Л. говорил о счастливой жизни: спокойная жизнь в комнате, когда не можешь выйти, счастье ли это? Нет, остается незаполненное время. Также на полустанке, когда поезд стоит долго, — спокойная жизнь. Счастье ли это? Но перед отходом поезда, когда остается полчаса, зайти не торопясь на станцию и выпить рюмку водки — это счастье. Счастье — когда имеешь паузу в общей спешке, когда все торопятся.

Когда перед смертью он говорил: «Больно», то выходило так: «Ему больно». Когда на лице появлялась гримаса, то это было как рефлекс, и ясно было, что душе не больно. За сутки же перед смертью он отвечал на все вопросы: «Хорошо» — и еще сказал: «И рукам хорошо, и ногам хорошо, и в земле хорошо».

Он натянул простыню на лицо, когда же спросили зачем, он сказал: «Для настроения». Простыню отодвинули, тогда он закрылся руками.

За две недели он умирал четыре раза. Первая смерть с виду была совсем мудрая, тогда он сказал: «Плечо устало, рука устала, всё устало». Вторая смерть — в полном молчании, он слабел и холодел. Третья смерть наступила за сутки, он говорил: «Всё хорошо» — и сказал: «Теперь я буду спать». После этого заснул, а затем лежал в беспамятстве с открытыми глазами. Четвертая смерть была самая страшная и непонятная и, кажется, в полном сознании.

Когда он умирал в четвертый раз, может быть за два часа до последней смерти, наступило понимание: не было произнесено ни слова, он не мог говорить, но передал мне наследие и старшинство в роде. Я видел, что он знал это так же, как и я. Это было как оправдание и передача наследия и старшинства в роде, как предвестие последнего часа π, наложение печати. Большего понимания у меня не было в жизни.

Он умирал четыре раза, он искал наиболее благоприятного способа смерти и выбрал наиболее непонятный и страшный: клокотание в груди и изливание пены. Может быть, здесь была наименьшая погрешность.

Когда смерть подходила в первый раз, он смотрел прямо перед собой, ничего не замечая, и молчал. Что он видел? Может быть, все силы были направлены на излечение сердца? В четвертый раз он тоже смотрел, ничего не замечая, но это было иначе, кажется, был ужас, или мне было страшно. Но вдруг он посмотрел на меня, это было, когда он передал мне старшинство в роде. Взгляд был ясный и сознательный, одним глазом, другой был парализован.

Когда делалось немного лучше, он беспокоился, просил позвать врача. Когда же бывало совсем плохо и чувствовалась близость смерти, он был спокоен, равнодушен к приходу врачей и говорил, что ему хорошо, хотя знал, что умирает.

Может быть, раньше было то, что я назвал второй смертью, а потом первая?

Что меня интересует сейчас? Во-первых, способы смерти. Затем — как я жил. Я не вижу ничего впереди, поэтому меня интересует прошлое — как я жил и зачем. Затем меня интересует некоторая пустота: мне нечего сказать.

Термин — это недоказанная теорема, новая точка зрения, отношение к существующему. Например: представление и понятие, время и пространство, категорический императив. Если бы я должен был определить Канта двумя словами, я сказал бы: категорический императив.

Такой термин у меня: некоторое равновесие с небольшой погрешностью.

Точная идея, например апории Евклида или категорический императив Канта. Но она может быть и неопределенной. Некоторое равновесие — это точная идея. У меня была другая идея, тайная, я назову ее нескромной: соседний мир. Это тоже термин. Соседний мир — это уверенность в том, что есть различные способы существования, я хотел подсмотреть не-то. Еще была у меня идея, я назову ее дерзкой, — идея Вавилонской башни. Я хотел узнать всё и изложить по порядку. Других идей я сейчас не помню, меня интересуют две названные. Что касается дерзкой идеи, то здесь я полный банкрот. У меня была смелость, но я не уверен, что по отрывкам, которые сохранились, кто-нибудь другой поймет это. Между тем сохранилось, должно быть, лучшее. Затем я открыл метод — метод этого и того. С его помощью исследовал соседний мир и некоторое равновесие.

Мне нечего сказать, я банкрот. В чем здесь дело? Во-первых, в том, что даже то, что я открыл и исследовал, — метод этого и того, соседний мир, некоторое равновесие и другое — даже это я сделал не так, как хотел, то есть я отказался от системы или (вернее) от полноты. Но это банкротство, по-видимому, неизбежное для человека. Помимо того, в этом и заключалось открытие: небольшая погрешность, ошибка принадлежит к существующему. Я впервые понял значение неточности. Во-вторых, я потерял точность. Я запутался в неточности, которую открыл, не вижу различия между небольшой и большой погрешностью. Когда я стремился к точности, я строил Вавилонскую башню, и она рухнула. Я открыл некоторую неточность и первое время пользовался ею как надо, но теперь потерял критерий неточности. Таким образом, сейчас нет точных идей, допускающих необходимую неточность. В-третьих, раньше я писал плохо, потом стал писать хорошо. Я имею в виду стиль или слог, но затем я приобрел некоторые приемы и тогда кончил писать: не стало мыслей. Меня удивляло, с каким упорством месяцами, годами я искал нужный термин, не пренебрегая и плохими. Я хотел найти термин, не думая о том, хорошо ли это будет изложено или плохо, и в конце концов находил и излагал хорошо. Но плохое изложение меня не останавливало, я удовлетворился бы и плохим, если бы нашел его правильным. Когда же нашел правильное изложение, оно оказалось и хорошим. Теперь же, уже два года пытаясь писать, я вижу, что стремлюсь не к правильному изложению, но к хорошему или красивому и не нахожу ни правильного, ни хорошего. Наконец, я пришел к такому состоянию, когда у меня нет ничего, никаких мыслей, полная пустота. Это состояние я назвал когда-то нулевой истиной, истиной нулевой степени. Много раз я обнаруживал ошибку в своих рассуждениях. Когда у меня не будет склонностей и желаний, когда будет совсем пусто, тогда я начну правильно рассуждать, думал я. Но что же я скажу теперь? Что мне сказать об истине нулевой степени?

Я открыл старые тетради: «Непосредственное и его основание» — это общее название семи или восьми исследований — страниц двести. Я не мог прочесть и нескольких строк. Можно представить себе философию скопца: бесцветный мир. Эти люди были названы людьми лунного света. «Непосредственное и его основание» — скопческая философия. Это никому не нужно и непонятно, писал ее человек с Марса. Но меня удивляет их тонкость, возвышенность и благородство.

Путь моего банкротства: высокие предметы — высокий стиль — банкротство. Высокие предметы — это те, что за смертью. Но затем пришел Георг, показал мне смерть, и я подумал: что́ мне до того, что за смертью, это не имеет ко мне отношения. Меня интересует, как придет смерть, как я буду перед смертью. До прихода Георга я не думал о себе, также не думал о себе после смерти. Но позже это стало лицемерием. Я хотел думать, что всё благополучно и есть бессмертие. Всё же в этом было благородство: не думать о себе, но о том, что за смертью. С одним я говорю иначе, чем с другим, с женщиной иначе, чем с мужчиной. Я писал как бы перед лицом смерти, это и есть высокий стиль. Теперь я пишу, как говорю, и в этом банкротство.

Бывает сомнение и уныние. Я могу записать то, что я думал тогда, и это может сохраниться. Если будет записано плохо, хуже, чем прежде, это не имеет значения — погрешность небольшая. Но если то, что я сейчас пишу, закончу и оно окажется лучше того, что я писал, — это будет банкротством.

Когда я нахожу что-нибудь новое — Щель или то, что я узнал от Г[еорга], я знаю это точно и некоторое время излагаю точно, но не могу сделать из этого благоприятных выводов. Но затем нахожу всё же некоторое благополучие. Новое — это новые термины и, значит, новая система, затем появляются приемы, но мысли теряют необходимую определенность, или возрастает неточность, и я теряю критерий неточности. Неопределенные мысли важнее определенных, но и в неопределенных мыслях есть некоторая точность, их неточность — небольшая погрешность, эта неточность ограниченна. Поэтому неопределенную мысль нельзя пересказать своими словами, ее надо передать точно, например: «Блаженны нищие духом». Поэтому неопределенная мысль требует большей точности. Некоторая неточность ее — небольшая погрешность — происходит оттого, что неопределенная мысль — из соседнего мира. Но бывает другая неопределенность, когда мысль не имеет значения, потому что применима ко всему, здесь совсем нет точности. Вначале я не нахожу благоприятного мне, но начало — неопределенная мысль с некоторой неточностью или почти точная. Когда же нахожу некоторое благополучие — нет необходимой точности, и тут вторая неопределенность — когда мысль не имеет значения.

Некоторое равновесие с небольшой погрешностью — это нарушение и восстановление равновесия. Это нарушение и восстановление равновесия есть сейчас и сейчас, всегда сейчас. Но когда равновесие восстанавливается — это неопределенно вторым родом неопределенности, как то — то. Нарушение и восстановление равновесия — это только способ понять некоторое равновесие с небольшой погрешностью, мы замечаем его только что нарушенным или восстановленным.

Что же сказать тогда о банкротстве и отсутствии мыслей? Если так замечаем мы восстановление равновесия, то я не вижу благоприятствующего мне. Я исследовал степень высоты и повороты и нашел здесь некоторое равновесие, когда оно нарушалось — это равновесие с небольшой погрешностью. Но как понимать восстановление равновесия, откуда вторая неопределенность? Слово нарушило равновесие. Это определенное слово, знак, в нем есть необходимая неточность. Но вот любое слово восстанавливает равновесие, и оно неопределенно и пусто, как то — то. Нет двух равновесий, нет нарушения или восстановления равновесия. Оно всегда есть как некоторое равновесие с небольшой погрешностью, я же замечаю его так или иначе. Но, замечая его как восстановленное, я ничего не вижу. Я замечаю только нарушение равновесия.

Последнее место — место последнего отсутствия — это некоторое равновесие с небольшой погрешностью, только что восстановленное.

Я думал о том, что у меня нет мыслей и что мне не о чем думать. Таким образом, я дошел до последнего места — места последнего отсутствия.

Некоторое равновесие не происходит и не возникает, не нарушается и не восстанавливается. Некоторое равновесие с небольшой погрешностью есть в видимом, в том, что происходит, небольшая погрешность равновесия есть видимость происхождения и времени, но само равновесие не во времени. Я же замечаю его как нарушение и восстановление, я замечаю небольшую погрешность. Оно открывается мне в нарушении, когда же восстанавливается, но только в видимости, потому что само не нарушается и не восстанавливается, но есть, тогда я ничего не вижу. Я наблюдаю восстановление равновесия как пустое, незаполненное время без событий. Это время не движется, не проходит, оно просто есть. Но равновесие также не возникает, не нарушается и не восстанавливается, но есть. Время — это форма некоторого восстановленного равновесия с небольшой погрешностью. Это время пустоты и скуки. Другое время — время событий — это небольшая погрешность в некотором равновесии.

Что меня интересует сейчас во времени? Если я говорю, что время — это форма некоторого равновесия, только что восстановленного, это надо понимать так: если времени не существует, если время только видимость, то я воспринимаю время в некотором равновесии, когда оно восстанавливается. Таким образом, время пустоты и скуки — это форма небольшой погрешности в некотором равновесии, когда оно восстанавливается. Но сейчас меня интересует другое: если времени не существует, то нет изменения. Я представляю себе вечность как мгновение, всё же, что было до этого мгновения, уже не существует, это относится к состояниям или возможностям мгновения. Но в мгновении я не нахожу благоприятствующего мне. В мгновении я нахожу чужое. Меня это пугает, и я хотел бы другой вечности, которая дала бы мне успокоение; с вечностью связывается идея вознаграждения, таким образом — будущее, то есть вносится время. Но это неверно.

Как понимать начало времени? Оно бесконечно по своей природе. Но может ли оно быть вечным? Оно имеет начало. Когда некоторое равновесие нарушается, возникает время. Время — это небольшая погрешность. Но я замечаю время, когда некоторое равновесие восстанавливается, время — это пустота и скука. Таким образом, оно всегда начинается, всегда есть в возможности. Возможность времени — это и есть его начало, ведь время начинается не во времени, но в вечности время тоже не начинается. Если же всегда есть небольшая погрешность, то всегда есть возможность времени или чего-либо подобного ему, то есть какая-либо форма небольшой погрешности. Не время есть, но возможность времени или чего-либо подобного ему. Но как здесь найти благоприятствующее мне? Если я — только переход от возможности к существованию, то, мне кажется, в существующем меня не сохранится. Может быть другое предположение: есть вечный переход и колебание, и случай может дать соединение, но здесь нет уверенности, и при этом возможно возвращение из существующего в возможное, и это совсем безнадежно. Третье предположение: я осужден на вечный переход. Я хотел бы быть уверенным в уничтожении перехода, но для этого необходима реальность времени; это невозможно.

Возможность есть начало времени, если время не существует, так как тогда его можно предполагать бесконечным: оно не существовало раньше и в бесконечности, так же как и теперь. Время даже нельзя предполагать небесконечным, потому что бесконечное продолжение и есть время, но время не существует вечно, так как не существует вообще.

Невозможно понять вечность, вечное осуждение и т. д., поэтому говорим о времени. Я не наблюдаю изменения в мгновении, но в мгновении нет благоприятствующего мне, и, может быть, тогда я создаю время.

Что отличает время от вечности? Возможно ли существование того или другого? Я могу предположить мир без вечности, и в начале моих рассуждений не будет ошибки, кроме, может быть, небольшой погрешности. Но затем я увижу, что время непонятно и должна существовать вечность. Я могу предположить и мир без времени — некоторое мгновение и его состояния — прошлое, которого нет и не было, и здесь также не будет ошибки, кроме небольшой погрешности, но это мгновение пройдет.

Таким образом, и вечность непонятна без времени. Но я не смогу соединить время и вечность.

Почему прибрежные жители счастливы? Они слышат шум моря и живут согласно природе. Их жизнь зависит от прилива и отлива, от бури и погоды. Это дает серьезность, желание и уверенность в правильной жизни. Они не знают времени, прилив и отлив определяют их жизнь, сказал Л. В связи с этим я думал: наблюдая прилив и отлив, снегопад, огонь в камине, я не замечаю времени. Это подобно мгновению, в нем есть однообразие и порядок. Что объединяет эти состояния? Их объединяет отсутствие интереса к себе.

Задача Л. В течение некоторого времени, меньше одной секунды, дрожала натянутая струна. Множество колебаний за этот короткий промежуток времени я воспринял как качество — звук. Колебания струны столь незначительны и скоры в отношении к тем расстояниям в пространстве, которые я могу видеть, и к тем промежуткам во времени, которые могу различить, что я принял их за равные. Промежуток времени, в течение которого я воспринял множество колебаний как одно состояние или качество, я назову мгновением. Может ли мгновение растянуться на час, на год, на всю жизнь? Что я увижу в этом растянутом на год мгновении? Когда увижу его — в начале, в середине или в конце? Какое оно создаст новое качество?

Август

Дорогой Д. И. Вестники покинули меня. Я не могу даже рассказать Вам, как это случилось. Я сидел ночью у открытого окна, и вестники еще были со мной, а затем их не стало. Вот уже три года, как их нет. Иногда я чувствую приближение вестников, но что-то мешает мне увидеть их, а может быть, они боятся меня. Мне кажется, надо сделать какое-то усилие, может быть небольшое, но при этом солгать, и вестники снова будут со мной. Но это отвратительно: лгать перед собой и перед вестниками.

Раньше я думал: может, вдохновение обманывает меня. Ведь я философ, надо писать, когда спокоен и нет желаний. Я думал написать словарь или собрание исследований, и каждое начиналось бы так: «Вот что сказал ученик Фалеса, когда учитель замолчал, так как вдохновение покинуло его». Теперь, когда нет желаний, нет вдохновения и вестники покинули меня, я вижу, что писать и думать не о чем. Но может быть, я не прав, может быть, сегодня день такой — я чувствую близость вестников и не могу увидеть их.

Есть ли во сне действие? Может быть, весь сон снится сразу? Когда мне снилась дорога, я видел сразу и всю дорогу, и дом, мимо которого должен был пройти, и сад или парк, куда я шел. Сон напоминает задачу, которую некоторое время обдумываешь, прежде чем решить. И во сне, как и в задаче, от последующего снова возвращаешься к предыдущему: во сне время обратимо, скорее, вообще нет времени.

Я шел в школу и вдруг заметил: от трамвайной остановки недалеко, а я иду долго, совсем как во сне, не сплю ли я?

Инстинктом называли различие пространств, например муравья или человека.

Вечером и ночью с 10 на 11 июня в первый раз тени — на потолке. Когда они явились во второй раз, я, почувствовав приближение страха, сказал: чего же я боюсь, ведь я философ, — и страх прошел. Потом я смотрел на них без страха. В последний раз они были с 6 на 7 июля. Когда я их увидел, то подумал: ну вас, скучно. С тех пор они пропали совсем. Если это только галлюцинация, то я прекратил ее усилием воли. Мне кажется, я не мог бы сойти с ума. X. — тоже, a Л. может.

Стремление к смерти так же естественно, как и страх смерти, — гробополагатели, самосожжение, удовольствие от боли: например, когда зуб шатается и болит, но несильно, приятно надавить и ощутить боль, которая при этом усиливается, так же чесание при зуде.

Днем иногда бывает, что несколько секунд, а иногда и дольше не можешь отличить, сон ли это или нет.

В искусстве мне нравится то, что красиво {то есть правильно, как говорил В.}, в природе же красиво то, что мне нравится, и я не требую, чтобы все это признавали. Абсолютность критерия в искусстве и субъективность — в природе. Может быть, мне нравится в природе то, что устанавливает некоторую связь между мной и природой.

В саду на высоком столбе стоит фонарь. Вечером на фонарь летели какие-то насекомые, вроде маленьких стрекоз, и сгорали. Земля вокруг фонаря наутро была белой от них. Должно быть, их смерть была приятной, как припадок эпилептика.

Въезд в город в «Мертвых душах» или сороки в «Местечке Сегельфос» Гамсуна — иероглиф (термин Л.). У Баха иероглиф — мотив и тема, вернее, идея мотива, потому что интервалы могут изменяться, сохраняется только направление вверх или вниз.

Когда человек умирает медленно и перед этим долго болеет, вот что страшно: каждый день ухудшение небольшое, и поэтому даже кажется, что становится лучше; но вдруг вспоминаешь: неделю назад он мог подняться, а теперь — только повернуться. Но затем забываешь, а через некоторое время с ужасом замечаешь, что уже и повернуться человек не может, только голову приподнять. И уже в первый раз видишь неизбежность.

Так же и конец мира.

Может быть, он будет приближаться год и обязательно (наступит) в жаркое время: начнется в июле и кончится в июле. Начнется, может быть, так: из окна или на улице я увижу человека, который ничем не отличается от других, кроме походки, — он идет немного медленнее и сосредоточеннее других. На таких людей всегда обращаешь внимание и сразу же забываешь об этом. Так будет и тогда. Другие его тоже увидят и обратят внимание и сразу же забудут, причем здесь не будет никакого чуда, потому что в разных местах он будет появляться в разное время. Когда я увижу его во второй раз, я не удивлюсь, может, даже не вспомню, что уже видел его. Но через несколько дней я увижу его в третий раз, и тогда, может быть, мелькнет мысль, что этого человека я уже видел, но затем снова забуду. Такие встречи будут повторяться две недели с первого по 15 июля. После последней встречи возникнет смутное беспокойство, но затем встречи прекратятся на две недели. В первых числах августа его увидят снова. Первая встреча вызовет некоторое удивление и даже радость, как это бывает, когда возвращается что-либо привычное, но при следующих встречах беспокойство будет расти, и оно перешло бы в страх, если бы 15 августа встречи не прекратились. Бывают такие ощущения, что, как только сосредоточишься на них, они пропадают, но только перестанешь думать о них, они снова есть. Так будет с ощущением страха в это время. Говорить об этом человеке не будут, потому что такие разговоры покажутся глупыми, как глупо бывает говорить о слишком смутных предчувствиях и ощущениях. Но по выражению лиц, когда его будут встречать при мне другие, — может быть, его будут стараться обходить, не задев, — или, когда речь зайдет о людях, боящихся пространства, мне вдруг покажется, что и другие обеспокоены этими встречами. Но никто не спросит другого, потому что глупо спрашивать, когда для этого нет никаких оснований: нет ли у вас предчувствия, причем даже неизвестно чего. 15 августа встречи прекратятся, и через несколько дней все успокоятся, только останется некоторая сосредоточенность, немного больше обычной. Но в первых числах сентября встречи снова возобновятся, и при первой встрече появится страх. Но и это еще предчувствие настоящего страха. После нескольких встреч, где-нибудь, где соберется много людей, а может быть, и в каждом доме кто-то случайно скажет, вспоминая какое-либо событие: это было, когда появился человек, идущий медленно. И вот это будет страх. Человек, который это скажет, остановится, и все поймут, что случилось что-то страшное и непоправимое и что все это уже знают. Но затем перейдут к обычным делам, и разговор на эту тему будет считаться неприличным, но постоянный страх уже не будет покидать людей. Дальше заметят, что появилось уже много людей, идущих медленно, и будет казаться, что некоторые из знакомых тоже стали ходить медленнее. Может быть, заметят, что и трамваи, и поезда идут медленнее и день стал длиннее. Об этом нельзя будет говорить, но власти, желая успокоить население, будто бы случайно будут сообщать в газетах скорости трамваев, поездов и аэропланов, которые будто бы даже немного увеличились, также астрономические факты, чтобы доказать, что длина суток не изменилась. Это будет просто останавливание движения, но никакая наука не сможет подтвердить это, потому что и часы будут идти медленнее. Затем станут появляться приметы, но опять без всякого чуда и такие, что их даже нельзя принять за приметы, например, вода в Неве иногда опускается ниже среднего уровня, но затем возвращается к среднему уровню, теперь же не вернется или вернется, но на несколько сантиметров ниже. Или вечером выпадет сильный снег, а за ночь весь стает. Тут уж будет такое состояние, что малейшая, хотя бы и естественная, неожиданность будет страшной. Весна наступит очень рано, и погода будет хорошая. Март, апрель, май будет яркое солнце, иногда же дожди, но непродолжительные, пасмурных дней не будет. Но все уже видят, что движение замедлилось, даже птицы летают медленнее, и некоторое благополучие в природе и неблагополучие у людей еще больше увеличит страх: сильнее почувствуется неизбежность. Помимо того, будет пугать предчувствие жаркого солнечного дня и синего неба. Страх дойдет до такой степени, что уже перестанут отличать естественное от неестественного. Затем, уже в начале июня, утром все вдруг увидят, что солнце стало больше. И весь июнь будут стоять жаркие солнечные дни, и если и будут дожди, то только для того, чтобы люди не умерли раньше времени. А в июле случится светопреставление.

Август

Последние годы каникулы проходят быстро и незаметно, а удовольствия нет. Раньше прелесть их была в неторопливости, лени, покое и в ночных писаниях. Сейчас этого не было. В первой половине июля еще надо было бывать в техникуме, что омерзительно, а затем заболел. Да и всё равно не было бы прежней прелести, что-то ушло. Зато был пересмотр — генеральное очищение, а теперь в Келомякках почувствовал природу и снова писал: «Рассуждать — не рассуждать» и «О состояниях жизни».

Последний мой припадок у Д. И. закончился довольно глупо: скорая помощь, больница. Д. И. говорит, что я ходил на четвереньках, стараясь запрятать голову под стол, под фисгармонию, под подушку, и напоминал одержимого бесом. Я ничего не помню.

29 апреля. Завтра я еду в Келомякки и останусь там ночевать, и это почти страшно. Во-первых, то, что я буду один, во-вторых, то, что я буду спать не в своей комнате, и, в-третьих, природа.

У прибрежных жителей небольшие расстояния, но для меня переход к ним через бесконечность. Ритм природы ограничивает расстояния, я же вижу здесь только бесконечность ударов: прибоя и отбоя. Страх перед завтрашней ночью — это страх смерти. Страх смерти может освободиться от некоторой определенности, то есть я могу и не думать, что сейчас умру, но страх, который у меня есть, — страх ночи в чужом доме и в природе, — это тот же страх, что будет при смерти. Элементы страха смерти присутствуют всюду, не связанные уже непосредственно со смертью. Природа уменьшает этот страх, но до этого должно произойти какое-то перемещение — сдвиг, должен быть преодолен страх смерти. Может, природа не уменьшает страха смерти, а только отвлекает, подчиняя своему ритму? Но я не могу ему подчиниться, и для меня получается круг: природа уменьшает страх смерти, но для этого должно что-то произойти, чтобы она не увеличила его.

Сегодня я прочел: когда не любишь, но воображаешь, что любишь, то уже любишь. Когда любишь, но воображаешь, что не любишь, — любишь меньше. Так вот: ритм природы, уменьшающий страх смерти, — это не зависит от меня. И если он увеличивается, потому что я вижу бесконечность периодических ударов, то это уже абсолютное. Если же всё зависит от перемещения — сдвига и если этот сдвиг возможен в обе стороны, а не только в одну, от ощущения ритма природы к потере его — к ощущению бесконечности периодических ударов, то это личное — механика ощущений, чувств, страстей. Сдвиг, возможный в обе стороны, — это обратимость движения. Вот страшное: если А, то В, если В, то С — пример некоторого рассуждения. Событие С вызвано событием В, событие В — событием А. Установив это, я нахожу некоторое удовлетворение. Но затем оказывается, что возможно и наоборот: если С, то В, если В, то А. Здесь страшно не то, что я не знаю, а именно то, что я знаю, что может быть и так, и иначе. В смерти и в событии страшна необратимость, здесь же уже другая область, как бы после смерти, и после смерти страшна обратимость. То есть страшно воскреснуть, когда умер совсем. Какое-то непонятное направление к ужасной цели, оно страшно своей необратимостью, но после достижения цели страшна обратимость. Когда я представляю себе воскресение, всегда думаю о некотором возвращении — это страшно, не страшно было бы совершенно новое воскресение. Задача религии: найти принципы нестрашного воскресения. (Оно уже найдено: Христос.) Такой же страх, как при мысли о воскресении, бывает при некоторых воспоминаниях, причем страшны те воспоминания, которые сейчас не связаны со мною, например воспоминание о женщине, которую любил очень давно. Здесь уже теперь есть границы, это воспоминания после смерти. Но можно предположить и другое: воскресение — как в моем сне о смерти. Тогда после воскресения меня не будет трогать жизнь до смерти. Но и это воскресение чуждо мне. Может быть, самое страшное — это представить себе, что всё, что сейчас происходит, — это сон.

10 февраля. 3-го или 4-го умер Д. И. Так мне сказали вчера, и если это правда, то ушла часть жизни, часть мира. Ночью несколько раз снилось. Сны ищут оправдания смерти, и этой ночью смерть Д. И. была как-то объяснена, но я не помню как, помню только переломленный пучок прутьев.

В последнее время Д. И. говорил о жертве. Если его смерть — жертва, то слишком большая. Сейчас она обязывает.

Первым ушел Д. Д. в конце декабря.

Со смертью Д. Д. совпало начало моего растянувшегося отдыха и провал наступления. Затем — холод, истощение. Казалось, что уже конец всему. Ходить, во всяком случае, далеко я уже не могу почти два месяца. Евангелие не читал или очень редко. Но всё же я начал работать, хотя еще не по-настоящему. «Логический трактат». Когда я его писал, было так холодно и я так слаб, что больше получаса писать трудно было. Затем мы переехали в одну комнату. Становилось всё хуже, писать перестал.

Большое мгновение: утро, полутьма, грязь. Лида встает, я еще лежу, трудно встать, хотя хочется — от лежания болят кости, но страшно холода и движений. Это уже не жизнь, а полужизнь — двигаются тени в подземном царстве. Неделю или полторы назад стало совсем плохо, и я думал, что близок конец. Меня стали еще усиленнее подкармливать.

Самое сильное ощущение голода было перед моим отдыхом, то есть в декабре. Когда перестал работать и писать, стало хуже, росла жадность. Я чувствовал, как сохнут желания и чувства. Сейчас уже не хожу. Снова осложнение: возможен Лидин, может быть, и мамин отъезд. Наконец, смерть Д. И. — уже незаменимая жертва. Чтобы она не была такой бессмысленной и ужасной, я снова должен начать писать. Но я надеюсь, может, всё же Д. И. жив?

3 мая. Физиологический период после стационара прошел. Я как-то почувствовал святость пищи, например: грех катать шарики из хлеба. Январь-февраль: умирание, полусмерть, подземные тени, как в аду у Гомера. Категории-соблазны философии — тоже неуловимый мир теней. «Царство».

Об ощущении голода. Три периода: нисходящая линия — всё чаще непроизвольные мысли о еде, которые трудно подавить. Но до января всё же как-то держался. В десять-одиннадцать часов вечера мама и Лида ложились спать, а я, выпив несколько чашек кофе, после чего во мне что-то как бы проваливалось, ложился на полчаса-час отдохнуть, а потом писал часов до четырех. Эти четыре часа совершенно не чувствовал голода. В январе падение — плоть победила, но, победив, пала — потеряла силу. Это второй период, ощущение голода слабеет, даже не хочется вставать, чтобы поесть, иногда только вдруг отвратительная вспышка жадности, а потом снова безразличие. И в философии какие-то тени и вдруг подъем — «Царство».

{Уже потом мне казалось: если бы не поехал в стационар, может быть, и закончил бы «Царство» и умер. Смысл «Царства» — кеносис — Флп. 4:12, 13.}

Третий период. Ощущения голода при выздоровлении снова возрастают, но их можно подавить настолько, что не чувствуешь голода. Голод в первом периоде — ослабление духа из-за ослабления плоти. Аскетизм — в третьем периоде — подавление плоти. Настоящий аскетизм возможен только тогда, когда поймешь святость пищи, а для этого надо пройти первый и второй периоды. Надо почти умереть физически, чтобы понять, что нет греха в том, чтобы есть, но что лучше — не есть.

С 26 апреля — сторож при разрушенных яслях, неделя питания (жена Лазаря). Еще до этого приходила T. Н. Вначале мне казалось, что она безнадежна, но теперь поправляется. Но свойственный ей (и Люсине) натурализм возрос. Затем был в больнице у Вс. Николаевича. Он возмужал и огрубел. Затем у О. Н. Верховской, вчера у С. Н. — она в унынии после смерти своих друзей.

Некоторые разговоры бестактны, бестактно говорить о своем превосходстве или возмущаться, что попадаешь в общее русло. Настоящее сознание превосходства не возмущается этим, наоборот, стремится к нему — быть как все; хотя и не удается.

18 мая. На подоконнике против заколоченной квартиры Д. И.

Квартира и всё, что с ней связано, — целый мир: распадение, разрушение, обнажение — тела, чувств, мира. Помоги, Господи.

19 мая. Лк. 11:24–26. За эти четыре месяца что-то вышло из меня, из всех нас, С. Н. права, и теперь, когда дом выметен и убран, возвращается. «И бывает для человека того последнее хуже первого».

Вышла некоторая конкретность, конкретность связей людей; мы заглянули по ту сторону жизни и, вернувшись в эту, не можем забыть ту, тени с того света уже здесь. Помоги, Господи.

26 мая. Переписываю и исправляю последний предвоенный дневник. По этому поводу: во всём я вижу отдельные слои, состояния, части, их наложения, соединения. В музыке — Бах, еще раньше, в двадцатые годы, — баллада Шопена в 24 эпизодах.

Два способа видеть:

1. Непрерывность и развитие во времени, обоснование, доказательство.

2. Раздельность, вневременное наложение, аналогия, совпадение.

Так и жизнь: или непрерывное изменение, или одно неизменное состояние — сейчас, разлагаемое на вневременные слои. Прошлое только потому прошлое, что я воспринимаю его потенциально, но я могу воспринять его актуально, тогда оно настоящее. Если некоторое состояние, потенциально прошлое, освободить от несущественных признаков, оно станет настоящим.

Сейчас я сижу на камне во дворе у яслей, но я освободил это состояние от фиксирования его 26 мая 1942 года. Тогда оно отожествляется с подобным же по существу состоянием 1940 или 1941 года.

Надо различать реальность состояния и фиксирование его на определенном участке времени. В каждом состоянии есть слои, но нет времени. Фиксирование с помощью некоторых несущественных подробностей вносит время, тогда разделяет одно состояние на два, отделяя их (друг от друга) промежутком времени.

Какие-то петли, извилины, знаки, нанесенные неизвестной мне рукой на неподвижные слои жизни, раздвинули их и создали видимость времени и индивидуальности.

15 июня. Закончил дневник, доведенный до этой записной книжки. Он всё же неприятен (кроме конца), как и первый, может, еще неприятнее. Но в том, что пишу сейчас, кажется, нет этой неприятности. Потому что вернулись вестники. Вернулся Бог.

19 июня. Лк. 11:8 — неотступность. Д. И. говорил об одержимости. Это было у меня с начала войны до января 1942 года. А сейчас — неотступность.

Лк. 12:21. «…Кто собирает сокровища для себя, а не в Бога богатеет».

Лк. 12:35. «Да будут чресла ваши препоясаны и светильники горящи».

Лк. 12:37. «Блаженны рабы те, которых господин, пришед, найдет бодрствующими».

27 июня. Вот чресла уже препоясаны. Мы эвакуируемся. Вышло это совсем неожиданно. Т. осталась. Я должен был уехать — мама, Лида. А уезжать не хотел не только из-за Т.

Лк. 12:49. «Огонь пришел Я низвесть на землю: и как желал бы, чтобы он уже возгорелся. Крещением должен Я креститься: и как Я томлюсь, пока сие совершится». Вот почему не хочу уезжать из Ленинграда.

26 июня в семь часов отошел поезд в Борисову Гриву. Хорошо было в поле. Двадцать седьмого ночь и утро на берегу Ладоги. Узнал места, где жил летом двадцать лет назад (Надя, Лёня, Хлебников, Краснуха). Восход солнца. Катер — тревога, укачало. После переезда через Ладогу всё стало мерзким. Прежде всего, поразила быстрота движений у людей, ведь в Ленинграде все мы от истощения ходили медленно. Быстрота движений напоминала кино, когда вертят {быстрее}, чем надо.

Узкая насыпь с железнодорожными рельсами на берегу Ладоги, вагонетки, быстрое движение, очереди беженцев, автобусы, пустынная дорога — всё это кажется нереальным, как плохой, нудный сон.

В Лаврово нас свалили в пустынном поле. Когда летают немецкие самолеты, милиционеры нас гонят, но куда идти — неизвестно, — всюду пусто, деревьев нет. Днем под палящим солнцем, ночью дождь и комары.

29 июня. Встал рано, пошел за крапивой — будем варить щи. Возвращаясь, снова встретил T. Н. Ей нравится, мне всё противно, поссорились. После завтрака (щи) снова лег спать.

Мне снилось, что я должен пойти на то место, где встретил Т. Н., и лечь там на спину, раскинув руки. Проснувшись, не отличая сна от бодрствования, я сделал то, что надо было сделать во сне, то есть перешел на другое место, лег на спину, раскинув руки, и снова заснул. Прежний сон продолжался. Проснувшись, я был удивлен, оказавшись на другом месте, не там, где заснул в первый раз. В кармане я нашел какую-то грязную бутылочку: я вспомнил, что захватил ее во сне, когда переходил (уже бодрствуя) с одного места на другое, — это тоже входило в порядок сна. Тогда вспомнил сон и как бодрствование вклинилось в сон и сон подчинил его. Степень реальности и промежутка бодрствования между двумя снами оказалась меньше степени реальности сна.

Тихвин. Череповец. Вологда.

1 июля. Вчера в Вологде была пересадка. В вагоне все ссорятся. Мы втроем сидим на вещах, молчим. Полная темнота. Похоже на рассказ, о котором говорил Шура: люди едут на пароходе. Через день-два некоторая тревога. И вдруг вспоминают: они уже умерли, едут на тот свет. Понос. Я в санитарном вагоне (тоже товарный — теплушка). Конечно, никаких санитаров, все лежат на досках и делают под себя, так как двигаться не могут, да и некуда, уборной нет.

2 июля. 4 часа утра. Восход солнца: избыток цвета и оттенков.

3 июля. Котельническое озеро.

5 июля. Рано утром сильнее всего чувствуется избыток красоты: красная земля, красные деревья и различные оттенки зеленого.

Чем больше сейчас неудобств и неинтересных приключений, тем сильнее я чувствую устойчивость существования, неизменность я.

17 июля. Курган. Ночевали между железнодорожными путями. Чуть не попали под поезд. Комары. {В Кургане, по-видимому, мама и получила малярию.} Целую неделю здесь. Комары. Наконец, в настоящем поезде, а не в теплушке, едем в Кособродск, где нас будут встречать.

21 июля. Позавчера вечером приехали в Чашу. Окончание этой проклятой эвакуации бездарно растягивается, как концы бетховенских симфоний. Два дня в грязи без своего угла в Кособродске. Да и здесь: хаты нет, вещи не разобраны, какая-то унылость во всём. Встречи с людьми (простыми). В связи с этим: может, Россия вообще еще не начинала жить — гениальные начала без продолжения.

22 июля. Думаю сейчас, кажется, только ночью во сне. Утром, просыпаясь, нахожу какие-то мысли или обрывки мыслей, которые быстро забываются. Днем я ощущаю, как весь погружаюсь в землю: голова — в живот, живот — в ноги, ноги — в траву и землю. Состояние без головы.

Я представляю себе некоторую сферу, разделенную экватором на две части. В верхней части — голова, в нижней — живот и ноги. Верхний свод — небо, нижний — земля. Затем происходит некоторое опустошение верхней полусферы, она уходит в нижнюю, нижняя — в нижний свод, в землю. Осталось: верхний свод — небо, верхний полушар пуст, нижний — земля. Я — в нижнем полушаре, погружаюсь в нижний и по своду перехожу на небо. Между землей же и небом, там, где голова, — пусто…

23 июля. Мы всё в таком же положении: эвакуация не может закончиться.

Когда мы приехали в Кособродск, меня удивило вот что: впервые после начала войны я увидел нормальные здоровые человеческие лица; жизнь, не порвавшую с природой, с естественностью. Это обрадовало меня и было особенно удивительно в сравнении с противоестественностью и безобразием эвакуационной жизни.

Могут быть какие угодно способы жизни: и жизнь в своем доме, и без дома, и в путешествиях и разъездах, даже в теплушках, но жизнь под железнодорожные гудки на железнодорожных путях, как в Челябинске и Кургане, — это уже слишком противоестественно и бездарно. Железнодорожный путь может быть красив, как и паровоз и поезд, но сортировочные, депо, разъезды, гудки — это уж слишком фабричное и безобразно.

В Ленинграде я чувствовал голод меньше, чем здесь. Во-первых, у меня была комната и занятие. Во-вторых, естественность, природа, к которой здесь я ближе.

Здесь — жизнь ощущений, чувств, погружения в землю. Но вот она обдумана и записана, тогда стала отвлеченной жизнью. В Ленинграде была отвлеченная жизнь и мысли. Но она переходила в пространство мысли — в ночном бдении, в плоскости от земли до неба, и вот она ощущается.

25 июля. Лида в связи с определенным фактом в эвакуации сказала (не обо мне): человек — функция живота. Это неверно и сказано было в связи с определенным случаем, хотя сейчас я, кажется, подтверждаю это: столкновение двух систем — беспечности и благоразумия. Во время голода в Ленинграде я часто думал, особенно до января, о приятности первых насыщений. Что же оказалось? По дороге — наполнение до изжоги невкусной холодной пищей, чередующееся с голодом, если поезда запаздывали к эвакопунктам; затем — система благоразумия. Мне казалось, ничего не было бы плохого даже в культе еды в первое время: «Умею жить в скудости, умею жить и в изобилии» (Флп. 4:12).

26 июля. Сегодня месяц, как мы выехали, и сегодня, наконец, Лида нашла комнату, и кажется, хорошую. Если опять что-нибудь не случится, то Лида блестяще завершила эвакуацию — вообще этот год был для нее самым тяжелым.

Месяц тому назад — 26 июня в три часа дня выехали на грузовике к Финляндскому вокзалу. В семь часов поезд отошел. Вагон переполнен, духота, воды нет. — Ладога — Тихвин — Череповец — Вологда — Вятка — Пермь — Свердловск: снова пересадка — Курган. Двое суток под открытым небом. Здесь мне исполнилось 40 лет — между железнодорожными путями. Городок Курган мне понравился. В Кособродск ехали в настоящем пассажирском вагоне — 600 км.

Моя абстрактная любовь к путешествиям реализовалась, и даже в теплушке езда мне часто нравилась: некоторая устойчивость и постоянство в неустойчивости.

10 августа. Чаша опротивела мне, здесь хуже, чем в дороге, вернее, я сам себе опротивел: мерзость запустения.

(Сон.) Я на Петроградской, недалеко от Липавских. Я думаю: через пять минут я буду у них и увижу Т. и Л. Это реально, абсолютно достоверная реальность. Но произойдет какое-то не зависящее от меня преобразование системы координат, и я буду считать эту реальность сном, а мерзкий сон о какой-то «Чаше» — реальностью. Я мучился всю ночь: как остановить ход времени? Как предотвратить непонятное, неизбежное преобразование системы координат?

18 августа. Нет писем ни от М — Н, ни от Т., мерзость запустения, боязнь благополучия, какая-то адская бездна.

31 августа. Косвенное доказательство интереснее прямого, в прямом я не выхожу из своей собственной мысли. Косвенное доказательство — намек на что-то более важное. Косвенным доказательством был мой сон о смерти. И так же сейчас: мерзко как никогда, и я вспомнил, что раз я выпил виноградной водки — она вкуснее обычной — и, выпив, подумал: обыкновенная водка противнее, поэтому приятнее. Так и сейчас.

19 ноября. Я в больнице в большой светлой палате, один. Дома, в нашей полутемной, закопченной избушке, — теснота, я, больной, в углу — не ад ли это? Нет, ад — здесь: пустота, а там — любовь.

В чем моя болезнь? — Я предпочитаю сидеть, а не стоять, лежать, а не сидеть и совсем не выношу хождений. Затем постоянная напряженность и внимание к своему дыханию, я всё время чувствую, как дышу.

Больного положили на обследование в больницу. В истории болезни каждый день одна запись: состояние больного удовлетворительное, жалоб нет, больной поправляется. И, наконец, последняя: больной умер.

20 ноября. «И с отвращением читая жизнь мою…» — может быть, это обязательное чувство при воспоминании, во всяком случае, у меня сейчас. Когда становится плохо или наступает соответствующий возраст, или существенное изменение жизни, или остаешься один, то с омерзением вспоминаешь свою прошлую жизнь. Омерзительно не то, что я писал, и не люди, с которыми встречался, а мое поведение при встречах. Чем омерзительно? Глупостью или актерством. Глупое актерство, что-то ненастоящее. Чувство омерзения возрастает при взгляде назад пропорционально времени до какого-то мгновения, а затем снова убывает. Может, потому что чем дальше в прошлое, тем я глупее и дальше от себя сейчас, то есть какой я есть сейчас, более чужой себе. Эта глупость — только моя глупость. Не совсем верно называть это глупостью, ведь тогда я писал трактаты, а сейчас не пишу. Сейчас я не мудрее, а умудреннее, ближе к некоторой зрелости или совершеннолетию. Ближе к смерти.

21 ноября. Отвращение к себе и своей жизни надо дать формулой. Поэтому упоминание года неуместно, надо сказать: возраст. В этой формуле будет выражено, во-первых, отвращение к себе, во-вторых, некоторая проекция назад, в-третьих, ощущение уменьшения степени самочувствия, в-четвертых, двойное отношение отвращения к длине проекции: чем дальше в прошлое, тем больше отвращение. Почему? Я, тот же самый, чем дальше прошлое, тем дальше от себя сейчас. Отвращение увеличивается пропорционально длине проекции. С другой же стороны, чем больше длина, тем я уже дальше от себя и откинул часть себя, переставшую быть мною. Так как от меня осталось меньше, то и отвращение будет меньше. Так что в оставшейся части отвращение возрастет, но сама часть будет меньше. С увеличением длины проекции возрастает интенсивность ощущения и уменьшается часть меня, на которую оно направлено. Общее ощущение складывается из этих двух движений, и вначале отвращение увеличивается, так как интенсивность перевешивает, но затем убывает, так как начинает преобладать уменьшающаяся экстенсивность.

Это общая формула отвращения к себе. В различных случаях точка поворота от увеличения отвращения к уменьшению занимает различное положение, то есть место на проекции, оно может меняться и зависит от данного состояния сейчас и от характера воспоминания. Область изменения места точки поворота — величина непостоянная: от нуля (то есть первого воспоминания) до настоящего мгновения, но обычно границы значительно уже. Для меня сейчас верхняя граница, то есть конец прошлого, — начало войны, а нижняя, или точка поворота, — 1928–1929 годы. История с С. лежит ниже точки поворота, моя глупость тогда — сейчас меня не трогает, тот я — уже не я {то есть тот я во внешних отношениях, во внутреннем же — тот же}.

Отвращение к себе происходит, по-видимому, от раздвоения меня. Я нахожу себя, отбрасывая часть себя от себя. И здесь две ступени: на первой — отвращение, на второй — безразличие к тому, что отброшено. Или: отвращение к непосредственно отбрасываемому прошлому и безразличие к позапрошлому. Во-вторых, проекция себя на воображаемую ось — время, которого уже нет, воображение оси проекции — времени. Есть граница между я сейчас и я полтора года тому назад, вернее: я — сейчас и я, который мог бы быть сейчас, если бы остался тем, которым был до этой границы, то есть до войны. Мне противен тот я, которым я мог бы быть сейчас {даже не тот я, которым я был, а тот я, которым я мог бы быть сейчас, если бы остался тем же; именно если бы я остался тем же, то не был бы тем же, то есть собою, каким я есть сейчас}. Отсюда воображение оси проекции — времени.

Когда почему-либо сосредоточишься на смерти, то наступает это раздвоение, потому что всё другое, что бы я мог сделать в это время, если бы не сосредоточился на мысли о смерти, будет ничтожным в сравнении с этим.

Во-первых, смерть, во-вторых, некоторая погрешность — отклонение от нее, в-третьих, снова возвращение к ней — вот что определяет жизнь и время.

23 ноября. Формула отвращения к себе определяет жизнь и время смертью. Переход же — разделение себя, потому что, сосредоточенный на себе, я должен был бы не отклоняться от мысли о смерти. Что здесь явное? Отвращение к себе. Что явление? Разделение себя — первое явление. Смерть и погрешность, жизнь и время — второе. Что будет определением? Формула. Здесь есть движение мысли. Отвращение будет чем-либо. Формула — замыканием {этот термин я намеренно взял из топологии}. Во-вторых. Отвращение будет одним, погрешность и отклонение — другим, ведь это и вызывает отвращение. В-третьих. Смерть будет одним, жизнь и время — результаты погрешности — будут другим. В-четвертых. Отвращение будет одним. Смерть, жизнь и время — другим. В-пятых. Смерть, жизнь и время — одним, погрешность и раздвоение — другим. В-шестых. Смерть будет одним, отвращение — другим. В-седьмых. Жизнь и время — одним, отвращение — другим.

2–7. Замыкание отвращения.

2. Одно непосредственно другому без перехода.

3. Одно и другое — оба замкнуты.

4. Что-либо открытое замкнулось.

5. Одно будет другим. Переход — погрешность. Или: что-либо замкнутое открылось в переходе.

6 и 7. Замкнутая часть открылась непосредственно.

Если же взять обратные отношения, то что-либо открытое замкнулось в части.

Значит, такие отношения:

Если открытое замкнулось, то будет одно и некоторое удвоение его — другое и оба замкнуты: одно и другое.

Если замкнутое открылось, то одно есть другое.

Если открытое замкнулось в части или замкнутая часть открылась, то одно имеет другое.

Всё это — замыкание чего-либо: одна семичленная формула. {О самой диалектике одного и другого без применения к отвращению я писал, кажется, еще в декабре 41-го — январе 42-го и еще раньше, когда занимался Платоном, — двадцатые и начало тридцатых годов.}

25 ноября. Позавчера, когда я еще лежал в больнице, вечером в соседней палате закричал ребенок. Сиделка подошла к нему. Должно быть, взяла его на руки, успокаивала, и, должно быть, это доставляло удовольствие и ей. А мне это было бы противно. И я подумал: если бы гриб обладал сознанием и прилетело бы существо из другого мира и сравнило бы нас троих — гриба, сиделку и меня, если бы оно сравнивало не по внешним признакам, а по уму, интересам, склонностям, чувствам, то оно, возможно, признало бы гриба и женщину родственными существами, а меня — чуждым им. Я говорю это не в укор сиделке, а себе. Я оторван от жизни.

Человек окружает себя или окружен кругом меньшего или большего радиуса и интересуется тем, что входит в его круг. Интерес к своему кругу связывает с интересами к другим кругам: интерес к своему кругу понятен каждому, поэтому круги пересекаются. Радиус же моего круга равен нулю. Меня интересует круг деревьев, круг соседнего мира. Таким образом, у меня нет своего круга, я интересуюсь чужими кругами, но чужой всем.

{Помимо «Формулы чего-либо», диалектику одного и другого я или начал писать, или продолжал в апреле — мае — июне. Эвакуация же выбила меня из колеи, только в конце сентября 42-го я пришел в себя, тогда и начал писать «Квадрат миров». Возможно, и в декабре 1942-го написана «Формула несуществования». Она возникла внезапно: наша изба была дырявая, щели мы затыкали ватой, воробьи вытаскивали ее, дверь на двор плотно не закрывалась, дуло, а морозы бывали и до 50 градусов. Утром вода в ведре замерзала. Писал я поздно вечером в пальто и шапке — так было холодно. Керосина не было, а на скипидаре (кажется) коптилка каждую минуту гаснет, спичек же мало. Поэтому на столе стояли две коптилки: гаснет одна, зажигаю от первой вторую. И вот вечером внезапно что-то пришло мне; кажется, написал всё сразу. Я долго сам не мог понять «Формулы несуществования», одно я знал твердо: это не нигилизм, совсем наоборот, наиболее сильное утверждение Бога и Его Провидения, это апофатическая теология. И такое же у меня было ощущение, когда я писал: всё кругом трудно, страшно и плохо — и это именно хорошо.

Я хочу записать один случай, это было в январе или в феврале 1943 года. Русская печь в нашей избушке была с дырой, когда ее топили, через дыру виден был огонь. Однажды, когда мне не надо было идти в институт, я что-то делал в комнате и вдруг упал и не могу встать — ноги не держат. Лиды не было дома, я лежу на полу — не понимаю, что случилось. Вдруг слышу, в соседней комнате упала мама. Встать я не могу, я пополз, помог маме переползти в мою комнату, чтобы нам быть вместе, мама тоже не могла стоять на ногах. Мы лежим, я на полу, мама — не помню, на полу или на кровати, и разговариваем. Мы думали, что это сердечный припадок и мы умираем. Страха смерти не было, мы только боялись за Лиду, думали, что будет с нею, когда мы умрем. Подробности разговора не помню, но от него осталось очень хорошее чувство-воспоминание. Через некоторое время мы, кажется, уснули и проснулись еще до Лидиного прихода. Мы просто угорели.

После этого решили: надо чинить печь. Это было, как и всё у нас, очень трудно: хождение по всяким учреждениям, поиски печника, кирпичи я должен был сам привезти — они лежали где-то далеко в поле. Я уж не буду описывать, как это было всё трудно, но когда я наконец привез кирпичи и печник посмотрел их, он сказал: «Это необожженные кирпичи, а надо обожженные, а чинить печь всё равно надо, она может обвалиться каждый день». Значит, всю эту волокиту надо было начинать сначала. Мама сказала: «Как будет, так будет, авось печь не обвалится». И печь действительно не обвалилась.

В Чаше и до сентября бывало не только плохое, но и хорошее: разговоры с мамой, разговоры с Лидой во время наших коммерческих прогулок: мы обменивали вещи на продукты в соседних деревнях, потому что по карточкам давали очень мало. И еще хорошее — сами хождения, природа, возвращение домой. Но всё же основное состояние — раздражение и уныние от бездарной бестолковости эвакуации и эвакуационной жизни. Я помню, как раз на корове я вез дрова из института домой. Оба мы — и корова, и я — были очень унылы и не понимали, откуда вся эта бестолковость, пошлость и глупость и почему мы должны заниматься делами, абсолютно нам не свойственными, ни корове, ни мне. В сентябре 1942-го уныние прошло, я разделился; эвакуационная и прочая суета отделилась от меня, при встречах с внешними людьми еще бывало иногда, что я раздражался, иногда я даже старался казаться раздраженным и заинтересованным только едой, внешними неудобствами и бестолковостью, но это уже была мимикрия — ради самосохранения, чтобы думали, что я просто обыватель: ведь я писал и у меня хранились рукописи — мои, В., и X., и О.}

5 января. Шпет: отвращение к себе, которое так естественно присуще каждому.

Уход от себя — философия.

Именно тела-то и не стыдно — это выдумки Востока, — а души своей бывает стыдно. Затем кощунство: «Христос умер понапрасну». И конец: «Иерусалим или Афины», — и Шпет выбирает Афины. Но стыдно не души, а того, что пристает к душе. Шпет не отличает души от того, что пристает к душе. Но это как раз и открыло Евангелие.

Шестов: «Философия начинается не тогда, когда человек найдет критерий, но когда растеряет все, которые у него были, так же как спящий просыпается не тогда, когда убеждается в единстве своего сонного сознания, а лишь тогда, когда убедится, что спит».

13 января. Легко понять или сделать вид, что понял, придумав пустые слова, крайние точки: человек и Бог, смерть и бессмертие, время и вечность. Этих крайних точек самих по себе и нет {в том смысле нет, что и Бога я знаю только в его отношении ко мне, и себя самого я знаю только в моем отношении к Богу, которое само есть в отношении Бога ко мне}, а есть отношение Бога к человеку, человека к Богу, смерти, бессмертию и т. д. Это отношение определено у меня апорией. Но человек не может выйти из формы этого предельного мышления, в крайнем случае можно только покидать эту форму. Это значит: порядок по природе не существует сам по себе, но всегда только в отношении к порядку по понятию или рассмотрению. Я не могу всегда быть вне формы предельного мышления, самое большее я могу всегда, при всяком удобном случае покидать ее. Это уже и есть заключение «Исследования о критерии», это и есть критерий: при всяком удобном случае покидать форму предельного мышления, [нрзб.], вот это вот, начало и что-либо — признак этого критерия. Труднее всего в каждом частном случае найти среднее. В «Исследовании о критерии» это было выведение возможности возможности.

30 января. Если множественность — категория, то и множественность душ, множественность сейчас — тоже категориальны. Принцип индивидуализации не в материи (Альберт Великий, Фома Аквинат) и не в форме (Дунс Скот), но в форме материи и точнее: в моем. Но мое — не свое, а именно не мое — Бог. Как единственно существующее, то есть само существующее, так и единственное само индивидуальное — Бог.

15 февраля. Непонимание от различия времени, места, пола и возраста: времени — историческое, места — обычаи, пола и возраста понятно. Но это классификация внешняя. Не всегда более раннее непонятнее более позднего, также и места. Эти различия создают только различия внешних оболочек и одеяний, но даже не тел интуиций.

25 марта. Различие системы как предмет и как часть. Первое — совершенно по плану и всегда несовершенно по выполнению, но это величайшие произведения в философии и искусстве: «Дон Кихот», «Мертвые души», «Страсти по Матфею», «Критика чистого разума». Если бы Кант стал исправлять «Критику чистого разума», чтобы добиться совершенства выполнения, то, во-первых, он не достиг бы этого и никогда не написал бы «Критику практического разума» и «Критику способности суждения» и, во-вторых, и по содержанию он должен был бы изменить свое отношение к вещи в себе. Но этого он не мог сделать, пока не написал бы «Критику практического разума» и «Критику способности суждения», так как там как раз и разъясняются отношения к вещи в себе. Значит, начав совершенствовать изложение «Критики чистого разума», он не закончил бы ни одной из трех «Критик».

Второе — система как часть: так как здесь нет общего плана, то возможно совершенство произведения, нет общего плана не в отношении к данной вещи, но данная вещь не претендует на некоторую общность. Так что человеку дано достичь или некоторого совершенства общего плана без совершенства частей, или совершенства частей без общего плана.

21 июня. В выведении категорий всегда есть какая-то нечестность. Вначале излагается не всё, что можно сказать, а потом появляется недоумение. Ясно, что оно появилось, раз не всё было сказано. Я заметил это на своем «Исследовании о критерии». У меня осталась еще какая-то гегелевская закваска.

26 июня. Непонимание-боль, и если рядом человек голоден, а я сыт, то непонимание, и если чтобы дать одному, отнимаю от другого, то непонимание и боль, и даже просто: думать о себе и делать для себя есть солипсизм, непонимание и боль. Ограничить себя своим: собою или семьей. Мне сейчас противна мысль: этот глупее меня, этот хуже меня. Я остерегаюсь говорить это, но всё время вижу. Я вижу: это глупо, это суетно, это плохо, но значит: этот глуп, этот суетен, этот плох. Тем самым я уже хуже этого плохого, так как он не видит, что это плохо, я же вижу и делаю то, что еще хуже: осуждаю. Во-первых, во мне много дряни, я уже не говорю о главной, да и трудно сказать, что главная дрянь. Во-вторых, я это понимаю и не оправдываю. И здесь я хуже того, который имеет и не понимает. В-третьих, если какой-то дряни у меня нет, которая есть у другого, то, может, еще худшая дрянь — иметь это непонимание и боль. Но опять апория: иметь эту боль — значит понять непонимание. Но также: иметь эту боль — значит осудить и значит не понять непонимание. Как должно быть: жалеть людей, и главным образом не за физические страдания, а за то, что не понимают, что надо. Или: жалеть людей, и главным образом за физические страдания, а то, что не понимают, простить. И то и другое у меня получилось нехорошо и самодовольно. В первом я хотел сказать: не ощущать непонимания и боли — значит не доходить до некоторой глубины. Как идеал же — святой, он жалеет. Во втором: но это мне дальше — соборность, и идеал — радующийся святой.

17 июля. Искусство писать в том, чтобы не сказать слишком мало или слишком много. Слишком мало — неопределенность, например Метерлинк «О смерти». Слишком много — противоречивость. {Я здесь имел в виду бессмыслицу досмысловую, а не сверхсмысловую. Сверхсмысловая — всегда противоречие, парадокс.} Некоторый последовательный путь от неопределенности к противоречивости и где-то на середине истина. Так и исторически: предшественники — неопределенность, последователи при продолжении вступают в противоречие. Когда опровергают какую-нибудь систему, опровергают обычно не интуицию, а продолжение этой интуиции. Но, может быть, нет такой интуиции, продолжение которой не могло бы быть опровергнуто, и мудрость в том, чтобы остановиться и не договорить.

Между намерением и осуществлением намерения всё же есть разница. Я бываю готов в намерении к осуществлению чего-либо, но при приближении осуществления я останавливаюсь. Что останавливает меня? Пропадает интерес, и я не знаю, относится ли это к моральному или к чему-либо другому.

21 июля. Вчера у Ст[ерлигова] говорили о радио и бычьих нервах. Я всё думал: почему меня внешнее не раздражает, неужели у меня бычьи нервы? Я думаю, это от некоторой сосредоточенности. Два типа: вовне и внутрь. Первый Ст[ерлигов] и X., второй — В. и я. Поэтому и на улице, и в трамвае если раздражаемся, то X. — благородно, а В. и я — неблагородно. У них это не только от неудобства, но связано с чем-то бескорыстным, у нас — просто от неудобства.

Когда я смотрю природу, я вижу кругом под углом в 360° и вверх — на 90° — весь небосклон. Но художник, передавая природу, ограничивает оба угла. Поэтому невозможен реализм.

8 августа. Если мне скажут: пиши яснее, писать кратко — неуважение к читателю, я отвечу: если бы математик, доказывая теорему, подробно объяснял бы и те теоремы, на которые он ссылается, математики обиделись бы и сказали: чтó это, неужели он считает нас дураками? Писать длинно — неуважение к читателю.

13 августа. Различие между моими рисунками и философией:

14 августа. Новая интуиция всегда нарушает какие-либо установленные прежними интуициями категории и их порядок. Поэтому при критике новой интуиции частные указания на смешение категорий, пример логической и реальной возможности, — несостоятельны. Новая интуиция как раз и устанавливает новые отношения между логическими категориями. Задача, которую я не выполнил, но которая помогла бы понять мою интуицию:

1. Прежние интуиции — это некоторое общее место, здравый смысл.

2. Но и это общее место есть некоторая общая интуиция, и тоже не одна. Есть несколько общих интуиций, может, это то, что я назвал телом интуиции.

3. Каждый философ нарушает порядок некоторой общей интуиции. Показать это хотя бы на одном, например на Канте, причем точно по номерам выписать, скажем, слева отношения и категории общей интуиции, справа — у Канта.

4. Составить такой же двойной (слева и справа) список нарушений у меня.

21 августа. Основатели философских систем открывают тожество мысли и существующего, отсутствие времени, для них всё это продумано, и они это действительно видят и не боятся самых необычайных выводов. Последователи же стараются приспособить необычное к обычному, оставляют только слова, так как не видят (открытия) и не верят в открытия основателей. Тожество мысли и существующего или отсутствие времени они понимают только в переносном смысле. Так было и с Евангелием.

22 октября. Грех алчный гонится за мною по пятам. Уже в XIX в. теряется ощущение греха, вместо этого — филантропия. По поводу Фр. Мензы в «Розе» Гамсуна. Ведь с точки зрения филантропии смерть Фр. Мензы причинила бы ему меньше страдания, чем его жизнь доставляла страдание его сожителю. Но никакого другого страдания, кроме физического, психологического и пр., филантропия не знает. Филантропия — арифметический расчет доступных ей удовольствий и неудовольствий. Помимо того, что и доступно-то ей немного, и самый расчет производится на ложных основаниях, из которых первое: пусть будет по моей воле, то есть грех.

Если же не филантропия, то теократия. Но теократия совершает, может быть, еще больший грех, выдавая за волю Бога волю какого-либо человека, таким образом присоединяя к греху еще обман. Если же не филантропия и не теократия, то что? Апория как некоторый путь. Практически это значит признавать и соблюдать законные традиции, даже уважать их, не придавая им особенного значения. Какие традиции законные? Те, которые не основаны на протесте и на гордости. Протест — первородный грех.

Это до сдвига — соблюдать законные традиции, а в сдвиге — одно: Евангелие, значит: довлеет дневи злоба его, и не думать о завтрашнем дне. Но государственные установления: право, суд, войско — всё это предполагает завтрашний день. Но апория действительна в сдвиге.

12 ноября. Может быть, философ сохраняет значение только до того времени, пока он не будет полностью понят. Когда же всё станет понятно, всё окажется неверным и будет опровергнуто. Понятно 2 × 2 = 4, то есть пошлость. Во всём, кроме математики, как только будет доказано, что 2 × 2 = 4, станет ложью. Затем я подумал, что это шире, и в искусстве также. 25 лет назад Кшенек и многие другие (композиторы) казались гениями. Сейчас, когда Кшенек понят, видно, что это не так. Скажут: мало ли что кажется в молодости. Но почему в молодости увлекаются? Потому что не понимают, поэтому и кажется гениальным. Но непонимание двух родов: 1 — отвергаемое, то есть то, чего не понимают, отвергается, не занимая места в некоторой системе. Так современники не понимают гениев и «отец не понимает сына»; 2 — отвергаемое занимает место в некоторой системе — это по критерию понимания, и как только что-либо заняло место в системе, оно вполне понятно и стало ложью. Если же что-либо не отвергается, то есть что-либо в нем понятно, а что-либо осталось непонятным, то это непонимание второго рода. Так что два: понятное — пошлость — система. И: великое — арациональное — непонятное.

При непонимании второго рода есть: понятное, непонятное и понимание непонятного, и это среднее есть тайна понимания. При этом необходимая поправка: тайна непонимания.

11 января. Сон «формула жизни».

Я иду по Большому к Т. У Матвеевской меня окликают из окна второго этажа: он просит зайти. Я захожу. Из шкафчика он берет курицу, отрезает кусок, чтобы угостить меня. Есть мне не хочется, я чувствую себя неловко. Он сообщает, что ушел от нас, а мама уехала в Ялту. К себе приходить не приглашает. Я прощаюсь и ухожу. По дороге привязывается какой-то мальчик. Отстань, говорю, не до тебя. Подхожу к дому. Большой мрачный дом, внутри темно, мы живем на четвертом этаже в маленькой комнатке. Поднимаясь по витой лестнице, я думаю: как я скажу всё это Лиде и как мама одна доедет.

Проснувшись, вспомнил, что это продолжение сна о дочери Тургенева от Авдотьи и о ее брате. Затем вспоминаю, что уже был у Т., там была В., а сейчас шел во второй или в третий раз. Затем вспоминаю, что этот сон был о жизни, о моей жизни и о том, как тяжело: с каждым годом и кругом прибавляется новая тяжесть и сгибаешься всё больше.

17 января. Мне бы дописать «Соблазны», и тогда, кажется, можно и умереть. Не для читателей или потомства надо дописать, а для себя, чтобы понять и побороть.

14 января. Евангельская любовь. «Любите друг друга» (Евангелие от Иоанна) часто заменяется: любите только друг друга, а других ненавидьте. Или сентиментальным любованием, или таким же сентиментальным умилением. Когда я в Свердловске дал уборщице свой завтрак, а она расплакалась, и я умилился, мне стало противно от мысли, что сейчас может прийти мысль о том, что я сделал хорошо, и я только повторял себе: подлец, подлец. Но истинное умиление было, когда я получил слезный дар в Чаше или на кладбище. Какая должна быть любовь? Я здесь ничего не знаю и знаю только, что она должна быть без мирного умиления, когда оно происходит от любования собою, без всякой сентиментальности, жалости к себе, без всякого индивидуального предпочтения, при этом только индивидуальная, то есть я не должен любить человека потому, что у меня с ним особые связи: родственные, сочувствия, общности, но первого попавшегося, и при этом не должен любить людей вообще, но этого первого попавшегося и так, как будто он мне самый близкий.

У меня нет дара любви, или рассуждение убило его. Я хочу думать, что я вступил на какую-то самую низшую, предварительную ступень любви и сильно отстал от других людей, но на этой ступени я стою прочно. Эта ступень — понимание непонимания и ужаса непонимания, то, что Л. называл: «отец не понимает сына»; никто никого не понимает, и от этого сочувствие к каждому, и в особенности к виноватому, когда он один, брошен другими; боль бытия. От этого жалость, связанная с сочувствием, к тем, кто совершает грех, как это было давно, когда я увидел в автобусе женщину и мужчину, связанных, как мне казалось, грехом, и когда закончился мой душевный праздник.

Не здоровые имеют нужду во враче, но больные, в этом начало любви. Осужден грех, но к тем, кто совершает грех, — жалость и любовь, жалость за то, что им грозит потеря души, и любовь, как к несчастным: наиболее несчастен — грешник, ведь хуже того, что с ним будет, не может быть; жалость и любовь, так как, может быть, он заранее осужден, не имея благодати; жалость и любовь от боли бытия, иначе быть не может, и эта боль бытия наиболее сильно осуществляется в нем — в грешнике, он потому и грешен, что бытие тяжело. Всё это индивидуально, к вот этому человеку, первому попавшемуся, сейчас стоящему передо мной. Но это не значит, что оправдан торжествующий грешник, в особенности тогда, когда совершает грех (по отношению) к другим, или грешник вообще, не стоящий сейчас передо мною; «грешник вообще», неиндивидуальное имя, связанное с величайшим грехом, мне трудно отделить от самого греха. Я не знаю, что было бы, если бы он сейчас оказался передо мною поверженный, я не представляю его как вот этого человека, но как сам грех, его имя — символ греха.

12 января. Философ, комментатор-эпигон и историк философии.

У философа всегда неясности, комментатор-эпигон делает всё ясным, ставит точки над і и устраняет дух; историк — три типа:

1. Добросовестно излагает, при этом поневоле устраняет некоторые неясности, потому что они непередаваемы, и обнаруживает ошибки и непоследовательности, при этом устраняет и дух.

2. Классифицирует и распределяет философов по полкам, при этом вносит свой схематизм и этим тоже устраняет дух.

3. Рассматривает философов как выражение развития культуры или неиндивидуального духа и своей идеей развития уничтожает индивидуальный дух философа.

В каждом историке объединяются особенности всех трех типов, но у Гейнце — преимущественно первый, у Эрдмана — преимущественно второй, у Виндельбанда и особенно у Куно Фишера — преимущественно третий.

Почему у философа есть дух, то есть интуиция, взгляд, но неясности, ошибки и требует комментария, а у комментатора — ясность, правильность, но нет духа, интуиции, взгляда? Потому что философ видит осуществленное противоречие, а для комментатора противоречие только логическая несовместность двух предложений. Интуиция, дух, взгляд имеют несколько несовместных измерений, философ видит и имеет эти несколько несовместных измерений как одно — абсолютное, Бог. Комментатор-эпигон и историк разлагают эту интуицию на ее только возможные части-измерения, историк находит их несовместность, значит, ошибки и непоследовательности философа, комментатор-эпигон выбирает из этих измерений одно, подходящее для него, а другие устраняет. Других он не видит, потому что не хочет видеть, так как его взгляд не вмещает нескольких измерений, но только одно. Он может не видеть других, так как объединение их у философа не механическое: в каждой части объединены все. Философ видит свет солнца, в котором объединены все цвета. Комментатор-эпигон видит свет сквозь цветные очки, пропускающие только один цвет. Историк поочередно надевает очки то одного, то другого цвета, но без очков тоже боится смотреть.

Я здесь не хотел осуждать ни комментаторов, ни историков (кроме, разве, Куно Фишера), но понять сущность интуиции: она по необходимости противоречива, то есть многомерна и составляющие ее измерения несовместны, по крайней мере некоторые. Затем еще: Гёте говорил: хорошее стихотворение не может не быть темным, то есть непонятным, хотя бы отчасти. Это относится и к философской интуиции, причем обязательна темнота двух родов: 1. Что-либо останется невыясненным, может, даже неупомянутым, противоречащим интуиции. 2. В самой интуиции что-либо будет темным и неясным. В обоих случаях необходимо есть некоторый темный остаток, который или не упоминается, но необходимо противоречит интуиции, или упоминается, но неясно, темно и, может, тоже противоречит интуиции. Противоречит только для комментатора, для философа же это — ясная темнота.

21 января. Я и Бог — единственно, что мне сейчас интересно. Поэтому Лейбниц, как я им иногда и ни восхищаюсь, всегда был чужд, он стоял вне этого отношения. Декарт и Кант в этом отношении ближе к я. Спиноза, Якоби, Кьеркегор — к Богу. Спиноза — вечность и guatenum. Якоби — отрицание системности. Кьеркегор — непримиримость Евангелия, Фихте — ближе к я, но ищет выхода из я.

29 января. Античность, индусы — бессмертие; тело, жизнь — случайная оболочка, перевоплощения, смерти нет; логическое завершение — неиндивидуальное бессмертие — Аверроэс. Христианство: не бессмертие, а воскресение, поэтому обязательно смерть; сравнение с зерном, которое должно умереть, чтобы дать плод, с женщиной, рожающей в муках, «умереть в Адаме, воскреснуть в Христе». Тело — принцип индивидуализации — воскресение — индивидуальное бессмертие в противоположность античному безличному. Душа сама по себе может быть только одно: или «пусть будет не по Моей воле», или «пусть будет по моей воле», первое — Христос, второе — антихрист. Значение плоти и смерти: единственность жизни — единственность смерти — единственность Воскресения — единственность души. Может, индивидуальность в способе освобождения от своего? Для античности — только результат, тогда гипостазирован и безличен. Затем: что единственно для каждого — освобождение от своего или некоторое утверждение? Может, только первое индивидуально, а второе общее? Ведь чистый разум практический и как разум — общность и пошлость.

Если тело — случайная оболочка, то в логическом завершении два начала, их независимость: манихейство, гностицизм и крайняя степень — каиниты, искариотцы и др.

Христос: после воскресения не женятся и не выходят замуж, но пребывают, как Ангелы. Дух животворит, плоть не пользует нимало. Но это не опровергает значения тела и смерти.

Все эти вопросы возникли в связи с автопортретом T. Н.[Глебовой]. Что мне не нравится в некоторых картинах T. Н., Шурика Тр. [аугота], в вещах Шостаковича? Плоть и кровь, слишком человеческий запах и в то же время формула (отчасти). Мне кажется, они перешли некоторую допустимую границу, поэтому у них разделение телесного и душевного, а не духовного. У меня же слишком разделено практически плотское и духовное, против моего желания практическая склонность к разделению и дуализму гностицизма и манихейства даже в его аморальных вырождениях.

Дьявол — антихрист, а не антибог.

9 марта. Треснула моя физическая оболочка. Треснула моя душевная оболочка. Я вылезаю из себя самого. Я вылезаю из жизни.

Началось это пять лет тому назад, когда кончил последнюю редакцию «Критерия». Потом Евангелие. Есть первый шедевр. Есть последний. Сейчас пишу свой последний шедевр. Но это еще не конец, конец — «Перед Принадлежностями чего-либо». Это же — серьезность, последнее разделение. Это — взгляд. Всё или ничего. Я суетен, мелочен, но я разделил: не шучу серьезным и серьезно не шучу. Всё или ничего: всё, если есть хоть зерно вечности.

М. спросил у Занд[ерлинга]: что вы хотели слушать, умирая; и сам ответил: я хотел бы умирать под Стравинского. Но, может, и не под Стравинского, а в молчании? Но твердо знаю: под Бетховена, Чайковского, Шостаковича не хочу умирать. Я понял Вечного Жида: я бегу от III, V, VII и IX Бетховена и попадаю под Чайковского, бегу от Чайковского и попадаю под Шостаковича, бегу от Шостаковича, попадаю под Бетховена. Поэтому Вечный Жид и не мог сидеть на одном месте, он убегал от тяжести бытия, но убегал только от одной тяжести и попадал в другую. Тогда хочешь смерти как прекращения тяжести бытия, хотя бы в ничто.

Это связано и с концами у Бетховена и Баха: вечная смерть или смертию смерть поправ.

Сейчас я играю больше Баха, чем Шютца. Но перед смертью победит Шютц.

Но почему всё же ходить, а не сидеть? — Я имею в виду Вечного Жида. Это сила отрицания и зла. Я не могу не уходить от зла, хотя знаю, что перейду в другое, не меньшее, внутреннее самопоедание. Он ел себя от тяжести бытия, он сам — тяжесть бытия. Выход: μάκαρ — не ешь себя, блаженства.

Понять тяжесть бытия хорошо, плохо с самолюбованием погружаться в нее. Выход: μάκαρ.

21 января. У каждого человека есть своя тайна — это то, что он есть. Если она большая, то лежит глубоко, маленькая — на поверхности. Общение людей, особенно дружба, основано, во-первых, на том, что друг помогает понять мне мою тайну, во-вторых, я интересуюсь его тайной. Эта тайна в какой-то степени неприкосновенна, поэтому я хочу открыть ее и в то же время скрываю. Поэтому по-настоящему ссорятся только друзья — слишком близко подошли к тайне. Если она небольшая и лежит на поверхности, то человек играет внешнюю роль, чтобы преувеличить ее. Я боюсь, что у М. В.[Войцеховского] она на поверхности, поэтому он создаст внешнее неопределенное окружение, чтобы запутать, и не выносит, когда слишком вглядываются в него. Может быть, потому он и не любит Ст[ерлигова], что тот знает о нем больше, чем он хотел бы. Д. И. тоже играл, но его игра — внутренняя, он играл свою тайну, и его тайна была игра. Он играл, чтобы открыть свою тайну. Или так: скрывал свою тайну, чтобы открыть ее. Но М. В., может быть, нечего скрывать, и он играет, чтобы скрыть, что нечего скрывать.

16 января. Вчера было очень нехорошо, и жало в плоть, и какое-то унылое окружение жала, и полная безысходность. Причины: 1. Накануне читал не только Введенского, но и свое, и, кажется, произвело впечатление. Говорил не только глупое, но и умное. Было много людей: М., Орловы, Саша [Утешев]. 2. Получил верстку своего перевода и работал, а мамы при этом не было. Она бы радовалась, потому что понимала, что нельзя расплываться в самочувствии и слабости духа. Настоящее созерцание — не расплывание в самочувствии и не самочувствие. 3. Кажется, есть какой-то круговорот и некоторая закономерность в постепенном нарастании боли, доходящей до максимума и потом спадающей до следующей волны. Вот этой закономерности — естественности волн боли я и побоялся, когда мне был первый знак, и, кажется, напрасно побоялся. Потому что естественное спадение наступает после ночного сна, а тогда это было под вечер, вдруг и в состоянии бодрствования {после Т.}. Уже позавчера, когда они пришли, боль приближалась к максимуму, а вчера достигла максимума. Первые две причины создали только нудное, унылое и безысходное окружение. Я забыл еще одну причину. Пост, как и всякое ограничение, которое я налагаю на себя, должен быть добровольным. Просто еда должна стать невкусной и всё, от чего я отказываюсь, — неинтересным. Тогда объект интенции как бы исчезает, а вместе с ним и сама интенция — нетрудно отказаться от того, что стало для меня ничем. Есть ли здесь моя заслуга? Кажется, нет. Освобождение от интенции приходит, например, в молитве. Непосредственно ли Бог по моей молитве освобождает меня от интенции или мое благоговение? Но и во втором случае, мне кажется, Объект благоговения становится Субъектом исключения моей интенции. Так вот, вчера, на подъеме болевой волны, было очень нехорошо, и я нарушил одно из добровольных ограничений. Не потому что надо было или чего-либо хотелось, наоборот, потому что мне ничего не хотелось. Это от слабости духа, и стало еще хуже. Ограничить себя мне очень легко: стоит актуально вспомнить маму, то есть ясно, потому что помню всё время, и любая интенция исчезает: объект ее становится ничем, тогда пропадает и интенция.

8 января. И снова тот же вопрос. Во-первых, когда я беру на себя грех другого, то ведь это реально ноуменальный акт, и я, грешник, беру свободно и добровольно грех моего ближнего на себя, как Христос, безгрешный, взял на Себя грех мира. И здесь я облекаюсь в Христа и со-распинаюсь с Ним. Тогда мой акт реализуется Его жертвой, смертью и воскресением, мой акт тогда такой же сущий, как и Его, причастен Ему, получает от Христа существование, реализуется в Нем. И в реальности моей жертвы и покаяния реализуется и я, и тот, чей грех я беру на себя в ноуменальной любви. Тогда мы оба — я и ты, грех которого я ноуменально взял на себя, — мы оба получаем существование от Сущего. Но Он вечен, и Его существование вечно, и, может, также вечно ноуменальное я — ты, если оно от Бога и в Боге. Этим не предрешается форма бессмертия, или, правильнее, вечной жизни, и я ничего не могу сказать, как сохраняется память о прежней жизни, как я общаюсь там с моими ближними, строго говоря, я не могу даже сказать «сохраняется память» или «общаюсь», потому что я не могу себе представить сохранение памяти вне времени, и общение вне разрозненности, и ограничения меня самим собою, то есть вне пространственности. К «сохранению памяти» я должен добавить: но не во времени, и к «общению» надо добавить: вне пространственности. Во всяком случае я могу с определенной уверенностью отрицать два слишком человеческих представления вечной жизни:

1. Представление той жизни во времени и последовательности, подобной нашей. Это уже натурализирование представления вечной жизни. Поэтому у евреев поздно явилась мысль о личном бессмертии — воскресении, потому что они не могли принять натуралистических и, значит, мифологических представлений вавилонян, египтян и других окружавших их народов. Вначале у евреев бессмертие относилось к Израилю как избранному мессианскому народу — и в этом тоже есть особый смысл, потому что Израиль — свидетель веры и будет существовать, пока не вернется к Христу, то есть до наступления зона Святого Духа. Затем или в то же время бессмертие относилось к Христу и тогда, через Него, уже и ко всем нам.

2. Представление той жизни, как ограниченное мною, то есть моей самостью, — индивидуально эгоистическое замкнутое созерцание Бога. Исаак Сирианин думал, что там забывается вся прошлая жизнь и нет общения святых, чтобы не было ни зависти — если другой созерцает Бога лучше, чем я, ни гордыни, если я созерцаю Его лучше других. Но неужели и в ту жизнь переносится способность к зависти и гордыне? Не есть ли это снова натурализирование вечной жизни? Это слишком человеческое представление вечной жизни, к тому же противоречит не только официальному православию, но и Старому и Новому Завету. В Царствии Небесном не только не женятся и не выходят замуж, но и не завидуют и не гордятся.

Во-вторых, может ли вообще что-либо вызванное Богом к жизни умереть? Не вечно ли оно в Боге?

В-третьих, в конце концов человек верит или в дух, или в материю. Если верит в дух, то и в Дух, верит в Сущее; если верит в материю, то в несущее. Но всякое сущее вечно, как и Сам Сущий, дух, как и Дух, бессмертен и вечен. Это неточно: сущее и дух сотворены, но как только получили бытие от Сущего, приобщились к вечности и к Сущему. Приобщились ноуменально через веру и в вере, а до этого не имели бытия. То, что получило бытие от Вечного, вечно через Него же и в Нем.

9 января. Когда меня оставляют люди, меня принимает Бог, когда я совсем один, приходит Бог.

Мне никто не нужен, кроме Тебя. Через нее я пришел к Тебе. В тебе нашел и ее.

Мне никто не нужен, кроме Тебя.

Мне никто не нужен, кроме Тебя. Но могу ли я отделить от Тебя Твое Провидение, Твое руководство? Но тогда я не могу отбросить от себя те отношения, в которые Ты меня поставил, это было бы самоволием. В этих отношениях и проявлялось, и проявляется Твое руководство. Если же я повторяю: мне никто не нужен, кроме Тебя, то я хочу сказать, что, когда я сейчас к чему-либо в жизни или к кому-либо привязываюсь, вернее только начинаю немного привязываться, я сразу же обнаруживаю в себе мелочность и грех. Я замарываю своим грехом всё, к чему прикасаюсь. Я имею в виду себя, свое отношение к другим и к себе. Замарываю ли и других — не знаю. И еще я знаю: мне надо по-настоящему, актуально вспомнить маму и вспомнить жало в плоть, которое Ты мне дал, и я освобождаюсь от своей грязи, и тогда говорю: мне никто не нужен, кроме Тебя, мне нужен Ты. Не оставь, Господи.

11 января. Есть отношения нужные и ненужные. Во-первых, может, никаких отношений не нужно, кроме как к Тебе. И снова: что же тогда значит общение святых? И не будет ли самоволием порвать те отношения, в которые Ты меня поставил и ставишь и сейчас? Не в этих ли отношениях я нахожу Твое руководство, Твое Провидение? И не моя ли лестница Иакова, а теперь жало в плоть, направляет меня к Тебе? И не вечна ли ноуменальная любовь? Во-вторых, ненужные отношения могут стать нужными. Не переходят ли в ноуменальные? Этого я не знаю, но здесь есть соблазн двойной: 1. Нарушение молчания, желание говорить, тщеславие. И хотя стоит мне серьезно подумать о маме, о жизни, о Твоем руководстве, как эти соблазны теряют свою соблазнительность, всё же иногда, может нечасто, но всё же иногда появляется утерянный вкус к жизни, очень ненадолго, и так же быстро проходит, и потом еще большее отвращение к жизни, и всё же иногда, редко, но появляется. А это отвлекает от Тебя. 2. Сентиментально-чувствительный бес, он тоже иногда соблазняет меня. Полного иммунитета от этих двух соблазнов у меня еще нет. Помоги, Господи, не введи меня в искушение, избави от лукавого.

17 января. Всё же, мне кажется, за прилог человек отвечает, и прилог тоже грех. С 16.Х.63 еда и не только еда, вся жизнь потеряла для меня вкус. Это не моя заслуга, потеряв свой стержень жизни, я рухнул, всё рухнуло, и остался Ты один. Сегодня вечером за ужином я посмотрел на колбасу с неожиданным для меня вожделением и подумал: должно быть, это вкусно. Это было прилогом, и хотя я отверг его сразу, но всё же в свободе выбора: я выбрал невыбор — это тоже выбор, то есть грех, и лучше бы я просто взял колбасу и съел бы ее, в этом не было бы греха. Через несколько секунд я уже забыл о колбасе, но всё равно грех был совершен: выбор невыбора. И хотя прилог беса чревоугодия был отвергнут, но в форме выбора невыбора. Этим воспользовались и другие бесы и опутали меня вконец. Прости меня, Господи.

Не колбаса грех, не еда грех, а выбор всё равно чего, и выбора, и невыбора, и, может быть, прилог и есть соблазн введения в форму выбора.

23 января. На одно мгновение я закрыл глаза, даже не успел еще по-настоящему вздремнуть, и точно так же, как год и три месяца тому назад, передо мною встало страшное и необратимое, что случилось, стало точь-в-точь, как и тогда. Это жало в плоть свято, так как ведет к Тебе, чтобы я ни на мгновение не забывал Тебя.

Потом я немного дремал и, проснувшись, вспомнил, как папа после обеда, ложась на диван, говорил: разбуди меня через 15 минут, как я засну. Это связь с прошлым, с теми, кого нет сейчас на земле, — связь с вечностью, с Тобою.

30 января. Душевность — это сентиментальная чувствительность, соединенная с себялюбием, то есть эгоизм; ложь, духовная сонливость и самооправдывание — у всякого человека, но в том, что люди называют душевностью, особая ложь: сентиментальной чувствительностью скрывается себялюбие, потому что трудное — любовь и отречение от своих прихотей — заменяется легким: душевно-сентиментальным отношением. Душевность и автономная этика долга — нижнее и верхнее абсолютное, то есть нетожественная сторона апории. По терминологии «Трактат Формула Бытия»: душевное — это, долг — другое это, то есть то как это, оба — естественные состояния, теономная этика — то, то есть тожество этого и того.

Если М. привлекает к себе людей, то не душевностью, а чем-то другим, а я отталкиваю от себя не отсутствием душевности, а чем-то другим.

2 февраля. Когда передо мною конкретно в связи с возможностью осуществления какого-либо желания возникает вопрос: а зачем тебе это, не лишнее ли? я ясно слышу, что не я ставлю вопрос, ведь я большей частью именно хочу осуществления этого желания, то есть я желаю (соnсuрisсеntiа в широком смысле: не только похоть плоти, но и похоть очей и мирская гордость). Само по себе это желание, может, и не грех, но когда я слышу этот абсолютный вопрос: а зачем тебе это? не лишнее ли? я сразу вижу: лишнее, не надо. И когда этот вопрос возникает для меня во вполне абсолютной, не зависящей от меня форме, ответ мне ясен и всякое желание пропадает. Вчера вечером этот вопрос снова явился в связи с звонком на Марсово поле, и я думаю: действительно, зачем мне эти встречи и нужны ли и им? Я не знаю, как будет дальше, но одно я знаю: раз мне приятны эти встречи, раз я жду их, значит, они мне не нужны, лишнее для меня. Помоги мне, Господи.

12 февраля. Руку на плуг я положил давно, может быть уже в мае 1911 г., когда мне было первое чудо, я еще не осознал его тогда, но ясно ощутил как чудо. Это было часов в 5 дня. Папа повел меня с Мишей гулять. Мы шли по Большому — Введенской — Кронверкскому — Александровскому пр. и снова по Большому. Еще не доходя до Введенской, я почувствовал, что что-то изменилось, вернее, всё стало другим. Я был удивлен, поражен, но что случилось — не понимал. Меня посетил Бог. Это я теперь понимаю: меня призвал Бог. Ощущение, которое было тогда, напоминало то, что бывало при Радости: я впервые вошел в Радость Господина моего. Это была не только радость, но и непонятное, и удивление перед непонятным величием. Я ни у кого не спрашивал, что это значит, мне казалось, об этом нельзя говорить. Кажется, с тех пор весной и летом в солнечный день, время с 5 часов до 7–8 кажется мне таинственным и страшным. В Свердловске в это же время мне пришел на ум «Уклончивый ответ» в «Трактат Формула Бытия». Второе чудо летом этого же года: я почувствовал страх смерти. Я думаю, с тех пор у меня появилось самосознание.

Положивший руку на плуг и оглядывающийся назад неблагонадежен для Царствия Небесного. Положить руку на плуг мне было нетрудно, потому что и не я ее положил, а Ты взял мою руку и положил ее на Свой плуг, и это всегда было моей радостью. Но я боялся сказать: не буду оглядываться назад, потому что это значит: никогда не буду оглядываться назад, а сказать человеку никогда — страшно. Только 16.Х.63 я осмелился сказать и сейчас повторяю: не буду оглядываться назад, никогда не буду оглядываться назад. Но здесь я должен внести две поправки: 1. Конечно, и сейчас, когда я говорю «никогда», меня охватывает страх, но это уже не страх, что я потеряю что-то земное, а страх перед словом «никогда», страх Божий. 2. Когда я говорю: я никогда не буду оглядываться назад, я имею в виду строй моей жизни, строй души: я не хочу никаких изменений жизни, не хочу новых интересов, новых привязанностей, не хочу ни к кому и ни к чему в этой жизни привязываться, я хочу, чтобы всегда, до последнего моего дня, сохранялось жало в плоть, которое Ты дал мне год и скоро 4 месяца тому назад, чтобы всегда оно вело меня к Тебе, чтобы всегда Ты был со мною. Когда я говорю, что не буду оглядываться назад, я имею в виду путь, на который я встал, на который Ты поставил меня 16.Х.63. Конечно, и на этом пути я буду много раз оглядываться назад, хотя и оглядываться уже некогда. Это другое оглядывание: в пустоту, в ничто, на месте которого когда-то стояло что-то, соблазнявшее меня, а сейчас ничего нет. Зимой 41/42 г. я не собирался оглядываться назад, и всё же меня пугало это никогда, пугало ничто, на месте которого что-то могло бы стать. А сейчас ничего и не может стать. Меня больше всего пугает именно возможность новой прочной жизни. Когда я только подумаю о какой-либо возможности новой прочной жизни, мне делается еще страшнее, чем в самые страшные мгновения сейчас, страшнее, чем оно. Я не хочу никакой другой жизни, кроме той, которую веду сейчас, а поэтому говорю: я не буду оглядываться назад, никогда не буду оглядываться назад, и это значит: всегда помнить мой стержень жизни, который Ты убрал от меня, мою лестницу Иакова, ставшую моим жалом в плоть, ведущим к Тебе. Но я знаю: и на этом пути есть искушения, и соблазны, и пустые мысли, и ничтожные удовольствия, и не всегда они безразличны для меня, и в этом смысле я еще оглядываюсь назад — в пустоту, в ничто, в ничто, в котором ничего нет и быть не может. Помоги мне, Господи, помоги не оглядываться назад, не вводи в искушение, избави меня от лукавого.

13 февраля. Страх перед никогда. Помимо того, что я записал вчера, здесь есть еще, может быть, три момента: 1. То, что Введ. обозначал словом «окончательность» или «свершенность» (о вырванном зубе), необратимость, и это сводится ко 2 — к страху перед временностью, в которой что-то происходит, которая и сама есть происхождение, изменение, прехождение, не «то же самое в различном», но различное в различном. От этого и синтетическое тожество разделилось на пустое аналитическое тожество и различность — прехождение, тленность. И еще здесь страх перед неопределенно долгой, как бы не имеющей конца продолжаемостью времени: человеческое никогда обнаруживает эту ложную бесконечность, то есть ложь самого времени. И это переходит в 3 — страх перед непонятностью вечности: я невольно заменяю ее ложной бесконечностью времени, тогда делается страшно, и в то же время знаю и чувствую ложь этой лжи. Помоги мне, Господи, осуществить мое никогда, исполнять мое нельзя, не вводи меня в искушение, избави от лукавого. Ты знаешь, Господи, от чего прошу меня избавить, освободи меня от пустой мысли, опустоши и заполни Собою.

15 февраля. Два взгляда: вечный — всё чудо, всё, что встречается мне; и ограниченный, конечный — позитивизм. Ограниченный взгляд сомневается, спрашивает: мог ли Христос ходить по воде? Но для бесконечного взгляда непонятно: а почему же Он не мог ходить по воде? И Пётр ходил, пока была вера, а умалилась вера и стал тонуть.

Вера движет горами. Когда есть моменты или состояния такой веры, то внешние горы просто неинтересны — это исчезающие холмики. Тогда есть внутренняя гора, и вера ее движет.

16 февраля. Есть тщеславие в широком смысле, общее, убежденное и тщеславие мелкое, мгновенное. Второе и у меня иногда бывает, может быть, когда хочу говорить перед другими, но первого нет, и, если бы мои вещи были напечатаны под именем кого-либо другого, меня бы это не трогало. Но есть другое: когда я у Гуссерля, К. Барта или Кьеркегора нахожу свои мысли, меня это удивляет, и скорее неприятно, чем приятно. Это первое, непосредственное впечатление, а потом снова: не всё ли равно. Я не знаю, от хорошего ли это, или от плохого у меня, или просто усталость: пресытился жизнью.

19 февраля. Сегодня, как и всегда, снилась мама, за что-то упрекала и убеждала чего-то не делать. И снова забыл, хотя и знаю, за что упрекала, — servus indignus Dei sum, особенно позавчера, — и знаю, чего не делать, — то, что буду делать сегодня, то есть говорить, и, по всей вероятности, напрасно. Но это происходит без моего активного вмешательства в ход событий, имеющих ко мне отношение. Но сегодня хочу попробовать немного восстановить их против себя. Ты знаешь, Господи, что я не хочу их видеть, потому что хочу, а потому и прошу, если возможно, не вводи меня в это искушение, избави от соблазна говорить перед людьми, говорить перед кем-либо, кроме как перед Тобою. Помоги мне, Господи, servus indignus sum, помоги, Иисусе Христе.

22 февраля. «Мысль изреченная есть ложь» — как общее суждение это всё же неверно и немного даже смешно, но, когда человек говорит о себе перед другим человеком, это большей частью, кажется, верно. Так и вчера, говоря с М[иррой Мейлах], я всё же лгал, так же как и Г. [Орлов], когда он каялся ночью. Когда я говорю не о себе, а о том, что думаю сейчас экзистенциально перед другими, например Орл[овыми], я не красуюсь и не думаю о том, приятно ли мне, а только о том, что говорю. Мысль о приятности разговора если и появляется, то до или после разговора, но не во время разговора. До разговора — желание высказаться перед другим, как будто мне мало Тебя, мало жала в плоть, которое Ты дал мне. Может, к этому и присоединяется мысль о приятности, может, даже желание покрасоваться — не знаю, во всяком случае только до разговора. После разговора — некоторый стыд, что я нарушил молчание, — разговор с Тобою, что я на время забыл свое жало в плоть, направляющее к Тебе. В последний раз я сказал Орловым: так как мне приятно, когда вы приходите ко мне, то я не хочу, чтобы вы приходили. Здесь не было лжи, я не хочу, чтобы мне было приятно. Значит, когда я говорю перед ними, мне приятно? Да, но мысли о приятности во время разговора нет, и я говорю не для того, чтобы мне было приятно. И вообще это не та категория. Здесь совсем другое: я хотел бы вместе сорадоваться и вместе «бояться сего славного и страшного имени Господа, Бога нашего». Но получается всё же другое, и входят соблазны, и один из них: я жду человека, чтобы нарушить молчание — разговор с Тобою. Нехорошо это ожидание. Когда я месяц ожидал встречи с М. В[ойцеховским], чтобы обличать его, это ожидание и само обличение (у Ст[ерлигова]) было очень неприятно мне. Потом я думал: когда приятно сказать другому человеку неприятное, тогда не надо говорить неприятное, когда же неприятно, очень неприятно и не хочется говорить неприятное, тогда можно и, может, даже надо говорить. Может, так и со всякой встречей с людьми и со всяким разговором. Когда его не ждешь и не предвкушаешь, тогда можно говорить и соблазна нет, причем в ожидании и предвкушении соблазн и грех тем больше, чем выше ожидаемое и предвкушаемое, то есть чем оно духовнее. Здесь смешивается высокое с низким. Помоги мне, Господи, избавь меня от ожиданий и предвкушений, чтобы мне ничего не ждать от жизни, помоги, Господи.

29 февраля. Протестантские книги и статьи, включая Кьеркегора, дали мне много, и всё же это всё то, что во мне есть, они открыли мне то, что я знал, хотя и не знал, что знал. Псалмы, Иов, Екклезиаст, Пятикнижие Моисеево, которые я знал раньше плохо, а также и Евангелие, которое я и раньше хорошо знал, открыли мне и всё время открывают то, чего я не знал и сам узнать не мог, — не мое, а Божье. В этом их боговдохновенность. Но, помимо того, есть и другое: больше всего, может быть, я ищу сейчас соборности — это тоже не мое, а в протестантизме не нахожу ее. Это то, чего у меня нет и что мне надо: как Я и Отец одно, так и вы будьте едины. — А в протестантизме всё-таки не нахожу этого.

В прошлом году я прочел много православных книг и статей и, кроме Хомякова и Исаака Сирианина, ничего настоящего; всё остальное — пелагианизм, открытый синергетизм, неумение думать, а главное: не экзистенциально. Затем, когда я их читаю, особенно католические статьи, создается впечатление, что церковь заменяет православным и особенно католикам Христа. Это уже не церковь, основанная Христом на камне веры, а церковь, заменяющая собою Христа. Конечно, я говорю о самой церкви, а не об отдельных верующих.

17 марта. Когда в 1911 г. Ты взял мою руку и положил на Свой плуг, Ты дал мне лицо, то есть личность, она от Тебя. С этого начинается мое самосознание, это первая ступень самосознания — как первый рассказ о творении человека: Ты сотворил меня по Своему образу и как Свое подобие. Но с первого же дня рождения это подобие — Твой ритм, Святой Дух — было повреждено моим грехом. Поэтому первая ступень моего самосознания еще не полное самосознание. Грех повлек за собой смерть, завершение самосознания — сознание своего греха, это как второй рассказ о творении человека. Но раньше явилось сознание следствия греха — страх смерти, который Ты дал мне почувствовать через месяц или два после первого чуда (В. Гюго. Восставший раб). Моя кровать была у окна и расположена на запад. С того дня каждый вечер, ложась в постель, я смотрел в окно и каждый вечер думал: вот сейчас солнце зайдет, и сегодня уже солнца не будет. И так же неминуемо, невозвратимо и окончательно, как сейчас солнце зашло и сегодня уже не встанет, так же неминуемо наступит день, когда я невозвратимо и окончательно в последний раз вздохну: в последний раз выдохну воздух, а вдохнуть не смогу, и это смерть, неминуемая, окончательная. С тех пор 10 лет у меня был страх смерти, особенно перед сном, до тех пор пока Ты не дал мне веру. И об этом я тоже никому не говорил, я боялся сказать это, мне казалось, об этом нельзя говорить. Но до того как Ты дал мне веру, Ты подготовлял меня. Как у меня явилось сознание моей греховности и вины, я не помню, мне кажется, после Твоего первого и второго чуда у меня появилось некоторое ощущение нечистоты и своей также. Во всяком случае, вскоре появилось то, что Л. называл тоской по абсолюту, а она, хотя бы смутно, предполагает сознание неполноты и несовершенства. Л. думал, что всякая страсть к коллекционированию есть сублимированная тоска по абсолюту, ведь настоящий коллекционер, коллекционирующий со страстью, стремится собрать все предметы из тех, что он коллекционирует. Я стал собирать марки. Но вскоре я бросил это и стал коллекционировать жуков. Но годам к 13, может, к 14 я подумал: всё равно ведь даже за всю свою жизнь я не смогу собрать всех жуков, то есть жуков всех видов, какой же смысл тогда в коллекционировании жуков? И я бросил это дело. Тогда же я прочел «Происхождение видов» Дарвина. У меня явилась новая мысль, я понимал, что это дело на всю жизнь: составить родословную жизни на Земле от первых живых организмов в допотопное время до человека. И тут у меня явилась мысль о возникновении жизни вообще. Сейчас не помню этой мысли, помню только, что я рисовал какие-то треугольники, совмещал их, и получалось неполное совпадение. Мне кажется, это был уже первый намек на то, что Ты открыл мне позже, лет через 15: небольшая погрешность в некотором равновесии. Кажется, и в ТФТ у меня есть что-то о неполном совпадении.

Вскоре я понял, что и это дело неосуществимо для человека, человек не может составить полной родословной жизни. Потом началась революция, и я почти сразу же увлекся марксизмом. Это был, может быть, самый мрачный период в моей жизни и продолжался года 3 или 4. Сейчас я нахожу и в этом Твою руку, я вижу, что Ты вел меня. Что привлекало меня в марксизме? Во-первых, Рай на земле, во-вторых, принцип систематичности, и первое, и второе — это снова мечта о абсолютной полноте и совершенстве, во-первых, практически и, во-вторых, теоретически, причем совершенстве, осуществляемом человеком своими силами, независимо от Тебя: «своею собственной рукой». Но, кажется, уже весной 1917 г., когда я прочел «Женщину и социализм» Бебеля и книжку о фаланстерах Фурье, мне показался этот земной рай, это совершенство, осуществляемое «своею собственной рукой», настолько тоскливым, нудным и беспросветным, что мне стало страшно. Этот страх оставался, пока я не покончил с марксизмом, кажется в 1920 г., в крайнем случае не позже 1921-го, когда я готовил и читал доклад о марксизме в семинаре у Лосского. Уже когда я писал доклад, я чувствовал, что концы у меня не сходятся, чувствовал, что нет полноты и непротиворечивости системы, и даже думал: честно ли будет, если я всё же прочту этот доклад, не правильнее ли будет просто сказать, что я не могу построить полной и непротиворечивой системы марксизма. Это снова первый намек на невозможность полной и непротиворечивой системы (Критерий II). Всё же доклад я читал, он занял 2 часа. Следующие 2 часа было обсуждение. Что там говорилось, я не помню, помню только, что Лосский сказал мне: это не марксизм, ваша система близка к философии Марбургской школы. Тогда я еще не знал Когена. Сейчас я понимаю, моя система была той же сублимацией тоски по абсолюту: вывести из одного принципа систему всей жизни, всей культуры. Это была последняя попытка построить идеальный мир «своею собственной рукой», и она тоже рухнула, как и прежние. Теперь, когда Ты довел меня до последней попытки построить своим умом идеальную систему и идеальный мир и разрушил все мои построения, сломил мою гордыню, я был почти готов, чтобы принять Тебя. Но и все эти попытки, и мои построения, которые Ты разрушал, были — я вижу сейчас — путем к Тебе. В 1911 году Ты явил Себя мне, призвал меня, и я пошел к Тебе. Ты вложил в меня тоску по Абсолюту — по Тебе, но ветхий Адам во мне, соблазняемый дьяволом, вел меня к Тебе по неправильному пути, по пути, который уводит от Тебя. Ты не вмешался сразу, не направил меня сразу, не избавил меня от ошибок и страданий, чтобы я абсолютно свободно пришел к Тебе: многими страданиями надлежит нам войти в Царствие Божие. Но и тогда, когда Ты разрушил последние построения моих рук, Ты еще не сразу открылся мне. Я уже почувствовал Тебя, поверил Тебе и всё же блуждал еще около 10 лет, пока Ты, наконец, не открыл мне Своего пути. Свою Благую весть. — Это было в то время, когда я писал «Щель и грань» и «Соприсутствие». Но еще долго, уже на пути к Тебе, я оглядывался назад, пока, наконец, 16.Х.63 Ты не дал мне жало в плоть, и мне уже некуда оглядываться назад. Помоги мне, Господи, Иисусе Христе, поддержи меня, освободи меня от всех моих пустых мыслей, чтобы я ничего не ожидал от этой жизни, ничего не ждал, дай мне силу всегда быть с Тобою, дай мне Твой знак, знак Фомы, не оставь меня, Господи.

Вот дальнейшие периоды или вехи моей жизни под Твоим руководством и с моей жестоковыйностью:

1928–29: «Щель и грань». «О Критерии».

1932:Сон о Георге. Вестники.

1934.17.VIII.

1941.VI.

1960.V–VI.

1962.12.1.

1963.16.Х.

Еще я забыл написать: в мрачный период 1917–1920, помимо марксизма, у меня было еще другое увлечение, которое я считал незаконным, — символизм, декадентство. Мне нравились стихи символистов и декадентов, русских и французских; я чувствовал какую-то раздвоенность в себе: как марксист я должен был отрицать символизм и декадентство, считать это идеологией разлагающегося класса буржуазии, и в то же время эти стихи мне нравились. Мне неприятна была эта моя раздвоенность, перед собою я не скрывал ее, но другим не говорил и как преодолеть — не знал. Сейчас я знаю: только когда Ты даешь мне Твою живую веру, только тогда нет раздвоенности.

Еще характерно, что я увлекался не только марксизмом, но и марксистами. Они были для меня идолами. Мне бывало неприятно, когда я узнавал что-либо нехорошее или некрасивое о Марксе, например его хамское отношение к Вейтлингу, и также когда я прочел, что у Бебеля была мастерская и наемные рабочие, а он был хозяином, то есть капиталистом, а проповедовал коммунизм. Я верил не только в учение, но в человека, я нуждался в человеке, и Ты привел меня осторожно, не насилуя меня, к совершенному Человеку, к Богочеловеку. Помоги мне, Господи, Иисусе Христе.

2 апреля. Все ереси, кажется, воплощены во мне телесно. Как Несторий, я слишком сильно разделяю в себе телесное и духовное и не могу их объединить. Как гностик-либертинец, я часто недостаточно глубоко чувствую плотский грех. Как монофизит-докет, я часто брезгливо отношусь к телу своему и, что хуже, своего ближнего. Хотя брезгливость я преодолел уже в молодости, но брезгливость к телу сидит где-то глубоко во мне и иногда проявляется, причем как-то амбивалентно: по-несториански разделяю тело и дух, и по-монофизитски временами бывает отвращение к телу и к телесному. От этого же, я думаю, у меня какая-то скрытая склонность к сентиментальности — это, скорее, несторианство, но еще больший страх перед сентиментальностью и душевностью — это, скорее, монофизитизм. Но ведь духовность не отрицает хорошего, даже душевного, отношения к людям, пример — апостол Павел. А я этого не умею, бездарен в этом отношении. Мой страх перед душевностью доходит до того, что в своих вещах и в письмах к близким я никогда не ставлю восклицательного знака.

Из этого следует, что ереси — действительно грех, а не только теоретическая ошибка.

10 апреля. Langeweile — длинное время. То есть само время и есть скука; развлекательность — его заполнение, мгновение — его устранение, то есть несущность времени.

4 июня. У Исаака Сирианина есть просто ошибки и иногда грубые, например о будущей жизни, и всё же в нем нет соблазна, как в Лютере. Хотя именно Лютер в XVI в. освободил христианство от мертвой буквы и от морализирования, у него есть соблазн имманентизма, и сейчас меня мутит от этого невыносимо, не от Лютера, а от имманентизма, соблазн которого вошел через Лютера.

Я не могу еще точно сказать, в чем этот соблазн: между Богом и много — пропасть, и эта пропасть заполняется только Богом, а всё остальное — от лукавого. Лютер понял это и всё же не всегда заполняет ее Богом, иногда и своими человеческими мыслями и делами. Между Божьей волей и моей — пропасть, и выход один: Божья воля — чтобы Божья воля стала моей.

Когда я читаю у Лютера о слове Божьем и о проповеди, иногда я вспоминаю керигму Бультмана, затем Зиммеля, затем Фейербаха, и становится очень нехорошо. Но, может, это и не Лютер, а я виноват, потому что всё еще нехорошо, очень нехорошо.

Лютер всё время говорит о Христе, и хорошо говорит. И всё же: Христос не делал скидки на человеческую слабость, но и не осуждал грешника. А Лютер делает скидку на человеческую слабость и всё же осуждает многих. Когда я читаю Евангелие, открывается небо, и я вижу Ангелов, сходящих на землю, слышу Бога, вижу бесконечную пропасть между Ним и мною, и Христос Сам заполняет ее, Ты заполняешь Собою мою пустоту. Тогда невозможное для человеков возможно для Тебя и Ты Сам делаешь во мне то, что для меня невозможно. Помоги, Господи, очисти меня от мути, заполняющей меня.

5 июня. Соблазн во всём, мутит от всего, кроме Евангелия и Библии, очищают: Евангелие, Пятикнижие, Пророки, Книги Руфь, Ионы, Иова и особенно Псалмы. Но в исторических Книгах Библии тоже есть соблазны, например Книга Иисуса Навина, Книга Судей. Даже в Пятикнижии есть места соблазнительные. Но в Псалмах даже соблазнительные места уже не соблазняют меня. Как представлять себе Бога? Так, как сказано в Псалмах, — практически: Ты, Который всегда передо мною, Ты, иногда гневающийся на меня, иногда оставляющий меня, но никогда не оставляющий меня совсем; я бегу от Тебя, борюсь с Тобой и возвращаюсь к Тебе; отталкивая меня, Ты притягиваешь меня к Себе, оставляя, приходишь ко мне. И наконец самое страшное — Ты совсем оставил меня, чтобы я возопил громким голосом, и Ты сразу же вернулся. Господи, помоги, мутит меня невыносимо.

6 июня. Мутит, а я всё это время не брал ни Евангелия, ни Псалмов. Почему? Не хватает силы духа. Но что это значит? Паралич сердца или страх? Чего? Но не чего, а от чего: от лукавого. Господи, не введи во искушение, избави от лукавого.

25 июня. Я прочел: Кальвин не просто сжег Сервета, а два часа медленно поджаривал его. Сервет кричал, просил поскорее убить его, а Кальвин любовался его мучением. Что это?

Боль бытия, духовная и физическая. Фрейд говорит: два основных подсознательных стремления: причинить боль себе, убить себя и причинить боль другому, убить другого. Это естественный человек без благодати: удовольствие от причинения боли себе и другому, второе — чувственная форма чувственного греха, то есть чувственной сублимации или чувственной видимости греха. А первое? Во всяком случае, в некоторых формах аскетизма при страхе перед телом, даже своим, это сублимация того же чувственного греха. Я не против аскетизма вообще, а против аскетизма в свободе выбора. Если остается страх перед телом, моим или другого человека, и брезгливость, то это античувственная чувственность, то есть снова чувственная форма греха — античувственно-чувственная. Раз есть еще страх, есть и грех. Христос освобождает от страха.

У Игн. Брянчанинова я прочел об одном монахе, который перед смертью сказал: 30 лет я боролся с соблазнами и вот только сейчас победил их. А если бы этот монах не боролся 30 лет с соблазнами, то искушали бы они сейчас его, слабого старика, перед смертью? Не напрасно ли он боролся? Не была ли сама борьба его с соблазнами — соблазном, наиболее искушенным и утонченным? Не поддался ли он дьяволу именно своей борьбой с дьяволом? Он весь был проникнут соблазнами, дьявол захватил все его мысли, всего человека, играл с ним как хотел, а он думал, что борется с ним. Он сам боролся с дьяволом, потому дьявол и овладел им.

Может, покорив его, дьявол оставил ему небольшое утешение, забаву — думать, что он борется с дьяволом. Ведь он жил в одной мысли, в соблазне наиболее утонченном: соблазн в форме борьбы с соблазном. Я не знаю, может, Игн. Брянчанинов не понял и плохо изложил борьбу этого монаха, но мне кажется, он сам боролся, без Христа, не сердцем, а только своим умом призывал Его, поэтому оставался в себе самом, в своем грехе. Если во мне не живет Христос, то всё, что я делаю, всё грех. Всё, что не Бог делает во мне и через меня, — всё грех.

Один опакостится, продолжает пакоститься, привыкает к пакости. Другой не может привыкнуть к ней, тогда пакость исковеркает его и его жизнь, тогда всё равно опакостится, и еще хуже, чем первый, как тот монах, 30 лет боровшийся с пакостью и в этой борьбе погрязший в ней. Но, может, есть и третье, когда в этих падениях и подъемах всё же что-то открывается, какая-то тайна? И Христос не оставляет совсем? Может, это то же, что и «опыты» Розанова (в «Уединенном», кажется)? Затем, сохранившие от рождения цельную мудрость. Был ли таким Спиноза? Но почему он не только не знал, но и не понимал ни греха, ни грехопадения? Не понимал детей? Тогда был ли цельным человеком, была ли у него полная, цельная мудрость? Затем, достигшие полной, цельной мудрости. Тогда и в браке, может быть, сохраняется святость, ведь апостолы (кроме Павла) были женаты? Но если у меня античувственная чувственность, antilibido, я не увижу и не пойму ее.

Мировоззрение в носу впервые явилось мне летом 1917 г.; оно сразу же соединилось с миром людей лунного света, то есть с антисексуальностью, не с асексуальностью, то есть невинностью, а именно с антисексуальностью. Обнаружил я это в поезде-«кукушке», когда увидал двух молодых людей (ему и ей было лет 30), связанных, как я почувствовал, грехом. Они напомнили мне Вронского и Анну Каренину. Они сидели молча, мне казалось, грех замкнул им рты. Они очень заинтересовали меня, этот интерес был антисексуально-сексуальный. Они были неприятны мне и жалкие. Но антисексуальность — тот же грех: выбор невыбора, это как два отраженных абсолютных, и иногда одна форма чувственной видимости внезапно переходит в другую, иногда же и не отличить античувственную чувственность от чувственной, так как корень один. Грех поработил человека, своими силами я могу в крайнем случае перейти из одной формы греха в другую, а освобождает только Путь, Истина и Жизнь.

То, что я видел в автобусе в 6 утра в 1928 г., когда закончился мой душевный праздник, другое: они тоже, по-видимому, были связаны грехом, но было, кажется, и покаяние, и прощение, а тогда, в 1917 г., — только грех.

4 июля. Я увидел радугу. Это было несколько минут, может, одна минута: она появилась справа налево и ушла. Но ведь радуга — это свидетельство Твоего завета с Ноем и его потомками: Ты не хочешь смерти грешника, но чтобы он обратился и жил. Не мне ли было это свидетельство?

6 июля. Я не люблю себя. Мне часто даже доставляет удовольствие делать себе неприятное, иногда даже физически — неудобства. Но я люблю свою боль, свою нелюбовь к себе. Прости меня, Господи, помоги мне, Иисусе Христе, дай мне Твой покой. Покой — это значит: сильнее жало в плоть, чтобы всегда помнить Тебя, давшего мне это жало, чтобы всегда Ты был со мною.

29 июля. Вл. В. [Стерлигов] говорил о вате, которая окружает человека, то есть о вате, которая закрывает его от себя самого, от ближнего и от Бога, — это уже мое толкование, то есть о непонимании. И рассказал, как эта вата была преодолена или убрана в встрече с Вл. Андр. [Каменским]: открылся Рай. Я же сказал: для меня сейчас каждая встреча — соблазн. Весь наш разговор или диалог был некоторой диалектической системой целого. Во время разговора я хотя и не высказал этого, но готов был признать некоторую погрешность в моем тезисе, а В. В. хотя этого и не высказал, но готов был признать — так мне казалось — некоторую погрешность в своем тезисе. Но затем между нами встала та же вата, и я остался при своем, хотя разговор и внес некоторое сомнение, и так же В. В. Мне показалось, что диалог был некоторой диалектической системой, независимой от участников диалога, мы были только его случайными признаками, и, во-вторых, не В. В. убедил меня и не я убедил его, а сам диалог убедил нас обоих, автор его не В. В. и не я, а Бог. Помоги нам, Господи.

Антропология антропоцентрическая и теоцентрическая, Фейербах и Кьеркегор. Парадоксальная связь между ними: Кьеркегор почти игнорирует вторую из двух заповедей, на которых стоят закон и пророки, — любовь к ближнему. Фейербах всё свел к этой заповеди, в результате опустошил свою антропологию. А Кьеркегор через Гёффдинга, Шремпфа, Хайдеггера, Бультмана сблизился с Фейербахом. В некоторой недолжной аппроксимации и обострении односторонностей каждого их последователи пришли к противоположному тому, из чего исходили. И снова здесь не Кьеркегор и не Фейербах, а Бог — автор некоторой системы, включающей и Кьеркегора, и Фейербаха. — То есть то, что я писал в «Квадрате миров»: я опустошаюсь, Он наполняется. И Он наполняет. Опустоши меня, Господи, опустоши и наполни Собою.

30 июля. Без Бога любовь к ближнему становится ненавистью: Фейербах — Маркс — Сталин. Без любви к ближнему теизм становится атеизмом: Кьеркегор — Гёффдинг — Шремпф — Хайдеггер — Сартр.

Иногда мне даже кажется: не человеку пришла на ум мысль, а мысли пришло на ум выбрать себе определенного человека, иногда, по нашим взглядам, даже неподходящего, а почему — не знаешь, хотя потом большей частью оказывается, что выбран подходящий, несмотря на все его недостатки; может, они и оказались наилучшими для реализации идеи, выбравшей человека. Идея эта необязательно рациональная, большей частью даже арациональная. Эта несвобода человека в отношении к идее, выбравшей его, и есть его абсолютная свобода, тожественная предопределению, — Провидение и воля Божья. Фейербах за антихриста, Кьеркегор — за Христа, но оба исполняют волю Божью, один — отрицая ее, другой — утверждая.

И всё же ответственность не снимается: Фейербах ответственен и за современную пошлость, и за зверства Сталина; Кьеркегор — за глупость и нигилизм Сартра, за имманентизм Бультмана и за Sein zum Tode Хайдеггера. Имманентизм Фейербаха перешел в абстрактный трансцендентизм революции — коммунизм стал трансцендентной идеей, абстрагированной до полной потери всякого содержания, до полной пустоты, — трансцендентное ничто. Трансцендентизм Кьеркегора перешел в эмоционально-психологический имманентизм и феноменализм Шремпфа, Хайдеггера, Сартра. И снова: любовь без Бога — злоба и ничто, Бог без любви — эмоционализм, сентиментализм, психологизм. Вернее, так:

В центре же — Богочеловек, всё, что не осуществляет этого совершенного тожества Бога и человека, всякое отклонение от него — ошибка, ложь и грех. Руководство Твое в том, что сразу же с отклонением в одну сторону появляется и отклонение в другую, уравновешивающее первое. Иногда же отклонение в одну сторону со временем переходит в свою противоположность — отклонение в другую сторону.

История мысли — история человеческих ошибок, история односторонних отклонений от истины, история человеческих предубеждений. Истина открылась людям: Слово стало плотью. Но не только свои не приняли Его. И чужие, сказав, что принимают, приняв на словах, упорствовали в своих предубеждениях: сразу же уже при апостолах наступило «последнее время», когда «из наших вышли не наши» (1 Ин. 2). Кроме апостолов, может, нет ни одного, не отклонявшегося ни вправо, ни влево. Более чистого сердцем после апостолов, чем Исаак Сирианин, я не знаю. И всё же и он бывал не прав и сильно отклонялся. Я уже не говорю об Августине, Лютере, Кьеркегоре. Редко кто так хорошо понимал апостола Павла, как Лютер, и всё же он ответственен за имманентизм XIX в., за Кьеркегора и за Фейербаха: так как он не смог полностью отожествить обе заповеди — трансцендентизм и имманентизм, то из него вышли оба отклонения — я могу это прямо указать на цитатах из Лютера. И всё же вся эта история человеческих ошибок не случайна, вся она под Твоим руководством совершает Твое домостроительство. Не оставь меня, Господи, помоги мне.

15 августа. Из письма.

Переход к теме: медицина в древности — при храмах. И это правильно: болезнь не только физическое состояние, но духовное: ноуменальное, религиозное.

Тема: вот что бывает страшно у пьяного: когда о нем уже нельзя сказать: пьяный, но только: пьяное. У него уже нет лица — Persönlichkeit [нем.], место его я занял зеленый змий, как и все бесы, он безличен.

Вот что меня испугало в пятницу вечером и в ночь с пятницы на субботу. И этот грех тоже на мне, тоже мой, прости меня, Господи, прости нас, Господи.

19 августа. Ищущий имеет, именно в искании получает и имеет, но в жизни только имеющий не имеет: в Царствии Небесном больше радуются одному грешнику кающемуся, чем 99 праведникам, не имеющим нужды в покаянии; блаженны алчущие и жаждущие правды. Но это имение в искании, кажется, не то, что думал Лессинг, сказав, что искание истины предпочитает самой истине. Скорее, это Innerlichkeit и абсолютная субъективность Кьеркегора. Поэтому хотя я раньше хотел встретиться с Вл. Андр. [Каменским], то теперь боюсь: если он преимущественно имеющий, а не ищущий и имеющий, то из встречи ничего не получится. Тогда моя теология покажется ему грязной эстетикой (по Ст[ерлигову]).

Закон духовной жизни: всегда жить сейчас, то есть быть сейчас, ибо не знаете, когда придет Хозяин дома. Но так как человек сотворен, то есть телесно-духовное существо, то реализация сейчас отделяется от сейчас:

во-первых, реализация сейчас в его фиксировании,

во-вторых, материальное фиксирование, тогда одновременно с реализацией — материализация, окостенение, умерщвление: сейчас становится прошлым — сейчас не сейчас.

Тогда надо зафиксировать сейчас так, чтобы оно осталось незафиксированным, поэтому единство, даже тожество, искания и имения.

Преобладание искания — феноменализм, имманентизм, релятивизм, психологизм.

Преобладание имения — классицизм, умерщвление или закостенение духа, фарисейство и законничество.

Тожество искания и имения — экзистенциализм, в музыке — Шёнберг: неустойчивое равновесие, как на острие ножа, поэтому всегда сейчас; но у Веберна преобладает уже имение, поэтому элементы классицизма. Экзистенциальная математика — Брауэр; концептуализм.

22 августа. Микрочастица находится нигде и всюду (Эддингтон). Так и человек должен быть нигде и всюду. Один всюду нигде, другой нигде всюду, то есть через всюду — нигде или через нигде — всюду, оба нигде и всюду. Аналогия с теологией креста и теологией славы.

27 августа. Вчера был на кладбище, и было так же плохо и то же уныние, и даже шум в ушах не прошел: когда я заметил это, шум перешел в свист, и я отчаялся и думал: совсем Ты оставил меня. Не шума или свиста в ушах и голове боюсь я, а что Ты оставишь меня, оставление же шума на кладбище было для меня знаком, что Ты со мною. И сегодня с утра еще был свист — свистит мой грех, а когда стал читать Евангелие, прошел. Благодарю Тебя, Господи, Иисусе Христе, помоги мне сохранить Тебя, не оставь меня.

Дерзай, чадо; прощаются тебе грехи твои (Мф. 9:2).

Дерзай, дщерь: вера твоя спасла тебя (Мф. 9:22).

По вере вашей да будет вам. И открылись глаза их (Мф. 9:29–30).

28 августа. Когда я вспоминаю прошлое, мое призвание Тобою в 1911 г. и дальнейшее, мне могут сказать: это ретроспективное воспоминание есть только проекция настоящего на прошлое. На это я отвечаю: а вы знаете, что значит настоящее, что значит прошлое, что значит сейчас, которого сейчас нет, что значит время, которое прошло, событие, которого уже нет? Я верю и вижу, что то, что было, есть и сейчас, что Ты меня призвал, и если бы даже и нашлись внешние свидетели, которые самыми точными свидетельскими показаниями опровергли то, что я помню, как Ты призвал меня, Твое постоянное руководство, — я бы сказал: всякое эмпирическое свидетельство, всякое эмпирическое знание относительно, а то, что я знаю — верю, вижу и знаю, верю, вижу и знаю в Тебе, в Сыне Твоем Единородном, абсолютно, и никакая мирская мудрость не может поколебать его. Помоги мне, Иисусе Христе, моим жалом в плоть, чтобы оно было сильнее, чтобы бремя Твое было тяжелее, тогда оно легко. Не оставь меня, дай знак Фомы. Прости нас, грешных, и меня, окаянного, помоги.

4 сентября. Вчера был М. Ш[емякин]. Жалко его. Потом я подумал, что все жалкие, должно быть, и я со стороны. Но себя не жалко, это же самое противное, когда себя жалко.

Распинают Христа не неверующие, а именно верующие. Распял Христа самый благочестивый народ в мире, избранный Им народ. А с Пилата что требовать? Иудеи знали истину, но не узнали ее, когда Она явилась им. А его вопрос — что есть истина? — стал формулой, шаблоном или знаменем для всех пустых людей — для всех рака́. Чтобы распинать Христа, надо самому уже чем-то быть и, может, даже верить в Него и любить Его.

9 сентября. Я не могу ничего делать. Уже несколько дней даже не читаю. Сейчас просматривал свои старые вещи. Пока читаю, интересно, а кончаю читать, опять ничего не знаю, ничего не могу сказать.

Господи, Иисусе Христе, очень плохо и очень страшно, помоги мне, Иисусе Христе, я не знаю, что со мной происходит, плохо и страшно, помоги.

10 сентября. Вчера перед сном думал: что страшно? Скоро два года, как я потерял свой стержень жизни, как Ты убрал основание моей лестницы Иакова. Это страшно. Всё же я жил, и Ты помогал мне, поддерживал меня. Отсутствующим постулатом регулирования моей жизни, моим жалом в плоть Ты продолжал регулировать мою жизнь, всё время руководил мною. Но вот уже месяц или больше, как что-то снова произошло, снова страшное. Признаки его:

1. Уже сколько времени я забываю или плохо запоминаю сны, и главное — сны с мамой.

2. Уже сколько времени, как прекратились мои записи на отдельных листках. Я не могу заставить себя записывать, даже когда есть что записать. Я написал, что несколько дней не читаю. Это не совсем верно: иногда и читал, но то, что мне не нужно, — Лондона, — просто потому что случайно оказался под рукой. Большей же частью лежу на кровати в каком-то парении мысли и мечтаниях. Действительно, бес вышел, помещение выметено и прибрано, и он вернулся и привел с собой 7 злейших бесов. И последнее хуже первого. Эти новые бесы хуже всякого беса, даже блудного. Иногда, особенно к вечеру, я боюсь даже подходить к открытому окну: так оно тянет.

В чем же дело? Что стало?

Если бы была мама, я не боялся бы и открытого окна, был бы стержень жизни. Моим жалом в плоть Ты продолжал поддерживать меня полтора года, как раньше поддерживал моей лестницей Иакова. А сейчас Ты послал мне новое испытание, и я не знаю, как выдержать его. Ты послал меня в ад. Я писал: моя любовь к Тебе сожжет и адский огонь. Но пока не сжигает. Что делать мне? Научи меня, Господи.

Я не могу сказать, что совсем потерял Тебя, как было год назад, когда мне пришла не моя мысль. Я чувствую Тебя всё время. Но большей частью Твой гнев. Смилуйся, Господи, либер Готт, Готтеньки, Обрах Монес, афтун.

Вчера перед сном я думал: Ты знаешь, я потерял вкус к жизни, жизнь стала мне настолько неинтересной, что смерть была бы блаженством. Но так же, как ветхий Адам во мне не удовлетворяется удовольствием — отсутствием неудовольствия, но стремится к сверхудовольствию, так и я сейчас хочу не блаженства, а сверхблаженства. Я не боюсь смерти — полного неощущения, нечувствования, полного отсутствия сознания — по сравнению с тем, что сейчас, это блаженство. А я хочу сверхблаженства — быть с Тобой, в Тебе. Но у меня ослабело ощущение моей абсолютной инвариантности, то есть вечной жизни. А без ощущения вечной жизни невозможно жить и во временной. Может, Ты послал мне это новое испытание, чтобы я понял не только умом, а всем существом своим, ноуменально, что без вечной жизни нет и временной? Но ведь сам я всё равно не пойму это, откройся мне, помоги.

Но разве Ты уже не открываешься мне в этой мысли, не Ты ли внушил мне такой страх, что я боялся к окну подойти, чтобы не выпасть, не Ты ли сказал мне: без вечной жизни нет и временной?

Теперь дальше. Более полутора лет Ты поддерживал меня жалом в плоть, которое послал мне 16.Х.63. Ты возложил на меня Твое бремя, и часто оно было мне легко и иго Твое — благом. Но в последнее время Ты возложил на меня новое бремя, и я растерялся, мне казалось — нет сил вынести его. Я запутался в бесплодных мечтаниях, в бесовском парении мысли. Помещение выметено и прибрано, и вернулся бес, приведя 7 злейших бесов.

В чем бесплодность и бесовство этих мечтаний и парений? В том, что в них нет ничего плохого. То есть в каждом отдельном мечтании, в каждой мысли нет ничего плохого, иногда даже умные мысли. А в целом — бесплодность и бесовство: я теряю лицо, которое Ты дал мне, то есть Твой образ и подобие, эти мечтания и мысли отделяют меня от Тебя.

Если бы среди этих мыслей были плохие, пусть хоть самые плохие, пусть блудные, я бы знал, с чем бороться, но этого нет: мне противостоит, а чтó — не знаю, меня отделяет от Тебя, но я не знаю, чтó отделяет. Я не знаю, чтó преодолевать, с чем бороться, что делать. Я лежу на кровати, и не я, а какое-то оно мечтает, парит в мыслях. Я ничего не могу делать, помоги мне, Господи.

Но, кажется, Ты уже помог мне, прорвалось что-то во мне, Ты прорвал мою греховную ограниченность, помог мне выйти из себя самого, выйти из границы, поставленной моим грехом, помоги мне, Иисусе Христе.

10–11 сентября. На днях был Ал[ександров]. Я говорил об экзистенциализме и классицизме (Шёнберг — Веберн). Может, я говорил неплохо, но снова отвлекло от Тебя. Я почувствовал какую-то надобность здесь, во временно-подобной жизни, по содержанию, может, это и хорошо, а формально, то есть актуально, снова нехорошо, так как отвлекло от нового испытания, которое Ты посылаешь мне, — нового крушения. Сегодня были Орловы. Я не говорил об экзистенциализме и классицизме, как думал до их прихода, и вообще серьезные разговоры не ладились. Я почувствовал свою эмпирическую ненадобность, и тоже нехорошо. Нехорошо, потому что вместе не сорадовались и не боялись сего славного и страшного имени Господа Бога нашего. Нехорошо, потому что я не смог прорвать свою греховную ограниченность; нехорошо, потому что я почувствовал или мне показалось, что потерялось что-то в наших отношениях, некоторое ноуменальное ядро, которое, может, и было.

Но страха перед открытым окном у меня уже нет. Не оставь меня, Господи.

11 сентября. Вечная жизнь нужна не после смерти, а именно сейчас, до смерти, чтобы иметь силу вынести тяжесть и боль бытия временной жизни. А то, что она будет и после смерти, — это уже gratia gratis data. Вечная жизнь — абсолютная инвариантность моего я во временном изменении. Но так как это абсолютная инвариантность, то она не ограничена моим временным существованием, то есть временем. Поэтому не только субъективная уверенность в инвариантности моего я абсолютно субъективная — абсолютная субъективность, которая необходима мне сейчас, во временной жизни, но сразу же, как есть, выходит за ее пределы. Но о формах вечной жизни после смерти мы ничего не можем сказать, кроме того, что это не античное бессмертие души — оно безлично (Аверроэс), но личное воскресение из мертвых, к которому мы причастны уже сейчас, до смерти. Вечная жизнь — уже здесь связь с Богом, Который не есть Бог мертвых, но живых.

Вечная жизнь нужна не столько для будущей жизни, сколько для этой. Прикасание к вечной жизни дает силу жить сейчас. Но дальше — по моей прежней терминологии — без особого усилия следует вечность вечной жизни. Это не тавтология. Если сейчас появились имманентные теологии без Бога, утверждающие только имманентность Бога, то есть существование Его только в вере (Зиммель), то и вечную жизнь можно толковать имманентно: как бы вечную (als ob). Поэтому я говорю: если вечная жизнь не иллюзия и не суррогат, то действительно вечная, то есть продолжается для меня и после моей смерти. Слово «продолжается» здесь неправильное. Она есть сейчас, всегда сейчас, до моей смерти я касаюсь ее и вижу как через тусклое стекло‚ после же смерти надеюсь вкусить ее полностью: чаю воскресения из мертвых.

13 сентября. Не только животные, каждые две капли воды различаются, то есть индивидуальны. Но у человека — у меня — есть еще что-то другое, сверх естественного, то есть индивидуального, отличия. Это именно сверхъестественное, сверхприродное, чего нет ни у какого другого существа в природе. Поэтому три постулата Канта если и недоказуемы строго логически, то всё же допускают некоторое логическое обоснование с помощью разума. Правда, этот естественный свет разума будет действительно светом, если освещен верой. А без этого освещения — тьма разума, а не свет.

Так вот, разум, освещенный верой, говорит мне:

1. Во мне есть что-то, чего я не нахожу в других природных вещах и существах, что-то, что нередко заставляет меня поступать против моих естественных желаний, даже когда исполнение их ничем не угрожает мне. Угрожающее мне: неприятности, последующие за нарушением законов, правил приличия и дрессировки. Под дрессировкой я понимаю воспитание. Я нахожу в себе какое-то нельзя, которое не порабощает меня, как все другие естественные или привитые воспитанием нельзя, а, наоборот, освобождает, и не только от чувственных пожеланий и от человеческих ограничений и правил, внушенных дрессировкой, но и от моего ума и моей воли, от свободы выбора, от того, что Кант гипостазировал под видом категорического императива и чистой воли. Это именно та Истина, которая делает меня свободным, я же, освобожденный Ею, то есть Христом, уже не свобода воли, а именно абсолютная свобода, которая выражается парадоксально: пусть будет не моя, а Твоя воля. Я свободен, когда во мне Христос.

Это сверхприродное я воспринимаю отрицательно как нельзя, положительно — как то, что определяет мою личность, мое я, как трансцендентальный принцип моей личности, без которого ее и нет, как то, что создает и сохраняет мою абсолютную инвариантность и свободу. Подтверждается же и отрицательно во вполне реальном ощущении потери личности, в мечтаниях и парении мыслей или в не моей мысли, в ощущении греха, угрызениях совести, раскаянии и покаянии, даже в тех случаях, когда не нарушен ни один закон, ни одно правило дрессировки и ни один человек не знает и не может узнать о моем прегрешении, которое могло быть и только мысленным прегрешением. Это и создает мое ноуменальное я, как бы его ни назвать: душа, самосознание, абсолютная свобода, абсолютная инвариантность. Я нахожу это в себе не как природное, но именно в расхождении с природой, в каких-то отступлениях от естественного, в моих конфликтах с природой, в недовольстве ею, возмущении ею. Я ощущаю себя каким-то изгоем в природе, ее незаконным сыном, я отчужден от нее, выкинут из природы. Я не только в природе, но и вне природы.

2. Дальше мой разум, освещенный верой, говорит мне: это нельзя не сводимо ни на законы природы, ни на правила дрессировки, так как абсолютно. Оно не может быть ни от природы, ни от воспитания, так как именно противоречит природе, а часто и внушенным мне с детства правилам поведения. Естественный разум, освещенный верой, говорит мне: есть что-то, что действует на меня сильнее, чем природа и то, что называют культурой, что противоречит и природе, и культуре, чья сила и мощь превосходит силу природы, человеческого общества и культуры. И еще я нахожу другую силу, о которой сказано: грех стоит у дверей; он стремится к тебе, но ты должен господствовать над ним. Но так же точно я знаю, что если должен, то сам, своими силами я только могу господствовать над ним, всегда только могу, поэтому уже не могу:

во-первых, грех — это тоже не природное, животные не знают греха, безгрешны; грех — это нарушение того, что я нахожу в себе как сверхприродное. Во-вторых, то, что превосходит и природу, и культуру, то уже не я, но то, что создает мое я, и оно же преодолевает мой грех. Это — Бог.

Ошибка всех доказательств бытия Бога в рационализме. Еще Гаман, кажется, сказал: бессмысленно само выражение — доказательство бытия Бога, как отделить Бога от Его бытия? В доказательствах бытия Бога Его подчиняли условиям моего мышления, то есть моего разума. Схоластические постулаты: (1) в действии меньше бытия или силы, чем в причине (онтологическое доказательство). Но бытие не предикат. (2) Всякое действие имеет причину, значит, есть последняя причина (космологическое доказательство). Но само понятие причины только категория или свойство моего ограниченного ума. (3) Для всякого порядка есть основание порядка (физико-телеологическое доказательство). Но порядок природы для меня, скорее, непорядок: смерть — оскорбление человеческого достоинства (туземцы маори). Если же освободить эти постулаты от рационалистической шелухи, то есть от самой формы доказательства, то обнаружится их истинное ноуменальное ядро, очевидность которого только затемнялась формой доказательства:

(1) Во мне я нахожу то, что превосходит меня природного. — Это уже ядро онтологического доказательства.

(2) Я нахожу в себе то, что уже не мое я, чему я противодействую в грехе, чего нет нигде ни в природе, ни во мне, — это ядро космологического доказательства.

(3) То, что преодолевает мой грех, руководит мною как Провидение, — физико-телеологическое доказательство.

3. То, что я нахожу в себе и называю моей душой, ноуменальным я, как превосходящее природу, не подчинено законам природы. Значит, я не могу сказать, что с моей естественной физической смертью оно умрет. Правда, я не могу сказать и противоположного, что и после моей физической смерти оно будет продолжать существовать так же, как и существовало до смерти. Слова «после», «продолжать», «так же» — временные категории. Строго логически я могу только отрицать смерть души с моей эмпирической смертью. Поэтому для разума вечная жизнь — только неопределенное отрицание эмпирической смерти без всякого утверждения. Дальше — уже вера.

Господи, снова я увидел Твою руку, Твое Провидение. Ты дал мне страх, Ты запутал меня, чтобы распутать. Ведь всё свелось к той ночи, когда я уже потерял веру в вечную жизнь, тогда и временная потеряла для меня всякий последний смысл: я не видел вечной жизни во временной, тогда совсем не видел ее. Ты снова направлял меня месяц или два, чтобы, не насилуя меня, осветить верой мой запутавшийся жестоковыйный разум. Благодарю Тебя, Господи, помоги мне, Иисусе Христе, поддержи меня жалом в плоть, чтобы оно было сильнее, поддержи Твоим бременем, чтобы оно было тяжелее, тогда оно легко и иго Твое благо, дай мне знак Фомы.

21 сентября. У одного человека была собака, которую он очень любил. Последние годы она болела, он водил ее по врачам, делал уколы, но ничего не помогало. Последние дни она часто будила его по утрам, должно быть, ей было нехорошо. Раз утром она разбудила его, а он сказал ей: отстань, дай поспать. Она ушла на двор, потом в поле и умерла там. А может, она просила помощи у своего божества или перед смертью хотела с ним попрощаться. Как страшно, Господи, и еще страшнее, что это бывает и с людьми, и с самыми близкими: глаза тяжелеют.

Вы всё еще спите и почиваете, вот приблизился час…

22 сентября. Нравственный смысл страдания понимали и языческие мудрецы: воспитание воли, атараксия — невозмутимость духа, но не религиозный. Некоторое предчувствие его было в мистериях, но только предчувствие, причем сильно натурализованное — связь со временами года, с физическим рождением, периодические повторения и т. д.

Сократ, умирая, был невозмутим, вел философские разговоры, шутил, а Христос тосковал, пот на Его лбу был как капли крови, а на кресте возопил громким голосом: Эли, Эли, лама савахфани.

«Дикари» маори говорят: смерть — оскорбление человеческого достоинства. Религиозный смысл страдания и смерти они поняли лучше Сократа.

Страдают и животные, но они не ропщут. Смерти они не знают, пока не приходит время умирать, когда же приходит, они не считают смерть оскорблением своего достоинства. Потому что они вообще не знают достоинства, достоинство — образ и подобие Божие, по которому Бог сотворил человека, только человека. Не зная достоинства, животные не знают и греха, безгрешны. Грех — нарушение достоинства, искажение мною и осквернение образа и подобия Божьего, нарушение первоначального, Божественного ритма во мне, повлекшее за собою проклятие на всю землю и смерть.

Страдание естественное — физическая боль. Но затем я, в отличие от животного, спрашиваю: почему мне больно и нехорошо, а не скорее хорошо? Греческий мудрец, со своей невозмутимостью, пытается уподобиться животному, он не хочет выйти из естественного состояния. Невозмутимый мудрец — это какое-то уродство, атавизм.

Человеку свойственно роптать, то есть восставать на природу, оскверненную грехом. Чьим? того же самого человека, который сам же, своим грехом осквернил природу, ставшую ему врагом. Это первая ступень понимания, возвышающегося над природой. А невозмутимый мудрец пытается искусственно вернуться в воображаемое состояние, в котором он фактически никогда и не был. Потому что животным человек никогда и не был, разница между ним и животным качественная, а не количественная, состояние же невинности — довременное, человек помнит, что он потерял что-то, но то, чтó он потерял, он уже не помнит.

Вторая ступень духовного понимания — страдание: человек рождается на страдание, чтобы, как дитя пламени, устремиться ввысь (Иов). Это уже религиозное.

Главный вопрос: что же страдание — субъективное, имманентное состояние или в нем есть духовное, сверхъестественное, абсолютное, трансцендентное ядро? Мое страдание уже не естественное, потому что я ропщу на природу, восстал на нее, чувствую внеприродное и положительно, и отрицательно — грех, то есть нарушение какой-то неестественной, внеприродной нормы, имею ощущение абсолютности, хотя бы как его нарушение. Ощущение нарушения нормы одновременно есть ощущение абсолютной нормы, которой я не нахожу ни в природе, ни в себе как члене природы.

Симеон сказал Деве Марии: и твою душу пронзит меч. И мою душу пронзает меч, и всякого человека, вплоть до Богочеловека. И никакой греческий мудрец не может доказать человеку, что он не страдает и что страдание не оскорбляет его человеческого достоинства. И только поняв это, я понимаю, что страдание освящает и возвышает меня — радость страдания и в страдании.

Есть духовная, сверхприродная жизнь, и есть абсолютный Субъект этой жизни — Бог. Тогда и Бог страдает. Но, как страдающий, Он уже не Бог Отец, а Бог Сын, хотя и тот же Бог. Бог так возлюбил мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную. Тогда главное в жизни — крест, в котором я сораспинаюсь Христу, и мое страдание отожествляется с Его. Как Он берет на Себя мой грех, так и мое страдание. Страдание — точка соприкосновения с Богом в ИХ, поэтому начало всякой веры и всякой теологии.

Но, взяв на Себя мой грех, Он взял на Себя и мое страдание и освобождает меня от силы греха, силы страдания и смерти. «Смертью смерть поправ». Воскресение из мертвых.

Абсолютность и одновременно фактичность, или контингентность, страдания. Мое страдание фактично, ядро его абсолютно, я нахожу его в вере, именно в вере в крест — Распятый фактически реализовал абсолютность страдания, поэтому оно и абсолютно, и фактично. Без контингентного, то есть вочеловечения Бога, абсолютное было бы только абстрактным, то есть другим естественным. Абсолютное без фактического абстрактно и тогда другое естественное, то есть одно из двух отраженных абсолютных. Фактическое без абсолютного — другое естественное или другое отраженное абсолютное.

Физические страдания бывали и бóльшие, чем у Христа, но не духовные. Если я страдаю за грех моего ближнего, то это большее страдание, чем физическое или за мой грех. Христос же взял на себя грех всего мира, тогда Он реально испытал страдания не только своих ближних, но всего грешного мира. Затем — оставленное всеми, даже Богом: Эли, Эли, лама савахфани. Это уже самая сильная вера — вера, которая не верит, и она движет горы. Поэтому Он и воскрес, не только как Бог, как Бог Он и не умирал, но и как человек.

Парадокс: абсолютность и, значит, трансцендентность без своего отрицания — фактичности и контингентности — имманентна; то есть: сама абсолютность, именно как сама, есть свое отрицание. Должно быть и обратное, так как обе сами по себе — отраженные абсолютные. Дальше: так как в моем страдании я порвал с природой, то есть с естественным, и нахожу в нем абсолютное ноуменальное ядро, то, кажется, и чисто логически я могу сделать вывод: абсолютное фактично и контингентно в страдании — Богочеловек и крест. В этих двух словах — Богочеловечность и крест — весь экзистенциализм, и в этом отличие христианства от язычества.

Контингентность вочеловечения Слова и креста не в том, что они могли и не быть, но в том, что времена, сроки и формы пришествия Мессии были неизвестны; вочеловечение Слова было необходимо, и больше 1000 лет избранный Богом народ ждал Мессию (обетование Аврааму, завещание Иакова, Пророки, Исаия, гл. 53 и др.), контингентны время и форма пришествия Мессии. Поэтому и могло случиться так, что те, кто ожидал Его так долго и упорно, с постоянством и страстью, когда он пришел, не узнали Его. И это тоже меч, пронзающий душу: к своим пришел, и свои не приняли Его. И в этом тоже контингентность абсолютного.

23 сентября. Необрезанный иудей, некрещеный христианин, от одних отстал, к другим не пристал. Какая-то ирония, какая-то ироническая трансцендентальная схема жизни. Но не так ли и должно быть, Господи? Лисицы имеют норы, и птицы небесные — гнезда, а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову.

У меня есть своя комната, мне легче всего в моей комнате, особенно сейчас; она пустая. В моей пустой комнате я один с моим Богом, с моим жалом в плоть, с моим крестом. В моей пустой комнате крестом Господа моего, Иисуса Христа, мир распят для меня и я — для мира. Не оставь меня, Господи, не оставь меня, иудея необрезанного, христианина некрещеного, не оставь меня, Иисусе Христе.

24 сентября. Боязнь мира у меня всегда была, должно быть, это грех моей эгоистически-солипсистской ограниченности, препятствующий осуществлению другой моей потребности — соборности. Но я всегда ощущал некоторый прямой путь, на который Ты меня поставил. Это узкий путь и тесные врата, и я всё время сбивался с него. Теперь же боязнь мира стала распятием его для меня и меня для него, Твоим крестом. Поддержи меня, Иисусе Христе, дай знак Фомы, чтобы глаза мои не тяжелели, чтобы я всегда бодрствовал.

1 октября. Что значит свободен? Что значит занят? Один весь день лежит на кровати. Это еще не значит, что он свободен. Другой весь день занимается делами. Это не значит еще, что он занят.

Есть другая свобода и другая занятость; занятость Тобою, которая есть свобода в Тебе, — Истина сделает вас свободными.

3 октября. Весь экзистенциализм в одном предложении: Слово стало плотью. Затем: к своим пришел, и свои не приняли Его. И наконец: крест. Для эллинов же крест — безумие, в этом отличие экзистенциализма от классицизма или духовного от душевного.

Парадокс: когда духовное не только отделяется от душевного, но и противополагается ему, как, например, у Платона, то оно делается другим душевным, абстрактное в определенном противоположении то же душевное, может быть, форма душевного. В Евангелии противоположение неопределенное, тогда и отожествление — Слово стало плотью; тогда и душевное одухотворяется.

Односторонность Кьеркегора. Он забыл слова Христа: могут ли печалиться сыны чертога брачного, пока с ними Жених? Но придут дни, когда отнимется у них Жених, и тогда будут поститься (Мф. 9:15). Поэтому 1800 лет (а сейчас уже 1900) имеют значение. При Нем из наших не могли выйти не наши (1 Ин.).

4 октября. Теодицея Лейбница просто скучна: он не понимал, что наиболее убедительно то, что недоказуемо, что не укладывается ни в какую логическую, рациональную форму. Поэтому для него в конце концов, как и для эллинов, крест — безумие. Ветхий Адам в нас не понимает, что «безумное Божие мудрее человеков и немощное Божие сильнее человеков… Бог избрал безумное мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное, чтобы посрамить сильных… Мудрость мира сего есть безумие перед Богом… Мы безумны Христа ради». И всё это: сораспяться Христу.

19 октября. В мысли надо различать:

1. Содержание мысли, оно обусловлено логикой мысли.

2. Предмет мысли — тоже не от меня, и здесь я не свободен.

3. Акт мысли: мне приходит на ум некоторая мысль — это не от меня, прилог. И вот здесь наступает некоторая ограниченная свобода: я могу обдумать ее, могу отложить обдумывание, могу думать традиционно или свободно. Это может быть какая угодно мысль: теоретическая, практическая, намерение, решение.

Мысль — возможное, по содержанию возможность детерминирована, формально же, то есть в отношении акта мысли, вполне возможна, то есть несуществующее, ничто. И вот в этом полном ничто — начало моей свободы: во-первых, формальная, относительная, во-вторых, абсолютная свобода: ничего не приписывать себе.

Экзистенциальное рождается в самом неэкзистенциальном — в только возможном, в ничто.

20 октября. О Иуде. Соблазн должен прийти в мир, но горе тому человеку, через которого он пришел, лучше бы ему не родиться. — Горе ему, это верно: горе Иуде. Это на земле. А на небе? Может, Бог сказал ему: горе тебе, ты будешь проклят на земле всеми, как самый последний предатель, но не на небе, так как тебе предстоит совершить величайшее дело: предать Сына Моего возлюбленного, предать Меня, чтобы спасти людей от их грехов; для этого Я тебя и избрал: ты совершишь величайшее зло, чтобы свершилось величайшее добро.

Я не понимаю этого, это страшно.

21 октября. Бывают какие-то мысли — начало мысли, и только подумаешь, вернее, только придет мысль и еще не успеешь додумать ее даже до середины, как видишь ее абсурдность. Так было летом, в июне, когда я пошел первый раз в Таврический сад. Мне очень не понравилось там, особенно тоскливо было сидеть. И пришла мысль: так тоскливо, пойду скорее домой к маме.

Я это часто вспоминаю, и подобные мысли или полумысли приходят часто. Благодарю Тебя, Господи, за эти полумысли, за эти прилоги, которыми Ты поддерживаешь меня моим жалом в плоть, ведешь к Себе.

2 ноября. Когда бес шепнул мне не мою мысль, он был causa efficiens, causa finalis — Ты. Ты меня совсем оставил, оставление Тобою и есть проникновение беса. Тогда я возопил громким голосом: Эли, Эли, лама савахфани.

Во-первых. Антоний Великий сказал: бес может только усилить в человеке ту мысль, которая в нем есть, то есть обнаружить ее. Он прав, но, кажется, только до некоторого предела. Потенциально во мне все грехи, в том числе и не моя мысль. И всё же и потенциально тогда не было во мне не моей мысли. Если Антоний прав безусловно, моя относительная свобода расширяется, а свобода Бога ограничивается, как будто Он не может быть конечной причиной мысли, которой у меня нет.

Во-вторых. Мог ли я не возопить? Тот я, которого Ты вторично родил в 1911 г., не мог не возопить. И всё же я мог не возопить. В самом акте не моей мысли, то есть в то мгновение, когда она пришла ко мне, когда бес шепнул, а я услышал, я мог отмахнуться от нее, отстранить ее, не думать, лечь спать. Я мог отложить обдумывание не моей мысли. Наконец, я мог обдумывать ее, то есть своими силами пытаться преодолеть ее. Всё это было бы ошибкой, может, грехом, но всё же я мог сделать, так же как я мог сделать то, что сделал: возопил. Это было моей относительной свободой. Если бы я отмахнулся от нее, ничего бы не делал — и это тоже делание — и лег спать или сам пытался бы преодолеть ее, я детерминировал бы мой акт мысли и потерял бы и относительную свободу. Я мог это сделать, но не сделал, а только возопил громким голосом. Этот вопль был молитвой, и в этом вопле моя относительная свобода стала абсолютной свободой.

Если при виде опасности я совершаю подвиг, в этом есть моя заслуга. Если же при виде опасности я только кричу от страха — какая здесь заслуга? Я увидел опасность и закричал от страха.

Вообще понятие заслуги переносит меня, вернее, оставляет и закрепляет меня в возможности, в грехе.

Если заслуга исключается, сохраняется ли вина? Но вина за грех и заслуга — понятия, принадлежащие к разным родам:

заслуга — предельное понятие, то есть понятие, принадлежащее к предельной мысли. Приписывать себе заслугу — грех: исполняя всё повеленное вам, говорите: мы рабы, ничего не стоящие. Фарисей в храме гордился своими заслугами.

Абсолютная свобода ноуменальна, то есть вне предельной мысли. Греховный акт — пограничное понятие: он сразу у нас и не у нас, причем дважды: он всегда ноуменален, то есть относится к моей сущности; затем: когда совершен — только у нас, и уже нет никакой свободы, даже относительной, когда преодолен — я уже там, и он преодолен моей абсолютной свободой: Божья воля — Божья и моя. Но заслуги нет: Истина меня освободила, не я сам, а Истина.

Приносишь ли ты доброе или злое, грех лежит у дверей, он стремится к тебе… Вот грех лежит у дверей, стремится ко мне, могу ли я избежать его, в моей ли это власти? Нет, не в моей власти; как только я решу сам, своими силами, своей властью избежать его, я уже впал в грех, может даже больший, чем тот, что лежит у дверей: я понадеялся на себя, тогда он уже господствует надо мною. Не в моей власти избежать его, но в моей власти некоторый акт возможности, я не могу даже назвать это актом, потому что это только потенциальность, в которой нет никакой актуальности, именно возможность — несуществующее. В моей власти некоторое несуществующее, я уподобляюсь Богу, сотворившему что из ничто: Он всё предопределил, всё делает, ничего мне не оставил, и из этого ничто я творю что, когда у меня открываются глаза, как Бог, я различаю добро и зло. Это не акт, потому что акт совершает Бог, только некоторая мысль, то есть возможность, некоторый оттенок мысли или акта мысли — возможность возможности. Но в этом оттенке акта мысли я относительно свободен: относительно — потому что могу сразу потерять эту свободу, решив что-либо сам, положившись на себя, приписав себе; но могу и реализовать ее — ничего не приписав себе, увидеть, что не я живу, а Ты во мне. В первом случае я виновен: я согрешил, вина на мне, даже если совершил повеленное мне, так как себе приписал Твое. Во втором случае я не согрешил, вины нет, но и заслуги нет, и я перенесен в другую область, где нет заслуг, кроме одной: заслуги Сына Твоего Единородного. Тогда не я живу, Христос живет во мне. Одна заслуга — Его, одна слава — Ему.

4 ноября. Мк. 8:35 — Мф. 16:25 — Лк. 9:24. Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня (Мк.: «и Евангелия»), тот сбережет ее.

Ин. 12:24–25. Если пшеничное зерно, падши на землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плодов. Любящий душу свою потеряет ее, а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную.

Постоянный мой вопрос к Тебе — грех, так как от желания сберечь свою душу; не содержание вопроса, а сам вопрос. Но не задавать вопроса, то есть избегать его, — тоже грех. Не исполнял ли я Твою заповедь — идя к Тебе, захватить и своего ближнего, возлюбить его, как самого себя? А сейчас мое жало в плоть не есть ли ненависть к моей душе в мире сем? Не ведешь ли Ты меня к Себе моим жалом в плоть? Но я снова оправдываюсь, прости меня, Господи.

Этот вопрос снова возник для меня неделю тому назад в машине, когда я ехал к М., и снова сейчас, когда думаю: могу ли я что-либо сделать? Что оставил Ты на мою долю? Ты оставил на мою долю очень много, всё — Твое ничто: из ничто, подобно Тебе, делать что. Абсолютная свобода: когда мне ничего не оставлено, из ничто делать что.

Связь между ничто, творением из ничто, абсолютной свободой и контингентностью. Контингентность — ключ к моей свободе. Так же как Слово от века предопределено было, предопределило Себя к тому, чтобы стать плотью, но в совершении вочеловечения, само это свершение было контингентным, а потому абсолютно свободным, так же и я от века предопределен к тому, что я совершаю, но и мое свершение контингентно, абсолютно свободно.

9 ноября. В моих воспоминаниях, в возвращении к прошлому Ты ведешь меня вперед к Себе — именно этим возвращением к прошлому. Ничего не забывается, возвращаясь к прошлому, я живу сейчас, то есть иду вперед, к Тебе. Помоги, Господи, жить сейчас, то есть уничтожить мнимую временную границу между прошлым и будущим, всегда бодрствовать, и днем и ночью, дай знак Фомы.

16 ноября. Раз мне дано жало в плоть, то я не могу и не должен забыть его: ни забыть, ни смягчить. Поэтому каждый день прошу: помоги мне, Иисусе Христе, помоги мне моим жалом в плоть, чтобы было больнее, Твоим бременем, чтобы оно было тяжелее, дай знак Фомы, чтобы бодрствовать мне и днем и ночью.

17 ноября. Сны — это чистилище. В снах искупаешь грех: свой или своего ближнего, когда взял его на себя. Поэтому они так тяжелы: еще не искупил. И только редко бывает хороший сон, умиротворяющий: значит, искупил какой-то грех, свой или своего ближнего.

20 ноября. Сон. Мама рассердилась на меня. Я не знаю за собой никакой вины, пытаюсь оправдаться: это только недоразумение. Но мама не хочет слушать, прогоняет от себя. Я ухожу в другую комнату. У меня ранка на пальце, течет кровь. Я пытаюсь забинтовать, но ничего не получается. Мне хотят помочь, я отказываюсь. Мама в соседней комнате беспокоится за меня, зовет к себе. Я говорю: ты же меня прогнала, и не иду. Мама сама приходит, но полного примирения всё же не было. Это один из вариантов обычных сейчас снов — мое чистилище.

В этих снах проявляется какой-то мой грех: обида и жестоковыйность.

27 ноября. Игнавия, уныние, оставленность Богом, безнадежность — всё это одно: я хочу возопить громким голосом и не могу. — Я хочу возопить, Господи, и не могу, не есть ли эта невозможность уже вопль, помоги возопить громким голосом.

В наиболее неэкзистенциальном, в только возможном оттенке акта мысли принять или отвергнуть мысль я свободен. И когда несвободен, в этом же несвободен: желанию предшествует мысль об удовольствии от возможного удовлетворения желания, и также в свободе выбора. В моих ли силах, в абсолютной ли свободе или в свободе выбора мой вопль?

Господи, дай мне вопль, дай возопить громким голосом.

14 декабря. Вчера написал рассуждение «О воскресении из мертвых», заключение и вступление закончил уже 14 декабря в 2 часа ночи. — Мой подарок ко дню рождения.

Три темы, больше всего интересующие меня после 16.Х.63:

1. Предопределение и абсолютная свобода. — Allwirksamkeit Gottes.

2. Ноуменальные отношения. — 4 выбора.

3. Воскресение из мертвых.

Связь их с 16.Х ясна.

Два варианта инварианта бессмертия: соборный и индивидуалистический. Может, это необходимая религиозная антиномия? Связь ее с антиномией любви к ближнему:

1. Любить каждого ближнего своего, как самого себя.

2. Но как я один, так и ближний, которого я люблю, как самого себя, один, то есть единственный. Антиномия: каждый и единственный. Первое может повести к легализму, второе к эгоизму. Соблазны двух вариантов бессмертия и недолжные аппроксимации.

16 декабря. Если порвется связь с единственным ноуменально ближним, то тем более с другими. Может ли сохраниться моя личность, если порвется всякая связь с другими личностями? Если же порвется, останется ли мое отношение к Богу личным? Если не останется, то сохранится ли личность Бога, не станет ли Он только Божество, а не Бог? Не станет ли тогда и Провидение только естественной необходимостью? Но я знаю, Господи, нет, не станет. Но верна ли сама эта последовательность, необходима ли связь вопросов?

Три темы:

1. Склонность к акосмизму у меня всегда была, особенно ясно стало это в построении практического основоположения («Исследование о критерии» II). Акосмизм — теоретический вывод, неправильное аппроксимирование вывода из Allwirksamkeit Gottes. С 16.Х.63 практически Allwirksamkeit Gottes в двух формах: положительно — Провидение, отрицательно — Бог меня оставил. Оставление Богом — тоже Божье дело. Ощущение греха, богоборчество. Гнев Божий = оставление меня Богом = богоборчество, как завершение и самосознание греха — вопль.

2. Я понял ноуменальное отношение, потеряв его — когда Ты убрал ее от меня. Тогда понял себя: я — ты — я; я — Ты — я; я — Ты — ты — я.

3. Знак Фомы.

25 декабря. Бог хочет, чтобы я с Ним боролся, поэтому Он и допустил мне соблазниться и пасть, чтобы у меня открылись глаза. В этом смысл свободы выбора; моя мысль, мое намерение, мое решение, мое сомнение, пока не дойду до предела полного сомнения в безнадежности, до полного сокрушения духа и не завоплю громким голосом: Боже мой, Боже мой, что Ты оставил меня. Тогда Ты приходишь и мою борьбу, мое сомнение обращаешь на меня же, и это равносильно тому, что Ты даешь мне веру. Ты доводишь меня до вопля — тогда я верю: жив Господь, жива душа моя.

Отказаться от своей свободы выбора я не могу, потому что сам отказываюсь, то есть выбираю невыбор. Я сам могу только стремиться к увеличению своей мнимой свободы выбора. Но это усиление себя самого может идти разными путями, в основном двумя:

прямой путь: явное своеволие, гордое сомнение, утверждение своей воли;

косвенный путь: неявное; сомнение до безнадежности и отчаяния.

Гордое сомнение всегда поверхностное, не полное, не до конца. Достоевский о неверии. Смиренное сомнение глубже, потому что я и ты, я и Ты соединены ноуменально. Настоящее сомнение в ты, вообще в не-я, в телеологичности моей жизни, в Тебе невозможно без сомнения в себе самом. Но гордый сомневается в чем угодно, кроме себя самого, в себе самом он уверен. Но поэтому его сомнение поверхностно. Только у верующего может быть глубокое, полное сомнение до отчаяния и безнадежности, до вопля. И тогда это уже полная, живая вера, которую Ты даешь.

Простое эмпирическое наблюдение, опыт: когда Ты ближе всего мне: когда я борюсь с Тобой в самооправдывании, когда мешаю Тебе, желая помочь, мешаю своими глупыми мыслями, своими рассуждениями, своими делами, когда от маловерия и слабости духа сомневаюсь до того, что только воплю от страха. Тогда Ты приходишь ко мне. Исключения, которые были у меня, может, только по видимости исключения: я не заметил или не запомнил, как шел против Тебя.

Христос пришел к Савлу, когда он восставал на Христа.

Иов.

28 декабря. Пока я не почувствую страшное в жизни, то есть страшность жизни, какую-то ненормальность, уродливость, perversitas [лат.] жизни, и не только умом, но всем существом своим, всем сердцем, всей душою, всем разумением своим, не почувствую так, что завоплю от страха, до тех пор, кажется, еще нет настоящей, живой веры, только предчувствие ее. Какая-то бессмысленная бойня не только в переносном, но и в прямом смысле, ведь первоначально Бог предназначил для еды животным — травы, людям — плоды. И не случайно изнасилование — от насилия. Затем, ложь, лицемерие, самооправдывание и нечистота. Из этих немногих компонентов складывается то, что называют жизнью, Карл Барт — эросом. Когда я это чувствую и воплю от страха, приходит Бог. Я не говорю: только тогда. Но если этого чувства-ощущения вообще никогда не бывает, я не знаю, приходит ли Он.

Синтетическое тожество различного, образец и основание которого Богочеловечество Христа, в грехе разделилось: предельность мышления, то есть ноуменальная дихотомичность павшего, поврежденного ритма моей души; от этого и свобода выбора. В Библии это сказано очень точно — вопрос змия: а подлинно ли сказал Бог… Этот вопрос и есть разделение синтетического тожества Богочеловечности и свобода выбора.

Адиафора — теоретическое обоснование благодушия, прикрывающегося словами: благообразие, благолепие, благодать, причем совершенно не понимают, что благодать — точный термин для страшного (страх Божий) и радостного — нуминозное, mysterium tremendum. Так оно было и для Августина, а сейчас, особенно для православных, это закрывание глаз на меч, пронзивший душу, на крест — соблазн для иудеев, безумие для эллинов, на серьезность и страшность жизни. Иногда же просто оправдание жизни бабочки-однодневки. У католиков — оправдание авторитета, для этого же теоретическое обоснование неуверенности в своем спасении или погибели — неполная вера и вера угольщика.

Адиафоре противополагается абсолютная небезразличность, полная уверенность:

а) в Провидении, руководящем моей жизнью, в моей абсолютной инвариантности, а значит, призванности и вечной жизни; в абсолютном смысле моей жизни, абсолютном — это значит: я нужен Богу, значит, всегда нужен, вечно;

б) в моей непризванности, в моей отверженности, оставленности Богом, отчаяние и сокрушение духа до полной безнадежности, так что ничего не остается, как только вопить от страха: Эли, Эли, лама савахфани.

Не колебание между этими двумя абсолютно несовместными полными уверенностями, не бесстрастная адиафора к ним, а полное отожествление их есть живая вера. Для человека это невозможно. Но невозможное для человеков возможно для Бога. Только Он дает мне отожествление этих двух несовместных для меня уверенностей. «Моя сила совершается в немощи» — в немощи моего ума, моей мудрости, в немощи всех моих сил.

В грехопадении я разделился:

а) сохранение и утверждение одной только уверенности без вопля — фарисейское самодовольство;

б) сохранение и утверждение в одной только уверенности в непризванности, бессмысленности моего существования, в конце концов только уверенность в себе самом, тогда — Sein zum Tode. Ставрогин.

Легкомысленная и пошлая форма этого сомнения — атеизм: Лукиан, Вольтер, Монтень (должно быть), Сартр и др. Часто соединяется это с сентиментально пошлой и очень противной жалостью к себе — Хемингуэй («Молись, товарищ, вечному ничто»), часто со злобой, наглостью и бесстыдством — Вольтер, у Шостаковича, кажется, и то и другое. Конечно, вопля: Эли, Эли, лама савахфани — здесь нет. В основе самовозвеличение:

а) в своей праведности, то есть лицемерии, так как своей;

б) в своем уме, то есть глупости, так как своем.

В обоих случаях я занимаю высокое место на пиру. Тогда хозяин пира подходит ко мне и говорит: это не твое место, пересядь пониже.

Тожество а и б через крест, через вопль. Я занимаю последнее место на пиру. Тогда подходит хозяин пира и говорит: друг, пересядь повыше, там твое место. Он называет меня уже своим другом. Это тожество и сразу: justus peccator — интенсивное, и во времени: временем искушение, временем утешение — экстенсивное.

30 декабря. К. Барт, кажется, много написал, да и вообще многие теологи много писали. Я не понимаю, а когда они думали? Когда искушались и соблазнялись? Когда просто так лежали на кровати, ничего не делая? Когда предавались мечтаниям и бесовскому парению мыслей? Если же бес не искушал их соблазнами и праздными мечтаниями, то что они знали?

Господи, избавь меня от мечтаний и бесовского парения мыслей, не введи в искушение, избави от лукавого, дай знак Фомы.

2 января. Ясперс говорит о коммуникации. Зачем ложный стыд: почему коммуникация, а не прямо — соборность? Или это недостаток великого дерзновения во Христе, или интеллигентность, либерализм и гуманизм, что, в сущности, то же.

Я абсолютно не коммуникативен, я камерный. Но плохо, что нет таланта и к камерности — к соборности, которая лежит в основе и камерности.

Когда 31 [декабря] вечером я ехал к М., я повторял слова Веспасиана: в такие годы и такой позор. Почти перед каждой встречей я вспоминаю, во всяком случае чувствую, эти слова.

Кафка стыдился жить. Я стыжусь не только жить, но и всякой встречи, и чем больше людей, тем больше стыжусь. Кажется, это нехорошо.

И после встреч остается стыд и отвращение к себе: и за то, что говорил, хотя говорил мало, и за то, что не говорил о том, что надо было сказать. Но при встречах я большей частью если не пьян, то пуст: замкнут, опустошен, и нечего сказать. И это тоже нехорошо.

7 января. Самое главное сейчас у меня и для меня — это не то, что я пишу или делаю, а что не делаю и когда не делаю, и уже не я делаю. И может быть, самое главное — это тот час или два перед сном, когда ничего не делаю и не могу заснуть. Это время для меня не страшно даже тогда, когда бывает страшно. В это же время были написаны два заключения к «Видению»: на меня вдруг нашло, схватило и прорвало. Но почему так трудно и нудно время после 4–5 часов утра, когда часто просыпаюсь и не могу заснуть, даже когда просыпаюсь и только боюсь, что не смогу заснуть?

8 января. Я не выношу Хайдеггера — бездарного эклектика и дилетанта. И всё же в нем есть какое-то прозрение, правда поверхностное, соблазнительное и греховное, пошлое прозрение в некоторую глубину. Я записал это, потому что почувствовал и часто чувствую свое греховное пошлое Dasein, свое греховное и пошлое Sein zum Tode. Само это Sein zum Tode — моя пошлая греховная Existenz. Хайдеггер почувствовал это и принял, мне оно отвратительно и мерзко. Есть христианское и язычески-стоическое ожидание смерти, первое с Leidenschaft и leidenschaftlichem Leiden, второе — равнодушное и безразличное. У Хайдеггера скорее второе с какой-то модернистской примесью. Если это и eigentliche Existenz, то всё же бесовское, а бес пошл (Достоевский, Мережковский). Sein zum Tode Хайдеггера именно бесовская, антихристова пошлость, именно Uneigentlichkeit, сознавшая себя, сознательно принятая и, как сознавшая себя, принимающая это сознание за Eigentlichkeit.

Современная философия часто задает серьезные вопросы, но решает их несерьезно, может, потому, что ставит их несерьезно. Кроме Гуссерля. Но Гуссерль не ответил ни на один серьезный вопрос. Он дошел до анонимности существования, но оно так и осталось для него анонимным, не хватило великого дерзновения во Христе. Я отвечаю на некоторые вопросы. Серьезно ли? Мне кажется, и до 16.Х.63 отвечал серьезно, тем более сейчас. Но тень страшного, опустошенного взгляда осталась — тогда ответил ли серьезно?

Царствие Небесное силой берется, и употребляющие усилие восхищают его. Многими скорбями надлежит нам войти в Царствие Небесное. Я имею эти скорби. Те ли, которыми входят в Царствие Небесное? Не знаю. Господи, помилуй мя грешного, буди милостив ко мне, грешному.

31 января. Я обратил внимание на смиренномудрие (молитва Ефрема Сирина), читая неделю или две тому назад Чехова. Главное у него — смиренномудрие: он никого не обвиняет. В «Скучной истории» профессор говорит: надо презирать богатство, а не богатых, ненавидеть подлость, а не подлецов. Такого мудрого смирения и смиренной мудрости, как у Чехова, не было ни у одного писателя.

Молитва не слова, молитва — строй души. Смиренномудрие, когда оно не слова, а экзистенциально переживается, — молитва. «Экзистенциально переживается» — не тавтология: если различать ноэзу и ноэму переживания, то экзистенциальным переживанием будет переживание, когда его ноэза не только соответствует ноэме, а отожествляется с ней — не adaequatio [лат.], а именно отожествление. В экзистенциальном переживании смиренномудрия ноэза смиренномудрия совпадает и отожествляется с ноэмой смиренномудрия. Если этого нет, то смиренномудрие вырождается в несмиренную мудрость или в немудрое смирение, первое не мудрость, а скорее глупость, второе — не смирение, а гордыня и фарисейство. Что было у меня, когда 35 лет тому назад я ходил в Александровском парке и у меня возник Третий разговор «Вестников»? Это была молитва, хотя я и не произносил слов молитвы. Обычные люди, не монахи и не отшельники, большей частью, может быть, молятся не тогда, когда произносят слова молитвы, а когда не произносят, в некотором состоянии, в некотором строе души.

В бесовском парении мыслей и мечтательности не обязательно участие блудного беса, скорее обязательно его неучастие: мысли могут быть и самые хорошие и умные, они лезут в меня, толпятся, закрывая меня и от меня и от Бога. Бесовское парение мыслей и мечтательность именно лишены блудных мыслей, это строй души в некоторой отрешенности от души, когда уже не видно и самой души, это почти молитва. Но именно потому, что почти молитва, это уже не молитва, а противоположное ей — бесовское состояние, овладение меня бесом.

8 февраля. Даже Смердяков сказал: верю, что есть хоть один праведник, по вере которого горы сдвигаются. Но почему «даже»? А человек из подполья не Смердяков? А кто не человек из подполья?

Я окаянный маловер, нет веры и с зерно горчичное, чтобы сдвинуть гору. Но я верю, что есть хоть один праведник, хоть один на весь мир, вера которого движет горы. Если и этой веры нет, то нет никакой веры, просто тупой безбожник, раб.

Поправка. Я маловер окаянный, но могу ли сказать с уверенностью, что и моя ничтожная вера никогда не сдвигала горы? Я же, когда видел это, не видел, что вера сдвинула. Но верно ли, что никогда не видел?

Вот праведник, по вере которого гора сдвигается. Но какой у него интерес двигать горы? У него большие интересы, чем двигать горы. Но предположим, он захотел сдвинуть гору. Не пропадет ли сила его веры двигать горы, как только он захочет сдвинуть гору — видимую гору, вместо того чтобы двигать невидимые горы? Я только задаю вопросы, по Кьеркегору — не пропадет, а именно и есть признак веры.

9 февраля. Традиция и современность. — Крещение Христа у Иоанна. В какой-то степени это вопрос об отношении к отцу — Фрейд: комплекс Эдипа в молодости, возвращение к отцу в зрелом возрасте и в старости. Легкомысленное фрондерство по отношению к отцу или к отцам — модернизм; современность без традиции — поверхностное легкомыслие, которое со временем обнаруживается как тот же традиционализм: ранний Прокофьев, Хиндемит. Традиция без ее преодоления — психический механизм.

10 февраля. {Сон.} Предстоит казнь — убийство. Действие происходит в клетке — в жизни. Должны убить человека. Абсолютно логично точно доказана необходимость казни — убийства. Я вижу абсолютную бессмысленность этого убийства, но необходимость его доказана так точно, логично точно, что я не знаю, что сказать. Я не понимаю, не понимаю этого логично точного смысла — логично точной бессмыслицы. Надо предотвратить казнь — убийство человека, но как предотвратить, если необходимость казни логично точно доказана, бессмысленно логично точно. И вот приближается момент казни. Наступает последний такт логично точной бессмыслицы, казнь неотвратима, между второй и третьей четвертью последнего такта она совершится, в третьей четверти последнего такта всё будет уже свершено и необратимо логически бессмысленное действие в клетке жизни закончится.

И вдруг этот человек оказался мамой, в самом последнем такте на первой четверти необратимого действия в трехдольном ритме — это мама. Мама: вы обманываете меня, вы разбойники, вы убийцы. — Мы убийцы.

Я записал сон ночью, сразу как проснулся, и мне кажется, довольно точно, кроме самых последних слов «вы убийцы». — Мы убийцы. Во сне этих слов не было, они явились мне при записи как понимание сна.

29 февраля. Надо дойти до какой-то последней степени бездонного отчаяния, безнадежности и сокрушения духа, только тогда приходит Бог, а до этого Его нет. Надо освободить Ему место, тогда Он приходит. Надо, чтобы Он стал необходимым, настолько необходимым, что без Него жить нельзя, только тогда Он придет. Надо стать ничем в сокрушении духа, в полной безнадежности и опустошенности, Он приходит только в ничто, тогда заново творит меня. Самое удивительное и чудесное: пока я говорю: я и Бог или: или я, или Бог, — нет не только Бога, но и меня. Когда же дойду до «не я, но Бог», есть Бог. И самое удивительное и чудесное: если есть Бог, есть и я. Когда я говорю «не я», я уже есть, я что как ничто. Потому что, сказав «не я», я уже говорю: Бог; когда же есть Бог, есть и я. Пока же нет Бога, нет и меня, только какое-то бесформенное болото, какая-то грязная жижа.

Я сказал: надо. Ничего не надо. Пока есть какое-либо надо, нет Бога. Бог вне необходимости, вне всякого надо. Если есть надо, нет Бога. Если нет Бога, нет и меня.

Я сам не могу освободить Ему место. Я сам не могу стать ничем. Я ничего не могу. Когда же Бог доведет меня до последнего «не могу», до последнего «ничего не могу», до ничто, тогда приходит в это ничто, заполняет Собою мое ничто, уже не мое — Его ничто, — и творит меня заново из ничто, в ничто. Тогда я что как ничто. Тогда говорю: жив Господь, жива душа моя.

Я всё больше запутываюсь в жизненных отношениях, меня всё больше втягивает в себя жизнь. И чем больше втягивает, чем больше я что-то делаю, пусть даже нужное и хорошее, но с другими и для других, тем сильнее я сам ощущаю себя как какое-то бесформенное болото, не ощущаю, а превращаюсь в бесформенное болото, в грязную жижу. Я не могу тогда дойти до бездонного отчаяния, безнадежности, потому что внешние обязанности, другие люди отвлекают меня от бездонного отчаяния и безнадежности, от Божественного ничто, я делаюсь что и как что — ничто. Уже не Божье, а свое собственное, второе ничто. Это грех, мой грех, мое проклятие и несчастье.

Господи, освободи меня не от внешних дел, а от оттенка внешних дел, чтобы я делал их, если Ты уж заставляешь меня делать их, не думая о них, не втягиваясь в них, не соблазняясь, чтобы я делал их, не делая их, чтобы и будучи при деле я был не при деле, чтобы я не имел в них угла, где приклонить голову, чтобы они не заполняли моей беспредельной, бездонной опустошенности. Господи, дай бесконечное неудовлетворение, бесконечную опустошенность, безнадежность и страдание, потому что только Ты наполняешь, наполняешь, когда опустошаешь. Господи, исторгни из меня вопль, опустоши и наполни Собою, чтобы я сказал: жив Господь, жива душа моя.

11 марта. Страх перед открытым окном, по Фрейду, — страх перед женщиной. У меня страх перед открытым окном — страх выпасть из окна. В 1928 г. на эту тему я написал заклинание. «Мир перед Богом» возник тоже из страха выпасть в окно — когда я летом стоял перед открытым окном. В 30-х гг. я записал: я никогда не покончу с собой. Но лечь на подоконник и выпасть в окно — разве это значит покончить с собою? — У меня этот страх связан еще со страхом высоты и пропасти. Когда я вижу, как напротив иногда ходят по крыше у самого края, мне становится так же страшно. Иногда это бывает и во сне. Не знаю, верно ли фрейдовское объяснение окна как символа, для меня же, я думаю, этот страх связан с страхом второго мира, определяемого властью и женщиной, и, может быть, с головокружением на краю пропасти, как это объяснял Кьеркегор: обнаружение в себе бесконечной возможности духа. Связь с тем, что сейчас: тень страшного, опустошенного взгляда и всё остальное.

28 апреля. Стихотворение — некоторая формула. Формула некоторого жизненного состояния. Кажется, китайцы и греки считали неприличным формальный разбор и толкование стихотворения, это ремесленный подход. Мне нравились анализы стихов у Платона. Они были не формальными, а содержательными. Но за содержательным анализом скрывался или подразумевался точный формальный анализ, только прямо говорить о нем считалось неприличным. Музыка — наиболее внутреннее искусство, она проникает в меня непосредственно, без слов и внешних образов. Но поэтому содержательный анализ музыки — литературщина и ничего не дает, здесь возможен только формальный анализ или сравнительный, например философско-религиозные аналогии.

Формула жизненного состояния. Это определение стихотворения можно распространить и на прозу и на всякое искусство. Точнее: прозаическое произведение тоже формула некоторого жизненного состояния, но расширенная. Если же нет формулы, то есть поэзии, то уже не искусство. И философия — формула жизненного состояния, и также если нет точной формулы, нет и поэтичности, тогда не философия, а публицистика.

Поэзия или поэтичность — точная формула. Поэтому и математики о теореме или доказательстве говорят: красиво. Но чем ближе к искусству, тем меньше применимо слово «красиво». Об этом говорили и Шёнберг и Введенский. И то, что я сейчас записал, тоже некоторая формула:

Искусство — философия — физика — математика.

Именно для искусства характерны слова: правильно, неправильно. Именно для математики характерны слова: красиво, некрасиво. В промежуточных слева направо: первый критерий ослабляется, второй усиливается.

В конце концов это относится, может быть, и к жизни: жизнь должна быть как формула жизни. И эти тетради — формула моей жизни сейчас, точнее: поиски формулы моей жизни, прошлой, настоящей и в некотором предвидении, а большей частью невидении будущей жизни сейчас. Она вся должна быть сейчас.

14 мая. Шеллинг: человек был в Боге (1). Именно поэтому он был способен к свободе (то есть мог стать свободным) (2). Этой свободой он злоупотребил (3), чтобы возвысить свою частную волю в противовес универсальной Божественной воле (4). — Снова всё наоборот. Верно, что человек был в Боге, но быть в Боге, то есть невинность, это именно и значит: не быть способным к свободе. «Быть в Боге» — невинность, то есть неспособность к свободе: ни к свободе выбора, ни к абсолютной свободе. Затем: что значит мог стать свободным, ведь само «мог» и есть свобода выбора, свобода выбора и есть возможность. Злоупотребление свободой вообще бессмысленно. Свобода выбора и есть возможность выбора и уже выбор, значит, я не злоупотребил своей свободой выбора, а свобода выбора уже и есть злоупотребление. Помимо непонятности перехода от возможности свободы к ее действительности, сама возможность свободы выбора и есть свобода выбора, так же как и свобода выбора есть только возможность свободы выбора (4). Чтобы так же, как и потому что, вводит в Бога временность. Несоответствие мне, сотворенному, значит конечному и невинному, бесконечного дара мне вневременно, вследствие этого несоответствие и стало для меня началом временности и времени. Но само это несоответствие вневременно, тогда и сама жизнь во времени вневременна, я вижу ее sub specie aeternitatis, так как sub specie Christi. Тогда и чтобы освобождается от времени: не совершенствование, а вневременное обращение, не субъективное, а импутируемое мне через Христа и ради Христа. Это определенное понимание всей моей жизни как жизни сейчас, то есть полнота времен в сейчас.

Я жду телефонного звонка, он может изменить мой обычный порядок дня. Но я ясно чувствую, что это ожидание и изменение обычного порядка дня, так же как и этот обычный порядок дня, — не реальность, реально сейчас, к которому примешивается и загрязняет его нереальное ожидание. Нереальное ожидание, связанное с ощущением временности, реально, как акт ожидания — акт греха. Здесь не имеет значения ожидаемое — оно может быть и самым праведным, самым святым, но само ожидание — акт греха: ожидая, я уже не живу сейчас; но и это — сейчас: ожидая сейчас, я уже не живу сейчас — именно сейчас не живу сейчас. Это грех.

Но есть другое ожидание, о котором говорит апостол Павел: я не почитаю себя достигшим, но стремлюсь, не достигну ли и я Христа, как Он достиг меня. Л. называл это тоской по абсолюту.

И еще: скорбь — терпение — опытность — надежда от Бога. Греховное ожидание нетерпеливо. Это же — опытность в терпении и надежда, неотделимая от веры и любви. Поэтому апостол Павел и говорит: вера, надежда и любовь.

Может так: ожидание временного, надежда на вечное. В ожидании всегда только вероятность ожидаемого, в надежде или полная уверенность, тогда в молчании говорю да, не сказав да, или полная безнадежность, тогда воплю и в вопле получаю. Поэтому можно сказать, что в вероятности ожидаемого праведны или истинны только предельные значения: 0 — полная радикальная безнадежность и 1 — полная, абсолютная уверенность надежды. Всё же промежуточные значения вероятности — ложь и грех ожидания.

30 мая. Когда в 1964 году я писал о бесперспективности настоящего, я, кажется, еще не понимал ее, я понимал ее психологически. Надо и бесперспективность освободить от психологизма. Что значит перспективность настоящего? Это перспектива на день, на месяц, на год, на 10 лет вперед, перспектива на временное. Тогда: бесперспективность настоящего — перспектива на вечное. Во всяком случае, некоторое приближение или, скорее, другая, может, не всегда явная сторона бесперспективности: во-первых, атональности жизни, во-вторых, Божественная серия атональной жизни. Бесперспективность настоящего — это смиренномудрое молчание, которым я говорю да, не сказав да; или вопль, которым я говорю нет, которое Бог обращает в Свое да. Бесперспективность настоящего — ноуменальное эсхатологическое сейчас. Имею ли я его? Нет, я заблудился, как овца потерянная. Да, в этих блужданиях, бесперспективных, безнадежных блужданиях, в самой бесперспективности и безнадежности, в скорби и безнадежном терпении я получаю опытность и надежду, мелькает перспектива на вечное: не на завтра, не на месяц, не на год вперед — на вечность. Когда нет никакой надежды на завтра, мелькает надежда на вечность. Когда я не жду завтрашнего дня, я жду вечности.

30 июня. И в грехе, и в праведности, и в чистом, целомудренном бесстыдстве, и в желании, и в страхе, и в пронзении души мечом — во всём человек только функция, вернее, акциденция непонятной, высшей ситуации, хотя и виноват за всё, и за то, что делает, и, может, еще больше за то, чего не делает, виноват в смысле culpa, оправдание же в принятии вины в смысле causa, то есть ответственности. Но и это не зависит от меня, и в моем грехе ответственность стала безответственностью, тогда виной без вины, самой большой виной, моей виной, виной моего греха.

В моей безответственности вместо серого покоя я дал Тамаре черное беспокойство, вина на мне. Вина за всё на мне, и culpa и causa. И в моей безответственности бесконечная ответственность за Т. Вина на мне, моя вина, mea culpa, mea magna culpa.

5 июля. Искупление вины в том, чтобы перестать быть акциденцией и стать субъектом ситуации, то есть личностью. Но лицо — дар от Бога. Тогда снова: Господом моим Иисусом Христом мир распят для меня и я для мира. Это распятие не общий закон, не безличный категорический императив, а личное повеление. Мне казалось, что вчера я пожертвовал самым важным для меня сейчас, чтобы получить еще более важное: самое высокое дается тому, кто отречется от всего, даже от самого высокого ради этого же самого высокого. Тогда получает его даром — gratia gratis data — и еще более высокое. Мне казалось вчера, что это я и делал, а получилось не то — я увидел это к концу. А может, и получил, но не понял? Или получу? Или не так отрекся, была не та характеристика отречения, не тот квантор, не тот оттенок оттенка отречения? Тогда только самоублажение. Но ведь я отрекся именно от самоублажения, и было это не в свободе выбора. Тогда получается какое-то антиотречение, противоположное отречению от самого высокого ради самого высокого: я отрекся от самоублажения ради самоублажения. Тогда я получил самоублажение. И снова стало плохо — я остался только акциденцией некоторой непонятной, высшей ситуации. Вина осталась на мне, не causa, только culpa, mea magna culpa.

7 июля. {Сон.} Я в школе, даю урок, вернее, должен давать урок, но не могу: ученики — молодые люди, проявляющие ко мне какой-то противоестественный интерес, почти накидываются на меня. Они педерасты. Я иду к директору сказать, что при таких условиях я не могу давать урок. Но к директору требуется особый пропуск, мне не дают его. Я не знаю, что делать. Но вот я уже убежал, меня охраняет мама, мы куда-то едем вместе. Затем какой-то переход или широкая дорога. Мама уже на другой стороне, я на этой. Широкая канава или высохшее русло реки. Я хочу перейти к маме, но пустили воду. Теперь уже мама у истока реки, а я на берегу посередине. Плывет лодка. Мама кричит мне: когда лодка будет проходить мимо, не бойся, прыгай прямо в лодку. Лодка была маленькая, как игрушечная, ее несло течением.

Многие лучшие вещи Баха не просто прекрасны, а мучительно прекрасны. Есть мучительная радость или радость мучения. Если я потеряю этот коэффициент радости, я стану просто ничем — ракá. Я не высказываю общего суждения, может, другим этого и не надо, мне надо, без жала в плоть я ракá, ничто. Пусть жало в плоть будет больнее, пусть бремя Твое будет тяжелее.

8 июля. И сейчас, в полном смятении, ожидании, неожиданности, безнадежности, страхе, надежде, неизвестности, уверенности, неуверенности, мучительной радости и просто мучительности Бог, и оставляя, не оставляет меня. Я живу всё время в молитве: и когда не молюсь, и когда радуюсь, и когда мучаюсь, и когда мучительно радуюсь.

9 июля. Шесть лет я никуда не выезжал из своей комнаты больше чем на день, два. Сейчас я бросаюсь в неизвестное. Во-первых, я хочу броситься в неизвестное, во-вторых, мне не осталось ничего другого, как броситься в неизвестное, в-третьих, я боюсь броситься в неизвестное, в-четвертых, я делаю это ради Т., вдвойне ради Т. Я никогда не умел рассчитывать. Как я ни глуп, но не настолько, чтобы верить в человеческие расчеты и планы. Но если бы я был настолько глуп, что верил бы в человеческие расчеты и планы, я бы всё равно не мог ничего рассчитать. Перебирая в уме предстоящие мне возможности, я нахожу не одну, не две, не три, а множество, потому что каждая имеет несколько вариантов. Ни одна из них не представляется мне более вероятной или благоприятной, и я стою между ними, как буриданов осел.

Не так еще давно я записал: я надеюсь предопределенный мне остаток жизни дожить в моей, сейчас пустой, опустошенной, комнате. Сейчас и на это не надеюсь. Потому что какие-то неопределенные и фантастические планы и намерения, которые меня притягивают и страшат, и бесплодные неопределенные мечтания, ни на чем реально не основанные, нельзя назвать не только планами, но даже ожиданием или надеждой. Я ни на что не надеюсь, только бросаюсь в неизвестное, со страхом и желанием, с leidenschaftlichem Leiden бросаюсь в неизвестность.

10 июля. Вчера — о двух путях к полноте времен — В. и X.

В. Есть только сейчас. Это сейчас и есть полнота времен. Поэтому он и терял свои вещи: написанные, они для него уже не сейчас, значит ничто. Это можно назвать интенсивной полнотой времени.

X. Сейчас — экстенсивное тожество прошлого, настоящего, будущего. Тогда всё, что он писал, даже ничего не говорящая запись о том, какая у него была температура, в определенный день и час, — свидетели его жизни. Так как у него всегда был примат жизни над искусством, то X. сохранял всё записанное. Некоторые вещи сохранились с его надписью: плохо. Он всё же не уничтожал их. Накануне последнего ареста, ожидая фининспектора, Марина сказала: вынесем из комнаты круглый обеденный стол. Хармсу не хотелось, он сказал: вынесем стол — случится несчастье. Но всё же стол вынесли. На следующий день его арестовали. Я не говорю, что между вынесением стола и арестом была причинная связь. Но я верю, что существует высшая, неизвестная нам связь — провиденциальная. Стол был тоже свидетелем жизни Д. И., тоже входил в сейчас его жизни.

Еще Николай Кузанский говорил, что абсолютная полнота и абсолютная пустота совпадают: coincidentia oppositorum. В. жил в абсолютной пустоте: негде приклонить голову, быть не при деле, «настоящее время — час до смерти» (Введенский). И то, что Т. сказала: после победы женщины бросали его. И в то же время его слова Т.: если мы и разойдемся (я и уйду от тебя), ты останешься у меня первой и единственной. И так оно и было. У X. было немного женщин, а по существу, ни одной. Потом — его комплекс Эдипа. Но его женские связи, включая и Марину, входили конкретно в его жизнь, тоже были свидетелями его жизни, так же как и стол, который он не хотел вынести, как его мундштуки и трубки, как его любые, иногда безразличные и как будто неинтересные записи. Всё это экстенсивная полнота жизни. У В. по-настоящему была только одна женщина, причем невозможность реально в жизни установить прочную конкретную связь — абсолютная пустота. И оба пути — один путь: тожество различного, то есть то же самое в различном, coincidentia oppositorum: эсхатологическое сейчас в интенсивной и в экстенсивной форме, в опустошении от всего и в сохранении всего.

20 июля. Мне послана некоторая передышка или отсрочка.

7 августа. Передышка от чего или кого? Если от Бога, от печали о Боге, то это ад.

Еще неделю или две тому назад, возвращаясь из Мги, думал: Бог везде: и в уроках. А сейчас: снова лезу куда меня не зовут, где мне нет места.

Когда-то я записал: я нашел в себе зверя, пожирающего меня настойчиво, упорно и без всякого удовольствия. Этот зверь — я сам. — Я снова ем себя: настойчиво, упорно и без всякого удовольствия.

Теория глупых положений. В глупом положении тоже просвечивает звезда бессмыслицы. Начало его противоречит всякому человеческому смыслу, само глупое положение — некоторый иероглиф, так как в силу своей бессмыслицы вырвано из причинной связи событий, обрезана связь с прошлым и будущим: светит звезда бессмыслицы.

Глупое положение, как и мгновение, имеет начало, конец его утерян.

Глупое положение, иероглиф, чудо, все три — в другом ряду событий, ноуменальном, начало всех трех ясно, точная граница определяет его, конец теряется, и я снова на земле: в радости или печали, в растерянности и недоумении.

В глупом положении я дурак здесь. Но всегда ли дурак здесь — умный там? Если погрешность превысила некоторую допустимую границу, то дурак здесь — дурак и там.

Я дурак и там. Не надо ли отречься и от самого высокого ради него же, чтобы получить самое высокое и то, что выше самого высокого? Тогда дурак и здесь и там — мудр там. Это верно, но сказанное сейчас — самооправдывание, то есть искренняя ложь. Сейчас я глуп и здесь и там.

Это записано по определенному случаю.

Вся моя жизнь — глупое положение: ряд глупых положений, объединенных в одно ноуменальное глупое положение. Сама жизнь и есть одно ноуменальное глупое положение: не здесь и не там, какое-то двустороннее недоумение, непонятная акциденция непонятной, высшей ситуации, невозможность стать ее субъектом при невозможности и не стать ее субъектом, то есть грех, вина греха, mea culpa, mea magna culpa.

12 августа. Я не понимаю непонятного как непонятного. Docta ignorantia? Нет, я пытался еще понять, судить, оправдывать. Даже оправдывая, я не прав, так как человеческое оправдывание — неявное осуждение; оправдывая, я тоже сужу, но суд — привилегия одного только Бога. Я не прав, так как подсудимый — я, только я. Это было 10–11-го.

11–12 августа. Я не понимаю непонятного как непонятного. Docta ignorantia? Да, так как не понимаю, не сужу, только радуюсь. Docta ignorantia, так как, отказавшись от понимания, суждения, суда, я перестал быть акциденцией, стал субъектом непонятной мне высшей ситуации. Взяв на себя полностью вину в смысле culpa — потому что это и есть не судите, да не судимы будете, — я получил даром вину causa — ответственность: mea causa, mea magna causa.

13 августа. Оправдывание кого-либо тоже суд. Оправдывают того, кто нуждается в оправдании. Но я не судья, судья один — Бог. Я был чист сердцем в отношении к моей лестнице Иакова. Я чист сердцем в отношении к моей двери в жизнь. Но это не исключает моей вины.

Попав в непонятную мне ситуацию, я не принял ее просто, без рассуждения, как посланную мне Богом, но стал судить. И хотя оправдал, но через суд, то есть суждение. Не было того, о чем я писал еще 40 лет назад: воздержание от суждения, то есть от суда: не судите, да не судимы будете. 11–12-го мне дано было понять это, то есть не-суждение, не-суд. И вернулись вестники, вернулся Бог.

16 августа. 46 лет тому назад подземный ручей вырвался наружу. С тех пор несколько раз снова скрывался под землей и снова выходил наружу, пока окончательно не вырвался, затопил всё вокруг меня, и я тону в нем. В этом мое спасение.

24 августа. А. отдал свою волю Б. Тогда получил власть над Б.

27–28 августа. Н. Ф.

29 августа. Я живу сейчас безмысленно. Я не знаю, хорошо ли это или не хорошо, осмысленно или бессмысленно. Меня ничего не мучает, не мучает даже то, что меня ничего не мучает. Я живу хорошо, то есть мне хорошо, но не знаю, хорошо ли это или не хорошо, что мне хорошо, и меня не мучает, что мне хорошо, и не мучает, что я не знаю, хорошо ли это или не хорошо, что мне хорошо, и не мучает, что меня не мучает, что я не знаю, хорошо ли это или не хорошо, что мне хорошо.

Я встретился с трансцендентной для меня ситуацией, я испытал радость, перестал быть ее акциденцией, стал ее субъектом, я радуюсь, что не только не осуждаю, но и не оправдываю, так как не сужу, я понял, что значит не судить, то есть понял не-суд: да будет воля Твоя.

Я не могу еще сказать: мгновение остановилось, но только: мгновение стоит. Меня радует это. Я мог бы иметь еще сверхрадость, но меня не мучает, что я не имею ее и не знаю, смогу ли иметь. Я радуюсь.

30 августа. Я думал о:

1. Трансцендентных и имманентных ситуациях и отношениях. И те и другие могут быть ноуменальными или не ноуменальными. Имманентность связана с привычкой и с установившимся порядком жизни, поэтому потеря их изменяет весь строй и порядок жизни, даже если они не ноуменальные. Потеря трансцендентных ноуменальных изменяет суть жизни, но не внешний строй и порядок ее, во всяком случае не так сильно, как потеря имманентных.

Конец гл. 2 Книги Бытия — о переходе некоторых особых трансцендентных в имманентные: «и станут два одной плотью».

2. Раскаянии и покаянии: первое, может, не смиренномудро, второе — необходимо всегда и во всём. Потому что и волос не упадет с головы моей без воли Бога, но я всегда виноват.

3. Недетерминированности Бога — ответ Т.: один кибернетик сказал: даже если душа кибернетический робот, то кто же программирует его? — Я верю, что Бог, но это абсолютно недоказуемо, доказуемо в крайнем случае только одно: программирует не мозг и не материальный кибернетик и вполне достаточно конечного сознания. Но доказанный Бог — уже не Бог, так как не свободен, а детерминирован самим доказательством — формой доказательства. Доказанное уже в пределах мысли, то есть предельной мысли, конечного.

4. Непорочном зачатии — ответ Т.: я верю, твердо верю, что Слово стало плотью. Это абсолютно достоверно и абсолютно непонятно, соблазн для воли, безумие для разума. Двое из четырех Евангелистов не вполне однозначно и применительно к человеческому разумению рассказывают, как это произошло, то есть как вочеловечения Слова. Их рассказ, точнее, два не вполне однозначных рассказа вероятны и правдоподобны. Но и самая большая вероятность еще не истина. Вочеловечение Слова — истина, а рассказы Евангелистов — вероятные толкования или комментарий к истине. Даже сама идея непорочного зачатия — человеческий комментарий к истине. Необходимо ли включать его в Символ веры? Не знаю, апостол Павел, мне кажется, не включал (Рим.). Мне кажется, что категорическое отрицание непорочного зачатия ложно, но признание его только контингентно, то есть не необходимо. Это соответствует и интуиционистской логике: в этом случае ā v а не истинно. Здесь ā — непорочное зачатие, а — естественное зачатие. Может, так: даже из отрицания непорочного зачатия не следует естественное, то есть а не имплицирует а.

Церковные же толкования родственных отношений Иакова, Иоанна и Иуды к Христу маловероятны и не очень правдоподобны. Всё, что относится к жизни Христа до явления Его народу, покрыто как бы густым слоем тумана, иначе и не может быть: три года от явления Христа народу и до того, как разорвалась завеса в храме, — неисторический факт в истории. Его окаймляют два таких же неисторических, неисторически-исторических факта — искушение в пустыне и воскресение.

Густой туман покрывал мир. Христос прорвал его. После Его вознесения на небо снова спустился туман на землю и покрыл мир, но мир уже стал другим, совсем другим.

1 сентября. Мысль — фиксация, то есть фиксирование некоторого реального состояния. Это реальная экзистенциальная мысль, в отличие от абстрактной, то есть то В, которому тожественно А в одностороннем синтетическом тожестве. Но абстрактная мысль — само В, нетожественное А, то есть предельная мысль. Прообраз экзистенциальной мысли, то есть экзистенциального человеческого слова, — Слово, Которым сотворен мир и Которое стало плотью, то есть тем, что Им же сотворено. Это основное реальное, экзистенциальное противоречие.

Мое табу: соединить разделенное, я боюсь этого, es schaudert mich. Моя односторонность перешла в противоположную односторонность. Я потерял некоторую погрешность, равновесие же без погрешности пусто. Тогда я снова стал мучить себя: мучить оттого, что меня ничего не мучает.

Кончилась безмысленность. Я почувствовал снова время, приближающийся конец передышки, тяжесть и боль бытия.

6 сентября. Колебание трансцендентной ситуации. Это напоминает смену искушений-утешений. Но только напоминает — некоторой периодичностью, а не тожественно. Потому что там — во мне, хотя и извне, а здесь — трансцендентно-имманентное: меня втягивает в нее, потом выбрасывает; какая-то пульсация трансцендентной ситуации. Значит, я еще не вполне стал ее субъектом.

7 сентября. Если, как говорил апостол Павел, образ, по которому сотворен человек, — Христос, то христология определяет антропологию, может, ее основа. Особенно ясно мне это сейчас: уже давно я записал, что монофизитизм и несторианство не ошибки, а ереси, то есть грех, так как проявляются в каждом человеке и во мне как мой грех, например в эротике и сексуальности. В намеке на дикий смысл порока моя эротика абстрагирована: свелась на взгляд, жест. Это монофизитизм: нераздельность без неслиянности абстрагировала чувственность от самой телесности — какой-то эротический докетизм.

Фрейдизм — практическое антропологическое истолкование христологии в физиологических и сексуальных терминах, приложение христологии к сексологии. Комплекс Эдипа — неслиянность без нераздельности, то есть несторианство. Две формы этой разделенности: εε — тенденция к подавлению духовного плотским — это несторианство; ει — тенденция к подавлению плотского духовным — это монофизитизм. Первое — у Д. И., второе — у меня. Комплекс Эдипа — сексуальная ересь. Ортодоксия в сексуальности: ε — кто может вместить, да вместит; ι — и оставит человек отца и мать, и прилепится к жене, и будут два одной плотью {Мф. 19, 5} или наоборот? Но εε — брезгливость — грех: анафема тому, кто не женится не ради святого девства, но из брезгливости; то есть гнушается.

И в «Дворянском гнезде»: тебе просто противен запах человеческий; это тоже грех ει.

8 сентября. Могут ли быть сведены к одному принципу соседние миры, то есть температурный, звуковой, осязательный, мир запахов и другие (Л.)? В каком-то смысле они все во мне, хотя представление твердых предметов (Л.) и невозможность выйти из этого представления подавляет все остальные миры. Если исходить из рассуждения Л., то не создает ли первая разность различность миров, причем не только психологически, хотя бы трансцендентально-психологически, вообще антропологически, но и онтологически?

Два соблазна.

Имманентизм: различие миров (их можно назвать Л-мирами) определяется только душевным, хотя бы и трансцендентально-душевным. Это ε-соблазн, монофизитизм.

Плюрализм: Л-миры абсолютно экстенсивны, то есть вполне независимы — неслиянны, вполне разделены. Это ι-соблазн, несторианство.

Найти характеристику каждого мира в моем отношении к нему, то есть его духовный, духовно-душевный и душевно-плотский коррелят или знак, характеристики отдельных душевных состояний в их отношении к Л-мирам. Субъективный смысл Л-миров, например: смрад греха… оленя бег пахучий, мировоззрение в носу, антиэротическая эротика. Необходима ли здесь связь с запахом? Смысл запаха, запах греха, человеческий запах («Дворянское гнездо»). Это только один из возможных Л-миров.

Каждое личное состояние определяется характеристиками из разных Л-миров. Имеется ли для каждого состояния преобладающая характеристика, то есть характеристика одного только Л-мира?

Моцарт перед смертью: у меня вкус смерти на языке. Осязание, вкушение.

Система Л-миров. Выведение системы из одного принципа? Из самой идеи разности? Имманентного или трансцендентного? Антропологического или онтологического? Первое может повести к ι-соблазну, второе — к ε-соблазну.

14 сентября. Понятия ι, ε соотносительны и переменны, как некоторые рисунки, которые в зависимости от направленности или настроенности глаза кажутся то выпуклыми, то вогнутыми. Монофизитизм я назвал ι-соблазном. Если же монофизитизм — подавление посюстороннего потусторонним, то скорее ε-соблазн; тогда несторианство ε-соблазн. И всё же есть некоторый, может, небольшой перевес убедительности прежней терминологии, некоторый неясный, слабый, но убедительный намек. Сама эта противоречивость намека — слабость и одновременно сила убедительности, сила в слабости вполне убедительна.

Вот в чем она.

Это не абстрактные рассуждения, а конкретное применение христологии к теоцентрической антропологии, в особенности сейчас для меня, когда Бог ввел меня в трансцендентную ситуацию.

Вчера был М[ейлах]. Полное неумение передать то, что видел или ощущал. Но ведь передать — это и значит сказать, зафиксировать, подтвердить. Кьеркегор назвал это Wiederholung, но мне кажется, психологизировал, это повторение — трансцендентальное, а не психологическое во времени. Это повторение или подтверждение и есть самосознание.

Я ищу повторения, то есть слова, чтобы зафиксировать новую ситуацию, в которую меня ввел Бог, понять свое место в новой трансцендентной ситуации. Трансцендентное повторение, фиксация, подтверждение, слово и есть самосознание. Я сознавал себя в лестнице Иакова. Потеряв ее, я сознавал себя в жале в плоть. Теперь я ищу себя, свое место в жизни, в открывшейся двери в жизнь. Прошло уже почти два месяца блаженной жизни, передышка скоро кончается, я потеряю всё, если не смогу зафиксировать новую, подаренную мне Богом трансцендентную ситуацию.

Античная онтология основана на понятии бытия, Евангельская — на понятии Слова. Зафиксировать некоторую ситуацию — это значит сказать ее. В этом отличие человека, созданного по образу Слова, от животного. Поэтому животных и называют бессловесными существами. М[ейлах] в своем неумении высказать себя — бессловесное существо. Тень опустошенного взгляда лишила меня слова. Я замолчал. В моем молчании Бог открыл мне трансцендентную ситуацию, открыл дверь в жизнь. Теперь я ищу слова, чтобы зафиксировать свое участие в трансцендентной ситуации.

М[ейлах] сказал: иногда мне казалось странным: зачем я вообще попал сюда. Я ответил: иногда кажется странным, зачем я вообще попал в этот мир. Мне кажется странным, что я попал в новую трансцендентную ситуацию. Я удивляюсь, пугаюсь, ужасаюсь, радуюсь и благодарю Бога, что попал в новую трансцендентную ситуацию. Но я еще не нашел слова, чтобы зафиксировать ее. Я потеряю всё, если не найду слова, чтобы зафиксировать ее.

20 сентября. Радиус жизни расширяется помимо воли и желания человека, часто его расширяют смерти близких, вообще смерть, мысль о смерти расширяет радиус жизни. Принятие или непринятие расширения радиуса жизни тоже не зависит от воли и желания человека. Что оставил ему Бог? Вину за принятие или непринятие расширения радиуса жизни и две формы вины: ε- и ι-вина: оттенок и оттенок оттенка вины.

Принятие через принятие — святость или Рай.

Принятие через непринятие — например, Иов, богоборчество (Иаков).

Непринятие через принятие — фарисейство, искренняя ложь или лживая искренность.

Непринятие через непринятие — сам грех, Ставрогин, Иван Карамазов: возвращение билета. Геенна огненная.

Может быть и так, что радиус жизни, расширяясь, всё же сжимается, например при гордыне, когда гордишься расширением радиуса своей жизни, или, сжимаясь, расширяется, может быть, при смиренномудрии. Может, так и было перед взглядом: радиус жизни, расширяясь, сжимался, взгляд для того и послан мне, чтобы радиус жизни, сокращаясь (Т.), снова стал расширяться.

22 сентября. Т. о «Куприянове и Наташе»: это прощание со мною. Ш. — Т. — Л. — Кабл. — Мария — Архитектор? Может, в этом исполнение неземной воли? Авторитет, сила, власть имеющий. Во всяком случае, в 1931 г. Л. был как власть имеющий. Сон Т.

25 сентября. Однажды в трамвае я видел, как вошел какой-то оборванец, вынул из кармана хлеб, даже не завернутый в бумагу, и стал есть. Я позавидовал ему: вот человек, совершенно опустившийся, для него не существует никаких условностей, он полностью свободен от всех условностей, полностью свободен. Но могут быть разные виды освобождения: я что как ничто не только в мысли, хотя бы и экзистенциальной, но и во внешней жизни. Это те, к кому Христос обращается в Нагорной проповеди и говорит: вы соль земли. Другой вид этого освобождения — Кавалеров из «Зависти» Олеши — это уже соблазн — почти освободившийся, и как почти — ложь. Первый влечет за собой дар личности, второй — потерю ее в стихии. Но интеллигентная форма потерянности в стихии, то есть мировой уют, — искренняя ложь или лживая искренность. Энтелехия, трансцендентная ситуация — серьезное и высокое, а мировой уют — интеллигентная пошлость, то есть пошлость, сказанная в интеллигентной и красиво соблазнительной форме. Погружение Кавалерова в стихию — тот же мировой уют, только освободившийся от интеллигентной лживой красивости.

Л. говорил о нечистоте индивидуальности, то есть индивидуализации, нечистоте самой личности. Апостол Павел сказал: всякий человек есть ложь. Л. заметил эту ложь в другом плане, взглянул на нее с другой точки зрения. Освобождение, о котором я сейчас говорю, — освобождение от лжи и нечистоты личности, первое (я что как ничто) в истине, второе (Кавалеров) в соблазне.

6 октября. 35 лет тому назад и Т., и Л. независимо друг от друга говорили мне, что я деспот. Уже несколько лет, как я понял: они правы. Я убедил Ал[ександрова] отложить Хлебникова и уже сейчас заняться Хармсом. И всё же он сказал: пока не напишу всё, не буду вам показывать, я экстерриториален. Он бунтует, и это хорошо, но вчера я понял другое: во мне есть какая-то сила, не от меня, которая подавляет окружающих, может, поэтому и Генрих [Орлов] ушел от меня. А сейчас понял: она подавляет и меня. Эта сила — Бог. Эта сила всегда Бог, но пока не осознана, пока Бог не даст осознать себя — анонимная, слепая, то есть демоническая сила: kairos, fatum. Случайность — демонизм. Fatum — анонимность Провидения. Неслучайность случайности — Провидение.

Бог давал мне осознать Себя. Но сейчас Он послал мне новую трансцендентную ситуацию, и в этой ситуации я не осознаю Его, то есть не понимаю. — Он не дает мне осознать Себя в моей новой ситуации. Но вина моя, вина без вины, самая большая вина и вина перед Т.

8 октября. Я сказал Т.: главное ведь не писать, а быть. Т. — есть. Бог сказал Моисею: Я — Сущий. Мы узнаем существование в слове, но не обязательно в произнесенных вслух или записанных словах: и в походке, и в жесте, и в взгляде — слово и, может, Слово.

Слово стало плотью. Может, это главное повеление Бога человеку, чтобы в каждом человеке Слово стало плотью, чтобы человек сказал то, что он есть, что ему дано. Это высказывание не обязательно в человеческих словах, хотя бы и умных. Умные слова могут быть той человеческой мудростью, которую посрамило Божественное безумие. Сейчас мой главный грех: я побоялся Слово сделать плотью. Греха не было бы, если бы я не боялся сейчас быть один. С 16.Х.63 я стремился к монашеской келье и попал в келью с Т. Виноват ли я за неслучайную случайность, или это мое оправдание? Но всё равно вина на мне, хотя бы и без вины, и тем больше, что вина без вины, значит не только психологическая или моральная, а трансцендентальная, ноуменальная.

Вчера перед сном я думал: пусть будет два первоначальных неопределяемых термина: Н и М. Н — от слова «несторианство», М — от слова «монофизитизм», и оба — Н и М — в применении христологии к антропологии. Что было у меня до неслучайной случайности? Моя некоммуникативность, неумение слушать — М. Комплекс Эдипа — Н, но у меня в каком-то монофизитском освещении, поэтому, например, Спинозово определение ревности было мне просто непонятным. В сущности, я не понимал и Библейских слов: и станут два одной плотью. Поэтому мое Н как Н (М), даже как ƒ(M), было двойной погрешностью. Я жил в погрешности, был погрешностью. Сама погрешность — не Н, не Н (М), не М, я ощущал погрешность самой жизни, звезду бессмыслицы, я сам был небольшой погрешностью в некотором равновесии, потому и писал о небольшой погрешности. Н, или М, или Н (М) были не самой погрешностью, а ее акциденцией, экзистенциальной функцией, оттенком моей ноуменальной погрешности, моей вины без вины. Не эротика ноуменальное ядро и суть человека, а его вина без вины. Но и Н, и М, и антиэротический эрос — тоже эрос, но не основа, только некоторый оттенок основы — вины без вины. Тогда я и через эрос и через антиэротический эрос тоже проникаю в мой ноуменальный грех, в мою вину без вины. Философски и теологически мои вещи вполне независимы и понятны без характеристик Н или М, но с метаантропологической или, скорее, с метатеологической точки зрения я вижу, как из одного корня вырастают два дерева: моя жизнь и то, что я пишу; и постоянное самопоедание.

Та погрешность кончилась, и из Н (М) я перескочил в чистое М. Поэтому повторяю: я изгнан из Эдема за то, что не пал. Но мое непадение и было падением. Высокое у людей — мерзость перед Богом.

Теперь второе. Всю жизнь я ел себя. Я жил в погрешности, был погрешностью и писал о погрешности в некотором равновесии. Т. освободила меня от самопоедания, и я перестал писать. Я знаю, самое главное — не писать, а быть. Я был в Эдеме. То ли это бытие, которое повелено? Я радовался, я рад был продолжать жить так и дальше in infinitum. Было ли это действительно infinitum или только indefinitum? Есть определенные ситуации, и то, что в одной ситуации грех, в другой — праведность. Раз, когда я уже лег спать, Т. спросила: спишь сном праведника? И я понял, я и раньше понимал это: я не праведный грешник, а лицемерный грешник, лицемерие было не сознательным, не намеренным и тем хуже — самой моей ноуменальной сущностью, монофизитизм — моя искренняя ложь или лживая искренность.

Гоголь не раз говорил о своей душевной черствости, то есть о маловерии. У меня душевная черствость, от этого монофизитизм. Душевная черствость — это слабость духа. Но если Гоголь умер от отвращения к этой слабости духа, от тоски по силе духа, то не есть ли это уже сила духа? Я опять оправдываюсь, но я действительно не нахожу себе места, не нахожу своего места в трансцендентной ситуации, в которую меня ввел Бог. Я бесконечно благодарен Ему за мою энтелехию, за подземный ручей, разлившийся и затопивший всё вокруг меня, за то, что я тону в нем, я верю, что в этом мое спасение, и всё же не могу установиться в нем, найти и понять свое новое место в жизни.

Мне казалось: вот я дошел до какой-то высокой ступени. И Бог послал мне опустошенный, невидящий взгляд. Я продолжал идти выше — так мне казалось. По человеческим понятиям, это и было выше. Может, и по Божеским, но, по-видимому, еще абстрактно, а не экзистенциально. В самом вопросе я нашел ответ на вопрос: что делать? и формулировал: быть не при деле — это и значит: не иметь где приклонить голову. И, по-видимому, испугался. Тогда Бог и послал мне неслучайную случайность. Я спустился вниз. Но, может, этот спуск был подъемом? Вергилий вел Данте по аду и чистилищу, а в Раю путеводительницей стала Беатриче.

12 октября. Когда в субботу я окончательно вернулся в город и после утомительного дня лег в свою старую кровать, я подумал: всё-таки удобная кровать, укромный угол в моей комнате. Но уже через день или два понял: да, удобная кровать, укромный угол, но в Пухолово в неудобной кровати я был защищен, ощущал Verborgenheit, за стеной была Т., она сама была моей стеной, за которой я укрывался от агрессии жизни, радиус жизни сократился, именно там была Verborgenheit, а здесь — Unverborgenheit, радиус жизни снова стремится к бесконечности, и я ощущаю себя точкой, затерянной в бесконечном пространстве, Господи, помилуй.

Вчера была Т. Около года тому назад Т. сказала: такие отношения не стоят на месте, идут вперед. Тогда я не понимал этого, Т. оказалась права. Но верно и другое: если отношения идут назад, то они прекращаются. Если же прекратятся, что останется мне? До неслучайной случайности самым главным для меня была радость страдания, тогда Бог принимал меня. Почему эта радость прекратилась? Не знаю, неслучайная случайность прекратила ее. Может, я зашел слишком далеко, заглянул в недозволенное? Может, возгордился? Во всяком случае это связано с посланным мне опустошенным взглядом.

Грех замыкает меня: от Бога, от ближнего, от себя самого. Почему я боюсь прекращения неслучайной случайности? Я окажусь снова один. Если раньше помимо главного — радости страдания — были и утешительные суррогаты — некоторые встречи и разговоры, то сейчас всё это мне совершенно не интересно и не нужно. Если Т. выключит меня из своей жизни, я останусь уже совершенно один, один в абсолютной пустоте, сам с собою перед Богом. Я знаю, к этому надо стремиться, но я боюсь этого, не могу вместить: страшно впасть в руки Бога живого. Это не то schaudern, которое было с Т., там была радость и трепет, а здесь только один страх. Я не могу вместить.

13 октября. Сегодня воскресение и пятая годовщина 13.Х.63. Вот что я записал в воскресение 11.Х.64, то есть в первую годовщину:

…я не понимал в своем окаянстве, что надо сделать сверхчеловеческое усилие, то есть сделать невозможное, что, может, еще не поздно совершить невозможное. Я закоренел в своем окаянстве, в возможном. Возможное, das Bestehende, поглотило меня.

Сейчас в чем-то аналогичная ситуация. Я тоже не совершил невозможное, закоренел в своем окаянстве.

Раз Т. сказала мне: когда ты заснул, у меня было к тебе материнское чувство, ты лежал рядом как ребенок.

Фома Кемпийский сказал: на том свете у тебя не будут спрашивать, сколько умных книг ты прочел, сколько умных книг ты написал, но что ты сделал. Если я сделал что-либо, если у меня и было в жизни что-либо красивое, то это мое отношение к маме и к Т. Первые недели в Пухолово во сне у меня часто бывали какие-то замещения: мама — Т. И больше всего я виноват перед мамой и перед Т. Я не совершил невозможного, хотя всегда знал, что Бог требует от человека не должного, а сверхдолжного, невозможного.

Моя вторая Страстная неделя началась в воскресение 10.Х. Тогда я понял, что главный грех — думать, что я сам, по своей воле что-то делаю или не делаю. Это относится и к неслучайной случайности, и об этом я писал в январе 1968 года: делаю не я, а виноват я.

Перед началом третьей Страстной недели был пустой, невидящий взгляд — 4.Х.12.Х я записал слова Исаака Сирианина: «Чистый сердцем тот, кто видит всех чистыми сердцем». — Но кто не видел ни одного своего ближнего чистым сердцем, кто ни в одном своем ближнем не видел сокровенного сердца человека, тот еще не знает, что значит: жив Господь, жива душа твоя. Я знаю это: в моей лестнице Иакова и в моей двери в жизнь.

В четвертую Страстную неделю, в среду 11.Х, я записал: что значит вообще стыд? Перед кем я стыжусь? Перед самим собою? Мне кажется, здесь есть некоторое несознаваемое лицемерие: а если бы я был внезапно перенесен в другое место, где меня никто не знает, и со старыми традициями, знакомыми, авторитетами, репутацией было бы навсегда покончено, было бы мне стыдно перед самим собою? Не верю я в стыд перед самим собою. Это лицемерие, автономная этика Канта, в конце концов идеальное фарисейство; фарисейство в наиболее идеализированной форме: поступай так, чтобы ты сам считал себя хорошим, нравился себе самому.

Я чувствую вину и стыжусь только личного авторитета: определенного человека, памяти о нем, Бога. В связи с этим ответ Лиде: да, в Евангелии говорится и о награде, но о какой? Ребенку говорят: если ты будешь хорошо вести себя, тебя будет любить мама. Евангелие говорит: если ты будешь хорошо вести себя, тебя будет любить Бог.

В начале моей пятой Страстной недели, в начале шестого года между жизнью и житием, я снова стою на перепутье. 30 лет тому назад я записал: я жду событий, жду решения, я не принял даже решения жить, может, так и вся жизнь пройдет в ожидании решения жить. — Я всё еще не принял решения жить. В Пухолово на 67-м году моей жизни я мог принять решение жить, дверь в жизнь открывалась, и я снова не принял, побоялся. Это не субъективный страх, я хотел жить, это страх ноуменальный, я не мог совершить невозможного, это моя вина без вины, и тем большая уже не только перед Т. — перед Богом.

Я сказал: я хотел жить. И это, не знаю, верно ли. Т. была и осталась моей стеной, за которой я чувствую себя спокойно, огражденный от жизни. У меня всегда был страх жизни, и я не преодолел его и в Пухолово. И это мой грех и моя вина, тем большая, что вина без вины.

В начале 20-х гг. Шура сказал мне — я тогда увлекался Фрейдом: ты запутался в фрейдизме, — дальше я не помню, смысл был тот, что я утону в нем. Это было какое-то пророчество. Дело не во Фрейде, а в страхе жизни, в страхе принять решение жить. И не случайно еще 30 лет тому назад я написал: Т. — дверь в жизнь.

Я изгнан из Эдема, из счастья бессмысленности; изгнан за то, что не принял решения жить.

15 октября. Т. спросила: как совместить: дверь в жизнь и стена, защищающая от жизни? — Но ведь я боюсь открыть эту дверь, эта дверь и стала для меня стеной, защищающей от жизни.

Я боюсь удовлетворения, радости без страдания, счастья. Всё это было сегодня, когда была Т.

Я снова оправдываюсь, прости меня, Господи, ведь самооправдывание — обвинение Тебя. Я думаю о стеклянном корабле, о сокращении радиуса жизни. Шура был безбытный. А Н. [Ивантер], а Г. [Викторова] и семья, игра в карты, ухаживание за женщинами — что это, как не сокращение радиуса жизни? У него всё это — суррогаты сокращения радиуса жизни, но и он боялся его бесконечного расширения? Возражение мне: у него всё это только суррогаты сокращения радиуса жизни, а у меня не суррогат: Т. и мое отношение к Т. не суррогат, тогда хуже: не променял ли я небесное блаженство радости страдания на земное блаженство радости с Т. без страдания? Возражение на возражение мне: да, подлинное сокращение радиуса жизни с высшей, а не человеческой точки зрения хуже суррогата сокращения радиуса, но ведь Т. — моя энтелехия и всех нас пяти, и это не фантазия — то, что Т. говорила мне в июне о нашей общей ноуменальной сути, вся наша переписка с 1930-го года, ее слова и непосредственное отношение к «Куприянову и Наташе». Затем: невидящий, опустошенный взгляд — для чего он был послан мне? Почему или, вернее, для чего оставлена тень его? Затем — сама Т. Я не говорю о долге, о моей обязанности — всё это этика заслуг. Не долг, а повеленное мне Богом, бесконечная ответственность за Т. как моя вина без вины. Но также и с виной, и с большой виной: я понял это, читая записки Т. Но самая большая вина — вина без вины, это и есть повеленное Богом и бесконечная возложенная Им на меня ответственность.

16 октября. В прошлом году в этот день я записал: я выпадаю, всё время выпадаю в пустоту, в беспредельную пустоту.

Сейчас я не могу сказать этого. Я боюсь другого: я боюсь, что то, что я нашел, я не зафиксирую, то есть не назову, тогда потеряю.

Эти антиномии подобны, но не тожественны. Некоммуникативность я поместил слева, а коммуникативность справа, потому что коммуникативность — profanum и именно «как все», а настоящая соборность — sacrum, и самая настоящая, может, отшельника в пустыне, который прав именно потому, что он один, и в этом одиночестве достигает истинной соборности. — Всё это о том же. Сегодня полвторого ночи начал писать что-то вроде «Исповеди». У меня есть А₁, А₂, А₃, но нет А₄. С 16.Х.63 у меня особенно сильная тоска по соборности, но ничего не получалось. Соборность в том, чтобы мой ближний не был для меня он или она, но ты. А для этого: где двое или трое собраны во имя Мое, там буду и Я. Моя новая трансцендентная ситуация.

21 октября. Я хотел вместе радоваться и вместе бояться сего славного и страшного имени Господа Бога нашего. Но ничего не получилось: я говорил, как магнитофон, я не чувствовал, да и не интересовался своим ближним, он оставался для меня он. Мог ли я сказать тогда: я прав, потому что я один? Не знаю, если же прав, то что значит посланный мне пустой, невидящий взгляд? Но если и прав, то вина всё же на мне.

Сейчас я научился слушать, правда только одного человека. Я читаю записки Т., и хотя я не во всём согласен, некоторые записал бы иначе или исправил, но не исправляю, мне интересны они так, как записаны. Т. — ты, то есть Т. для меня ты.

22 октября. А. В церковности и традиционности есть ε-соблазн несторианства, в антицерковности и нетрадиционности есть ι-соблазн монофизитизма. Потому что церковность и традиция слишком материализуют дух, сама церковь, особенно у католиков, замещает Христа; антицерковность и нетрадиционность абстрагирует дух, лишая его тела: церковь — тело Христово.

В. В церковности и традиционализме есть ι-соблазн монофизитизма, потому что церковь, традиция и авторитет дают принципы единства, подавляя свободное различие. Антицерковность и нетрадиционализм — ε-соблазн, потому что ничем не ограниченная внутренняя свобода создает произвол и лишает опоры в единстве.

Разделение А — изнутри, значит, принципы его ι, разделение В — извне, значит, принципы его ε. Монофизитизм в обоих случаях совпадает с основанием деления, потому что само основание интенсивно.

Бог — всегда внешний авторитет, Testimonium S. Spiriti — внутренний. Но у церковников внешний авторитет часто не Бог, а церковная организация и ее авторитет, а у нецерковников Test. S. Spiriti подменяется иногда самочувствием.

Эта религиозная типология изложена здесь схематично. В жизни отношение ι- и ε-соблазнов у каждого человека сложно: в одном отношении он может быть склонен к ι-соблазну, в другом — к ε-соблазну. Когда я у Стерлигова (и также у М. М[ейлаха]) спросил, как не Мария Египетская, а он подымается в церкви, ответ был настолько неопределенный, что, кроме самочувствия и Suggestion, я ничего не видел. Это ι-соблазн, хотя они церковники, значит, склонны к ε-соблазну.

У меня склонность к ι-соблазну, то есть к монофизитизму. В эросе чистый монофизитизм встречается, я думаю, редко. Например: «…анафема тому, кто не женится не ради святого девства, но потому что гнушается». Вообще всякая брезгливость, должно быть, монофизитский соблазн. Может, и педерастия.

Мой религиозный соблазн монофизитизма проявляется в слабости моей соборности, в некоммуникативности, в неумении слушать.

Чисто религиозно: так как я знаю и чувствую величайшее отвращение и омерзение к имманентизму, к которому может повести монофизитизм (например, Юнг), то, во-первых, во мне есть то, что я ненавижу, потому так и ненавижу, и, во-вторых, так как ненавижу и боюсь, то не меньше боюсь и ненавижу абсолютный экстенсивный нигилизм. Экстенсивный нигилизм — доведенное до предела несторианство, являющееся в результате банкротства монофизитизма, раскрывшегося как только душевный имманентизм. Это отчаяние и безнадежность от отвращения к имманентизму, заложенному в моем ветхом Адаме. Я живу между Сциллой и Харибдой, Сциллой душевного, монофизитского имманентизма и Харибдой абсолютного экстенсивного несторианского нигилизма. Мне одинаково ненавистны и страшны оба эти предельные состояния, но тенденция к обоим есть: первая — от природы, вторая от отвращения к моей природе, к ветхому Адаму во мне, от отвращения, даже брезгливости к себе самому. И здесь пересекаются несторианство с монофизитизмом, вернее, и в этом отвращении к несторианскому нигилизму я остаюсь монофизитом, потому что отвращение и брезгливость к себе — монофизитский соблазн. Отсутствие же ненависти (а не брезгливости) к себе — несторианский соблазн: отчасти он есть в православном благодушии.

То, что я назвал:

α, радикальностью, — может повлечь за собой уменьшение погрешности, чрезмерное преобладание порядка и единства за счет погрешности — тогда соблазн монофизитизма;

α, β, смелостью, — может повлечь за собою чрезмерное увеличение погрешности, разделение — тогда ε-соблазн несторианства.

Оба соблазна во всех формах — определенное противоположение, то есть два вида предельности; неопределенное отрицание каждого из них будет их противоречивым синтетическим тожеством — отсутствием соблазна.

Монофизитизм — пренебрежение второй заповедью — любви к ближнему, абстрактное преобладание первой. В моих вещах, я надеюсь, нет ни несторианства, ни монофизитизма, но всё же недостаточный интерес, иногда же абсолютное отсутствие интереса к телесному, к соборности, а также спинозистский акосмизм, тенденция к которому проявилась в практическом основоположении (Кр[итерий] IF) от склонности к монофизитизму.

Может, всякий грех — разделение небесного и земного, тогда несторианство в двух видах: чистое разделение — собственно несторианство: εε и абстрактное исключение земного — монофизитизм: ει.

23 октября. Сегодняшний день с самого начала, как пришла Т., — как сон. И сейчас, когда проводил Т., и всё, что было, было и вспоминается, как сон — хороший, пока была Т., плохой — сейчас, ощущение какого-то тупика, в который я зашел. Тупик сама жизнь.

24 октября. Вчера Т. показала мне свою запись: страшно одиночество, но еще страшнее быть в одиночестве вдвоем (со мною). Записано в марте 1967 г., значит еще до неслучайной случайности. Это уже моя вина с виною перед Т. Началась эта вина с середины 1950-х годов, может, даже с начала, вполне же оформилась, кажется, с 1956 или 1958 года.

Я нахожу здесь некоторые не зависящие от меня причины, как будто бы извиняющие меня. Но только «как будто бы». На самом деле mea culpa, mea magna culpa. Т. оставлена и поручена мне, а я увлекался алефами и пр.

И еще: когда после 16.Х.63 я почувствовал, что «нехорошо человеку быть одному без соответственного ему помощника», я искал соответственных помощников не там, где надо, поэтому и не находил. А мне дано было указание, кто может быть мне соответственным помощником, — когда я был у Т. после кладбища. Я же пренебрег этим указанием. Глупо говорить или думать, что было бы, если бы… Это не смиренномудрие. Случайность неслучайна, а виноват я.

5 ноября. Уже не раз я повторял себе слова апостола Павла: «праведный жив верой» — или хотя бы своей слабостью: «когда я немощен, я силен». Я слаб, потому и бросился к Т. Если бы я бросился к кому-либо другому, моя слабость была бы отречением и предательством всего, что я писал почти 50 лет. Но я бросился к Т., потому что она реальность нас пяти, энтелехия нас всех, особенно же Ш., Л. и моя. Тогда моя слабость — моя сила?

Не принять решения жить — может, это и значит: жить не на земле, но еще и не на небе? Не иметь где приклонить голову? Но ведь в Пухолово я имел где приклонить голову?

После опустошенного взгляда я действительно дошел до такого состояния, что уже не мог писать вещь. Это не значит, что я вообще не думал и не писал, полгода после взгляда, даже больше — месяцев 7, 8, — я писал, я записывал в этих тетрадях, но я действительно не понимал, зачем делать вещь; то, что я думал, я записывал, мне это нужно, если кому-нибудь будет интересно — когда-нибудь прочтет, но зачем делать вещь, отделывать? Стеклянного корабля уже нет.

Так было вначале и после 16.Х.63. Но затем несколько вещей сделал: «Взгляд», «Noli me tangere», «Три искушения», наконец, «Видение». И, сделав самую большую вещь — «Видение», потерял всякий интерес к деланию вещей, а через некоторое время стал иссякать и поток мыслей. Я понимал: что-то у меня неправильно, погрешность превысила допустимую норму. Тогда и случилась неслучайная случайность. Она именно случилась, помимо моей воли, тем более помимо Тамариной воли. Я даже не могу сказать точно, когда это было: первая запись в «Принадлежностях» — в начале декабря. Значит, случилось не позже ноября. Но в конце сентября я был у Т., а потом пошел к В. П.[Траугот]. Пока не выпил, мне было скучно. Когда же выпил и говорил, как магнитофон, подумал о Т. и уже не так, как до неслучайной случайности.

8 ноября. Глупо говорить и даже думать: что было бы, если бы не было то-то и то-то. Глупо говорить: то, что было, могло бы и не быть. Глупо говорить: то, что было, не могло не быть. Глупо утверждать и отрицать суждение: то, что было, могло бы и не быть. Утверждая это суждение, я в сущности отрицаю Провидение и Бога. Отрицая это суждение, я утверждаю фатализм, то есть делаю себя роботом, отрицаю, что я сотворен по образу и подобию Божьему. Не утверждая и не отрицая и тезиса и антитезиса, я признаю контингентность и Провидение.

Я снова думаю и пишу, началось это еще в конце пухоловской жизни. Глупо спрашивать: если бы не было неслучайной случайности, стал бы я снова думать и писать? 1. Ведь я потому и бросился к Т., что почувствовал бесконечное опустошение, космическое одиночество. 2. До 5.VI. я всё же еще что-то думал и писал, хотя всё меньше и меньше. К 1: я не бросился к Т., меня бросило к Т. К 2: я переставал писать, но вместо теряющейся мысли стала одна живая мысль — моя энтелехия.

10 ноября. Несторианство и монофизитизм в применении к человеку, также четыре стихии — всё это типология, то есть антропология. Но философская антропология имеет как бы два слоя: внешний и внутренний. Пример: пусть человек верит в Бога. Затем он говорит: я верю в Бога, вот моя вера, и он излагает свою веру. Вера — практическое состояние духа, излагая же свою веру, человек поневоле теоретизирует и систематизирует, то есть создает свою теологию. Когда я читаю его теологию, я отношусь к ней sachlich. Меня не интересует автор, хороший ли он человек или плохой, искренний или не вполне искренний, меня интересуют его мысли — то, что он утверждает. Но изложение догматов веры еще не вера, теология не вера, а только изложение некоторой системы — догматов веры. Эти догматы веры я сравниваю со своей верой. Но и моя вера не тожественна догматам веры, даже если эти догматы веры я признаю истинными. Даже само это признание истинности догматов веры еще не вера. Вера — не признание чего-либо, не Fürwahrhaltung, а практическое экзистенциальное состояние духа. В самой вере, в самом акте живой веры уже нет и догматов, никаких догматов, никаких Fürwahrhaltung, никаких признаний чего-либо истинным, но Сам Бог. Потому что вера не от меня, не от мой воли или ума, скорее против моей воли и ума, неопределима. Глупо сказать, что я признаю, что сейчас утро и светит солнце. Я просто вижу: утро и светит солнце. Так же в акте живой веры: есть Бог; и всё.

Он есть — и это независимо и без моего признания. Но я маловер, в лучшем случае justus peccator: временем утешение, временем искушение. Если бы всё время было утешение, я бы и рта не открывал, всё время молчал — когда есть всё и больше, чем всё, — что еще надо? Но вот утешение проходит. Может, еще и не наступило искушение, но нет того, что было, нет уже полного утешения, и я начинаю думать. Я пытаюсь удержать то, что было. По существу, его уже нет, если бы оно было, я не пытался бы и удержать его: когда есть, полностью, абсолютно есть, незачем и удерживать. Так вот, я пытаюсь удержать его. Как?

Прежде всего в молитве. Но ведь и в живой молитве не я молюсь, Сам Дух неизреченными воздыханиями ходатайствует за меня. Тогда и есть утешение, полное утешение. Но я сам не знаю, о чем и как должно молиться. Утешение проходит, и уже я сам молюсь, тогда думаю. Я думаю: как удержать утешение? В чем утешение? Кто послал его? Почему я не удержал? Я уже не вижу, я помню, что видел, имел Бога, был в Боге, я чувствую, что мне необходимо, повелено зафиксировать то, что я имел. Как зафиксировать? Словом, моим словом зафиксировать Слово. Само Слово фиксирует Себя моим словом. Но всё же моим словом.

Утешение проходит, а я всё продолжаю фиксировать Слово моим словом, Само Слово продолжает фиксировать Себя моим словом. Но вот я замечаю вдруг: я фиксировал Слово моим словом. Но я чувствовал какую-то силу вне меня, она давит на меня. Часто мне даже не хотелось фиксировать — записывать, и всё же я писал, я не мог не писать. И часто, может, очень часто то, что я писал, было неожиданным для меня, я писал совсем не то, что хотел писать. Внешняя сила, Само Слово принуждало меня. И вдруг я замечаю: я всё знаю, у меня готовы ответы на все вопросы, я могу писать обо всём. Как только появляется такое состояние, всё делается как-то плоско, скучно и тоскливо. Ничего нет, действительно ничего нет, я знаю ответы на все вопросы, я могу писать обо всём, но это всё — ничто, ничего нет, я сам — точка, затерянная в бесконечной пустоте, в ничто. Начинается искушение. И когда оно достигает своего максимума, высшей точки полного отчаяния, безнадежности, опустошенности, полного сокрушения духа, когда мне уже ничего не остается, ничего, кроме как завопить от страха: Эли, Эли, лама савахфани, — Он возвращается ко мне.

Теперь перехожу к теме. Пусть не я фиксировал — писал, Само Слово фиксировало Себя моим словом. Но всё же моим. Мои слова, сказанные, записанные, фиксированные, двойственны. Не я фиксировал, Само Слово фиксировало Себя моим словом. Тогда зафиксированное — истина. Но Слово фиксировало Себя моим словом. Тогда зафиксированное — ложь; я сам — ложь, и все мои слова — ложь, искренняя ложь или лживая искренность. Всё зафиксированное моим словом — истина, абсолютная истина, так как не я зафиксировал, Само Слово зафиксировало моим словом, я же сам — ничего не знал, ничего не знаю. Но зафиксировано моим словом — тогда я всё знаю, у меня готовы ответы на все вопросы, но эти ответы — ложь, пустота, ничто, моя искренняя ложь, моя лживая искренность. Это противоречие не временное — вневременное, ноуменальное. Сразу же мое слово — истина, так как Само Слово зафиксировало Себя моим словом, и сразу же — ложь, так как зафиксировано моим словом. Небольшая погрешность: мое слово сразу же и истина, и ложь; и сразу же: не сразу истина и ложь, а во времени — временем утешение, временем искушение. Когда готовы ответы на все вопросы, когда могу писать обо всём и всё знаю — само это всё — ничто, и я теряю и себя, я сам теряюсь в абсолютной пустоте, в космическом одиночестве.

Так вот, вследствие противоречивой экзистенциальной двузначности моего фиксирующего слова разделяется вера и признание, то есть исповедание веры. Это приложимо не только к вере, но к любому моему признанию: я люблю Веберна; я говорю, что люблю Веберна. Или: я люблю человека Х, я говорю, что люблю человека Х. Вообще:

А. Я верю в…; я верю, что…; я люблю…; я ожидаю… и т. д.

Б. Я говорю: я верю в…; я говорю: я верю, что…; я говорю: я люблю…

А. Непосредственный факт, имманентный и в то же время трансцендентальный, во всяком случае транссубъективный: то, в кого или во что верю, или люблю, или ожидаю, входит в меня помимо моей воли с какой-то трансцендентной или транссубъективной необходимостью, так что я уже не могу не верить, не любить, не ожидать. Это не исключает того, что я могу и желать, и больше всего желать этой любви, веры, ожидания. И всё же я чувствую непреодолимость моей веры, любви, ожидания, иногда даже противодействую ей, противлюсь самой необходимости.

Б. — субъективное признание моей веры, любви, ожидания, желания и т. д. И вот здесь наступает ложь — искренняя ложь или лживая искренность. Я имею здесь в виду преимущественно признание перед самим собою. Признание перед другими может быть и обыкновенной сознательной и намеренной ложью, я имею в виду именно субъективное признание перед собою, и здесь уже ложь бывает искренней и искренность лживой. Здесь тоже есть какое-то намерение, но ненамеренное, несознаваемое, во всяком случае почти несознаваемое. Человек лжет себе, чтобы успокоить себя самого, доставить удовольствие себе самому.

Теперь перехожу уже прямо к двум слоям антропологии и к метатеологии. Даже не зная человека, по одним его писаниям, я могу составить себе некоторое представление о нем самом, о чем бы он ни писал. Это будет уже антропологией, но ее внешним слоем. По книгам даже теолога я могу получить некоторое представление о его характере, желаниях, чувствах, стремлениях. Но это еще внешний слой его души. Я могу найти даже противоречия в его стремлениях, чувствах, желаниях, и всё это еще внешний слой его души. Но я могу пойти дальше или, скорее, глубже: заметив некоторый характер или оттенок его высказываний — например, что он подчеркивает и выделяет или чего не договаривает, иногда умалчивает, — иногда его стиль, примеры, которые приводит, аналогии, я могу вдруг почувствовать, почему одно он выделяет, а другого не договаривает и скрывает; еще яснее это бывает, когда он говорит, а я слушаю его. Тогда открывается более глубокий слой антропологии, его внутренний сердца человек. Если его высказывание имеет какое-либо, хотя бы самое отдаленное отношение к его вере, всё равно во что бы он ни верил, а во что-нибудь всякий человек верит, и если он сам или другой почувствует почти незаметный субъективный характер, оттенок или направленность его мысли, то этот субъективный характер, оттенок или направленность и есть его метатеология: абсолютная субъективность.

Абсолютная субъективность не просто исповедь или покаяние, хотя бы самое искреннее; потому что всякий человек есть ложь, а именно некоторый характер, стиль, оттенок. И очень часто не то, что человек говорит, а то, чего он не договаривает, то, что он одновременно и хочет сказать, и еще больше хочет скрыть.

То, что я писал о четырех стихиях нашего мира, это наша метатеология, попытка высказать наши абсолютные субъективности.

11 ноября. Примеры метатеологических суждений. Может быть, Бультман и лучше всех понял апостола Павла и признает его учение, но, читая его большую статью об апостоле Павле в RGG, я находил только субъективное признание веры, но не веру, находил веру в Бога, но не живую веру в Бога. Исаак Сирианин иногда ошибается, у него есть места даже несовместимые с Евангелием, но в его книге я чувствую живую веру.

Гуссерль, может быть, самый большой из современных философов, но у него не хватает великого дерзновения во Христе, поэтому он остановился на анонимности жизни. Может, поэтому же у него нет и поэтичности, так же как и у Шестова

Л. сказал: если бы Чехов сам считал себя гениальным, он был бы гений. У него не хватило великого дерзновения, также и в религиозных вопросах. И всё же он понял христианство лучше, чем очень многие, может, большинство христианских теологов, может, потому, что ни у кого не было такого смиренномудрия, и оно заменило ему недостаток великого дерзновения. «Архиерей», «Дуэль» — дьякон: если вера без дел мертва, то дела без веры — пустое времяпровождение, — и многое другое.

Рационалистическая ограниченность Толстого, доходящая до глупости, его одноплановость, психологизм, имманентизм.

Соблазны метатеологии. Не судите, да не судимы будете. В метатеологии я сужу высказывания человека — в этом нет греха. Но я сужу их не объективно, а именно субъективно, меня интересует не только содержание высказываний человека, но от них я хочу перейти к сокровенному сердца человеку, то есть к самому высказывающему; за его субъективным признанием своей веры ищу его личную веру, тогда невольно сужу его: оправдываю или обвиняю, люблю или не люблю — уже не написанное им, а его самого. Но ведь я сужу его слова; но очень трудно удержаться на этом, то есть судить его слова, расхождение его слов о вере с его верой, не судя его самого, ведь здесь я проникаю в самого сокровенного сердца человека.

14 ноября. Я писал, что ощущаю в себе какую-то силу, не от меня, извне, которая подавляет не только окружающих меня, но и меня самого. Эта сила — Бог. Но только, когда Он дает осознать Себя. Тогда эта сила заставляет меня молиться, сама молится за меня, заставляет писать, даже если не хочу писать. Но часто я чувствую другую силу, которая тоже подавляет меня, но совсем в другом смысле: та сила, подавляя, освобождает меня, освобождает от меня самого, от самого во мне, эта же парализует: я не могу молиться, не могу писать, даже если знаю, что и как писать, даже если чувствую, что и как писать. Это бесовская абулия, бесовское безволие, мечтание и парение мыслей. Что же, эта сила сильнее первой, сильнее Бога? Когда Бог не дает осознать Себя, когда я не осознаю Его, тогда Его сила — kairos, fatum, то есть демонизм. Осознание Бога — в принятии на себя бесконечной ответственности и абсолютной свободы. Так как она бесконечна, то не по силам мне — я не могу ее принять. Так как она уже возложена на меня, я не могу ее не принять. Как я уже много раз писал, это противоречивое состояние и есть мое состояние в грехе, в рабской свободе выбора, моя вина без вины. Освобождение от этого невыносимого, мучительного состояния не в увеличении свободы выбора, а именно в ее уменьшении до полного уничтожения. От свободы выбора к абсолютной свободе нет непрерывного перехода, но только скачок через полное уничтожение свободы выбора. Поэтому и в бесовской абулии та же сила: Бог, который не дает осознать себя, тогда в Его гневе, обратная сторона которого моя злая воля, — бессмысленный, лишенный Логоса, непонятный мне демонический kairos, fatum, убивающий во мне всякую возможность свободного выбора, чтобы Бог, как человек, то есть Богочеловек, взяв на себя мою вину — culpa, дал мне вину — causa, то есть абсолютную свободу.

Бесовское безволие — это совсем не отречение от себя, не невыбор, а именно выбор невыбора, тогда наиболее сильное формальное утверждение себя. Я сам не могу отречься от себя самого, если бы мог, переход к абсолютной свободе был бы беспрерывным. Не давая осознать Себя, Бог отвергает меня, оставляет меня себе самому. Тогда материально, то есть по содержанию, я ничего не могу, формально, оставленный себе самому, могу выбрать только возможность, возможность и есть выбор. Отвержение меня Богом субъективно есть демонизм. Отвержение меня Богом объединяется, даже отожествляется с моей виной без вины — виной culpa, с моей злой волей, это и есть демонизм: анонимность Провидения. Поэтому я и говорю: о дьяволе много сказать: есть, но мало сказать: нет.

В бесовском безволии, мечтании и парении мыслей, когда есть еще желание противодействовать ему и абсолютная невозможность всякого противодействия, материально свобода выбора сокращается до нуля, формально же, то есть по идее, утверждается в одновременном и желании и невозможности противодействовать безволию. Само это отвращение к невозможности противодействовать безволию есть формальное утверждение моей воли. Противодействие безволию — материальное утверждение воли; простая невозможность противодействовать безволию будет тем же безволием. Но отвращение к реальной невозможности противодействия при полной, идеальной возможности противодействия и мучительное состояние невозможности противодействия безволию — тоска по воле, то есть своеволию, тогда утверждение воли, но только идеи, эйдоса воли — свободы выбора. Если я ничего не могу делать и мучаюсь, что ничего не могу делать, то здесь уже есть дилемма: я могу/не могу делать, значит, я нахожусь в сфере свободы выбора. Формально и идеально я выбираю тезис, ведь я мучительно хочу что-то сделать, сделать повеленное мне, материально же и реально выбираю антитезис. Я не просто следую повеленному мне, я нахожусь в состоянии выбора — выбора выбора или невыбора. Как сказал апостол Павел: хочу одного, делаю другое. Мучение оттого, что я не могу выбрать то, что хочу, есть формальное утверждение этой дилеммы — дилеммы свободного выбора. Ведь я сам мучительно хочу того, что я сам же не могу реализовать. В материальной невозможности реализации моего свободного выбора при полной, идеальной возможности его реализации, может быть, сильнее всего он реализуется формально, как выбор невыбора. Может быть, выбор невыбора — eidos свободы выбора.

Но всё, что я сейчас записал, это именно от отвращения ко всякому свободному выбору — и выбора и невыбора, отвращение к демонизму, которого не могу преодолеть, так как выбираю невыбор.

20 ноября. Теоретически я, может, и понял это состояние бесовского безволия, как еще никогда не понимал, практически же я всё-таки слишком часто пребываю в нем. Может, для того и пребываю, чтобы лучше понять его. Тогда ощущаю себя экспериментальным кроликом в руках Бога. Это нехорошо, то есть нехорошо, что я ощущаю себя экспериментальным кроликом, значит, еще остаюсь акциденцией неизвестной мне ситуации.

22 ноября. Я прочел: «Имя, не обладающее признаком, который оно обозначает». Это то, о чем я писал в «Симфонии» — о мысли и ее тени, в «Свердловских трактатах» и других вещах. Слово, не обозначающее то, что оно обозначает, — вот, может, главное, формально, эйдетически главное, что объединяет мои и Шурины вещи. Ведь и Слово, то есть Бог, стало тем, что оно не есть, — человеком. Но и в том, что оно не есть, оно есть то, что оно есть, — Бог. Тогда: слово, не обозначая того, что оно обозначает, или обозначая то, что оно не обозначает, обозначает то, что оно обозначает; обозначая именно не то, что оно обозначает, оно обозначает то, что оно обозначает. Это обозначение того, что обозначает, через обозначение того, что не обозначает, — предмет лингвистики, логики, гносеологии, теологии и поэзии.

25 ноября. В «Разговорах» В. сказал: «Гортензией» я жил дольше, чем другими своими вещами. — Это и есть то, что я назвал стеклянным кораблем. Когда пишешь и еще некоторое время после того, как написал, живешь этой вещью, не просто в мыслях, записанных в ней, тем более что в моих вещах трудно, а иногда невозможно отделить мысль от того, как она записана, но живешь именно самой вещью. Это не тщеславие: с 1941 года до 1964 никто не читал моих вещей, об опубликовании их я и думать не мог. Это то, что сказал Пушкин: ты царь, живи один. Я жил один своей вещью — пока писал ее и некоторое время после написания. Это был какой-то устой моей жизни — я назвал это стеклянным кораблем. Я был в стеклянном корабле — что-то вроде шапки-невидимки; самая большая сила: я всё знаю, всё вижу, всё могу, меня никто не видит, не знает. Это — сила творения: никто не знал, что я как бы сотворил новый мир, может, никто никогда и не узнает, мне это было безразлично, я всё видел, знал, я сотворил новый мир. Гордыня ли это? Может, самая идеальная — тогда самая большая. Блаженны нищие духом. Был ли я нищ духом в моем стеклянном корабле? Не знаю, ведь я всегда чувствовал: я не написал, а только записал, что мне дано было. Заканчивая вещь, я чувствовал: через меня прошло, опустошило, опустошило от всей заполнявшей меня грязи, теперь я пуст, пуст и чист, почти чист — так записал я, закончив «Квадрат миров».

Вторым моим устоем была лестница Иакова, и, когда не было первого, когда я не писал, оставался второй и за ним был Бог. Но и за первым был Бог, ведь я не писал, только записывал. Первый устой я потерял 12.1.62. Но еще до этого, с 1959 или 1960 года, творчество стало иссякать. 16.Х.63 я потерял и второй устой. Тогда устоем стал Сам Бог — в радости страдания. С ноября или декабря 1963 года я снова стал писать. Но стеклянного корабля уже не было, даже «Видение» не было стеклянным кораблем. Я знал, что написано правильно и хорошо, может, лучшее из всего, что было написано в этом роде и на эту тему со времен Августина, я знал, что сотворил новый мир, но радости от этого не было, не было даже удовлетворения. Еще за год или два до того я записал: иногда, когда напишу хорошо, на мгновение появится радость или удовлетворение, но нет радости от радости, удовлетворения от удовлетворения, поэтому нет и радости и удовлетворения, нет стеклянного корабля.

Кажется, в июне я написал: радость творчества — пошлая выдумка романтиков, есть только муки творчества. Вообще это, кажется, неверно, стеклянный корабль всё же некоторая радость, вернее, некоторое полное удовлетворение. Но с 16.Х.63 у меня его не было: не потому, что написанное было несовершенным — «Взгляд», «Noli me tangere», «Три искушения», «Видение» совершенны, — но не было удовлетворения от удовлетворения, не было стеклянного корабля. И еще: само писание было не радостью, а страданием — радостью страдания. И всё же это не радость творчества, и могло быть и бывало и без творчества. В радости страдания был Бог, я ощущал Бога.

Может быть, отсутствие стеклянного корабля и есть то, что сказал апостол Павел: Господом моим, Иисусом Христом, мир распят для меня и я для мира?

Теперь, что сейчас? Первый устой по-прежнему отсутствует. Я начал писать — но только в этой тетради, «Исповедь» приостановилась, а может, и прекратилась. Но если и закончу, стеклянного корабля всё равно уже нет и не будет. Жало в плоть. Оно есть, хотя и в другой форме. Но, может, и в той же, хотя и в другой. Мир для меня распят по-прежнему. В субботу была Г., потом мы пошли к Л. И.[Черных]. Возвращаясь домой, в автобусе, вспомнил слова Т.: мне не хорошо и не плохо — мне никак. Мне хорошо, когда Т. со мною. Хорошо ли это?

То есть хорошо ли, что мне хорошо, когда я с Т., и только когда я с Т.? Я всё время чувствую свою вину, поэтому и спрашиваю — хорошо ли, — не только свою вину перед Т. или перед кем-либо, свою вину без вины, вину перед Богом. Раз я сказал Т.: свою жизнь я не прожил, а продумал. Хорошо прожить и продумать, но я преимущественно думал, а не жил. Но радость страдания, молитва — это не жизнь ли? Да, но я больше думал, чем молился. Всегда ли? Но большой мир меня всё же пугал, я не выходил в большой мир, только с неслучайной случайности я стал пытаться войти в большой мир.

В Пухолово я жил, а не думал. Конечно, были и мысли, но всё же я жил, может, впервые в жизни. Впервые в жизни я прикоснулся к счастью, то есть к счастливой жизни. Я имею в виду счастье в большом мире, а не в малом — мире детской жизни, в котором я продолжал жить и став взрослым. Там было и счастье. Я имею в виду мою лестницу Иакова. И в этом мире я выходил иногда за пределы не только малого, но и большого мира в сверхбольшой, но минуя большой мир, большой мир был для меня закрыт. В Пухолово он открылся. Но дверь в жизнь стала для меня стеной, защищавшей меня от жизни. Не субъективно, психологически или намеренно, а ноуменально. Значит, и это еще не жизнь, а только преддверие жизни. И всё же и это преддверие было прикасанием к счастью. Страх большого мира — то, что я писал еще 30 лет тому назад; я не принял решения жить, может, так и всю жизнь проживу, не приняв решения жить. Это решение — неосознанное, рациональное, даже не решение, а некоторый интуитивный акт. Что мне надо? Не знаю. Чего хочу? Продолжения пухоловской жизни. Хорошо ли, что реально, конкретно хочу только этого? Не знаю. Но всё равно не могу сделать и этого, я ощущаю свою полную беспомощность. Хорошо ли это? Не знаю, хорошо было бы, если бы я жил только одним: да будет воля Твоя. Плохо ли, что я слишком много думаю о Т.? Но откуда я знаю, что это слишком много? Не прорываю ли я этим границы, поставленные моим грехом, свою Selbstheit? Не впервые ли в жизни другой человек, не моя лестница Иакова, а человек из большого мира стал для меня ты? Не есть ли это атом соборности? Не исполняется ли то, что я безуспешно пытался исполнить с 1964 г.: где двое или трое собраны во имя Мое, там буду и Я.

Что понял я за этот год? Что есть и другие люди, кроме меня. Что не только я знаю то, чего они не знают, но и они знают то, чего я не знаю. Что не только мне говорит Бог, руководит мною, но и им говорит Бог, руководит ими. Я всегда знал: где двое или трое собраны во имя Мое, там буду и Я. Но знал абстрактно; конкретно знал только для меня и моей лестницы Иакова. Теперь знаю и для большого мира. Но только для моей двери в жизнь. Что же мне делать? Не знаю, я беспомощен; да будет воля Твоя.

26 ноября. Говорить надо не тогда, когда можешь говорить, а когда не можешь не говорить. Может, так вообще в практической жизни: делай то, чего не можешь не делать, а не то, что только можешь делать. В первом случае нет никакой дилеммы, значит и свободы выбора, это определяется словами: предопределение, Провидение, «да будет воля Твоя», «не я живу, Христос живет во мне», абсолютная свобода. Во втором случае всегда, хотя бы в подавляемой, почти неосознаваемой форме, появится свобода выбора, у фарисея в Sеlbstgefalligkeit, у изувера — в детерминистском фаталистическом понимании Провидения, у убежденного приверженца к злу — в своеволии и его предубежденности против добра. В первом случае не возникает и мысли о личной заслуге, во втором — возникает. Если возникает, значит уже был выбор, поэтому и заслуга выбора. Если нет выбора, нет и заслуги, только Alleinwirksamkeit Gottes, предопределение. В неслучайной случайности не было ни выбора, ни заслуги, наоборот, я долго не мог даже понять, что происходит. Когда же понял — увидел: дар Бога мне, выбора у меня не было: я не мог не принять его. Когда же принял, то увидел, что желал его еще до того, как понял, что желаю. И вспомнил, что пожелал еще в 1922 г., и многое другое. Всё это было как бы предопределено. Не как бы, а просто предопределено.

28 ноября. Система или псевдосистема складывается из мыслей или псевдомыслей. И те и другие разлагаются на атомы мыслей, они очень кратки — всего 2, 3 слова; есть Бог; нет Бога; человек виноват; человек не виноват и др. Таких атомов мысли, очевидно, конечное число, и, я думаю, не так много, может, множество их измеряется всего трехзначным числом. Атом мысли сам по себе — не умный и не глупый, не истинный и не ложный, он становится умным или глупым, истинным или ложным только, во-первых, в соединении нескольких атомов мысли в мысль и, во-вторых, в присоединении к реальному экзистенциальному состоянию. Сказать просто: есть Бог — само по себе еще ничего не обозначает. Но если я знаю, что за признание: да, есть Бог — меня выгонят с работы и посадят в тюрьму, и всё же утверждаю: да, есть Бог, — этот атом мысли уже стал истинной мыслью. Но то же самое суждение: есть Бог — может быть ложным, если его высказывает лицемер или фарисей, потому что и под словом «Бог» и под словом «есть» он понимает не то, что эти слова обозначают. Так же и в соединении двух атомов мысли, например: так как в жизни всё благополучно, то есть Бог. Здесь ложен первый атом и ложен сам вывод: «так как… то», поэтому в самом умозаключении ложен и второй атом: есть Бог. Сами по себе очень часто правильные высказывания друзей Иова ложны в данной экзистенциальной ситуации, а многие высказывания Иова, ложные сами по себе, истинны в его ситуации. Истина, сама по себе безусловно абсолютная, в определенной системе атомов мысли, в определенной ситуации занимает не постоянное, а переменное место: истина, как нумерация, прогуливалась между нами (Введенский); мысль и тень мысли; слово, не обозначающее то, что оно обозначает.

Атомы мыслей порядка: «так как», «так как… то», «потому что», «для того, чтобы», «следует», «или-или», нормы, оценки, кванторы, «сейчас», «здесь», «это», «то», «вот»…

Словарь атомов мыслей.

1 декабря. Вчера были О[рловы]. И снова, когда они ушли, я подумал: мне не было ни хорошо, ни плохо, было — никак. Только встречи с Т. — события, в этих встречах и после них я ощущаю прикосновение к реальной жизни, остальное на ее поверхности, в остальном Господом моим Иисусом Христом мир для меня распят, и я для мира.

Это прикосновение к жизни — ноуменальное наполнение, каким бы оттенком ни было окрашено, радостью или страданием.

3 декабря. После 6 часов звонил Игорь [Блажков], случилось несчастье. Письмо к Тамаре.

6 декабря. Когда Галя [Мокреева] пришла ко мне после обращения, я почувствовал, что то, что она получила, через нее переходит на меня. Это — Бог. И так было еще некоторое время — встречи с ней. Но потом появились бесы. Почему они победили? Почему то не удержалось? Было ли то — Бог? И это тоже мучает меня сейчас: что было — Бог или самовнушение? И что было у меня, когда я чувствовал Бога? Но могу ли я с уверенностью сказать, что бесы победили? Во всяком случае вина на мне, тогда вина и за то, что не удержалось.

Провидение в жизни подтверждается только абсолютно субъективно. Если я увидел — для меня абсолютно достоверно; если рассказал другому — для него только вероятно, если вероятность приближается к единице, то почти достоверно, и всё же только почти. Обращение Гали было для меня почти достоверным, но то, что мне в разговорах с ней легко было упоминать имя Божие, хотя обычно я стесняюсь этого, — абсолютно достоверно. Ночью перед сном мелькнула подлая мысль: что же, и это самовнушение — ведь она повесилась, бесы запутали ее? Екклезиаст сказал: Бог делает так, чтобы ничего нельзя было понять за Ним — то есть Его намерений. Я записал по памяти, неточно, понимаю так: только когда Он Сам непосредственно открывается мне в том, что имеет ко мне отношение, это откровение и понимание абсолютно достоверно. У каждого человека своя мировая линия. Некоторые мировые линии пересекаются. Когда в этом пересечении другой он или она становится для меня ты, наступает ноуменальная встреча. Когда ноуменальная интенсивность этих встреч, хотя бы одной встречи, достигает некоторого максимума, ноуменальная встреча переходит в ноуменальные отношения: две мировые линии переплетаются — так у меня с Т. Но с Галей этого не было: в случайных встречах она становилась для меня ты, потом я забывал о ней — и чем дальше, тем чаще забывал. В этом моя вина. Не Т. мне мешала, я сам себе мешал. Не потому, что я думал о Т., я забывал о Гале, а потому, что я думал о себе, берег свой покой.

Телеология моей мировой линии может стать абсолютно достоверной. И также в случае ноуменального отношения с другим ты, с его мировой линией. — Это то, что сказала мне Т.: ты создаешь миф из моей жизни. Миф и есть ноуменальное понимание. В случае же только ноуменальных встреч, не достигших некоторого максимума, телеология мировой линии другого человека только в некоторых отрезках почти достоверна, в других — непонятна — это значит: я виноват, что побоялся относиться к Гале как к ты, это моя вина, не вина без вины, а с виною, она осталась для меня только она, хотя в некоторых встречах была и хотела быть ты. И здесь мне нет оправдания: Т. осталась бы моим первым ты, как бы часто я ни встречался с Галей. Я не могу сослаться даже на недостаток времени: пустого времени, когда мне никак, столько, что не знаю, куда девать его. Но именно поэтому я не хочу встречаться ни с кем, кроме Т., — тогда оно не пустое. И это моя вина: если бы у меня не было пустого времени, я находил бы время встречаться с Г.

10 декабря. Осирис и Исида. Как Осириса, Тифон меня пожирает. Исида — матерь земли, скорбная богиня, собирает части тела Осириса, соединяет, оживляет и возрождает Осириса.

11 декабря. Сейчас прочел у себя:

†5. 1966.13.XII — значит, вскоре после опустошенного взгляда:

«По-видимому должен быть какой-то фактический, контингентный стержень, соединяющий эту жизнь с той, удерживающий меня еще в этой жизни, раз Бог желает, чтобы я был еще здесь. Если нет такого контингентного стержня, лестницы Иакова, то не абстрагируется ли и будущая вечная жизнь? Кажется, это и открыл мне страшный, невидящий, пустой взгляд…»

20 декабря. «Может ли быть так, чтобы вообще не было никакой связи с этой жизнью? Но если искушение остается и до самой смерти и самый большой соблазн думать, что уже нет никаких соблазнов, то не может быть».

1967.10.II. «В чем сейчас моя ложь? Я не могу открыть ее. Может, слабость фактичности?

Чем больше сознание вины греха, тем больше праведности. А у меня сейчас наоборот: чем больше праведности, тем больше греха. Я нарочно записал в такой фарисейской форме; я „не почитаю себя достигшим, а только стремлюсь…“, но, чем больше стремлюсь, тем больше у меня греха. Может, потому, что нет лестницы Иакова — фактического стержня и основания моей жизни.

Определенный факт при определенном фактическом основании — не грех, при отсутствии этого фактического основания — грех.

Фактическое основание — ноуменальная нужда во мне».

Последняя запись — за месяц до приезда Гали, незадолго до записи Т. — о том, что страшно одиночество вдвоем (со мною). Не об этом ли думал и я, когда писал о слабости фактичности, об отсутствии фактического контингентного стержня жизни? Во всяком случае искал его. Неслучайность случайности.

†.1967.25.V. «…Я стою как перед чудом. Но сколько времени можно стоять перед чудом?» Это записано не по поводу Т. Но через несколько месяцев действительно случилось чудо — неслучайная случайность. А через год Бог ввел меня в трансцендентную ситуацию.

7. VI. «Система не должна быть повсюду плотной, то есть вполне рационализированной и последовательной. Это относится и к жизни: должны быть промежутки и щели. Тогда приходит Бог и заполняет их». Уже полтора года — непоследовательности, промежутки и щели и Бог приходит и заполняет их.

16 декабря. 3 декабря снова выбило меня из некоторого равновесия, в котором, мне казалось, я устанавливаюсь, погрешность снова превысила допустимую норму, Тифон пожирает меня, а Исида больна.

17 декабря. Во-первых, Т. — энтелехия всех нас пяти, преимущественно же Ш., Л. и моя, то, что сказала Т. в июне, — общая суть, ноуменальная суть. Я почувствовал это в декабре 1963 г., когда бывал у Т. после кладбища, но не зафиксировал, то есть не осмелился подумать, поэтому забыл. В апреле 1967, когда была Г. [Викторова], почувствовал тогда же и то же, что сказала Т. в июне: Т. и я — мы вместе члены одного и того же ордена, понимающие друг друга с полуслова, даже взгляда. Но может ли быть ноуменальное отношение без исключительно личного, не станет ли равное отношение ко всем, даже равная любовь ко всем — безразличием ко всем? Тогда во-вторых, Т. стала для меня, как дьякониса Фива для апостола Павла, как Екатерина для Сузо. Не стала, а всегда была, и я понял это снова. Но кем была дьякониса Фива для апостола Павла, мы знаем только из человеческого предания, о Екатерине же я писал в «Взгляде»: не была ли она наиболее хитрым соблазном для Сузо? Но ведь я не апостол Павел и даже не Сузо — я не мог вместить, и был один соблазн, а стал другой — так я думал в начале неслучайной случайности. А затем уже не знал, что думать, ничего не думал. Я знал, что Т. снова, окончательно и прочно вошла в меня. Когда, потеряв лестницу Иакова, с 1964 г. я стремился к соборности, я искал ее не там, где мне завещано и повелено искать, и не нашел. Невидящий взгляд научил меня ничего не ожидать и ничего не желать. Но с неслучайной случайности я снова стал и желать, и ожидать.

В-третьих. И здесь я виноват перед Т., нарушив серый покой и дав черное беспокойство. Мой монофизитизм не оправдание, потому что и вина без вины — моя вина, наибольшая. Вина двойная: зачем снова пожелал и ожидал? Ведь ноуменальные отношения… Я неверно сказал: …не я их начал, не я снова бросился к Т. — меня бросило к Т., Бог бросил меня к Т., а виноват я… И еще: за то, что ко всем, кроме Т., омертвел, и прежде всего моя вина за 3 декабря.

Я повторял за апостолом Павлом: Господом моим Иисусом Христом мир распят для меня, и я для мира. И всё же желал и ожидал. Чего — только ли соборности? Но я искал не там, где надо, и были соблазны. Тогда мне был послан невидящий, пустой взгляд. Я перестал ожидать и желать. Но потом снова пожелал и стал ожидать. Я имею в виду ожидание, о котором уже писал: оно противополагается надежде (апостол Павел). Вероятность ожидаемого больше нуля и меньше единицы, вероятность надежды имеет только два значения: 0 и 1. Ожидаемое — человеческая суета, надежда — Божественное безумие. Опустошенный, невидящий взгляд освободил от первого. Но тень его осталась — моя вина перед Т. Я стал искупать ее. Но снова в грехе. И снова ожидание и желание. Я ушел от одного греха и попал в другой грех. И даже не знаю, что мой грех: пртр или монофизитизм.

18 декабря. Т. несколько раз повторяла: но ведь то, что я сказала о «Наташе и Куприянове», все мои записи — чисто личное, что там может быть интересного для других, не только для тебя, но для других? Не только в искусстве или философии, может, и в науке если что и интересно, то потому, что в основе лежит личное. Кант был педантом и писал педантически школьным языком, но все три «Критики» поэтичны, даже в «Критике чистого разума» чувствуется, что все мысли, сказанные там, не продуманы, а именно пережиты, мучительно пережиты. Его философия именно субъективна, абсолютно субъективна, а потому и абсолютна. Объективность же — абстракция, пустые слова. Книга К. Барта именно объективна, поэтому не абсолютна, просто ничто.

В личных записках Т. — абсолютная субъективность, личное, которое не только личное, а абсолютное — свидетельские показания? И как сказал Ш. по другому поводу: если она этого не знает — тем лучше.

Вчера я был у Т. Две недели фактически я не видел Т. — в прошлый раз почти не был с ней один. И дошел до какого-то полного опустошения. Как Антей, прикасаясь, получаю вновь силу.

19 декабря. Жизнь я продумал, а мысли пережил. Весной 1911 г. появилась мысль, сознание себя, а за ним еще очень смутно сознание Бога. Затем 1920 г. — после доклада у Лосского, затем конец 20-х — «Щель и грань» и Евангелие — разделение мысли и жизни, дивергенция. С 17.VIII.34 — смерть, банкротство, лестница Иакова — начинается конвергенция мысли и жизни. И всё же до 12.I.62 преобладала Existenzlehre. Затем промежуток до 16.Х.63, после чего — жало в плоть, поиски соборности, то есть ноуменального ты, поэтому то, что писал, уже не Existenzlehre, а Existenzmitteiling. И снова банкротство, зафиксированное в «Видении». Банкротство — главная религиозная категория — «Так говорит Всевышний, Святый: Я наверху в святилище, близ сокрушенного сердцем, смиренного духом, чтобы поднять дух смиренного». Затем неслучайная случайность, предвестники ее — встречи в марте — апреле 1967 г. Так я нашел свое ноуменальное ты. Не я нашел — нашлось, Бог дал мне его увидеть, просто Бог дал мне его — ее.

Конвергенция мысли и жизни и усиление Existenzmitteiling проявились в жизни — бесконечным интересом к Т., в мысли — интересом к антропологии и метатеологии, причем не абстрактно и не только теоретически, а экзистенциально: мое место в трансцендентной ситуации, в которую меня ввел Бог, место и смысл нас пяти, энтелехия которых — Т. И это снова ответ Т.: ее записи метатеологичны, для нее они — ее жизнь, для другого станут пониманием его жизни.

Раз я сказал Л.: свидетельские показания, я имел в виду свидетельские показания общественной жизни. Сейчас меня интересуют свидетельские показания личной жизни — экзистенциальная практическая антропология и метатеология.

22 декабря. В «Взгляде» всё же, кажется, есть и ошибка. Труднее всего познать себя самого. Может, я хочу только оправдать себя самого? Ведь я мог бы найти в Т. свое ты и без пртр. Но что значит «мог бы»? Если не смог, значит и не мог. Ведь вместить и до этого я всё же не мог. В «Взгляде» я правильно указал на соблазны в двух экстремальных случаях, на само противоречие любви в отношениях учитель — ученик, мужчина — женщина, но всё же я там осудил Сузо в его отношениях к Екатерине, но главная ошибка не эта: я всё же не понимал или не до конца понимал отношения любви, которая не может быть без некоторого соблазна — в «Видении» я понял это. В «Взгляде» я заметил соблазн, но не видел ноуменальности отношения, в котором соблазн по необходимости неизбежен. Вместе с грязной водой я вылил и ребенка.

Что это — то, что я сейчас записал, — моя слабость? Да, но моя слабость — моя сила: «когда я немощен, я силен».

23 декабря. С 16.Х.63 я всё время спорю с Богом: как совместить мою любовь к Нему с любовью к сотворенному Им: раньше — к моей лестнице Иакова, когда она стала моим жалом в плоть, теперь — к моей двери в жизнь. Но ведь пока лестница Иакова не стала жалом в плоть, споров не было, наоборот, было полное единство, даже тожество, например ночью у Екатерины Ивановны на даче. Почему же сейчас я оправдываюсь и спорю? Потому что то, что я писал с 16.Х.63, на первый взгляд трудно совместить с тем, что началось с неслучайной случайности. Я почти ушел из жизни, а сейчас вернулся. Но действительно ли ушел, не было ли соблазнов? И действительно ли вернулся? Не ушел, и соблазны были. И вернулся только к Т., остальная же жизнь еще больше Господом моим Иисусом Христом распята для меня, и я для нее.

25 декабря. Вчера я звонил к И. [Блажкову], его не было, подошла О. К.[Блажкова], говорила целый час, после чего вторую ночь плохо сплю. Я сказал Т.: как Антей, прикасаясь к земле, получал силу, так я прикасаюсь к тебе. Сегодня ночью думал: я не только Антей, я Атлант, поддерживающий плечами землю. На моих плечах сейчас и Ш., и Л., и Д. И., и Н. М., и Т., на моих и на плечах Т. Это не значит, что я или Т. только историографы или издатели их вещей. Когда я писал «Видение», я не думал о них, но, и не думая, — думал и совершил общее положенное нам дело. И также Т. в своих записках. Когда в августе 1958 г. я закончил первую часть ТФТ, я подумал: исполнил долг, завещанный от Бога мне, грешному. Прошло 10 лет, но он еще не исполнен. И как бы ни было записано то, что я пишу в этой тетради, всё это — продолжение того же самого долга, и неслучайная случайность — тоже. Я подхожу к каким-то истокам, где человек соприкасается с Богом, соприкасается в самом сокровенном. Самое главное — Бог. Но если Он не станет для меня, лично для меня, самым главным во всём и в самом личном и интимном вплоть до моей вины без вины, до моего греха и греха монофизитизма, то это еще не Бог, а абстрактная идея. До неслучайной случайности еще оставалось что-то, хотя бы соблазны, где не было Бога. Сейчас Он и в соблазнах, тогда они уже не соблазны, и во всём — всё во всём. Он давал мне осознать Себя в каких-то редких состояниях. Сейчас их нет, но есть другие. Но и в Его отсутствие Он есть, и Он всё время дает мне осознать Себя, хотя бы в моих спорах с Ним, уже не абстрактно, а экзистенциально в моем грехе, в моей вине без вины, в неслучайной случайности, в том, что мне открыла и открывает Т., в преддверии к жизни. И сейчас я уже действительно стою перед принадлежностями чего-либо, не абстрактно, не мысленно, а экзистенциально. Жизнь и мысль о жизни сомкнулись, почти отожествились.

28 декабря. Вчера был Ал[ександров], я показал ему Тамарину «Бухту Барахту», ему очень понравилось, он сказал: здесь виден отсвет, отражение Введенского. Кто на ком отражался? Надо различать: личное отношение Ш. к Т. и его вещи. В его вещах 1926–1928 гг. отношение к теплу и нежности, вообще к чувству совсем другое — ироническое отражение и отстранение. Только после 1930 или 1931 года появляются первые намеки на чувство, на тяготение к чувству: «Очевидец и крыса», «Четыре описания», «Ковер Гортензия». В «Куприянове и Наташе», написанном до 1933 г., прощание не только с Т., но и с бытом и с чувством; может, и в жизни. И только в «Разговорах», «Ёлке», «Элегии», «Потец» местами уже ясное тяготение или, скорее, тоска по чувству: «в пустом смущеньи чувства прячем».

К метатеологии Введенского: его отношение к Т. и его стихи. Это могла бы разъяснить только Т. В 1920 г.: «я верю в одну звезду», после 1931: «я верил в одну звезду». Может быть, до 1931 у Введенского тоже было расхождение между жизнью и мыслью о жизни, после 1931 начинается конвергенция, в чем она выражалась, тоже могла бы сказать только Т., Галя [Викторова] — вряд ли.

29 декабря. Когда я занимался структурным анализом — Бах, Веберн, Введенский — он никогда не был для меня самоцелью. Когда я показывал Браудо анализ первой инвенции [Баха], он прервал меня именно там, где надо было (Conf[utatio] — a-moll), и сказал: здесь у Баха Бог. Именно это и было целью моего формального структурного анализа: найти основную интуицию музыки Баха, объясняющую и формальное строение вещи. Порядок анализа: основная идея или интуиция Баха → структурный анализ → новое, ясное понимание музыки. Основная идея у Баха — религиозная: S. D. G. Но тот, кто ее не знает, может смутно чувствовать ее, но поймет и ясно почувствует только через структурный анализ. Поэтому практически начало анализа — структурный анализ. И так же с Введенским: структурный анализ необходим для того, чтобы понять, как основная интуиция — время, смерть, Бог (с его же собственных слов) реализовалась в его вещах, тогда и вещи его станут не только понятнее, но их лучше и глубже почувствуют. Структурный анализ — формальный и дает только формальное понимание, но необходим для ноуменального понимания. Только личные встречи с автором, общие цели могут иногда заменить формальный анализ. Но сейчас меня интересует другое — то, что я назвал метатеологией, это уже самая глубина личности — сокровенный сердца человек. Здесь и происходит встреча человека с Богом. Это абсолютная субъективность — то, что я записал вчера: дивергенция чувства (жизни) и творчества до 1931 г. и конвергенция — после 1931. Так я предполагаю и у Шуры, доказать это может только Т.

29 декабря. Искренняя ложь или лживая искренность: человек говорит или думает одно, а за этой сознаваемой мыслью скрывается другое — несознаваемая мысль, просто желание оправдать себя перед собою, тогда просто забывается то, что было раньше, что думал, говорил или делал. Можно ли увидеть искреннюю ложь на себе самом? Мне кажется, нет. Но можно сократить в себе искреннюю лживость до некоторого минимума, если поймешь до конца, что во мне самом заключены все грехи и пороки, хотя бы потенциально, поэтому не можешь судить другого: не судите, да не судимы будете. Шура никого не судил, поэтому его искренняя лживость была доведена до минимума.

И. [Блажков] после моего разговора с О. К. [Блажковой] не звонит мне уже неделю. Ситуация: Г. [Мокреева], И., О. К. [Блажкова]. Может, из них троих меньше всего искренней лжи и лживой искренности было у Г., тем больше моя вина, уже не без вины, а с виной.

3 января. То, что я вчера записал, ясно в некоторых случаях наиболее сильного желания, например сейчас. Вчера Т. сказала, что сегодня не придет. Прав я или не прав, но я связал это с тем неприятным, что Т. сказала мне в понедельник, что я понял как желание вернуться к серому покою, к нудности вместо трудности, зачеркнуть всё, что было с 5.VI и даже раньше. И вот если бы Т. сейчас позвонила и сказала, что придет сейчас, я был бы, конечно, очень рад, и в то же время я заметил, как мелькнул страх: страх осуществления желания, страх действия, страх перед жизнью, потому что Т. — дверь в жизнь сейчас; да и всегда, единственная дверь в жизнь. Поэтому мелькнувший страх был именно страхом жизни, страхом осуществления того, что я больше всего хочу сейчас. Конечно, можно назвать меня неврастеником или невротиком, но еще Достоевский сказал: если привидения являются только ненормальным людям, то из этого не следует, что их нет, а только то, что они являются только тем, кого мы называем ненормальными. И также погрешность жизни, небольшую погрешность в некотором равновесии, видит только тот, кто сам и есть эта погрешность, тот, в ком она реализуется в достаточной мере, больше, чем в других людях.

Пусть будет некоторая ситуация Х₁, в период времени t₁. В течение этого времени ситуация Х₁ перешла в ситуацию Х₂. Ситуация Х₂ продолжалась некоторое время — t₂. Затем ситуация Х₂ по внутренним законам своего развития должна была перейти в ситуацию Х₃, но не перешла. Наступил новый отрезок времени — t₃. Ситуация Х₂ стала ситуацией Х’₂, но всё же не перешла в ситуацию Х₃. Я всё же оставался акциденцией трансцендентной ситуации Х’₂… смог… перевести ее в ситуацию Х₃. Я не субъективно, а ноуменально побоялся перевести ситуацию Х₂ в ситуацию Х₃, остановился на полпути. Это моя вина без вины, тем большая, что без вины. Наступил конфликт между ситуацией Х’₂ и временем t₃, требовавшим перехода ситуации Х₂ в ситуацию Х₃… Наступил новый период времени: t₄. Предположим, я… переведу ее в ситуацию Х₃. Но время сейчас другое — t₄, разрыв между ситуацией Х₃ и временем t₄ всё равно останется: то, что не совершено в свое время, уже не может быть совершено в другое время — я опоздал. И всё же я верю, что невозможное для человеков возможно для Бога и невозможное совершится.

5 января. Между абсурдом и неразрешимым противоречием, может быть, нет никакой разницы. Круглый квадрат — абсурд. Этот абсурд можно выразить и в виде антиномии:

А. Квадрат — фигура, образованная четырьмя равными отрезками прямой, пересекающимися под прямыми углами.

Б. Квадрат — фигура, образованная замкнутой кривой, все точки которой равно удалены от одной точки — центра.

Абсурд не Б, а одновременное признание и А и Б. Чисто семантически понятие Богочеловека такой же абсурд. В языческих теофаниях противоречия преимущественно разрешаемые или эмпирические несообразности, так как понятие Бога недостаточно радикализировано. Если же:

то А и Б также несовместны, как круглое и квадрат. Потому что в христианской теофании Бог, и став человеком, остается Богом. Это такой же абсурд, как круглый квадрат, как равенство 2=1. Такой же абсурд Троица: 3=1 (символ Афанасия). Семантически — это абсурды, то есть бессмыслицы; реально, то есть религиозно, — истины, истинные реальности.

Ситуационная бессмыслица, по всей вероятности, сведется тоже на семантическую, потому что бессмыслица, как и смысл, понятие семантическое.

Антиномия

А. Я не могу принять бесконечную ответственность.

Б. Я не могу не принять бесконечную ответственность — тоже семантически — абсурд. Но толкование этого абсурда как моего состояния в рабской свободе выбора и вины без вины — осмысленная бессмыслица. И всё же не вполне осмысленная — понятие рабской свободы, то есть несвободной свободы, тоже бессмыслица. Но я реально ощущаю эту бессмыслицу как мое состояние в грехе, тяжесть и боль бытия, проклятие.

«На обоях человек, а на блюдечке четверг» категориальная бессмыслица? Неправильное соединение пространственной (блюдечко) и временной категории. Но и здесь возможна семантическая редукция:

Абсурд, или бессмыслица, всегда понятие семантическое, то есть отношение слова или знака к обозначаемому. Но Слово стало плотью. Тогда бессмысленное слово, то есть бессмыслица, стало пониманием моего существования, так как вочеловечение Слова алогично. И это тоже нельзя понимать иносказательно: если крест — соблазн для воли, безумие для разума и Божественное безумие посрамило человеческую мудрость, то только семантическая бессмыслица высказывает экзистенциальную и онтологическую реальность (косвенная речь, Кьеркегор). И здесь остается только один соблазн, а не как обычно два, потому что те, кто ищет смысл в смысле, в осмыслении бессмыслицы (Гуссерль, Wesensschau) не впадут в этот соблазн: осмысляя фактическую бессмысленность, уничтожают ее, возвращаются к человеческой мудрости. Поэтому остается только соблазн имманентизма и релятивизма — Хайдеггер, Сартр, Камю. Но если звезда бессмыслицы не Божественное безумие, посрамившее человеческую мудрость, то она станет только другим полюсом человеческой мудрости: бессмыслица без абсолютности, без абсолютно алогичного личного Логоса — релятивизм и психологизм, и также абстрактна и сомнительна, как и безличный рациональный логос, хотя бы его и писали с большой буквы, также абстрактна, как и рациональный абсолютизм.

Различие бессмыслицы неосмысленной (круглый квадрат) и quasi осмысленной (Богочеловек, вина без вины, несвободная свобода, мое существование) не в том, что первая бессмыслица семантическая, а вторая — экзистенциальная и онтологическая, но только в содержании. Всякая бессмыслица — семантическая категория, но квадрат и круг существуют только в мысли, а Бог и я — реально. Только поэтому абсурд 1-го рода только семантический, а 2-го рода — семантический и экзистенциально-онтологический: алогичное слово, высказывающее абсолютную, а не относительную реальность, то есть в конце концов — Само алогичное Слово.

7 января. Когда я иногда читаю современные книги по философии и теологии, я вижу, что то, о чем я думаю и пишу, думают и пишут и на Западе. И всё же я нахожу очень небольшое для несведущего, а на самом деле очень большое отличие. То, что они пишут, иногда почти то же, что я думаю и пишу. Но это почти и есть отличие самой последней истины от самой последней лжи, Христа от антихриста. Ведь антихрист — почти Христос, почти и есть самая большая ложь. Они тоже сейчас всё время говорят, что философия — это философская антропология, некоторые даже — теоцентрическая антропология. Они полностью приняли бы, а может, и сами поняли бы мое применение христологии к антропологии. Но и это тоже было бы почти. Из того, что я читал и знаю о них, я предполагаю, что, применив христологию к антропологии, они перешли бы почти незаметную, но очень точную границу возможного и допустимого и свели бы христологию только к антропологии, то есть к иносказанию, как это понял и Ал[ександров], когда я говорил ему о христологических диспутах IV–VI вв. Но переход этой незаметной, но точной границы и есть ересь — несторианства или монофизитизма: имманентизм и психологизм или абстрактный трансцендентизм — другой полюс имманентизма (Гуссерль — Wesensschau, К. Барт — абсолютное трансцендентирование Бога, но абстрактное настолько, что фактически Его уже нет). Несторианство не обязательно имманентизм, монофизитизм — не обязательно трансцендентизм. Несторианство, начиная с чрезмерного разделения, приходит к абстрактной трансцендентности Бога (К. Барт): отделяя неслиянность от нераздельности, абстрактно имманентизируя человеческую природу, отдаляя Бога от человека, приходят к абстрактной трансцендентности Бога. Монофизитизм, отделяя нераздельность от неслиянности, начиная с абстрактного трансцендентизма приходит к имманентизму — гипостазируя понятие, разум, сущность, волю. Пример: Фейербах — вторая главная заповедь, Кьеркегор — первая; то, что я уже писал: от Фейербаха через Маркса к Сталину, от Кьеркегора к Сартру. Или: историзм приходит к утверждению историзма историзма — Гадамер, философы, философствующие ни о чем. Если христология только иносказание, то и применение ее к антропологии не абсолютно: только иносказание и психологизм; если нет личного Бога, то и моя личность — только абстракция и иносказание. Другой соблазн: отделять меня существующего от меня думающего и философствующего. Поэтому и последняя тетрадь этих «Принадлежностей» между восьмой и десятой тетрадями — я буду обозначать ее 8/10 — как бы она ни была написана, существенна и важна не только для меня, но и для философии и теологии; и особенно для метатеологии. Не только в тех частях, где я пишу о христологической антропологии, абсурде и пр., но и в чисто личных записях, потому что не только я, но и всякий человек живет в трансцендентной ситуации, его душа принадлежит не ему, а Богу, как и я, он призван к тому, чтобы понять свое место в трансцендентной ситуации или, что то же, перестать быть ее акциденцией и стать ее субъектом, вину-culpa перевести в вину-causa. Эта задача — дважды двойная, как и две главные заповеди: во-первых, к Богу и к ближнему, во-вторых — от Бога и к Богу. Последнее я понимаю так: без Его воли и волос с головы моей не упадет, значит, всё совершает Он, а виноват я. Понимание моей вины — через Христа. Теоретически — применение христологии к антропологии, практически — вера в Христа.

Дилемма: или от всего отказаться, даже от того, что считается самым высоким, — от своего разума, или честно признать, что «все мои помыслы от юности моей к злому», что «грех я и все мои помыслы грех», что и в жизни и в мыслях я не христианин, а язычник, если не хуже. Так как первое ни для кого невозможно, то я христианин только тогда, когда пойму, что я не христианин, я смел только тогда, когда увижу и признаю свою трусость. Больше всего ума надо, чтобы понять свою глупость, больше всего праведности, чтобы понять свою неправедность, больше всего смелости, чтобы понять свою трусость. Это возможно только для того, кто уязвлен Христом. Чем жить почти по Христу и лицемерно успокаивать себя, что живешь или приближаешься к жизни по Христу, лучше прямо сказать: да, я живу и думаю, как язычник; и тосковать по Христу. Уязвленный Христом знает, что он не христианин, и тоскует по Христу. Христианство и есть тоска по Христу, и пока живешь — не больше. И Христос сказал: в Царствии Небесном больше радуются одному грешнику кающемуся, чем 99 праведникам, не имеющим нужды в покаянии. Христос сказал: кающемуся, а не покаявшемуся, покаявшийся уже не грешник, а праведник. И апостол Павел сказал: ты думаешь, что стоишь? бойся, как бы не упасть.

8 января. Я написал, что конвергенция началась с 17.VIII.34 г. Это схематично и не совсем верно. Ведь Георг пришел в 1932 г., он же указал мне на ложь дивергенции — разрыв между тем, что я пишу, и тем, что я есть. И еще до этого, в 1928 г. — «Душевный праздник», — я понял то же самое. Может, всё время происходит какое-то возвращение к себе?

В каком-то смысле обе схемы верны: несомненно, радиус жизни расширяется и, несомненно, происходит конвергенция. Поэтому я сам разрываюсь.

12 января.

A. Besitztricb.

B. Sexualtrieb.

C. Machttrieb.

D. Selbstbestimmungstrieb — eigentliche Existenz.

A. Даже как незаинтересованное обладание знанием — эрудиция, начитанность — меня, в общем, тоже не интересовало, к тому же и память у меня направленная, а не общая, обладание же имуществом («приобрел») совсем не интересовало никогда.

B. Было и есть, может, даже сильное, но в уродливом монофизитском проявлении.

C. Во внешнем — нет. А во внутреннем? Как скупому рыцарю, мне было достаточно сознания возможности власти, причем только интеллектуальной — стеклянный корабль: я построил новый мир, я всё могу, мне достаточно было этого «могу».

D. Стеклянный корабль, «могу» и было моим самоопределением.

Так получается при внешнем анализе — profanum. Я говорю здесь не столько о том, что писал, но что я чувствовал, когда писал. Если мне возразят, что это был самообман, то я спрошу: а зачем я обманывал себя? Ведь до 1941 г. и моим четырем читателям я показывал очень немногое из того, что я писал, — я считал, что это еще не готово. А с 1941 г. до 1964 вообще никому не показывал. Если я себя не обманывал, то только потому, что я действительно стремился к тому, что может показаться самообманом. Если же я действительно стремился, то, значит, не обманывал себя. Ведь я имею в виду не содержание и не так называемую объективность того, что я писал, а именно мое чувство и стремление — Grundtrieb.

Если в «Вестниках» я писал о воздержании от суждения, то я действительно видел некоторую абсолютную реальность в внутреннем молчании — Epoche, то есть не в Selbstbestimmung, а именно в Nichtselbstbestimmung. Если, закончив «Квадрат миров», я записал: теперь я пуст и чист, почти чист, то действительно, заканчивая вещь, я ощущал какое-то опустошение, Божественное опустошение, об этом же я писал и в «Рассуждении о несуществующем», это было Божественное ничто, я действительно чувствовал, как писал позже, что я что как ничто. Что это — Selbstbestimmung или Nichtselbstbestimmung?

А стеклянный корабль? Это некоторое удовлетворение. От чего? От ощущения некоторой абсолютной прочности и твердости. Не примешивалось ли некоторое тщеславное удовлетворение оттого, что именно я написал? Во всяком случае это не было главным — ведь никто не знал, что я написал, конкретно после 1941 г. я никому и не собирался показывать. Но написал ли я или только записал? Не в этом ли различие низкого и высокого стиля? В низком — я пишу, в высоком — записываю то, что только проходит через меня. Гордился ли, что проходит именно через меня? Была ли полная нищета духа? Может, и не было. И всё же если только проходит через меня, то не Selbstbestimmung, а Nichtselbstbestimmung.

Сегодня всё утро грызет в груди. Что это? Если не связано с чем-либо определенным, то ощущение какой-то переполненности своей собственной грязью, своей Selbstheit. Когда что-то пройдет через меня и я опустошусь, оно проходит. Большей частью, когда напишу что-либо, даже в этих тетрадях, или хорошо помолюсь, то есть выскажусь. Перед кем? Если только перед самим собою, то не проходит, перед самим собою именно грызу себя. По-видимому, есть разница — как я высказываюсь. Если очищаюсь, то есть радикально высказываюсь, полностью, то это уже, по-видимому, не перед самим собою и не я сам высказываю себя. Я сам грызу себя самого, могу ли я сам освободиться от себя самого? Тогда — перед Богом, и Он освобождает меня от меня самого: «Мы не знаем, о чем должно молиться, Сам Дух неизреченными воздыханиями ходатайствует за нас». И когда пишу, особенно вещь, всегда есть ощущение независимости вещи от меня, ее внутреннего строения, архитектоники, которую мне надо угадать, увидеть, поэтому, продолжая писать начатую вещь, прочитываю уже записанное, в нем уже заключена форма целого, самое целое.

А эти тетради? Но если моя душа принадлежит не мне, а Богу, то и в этих тетрадях я не пишу, а записываю то, что Бог дает мне увидеть в моей душе, саму мою душу, принадлежащую не мне, а Ему. Поэтому и здесь нет Selbstbestimmung и моя eigentliche Existenz заключается именно в моей Nichtigkeit, Uneigentlichkeit, в Uneigentlichkeit meiner Existenz, потому что Eigentlichkeit и eigentliche Existenz принадлежат только Богу, а я — что как ничто.

Когда я утверждаю Nichtselbstbestimmung — это не отрицает моей вины и ответственности. Наоборот, и вина и ответственность бесконечно возрастают именно потому, что они в конце концов не зависят от меня, от моего поведения, желания и мнимых заслуг, они бесконечны, потому что возложены на меня Богом, и тем более что я сам ничего не могу сделать — Он всё делает, а я виноват. Selbstbestimmung — в сознании своей вины без вины, в вере, в вопле и покаянии, которые опять-таки дает мне Бог, Selbstbestimmung в моей Nichtselbstbestimmung, в Боге.

Основное разделение: есть ли разрыв непрерывности и единства в жизни сознания, в сознании или нет. Если есть, то и в психологии должны быть оставлены щели и промежутки, куда приходит Бог. Это по поводу Келера.

«Kontinuität und Einheit des Lebens…» Именно Diskontinuität [нем.], разделение, разрыв жизни и сознания.

Как бы ни относиться к тому, что я сейчас написал, к тому, что я действительно, реально всегда ощущаю и чувствую, есть два взгляда на жизнь, определяемые словами: Selbst, Kontinuität или Nichtselbst, Diskontinuität, то есть я сам или не я сам, тогда Бог, и каждый из этих взглядов на жизнь и есть жизнь. И то, что я сейчас записал, — я именно записал, а не написал. Hypoteses non fingo.

13 января. Хайдеггер иногда, может, и часто, говорит о том, что надо, но всегда не так, как надо. От этого я почувствовал сейчас на себе всю тяжесть бытия, тяжесть и боль бытия, почувствовал как-то особенно болезненно. Не оттого, что он говорит, а оттого, что он всё время болтает, говорит не так и поэтому не то, что надо.

Я прочел у Хайдеггера: Gegend. У меня в третьем «Разговоре вестников» — окрестность, причем в том же смысле. У Гуссерля: Epoche. У меня то же, но по-русски: воздержание от суждения. И снова в том же смысле: трансцендентальная редукция — религиозное обращение. Термин у меня и, очевидно, у него от Пиррона. У меня: чувствуете ли вы себя в жизни как дома? У Бубера не помню как, но смысл, даже слова те же. Я уже не говорю о таких терминах, как философская антропология. Случайности? Но слишком близко по смыслу и слишком часто. Но все эти совпадения только почти, несмотря даже на тожественность некоторых слов и выражений. Поэтому на мне сейчас вся тяжесть и боль бытия. Раньше я ощущал это, как стеклянный корабль. Но «с ускоряющимся темпом смерти» (Т.), с расширением радиуса жизни стеклянный корабль разбился. Осталась тяжесть и боль бытия.

15 января. Вчера у М. я выпил порядочно и говорил; и как это обычно бывает, уже давно, на следующий день невыносимое отвращение к себе, тем большее, когда говорил хорошо. С Галей [Уствольской] разговоров настоящих не было, только злословие по отношению к окружающим, и тем хуже, что удачное и ей понравилось. Это во-первых. Во-вторых, инцидент с М. Пусть я не прав. Пусть это было высокомерием с моей стороны. Пусть я сказал то, чего сознательно обычно ни о ком никогда не говорю: рак. Но он мог ответить мне спокойно. Лида и Генрих [Орлов] поддержали меня. Положим, мы тоже не правы. Но его вспышка и обвинение всех нас явилась как бы отрицанием отрицания — оправданием нас, если мы даже и были не правы. В-третьих, разговор с Генрихом — слишком душевный. Во-первых, о М. М[ейлахе]. И опять мне это противно: зачем я говорю это, как недавно и в разговоре со Ст[ерлиговым]. Как будто я спрашиваю у них совета о М. М. А на самом деле просто хвастаюсь, даже тогда, когда говорил, что, в сущности, не он, а я виноват; просто я говорил: я хороший, а он плохой. Генрих сказал: всегда есть дурак, перед которым не дурак должен высказаться, чтобы понять себя самого. А я еще подтвердил: да, я понял «Вестников» лучше, чем 35 лет тому назад, когда писал их, и также Тр. Ф. Б. лучше, чем 25 лет тому назад. Зачем это надо было говорить? Водка тоже не оправдание. Затем второй разговор с Генрихом о «Видении», об основной антиномии и о том, почему наши встречи прекратились. Всё это лишнее, ни к чему, и я боюсь, что снова начнутся встречи, та же ложь, не сознательная, а ноуменальная, даже не это — какая-то магнитофонная ложь. Я знаю свою греховную замкнутость, только с Т. я освобождаюсь от нее, только с ней я — я.

Есть какое-то возвращение, возвращение к себе самому и в себе самом — к Богу. В Т. я возвращаюсь к себе. Опустошенный взгляд показал мне мою ложь, тогда я увидел в Т. свою энтелехию.

17 января. Лёнино возражение мне и Шуре (о роге, через который говорит Божество) он сам опроверг своими вещами. В. Иванов сказал, что «Теория слов» интересная поэтическая вещь. «Наука доказала» проходит, и часто скоро, а поэзия остается и бывает, что через некоторое время, может, и не скоро, входит в то, что «наука доказала» впоследствии. Всякий человек рог, через который говорит Бог, может, гений тот, который сознает это, может, это и отличает его от таланта. Не помню, читал ли я или сам думал, что всякое открытие делается внезапно, а чтение книг, собирание материалов, предварительные размышления и записи — всё это только подготовление к тому, чтобы стать пустым рогом, убрать лишнее, что мешает мне услышать голос Бога. Можно не знать и имени Бога, важно понять, что я сам ничего не знаю, через меня что-то проходит, всегда одно и то же и всегда различное.

В ЭС Т. написала, что время свободно течет через нее, просеивая всё неприятное. Это тоже ощущение рога. Ведь обычно, когда никак или грызет в груди, время ощущается как что-то постороннее, тяжелое, задерживающее, мешающее. Время и грызет меня.

На Западе сейчас пишут книги под заглавием: Was ist der Mensch? Дневник Анны Франк интересен не как антифашистский или социальный документ, а именно как личный: несколько человек, оказавшись изолированными от общества, перестали быть социальными существами, стали просто людьми — человеками. Анне Франк дано было записать свидетельские показания ее жизни. И также личные записи Т., ее письма, ЭС и др. — свидетельские показания.

Свидетельские показания жизни — вот что меня сейчас интересует, и прежде всего своей. А она переплетена с еще 5 жизнями помимо моей лестницы Иакова. Это ноуменально. И еще две. А остальные связи порвались.

18 января. Многообразие или многоликость Т., зафиксированные и ее фотографиями. Даже в каждой комнате она другая: та же самая в не том же самом. Многообразие многих измерений.

Н. Ф. Вчера снова что-то от Н. Ф.

18 января. У В. А. [Каменского] инсульт, и В. В. [Стерлигов] сказал, что это результат того же. Снова моя вина, она растет, принося несчастье и другим. Глупо говорить, что было бы, если бы… Случайность не случайна. Что было — было, а виноват я. Было бы то, что было, если бы я позвал ее тогда, когда она позвонила мне в тот понедельник в 2 часа? Было бы иначе, если бы не было тогда И. [Блажкова]. Не знаю. Но вот и он втянут в эту ситуацию. Но я не позвал, значит виноват, независимо ни от каких ситуаций.

Почему я избегал звать ее? Потому что все связи порывались, Т. стала для меня все и всё. Таким образом, дважды виноват: и за то, что было, и за то, что, оправдываясь, втягиваю Т., хотя она и не знала ни Г. [Мокреевой], ни то, что она мне звонила. Не Т. помешала мне, я сам помешал и Г., и И., и В. А. И себе самому.

19 января. У Л[иды] болят зубы. Вернувшись к себе в комнату, подумал: а у меня не болят. Теперь я анализирую эту мелькнувшую мысль. За ней другая: у Лиды болят, а у меня не болят. А за ней снова другая, тайная: хорошо, что не у меня, а у Лиды болят зубы. В рефлексии и в свободе выбора я сразу бы согласился взять на себя боль, чтобы освободить от нее Лиду. Но ведь это в свободе выбора, то есть в грехе, непосредственно этой мысли не было. В конце концов это то же, что я раз записал:

… у Островского один купец говорит: как хочется блинков поесть, хоть бы умер кто из знакомых.

Сейчас грипп. Я очень боюсь, чтобы не заболела Т. И здесь, кажется, уже вне выбора, непосредственно: уж если суждено кому из нас заболеть, то пусть я, а не Т. И также пусть не Л[ида] и не М., а я.

20 января. Глава из книги Померанца. Всё же он не определяет абсурда, то есть звезды бессмыслицы. Может, так: не единство A и Ā в третьем, а тожество A и Ā в Ā, то есть во втором. Это применимо и к Лёниному иероглифу. Я возьму Лёнины примеры. Огонь, сидение у камина, смотрение на огонь. Огонь — A. Но то, что я при этом вижу, ощущаю, чувствую, совсем не огонь: Ā. Omnis determinatio est negatio. Но обычно — определенное и противоположение: не это, а то. Здесь же только не это, то есть ощущение, чувство, состояние, при взгляде на огонь в камине совсем не огонь, причем у каждого различное и всё же то же самое в различном. Огонь здесь не символ, а именно огонь и как огонь — не огонь. Если я отойду от камина, само чувство-ощущение прекратится, останется только воспоминание о нем. Поэтому я и говорю, что огонь здесь не символ, а именно огонь и как огонь — не огонь, а некоторое душевное или духовное состояние. Определить его нельзя, можно высказать только неопределенным отрицанием: не огонь, хотя и огонь и как огонь — не огонь. Второй пример: въезд в город в «Мертвых душах». Третий: «Дама с собачкой» — пристань, дама, собачка, гуляние дамы с собачкой. Иероглиф всегда материализован, то есть материальный, материальная ситуация, и как материальный — нематериальный. Неопределенное отрицание только отталкивается от определяемого, но не определяет его, только говорит: смотри и, если есть глаза, увидишь. Что? Материальное, которое как материальное уже не материально, а духовно. Поэтому иероглиф не определяется, но может быть точно указан: не определение, не объяснение, а указание и обращение внимания, взгляд. Структурный анализ тоже только находит и обращает внимание и взгляд на иероглиф. Я пробовал делать это с вещами Введенского.

Померанц не знает различия определенного и неопределенного отрицания и онтологичности неопределенного, поэтому не знает и абсолютности абсурда. Осмысление абсолютного абсурда, то есть бессмысленности, в том, что я перевожу бессмысленность из одной формы в другую, бессмысленность, не имеющую ко мне отношения, в бессмысленность, имеющую ко мне отношение — к моей жизни, применяю ее к себе, тогда непосредственно чувствую ее как Божественное безумие, посрамившее человеческую мудрость — мою человеческую мудрость. То же самое и иероглиф: если я не ощущаю иероглиф как иероглиф моей жизни, определенного моего состояния, то я еще и не вижу его. Но всё равно абсурд остается абсурдом, величайшей и блаженной тайной. Я не уверен, что Померанц это чувствует и понимает, хотя книга его очень интересна.

Опустошенный взгляд в «Видении» — тоже иероглиф, ведь он был материальный — я видел его всё время два месяца, и именно как материальный он был нематериальным. Вообще все мои вещи начинались с видения какого-то иероглифа: «Вестники», «Мир перед Богом», «Формула несуществования» — в этих вещах я и сейчас помню иероглифы, из которых они возникли. Только понятие материальности надо расширить: это может быть и моторное ощущение, например гуляние в Александровском парке, дождь и солнце (третий разговор) — здесь соединены моторные ощущения с зрительными. Но чисто моторное тоже может быть иероглифом, например тяжесть в груди, «грызет»; игнавия тоже ощущалась физически.

«Мир» Введенского я ощущаю вполне экзистенциально, то есть чувствую, он близок мне, но всё же иероглиф последней строчки: на обоях человек, а на блюдечке четверг — не могу не только определить, но и сказать о нем что-либо. Может, здесь ничего и не надо сказать, это последний предел мысли; и это я чувствую.

Померанц не различает иррационального, то есть демонического, и арационального — звезды бессмыслицы.

Он релятивизирует абсурд, не понимая, что абсурд, как и Евангелие, — отрицание «мира сего». — Цитаты из Евангелия от Иоанна.

Евангелие на первый взгляд необычайно просто, его понимают все, даже логично, упорно логично; сама упорность его логична.

Но затем оказывается, что эта простота необычайно сложна, а видимая логичность — абсолютно алогична, абсурдна.

Индуистские религии дзен — как раз наоборот. С самого начала, с первой фразы, они красивы, сложны, алогичны:

«Если вы спрашиваете, вы делаете ошибку, а если не спрашиваете, то поступаете вопреки» (дзен). Именно так: вопреки чему — не сказано. Но дальше всё как-то рационализируется: педагогика, психотехника и разумная психотерапия, чего абсолютно нет в Евангелии. В Евангелии нет никакой техники. Психотехника, психотерапия создается уже потом церковью и монастырями под влиянием индусской психотехники, отчасти — эллинской: Исаак Сирианин, Фёдор Студит, Симеон, а должно быть, и раньше, уже с II, даже с середины I века.

Евангелие абсолютно беспредметно и атонально: «негде приклонить голову». И наибольший абсурд, звезда бессмыслицы, что это «негде» оказывается самым прочным, твердым и блаженным местом.

21 января. Померанц, мне кажется, слишком образован, прошел определенную школу, поэтому недостаточно чувствуется абсолютная субъективность. Нам повезло: мы — необразованные автодидакты. Помимо Георга и Алексеева, у нас, в сущности, и не было учителей. Даже Л. и я не прослушали ни одной лекции. Мы учились сами и друг у друга.

Когда у меня раз были Хармсы, Т. и [О. Н. Гильдебрандт-]Арб[енина], Т. сказала О. Н.: я ученица Я. С. Учитель не только учит, но и учится у ученика. Если у ученика небольшая индивидуальность, то есть личность, то ученик не много даст учителю, если большая — много. Микеланджело сказал, что в каждом куске мрамора заключена идея единственной возможной скульптуры. Скульптор находит ее в неслучайно случайном куске мрамора, находит то, что уже ищет, но всё же находит вне себя. Т. — наша энтелехия, мы нашли в ней, что искали. Мы создали Т. из того, что уже было заключено в ней, поэтому, создавая Т., создавались ею. В письмах, записках, ЭС стиль не Ш., Л. или мой, а собственный.

22 января. У Сократа, как известно, был демон, добрый демон-ангел, который его учил, от имени которого он говорил. У меня тоже есть демон. Но злой. Вернее, он добрый и злой. И еще вернее: он добрый, а я злой, поэтому его доброту воспринимаю как зло. Но в конце концов всё же подчиняюсь ему: он подчиняет меня против моей воли, и, когда подчиняет, я вижу: он добрый, а я злой. В конце концов этот демон — Бог.

Вчера он или Он довел меня до состояния полного уныния, унижения, отвращения и омерзения к себе самому.

Когда лег спать, я думал

во-первых, о феноменологии. Чехов говорит: одна в уезде умная и та дура. Гуссерль самый серьезный и честный философ из всех современных философов, и всё же что дала его философия? Мой демон, или Демон, говорит мне: в «Вестниках», еще не зная Гуссерля, я совершил феноменологическую радикальную редукцию. В том, что я читал о Гуссерле (Финк, Хайдеггер, Келер и мн. др.), я нахожу только разговоры о феноменологической редукции, но не феноменологическую редукцию. Феноменологическая редукция, если она действительно есть, не в процессе, а в акте. Все они начинают с какого-то обыденного дофеноменологического сознания и затем производят редукцию. Во-первых, нет никакого общего дофеноменологического сознания. Оно бесконечно многообразно, как функция функций многих переменных, всего мира слов, и у каждого различна. Во-вторых, начиная со своего дофеноменологического сознания, феноменолог уже не может выйти из него. Сознательно или бессознательно он начинает с одной интуиции и завершает другой, первая предполагается дофеноменологическим сознанием, вторая — редуцированным. Но именно это дофеноменологическое начало и переход к редукции оставляет и вторую интуицию в дофеноменологическом сознании. Редукция не в результате перехода и не в относительном, а в абсолютном начале. В-третьих, ошибка объективности. Об ошибках объективности говорил еще Кьеркегор и, не зная его, Д. И. Феноменологическая редукция не объективна, а абсолютно субъективна, это и есть абсолютное начало. Включая свою интуицию в описание дофеноменологического сознания, феноменолог и остается в нем и уже не может выйти из него. Феноменологическая редукция именно в разрывности сознания, если не схватить ее сразу, то и останешься в объективной непрерывности дофеноменологического сознания.

Во-вторых, я думал о наших взаимодействиях. Частный случай — термин Л. Для Л. это именно термин — интуиция. Он научил меня этому. Может, и без него я дошел бы до неслучайной случайности, то есть до термина и понимания его, но во всяком случае не так, как дошел сейчас. Исследование «О несуществующем» я написал бы и без «Разговоров» Введенского, но тоже не так, как написал. Д. И.: жертва, об этом я когда-то писал.

Н. М.

Название «Квадрат миров» пришло мне на ум, когда я вспомнил квадрат совершенств (сон Т.).

У Т. в Soliloquium; «тот, кто сидит у изножия, может добраться до изголовия, но добраться до изголовия еще не значит попасть на вершину. Он всё-таки остается у подножия». Я применяю это к себе и в узком и в широком смысле.

Сегодня после вчерашнего бесконечного унижения я снова ощутил в себе силу: не мою, а моего демона, или Демона, говорящего мне: жив Господь, жива душа твоя.

26 января. Я всегда думал и желал: или всё, или ничего. В философии я не сделал многого из того, что предполагал сделать. Но зато сделал и то, о чем и не мечтал сделать: начало «Квадрата миров», «Формула чего-либо», «Формула несуществующего», «Видение». Поэтому, кажется, могу сказать: в философии я желал всего или ничего и получил всё, И в жизни я желал всего или ничего. В малом мире имел всё, в сверхбольшом — может быть, в большом, — ничего. Летом мог получить, почти получил, но побоялся совершить невозможное. Mea culpa, mea magna culpa. От этого страх оборотня — 23.I.

20 февраля. Кьеркегор прав: главное не Existenzlehre, a Existenzmitteilung. Всё Священное Писание — Existenzmitteilung. Он прав, он был пророком. И всё же не только пророком, но и философом и теологом. Тогда не прав — и у него есть Existenzlehre. Верно, что Existenzmitteilung высшее, но если к этому не готов, то претензия на исключительное Existenzmitteilung — гордыня. И не случайно он отверг почти половину Евангелия и был жесток не только в евангельском смысле, но и в демоническом. Я так спорю с ним, потому что он мне ближе всех, споря с ним, я спорю с собой. А он спорил с собой? Он мучил себя, но спорил ли — не знаю.

Existenzmitteilung отчасти было и в моих старых вещах: «Вестники», диалогичность, рассуждения о системе как примере. Преимущественно же с 16.Х.63. Сейчас с Т. у меня Existenzmitteilung. С 5.VI обостренное Existenzmitteilung — отношение к миру, к существующему, к моему Dasein, к моей Existenz. Всё это сейчас экзистенциально связано с Т. Это чудо, что в безликом (как назвала его Т.) совершается наиболее личное Existenzmitteilung. Но в моем монофизитском уродстве и безликое лично: жест, взгляд.

Как-то я записал: полностью понять — значит полностью принять, сделать своим, тогда полностью отвергнуть, понять и, значит, отвергнуть себя. Я убежден, что у Кьеркегора было монофизитское уродство — не случайно он игнорирует половину Евангелия — и это снова подтверждение моего применения христологии к антропологии. Но я в жизни отвергал вторую заповедь — моя некоммуникативность и несоборность, мой монофизитизм — мучаюсь, в Т. хочу принять ее. Мучился ли Кьеркегор? Несомненно мучился и мучил себя, но знал ли основание своего греха? Я думаю, не знал, а я знаю, в этом мое преимущество и недостаток. В своем незнании основы своего греха он был цельным, а я нецельный, раздвоен, разделен: имя мне легион.

25 марта. Ш. сказал о Т., что она неожиданно дает правильные ответы. Но также и неожиданно она задает правильные вопросы — вчера в связи с моим толкованием «Галушки»; бессмыслица, а ты осмысляешь ее — тогда бессмыслица ли? — Я ответил в «Четырех стадиях понимания».

Мой ум: я правой рукой за спиной ищу левое ухо.

Ум Т.: левую руку подносит прямо к левому уху — ясный ум. При этом умеет сохранить и небольшую погрешность и звезду бессмыслицы — «Бухта Барахта». Soliloquium, послевоенные записки.

Л. сказал, что у меня две половины ума — умная и глупая, умной пишу, глупой не понимаю того, что сам написал. — Скорее, удивляюсь тому, что написал.

Самооправдывание: в искании правой рукой за спиной левого уха тоже есть некоторое достоинство: случайно или неслучайно я нахожу и то, что не лежит на прямом пути. А Т. находит, может, это же на прямом пути — вернее, по сторонам прямого пути, то есть сбоку от него.

25 марта. Вера не теология и не догмат, а экзистенциальное и поэтому противоречивое состояние. Теология и философия пытаются только анализировать это состояние и иногда, если это поэтическая теология и философия, дать некоторый намек на неизвестный ответ на неизвестный вопрос, ограничить область, где лежит неизвестный ответ на неизвестный вопрос. Одна из окрестностей неизвестного ответа — трансцендентность и имманентность Бога, и обе должны быть радикализированы до последней степени: самое далекое абсолютно не мое — самое близкое абсолютно мое. И в этой окрестности заключены другие окрестности, например Бог абсолютно и Бог в моей абсолютной субъективности, и первое, и второе само по себе уже антиномично. Абсолютно: вне- или надмирность Бога, и Бог в мире, в котором и волос не упадет с головы моей без Его воли. Соблазны: деизм, как равнодушие к Богу, и пантеизм, как равнодушие к себе, сотворенному по Его образу и подобию, — к своей абсолютной субъективности. Фатализм, как мусульманская детерминизация личности, и акосмизм, как уничтожение себя, своего призвания — стать субъектом трансцендентной ситуации. Соблазны абсолютной субъективности: абсолютно не мое односторонне трансцендентируется настолько, что Бог становится только абстрактной идеей Бога — causa sui. Или односторонне имманентизируется настолько, что растворяется в моем субъективном отношении к Богу. В пределе обе — атеизм. Применение к Кьеркегору, Барту, Бультману, Ясперсу.

3 апреля. Я пишу сейчас почти каждый день, иногда несколько строк, иногда несколько страниц, иногда больше. Иногда несколько минут, иногда несколько часов. А остальное время лежу на кровати в бесовской абулии, в бесовском парении мыслей — новая форма игнавии, уныния, боли и тяжести бытия. Избавляет только сознание некоторой устойчивости в энтелехии, и прямо — Он Сам.

Я думал и вчера говорил Т. о Пушкине, которого очень люблю: «Воспоминание» («Когда для смертного…»), «Как с древа сорвался предатель ученик», «Пророк», «Отцы пустынники», «Странник», поздний Пушкин и многое др. Но «Пока не требует поэта» — некоторая ограниченность, предельность Пушкина. Он и понятия не имел о метатеологии. Пушкин ставит себе границы. Они очень отдаленные, он понимает очень многое, и всё же это границы. Лермонтов не ставит себе границы, границы его в бесконечности: сны-мучители, потенцирование действительности, выход за действительное. Н. М. сказал: если бы Лермонтов дожил до лет Пушкина, он был бы больше Пушкина. Н. М. неправильно выразился: «если бы» — неправильная формулировка. Надо сказать так: потенциально Лермонтову дано было больше, чем Пушкину, но Пушкину дано было актуализировать в предназначенной ему области больше, чем Лермонтову. Что важнее: осуществить в предназначенной, но всё же ограниченной области или обещать в почти неограниченной области? Не знаю. Гоголь тоже почти бесконечно трансцендентирует возможное. Л. говорил, что в последних вещах Пушкин вступил на этот путь.

«Пока не требует поэта» — это очень разумно, с человеческой точки зрения разумно, так же разумно, как слова первосвященника: есть 6 дней в неделе — тогда и исцеляйте и исцеляйтесь, но не в седьмой. Это очень разумно с человеческой точки зрения, предохраняет от бунта и революции, но не с Божеской. С Божеской — это богохульство.

У Лермонтова и Гоголя не apeiron, как у Белого, а бесконечное трансцендентирование. Они преодолевают возможное и выходят в невозможное. Это всегда связано с крушением. Но, может, крушение их попыток выйти в невозможное выше самых совершенных реализаций ограниченного возможного у Пушкина, как бы далеко он ни ставил этих границ. Самое важное: ставить или не ставить границ, хотя и в невозможном. Невозможное для людей возможно для Бога. То есть Бог совершает в человеке то, что он сам совершить не может, своими силами не может.

5 апреля. Я не понимаю великодержавного патриотизма. Зачем мне надо, чтобы русские эксплуатировали и угнетали грузин, армян, латышей, эстонцев? Мой родной язык русский, я думаю и пишу по-русски, с 12 лет я воспитывался на русской литературе, позже на Библии и Евангелии. Моя родина, как и всех людей, — Эдем. Но оттуда я изгнан. Я бесконечно тоскую по моей родине, из которой я изгнан. Вторую родину я получил в России. Не в великодержавной Победоносцевской или Леонтьевской России, а в Московской и Петербургской Руси. Мне этого достаточно. Моя новая родина всё время напоминает мне о потерянном Рае — Гоголь, Достоевский, Чехов, Пушкин и Лермонтов, Тютчев и Лесков. Я иудей и русский одновременно, русский не в великодержавном смысле, я москвитянин и петербуржец; когда я был в эвакуации, я понял, что значит ностальгия: я скучал и тосковал по Петербургу. Там я всё время болел, даже физически, а приехав в Петербург, выздоровел. Кто я? Русский, иудей, петербуржец. И москвич.

Я думаю по-русски, но с иудейским уклоном. Каждый христианин, независимо от национальности, думает с иудейским уклоном. Христос сказал: я пришел не нарушить, а исполнить закон. А закон сказан в иудейской книге — Старом Завете. Но если нет иудейского закона, то есть индусский, эллинский, языческий. Пустота должна быть заполнена.

Моя первая (или вторая) национальность — иудейская — предохраняет меня от язычества, от секуляризации духовного, от profanus, от всякого либерализма и гуманизма. Иудейство — это теономный склад ума, строй души, leidenschaftliches Leiden христианского зилотизма. Без этого нет и веры в Бога, только вера в веру в Бога, культурная эллинская, индусская или какая угодно другая комфортная фальсификация веры.

22 апреля. В связи с разговором с М. я перечел четвертую часть «Рассуждения» (добавления к «Видению»). Она не удавалась мне очень долго, и только в январе прошлого года я неожиданно очень быстро закончил ее. Телеологичность ее — связь с неслучайной случайностью — сейчас мне ясна. Тогда, не знаю, понимал ли я это, сейчас понимаю: «возьмите иго Мое на себя… ибо иго Мое благо и бремя Мое легко». Я взял на себя Его иго, я стремился к страданию, к радости страдания, я жил радостью страдания и желал страдания. А Бог послал мне радость. Принятие радости и было смиренномудрием. Раз Бог послал мне ее, я не мог не принять. Но я мог думать, что я сам добился ее, или наоборот — противиться ей, противиться только в некотором оттенке мысли, потому что актуально противиться Богу, то есть не принимать того, что Он посылает мне, я не могу. И всё же я не сразу понял, что это дар Бога мне. Я не только не мог, но и не желал противиться неслучайной случайности, и всё же до 5.VI было, я не скажу — сомнение, а некоторое недоумение. И еще одно «всё же»: мой монофизитизм. Я знаю, что это грех, моя вина, вина без вины. И вина перед Т. Как во всём, и в этом есть некоторая телеологичность. Но что сказать о ней — я не знаю. …не став им, я и стал им? Или это новое жало в плоть, новое иго и бремя?

Первая ступень смиренномудрия: безропотно и смиренномудро принять посылаемое мне Богом страдание. Я принял его безропотно. А мои монологи перед Орл[овым]? А некоторые соблазны, о которых я писал? А замыкание в себе? «Ты думаешь, что стоишь? Бойся, как бы не упасть». — Не думал ли я иногда, что стою? Тогда Бог послал мне невидящий взгляд, а затем радость, чтобы я принял ее смиренномудро, чтобы я не думал, что я стою, чтобы боялся, как бы не упасть. И еще: чтобы я понял ты. Поэтому четвертая часть «Рассуждения» была некоторым завершением определенного Богом периода моей жизни, и я верю, что неслучайно начал я писать эту часть тогда, когда Т. записала: страшно одиночество, еще страшнее одиночество вдвоем (со мною), и вскоре после этого: я оперлась на его (мой) благоприятный взгляд, — это было, кажется, тогда, когда приезжала Галя В[икторова] и я был с ней у Т. Я не знал тогда эти записи Т., но Бог знал, и Он внушил их и ей и мне. А закончить «Рассуждение» мне дано было уже после неслучайной случайности. И это тоже неслучайная случайность — не случайно дано было мне закончить именно тогда.

5 мая. Есть внешнее и внутреннее понимание. Человек — некоторый многогранник. Некоторые грани его параллельны — совместны, другие непараллельны, третьи перпендикулярны, то есть вполне несовместны. Внешнее понимание объективно (но не абсолютно), оно стремится, но только стремится понять и передать все грани и указать не несовместность, то есть противоречивость, некоторых граней. Но до центра многогранника, то есть сокровенного сердца человека, оно никогда не дойдет. В конце концов это только понимание слов автора, в крайнем случае скелета системы, но скелет — это еще не человек. Внутреннее понимание субъективно и доходит до центра многогранника. Может быть, даже так, что есть полное внутреннее понимание, но повторить его на словах нельзя. Так я, мне кажется, вполне понимаю Шеллинга последнего периода, его теогонию, правильное в ней, соблазны его теогонии и его гностицизм, но знаю о ней очень мало.

Я думаю сейчас о реальности и внеположности состояний души. Но переносить их в Бога, как это делал Бёме и Шеллинг, неправильно.

8 мая. Сегодня в [тетради] †10 я записал о моем монофизитизме. Здесь добавляю: высокое у людей — мерзость перед Богом. Монофизитизм в широком и узком смысле. Страх перед материализацией обряда может дойти до греховного докетического страха телесности, до брезгливости, которая в исключительном случае может перейти в свою противоположность — благоговение, препятствующее соединить несоединимое.

8 мая. То, что я пишу после «Видения», особенно последний год, — это и мало и много. «Быть не при деле», подлая мысль, антихристовы соблазны, бесовская абулия — выбор невыбора, смиренномудрие, неслучайная случайность, метатеология, христоцентрическая антропология (монофизитизм и несторианство) — всё это какие-то самые предельные, пограничные вопросы. Ведь Бог есть не вообще, а сейчас здесь, во всём, даже в Его отсутствие, когда Он оставляет меня и, оставляя, не оставляет. Я приблизился к этому и всё же еще очень далек от экзистенциального понимания, понимания-состояния, даже от хотя бы законченного теоретического изложения. Кроме небольшого заключения в Добавлении к «Видению» — о смиренномудрии, ничего законченного не сделал за это время. Но не это главное, главное — что я далек от экзистенциального состояния. Вот что я понимаю под этим: во-первых, я уже не могу быть при деле, но не могу быть не при деле; может, потому и случилась неслучайная случайность. Вернее, чтобы, потому что вся жизнь телеологична и последующее определяет предыдущее. Во-вторых, трансцендентная ситуация, в которую меня ввел Бог. И здесь я уже не могу не быть ее субъектом. Бог уже сделал меня ее субъектом, и в то же время не могу быть или оставаться им, всё время выпадаю, то есть падаю. И это тоже, может, неплохо, плохо, что слишком часто, очень часто я не чувствую, что Бог поддерживает меня. Я уже понял благодарность за радость и всё же редко умею благодарить и редко радуюсь.

Мой грех всё тот же — монофизитизма: страх материального обряда, вообще материальности. Но ведь всякий обряд, и духовный, проявляется в материализованной форме, даже обряд общения с Богом. Мой страх обряда, материализованного, потому что другого нет, — монофизитизм, доведенный до предела, до крайнего докетизма. Поэтому сейчас очень редко хорошо молюсь. И всё же иногда, может, не часто, не знаю, потому что в этих случаях время разрывается, чувствую, что всё время живу в молитве, в смиренномудрой молитве, в покорности: да будет воля Твоя. Но тогда что значит эта бесовская абулия, в которой по времени или во времени пребываю еще чаще? Это два слоя во мне, и второй покрывает густым, плотным туманом первый, так что и не вижу его, это мой грех, моя греховная сущность, мое окаянство, моя вина без вины, тем большая, что без вины, и когда она достигает некоторой максимальной степени интенсивности, она вдруг прорывается, я проникаю в некоторую глубь и во всём вижу Провидение: да будет воля Твоя.

10 мая. Кощунство не в том, что человек говорит: нет Бога, это не кощунство, а глупость. И когда Элоиза писала Абеляру, что она любит его больше Бога, — это не кощунство. Она видела в нем духовным зрением то, чего никто из людей до сих пор не видит в нем, может, потому, что видит плотским зрением. Может, она исполнила в отношении Абеляра заповедь Исаака Сирианина: чистый сердцем тот, кто всех видит чистыми сердцем.

Простится всякая хула, даже на Сына, только не на Духа Святого. Только это кощунство. И Христос обличал прежде всего фарисеев. Фарисейство — хула на Духа Святого. — Это о моих сомнениях, старых и новых, в отношении двух главных заповедей, на которых стоят закон и пророки: как исполнить вторую, чтобы она не стала или равнодушием ко всем, или эгоистической любовью к некоторым; как совместить обе. Не совмещение их соблазн и грех, а мой вопрос, как их совместить; и также первый вопрос. У апостола Павла эти вопросы не возникали. Мой грех, что я не могу радоваться всё время, всё время благодарить Бога за посланную мне радость. Апостол Павел говорит: всегда радуйтесь.

Мне открыл Бог очень много, а сделал я очень мало — это мой грех, а не те глупые вопросы, которые меня мучают, вина моего греха.

И если я называю ее виной без вины, она не умаляется от этого, тем больше она, что это именно моя вина без вины, тем больше, что Сам Бог обвинил меня.

7 июля. Кажется, я уже писал: свою жизнь я не прожил, а продумал, а мысли пережил. И в мыслях перешел предел дозволенного, поэтому жертва. Это не значит, что мысли ненужные или плохие, плохо в них, во-первых, некоторый личный оттенок, но не в том, что записано, и не в том, как записано, а в каком-то моем личном экзистенциальном отношении к ним, в незафиксированной фиксации их, то есть в фиксации настолько экзистенциальной, что ее невозможно зафиксировать словом; или в том, что я не нашел адекватного слова для их фиксации, то есть не покаялся. Это во-первых. Во-вторых, в некоторой недозволенной полноте мысли. Но мои вещи и «Принадлежности» необходимы всем, и читающие их не станут жертвой, может, даже найдут путь к оправданию. Во-первых, может, они найдут адекватное слово — покаются за меня. Во-вторых, никто не может экзистенциально пережить все мои мысли, каждый найдет то, что ему нужно. Я стал жертвой именно в полноте мыслей. Может, поэтому у меня так часто выбор невыбора: добру и злу внимая равнодушно. И всё же: всю жизнь у меня leidenschaftliches Leiden, и оно прорывало мою Nichtleidenschaft и равнодушие к добру и злу, я всё время ел и ем себя.

Это похоже на самооправдывание, но здесь действительно есть какой-то противоречивый круг: leidenschaftliches Leiden в Nichtleidenschaft, ревность о доме Твоем в унынии, бесконечная слабость духа и в ней же бесконечно сильная тоска по отсутствующей силе духа. Но ведь бесконечно сильная. Я не оправдываюсь, я только ем себя. Но ведь ест себя мой грех. Но ведь я сам ем себя за грех. И снова: я сам — тогда грех. Но разве сам? Что я вообще могу делать сам?

17 августа. Выготский говорит, что социальное — это не коллективное, скорее личное. Но тогда это не социальное, а соборное и скорее антиобщественное, соборность именно противополагается общественному, как sacrum — profanum. Искусство не социальное и не общественное, а личное и соборное, тогда: антисоциальное и антиобщественное. Социальное и общественное автоматизирует, униформирует, а еще формалисты говорили, что искусство — остранение, уничтожение автоматизма. Социальное — profanum и общее, искусство, всякое, в какой-то степени sacrum — лично соборное и тайна.

У Выготского самое интересное, может, не то, что он говорит, а чего недоговаривает и сознательно или бессознательно подразумевает. Например, его цитаты из Спинозы о возможностях тела, упоминание теории Рутца — Сиверса — это эстетически-практическая интерпретация сказанного в Евангелии: Слово стало плотью.

Может, только в первобытном обществе profanum почти отожествлялось с sacrum. Муравей, изолированный от муравейника, как бы хорошо ни кормить его, вскоре умирает. Почти так же первобытный человек, вырванный из своего общества. У древних иудеев высшим наказанием было не только побивание камнями, но и изгнание из общества. Только наивное, по терминологии Шиллера, искусство социально соборно, но уже Песнь песней, Книга Иова, может, большинство книг Старого Завета уже не наивно, не социально-соборно, а антисоциально и лично-соборно.

Мое Царство не от мира сего, сказал Христос. Всякая религия в какой-то, хоть небольшой, степени не от мира сего, Благая весть абсолютно не от мира сего. Тогда всякое большое искусство, хотя бы в некоторой степени, не социально-, а лично-соборно, то есть антисоциально. Может, есть общий корень всякой соборности, личной соборности — молитва, в чистой форме только — в Благой вести, полностью отрицающей мир сей, то есть социальность. Автономная мораль (рыцарь нравственности, по Кьеркегору) материализуется в праве. Связь государства и государственности с автономной этикой — Фихте, Гегель, Коген, Штаммлер. Но рыцарь веры вне нравственности, гимн любви апостола Павла не имеет ничего общего с автономной этикой, они несовместны. Бог обращается не ко всем, а к каждому в отдельности. Тогда и соборность — самое личное и интимное: где собраны двое или трое во имя Мое, там буду и Я. И также искусство — личное, интимно-соборное, хотя бы прямо ничего и не говорило о вере и Боге.

Социальное — агрегат, который официальная государственная религия кощунственно пытается освятить и превратить в органическое соборное единство.

Схема: органическое социально-соборное единство, sacrum — profanum (золотой век); абсолютное разделение социального — profanum и соборного — sacrum (Благая весть); кощунственное освящение социального, кощунственная попытка отожествить profanum с sacrum. Но золотой век был только до грехопадения Адама, то есть до истории, в истории же — только некоторое приближение к нему в древнейшие времена.

25 октября. Читать Послания, даже апостола Павла, сразу же после Евангелия рискованно, то есть соблазнительно: слишком велика пропасть между Богочеловеком и хотя бы самым мудрым человеком. Навязчивое плебейство убедительности, навязчивость, назойливость, глупость ума и убедительности даже мудрых человеческих высказываний. Иногда это чувствуется даже у апостола Павла, чаще не в содержании, а в форме высказывания, хотя большей частью он не убеждает, а уязвляет. Затем его смирение, иногда это смирение паче гордости: чувство собственного достоинства — не часто, но всё же бывает. Христос Сам называет Себя Сыном Божиим, говорит: Я и Отец — одно, — но у Него и это звучит скромнее и смиреннее, чем смирение раба Христова и «некоего изверга» Павла.

О некотором факте. Как бы ни относиться к Богочеловечности Христа и к чудесам в Евангелиях, даже Луки, в них есть некоторый такт чудесности, то есть как чуда, чего нет в Деяниях и часто и у апостола Павла.

6 ноября. Дневник Е. Иванова и «Воспоминания о Блоке» Павлович.

Последнее разделение:

Я говорю тенденция, потому что полностью, реально взял на Себя всю вину-culpa только Христос, и полностью отверг вину-culpa, пожелав обладать виной-causa, только антихрист. Личность — только через принятие на себя вины-culpa, значит, в стремлении и в конце концов вере в Христа, принявшего на Себя всю вину-culpa. Дьявол не анти-Бог — это манихейство или язычество, а анти-Христос, то есть антихрист, поэтому, как полностью отвергший вину-culpa, безличный, имеет не лицо, а личину. (Народные поверья: у дьявола спина заменяет лицо, на бесовских шабашах дьявола или его заместителя целуют в зад.)

Я понимаю слова Гоголя, сказавшего, что умом он понимает, что Христос — Богочеловек, потому что человек не мог так понять человеческую природу, а веры не хватает. Он называл это черствостью души. Я могу понять даже слова Розанова, не записанные, а шепотом с великим страхом сказанные Мережковскому: я не люблю Его (Христа). Розанов: «У Бога два сына — мир и Христос. Оба прекрасны, хотя второй прекраснее; но Он требует отречься от первого сына, а я люблю и первого сына и не могу отречься от него» («Метафизика христианства»). В этих словах чувствуется бесконечная заинтересованность Христом, а у Блока этого не было, он до конца был далек от Христа, безразличен, даже враждебно безразличен к Нему, потому что Блок в конце концов хотел перестроить не себя, а мир, то есть брал на себя не вину-culpa, а вину-causa — его интерес к общественности, к революции.

Есть две опустошенности: онтологически-религиозная и психологически-субъективистская; первая — абсолютная субъективность, вторая — субъективизм, обвиняющий не себя, а других. О первой говорят Псалмы, Исаак Сирианин, Гоголь, Достоевский — это оставленность Богом: Эли, эли, лама савахфани. Выдержит человек — хорошо, не выдержит — сам виноват, хотя бы и без вины, и никого винить не будет. А Блок винил даже мать.

Самый сильный вопль тот, которого никто, кроме Бога, не слышит. Может, этот вопль и движет горы. А вопли Блока слышали даже на улице.

Искренняя ложь и лживая искренность — вот что Блок, и в творчестве.

«Всуе не упоминай имени Господа Бога твоего». Это относится и ко всем словам в окрестностях Бога. А Блок и символисты всуе упоминали.

Может, главное: не судите, да не судимы будете. Это значит: взять на себя вину своего ближнего — быть виноватым перед ним, может, это и есть вера в Христа, взявшего на Себя грех мира, тогда я сораспинаюсь Христу.

Если грешит мой ближний, которого я знаю, я осужу его грех, а не его самого, взяв его грех на себя. Если грешит человек, которого я не знаю, знаю его грех только по его книгам, по его взглядам, например Кьеркегор, Ницше, Блок, то что значит: не судите, да не судимы будете? Много лет я вел спор с Бахом, я чувствовал соблазнительную прелесть некоторых арий Баха, соблазнительность в артикуляции речитативов из М. Р. и I. Р.; два соблазна: деспотизм волевого убеждения и наркотический соблазн, как у Стравинского. Но с ними у меня много общего, что объединяет. В воскресенье я сказал М.: мне жалко Стравинского; у Шёнберга много плохих вещей и мало хороших, но его мне не жалко, в хороших вещах он совершил то, к чему был призван, а Стравинский не совершил. Я осуждал не Стравинского, но только неправильный путь, на который он вступил после 1920 г. Еще больший спор был у меня с Кьеркегором. Но снова: я его целиком принял, целиком отверг, но тогда уже не его, а себя. Но что общего у меня с Ницше, Джеймсом, Файхингером, Дильтеем? С философами, философствующими ни о чем? Только одно: моя пошлость, именно моя, моя пошлость ветхого Адама во мне. Это я полностью отвергаю, в моих вещах ничего нет от этого. Тем сильнее я отвергаю их, что они когда-то всё же были мне чем-то соблазнительны: мне нравилось иногда читать их, хотя я и не принимал их — какая-то соблазнительная щекотка. Но именно поэтому и тем сильнее я отвергал их: в них я находил всё нехорошее и пошлое, что сидит где-то у меня в глубине, поэтому я и не мог отожествиться с ними. Если есть что-либо общее кроме греха, я могу отожествиться с грешником, принять вину его греха на себя, молиться о нем: прости его, Господи, он не ведал, что творил. Так и Якоби отнесся к Спинозе. Если же с философом, философствующим ни о чем, общее у меня только его пошлость и то, что я называю подлой мыслью, то как мне отожествиться с ним? Он сам для меня только абстрактное воплощение моего греха, моей пошлости, моей подлой мысли. И также Блок: общее с ним у меня только то настроение, которое пробуждалось под влиянием зеленого змия: лет 15 тому назад, выпив, я любил читать Блока, трезвым никогда не читал. Если бы я был знаком с ним, я бы мог взять на себя вину его греха, но ведь для меня он только символ прелестей зеленого змия, пошлого надрыва, жалости к себе, литературщины и желания взять на себя вину-causa.

Белый пишет в дневнике: был Блок, читал стихи, потом истекал клюквенным соком.

3 января. Из [тетради] 8/10:

1968.13.IX. «Я ищу слова, чтобы зафиксировать новую ситуацию, в которую меня ввел Бог, понять свое место в трансцендентной ситуации… Я потеряю всё, если не найду слова, чтобы зафиксировать ее».

Я еще не нашел это слово. Это должно быть актом ноуменального названия. Этот акт двойной: ι-искупление и ε-искупление моего греха; или: искупление моего ι-греха и моего ε-греха.

3 января. Если не человек выбирает идею, а идея человека, то сейчас, мне кажется, идея, выбравшая меня, говорит мне: ты сделал что мог, больше ты мне не нужен, иди…

17 января. Слушающий слово Мое и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную; и на суд не приходит, но перешел от смерти в жизнь (Ин. 5:24).

23 января. «Возлюби Господа Бога твоего…» Предположим, я люблю кого-то, например А, или что-то, например α. Предположим, это не суетная любовь, не прихоть, а ноуменальное отношение к человеку А или к делу α. Предположим, я твердо знаю, верю и знаю, что это мое призвание, что я призван к этому и что без этой любви к А или к α я — не я.

Антиномия.

1. Я так возлюбил Господа Бога моего, что отрекся ради Него и от А (без вреда для него) и от α. Кто тогда возлюбил Бога — я ли, ноуменальный я, или только абстрактный полюс некоторого интенциального отношения? Буду ли тогда я что как ничто или только ничто как ничто? Будет ли тогда отношение и любовь к Богу личным?

2. Но ведь любовь к А или к α не эгоистическая, а ноуменальная, именно в этой любви я отрекаюсь от своих прихотей, от себя самого, именно в этой любви я что как ничто. Но есть ли это полная нищета духа? (Об этом и зимой 1940–1941 гг. и в [тетради] †2, 20.XII.)

Это одна из антиномий и аналогична антиномии отношения к единственному и к каждому ближнему, антиномии абсолютного предопределения и абсолютной свободы и др. Я думаю, оба тезиса истинны и несовместны, истинны и совместны в своей несовместности.

В феврале 1966 г. я записал: «Сейчас есть я — Ты, но нет я — Ты — ты, как я ни стремлюсь к нему».

Сейчас есть я — Ты — ты, но все он, она, они исчезли из моего горизонта.

25 января. Кьеркегор понял, как трудна вера, сделал ее еще более трудной, настолько трудной, что некоторые маловеры стали сближать его с Ницше. Ее надо сделать еще более трудной, невозможной, тогда она будет живой верой — жив Господь, жива душа моя. Сколько останется тогда верующих? Не знаю, но лучше один верующий на легион неверующих, чем легион фарисеев и ни одного верующего. Много званых, мало призванных.

3 февраля. «Искушения друзей Божиих, которые смиренномудры.

Искушения, какие бывают душе от духовного жезла к ее преспеянию и возрастанию и которыми она обучается, испытывается и вводится в подвиг, суть следующие: леность, тяжесть в теле, расслабление членов, уныние, смущение мыслей, мнительность от изнеможения тела, временное пресечение надежды, омрачение помыслов, недостаток человеческой помощи, скудость в потребном для тела и тому подобное. От сих искушений человек приобретает душу одинокую и беззащитную, сердце омертвевшее и смирение. И сим дознается, начал ли он вожделевать Создателя» (Ис[аак] Сир[ианин]. Слово 78). И также Слово 88.

6 февраля. «Жив Господь, жива душа твоя» — это выражение несколько раз встречается в Старом Завете. Может, это было приветствием в особо торжественных случаях? Когда я вижу, что жив Господь, жива душа твоя, жива и моя душа: ты — Ты — я.

14 февраля. В 1956 г. я писал, что я ноуменальный — не тот, кто живет, говорит, мучается в игнавии, а кто пишет ТФТ, вернее, даже сам ТФТ — не помещающееся в моей душе. Сейчас я бы сказал наоборот: я хотел бы найти не помещающееся в моей душе в том, кто часами валяется на кровати, ничего не делая, почти не думая, и упорно, мучительно, без всякого удовольствия пожирает себя самого.

22 февраля. Действительно ли я так пожираю себя, как написал это? Или я мучаюсь оттого, что ничего не мучает меня? Чего мне не хватает: смиренномудрия, нищеты духа или вопля: Эли, Эли, лама савахфани? Два ли это — нищета духа и вопль — или одно? От сокрушения сердца я воплю, а в нищете духа и смиренномудрии? Я живу в какой-то Gelassenheit — та ли смиренномудрая или безнадежный автоматизм повседневности? Но если это, как я раз сказал Т., — оптимистический пессимизм, — то́ ли мудрое смирение или скорее немудрая безнадежность? Я в тесноте, в тесной яме и двинуться не могу, Господи, Иисусе Христе, вытащи меня, Господи, поспеши, Господи, не умедли.

26 февраля. Надо найти не общее, а вполне конкретное экзистенциальное место самого греха, акта греха. Об этом я писал еще в январе:

А. 1. Акт святости или праведности, то есть покаяния, — абсолютная свобода.

2. Состояние праведности — justus peccator.

Б. 1. Акт греха — акт свободного выбора.

2. Состояние в грехе — в рабстве свободного выбора.

Чем отличается акт свободного выбора от состояния в рабстве свободного выбора? Некоторой первоначальностью намерения. Б1 — абсолютно противополагается А1. А1 — неопределенное отрицание Б1. В само́м Б1 оба — и А1 и Б1 — только два отраженных абсолютных: выбор невыбора и выбор выбора. Поэтому из Б1 естественным путем нет выхода. Б2 — незаметно проникает в А2, поэтому А2 только justus peccator. Соотношения здесь аналогичные логическому квадрату: если Б1 — А, то А1 — не Е, а скорее — Ā, то есть О; в самом Б1: Б1 и А1 противополагаются, как А и Е. Отношение А2 и Б2: I и О. Это только аналогия. Б1 акт μὴ ὄν. Но ведь μὴ ὄν — это само οὐχ ὂν, то есть οὐχ ὄν как само — μὴ ὄν. Тогда:

А1/Б1 — возможность возможности или ноуменальный акт.

В одной точке и праведность и грех, поэтому за грех я ответственен и абсолютно свободно выбираю грех, и так как выбираю, то уже в рабстве: абсолютно свободно выбираю рабство.

В синтетическом одностороннем тожестве различать:

мир перед Богом — мир п. Б;

мир, образ которого проходит, — мир, об. к. пр. Тогда:

Затем: преходящий образ мира, предельная мысль, грех и намерение греха.

Надо соединить космологическую, антропологическую и христосотериологическую форму синтетического одностороннего тожества, тогда, может, и найду точное место моего греха, источник моей тесноты. Может, для того мне и послана теснота, чтобы в ней я нашел точное место греха.

2 марта. В философии в конце концов я необходимо прихожу к Богу. Но так как необходимо, то это еще не Бог живой, не Бог Авраама, Исаака и Иакова.

Я прихожу или к абсолютному, но это вообще еще не Бог, может, даже не Божество, или к первой форме без всякой материи. Но и это не Бог, только бог или Демиург. Он становится Богом, если поместить Его в абсолютное ничто — ничто первое, что, может, равносильно абсолютно свободному творению, значит из ничто, то есть освободить Его от всякой необходимости. Но и сама causa sui без абсолютно свободного творения, значит из ничто, тоже еще не Бог. К тому же causa sui подчиняет Его внутренний необходимости, но и этого не должно быть.

24 марта. К концу жизни Кант различал: Wille — чистая воля и Willkür — произвол [нем.]. 40 лет тому назад («Практические постулаты») я сделал такой же вывод из «Критики практического разума» и «Религии в пределах…». Но из этого следует или акосмизм — последовательный монофизитизм, или манихейский дуализм, несторианство и пелагианизм.

Если я создан по образу Христа (апостол Павел) и человеческая природа Христа подавляется Божественной, так что Христос только как бы человек, то монофизитизм, доведенный до докетизма, переходит в акосмизм: я как индивидуальность и личность существую только quatenus — поскольку или как бы.

Если произвол свободен только тогда, когда подчиняется seiner eigen allgemeinen Gesetzgebung, тогда сама воля обусловлена своей трансцендентной необходимостью, тогда трансцендентальная свобода есть трансцендентное рабство.

Сама чистая воля тогда одна и та же у всех. Тогда или нет отдельной личности, или отдельная личность только в грехе, первое — акосмизм, второе — манихейский дуализм.

Где лежит начало возможности выбирать между добром и злом, то есть Willkür? По Канту, если в сверхчувственном, то воля демонизирована, так как в интеллигибельном найдется неинтеллигибельное — неразумное, а Кант определяет волю как разумную: чистый разум — практический. Если в чувственном, то умаляется сила и всеобщность греха, — пелагианизм.

Кант из-за своего преклонения перед разумом не мог всякий произвол и выбор признать грехом и до конца провести различие между свободой выбора и абсолютной свободой — это нарушило бы автономность человеческой свободы. Он не понимал, что абсолютная свобода — не моя собственная свобода, а дар мне. Моя же собственная свобода только liberum arbitium — servum liberum arbitium.

Надо различать:

а. Непроизвольное желание — Wollen, например взглянул на женщину с пожеланием; пусть я сразу же воздержался, то есть отверг его, пусть я отверг его из самых чистых побуждений, но ведь всё же пожелал, хотя бы на мгновение, значит уже прелюбодействовал в душе своей.

б. Подавление греховного желания из суетных побуждений: страх возмездия или потери репутации, «неприлично» и др.

в. Подавление его во имя свое — Wille: это уже сам грех, больший, чем а или б, и, может быть, полная потеря личности в allgemeinen Gesetzgebung.

г. Неопределенное отрицание во имя Твое. Будьте святы, как и Я свят. Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный. Но ведь Бог не выбирает, поэтому уподобление Ему — отречение от всякого выбора: пусть будет не по моей, а по Твоей воле.

28 марта. Я удивляюсь неоригинальности и несмелости мысли. Неоригинальность и несмелость в том, чтобы смотреть чужими глазами. Я не понимаю, зачем смотрят чужими глазами, когда есть свои. Я знаю, что это трудно — смотреть своими глазами, но ведь если смотреть чужими глазами, то вообще ничего не видно. Иногда, когда очень трудно смотреть своими глазами, я думаю: как хорошо было бы, если бы я был спинозистом, или кантианцем, или фихтеанцем, — всегда были бы чужие глаза, на которые можно сослаться, готовы ответы на все вопросы, и вот это ответы на все вопросы — страшно, это автоматизм мысли и повседневности, предельность мысли — темница, в которую я заключен. Я не говорю, что искание истины предпочитаю самой истине, само это противоположение предельно — два отраженных абсолютных. Я говорю о другом: истину я не знаю, а имею, имею, когда она владеет мною. Но тогда я не смотрю чужими глазами, я уже не могу смотреть чужими глазами, когда она владеет мною, она открывает мне мои глаза. Тогда уже нет готовых ответов на все вопросы, в вопросе рождается ответ, в вопросе я вижу ответ. Иногда же наоборот: ответ и в нем вопрос. Или сам вопрос есть ответ. Тогда нет готовых ответов на все вопросы, потому что нет всех вопросов, но один вопрос есть несколько вопросов, и нет готовых ответов, вопрос и ответ нераздельны. Это уже видение.

Странно, что мне пришло это сейчас, когда глаза почти закрыты, веки тяжелы, как у Вия, и еле-еле, чуть-чуть приоткрываются иногда, когда всё время не оставляет меня один вопрос: зачем?

8 апреля. Слова апостола Павла, что Бог будет всё во всём, не только экономическое понимание Троицы, но, во-первых, утверждение, что в конце концов все будут спасены, и, во-вторых, акосмизм, ведь для Бога всё сейчас — вечное сейчас. Правда, остается возможность, что неспасшиеся вернутся в ничто, из которого сотворены. Но если Бог будет всё во всём, то где будут спасшиеся?

Ин. 12:32. И когда Я вознесен буду от земли, всех привлеку к Себе.

Может, так:

актуальность акта: в конце концов спасены все, Бог всё

во всём;

актуальность отрицания: разделение остается.

Обе актуальности: не логическое или гносеологическое разделение — тогда это только интенсивное и экстенсивное отношение, — а онтологическое. Поэтому оба ответа, для меня самого несовместные, реально совмещаются, хотя я сам и не могу понять этого.

16 апреля. Нил Сорский: «Блажен инок, который на содевание спасения и преспеяния всех взирает, как на свое собственное».

Труднее представить себе свое спасение, чем спасение других. Иногда даже кажется, что легче представить себе спасение всех, кроме меня, чем свое собственное.

Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

29 апреля. Кажется, уж всё знаю, как исправить ТФТ, а по-настоящему не могу подступить.

Господи, как преодолеть бесовскую абулию, бесовскую инерцию, что она значит? К чему?

Т. написала на папиросной коробке:

«Где огонь, скажи?

Куда идти?

Куда?

К кому?»

16 мая. Страшное:

1. Ключевский. Пренебрежительно-враждебное отношение к России, к русским, к людям вообще. Пошло-антирелигиозное высказывание, смысл его: люди по природе лакеи, рабы, поэтому придумывают себе хозяина — Бога. Это одновременно с его «Историей России», исследованиями о святых и др. Как совместить?

2. Ефрем Сирин. Наряду с прекрасной молитвой — Господи, Владыко живота моего — предсмертное завещание, где он перечисляет, кого ненавидит и проклинает (еретики и др.). Как совместить?

3. Церковный историк Сократ (или Сосиген, или Евогрит?) говорит, что церковь анафематствует не еретиков, но их учение. Еретики, говорил он, бывали часто хорошими людьми и христианами, только ошибались. Это либеральное прекраснодушие, может, не менее страшно, так как непонимание греха ведет к деизму, к вере в человека, а не в Бога и в конце концов к безверию. В религиозных вопросах нет ошибок, но грех. Поэтому: прости им, Господи, ибо не ведают, что творят. И меня прости, Господи, ибо не ведаю, что творю.

19 мая. Вера возникает не из страха смерти, а из потребности, из непреодолимого тяготения к непонятному, к тайне, к тому, что превосходит всякое понимание, к Божественному безумию. Но я сам — понимание. И в то же время в меня вложено бесконечное тяготение к непонятному — к тому, что не я, к Тому, Кто не я сам. Не потеря личного сознания пугает — мистики всех религий стремились к этому, — а оставленность Тем, Кто вложил в меня бесконечное стремление к Нему.

21 мая. Знак — или указывает на что-то другое — символ, или как то, что он есть, есть другое — иероглиф.

25 мая. Гипостазирование в теоретическом и практическом отношении. Практически гипостазирование грех. Но это уже сказано и осознано, без осознания грех есть ли грех? Тогда ιε. Но грех отражается и в теоретическом, тогда два разделения:

1) ι — объективирование и противоположение само по себе не грех;

ε — активное ограничение собою и противоположение себя Богу — грех;

Барух. 2:18. «Душа, сильно опечаленная и сокрушенная, с выплаканными глазами, алчущая и жаждущая, славит Бога, Его величие и праведность».

Маловерие. Ездра. 8:22: так как мне стыдно было испрашивать у царя войска и всадников для охранения нашего от врага на пути; потому что мы так говаривали царю: рука Бога нашего для всех прибегающих к Нему есть благодеющая; а могущество Его и гнев Его на всех оставляющих Его.

Или простительная человеческая слабость? Или вера, победившая неверие?

«…Во времена искушения и соблазнов наступает так называемая fühllose Glaube, преодолеть которую очень трудно» (Oettingen).

31 мая. «Есть», «не есть» имеет не только онтологический, но и логический и гносеологический смысл. Связь слова со смыслом, с бессмыслицей и с Словом не только у меня, но и у Введенского.

«Теория слов» Л. — связь с дыханием. Но ведь: дыхание — душа — жизнь. Может, у Л. здесь то же, что и у меня, и у Введенского, но как бы другая сторона. Начало «Теории»: слово само по себе первоначально ничего не выражает, кроме того, что оно есть: вдох — выдох, то есть само по себе бессмысленно, — связь с В. и со мною: знак и знак знака. Смысл является потом при проекциях на жидкость, на мускульные усилия и др.

Хайдеггер: «Если бытие связано с пониманием, то в пределах понимания надо вернуться к понимающему». — А не скорее ли к непонимаемому и к непониманию? Во-вторых, бытие столько же связано с пониманием, как и с непониманием, — радикальность отрицания. И В., и Л., и я чувствуем непонимание, бессмыслицу, тайну, а Хайдеггер самой установкой уже отрицает путь к docta ignorantia.

2 июня. Без ты нет я. Есть ли ты без я? В основе: без Ты нет ни я, ни ты: где двое или трое собрались во имя Мое, там буду и Я. Тогда и я — Ты — я, я— Ты — ты, ты — Ты — я.

Гуссерль говорит: исключить всё чужое, не я, тогда приходишь к трансцендентальному я. Как будто бы я сам, в самой глубине своей не чужой себе: я сам и есть чужой себе. Но добавив: чужой себе самому, я уже объективировал и себя, отожествил первого я сам со вторым — «себе самому», и так продолжая объективирование себя самого, всё дальше ухожу от себя. В этом синтетическом единстве (а не тожестве) и заключен один из двух принципов чуждости, то есть отчуждения от себя самого: я сам → (я сам) сам… Преодоление отчуждения в синтетическом тожестве (а не единстве) различного. Как его достичь? Это мне не по силам, совершается не мною, и всё же мною, но уже в ничто, которое Бог оставил мне для моей абсолютной свободы, и снова не моей, а Его. Потому что абсолютная свобода только в ничто и из ничто. Это ничто οὐχ ὄν в μὴ ὄν только свобода выбора, то есть рабство.

6 июня. Гуссерль говорит, что не только духовное, но и душевное, даже психическое у животных принадлежит к Nicht-Natur. Это абсолютно неверно, при этом вообще понятие греха исчезает и разница между человеком и животным только количественная, человек уже не сотворен по образу и подобию Божьему. Только духовное принадлежит к Nicht-Natur, у Бога же — к абсолютному Über-Natur‚ и через Христа человек касается его (Афанасий против Ария).

«Wesensallgemeinheit». Но я не Allgemeinheit: на что человеку целый мир, если он повредит своей душе. Я не Allgemeinheit, но тот, кто вредит своей душе.

«Wesenserkenntnisse und Tatsachenerkennthisse». Но первое только через второе: онтологическое обосновано онтически, то есть фактически.

Почему вообще существует внешнее мне, трансцендентное? Потому что в моем греховном взгляде я приписываю ему, как и себе, грешнику, самостоятельное, автономное, свое бытие и самость.

8 июня. Пушкин.

14 июня. Вечером я играл Т. Баха, в том числе Бурре из партиты h-moll в французском стиле. Утром Т. рассказала мне сон, снившийся ей этой ночью: ко мне пришел Бах и сказал: я знаю, ты любишь Бурре. Я написал его для тебя за 200 лет до твоего рождения.

16 июня. Три требования к творческой жизни, то есть к жизни личности, а не только индивидуальности:

1. Смотреть своими глазами на жизнь, а не чужими. —

Некоторая смелость.

2. Фантазия. Правдоподобие — ложь, это подобосущие, то есть арианство, жизнь неправдоподобна. Не правдоподобие, а именно неправдоподобие — истина: единосущие.

3 Некоторая поэтичность. Это ноуменальное прикосновение к жизни, к Богу.

17 июня. Надо различать:

Во-первых. А. Несовместности и противоречия в самих вещах или состояниях, о которых я говорю.

Б. Противоречия в изложении и рассуждении об этих вещах.

Во-вторых. А. Неизбежные противоречия самого изложения и рассуждения вообще.

Б. Неизбежные противоречия определенного изложения и рассуждения: определенность предмета исследования или метода исследования.

В-третьих. А. Противоречия, сводимые на антиномию или закон.

Б. Абсолютные противоречия.

20 июня. I. Не могу, но хочу. II. Могу, но не хочу.

Всегда ли I плохо? Всегда ли II хорошо? Во всяком случае I часто, может, всегда, производит неприятное и жалкое впечатление.

21 июля. В пятницу 17.VII, когда я шел мимо Смольного в поликлинику, мелькнула мысль, очень ясная, но несформулированная, и сформулировать ее трудно. Что значит ясная, но несформулированная? Ясна была ее сила и убедительность, но содержание ее было неясно, ясна была интенсивная, а не экстенсивная ясность, ясность акта, а не содержания. Но я не смог ясно сформулировать ее, ясность была не в высказывании, а в молчании. Но тогда или в этом отношении ясность была именно экстенсивной, а не интенсивной? Это был очень ясный намек. На что? Но как я могу сказать? Очень приблизительно и неточно я могу сказать, что это был намек на то, что меня интересует и мучает уже больше двух лет. Еще более приблизительно и неточно я могу сказать, что это был намек на всемогущество и святость Божию и на мою бесконечную греховность, мою бесконечную вину без вины. Это был намек от Бога, улика Бога.

Всё же попробую сформулировать ее, ведь я всё время думаю об этом, всё время она, эта мысль, сидит во мне. И когда я отвлекаюсь от нее, почти забываю ее, я не забываю, я думаю. И сейчас я думаю: вот мне послана соломинка, тонкая как паутина, я ухвачусь за нее, и Он вытащит меня.

Мысль эта говорит мне: ты страдаешь; ты бесконечный грешник, потому ты и страдаешь, чем же Он виноват? Ты ведь даже доходил до мысли, которую и выговорить страшно, ты и не выговаривал ее, только боялся, но разве этот страх не есть уже грех, может, даже больший, чем высказать эту страшную мысль? — И Христос сказал: Я высказал твою мысль: Эли, Эли, лама савахфани. Я взял на Себя твой грех. Я виноват за тебя, за всех: проклят всяк висящий на древе.

Я остановлюсь. Я боюсь солгать. Но и этот страх, что это — страх перед фарисейством и лицемерием или страх подлой мысли? И первое и второе — грех — грех маловерия: что вы так боязливы, маловеры? Это сказал Христос ученикам, тем более мне.

Именно в сознании своей бесконечной греховности мелькает улика Бога. В подлой мысли, внушаемой мне отцом лжи, в бесконечном страхе перед подлой мыслью мелькает улика Бога.

Рече безумец в сердце своем: несть Бог. Это еще не подлая мысль, это глупая мысль.

Deus sive natura. Спиноза растворил в первом члене — Deus — второй. Это акосмизм, грех последовательно проведенного монофизитизма. Но это еще не сам грех, не смертный грех, не хула на Духа Святого. Вот сам грех, смертный грех, хула на Духа Святого — подлая мысль: растворить первый член во втором. Эли, Эли, лама савахфани.

Я сказал, я всё время говорю: Эли, Эли, лама савахфани, и вот в этой мысли, в самой страшной мысли, мелькает Твоя улика.

Вот подлая мысль, хула на Духа Святого: soli natura. И здесь в бездне подлости, бездне страха и отчаяния явилась мне улика Бога: жив Господь, жива душа моя.

На этом я остановился вчера. Я остановился, потому что почувствовал некоторую фальшь. Я почувствовал фальшь не в этом изречении самом по себе, а в его применении ко мне. Подобные изречения, а может, и всякое изречение, всякая мысль, всякая истина, истинны, когда я могу применить их к себе, а до этого не истинны и не ложны, a adiaphora. Но я не просто привел это изречение, а применил его к себе. Тогда оно стало ложью. Потому что я не могу сказать: жива душа моя. Но я ухватился за соломинку и надеюсь, что Он вытащит меня, оживит мою душу.

22 июля. Я пытаюсь исправить и дополнить ТФТ. Я уже собрал и разложил по местам все необходимые записи, остается только соединить их, включить в текст, и этого я не могу. Что мешает мне? Непобедимое, непреодолимое отвращение к соединению. Что это, природное или бесовское? И я подумал: лучше уж бесовское, чем естественное. Потому что в бесовском таится двузначность, а естественное плоско: в нем ничего нет, кроме естественного.

После грехопадения естественность наиболее хитрая и подлая уловка дьявола.

За полтора месяца жизни в Пушкине несколько небольших записей в «Принадлежностях». Почему? Отчасти потому, что я больше жил, чем думал. Но разве есть жизнь без мысли о ней? Есть, но это актуальность отрицания. Было ли за это время? Не знаю. Но есть еще страх соединения, не макро-, а микросоединения, потому что и отдельная мысль есть соединение микроэлементов мысли, соединение микромыслей.

25 июля. Я снова вернулся к ТФТ. На стр. 14 приготовлена запись. Я уже знал, как включить ее в текст. И снова отложил соединение, воспользовавшись тем, что через 10 или 20 минут должна вернуться Т. Я именно воспользовался этим, чтобы отложить. Лег на диван и стал думать: что это, естественный страх или Alleinwirksamkeit Gottes? Первое — страх подлой мысли. Затем я думал, могу ли я преодолеть этот страх соединения? В конце концов это страх фиксации, по-видимому, это тоже грех монофизитизма. Но что значит могу? Ведь могу значит именно не могу, из возможного нет выхода, возможное преодолевается невозможным.

29 июля. Через несколько дней я всё же соединил приготовленное на 14-й странице. Эти дни продолжаю соединение. Но вернусь к 22.VII. Когда я лег тогда на диван, я подумал: что значит не могу сделать, когда могу, то есть знаю, что могу? Что значит могу — не могу при Alleinwirksamkeit Gottes? Не опровергает ли могу Alleinwirksamkeit Gottes? Или Alleinwirksamkeit Gottes уничтожает мое могу? И тогда и наступает абсолютная свобода? — Если Сын освободит вас, то вы истинно свободны будете. — Как понимать, что Alleinwirksamkeit Gottes уничтожает мое могу и создает мою абсолютную свободу?

13 августа. Я продолжаю исправление и дополнение ТФТ. И всё же это пока только работа, а не настоящее дело. Apeiron мыслей, а формы не чувствую. Кажется, неделю или две тому назад почувствовал приближение вестников — письмо к Т. — и всё же они еще далеки от меня.

26 августа. В ТФТ оказалось работы больше, то есть надо исправлять больше, чем я предполагал. Не так легко преодолеть монофизитизм и акосмизм. Связь даже теоретич[еской] философии с христологией: акосмизма с монофизитизмом, солипсизма с докетизмом. Если Божественная природа подавляет человеческую, то неразделенность двух природ переходит в их соединенность, а это ведет к докетизму. И в теоретич[еской] неразделенность без несоединенности приводит к акосмизму. И так же солипсизм — гносеологический докетизм. В ТФТ абсолютный факт почти сразу переходил в единственный факт. Тогда где мир? От докетического солипсизма я переходил к монофизитскому акосмизму, только слабый намек в неразвитой теории относительного факта, может, еще в гипостазировании абсолютного факта, вернее, в его дегипостазировании. Но в изложении самого гипостазирования я всё время боялся реальности гипостазирования, то есть реальности греха. Я говорил о несущности гипостазирования, забывая, что грех моя сущность. От этого же некоторый интеллектуализм. Недостаточно ясно сказано, что гипостазирование не чисто теоретическое, но практическое в теоретическом, мой грех вмешивается и в мои теоретические рассуждения.

Что мне дали последние 2 ½ месяца? Некоторое преодоление моего монофизитизма, во-первых, практическое, во-вторых, теоретическое. Первая ступень преодоления монофизитизма — с 16.Х.63 до опустошенного взгляда: я почувствовал и понял ты, потеряв его в жизни. Вторая ступень — после «Видения»: неслучайная случайность. Практически и теоретически мне много дал последний месяц или полтора. Может, некоторое практическое преодоление помогло и теоретическому.

Слово стало плотью. Это должно быть и в практическом, и в теоретическом. В практическом — это деятельная любовь. Но также отсутствие брезгливости к телу, брезгливость — сублимация докетического абстрактного солипсизма. Особенно то, о чем я писал в «Принадлежностях 8/10» [тетради † 8/10]. В теоретическом — это боязнь признания сущности гипостазирования — не гипостазированного, а самого гипостазирования, то есть греха. Слово стало плотью, той же самой, что и моя греховная плоть, хотя и оставалось безгрешным. Поэтому признание несущности гипостазирования — докетизм.

Мои вещи всегда были экзистенциальны — написаны по определенному, конкретному поводу. Но, может быть, еще никогда это не было так конкретно и жизненно, как сейчас, за последний месяц или полтора. Может, не случайно работа с ТФТ сдвинулась с мертвой точки во второй половине июля.

И Слово стало плотью.

15 сентября. Четыре тенденции в ТФТ:

1. Психологическая или трансцендентально-психологическая.

2. Гносеологическая.

3. Онтологическая.

4. Телеологическая, я понимаю ее как теологическую: мое слово сказано Словом. Но как тогда понять грех. Если же не сказано Словом, то мое слово — абсолютно творческое, то есть сейчас моей души само себя сотворило. Это уничтожение не только Alleinwirksamkeit, но и Alleinwirksamkeit Gottes. Но синергетизм тоже не решение — ограничение Alleinwirksamkeit Gottes. Скорее всего, верно первое: мое слово сказано Словом, а грех останется тайной сотворенной личности. Ведь понимание греха как бесконечной дистанции между моей сотворенностью и бесконечным даром мне, как невозможности принять бесконечный дар, а рабской свободы выбора и вины — как невозможности ни принять, ни не принять бесконечный дар не объясняет различия личностей, то есть подробности, относительной, относительно-абсолютной и абсолютной, подробность остается тайной греха, но сама она не греховна, ведь абсолютно экстенсивная подробность — это творение мира (εε) и вочеловечение Слова (ει). Подробность свята, но открывается в тайне греха или тайной греха.

16 сентября. Может, в ТФТ будут две ступени:

I. Онтологически-теологическая. II. Трансцендентально-психологическая и гносеологическая — первая часть, вторая — религиозная: тайна греха.

Может, так:

Часть первая. Онтологически-теологическая.

1. Абсолютный факт. 2. Единственный факт.

Часть вторая. Трансцендентально-психологическая, религиозная.

1. Трансцендентальная психология. 2. Религиозная.

В трансцендентальной психологии должно быть и о солипсизме экстенсивном, интенсивном, абстрактном и безличном. Более понятным было бы обратное соотношение: раньше трансцендентально-психологическая часть, а потом онтологически-теологическая, но мне кажется, раньше надо понять абсолютный факт как онтологически-теологический, а потом более лично и психологически. Тогда читать ТФТ надо так: I, потом II, потом снова I.

19 сентября. Вот я беру какого-нибудь философа, Канта или Кьеркегора, или свои вещи. Беру поэта, например Введенского, или композитора — Веберна. В самых различных вещах я нахожу общее, общую связь, не всегда дискурсивную, всегда интуитивную, остается главная неизменная интуиция — интуитивная система. Дискурсивные изложения этой интуитивной системы большей частью, может, даже всегда, не вполне адекватны неизменной даже в изменении интуитивной системе. Кто автор или творец этой системы? Теперь я ограничусь собой. Вот у меня есть некоторая интуитивная система. Но ведь эта интуитивная система — акт творения моей души. Что же, я творец своей души, себя самого? Это бессмысленно. Автор интуитивной системы Бог, я только слабый посредник.

Музыка Веберна — мир в его творении. Не Веберн создал ее, а Бог, Веберн только посредник. Музыка его существовала от века, Веберн не написал, а только записал ее.

25 сентября. С конца 1963 г. я снова стал писать и писал много, но творчество было для меня мукой творчества — страданием. Я был почти тем, что Кьеркегор называет рыцарем веры, а жизнь рыцаря веры — страдание. Но почти — ложь. Я почти ушел из жизни, и это почти было ложью. После опустошенного взгляда с лета и осени 1967 г. началось истощение творчества. Затем неслучайная случайность, я вернулся к Т., Т. вернула меня к жизни. Четвертая часть Добавления к «Видению» (1968.I) — о молитве — прощание с периодом жизни 16.X.63–XII.67. Я вернулся к жизни, много пишу и имею от этого удовлетворение. Хорошо ли это? Я переделываю ТФТ, вернее, пишу заново седьмой вариант после восьмилетнего перерыва. То, что было, не прошло бесследно, тень опустошенного взгляда осталась, и всё же я вернулся ко времени до 16.Х.63. Нет ни того страдания, ни той радости страдания, которые были после 16.Х.63. Хорошо ли это или плохо? Не знаю, но лучше не быть рыцарем веры, чем почти быть рыцарем веры. И еще: мне не хватало ноуменальной близости: ту, которая была, я потерял, новой не было, я искал ее не только в Боге, и это тоже была ложь, двойная: во-первых, не только: Бог ревнив, Он требует только; во-вторых, я искал не там, где надо. Так как я был не готов к этому только, Он послал мне Т. Но Он отошел от меня; может быть, чтобы я искал Его на земле. Я поднялся на небо и снова упал на землю. Я поднялся почти на небо и потому снова упал на землю. Жалею ли? Нет, потому что у меня есть Т. Грех ли это? Не знаю, ведь я был почти на небе, а почти — грех.

12 октября. В пятницу — 16.Х.

A₁ и A₃ — правильные формулы, A₂ слишком теоретична и незаинтересованна. Но формулы G скорее формулы веры в веру, а не в Бога.

A₁. Я верю в Бога.

G₁. Я не верю, что я верю в Бога, потому что:

1. Вера в Бога самое трудное, невозможное и если осуществляется, то только через невозможное.

2. Как и Сам Бог, вера как то, что она есть, больше того, что она есть. Поэтому когда веришь, то

или: α) я впервые сейчас понял, что значит верить, то есть впервые поверил;

β) я вспомнил, что всегда верил, без этого не мог бы жить;

или: я недостаточно сильно верю в Бога, моя вера очень слаба, ничтожна, бесконечно ничтожно мала, почти равна нулю.

И, может, это почти сделает ее бесконечно большой.

Надо различать теоретическую, философскую веру и практическую, живую веру, веру в Бога Авраама, Исаака и Иакова. Без второй первая не вера.

И еще: A₂ если не равносильно: верю Богу, то еще не живая вера. Если A₂ не ответ на вопрос, не возражение на зло, например: да, еще есть Бог на небесах, то не вера, а холодное, безразличное теоретическое утверждение. И также A₃ истинно, как ответ на вопрос: есть ли Бог? Да, воистину есть.

16 ноября. Я говорил: свою профессию надо знать, но не надо быть профессионалом. Я пишу ТФТ, и меня это увлекает. Три недели у меня была и вторая работа — о Бахе, вынужденная и не увлекавшая меня. В этой работе я был профессионалом, плохо знающим свою профессию, в первой — профессионалом, хорошо знающим свою профессию. На днях я затосковал: где же я? У меня не хватало времени на себя. Вчера я отказался от второй работы. Я подвел М., но он благородно освободил меня, даже без упреков, от второй работы. Вечером я думал: разве эта работа мешала мне быть с собою, я сам мешал себе. Быть с собой — значит быть с Богом. Для этого не надо писать даже ТФТ. Скорее и ТФТ мешает.

28 ноября. В вере два момента: Аа — абсолютная субъективность и Аб — соборность. Им соответствуют, хотя и не вполне однозначно: Ба — Священное Писание и Бб — традиция. Соответствие, повторяю, не вполне однозначное. Всякая религия начинается с Ба, Ба — личный момент основания религии, без личного момента нет вообще религии, даже религии без Бога — Гаутама (Сакья Муни). В Евангелии личный момент — Сам Богочеловек. Но без традиции религии и вере грозит опасность химеризма (Якоби). Кьеркегор отрицает соборность: два рыцаря веры, встретившись, даже не узнают, что собеседник тоже рыцарь веры — это уже отрицание больше половины Евангелия. И всё же он вел борьбу с церковью. Если Аб и Бб не необходимы, то зачем вести борьбу с церковью?

3 декабря. Т. сказала, что Шура говорил, как надо читать его стихи:

1. Выделять местоимения.

2. Выделять повторяющиеся слова.

3. Читать скорее монотонно, чем оживленно.

4. К концу замедлять.

Интенсивность: та жизнь есть граница между этой и той. Хармс, Шёнберг.

Экстенсивность: понимать эту жизнь как ту. Введенский, Веберн.

О периодизации Введенского: до 1931 г. действующие лица: человек веселый Франц, Иеромонах, Теория, Бог, Царь, Фомин без головы, Парадиз Венеры, Метеорит и т. д. После 1931 г. — более обыденные, и само действие бытовое. Это критерий по действующим лицам, но также по содержанию. Помимо того, есть и формальный: действие и сюжет как будто бы реальны, на самом деле: эта жизнь как та. Звезда бессмыслицы и формально и по содержанию остается: более скромно и искусно.

Для себя, чтобы не забыть. О непреодолимости монофизитизма. О Гоголе.

αὔτως.

14 декабря. Для себя, чтобы не забыть. О прошлом, его возвращении и совмещении или несовмещении с новым настоящим. О том, что меня всё время мучает. И первое и второе страшно. Господи, помилуй.

15 декабря. B математике принцип: если A может быть доказано без помощи B, а B не может быть доказано без помощи A, то в исследовании А предшествует B. Но когда подходим к математической логике и обоснованию математики, этот принцип теряет свою абсолютность — математически-логические парадоксы; Гёдель. Потому что и математика и логика основаны на закономерности мысли, а сама эта закономерность не безусловна, сама мысль в основе своей противоречива, в основе и рациональной мысли — тайна. И особенно в философии. Поэтому и Кьеркегор вводит круг. Другое дело, разъясняет ли что-либо и необходим ли его круг, его синергетизм. Не правильнее ли будет оставить здесь недоумение. Я пытался в ТФТ сомкнуть этот круг в точку. В Добавлении IV к «Видению» вместо круга я ввел ничто первое. Во всяком случае это лучше, чем синергетизм.

19 декабря. Если к вере тоже применимо синтетическое одностороннее тожество, то что будет частным сказуемым к вере: соблазн?

25 июля. ТФТ. Я хочу дойти до себя самого, до своей души, но, когда мне кажется, что я дошел до своей души, я вижу, что я дошел до какого-то общего состояния, общего типа или структуры души; я знаю, что моя душа единственная, но то, что я о ней выскажу, общее. Я нахожу какую-то связь общего, что я нашел, с единственностью своей души, но эта связь — снова общее. Я пытаюсь преодолеть общность, и снова преодоление общее. Что же здесь единственное, то есть именно мое? Может, некоторое несоответствие общего с единственностью? Тогда, может, именно то, что мне кажется недостатком в изложении ТФТ?

10 октября. Из четырех форм апории в «Критерии» вторая отчасти соответствует чисто интенсивной форме общего тожества, четвертая — онтологической, структура же апории та же, что и одностороннего синтетического тожества. Но соответствие и этих двух форм — частичное и очень приближенное: абсолютный факт — абсолютная субъективность, в «Критерии» с самого начала сильнее подчеркнута абсолютность, в ТФТ — субъективность. Это два взгляда на тот же абсолютный факт, поэтому в последовательности изложения некоторый параллелизм: абсолютный факт (апория) — фактическая возможность — единственный факт (сдвиг апории).

Мне кажется, «Исследование о критерии» выдержало испытание: сейчас я не мог бы так написать.

О недостатках изложения. Через некоторое время, когда я уже отошел от вещи и не живу в ней, а возвращаюсь к ней через 10, 20 или 40 лет, я нахожу, что эти недостатки, погрешности, может, даже ошибки реализуют ее. Те погрешности, которые меня мучили, когда я писал, исправлял и всё же не мог исправить, сейчас я вижу как реальность интуиции, как жизнь интуиции, реализованной вещи.

19 ноября. Абсолютный факт и общее тожество как структура тоже не отношение. Он может быть исследован структурно, структурно-качественно и качественно, всё это — формальное исследование абсолютного факта, и возможно, что оно применяется не только к сейчас моей души и не только в христологии и сотериологии. В формальном исследовании меня интересует сама структура абсолютного факта независимо от содержательного значения, главное же для меня — содержательное истолкование, то есть содержательное значение: сейчас моей души. Я заканчиваю формальное исследование — сравнение 7 форм тожества, структурно сводящихся к четырем типам, и затем перехожу к содержательному исследованию различия ι- и ε-характеристик и всех видов ε-характеристик, то есть к формуле творения — энтелехии и формального исследования.

Каждая новая форма общего тожества вводится фактически, то есть онтически: жизнь, тожественная мысли о ней, я и т. д. Сразу же обнаруживается та же структура, но с новыми структурными, качественными и структурно-качественными особенностями — формальные отклонения, где я отвлекаюсь от содержательного значения, но и отвлекаясь я имею его в виду, то есть абсолютный факт: так как абсолютный факт — синтетическое тожество, а не отношение.

24 ноября. «Меня всю жизнь мучил Бог» — Достоевский. Но и он не говорит это от себя, это говорит действующее лицо, кто — не помню. Еще Исаак Сирианин говорил, что временем искушение, временем утешение, но он не сказал бы, что всю жизнь его мучил Бог. Тот, кто это может сказать, тот экзистенциалист — это какое-то благословение проклятием и мукой. Но и тот, кто это сознает, не говорит прямо, а или в письме, или намеком, например Сцилла и Харибда, ее знал и Якоби: религиозный материализм (традиционализм) и религиозный химеризм, первое — скорее в несторианском оттенке, второе — в монофизитском. Это не значит, что всякий несторианец — традиционалист и религиозный материалист, и аналогично монофизит, но в монофизитизме есть что-то от религиозного химеризма.

Можно отдельно изучать, например, bk, но нельзя, изучая bk в определенные периоды, модернизировать его, отвлекаясь от языка и духа времени каждого периода. Также каждое bk имеет свою интуицию, чтобы понять ее в определенные периоды, надо знать язык и дух этого времени. Каждое предложение в разные периоды имеет разный смысл. Передавая его буквально, мы именно модернизируем его, так как понимаем его с точки зрения современного языка и современного духа времени. Изучая прошлое, надо найти ключ, переводящий язык прошлого в язык настоящего. Периоды непрерывно переходят один в другой, тогда создаются смешанные периоды и грани периодов. Периоды делятся на подпериоды.

11 декабря. Как я отношусь к Кьеркегору? Я нашел в нем свой зилотизм — это было при первом чтении. Но затем я нашел в нем свои недостатки — свой грех: монофизитизм и одновременно синергетизм, в его мысленном проекте — практич[еское] неосуществление вочеловечения Слова, склонность к акосмизму и докетизму: рыцарь веры живет как все, даже встретясь, два рыцаря веры не узнают, что они рыцари веры, — это уже религиозный солипсизм, то есть докетизм. Я полностью принял Кьеркегора и, приняв, отверг себя, тем самым и его.

Может, вообще понять что-либо — значит понять себя, а понять себя — значит отвергнуть себя.

20 декабря. Я перечел сейчас: практическое неосуществление вочеловечения Слова. Я хотел этим сказать, что, сочиняя мысленный проект вочеловечения Слова, уже сомневаешься в вочеловечении Слова. Вочеловечение Слова фактично и несовместно ни с каким мысленным проектом, потому что противоречит всякому мысленному проекту, всякой мысли. Кьеркегор знал это и всё же сочинил мысленный проект.

23 декабря. Kant — Fries problem, теорема Гёделя, онтическое и онтологическое начало — всё это одного порядка. У меня в начале 1930-х гг. (или в конце 20-х?): начало должно быть случайным и фактическим. Затем: последнее слово не входит в систему, система как пример. Главное здесь: новое понимание отношений общего и единичного или фактического и возможного и действительного. Поэтому я и называю фундаментальной ложью понимание возможного как логически или онтологически более широкого или предшествующего в каком бы то ни было отношении действительному.

Конец января. Всякая новая научная, философская или художественная система не добавляет новые факты, ситуации или взгляды к старым, но производит полную перестройку старой системы, не добавляет новые факты, категории, понятия, образы к старым, заменяет саму категориальную систему или сетку, налагаемую на мир, чтобы понять его, так что то, что в старой системе считалось, например, предметом, в новой может стать действием или качеством, что в старой считалось фактом, в новой может стать теорией, взглядом, настроением. Еще Эйнштейн сказал: нет объективных фактов, научная установка, интуиция системы определяет, что называть фактом и что теорией.

Истину считали объективной, абсолютной. Кьеркегор сказал: истина — абсолютная субъективность. И еще: истина не что, а как. Я тоже писал об этом, еще не зная Кьеркегора. И всё же и он и я признавали по крайней мере одну абсолютную истину: Слово стало плотью. И абсолютная субъективность, и признание истиной не что, а как и Кьеркегору и мне необходимо было не для того, чтобы релятивизировать истину, но, наоборот, чтобы лучше понять и утвердить то, что Пушкин назвал великим торжеством («Когда великое свершалось торжество»).

Еще не так давно читая книгу, в которой говорилось о Боге, человек думал: убедительны ли доводы автора? Помогут ли они в моих сомнениях?

Д. Лихачёв, говоря об Аввакуме, в одном месте сказал: это был новый прием, Аввакум повторяет его, несомненно он испытал художественное наслаждение от открытия нового художественного приема. Есть и религиозное наслаждение от страдания, высшее благо или добродетель — слезный дар, так считалось. И Христос говорит: блаженны плачущие. А Лихачёв говорит: художественное наслаждение.

Уже давно, когда после встреч утром я просыпался, я со страхом думал: а не сказал ли я вчера чего-либо умного, и если не сказал, то успокаивался. Я имею в виду литературное облачение умного. И когда я перечитывал свои вещи, мне иногда становилось стыдно, если я находил там литературные совершенства. Слова Лихачёва — художественное наслаждение — меня испугали. Художественное наслаждение, может быть, величайший соблазн.

Кьеркегор сказал: истина — абсолютная субъективность. Дильтей сделал вывод: нет философских систем, есть философские характеры. То есть критерием ценности или оценки философской системы является не ее истинность, а определение характера автора системы. Но тогда надо быть последовательным: вопрос о существовании Бога сводится к антропологической типологии. Тогда, конечно, и религиозное наслаждение сводится к эстетическому.

Гадамер сказал: в наше время (60-е годы) поняли по-настоящему историчность. Но и к историчности надо подходить с исторической точки зрения: сама историчность исторична, и пройдет некоторое время, и она перестанет быть истиной и станет ложью.

Дильтей и особенно Гадамер — умные люди. Но что они говорят: я утверждаю некоторое положение А. Но я не утверждаю, что это положение истинно. Тогда зачем же утверждать его?

Я не отрицаю ни необходимости изучения стиля, ни структурализма. Я с интересом читаю книги о структурализме и в своих вещах нашел именно структурный подход к некоторым вопросам. И в то же время меня это пугает. Особенно пугает, когда религиозную вещь, например Аввакума, разбирают с стилистической и структурной точки зрения. Во времена Аввакума люди, встречаясь, спрашивали: как веруешь? А сейчас: признаешь ли структурный подход и какую из школ структурализма?

XIX век был веком наивного скептицизма: не только Евангелие, но и чуть не половину Платона признали неподлинным. Сейчас научная критика восстановила подлинность не только Платона, но и Евангелия. Штраус, Ренан, либеральная теология не были соблазном для веры, они были слишком наивны. Тиллих, Бультман, структурализм и др. — именно они подтвердили подлинность древних писаний, но ввели соблазн. Бультман не имеет отношения к структурализму, и всё же это явление того же порядка. В философии и теологии открыл бутылочку и выпустил демона Кьеркегор. Кто виноват за соблазн: Кьеркегор, Бультман, Соссюр, Леви-Стросс или я сам, читающий их и иногда находящий и у себя тот же соблазн?

Лютер сказал: разум — шлюха. Но ведь он сам же открыл дорогу разуму, сомневаясь в католическом авторитете и даже в некоторых Посланиях (например, Иакова) и в Апокалипсисе. И это снова соблазн: я не могу признать некоторых фарисейски-языческих теорий католицизма: веру угольщика, синкретизм Пшивары — это не Евангелие, а новая форма язычества. Но, признав, как Лютер, единственным авторитетом Священное Писание, я уже признаю самым последним авторитетом мою шлюху — мой разум, признающий одну из книг Священного Писания истинной, другую — неподлинной, одно из выражений — буквально, другое метафорически. Это не имеет отношения к структурализму и всё же одного порядка с ним.

Снова повторяю: я не против семиотики, структурализма, также я признаю и очень интересное и глубокое понимание и у Тиллиха, и у Гадамера, и у Бультмана, и даже Бультмана я ценю выше, чем К. Барта, кокетничающего с традиционализмом, признающего чудеса и вместо неправильного лозунга Бультмана — демифологизации, выставившего лозунг — мифологизации, — всё это в том же духе, как и у Гадамера и Бультмана, только, наоборот, всё это та же шлюха — зарвавшийся разум, потерявший Бога. Но противоположное направление — католический синкретизм, особенно у менее умного и искушенного Пшивары, еще хуже — это реконструированное язычество в христианской терминологии.

Это какая-то страшная антиномия, я надеюсь, что когда-нибудь будет найден выход из нее. Сейчас происходит какая-то радикальная перестройка всех взглядов во всех областях, перестройка взгляда на мир.

29 февраля. Вчера Сережа [Гриб] сказал мне, что скоро приедет отец Александр и я могу с ним встретиться. Ночью я много думал, о чем бы говорил с ним, я хочу исповедаться перед ним, поэтому наедине, без Сережи. Но сегодня я подумал: не сведется ли всё это к празднословию, ведь ему 40 лет; может, у него более глубокий духовный опыт, чем у меня, но я почти вдвое старше его, возраст тоже дает духовный опыт. Я был бы рад отдать старцу свою опротивевшую мне волю, но для этого я должен поверить ему. Сережа всё сводит к крещению, но у меня есть достаточно сильные логические доводы не против крещения вообще, но против моего крещения. Я знаю, что сама логичность сомнительна, но сомневаюсь, сумеет ли 40-летний отец Александр что-либо противопоставить ей.

5 июня. Швейцер о художниках, поэтах и т. д.: для одних биографические данные помогают понять их творчество (ι), для других — не помогают (ε). О вторых и Пушкин сказал: «Пока не требует поэта… И меж детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он». Пушкин сказал это, потому что он (как и Веберн и Введенский) принадлежал к этой категории. Шёнберг и, я думаю, Лермонтов принадлежали к первой категории. О Пушкине еще Гоголь сказал: «Все наши русские поэты… удержали свою личность. У одного Пушкина ее нет… Пойди улови ее (личности Пушкина) характер как человека, на всё откликающийся и одному себе только не находящий отклика». Кажется, Виноградов назвал это протеизмом Пушкина. Гоголь видит в этом достоинство Пушкина. Это не достоинство и не недостаток, а только ε-характер. У Лермонтова, может, в каждом стихотворении виден сам Лермонтов. Это ι-характер. Молитвы Лермонтова — это именно молитвы Лермонтова, а «Отцы пустынники и жены непорочны» — это гениальный взгляд на молитву Ефрема Сирина, именно только взгляд, почувствовавший красоту, не земную, а небесную, этой молитвы. Молился ли сам Пушкин, читал ли он эту молитву, хотя бы в Великий пост, именно как молитву? Не знаю, и никто, кроме Бога, не знает. Пушкин скрывался за своими стихами; Чехов тоже скрывался, но не так: из его писем видно, что он часто не понимал мудрости и смиренномудрия своих вещей. И в то же время и в записных книжках, и в его лучших вещах видно, что он искал веры, и я верю, что он верил. А Пушкин? В молодости он бывал и атеистом. Позднее он был настолько умен, что понимал: нельзя отрицать существования того, что по самому своему определению и по существу невозможно видеть глазами, слышать ушами, ощущать руками. Он — не не верил, а верил ли — не знаю.

Теперь перехожу к тому, что я хотел сказать — возразить Швейцеру. Да, творчество людей с ε-характером явно не зависит от их жизни, но неявно зависит. В проективной геометрии параллельные прямые определяются как прямые на плоскости, пересекающиеся в бесконечности. Так и ε-творчество и жизнь, но бывает, что эта всегда будущая бесконечность вдруг неожиданно проявляется и на конечном отрезке времени еще при жизни поэта. Так было с Введенским. До сентября 1931 г., когда Тамара ушла от него, он писал: «Здесь кончается чувство, начинается искусство». В «Куприянове и Наташе», написанном вскоре после ухода Тамары, уже появляется пока еще только намек на новое понимание и любви, и чувства, и его значения. Но это всё уже известно. У Хармса классический пример пересечения жизни и творчества: я люблю мясо и водку, я люблю толстых евреек. Конечно, хам, изображенный в этом стихотворении, — не Д. И. Но также, конечно, и Д. И. любил то, что и изображенный им хам. Разница только, что у хама, кроме этого, ничего и не было, а у Д. И. было: помимо земной Венеры и небесная, я уж не говорю о чуде и о Боге.

В ε-творчестве непосредственная связь жизни и творчества прямо или явно не видна, в ι-творчестве видна, даже если незнаком был с автором и не знал ничего, кроме его произведений. Например, в «Братьях Карамазовых» я чувствую, что не только Иван, но и сам Достоевский, может, и редко, но всё же думал о возвращении билета; ведь написал же он, что неверующий даже не представляет себе глубины сомнений, которые бывают у верующего. Также сладострастное насекомое сидело не только в Карамазовых, но и в самом Достоевском. В обоих случаях он кается и в Иване, и в отце Карамазове, я чувствую, что Достоевский кается в собственных грехах. Но в Смердякове я чувствую не христианское покаяние, а молитву фарисея: даже у Алеши не найдется ни одного хорошего слова для Смердякова. Но ведь сказал же Смердяков на вопрос отца — есть ли хоть один верующий, по слову которого гора сдвинулась бы в море? — «Один, может, два есть». Но ведь за эти слова Христос простил бы его, а Достоевский не прощает, ставит себя выше Смердякова.

10 января. Мне нехорошо и физически, и духовно. Первое меня не волнует, страшно второе. Огненного искушения, для испытания вам посылаемого, не чуждайтесь, как приключения для вас странного. Выдержу ли его? Исаак Сирианин говорит, что последнее искушение, о котором и вымолвить страшно, посылается только избранным. А если я великий грешник, грех мой ест меня, то не съест ли он меня окончательно? Последняя надежда: Христос воскрес.

Знаю ли я, что хорошо, что плохо? А может, хорошо, что мне плохо — не физически, а духовно? Или это уловка грешника, званого, но не призванного? Господи, Иисусе Христе, помилуй меня, грешного, недостойного раба Твоего.

А не есть ли мое состояние хула на Духа Святого — ведь Царствие Небесное силой берется и совершающий усилие восхищает Его? Господи, Иисусе, дай мне усилие, ведь именно его мне не хватает, дай мне его, Господи, Иисусе Христе.

Безнадежность — вот мой грех, может, смертный грех. Что же со мною происходит: казнь грешника, то есть ад, или постоянное усилие найти усилие, которого у меня нет? Найти то, чего нет, — может, это главное, и если найду, то войду в жизнь вечную, а если нет, то не войду, но в вечную смерть.

Претерпевший до конца спасется. Претерплю ли? Дай силу претерпеть, дай найти то, чего нет у меня.

30 января. Нервное заболевание, вообще нервное, мне кажется, лежит, может, и глубоко во мне, но всё же в области сознания, а неврогенное (моя астма), мне кажется, в области подсознания. И то и другое — две разновидности первородного греха, проявляющиеся в каком-либо определенном грехе.

Мои сны (именно не желудочные) неприятные — это указание на определенный грех; приятные, вернее, доставляющие удовлетворение — прощение моего греха.

25 августа. «Душевный человек не понимает духовного». Можно, мне кажется, сказать и так: Христос являлся, я думаю, в душевном теле, потому что в духовном теле душевный человек, мне кажется, не может и увидеть духовное тело.

Но почему Христос сказал Марии Магдалине: не прикасайся ко Мне, Я еще не взошел к Отцу Моему Небесному? Затем: если Фома коснулся Его ран, когда Он явился ему, то, мне кажется, Он был еще в душевном теле? Если же Он являлся ученикам в телесном теле, то мог ли Он выйти из запертой комнаты? Но с другой стороны, почему не мог? Если он ходил по воде в душевном теле, то мог и войти в запертую комнату. И вознесся Он на небо тоже в душевном теле. Но было ли у Него душевное тело с самого начала? Да, если Он во всём, кроме греха, подобен нам: в духовном теле Он не страдал бы, не алкал и не жаждал, как мы. Снова повторяю, я не мог бы увидеть никакого человека в духовном теле, у меня есть глаза только на душевное тело.

‹Ленинград, конец мая 1930 года›

‹…› И еще о неуверенности: т. к. всё равно не можно знать будущего, то зачем об этом думать? Я это понял с фабзавучем: завтрашнего дня вообще нет, это отвлечение. И у Марка Аврелия об этом есть: если у тебя болел ребенок, то настоящее — это болезнь, а мысли об опасности болезни — это придуманное. И в Еванг[елии] есть: каждый день имеет достаточно своих забот и не нужно думать о завтрашних.

‹Ленинград›, 15 июля 1930 года

‹…› Я бросил курить. Первые два дня было очень тяжело, пока я всё еще надеялся получить табак, но на третий день увидел, что табаку не будет, и тогда решил расхотеть курить, и расхотел. Сейчас почти совсем не хочется, настолько, что даже не знаю, начну ли курить зимой. Я вообще думаю, что человек ничего не хочет, но хочет хотеть. Правда, можно спросить, почему же он хочет хотеть, но на это существует дьявол. Но его намерения ограниченны: он не может заставить желать чего-либо, но только желать само желание. Поэтому я думаю, что от желаний отказываться не трудно, т. к естеств[енное] состояние человека ничего не желать. Если бы все мужчины и женщины на месяц отказались от взаимных сношений — то они и совсем отказались бы. Так вот, твое желание уехать или что-то изменить, сделать, чтобы не скучать, тоже может быть уничтожено. Попробуй. Но глупо сказать: попробуй не скучать, попробуй не хотеть, чего хочешь.

‹Ленинград›, 17 июля 1930 года

‹…› Сон жены Цезаря я не знаю, подумаю, паутину снимай, рецензии продолжай. Пруста можешь бросить, кажется, там нет романа и книга скучная и плохая. К Флоберу у меня раньше было хорошее отношение, но теперь он мне не нравится. Ремизова очень люблю.

‹Ленинград, май 1931 года›

‹…› А я живу всё так же: занимаюсь и иногда лечу свои зубы. Звонил раз Шуре узнать о твоих налетах, да он спал. Больше не звонил, а сегодня получил письмо. А когда кончу фабзав[уч], у меня будет 10 дней летних каникул: 1. Спрячу подальше все школьные книги и тетради. 2. Приведу в порядок комнату и свои книги — это летняя чистка, бывает два раза в году. 3. Может быть, сяду на пароход и поеду по Неве куда-нибудь и назад. Это всё за два или три дня. 4. 7 или 8 дней буду лежать и читать. Это так каждый год бывает. (Кроме 3 — это бывает различно: в молодости ходил пешком, потом ездил. В прошлом году: сел на поезд, доехал до Павловска, слез, пообедал на станции и сел на обратный поезд.) Это называется: прогулка за городом. Потом начинаю снова заниматься (без фабз[авуча]) и раз в неделю или 5 дней езжу к родителям на дачу (но в этом году, может, не буду — неизвестно, поедут ли). Вот как живу и предполагаю жить ‹…›. А разница между моей глупостью и Лёнькиной та, что я сознаю свою глупость, а Лёнька не сознает. Так что я всё-таки умнее Лёньки. А я глуп. Потом еще. Глупость не надо выставлять напоказ. Но особенно прятать, да еще не от всех, а от некоторых, тоже не нужно. Ну а он, твой дурак-то, приедет? Ты, Тамарочка, не сердись, что я его ругаю, дурак ведь это не обидно, и я его не сердито ругал, а так, кстати. Вырастет, поумнеет, сама же, помнишь, писала: молодая кровь играет. Не даром же под лошадь попал. Только посечь вот его некому.

‹Ленинград, июнь? 1931 года›

‹…› Вот символ веры буддистов:

«Всё существующее мимолетно, всё мимолетно.

Всё существующее горестно, всё горестно.

Всё существующее едино, всё едино.

Всё существующее пусто, всё пусто».

Если хочешь, я вышлю тебе книжку о буддизме или дам, когда приедешь. Там есть очень хорошие и хорошо переведенные гимны, проповеди и молитвы буддистов.

‹Ленинград, лето 1931 года›

Дорогой Тамара (т. к. всё еще мы с тобой противоположного пола). Пишу тебе письмо. Оно будет небольшим, т. к. мне нужно уходить — на днях будет больше. Хотел еще вчера писать, но вчера весь день ужасно хотел спать и лег в 8 и с небольшими перерывами спал до 9 или 10 ч. сегодняшнего утра. Теперь твое письмо. 1. Что делать, если Лёня сердится? Плюнуть. 2. Лёнин отъезд и одиночество в течение месяца совсем не такая страшная вещь, Тамара, но очень полезная и хорошая, и ты это сама должна решить. 3. Пускай Данило Хвермсья нравится крестьянам и затеняет (это слово я разбирал несколько часов и не мог понять, выходило что-то странное: затекает, запекает, застепечет, застенечет) меня, я не завистливый. Позвоню ему сегодня или завтра. 4. Карандаша я, кажется, не брал, но память у меня слаба стала, наверное не скажу. 5. С головы моей выпал не один волосок, а больше. ‹…› 7. «Всё-таки страшная у меня судьба — жить только для того, чтобы есть и спать. Вот так участь!» — так пишешь ты. Чтобы ты яснее поняла ошибочность этого восклицания, построим силлогизм: Тот, кто живет только для того, чтобы есть и пить [здесь и далее: так!], у того страшная судьба — бóльшая посылка. Я живу для того, чтобы только есть и пить — меньшая посылка. У меня страшная судьба — вывод. Ошибка здесь называется quaternio term — средний термин (т. е. понятие, встречающееся в большей и меньшей посылке — понятие жизни только для еды и питья). Это понятие, или средний термин, употребляется в обеих посылках в разных значениях: в большей посылке — без ограничения времени — страшная судьба у человека, принужденного всегда жить только для [того-то]. Но из этого совсем не следует, что страшная судьба у человека, уделяющего 1 час в день еде и питью, или 1 месяц за несколько лет. Можно и иначе рассматривать эту ошибку: подлежащее меньшей посылки не распределено в сказуемом — не твоя жизнь, но один месяц твоей жизни оказался посвящен еде и питью.

‹Ленинград›, лето 1933 года

‹…› С тех пор [c отъезда Липавской] тоже ничего не происходило, но я у Лёни был несколько раз, хотя комната по-прежнему пустая. А ходил я туда, потому что кончил школу и хочу ничего не делать. Вчера был у Вали. Был еще Лёня с поросенком и ждали Хармса. Поросенок живет сейчас на Сиверской. Он вырос, почернел, кожа огрубела и стал боров. Я хочу завтра ехать в Петергоф на пароходе. Напросился еще Лёня, а за ним Хармс, боров и другие (кроме Вали, Валю мы приглашаем). Впрочем, сегодня было холодно и сейчас тоже холодно, да и кто поедет — неизвестно. Но ехать втроем: я, Лёня, Хармс — я не согласен. Еще Лёня с боровом хотят прийти ко мне, т. е. к моему угощению. Вот какое жство[здесь и далее начало слова густо зачеркнуто]. Но я хотел позвать вас всех до твоего отъезда, а ты уехала. Всё же придется устроить, что бы ни говорил Хармс, потому что он тоже не устраивает. ‹…› Дорогая Тамарочка. Мы все скучаем без тебя, и Хармс, и боров, и другие, но ты не обращай внимания и раньше трех месяцев не возвращайся, а то опять станем ходить к тебе каждый день, сидеть до 2-х, 3-х и курить, а это просто жство.

‹Ленинград, лето 1933 года›

Дорогая Тамарочка!

Некоторое время я не писал тебе, но ты не вини меня. Ты молода и красива, я же обременен годами.

Вчера был у Лёни. Был там и твой аист, хотя скорее поросенок. Впрочем, и поросенок вырос уже в целого борова.

Несмотря на свой преклонный возраст, я вел разгульный образ жизни: через день уходил из дому, играл в шахматы, на днях выпил две рюмки водки и вчера — три рюмки вина, разбавленного водой, — это напоминает английскую соль.

Не очень давно я был на Сиверской. Я обратил внимание на одну женщину: она ростом выше тебя.

Несколько дней тому назад у меня был Башилов. Он привел с собой другого человека, который за весь вечер ничего не сказал, но всё время рассматривал со всех сторон большой палец правой руки. Впрочем, он сказал: я пишу стихи, но плоховато, а вот Макаров — тот здорово пишет. Несколько дней спустя Башилов снова пришел ко мне. Боюсь увидеть его на днях.

‹…› Тамара. Мне надоел разгульный образ жизни, и я снова запираюсь дома. Что же касается до мыслей, то их всё нет. Иногда даже сам удивишься, как это их совсем нет. У других тоже нет. Вчера Хармс старался придумать какую-нибудь мысль и заснул.

Вот и всё. Принимая во внимание ограниченность моих умственных способностей, даже много.

Яша.

А женщину, которая выше тебя ростом, зовут Кирой Николаевной. Она мне понравилась. Но через некоторое время я подумал: что мне до Киры Николаевны, у меня есть Тамара Александровна.

‹Ленинград, лето 1933 года›

‹…› Вчера был у Вали, потом пошли к Лёне, у него были еще Ол[ейников] и Хармс. Хармс всё не отдает любопытных путешествий, и поэтому не могу их послать тебе. ‹…› Получила ли ты квадраты? Я их плохо знаю и был бы рад, если ты объяснишь мне их устройство. Вот квадрат Дюрера:

Здесь размещены все числа натурального ряда до 16. Натуральным рядом называется ряд чисел: 1, 2, 3, 4… Суммы от сложения каждого горизонтального, вертикального ряда и диагоналей равны. Напр. 1+14+15+4=1+7+10+16 и т. д. Ты прочти книжку (о квадратах) и учись сама составлять квадраты. Затем найди законы, по которым они составляются, и напиши мне. А когда приедешь, будешь учить Хармса и Ол[ейникова]. Они будут поражены. Ну, Тамара, я кончаю, а ты садись за квадраты, и увидишь, как время быстро пройдет до приезда Лёни, а затем до сентября или октября. Жду теории квадратов.

Яша.

‹Ленинград, 17 мая 1935 года?›

Д[орогая] Т[амара]. Я хотел написать тебе, что сегодня утром я ощутил радость. Этот день хорош, подумал я, проснувшись утром. Чем же приятен этот день, дождливый и пасмурный? Отчего хорош? И я вспомнил: сегодня Тамарочкино рождение. Поздравляю, Тамарочка. Еще я хотел написать тебе о том, что Бог сотворил мир в 6 дней и на седьмой сказал: хорошо. Затем, а может быть, и в эти же 6 дней были сотворены человеческие души, также и твоя. Оттого мир хорош. Еще я хотел написать, что мне приятно и интересно только с тобой и что сейчас я очень скучаю по тебе, что писать тебе письма легко и приятно. Еще я хотел сказать, что я тебя люблю, потому что ты красива, непонятна, твои поступки необоснованны и бесцельны, как искусство. Но всё это не то, я не сумел бы объяснить, за что люблю тебя. Я думаю, просто нельзя не любить тебя. Но затем я пошел в школу, провел там весь день и устал. И вместо радости стала печаль. Я думал: ты как бы несуществующая женщина, далеко, и когда приедешь, не станешь ближе. Мир, который я создал и положил к твоим ногам, — несуществующий. Я же сам — неудачник, не сумевший устроить своей жизни. Когда однажды Лёня спросил меня: чувствуешь ли, что перевалило за половину жизни, я сказал: чувствую, что перевалило за жизнь. И сейчас так же.

Твой Яша.

‹Ленинград, май 1936 года›

Дорогая Тамара. Пишу тебе из школы. Сейчас перерыв, делать нечего и болит голова после вчерашнего пиршества у Шуры. После пиршества Лёня вел меня, как ты вела Лёню однажды летом. Шура потолстел и переродился. Он дает всем деньги в долг и не в долг, кто сколько попросит, и берет меня на содержание (600 р. в месяц). Д. И. купил фисгармонию и играет на ней, старый дурак, весь день. Лёня производит в уме сложные расчеты и вычисления. Я сказал ему: ты не оставляешь места для случая. Это не благородно. О Екатерине Васильевне я сказал: это конспект женщины, а о Нюрочке: это мировой уют. Дорогая Тамара, приехал Шура. Он потолстел и переродился. Я тоже переродился. Лёня и Д. И. переродились. Все мы переродились. У нас новость. Д. И. купил фисгармонию и играет на ней весь день. Некоторые говорят, что это не умно, намекая на его годы. Лёня увлекается решением в уме сложных задач, но всегда ошибается. Тамарочка, я понял, что Екатерина Васильевна мне не нравится — это конспект женщины. Что же касается до Нюрочки — это, скорее, мировой уют. Тамарочка. Вчера у меня был Лёня и напомнил мне мои слова. Однажды я решил стать добрым и хорошим и пробовал быть таким целую неделю, но ничего не вышло. Когда я увидел, что ничего не выйдет, я сказал: кончился мой душевный праздник. Так вот и сейчас вроде этого. Так что ты приезжай скорее. А так как я переродился (и Шура переродился, и Лёня, и Д. И., и Н. М.), то я не буду уже больше сердиться на тебя или буду сердиться, но не много и редко, и буду делать всё, что ты захочешь.

Яша.

Тамара. Напиши или телеграфируй, когда приедешь, я хочу встречать тебя. Но если ты приедешь 14, 16, 17, 20, 22, 26 или 28, то я не смогу тебя встретить, если поезд придет до 7 ч. вечера — до 6 я в школе. (Мне не осталось времени для приезда. — [Помета Липавской])

‹пос. Чаша Челябинской обл., 1943 год›

‹…› Д. И. раз сказал, что из всех нас наибольший актер — я. Я думаю, что когда хорошо жить, то все играют, хотя бы немного, когда же остаешься один или живешь так, как мы здесь живем, то не до игры. Мне кажется, что даже в последнее время в Ленинграде, когда вкусовые ощущения занимали слишком большое место в жизни, — они и здесь еще занимают чрезмерное, неподобающее им место — и тогда еще был некоторый интерес к игре. Но в Чаше этого быть не может. Здесь не до игры. И это могло бы быть хорошо, т. е. хорошо стать собою и не играть, но здесь оказалось: когда перестал играть, то погрузился как бы в сон. Это не так просто: не играть и стать собою, т. е. быть искренним с самим собою. Даже когда к этому заставляют внешние условия, сам от себя уходишь: чувства, ощущения, всё притупляется.

‹Свердловск›, 6 декабря 1943 года

Дорогая моя Тамарочка. Гёте говорит: вначале на небе видны только яркие звезды, когда же присмотришься, видишь и не яркие, и от этого небо становится еще лучше. Так и в искусстве, говорит Гёте. А у меня сейчас наоборот: и яркие звезды тускнеют. Я давно хотел достать «Анну Каренину». Сейчас достал, и вот скучно, кроме немногих очень хороших мест — когда Толстой пишет о любви, рождении и смерти. Это у него хорошо. Большей частью я, как мальчик в сказке о голом короле, вижу только, что король голый. ‹…› Так вот и в «Анне Карениной», мне кажется, большей частью очень серьезно говорится о несерьезном. Это одна возможность. Но полуслепому всё кажется тусклым, может быть, я потерял за два года часть чувств и поэтому мне неинтересно всё, что касается этих чувств? Но почему же тогда интересно объяснение Левина и Кити или смерть Николая Левина? Может быть и так: если ты любишь синий цвет, то тебе могут нравиться и не очень хорошие картины, если в них много синего цвета. Это уже что-то физиологическое. Так же и с чувствами. Тогда может быть, я уже без всякого пристрастия отнесся к «Анне Карениной»; и потому мне было скучно. Я думаю, есть два искусства. Первый вид. Если в комнате стоят два рояля, одинаково настроенные, и на одном ты ударишь какую-либо клавишу, то второй рояль резонирует, т. е. и на втором рояле звучит та же струна. Такой же результат может быть и в искусстве. Но если чувства ослабели потому, что ты увидел что-то более серьезное и значительное, то резонанса может и не получиться. Также может быть, что какое-либо настроение или чувство преобладает над другими, и получается ограниченный резонанс — только для одного чувства. О таком искусстве что же говорить? Здесь уже нельзя говорить: хорошо, но только: нравится, так же как нравится или не нравится синий цвет. В этом нет ничего ни хорошего, ни плохого. Это первый вид. Но о втором виде сказать уже труднее. Оно тоже, конечно, связано с какими-то чувствами и может быть и радостным и нерадостным, но действует всё же помимо твоих настроений и чувств и вызывает у тебя какое-то восхищенное удовлетворение. Так, я думаю, ты читаешь «Илиаду» или слушаешь Баха. Первый вид потворствует твоим настроениям, второй деспотичен и создает в тебе новое и подчиняет себе. Но чистые виды встречаются редко, чаще помеси, и таков Бунин, причем ближе к первому виду. Некоторые его рассказы очень хорошие, больше всего мне понравились «Осенью» и «У истоков». Но, во-первых, они близки мне по настроению. Во-вторых, я боюсь этих настроений и поэтому эти рассказы показались мне страшными. В-третьих, я вообще против настроений и за деспотическое искусство. В-четвертых, но всё же его рассказы очень хорошо написаны. И потом еще: когда о чем-либо говорят: это типично такое или типично другое — это всегда не хорошо. Бунин — типично русский писатель, и это уже не хорошо. Толстой или Гоголь не менее русские, да их и нельзя представить себе нерусскими, но типично русские к ним не подходит. 10 или 12 рассказов Бунина, и прежде всего «Осенью» и «У истоков», и еще «Господин из Сан-Франциско» и «Митина любовь», а остальное всё, может быть, только портит его.

‹Ленинград›, 2 сентября ‹1968 года?›

Дорогая Тамарочка.

С твоего отъезда был только один день хороший: пятница. Но уже вечером пришел Харджиев, был и Александров. Харджиев не плохой, но уж очень инфантильный и слишком часто употребляет местоимение первого лица в разных падежах, и разговор был ни о чем. А я сейчас очень устаю не от дела, а от безделия. Я не устаю только с тобою, а всякое другое общение сейчас для меня очень утомительно, поэтому я и не хочу приехать к вам, а хочу приехать к тебе. Вообще для меня утомительно общество больше двух человек, считая меня. А второй человек — это ты.

В воскресенье мне снова пришлось встретиться с Харджиевым по делу: расшифровать одно стершееся стихотворение Шуры. Тогда же я узнал две интересные вещи:

1. Иероглиф в литературоведении никем не упоминается. Значит, это Лёнино открытие.

2. Я всё не мог вспомнить, где были напечатаны стихи Лёни. Оказывается, во втором сборнике Цеха поэтов в 1921 г. напечатаны 2 стихотворения Лёни. Ал[ександров] найдет и перепишет их. И еще Харджиев считает, что Лёня оказал поэтическое влияние на Шуру. Действительно, в те годы Лёня был авторитетом для Шуры.

‹Ленинград›, 19 июня 1969 года

Дорогая Тамарочка.

В блокаду ты сказала мне: «если я не доживу, а ты доживешь до встречи с Л., то скажи ему, что я до самого конца не опускалась». — Теперь, когда наступают новые трудности, ты не должна опускаться духовно. ‹…› Мысли о здоровье ближних, беспокойства, волнения, трудности не должны вытеснить главное, что в тебе есть. Энтелехию я не придумал, а открыл в себе, увидев через электронный микроскоп, который называется любовью. Любовь всегда права, сказал Якоби.

Но если бы я и не открыл этого, то открыли это Ш. Л., Д. И., Н. М. Но если бы и они не открыли, то открыли бы твои записи.

‹…› Твои записи интересны в трех отношениях.

Во-первых. В них действительно встречаются интересные мысли, ты всегда очень красиво стесняешься, когда произносишь слово «мысль» применительно к твоим записям. Но я применяю его к твоим записям совершенно серьезно.

Во-вторых. Есть некоторые реальные, ноуменальные состояния, их можно заметить и записать только как бы выключив себя. Об этом и ты записала (— способ добраться до истины). Эта запись твоя так поразила меня потому, что об этом писал и я, и Гуссерль. И ты тоже, напр[имер], в ЭС, в записях некоторых снов и состояний. Это большое искусство выключить себя, оставаясь собою.

В-третьих. Свидетельские показания. Я уже говорил тебе: Дневник Анны Франк интересен совсем не как антифашистский документ, а как свидетельские показания людей, исключенных из общества и именно тогда ставших людьми. Потому что человек становится человеком, т. е. личностью, именно тогда, когда он хотя бы до некоторой степени перестает быть членом общества, уходит в внутреннюю эмиграцию. По аналогии с метаматематикой, метаязыком, металогикой я называю это метатеологией. Сейчас это самое интересное для меня. Твои записи — это свидетельские показания человека, имевшего силу уйти и жить в внутренней эмиграции.

В-четвертых. Твои записи важны еще для понимания творчества всех нас пяти. Я уже не говорю сейчас: пяти, но шести, потому что твои свидетельские показания самостоятельны и самоценны. Я уже говорил тебе о внетекстовых связях, это тоже имеет отношение к методологии. Чтобы понять до конца вещи и записи одного из нас, надо изучить и записи и вещи остальных пяти.

В-пятых. Я уже говорил тебе: поэтичность необходима во всём, даже Критика чистого разума, написанная педантично школьным языком, поэтична мыслью. Твои записи поэтичны, в них есть поэтичность мысли, слова, образа и чувства.

19. VI.1969. Твой поклонник, старец и постулат Я.

‹Ленинград›, 29 сентября 1970 года

Дорогая Тамарочка.

С конца 63-го г. я снова стал писать и писал много, но творчество было для меня мукой творчества — страданием. Я был почти тем, что Кьер[кегор] называет рыцарем веры, а жизнь рыцаря веры, говорит Кьер[кегор], — страдание. Когда же страдание достигало максимума, оно переходило в радость — радость страдания. И всё же я был только почти рыцарем веры, я положил руку на плуг и всё же оглядывался по сторонам. Но почти — ложь. Антихрист — почти Христос. Я почти ушел из жизни, это почти было ложью. После опустошенного взгляда с лета и осени 67-го началось истощение творчества. Затем неслучайная случайность. Я вернулся к тебе. Ты вернула меня к жизни. Четвертая часть Добавления к «Видению» — о молитве, прощание с периодом жизни 16.X.63 — XII 67. Я вернулся к жизни, снова пишу, имею удовлетворение или радость творчества. Хорошо ли это? Я переделываю ТФТ, вернее, после 8-летнего перерыва заново пишу седьмой вариант, он отличается от 6-го больше, чем шестой от первого. То, что я узнал за четыре года после 16.X.63, не пропало даром. И то, что я узнал от тебя и через тебя. Мне не хватало ноуменальной близости: ту, которая была — мама, — я потерял, новой не было, я искал ее не только в Боге, и это тоже была ложь: не только. Бог ревнив, Он требует только. Так я был не готов к этому только. Он послал мне тебя. Но отошел от меня; может, чтобы я искал Его на земле, в жизни: в тебе, в творчестве. Я поднялся на небо и снова упал на землю Я поднялся почти на небо и потому упал на землю. Жалею ли я, что снова упал на землю? Я скажу правду: нет, потому что у меня есть ты. Грех ли это? Не знаю, ведь я был почти на небе, а почти — грех.

29. IX.70. Я.

Ленинград, 11 августа 1971 года

Дорогая Тамарочка.

Сегодня я сказал тебе: может быть, и есть еще несколько женщин таких же прекрасных, как ты, но я несовместим с ними. Потом я подумал: я несовместим с жизнью, только пять человек было, с которыми я был совместен, а сейчас осталась ты одна, главная — энтелехия, дверь в жизнь. Эта дверь в жизнь и есть моя жизнь, остальная жизнь мне безразлична. Девять месяцев в году раз в неделю бывает праздник — ты приходишь. Три месяца в году праздник каждый день, он начинается в 10 — пол-одиннадцатого, когда открываются двери Рая. А до этого страшно.

Я говорил: банкротство — религиозная категория, чтобы всё получить, надо всё потерять. А тебя? Сегодня после 3-х я волновался: почему ты не звонишь? Если бы ты не позвонила, я бы всё потерял и ничего не приобрел.

В аду и в чистилище Вергилий вел Данте, а в Раю его вела Беатриче. Ты — моя Беатриче. Я тебя люблю.

11. VIII. Я.

‹Ленинград, вторая пол 1970-х годов›

‹…› Сейчас, ты знаешь, я хорошо занимаюсь, т. е. много пишу. Шура раз сказал мне, что он Иоанн Предтеча в поэзии. Я уже давно думаю, что я Иоанн Предтеча в философии. Но иногда на меня находит какое-то состояние пустоты и опустошенности. Иногда это бывает беспричинно, иногда когда я подхожу к трудному месту. То, что я пишу сейчас, ни на кого и ни на что не похоже. И тогда мне кажется: всё это так необычно, что просто невозможно. Я чувствую себя в какой-то пустоте, мне кажется тогда, что если бы я встретился даже с понимающим философом, я не мог бы объяснить или рассказать, что я пишу. Мне кажется тогда, что меня Бог оставил.

Я тебе говорил, что я люблю Шурин «Суд ушел». В конце там есть две строки:

Бог, Бог, где же Ты?

Бог, Бог, я один.

Мои вещи очень различны и разнообразны. Но сейчас, когда я пишу, я понял: всё, что я писал 40 или 50 лет, всё это об одном и том же — о том, что я сотворен, как сказано в Библии, — по образу и подобию Божьему. Это те же три темы, что были и у Шуры: время, смерть, Бог. Только я бы добавил еще одну, она есть и у Шуры: вина.

То, что я пишу сейчас, особенно с лета, т. е. летом мне это открылось, но я долго сомневался и проверял, — то, что я пишу сейчас, формально, может, и очень не похоже на прежние мои вещи, но это то же самое, но точнее. И еще: я неожиданно увидел — я нашел очень важные бинарные оппозиции, а это, может, главное в соврем[енной] структурологии, которую я почти не знаю. Это оказалось для меня приятной неожиданностью, потому что, когда я открыл их, я еще не знал, что в структурологии и лингвистике тоже основное или одно из основных понятий — бинарная оппозиция. У меня они совершенно другие, потому что я занимаюсь не лингвистикой и не литературоведением, мне интересно было, что некоторый формальный принцип исследования в философии оказался тот же, что и в соврем[енной] структурологии. Но у меня он обоснован совершенно иначе и в другой области.

‹…› Дорогая моя Тамарочка, меня мучает и моя некоммуникативность, бес закрывает мне рот, мне делается всё-всё равно, и всё же я пишу, я не понимаю, что заставляет меня писать, когда мне не только не с кем говорить о том, что я пишу, но я даже не знаю, сохранятся ли мои вещи после меня, прочтет ли их хоть один человек.

Когда я пишу свою большую и, должно быть, последнюю вещь — потому что я представляю ее в целом, она очень большая и вряд ли я успею ее закончить, а может, и не смогу, — когда я пишу, я не чувствую своей опустошенной старости, и когда я думаю о том, что мне надо писать, и когда я жду тебя и с тобою, но это ощущение опустошенной старости бывает иногда перед сном и ночью, иногда в промежутках и в встречах с людьми помимо тебя. Моя некоммуникативность — это какой-то мой грех и проклятие, я чувствовал ее и раньше, очень давно, но никогда так сильно, как сейчас. Это уже не игнавия, а что-то еще худшее и страшное, может, это и есть опустошенная старость. Но тогда откуда же то, что я пишу сейчас, ведь это хотя и то же самое, что всегда у меня было, но совершенно новое, и после «Видения» я никогда не писал с таким увлечением и не получалось так интересно. И если я сказал, что иногда я пугаюсь, ведь это просто невозможно, то ведь только через невозможное и совершается великое.

Я тебе рассказывал о стеклянном корабле. Когда я хорошо писал, то я чувствовал себя в стеклянном корабле, и после писания, и когда на работу ходил — это ощущение какой-то силы: я совершил что-то, и мне важно, что этого никто не знает и не узнает, важно, что я чувствую в себе эту силу. У Шуры тоже бывало это ощущение — в Разговорах — о Ковре Гортензии. Сейчас у меня два стеклянных корабля — то, что я пишу, и ты, но они не распространяются на всю жизнь: когда я пишу, я живу в том, что я пишу, и ничего больше не знаю, и когда я с тобой, мне тоже ничего больше не надо.

Репино, 21 июля 1956 года

Простите за первую записку.

Простите за вторую записку, т. е. ту, которую сейчас пишу. Т. к. продолжение первого письма приостановилось, т. е. не продолжается, то отвечаю на второе. Но т. к. и ответ задержался, то кратко сообщаю, что согласен с Вами: философы, подбирающие ключики к этому замку, никогда не подберут их. Но кто философ: Вы или я? Вы. В ответе, которого я не написал, Вы прочли бы, что каждый человек спрашивает: почему и зачем, и рассуждает — значит, философ: имеет свое мнение о ключах мира. Я же ищу ключи не к миру, а к своему представлению мира, т. е. к своей душе. Я думаю, ключ — в нерассуждении. Но не рассуждать надо уметь, и это труднее, чем рассуждать. Рассуждает каждый человек, и каждый человек имеет свою философию, только философ, научившийся не рассуждать, не имеет философии. Очевидно, здесь философ уже не Вы, а снова я, или, скорее, я хотел бы им быть. Вот что Вы прочли бы в ответе, если бы я написал его.

Передайте Татьяне Николаевне поклоны и напишите мне в Ленинград, потому что на следующей неделе мы, должно быть, вернемся, т. к. мама всё время болеет. Но до 28 или 29, я думаю, мы будем еще здесь.

21. VIII. Я. Друск[ин].

Мой адрес в Ленинграде: Невский, 150, кв. 93, а здесь: Репино, Приморское шоссе, 179.

‹Ленинград, 1959 год?›

Дорогой Владимир Васильевич!

Вот Вы говорите: Да будет воля Твоя, а когда Бог послал Вам испытание и тяжести, Вы пошли против Его воли. Вы уехали в Москву и живете там, потому что так Вам легче. А Бог хочет, чтобы Вам было тяжелее.

Положим, меня обвинили, что я что-то украл и кого-то убил, и знакомые перестали подавать мне руку. Я не вор, ничего не крал и никого не убивал, но ведь я-то знаю, что есть грехи хуже воровства и хуже убийства — это мои мысли. И если знакомые перестали подавать мне руку, то они правы, ведь я совершил бóльший грех, чем воровство и убийство, — я извратил в себе образ и подобие Божие.

«Высокое у людей — мерзость перед Богом». И обратно: многое из того, что у людей считается позорным и за что человека презирают, перед Богом не грех или небольшой грех. Но хорошо ли бежать из города, где меня унижают, в другой город, где меня ублажают?

Пожар вокруг меня — это не несчастье других, а мое несчастье. Я боюсь остаться один, чтобы не оказаться лицом к лицу с Богом. Я боюсь попасть в руки Бога Живого. Пожар вокруг меня — это и есть ограничение меня от других всё равно чем: клеветой, презрением, болезнями, и за всё это надо благодарить Бога, а не бежать в Москву. Я сам боюсь остаться один, чтобы не впасть в руки Бога Живого, тогда Он мне помогает: зажигает пожар вокруг меня, так что я поневоле остаюсь один перед Ним.

Возненавидеть отца и матерь свою, и братьев и сестер, и притом самую душу свою (вар[иант]: жизнь свою) совсем не противоречит другой заповеди: возлюбить ближнего своего. Один мир — я сам и всё, что мне близко, что служит для моего ублажения. И вот это сказано: возненавидеть — себя самого и то, что я люблю, как себя самого. Другой мир — ты. Это то, что ограничивает меня самого. И это возлюбить. Добрый самарянин возлюбил иудея, т. е. того, кто ему был чужд и кто ненавидел и презирал его. И это и был ближний ему — ненавидящий и презиравший его. Но если я возненавижу себя самого, то надо ли бежать от ненависти других? Но от себя самого я всё равно не убегу, только на время отвернусь, увлекшись суетой. Я ублажаю себя самого.

‹Ленинград, 1959 год?›

Дорогой Владимир Васильевич!

Ваше письмо обрадовало меня, значит, Вы всё-таки вернулись в Петергоф, я так и думал, что Вы в конце концов вернетесь в Петергоф, поживете в Москве, а потом вернетесь в Петергоф. Вот Вы и вернулись в Петергоф и будете жить в Петергофе, если никуда не уедете, а если уедете, Бог даст, опять вернетесь в Петергоф. Я рад, что Вы вернулись в Петергоф, потому что Петергоф значительно ближе к Ленинграду, чем Москва. От Москвы до Ленинграда часов 6–8 езды, а от Петергофа часа полтора. Поэтому я рад, что Вы вернулись в Петергоф. Когда Вы жили в Москве, я Вас не ждал, потому что от Москвы до Ленинграда очень далеко, часов 6–8 езды поездом, а из Петергофа значительно ближе, всего часа полтора или два, поэтому я Вас жду, Т. Н. и Вас. И Лидия Семёновна ждет Т. Н. и Вас, потому что теперь Вы живете не в Москве, от которой до нас далеко, часов 6–8 езды на чугунке ‹…›, а от Петергофа до Ленинграда значительно ближе, всего полтора-два часа езды. И Тимофей ждет Вас. Когда Вы были в Москве, не ждал, а когда вернулись в Петергоф — ждал.

Как Ваша борода? Стекает ли драгоценный елей с головы на бороду? (Псалом 133). Лидия Семёновна и Тимофей хотели ее увидеть. Я тоже соскучился по ней. Должно быть, она выросла за это время. Но Вы будьте осторожны. Помните, как Иван Иванович, торопясь утолить свой голод, так жадно набросился на антрекот, что забыл вынуть изо рта свою бороду и съел антрекот с куском своей бороды. После этого он ходил с клочной бородой.

Л. С., Тимофей и я кланяемся Т. Н. и Вам и ждем Вас. Если поездка утомит Вас, то Вы сможете отдохнуть у нас и полежать на кроватях и на диване.

Приезжайте.

Я. Друскин.

‹Ленинград, 1959 год?›

Дорогой Владимир Васильевич.

Т. к. большое спасибо, которое я хотел Вам написать, будет окончено через неделю, месяц, год или 10 лет, то кратко сообщаю Вам, что сообщить нечего. Т. к. у меня Великая Игнавия.

Еще сообщаю Вам под впечатлением 150 г, Матисса и еще 100 г, что второй раз был в Эрмитаже и видел французов, и особенно меня поразил Матисс, а не Пикассо, у которого мне мешает литература и чувства. Мне кажется, у Пикассо я вижу чувства, потому что их всё равно не избежать и ощущения тоже сопровождаются чувством.

Вы спрашиваете о Трауготах. Отвечаю: 2 и 3 недели тому назад я говорил с В. П. Они вместе с Г. Н. предполагали поехать на дачу в Финляндию. Вот и всё, что я знаю.

Кланяйтесь Т. Н.

Я. Друск[ин].

‹Пушкин?›, 20 июля ‹1960-е годы›

Дорогой Владимир Васильевич!

Сообщаю Вам, что я собираюсь написать Вам письмо, и уже не день, не два и не три, и т. к. пройдет еще некоторое время, пока я соберусь, то я и решил сообщить, что собираюсь написать Вам письмо. И вот сообщаю.

Еще сообщаю Вам, что игнавия прошла: деревья и небо прогнали ее. Что же касается до моей личной жизни, то сообщаю Вам, что сообщить нечего: кажется, ее нет, почти нет, если не считать за личную жизнь зубную боль. Но вот я написал это и вижу, что это ложь. Во-первых, кроме зубов у меня болит еще иногда живот. Во-вторых, я живу здесь не один. В-третьих, я не знаю, что значит личная жизнь, как один человек не знал, что он всю жизнь говорил прозой.

Благодарю Вас за Ваше письмо. Все Вам кланяются, передают приветы и разные пожелания Вам и Вашему животу. Я тоже.

Передайте поклон и привет Татьяне Николаевне и Люсине.

Я буду рад, если Вы мне напишете.

20. VII.

Я. Друскин.

‹Пушкин? лето, 1960-е годы›

Дорогой Владимир Васильевич!

Сообщаю Вам, что у меня здесь есть друг. Он немного моложе меня и всегда радуется. У него удивленно радостные глаза. Мне кажется, он всё время удивляется: Господи, как всё хорошо. Он очень тихий, если посмотрите на него, он улыбается. Но вчера мы поссорились, вернее, я его обидел, и он заплакал. Потом он объяснил, что я грубо поздоровался с ним. Но это было не так. В этот день мы с ним здоровались по крайней мере 3 раза, он любит здороваться, и в четвертый раз я ответил недостаточно внимательно, т. к. о чем-то думал, он это почувствовал и заплакал. Но сегодня утром мы уже помирились. Я Вам сказал, что он любит здороваться: когда он сидит на горшочке, а я прохожу мимо, он всегда кричит мне: здласьте — вместо р он говорит л. Ему 2 с половиной года и зовут его Вова.

Еще могу Вам сообщить, что через окно в уборной я вижу лестницу Иакова. Всё же остальное пока не так хорошо.

Кланяйтесь Татьяне Николаевне и Люсине.

Я. Друскин.

‹Ленинград›, 31 декабря ‹1960-е годы›

Дорогие Татьяна Николаевна и Владимир Васильевич!

Франциск Ассизский называл свое тело братом ослом. Он особенно не измождал его, но и не баловал. Но вообще-то его надо держать строго, потому что, что с него требовать? Осел есть осел. Так что Вы припугните Ваших ослов и ослиц, что если они и дальше так вести себя будут, то Вы перестанете кормить их. Вы увидите, они испугаются и сразу перестанут охать и вздрагивать. Что касается до моего брата осла, то он здоров как бык, как самый тощий чахлый бык. Правда, в последние дни он у меня тоже чего-то раскапризничался, но сегодня, кажется, входит в норму. А вообще мы напрасно всё сваливаем на наших братьев ослов и сестер ослиц. Во всяком случае, что касается до меня, то я точно знаю: мой брат осел ни в чем не виноват, он вполне невинный, во всём виноват я сам. Даже вдвойне виноват: как только он заболеет, я его обвиняю. А между тем виноват я: я заразил его своей греховной мыслью. Но ведь он не может мыслить, у него мысль — моя греховная мысль сразу же материализуется в какую-нибудь телесную боль или болезнь. И недавно тоже у него заболел зуб и пришлось вырвать зуб и два корня. А виноват был не он, а я — мое уныние, мой грех. И выходит, что осел не он, а я. И это бы еще ничего, если бы только осел. Осел ведь не знает, что он только осел, а я знаю, и всё же остаюсь ослом, а это уже грех.

Простите, что столько написал о своем осле, т. е. о себе самом, поправляйтесь, пишите, звоните и приходите к нам.

Лидия Сёменовна и я кланяемся Вам и поздравляем с Новым годом и скоро наступающим Рождеством Христовым.

31. XII.

Я. Друскин.

‹Ленинград, январь 1973 года›

Дорогой Владимир Васильевич!

Жду великолепного идиота. Мне надоели умные аспиранты, ассистенты, кандидаты и приват-доценты. Имбецил и дебил, я мечтаю о встрече с Великолепным идиотом.

Неотвязная противность преследует меня уже с 12 октября. В конце декабря она приняла новую форму: упорный бронхит, сердечно-легочная недостаточность, леность, тяжесть в теле, расслабление членов, уныние, смущение мыслей, мнительность от изнеможения тела, временное пресечение надежды, омрачение помыслов, недостаток человеческой помощи, скудость в потребном для тела и тому подобное. Исаак Сирианин, которого я сейчас процитировал, утешает меня: от сих искушений человек приобретает душу одинокую и беззащитную, сердце омертвевшее и смирение. И сим дознается, начал ли он вожделевать Создателя. Я хочу верить авве Исааку. Ап. Павел сказал: когда я немощен, я силен. Я немощен.

Лидия Семёновна и я кланяемся Татьяне Николаевне, Люсине и Вам. И ждем Вас всех.

Я. С.

‹Ленинград›, 19 мая 1973 года

Дорогой Владимир Васильевич,

Большой маленький советский художник, простите меня, старого невежу, дебила и имб[е]цила; Вы правы, а я виноват: телефонные звонки не заменяют письма, и мой возраст не оправдывает, а усугубляет мою вину.

К сожалению, не могу ответить Вам такой же искусной, красивой и беспредметно выразительной кляксой, которую Вы нарисовали мне в последнем письме.

В среду, если Вы разрешите, если мы будем живы и здоровы и если Бог даст, то мы приедем к Вам. Т. к. я предполагаю или всё же хочу скоро уехать в Пушкин, то и у меня и у Лидии Семёновны почти все дни будут заполнены всякими делами нужными или скорее ненужными, т. к. мы «печемся о многом, а важно одно». Лидия Семёновна и я будем Вам очень благодарны, если Вы сможете принять нас именно в среду. Если не сможете или что-либо изменится у Вас или у нас, то мы Вам или Вы нам позвоните сразу же.

Т. к. в последнее время я очень устал, и окончательно доконал меня известный Вам Михаил Борисович, сын Бориса Соломоновича, который всё больше делается похожим на своего папу, то, во всяком случае, часть дороги мы предполагаем проехать на машине. Поэтому напишите, пожалуйста, во-первых, если поедем на машине, то есть на такси, то по какой улице надо ехать в Вашем Петерховском дворе (Petеrshof), и на какой улице надо сворачивать, и куда — налево или направо, вверх или вниз, чтобы попасть на Озерковую улицу в Ваш дом и в Вашу квартиру. Во-вторых, если мы всё же поедем в большой машине, то есть в автобусе, то напишите, на какой автобус надо садиться, и куда ехать, и где выходить.

Если Вы будете так любезны и Вас не очень затруднит моя просьба, то постройте, пожалуйста, к нашему приезду лифт, потому что на четвертый этаж взбираться довольно трудно.

Лидия Семёновна, Тамара Александровна и я, а также и Михаил Семёнович (если бы он был сейчас в Ленинграде) кланяемся Татьяне Николаевне и Вам. Я не сомневаюсь, что и Серёжа Гриб, который завтра предполагает быть у меня, и Анатолий Анатольевич, и Серёжа Слонимский, и Михаил Борисович тоже поклонились бы Татьяне Николаевне и Вам, а также и все достойные люди в Санкт-Петербурге.

19. V.73.

Я. Друскин.

‹Ленинград, после 27 июля 1969 года›

Дорогой Евгений Львович.

Прежде всего, я Вам очень благодарен за Ваш ответ. Но всё же он не разрешил моих недоумений. Мне очень трудно формулировать их, потому что я не могу назвать себя даже дилетантом в физике, я просто не знаю ее, кроме нескольких высказываний, очень интересных и, как мне кажется, важных не только физически, но и философски.

Я вполне согласен с Вами, что религиозные идеи не нуждаются в научном подтверждении или обосновании. Скорее, я бы сказал, что наука нуждается в философско-религиозном обосновании. В Ср[едние] века говорили: философия (включая науку) — служанка богословия. Мне кажется, это верно. Ошибка заключалась в том, что эту служанку считали недобросовестной, поэтому богословие всё время вмешивалось в ее дела, регулировало. Само же христианское богословие забыло многое, что говорится в Св. Писании, и заменило это язычески-пантеистской философией Аристотеля, в лучшем случае Платона. Мне кажется, что с конца XIX в. в европ[ейской] культуре происходит переворот, я думаю, более значительный, чем тот, что произошел в XVI в. Это относится и к искусству и к науке. В науке это ответ Майкельсона, квантовая теория Планка, теория относительности Эйнштейна, антипсихологизм Гуссерля. Всё это Вы знаете, я повторяю, т. к. не знаю физики и мне трудно чисто физически объяснить то, что меня интересует. Я хочу сказать, что наука — так мне кажется — приблизительно с 1900 года очень часто и сама того не зная освободившись от опеки богословия, выдающего себя за христ[ианское] богословие, а на самом деле обремененная языческим наследием, стала добросовестной и честной служанкой богословия. Я слышал, что Милн в книге о космологии и теории относительности одну главу посвятил Библии. Кажется, год тому назад по радио какой-то известный английский астроном читал лекцию по физике и теории относительности и тоже упомянул о поразительном предчувствии в Библии теории относительности. Я не знаю, что он говорил, я нахожу это предчувствие, напр[имер], в 1-й главе Книги Бытия: свет сотворен в первый день, а небесное светило, т. е. первые естественные часы, в 4-й день. Значит, мир сотворен не во времени, и не мир — во времени, а время в мире. Но ведь это то же самое, что говорит Минковский в своем знаменитом докладе 1907 г. Об этом же говорит и Августин.

Существуют интуитивные предчувствия научных теорий. Напр[имер], есть сказки о том, как какой-то человек ушел в лес, заблудился там и вернулся в свою деревню только через сутки. А за это время, т. е. за сутки по его часам, в деревне, из которой он вышел, прошло около 100 лет, и, вернувшись, он нашел детей и внуков тех, кто там жил за сутки до того по его часам. Я могу привести еще пример: я не знаю, слышали ли Вы о гениальном поэте Введ[енском], умершем не в нормальных условиях в декабре 1941 г. Я приведу Вам отрывок из его стихотворения, написанного в начале 30-х гг.:

Что это, как не предчувствие идей об антимире, возникших в физике через 20 и 25 лет? Причем Введ[енский] физики, может, не знал, а то, что проходил в школе, сразу же забыл — это его не интересовало.

Простите, что я пишу Вам то, что Вы знаете, я не знаю, как мне сказать Вам то, что меня интересует в нескольких известных мне физических высказываниях.

Ап. Павел сказал: крест — соблазн для иудеев, безумие для еллинов. И еще: Божественное безумие посрамило человеч[ескую] мудрость. Все мы и иудеи и еллины одновременно. Всех нас бесконечно притягивает Божеств[енное] безумие, посрамившее человеч[ескую] мудрость, и одновременно мы боимся его, боимся его как безумия, и оно стало для нас соблазном. Мне кажется, наиболее смелое сейчас не теология, во всяком случае не офиц[иальная] теология, и не философия, а искусство и наука. Эйнштейн произвел переворот в физике, равного которому еще никогда не было. Но великие люди еще более противоречивы, чем не великие. Вы пишете: Эйнштейна с детства интересовало, что будет, если двигаться со скоростью света. Он думал, что законы природы всё равно сохранятся. Вы знаете, Эйнштейн всю жизнь спорил с Богом, он хотел во что бы то ни стало сохранить идола, говоря словами Бэкона, — принцип причинности. Минковскому он, возражая, сказал, что Минковский придает слишком реальное значение математическим уравнениям. Но ведь изменение течения времени или темпы времени в системе, движущейся по сравнению с другой системой, принятой за неподвижную, это уже не только матем[атическое] уравн[ение] или теория, но уже факт, подтвержденный, как я читал, экспериментами. Тогда матем[атические] физич[еские] уравнения не только уравнения, не только способ включения опред[еленных] величин для предсказания будущих явлений, но и познание реальной действительности. Вы знаете, Эйншт[ейн] в своих философских взглядах, которые он признавал необход[имыми] для своих научных открытий, исходил из Юма и Маха, т. е. был агностиком. Поэтому мой вопрос вполне правомерен: чем становится сейчас физика: только ли методом вычисления опред[еленных] величин для предсказания будущих явлений, полезным, а большей частью вредным (Хиросима) методом и орудием практич[еской] жизни или действит[ельным] познанием матер[иальной] стороны жизни и мира? Мне кажется, верно второе предположение. Но тогда она соприкасается с философскими и философско-религ[иозными] идеями. Прошло время, когда недобросовестное богословие опекало беспринципную науку. Я хочу только понять философско-религ[иозный] смысл науки.

Если физика действит[ельно] познает матер[иальную] сторону жизни мира, то мне кажется, может быть два взгляда на Вселенную. Каждый человек живет в опред[еленное] время, находится в опред[еленном] месте, т. е. исходит из сейчас-здесь. Мне кажется, это одно из основных положений и философии, и религии, и соврем[енной] физики. Мне говорили, что об этом же упоминал и английский астроном, читавший лекцию по физике в прошлом году. Старая физика, в сущности, исключала из физики наиболее важное экзист[енциальное] понятие сейчас-здесь. Бергсон правильно заметил, что t в физических уравнениях — пространственное время, т. е. уже не время. Впервые Эйншт[ейн], а может, Минковский понял, что, исключая реальное понятие сейчас-здесь, мы превращаем физику в полезную (а сейчас вредную — снова напоминаю Хиросиму) фикцию. А понятие сейчас-здесь противоречивое, таким образом, физика не побоялась ввести в науку противоречие — парадокс, абсурд, как говорил Кьерк[егор]… Тогда физика и стала не фикцией, а экзист[енциальным] учением. Еще Бор сказал Гейзенбергу: ваша гипотеза недостаточно неправдоподобна, чтоб быть истинной (это же самое сказал Тертулиан: credo quia absurdum est. А до него ап. Павел: Божие безумие посрамило человеческую мудрость). Интерес к сейчас-здесь, неправдоподобие, непредставимость — вот что сближает соврем[енную] физику с соврем[енным] искусством и религ[иозными] учениями.

Но я физики не знаю, поэтому обращаюсь к Вам как к знатоку и ценителю теории относительности. Теория относит[ельности] впервые в науке поняла экзист[енциальное] значение сейчас-здесь. Тогда может быть два взгляда на Вселенную.

1. Если радиус Вселенной конечный, значит есть центр Вселенной. Центр Вселенной — геом[етрическая] точка, и всё же в какой-то степени реальная, не только фикция. Как понимать тогда релятивизм времени, различные сейчас-здесь, о которых говорит Минковский в докладе 1907 г.? Конечно, мы не можем вернуться к абсол[ютным] пространству и времени, как созерцание Бога у Ньютона. У него это еще наследие языческого пантеизма Аристотеля. Можно ли с точки зрения соврем[енной] физики ввести некоторое общее единство относительных времен-пространств? Это уже не будет простр[анство] и время, в котором мир, но простр[анство] и время в мире, т. е. во Вселенной. Или:

2. Теория относительности принципиально ограничивает возможности познания, т. е. принципиально отрицает абстрактное понятие всего, целого. Мы, исходя из того сейчас-здесь, в котором мы находимся, строим проект Вселенной. Если мы попадем на Марс, на Сатурн, в другую солнечную систему нашей или другой галактики, мы построим другой проект Вселенной.

Иначе это можно сказать так:

религиозное учение всегда строит общий проект жизни — духовно-душевно-материаль[ный]. Физика принципиально строит ли только частичный или общий проект матер[иальной] жизни. Или еще конкретнее: теория релятивизма только относительно относительна или абсолютно относительна. С философской или философско-религ[иозной] точки зрения обе возможности одинаково правомерны.

1. В практич[еской] жизни и физик исходит из конкретного сейчас-здесь, и строит и живет в нек[оторой] антропоцентрической и геоцентрической системе. Физик даже говорит: Солнце восходит и заходит, он же говорит: Земля вращается вокруг своей оси. Я думаю, и физик согласится с тем, что две вещи возвышают нашу душу: звездное небо над нами и нравств[енный] закон в нас. Звездное небо над нами — мы непосредственно воспринимаем не научно, а эстетически, нравственно и религиозно.

2. В человеке заложено беспредельное, бесконечное стремление к познанию. И одновременно какое-то самоограничение: Вавил[онскую] башню Бог разрушил и произвел смешение языков.

3. Решить вопрос о правильности первой или второй возможности, поскольку это касается только физич[еской] стороны реальности, должна только физика. Она освободилась от контроля нечестной теологии и стала честной ее служанкой. Философия и честная теология могут только осмыслить духовно ее решение и сделать соотв[етствующие] философские выводы. Но какие бы ни были физич[еские] решения, никогда никак не могут изменить или даже повлиять на само философское и философски-религ[иозное] учение.

‹Ленинград›, 1 декабря 1977 года

Дорогой Дмитрий Сергеевич! ‹…› Так как вчера Д. не пришел за этим письмом, то сегодня продолжаю его. Христос открыл одну из величайших истин: слабость побеждает силу, или лучше Его собственными словами: «Сила моя совершается в немощи». Ап. Павел: «…когда я немощен, я силен». С этой немощью, побеждающей силу, соединяется и истинная свобода, которую дает только Христос, и, может, величайшая из всех блаженств — нищета духа. Во всяком случае, для меня истинная свобода неотделима от немощи, побеждающей силу, и нищета духа. Нищету духа я не знаю, как определить точно, но я соединяю ее со словами, которые пророк Исайя услышал от Бога: «Я высоко на небе, близ сокрушенного сердцем, смиренного духом», а также со словами Филона Александрийского: «…когда душа обнищает, опустеет настолько, что в ней ничего не останется своего, вообще ничего не останется, тогда приходит Логос и занимает или заполняет душу». Правда, его Логос еще не вполне христианский: Премудрость Божья, но всё же не ставшая плотью. Церковь, основанная Христом, управляется не только Св. Духом, но и человеческими руками. Но тогда уже обязательно вводятся какие-либо правила, установления, организация. Но любое правило, любая человеческая организация всегда есть нарушение истинной свободы, немощи и нищеты духа. Для меня это не отвлеченный технический вопрос, а практический. Не я сам, а мой сокровенный сердца человек спрашивает: я стремлюсь к истинной Христовой свободе нищеты духа; как мне совместить это со вступлением в церковь, в которой не может не быть правил и организации, тогда как, мне кажется, не может быть истинной свободы нищеты духа? Я предвижу возможный ответ: слово «организация» применимо к светским общественным учреждениям, в Церкви же, основанной Христом, есть соборность, а не организация. Может, тех, кто уже состоит в церкви, этот ответ удовлетворит, хотя, мне кажется, не полностью, если сравнить, во-первых, современную церковь с церковью первого, может, и второго века, и во-вторых, не продумать, а именно прочувствовать, пережить ту истинную свободу, которую дает Христос. Уже больше 50 лет, как я, поверив в Христа, непосредственно ощущаю и чувствую, прикасаюсь, иногда и живу в немощи, побеждающей силу, в Христовой свободе нищеты духа.

Истинную свободу, которую дает Христос, человек может иметь даже сидя в тюрьме. Но сама эта свобода, как и любовь Христа, не имеет никаких ни правил, ни ограничений, ни организаций. То же самое относится и к первому блаженству — нищете духа, она тоже не может быть организована, но всё, что попадает в руки человеческие, должно быть организовано, даже соборность; если же она организована — мне кажется — уже не истинная соборность. При Христе — Он был главой основанной Им Церкви, тогда не требовалось никакой организации. Он и сейчас Глава Церкви, но на земле Его нет, тогда есть организация, правила, установления. Как это совместить с абсолютной истинной свободой, которую Он дает, свободой без всяких правил, и с такой же свободной нищетой духа?

Даже Ваша книга — лучшая и наиболее близкая мне из трех хороших книг, прочитанных за последние два года (две из них — книги Антония Блюма), не дает мне ответа на мой вопрос, но без этого ответа я не могу совершить то, что я сам хочу, — совершить водное крещение: если я не убежден, что не могу не совершить этого акта, и совершу его, то я солгу; солгать — плохо, солгать себе — хуже, солгать Богу — это, может, уже хула на Духа Святого.

Простите, что на Ваше короткое и хорошее письмо я ответил таким длинным и, скорее, не хорошим письмом.

Преданный Вам и любящий Вас Яков Семёнович.

Понятие «вестники», изначально предложенное Л. Липавским, закрепилось за Я. Друскиным и Д. Хармсом, которые активно использовали его в своих философских и литературных сочинениях. Сохраняя неизменный интерес к эсхатологическим вопросам, Я. Друскин вводит «вестников» в обиход, чтобы приблизить «тосвет» или «соседние миры», остававшиеся для человека по-прежнему запредельными и уму непостижимыми. Вестник (на др. — греч. ὁ ἄγγελος) — это же посланец, гонец из того мира, а также весть, известие, сообщение, и, конечно, библейский ангел[1]. Жизнь вестников помогает объяснить понятия «это» и «то», целого и части, движения и неподвижности, последовательности и случая, времени и мгновения. Вестникам философ посвящает свой трактат «Разговоры вестников» 1932–1933 годов, состоявший из тематических фрагментов[2], повлиявших на разговоры и размышления чинарей того времени. Чтение «Вестников» в кругу чинарей отмечает в своих дневниках и Л. Липавский, сетуя на то, что написать эту вещь «он бы не мог», хотя он дал и название, и тему[3].

Как Я. Друскин передает сущность вестников? В фрагменте «Вестники и их разговоры» он пишет, что жизнь вестников проходит в неподвижности, без памяти, вне времени, но во мгновении, с которым связано лишь начало события, не знающее последовательности, действия или конца[4]. Он сравнивает жизнь вестников с деревьями: «У них нет законов и нет порядка. Они поняли случайность. Еще преимущество деревьев и вестников в том, что у них ничего не повторяется и нет периодов»[5]. Преимущество деревьев и вестников философ обнаруживает в неподвижности, случайной прикрепленности к месту, не позволяющей свободного передвижения, от которого и возникают повторы, однообразие и скука. Иными словами, вестники не знают времени с его действием, поэтому у них ничего не происходит, а значит нет связи с прошлым и будущим. Они — в мерцающем сейчас, во мгновении, в неподвижном нуле на оси. Этим они достигли всегда-существования, оказались невредимы от времени. Когда Я. Друскин пишет, что вестники поняли «обратное направление», узнали «то, что находится за вещами», достигли «равновесия с небольшой погрешностью»[6], он, видимо, имеет в виду их присутствие в обоих мирах, раз они говорят (нам?) об этом и том, причем небольшую погрешность связывает с самой жизнью.

На всех этих введенных Я. Друскиным понятиях («мгновение», «неподвижность», «случайность», «соседний мир», «это» и «то») следует остановиться, поскольку они стали основополагающими для его дальнейшего философского мышления, а также для Д. Хармса и А. Введенского, развивавших их в своих произведениях. Больше всего воплощений или даже пародирований философских мыслей Я. Друскина находим в произведениях Д. Хармса. Творческий диалог между ними зачастую принимал эпистолярную форму. Так, например, в 1937 году Я. Друскин пишет письмо-заметку под условным заглавием «Как меня покинули вестники», адресованную Д. Хармсу. Интересно, что по сути оно относится к событию 1934 года, когда не стало вестников в жизни философа, а заодно вдохновения и желания писать и думать, что позволило авторам последующих комментариев связать произошедшее со смертью отца Я. Друскина 16 августа 1934 года[7]. Важно отметить, что автор письма-заметки уточняет время и место случившегося: «Я сидел ночью у открытого окна, и вестники еще были со мною, а затем их не стало»[8], упоминая тему «окна», стержневую для поэтики Д. Хармса и для его определения взаимоотношений миров, в том числе мира «я» и «ты», мира «я» и «не-я», внутреннего и внешнего мира «я»[9]. Окно в качестве щели, пропускающей в тот мир, возникает в стихотворении «Окно» 1931 года, рассматривающем занятия наукой противоположными духовным прозрениям: «Я внезапно растворилось / Я дыра в стене домов / Сквозь меня душа пролилась. / Я форточка возвышенных умов»[10]. О значке «окна» в своей комнате Д. Хармс пишет в письме Раисе Поляковской от 2 ноября 1931 года. «Окно» для него выход в иной мир, оно и монограмма имени Эстер, сквозь «окно» он смотрит «на небо» и видит «звезду», которую называет «раем, но очень далеким»[11]; в том же письме он передает свое состояние в бессонную ночь, у окна, в ожидании «слова»: «Я встал и подошел к окну. Я сел и стал смотреть в окно. И вдруг я сказал себе: вот я сижу и смотрю в окно на… Но на что же я смотрю? Я вспомнил: „окно, сквозь которое я смотрю на звезду“. Но теперь я смотрю не на звезду. Я не знаю, на что я смотрю теперь. Но то, на что я смотрю, и есть то слово, которое я не мог написать»[12]. Невозможность именовать предмет наблюдения, который до этого был назван (небо — звезда), связывается с прорывом нездешнего в здешний мир сквозь окно, с остановкой времени, с амнезией, дающей возможность изначального восприятия вещи, ее остранения. На самом деле мы сталкиваемся с обратным порядком становления: от слова-графемы через слово-имя к предмету[13]. Два года спустя Д. Хармс в письме актрисе Клавдии Пугачёвой от 16 октября 1933 года возвращается к теме собственного поэтического слова, его овеществления и меры его: он пишет о стихотворных словах, которые «можно снять с бумаги и бросить их в окно, и окно разобьется»[14]. Иначе говоря, слово должно отменять границу между мирами, мгновенно оказываться в безвременье, постигать трансцендентное. Это и есть то настоящее чудо, которого требовал А. Введенский от слова в разговорах с друзьями-чинарями.

Общий интерес к непостижимому, видимо, привел к молниеносному ответу Д. Хармса на текст Я. Друскина «Как меня покинули вестники»: уже 22 августа 1937 года он пишет сочинение «О том, как меня посетили вестники». Для Д. Хармса приход вестников напрямую связан с остановкой протекания времени, метафорически представленной неподвижными часами (на них без четверти четыре) и отсутствием воды[15]. Начало события, т. е. приход вестников, ознаменовали стук механизма часов и колышущий листки календаря сквозняк, однако ход времени замедлился до нуля, несмотря на работу часов и ветра-сквозняка (стрелки показывают всё то же время, листки календаря не отрываются), последовательность и порядок были отменены, а значит, причинно-следственные и всякие другие связи (оттуда ремешок и календарь во рту героя или неожиданная замена воды чесаньем уха). Этот цисфинитный ноль, упразднявший законы времени, в понимании Д. Хармса равнялся бесконечности (вечности) настоящего (мгновения)[16], и он полностью соответствовал неподвижности, с которой Я. Друскин связывал жизнь вестников и деревьев. К тому же нельзя забывать, что в небольшом трактате «Движение» (1934) Я. Друскин дал установку на изучение взаимосвязи времени и движения, начав с определения различия в самом движении (подвижное и неподвижное) и в самом времени (время при соединении мгновений и время при переходе от одного к другому мгновению). Это позволило ему дальше различить «то» («всё прочное и твердое») и «не-то» («несуществующее») в вещи, причем вечность/мгновение/сейчас и неподвижность Я. Друскин связал с «тем», а время и движение — с «не-тем», подытожив свои рассуждения словами, что «вечность понятнее времени, потому что есть сейчас»[17].

Незадолго до послания «Как меня покинули вестники» Я. Друскин написал «Разговор о времени» (до марта 1937 года), в котором сосредоточился на определении разницы между мгновением и временем. В качестве персонажа Я. Друскин вывел первого древнегреческого мыслителя Фалеса, основывавшего свою философию на воде как первоэлементе и первопричине всего, чем отсылал к Л. Липавскому и его размышлениям о текучести, о темной и подземной воде, о стоячей воде и воде твердой как камень в «Трактате о воде», написанном в начале 1930-х[18]. В трактате Я. Друскина Фалес и его ученик размышляют о «сейчас» как настоящем мгновении, в котором «ничего не движется и не происходит», потому что «оно всегда есть» и не соединяется с другим мгновением, ибо к соединению мгновений относятся «событие, время, память и смерть». В конце трактата ученик делает вывод, что «надо стремиться к останавливанию движения»: «Во время останавливания движения происходит распадание предметов и чувств. Это можно уподобить точкам, случайно разбросанным в разных местах пространства, случайному расположению деревьев в саду или лесу или звездному небу»[19]. Схожие мысли мы находим в трактате «Разговоры вестников» (и особенно в его части «О деревьях»), с которого и начиналось у Я. Друскина исследование вопросов времени и мгновения, и следовательно, движения и неподвижности. В нем философ отмечает, что в расположении деревьев в саду нет определенности, что «развертывание почек на дереве ‹…› не происходит во времени» («когда почка лопается — это подобно сотворению мира»), что неподвижность деревьев подразумевает небольшую погрешность, в которой ничего не происходит[20]. Настаивая на принципе случайности и на разрушении всевозможных законных, упорядоченных связей, Я. Друскин выдвигал единичное мгновение как цисфинитную точку неподвижной вечности, в которой могут пребывать вестники.

Проблема времени, вместе с Богом и смертью, была частью той триады, вокруг которой вращался весь творческий мир А. Введенского, однако особое место она занимала в «Серой тетради», датированной между летом 1932 и летом 1933 года, в период написания Я. Друскиным его трактата «Разговоры вестников». А. Введенский пишет о непонимании времени, о несоответствии человеческой логики и языка понятию времени. Чтобы продемонстрировать свою мысль, он предлагает «стереть цифры» с циферблата, «забыть ложные названия» и запустить время-мышь бегать, считая каждый ее шаг, но без использования ложных слов «каждый» и «шаг». Это, по мнению поэта, должно привести к восприятию каждого шага как нового движения, которое начнет дробиться и «придет почти к нулю», когда «начнется мерцание»[21]. Еще нагляднее он изобразит дробление времени в фрагменте «Точки и седьмой час» из той же «Серой тетради», где время, свернутое до цисфинитного нуля, уподобляется, как потом и у Я. Друскина в «Разговоре о времени», случайным точкам:

«В мире летают точки, это точки времени. Они садятся на листья, они опускаются на лбы, они радуют жуков. Умирающий в восемьдесят лет и умирающий в 10 лет, каждый имеет только секунду смерти. Ничего другого они не имеют. Бабочки-однодневки перед нами столетние псы. Разница только в том, что у восьмидесятилетнего нет будущего, а у 10-летнего есть. Но и это неверно, потому что будущее дробится. Потому что, прежде чем прибавится новая секунда, исчезнет старая, это можно было бы изобразить так:

1. Актуальность чинарей?

Философ Валерий Подорога одним из первых обратил внимание[42] на чрезвычайную актуальность наследия чинарей как мыслителей (а не только как поэтов) для современной философии и интеллектуальной культуры. Прежде всего его занимали Введенский и Хармс. Также он весьма высоко оценил оригинальную мысль Леонида Липавского, предприняв глубокий анализ ряда концептов на тот момент еще не слишком известного читающей публике прозаика и философа. При этом Подорога почти никакого интереса не проявил к Якову Друскину. Однажды без малого двадцать лет назад исследователь сказал автору этих строк: «Друскин единственный выпадает из великой чинарской четверки» (поэты Олейников и Заболоцкий хотя и были участниками знаменитых «разговоров» внутри эзотерического интеллектуально-поэтического «сборища», в качестве оригинальных мыслителей, по-видимому, не рассматривались). На вопрос «почему?» Подорога ответил: «Что это за философ, который каждый день молится и заламывает руки в религиозном экстазе?» В противовес этому я тогда заметил, что это религиозный философ, во многом близкий традиции мистической мысли, которой, впрочем, были не чужды и другие чинари, в особенности Хармс. Подобный довод мало заинтересовал великого современника, и он лишь пожал плечами.

И вот сегодня, спустя много лет, я задаюсь двумя вопросами. В какой мере мысль Друскина, зрелый и поздний архив которого значительно превышает корпус произведений собственно чинарского периода, может рассматриваться в логике продолжения и развития уникальной интеллектуально-художественной линии чинарей? Насколько эта мысль может быть интересна не только в контексте философско-теоретической парадигмы ХХ века, но и в концептуальном ландшафте, сложившемся в первые десятилетия века ХХI?

Ниже, пытаясь ответить на эти вопросы, я позволю себе — к сожалению, уже заочно — возразить мэтру новейшей российской философии, правда, совсем иначе, нежели тогда, когда мы не сошлись относительно фигуры Друскина. Во-первых, я убежден, что без Друскина, спасшего для нас ключевую часть архива чинарей во время блокады и сохранившего верность духу и этосу этого подпольного мыслительного круга, трудно представить себе историческую судьбу феномена чинарей в культуре. Во-вторых, произведения Друскина чинарского периода являются важнейшим звеном в коллективной работе сообщества, значительно углубляющим философский аспект этой работы. В-третьих, его позднейшие тексты очерчивают круг смысловых потенций и направлений мысли, по которым могла развиваться метафизика (в том числе — художественная) погибших товарищей: он как бы живет и мыслит вместе с ними, но — вместо них. И наконец, в-четвертых, по-моему, наследие чинарей крайне актуально именно в новейшей интеллектуальной ситуации, причем оно соотносится с сегодняшними философскими тенденциями несколько иначе, нежели с теоретическими школами прошлого столетия. И в этом контексте без фигуры Друскина также обойтись решительно невозможно.

Фокусируясь преимущественно на последнем, я хочу представить читателю нечто вроде концептуальной картографии, или — скромнее и вернее — первичной разметки той мысли, всё разнообразие которой воплотилось, по моему убеждению, именно в творчестве и жизненном пути Якова Друскина. Как можно видеть из текстов, вошедших в настоящее издание, его произведения тематически и стилистически связаны с дневниками и письмами. Причем эго-документы не столько представляют собой необходимый биографический фон мысли Друскина, сколько погружают читателя в саму лабораторию этой мысли и — в немалой степени — его литературного стиля.

Однако, прежде чем подробнее остановиться на ключевых позициях мысли Друскина, назову несколько тем или смысловых узлов, которые, с моей точки зрения, связывают чинарей и современную мысль. Среди них проблема взаимодействия философии и искусства с религией будет занимать, пожалуй, важнейшее место. На мой взгляд, лейтмотивом современной гуманитарной теории является необычный способ работы с различными категориями и категориальными оппозициями. Это мысль, стремящаяся не «снять» или «подвесить», как было в конце ХХ века, традиционные понятийные противопоставления и антиномии. Скорее наоборот, она пытается вернуть в оборот классические терминосистемы, при этом зачастую радикально пересматривая отношения внутри них. Нередко результатом такого пересмотра и оказываются парадоксальные констелляции понятий, своего рода концептуальные гибриды. Далее, опираясь в основном на Друскина и отдельные примеры из текстов других чинарей, рассмотрим их более подробно, а пока — только наметим.

Первый из таких гибридов, на которые можно обратить внимание у чинарей, это своеобразное сочетание поэтического и интеллектуального («научно-философского») начал. Все представители «великой четверки» писали как собственно художественные произведения, так и эссе, «трактаты» и «исследования». Доля каждого из этих жанров у разных авторов различна: у Хармса и Введенского больше собственно художественных текстов, у Липавского и Друскина — «исследовательских». Но главное не в количественном соотношении и не в проблеме дискурсивных разграничений между одним и другим, а в том, что нового возникает поверх этих границ. Я бы сказал, что у чинарей поэзия всегда выступает в двух ипостасях — собственно эстетической и познавательной. При этом само познание, напротив, почти никогда не обходится без поэзии, но при этом и не равно ей. «Поэтические исследования», прокламируемые Друскиным и Липавским, могут структурироваться более или менее «художественно» (Друскин с его склонностью к классификациям зачастую пытается подсчитать соотношение в них тех и других элементов)[43], но важно то, что «поэтическое» в них неизменно выступает не как самоцель, а как оптика познания мира, анализа языка и самого мышления. Думается, такая констелляция близка современной мысли, где всё большую роль играет философская поэзия, science art[44], theory fiction и иные гибридные формы интеллектуально-художественной рефлексии.

Другой концептуальный гибрид основан на своеобразных отношениях мыслимого и протяженного, сознания (духа) и материи. Мышление чинарей чрезвычайно материалистично, но этот материализм следует понимать на особый манер. Вещественность или материя здесь не то, что можно «потрогать», но то, что можно вообразить при помощи материального воображения[45]. Это нечто, соприродное не только «вещам протяженным», но и «вещам мыслимым». Таковы «стихии» и «иероглифы» Липавского, схватывающие не то, что постижимо эмпирически, а то, что лежит за пределами опыта и языка, — бытие вещей (не сущее, а именно бытие), космический порядок. Осмелюсь заявить, что подобное смещение психофизической проблемы тоже очень резонирует с современными неоматериалистическими подходами в теории[46]. Кроме того, новейшей философской повестке близко понимание чинарями человека как гибрида человеческого и нечеловеческого. Действительно, их творчество поражает интересом к «бескачественным и безындивидуальным» (Липавский) аспектам жизни, к человеческой телесности как тому, что сближает человека скорее с миром природы, с жизнью насекомых, растений и даже неживых тел. Искусство и мысль чинарей дает почувствовать непрерывность, неотделимость человека от материальной (в означенном смысле) среды, обнаружить вокруг себя и в себе «соседний мир» (Друскин), ощутить в человеческом иное — темпоральность деревьев и «вестников», для которых «нет промежутков между мгновениями»[47].

Третьим из основных узлов назовем уже упомянутую выше проблему светского и религиозного, чрезвычайно сложно решаемую сегодня в контексте постсекулярного поворота в гуманитарной теории[48]. Своеобразие религиозной проблематики у чинарей хорошо известно, достаточно вспомнить знаменитую триаду Введенского «время, смерть, Бог» и тому подобное. Липавский и Введенский при этом, кажется, более тяготеют к «пантеистическим» представлениям, Друскин и Хармс как будто больше спиритуалисты. Однако можно отметить, что и те и другие стремятся помыслить божественное и трансцендентное как сугубо имманентное, лежащее не вне мира, а наоборот — прямо здесь, у нас на виду. Не столько в глубине вещей, сколько именно на поверхности — в повседневных предметах, в «слишком» человеческом опыте, в самом обычном и очевидном. Например, в друскинском трактате «Видение невидения» изощренный теологический анализ инспирируется совершенно бытовой ситуацией столкновения автора с собственным отражением (взглядом) в зеркале. Если сравнивать это с актуальной теоретической дискуссией, то аргументы как сторонников, так и противников теологии и религии сводятся к тому, что сакральное располагается не в особом пространстве вне мира, а укоренено в структурах самого что ни на есть секулярного порядка и, вне зависимости от занимаемой по отношению к этому сакральному позиции, нуждается в обнаружении и исследовании, чем с завидным упорством и занимались чинари, особенно Друскин.

Это — основные позиции сближения. Помимо этого, есть еще настойчивый и радикальный интерес чинарей к глубинным основаниям времени, приводящий к пересмотру темпоральности как таковой, что близко сегодняшнему темпоральному повороту в философии, теории истории, теоретической антропологии и других социальных науках. Любопытен также сам статус философского знания в чинарском сообществе, не просто монтирующийся с мистикой повседневности и практиками искусства, а также принципиально вынесенный ad marginem каких бы то ни было «дневных» институциональных пространств, но одновременно сосредоточенный на ревизии философской традиции с точки зрения поиска иного — целостного, недискретного — постижения мира, связанного с художественным «исследованием» или религиозным опытом. Это устремление чинарей, и прежде всего Друскина, мы ниже попробуем сравнить с современной «не-философией». Добавим к этому своеобразный «перформативный» характер чинарской мысли. Она подразумевает не столько отстраненный, изучающе-созерцательный способ познания, сколько — «остраняющий», приводящий в движение, сопряженный с жизненным опытом (и лишь в этом смысле «опытный», в остальном же скорее наоборот, как мы сказали, спекулятивный). Как мне кажется, это очень созвучно сегодняшнему акценту на преобразующий и «активистский» характер даже академического знания, ассоциированного с социальной и культурной критикой, поиском концептуальных решений для жизни.

Записи, которые в итоге стали называться дневниками, Я. С. Друскин начал вести с 1933 года. Сначала он называл их «Перед принадлежностями чего-либо» — в сущности (и в его интерпретации, которую он, как ему было свойственно, эпизодически трансформировал) это были свободные размышления на занимавшие его интеллектуальные темы (род эссе, трактатов), которые он записывал в присутствии некоей высший инстанции (через несколько десятилетий Друскин стал называть эти записи «Формулой уныния», хотя не отказывался и от самого первого их наименования). Спустя некоторое время он стал вести и поденные записи (особенно систематически — с началом войны), вследствие чего они стали приобретать более традиционный вид дневников.

Друскин вел эти записи в тетрадях, блокнотах, параллельно: на отдельных листах, которые на свое усмотрение вставлял впоследствии в ту или иную тетрадь, и на карточках (РНБ. Опись 2. № 11–40). При этом с некоторых пор систематически (вероятно, с 1940 года) он перечитывал прежде написанное, вычеркивал или уничтожал старые записи (по этой или иным причинам — почти полное отсутствие записей за 1960–1963 годы), переписывал наново и вставлял эти обновленные записи в старые тетради; в некоторых случаях после перечитывания вставлял листы с позднейшими автокомментариями (такие ретро комментарии приводятся в настоящей публикации в фигурных скобках; все вставки в квадратных скобках — публикатора).

Таким образом, сложная контаминация текстов дневников Друскина (некоторые фрагменты которых, вследствие описанной его работы, не всегда поддаются безусловной датировке) была представлена в двух томах, последовательно изданных в 1999 и 2001 годах (см. в Списке сокращений цитируемых источников).

В настоящем издании представлены дневниковые записи Друскина, избранные из названных выше двух томов. Они снабжены посильными примечаниями. Не исправляются многочисленные библейские цитаты, которые, по своему обыкновению, Друскин приводит, ссылаясь при этом на соответствующие источники, по памяти и с неточностями.

Для публикации в настоящем разделе избраны письма, разносторонне характеризующие содержание и стилистику эпистолярного наследия Я. С. Друскина.

Ожидаемая по преимуществу религиозная (в письме к Д. С. Дудко) и религиозно-философская (в письме к Е. Л. Фейнбергу) тематика соприсутствует с шутливо-иронической стилистикой писем Друскина к В. В. Стерлигову, а разнообразное содержание писем к Т. А. Липавской дает представление и о «лирическом», если так можно выразиться, аспекте его жизни.

Все письма (за исключением немногих ранее воспроизводившихся коротких фрагментов писем к Липавской) публикуются впервые.