу по сей день.

С самого начала моим приоритетом была помощь семье, поэтому в первую очередь деньги шли туда. У отца пенсия по инвалидности копеечная, мамина учительская зарплата — не сильно больше. А меж тем надо Мишку на ноги поднимать, дачу ремонтировать, кредиты выплачивать, ну и об отпусках не забывать. Раз в год хотя бы.

— Как на работе дела? — отец мажет взглядом по татуировкам на моих предплечьях.

Он консерватор до мозга костей, и перемены в моем облике дались ему нелегко. Первое время всё беседы со мной вел, отговорить пытался. Потом понял, что бесполезно, и нехотя угомонился. Вошел в фазу принятия. Хотя порой я до сих пор ловлю его осуждающие взгляды. К счастью — молчаливые.

— Нормально, от клиентов отбоя нет.

— Отдыхать-то успеваешь?

— На том свете отдохнем, — отвечаю его же цитатой.

Помнится, в былые времена он часто так говорил. В шутку, разумеется.

Отец усмехается. Проводит рукой по редеющим волосам. А потом добавляет:

— К матери на следующей неделе крестница приезжает. Лиза из Ростова, помнишь? Про тебя спрашивает. Дескать, что тебе в гостинец привезти.

Я издаю протяжный полутон-полувздох, который в полной мере отражает степень моего раздражения.

Лиза из Ростова, дочь маминой подруги, уже который год пытается затащить меня в свои сети. А я который год отнекиваюсь. И дело вовсе не в ее пышных, лишенных всякого изящества формах. И даже не в том, что она по-южному «гэкает». А в том, что мы в принципе очень разные. Как небо и земля.

Я пытался объяснить это маме. И даже самой Лизе. Но ни одна, ни другая в упор не видят правды. Идут напролом: родительница сзади подталкивает, Лиза спереди тараном прет.

— Каждый год одна и та же история, — тяну обессиленно.

Лиза приезжает, останавливается у нас, и начинаются гребаные показательные выступления: мать расхваливает меня на все лады, будто бэушную микроволновку с Авито, а ее крестница смотрит масляными глазами и томно вздыхает.

Лютейший кринж.

— Я знаю, сын, — отец сочувственно кривится. — Я пробовал говорить с мамой, но она не слышит. Считает, что вы с Лизой — идеальная пара.

— А что, если сказать, будто у меня появилась девушка? — в голову приходит неожиданная идея.

— А у тебя правда кто-то есть? — оживляется батя.

— Да, но…

Заминаюсь, потому что не знаю, как сформулировать мысль, вертящуюся на уме.

Да, но я не уверен, что она мне по зубам?..

Минувшая ночь была охрененной. Одной из лучших за всю мою жизнь. Яркой, как бенгальский огонь. Насыщенной адреналином и желанием.

Не хочется сыпать банальностями, но, походу, я увяз. Конкретно. Капитально.

Смотрел в ее малахитовые с лукавым бирюзовым отблеском глаза и весь на инстинкты исходил. Слюной давился. Как дышать забывал…

А Влада только дразнила, чертовка. Губы кусала, в талии прогибалась, ресницами хлопала… Манко так, гипнотично… Меня аж до костей пробрало.

Серпом по выдержке.

Током по нервам.

Плетью по здравому смыслу.

В итоге проснулся сегодня сам не свой. Башка чумная, а сердце на максималках херачит. От воспоминаний о запахах, о вкусах, о том, как ее язык ощущался у меня во рту… Горячо и вместе с тем трепетно. Будто плавленная на огне карамель.

Да, с ней было по-настоящему круто. Десять из десяти. А потом я довез ее до дома и…

Блин, даже не знаю, как описать это тупое чувство… Оно лупит разительными контрастами, как хлыстом. За долю секунды спускает с небес на землю. Гаденько напоминает о том, что даже в двадцать первом веке классовое неравенство — не пустой звук.

Нет, я знал. Конечно, знал, что Влада из обеспеченной семьи. Это было видно по ее шмоткам, по последней модели айфона, по тому, как она привыкла себя держать. Но одно дело — просто достаток, и совсем другое — неприкрытое богатство, которое ослепительной роскошью бросается в глаза.

Я из простой семьи. Мои родители — честные труженики, не знавшие изобилия и годами копившие на новую кухню. Мы не голодали, но, например, в детстве зимняя куртка у меня была только одна. И носить ее нужно было бережно, потому что — цитата — денег на новую нет.

Это часть меня, моя история, и я не стыжусь этого.

Но мне ли не знать, что король хочет в зятья принца, а купец — купца? Это логично и закономерно. Так устроена жизнь, она стремится к равновесию. И будь мне шестнадцать-семнадцать, я бы, возможно, забил на тот факт, что девчонка, на которую я запал, настолько богаче меня.

Но мне двадцать два. Я достаточно взрослый и понимаю, как работают социальные механизмы общества.

Эта пропасть мне еще аукнется. Рано или поздно.

Конечно, я не загадываю наперед. Мы с Владой только сблизились. Только начали узнавать друг друга. Вполне вероятно, что у нас не сложится и мы разойдемся как в море корабли…

Вот только мне отчего-то кажется, что это не просто кураж. Не просто забавная интрижка с красивой девчонкой.

Я, определенно, хочу больше, чем просто секса. И дольше, чем на одну ночь.

— Есть одна девушка, — прочистив горло, продолжаю я. — Она мне нравится, но мы на начальной стадии.

— Расскажи о ней матери, — советует отец.

— Нет, — дергаю подбородком. — Еще слишком рано.

— Тогда готовься к очередной атаке со стороны Лизы, — хлопает меня по плечу. — И имей в виду: в этом году она будет особенно напориста.

— Это еще почему?

— Ну как же? Танька, ее младшая сестра, весной вышла замуж. А Лиза до сих пор в девках сидит. Не порядок.

Я испускаю который по счету вздох и утомленно потираю виски. Хорошо, хоть отец меня понимает и давно не навязывает свою волю. А вот с женской частью семьи придется непросто.

— Кушать готово! — с кухни доносится звонкий голос матери.

Папа трогается с места и выкатывается в коридор. Я неспешно бреду следом.

Обед, как обычно, проходит за непринужденными разговорами и добрыми шутками. Мама делится дачными историями, Мишка жалуется на друга, который уже вторую неделю не возвращает ему одолженный футбольный мяч, а отец рассказывает о фотоконкурсе, на который его подписали активисты из Общества Инвалидов.

После чая с традиционными пампушками, Мишка утаскивает меня к телевизору, чтобы порубиться в Мортал Комбат, а еще спустя час я начинаю собираться на работу. На три часа у меня назначен постоянный клиент: набиваем офигенскую татуху ему на спине в несколько этапов.

— Неужели уже уходишь? — разочарованно тянет родительница. И со вздохом добавляет. — Так редко тебя вижу…

Это неправда. Мы видимся регулярно. Но мать — это мать: ей всегда мало.

Пожав плечами, извлекаю из рюкзака пачку оранжевых купюр, перетянутых тонкой резинкой, и кладу ее на стол:

— Это на лекарства и на кредит. И Мишке новые бутсы купите, он еще с мая клянчит.

— Ой, не надо было, Кирюш! — всполошившись, мама машет на меня руками. — У нас деньги есть! С прошлого раза еще не все потратили!

Она всегда так говорит, но я не обращаю на это внимания. Знаю ведь, какая дорогая сейчас жизнь. Молча застегиваю рюкзак и устремляюсь обратно в прихожую:

— А самому-то хватает? — родительница семенит по пятам. — Уж больно много принес, Кирюш…

— Хватает, не переживай. Я же работаю.

— В том-то и дело, что работаешь. А мы на шее у тебя висим…

Одариваю мать строгим предупреждающим взглядом. Я уже не раз говорил, чтобы она не смела так думать. Ибо, в моем понимании, помощь родителям — это вовсе не акт благородства. Просто сыновий долг. В конце концов, я стольким им обязан…

Мама прикусывает язык. Помолчав, почесывает кончик носа. А затем ее губы растягиваются в теплой благодарной улыбке:

— Спасибо, сынок. Что бы мы без тебя делали.

Улыбаюсь в ответ. Целую мать в щеку и, не дожидаясь умильных слез на ее глазах, покидаю квартиру.

Уже оказавшись на улице, достаю из кармана мобильник и пару секунд в задумчивости гипнотизирую экран. А затем открываю диалоговое окно с Владой и решительной набираю текст.

DarkWizard: «Ресторан „Палома“. Сегодня. Заеду за тобой в 8. Согласна?»

Острая открывает мое сообщение достаточно быстро. И без промедлений печатает ответ.

Ostraya13: «Люблю мексиканскую кухню».

Довольно ухмыляюсь. Ведь это, несомненно, означает «да».

Влада

Остаток дня проходит неплохо. Я наконец дочитываю «Братьев Карамазовых» и даже успеваю прогуляться по поселку вместе с Вилкой. Однако к вечеру настроение летит в тартарары. А все из-за того, что отец возвращается домой чернее тучи.

Едва он перешагивает порог, как я сразу понимаю, что его день, в отличие от моего, был не самым удачным. Меж густых бровей пролегла глубокая морщина. Уголки губ заломлены вниз. И хоть папа всеми силами пытается разыграть невозмутимость, я вижу, как погано у него на душе.

Вижу и отчаянно сопереживаю.

Естественно, от расспросов он отмахивается. Дескать, все хорошо, просто голова разболелась. Мы с мамой делаем вид, что верим, а сами переглядываемся. Исподтишка. Украдкой. С печальным осознанием собственного бессилия.

Когда подходит время ужина с Кириллом, я даже подумываю отказаться. Все же папины проблемы сильно сказываются на моем внутреннем состоянии… Однако, стоит мне вспомнить усыпанные татуировками бицепсы и цепкий взгляд магнетических штормовых глаз, как перспектива отказа кажется крайне удручающей…

Нет, все же надо пойти.

Как-никак уже согласилась. Да и увидеть Кирилла хочется ну о-о-очень сильно…

Не знаю, что со мной. Думаю о нем — и тело против воли мурашками покрывается. Будоражащими такими, горячими… А еще сердце ускоряется. И температура, по ощущениям, на несколько градусов поднимается. Будто горю. Даже кондиционеры не спасают.

Прежде со мной такого не было. Хотя прежде я и в море нагишом не купалась, и на мотоцикле не ездила, и до мозолей на языке не целовалась… Я вообще не позволяла себе быть настолько спонтанной и живой!

А с ним почему-то позволила…

Это так странно, правда? Мы с Кириллом знакомы всего-ничего. Я даже фамилию его не знаю! Пара-тройка встреч — и он уже у меня под кожей. Бьется вместе с пульсом. Вместе с кровью бежит по венам…

Ресторан «Палома» славится своими буррито. Сама я там не была, но Аглая упоминала, что это хорошее заведение. С качественной кухней и оригинальным дизайном.

Останавливаю выбор на шелковом струящемся платье средней длины и эффектных черных босоножках. Крашусь, осторожно расчесываю локоны и вставляю в уши крупные бриллиантовые серьги. Пара капель любимых Диор на шею и запястья — и мой образ готов.

— Куда собралась такая красивая? — с интересом наблюдая за моими сборами, спрашивает Вилка. — Неужто на свидание с тем красавцем на байке?

— Даже если и так, это не твое дело, — ласково щелкаю сестру по носу. — И помни: ты обещала держать рот на замке.

— Обо мне можешь не переживать, я могила, — он откидывается на покрывало и, подобно звезде, раскидывает руки и ноги по сторонам. — А вот тебе стоит поменьше сиять, если хочешь сохранить ваши отношения в тайне.

— Что? Сиять? — я недоуменно кошусь на мелкую.

— Ну да, — она хихикает. — Когда ты думаешь о нем, то буквально светишься! Вот даже сейчас! — тычет в меня пальцем. — Посмотри на свои губы!

— Да что не так с моими губами⁈

— Они улыбаются! А ты даже не замечаешь.

Я закатываю глаза, сделав вид, что не придала словам сестры большого значения. Хотя на самом деле намотала их на ус. Раз уж даже Вилка замечает произошедшие во мне перемены, значит, дело реально плохо: похоже, гормоны берут верх над разумом.

Выхожу за ворота и, завернув за угол, пару минут иду по узкой асфальтированной дорожке. На этот раз я решила быть осмотрительней: попросила Кирилл подъехать не к дому, а ко въезду в наш коттеджный поселок.

Он ждет меня, опершись бедром на мотоцикл. В модных зауженных брюках и черной рубашке, расстегнутой на пару верхних пуговиц.

Холеный.

Красивый.

Как мужик с журнальной обложки.

Медленно подхожу ближе. Он наблюдает за каждым моим шагом, за каждым движением. Будто удав за добычей. Терпеливо, но в то же время жадно.

— Привет, — останавливаюсь напротив.

— Привет, — хрипловатые нотки в его голосе царапают, будоражат.

— Ты сегодня при параде?

— Решил соответствовать.

— Словно и не было прошлой ночи, не так ли? — пытаюсь пошутить.

— Нет, — он сохраняет бесстрастность. — Я отчетливо чувствую, что она была.

— Недосып?

— Скорее, голод. И нестерпимое желание повторить.

Произнося это, Кирилл неотрывно смотрит мне в глаза. Пристально. Порочно. Будто прямо сейчас, в эту минуту, прокручивает в памяти сцены нашей недавней страсти: его руки на моей заднице, мои сдавленные стоны, одно сладкое помешательство на двоих…

Нет, говоря о голоде, он имеет в виду вовсе не еду. И от этого намека — возмутительного и волнующего одновременно — мне опять делается жарко. Словно кипятком в лицо плеснули.

— Поехали? — его вопрос прорезает повисшее между нами сексуальное напряжение, будто нож масло.

— Поехали, — на выдохе.

— Шлем, — протягивает мне защитный аксессуар.

— У меня сегодня прическа, — провожу ладонью по волосам.

— Очень красивая, — кивает. — Но вопросы безопасности мы оспаривать не будем.

Кирилл говорит это абсолютно спокойно. Без всякого намека на агрессию. Но, несмотря на миролюбивый тон, я отчетливо слышу сталь, звякнувшую в его голосе. И сразу же понимаю: шлем придется надеть. Даже если после этого мои тщательно уложенные локоны превратятся в пакли.

— Кажется, у тебя прослеживаются диктаторские замашки, — ворчу я, поудобней устраиваясь за широкой мужской спиной.

От его рубашки вкусно пахнет ванилью и черным перцем. Надо будет узнать, что это за парфюм.

— Думаешь?

— Определенно.

— Это ты еще со мной в постели не была, — иронично хмыкает Кирилл, заводя мотор.

Урчание двигателя заглушает мое многозначительное фырканье.

А в следующую секунду мы, подобно пуле, срываемся в стремительно густеющую ночь.

Влада

— Как твоя фамилия? — спрашиваю я, неспешно перекатывая тонкую ножку бокала меж пальцами.

Сегодня я пью красное сухое вино. А Кирилл ограничился безалкогольным коктейлем.

— Зачем тебе? — его взгляд уже в который раз за вечер осязаемо ощупывает мое лицо. — Хочешь примерить?

— Я не настолько импульсивна, — качаю головой. — Просто интересно, какое погоняло было у тебя в школе.

— Туман.

— Туман? — приподнимаю брови. — То есть ты… Кирилл Туманов?

— Верно.

— Звучит до жути слащаво.

— Считаешь?

— Ага, — небольшой глоток из бокала. — Будто ты герой любовного романа.

— Может, так оно и есть? — хитрый прищур.

— Не форсируй события, — осаждаю. — Это лишь первое свидание.

— То есть вчерашняя ночь не в счет?

— Нет. Вчера я просто присматривалась к тебе.

— И как? Присмотрелась? — насмешливо.

— Ну да.

— Какие выводы сделала?

— Как минимум, ты не маньяк.

— Что ж, достойная характеристика, — Кирилла явно забавляет моя риторика.

— И не жадина. Это тоже жирный плюс.

— Как ты это поняла?

— Ты дал поводить свой байк. Обычно мужчины крайне щепетильны в вопросах личного транспорта.

— Ты производила впечатление уверенного водителя, — пожимает плечами.

— Так оно и есть. Я сдала на права с первого раза, — заявляю не без гордости. — И ни разу за три года не попала в ДТП.

— Впечатляющий результат.

— Ну а ты? В твоей биографии есть темные пятна? — плавно подбираюсь к сути.

Ужин в виде кесадильи, тако и ягненка с маисовым кремом уже благополучно переваривается в желудке. А теперь мы с Кириллом просто болтаем. Без физического контакта и сексуального подтекста. Сидя на диванчиках друг напротив друга.

— Темные пятна? — уточняет.

— Аварии, хулиганство, суды. Ну или, быть может, чокнутые бывшие.

— Какой широкий спектр интересов, — ухмыляется, разглаживая лежащую на столе салфетку.

Мой взгляд невольно примагничивается к его пальцам. Сильным. Длинным. Покрытым многочисленными чернильными рисунками.

Я и не предполагала, что татуировки могут быть настолько завораживающими…

И что они могут так возбуждать.

— Ну да, — подтверждаю невозмутимо. — Я любопытная.

Я правда хочу узнать о нем как можно больше. По крупицам собрать его личность.

— Хулиганом я никогда не был. Серьезных ДТП в анамнезе нет. Бывшие? Хм… Как по мне, мы все немного необъективны в отношении наших бывших.

Мне нечего сказать по этому поводу. Отношений — длительных, осознанных, серьезных — у меня не было. Интрижки длиной в месяц не в счет.

— А что насчет татуировок? Как ты к этому пришел?

— Увидел видеоролик в Интернете. Заинтересовался. Я же в принципе всегда рисовать любил, а тут что-то необычное.

Я медленно киваю, осмысливая услышанное. Творческий, значит. Этого следовало ожидать. Сама я подобными талантами никогда не отличалась. Разве что танцами в детстве занималась, но все забылось уже.

— То есть работа в тату-салоне — это твоя основная деятельность?

— Да.

— И как долго ты собираешься этим заниматься?

Мой вопрос — как мне кажется, вполне безобидный — отчего-то звенящим гонгом повисает в воздухе.

Кирилл откидывается на спинку дивана и скрещивает руки на груди.

Замечаю, как при этом едва уловимо напрягается его челюсть.

— В смысле?

— Ну… в прямом. Наверняка ты не планируешь татуировать людей всю оставшуюся жизнь? У тебя есть какие-то… амбиции?

Возможно, я звучу чересчур прямолинейно. Но, с другой стороны, мы ведь взрослые люди. Чего вокруг да около ходить?

— Знаешь, Влада, — медленно начинает Кирилл, тщательно взвешивая слова, — мне не посчастливилось родиться с золотой ложкой во рту. Всего, что имею, добился сам. И скажу честно — горжусь этим.

Вспыхиваю. Я не пыталась обесценить его опыт! Просто интересовалась планами…

Да и при чем тут «родиться с золотой ложкой во рту»? Это он на меня намекает⁈

— А что касается моих амбиций, — продолжает невозмутимо, — то, разумеется, они есть. Я интересуюсь цифровыми активами, понемногу вкладываю туда средства. А еще мы с другом планируем реализовать один перспективный инвестиционный проект. Но на это нужны деньги. Много денег. Поэтому пока мы копим, анализируем рынок и понемногу привлекаем спонсоров.

— Я не хотела тебя задеть, — говорю, слегка поерзав на месте.

— Я знаю. Просто ты и меряешь мир другими рамками.

— Почему ты так думаешь? — с вызовом.

— Потому что у тебя другой жизненный опыт, — отвечает спокойно. — И другие стартовые условия.

Повисает пауза. Мы с Кириллом молча бодаемся взглядами, а жар, зародившийся у меня внутри, лишь усиливается.

Хочется ему возразить, но рассудок с прискорбием подсказывает: нечем. За все блага, имеющиеся у меня, стоит благодарить отца. В то время как Кирилл, похоже, действительно всего добился сам.

— Раз уж мы сегодня откровенничаем, то позволь я расскажу о себе, как есть. Без прикрас, — он подается вперед, и запонки его рубашки с бряцающим звуком касаются поверхности стола. — Я вырос в двушке, в панельном доме на окраине Заволоки. Комнату всегда делил на двоих с младшим братом. Мать всю жизнь проработала учителем рисования в школе, отец — бригадиром. Шесть лет назад с отцом случилось несчастье, сейчас он инвалид-колясочник. На работу я пошел лет в пятнадцать. Сначала курьером, затем официантом, потом на автомойке тачки до блеска начищал. В универе увлекся искусством тату. Стал развиваться в этом направлении. Сейчас мой доход позволяет мне снимать квартиру, путешествовать и помогать семье. Я понимаю, что для кого-то это просто пшик в воздух, но я долго к этому шел. И, конечно, не собираюсь останавливаться на достигнутом.

Становится немного неуютно. От его тона, от взгляда, от слов, которые звучат чересчур серьезно…

Я невольно всковырнула больную мозоль? Или, может, мои расспросы были за гранью такта?

Не знаю.

Мне казалось, что мы обсуждаем совершенно заурядные вещи. Но Кирилл отреагировал острее, чем я предполагала. Или просто я восприняла его ответ болезненнее, чем хотелось…

— Считаешь меня мажоркой, разбазаривающей папины деньги? — слова срываются с языка быстрее, чем я успеваю их как следует обдумать.

— Я такого не говорил.

— Я прочла это между строк, — тоже подаюсь вперед, упирая локти в столешницу. — Откровенность за откровенность, Кирилл. Да, мой папа богат. И обеспечивает нас всем необходимым. Однако я никогда не воспринимала это как должное и уж тем более не считала отцовские доходы поводом для гордости. Да, мне повезло. Но извиняться за это я не собираюсь.

— Тебе и не нужно. Более того, я думаю, ты очень достойно держишься. Особенно учитывая то, кто твой отец.

— Ты наводил про него справки? — изумляюсь.

— Нет. Просто его фамилия на слуху.

— Только в узких кругах.

— Ну… Скажем так, я тоже интересуюсь миром бизнеса. И иногда читаю городские новости.

Прикусываю губу. Беседа явно свернула не в то русло. Я не собиралась говорить о деньгах. И подчеркивать разницу в благосостоянии наших семей тоже не собиралась. Меня это не то чтобы совсем не волнует, просто… Я не ставлю это во главу угла.

Пример отца красноречиво доказал: неважно, откуда человек родом. Важно, что он из себя представляет и какие у него цели.

— Тебя это смущает? — спрашиваю без обиняков.

— Что именно?

— Богатство моего отца.

Кирилл не спешит с ответом. Скользит взглядом по моим волосам и оголенным плечам. На пару секунд зависает на вырезе декольте, а потом поднимается обратно к лицу.

— Нет. А тебя смущает, что я парень, который просто татуирует людей?

Мне почудилось, или в его интонациях проскользнула насмешливая подковырка? Отсылка к моему вопросу об амбициях?..

— Ни капли.

— Даже если я продолжу заниматься этим всю оставшуюся жизнь?

Нет. Не почудилось.

— Не знаю, — я выдерживаю его испытующее внимание. — Это будет зависеть от того, как далеко зайдут наши отношения.

Я не хочу лгать. Не хочу идеализировать себя и свой образ. Да, у меня есть определенные требования к потенциальному партнеру. Но я также понимаю, что у потенциального партнера могут быть требования ко мне.

Это нормально. Так устроена реальность. Никто не обязан любить другого безусловно. За исключением, детско-материнской истории, разумеется. Но, если речь идет об отношениях мужчины и женщины, то мы все стремимся найти человека, который будет удовлетворять наши запросы. Хотя бы основные из них.

— Желаете что-нибудь еще? — в наше пространство вторгается обслуживающий нас официант. — Может быть, десерт?

— Нет, благодарю, я сыта, — отвечаю я. А затем кошусь на Кирилла. — Ты что-то хочешь?

Тот качает головой.

— Тогда принесите счет, пожалуйста.

— Хорошо. Как будете оплачивать: картой или наличными?

— Картой, — припечатывает Кирилл, взглядом давая понять, что если я вдруг предложу разделить счет пополам, то он меня линчует.

— Хорошо, — дружелюбно улыбнувшись, официант удаляется.

А мы с Кириллом остаемся наедине. В тишине, которую язык не поворачивается назвать комфортной.

Еще совсем недавно мы шутили и непринужденно подтрунивали друг над другом, а теперь… Теперь в воздухе висит какая-то свинцовая тяжесть. Она давит на плечи и, несмотря на действительно вкусный ужин, горьким послевкусием оседает на языке.

В чем причина? Я перегнула палку? Прозвучала излишне авторитарно?..

За мной водится такой грешок. Припомнить хотя бы слова Сабины. О том, что я моралистка. И о том, что мое молчаливое осуждение порой бывает крайне красноречивым…

Официант приносит счет, и Кирилл, не глядя, прикладывает карту к терминалу оплаты. Затем извлекает из бумажника пару купюр и оставляет чаевые.

Довольно солидные, надо заметить.

— Спасибо. Было вкусно, — говорю я, выбираясь из-за стола.

— Рад, что тебе понравилось, — отзывается бесцветно.

Глядя куда-то поверх моей головы.

Кирилл придерживает передо мной дверь, и мы выходим на улицу. Теплый вечерний ветерок ласково оглаживает кожу и игриво треплет подол шелкового платья.

Мой спутник спускается к парковке. Молча протягивает мне шлем. И я вновь ловлю себя на подозрении, что он чем-то недоволен. Хотя каких-то явных доказательств этому нет.

Все же Кирилл прекрасно владеет собой.

Садится на байк и заводит двигатель. Я забираюсь следом, обхватив его крепкий торс руками. Мужской живот под моими ладонями слегка напряжен, но в остальном парень сохраняет впечатляющую бесстрастность. И кажется каким-то непривычно задумчивым.

Он дает по газам. В ушах нарастает гул ветра, а в груди ядовитым комом разбухает запоздалое осознание, что я все же испортила этот чудесный вечер. Собственные реплики одна за другой всплывают в памяти и звучат отнюдь не так безобидно, как казалось в моменте.

«Ты же не собираешься заниматься этим всю оставшуюся жизнь?»

«У тебя есть амбиции?»

«Это зависит от того, как далеко зайдут наши отношения».

Черт… Похоже, я и впрямь вела себя как высокомерная сука. Сидела с парнем на свидании, ела за его счет… И при этом с умным видом рассуждала о том, что его способ заработка недостаточно престижен.

А меж тем Кириллу всего двадцать два. И к своим годам он добился гораздо больше, чем я. Конечно, у нас с ним разные ситуации, но факт остается фактом: я не имела права высказываться столь резко. По крайней мере, на данном этапе.

Хочется обратиться к Кириллу. Пояснить, что я не то имела в виду. Но на полном ходу он вряд ли меня услышит. Мои слова просто потонут в шуме дороги и ветра. Так что объяснения придется отложить на потом.

Или?..

Я сижу за Кириллом, плотно прижавшись грудью к широкой спине. Его руки сжимают руль, а мои — покоятся на его животе. Безучастно так покоятся. Без всякого подтекста.

Идея, пришедшая в голову, поначалу кажется безумной. А потом я думаю: какого черта? Мы уже целовались и видели друг друга без одежды. Поэтому я вряд ли пересеку какую-то запретную черту, если сделаюэто …

Опускаю ладони чуть ниже и, потянув за ткань, выправляю края его рубашки. Слегка задираю их. Подныриваю и пальчиками пробегаюсь по полоске оголившейся кожи над ремнем. Мимолетно, едва уловимо…

Однако реакция не заставляет себя ждать.

Мужской пресс мгновенно каменеет. И даже мышцы спины, по ощущениям, становятся тверже.

Продолжаю дразнить. Игриво обвожу указательным пальцем впадинку пупка и царапаю кожу, перебирая короткие жесткие волосы.

По необъяснимым причинам это действо будоражит. Не только его, но и меня…

У Кирилла рельефное тело. Накаченное, сильное, с прекрасно сепарируемыми мышцами. Трогать его — сплошное наслаждение. Чувствовать, как он откликается на мои прикосновения, — наслаждение, возведенное в степень.

Подключаю к игре не только кончики пальцев, но и внутреннюю поверхность ладоней. Поглаживаю, пересчитываю стальные кубики, скольжу вверх по ребрам…

С каждым касанием мышцы Кирилла все больше наливаются металлом. А еще я ощущаю россыпь мурашек, проступившую на его коже. И учащенное дыхание, что парусом раздувает могучую мужскую грудь…

Внезапно мотоцикл резко сворачивает вправо. Мы съезжаем с дороги в какой-то безлюдный переулок. Тихий и плохо освещенный.

Кирилл спрыгивает на землю так резко, что я едва успеваю расцепить ладони. А в следующий миг бесцеремонно стаскивает с меня шлем и вгрызается в губы злым беспощадным поцелуем, от которого воздух в легких сгорает за считанные секунды…

Вторжение.

Подчинение.

Бой без всяких правил.

Мужчина, пожирающий мой рот, не ведает ни страха, ни смущения. Он берет свое так жадно и напористо, что где-то в глубине моей затянутой алым души даже зарождается протест…

Зарождается и тут же исчезает, захлебнувшись в мареве разбушевавшейся страсти.

— Недостаточно хорош для тебя, да, злюка? — шипит Кирилл, зафиксировав мой затылок своей крупной сильной ладонью и яростно покусывая губы.

— Я… не говорила… такого…

Судорожно цепляюсь за его плечи, руки, грудь… Будто я — тонущий в открытом океане, а он — единственный спасательный круг.

— Недостаточно хорош для отношений, но при этом неплох для интрижки на один раз?

Его зубы ударяются об мою эмаль.

Подол платья взлетает вверх.

Принципы трещат под напором инстинктов.

— Н-нет… Я просто… хотела…

— Хотела унизить меня? — Кирилл проводит языком по трепещущей венке. Слизывает неистово бьющийся пульс. — Показать, где мое место?

Задыхаюсь.

Мысли путаются.

Слова даются с трудом.

— Боже… Конечно, нет… — стону, едва соображая. — Ты нравишься мне, Кирилл… Очень…

— Нравлюсь? — его ладонь проскальзывает меж моих бедер и надавливает на чувствительное место под ластовицей трусов.

— Да! — ответ выходит чуть более громким и надсадным, чем я планировала.

— Даже несмотря на то, что я совсем тебе не подхожу? — дразнит, умело массируя клитор.

— Ты… — мне все труднее воспринимать реальность. — Да с чего ты это взял⁈

— Я всего лишь тату-мастер, — выдыхает зло, продолжая ублажать меня пальцами. — А ты гребаная принцесса.

— Я не принцесса!

— Ты принцесса, Влада. Принцесса, которая забавы ради решила трахнуть свинопаса.

Внезапная отсылка к детской сказке приводит меня в чувства. Я распахиваю веки и напарываюсь на взгляд Кирилла. Свирепый, упрямый и… затянутый дымкой плохо контролируемой животной похоти.

— Не говори так, — припечатываю хрипло, но твердо. — Я позволила тебе то, что прежде никому не позволяла. И это лучшее доказательство того, что мне плевать на различия между нами.

Его рука все еще покоится на моем бедре, а грудь тяжело вздымается. Но, кажется, он услышал мой довод.

— Чего ты хочешь сейчас? — его взгляд не просто обжигает — он испепеляет мою одежду.

— Хочу, чтобы ты трогал меня, — признаюсь на выдохе.

Стыдясь и возбуждаясь от собственных откровений.

— Вот так? — умелые пальцы вновь накрывают ткань трусов.

— Да… — я сдавленно сглатываю. — А чего хочешь ты, Кирилл?

— Тебя, — он делает крошечный шаг вперед, и его губы обхватывают мою мочку. — Пиздец как сильно.

Он почти не матерится. Делает это очень-очень редко, и оттого признание, выплеснутое наружу целым сгустком эмоций, производит на меня эффект разорвавшейся бомбы.

Влечение вмиг достигает пика.

В голове начинает шуметь.

Нервные окончания обнажаются, превращаясь в оголенные электрические провода.

Я дергаю Кирилла за рубашку и целую его в губы. На этот раз — сама. Не тушуясь и не пытаясь придать своим намерениям какой-то благовидный контекст.

Да и какой смысл притворяться? Он прекрасно знает, что я его желаю. Сигналы возбужденной плоти не скрыть…

Я — верхом на байке. Он — меж моих разведенных по сторонам коленей. Целуемся как обезумевшие, начисто забыв и о приличиях, и о недавних разногласиях, и об окружающем нас мире…

Это так непривычно — растворяться в человеке целиком. Без остатка. Без условий. Без попытки сохранить хотя бы часть разума…

Пылать заживо и получать от этого чистое концентрированное удовольствие.

Наше слияние похоже на вихрь. На целую бурю вырвавшихся из-под контроля чувств. Это прекрасно и вместе с тем пугающе… Словно стоять на краю бездны и смотреть в зияющую пропасть, которая вот-вот засосет…

Кирилл ласкает меня между ног, а я… Я просто покоряюсь его ласкам. Смакую их, будто самое невероятное лакомство. Наслаждаюсь каждым движением его пальцев, каждым выдохом, сорвавшимся с горячих губ, каждым взглядом затуманенных желанием глаз…

Поразительно, но в данную минуту мне совершенно плевать, если кто-нибудь из случайных прохожих появится в этом темном переулке и увидит… нас с ним. Плевать, что они подумают или скажут.

Раньше мне всегда было важно мнение окружающих, а сейчас откровенно пофиг. Будто Кирилл вытравил из меня какую-то часть сознательности… Или стеснительности… Или комплексов?..

Я не знаю, что со мной. Не понимаю, почему я так отчаянно нуждаюсь в близости этого мужчины и куда подевалась моя привычная сдержанность, которую я годами взращивала…

Ощущения усиливаются, становясь поистине нестерпимыми. Искрят, взрываются вспышками. Кирилл неумолимо приближает меня к пику. Желание перерастает в потребность, и вот я уже сама жадно насаживаюсь на его пальцы…

Короткое, но интенсивное надавливание.

Мой громкий вопль, раздирающее горло.

А дальше — пестрый калейдоскоп эмоций, рефлексов и спазмов. Удовольствие — дикое, всепоглощающее — иглой прошивает внутренности и выламывает хребет. Меня накрывает оглушающей волной и на какое-то время смывает с берегов реальности.

Так примитивно и в то же время восхитительно многогранно…

Я обмякаю и, совершенно обессилев, висну на Кирилле. Уткнувшись влажным лбом ему в плечо.

Он гладит меня по волосам и очень нежно целует в щеку.

А я закрываю глаза и понимаю, что все же пересекла невидимую грань. И теперь уже не смогу остановиться…

Влада

После вечера, проведенного с Кириллом, утро, как обычно, начинается с рефлексии, жарких воспоминаний и стыдливо алеющих щек.

Стоит признать, что этот парень пробуждает во мне новые, доселе неизведанные грани. Что с ним я становлюсь другой: более дикой, более раскрепощенной, более свободной…

Сейчас, в свете яркого утреннего солнца, сцена безудержного петтинга верхом на байке видится мне вопиюще порочной, но вчера происходящее казалось таким естественным, таким правильным… Его губы, его руки, запах ванили и черного перца, тихие стоны и переплетенные языки…

Вчера вечером я впервые получила оргазм в присутствии мужчины, и… это было потрясающе. Гораздо лучше и ярче, чем удовлетворять себя самой.

Потом мы с Кириллом перебросились парой-тройкой насмешливо-неловких фраз, и он отвез меня домой. Меня не покидало ощущение, что он ждет чего-то большего, ведь, в отличие от меня, он так и не получил разрядки, но я не осмелилась спросить. В основном потому, что не была готова к этому «большему».

Случившееся и так разорвало мой привычный мир на ошметки.

А сейчас вот лежу и думаю: получилось немного эгоистично. Я испортила ужин своими чересчур прямолинейными вопросами, а затем в качестве извинений кончила на его пальцах.

Типичное поведение токсичной стервы.

Хорошо одно: я в моменте осознала, что была не права, и хотя бы попыталась нормализовать отношения. А то мои высказывания о его планах на будущее и впрямь вышли резковатыми. И что только на меня нашло?..

Я всю жизнь презирала тех, кто делит людей на социальные пласты и классы. Это ведь так архаично. Так примитивно. Так недальновидно. А вчера сидела и, сама того не осознавая, занималась тем же самым: вешала ярлыки, оценивала, сравнивала.

Но, как бы то ни было, Кирилл держался молодцом. Тактично, но в то же время хлестко поставил меня на место. Дал понять, что не потерпит обесценивая своих заслуг. И это, в общем-то, правильно, ведь ни я, ни кто-либо другой не имеет права брать на себя роль судьи.

Не суди и не судим будешь.

Да. Сейчас на трезвую от эмоций и винного хмеля голову я понимаю, что Кирилл повел себя мудро. И еще больше уважаю его за это.

В моей жизни были парни, которые козыряли возможностями и достатком. Но это были не их достижения. Не их деньги.

Легко быть крутым, когда ты сын олигарха. И гораздо труднее, когда твой папа — инвалид.

Но у Кирилла тем не менее получилось. Он правда крут. И его крутизна не напускная, не декоративная, не фальшивая… Есть в нем какой-то монументальный мужской стержень. Какая-то чарующая внутренняя сила, подчиняющая себе все вокруг.

Таким мужчинам хочется покоряться.

И таких действительно можно полюбить…

— Анэ-сан! Ты проснулась? — в комнату ураганом врывается сестра.

Первый порыв — закатить глаза и прогнать Вилку, которая опять забыла про стук и прочие нормы приличий. Но, увидев не на шутку встревоженное лицо младшей, я решаю повременить с нотациями.

— Что такое? — сажусь на постели.

— Мама, — срывается с ее подрагивающих губ. — Она все утро плачет… Но пытается это скрыть и не говорит, почему…

Рывком сдергиваю с себя одеяло и поднимаюсь на ноги. Накидываю на плечи халат и решительно выхожу из комнаты, двигаясь в родительскую спальню.

Нас с мамой связывают особенные отношения. Мы близки, но уже довольно давно я не воспринимаю ее как сугубо родительскую фигуру. Последние пару лет мы общаемся, скорее, на равных. Отчасти из-за ее мягкого, лишенного всякой авторитарности характера. Отчасти потому, что я уже давно не ребенок.

В нашей семье маму принято беречь. В свое время эту тенденцию задал папа, а мы с Вилкой подхватили. Мама хрупкая, нежная, чувствительная. Она душа этого дома. От нее неизбежно зависит наше настроение.

Коротко постучав, толкаю дверь родительской спальни и застаю картину, от которой сердце сжимается в болезненном спазме.

Мама сидит за туалетным столиком. Растрепанная. В домашнем халате. На глазах — следы недавних слез. В руках — скрученная бумажная салфетка.

— Мам, — в несколько шагов я подлетаю к родительнице, — что случилось?

— Ты уже проснулась, Влада? — шмыгнув носом, она проходится по мне участливым взглядом. — Как прошел вчерашний вечер?

Горько усмехнувшись, качаю головой. Мама в своем репертуаре: даже будучи в миноре, не забывает интересоваться жизнью близких.

— Все нормально, — отмахиваюсь. — Расскажи, что тебя огорчило? Вилка говорит, ты с утра сама не своя…

С этими словами оглядываюсь на младшую сестру, которая топчется чуть позади, и та, поймав мой взгляд, усиленно кивает.

— Это временная слабость. Не обращайте внимания, — мама силится улыбнуться. — Давайте-ка лучше оденемся и пойдем завтракать, а то Зухра наверняка…

— Мама! — мне приходится обхватить ее за плечи и как следует встряхнуть. — Что тебя беспокоит? Объясни! Мы имеем право знать!

Он вздыхает и скорбно поджимает губы. Видно, что ее сердце не на месте, но привычка оберегать дочерей пересиливает потребность поделиться наболевшим.

— Это из-за папы, да? — догадываюсь. — Из-за его трудностей на работе?

— Что? — она слегка хмурит брови. — А… Нет, конечно. Ваш папа — боец. Он справится…

— А что тогда? — не унимаюсь.

— Влада, не нужно, — она ласково поглаживает меня по руке, как бы призывая остановиться. — Давай оставим все, как есть…

— Ну уж нет! Видеть твои слезы и не знать, в чем их причина, — худшая пытка на земле! — протестую я.

— Да, мам, расскажи, — вторит Вилка. — Вдруг мы можем помочь?

— Мои милые девочки, — мама снова испускает удрученный протяжный вздох, — если бы вы могли помочь, я бы в первую очередь к вам обратилась, но, увы и ах, так многое в мире нам не подвластно…

— Не говори загадками! — я начинаю злиться. — Просто расскажи правду! Будь откровенной!

Пару мгновений внутри мамы происходит безмолвная борьба. А затем она наконец сдается и еле слышно сообщает:

— Не так давно я была на приеме у врача.

Напрягаюсь. Начало мне уже не нравится.

— У какого врача, мам?

— У маммолога.

— И?..

— Я нащупала у себя шишку в груди. Думала, миома или что-то вроде того…

Мы с Вилкой затравленно переглядываемся. Понимание того, куда идет этот разговор, тетивой натягивает нервы.

— А вчера пришли анализы…

Я накрываю рот ладонью, боясь, что с губ сорвется вопль отчаяния. Вилка тяжело прислоняется к стене.

— У меня рак, девочки, — траурным голосом добивает мама. — На третьей стадии.

Кирилл

Мерный гул тачки* привычно успокаивает нервы и настраивает на рабочий лад. Я правда люблю то, что делаю. Особенно когда клиент приходит с каким-нибудь нетривиальным запросом. Тогда можно вдоволь «пофрихэндить», вложив в татуировку не только технику, но и креатив.

У меня на кушетке давняя приятельница Алиса. Мы знакомы лет сто и примерно половину этого срока она пользуется моими услугами.

Татуировки — своего рода зависимость. На них тоже подсаживаешься. Начинаешь с одной, а потом не можешь остановиться. Потому что в этом есть свой особый кайф. Неповторимая возможность самовыражения.

— Ты на фест в Питере не собираешься? — спрашивает Алиса, лениво листая врученный ей планшет.

Она решила поэксперементировать, поэтому сегодня в качестве рабочей поверхности у меня ее ягодицы. Точнее — одна из них. Набиваем змею с цветком. Довольно экстравагантно, но при этом в Алисином стиле.

— Вряд ли, — отзываюсь, не отрываясь от работы. — График забит на месяцы вперед.

— Жа-а-аль, — тянет расстроенно. — А я хотела тебя с Таджем познакомить.

— Как-нибудь в другой раз.

— Ты всегда так говоришь.

— Разве?

— Угу. Слишком деловой стал.

Усмехаюсь, ничего не ответив. Алиса компанейская. У нее уйма знакомых и друзей, которых она объединяет. То поездку в серф-кэмп замутит, то на какой-нибудь фестиваль всех затащит, то просто на природу — в палатках пожить да на гитаре побренчать.

Я ценю наше общение, но в последнее время и впрямь часто пропускаю общие сборы. А все из-за работы, которой как-то незаметно становится все больше и больше. Ну и из-за смещения приоритетов, наверное. В восемнадцать я просто обожал тусовки. В двадцать два они все еще интересны, но уже не так, чтобы ради них жертвовать отдыхом и сном.

Старею, походу.

— Мы закончили, — спустя пару минут говорю я, удовлетворенно разглядывая готовый рисунок.

Получилось достаточно необычно. Я смешал нео-традиционный стиль с графикой. В итоге в татуировке присутствуют мягкие тени, но при этом есть и элементы с грубым випшейдингом*. Это как раз то, чего и хотела Алиса.

При помощи специальной пены смываю с рисунка вазелин и краску, а затем отпускаю Алису к большому зеркалу, чтобы она могла полюбоваться результатом.

— Вау… — произносит с придыханием. — Какие контуры! Какой объем! Я всегда говорила, что ты гений, Кир!

— Да брось, — отмахиваюсь, стягивая с лица медицинскую маску.

Хотя, признаться честно, мне приятна ее похвала. Как и любому творцу, в сущности.

— Мне очень нравится! Спасибо! — Алиса кокетливо вертит задом в стрингах. — Как думаешь, мой новый парень заценит?

— Если только он не лишен чувства прекрасного, — хмыкаю.

— Трудно сказать, — она в задумчивости прикладывает палец к губам. — Но вроде не обделен.

— Тогда ты его поразишь.

— Хочу, чтобы он увидел мою татушку и трахнул меня прямо на столе, — тянет мечтательно.

В ответ я лишь посмеиваюсь. Алиса — клевая девчонка, но к ее стилю общения нужно привыкнуть.

Настойчивый стук в дверь сотрясает воздух. Кошусь на настенные часы, потом — на полуобнаженную Алису, все еще кривляющуюся у зеркала, и командую:

— Одевайся. Сэм пришел.

— Ну уж нет! — она показывает мне язык. — Раз Сэм здесь, то я просто обязана показать ему твое творчество!

— А как же новый парень? — насмешливо. — Не заревнует?

— А мы ему не скажем, — с хитринкой во взгляде. — Тем более ради Сэма можно расстаться с любым парнем…

Качаю головой. Для меня давно не секрет, что девчонки обожают друга. Оно и неудивительно: в теле брутального бородача прячется незаурядной харизмы человек. Сочетание этих качеств притягивает противоположный пол, как магнит. Чем Сэм беззастенчиво пользуется.

— Здоро́во, — распахнув дверь, жму другу руку.

— Ты не один? — он с любопытством заглядывает в мой кабинет и, наткнувшись на полуголую Алису, довольно присвистывает: — Мать моя женщина! Я что, попал в рай?

— Нравится? — повернувшись к нам спиной, Алиса без всякого смущения виляет ягодицами, на которых красуется свежая татуировка.

— А то, — Сэм подходит ближе. — Фрихэнд*?

— Естественно, — отвечаю. — Алиса не приемлет шаблонов.

— Заебись, че, — Сэм склоняется, упирая руки в колени, чтобы лучше разглядеть татуировку. — Очень сексуально.

Друг тоже увлекается татуировками. Правда не как мастер, а как клиент. А вообще его профиль — экономика и финансы. В этом деле он собаку съел.

— Е-е-е! — довольно тянет Алиса. — Мы долго выбирали между бабочкой и змеей, но в итоге решили, что змея ближе к моей сущности.

— Ты хотела сказать «сучности»? — подтрунивает друг.

— Кто бы говорил, — Алиса закатывает глаза и обвинительно роняет: — После вечеринки у Майорова ты мне даже ни разу не позвонил…

— Прости, детка, — без всякого сожаления бросает Сэм, плюхаясь на диван. — Память совсем ни к черту.

— Вот поэтому я не приглашу тебя на фест в Питере! — пуляет мстительно.

— Как-нибудь переживу.

Пока Алиса лениво перебрасывается колкостями с Сэмом, я накладываю на ее пятую точку защитную повязку и вручаю стандартную памятку по уходу за татуировкой. Затем девчонка натягивает короткие джинсовые шорты и, оставив на тумбочке пару купюр чаевых, покидает студию.

— Погнали сегодня в «Шамбалу», — предлагает друг, вальяжно развалившись на моем диване с мобильником в руках. — Там диджик из столицы приезжает.

— Я пас, — качаю головой.

— Почему?

— Нет настроения.

— У тебя уже которую неделю нет настроения, — подмечает Сэм, заламывая бровь. — Это из-за той строптивой сучки?

Я адресую ему мрачный взгляд. И, ничего не ответив, продолжаю подготовку рабочих поверхностей и инструментов к приему следующего клиента. Антисептик, пищевая пленка, малярный скотч — это все необходимо мне для того, чтобы сделать процесс нанесения татуировки максимально удобным и безопасным.

— Я серьезно, Туман! Нельзя так загоняться из-за бабы! — возмущенно восклицает друг.

— Я не загоняюсь. Просто нет ресурса на тусовки.

— Ты ведь ходил с ней на свиданку на прошлой неделе?

— Ходил.

При воспоминаниях о том вечере жевательные мышцы невольно напрягаются.

— А дальше что?

— Ничего.

— Динамит, что ли?

— Типа того.

Признавать это стремно. Почти болезненно. Но реальность такова, что после нашего единственного совместного ужина Влада слилась. Трубки берет через раз. Почти не отвечает на сообщения. Пару раз я пробовал позвать ее еще куда-то — на прогулку, в кино, в клуб — но снова и снова получал отказ. И ссылку на какие-то непреодолимые семейные обстоятельства.

Уж лучше бы она прямо сказала, что я ей не соответствую. Чем придумывать эти тупые шаблонные отмазки.

— Ты хоть трахнул ее? — Сэм сочувственно кривится. — Хоть разочек?

Челюсти вновь смыкаются. На зубах скрежещет песок.

Сука! И зачем я опять воскрешаю в сознании ее взгляды, слова, касания? Зачем вспоминаю чувственные сахарные губы? Зачем фантазирую о них?

Мазохизм какой-то, ей-богу…

— Она не из тех, кто быстро сдается, — нехотя отзываюсь я. — Там самомнением потолки можно прошибать.

— И далась тебе такая стерва… — друг осуждающе цокает языком. — Любая другая на ее месте кипятком бы от радости писала, а эта пальцы гнет, артачится… Забить на нее надо — и дело с концом. Не последняя пизда на Земле, знаешь ли.

Сэм прав. Конечно, прав. Ни одна девчонка на свете не стоит того, чтобы бегать за ней как щенок за мячиком. Но проблема в том, что меня переклинило на Владе. Зациклило на ней. И я ни хрена не могу с этим поделать.

Это похоже на морок. На гребаное наваждение, которое не отпускает даже по ночам. Я и во сне чувствую эту лютую непреодолимую тягу к ней. Это желание, что морским узлом скручивает внутренности. Эту дебильную потребность снова обжечься теплом бархатной кожи, снова почувствовать ее хрупкие ладони на своем животе…

Влада заворожила меня. Подцепила какие-то потаенные струны моей души и теперь дергает за них, словно кукловод за ниточки.

А я бессилен против ее чар. Не способен оказать сопротивление. И вроде бы уже давно пора отвлечься, забыть, забить, сместить фокус внимания… Но какого-то черта я уже который вечер засыпаю с мыслями о ней. И просыпаюсь с этими же самыми мыслями.

Я не идиот и вижу, в чем проблема. Она дала это понять за ужином, когда недвусмысленно намекнула на недостаточность моих устремлений.

Резануло ли меня это? Однозначно.

Попытался ли я донести свою позицию? Разумеется.

Услышала ли она меня? Хер знает. В моменте показалось, что да, однако сейчас я сильно в этом сомневаюсь…

Влада выросла в другом мире. Впитала другие ценности. Поэтому нет ничего удивительного, что в ее глазах я просто плебей, неспособный конкурировать с возможностями влиятельного папы и его не менее влиятельного окружения.

Такие, как она, не связываются с такими, как я, вдолгую.

Это всегда про драйв, про эмоции, про ни к чему не обязывающий кураж. Про забавное купание голышом, про петтинг на сидении байка.

И про неутешительный финал, в котором тебя тупо засовывают в игнор, прикрываясь мнимыми семейными проблемами.

— Тебе надо развеяться, — продолжает друг. — Выпить, потанцевать, снять девчонку на вечер. Поверь дяде Сэму, это всегда помогает.

— Кто будет сегодня в «Шамбале»? — помолчав, спрашиваю я.

— Все наши, как обычно, — отвечает он, поглаживая густую бороду. — Возможно, еще Каринка с подругами подтянется. Ты ведь знаешь, она уже несколько месяцев по тебе сохнет. Так что, если ты захочешь поразвлечься, она будет только за.

Я сохраняю тишину, сосредоточенно орудуя малярным скотчем.

— Так что, ты с нами? — не выдерживает Сэм.

— Посмотрим.

— Да ладно, бро, кончай ломаться. Все равно твоя краля тебе не напишет. Наверняка у нее уже другой ухажер — с тонким хуем и толстым кошельком. В конечном итоге богатенькие принцессы всегда выбирают их.

*Тачка — татуировочная машинка на тату-сленге.

*Випшейдинг — техника татуировки, имитирующая карандашный штрих или академический рисунок, где затенение создается плавным переходом от плотной линии к тонкой, часто заканчивающейся точками.

*Фрихэнд — метод, когда тату-мастер рисует эскиз прямо на коже клиента маркерами, создавая абсолютно эксклюзивный дизайн.

Кирилл

— Ты сегодня какой-то грустный, — наклонившись к моему уху, щебечет Карина.

На ней провокационно короткое платье, обнажающее навершия аппетитной груди. В теории это должно возбуждать, но на деле почему-то ни хрена не торкает. К тому же дико клонит в сон.

— Голова трещит, — без зазрения совести лгу я, делая очередной глоток из граненого хайбола.

— Это из-за громкой музыки, — со знанием дела заявляет она. — Хочешь, пойдем туда, где потише?

Направляю на нее вопросительный взгляд, вздернув бровь. Карина в ответ лишь соблазнительно улыбается и кокетливо поправляет тонкую лямку платья.

Намек понят. Но опять же — отчего-то не тянет. Ни куда-то с ней ехать, ни трахаться.

Это довольно нетипично. Особенно учитывая тот факт, что сейчас в моей жизни действительно не хватает секса. Но проблема в том, что в последнее время мне нужен не просто секс, а секс с конкретной женщиной. Женщиной, которую я очень хочу, но при этом не могу получить.

И это серьезная проблема.

— Сэм говорил, у тебя дома живет доберман? — продолжает Карина, придвигаясь ко мне еще чуть ближе. — Знаешь, я просто обожаю собак! С самого детства души в них не чаю!

— Да ну? — тяну лениво.

Скорее, из потребности хоть что-то сказать, нежели из реального интереса.

— Угу. Когда я была маленькой, у меня был пес по кличке Тузик. Простая дворняжка, но очень-очень ласковый. А потом его сбила машина, и мы с сестрой прорыдали три дня…

Карина в красках описывает трагичную судьбу своего питомца, а я с трудом подавляю рвущийся наружу зевок. И дело вовсе не в том, что мне не жаль безвременно почившего Тузика… Просто с каждой новой секундой я все больше убеждаюсь, что нам с Кариной не по пути.

Не будоражит. Не волнует. Не цепляет.

И с этим уже ничего не поделаешь. В вопросах отношений я примативен: в основном руководствуюсь инстинктами. И они буквально вопят о том, что Карина — не мой вариант. Даже на одну ночь.

— Прости, мне пора, — я перебиваю ее практически на полуслове и решительно поднимаюсь на ноги.

Девушка замолкает. Обиженно надув губки, смотрит на меня снизу вверх.

Знаю-знаю, это было невежливо. Плюс я снова не оправдал ее ожиданий. Но уж лучше горькая правда, чем сладкая ложь, верно? Так Карина, по крайней мере, поймет, что ей не стоит тратить на меня обаяние и время. И сосредоточит внимание на ком-нибудь более подходящем.

Обогнув низкий деревянный столик, заставленный алкоголем и закусками, я направляюсь к танцполу. Прислоняюсь к перилам и всматриваюсь в пульсирующую толпу в надежде отыскать в ней широкоплечую татуированную тушу друга.

Сэм обнаруживается у барной стойки. В компании девицы, которая отчаянно вешается ему на шею. Лично я не очень люблюнастолько доступных женщин, но Чернову вроде как нравится. А иначе почему он с завидной регулярностью тащит их к себе в койку?

Миную узкую лестницу, кишащую людьми, и приближаюсь к Сэму. Он замечает меня отнюдь не сразу, ибо крайне увлечен ощупыванием прелестей своей подруги.

— Я погнал, — говорю я, весомо опуская ладонь на плечо друга.

Тот оборачивается. Смеряет меня оценивающим взглядом. И, мысленно сделав какой-то неутешительный вывод, разочарованно выдыхает:

— Уже сдулся, да?

— Завтра первый клиент в десять.

— Ну и зря. Мог бы неплохо оторваться. А так будешь неудовлетворенный и кислый.

— Зато выспавшийся, — усмехаюсь.

И, пожав другу руку на прощание, покидаю «Шамбалу».

Такси подъезжает минуты через три. Заваливаюсь в приятно пахнущий жасмином салон и расслабленно вытягиваю ноги.

Оказывается, я реально устал. Не столько физически, сколько морально. Все же навязчивые мысли — хреновая штука. По чайной ложке выедают душу, оставляя на ее месте чувство сосущей пустоты.

Интересно, чем сейчас занимается Влада? Спит, смотрит сериал или… проводит время с другим?

Три дня назад я закончил с попытками до нее достучаться. Задолбало напарываться на стену игнора и сухих отговорок. «Занята», «не могу говорить», «перезвоню тебе позже»…

Поначалу это воспринималось спокойно, естественно. А потом начало бесить. Потому что шли дни, а она по-прежнему «не могла говорить». И на сообщения отвечать тоже не могла. И перезванивать.

Умом все понимаю: и причины, и обстоятельства, и контекст. Однако где-то внутри все равно ноет. Будто крошечными крючками подцепило. Хрясь-хрясь. По миллиметру дергает, растягивает, рвет…

— Мы на месте. Приятного вечера, — голос водителя выдергивает меня из размышлений.

Поблагодарив за поездку, выхожу на улицу. Тяну носом теплый влажный воздух. Окончательно сбрасываю путы алкогольного опьянения.

Кайман по обыкновению встречает меня восторженным поскуливанием. Включаю свет и, присев на корточки, с нежностью треплю пса по морде. Тот в ответ виляет хвостом, прижимает уши и «улыбается», припадая на передние лапы.

Соскучился красавец. Впрочем, как и я по нему.

Скидываю кроссы и бреду на кухню. Достаю из холодильника минералку и жадно присасываюсь к горлышку.

Звук входящего сообщения царапает слух. Не глядя, извлекаю мобильник из заднего кармана джинсов. Подношу его к лицу и… едва не давлюсь водой, которая резко пошла не в то горло.

Ostraya13: «Cпишь?»

Медленно перечитываю написанное. Ведь не померещилось, да?

DarkWizard: «Нет».

Пауза. Влада читает мое сообщение, но отвечать не спешит. А у меня, сука, зуд от нетерпения начинается! Так и тянет написать что-нибудь еще. Закидать ее вопросами.

Но я сдерживаюсь, само собой. Стискиваю зубы и сдерживаюсь.

Через пару минут наконец приходит ответ.

Ostraya13: «Дома?»

DarkWizard: «Да».

И снова гребаная тишина.

А-а-а!!! Эта женщина меня с ума сведет!

Ostraya13: «Я могу к тебе приехать?»

До рези в глазах всматриваюсь в черные буквы.

Она серьезно? Или это какой-то тупой стеб?

Времени на анализ нет, поэтому решаю не тормозить.

DarkWizard: «Можешь».

А следом скидываю свой адрес. На случай, если злюка все же не шутит.

Мое сообщение снова помечается прочитанным, но ни ответа, ни реакции не следует. А через секунд десять Влада и вовсе исчезает из Сети.

Я откладываю телефон на подоконник и тяжело опускаюсь на стул не в силах избавиться от ощущения, что эта странная полуночная переписка мне просто привиделась…

Кирилл

Время тянется, как прилипшая к подошве смола. Каждое мгновение кажется долбаной вечностью.

Я досуха опустошаю бутылку воды и, смяв ее, точным броском закидываю в мусорку.

На душе раздрай. Каждая новая секунда отзывается в теле комком непонятных чувств.

С одной стороны, надо забить на эти странные сообщения и ложиться спать. Скорее всего, она не приедет. Это же Влада: с ней никогда не бывает понятно и просто.

С другой — нервное возбуждение настолько сильно, что вряд ли я смогу уснуть. По крайней мере, в ближайшие несколько часов.

Осознав это, с силой сжимаю кулаки и глухо выругиваюсь.

Сука-сука-сука!

Что со мной творится⁈ Почему я так на нее реагирую? Почему не могу тупо выкинуть из головы, как десятки девчонок до этого⁈

Ответ лежит на поверхности. И он до смешного банален.

Влада не такая, как те, кто был до нее. Гораздо сложнее, ярче, требовательнее. С сумасбродным характером, раздутым самомнением и невыносимо острым язычком…

Слишком непредсказуемая, чтобы в ее присутствии потерять бдительность.

Слишком притягательная, чтобы добровольно отказаться от нее.

Острая раздражает меня до алых вспышек перед глазами и вместе с тем пробуждает желание, от которого мозги плавятся, словно воск на огне.

Инфернальная стерва! И как меня угодило попасться на этот крючок?..

Прежде я никогда не испытывал сердечных мук. Понравившиеся девушки практически всегда отвечали мне взаимностью, и это казалось естественным. Абсолютно нормальным.

Однако с Владой отработанная годами система дала сбой. Я не считываю ее. Не понимаю, чего она хочет. Точнее понимаю, но как будто не до конца. В общении с ней всегда присутствует какая-то слепая зона. Какое-то двойное дно, которое путает мысли и сбивает с толку.

Кайман пристраивается рядом и, уронив морду на лапы, буравит меня спокойным немигающим взглядом. Глупо, конечно, но в такие моменты мне чудится, будто он разделяет мои эмоции. Понимает, что творится у меня в голове.

Наклонившись, скребу ногтями гладкую короткую шерсть и, выпустив который по счету вздох, усилием воли заставляю себя подняться. Иду в ванную. Принимаю душ и чищу зубы. Ставлю будильник на восемь утра и, игнорируя зудящую потребность схватиться за телефон и снова ей что-нибудь написать, расстилаю постель.

Ложусь. Закрываю глаза. И, сжав челюсти, заставляю себя нормализовать дыхание.

Вдох-выдох. Вдох-выдох, Кир. Ни одна женщина в мире не стоит недосыпа и сниженной продуктивности на работе.

Звонок в дверь — резкий, пронзительный, короткий — раздается как раз тогда, когда мне почти удается провалиться в дремоту.

Разлепляю веки. Скидываю с себя одеяло. Шлепаю в прихожую и, забыв глянуть в дверной глазок, рывком распахиваю дверь.

Влада стоит на пороге и, не мигая, смотрит на меня. Молчаливая. Серьезная. Без макияжа и привычного лоска. Одета просто: кеды, незатейливая джинсовая юбка, футболка оверсайз. Волосы собраны в небрежный хвост на затылке. Из украшений — только крупные серьги-кольца. С плеча сиротливо свисает маленький тканевый рюкзак.

Она явно не стремилась произвести впечатление, но, несмотря на это, ее красота — природная, неповторимая — жалит как оса. В меня попадает ровным счетом все, что я вижу: внешность, фигура, манеры. Даже наклон головы!

Попадает и в клочья раздирает сердце.

— Что слу… — начинаю я.

Но она не дает мне закончить вопрос.

Порывисто шагает вперед и накрывает рот узкой ладошкой.

— Тише. Ничего не говори, — выдыхает глухим шепотом. — Я пришла сюда не за разговорами.

Я смыкаю губы и, не произнося ни звука, гляжу на нее сверху вниз. Тону в малахитовой зелени ее широко распахнутых глаз.

От Влады терпко пахнет восточными пряностями и… решимостью. Она стоит очень близко, недвусмысленно вжимаясь в меня грудью, и мой организм остро реагирует на ее присутствие.

Пах наливается свинцовой тяжестью.

В голове начинает пьяно шуметь.

Я едва понимаю, что происходит, но при этом не хочу ее спугнуть. Слишком долго я ждал этого момента. Слишком страстно хотел.

Осторожно, стараясь избегать резких движений, опускаю ладонь ей на поясницу и наблюдаю за реакцией. Темные ресницы вздрагивают. Рука, все еще накрывающая мой рот, ослабляет хватку.

Я мягко касаюсь губами внутренней стороны ее ладони и, словно кот, трусь об нее щекой. Влада не отрывает от меня глаз. Смотрит загипнотизировано и пристально. Будто ждет, что случится дальше.

Подключаю к ласкам вторую руку. Мягко обвожу линию ее челюсти, заправляю за ухо выбившуюся прядь волос, большим пальцем поглаживаю ямочку под ухом…

Ее рот слегка приоткрывается. Из него вылетает тихий шелестящий выдох.

Еще один короткий чмок в подушечки ее ладони — и она медленно убирает руку от моего лица. Дышит порывисто и шумно. Учащенный стук ее сердца вибрацией отдается в моих ребрах.

Фокусирую взгляд на ярко очерченном контуре ее губ. На них нет ни капли помады, но они все равно кажутся припухшими и чересчур алыми. Будто по дороге сюда она многократно их кусала.

Напряжение между нами можно сравнить с электричеством. Его не видно, но оно жжением оседает на коже. Спазмами сдавливает грудь. Искрами скользит по нервам.

Я знаю, если мы с Владой продвинемся дальше, то пути назад не будет. И шанса на спасение тоже уже не будет. Я увязну в ней окончательно. Погибну без права на воскрешение.

Но как можно устоять на краю, если бездна так манит? Если обещает ни с чем не сравнимое наслаждение и божественный экстаз?..

Издаю глухой животный рык и, окончательно разрывая путы самоконтроля, набрасываюсь на девчонку. Припечатываю к стене. Жадно присасываюсь к губам, слизывая с них непроизвольно сорвавшийся стон.

Проталкиваюсь языком дальше, в самую глубину ее податливого влажного рта. Руками сминаю упругие ягодицы. Властно задираю юбку, добираясь до тонкой ткани белья. Оттягиваю его в сторону и наконец касаюсь мягких чувствительных складочек.

Бля-я-ядь… Какая же он нежная! Будто бутон едва распустившейся розы…

Влада царапает мою спину. Вонзается длинными острыми ногтями в поверхность плеч. Но я почти не замечаю ее возни. Все ощущения сконцентрированы внизу, а в голове стелется густой багровый туман…

Толкаюсь в нее бедрами, еще сильнее вдавливая в стену, и медленно погружаю во влажное тепло средний палец.

Влада вздрагивает. Замирает. Натягивается струной. А затем отрывается от моих губы и сипло шепчет:

— У меня еще не было, Кир… Ни разу…

Я прикрываю веки, едва сдерживаясь, чтобы не застонать от удовольствия.

Я догадывался. Подозревал, что Влада невинна. Но теперь, когда она самолично подтвердила этот факт, по венам разливается жидкое ликование.

Моя. Только моя. И ничья больше!

Снова целую ее губы. Пылко, чувственно. Стараясь вложить в поцелуй всю обуревающую меня нежность.

— Я буду осторожен, слышишь? — произношу в перерывах между поцелуями. — Тебе понравится.

Влада что-то мычит мне в рот, и я расцениваю это как согласие.

Подхватываю ее под бедра и, не переставая ласкать губы и шею, на руках несу через всю квартиру. Сворачиваю в спальню. Бережно опускаю девушку на кровать.

Он лежит передо мной. Взволнованная и готовая одновременно. Зверь внутри требует взять ее быстро, напористо, без промедлений и прелюдий, но голос разума напоминает, что это ее первый раз.

Нужно, чтобы он запомнился ей не только болью.

Неторопливо выдыхаю через ноздри и принимаюсь снимать с девушки одежду. Сначала кеды и юбка. Потом футболка и бюстгалтер. Ну и наконец — тонкое кружево трусов.

Оставшись без единого клочка ткани на теле, Влада прикусывает нижнюю губу и интуитивно пытается прикрыться. Но я обхватываю ее запястья и уверенно развожу их по сторонам.

— Тебе нечего стесняться, ты совершенна, — говорю абсолютно серьезно. — Самая красивая женщина из всех, что я видел.

Это не попытка успокоить и не лесть. Она действительно прекрасна. Кожа, волосы, лицо — в ней идеально все. И при взгляде на нее меня на части рвет от восторга.

Подаюсь вперед и накрываю девушку собой. Целую изгиб ключиц, полную грудь, которая словно создана для моих ладоней. Обвожу языком темно-розовые ареолы. Мягко перекатываю на языке возбужденные горошины сосков.

По ребрам соскальзываю ниже и жадно приникаю губами к впадинке пупка. С упоением слизываю мурашки, рождающиеся на ее коже. Впитываю звуки ее сдавленных стонов. Проникаюсь ею на клеточным уровне.

Еще одно плавное движение вниз — и мои руки обхватывает ее бедра, а голова оказывается меж разведенных ног.

Влада отрывает голову от подушки и одаривает меня смущенным взглядом.

— Что ты делаешь?.. — кряхтит в недоумении.

Я ничего не отвечаю. Просто улыбаюсь. И, не переставая смотреть ей в глаза, осторожно касаюсь губами чувствительного бугорка.

— А-а-ах! — она снова кусает губы. — Кир, не надо… Мне неловко… Я не хочу…

Влада путается в дебрях глупых отговорок, но я не обращаю на них никакого внимания. Опускаю взгляд на влажно припухшие складочки и медленно прохожусь по ним языком.

Она осекается. Захлебывается очередным стоном и наконец перестает сопротивляться. С ее губ по-прежнему срывается что-то нечленораздельное, но, кажется, теперь это не протест, а просьба не останавливаться.

Я вылизываю ее медленно, методично, со смаком. Прежде я не практиковал ничего подобного. Не из-за каких-то принципов или убеждений, а потому что не хотелось. Но с Владой я не ощущаю ни капли отвращения, ни грамма брезгливости.

Наоборот, мне дико нравится трахать ее языком. Чувствовать, как откликается ее тело. Слышать ее учащенное дыхание. Осознавать, что никто и никогда не был в ней до меня.

Влада прогибается в пояснице и, наконец отринув ненужную робость, подается навстречу движениям моего языка. Насаживается на него. Теребит мои волосы, сжимая их у корней. На все лады растягивает мое имя.

Ощущаю, как она приближается к пику, и усиливаю амплитуду. Затем сжимаю клитор и с наслаждением наблюдаю за тем, как ее захлестывает оргазм. Громкий и бурный, как яростные раскаты грома.

Она извивается под моими руками. Дрожит всем телом, жадно хватая ртом воздух и комкая пальцами белую ткань простыни. Все ее тело буквально пронизано удовольствием, и осознание того, что я являюсь причиной, едва не заставляет меня самого кончить в трусы.

Постепенно Влада стихает. Ее мышцы расслабляются, а затуманенный экстазом взор проясняется, становясь осмысленным.

Чмокаю внутреннюю сторону ее бедра и принимаю сидячее положение. Какое-то время мы молча переплетаемся взглядами, а затем она произносит:

— Ты сделал мне хорошо. Снова. И теперь я хочу отплатить тебе тем же.

— Ты ничего мне не должна, — напоминаю.

— Знаю. Но яхочу.

Сглатываю и облизываю пересохшие губы. От ее слов, запаха и вида мне почти больно. Так сильно долбит по нервам неудовлетворенное желание. Так свирепо бушует внутри.

Влада будто считывает мои мысли. Приподнимается на локтях и протягивает руку к моему животу. Проводит по нему кончиком ногтя и застывает у резинки боксеров, под которыми бугром топорщится возбужденный член.

— Расскажи, как ты любишь, Кирилл, — шепчет дразняще. — Я постараюсь доставить тебе удовольствие.

Влада

В глазах Кирилла вспыхивает огонь. Такой одуряюще яркий, что мне становится жарко. Будто меня с головы до ног облили раскаленным сиропом.

Он совершенен во всем. В мелочах, в деталях. В том, как смотрит. Как улыбается. Как молчит.

В комнате довольно темно, но я все равно вижу контуры его рельефного пресса, объемные мышцы груди и татуировки. Много татуировок. Больших и маленьких. Размытых и ярко очерченных. Они переплетаются между собой, словно змеи в живом клубке, формируя единый узор и являя поистине чарующее зрелище…

Я обхватываю пальцами резинку его боксеров и медленно тяну вниз. Во рту выделяется и тут же густеет слюна. Будто я смотрю не на обнаженного мужчину, а на какой-то изысканный десерт.

Однажды я уже видела Кирилла без одежды, но то было другое… Сейчас он возбужден. Явственно сгорает от нетерпения. Его желание принадлежит мне.

И это осознание прокатывает по телу новую волну томительной неги.

Опускаю ладонь на горячую вздыбленную плоть, и Кирилл с шипящим свистом выпускает воздух из легких. Его веки опускаются, а по лицу пробегается судорога неприкрытого удовольствия.

Я ласкаю парня интуитивно, неумело, но, несмотря на это, он, кажется, действительно кайфует от моих прикосновений. Подается им навстречу, слегка покачивая бедрами. Наблюдает за мной из-под полуприкрытых век абсолютно поплывшим пьяным взглядом.

Решение приехать сюда было спонтанным, но я не жалею ни о чем. Ни о том, что уже случилось. Ни о том, что только произойдет. Ведь впервые за много дней тревога, острыми когтями сжимающая мое сердце, ослабила хватку. И это все благодаря Кириллу.

Рядом с ним я не чувствую себя зверем, загнанным в угол. Беспомощным и уязвимым. Мрачные мысли отступают, страхи рассеиваются, и в душу проскальзывает робкий лучик надежды.

А вдруг все не так плохо? Вдруг шанс на счастливый исход не так уж мал?..

Возможно, это самообман. Просто попытка сбежать от гнетущей реальности. Спрятать голову в песок. Но здесь и сейчас я совершенно не хочу об этом думать. Хочу просто отключить разум и наслаждаться невероятным моментом настоящего.

Ласкать сексуального парня и наслаждаться его ласками в ответ.

Кирилл издает глухой рык и, положив свою ладонь поверх моей, чуть сильнее сжимает возбужденный член. Какое-то время управляет моей рукой, показывая, как надо, а затем резко обхватывает ляжки и рывком притягивает к себе.

Прокатываюсь по простыни, словно мыло по стеклу. Расстояние между нашими телами минимально, а взгляды устремлены вниз. Туда, где вот-вот произойдет слияние двух стихий.

Женского и мужского.

Мягкого и твердого.

Податливого и бескомпромиссного.

Я прикусываю губу, понимая, что сейчас мне будет больно. Но страха нет. Есть лишь предвкушение и легкий мандраж. По необъяснимым причинам я доверяю Кириллу. Знаю, что он все сделает правильно.

— Расслабься, — негромко командует он.

И я покорно опускаю голову, устремляя взор в исчерченный лунными бликами потолок.

Кирилл шуршит фольгой, надевая припрятанный в тумбочке презерватив. Нависает надо мной на локтях. Его взгляд сфокусирован на моем лице, а губы слегка приоткрыты.

Красивый…

Вашу ж мать, какой же он красивый! Аж дыхание перехватывает…

Я прогибаюсь в пояснице, обвиваю руками широкую гладкую спину и с упоением вдыхаю аромат его кожи. Он пахнет гелем для душа и самим собой. А еще силой, уверенностью и желанием, которое дурманит похлеще крепкого вина.

Прикосновение к промежности поначалу кажется мягким и дразнящим, но через секунду становится более давящим и напористым.

— А-а-ах…

— Потерпи, ладно? — пронизывающий шепот ласкает ушную раковину.

А сильные руки удерживают мои бедра, не позволяя отодвинуться или сбежать.

— Хорошо, — мой голос похож на шелест.

Давление — медленное, но неумолимое — становится совсем нестерпимым, и я жмурюсь, ощущая натяжение. Меня будто пронзает изнутри десятком игл, а потом границы исчезают, и нутро наполняется непривычной медленной болью.

Соединив наши тела, как пазлы, Кирилл замирает и дает мне какое-то время, чтобы привыкнуть к новым ощущениям. Влажные теплые поцелуи покрывают мои глаза и щеки. А крупная мужская ладонь поглаживает по затылку, успокаивая и утешая.

— Как ты?

— Но-нормально, — выдыхаю рвано, пытаясь усмирить бушующий вихрь эмоций. — Но ты… очень большой…

Это правда.

С каждой новой секундой боль постепенно сходит на нет, а вот ощущение тотальной переполненности никуда не исчезает. Мне не с чем сравнивать, но, кажется, у Кирилла действительно выдающиеся размеры. И я совсем не уверена, что смогу продолжить начатое…

— Ты привыкнешь, — он глухо посмеивается.

А потом снова толкается в меня тазом. Медленно и тягуче.

— Кирилл! — вскрикиваю, боясь не справиться.

Толчок. Еще один.

Его дыхание тяжелеет.

Влажный язык скользит по моим губам, слизывая протест.

— Хочешь… прекратить?..

— Я… Я не знаю…

Мысли путаются. Воля слабеет.

— Скажи мне остановиться, — его движения становятся более дерзкими и напористыми. — Просто скажи…

Кирилл наращивает темп, а я отчего-то лишь крепче сжимаю его плечи. Хотя еще мгновение назад мне казалось, что я не выдержу. Что это слишком для меня…

Мужчина продолжает наполнять меня собой. Ритмично и хлестко. И вдруг я понимаю, что, помимо дискомфорта, во мне пульсирует что-то еще. Что-то дикое, первобытное, огненной спиралью закручивающееся внизу живота…

Кирилл больше не сдерживается. Его бедра таранят меня с пугающей штормовой мощью, выбивая из нутра громкие надсадные вопли. И что удивительно, с каждым его движением, с каждым новым рывком я все меньше концентрируюсь на боли и все глубже погружаюсь в пучину ярких чувств и образов…

Плоть ударяется о плоть.

Стоны превращаются в оглушительную мелодию вожделения.

Наслаждение — сладкое, густое — разливается под кожей. Затекает в каждую венку, в каждый сосуд…

Теперь я кричу, потому что мне хорошо. Потому что мужчина, вдавливающий меня в матрас, двигается как бог. Потому что секс с ним — это лучшее, что я когда-либо испытывала…

Кирилл приподнимает мою ногу, увеличивая угол входа и снова врывается в мое трепещущее тепло. Роняет голову на ключицы и прикусывает навершие груди. Хищно. Совсем по-животному.

— Так мне перестать? — издевается.

— Ни за что! — я обхватываю его покачивающуюся поясницу, не позволяя выскользнуть наружу.

Все во мне переворачивается. Становится кипучим, необузданным, жадным. Пожар в груди набирает обороты, кровь превращается в лаву, ощущения делаются острее стекла…

А потом БА-БАХ! Меня подкидывает в воздух, как горящую петарду, и рассыпает на тысячи звенящих частиц…

Сладко.

Яростно.

Умопомрачительно.

Я мечусь по подушкам, хрипя и задыхаясь в экстазе, а Кирилл до одури зацеловывает мою шею, наверняка оставляя на ней узорчатые пурпурные следы.

Мир перестает существовать.

Время останавливается.

И остаемся только мы с ним. Два человека. Два объятых страстью тела. Два сердца, лихорадочно бьющихся в унисон.

Влада

Мерцающий лунный свет плотоядно облизывает кожу Кирилла. Скользит по широким пластинам его мерно вздымающейся груди, перетекает на твердый, будто высеченный из камня живот и игриво серебрит волосяную дорожку, ведущую к паху.

Он лежит на спине. Закинув руки за голову и слушая тишину, которая сейчас кажется донельзя комфортной. Она обволакивает голову мягким молочным туманом и запускает по телу приятные токи расслабления.

Я располагаюсь рядом. На боку. Моя нагота едва скрыта скомканным от безудержного секса одеялом, но я даже не пытаюсь поправить его. Или как-то привести себя в порядок.

Мне хорошо и… на удивление безразлично. Будто проблемы, которые не давали покоя еще пару часов назад, вдруг перестали существовать.

Конечно, это заблуждение. Лишь иллюзия покоя и гармонии. Но иллюзия настолько яркая и реалистичная, что я отвергаю всякий критицизм и слепо заныриваю в нее.

Пусть ложь побудет правдой. Хотя бы еще чуть-чуть.

— Ты так и не сказала, что произошло, — роняет Кирилл, медленно поворачивая ко мне голову.

Его взгляд похож на океан после шторма. Такой же завораживающий и обманчиво невинный.

Но я-то знаю, каким диким и необузданным может быть этот мужчина. Как бешено он отдается чувствам, как опасно целует и как безжалостно берет свое…

— А почему непременно должно что-то произойти? — я растягиваю губы в обольстительной улыбке, желая уйти от ответа.

Кирилл смещает взор на мой рот. Но лишь на секунду. А потом снова фокусируется на глазах.

— Не юли, Влада. Будь честной.

Я вздыхаю. По иронии судьбы, в данный момент честность — абсолютно непосильная задача. Я ведь приехала к нему за удовольствием, за эмоциональной разрядкой… А не за тем, чтобы снова рыдать.

— Много всего, — я откидываю с лица непослушную прядь волос. — Я ведь говорила, у меня сейчас непростой этап.

— Это как-то связано с родителями? — догадывается он.

Прикусываю губу. Черт бы побрал его проницательность!

— Возможно, — я переворачиваюсь на спину и устремляю внимание в потолок.

Я не знаю, как избежать вопросов, но совершенно не хочу отвечать на них. И покидать квартиру Кирилла тоже не хочу. Вот и образуется гребаная дилемма, которая портит все настроение…

Кирилл переворачивается набок, ловя взглядом мой профиль и спокойно продолжает:

— Знаешь, когда отец попал в аварию и лишился возможности ходить, я две недели не посещал в школу. Просто не мог видеть улыбающиеся лица одноклассников и делать вид, будто все хорошо.

Блин… Как же мне это знакомо…

— Для меня и для моей семьи мир перевернулся, и жизнь, продолжающаяся вокруг, казалась жестокой насмешкой, — голос Кирилла забивается под кожу. — Это нормально — чувствовать опустошение и боль. И так же нормально обсуждать свои чувства с теми, кто действительно близок.

— И с кем же обсуждал ты?

— С лучшим другом. Его зовут Сэм. Он не слишком эмпатичен, но тем не менее наше непрерывное общение в тот период вытянуло меня из трясины.

— Сэм, — тяну я, словно пробуя новые звуки на вкус. — Какое необычное имя.

— Его мать — филолог, — с усмешкой поясняет Кир. — В молодости она фанатела от творчества Сэмюэла Беккета и решила назвать сына в его честь.

— Так, значит, его полное имя Сэмюэл? — я снова улыбаюсь.

— Угу. Сэмюэл Чернов.

Прыскаю в кулак. Это слишком экстравагантно. Особенно в сочетании с довольно банальной русской фамилией.

— Должно быть, над ним потешались в школе, — делаю предположение.

— Вообще-то нет. Сэм всегда был крупным. И с легкостью раздавал тумаки.

— Что ж, повезло.

— Можно и так сказать, — хмыкает Кирилл. И, помолчав, добавляет. — Ну а что насчет тебя, Влад? Какой ты была в школе?

Прикрываю глаза, погружаясь в воспоминания многолетней давности.

— Если честно, я была той еще стервой, — выпаливаю откровенно.

— И почему я не удивлен? — в интонациях парня звучит ирония.

— Командовала одноклассниками. Контролировала подруг. Пыталась навести в коллективе свои порядки.

— И как? Получалось?

— С переменным успехом, — посмеиваюсь. — Но могу однозначно сказать: сверстники меня не очень любили.

— Ты была неудобной, — констатирует Кирилл.

— Была и остаюсь, — с губ срывается очередной вздох. — Этого у меня не отнять.

Повисает тишина.

Я разглядываю тени, танцующие на потолке, а Кирилл разглядывает меня. Ощутимо. Почти осязаемо. И я вдруг осознаю, что на мне по-прежнему нет ни клочка одежды. А еще — что моя грудь обнажена и бесстыдно торчит из-под одеяла.

— Я думал, что мы больше не увидимся, — неожиданно выдает Кирилл.

— Я рассматривала такой вариант, — признаюсь, сглотнув.

Учитывая неразбериху, творящуюся в моей жизни, сейчас действительно не лучшее время для романа с татуированным красавчиком. По крайней мере, именно это я повторяла себя все прошедшие дни. Но то были доводы рассудка, холодного и безэмоционального. А вот у сердца свое мнение на этот счет…

— Почему в итоге передумала?

— Потому что ты как магнит. Меня тянет к тебе вопреки логике, на каком-то подсознательному уровне.

Кирилл не спешит отвечать или как-то реагировать на столь откровенное признание. Молчит, обдумывая мои слова. Только глаза как скальпели.

А еще через мгновение его ладонь вдруг отрывается от простыни и мягко касается моей руки. Чуть выше локтя. Неспешно движется вверх, попутно собирая возникающие на коже мурашки.

— Принято считать, что одержимыми могут быть только мужчины, — хрипло продолжаю я, млея от его прикосновений. — Но это не так, Кирилл. Женщины тоже думают о близости. И о чувственном наслаждении, которое им однажды довелось пережить…

— Так ты здесь только за этим? — его указательный палец обводит очертания моего соска и внезапно замирает.

— Нет… — мой голос срывается в дрожащий шепот. — Не только…

— Ты получила свое. Мы занялись любовью дважды. А теперь я задаю вопросы, но ты не отвечаешь. Потому что не хочешь подпускать меня ближе?

— Да куда уж еще ближе? — с губ срывается истеричный смешок.

Кирилл целовал меня между ног. Трахал языком, пальцами, а затем и членом. Мы предавались страсти с громкими бесстыдными стонами в самых разных позах, а теперь он упрекает меня в том, что я не хочу подпускать его ближе.

Разве это не абсурдно?

— Ладно. Как хочешь, — Кирилл резко убирает от меня руку, и рывком поднимается с постели.

Его голая накаченная задница мелькает в дымчатом свете луны, а затем скрывается за боксерами, которые он ловко натягивает. Несколько стремительных шагов, пересекающих комнату, — и широкоплечая фигура Кирилла скрывается за дверью.

А я остаюсь одна. С горьким послевкусием, будто сделала что-то не так…

Кирилл

Пока я чешу Каймана за ухом, он буравит меня спокойным осмысленным взглядом. Будто все-все понимает. Хотя на самом деле это, конечно, не так. Ведь даже я сам не понимаю себя до конца. Но мне отчего-то хочется верить, что пес считывает мои эмоции. И в какой-то мере разделяет их.

— Как его зовут? — на кухню бесшумно входит Влада.

Она босая. В моей футболке, которая висела на кресле. С распущенными волосами, что темной шелковой шалью окутывают плечи.

— Кайман, — глухо бросаю я, отворачиваясь.

Мне физически больно на нее смотреть. Слишком она хороша. Слишком сексуальна. И слишком недосягаема…

Влада останавливается в метре от нас и мягко переступает с ноги на ногу. Пес слегка поджимает уши, настораживаясь. Он всегда подозрителен к незнакомцам. Даже к симпатичным полуобнаженным девушкам.

— Привет, Кайман, — Влада неторопливо протягивает к нему руку.

Тот принюхивается. Изучает. Оценивает. Но через пару секунд все же разрешает себя погладить.

Тонкие пальцы с длинными алыми ногтями умело скребут короткую гладкую шерсть на боку, и доберман окончательно сдается под натиском женской нежности. Расслабляет уши, подходит ближе и начинает дружелюбно вилять хвостом.

Предатель.

Быстро же он сдал оборону.

— Какой хороший мальчик, — одобрительно воркует Влада, подключая к ласкам вторую руку. — Какой веселый умный мальчик.

Я исподлобья наблюдаю за тем, как Кайман лишается всякой бдительности, полностью вовлекаясь в игру Острой.

Все же мы с ним чертовски похожи: оба теряем голову от ее колдовских чар.

— Давно он у тебя? — бодро интересуется Влада, присаживаясь на корточки возле собаки.

— Около года уже.

— Прикольный. Я тоже всю жизнь мечтала о собаке.

— Так почему не завела?

— У отца аллергия на шерсть.

— Понятно.

Пауза. Глухой хруст моих костяшек.

Влада увлечена Кайманом, а я сижу чуть поодаль и всеми силами стараюсь не закипать.

Спокойно, Кирилл. Не обостряй. Ты ведь не строил завышенных ожиданий. Обещал не строить.

Да, черта с два, я знал, что в случае с Острой не стоит слишком раскатывать губу. Ведь эта ведьма в обличии ангела найдет тысячу и один способ, как сдернуть с небес на землю и приложить мордой об пол так, что мало не покажется.

Знал и все равно угодил в эту западню. Будто пацан в разгар пубертата.

Я злюсь на Владу, но еще больше злюсь на себя. За то, что в ее присутствии теряю контроль над эмоциями. Становлюсь мелочным, голодным и жадным до внимания.

Раньше было похуй, честно. Я спал с женщинами, не задумываясь, что у них в голове и уж тем более — в сердце. А с ней так почему-то не получается. Словно кто-то порчу навел…

От Влады мне нужно больше, чем просто тело. Больше, чем секс. Но она не подпускает. Одна за другой выстраивает невидимые преграды. Будто боится, что я наслежу своими грязными пролетарскими ботинками в ее чистенькой отлаженной жизни…

— Кирилл, прости, что я закрываюсь, — ее голос выдергивает меня из мрачных раздумий. — Я просто не привыкла говорить о личном.

Я отрываю взор от рандомной точки на ламинате и направляю его к ней. Она сидит на полу подле Каймана. Футболка задралась, обнажая тронутые медным загаром бедра. В малахитовых глазах плещется сожаление.

Кажется, что искреннее, но кто ее на самом деле знает…

— Не говори, — с напускным равнодушием пожимаю плечами. — Ты ведь предупредила, что не за этим сюда пришла.

Она вздыхает. Проводит кончиком языка по нижней губе. И от этого невинного, на первый взгляд, зрелища у меня остро дергает в паху. Снова.

— Не думай, что я тебя использую. Это не так. Я в принципе очень скрытная.

Я молчу. Влада переводит дыхание и продолжает:

— Со стороны моя жизнь кажется идеальной, но это неправда. Точнее было правдой… до недавнего времени. А сейчас все изменилась. Я чувствую, что теряю почву под ногами. Она просто исчезает, понимаешь? А я бессильна это остановить…

Я все так же храню молчание. Пусть говорит столько, сколько может рассказать. А натыкаться на увертки после очередного вопроса мне надоело.

— У отца на работе начались проблемы… Похоже, серьезные… — продолжает сбивчиво. — Но это мелочи в сравнении с тем, что произошло дальше… Я очень люблю своих родителей. Очень! Они так много дали… Мне и моей сестре… Порой мне кажется, что без них я потеряю частичку себя… Стану калекой, понимаешь? Метафорически, конечно, но все же…

— Влада, — я покидаю стул и решительно опускаюсь перед ней на колени, обхватив пылающие щеки ладонями. — Что случилось с твоей мамой?

Она не упоминала, что проблема именно с мамой, но я догадался. Метод индукции.

Девушка останавливает на мне увлажнившийся взгляд, и я вдруг замечаю, как сильно дрожат ее губы. Она рвано выдыхает. А потом снова набирает воздух в легкие и надломленно шепчет:

— У нее диагностировали рак, Кирилл.

Какое-то время мы безмолвно тонем друг в друге. Малахитовая зелень ее глаз подернута желчно-коричневой дымкой тоски, а уголки рта трагично заламываются вниз. Я понимаю, что она вот-вот заплачет, поэтому иду на опережение — обхватываю хрупкие плечи и крепко прижимаю девчонку к себе.

Чтобы чувствовала мою поддержку. Чтобы знала, что не одна.

— Рак чего? — спрашиваю глухо, проводя ладонью ее по волосам.

— Молочная железа, — шелестит бесцветно. — Третья стадия.

М-да. Звучит хреново.

— Что говорят врачи?

— Что еще не все потеряно. Но ведь утешать — это их работа, верно?

— Не всегда. Когда мой отец угодил на операционный стол, врачи сразу сказали, что шансов на полное восстановление нет.

Влада глухо всхлипывает и утыкается носом мне в плечо. А я испытываю такую глубокую щемящую нежность, что все прежние чувства — раздражение, обида, ревность — мигом блекнут. Теряют всякий смысл, становясь абсолютно незначительными.

Как я вообще мог ее в чем-то обвинять?..

— Мне так страшно, Кирилл, — жалобно скулит она. — Так страшно ее потерять…

— Ты не потеряешь. Если доктора говорят, что не все потеряно, значит, так оно и есть. К тому же я слышал, что рак груди является одним из самых хорошо излечиваемых.

— Да, так и есть. Но речь, как правило, идет о самых ранних стадиях…

— Знаешь, что действительно важно? — я отстраняюсь, чтобы заглянуть ей в лицо.

— Что? — трогательно шмыгает носом.

— Не терять веру. И заряжать этой верой остальных.

Влада медленно кивает, как бы осмысливая мои слова.

— Сдаться и опустить руки проще всего. А вот оптимизм требует истинной отваги. А ты ведь отважная, Влад, я знаю. Я понял это в ту самую секунду, когда впервые тебя увидел.

— Не ври, — она слабо улыбается сквозь слезы. — В день нашего знакомства ты запал исключительно на мою задницу.

— Признаю. Задница сыграла важную роль. Но твоя энергия заворожила меня не меньше.

Влада снова улыбается. На этот раз — куда шире.

Ее безвольно висящие вдоль корпуса руки робко нащупывают мои бока, а потом плавно, постепенно смелея, скользят вверх, по ребрам к груди.

У самых ключиц я перехватываю ее ладони и подношу их к губам. Медленно — один за другим — целую каждый пальчик, каждую чувствительную подушечку с обратной стороны ногтя.

Влада закрывает глаза, отдаваясь во власть обуявшей нас нежности. Отдаваясь вмою власть.

Притягиваю девушку к себе и нахожу ее горячие губы. Сминаю их поцелуем. Без спешки, стараясь максимально распробовать вкус. Влада откликается мгновенно: вжимается в меня грудью, шумно дыша через нос…

Мы растворяемся друг в друге, как звезды в тихой летней ночи, и мир за стенами этой комнаты гаснет.

Влада

Я не знаю, что именно приводит к пробуждению. То ли солнечные лучи, настойчиво пробивающиеся сквозь веки. То ли шум, доносящийся из соседней комнаты. То ли аромат свежеприготовленной пищи, дразнящий обонятельные рецепторы.

Открываю глаза, и реальность — буйная, яркая, стихийная — обрушивается на меня водопадом.

Я в доме Кирилла. Разнеженная лежу в его постели.

Потягиваюсь и, слегка смущаясь, предаюсь воспоминаниям о минувшей ночи. Она была особенная. Не похожая ни на одну из других ночей моей жизни. Напоминающая причудливую мозаику из похоти, вожделения, душевных разговоров и уютной тишины…

Прошлой ночью я стала другой.

И дело не только в сексе, не только в желаниях оголодавшей плоти… Дело в том, что я впервые доверилась мужчине. Впервые стащила защитную броню и продемонстрировала собственную уязвимость.

Широко зевнув, откидываю одеяло и свешиваю босые ступни с кровати. Я совершенно не выспалась, но, несмотря на это, тело полно сил, а сознание кажется как никогда ясным.

Сколько нам с Кириллом удалось поспать? Час, два? Может, три от силы.

Поначалу мы долго и упоенно плавились в огне страсти, а потом говорили, говорили, говорили… Одно случайное касание, фраза или просто взгляд — и костер вспыхивал вновь. С утроенной мощью!

Если честно, я и не предполагала, что могутак сильно желать мужчину, так громк о кричать итак бесстыдно просить добавки…

Выхожу из спальни в тот самый момент, когда Кирилл покидает ванную. На его коже все еще дрожат прозрачные капли воды, а бедра обмотаны белым махровым полотенцем.

Наши взгляды пересекаются. Его — прямой и смелый. Мой — мечущийся и стеснительный.

Хотя… Положа руку на сердце, стесняться уже бессмысленно. Особенно после того, что мы неоднократно проделывали ночью.

— Проснулась? — Кирилл оценивающе меня рассматривает.

И я мысленно радуюсь тому, что догадалась натянуть его футболку и пригладить растрепанные волосы.

— Угу. А ты… давно на ногах?

— Минут сорок. Приготовил завтрак и пошел в душ. Извини, если разбудил.

— Ничего страшного… Тебе ведь на работу нужно? — спохватываюсь.

— Да. Но, если хочешь, я могу отменить.

— Нет-нет, — спешу отказаться. — Мне все равно пора домой…

Мы замолкаем, не переставая ощупывать друг друга глазами. В свете дня Кирилл кажется немного другим — более взрослым и собранным. Но при этом все таким же сексуальным и красивым…

— Пойдем, — он берет меня за руку и утягивает за собой на кухню. — Наверняка ты проголодалась.

Действительно. После его слов я вдруг осознаю, что дико хочу есть. Это в общем-то неудивительно: за плечами целая ночь физических и эмоциональных нагрузок. Организму нужно восстановить энергию.

Кухня у Кирилла небольшая, но стильная и эргономичная. У окна расположилось тканевое кресло, от стены к стене тянется темно-серый матовый гарнитур, а на массивном деревянном столе стынут свежеприготовленные бутерброды с колбасой и сыром.

— Ты готовишь? — любопытствую я.

— Иногда, — усмехается.

А затем мягко подталкивает меня к стулу. Дескать, садись.

Опускаюсь на мягкую обивку и подпираю рукой щеку. Кирилл тем временем возится у плиты. Судя по запаху, он еще и яйца пожарил.

— Тебе помочь? — подаю голос.

Мне неловко сидеть без дела, пока хозяин квартиры меня обхаживает. Я и так злоупотребила его гостеприимством…

— Не надо, — отсекает, не оборачиваясь. — Ты в гостях.

Ну да. В гостях. Сама себя пригласила. Сама приехала. Прямо-таки идеальная гостья. В кавычках, разумеется.

Кирилл ставит передо мной тарелку, и я не без удивления вылупляюсь на румяный ароматный омлет, щедро посыпанный специями и зеленью.

— Что-то не так? — парень замечает мой ошалелый взгляд.

— Нет, просто… — поерзав на стуле, прочищаю горло. — Просто прежде мужчины для меня никогда не готовили…

— Думаю, это связано с тем, что прежде ты ни с кем не спала, — насмешливо подмечает он, садясь напротив.

Усмехаюсь.

Да, пожалуй, он прав. Дело в этом.

— И что? Часто ты балуешь своих ночных гостей завтраками? — любопытствую я, вооружаясь вилкой.

— Я бы так не сказал.

— А как бы ты сказал? — не унимаюсь.

— Моя личная жизнь куда скучнее, чем ты себе представляешь. Я работаю по пятнадцать-шестнадцать часов в сутки. И ночные гости бывают у меня крайне редко.

Я слегка щурюсь, не до конца поверив его словам. Все же навыки, которые Кирилл продемонстрировал в постели, красноречиво говорят о том, что опыт у него есть. И явно немалый.

— А ты, оказывается, тоже скрытный, — подтруниваю.

— Я не скрытный, — улыбается. — Просто не вижу смысла обсуждать бывших. Если бы среди них были те, кто волновал меня больше, чем ты, тебя бы тут не было. Но ты здесь. И это о многом говорит.

Я многозначительно хмыкаю, но все же решаю принять его доводы. Ведь звучат они и впрямь убедительно. А еще омлет, который он приготовил, по-настоящему вкусный. И бутерброды тоже ничего.

— Наелась? — интересуется Кирилл, когда я опустошаю тарелку.

— Да, спасибо, — киваю. — Ты мастер своего дела.

Он адресует мне насмешливый взгляд и, подхватив посуду, направляется к раковине. Но я его опережаю:

— Помою сама. Ты ведь готовил.

Кирилл не порывается спорить. Молча сгружает тарелки в раковину и вручает мне губку. Мол, давай, приступай.

Выдавливаю на губку немного моющего средства и украдкой кошусь на хозяина квартиры, который со сдержанным интересом наблюдает за моими манипуляциями. Он по-прежнему наполовину обнажен. Только полотенце, обвитое вокруг бедер, скрывает главное.

— О чем ты думаешь? — нарушаю тишину.

— Гадаю, делала ли ты это раньше.

— Что именно? Мыла посуду?

— Да.

— Ты издеваешься? — я возмущенно вскидываю брови. — Считаешь, что я какая-то белоручка?

— Ну… В твоей семье наверняка есть домработница.

— Есть, — признаю. — Но так была далеко не всегда.

— Окей. Значит, это очередной стереотип о принцессах.

— Вот именно, — многозначительно. — Стереотип.

Старательно домываю тарелки и раскладываю их на специальном подносе. Меня немного нервирует пристальное внимание Кирилла, но я решаю не тушеваться. В конце концов, это просто посуда. Да и я не на конкурсе «лучшая хозяйка».

— Ну вот и все, — вытираю руки полотенцем.

— Спасибо, Влад.

Произносит это так тепло и естественно, что мне опять хочется улыбаться.

Ей-богу, слишком много улыбок для одного утра! Особенно, если вспомнить контекст моей жизни за пределами этой квартиры…

При мыслях о маминой болезни на меня накатывает уныние. Черное, беспросветное, гремучее. Совсем скоро я покину стены своего временного убежища, и груз неразрешимых проблем гранитной плитой придавит к земле…

Я знала, что этот момент настанет. Что я не смогу прятаться у Кирилла вечно. Но мне было так хорошо в этой иллюзорной сказке. И так малодушно не хочется, чтобы она заканчивалась…

Шагаю к нему. Близко. Ближе, чем диктует яркий утренний свет и допускают приличия.

Может, я сошла с ума? Или это какая-то особая форма зависимости? Когда не можешь остановиться. Когда хочешь человека вновь и вновь. Когда его губы, руки и запах становятся своего рода ловушкой, угодив в которую ты начисто теряешь рассудок…

Кирилл по-прежнему стоит, прислонившись к подоконнику, и выжидательно смотрит мне в глаза. Я не произношу ни слова. И больше не улыбаюсь. Потому что благодушие сменилось чем-то более темным и порочным…

Нащупываю пальцами край его полотенца и, не сомневаясь, дергаю на себя. Белая ткань опадает на пол, являя мне вид совершенного мужского тела.

Облизываю губы и опускаюсь перед ним на колени. Не потому что стремлюсь отдать должок, а потому что хочу. Правда хочу ощутить его везде.

Кирилл глядит на меня сверху вниз. Черные ресницы едва уловимо подрагивают. А мгновенно оживший член красноречиво говорит о том, что ему нравится моя затея.

— Ты не опоздаешь на работу? — осведомляюсь игриво.

— Плевать, — хрипит он, не отводя от меня глаз.

Подаюсь вперед и обхватываю основание пальцами. Чуть сжимаю их, вытаскивая из парня задушенный стон.

Я не делала ничего подобного раньше. Но вчерашняя ночь изрядно пополнила копилку моих знаний о мужском теле. Так что теперь у меня в запасе не только теория, но и немного будоражащей практики…

— Как там Маша? — Вячеслав Сергеевич Лейтман останавливается возле глобус-бара и придирчиво изучает взглядом свою солидную коллекцию напитков.

Тут и виски, и коньяк, и двенадцатилетний ром, привезенный прямиком из Венесуэлы.

— Если честно, неважно, Слав, — с протяжным вздохом отзывается Евгений Владимирович Острый. — На шестнадцатое число назначена операция.

— Что будут делать? — косой взгляд на товарища.

— Грудь удалять. И лимфоузлы.

Пауза.

Гнетущее молчание.

Вячеслав Сергеевич всегда знал, что рак — штука коварная, но близко, к счастью, не сталкивался. А тут такое горе в семье друга…

Неприятно это, когда нестарые, в общем-то, люди встречаются со смертельными диагнозами. Хотя, может, Маша еще и выберется, кто знает… Женя-то явно сдаваться не намерен: землю носом рыть будет, лишь бы лучших врачей ей найти.

— Что будешь пить? — Лейтман нарушает затянувшуюся тишину.

— Ничего. Я сегодня без допингов.

— Брось, надо выпить. Полегчает.

Евгений Владимирович тяжело склоняет голову, и Вячеслав Сергеевич делает выбор за него: ирландский виски, изготовленный на закрытом заводе в середине прошлого века. Прекрасный вариант для истинных ценителей.

— Держи, — Лейтман ставит перед приятелем гленкерн, на треть наполненный насыщенно-янтарным напитком.

Сам садится в кресло напротив. Закидывает ногу на ногу и неспешно пригубляет, оценивая вкус.

Пряности и фрукты. Нотка специй. И такая терпкая дымность в послевкусии.

— Слав, ты извини, что тороплю, но я ведь ненадолго приехал, — заметив, что друг не спешит переходить к сути, роняет Острый. — Сейчас каждую свободную от работы минуту стараюсь проводить с семьей…

— Конечно-конечно, — кивает Лейтман с характерной для него невозмутимостью. — Семья — это святое. Особенно в такие непростые времена.

— Рад, что ты понимаешь, — на губах Евгения Владимировича рождается слабая улыбка.

— Отчего ж не понять? Я ведь сам муж и отец. И для меня интересы моей семьи тоже на первом месте.

Вот вроде обычная фраза. Душевная даже. А Евгению Владимировичу все равно показалось, что прозвучала она как-то зловеще…

— Как там Александр? — стараясь сгладить напряжение, повисшее в комнате, осведомляется Острый.

Раз уж речь зашла о семье, то не лишним будет поинтересоваться судьбой единственного сына Лейтмана.

— Александр… — Вячеслав Сергеевич задумчиво вращает в руке бокал, наблюдая за тем, как темно-коричневая жидкость облизывает его прозрачные стенки. — У Александра не жизнь, а праздник. Вот уже двадцать с лишним лет.

— Мальчишка просто наслаждается молодостью. Все мы такими были.

— Не скажи, Жень, — Лейтман кидает на товарища быстрый и острый взгляд. — Если мне не изменяет память, ты в свои двадцать один уже бригадой руководил.

— Так то время другое было, — Евгений Владимирович пожимает плечами. — Кто не работал, тот не ел.

— Справедливо, не находишь?

— Что именно?

— Получать вознаграждение по результатам труда, — все так же неторопливо изрекает Лейтман. — А вот наши дети, увы, этого лишены. Издержки обеспеченного детства, знаешь ли.

Евгений Владимирович молчит, гипнотизируя взглядом содержимое своего глинкерна, а Вячеслав Сергеевич тем временем продолжает:

— Ты не думай, Жень, я не живу в вымышленном мире. Прекрасно знаю, каким лодырем и прожигателем вырос мой сын. Есть ли в этом моя вина? Безусловно. Осознал ли я это слишком поздно? Однозначно да.

Острый изумленно приподнимает брови. Признаться честно, он впервые слышит от друга подобные откровения. Да и откровения в принципе. Ведь, несмотря на многолетние приятельские отношения, связывающие мужчин, раньше Лейтман крайне неохотно делился личным.

— И что ты планируешь делать? — интересуется осторожно.

— А что тут поделаешь? — усмехается невесело. — Лишить его наследства? Я солгу, если скажу, что не думал об этом. Но это все же не мой вариант. Я слишком эгоистичен, чтобы завещать все заработанные деньги какому-нибудь фонду или благотворительной организации. Я хочу, чтобы мое состояние работало во благо будущих поколений. Ведь они — продолжение меня.

Евгений Владимирович понимающе кивает. Ему близка эта позиция.

— Но проблема в том, что, если ничего не менять, то через какое-то время от моих накоплений ничего не останется, — продолжает Лейтман, с твердым глухим звуком опуская бокал на столешницу. — Поэтому от меня как от отца требуются решительные меры.

Острый делает очередной небольшой глоток, кожей чувствуя, что вскоре прозвучит нечто важное.

— Пойми правильно, Жень, Александр — неплохой парень. Он неглуп, обаятелен, знает несколько языков. Даже по-французски шпарит, представляешь? Пару лет назад мы все вместе отдыхали в Каннах, и я обалдел от того, насколько легко и непринужденно он поддерживает беседу с французами. Как на родном, представляешь? И рядом мы с Ирой, как два колхозника, со своими «бонжур», «мерси»…

Мужчины посмеиваются.

— М-да, европейское образование все же дает о себе знать, — подмечает Острый.

— Не говори, — кивает Вячеслав Сергеевич. — Вот только образование, к сожалению, не гарантирует успеха в реальной жизни и реальных вещах. Саша — полиглот, но совершенно не знает цену деньгам. Он оторван от земли, ему не хватает рациональности и практичности. И я вижу только один способ, как восполнить недостаток этих важных для любого бизнесмена качеств.

— И какой же?

— Ему нужна жена. Правильная жена. Та, которая сможет адекватно взвешивать вероятности и оценивать риски. Красивая, но не слишком гламурная девушка. Обязательно с мозгами. И с правильными ценностями, привитыми семьей.

Лейтман замолкает, в упор глядя на друга, а Евгений Владимирович вдруг ощущает себя так, будто в него вонзились сотни крошечных металлических иголок.

Неудобно. Неуютно. На грани невыносимой физической боли.

Поерзав в кресле, он все же выдерживает тяжелый взгляд друга и как можно более непринужденно спрашивает:

— Полагаю, Александр еще не подыскал себе подходящую невесту?

— Подходящую Александр и не отыщет. Вокруг него одни эскортницы и богатые наследницы. Не менее пустоголовые, чем он сам, — Лейтман закатывает глаза. — Поэтому невесту для него буду выбирать я. Раз уж он до старости будет жить на мои деньги.

— Это довольно… категорично, Слав, — Евгений Владимирович натужно прочищает горло.

— Знаю. Но тяжелые времена требуют радикальных решений.

Мужчины переглядываются и почти синхронно делают глотки из своих бокалов.

— Для тебя ведь не секрет, что мне нравится твоя дочь, Жень, — вновь подает голос Лейтман. — Уж не знаю, как, но тебе удалось воспитать феноменально достойную женщину. Последние пару лет я пристально наблюдал за ней и, знаешь, что понял?

— Слав, я вынужден тебя прервать…

— Я понял, что она каким-то чудом избежала болезни всех наследников, — продолжает Вячеслав Сергеевич, не обратив внимания на реплику друга. — Она не воспринимает окружающее ее богатство как данность. И действительно умеет быть благодарной.

Острый напряженно стискивает челюсти. С каждой минутой ему все меньше нравится, куда катится этот разговор.

— Маша потрудилась над воспитанием девочек, — приглушенно цедит он. — Всю душу в них вложила.

— Оно и видно, — Лейтман улыбается, и от его улыбки веет холодом. — Я же говорю, феноменально достойная женщина выросла.

Какое-то время мужчины безмолвно бодаются взглядами, а затем Острый не выдерживает:

— Влада не пойдет за Александра. Она его не любит.

— Любовь… — ухмыляется Вячеслав Сергеевич, слегка растягивая слово. — Такое красивое и такое переоцененное чувство, не находишь? Мы с тобой прожили жизнь и прекрасно знаем, что основой по-настоящему крепкого брака является отнюдь не любовь, а общность взглядов и ценностей.

— Как ты верно подметил, мы с тобой прожили жизнь. А у молодежи, которая находится лишь в начале своего пути, иное мнение на этот счет, — возражает Острый.

— Любое мнение можно поменять. Было бы желание.

— Слав, я не стану заставлять дочь. Она не пойдет замуж без любви.

— Да что ты заладил, Жень? Любовь-любовь… Главное, чтобы Саша не был противен ей. На физическом уровне, понимаешь? А он не противен. Уж чем-чем, а красотой и обаянием природа моего сына не обделила. Спасибо Ириным генам за это… — мужчина посмеивается. — В общем, я к чему? В случае Влады и Александра вполне сработает принцип «стерпится-слюбится». Они оба молоды, неглупы, привлекательны. Им ничего не мешает построить эту самую, как ты говоришь, любовь.

— Извини, Слав. Но ты рассуждаешь слишком примитивно. Пока Саша сам не повзрослеет, ни Влада, ни любая другая девушка не сможет ему помочь.

— А, по-моему, ты недооцениваешь вклад женщины в становление мужчины, друг, — на губах Лейтмана играет хищная улыбка. — Ответь честно: был бы ты тем, кем являешься, если бы не Маша, всю жизнь поддерживающая тебя?

— Слав…

— Ответь, Жень.

Острый недовольно дергает челюсть:

— Я не знаю.

— Все ты знаешь, Жень. Отлично знаешь. Просто признаваться не хочешь, ибо твое согласие в очередной раз подтвердит разумность моих доводов, — припечатывает Вячеслав Сергеевич. А затем выдерживает небольшую паузу и завершает мысль. — Но я не хочу на тебя давить. Все же у тебя сейчас непростой этап в жизни. Кстати, как виски? Не горчит?

Хищник бесследно исчез. Перед глазами Евгения Владимировича вновь приятный и участливый друг, который не раз приходил ему на помощь.

— Разве что самую малость, — с усилием, пытаясь скрыть бушующие в груди эмоции, выталкивает Острый.

— Так и знал. Ну ничего. В следующий раз мы попробуем коллекционный Макаллан. Уверен, он тебе непременно понравится.

Влада

Домой возвращаюсь как раз к завтраку. По воскресеньям он всегда поздний. Когда я захожу в столовую, взгляды родных устремляются в мою сторону и мне стоит огромных усилий, чтобы не стушеваться и не потупить взор.

Все же то, чем я занималась ночью с Кириллом, вряд ли можно считать образцовым поведением хорошей дочери…

— Как дела у Аглаи? — миролюбиво роняет мама.

Родители думают, что я ночевала у подруги. Помогала ей справиться с очередным любовным потрясением.

Справедливости ради скажу, что моя легенда — не совсем ложь. Аглая действительно переживает бурный роман. И не с кем-то там, а с другом собственного отца! Я поддерживаю ее как могу, но в последние недели исключительно удаленно. Ибо в связи с недавними семейными обстоятельствами у меня совершенно нет времени на встречи с друзьями.

— Нормально, — как можно более непринужденно отзываюсь я, поправляя повязанный на шее платок. Он прикрывает засос, оставшийся после бурных ночных приключений. — Но она, как обычно, любит драматизировать.

Мама понимающе усмехается. Папа опускает взгляд в газету. А Вилка продолжает цепко изучать меня глазами. Кажется, в отличие от родителей, она ни капли не верит в то, что я провела ночь у Аглаи.

— Как ты себя чувствуешь? — обращаюсь к маме, опускаясь на стул.

Домработница меж тем негромко интересуется, что я буду есть, но я ограничиваюсь чашкой кофе.

— Неплохо, — родительница поджимает бледные губы. — Спала сегодня хорошо. Даже не просыпалась ни разу.

На следующей неделе у мамы назначена серьезная операция, которую мы все ждем с замиранием сердца. Папа позаботился: договорился с лучшими онкологами, привлек специалистов из столицы. Очень надеюсь, что его усилия не пройдут даром и в скором времени мама действительно пойдет на поправку.

В последнее время мы все измождены. Как физически, так и морально. Новость о мамином диагнозе застигла нас врасплох, и мы только-только постепенно приобретаем ориентацию в пространстве. Привыкаем к новой реальности. Учимся существовать в новых условиях.

Вчера я впервые за почти две недели отлучилась от близких. Сорвалась в ночную неизвестность, просто потому что поняла: больше невмоготу. Сердце разрывалось от противоречий. С одной стороны, семья, которой нужна моя поддержка. С другой — чувства, которые каждый божий день раскаленным железом прожигают грудную клетку.

Конечно, мне хотелось увидеть Кирилла. Ведь он нравится мне. Действительно нравится! Но идти на поводу у собственных желаний в контексте маминой болезни казалось мне чем-то аморальным, постыдным, глубинно неправильным…

Ну какие к черту парни, когда моя любимая мамочка проходит черезтакое?..

А потом я дала слабину. Сдалась. Малодушно решила, что одна-единственная ночь не сыграет такой уж большой роли…

Но она сыграла. Изменила меня на клеточном уровне. Перевернула мою жизнь с ног на голову. И теперь я совершенно не понимаю, как мне быть дальше…

Кидаю быстрый взор на отца. Он выглядит по обыкновению безупречно, и только темные круги, пролегшие под глазами, выдают то, что на самом деле покой ему только снится.

— Ты сегодня дома? — интересуюсь я, обхватывая пальцами обжигающе горячую чашку.

Папа коротко ведет подбородком из стороны в сторону:

— Нет. Нужно будет отъехать на встречу.

В последнее время он работает даже по выходным. И это еще один тревожный звоночек.

— Не задерживайся, ладно? — прошу мягко. — Мы ведь хотели «Вокзал для двоих» сегодня посмотреть.

С тех пор, как стало известно о мамином диагнозе, семейный досуг вышел на первый план. Для каждого из нас. Мы вместе гуляем по поселку, играем в настольные игры и пересматриваем старые советские фильмы, которые отзываются в душе всплесками тепла и ностальгии.

— Хорошо, — кивает отец. — Постараюсь быть к ужину.

Я вздергиваю уголки губ, радуясь такому ответу, а отец тем временем продолжает:

— Ты в курсе, что Саша Лейтман возвращается домой в будущем месяце?

Опять двадцать пять. Снова Саша Лейтман. И как родителям только не надоедает крутить по кругу одну и ту же заезженную пластинку?

— Ну да, — бросаю равнодушно. — Ты, кажется, упоминал об этом.

— Тебе надо будет встретиться с ним. И провести время.

Я застываю с вытянутыми к чашке губами.

Что значит «надо»? С каких пор у нас в разговорах фигурируют настолько категоричные формулировки?

— Встречусь, если будет время, — сдерживаю порыв недовольства. — Хотя, боюсь, в будущем месяце мне будет не до него.

Красноречиво кошусь на маму, которая с неестественным интересом разглядывает содержимое своей тарелки.

— Не преувеличивай, — отсекает отец. — Пару-тройку вечеров всегда можно выкроить.

Сегодня его риторика звучит как-то иначе. Если раньше он мягко и без давления подталкивал меня к общению с Лейтманом-младшим, то сейчас в его интонациях явственно звенит принуждение.

Будто яобязана общаться с Александром. Будто у меня в принципенет выбора.

— Можно, — цежу медленно. — Если есть желание. А у меня пока другие приоритеты.

Это не в моем стиле. Обычно я не позволяю себе неосторожных высказываний. Но столь откровенные перемены в тоне отца побуждают и меня выражаться чуть импульсивнее и резче.

— Твоим главным приоритетом должна быть семья, Влада, — ледяным голосом пригвождает он. — Как и для каждого из нас.

— Похоже, я что-то упустила, пап. С каких это пор Саша Лейтман стал членом семьи?

Отец угрожающе сводит брови на переносице. Я прикусываю язык.

Блин… Неужели переборщила?..

— Ты забываешься, Влада, — после небольшой, но дико некомфортной паузы выдает отец.

— Извини, — отзываюсь уже чуть тише. — Просто я не понимаю, зачем ты все время напоминаешь мне о Лейтмане… Словно общение с ним — это какая-то обязательная повинность…

— Лейтманы — многолетние друзья нашей семьи, — его тон — повелительный и безапелляционный — по ощущениям, все глубже вколачивает меня в стул. — И, если ты забыла, мы довольно многим им обязаны.

Вдоль позвоночника бегут мурашки. Неприятные такие, колючие.

Интуиция во все горло воет, что надо замолчать и покориться, но всколыхнувшийся где-то на дне души протест гейзером вырывается наружу:

— Так мое общение с Сашей — это плата за услуги, которые тебе когда-то оказывал его отец?

— Влада! — мать испуганно накрывает ладонью губы.

Знаю-знаю. Я перегнула палку. Но отныне пути назад нет: раз бестактный вопрос все же сорвался с моих уст, я хочу получить ответ.

— Это дань уважения людям, которые были к нам добры, — у отца на лбу некрасиво вздувается вена.

— И что же дальше, пап? — желание докопаться до истины пересиливает страх. — Насколько велика эта дань? Мне достаточно просто общаться с Лейтманом? Или в будущем потребуются более радикальные меры?

Ну вот. Наконец-то я озвучила то, что уже давно вертится на уме. То, о чем меня предупреждала Вилка и о чем я сама подспудно догадывалась.

На самом деле давно нужно было поставить вопрос ребром. Рассеять поволоку недомолвок и тайн. Взглянуть правде в лицо.

— Я не знаю, как сложится жизнь, Влада, — неожиданно отец первый отводит взор, разрывая наш напряженный зрительный контакт. И, глядя куда-то в окно, продолжает. — Но я не исключаю возможности, что однажды вам с Александром придется стать чем-то большим, чем просто друзья.

Пауза.

Немая сцена.

На секунду я глохну. Будто меня кочергой по темени ударили.

В ушах воцаряется пронзительный гулкий звон, а язык одеревеневшей коркой прилипает к небу.

Чем-то большим, чем просто друзья? Он что же, на брак сейчас намекает⁈

— Ты серьезно? — хриплю не своим голосом.

— Более чем, — отец по-прежнему на меня не смотрит.

— Но… Это же безумие! Мы не в средневековье живем!

От живота к горлу ядовитой змеей поднимается паника. Она скручивает желудок и сдавливает легкие, мешая сделать полноценный вдох.

Нет. Нет-нет-нет. Этого не может быть!

Договорной брак? В двадцать первом веке? Какой-то абсурд! Сумасшествие в чистом виде!

— Влада, успокойся. Я ни к чему тебя не принуждаю. Пока, — слова отца вонзаются в меня, как пули. — Я просто сказал, что не исключаю такой возможности.

Мое терпение лопается. Словно проткнутый иголкой воздушный шар.

Я вскакиваю на ноги, с резким звуком отодвигая стул позади себя и, пылая негодованием и обидой, выплевываю:

— Я не ожидала от тебя подобной низости! Я думала, ты понимаешь меня! И любишь! А оказывается, я лишь разменная монета в твоих отношениях с высокопоставленным другом!

— Влада, не говори так. Ты понятия не имеешь, сколько всего стоит на кону…

— А это неважно! Важно то, что ты готов подсунуть мне нелюбимого мужа, лишь бы выслужиться перед Лейтманом! Неужели мое мнение, мои чувства и моя дальнейшая судьба так мало для тебя значат⁈

— Влада, послушай…

Но я больше не хочу его слушать. Мне глубоко противно происходящее и… даже сам отец.

Поэтому я с ненавистью отшвыриваю на стол скомканную салфетку и, не мешкая ни секунды, бросаюсь прочь.

Подальше от разочарования, что диким зверем рвет душу. И от близких, которые впервые в жизни сделали мне по-настоящему больно.

Влада

— Тук-тук. К тебе можно? — в дверном проеме показывается голова Вилки.

— Конечно, — киваю я.

Раз по обыкновению беспардонная сестра решила спросить разрешения на вход в мою комнату, значит прекрасно понимает, что я нахожусь в максимально дурном расположении духа.

Эмоции от конфликта с отцом все еще кипят. Хотя с момента неприятной сцены в столовой минуло больше получаса.

Вилка проходит вглубь комнаты и неслышно опускается на кровать. Придвигается ближе. И, занырнув под крылышко, крепко обвивает меня руками.

От нее пахнет медом и фиалками — популярный среди подростков аромат. А еще мятным чаем, зефирками и… любовью.

Да, для меня сестра — это про любовь. Безусловную и бескорыстную. Как бы сильно порой она меня ни бесила.

— Ты злишься, анэ-сан? — Вилка то ли спрашивает, то ли утверждает.

— Злюсь, — помолчав, отзываюсь я. — Очень злюсь.

Вздыхаем практически одновременно.

— У папы свой взгляд на некоторые вещи, — продолжает она. — И к тому же он ведь не знает про Кирилла…

— Дело не в Кирилле, — резко перебиваю я. — Дело во мне. В моих чувствах, понимаешь? В том, что папа решил не считаться с ними.

— Но ведь пока он тебе ничего не навязывает… Просто высказался о своих планах… И если ты будешь однозначно против, то он, скорее всего, не станет давить…

— Разве ты не понимаешь? — повернув голову, смотрю на сестру. — Раз папа решил высказаться, значит, решение уже принято. Ну или почти принято.

В отличие от Вилки, я трезво смотрю на вещи. И слишком хорошо знаю отца. Если бы наш с Лейтманом союз был лишь отдаленной перспективой, он бы не стал обозначать свою позицию так резко.

— Ты думаешь, он и впрямь будет настаивать на браке? — глаза девочки недоверчиво расширяются.

— Не знаю. Но в том, что этот разговор не пройдет бесследно, я не сомневаюсь.

Говоря по правде, мне страшно. Действительно страшно. Потому что я никогда не видела отца таким: жестким, авторитарным, непоколебимым. Точнее эти качества всегда присутствовали в нем, но были направлены исключительно на внешний мир. На подчиненных, на подрядчиков, на конкурентов.

С нами, со своей семьей, он всегда был оберегающим и чутким. Но сейчас что-то изменилось. Я чувствую, что пройдена какая-то точка невозврата. Какой-то невидимый рубеж, после которого наши семейные отношения никогда не будут прежними.

Интересно, как давно отец носит в себе намерение свести меня с Лейтманом? С тех пор, как мы выросли и стали понемногу общаться? Или еще раньше?..

Хотя, в сущности, это все не имеет значения. Важно одно: надо мной нависла реальная угроза. И я понятия не имею, как далеко отец готов зайти.

Ну в самом деле, не потащит же он меня под венец на аркане?..

— Папа любит тебя, — настаивает Вилка. — И не станет причинять тебе боль.

Горько усмехаюсь. Если бы во взрослом мире все и впрямь было бы так просто…

— А, может, тебе стоит рассказать ему о Кирилле? — оживляется она. — О том, что твое сердце уже занято?

Качаю головой.

Я отнюдь не великий стратег, но даже мне ясно, что рассказывать родителям о моем новом романтическом увлечении — не лучшая затея. Во-первых, сейчас абсолютно не подходящее время. Во-вторых, Кирилла трудно назвать идеальным кандидатом в женихи. Он небогат, неродовит и с ног до головы покрыт татуировками. Лично меня это не пугает, но у отца наверняка будет иное мнение.

Ну и, в-третьих, интуиция подсказывает, что сейчас лучше затаиться. Не предпринимать поспешных действий и занять выжидательную позицию. Посмотреть, как будет вести себя отец. Проследить, в какую сторону свернет вектор его мысли.

Свою позицию я обозначила довольно четко. Значит, следующий шаг за ним.

— Мы с Кириллом знакомы чуть больше месяца, — отвечаю я, поглаживая Вилку по волосам. — Еще не время для громких заявлений.

— Но ведь прошлую ночь ты провела с ним? — не унимается мелкая.

В ее взгляде лучится искреннее любопытство.

— Много будешь знать — скоро состаришься, — легонько щелкаю сестру по носу.

— Можешь не говорить, — хмыкает, — я и так все знаю. И этот платок, — она красноречиво тычет пальцем в мой нашейный аксессуар, — явно не для красоты.

— Вилка! — только и могу воскликнуть я.

— А ты что думала? — ерничает она. — Я уже взрослая. И понимаю гораздо больше, чем тебе кажется.

Не удержавшись, щипаю прозорливую заразу, а затем звонко целую ее в щеку.

— Но ты никому не расскажешь, верно?

— Я же обещала, — сестра с апломбом вздергивает подбородок. — А раз обещала, то буду молчать.

— Это радует, — улыбаюсь я.

— Помнишь, как папа всегда учил? Человек стоит ровно столько, сколько стоит его слово.

— Конечно, помню. Это одна из главных отцовских заповедей. Наряду с «относись к людям так, как хочешь, чтобы они относились к тебе».

Вообще мне хочется верить, что родители хорошо нас воспитали. Вложили что-то правильное, глубокое, вечное. То, что поможет сохранить в себе человека даже в самые трудные моменты.

И оттого вдвойне горько, что сейчас, в столь непростые для нашей семьи времена, мы не можем прийти к единству…

Какое-то время мы с Вилкой сидим в тишине, обнявшись. А потом ей звонит подруга, и она покидает мою комнату, увлекшись разговором о каком-то очередном анимешном персонаже.

Подтягиваю колени к груди и со вздохом кошусь в окно. По ту сторону стекла резвится лето. Жаркое, ароматное, дразнящее. Но, несмотря на солнце, разлитое по двору, на душе у меня тревожно, маятно.

Будто грядет нечто такое, чего стоит опасаться. И от чего ни при каких обстоятельствах не удастся сбежать…

Трель мобильника выдергивает меня из мрачных мыслей.

Кидаю взгляд на экран, и губы сами собой растягиваются в улыбке.

DarkWizard: «Я чертовски соскучился».

И следом еще одно сообщение.

DarkWizard: «Когда мы снова увидимся?»

Если честно, изначально я не планировала новых встреч. Думала, мы с Кириллом просто приятно проведем время и разойдемся как в море корабли. Развлеклись — и будет. Ведь такое часто случается. Особенно в современном мире.

Но теперь понимаю: мой план с треском провалился. Я просто не смогу выкинуть из головы этого бесстыдно привлекательного татуированного мужчину. И долго протянуть без его прикосновений тоже не смогу.

Так что придется принять очевидный факт: новая встреча неизбежна. Надо лишь решить, как и когда ее лучше организовать.

Кирилл

— А в прошлом месяце Кирюша нам путевку в санаторий подарил, — с явной гордостью щебечет мама. — В Кисловодск, между прочим.

— Как здорово, — восторженно подхватывает недавно нагрянувшая к нам в гости Лиза, мамина крестница. — Кирилл, ты такой молодец!

И смотрит на меня. Широко и натужно улыбаясь. Вот-вот щеки от усилия лопнут.

Прячусь за глотком чая, а потом глухо роняю которое по счету «спасибо».

Если честно, эти показательные перечисления моих достоинств уже в печенках сидят. Не только у меня, но и у Мишки с отцом. Но мама, кажется, в упор этого не замечает. Так и пичкает Лизу информацией о том, какой я замечательный, трудолюбивый и щедрый. И ремонт-то в квартире сделал, и лагерь Мишке оплатил, и газонокосилку на дачу купил.

Поймите правильно, я рад, что мама ценит мои усилия. Но я делаю все это вовсе не ради похвалы. И уж точно не ради одобрения Лизы, которая, вот уже несколько лет жаждет перевести наши отношения на новый уровень.

Кстати, в этом году она заметно похудела. И даже постриглась как-то по-модному. Но я все равно не могу воспринимать ее иначе, чем как прилипчивую дочь маминой подруги. У меня рядом с ней уже рефлекс срабатывает: вымученно улыбаться и держаться на расстоянии.

— А я в мае в Турцию с подругами летала, — делится Лиза, отправляя в рот кусочек пастилы. — И там один турок меня замуж звал, представляете?

— Да ты что? — ахает мама. — Хотя это неудивительно! Ты такая красавица стала! Правда, Кирилл?

— Угу, — киваю я, снова отхлебывая чай.

Сука. Ну когда это уже закончится?

— Но я ему сразу сказала, что за иностранца замуж не пойду, — деловито продолжает Лиза. — Что свою жизнь вне России не мыслю.

— А вот это правильно. Вот это верно, — одобрительно кудахчет мама. — Оно ведь как? Где родился, там и пригодился. На кой нам эта Турция, если мы сами в благословенных местах живем. Да, Кирилл?

— Ага, — апатично отзываюсь я, едва вникая в суть ведущегося за столом разговора.

Мне отчаянно скучно. И отчаянно хочется сбежать. Но из любви к матери я продолжаю сидеть на этом унылом званом ужине и делать вид, что меня все устраивает.

— Кирилл, а ты покажешь мне новую страусиную ферму? — Лиза снова смотрит на меня. — Я в Интернете читала, что она у вас в городе недавно открылась.

— Извини, но вряд ли получится, — говорю без обиняков. — У меня аврал на работе.

— Что значит «вряд ли получится»? — мама возмущенно на меня косится. — Разве ты не сможешь выкроить пару-тройку вечеров ради Лизы?

— Не смогу, — отвечаю я, упрямо выдерживая ее осуждающий взгляд. — Я ведь уже сказал, что занят.

За столом повисает тишина. Некомфортная. Давящая.

Мишка с преувеличенным энтузиазмом ковыряется вилкой в тарелке. Отец отвел взгляд к окну. Лиза выглядит, мягко говоря, ошарашенной.

Если раньше я был готов бесконечно подыгрывать маме, то теперь моему терпению пришел конец. Я не против встретить Лизу в аэропорту, довезти ее до родительского дома и вмести поужинать. Но тратить на нее свободные вечера, которых в моем расписании и так катастрофически мало, я не намерен.

Это не вредность и не бунт. Просто личные границы, которые порой нужно уметь отстаивать даже перед собственной матерью.

— Кирилл, я не понимаю, — родительница растерянно хлопает глазами. — Лиза приезжает всего раз в год… Неужели ты не поучаствуешь в нашей культурной программе?

— Не в этот раз, — припечатываю твердо.

— Но… почему?

— Потому что у меня действительно мало свободного времени. А то, что есть, я предпочитаю тратить на личные на дела. Например, на сон. Или на общение со своей девушкой. Да, кстати, я не упоминал, что у меня появилась девушка?

Мамино лицо надо видеть. Оно буквально вылеплено из потрясения и шока, что яркими всполохами искажают мимику.

— Нет, — выдавливает еле слышно. — Не упоминал…

— Мы не так давно вместе, — продолжаю невозмутимо, — но, похоже, я влюблен.

Боковым зрением замечаю, как губы отца растягиваются в тщательно подавляемой улыбке. А от розовых щек Лизы вмиг отливает румянец.

Возможно, мое заявление прозвучало излишне жестко и прямолинейно. Но я устал притворяться и терпеть это многолетнее нелепое сватовство. Более того, я считаю, что давно надо было выкинуть что-нибудь эдакое. Глядишь, Лиза бы считала посыл и перестала таскаться к нам каждое божье лето.

— Прямо-таки влюблен? — шелестит все еще пребывающая в прострации мать.

— Представь себе, — усмехаюсь я.

Знаете, что самое забавное? Мое признание — не ложь и не бравада. Не вероломная попытка избавиться от внимания надоевшей девицы. Я сказал чистую правду и ни капельки не жалею об этом.

И пусть наши со злюкой отношения лишь в самом начале пути, я уверен, что это по-настоящему.

Я влип в эту женщину люто, оголтело, бескомпромиссно. Без возможности отступления и права на отказ.

С тех пор, как Влада заявилась ко мне домой среди ночи, я не могу думать ни о чем другом, кроме как о ней. Я воскрешаю в памяти ее образ, ощущаю на языке вкус ее кожи, вдыхаю ее потрясающий пряный аромат…

Я ощущаю ее близость, даже когда она не рядом. Я схожу с ума. Теряю контроль. Болею. Меня ломает от желания, как суденышко в шторм. Корежит. Разрывает на ошметки. Выворачивает наизнанку.

Чувство к ней — такое чуждое и вместе с тем раздвигающее границы привычной реальности — переполняет меня изнутри. Напитывает душу небывалым ликованием. Наводняет голову планами, которые прежде были мне совершенно не свойственны…

Да, я хочу отношений. Хочу близости, свиданий, совместного кофе по утрам и прочей ванильной ерунды, о которой поется в сопливых романтических песнях.

Всего за каких-то пару-тройку недель Влада пробралась мне под кожу. Прочно обосновалась внутри. Заполонила собой все пространство моего сердца.

И теперь я бессилен оказать сопротивление. Бессилен вообще что-либо изменить.

Я. Просто. Хочу. Ее. Рядом.

И это единственное, о чем я всерьез способен размышлять.

— Кхм… Знаешь, Лиз, — в разговор неожиданно вмешивается Мишка, — в таком случае я бы мог показать тебе страусиную ферму. В конце учебного года мы ездили туда с классом. Там и впрямь прикольно.

Я адресую брату короткую благодарную улыбку, и тот, приободрившись, продолжает:

— На этой ферме, кстати, не только страусы есть, но и эму, лошади, кролики, альпаки.

— Как интересно… — лепечет Лиза, изо всех сил стараясь скрыть разочарование.

— Да, действительно интересно, — горячо поддакивает Мишка. — Некоторых животных даже можно кормить.

— Значит, решено, — бодро припечатывает отец, многозначительно глянув на мать. — Экскурсию к страусам Лизе организует Михаил. А остальной досуг мы как-нибудь сами сообразим. Раз уж Кирилл занят.

Видно, что мама не хочет так легко мириться с поражением. Но в то же время возразить ей нечем. Поэтому, поколебавшись пару секунд, родительница недовольно поджимает губы и нехотя произносит:

— Ладно. Как знаете.

Мы с братом и отцом удовлетворенно переглядываемся.

На этот раз мужская часть нашей семьи одержала верх.

Кирилл

С недавних пор ночь — это время страсти, надрыва и головокружительных эмоций. Время, когда мир сужается до размеров спальни, а ощущения обостряются до состояния бритвы. Когда голова тупеет от переизбытка гормонов, а сердце рвется в клочья от натиска чувств.

Ночью не существует ни прошлого, ни будущего. Есть лишь момент настоящего. Яркий и невыносимо прекрасный.

А все потому, что мы с Владой встречаемся исключительно по ночам.

Днем она занята семейными хлопотами: ухаживает за матерью, ездит с ней по больницам, поддерживает сестру и отца. Из-за болезни родительницы ее жизнь превратилась в череду обязательств, и пренебречь ими она не может.

Врожденное чувство долга дает о себе знать.

Я хорошо понимаю Владу, потому чтотоже ощущаю ответственность за свою семью. За их благополучие и покой. Для меня этотоже чрезвычайно важно.

— Это настоящий бриллиант? — вполголоса спрашиваю я, перекатывая меж пальцев крупный граненый камень ее сережки.

Влада лежит на спине. Растрепанная и обнаженная. С полуприкрытыми веками и блаженной улыбкой на губах.

Я — рядом. Тоже без одежды. Нависаю над ней, безотчетно любуясь тем, как лунный свет вырисовывает замысловатые узоры на ее гладкой смуглой коже.

— Разумеется, — усмехается она, не открывая глаз. — Отец подарил мне эти серьги на восемнадцатилетие.

— Они тебе нравятся?

— Само собой. Все девушки любят бриллианты.

Еще раз взвешиваю на руке камень. Крупный. Прозрачный, как младенческая слеза.

Я плохо разбираюсь в драгоценностях, но даже мне ясно, что этот брюлик стоит целое состояние. И чтобы позволить себе подобную роскошь простому человеку, пожалуй, придется продать почку.

— Однажды я подарю тебе камень еще больше, — негромко обещаю я. — И еще красивее.

Возможно, это звучит глупо. Или претенциозно. Но мне хочется дать Владе все. И даже чуточку больше.

Понятно, что для этого нужна уйма денег, но у меня большие планы на жизнь. И я не собираюсь останавливаться на достигнутом.

— Брось, Кирилл, — девушка смеется, явно не восприняв мои слова всерьез. — Счастье ведь не в камнях.

— Ты заслуживаешь лучшего, — настаиваю упрямо.

— Приятно, конечно, — она поворачивается набок и игриво проводит указательным пальцем по моей груди. — Но ты должен знать, что я не жду от тебя дорогих подарков. Ты мне интересен вовсе не поэтому.

Ее ответ — вроде абсолютно логичный и естественный — отчего-то задевает мужское самолюбие. Едва-едва. Будто кошачий коготок.

— Не ждешь, потому что я беден? — чеканю по-прежнему тихо, но уже с вызовом.

— Нет. Потому что подарки — это не главное. Главное — это отношения между людьми.

— Но тем не менее тебе нравятся бриллианты, — не унимаюсь я.

Понятия не имею, зачем я так настойчиво педалирую эту тему. Ведь ясно же, что Влада хочет от нее уйти.

Но мне по необъяснимой причине важно довести этот разговор до кульминационной точки. Важно объяснить, что я не собираюсь всю жизнь довольствоваться малым. Что у меня тоже есть планы, надежды и, как она выразилась на нашем первом свидании, амбиции. Что я не просто татуированный качок с вечно дымящимся членом. Что я могу добиться большего.

Могу и добьюсь.

— Кирилл, да при чем тут мы с тобой и бриллианты? — Влада хмурит лоб. — Я же сказала, серьги подарил отец…

— А я сказал, что однажды подарю тебе круче. И больше. И дороже.

Острая испускает вздох. Вновь откидывается на подушку и, пару секунд помолчав, отвечает:

— Хорошо. Подаришь. Буду ждать этого момента с нетерпением.

Удовлетворенно хмыкаю, расслабляясь. Вот так-то лучше.

Какое-то время мы с Владой безмолвно смотрим в потолок, переплетая наши пальцы, а затем она говорит:

— Ты как-то сказал, что хочешь открыть собственный тату-салон. Как думаешь, это реально?

— А почему нет? У меня обширная клиентская база. Есть накопленный опыт, а также понимание, в какую сторону нужно двигаться.

— Звучит неплохо.

— Так и есть, — киваю. — Но на самом деле я не планирую ограничиваться одним лишь тату-салоном. В идеале я бы хотел создать бренд. Крупную компанию, включающую в себя разные направления бизнеса.

Влада задает один наводящий вопрос за другим, и я как-то незаметно для себя начинаю делиться сокровенным. Рассказываю о мечтах, целях и даже об инвестиционном проекте, в который вложил деньги полтора года назад.

Ее интерес кажется вполне искренним, а риторика — лишенной критицизма. А еще она больше не потешается над моими громогласными заявлениями. И я вижу в этом добрый знак.

Мы проводим за разговорами несколько упоительных часов, а потом снова занимаемся любовью. Долго, чувственно, никуда не торопясь. Исследуя тела друг друга с каким-то поистине фанатичным рвением.

Поцелуи чередуются с проникновениями. Страсть оседает на кончиках пальцев и огненным дыханием плавит воздух. Пульс частит, первобытные стоны въедаются в стены, сознание расщепляется на атомы.

По натуре я художник, и для меня секс — это тоже искусство. Не всегда, конечно. И не со всеми. Но, по моим ощущениям, связь с Владой так же многогранна, как смыслы на лучших мировых полотнах.

С ней я становлюсь чище и лучше. Обретаю не только мотивацию, но и самого себя.

Я не силен в определениях и не слишком разбираюсь в природе человеческих чувств, но… Если это не любовь, то что, черт возьми, она?

Влада

Странные ощущения. Странные мысли. Странная реальность.

С одной стороны — я прохожу один из самых сложных этапов. У моей матери рак. Отец борется с непрекращающимися проблемами на работе. Вилка боится и видит во мне опору, но, если честно, порой я совсем не чувствую в себе сил.

Мне тоже больно и страшно. А иногда — совсем опускаются руки.

И на фоне всего этого безумия — Кирилл. Моя радость и мое проклятие. Человек, совершенно не вписывающийся в реалии моей жизни. И без которого, по иронии судьбы, я совершенно не могу.

Никогда не была фанаткой высокопарных метафор, но он правда нужен мне. Как вода. Как солнце. Как бодрящий кофе по утрам. Как долгожданная тишина после шумной вечеринки. Как теплый мощный ливень в разгар засушливого лета.

Мы видимся всего несколько раз в неделю. Как правило — по ночам. Но это не мешает нам постоянно быть на связи: переписываться, созваниваться, вспоминать…

Честно? Я и подумать не могла, что можнотак сходить с ума по мужчине. Так наслаждаться его телом. Так упиваться его теплом.

Кирилл будто оазис на просторах знойной пустыни. С ним я чувствую себя живой, защищенной и, несмотря на свалившиеся на мою семью беды, счастливой.

Пусть недолго. Пусть лишь в моменте. Но счастье точно есть. И оно помогает мне двигаться дальше. Не сдаваться. Верить и поддерживать веру в родных.

По словам врачей, мамина операция прошла успешно. Хотя, как по мне, на данным этапе «успех» — слишком громкое слово. Ведь впереди у нас курс химиотерапии. А возможно, и не один. Так что, по сути, мы находимся лишь в начале трудного тернистого пути.

Иногда я корю себя за проявленную слабость. Напоминаю, что сейчас отнюдь не лучшее время для головокружительного романа.

Но как противостоять чувствам, если они так сильны? Как отказаться от единственного источника света, когда вокруг кромешная тьма?

В общем, после пары-тройки ночных свиданий я решила, что не буду мучиться зря. Не буду истязать себя кнутом запретов и запираться в клетку ограничений. Просто позволю себе греховное удовольствие. В конце концов, это никому не вредит. Разве что моему ночному сну — но с этим я как-нибудь справлюсь.

После неприятного разговора за столом отец больше не возвращался к теме моих взаимоотношений с Александром Лейтманом. Ну и я, само собой, помалкивала. Мы просто сделали вид, что неприятного инцидента не было и сосредоточились на мамином выздоровлении.

Хотя я допускаю, что рано или поздно этот вулкан проснется. И тогда мне нужно будет опять готовиться к обороне.

— Снова к нему? — Вилка, по-турецки сидящая на кровати, наблюдает за моими сборами.

Она единственная из всех домочадцев знает, куда я ухожу по вечерам. И как на самом деле поздно возвращаюсь.

— Угу, — киваю я, вдевая в уши платиновые серьги-протяжки.

В отличие от большинства мужчин, Кирилл внимателен к мелочам. Он замечает практически все: новое белье, украшения и даже цвет педикюра. Должно быть, так работает взгляд художника. Вычленяет детали, подчеркивает акценты, фокусируется на контрастах.

Оттого я стараюсь выглядеть безупречно. Мне хочется нравиться ему. Хочется вдохновлять, ловить восхищенные взгляды и слушать комплименты. Наверное, это какая-то встроенная женская потребность. Особенно когда женщина влюблена…

— Он водит тебя куда-нибудь? — любопытствует мелкая. — Или вы только и делаете что трахаетесь?

— Вилка! — я возмущенно выпучиваю глаза.

— Ой, да ладно, — она отмахивается. — Мне уже шестнадцать! Я все знаю про секс!

— Надеюсь, только понаслышке?

В ответ сестра демонстративно закатывает глаза, как бы говоря: «За кого ты меня принимаешь?» И я успокоено выдыхаю. Она еще слишком юна для подобных приключений. Всему свое время.

— Мы с Кириллом много разговариваем, — роняю я, нанося на губы немного блеска. — И иногда выходим подышать на балкон.

— Да уж. Романтика, — усмехается. — Но все же вам следует побольше бывать в общественных местах. А то совсем в затворников превратитесь.

— Ты же знаешь, сейчас это невозможно.

— Почему? — она сползает с кровати и подходит ближе. — Из-за мамы?

— Да.

— Но ведь вряд ли она будет против…

— Это не обсуждается, — пресекаю я, не желая в сотый раз развивать тему моего морального долга перед родителями. — Пока нас с Кириллом все устраивает. Дальше — будет видно.

Вилка вздыхает.

Затем осторожно достает из моей шкатулки крупные серьги с сапфирами и прикладывает их к лицу:

— Ты когда-нибудь дашь мне их погонять?

— Непременно. Как только ты научишься не терять вещи, которые одалживаешь.

У сестры с этим беда. Она находится в перманентном поиске потерянного: зонтов, одежды и даже сумок.

— Да не теряла я тот твой браслет, — бросает ворчливо, возвращая серьги на место. — У меня его украли!

— Ну-ну.

— Не веришь?

— Нет, — с улыбкой. — Но я уже давно тебя простила.

Вилка тоже улыбается и, прильнув к моей груди, крепко обвивает меня руками. Обнимаю ее хрупкие плечи. Глажу по голове. Вдыхаю привычный аромат меда и фиалок.

Стоим так какое-то время. А потом я наношу на запястья пару пшиков Пенхалигонс и выхожу из комнаты.

Ostraya13: «Ты дома?»

Пишу Кириллу, спускаясь в гараж.

DarkWizard: «Задерживаюсь на работе. Подъедешь ко мне в студию?»

Застываю в нерешительности. С одной стороны, так хочется поскорее оказаться в уютном тепле его небольшой квартирки… А с другой — не будешь же у подъезда ждать…

Ostraya13: «Ладно. Ты там надолго?»

DarkWizard: «Еще полчаса — и заканчиваю».

Сажусь в машину и вбиваю в навигатор адрес тату-студии с говорящим названием «I'M SORRY MOM».

Что ж, это даже интересно. Я видела Кирилла за работой лишь однажды. Он делал татуировку моей подруге, и я предположить не могла, что в будущем наши судьбы так тесно переплетутся. И что я по уши втрескаюсь в этого самонадеянного татуированного бунтаря…

Влада

Припарковав машину неподалеку от входа с неоновой вывеской, я выбираюсь наружу и упираю руки в бока. Ощущение дежавю накрывает с головой. Помнится, в начале лета мы с Аглаей топтались на этом самом месте. Она хотела сделать татуировку, а я едва сдерживала скепсис.

Как же все изменилось теперь…

Толкаю дверь студии и здороваюсь с девушкой-администратором, которая сидит за стойкой.

— Я к Кириллу.

— Поднимайтесь, — жестом указывает на винтовую лестницу. — Его кабинет на втором этаже.

— У него сейчас клиент?

— Да.

Коротко стучу. Прислушиваюсь. Через несколько секунд доносятся шаги. А еще через пару мгновений дверь кабинета распахивается, и на пороге предстает Кирилл. В черной медицинской маске, закрывающей нижнюю часть лица. Оттого видны лишь его глаза. Яркие. Штормовые. Пронзительные.

От их взгляда, окатившего меня с головы до ног, по телу непроизвольно бегут мурашки…

— Привет, проходи. Через десять минут заканчиваю.

— Так, может, я лучше тут подожду?.. — кошусь на диванчик для посетителей в коридоре.

Все же процесс нанесения татуировки может быть интимным…

Однако Кирилл отрицательно качает головой. Дескать, ничего страшного, ты не помешаешь.

На кушетке на животе лежит парень. Он кажется умиротворенным: лицо расслаблено, в руках планшет. А Кирилл тем временем трудится над рисунком на его икре. Довольно большим, надо заметить. С обилием штрихов, цветов и слоев.

— Здрасьте, — глухо роняю я, все еще немного смущаясь.

Парень отвечает мне наклоном головы и легкой улыбкой, а потом заныривает в планшет. Кирилл же располагается на крутящемся стуле и снова вооружается татуировочной машинкой, которая издает характерный жужжащий шум.

Ведомая любопытством, подхожу ближе. Татуировка на ноге парня представляет собой фактурное изображение какой-то рогатой мифической женщины с цветами в волосах. Смотрится эффектно и, если честно, немного жутко.

— Нравится? — интересуется Кирилл, заметив мое внимание.

Он не отрывается от работы. Его движения точны и хорошо скоординированы, а линии, возникающие под взмахами машинки, поражают воображение своей выверенностью.

Это ж надо, а… Нарисоватьтакое на живом человеке! Я бы и на бумаге не смогла…

— Угу, — киваю я, разглядывая татуировку. — А кто эта женщина?

— Плод моей фантазии, — усмехается. — Собирательный образ.

— Красивая, — тяну, всматриваясь в ее горделивый профиль со слегка вздернутой верхней губой. — Наверняка какая-нибудь царица…

В ответ Кирилл лишь хмыкает. Наверное, он привык рисовать нечто подобное: людей, животных, птиц… Но лично для меня, человека, невообразимо далекого от изобразительного искусства, это какая-то диковинная параллельная вселенная…

Я знаю, что нательная живопись — чрезвычайно древнее явление, существующее тысячи лет и имеющее глубокие культурные, ритуальные и духовные корни. Вероятно, именно поэтому люди по сей день стремятся увековечить какие-то символы и изображения на своей коже.

Для кого-то это просто дань моде, для кого-то — способ выделиться из толпы, ну а кто-то — по-прежнему вкладывает в татуировки сакральные смыслы.

Как и обещал, Кирилл заканчивает работу через десять минут. Фотографирует получившийся результат, жмет руку благодарному клиенту, а затем принимается за уборку рабочего места.

Плавая в собственных мыслях, я завороженно и, почти не шевелясь, наблюдаю за его возней. Скольжу взглядом по крепким мускулам, перекатывающимся под тканью футболки. По бритым вискам и небрежно спадающим на лоб прядям.

На теле парня так много рисунков… Некоторые из них большие, некоторые маленькие, а в некоторых я так и не смогла уловить какие-то конкретные формы, сколько бы ни пыталась…

Раньше мне казалось, что тату — это блажь, признак незрелой психики. Но теперь я так совсем не считаю. Более того, мне даже начинает нравиться то, что я вижу…

— Кирилл, — отмираю я, осознав, что мы уже несколько минут находимся наедине, — а каков основный посыл твоих татуировок?

— Посыла нет, — отзывается он, сдирая с лампы прозрачную пленку. — Это просто искусство, отражающее мою индивидуальность.

— То есть без них ты бы был другим человеком?

— Нет. Но без них контраст между внутренним и внешним был бы чуть более разительным.

— То есть ты стремишься к максимальной прозрачности? — принимаю вертикальное положение и неспешно устремляюсь ему навстречу.

— А разве это плохо? — лукавый взгляд поверх стола.

— Сложно сказать, — пожимаю плечами. — Современный мир так жесток… Стоит ли показывать ему себя настоящего?

— Однозначно стоит, — Кирилл становится серьезным. — Ведь маски — это груз.

— А еще это защита…

— Не всегда нужно защищаться, Влада, — он сдергивает с рук перчатки и сокращает расстояние между нами. — Не со всеми.

От его кожи исходит приятный аромат ванили, перца и… антисептика. Мощь его внушительной фигуры будоражит. А близость, ощущаемая болезненно остро, пьянит…

Удивительно, как быстро я впала в зависимость от этого мужчины. От его голоса, запахов, слов… Как мало нужно, чтобы привязаться. И как много, чтобы отпустить…

— Я скучал, злюка, — произносит пронизывающим полушепотом. — Думал о тебе сутками напролет… Совсем чумной стал…

Его пальцы находят мое запястье. Ощупывают впадинку, где бешено бьется пульс. Мягко пробегаются по предплечью. Минуют сгиб локтя и обхватывают плечо. А потом медленно, с дразнящим напором скользят вверх. К шее и ключицам, которые стремительно наливаются жаром…

— Я тоже скучала, — одними губами. — Тоже думала о тебе…

— Я теперь вообще не понимаю, как раньше жил без тебя, — утыкается носом мне в висок и глубоко вдыхает. — Как строил планы, работал, дышал…

Закрываю глаза и покусываю губы. Слова Кирилла приятны настолько, что хочется реветь. Хочется вцепиться в ткань его футболки и никогда-никогда-никогда не отпускать!

Помешательство.

Дикость.

Буйство чувств.

Разве может быть что-то более настоящее?

Кирилл сжимает мою шею, и я, повинуясь порыву, запрокидываю голову назад. Подставляю чувствительное место его жарким ласкам. Язык, зубы, немного рук — меня будто вспарывают тысячи игл удовольствия одновременно.

Он не целует, нет… Он вонзается в меня губами. Испивая досуха и вместе с тем наполняя до краев.

Нащупываю его торс и рывком задираю футболку. Обнажаю рельефный пресс, от контакта с которым ладоням становятся горячо.

Стоны. Слюнообмен. Пылкие признания.

Одежда летит на пол. Осторожность отправляется к чертям.

Мы изнываем от желания. Дымимся, словно угли в раскаленной печи. И нет больше ни границ, ни запретов, ни опасений… Вообще ничего нет. Только я и он. Только наши тела, слитые воедино.

Диван, на котором я дремала в ночь нашего знакомства, становится очередным пристанищем нашей страсти. Кирилл — снизу, я — на нем. Двигаюсь ритмично и быстро. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Он смотрит на меня жадно. Плотоядно облизывает скачущую грудь. Шипит и сдавленно матерится.

Пошлый шлепок по заднице. Еще один громкий стон. Задранная юбка пляшет где-то на уровне талии. Пряжка его ремня звонко бьется об пол.

— Кончай, злюка! — не просьба — приказ.

И я послушно кончаю. В эту же секунду.

Взрываюсь петардой. Возношусь к небесам. Рассыпаюсь галактической пылью.

А дальше — такая сладостная безудержная нега… И почему-то влага из глаз… И сердце с петель рвется… Тук-тук-тук… Часто-часто… Быстро-быстро… Будто птица в силках, наконец почуявшая свободу…

Влада

После того, как схлынувшая волна страсти возвращает нас к реальности, мы еще долго валяемся на диване. Обнимаемся. Болтаем о всякой незначительной ерунде. Философствуем.

Мне нравится, что Кирилл не только потрясающий любовник, но и интересный собеседник. Какую бы тему я ни завела, он всегда готов ее поддержать. Теория эволюции? Проблемы стран третьего мира? Существование НЛО? Любимый герой из сериала «Игра престолов»? Кирилл обсуждает все. И по поводу всего имеет собственное мнение.

— А какая бы татуировка подошла мне? — игриво роняю я, лежа у него на коленях.

— В смысле?

— Ну… Аглае ты набил феникса. Сегодняшнему парню — рогатую царицу из параллельного мира. А что бы классно смотрелось на мне?

— Ты серьезно? — Кирилл недоверчиво изгибает бровь. — А как же метафора про Ламборгини и стикеры?

— Я не собираюсь набивать тату, — смеюсь. — Интересуюсь чисто гипотетически.

— Гипотетически? — Кирилл задумывается, медленно наматывая мой локон себе на палец. — Я бы сделал тебе крошечную, почти незаметную татуировку.

— Почему? — удивляюсь.

— Люди как цветы. Кому-то нужна яркая обертка, а кто-то самодостаточен в своей красоте.

— Неожиданно слышать подобное из уст тату-мастера, — усмехаюсь.

— Пару раз я отказывал потенциальным клиентам, — огорошивает Кирилл. — Просто понимал, что им это не нужно.

— Ну надо же… — тяну пораженно.

— Да. А что касается твоей гипотетической татуировки, то я бы набил ее в каком-нибудь интимном месте, скрытом от посторонних глаз, — продолжает он, лаская меня за ухом.

— И что бы ты изобразил? — меня все больше заводит эта игра.

— Я бы написал «моя». И каждый раз, занимаясь с тобой любовью, кайфовал бы от этого.

— Да ты чертов собственник! — со смехом ударяю его в плечо.

— Так и есть. Я хочу быть везде: в твоих мыслях, в твоем теле, на твоей коже. Хочу, чтобы ты была моей и знала, что я твой. Хочу, чтобы у нас было будущее. Хочу большего, чем эти редкие ночные встречи.

Сглатываю. Насмешливая улыбка медленно сползает с губ.

Кирилл абсолютно серьезен. А его слова — такие тихие и в то же время такие громкие — производят на меня странный гипнотический эффект.

Прежде я не думала о нас в контексте будущего. Но сейчас вдруг понимаю, что тоже хочу всего того, о чем он сказал. Ведь если тебе хорошо — до дрожи, до аритмии, но спазмов в сердце — то вполне естественно желать этого снова и снова… До конца дней.

— Так сделай это, — шепчу я, не отрывая зачарованного взгляда от его прекрасного мужественного лица.

— Что?

— Набей эту татуировку.

— Но, Влада, — он в явном замешательстве, — ты ведь говорила…

— Я знаю, что я говорила, — перебиваю с жаром, — но это было давно. А сейчас ситуация изменилась. И я тоже изменилась, понимаешь? Благодаря тебе!

Меня распирает от эмоций и неукротимого желания поскорее приступить к делу… А он медлит и молчит. Только глаза как скальпели.

— Ты уверена? — спрашивает наконец.

— Да, — с придыханием. — Я хочу этого.

Кирилл продолжает искать что-то одному ему ведомое на дне моих глаз и, судя по всему, наконец находит. Ибо в следующую секунду поднимается на ноги и, решительно приблизившись к рабочему столу, извлекает из выдвижного ящика несколько баночек антисептика, малярный скотч и одноразовые пеленки.

— Учти, в первый раз может быть немного больно, — бросает через плечо.

— Я не боюсь, — выдаю храбро.

Во мне кипит адреналин вперемешку с предвкушением. Шальная улыбка вновь растягивает рот.

Неужели я правда решусь на это? Набью татуировку?

Еще месяц назад я пришла бы в ужас от подобной затеи, а сейчас думаю: «Почему бы, собственно, и нет?»

Она ведь будет маленькой, почти незаметной. И о ней будут знать только двое: я и Кирилл.

Перспектива появления еще одной общей тайны будоражит меня едва ли не сильнее, чем сам нательный рисунок. Возможно, это глупо, но мне отчаянно хочется разделять с Кириллом не только постель, но и секреты. Согласитесь, есть в этом нечто возбуждающее и запретное. Словно мы Бонни и Клайд на минималках.

Как я и думала, Кирилл крайне щепетильно относится к процессу подготовки и стерилизации рабочего места. Обеззараживает все, что можно обеззаразить, и покрывает защитной пленкой все, что можно защитить.

Я вызываюсь ему помочь, но натыкаюсь на решительный и безапелляционный отказ. Мол, доверься мастеру, я все сделаю сам.

Когда спустя полчаса я наконец оказываюсь на кушетке под ярким светом лампы, меня охватывает волнение. Но опять же — не из-за грядущей татуировки, а из-за уязвимого положения, в котором я нахожусь.

Но мне нет одежды. Ни единого клочка.

В то время как сам Кирилл собран и полностью одет. Даже не знаю, как так получилось…

— Может, мне стоит хотя бы лифчик надеть?.. — лепечу я.

— Зачем? — насмешливый взгляд поверх натянутой на нос медицинской маски. — Так гораздо лучше.

— Но…

— Расслабься, Влада, — его спокойный голос вводит в своего рода транс. — И доверься мне.

Откидываю голову обратно на кушетку и медленно выдыхаю через рот.

Он прав. Я должна довериться. Как делала уже не раз.

Сначала чувствительной кожи над лобком касается прохладный и немного влажный кончик маркера. А уже через минуту я слышу гул татуировочной машинки.

— Не бойся, — инструктирует Кирилл. — Я буду осторожен.

Снова улыбаюсь. Кажется, я где-то это уже слышала.

Первое прикосновение иглы — и сразу боль. Острая, но совсем не сильная. Скажем так: когда я лишалась девственности, было больнее.

— Ай! — вылетает из меня приглушенное.

— Терпимо?

— Вполне.

— Это будет быстро, — обещает мой мастер.

И действительно, проходит совсем немного времени. Кирилл выключает машинку. Распрямляется. И, склонив набок голову, принимается рассматривать свое творение.

Приподнимаюсь на локтях и тоже устремляю взгляд вниз.

«Моя»

Первая эмоция — шок. У меня на теле татуировка! Та самая! Которая навсегда!

Вторая — восхищение. Надпись маленькая. Аккурат у подвздошной кости. Под линией трусов. Сделана тонко и красиво. Кто бы мог подумать, что у Кирилла такой каллиграфический почерк? А крошечное, едва заметное сердечко в конце? Разве это не мило?

Накрываю рот рукой, пытаясь справиться со шквалом чувств. Смотрю на Кирилла. Его взор тоже прикован к моему лицу. Изучает. Оценивает.

— Ну как? — едва слышно.

— Красиво…

— Не слишком большая?

— Нет. В самый раз.

Он сдергивает маску с лица. Склоняется над моим животом. Удовлетворенно улыбается. А затем мягко приникает к рисунку губами и застывает на несколько мучительно прекрасных секунд.

Кожа там воспалена и все еще горит, но его прикосновение приятно. И даже действует как своего рода анестетик.

— Кирилл…

— Знаешь, ты сделала меня счастливым, — признается.

— А ты меня.

Его рука поглаживает мое бедро. А потом медленно перемещается по внутренней стороне к самому чувствительному месту…

— Погоди! — перехватываю его пальцы, мгновенно считав порочное намерение. — Я хочу посмотреть на татуировку со стороны!

Спрыгиваю с кушетки и шлепаю к большому настенному зеркалу. В масштабе моего тела татуировка и впрямь малюсенькая, но от этого она мне лишь больше нравится. Никакой пошлости — настоящий шик.

— Надо сфотографировать, — резюмирую я, любуясь своим отражением.

— Для моего портфолио? — глумится Кирилл.

— С ума сошел? Для личного архива!

Бегло натягиваю валяющиеся на диване стринги и лезу в сумочку за телефоном. Я уже вовсю фантазирую, в каком ракурсе сфотографирую свой маленький нательный секрет, когда пальцы, сжимающие телефон, резко каменеют. И всколыхнувшаяся тревога удавкой стягивает шею.

Четыре пропущенных от мамы.

И десять от Вилки.

Это не к добру.

Влада

Выругавшись, непослушными пальцами набираю номер мамы. Какого черта телефон был на беззвучке? Как я вообще допустила такую оплошность?

Мысли — одна хуже другой — наводняют голову. Гудки, раздающиеся из динамика, кажутся невыносимо медленными и тягучими. Один, второй, третий. Да почему же она не отвечает⁈

— Влада…

— Мама! Что случилось? — выпаливаю на одном дыхании.

— Дочка, у нас проблемы, — мамин голос похож на шелест бумаги. — Папе предъявлены серьезные обвинения. В покушении.

— Что?..

Услышанное настолько абсурдно, что не сразу укладывается в сознании.

Обвинения? В покушении? Как это вообще понимать⁈

— Влада, ты можешь приехать домой?

— Д-да… Да, конечно! — отвечаю заплетающимся языком. — Но мама… О каком покушении речь?

— Езжай домой, дочка. Это не телефонный разговор.

Мамин тон — сухой и напряженно серьезный — вынуждает взять эмоции под контроль. Хоть это чертовски непросто!

— Ладно. Я скоро буду, — выдавливаю с трудом.

— Ждем.

Вызов обрывается, а я еще несколько секунду нахожусь в прострации, бездумно гипнотизируя взглядом логотип бренда на распахнутой сумочке.

— Влада, в чем дело? — голос Кирилла, подобно разряду тока, приводит в чувства.

Вздрагиваю. Отмираю. И задушено хриплю:

— У моей семьи проблемы. Я еду домой.

— Что-то с мамой? — он хмурится.

— Нет. С отцом.

— Но что именно…

— Я не знаю! — огрызаюсь я, мечась по комнате и судорожно натягивая на себя одежду. — Мама сказала, что папу в чем-то обвиняют! Я понятия не имею, в чем!

Кирилл мрачнеет. Скрещивает руки на груди и больше не задает никаких вопросов, молча наблюдая за моими сборами.

В глубине души копошится сожаление, что ответила ему столь резко, что убегаю, ничего не объяснив… Но сейчас не время тревожиться о неосторожно брошенных словах. Есть проблемы куда важнее.

Одевшись, подхватываю сумочку и спешу на выход.

— Может, мне нужно поехать с тобой? — прилетает в спину, когда я отчаянно дергаю дверь.

Замедляюсь на мгновение. Бросаю через плечо:

— Не надо. Я позвоню.

И, не проронив больше ни слова, срываюсь прочь.

Путь вниз по винтовой лестнице ощущается как какое-то нескончаемое препятствие. Слова прощания из уст девушки-администратора остаются без ответа. Правила дорожного движения забыты.

Я просто одержима идеей поскорее добраться до родных. Все остальное не имеет никакого значения.

Влетаю в закованный в цепи ночной тишины дом. Свет горит только в столовой, и я без промедлений направляюсь туда. За столом мама и Вилка. На обеих — лица нет. Глаза красные от слез. Кончики носов припухли.

— Что с отцом? — меня трясет от нарастающей паники.

— На Антона Верещагина вчера совершено покушение. На него напал мужчина с ножом. Врачи борются за его жизнь, — хлюпает мама. — Папа был в шоке. Думал, что предпринять, как помочь… А потом выяснилось, что во всем обвиняют его. Якобы он таким методом хотел устранить конкурента.

Прирастаю к полу.

Шум крови застилает слух.

От затылка к спине расползается противный липкий холод.

Антон Верещагин. Мне знакомо это имя. Это то ли директор, то ли собственник крупной строительной компании, которая работает в той же отрасли, что и отцовская фирма.

Насколько мне известно, между папой и Верещагиным никогда не было конфликтов. Просто обычная рыночная конкуренция. Так с чего следствие взяло, что это страшное покушение — его рук дело?

— На чем основаны обвинения? — сиплю я. — Это же чистейшей воды абсурд!

— Пока очень мало информации, — вздыхает мама. — Нам известны лишь какие-то урывки, но, судя по ним, у обвинения есть доказательства.

— Доказательства чего⁈

— Того, что отец планировал это покушение.

— Но это невозможно!

— Невозможно, конечно, — мама промакивает увлажнившиеся глаза бумажным платочком. — Но кому это сейчас объяснишь?

Принимаюсь мерять шагами комнату. Во мне кипят непонимание и протест.

Мой отец не мог, просто не мог устроить нечто подобное! Да, он бизнесмен. Да, привык крутиться в мире больших денег. Но у него всегда присутствовали понятия о чести и совести. Более того — он активно прививал их нам с Вилкой!

Нет, папа бы не стал. Ни под каким предлогом не стал бы! Лучше бы разорился, обеднел, потерял бизнес… Но не действовал бы такими грязными методами! Не взял бы грех на душу! Никогда!

Так как возникло это нелепое предположение следствия? И откуда взялись эти так называемые «доказательства»?..

Подстава? Ошибка? Неудачное стечение обстоятельств?

Я мечусь по комнате, как раненый зверь, напряженно и лихорадочно соображая. Мама же с Вилкой по-прежнему сидят недвижно. Словно две бездушные восковые фигуры.

— Где папа сейчас? — в отчаянии хватаюсь за волосы.

— Его забрали, — голос мамы дрожит.

— Куда забрали?

— В СИЗО.

Боже… Боже. Боже! Да что же это творится⁈

Мне становится дурно. Воздух в легких стремительно заканчивается, и я заглатываю его жадными рваными вдохами. Ладони влажные. Вдоль позвоночника тоже струится пот. Столовая плывет перед глазами.

— Влада, сядь. Ты на грани обморока, — слова Вилки доносятся до меня словно через толщу воды.

Прежде я всегда была хладнокровной. Всегда умела взять себя в руки. Но сейчас меня натурально бомбит, прямо на кусочки от ужаса разрывает.

У мамы рак. Папа в СИЗО. Какие еще удары нанесет нам судьба?

— Влада! — руки сестры накрывают мои плечи.

Я застываю и, моргнув, беру в фокус ее лицо. Совсем еще малышка ведь… И за что ей это все?

Притягиваю Вилку к себе и крепко обнимаю.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Надо успокоиться. Собраться с мыслями. Бессмысленными метаниями и истериками отцу не поможешь.

— Это все может быть как-то связано с его недавними проблемами на работе? — обращаюсь к маме, по-прежнему прижимая к себе Вилку.

— Я не знаю, Влада, — родительница бледна как мел. — Я правда не знаю…

— Кто-то еще в курсе ситуации?

— Я позвонила Славе. Сразу, как отца забрали.

Ну конечно. Вячеслав Лейтман. Самый влиятельный друг нашей семьи.

— И что он сказал?

— Пришел в ужас, как и мы все, — мама снова протирает глаза платочком. — Сказал, что постарается разобраться, что и к чему. Утром обещал позвонить.

Ладно. Пусть так. Лейтман, конечно, не бог, но вдруг его многочисленные связи в различных кругах действительно окажутся полезными?

— А адвокаты? Им-то вы звонили?

— Да. Они отправились в СИЗО вместе с отцом.

— Хорошо, — отпустив Вилку, медленно сажусь на стул. — Что мы еще можем сделать?

— Слава сказал, что надо ждать утра. Дескать, завтра обязательно появится какая-то конкретика.

Я киваю, с трудом переваривая услышанное.

Ждать утра. Звучит, в общем-то, разумно. Но как нам сидеть на месте, зная, что папа проходит круги ада, отвечая за поступки, которые не совершал?

Наверняка он жутко растерян. И напуган. И потрясен…

Если бы в эту минуту отец был с нами, то какой бы совет дал? Чего бы хотел?

Ответ приходит быстро. Он бы хотел, чтобы я позаботилась о маме и Вилке. Хотел бы, чтобы я успокоила их, не допуская очередного нервного срыва.

Мама больна. Ей в принципе нельзя нервничать! А тут такое…

Господи, где взять силы на эту страшную борьбу?

— Ладно, — снова приговариваю я, медленно обретая контроль над собой и своими реакциями. — Думаю, Вячеслав Сергеевич прав. Утро вечера мудренее. А сейчас нам всем надо немного поспать.

— Я не смогу уснуть, — Вилка шмыгает носом. — Все время думаю о папе и о том, каково ему сейчас…

— Папа сильный. Умный. Он справится. К тому же его вина не доказана, — говорю я. — Уверена, вскоре выяснится, что это все — какая-то идиотская ошибка и папу выпустят на свободу.

— Думаешь?.. — с надеждой тянет Вилка.

— Конечно, — припечатываю как можно тверже. — Все будет хорошо.

Помогаю маме подняться в спальню. Укладываю ее в кровать. Но вместо того, чтобы отправиться в свою комнату, ложусь рядом. А справа, подобно коту, клубочком пристраивается Вилка.

Мы не договариваемся спать втроем, но в текущих условиях это кажется логичным и… правильным.

— Спокойной ночи, — хрипло выдыхаю я, целуя маму в щеку и обнимая сестру.

— Спокойной ночи, милая, — негромко отзывается родительница.

И в ее голосе, несмотря на приглушенность, отчетливо звенят слезы.

Влада

За эту ночь я так и не смогла сомкнуть глаза. Все думала, анализировала, пыталась понять…

Мама, судя по ее удрученным вздохам, тоже почти не спала. А вот Вилка под утро все же задремала. Хоть во сне и бормотала что-то тревожное и бессвязное.

Едва стрелка настенных часов переваливает за семь утра, как мамин мобильник оживает. Она берет его в руки и взволнованно выдыхает: «Слава звонит». А потом торопливо прикладывает гаджет к уху:

— Алло.

— Включи громкую связь, — шиплю я.

Мама вопросительно приподнимает брови, не вполне понимая, чего я от нее хочу.

— Громкая связь, — повторяю я.

А потом мягко забираю из ее ладоней мобильник и включаю динамик.

— Маша, привет, — голос Вячеслава Лейтмана по обыкновению звучит бодро и властно.

— Здравствуй, Слава, — шелестит она. — Ну что? Есть новости?

— Есть. Но не могу сказать, что утешительные.

Внутри что-то обрывается.

Новый спазм боли скручивает нутро.

— Слава, не томи, — глаза родительницы снова наполняются влагой.

— Антон Верещагин в тяжелом состоянии. Говорить не может — голосовые связки повреждены. Девять ножевых как-никак. Сейчас его ввели в искусственную кому.

— Он выживет? — мама покусывает губу.

— Не знаю. Трудно прогнозировать. Время покажет.

На секунду воцаряется гнетущая тишина. Нас будто гигантским валуном придавило. Человек на грани жизни и смерти. И в этом обвиняют моего отца.

— Врачи делают все, что могут, Маш. Ему даже бригаду из Израиля пригнали.

— Надеюсь, выкарабкается…

— Я тоже на это надеюсь. Ибо смерть Верещагина только усугубит положение Жени.

Мама глухо всхлипывает, но в итоге все же находит силы на продолжение разговора:

— Как он? Тебе удалось с ним поговорить?

— Пока нет. Но, по словам адвокатов, держится хорошо. Права свои знает. Лишнего не говорит. Женя — умный мужик. Не переживай за него.

— Да как же не переживать, если он ни в чем не виноват? А его в наручниках увели… Как преступника какого-то…

Из маминой груди вырывается очередной всхлип, и я понимаю, что ее нервы на пределе. Вот-вот разревется.

— Дядя Слав, здрасьте, — выхватываю трубку из ее ослабевших пальцев. — Это Влада.

— А, Влада. Привет, — он, кажется, ничуть не удивлен меня слышать.

— Мама сейчас в растрепанных чувствах, — кошусь на расклеившуюся родительницу, — а у меня есть несколько вопросов. Можно задать?

— Конечно.

Я размышляла над этим всю ночь. Поэтому выпаливаю практически на одном дыхании:

— Человек, совершивший покушение… Киллер… Он пойман?

— Пока нет. Но, думаю, это вопрос времени.

— А почему обвинения предъявили именно отцу? Какой у него может быть мотив?

— Устранение конкурента, полагаю.

— Ясно. Но, судя по всему, у следствия есть еще что-то. Ведь нельзя же просто взять и обвинить человека, основываясь лишь на том, что пострадавший был его конкурентом?

Я чувствую, что в этом странном деле есть много пробелов. Много слепых зон, из-за которых концепция обвинения кажется какой-то нелогичной. Но в то же время я не сомневаюсь, что логика есть. Там ведь неглупые люди работают. Раз они пришли к моему отцу, значит, им было, за что зацепиться.

— Да, ты права, — после небольшой заминки подтверждает Лейтман. — У них в кармане показания.

— Чьи показания?

— Никитина Олега Артемовича, сотрудника службы безопасности компании твоего отца.

Я зависаю с пораженно распахнутым ртом не в силах вымолвить и слова. Никитин Олег Артемович. Ну конечно. Мне знакомо это имя. И даже внешний вид человека знаком. Крупный мужик средних лет. С бородой и пересекающим щеку шрамом. Я видела его пару раз, когда заезжала к папе в офис.

— И что он сказал?

— Что получил указание устранить Верещагина от своего начальника. А он, в свою очередь, от твоего отца.

— Но это какой-то бред! — вспыхиваю.

— Знаю.

— Зачем папе действовать такими ужасными методами? Он честный человек!

— Влада, я все знаю, — произносит спокойно и максимально членораздельно. — Суть в другом: кто-то хочет подставить твоего отца. И пока у него это получается.

Я сглатываю вязкий ком слюны, силясь справиться с бушующими в груди эмоциями. Вячеслав Сергеевич прав: это чистой воды подстава. А значит, осталось выяснить, кто ее организовал и для чего ему это нужно.

В том, что в деле замешаны деньги, я нисколько не сомневаюсь. Мир бизнеса суров, и там, где вертятся поистине большие суммы, люди легко теряют не только моральные принципы, но и человеческий облик.

— Но почему мой отец? — вопрошаю в отчаянии. — Кому он перешел дорогу?

— Я все выясню. Доверьтесь мне.

Вячеслав Лейтман звучит твердо и, чего уж греха таить, крайне обнадеживающе. Поэтому я судорожно выталкиваю наружу слова благодарности и, взяв с него обещание держать нас с мамой в курсе дел, прощаюсь.

Если будет что-то действительно важное, он даст знать.

Откладываю телефон обратно на тумбочку и несколько мучительно долгих мгновений разглядываю лица мамы и сестры, обесцвеченные горькой печалью. А потом вскидываю подбородок и как можно убедительней произношу:

— Это все недоразумение, слышите? Заговор, который организовали папины злопыхатели. Но рано или поздно виновных найдут и накажут, а папу выпустят на свободу.

Они вразнобой кивают, соглашаясь с моими словами. Ну а что им еще остается? Только надеяться. И ждать, когда этот кошмар наконец закончится…

Я понимаю, что сейчас моя святая обязанность заряжать маму и сестру огнем оптимизма. Кто, если не я? Но, говоря по правде, самой мне до чертиков тревожно. Я отнюдь не уверена, что сложившаяся ситуация пройдет бесследно для отца. И что нам и впрямь удастся доказать его невиновность.

Но вслух я, само собой, об этом не говорю. Просто потому что знаю: нельзя. Мама с Вилкой должны верить в лучшее. А иначе наша семья начнет разваливаться на части.

Влада

Последующие недели превращаются в вереницу бессонных ночей, тревожных разговоров и томительного ожидания. Мы все жаждем хороших вестей и хоть какого-то прогресса, но дело движется непростительно медленно. Порой возникает чувство, будто следствие специально затягивает процесс, лишь бы подольше подержать отца в неволе. Хотя, вероятнее всего, это просто издержки извечной бюрократии.

На прошлой неделе нам удалось повидаться с папой. Встреча была короткой, но очень эмоциональный. Как и заверял Вячеслав Лейтман, папа держался молодцом, ни видом, ни словом не выдавая страха и смятения.

Говорил уверенно и бодро. Обещал, что все будет хорошо. И в большей степени тревожился за здоровье матери, чем за себя. Ведь не так давно она начала проходить курс адъювантной химиотерапии.

Побочные реакции стандартные: выпадение волос, повышенная утомляемость, тошнота, рвота. Родительница чувствует себя откровенно паршиво, но при этом изо всех сил старается не впадать в апатию: понемногу копошится в саду, гуляет, старается улыбаться.

Общение с адвокатами и Вячеславом Лейтманом, главным источником оперативных новостей об отце, дается ей тяжело, поэтому постепенно эти обязанности переходят под мой контроль. Ежедневно я провожу уйму времени в Интернете, пытаясь разобраться в терминах и вникнуть в детали, но, чем глубже я погружаюсь в эту тему, тем сильнее убеждаюсь, что инцидент с покушением на Верещагина — отнюдь не рядовой. Тут много подводных камней и скрытых смыслов.

Кто решил устранить моего отца? Почему избрал именно такой метод? Связано ли это преступление с рабочими трудностями, которые папа испытывал в последнее время? И если да, то чего добиваются враги? Хотят отобрать бизнес? Или просто запугивают отца, дабы он не лез куда не нужно?

В голове десятки, если не сотни гипотез, но ни за одну из них я не могу ухватиться. Просто потому, что не понимаю специфику папиной деятельности до конца. Я ведь всего лишь студентка. И если с теорией я более-менее разобралась, то на практике все в разы сложнее. В этом я уже не раз убедилась, разговаривая с Лейтманом-старшим.

В том, что дядя Слава посвящает меня далеко не во все подробности, я не сомневаюсь. Он говорит только то, что может сказать, но даже этого достаточно, чтобы понять очевидный факт: в деле моего отца замешана политика. И вполне возможно, он просто пешка в чьей-то большой и кровавой игре.

Иногда я задаюсь вопросом: а можно ли вообще доверять Вячеславу Сергеевичу? Не обманывает ли он? Разумеется, я помню, что Лейтманы — давние друзья нашей семьи, но разве это гарант абсолютной честности? Разве друзья не предают?

Я совершенно дезориентирована. Едва понимаю, где правда, а где ложь. Но, несмотря на внутренние противоречия, мне приходится верить Лейтману. По крайней мере, до тех пор, пока не возникнут весомые поводы для обратного.

Хорошая новость — властям удалось поймать киллера, совершившего покушение. Хотел бежать в другую страну, но его задержали при попытке пересечь границу.

Плохая — он подтверждает версию заказного убийства и ссылается на все тех же сотрудников службы безопасности, которые, в свою очередь, утверждают, будто указание дал мой отец.

Что, конечно же, является стопроцентной ложью. Но ложью тщательно продуманной и отрепетированной.

Пока длится вся эта жуткая канитель, я почти не выхожу из дома. Разве что затем, чтобы свозить маму в больницу. С подругами почти не общаюсь — не до них. Так что единственным человеком из внешнего мира, с которым я поддерживаю связь, остается Кирилл. И то потому, что после разговоров с ним мне действительно становится чуточку легче.

Не знаю, как у Кирилла это выходит, но он умеет заряжать позитивом и таким важным ощущением, что еще не все потеряно. Я рассказываю ему далеко не все (ибо телефонные разговоры не всегда безопасны), но при этом пытаюсь быть максимально искренней: иногда хандрю, иногда злюсь, иногда плачу.

Надо отдать ему должное, он не пытается копаться в грязном белье и смаковать детали. Такое чувство, что Кириллу вообще все равно: виновен мой отец или нет. Он нацелен исключительно на меня: на мои чувства, переживания и страхи. И именно их мы по большей части обсуждаем.

Кирилл часто повторяет: «Ты сильнее, чем ты думаешь». И я периодически ловлю себя на том, что прокручиваю эту фразу как мантру. Как аффирмацию. Как напоминание о том, что ни в коем случае нельзя опускать руки.

Говоря по правде, я дико по нему скучаю. Так хочется забить на все условности, сесть в машину и сорваться в уютную тишину его квартиры. Почесать за ухом у Каймана. Выпить сладкого виноградного вина. Вживую услышать шепот, что сладостной томной негой скользит по обнаженной коже…

Да, мне до чертиков хочется вновь оказаться рядом с Кириллом, но в столь сложный период я не могу оставить мать и сестру без присмотра. Даже на пару часов. Поэтому все, что нам остается, — это телефонные разговоры и сообщения, пропитанные тоской и нежностью…

— Выйди хотя бы на минут двадцать, — в очередной раз просит Кирилл. — Я подъеду к твоему дому. Мы просто поговорим.

Я вздыхаю. С одной стороны, идея недурна. С другой — вдруг мама, регулярно страдающая бессонницей, что-то заподозрит? Я не хочу ее тревожить. Ничем.

— Даже не знаю… — меня рвет на части от сомнений.

— Влада, прошу. Мне нужно тебя увидеть.

Не «я хочу», а «мне нужно». Не желание — потребность. Такая же острая и невыносимая, как и у меня.

— Ладно, — сдаюсь не в силах больше противиться. — Давай сегодня, после восьми. Мама в это время обычно отдыхает.

— Мне подъехать к воротам?

— Нет, лучше жди у поворота к коттеджному поселку. Я сама подойду.

Попрощавшись с Кириллом, я какое-то время недвижно лежу на кровати, размышляя о превратностях судьбы.

Еще совсем недавно у меня было все: насыщенный досуг, достаток, счастливая семья и здоровые родители. Я могла ходить на свидания, развлекаться с подругами и не утруждаться решением каких-то сложных задач.

А сегодня моя жизнь напоминает призрачную тень былого благополучия. Реальность полна угроз. Будущее крайне размыто. Каждый новый день может стать началом конца.

Без понятия, какие еще испытания выпадут на мою долю, но точно знаю, что не имею права на слабость. Однако регулярно проявляю ее, продолжая отношения с Кириллом, которые постепенно становятся все более тесными и серьезными…

К чему наша связь приведет в итоге? К любви и безоблачному счастью? Или к катастрофе, которая уничтожит нас обоих?..

Влада

Спешно провожу расческой по волосам и, по привычке вдев в уши крупные серьги-кольца, скептически цокаю языком. Мне уже много дней не нравится собственное отражение в зеркале. Оно и понятно: я плохо сплю и, кажется, слегка похудела. Но в текущих условиях совсем не до марафета. Душ приняла — и ладно.

Просовываю руки в рукава бледно-розового спортивного худи и дергаю молнию на груди. Мы с Кириллом условились встретиться через десять минут. Значит, пора выдвигаться.

Покидаю спальню и направляюсь в сторону лестницы, ведущей на первый этаж. Однако, чем ближе я подхожу, тем громче становятся голоса, раздающиеся снизу.

К нам кто-то пришел?..

Ускорившись, сбегаю по ступенькам и застываю как громом пораженная. Такого поворота я никак не ожидала. Хотя предупреждающие звоночки были.

Посреди просторного холла стоит широкоплечий Вячеслав Лейтман. В стильном брючном костюме и с выражением хищной сосредоточенности на лице. Чуть позади — его супруга, Ирина Алексеевна, обнимающая мою мать. А по праву руку — широко улыбающийся сын.

Саша Лейтман собственной персоной.

Со всей этой кутерьмой я напрочь забыла о его возвращении на родину.

Первая реакция — прикинуться невидимкой и снова скрыться в своей комнате. Ибо развлекать гостей мне сейчас ни капли не хочется. Да и Кирилл ждет…

Но рациональная часть меня весомо напоминает, что это не просто гости. Это Лейтманы. Люди, от которых пускай и косвенно, но все же зависит папино будущее. Поэтому я давлю в себе протест и вооружаюсь самой благодушной улыбкой, на которую только способна:

— Дядя Слава! Тетя Ира! Здравствуйте!

Взгляды присутствующих обращаются ко мне. Вячеслав Сергеевич смотрит одобрительно, Ирина Алексеевна — участливо, а Александр — откровенно оценивающе.

— Привет, Владочка! — тетя Ира чмокает меня в щеку. — Вот решили навестить вас. Оказать моральную поддержку.

— Это очень ценно. Спасибо.

Кидаю беглый взгляд на маму и топчущуюся подле Александра Вилку. Они вполне убедительно изображают радость, но все же кажутся слегка растерянными. Выходит, как и я, не догадывались о визите Лейтманов.

— Пойдемте за стол, — командует родительница, приглашая гостей вглубь дома. — Борщ будете? Свеженький. Зухра только сегодня сварила.

— Нет-нет, Машуль, мы не голодны, — отзывается тетя Ира. — Ограничимся чаем.

Старшее поколение устремляется в столовую, а я наконец поворачиваю голову к Саше, который все это время беззастенчиво меня рассматривал. Я чувствовала его пристальное внимание боковым зрением, но не спешила отвечать тем же.

— Ну здравствуй, Острая, — он делает шаг вперед и сгребает меня в объятия. — Выглядишь довольно паршиво.

— Спасибо за комплимент, — бурчу я, обвивая руками его узкий жилистый торс. — Вижу, за последнее время ты поднаторел в искусстве общения с женщинами.

От его одежды и кожи доносится добротный и наверняка жутко дорогой аромат парфюма. Ирис, сандал, какао, немного сахарной пудры. Вкусное, но, как по мне, чересчур приторное сочетание.

— Вот ты стебешься, а я и правда поднаторел, — смеется. — И готов сражать тебя наповал.

— Звучит как угроза, — отшучиваюсь.

— Звучит как обещание, — поправляет.

А потом слегка отстраняется и, резко посерьезнев, заглядывает мне в лицо:

— Ну как ты, Влад? Держишься?

— А что мне остается, — неопределенно повожу плечами.

Лейтман вздыхает и, выпустив меня из объятий, проводит рукой по пепельно-русым волосам.

Надо признать, он выглядит даже лучше, чем в моих воспоминаниях. Возмужал. Подрос. Слегка раздался в плечах.

Хотя, в общем, все тот же пижон с хитрыми глазами и елейной улыбкой. Смазливый и непоколебимо уверенный в собственной неотразимости.

— Я хотел позвонить тебе раньше, но… не знал, что сказать, — признается, немного помолчав. — Ситуация, мягко говоря, пиздец.

Горько усмехаюсь.

М-да. Лучше и не скажешь.

— Батя напрягает все свои связи, дабы помочь твоему отцу. Так что я уверен, он скоро выйдет на свободу.

— Мы молимся об этом каждый день, — вздыхаю.

— И еще, Влад, — он подносит руку с идеальным мужским маникюром к лицу и потирает светлую щетину, — ты ведь в курсе, что можешь на меня рассчитывать? Всегда. В любой ситуации.

— Спасибо, Саш, — отзываюсь, потупив взор. — Это много для меня значит.

Он стоит слишком близко.

И смотрит чересчур цепко.

А его тон — какой-то чрезмерно пафосный и вкрадчивый — начинает меня тяготить.

Нет, я все понимаю, наша встреча состоялась при довольно трагичных для моей семьи обстоятельствах, но все же… мы никогда не были настолько близки. А сейчас эти многозначительные взгляды и высокопарные фразы…

Зачем они? Для чего?

Хотя… Возможно, Саша искренне сочувствует, а проблема на самом деле во мне. Я просто не могу проникнуться настоящим моментом, так как мысленно нахожусь не здесь.

Кирилл ждет меня у поворота.

Прохаживается туда-сюда вдоль байка.

Поглядывает на часы…

А я торчу тут и трачу драгоценные минуты на унылый обмен любезностями.

— Знаешь, в последние месяцы пребывания на Ибице я вдруг понял, что устал от праздной жизни. Что хочу чего-то большего, чем непрекращающийся кураж…

— Да? — тяну я, не слишком вникая в суть произнесенных им слов.

А все потому, что в кармане джинсов начинает призывно вибрировать мобильник.

— Ага, — кивает. — Нет, тусовки — это, конечно, круто, но иногда тянет к чему-то настоящему, фундаментальному, понимаешь?

Он говорит что-то еще, но я уже едва его слышу. Мне нужно принять входящий вызов. Прямо сейчас. В эту секунду.

— Саш, извини, — перебиваю его на полуслове, — я должна ответить на телефонный звонок. Это срочно.

Не дожидаясь ответа, я отхожу в противоположный угол и извлекаю из кармана заветный гаджет:

— Алло.

— Ты скоро? — голос с волнующей хрипотцой, что током бьет по оголенным нервам.

— Прости, у меня форс-мажор. К нам гости нагрянули.

— Надолго?

— Не знаю. Может, на час.

— Ладно, я подожду.

— Не надо, уезжай. Встретимся в другой раз.

Я не хочу, чтобы он уезжал. Но вынуждать его маяться ожиданием как-то нечестно…

— Нет, — твердо и безапелляционно. — До другого раза я не дотяну. У меня уже ломка.

Улыбаюсь, невольно чуть сильнее стискивая руками корпус мобильника.

Кажется, у меня тоже ломка. Лютая. Непреодолимая. Невидимым шилом вспарывающая вены.

Нам с Кириллом светит лишь четверть часа наедине. Но я точно знаю, что эти пятнадцать минут будут лучшими за все прошедшие дни.

— Хорошо. Я постараюсь вырваться побыстрее, — обещаю я, краем глаза косясь на Лейтмана, который меряет помещение неспешными шагами.

— Зацелую тебя до смерти, злюка.

— А я тебя, — пылко шепчу в трубку.

А потом нажимаю кнопку вызова и, придав своему лицу умеренно скорбное выражение, возвращаюсь к гостям.

Кирилл

Кошусь на дисплей телефона. Время пятнадцать минут десятого. Пошел уже второй час моего ожидания, и, похоже, она не придет.

Наверное, не смогла вырваться.

Или… не захотела?..

Тряхнув башкой, мету мрачные мысли прочь.

Не загоняться. Не хандрить. Не рефлексировать. Я себе обещал.

Просто жить в моменте и довольствоваться тем, что имею.

Хотя имею я пиздец как мало…

Отношения с Владой подобны никотиновой зависимости. По крайней мере, так описывает свое пристрастие к сигаретам Сэм. Когда она рядом, мне хорошо. Жизнь бьет ключом, настроение на максималках. А когда ее нет, я проваливаюсь в гребаную дофаминовую яму. Становлюсь апатичным, угрюмым, злым. Меня не радуют ни успехи на работе, ни общение с семьей, ни новая экшн-камера для езды по бездорожью…

Я просто долбаный комок нервов. Вечно чего-то ждущий. И хер пойми на что надеющийся.

Умом понимаю, надо отвлечься. У Влады сейчас непростой период жизни. Помочь ей я никак не могу, а значит, надо сконцентрироваться на своих делах. На спорте, на работе, на переговорах с инвесторами, которые мы с Сэмом уже которую неделю ведем…

Но почему-то не выходит. Как заведенный хожу. В голове лишь она. Голая, одетая, улыбающаяся, плачущая, закатывающая глаза от блаженства — разная. Эти картинки супер-клеем въедаются в сознание. На подкорке отпечатываются. Я их и во сне вижу, и наяву…

Снимаю байк с подножки, прокатываю его на несколько метров вперед и снова фиксирую. Хрен знает, зачем. Просто для того, чтобы хоть чем-то занять руки. Ибо зависание в телефон уже ни черта не отвлекает.

Может, позвонить?..

Нет, не буду.

Она в курсе, что я ее жду. Как освободится, придет. Должна прийти. Обещала ведь.

Посмеявшись над собственной беспомощностью, я провожу ладонями по лицу и поднимаю глаза к дымчато-серому небу, усыпанному серебряной крошкой звезд.

За что мне это? Сука, за что?

Жил-не тужил. Работал. Строил планы. А потом херак — и привычная реальность перевернулась с ног на голову. А все из-за чего? Из-за девчонки. Девчонки, для которой наши отношения даже не приоритет…

Нет, я не в претензии. Все понимаю. Мы не так давно знакомы, она сейчас полностью в семье. Но проблема в том, что я ради Влады готов на многое. Если не на все.

А она? Хм… А вот она ради меня вряд ли.

Это не плохо и не хорошо. Тупо факт, с которым я вроде как смирился. Я получаю максимум того, что она может дать в конкретный момент времени.

А дальше? Дальше посмотрим.

Внезапный свет фар озаряет дорогу, и я сторонюсь, пропуская выехавший из-за угла автомобиль. Тачка солидная. Синий Макларен с оранжевыми элементами.

Всматриваюсь в окна суперкара по инерции. Без какого-либо умысла, из банального человеческого любопытства…

И вдруг лютым арктическим холодом окатывает. Прямо с головы до ног.

На пассажирском сидении сидит Влада. С каким-то застывшим восковым лицом. Даже сквозь разделяющее нас стекло заметны неестественная бледность ее кожи и напряженная линия губ. Глаза широко распахнуты, направлены на меня. И в них беззвучным гонгом повисла мольба.

За рулем какой-то парень. Белобрысый. Холеный. Мажорского вида. Шея тонкая, волосы гелем зализаны. Рулит уверенно, немного лениво. Что-то говорит Владе, косясь на нее краем глаза.

Они проезжают мимо меня за секунду, но, клянусь, эта секунда кажется мне вечностью. Долбаной извращенной вечностью, за которую мой мозг превращается в извергающийся вулкан, а кости перемалываются в труху.

Какого, блядь, хера⁈

Я провожаю взглядом удаляющуюся тачку, а потом медленно, все еще с трудом осознавая произошедшее, опускаю его на асфальт.

Башка трещит.

Перед глазами красные искры пляшут.

На душе погано, хоть вой.

Хочется орать благим матом, крушить все вокруг, а еще лучше — сесть на байк и догнать клятый Макларен. Подрезать, вынудить остановиться, а потом выволочь из салона белобрысого ублюдка и разбить ему рожу в кровь, в мясо, в ебаное месиво зубов, кожи и хрящей…

По натуре я не беспредельщик. Не хулиганье. Но сейчас, в эту секунду, во мне испаряется все человеческое, и наружу вылезает уродливый звериный оскал.

Я не знаю этого парня. И, по большому счету, он даже ничего мне не сделал. Но я ненавижу его так истово, что самому страшно. Мне кажется, окажись он поблизости, я бы реально мог убить…

Что это? Ревность? Уязвленное самолюбие? Гребаный инстинкт собственника?

Я не знаю. Знаю одно: это ненормально.

Я. Становлюсь. Ненормальным.

Из-за нее.

Почему Влада оказалась в тачке этого типа? Куда поехала с ним? Для чего?

Я в шаге от того, чтобы сорваться в бездну ярости и воплотить в жизнь свой жуткий план, но тихий голос разума, раздающийся откуда-то из глубины, настойчиво повторяет: «Выдохни. Не кипятись. Она села к нему в тачку добровольно. По собственному желанию. А значит избиение гондона ничего не решит».

Влада сказала, что к ним нагрянули гости. Я решил, что это родственники. Или что-то типа того.

А по факту получается, что она тупо меня продинамила. Ради лощеного мажорика на сияющей тачке.

Резко срываюсь с места и снимаю с подножки байк. Телефон в кармане протяжно пиликает. Извлекаю его наружу.

Ostraya13: «Кирилл, это не то, что ты подумал!!! Я все объясню!»

Нахуй все. Устал от объяснений.

Ни видеть, ни слышать ее больше не хочу.

Нажимаю кнопку «заблокировать» и прячу мобильник обратно в карман.

Затем натягиваю шлем и, запрыгнув на байк, со всей дури даю по газам.

Влада

Посиделки за столом. Вымученные улыбки. Разговоры ни о чем.

Если честно, я бы с удовольствием оказалась с Вячеславом Лейтманом наедине и детально обсудила с ним папино положение. Прослушала бы про прогнозы, слухи, планы…

Но мы сидим в кругу семей, а значит, беседа волей-неволей приобретает светский и совершенно бессмысленный характер.

Время тянется мучительно медленно. Я то и дело украдкой кошусь на телефон и с трудом улавливаю суть произносимых за столом слов. Кажется, обсуждают мамино здоровье… И то, как помолодел нынче рак…

— Влада, ты в порядке? — вполголоса интересуется Александр, склонившись ко мне. — Выглядишь какой-то потерянной…

— Все хорошо, — вздергиваю уголки губ. — Просто задумалась.

Лейтман кивает и вновь направляет взгляд на отца, который в эту самую секунду рассуждает о современных методах диагностики онкологических заболеваний.

Господи… Ну когда это уже закончится?

— Да, ты прав, Слав, — соглашается моя мама. — Медицина за последнее десятилетие существенно шагнула вперед. Однако в повседневной рутине как-то забываешь следить за своим здоровьем… Вовремя проверяться… Посещать специалистов…

— То-то и оно, Маш, — вздыхает тетя Ира. — Пока мы здоровы, у нас тысячи насущных проблем. Но стоит нам заболеть, как проблема остается ровно одна.

Вежливо улыбнувшись, мама выходит из-за стола и приближается к стоящему у стены комоду. Второй ящик сверху. Там у нее хранятся лекарства: противорвотные, для защиты печени, для стимуляции кроветворения.

Родительница принимается рыться в многочисленных упаковках, и, чем больше времени она проводит у комода, тем яснее я убеждаюсь: что-то не так.

— Мам, как дела? — негромко интересуюсь я, подойдя к родительнице.

— Нормально, — она силится улыбнуться, но на ее лбу тонкой пленкой серебрится пот. — Кажется, обезболивающее закончилось… Купить забыли…

— Да ну? — я тоже заныриваю в комод, перебирая многочисленные тюбики. — Неужели и впрямь забыли?

— Видимо. Там ведь такой список громадный был…

— Маша, Влада, — к нам обращается дядя Слава, заметивший нашу суету, — что у вас там стряслось?

— У мамы лекарства закончились, — отзываюсь я, бегло вскинув взгляд. — Я сейчас съезжу в аптеку.

— Я с тобой! — с места тотчас подрывается Лейтман-младший.

— Не надо, — пожалуй, чересчур резко отсекаю я. — Сиди, пей чай. Я скоро вернусь.

— Да брось, я выдул уже две чашки! — Саша, кажется, слегка уязвлен моим отказом. — Мне только в радость составить тебе компанию.

Поджимаю губы. Переминаюсь с ноги на ногу.

Черт. Черт, черт, черт! Ну зачем он навязывается?

— Это рядом, — лепечу я не в силах придумать какие-то более весомые контраргументы. — Буквально на выезде из поселка… Я туда и обратно…

— Тем более, — Саша бордо ударяет себя по бедрам, демонстрируя готовность. — Поехали?

В тотальной беспомощности окидываю вниманием присутствующих и замечаю легкое недоумение во взглядах. Ну еще бы. Наверняка со стороны моя попытка избавиться от Лейтмана-младшего выглядит дико. Он всего лишь хочет вместе смотаться в аптеку, а я реагирую так, будто он мне что-то неприличное предложил…

— Ладно, — сдаюсь я, ощущая нарастающую внутреннюю панику. — Только захвачу рецепт.

Вновь склоняюсь к комоду, судорожно соображая, как быть дальше. Путь к аптеке лежит как раз через тот поворот, у которого меня ждет Кирилл. Или, может, не ждет уже?.. С момента нашего созвона ведь больше часа прошло…

Надежда — робкая, хлипкая — зарождается в душе. Да, скорее всего, он уже уехал и не увидит меня, выезжающую из поселка в компании какого-то постороннего парня. А если даже увидит, то я все ему объясню.

Это же Кирилл. Он поймет. По крайней мере, должен понять…

Прячу в карман бумажку с рецептом и решительно направляюсь на выход. Саша тащится следом. Что-то вещая про недавно купленный автомобиль.

Выхожу на улицу и едва сдерживаю стон разочарования. Мой Порше перекрыт каким-то вычурным спорткаром. Я даже марки такой не знаю.

— Ну как? Нравится? — спрашивает Саша, заметив мой напряженный взор.

— Это твоя машина?

— Угу, — самодовольно.

— Отгонишь? — у меня нет сил разыгрывать фальшивые восторги по поводу его обновки.

— Зачем? — удивляется.

— Ты меня заблокировал. Я выехать не смогу.

— Так погнали на моей, — он легкой походкой направляется к своему автомобилю. — Заценишь заодно.

Ситуация становится все хуже. С каждой гребаной секундой.

Как отреагирует Кирилл, если увидит меня на пассажирском сидении этой пестрой выпендрежной машины? Решит, что я издеваюсь?

Но, с другой стороны, выхода у меня нет. Настаивать на том, чтобы ехать на моем Порше глупо. Да и время, в конце концов, не резиновое: маме плохо, ей нужны таблетки.

Стиснув зубы, устремляюсь за Лейтманом. Садиться в заниженные спортивные машины — задача не из легких, поэтому мне приходится изрядно изловчиться. Внутри, как и снаружи, тачка поражает воображение футуристичностью и продуманным дизайном. Но меня, признаться честно, все это великолепие мало трогает.

Я слишком взволнована. И слишком озабочена, тем что будет дальше.

Выезжаем с участка. Саша ведет плавно и неспешно. Что в общем-то неудивительно: на улицах поселка нельзя сильно разгоняться. Вдруг на дорогу выскочит ребенок? Или кошка?

Самое ужасное происходит на подъезде к тому самому повороту. Я замечаю Кирилла сразу. Еще издалека. Он стоит рядом с мотоциклом и, задрав голову, смотрит наверх.

Должно быть, опять изучает замысловатое полотно звездного неба…

Стискиваю кулаки так, что ногти больно впиваются в кожу ладоней, и что есть мочи вжимаюсь в сидение.

Это кошмар, крах, абсолютное безумие!

Но как прекратить его, я не знаю…

Перед поворотом Саша еще сильнее сбрасывает скорость, и мы проезжаем мимо Кирилла настолько медленно, насколько это вообще возможно. Его взгляд — ошарашенный, непонимающий, дикий — берет в фокус мое лицо, а затем смещается левее, к Лейтману, который беззаботно болтает о каких-то гибридных двигателях…

В это мгновение я умираю. От стыда, от неловкости, от угрызений взвившейся на дыбы совести.

Блин, ну какая же я дура! Рассчитывала, что он не дождется, уедет!

Я бы уехала, наверное…

Но это я, а это Кирилл. Он лучше, чище, благороднее. И, в отличие от меня, не ведет двойную игру, пытаясь всем угодить…

Мотоцикл и мужская фигура исчезают из вида, и я, будто очнувшись от оцепенения, снимаю с блокировки телефон. Надо было написать Кириллу раньше! Предупредить, объяснить, успокоить! Но я малодушно понадеялась на авось…

Пальцы дрожат, но это не мешает мне максимально быстро набрать послание.

Ostraya13: «Кирилл, это не то, что ты подумал!!! Я все объясню!»

Сообщение помечается прочитанным, но ответа не следует.

Выждав пару-тройку секунд, я печатаю еще одно.

Ostraya13: «Саша — мой давний знакомый! Он приехал к нам в гости с родителями!»

Снова тишина. Никакой реакции.

Ostraya13: «У мамы закончились лекарства, и мы выехали в аптеку!»

Ostraya13: «Кирилл, ау! Ты тут???»

Ostraya13: «Кирилл???»

С ужасом понимаю, что последние сообщения не помечаются ни прочитанными, ни даже доставленными. Будто у Туманова резко оборвалась связь. Или… будто он добавил меня в черный список…

— Влада? — из внутренних переживаний выдергивает голос Саши.

Судя по его нахмуренным бровям, он уже не первый раз зовет меня по имени.

— А? Что ты сказал? — уточняю, встрепенувшись.

— Я спрашиваю, куда ехать дальше? Аптека где?

Я показываю ему путь, параллельно строча Кириллу десятки новых сообщений. Но ни одно из них больше не достигает адресата.

Похоже, я пишу в пустоту.

Влада

Кирилл действительно меня заблокировал. Я поняла это сразу, как только выскочила из машины Лейтмана и начала ему названивать.

Вызовы обрывались. Один за другим.

Сообщения не доходили.

Честно? Я не знаю, на что я рассчитывала. На то, что Кирилл будет терпеть мои выкрутасы вечно? Мириться с моей занятостью, моими проблемами, моей неспособностью перевести нашу связь в формат нормальных полноценных отношений?

Он ведь потрясающий мужчина. Молодой. Умный. Развитый. А про внешность я вообще молчу… Наверняка девчонки на него толпами вешаются. И причем не просто вешаются, а искренне жаждут разделить с ним что-то большое, чистое, настоящее…

Не тот суррогат, что предлагаю я. В виде редких ночных свиданий и мучительной неопределенности.

Кирилл никогда открыто не высказывал недовольства. Но я-то знаю, что ни одному нормальному мужчине не понравится постоянно находиться на вторых ролях.

Да, он увлекся мной. Да, приложил усилие, чтобы понять и принять мою семейную ситуацию. Но насколько еще хватит его терпения? Не закончится ли оно?

А, может… уже закончилось?

Думать об этом тоскливо и больно, но я не могу не признать, что его поступок — закономерный итог всего, что происходило между нами. Моей холодности. Его горячности. Моего нежелания форсировать и его неистовой жажды получить все и сразу.

Наверное, это нормально и даже правильно, когда мужчина хочет обладать. Когда ему мало крох внимания и он агрессивно претендует на большее. Вот только я настолько сильно зажата в тисках независящих от меня обстоятельств, что чисто физически не могу дать ему это «большее»!

Хотя… Возможно, это все отговорки? Нелепые оправдания? Попытка замаскировать инфантилизм и переложить ответственность?

Жмурюсь и что есть мочи сдавливаю пальцами виски. Ощущение, что голова вот-вот лопнет. Мне тошно, гадко и, несмотря на довольно свежий летний вечер, нечем дышать.

— Не замерзла? — на террасу выходит Саша Лейтман.

Мы вернулись из аптеки примерно полчаса назад, и я сразу же улизнула из дома, сославшись на головую боль.

— Все в порядке, — отвечаю я, сделав глубокий медленный вдох. — Извини за долгое отсутствие. Я сейчас вернусь за стол.

— Родители уехали, — огорошивает он.

— Уже? — вспыхиваю. — Почему?

Неужели мое поведение было настолько бестактным, что вынудило к бегству главных союзников нашей семьи?

— Твоя мама захотела прилечь, — спокойно поясняет Саша, опускаясь в соседнее плетеное кресло. — Да и у отца возникли какие-то неотложные дела.

Фух, от сердца отлегло. Хорошо, что причина не во мне.

Какое-то время мы с Сашей сидим молча. Я пытаюсь осмыслить собственную жизнь, стремительно катящуюся под откос, а он покачивается вперед-назад и буравит взглядом чернильно-синий горизонт.

— Прости, что я веду себя так странно, — нарушаю затянувшуюся тишину. — Ты, наверное, считаешь, что у меня крыша поехала…

— Напротив. Я думаю, ты неплохо держишься. В твоей ситуации я бы вел себя куда страннее.

Усмехаюсь, испытывая пускай незначительное, но все же облегчение.

Мне не хочется портить отношения с Лейтманами. Особенно сейчас, когда от их связей и влияния косвенно зависит судьба моего отца.

— Знаешь, Влад, я не привык навязываться, — продолжает Александр, неспешно теребя браслет золотых часов, — но ты и без меня должна понимать, к чему все идет.

Поворачиваю голову. Наши взгляды встречаются. И в глазах парня я вижу отражение собственных страхов и чувств.

— Думаешь… наши родители хотят, чтобы мы… стали ближе? — нервно, с паузами выталкиваю я.

— Давай называть вещи своими именами, — Саша посмеивается, хотя по лицу видно, что ему отнюдь не весело. — Они хотят нас поженить. Причем в самое ближайшее время.

Слова, произнесенные вслух, обретают плоть и форму. Становятся реальностью. Такой же неизбежной, как висящий в небе месяц или ветерок, треплющий пряди волос.

— И как ты к этому относишься? — спрашиваю, затаив дыхание.

— Нормально, — Лейтман пожимает плечами. — Ну то есть… Я знаю, что мы не пара и никогда не были ею, но… Ты нравишься мне, Острая. Не в том смысле, что я по уши в тебя влюблен или что-то вроде того. Просто мне кажется, что мы споемся. Рано или поздно. Ты красива, умна, воспитана. Я понимаю, почему батя выбрал именно тебя. В тебе есть все, что ценно в женщине. Все и даже немного больше.

— Но… разве тебя не смущает сама концепция договорного брака?

— Честно? Не особо, — Лейтман почесывает висок. — У меня было много женщин. И много попыток влюбиться, но ни одна из них не увенчалась успехом. Наверное, я просто сын своего отца — слишком бездушный и слишком практичный.

— То есть ты всегда знал, что так будет?..

— Конечно, нет. Но в последние годы намерения отца становились все прозрачнее. Так что я просто сложил два плюс два.

— Это какой-то сюр… — прикрыв веки, качаю головой. — Поверить не могу, что мы всерьез это обсуждаем!

— Только не говори, что не догадывалась о чем-то подобном, — в его голосе сквозит ирония.

— Догадывалась, разумеется! Но надеялась, что это просто какое-то недоразумение… Бредовая идея, которую мы с тобой со смехом отметем…

Лейтман вздыхает.

— Ситуация следующая. Мой отец во мне разочарован. Считает, что мне не достает воли, ума и дисциплины. И что правильная спутница поможет мне встать на путь истинный. Правильная спутница — это, как мы уже поняли, ты. Девушка небедная, неглупая и в то же время неизбалованная. В сложившихся обстоятельствах наш брак — это, скорее, вопрос времени, нежели выбора. Опечален ли я этим? Нет. Горю ли желанием жениться на тебе? Ответ так же отрицательный. Но, как я и сказал, ты мне симпатична, поэтому я не собираюсь противиться воле отца. Мне нужны его поддержка и наследство, — Саша замолкает, а потом добавляет: — Собственно, так обстоят дела на данный момент. Я свое отношение к происходящему высказал. Теперь ход за тобой.

Не знаю, что меня больше всего поражает. Хладнокровие Лейтмана, прежде совершенно ему несвойственное. Циничная риторика его рассуждений. Или факт того, что безумная идея нашего брака каким-то непостижимым образом обретает конкретные физические формы.

Еще месяц назад я обсуждала это с Вилкой и говорила, что в жизни подобного не допущу. Что договорные союзы — это пережиток прошлого, и я — современная эмансипированная девушка — даже слушать об этом не стану.

Но… прошло время, и обстоятельства кардинально сменили окрас. Теперь я уже не могу горделиво махать шашкой и лихо бросаться словами.

Мой отец в СИЗО. Ему предъявлены серьезнейшие обвинения.

Моя мать больна. Одному богу известно, выживет она или нет.

А еще у меня есть сестра, о которой нужно заботиться.

И это все налагает на меня ответственность. Ответственность, от которой я не в силах просто взять и отмахнуться.

Последние недели были ужасными. Я физически измотана, демотивирована и морально истощена. Единственное, чего мне действительно хочется, — это спрятаться под одеяло и, как в детстве, уверовать, что это спасет меня от опасностей и невзгод.

Вот только детство закончилось, а взрослая жизнь, увы, не ведает пощады. Поэтому одеяло в моем случае бесполезно. Хоть неделю под ним пролежи.

Саша решил быть со мной откровенным, и я благодарна ему за это. Какой толк разыгрывать святую невинность, если правда все равно вылезет наружу? Не сейчас, так завтра. Не завтра, так через месяц.

Лейтман сказал, что ему важны наследство и поддержка отца. Было бы глупо утверждать обратное. Я ценю его честность, но в то же время не могу понять: неужели ему действительно все равно? Неужели он и впрямь готов взять меня в жены, не испытывая ничего, кроме симпатии и уважения?

А, может, это просто я какая-то не такая? Слишком романтизирую брак и впадаю в ненужные крайности?

Конечно, мне бы хотелось выйти замуж по любви. Сейчас в роли идеального суженого мне по понятным причинам видится Кирилл, но умом я понимаю, что это в большей степени работа гормонов, нежели взрослое взвешенное решение.

Я влюблена в Туманова. По уши влюблена. И оттого перспектива совместной жизни кажется мне до одури прекрасной.

Но так ли замечательно все будет на самом деле? Не разобьется ли хрупкая лодка любви о каменные скалы быта?

По статистике, семь браков из десяти заканчиваются разводом. А ведь абсолютное их большинство заключается по любви. Вот и встает вполне закономерный вопрос: так ли плох договорной формат союза? Или эта сумасшедшая, на первый взгляд, идея не лишена определенной логики?

Я осознаю, меня штормит. Кидает то в одну, то в другоую сторону. А все из-за того, что я устала и напугана. А еще из-за того, что Кирилл добавил меня в бан… Будто эта несчастная поездка с Сашей в аптеку враз обнулила все хорошее, что было между нами…

Интересно, это конец? Или он все же даст мне шанс объясниться?

— Влада, ты здесь? — голос Лейтмана вновь возвращает меня к реальности. — Ты уже минут пять молчишь…

— Прости, — тру зудящие веки. — Просто это все… слишком неожиданно…

— Понимаю. Но ты не обязана принимать решение прямо сейчас.

— Саш, — я впиваюсь в него испытующим взглядом.

— Да?

— А если я откажусь, твой отец продолжит помогать моему? Или это будет означать разрыв дружеских отношений?

Лейтман жует губу, всерьез задумавшись над моим вопросом. А потом поднимает на меня глаза и отвечает:

— Я не знаю, Влад. Правда не знаю. Я никогда не умел предсказывать логику отцовских решений.

Я сглатываю. Ком в груди ощутимо давит на легкие.

— А если этот брак все же состоится, — с усилием продолжаю я, — он будет… настоящим?

— В каком смысле?

— В смысле секса. Мне придется с тобой спать?

Губы Лейтмана растягиваются в улыбке. Одной из тех, что я не раз видела у него на фото. Особенно, когда он позировал в окружении полуголых девиц.

— Влад, ну мы же взрослые люди. Супружеский долг никто не отменял.

Я часто-часто киваю. Будто китайский болванчик.

Щеки горят огнем, а сердце отбивает чечетку на ребрах.

Я хорошо отношусь к Александру. Он даже не противен мне физически. Но спать с ним… Черт, это же просто какой-то пик безнравственности!

— Ты покраснела, — усмехается он, внимательно наблюдая за моей мимикой. — И, кажется, очень смущена.

— Я… Мне… Мне просто жутко не по себе от этого… — запинаясь, хриплю я.

— Влад, не переживай, я знаю, что ты девственница. И что для тебя подобное решение — гигантский шаг. Но я ведь не предлагаю ложиться в постель прям завтра. Мы будем сближаться постепенно. Так, как это происходило бы в естественных условиях.

Я снова киваю. Словно заведенная.

Наверное, это какая-то бессознательная реакция на стресс.

— Ты говоришь какие-то совершенно безумные вещи, — снова обхватываю пальцами пульсирующие виски.

— Знаю, — усмехается, откидываясь на спинку кресла и проводя рукой по волосам. — Для меня это тоже дичь. По крайней мере, так казалось вначале. Но, если вдуматься, идея не так уж плоха. Вдруг окажется, что у нас идеальная совместимость?

— А если нет?

— Ну… тогда мы всегда можем начать ходить налево.

Хохотнув, Лейтман треплет меня по плечу, очевидно, пытаясь расслабить, но мне сейчас вообще не до смеха. Я продолжаю смотреть на него серьезно и с ужасом.

— Да шучу я, шучу! Что-то ты слишком загрузилась, Острая… Тебя же не на смертную казнь подписывают!

Ну, это как посмотреть…

— Короче, кончай париться и выдохни. Завтра у бати встреча с мэром. Думаю, разговор пойдет о твоем отце, — Александр поднимается на ноги и разминает шею.

— Правда?

Эта новость радует. Хотя на фоне недавних событий все же не производит такого уж сильного эффекта.

— Да. Я не силен в политических играх, но, думается, мнение главного будет иметь вес.

— Надеюсь. Спасибо, Саш.

— Мне-то за что? — беспечно пожимает плечами.

— За то, что не пытаешься казаться лучше, чем есть, — выдавливаю слабую улыбку.

— Ну этим я никогда не грешил, — Лейтман убирает невидимую ворсинку у себя с груди и снова направляет на меня взгляд. — Ну ладно, я отчаливаю. Чувствуется, тебе очень хочется остаться одной.

Я не спорю. Ибо так оно и есть.

— До встречи, Острая.

Он наклоняется и прежде, чем я успеваю среагировать, запечатлевает на моих губах быстрый мимолетный поцелуй.

А затем разворачивается и, не оглядываясь, вальяжно устремляется прочь.

Влада

Ночью маму рвет. Обильного, много, до желчи. Я дремлю рядом с ней, готовая в любой момент прийти на помощь: подставить таз, подать полотенце, принести лекарство, если потребуется.

Химиотерапия дается ей нелегко. Мучает слабость, одолевают тошнота и апатия. Да и внешний вид меняется далеко не в лучшую сторону. К последнему родительница относится достаточно философски, но я все равно замечаю, как она старается избегать лишних взглядов в зеркало. Чтобы не расстраиваться, наверное…

Под утро я — разбитая и совершенно невыспавшаяся — спускаюсь на первый этаж, чтобы дать указания повару и домработнице. Чищу зубы, делаю зарядку, одеваюсь в спортивный костюм и выхожу на прогулку, чтобы немного проветрить мозги и привести в порядок чувства.

Удивительно, но, несмотря на творящейся вокруг меня беспредел, жизнь идет своим чередом. Солнце встает на востоке и садится на западе. Птицы вьют гнезда и поют песни. Люди спешат на работу. Отрываются от земли самолеты. Рождаются дети.

И даже наш местный дворник, дядя Вася, по-прежнему прихрамывает на правую ногу, бодро волоча метлу.

В окружающем мире все по-старому, а в моем внутреннем — радикальный переворот. Я уже с трудом понимаю, что хорошо, что плохо. Кто друг — а кто враг. Моральные принципы трещат по швам. Привычные представления рушатся. А реальность, которая еще совсем недавно была такой простой и понятной, напоминает запутанный лабиринт…

Когда я возвращаюсь домой, то сразу ощущаю изменившуюся атмосферу. Мне навстречу выбегает запыхавшаяся Вилка и на одном дыхании выпаливает:

— Папу выпустили!

— Что?.. — я не верю своим ушам.

— Изменили меру пресечения! Вместо заключения под стражу — домашний арест!

— Ты не шутишь? — чувствую, как по телу расползается предательская дрожь.

— Да что я, совсем из ума, по-твоему, выжила⁈ — хохлится младшая. — Вячеслав Сергеевич только что маме звонил! Сказал, что к вечеру папа вернется домой!

Она, как и я, дрожит. Длинные ресницы трепещут.

Пару секунд мы с сестрой напряженно смотрим друг на друга, а потом, как по команде, бросаемся в объятия. Счастье — безмерное, головокружительное — застилает разум, а из глаз брызгают горячие слезы облегчения.

Если честно, я все еще не до конца верю в столь благополучный исход. Неужели дело и впрямь сдвинулось с мертвой точки, и мне все же удастся спокойно поговорить с отцом?

К приезду папы мы готовимся как к великому празднику. Накрываем на стол и даже слегка принаряжаемся. Понятно, что смена меры пресечения — это далеко не оправдательный приговор, но все же уже кое-что

Отец появляется на пороге в начале седьмого, и первые минуты мы просто стоим, обнявшись. Все вместе: он, мама, Вилка и я. Нас переполняют эмоции: жгут грудь и беспрестанно увлажняют глаза.

Я чувствую, что впервые за много-много недель мое сердце на месте. Будто сошелся какой-то невероятно сложный пазл. Будто зияющая пустота наконец затянулась.

Папа выглядит усталым, немного похудевшим, но, несомненно, счастливым. За ужином старается не нагнетать, говорит в основном о хорошем и то и дело нежно прикасается к маме.

После чая родительница отправляется наверх, чтобы немного отдохнуть, и нам с отцом наконец удается уединиться в его кабинете. Не то чтобы у меня есть секреты от мамы и Вилки…

Просто некоторым разговорам не требуются свидетели. Даже если это самые близкие люди.

— Вячеслав Сергеевич сказал, что все это время ты была опорой для мамы и сестры, — говорит папа, включая электрический камин. — Я горжусь тобой, дочка.

— Это мой долг, — пожимаю плечами.

— Нет, Влада, — он оборачивается и вперяет в меня прямой пристальный взгляд. — Это был мой долг. И я с ним не справился.

Я опускаю глаза. В горле набухает ком.

— У меня к тебе вопрос, — говорю, помолчав. — Я должна его задать, пап. Не потому что сомневаюсь в тебе, а потому что…

— Спрашивай, — перебивает, не дослушав. — Я расскажу все, что могу.

Сглатываю.

Подобная готовность откровенничать совершенно нехарактерна для отца. Но, вероятно, за последнее время изменилась не только я — он тоже.

— Антон Верещагин. Ты ведь не имеешь отношения к нападению на него?

Отец опускается в кожаное кресло. Подпирает кулаком щеку и твердо отвечает:

— Нет.

Господи… Будто камень с души!

Нет, я знала, конечно, знала, что папа тут ни при чем! Но, когда из каждого утюга сыплются жуткие обвинения, а СМИ раздувают из случившегося криминальную драму, называя отца кровавым бизнесменом, волей-неволей начинаешь задаваться крамольными вопросами: а не заблуждаюсь ли я? А достаточно ли хорошо знаю человека, который дал мне жизнь?

Ведь, по большому счету, мне всегда была известна только одна сторона его личности. Как мужа и как отца.

Я стыдилась собственных сомнений, не высказывала их вслух и изо всех сил не допускала в зону сознательного, но… Они все равно жили где-то на дне. На самой подкорке моего измученного вечным анализированием мозга.

— Я перешел дорогу не тем людям, Влада, — после небольшой паузы продолжает папа. — Под меня начали копать примерно полгода назад. Я чувствовал, что петля затягивается, но до последнего надеялся, что выкручусь. Ведь в экономическом смысле я был абсолютно чист.

— Что им от тебя нужно?

— Изначально — мой бизнес, моя зона влияния и мои контракты. А впоследствии — полное уничтожение меня как игрока, — выдает с паузами. — Дело в том, что в какой-то момент я попытался прыгнуть выше головы. Замахнулся на то, на что замахиваться не следовало. И мне тотчас напомнили, где мое место.

— Обвинив в преступлении, которого ты не совершал⁈ — от столь варварских методов у меня волосы на голове встают дыбом.

— Мир больших денег жесток. И абсолютно беспринципен.

— А как же Антон Верещагин? Он-то тут при чем?

— Ни при чем. Антон — просто пешка. Расходный материал в коварных играх тех, кому плевать на человеческие судьбы.

— Но… Это же зверство! Лютый беспредел! — негодую я, яростно сжимая кулаки. — Разве можно допускать такое⁈

— Это политика, дочка, — грустно усмехается отец. — И в ней нет места морали.

— Ты знаешь, кто это сделал?

— Догадываюсь.

— Но сдать полиции их не можешь? — проговариваю очевидное.

Папа поджимает губы и отрицательно качает головой.

Я судорожно хватаю ртом воздух, пытаясь переварить услышанное.

Я всегда знала, что политика — дело грязное, но и предположить не могла, что настолько. Судя по сообщениям СМИ, Антон Верещагин до сих пор находится в больнице и, возможно, навсегда потеряет возможность говорить! А все из-за чего? Из-за того, что оказался не в том месте не в то время?

Абсурд! Дикость!

Меня колотит крупная непроходящая дрожь, легкие горят от возмущения. А вот отец, сидящий напротив, кажется каким-то изможденным и… остывшим. Словно он потух. Словно его уже ничего не удивляет.

— Что будет теперь? С тебя снимут обвинения?

— Я не знаю, Влада, — качает головой. — Думаю, этого никто не знает.

— Я читала, что прокурора, который ведет твое дело, в народе величают палачом. Что за последние годы он не проиграл ни одного дела. И что его назначение — само по себе приговор, — выпаливаю нервно.

— Да, Конусов — сильный обвинитель. И лоббирует определенные интересы.

— Разве он не должен быть беспристрастным?

— Должен. В идеальном мире.

Закатываю глаза. Как же надоела эта чертова двойная мораль! На бумаге — одно, а на деле — совсем другое!

— То есть по-прежнему существует риск, что тебя посадят? Упекут за решетку на десятки лет?

— Да, — сдержанный наклон головы, — такая вероятность имеется.

— Неужели ничего нельзя сделать? — от вопиющей несправедливости сложившейся ситуации мой голос подскакивает на несколько октав.

— Можно, Влада. И, поверь, мы делаем. Делаем все, что от нас зависит.

— Мы? Кто это «мы», пап?

— Я, мои адвокаты, а также люди, которым я могу доверять.

— Речь о Лейтмане, не так ли? — дабы справиться с обуявшим меня волнением, я принимаюсь расхаживать из угла в угол.

Очередной короткий кивок в ответ.

— Вячеслав Сергеевич один из богатейших людей нашего города. У него связи не только в Москве, но и за границей, — перечисляю все, что мне известно о друге семьи. — Мне кажется, что спасти тебя от сфабрикованных обвинений — вполне в его силах. Вы же друзья!

— Да, друзья, — подтверждает отец, и на его губах появляется какая-то странная улыбка, отдаленно напоминающая гримасу боли. — Но ты должна понимать, что дружба во взрослом мире — не то же самое, что дружба в детском саду. У Вячеслава есть свои интересы и репутация, которой он, безусловно, дорожит. Какие бы теплые отношения нас ни связывали, он не станет помогать в ущерб себе. Лейтман — талантливый бизнесмен и превосходный стратег. Он анализирует ситуацию и оценивает риски. Если они превысят допустимый порог, он умоет руки. Тонуть вместе со мной в его планы совершенно точно не входит.

Отец говорит очевидные вещи, но боже! Как же они режут слух! Своим цинизмом, своей прямотой, своей пугающей правдивостью…

Я уже давно не ребенок и прекрасно понимаю, что реальность устроена несколько сложнее, чем вымышленные сказочные миры. В реальной жизни нет однозначно плохого и однозначно хорошего. Как нет абсолютных героев и абсолютных злодеев. В каждом из нас всего по чуть-чуть. Никакого черного и белого — сплошные полутона.

Однако осознание того, что мой отец с высокой долей вероятности может потерять свободу, острым кинжалом вспарывает внутренности. Причиняет такую неимоверную душевную боль, что хочется вопить.

Черт! Да если он сядет, мама никогда не оправится от клятой болезни, что каждый божий день грызет ее тело! Она надломится, как щепка! Истлеет! Высохнет за считанные дни!

И тогда мы с Вилкой останемся одни…

Потерянные. Вмиг осиротевшие. Убитые горем.

Нет. Я не могу этого допустить. Не могу — и точка.

Все же любовь на словах и любовь на деле — это два диаметрально противоположных сценария. Первый требует широких жестов и красноречия, второй — реальных жертв.

Если правда любишь, отдай часть себя. Без жалости, торга и сомнений.

Если любишь, будь готов поставить на кон все, что у тебя есть. Даже собственное сердце.

Резко притормозив, я застываю посреди папиного кабинета и направляю на него испытующий взор:

— Пап, скажи, если я соглашусь выйти замуж за Сашу, это поможет? Поспособствует тому, чтобы Вячеслав Сергеевич пренебрег рисками и вытащил тебя любой ценой? Ведь тогда вы станете не просто друзьями, а родственниками…

На секунду отец прикрывает веки. На его лице — нестерпимая мука.

— Влада, ты не обязана…

— Ответь! Поможет или нет⁈

Пауза. Тяжелый обреченный вздох. А затем едва слышное:

— Вероятно, поможет.

Кирилл

Последующие дни слипаются в склизкую тягучую массу, состоящую из монотонной работы, рутинных прогулок с Кайманом и тягостных навязчивых мыслей, что грызут мозг, словно термиты.

Я пытаюсь не грузиться и сохранять если не позитивный настрой, то хотя бы какую-то минимальную адекватность, но получается, откровенно говоря, херово.

Я на жестком нервяке. И все потому, что не могу перестать думать о Владе.

Казалось бы, все просто: добавил в черный список, забил, забыл, переключился. И будь на месте Острой какая-нибудь другая баба, я бы именно так и сделал. Честное, сука, слово!

Но проблема в том, что злюка — не просто «какая-нибудь баба». Она заноза. Гребаный яд в моей крови. Вирус, который я добровольно запустил себе под кожу!

Избавиться от мыслей о ней так же непросто, как избавиться от ноющей зубной боли. Она повсюду! Везде! Преследует каждую долбаную секунду!

Единственный выход — выдрать причину с корнем. Но разве я могу?..

Точнее даже так: хватит ли у меня силы, воли и решимости на то, чтобы порвать с Владой? Не просто закинуть ее в бан на телефоне, а сделать это по-настоящему? Насовсем?

Я размышляю об этом уже вторую неделю, и пока итог неутешителен. Я жажду чего угодно — скандала, лживых обещаний, примирительного секса — но только не расставания с ней. Мне хочется видеть ее, трогать, чувствовать. И пусть это будет просто разговор. Пусть даже нелепая ссора, пропитанная упреками и непониманием. Я хочу этого гораздо больше, чем гнетущего одиночества квартиры, которая в последнее время кажется мне клеткой.

Я не знаю, когда я успел так привязаться и почему мои привязанности стали в разы сильнее здравого смысла, но отныне это факт, который невозможно оспорить.

Я болен. Одержим. Слаб.

А еще — оголтело влюблен. И эта влюбленность превращает меня в сумасшедшего.

Заметив вдалеке какую-то таксу, Кайман рвется с поводка. Коротким властным движением притягиваю его к себе. Вообще я довольно либеральный хозяин, но сегодня мне не до организации собачьего общения.

Слишком взвинчен. Слишком напряжен.

После короткой прогулки возвращаемся домой. Мою псу лапы и отгоняю прочь. Сажусь на диван. Долго и бездвижно смотрю в одну точку, мысленно торгуясь с собственной гордостью. А потом беру в руки телефон и быстрым движением пальцев извлекаю Острую из черного списка.

Несколько мучительных секунд гипнотизирую взглядом ее сочную аватарку и, стараясь не анализировать собственный поступок, нажимаю кнопку вызова.

Гудки. Долгие монотонные гудки, от звука которых трещит башка. А следом такое долгожданное и вместе с тем внезапное:

— Алло.

Ее голос как электрошок.

— Привет, — мой звучит хрипло, будто я простужен.

— Привет, Кирилл.

Тишина, гонгом бьющая по темени.

Вроде так много нужно сказать, спросить, обозначить… Но осознание того, что она находится на том конце провода парализует мыслительные процессы.

Это не физическая близость и даже не ментальная связь. Просто звук дыхания, раздающийся из динамика. Иллюзия единения, окутавшая разум, подобно туману.

Но мне достаточно даже этого. Я и этому рад.

Господи, какой же я сентиментальный идиот… Окончательно свихнувшийся придурок!

— Нам надо увидеться, — пригвождаю словами.

Понятия не имею, что будет, если она скажет «нет». Наверное, я просто взлечу на воздух. Ну или, как минимум, разобью об стену телефон.

— Да, ты прав. Надо, — отзывается после небольшой паузы.

Облегчение шипящим выдохом срывается с губ.

— Когда ты сможешь вырваться?

— Сегодня. Часа через два.

Удивлен. Раньше, чтобы вытащить Владу из тисков ее семейных проблем, приходилось едва ли не танцы с бубном устраивать. А сейчас так просто — «часа через два».

Душа истерично дергается, учуяв подвох, но разум гасит тревожные порывы. Сейчас мне не до приступов паранойи — когда судьба дает шанс, надо им пользоваться.

— Как обычно, у меня дома? — уточняю на всякий случай.

— Нет, давай лучше прогуляемся, — снова огорошивает Влада. — Сто лет у моря не была…

Кидаю быстрый взгляд за окно. Небо хмурится свинцовыми тучами. Солнца не видать. Судя по всему, будет гроза.

— Погода нелетная…

— Ну и что? — с вызовом. — Боишься промокнуть?

— Нет.

— Тогда встретимся у Рижской заводи. В четыре часа.

— Ладно.

Странный диалог. Странная атмосфера. Странные ощущения.

Момент настоящего будто отлит из пластмассы. Он какой-то искусственный, ненатуральный… Но я не могу объяснить, чем именно вызвана эта фальшь. Ее интонациями? Моим напускным спокойствием? Словами, которые совсем не отражают того, что творится на душе?

Я чувствую, что Влада вот-вот сбросит вызов, и судорожно добавляю:

— Влад, все в порядке? Я имею в виду, с нами… С тобой…

Вопрос звучит максимально дебильно. Я и сам это осознаю. Но беспокойство, девятым валом нарастающее в груди, вынуждает меня суетиться и нести весь этот бред…

— Конечно, Кирилл, — отвечает как-то бесцветно. — При встрече поговорим.

Пип-пип-пип.

Медленно убираю мобильник от лица и выпускаю его из рук.

Разговор прошел нормально. Вроде бы… Мы условились о встрече, обсудили детали. Однако ощущения удовлетворенности почему-то нет. Есть лишь сосущая тревога и предчувствие чего-то страшного, неизбежного, фатального…

Как дурное мистическое предзнаменование.

Как лезвие гильотины, зависшее над головой.

Дернув подбородком, рывком поднимаюсь с дивана и яростно гоню дикие мысли прочь.

К черту. Пора завязывать.

А то такими темпами мои жалобы на сумасшествие перестанут быть красочной метафорой и превратятся в максимально хреновую действительность…

Летний дождь хлещет по песку, затягивая пляж плотной, почти непроницаемой пеленой.

Ба-бах!

Гулкий раскат грома — и неоновый росчерк молнии прорезает небо. Взволновавшееся море дикими пенистыми волнами бьется о берег.

Капли дождя кажутся холодными, но, приземляясь на разгоряченную от неистовых ласк кожу, мгновенно превращаются в лаву. Согревают. Почти обжигают. Обостряют и без того до предела оголившиеся инстинкты.

— Ты моя… Только моя… — хрипло шепчет он, покрывая ее грудь жаркими безудержными поцелуями.

Проводит языком по пульсирующей венке, жадно слизывает учащенный пульс. Комкает руками влажную ткань платья, задирая подол выше, к бедрам. Пытается добраться до ягодиц, дабы стиснуть их в своей ладони и утолить наконец эту безумную жажду, зверем рвущуюся изнутри…

Она запрокидывает голову. Покорно подставляет шею и губы его пылким, на грани отчаяния поцелуям, стараясь не думать о том, что произойдет потом, когда туман страсти рассеется, а на смену дурманящим прикосновениям придут слова. Ранящие и беспощадные.

Но такие необходимые, учитывая непреодолимую силу новых обстоятельств.

Он берет ее горячо, яростно, но в то же время нежно. С тем особым неповторимым сортом нежности, на который способны только его руки. И только его язык.

Поцелуи пронзают ее тело до самого нутра. Пробирают до костей, до дрожи, до хриплых стонов и алых вспышек перед глазами…

Она никогда не думала, что с мужчиной может быть так упоительно хорошо. И вместе с тем — так удушающе плохо. Не знала, что у одного и того же чувства могут быть десятки граней.

Что можно любить и причинять боль одновременно.

Влажный песок под ними хрустит. Мелкими царапающими осколками впивается в ладони, в колени, в чувствительную кожу между ног…

Но она лишь крепче обвивает руками его широкую спину, покрытую гладким узором татуировок. Лишь сильнее выгибает спину, подаваясь навстречу его напористым глубоким толчкам…

Он вновь находит ее губы и, быстро поцеловав, выдыхает в них первое признание в любви. Такое чувственное и искреннее, что у нее вдруг начинает щипать в глазах. И, продолжая наслаждаться близостью его твердого мускулистого тела, она уже не знает, что течет по ее щекам: дождевая вода или все же слезы…

Финальный рывок под оглушающий раскат грома — и они оба натягиваются дрожащей струной, сгорая в пламени яркого сокрушительного оргазма. Перед глазами пляшут огненные искры, по венам бежит ток, а сознание срывается куда в темную морскую бездну, навсегда отпечатывая в памяти этот последний счастливый миг…

Шумный вдох.

Рваный выдох.

Он любовно проводит рукой по ее влажной щеке, с нежностью заглядывая в малахитовые глаза, все еще затянутые хмельной дымкой экстаза. Перекатывается на песок, освобождая хрупкое женское тело из-под тяжести своего.

Какое-то время они молча лежат рядом, глядя в прекрасное пасмурное небо и слизывая с губ терпкий вкус дождя. Потом она одергивает платье, стремясь скрыть наготу. Переворачивается набок и направляет на него прямой взгляд:

— Нам надо расстаться.

Ее слова, произнесенные совсем негромко, почти тают в шуме морского прибоя.

Но его слух различает их до боли явственно. До одури остро. Будто с ее губ сорвался не сиплый шепот, а истошный вопль.

— Что?.. — он все еще не понимает, что происходит, но кожей чувствует, что ничем хорошим этот разговор не закончится.

— Я не люблю тебя, — произносит спокойно и жутко. — И никогда не любила. Наверное…

— Не лги мне, — он не сводит с нее ошеломленного взгляда. — Еще минуту назад твое тело кричало об обратном.

— Это всего лишь тело, — она отталкивается от песка и принимает сидячее положение. — Всего лишь секс. Ты ведь и сам все знаешь.

Он смотрит на ее узкую стройную спину, покрытую каскадом морионовых волос и не верит в услышанное. Отказывается верить. Ему хочется зарычать от злости. Встряхнуть ее, словно тряпичную куклу. До боли сжать плечи. Вынудить взять обратно эти жестокие и откровенно лживые слова!

Но он почему-то не шевелится. И молчит, до рези в глазах вглядываясь в ее хрупкий силуэт на фоне беснующегося моря.

— Скоро я выхожу замуж, — каким-то потусторонним голосом продолжает она. — Осенью, если быть точной. Так что оставь меня в покое, ладно? Не звони, не пиши, не пытайся вернуть.

Медленно, будто малейшее движение причиняет ей физическую боль, она поднимается на ноги. Устремляется прочь. Ее изящные ступни поочередно утопают в темном песке, а тонкие руки безжизненно болтаются вдоль неестественно прямой спины.

Пару мучительно долгих мгновений он провожает взглядом ее удаляющуюся фигуру, а потом рывком вскакивает на ноги и, на ходу застегивая ширинку приспущенных джинсов, бросается следом.

— Не верю! — яростно выплевывает он, разворачивая девушку лицом к себе. — Ни единому слову не верю!

— Не верь, — она пожимает плечами. Как-то обреченно и равнодушно. — Скоро ты и сам во всем убедишься.

— Да что ты несешь⁈ — он все же не удерживается и сжимает ее слишком сильно. Так, что чуть позже на нежной коже наверняка проступят синяки. — Это из-за твоего отца, да? Из-за обвинений, которые ему предъявили?

Ему нужно докопаться до сути. Понять, почему женщина, еще совсем недавно бурно разделявшая его страсть, теперь кажется такой холодной и отчужденной.

— Помнишь того парня на синей машине? — она чуть выше задирает подбородок и смотрит на него с неприкрытым вызовом. — Это и есть мой жених. Я общаюсь с ним уже довольно давно, и тот вечер мы тоже провели вместе. В начале лета мы повздорили, он уехал за границу, и я… Я думала, что смогу его забыть. Даже начала встречаться с тобой. Но не помогло… Я знаю, мои слова звучат жестоко, но это правда. Правда, которую мы с самого начала знали. Оба. Нам не суждено быть вместе. Мы из слишком разных миров. А я хочу провести жизнь с тем, кто по-настоящему мне подходит.

Внезапно на дне его графитовых глаз вспыхивает такая лютая ядерная ненависть, что на миг ее пронзает скверное предчувствие: сейчас он ударит. Грубо, с размаху, выбивая из нее всю уверенность и спесь.

Но, вопреки ожиданиям, парень не выплескивает на нее свой гнев. Даже наоборот — молча выпускает ее из захвата и делает шаг назад.

Его красивое лицо по обыкновению спокойно. Мышцы лба расслаблены, даже уголки рта едва уловимо вздернуты вверх. И только во взгляде — тяжелом, суровом, направленном прямо ей в душу — бушует шторм.

Неукротимая стихия, рвущая жилы, дробящая кости и вырывающая с корнем сердца…

Она судорожно сглатывает подступающий к горлу ком и пятится, понимая, что если не уйдет сейчас, то не уйдет никогда. Затем разворачивается и, подобрав подол путающегося в ногах платья, срывается на бег.

Она бежит быстро. Очень быстро. Надрывая предел своих физических возможностей и отчаянно стараясь стереть из памяти его непостижимый, почти художественный образ, озаренный яркими всполохами гневающейся грозы…

Конец первой части