Взаимоотношения России с нашими «западными партнерами» были весьма непростыми на протяжении всей нашей истории. Двусмысленность, двойные стандарты, а то и откровенная враждебность стали едва ли не нормой. Положение дел не менялось даже тогда, когда мы, в силу тех или иных обстоятельств, были союзниками. Наиболее наглядно это прослеживается на примере двух мировых войн. Несмотря на то что основным противником России на поле боя в двух глобальных конфликтах выступила Германия, отношения с партнерами по Антанте также были далеки от союзнических в полном смысле этого слова. То же самое можно сказать и о наших партнерах по антигитлеровской коалиции. Но для полноты картины необходим более обстоятельный экскурс в историю.

Как ни странно, но Россия в европейские дела особо не вмешивалась, за исключением тех случаев, когда это непосредственно касалось наших интересов, либо в результате прямого обращения на высшем уровне и выполнение союзнического долга, будь то Семилетняя война с Пруссией при Елизавете Петровне, суворовский поход в Италию при Павле I, Заграничные походы Александра I в период Наполеоновских войн, поход русских войск в Венгрию во времена Николая I или демонстрация флага на Адриатике во времена Александра II (совместно с Францией). Причем во всех случаях нашего участия в европейских делах Россия свято придерживалась взятых на себя обязательств и, казалось бы, вполне могла рассчитывать на взаимность. Однако по отношению к ней «уважаемые партнеры» практически всегда поступали не так, как подобает союзникам. В качестве примера можно привести Карловицкий конгресс 1698 г., когда союзники (Австрия, Венеция, Речь Посполитая) при посредничестве Англии и Голландии предали Россию в угоду своим интересам[20]. Любое деяние России, особенно спроецированное на Европу, неважно, в каком контексте, воспринималось как непосредственная угроза «цивилизованному миру» со стороны «варваров». Наиболее наглядной иллюстрацией к данному утверждению может послужить участие русских войск в подавлении революции в Австро-Венгерской империи в 1848–1849 гг.

Австрийское правительство буквально умоляло Николая I о помощи еще в начале восстания, но государь колебался. Однако, когда дела стали совсем плохи, 21 мая 1849 г. Россия пошла на подписание с Австрией Варшавского договора. «По отношению к Западной Европе основным принципом политики Николая I была борьба с революционным духом, заставлявшим Россию, по словам графа Нессельроде, «поддерживать власть везде, где она существует, подкреплять ее там, где она слабеет, и защищать ее там, где открыто на нее нападают»[21]. Экспедиционный корпус фельдмаршала И. Ф. Паскевича решил эту проблему. В благодарность за спасение Австрийской монархии Николай I получил ярлык «жандарма Европы» и, мягко говоря, странную, если не сказать враждебную позицию Австрии во время Крымской войны.

Список «обид» можно продолжить до бесконечности, но гораздо продуктивнее сосредоточиться на выяснении причин, породивших подобное отношение к России. Пожалуй, лучше всех в этом преуспел великий русский мыслитель Н. А. Бердяев: «После падения Византийской империи, второго Рима, самого большого в мире православного царства, в русском народе пробудилось сознание, что русское, Московское царство остается единственным православным царством в мире и что русский народ — единственный носитель православной веры. Инок Филофей был выразителем учения о Москве как Третьем Риме. Он писал царю Ивану III[22]: «Третьего нового Рима — державного твоего царствования — святая соборная апостольская церковь — во всей поднебесной паче солнца светится. И да ведает твоя держава, благочестивый царь, что все царства православной христианской веры сошлись в твое царство: один ты во всей поднебесной христианский царь. Блюди же, внемли, благочестивый царь, что все христианские царства сошлись в твое единое, что два Рима пали, а третий стоит, а четвертому не быть; твое христианское царство уже иным не достанется» …Доктрина о Москве как Третьем Риме стала идеологическим базисом образования Московского царства. Царство собиралось и оформлялось под символикой мессианской идеи. Искание царства, истинного царства, характерно для русского народа на протяжении всей его истории. Принадлежность к русскому царству определилась исповеданием истинной, православной веры»[23].

Но если Василий III принял данную доктрину к сведению, то его сын, Иван IV Васильевич, прозванный Грозным, воспринял ее буквально, о чем свидетельствует вся история его царствования. Чего стоит один факт венчания на царствие по византийскому обряду! Европа потратила столько сил и энергии на устранение Византийской империи с исторической сцены, и тут на тебе! Новая православная империя, да еще какая! С мессианскими замашками! Достаточно ознакомиться с посланиями Ивана Грозного, в частности со Вторым посланием шведскому королю Иоганну III, где он просто учит его, «как Государю поступать должно»[24], чтобы понять: к своей миссии русский царь относился весьма серьезно. «На твою грамоту, пересланную через пленника, и лай, который в этой грамоте, мы дадим отповедь позже. А сейчас, по своему государскому обычаю, достойному чести нашего высокого величества, посылаем тебе подлинную отповедь со смирением… Первое: ты пишешь свое имя впереди нашего — это неприлично, ибо нам брат — цесарь римский и другие великие государи, а тебе невозможно называться им братом, ибо Шведская земля честью ниже этих государств, как будет доказано впереди. Если ты говоришь, что Шведская земля вотчина отца твоего, то ты бы нас известил, чей сын отец твой Густав, и как деда твоего звали, и был ли твой дед на королевстве, и с какими царями он был в братстве и в дружбе, укажи нам всех их поименно и грамоты пришли, и мы тогда уразумеем»[25]. Кому из европейских правителей могло такое понравиться? Недвусмысленные намеки на их «худородность», «уроки вежливости и приличия» по отношению к «старшим»… Какой еще «Третий Рим»? Неправильно это было, по мнению «цивилизованной» Европы. И эту «неправильность» стремились исправить всеми силами. И шведскими, и польскими, и многими другими. Но не вышло.

Еще больше усугубил ситуацию Петр I, преобразовав своими реформами Московское царство в Российскую империю. Поначалу, глядя на потуги молодого русского царя, в европейских столицах иронично посмеивались. Но после Полтавы и Гангута стало не смешно. И уж совсем не до смеха стало, когда русские войска промаршировали по улицам Берлина во время Семилетней войны. Триумфальное же вхождение в Париж императора Александра I во главе русской армии повергло «цивилизованное сообщество» в состоянии шока.

До Крымской войны территория и огромная сухопутная армия делали Россию единственной сверхдержавой в Европе[26]. Однако и сам ход той войны и, главное, ее последствия ясно показали, что этих параметров сверхдержавности уже недостаточно. Западная цивилизация выработала иные критерии. «Статус державы все в большей степени определялся культурным и экономическим потенциалом, образованностью населения и его самодисциплиной, эффективностью рационально организованной системой управления, продовольственным положением, наличием развитого врачебно-санитарного контроля, транспортной инфраструктуры и, наконец, определенным уровнем политического свободомыслия»[27]. Если с культурным и экономическим потенциалом (по крайней мере с нашей точки зрения) было более или менее благополучно, то все остальное оказалось, мягко говоря, не про нас.

Разумеется, с мнением России считались, особенно во время правления Александра III. Но сам факт того, что необходимо считаться с мнением «варварской» страны, вызывал на Западе раздражение едва ли не большее, чем стремление Российской империи двигаться «прежним курсом», невзирая на стремительно меняющийся облик мира. А мир действительно менялся стремительно и далеко не в лучшую сторону. Венская система, созданная европейскими державами вместе с Россией после победы над Наполеоном I, рушилась, уступая место эпохе «вооруженного перемирия».

Запад активно взялся за вытеснение России из европейского политического пространства и подавление ее притязаний на роль защитника христианских ценностей и опоры равновесных межгосударственных отношений. Усилилось воздействие Запада на движение национальных меньшинств на окраинах Российской империи с поддержкой попыток их обособления[28]. По мнению К. Леонтьева, наступил час выбора между вхождением в европейское сообщество (участие в «европейском концерте») путем территориальных уступок и культурной ассимиляции и отстаиванием своей отдельности, своего особого политико-географического пространства, исторически сложившегося этнокультурного образования[29]. Уступать мы ничего не собирались, равно как и ассимилироваться, несмотря на то что часть правящей элиты и поддерживающие ее европейски ориентированные сословия тяготели именно к этому. Однако верх одержали представители «конфронтационного мышления», сводившегося к постулату, сформулированному тем же К. Леонтьевым еще в 1875 г.: «…Меньше думать о благе и больше о силе. Будет сила, будет и кое-какое благо, возможно»[30].

Таким образом, с момента начала демонтажа Венской системы вся европейская политика принимает ярко выраженный антирусский характер. Мир уже поделен между великими державами. Его передел предполагал совершенно иные правила игры, к которым Россия оказалась не готова. К традиционному и почти привычному противостоянию Российской империи с другими европейскими державами, в первую очередь с Англией, в геополитической плоскости добавился новый аспект — цивилизационный.

Тем временем на самом Западе дела шли далеко не блестяще. После бурного промышленного роста 1860-х гг. начинается полоса нестабильности. В 1873 г. в Германии и Австро-Венгрии небывалый хозяйственный подъем привел к такому же невиданному кризису. Кризис захватил и США, а в 1877–1878 гг. перекинулся на Англию. Только в 1879–1881 гг. обозначился слабый и короткий подъем; за ним уже в 1881–1882 гг. последовал новый кризис; затем наступила необычайно длительная по тем временам депрессия, продолжавшаяся до 1889 г.[31]

Россия же владела неприлично большими ресурсами, включая территории, которыми, по мнению промышленно-финансовых и политических кругов Запада, не могла эффективно распоряжаться. Стремление же России к приобретению новых территорий и сфер влияния вообще выходило за рамки здравого смысла в европейском понимании. То обстоятельство, что Российская империя не вела захватнических войн, а новые территории добровольно соглашались войти в ее состав в силу тех или иных обстоятельств, в расчет не принималось.

Особенно сильно Запад нервировала наша закрытость. Россия ревностно защищала внутренний рынок от чрезмерного иностранного влияния. Это вовсе не означало, что присутствие иностранного капитала в русской экономике не наблюдалось вовсе. Но это было не то, чего желали наши «западные партнеры».

Разумеется, общий для ведущих европейских держав антироссийский лейтмотив внешней политики вовсе не отменял острейших противоречий и между ними, что заставляло их искать нашей поддержки в том или ином вопросе, идти на союзы и альянсы. В связи с этим обстоятельством будет полезно рассмотреть взаимоотношения Российской империи с ведущими игроками на европейской политической сцене. Поскольку эта тема достаточно обширная, остановимся только на ключевых моментах.

Начнем с Франции.

Эти отношения начали складываться практически сразу после окончания Франко-прусской войны 1870–1871 гг. Ослабленная и униженная Франция искала помощи и поддержки против сильного противника. Опасаясь новой германской агрессии и стремясь преодолеть свою внешнеполитическую изоляцию, она прилагала все усилия к тому, чтобы завоевать доверие и расположение России[32]. Вот лишь некоторые примеры: «Спровоцированные бисмарковской Германией дипломатические конфликты 1873 и 1874 гг. с Францией побудили французское правительство прямо обратиться к России с просьбой о поддержке и помощи в предотвращении германской агрессии. Русское правительство оказало Франции существенную дипломатическую поддержку… В наиболее ясной форме роль России как главного препятствия германской агрессии против Франции обнаружилась во время т. н. военной тревоги 1875 г., когда энергичное вмешательство России заставило Германию отступить и отказаться от плана нападения на Францию»[33]. И далее: «В 1876 г. потерпели неудачу попытки Бисмарка добиться от России гарантирования Эльзас — Лотарингии в обмен на безоговорочную поддержку Германией русской политики на Востоке. В 1877 г., во время спровоцированной Бисмарком новой франко-германской тревоги, Россия также сохранила дружественную Франции позицию»[34].

Таким образом, в самую критическую для Франции пору Россия, не принимая на себя никаких формальных обязательств, тем не менее выступила главнейшим фактором в решении проблемы безопасности Франции. Однако уже «накануне и во время Берлинского конгресса 1878 г. французская дипломатия, руководимая Ваддингтоном, ориентируясь на сближение с Англией и Германией, заняла враждебную России позицию»[35].

Даже полноценный военно-политический союз с Францией, окончательно оформившийся в 1893 г., не избавил Россию от печальной необходимости самой решать возникшую на Дальнем Востоке проблему. Франция в это время предпочла заниматься своими делами. Данная политика по отношению к России оставалась неизменной вплоть до 1917 г.

В свете рассматриваемой проблемы большой интерес представляют наши взаимоотношения с Германской империей. Существует устойчивый миф, будто бы отношения между двумя монархиями до определенного момента были весьма безоблачны и что, воздержись мы от безоговорочной поддержки Франции против германских притязаний, все могло обернуться иначе. Увы, это всего лишь миф. Германская политика в отношении России была до предела прагматичной, и эта прагматика была отнюдь не в нашу пользу. На первый взгляд наши интересы никак не пересекались с интересами Германской империи. Не то что у Англии и Франции. Но опять же только на первый взгляд. На самом деле противоречий, как прямых, так и косвенных, было более чем достаточно. Начнем с прямых.

«Во второй половине XIX в. торговые отношения между Россией и Германией регулировались торговым договором, заключенным между Россией и Германским таможенным союзом в 1867 г. Быстрая индустриализация Германии привела к увеличению экспорта ее промышленных изделий в Россию. В 1877 г. германский ввоз составлял 46 % русского импорта. Стремясь оградить промышленность от иностранной конкуренции, русское правительство стало систематически повышать таможенные пошлины на промышленные товары, особенно на ввозимые через сухопутную границу (т. е. из Германии). В результате к концу 80-х гг. доля Германии в русском импорте упала до 27 %. Со своей стороны Германия в 1879 г. ввела пошлины на хлеб, которые в дальнейшем подверглись новым повышениям. Кроме того, были предприняты другие меры, направленные на стеснение импорта из России. В 1891 г. между Россией и Германией начались переговоры о заключении торгового договора, причем Германия добивалась снижения русских пошлин на фабрикаты, а Россия — германских пошлин на хлеб, лес и т. д… В начале 1892 г. русским министром финансов стал С. Ю. Витте, который взял в свои руки ведение переговоров с Германией. Будучи сторонником протекционизма, способствовавшего развитию русской промышленности, Витте занял в переговорах с представителями Германии довольно твердую позицию»[36].

Разразившаяся торговая война между Россией и Германией продолжалась вплоть до 1894 г. заключением Российско-германского торгового договора сроком на 10 лет. Однако в 1902 г., за два года до истечения срока договора, Германия вновь резко повышает ввозные пошлины на сырье и продовольствие. Новый договор 1904 г., учитывая стесненное положение России из-за конфликта на Дальнем Востоке, которое, естественно, было немедленно использовано Германией для нажима на Россию, был заключен на германских условиях.

Прямых столкновений интересов за пределами метрополий у России и Германии действительно практически не было. Но вот подступы к зонам германских интересов пролегали через территории, на которые Российская империя претендовала традиционно. Речь идет о Персии, Балканах и зоне Черноморских проливов. Прямого доступа к этим территориям у Германии не было, но его обеспечивала Австро-Венгрия, союзница Германии, а с ней у России противоречия были, да еще и какие!

Пожалуй, отдельного упоминания заслуживает Берлинский конгресс 1878 г. О нем уже говорилось применительно к позиции Франции. Но если французская позиция заключалась в ее полном отсутствии, то с Германией все обстояло иначе.

Официально инициатором конгресса был министр иностранных дел Австро-Венгрии граф Дьюла Андраши де Чиксенткирали и Краснахорка. Разумеется, истинными авторами процесса были англичане, желавшие пересмотра положений Сан-Стефанского договора и лишения России если не всех плодов победы, то большинства из них.

Сан-Стефанский договор расширял территорию Болгарии по сравнению с границами, намеченными Константинопольской конференцией; болгарам передавалась значительная часть Эгейского побережья. При этом турецкие войска лишались права оставаться в пределах Болгарии. Для покровительницы турок — английской дипломатии — такое положение представлялось неприемлемым[37]. Австро-Венгрию также не устраивало усиление роли России на Балканах. Но вернемся к Германии.

Бисмарк произнес знаменитую речь, в которой заявил, что в «восточном вопросе» он не более как «честный маклер»: его задача — поскорее привести дело к концу. Таким образом, Бисмарк публично устранился от активной поддержки русского правительства. Все же русская дипломатия еще раз попыталась заручиться такой поддержкой. Она помнила, как тот же Бисмарк усиленно подстрекал русское правительство начать войну против Турции. Но оказалось, что канцлер успел превратиться в миротворца. Теперь он «советовал» России «в интересах мира» согласиться на созыв конгресса. Очевидно, Бисмарк рассчитывал, что германская дипломатия сумеет кое-что заработать в этом международном ареопаге. Русскому правительству не оставалось ничего другого, как примириться с такой необходимостью[38].

Князь А. М. Горчаков в записке на высочайшее имя заметил: «Берлинский конгресс есть самая черная страница в моей служебной карьере». Царь приписал на полях: «И в моей тоже»[39]. По результатам конгресса Германия, не получив видимых преференций, добилась главного — ослабления России и усиления своего союзника — Австро-Венгерской империи.

О Берлинском конгрессе мы уже упоминали. Роль Австро-Венгерской империи в нем более чем очевидна. Остановимся на других, не менее значимых моментах. Противоречий у России и Австро-Венгрии было немало, но основным камнем преткновения были Балканы.

В 1897 г. между Россией и Австро-Венгрией было заключено некое соглашение о сохранении status quo на Балканах. Оно было оформлено в виде обмена письмами между министрами иностранных дел Муравьевым и Голуховским в период с 8 по 17 мая. Складывалась довольно любопытная ситуация. Два государства, ни на грош ломаный не доверяющие друг другу, решили договориться. Обратимся к источникам: «Заключение соглашения было вызвано тем, что Австро-Венгрия испытывала в то время серьезные внутренние затруднения в связи с обострением национальных противоречий. Россия же, занятая на Дальнем Востоке, не могла активно вмешаться в балканские дела и предпочитала, по выражению Голуховского, «поставить Балканы под стеклянный колпак»[40].

«Оба министра обязывались поддерживать status quo на Балканах и объявляли, что Россия и Австрия твердо решили заставить все другие державы уважать этот принцип. Вместе с тем было условлено, что в случае невозможности сохранения status quo на Балканах обе стороны заключат позднее специальное соглашение, учитывая обоюдные интересы. Намечая основы будущего соглашения, Австро-Венгрия требовала для себя права заменить в отношении Боснии, Герцеговины и Нового Базара титул оккупации… титулом аннексия. Муравьев в ответной ноте отверг эти пункты Австрийской программы»[41].

Что же произошло на самом деле? Австро-Венгерская империя испытывала серьезные внутренние проблемы, грозившие распадом государства. Россия также находилась в нестабильном состоянии из-за внешних проблем, которые вскоре спровоцировали и проблемы внутренние. Бакланы же были постоянной точкой напряженности, так как и Россия, и Австро-Венгрия считали эту территорию зоной своих жизненно важных интересов. На прямое столкновение ни одна из сторон готова не была. Приходилось договариваться, несмотря на взаимную неприязнь. Но в этом процессе принимали участие и другие игроки. Одни явные, как, например, Германия, заявлявшая о своей безоговорочной поддержке Австро-Венгрии, так и неявные, например Англия, без участия которой, прямого или косвенного, вообще ничего не происходило; Франция, мечтавшая о реванше за поражение во Франко-прусской войне и увидевшая в назревающем Балканском кризисе неплохой шанс поправить свои дела. Была еще и Турция, выступившая катализатором данного процесса. «Внутренний кризис Оттоманской империи привел к Младотурецкой революции, после чего опять встал вопрос о положении Турции в Европе»[42].

Россия и Австро-Венгрия также увидели в этом шанс. Каждая из сторон — свой, вот и решили договориться. Но, как уже было сказано, игроков было много. То, что внутренние проблемы в Австро-Венгрии, России и Турции мастерски подогревались извне, даже доказывать нет нужды. Кроме того, Англия тоже давно и с большим аппетитом поглядывала на Балканы. Но соваться в это «осиное гнездо» самостоятельно… Зачем? Победа младотурецкой революции 1908 г. произошла не сама по себе. «Великим визирем стал англофил Киамиль-паша. То была победа Англии»[43]. России, еще не оправившейся от последствий не самой удачной в нашей истории Русско-японской войны 1904–1905 гг. и революции 1905–1907 гг., было не до демаршей на внешнеполитической арене. Вот тут и открылось окно возможностей. Австро-Венгрия, зная о безоговорочной поддержке Германией, решила действовать, не оглядываясь на договоренности с Россией.

Когда именно в коридорах власти Австро-Венгерской империи родилась мысль о том, что «они должны применить силу против Сербии, чтобы предотвратить падение Габсбургской монархии»[44], сказать трудно. Но, зародившись, эта мысль стала укрепляться. Секретом эта позиция ни для кого не являлась. А тут и шанс ее реализовать подвернулся очень кстати. Босния и Герцеговина — отличный плацдарм для этой цели. Вот только нужно было все оформить. Попытки удержать ситуацию под контролем, то есть пресловутый status quo, предпринимались вплоть до 1907 г. Ситуация тем временем продолжала накаляться. Македония, мягко говоря, не приветствовала австрийскую оккупацию, как бы та ни называлась.

«Осложнением положения на Балканах воспользовалась Англия. В июле 1907 г. лорд Грей публично выразил сожаление, что программа реформ в Македонии, выдвинутая в 1903 г. лордом Лендсдауном, отвергнута державами»[45]. Речь идет о серьезных волнениях в Македонии 1902–1903 гг. Ни России, ни Австро-Венгрии взрыв «Балканского котла» был не нужен. Других проблем хватало. Именно тогда появилось на свет Мюрцштегское соглашение 1903 г. между Австро-Венгрией и Россией о проведении реформ в Македонии. Англия выдвинула достаточно радикальный план реформ, предложенный лордом Лендсдауном. Македонию буквально наводнили иностранные эмиссары и чиновники. Естественно, это никак не способствовало улучшению ситуации.

«Это заявление (лорда Грея. — В.Л.) встревожило правительства России и Австро-Венгрии, министры иностранных дел которых Извольский и Эренталь 28.IX.1907 выработали соглашение, сводившееся к следующему: 1) Македония должна быть умиротворена; 2) выполнение мюрцштегской программы должно быть продлено до 1914 г.; 3) с этой целью Турция должна продлить полномочия европейских военных и гражданских чинов в Македонии еще на 7 лет»[46]. Что, собственно говоря, и требовалось доказать.

После победы младотурецкой революции в 1908 г. международная ситуация изменилась коренным образом. «…В январе 1908 г. Австро-Венгрия получила от Турции право на постройку железной дороги от Сараево через санджак Новый Базар и Македонию с выходом на Салоники. Тем самым была взорвана вся непрочная система австро-русского сотрудничества на Балканах»[47]. То есть Россия была больше не нужна. Австро-Венгрия получила свою часть добычи, Германия была удовлетворена тем, что ситуация в Австро-Венгрии несколько стабилизировалась, Англия укрепила свое теневое влияние в регионе, формально оставаясь в стороне. Россия не получила ничего, кроме туманных обещаний о пересмотре режима Проливов. Когда-нибудь…

Отношения между двумя странами обострились настолько, что 17 марта в Петербурге в Совете министров был поставлен на обсуждение вопрос о возможности войны. Потребовался даже демарш начальника германского Генштаба. Германия ставила в известность Австро-Венгрию, что, если Россия объявит мобилизацию, Германия сделает то же самое[48].

На самом деле кайзер Вильгельм, узнав об аннексии из газет, был раздражен действиями Австро-Венгрии не меньше, чем Николай II, если не больше. Тем не менее союзнический долг Германия собиралась выполнить. Причин тому много. Одна из основных, а может, и основная причина заключалась в том, что Германия крайне опасалась распада Австро-Венгерской империи, который, учитывая ее внутриполитическое положение, был весьма вероятен. Да и внешних причин было предостаточно. В этом случае, полагали в Германии, собственно Австрия неизбежно войдет в состав Германской империи. По этому поводу еще в 1906 г. канцлер Германской империи князь Бернгард Генрих Карл Мартин фон Бюлов писал своим представителям за границей: «Мы таким образом получим возрастание населения на 15 млн католиков, и тогда протестанты окажутся в меньшинстве — соотношение сил между протестантами и католиками станет таким же, как во времена, когда это привело к Тридцатилетней войне, а это распад Германской империи… Встает вопрос, нужно ли Германскому Рейху ввергать себя в такое ужасное состояние, если сегодня он находится в хорошем равновесии, является сильным и могущественным. В интересах сохранения могущественной Германии на этот вопрос надо ответить, безусловно, отрицательно. Заключение таково, что Австрийскую империю необходимо сохранить любой ценой»[49]. То есть Австро-Венгерскую империю следует сохранить даже ценой возможной войны с Россией. Как только это было заявлено (а заявлено это было весьма недвусмысленно, хотя и не в явной форме), возникновение большой войны стало лишь делом времени.

Что касается Британской империи, то это, безусловно, тема отдельного разговора, так как статус мировой державы, каковым Британия обладала по крайней мере до начала Второй мировой войны, обязывает к более детальному анализу. Слишком многое зависело от тех решений, которые принимались на берегах Туманного Альбиона. Можно с большой долей вероятности предположить, что именно эти решения и носили определяющий характер. Тезис, безусловно, дискуссионный. Попытаемся проанализировать все «за» и «против».

То, что одним из главных направлений британской внешней политики было недопущение усиления России, никогда не скрывалось. Правда, особо и не афишировалось. Эту линию Англия проводила настойчиво и последовательно, что не отменяло наличие между нашими странами торговых и иных связей, основанных на различных соглашениях.

Соглашение о разграничении сфер влияния на Среднем Востоке, подписанное в Петербурге 18 (31) августа 1907 г. министром иностранных дел Российской империи А. П. Извольским и британским послом А. Николсоном, — одно из них[50].

Опасаясь усиления германской военной мощи, Россия и Британия были озабочены поиском союзников. Тем не менее в тексте соглашения ни слова не говорилось собственно о Германии. Оно вообще не касалось европейских дел. Речь шла исключительно об урегулировании русско-британских противоречий в Азии. Примерно такое же соглашение было заключено с Французской республикой тремя годами ранее. Только там речь шла об Африке. То есть никаких взаимообязывающих документов со своими союзниками Британия не подписывала. И это при том, что основные акторы европейской политики такие соглашения со своими союзниками имели, а значит, в случае возникновения casus belly их действия автоматически принимали безальтернативный характер. Учитывая балканский фактор, Европа, по сути, превращалась в пороховую бочку. Достаточно было одной искры.

Если условия для активации процесса созданы, то процесс будет активирован — так или иначе. То, что они (условия) возникли не сами по себе, даже доказывать не нужно. Тем не менее попытаемся этот тезис аргументировать.

Насколько случайными были роковые выстрелы в Сараеве, не суть важно. Поводов для войны между Австро-Венгрией и Сербией и без того было более чем достаточно. Но конфликт между двумя государствами, находящимися в узловой точке общеевропейских противоречий, не может являться исключительно их частным делом. В него автоматически вовлекались Россия, Германия и Франция. Возможно, Италия и Болгария. Более чем вероятно, Турция. В принципе, уже достаточно. Но даже и в этом случае конфликт не выходил за рамки локального, ибо каждая из стран-участниц, невзирая на тексты договоров, конвенций и соглашений, решала бы свои задачи, исходя из своих интересов. Коалиционная конфигурация при данном построении отнюдь не бесспорна. В явном виде она просматривается только в отношении германо-австрийского и франко-русского блоков. Остальные участники, что называется, были вольны в выборе.

Однако включение в конфликт Британской империи меняют картину в корне, автоматически переводя его на глобальный уровень. И дело даже не в том, что вместе с Британией в войну вступили все ее доминионы, хотя и это немаловажно. Главным было то, что сам факт участия в войне Британии четко конфигурировал коалиционное построение стран-участниц строго определенным образом. Однако обо всем по порядку.

Уникальность положения Британской империи определялась одной фразой — «блестящая изоляция». Авторство этого выражения приписывается различным лицам. Но свою популярность оно приобрело после того, как лорд Солсбери употребил его в своей речи на традиционном банкете лорд-мэра лондонского Сити 9 ноября 1896 г.[51] Правда, речь он вел о «блестящем одиночестве», в котором пребывает британский народ и с высоты которого может взвешивать те или иные обстоятельства, чего не могут себе позволить другие[52]. В дальнейшем термин трансформировался в «блестящую изоляцию» (Splendid Isolation) и стал употребляться исключительно в политическом смысле. Буквально это — «английская дипломатическая доктрина второй половины XIX в., характеризующаяся воздержанием от всяких заблаговременных и длительных союзов с другими державами и сохранением полной свободы действия с целью добиться гегемонии в европейской и мировой политике»[53].

Считается, что данная доктрина «дала трещину» в 1902 г., когда Британская империя заключила союз с Японией против России. Окончание политики изоляционизма относят к моменту заключения соглашения с Францией в 1904 г. Аналогичное соглашение с Россией в 1907 г. оформило союз трех великих держав — Антанту. Но строго с юридической точки зрения никакого союза не было. Разграничение сфер влияния на Среднем Востоке и в Африке никоим образом не обязывало Британскую империю к каким-либо решительным действиям на Европейском континенте в случае возникновения войны. Англия по-прежнему оставляла за собой право на свободу действий в зависимости от ситуации. Впрочем, внимательных наблюдателей этот политический маневр обмануть не мог. В. И. Ленин англо-русское соглашение 1907 г. охарактеризовал однозначно: «Делят Персию, Афганистан, Тибет (готовятся к войне с Германией)»[54].

Пожалуй, отдельно стоит рассмотреть вопрос о статусе Бельгии, нейтралитет которой был нарушен Германией в начале военных действий в 1914 г. Именно это было использовано Британской империей как повод для объявления войны Германии. Однако маловероятно, что Англия взяла на себя настолько серьезные обязательства, что ее действия носили безальтернативный характер. Вот что по этому поводу в книге «Германский генеральный штаб», изданной в нашей стране в 1922 г., пишет Ганс Куль: «12 декабря 1909 г. бельгийский министр иностранных дел де Фаверо[55], в связи с обсуждением нового военного закона в сенате, уверял, что на основании дипломатических актов, которые ему пришлось видеть за время службы (с 1906 по 1909 г.), он пришел к заключению, что договор о нейтралитете Бельгии представлял в то время «не имевший никакой цены клочок бумаги». Возникновение новой германско-французской войны представило бы для бельгийского нейтралитета серьезную угрозу, а именно со стороны Франции, так как впоследствии она была сильно заинтересована с военной точки зрения в том, чтобы провести свои войска на германскую территорию через Бельгию. В этом случае из военных держав, подписавших договор о бельгийском нейтралитете, оставалась бы только одна Англия, которая в 1870 г. защищала бельгийский нейтралитет: на этот раз она такой роли на себя не взяла бы, вследствие своей дружбы к Франции и ненависти к Германии, тем более что она не захотела бы мешать ничему, что могло бы подвергнуть Германию опасности. Де Фаверо советовал поэтому обнародовать договор о нейтралитете и заключить открытый договор с одной из соседних великих держав для защиты самостоятельности. В одной из опубликованных в 1913 г. против воли правительства статей военной академии встречается фраза: «Французский главнокомандующий требует, согласно достигнутых соглашений, от бельгийского командования совместных действий против германской армии». На основании таких сведений мы в Г.Ш. приходили все больше к тому заключению, что бельгийцы от своего нейтралитета уже давно отказались… Насколько мы были правы, было впоследствии доказано найденными в архиве бельгийского Г.Ш. материалами. Соответствующие документы были озаглавлены: «Англо-бельгийские соглашения». Они доказывают, что операции на территории Бельгии были тщательно разработаны уже много лет тому назад»[56].

Получается, что нейтралитет Бельгии соблюдать вообще никто не собирался, включая самих бельгийцев. То есть если бы Британия под каким-либо предлогом высадила свои войска в Бельгии, скажем, для того, чтобы воспрепятствовать аналогичным действиям Германии, то этого никто бы не заметил. Разумеется, история не знает сослагательного наклонения, но предположить-то мы имеем право, тем более что несколько позднее, в 1940 г., по отношению к Исландии, являвшейся тогда частью суверенной и нейтральной Норвегии, именно это и было сделано. И именно с такой формулировкой. Но к событиям 1940 г. мы еще вернемся.

То же самое, учитывая точку зрения Г. Куля, касается и Франции. Получается, что действия Германии носили безальтернативный характер. Как-то не увязывается безальтернативность с репутацией поджигателя мирового конфликта.

Безусловно, Германия сознательно шла на обострение отношений с потенциальными противниками, так как уступки, по мнению германской элиты, шли вразрез с обеспечением национальной безопасности. Также не вызывает сомнений тот факт, что решение проблем, связанных с обеспечением германских национальных интересов, входило в антагонистические противоречия по целому комплексу вопросов с интересами основных игроков на европейском (и не только) пространстве. В первую очередь с интересами Британской и Российской империй. И уж совершенно не требует доказательства тот факт, что Германия ни секунды не сомневалась, в союзе с кем и против кого будет направлено германское оружие. А кто, кроме Италии и Румынии, стремившихся включиться в конфликт на стороне сильного, сомневался? Для всех, включая малые страны Европы, Сербию, Болгарию, все было предельно ясно.

Следовательно, необходим был только повод, причем такой, чтобы никто не смог увильнуть. Конфликт должен был быть инициирован в ключевой точке геополитического пространства и затрагивать жизненно важные интересы всех без исключения игроков. Инцидент в Сараеве и стал таким поводом. Убийство наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца-Фердинанда и последовавшие затем события не оставляли никому из участников конфликта никакого выбора. Никому, кроме Британской империи. Ее жизненно важные интересы затронуты не были. Соглашения с Францией и Россией de jure ни к чему конкретно не обязывали. Следовательно, для того, чтобы ввязаться в конфликт, помимо повода, достаточного для всех остальных, необходима была еще и причина, значимая именно для Англии. Такой причиной и стал бельгийский нейтралитет, фактически нарушенный Германией.

Однако не стоит забывать, что причина для развязывания конфликта была необходима не только Британии. Ввергать себя в войну в самоубийственной конфигурации не хотел никто, и Германская империя меньше всех. При всей эксцентричности германского монарха, которую отмечают многие современники, в элите Второго рейха было достаточно здравомыслящих людей. И среди политиков, и среди военных. Следовательно, недвусмысленная декларация непременного вступления в конфликт Англии и России могла существенно повлиять на принятие роковых решений. Причем голос Англии, безусловно, был определяющим. Разумеется, данный тезис весьма спорен, но не будем торопиться с выводами. Вот некоторые выдержки из второго тома труда «История дипломатии»: «Когда в 1911 г., в момент агадирского кризиса[57], возникла угроза общеевропейской войны, английское правительство публично — устами канцлера казначейства Ллойд Джорджа — и в секретно-дипломатическом порядке — через самого Грея — предупредило Германию, что Англия выступит на стороне Франции. И Германия ретировалась. Совершенно так же обстояло дело и в конце 1912 г.: заявление Англии, что она не останется нейтральной, вызвало умеряющее воздействие Германии на Австро-Венгрию… Этот опыт подсказывал, что именно следовало сделать летом 1914 г., если Грей хотел спасти мир. Надо было рассеять в Берлине иллюзию, что Англия останется нейтральной в надвигавшейся европейской войне. Сделать это было тем более необходимо, что английская дипломатия в течение 1913–1914 гг. поддерживала в Берлине надежду на британский нейтралитет»[58].

На самом деле сделано было все с точностью до наоборот. Министр иностранных дел Британской империи сэр Э. Грей не только в уклончивых выражениях укрепил мнение Германии в нейтралитете Англии, но и заверил германского посла в том, что сделает все возможное для того, чтобы удержать от резких движений Россию. «6 июля 1914 г., на другой день после свидания Вильгельма с Сегени в Потсдаме, Грей виделся с германским послом князем Лихновским. Посол сообщил Грею о глубоком удовлетворении, которое испытывает император Вильгельм по поводу визита английской эскадры в Кильскую гавань. Поговорив немного о пустяках, Лихновский принялся зондировать Грея насчет позиции, которую займет Англия в надвигающихся международных осложнениях. С этой целью он заявил Грею, что австрийцы собираются предпринять выступление против Сербии. «Они, конечно, при этом не думают захватить какую-либо территорию?» — спросил Лихновского Грей. Лихновский заверил, будто цель Австрии заключается вовсе не в территориальных аннексиях. Затем он довольно откровенно разъяснил позицию Германии. Если Германия откажет Австрии в помощи, Австрия будет недовольна. Если она поддержит Австрию, — возможны серьезные осложнения с Россией. Посла особенно беспокоило, что, если между Англией и Россией ведутся какие-то переговоры о морской конвенции, это может поощрить Россию на сопротивление Австрии. Грей убеждал Лихновского в миролюбии России. Если же осложнения все-таки надвинутся, то он обещал сделать все, чтобы «предотвратить грозу»[59].

Можно было бы предположить, что Грей и в самом деле желал мира и был вполне искренен в своих намерениях, если бы не одно «но». России говорилось прямо противоположное. «Через два дня, 8 июля, Грей беседовал с русским послом Бенкендорфом. Он обрисовал ему всю серьезность положения. Когда Бенкендорф попробовал изобразить ситуацию в менее тревожном свете, Грей возражал. Он настаивал на вероятности австрийского выступления и всячески подчеркивал враждебность Германии к России…9 июля состоялась новая встреча Грея с Лихновским, вторая после убийства эрцгерцога. Английский министр снова говорил о миролюбивом настроении России и заверил, что Англия, не связанная с Россией и Францией какими-либо союзными обязательствами, располагает полной свободой действий»[60].

Ну и в качестве «вишенки на торте». «23 июля, в день вручения ультиматума, в первый раз за все время кризиса, английский министр встретился с австрийским послом. В Лондоне хорошо знали, какой провокационный документ подготовили австрийцы для Сербии. Накануне вручения ультиматума, 22 июля, «Times» довольно точно изложила его содержание. Конечно, не хуже редакции газеты знал его и Грей. Да и Менсдорф сообщил Грею основные пункты австрийской ноты. И тем не менее при встрече с графом Менсдорфом Грей удовольствовался сожалением, что предъявленная нота с ограниченным сроком для ответа; он отказался обсуждать ее по существу, пока не увидит документ воочию. Затем он стал распространяться об ущербе, который нанесет торговле война между четырьмя великими державами: Россией, Австрией, Францией и Германией. О возможности участия пятой державы, Англии, Грей не обмолвился ни словом… Донесение о беседе с Греем Менсдорф заключил следующими словами: «Он был хладнокровен и объективен, как обычно, настроен дружественно и не без симпатии по отношению к нам»[61].

Создается устойчивое впечатление заботливо расставляемых ловушек. Каждому из потенциальных участников надвигающегося конфликта говорится ровно то и ровно столько, чтобы возможности «отыграть назад» не было ни у кого. Несомненным является тот факт, что Германия к войне была готова лучше, чем Россия и Франция. Именно эта уверенность и поощрялась британской дипломатией. Немцев устраивал даже временный нейтралитет Британской империи. Нескольких недель, по мнению германского Генерального штаба, должно было хватить для разгрома Франции.

России и Франции демонстрировалась совершенно иная позиция. Это прямо видно из доклада российского посла в Лондоне Бенкендорфа министру иностранных дел Сазонову: «Хотя я не могу представить вам никакого формального заверения в военном сотрудничестве Англии, я не наблюдал ни одного симптома ни со стороны Грея, ни со стороны короля, ни со стороны кого-либо из лиц, пользующихся влиянием, указывающего на то, что Англия серьезно считается с возможностью остаться нейтральной. Мои наблюдения приводят к определенному впечатлению обратного порядка»[62].

Выступление Англии на стороне Антанты в корне меняло ситуацию. Германия явно не была готова к подобному развитию событий. Яркой тому иллюстрацией может послужить реакция Вильгельма II на заявление Грея послу Германии в Лондоне Лихновскому, сделанное на следующий день после открытия Австро-Венгрией военных действий против Сербии, то есть 29 июля 1914 г., о том, что Британская империя не останется в стороне. Получив доклад посла, Вильгельм II пришел в неистовство: «Англия открывает свои карты в момент, когда она сочла, что мы загнаны в тупик и находимся в безвыходном положении! Низкая торгашеская сволочь старалась обманывать нас обедами и речами. Грубым обманом являются адресованные мне слова короля в разговоре с Генрихом[63]: «Мы останемся нейтральными и постараемся держаться в стороне сколь возможно дольше». Грей определенно знает, — продолжал кайзер, — что стоит ему только произнести одно серьезное предостерегающее слово в Париже и в Петербурге и порекомендовать им нейтралитет, и оба тотчас же притихнут. Но он остерегается вымолвить это слово и вместо этого угрожает нам! Мерзкий сукин сын!»[64]

Действительно, свои истинные намерения Англия скрывала до последнего момента, когда деваться уже было некуда. «…С английской точки зрения момент для войны был не так уж неблагоприятен. «Ни разу в течение трех последних лет мы не были так хорошо подготовлены»[65], — заявляет У. Черчилль, занимавший в кабинете Г. Асквита пост первого лорда Адмиралтейства. В последующем ситуация могла измениться. Ни Россия, ни Германия не стояли на месте. Балканские страны вновь могли вцепиться друг в друга, уведя тем самым «обсуждение в сторону от основной темы». Да и такого блестящего повода, как убийство наследника австро-венгерского престола, могло больше не подвернуться. Правда, следовало сломить сопротивление пацифистов в кабинете министров, что было весьма непросто.

Британский кабинет министров приступил к обсуждению международного положения только 27 июля 1914 г. Впервые после начала кризиса, что говорит о многом.

Грей начал свой доклад с чтения телеграммы посла в Петербурге Бьюкенена, в которой сообщалось, что в случае войны Сазонов рассчитывает на военную поддержку Англии. «Наступила минута, — заключил Грей, — когда кабинет министров должен вынести определенное решение, примет ли Англия активное участие в общеевропейском вопросе рядом с другими державами Антанты, или же останется в стороне и сохранит абсолютный нейтралитет. Грей предупредил, что, если кабинет министров выскажется за нейтралитет, он подаст в отставку. Воцарилось молчание. Первым нарушил его лорд Морлей (Морли)[66]. Он высказался против вступления Англии в войну. Такую же позицию заняло подавляющее большинство членов кабинета — одиннадцать, считая самого лорда Морлея. Грея поддержали только трое: премьер Асквит, военный министр Холден и первый лорд Адмиралтейства Черчилль. Ллойд Джордж и еще несколько министров заняли выжидательную позицию»[67].

И в этот момент Германия сама сделала Британской империи, вернее лично сэру Эдуарду Грею, 1-му виконту Грею оф Фаллодону, и партии войны, неоценимый подарок.

Военные приготовления как в самой Бельгии, так и планы по использованию в случае необходимости ее территории и Англией, и Францией, велись практически открыто, что не могло не беспокоить германский Генеральный штаб. Удар во фланг и тыл германской армии, занятой лобовым столкновением с Францией, британскими войсками, прошедшими через территорию Бельгии, мог оказаться фатальным. Не менее фатальным был бы и охватывающий удар французов, если бы они решились (а они бы решились) использовать для этого бельгийскую территорию. Достаточно даже беглого взгляда на карту, чтобы оценить степень опасности подобного маневра для германской армии. Таким образом, вторжение германских войск в Бельгию было практически очевидным и с военной точки зрения безальтернативным. Однако германские военные и дипломаты не учли, какое значение имела Бельгия для обеспечения национальных интересов Британской империи. «Значение бельгийского побережья для безопасности Англии исстари известно было каждому англичанину. Вторжение немцев в Бельгию давало Грею и его сторонникам самый популярный предлог для вмешательства в войну»[68]. Другими словами, выстрелы, прогремевшие в Сараеве, для Англии не значили ровным счетом ничего. Для вступления в войну им нужен был свой, особый повод, и Германская империя любезно его предоставила, собираясь атаковать страну, чье побережье ближе всего подходило к британскому побережью, о чем любезно сообщила Англии.

29 июля в разговоре с английским послом Гошеном Бетман со свойственной ему неуклюжестью затронул вопрос о войне против Франции и о вторжении германских войск через Бельгию. Англии предлагался нейтралитет. В обмен на это Германская империя готова была взять на себя обязательства гарантировать неприкосновенность французской и бельгийской территорий в Европе после войны. Впрочем, эти гарантии не распространялись на заморские территории Франции[69].

«Постоянный или «вечный» нейтралитет Бельгии был установлен в 1831 г. и закреплен за этим государством на Лондонской конференции в 1839 г. Великобритания, Франция, Австрия, Пруссия и Россия выступили гарантами бельгийского нейтралитета, а также провозгласили себя защитниками целостности и неприкосновенности территории Бельгии»[70].

«К началу XX в. нейтралитет Бельгии был слабой гарантией безопасности этого государства. Он уже не имел той международно-правовой силы, которую вкладывали в него участники Лондонских конференций 1830-х гг. Соблюдение бельгийского нейтралитета являлось скорее вопросом доверия между державами. Обострение международных противоречий в предвоенное десятилетие давало повод предполагать, а сегодня и утверждать, что принцип нейтралитета в создавшихся условиях не мог противостоять принципам стратегической необходимости. В связи с этим положение Бельгии как нейтральной державы было неустойчивым, и нарушение в августе 1914 г. ее нейтралитета, хотя и ставшее громким прецедентом — примером нарушения международной морали Германией, не было неожиданным»[71].

Более того, сама Англия не собиралась соблюдать нейтралитет Бельгии. Телеграмма Гошена о разговоре с Бетманом пришла в Лондон утром 30 июля. Разумеется, Грей ответил отказом.

«31 июля Грей запросил Берлин и Париж, будут ли они соблюдать нейтралитет Бельгии. Камбон[72]дал самые категорические заверения, а Лихновский попытался парировать вопрос Грея, в свою очередь спросив его, обязуется ли Англия соблюдать нейтралитет, если Германия обещает не нарушать нейтралитет Бельгии. Грей отказался дать такое обязательство»[73].

Здесь еще раз необходимо обратить внимание на неуклюжесть германской дипломатии. О чем спросил Лихновский? О каком нейтралитете? Бельгии? Англии? Ответ Грея был вполне предсказуем: мол, понимай как хочешь. И Германия расценила этот ответ также вполне предсказуемо. А что им было делать? Планы по использованию бельгийской территории как Англией, так и Францией, разумеется, «исключительно для защиты нейтралитета Бельгии» действительно существовали. И игнорировать возможность вторжения двухсоттысячного британского экспедиционного корпуса через Бельгию немцы не могли. И приняли меры. Бельгия тотчас запросила военной помощи Англии, формально не нарушая условий нейтралитета, но фактически предоставив свою территорию для ведения военных действий.

Таким образом, британская дипломатия сделала все возможное, чтобы европейский конфликт стал реальностью.

Справедливости ради следует заметить, что войны жаждали далеко не все, включая и саму Англию. Ярчайшее тому подтверждение — голосование в кабинете министров 27 июля 1914 г. Но партия войны была сильна. И не только в Англии. Слишком много глобальных противоречий предстояло решить. Какой уж тут мир!

«25 июля, в назначенный срок, сербский премьер Никола Пашич привез послу Австро-Венгрии барону Гизлю ответ сербского правительства на ультиматум. Сербия не отклоняла наотрез провокационных требований Вены. Хотя и с оговорками, она принимала девять пунктов австрийского ультиматума»[74]. Только с одним сербы были категорически не согласны: допустить к расследованию заговора на жизнь эрцгерцога австрийских следователей означало нарушить собственную конституцию и закон об уголовном судопроизводстве. Разумеется, это было недопустимо. «Барон Гизль[75]бегло просмотрел ответ. Убедившись в том, что сербы чего-то не принимают, он немедленно затребовал паспорта. В тот же вечер австро-венгерская миссия покинула Белград»[76].

Франция желала взять реванш за унижение во Франко-прусской войне и решить в свою пользу давний спор за Эльзас и Лотарингию. При этом французское правительство желало переложить ответственность за начало войны на самих немцев[77]. Учитывая нетерпение Берлина, это было не сложно.

«30 июля 1914 г. французские войска были отведены на десять километров от границы, тщательно стараясь предупредить пограничные инциденты, которые могли дать немцам повод для открытия военных действий. Уже 31 июля, одновременно с предъявлением в Петербурге требования прекратить мобилизацию, германским послом в Париже была вручена нота французскому министру иностранных дел»[78]. Германскую сторону интересовал вопрос: будет ли Франция соблюдать нейтралитет? Для ответа был дан срок 18 часов. В случае утвердительного ответа должны были поступить дополнительные, заведомо невыполнимые требования. Но ответ Франции был однозначным: 1 августа Пуанкаре отдал приказ о мобилизации.

В Российской империи также не было полного согласия в вопросе вступления в войну. Император Николай II колебался. Даже решив поддержать Сербию, русское правительство чувствовало себя неуверенно. Основания к этому были серьезные: реорганизация русской армии не завершена, позиция Англии оставалась не вполне ясной.

«29 июля германский посол Пурталес пришел к Сазонову и прочел ему телеграмму Бетмана: тот требовал, чтобы Россия прекратила всякие военные приготовления, иначе Германии придется объявить мобилизацию, что может привести к войне. «Теперь у меня нет больше сомнений относительно австрийской непримиримости», — бросил Сазонов Пурталесу, выслушав текст телеграммы. «Я всеми силами протестую, г. министр, против этого оскорбительного утверждения», — вскричал Пурталес. Собеседники расстались весьма холодно»[79]. Германская сторона протестовала, в весьма грубой форме, против мобилизации четырех военных округов, объявленной в качестве превентивной меры 24 июля, после вручения ультиматума Сербии. Однако добилась прямо противоположного: 29 июля, по настоянию начальника Генерального штаба генерала от инфантерии Н. Я. Янушкевича, Николай II подписал указ о всеобщей мобилизации. Но и это было не окончательное решение. В ответ на телеграмму кайзера Вильгельма II от 31 июля 1914 г., полученную в Петергофе в 5 ч. 35 мин.[80], Николай приостановил рассылку указа. Потребовалось экстренное вмешательство Сазонова. Сазонов условился с генералом Янушкевичем, что если удастся убедить государя, то он позвонит сразу из Петергофского дворца. «После этого, — заявил Янушкевич, — я уйду из дома, сломаю свой телефон, вообще сделаю так, чтобы меня уже нельзя было разыскать для новой отмены общей мобилизации»[81].

В конце концов Сазонову удалось убедить Николая в необходимости решительных мер, так как войны все равно избежать не удастся. После он позвонил начальнику Генерального штаба и сообщил о санкции царя. «Теперь вы можете сломать свой телефон», — добавил он[82]. 31 июля высочайший указ стал достоянием гласности. 1 августа к мобилизации приступила Германская империя.

В этот же день, вечером, германский посол снова прибыл к Сазонову. Он поинтересовался, намерено ли русское правительство дать благоприятный ответ на германскую ноту о прекращении мобилизации. Сазонов ответил отрицательно. Граф Пурталес трижды повторил свой вопрос. «Я не могу дать вам иной ответ», — повторил Сазонов. «В таком случае, — произнес Пурталес, задыхаясь от волнения, — я должен вручить вам эту ноту». С этими словами он передал Сазонову бумагу. Это была нота, или, точнее, целых две ноты, с объявлением войны. Бетман прислал два варианта объявления войны, в зависимости от возможных вариантов ответа Сазонова, а Пурталес, разволновавшись, отдал оба документа зараз»[83]. То есть война должна была начаться в любом случае, но Германия очень хотела снять с себя вину за первый выстрел.

Бытует легенда, вернее, некий политический апокриф, согласно которому ни Вильгельм, ни Николай не хотели воевать друг против друга, но обстоятельства оказались сильнее и они начали войну едва ли не со слезами на глазах. В доказательство приводятся телеграммы, которыми монархи обменялись накануне войны и буквально умоляли друг друга: «Вили! Не наступай!» И в ответ: «Ники, отмени мобилизацию!» К сожалению, реальность оказалась гораздо более жестокой и прагматичной. Будет нелишним привести подлинный текст телеграмм, которые действительно имели место.

С включением в конфликт Англии ситуация перешла на качественно новый уровень, сделав европейскую войну мировой.

Причины Первой мировой войны, лежащие на поверхности, изучены достаточно полно и основательно. По этому поводу написаны тысячи самых авторитетных исследований. Обнародованы тысячи архивных документов, относящихся к этому периоду, и этот материал чрезвычайно ценен. Но были причины и не вполне очевидные.

Дело в том, что передел уже поделенного мира, являясь достаточным поводом к войне как таковой, вовсе недостаточен для перевода ее на глобальный уровень. Так ли уж нужно было кайзеровской Германии мировое господство? Вовсе нет. Германия претендовала на вхождение в клуб великих держав. Ну появилась бы еще одна колониальная империя, ну потеснились бы великие державы немного… Принципиально это ничего не меняло. Рано или поздно, а скорее всего рано, в Германской империи начались бы такие внутренние проблемы, связанные именно с бурным ростом, что им стало бы не до глобальных амбиций. В любом случае до британской мощи им было далеко. Все европейские противоречия, включая балканский узел, носили, по сути, локальный характер.

Можно допустить, что мировая война была развязана по недоразумению: мол, «не ведали, что творят». Но данный тезис не выдерживает критики уже при ближайшем рассмотрении. Еще как ведали! Очевидно, что разбор и анализ одних хитросплетений политических интриг и чаяний основных акторов процесса перед Первой мировой войной малопродуктивен. Даже если допустить, что именно Британия жаждала этой войны, то остается неясным главный вопрос: зачем? Ведь цели, декларируемые той же Британской империей, могли быть достигнуты и менее болезненным способом. Значит, были и другие цели (и, судя по всему, не только у Англии, хотя у нее в первую очередь), о которых в приличном обществе не принято говорить вслух и в которые посвящены были далеко не все ведущие политики того времени, даже если они являлись членами кабинета министров или палаты лордов. Германия действительно не претендовала на мировое господство, по крайней мере тогда. Но претендовала Британия. На пути к господству стояли две проблемы. Серьезная — Германская империя со своими колониальными амбициями, и очень серьезная — Российская империя со своей непредсказуемостью, закрытостью и непохожестью на другие европейские державы при полнейшем внешнем сходстве. Решить эти проблемы в локальном конфликте было невозможно. Нужен был глобальный передел мира. Не только в экономическом и политическом плане, но и в цивилизационном. Нужны были новые правила игры. Большой Игры! И ведь все получилось. Правда, проблемы остались. Для их решения понадобился еще один глобальный конфликт.

Нет необходимости описывать ход военных действий в период Первой мировой войны. Он достаточно изучен во всех подробностях. Однако интересен один факт. Россия по первому требованию союзников приходила к ним на помощь. Собственно говоря, именно русскому оружию Франция обязана тем, что не была разгромлена уже в первую неделю военных действий. Да и на завершающем этапе войны именно штыки русского экспедиционного корпуса спасли Париж. Однако все просьбы к союзникам оказать аналогичную помощь России оставались без ответа. Наиболее ярко это проявилось в кампании 1915 г. Зато очень действенную «помощь» союзники оказали в 1916 г., сразу после Брусиловского прорыва. По настоятельной рекомендации британской дипломатии Румыния вступила в войну на стороне России. От этого удара Российская империя так и не смогла оправиться.

Вопрос вступления Румынии в войну заслуживает того, чтобы рассмотреть его отдельно. Генерал от инфантерии А. М. Зайончковский, в 1916 г. командовавший русско-румынской Добруджанской армией[87], впоследствии писал: «Союз Румынии с Антантой представлял большие выгоды при условии использования его в активных целях. Он открывал две наступательные перспективы. Совместными действиями от Салоник и из Добруджи Антанта могла вывести из строя враждебной коалиции первоначально Болгарию, а потом и Турцию. Но этот проект был отклонен западными державами. Была и другая возможность. Граница с Румынией открывала через Трансильванию фланг укрепленной позиции австро-германцев и кратчайшие пути на Вену… Заблаговременное сосредоточение русских войск на левом фланге 9-й армии (о сроке выступления Румынии было определенно известно с половины июля) и быстрое наступление их тотчас же после объявления Румынией войны по ее территории в обход австрийских позиций могло сильно затруднить положение Центральных держав на востоке. Но Антанта отказалась и от этого способа. Она остановилась на третьем, предоставив Румынии самой атаковать в Трансильвании и только усилив ее слабым русским корпусом в Добрудже»[88]. И далее: «Русское командование стояло за то, чтобы совместными действиями румын, союзной салоникской армии и русского вспомогательного отряда вывести сначала из строя Болгарию, после чего Трансильванский театр, угрожаемый с севера русскими, а с юга — соединенной массой салоникской и румынской армий, падет сам собой. Для этого требовались усиление салоникской армии и решительное наступление ее для угрозы тылу болгар, действовавших против румын. Но на такое усиление не соглашались западные державы»[89]. Союзное командование выступило категорически против такого плана. Все возражения и доводы русского Генштаба и Ставки игнорировались. В конечном счете возобладала точка зрения союзников. Румынии было предоставлена полная свобода действий в Трансильвании. К чему это привело — известно. «28 августа 1916 г. Румыния объявила Австрии войну. Но уже 10 октября в русскую Ставку прибыли уполномоченные румынского короля, буквально молившие о помощи. России пришлось взять на себя румынский фронт. Зато союзная Салоникская армия даже не шелохнулась, не оказав румынам какой-либо помощи»[90]. Другими словами, был реализован самый бесполезный и губительный для русской армии вариант.

Любопытный факт. Британский премьер-министр тех лет Дэвид Ллойд Джордж (1916–1922) писал: «Из всех захолустий самым важным оказался презираемый всеми Салоникский фронт. Именно здесь произошла та смертельная схватка с Центральными державами, которая окончательно сломила их сопротивляемость и в конце концов заставила отбросить все надежды на успешное продолжение войны. Балканы — задняя дверь Центральной Европы, и, когда мы взломали эту дверь, мы увидели конец войны»[91].

То есть наступление Салоникской армии все же состоялось. Оно началось 15 сентября 1918 г., когда Россия была уже «вне игры». Очевидно, что «союзники» не собирались способствовать усилению Российской империи на Балканах (а в случае успеха операции, проведенной по «русскому сценарию», произошло бы именно это). Да и в стане победителей Россию не ждали.

Да и с чего бы! Так, ставший президентом в 1912 г. Вудро Вильсон полагал, что «…возвышение Российской империи (в случае разгрома Германии) в Европе создаст абсолютно неприемлемую обстановку дисбаланса во всем регионе. Его раздражал опрометчиво ведущий себя Лондон, позволивший втянуть себя в войну с Германией и Австро-Венгрией и забывший о задачах сдерживания России»[92].

«В марте 1915 г. в авторитетном журнале «The Outlook», в котором безраздельно господствовали взгляды Теодора Рузвельта, появилась статья Джорджа Кеннана (гуру американской журналистики по русскому вопросу. — В.Л.) «Русский мужик»… Он писал: «Независимо от исхода идущей войны, страной, чья судьба и чьи отношения с остальным миром будут в наибольшей степени ею затронуты, станет Россия. Если она окажется победительницей в этой страшной войне, в которую она и ее союзники были вовлечены, тогда один из следующих двух возможных результатов должен с необходимостью последовать: (1) ее народ, объединенный и в некотором смысле усилившийся в ходе войны, добьется либерализации и реформирования своих правительственных институтов или (2) царь и бюрократия извлекут из победы максимум для усиления своих позиций и престижа»[93].

Не вдаваясь в подробности его рассуждений, весьма толковых, нужно заметить, обратим внимание на вывод: «…антицаристские настроения во внутренней жизни России заслуживают поддержки, но менее всего желателен победоносный выход самодержавия из военного лихолетья, что могло бы означать рост имперских амбиций России со всеми вытекающими отсюда последствиями»[94].

Вот теперь действительно все понятно. После устранения Российской империи с игрового пространства дальнейшее продолжение войны теряло всякий смысл. И Германия подписала капитуляцию. Не под Берлином, а в 50 километрах от Парижа, продолжая при этом удерживать значительную часть территории противника. Так и хочется спросить: «А так бывает?» Разумеется. Ведь одна из главных целей войны достигнута. По крайней мере, это следует из фразы, сказанной Ллойд Джорджем, когда он узнал об отречении Николая II от престола: «Одна из целей войны достигнута». Остальное можно решить и за столом переговоров. Но как остановить войну? Это ведь не взводу солдат скомандовать: «Взвод! Стой!» Да и то команда может быть выполнена не мгновенно, если солдаты недостаточно обучены. А здесь сошлись в бою миллионные армии. Тем не менее война была остановлена практически мгновенно. Для лучшего понимания этого парадоксального факта проделаем небольшой экскурс в историю.

В данном случае речь идет о J. Henry Schroder Banking Company — британской многонациональной инвестиционной компании по управлению активами, основанной в 1804 г. В 1900 г. создан ее лондонский филиал. Рассмотрим несколько фактов, приведенных в книге Ю. Муллинса «Секреты Федеральной резервной системы», изданной в США в 1952 г.

«Во время Первой мировой войны J. Henry Schroder Banking Company играет важную роль за кулисами. Ни один историк не способен дать разумное объяснение того, как мировая война началась. Эрцгерцог Фердинанд был убит в Сараево Гаврилом Принципом, Австрия потребовала извинений от Сербии, Сербия послала ноту с извинениями… Несмотря на это, Австрия объявила войну, и вскоре другие государства Европы вступили в бой. После того как война началась, стало ясно, что ее было не просто продолжать… Главная проблема состояла в том, что Германия испытывала острую нехватку продовольствия и угля, а без Германии война не могла продолжаться. Джон Хэмилл в книге «Странная карьера г-на Гувера» объясняет, как эта проблема была решена. Он цитирует из газеты Nordeutsche Allgemeine Zeitung от 4 марта 1915 года: «Справедливость, однако, требует, чтобы роль, которую сыграли немецкие представители в Бельгии в решении этой проблемы, стала достоянием общественности»[95]…Инициатива исходила от них, и этот вопрос был решен только из-за их непрерывных отношений с Американским комитетом помощи (American Relief Committee)». Хэмилл отмечает: «Целью Бельгийского комитета помощи было снабжать Германию продуктами питания»[96]. И далее: «Бельгийская комиссия помощи была организована Эмилем Франки, директором крупного бельгийского банка, Societe Generale, и лондонским толкачом горного дела, американцем по имени Герберт Гувер, который был связан с Франки в ряде скандальных судебных дел, в частности скандале с угольной фирмой Kaiping Coal Company в Китае, который, по некоторым мнениям, развязал Боксерское восстание, которое имело своей целью изгнание всех иностранных бизнесменов из Китая»[97].

То есть снабжением продовольствием германской армии во время Первой мировой войны занимался будущий президент США Герберт Гувер лично. Но это еще не самое любопытное в этой истории. Ю. Муллинс приводит просто невероятные факты, характеризующие закулисную игру и «неформальные связи» основных акторов процесса в момент глобального военного конфликта: «Патриотическая британская женщина, которая заведовала небольшой больницей в Бельгии в течение нескольких лет, Эдит Кавелл, написала в Nursing Mirror в Лондоне 15 апреля 1915 года, жалуясь, что товары «бельгийской помощи» отправлялись в Германию, чтобы кормить немецкую армию… Сэр Уильям Уайзман, глава британской разведки и партнер Kuhn, Loeb Company, опасался, что продолжение войны было поставлено на карту, и тайно уведомил немцев, что мисс Кавелл должна быть казнена. Немцы неохотно ее арестовали и обвинили ее в пособничестве военнопленным бежать. Обычное наказание за это преступление составляет три месяца тюремного заключения, но немцы учли требования сэра Уильяма Уайзмана и застрелили Эдит Кавелл, создав таким образом одного из главных мучеников Первой мировой войны… Отделавшись от Эдит Кавелл, операция продолжалась, хотя в 1916 году, немецкие эмиссары снова известили должностных лиц в Лондоне, что они не верят, что Германия сможет продолжать военные операции не только из-за нехватки продовольствия, но и из-за финансовых проблем. Было отправлено больше «экстренной помощи», и Германия продолжала войну до ноября 1918 года»[98].

Вот, собственно говоря, и все. Даже особо и комментировать нечего. Войну не просто прекратили. Ее выключили, прекратив поставки продовольствия и финансирование германской армии. В продолжении уже не было никакого смысла. Ведь одна из целей достигнута. Судя по всему — главная цель, так зачем же попусту тратить ресурсы?

Но на деле не все оказалось так радужно, как представлялось в феврале 1917 г. британским кукловодам. Девять месяцев спустя в России произошла революция, в результате которой к власти пришли большевики, устранив послушное союзникам Временное правительство. Оставим за скобками политические, идеологические и ряд других аспектов, связанных с приходом к власти большевиков. Это все, разумеется, важно, но не в данном случае. Нас интересует прежде всего то, что большевикам во главе с В. И. Лениным удалось сделать невозможное: они поменяли правила Игры. Они отменили поражение России, которое казалось бесспорным и должно было привести к ее уничтожению. Победа большевиков вывела тем самым ситуацию из эволюционного тупика, куда Европа сама себя загнала, на путь хоть какого-то развития. А потом они провели посткатастрофическую сборку государства. В 1922 г. место Российской империи занял Советский Союз. Удержалась и Германия. Комбинация не сыграна. Маршал Фердинанд Фош после подписания Версальского договора 28 июня 1919 г. сказал свою знаменитую фразу: «Это не мир. Это перемирие на 20 лет». И он не ошибся.

А действительно ли мир находился в тупике? По всей видимости, да. Ведь были уже написаны фундаментальные труды О. Шпенглера, К. Маркса и ряда других мыслителей, которые недвусмысленно указывали, куда именно движется мир. Судя по всему, «хозяева денег» отнеслись к этим предостережениям более чем серьезно. И если на мгновение предположить, что Россия исчезла, то… Подобный сценарий блестяще описан в мрачной антиутопии А. Зиновьева «Глобальный человейник». Но его взгляд оказался куда оптимистичнее того, с чем реально пришлось столкнулся нашему миру в первой четверти XXI в. До такого даже он не додумался. К счастью, Россия никуда не делась. А значит, надежда, что человечество не упрется в очередной тупик, все еще есть.

В связи с вышесказанным следует более пристально взглянуть на проблему эволюционного тупика, так как сегодня в научном сообществе нередко оспаривается само право данного термина на существование. Уж больно мрачные перспективы за ним вырисовываются.

В последнее время не утихают споры по поводу возможных путей развития России. Эти споры касаются не только возможного будущего, но и нашей истории, интерпретации определенных событий. Речь идет о недопустимости каких-либо революций и о примате эволюционного пути развития. Разумеется, главные баталии ведутся вокруг событий февраля и октября 1917 г. И чем ближе очередная годовщина этих событий (неважно, юбилейная дата или нет, хотя юбилей всегда выступает информационным поводом для исторических дискуссий), тем яростнее и бескомпромисснее идет борьба между представителями и выразителями различных точек зрения.

Особенно часто, в том числе и на высшем государственном уровне, говорится о том, что никакие революции нам не нужны и единственным возможным путем развития для нас является путь эволюционный.

«Российское общество должно развиваться не революционным, а эволюционным путем»[99], — заявил при посещении Музея становления демократии в современной России имени Анатолия Собчака в Санкт-Петербурге 22 февраля 2010 г. тогда премьер-министр РФ В. В. Путин. Не изменил он своего мнения и впоследствии.

12 июня 2012 г. на приеме в честь Дня России уже Президент РФ В. В. Путин заявил о необходимости эволюционного пути развития Российского государства, недопустимости решений, которые могут привести к социальным и экономическим потрясениям, а также о важности компромиссов в дискуссиях о будущем страны. «Для такой огромной страны, как Россия, с ее многонациональным народом и сложным федеративным устройством, очевидна безусловная ценность эволюционного и поступательного развития», — сказал он, подчеркнув, что «для нас неприемлемо все, что ослабляет страну, разъединяет общество», что «недопустимы любые решения и шаги, способные обернуться социальными и экономическими потрясениями. Именно об этом говорит вся наша национальная историческая память»[100]. То же самое заявляют в Кремле и сегодня. То есть речь идет об устойчивом политическом тренде. К исторической памяти мы еще вернемся. Это действительно важный вопрос, но сейчас речь не об этом.

Еще недавно в ходу был модный термин «устойчивое развитие». Сегодня о нем, слава богу, подзабыли. А ведь это словосочетание, без какого-либо критического осмысления, успело стать общим местом во всех рассуждениях о развитии как таковом. Первоначально данный термин был тесно увязан с проблемами экологии, поднятыми еще «Римским клубом»[101]. По этому поводу В. Б. Павленко, в частности, пишет: «Именно «устойчивое развитие» становится той фигурой речи, которая по мере трансформации в концепцию, а затем в стратегию, используется для оправдания «широкой» трактовки экологии. Тем «наперстком», который позволяет не только опустошить карманы доверчивых зрителей, но и подорвать суверенитет и независимость крупнейших государств мира, внедряя в их внутреннюю повестку дня чужие и чуждые, разрушительные по своей сути идеи и ценности — «общечеловеческие». Материальные, но усиленно маскируемые при этом под некий общий идеал»[102].

Применительно к социальным системам данный термин до некоторой степени может выступать в качестве синонима термину «эволюция». Но только до некоторой степени, так как оба термина апеллируют к бесконечному поступательному развитию (а в нашем контексте «эволюционное и поступательное развитие» апеллирует именно к этому), что является чистейшей утопией. Итак, попытаемся разобраться, о чем идет речь. Для начала определимся с терминологией.

«Эволюция (от латинского evolutio — развертывание) в широком смысле — синоним развития; процессы изменения (преимущественно необратимого), протекающие в живой и неживой природе, а также в социальных системах. Эволюция может вести к усложнению, дифференциации, повышению уровня организации системы (прогрессивная эволюция) или же, наоборот, к понижению этого уровня. Возможна также эволюция при сохранении общего уровня или высоты организации»[103]. Применительно к последнему случаю, упомянутому в приведенном определении, можно говорить о стагнации или застое. Стагнирующая система обречена на рецессию, за которой неизбежно следует деградация системообразующих компонентов и всей системы в целом. Будет ли при этом уничтожена сама система, уже неважно. Вариантов может быть несколько. Либо система сохраняется, но, утратив потенциал развития, становится частью другой системы, либо распадается, и ее части поглощаются другими системами.

Первоначально термин применялся в военном деле и означал развертывание римского легиона в боевой порядок или изменение боевого порядка. Вскоре эволюцией стали называть любое передвижение войск на поле боя до начала сражения. В современном смысле термин «эволюция» как «постепенный, закономерный переход из одного состояния в другое» впервые применил швейцарский натуралист и философ Шарль Бонне в 1762 г. в работе «Рассуждение об организованных телах». Сегодня разговоры об эволюционном пути развития являются политическим трендом, общим местом, почти истиной в последней инстанции, не подлежащей сомнению, критике и тем более ревизии. Фактически речь идет о парафразе знаменитого высказывания П. А. Столыпина о том, что «нам нужна великая Россия, а не великие потрясения». Но разве великая страна может состояться без великих потрясений, из которых она выходит с честью и достоинством, обновленная и окрепшая? Ответ очевиден: нет! Не может. Не знает история таких примеров.

Исходя из того что сегодня приходится слышать и читать из средств массовой информации, из властных коридоров, можно сделать вывод (и многие его делают), что эволюция есть альтернатива революции. Но что же тогда представляет собой революция? Следуя энциклопедическому определению, революция — это «глубокое качественное изменение в развитии какого-либо явления… перерыв постепенности, качественный скачок»[104]. Другими словами, абстрагировавшись от какого-либо идеологического контекста, революция — это мгновенный фазовый переход системы на более высокий или более низкий уровень вещественно-энергетического обмена[105]. Первый тип революций означает возможность системы использовать гораздо больший спектр энергоресурса, недоступный ранее, что обеспечивает дальнейшее развитие эволюционным путем. Второй тип революций, переводящих систему в более простое состояние, как правило, заканчивается распадом системы, или катастрофой.

В свою очередь, «катастрофа — это скачкообразные изменения, возникающие в виде внезапного ответа системы на плавное изменение внешних условий»[106]. Внезапный — значит непредсказуемый, внеплановый. То есть что-то идет не так, как предполагалось. Очевидно, что здесь речь идет о точке бифуркации. Буквально данный термин означает «раздвоение и употребляется в самом широком смысле, для обозначения всевозможных качественных перестроек или метаморфоз различных объектов при изменении, параметров, от которых они зависят»[107]. Применительно к социальным системам сегодня используется термин «поле бифуркации», в котором система пребывает некоторое время. Никакое долгосрочное планирование в таком состоянии невозможно, так как старые связи и закономерности не работают. По меткому выражению профессора А. И. Фурсова, в поле бифуркации все крутится, как кубик Рубика[108]. Единственный способ жизнедеятельности в таком состоянии — ситуативное реагирование. Правильная реакция порождает положительный отклик системы, что способствует ее переходу в иное качество. Неправильная реакция усугубляет ситуацию, со всеми вытекающими…

Рассмотрим революционные события 1917 г. применительно к вышесказанному.

Чем были в российской истории Февраль и Октябрь? Сегодня делается попытка исключить из научного оборота термины «Февральская революция» и «Великая Октябрьская социалистическая революция» и заменить их на «Великая российская революция». В интервью интернет-ресурсу ИА REGNUM 4 марта 2017 г., то есть к 100-летию февральских событий 1917 г., М. Ю. Мягков, научный директор Российского военно-исторического общества, говорил: «На мой взгляд, рассматривать события октября 1917 года следует в общем контексте революционных событий в России. Российская революция началась в феврале 1917 года. Октябрь — ее важная веха, новый качественный этап. Сегодня в российской историографии прослеживается тенденция рассматривать события в период от февраля к октябрю как неразрывно связанные между собой части Великой российской революции 1917 года. Именно такой концепции придерживаются авторы утвержденного президентом России Владимиром Путиным историко-культурного стандарта по отечественной истории. На его основе созданы и создаются новые линейки учебников для российских школьников»[109]. Таким образом, было проанонсировано, что в новых учебниках по истории термина (а следовательно, и понятия) «Великая Октябрьская социалистическая революция» не будет. И вот их уже нет. Это официальная позиция.

Теперь разбираемся по существу в рамках заявленной темы.

Эволюция, по своей сути, — это процесс. «Эволюционный процесс математически описывается векторным полем в фазовом пространстве. Точка фазового пространства задает состояние системы. Приложенный в этой точке вектор указывает скорость изменения состояния»[110]. Неважно, о каком процессе идет речь — историческом, биологическом, технологическом, социальном и т. д. Вектором применительно к социальным системам является понятие прогресса. Собственно говоря, социальный процесс есть совокупность всех вышеназванных. Любой процесс протекает только в рамках заданных условий, которые в свою очередь определяются наличием ресурса. До тех пор пока ресурс в наличии, все в порядке. Процесс будет продолжаться. На этом пути могут возникать кризисы, войны, различные неприятности другого рода, имеющие техногенный характер, — это не оказывает решающего влияния на процесс эволюции.

Но вот ресурс закончился. Нет его! И тогда либо революция, то есть мгновенный фазовый переход на более высокий уровень организации и вещественно-энергетического обмена и на этой основе освоение нового ресурса, либо разрушение системы.

Рассмотрим февраль 1917 г. Данные события изучены. По Февральской революции написаны тома исследований. Нет смысла перечислять весь объем фактологического материала. Остановимся лишь на одном вопросе. Были ли февральские события следствием полного исчерпания ресурсной базы системой под названием «Российская империя»? Был ли у Российской империи ресурс для продолжения своего существования? Да сколько угодно! Несмотря на наличие серьезного политического и экономического кризиса. Несмотря на весьма напряженную ситуацию на фронтах (в том числе и во многом благодаря союзникам). Но кризис — это не катастрофа. Бывали у нас времена и похуже, и ничего, справлялись.

Что же произошло в феврале? Достаточно даже беглого взгляда на массив материала по этому периоду, чтобы прийти к простому выводу: имел место обычный, хорошо спланированный дворцовый переворот. Целью заговорщиков было убедить (или вынудить) государя отречься от престола в пользу наследника цесаревича при регентстве одного из великих князей. По крайней мере, в этом убедили основную массу генералитета и офицерского корпуса. Возможно, в сложившейся ситуации это был бы не самый худший выход. Слабого царя меняют на более сильную фигуру. Коней на переправе не меняют, но никто не возбраняет сменить кучера. И никакой революции. Но тут происходит несколько странностей. Зачем в этом случае арестовывать отрекшегося царя и его семью? Напомню, Николая II арестовал генерал М. В. Алексеев, а государыню и великих княжон — генерал Л. Г. Корнилов. Кроме того, были арестованы почти все великие князья. Следовательно, никому они (то есть заговорщики) власть передавать не собирались. В результате Россия лишилась не только царя. Она лишилась объединительного символа, на котором держалось очень многое. Например, армия. Формула «Царь от Бога, офицер от Царя» работала. Никакого другого символа, адекватного царскому, предложено не было. Не стало царя — не стало и офицеров. Их массовые убийства — как в армии, так и на флоте — приходятся именно на этот период. Этот ресурс иссяк практически сразу. Далее все рушится, как карточный домик.

К власти пришли люди, не имеющие программы развития и слабо представлявшие, что делать с этой властью, с этой страной. Система, которую они попытались создать, не обладала никаким ресурсом развития. От слова совсем. В результате Российская империя просто исчезла. Сначала в духовном плане, а вскоре и в физическом. Ее составные части, собиравшиеся на протяжении столетий, — Средняя Азия (Бухарский эмират, ханство Нахичеванское состояли с Россией в отношении вассалитета. Нет сюзерена — нет и вассалов), Кавказ и Закавказье, казачьи области войска Кубанского и Всевеликого войска Донского, Сибирь, Дальний Восток, Прибалтика, Украина, Финляндия и Польша, далее по списку вплоть до отдельных уездов, — отваливались одна за другой. К октябрю 1917 г. не осталось практически ничего. То, что армия (в основном) и флот (по крайней мере Черноморский)[111] продолжали исполнять свои обязанности в 1917 г., можно считать чудом. Армия — самый консервативный институт государства. Он разваливается последним. И если армия развалилась, значит, государства больше нет. Этот подвиг армии и флота в период всеобщего хаоса и обрушения системы до сих пор до конца не оценен по достоинству. Они дали В. И. Ленину бесценную фору во времени. И большевики успели подготовиться.

Теперь необходимо выяснить, к чему, собственно, подготовились большевики и почему именно они.

Начнем со второй части вопроса. Большевики — немногочисленная (по некоторым данным, не более 20 тыс. на всю страну), но сплоченная группа в рамках РСДРП, имевшая адекватного лидера и адекватную ситуации и времени программу. Ту самую, которую В. И. Ленин в срочном порядке переписал в Разливе, когда ситуация резко изменилась. Большевики, в отличие от меньшевиков Мартова и других политических сил, не питали ни малейших иллюзий по поводу окончательного развала страны. То есть видели реальность такой, какой она была, а не такой, как хотелось бы. А значит, понимали: ни один политический институт, сформированный под уже умершее государство, работать не будет.

Теперь — к чему готовились? Готовились к легитимному перехвату власти у полностью дискредитировавшего себя Временного правительства.

Многие сегодня обвиняют правительство большевиков именно в отсутствии легитимности. Вспомним Макса Вебера. Он выделял три вида легитимности: традиционную (монархия); харизматическую (вождь, которому народ доверяет судьбу страны); легальную (выборная демократия). В частности, он писал: «В принципе имеется три вида внутренних оправданий, т. е. оснований, легитимности (начнем с них). Во-первых, это авторитет «вечно вчерашнего»: авторитет нравов, освященных исконной значимостью и привычной ориентацией на их соблюдение, — традиционное господство, как его осуществляли патриарх и патримониальный князь старого типа. Далее, авторитет внеобыденного личного дара (Gnadengabe) (харизма), полная личная преданность и личное доверие, вызываемое наличием качеств вождя у какого-то человека: откровений, героизма и других, — харизматическое господство, как его осуществляют пророк, или — в области политического — избранный князь-военачальник, или избранный всеобщим голосованием выдающийся демагог и политический партийный вождь. Наконец, господство в силу «легальности», в силу веры в обязательность легального установления (Satzung) и деловой «компетентности», обоснованной рационально созданными правилами, т. е. ориентацией на подчинение при выполнении установленных правил, — господство в том виде, в каком его осуществляют современный «государственный служащий» и все те носители власти, которые похожи на него в этом отношении»[112].

В октябре 1917 г. Россия выбрала второй вид легитимности. Он фундаментально не нравится российским либералам. Да и не только им. Но сути дела это не меняет.

Другая и, пожалуй, самая важная составная часть легитимности — это процедура. Большевики во главе с В. И. Лениным соблюли процедуру полностью. С юридической точки зрения их действия были безупречны. II съезд Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов проходил с 22:45 25 октября до 6 утра 26 октября 1917 г. и фактически утвердил новую процедуру.

Учредительное собрание начало свою работу 5 января 1918 г. в Таврическом дворце. Выборы проходили с 12 (25) ноября 1917 до начала 1918 г. За эсеров проголосовало около 59 % избирателей, за большевиков — 25 %, за кадетов — 5 %, за меньшевиков — около 3 %, избрано 715 человек. Заседание состоялось 5 (18) января 1918 г. в Таврическом дворце в Петрограде, явилось 410 депутатов. Преобладали эсеры-центристы; большевиков и левых эсеров — 155 человек (38,5 %)[113]. Председателем Учредительного собрания был избран правый эсер В. М. Чернов. Большевики выступали за республику Советов и против парламентарной демократии. Непримиримость позиций привела к тому, что большевики и левые эсеры покинули собрание, в результате чего оно лишилось кворума, а вместе с тем и легитимности. Можно сказать, что это был демарш? Безусловно! Так на то и политическая борьба. Кто мешал организаторам собрать достаточный кворум, при котором демарш большевиков и левых эсеров терял смысл? Никто не мешал. Не смогли. А большевики смогли собрать на II съезде Советов достаточный кворум, проведя перед этим громадную организационную работу.

«На съезде было представлено 402 Совета: из них 195 объединенных Советов рабочих и солдатских депутатов, 119 Советов рабочих и солдатских депутатов, с участием крестьянских депутатов, 46 Советов рабочих депутатов, 22 Совета солдатских и матросских депутатов, 19 Советов крестьянских депутатов и 1 Совет казачьих депутатов. По данным бюро всех фракций, к открытию съезда насчитывалось 649 делегатов, из них: 390 большевиков, 160 эсеров, 72 меньшевика, 14 объединенных интернационалистов, 6 меньшевиков-интернационалистов, 7 украинских социалистов. К концу съезда насчитывалось 625 делегатов, из них: 390 большевиков, 179 левых эсеров, 35 объединенных интернационалистов, 21 украинский социалист. В президиум съезда вошли от РСДРП(б) 14 делегатов во главе с В. И. Лениным, от левых эсеров — 7 делегатов, от украинских социалистов — 1 делегат. Первое заседание началось с прений по вопросу о полномочиях съезда. Меньшевики и правые эсеры, бундовцы и другие, огласив декларации протеста «против военного заговора и захвата власти», покинули съезд»[114].

Но это не повлияло на его работу. Кворум позволил Ленину игнорировать демарш меньшевиков, правых эсеров и бундовцев. Вот и все. Учредительное собрание было органом власти той России, которой уже не было. Они пытались сохранить форму, не имея ни малейшего представления о содержании. Либо пытались игнорировать содержание, бросив все силы на удержание формы. Большевики поступили прямо противоположным образом: они работали с содержанием, буквально на ходу конструируя новые, жизнеспособные формы власти. Не без проблем, ошибок и провалов. Но получилось.

В конце концов, кто мешал Государственной Думе, вполне легитимному органу, объявить себя Учредительным собранием сразу после отречения государя? Никто не мешал. Но на это не хватило ни ума, ни политической воли. А Временное правительство оно и есть временное!

Что делают большевики после получения или захвата (как кому нравится) власти? Они создают институты развития и приступают к посткатастрофической сборке государства. И собирают его к декабрю 1922 г. То есть восстанавливают Российскую империю в ее исторических (не политических) границах всего за пять лет, из которых три года (1918–1920) пришлись на кровопролитнейшую Гражданскую войну (сопровождаемую иностранным вмешательством и прямой интервенцией), а два последующих (1921–1922) — на подавление последних ее очагов на окраинах.

Теперь вопрос. Можно ли катастрофу, вызванную предательством элит, приведшим к краху одной из величайших империй, и комплекс мероприятий, вошедших в историю под именем Великой Октябрьской социалистической революции, объединить в одно понятие, обозначив общим, по сути, ничего не объясняющим термином? Можно ли эволюционный тупик, каким, по сути, и была Февральская революция, объединить с выходом из него? В конце концов, как можно назвать революцией то, что по своей сути революцией не являлось, и приравнять к одной из величайших революций в истории человечества? В работе В. И. Ленина «Письма издалека» приводится высказывание некоего г-на Скобелева, ближайшего соратника и единомышленника Чхеидзе: «Россия накануне второй, настоящей (wirklich, буквально: действительной) революции»[115]. То есть это различие понимали даже враги или, по крайней мере, противники.

Сегодня такая ошибка (смешение несовместимых понятий в бессмысленный суррогат) чревата тем, что не позволит извлечь хоть какой-нибудь урок из событий Февраля и полностью дискредитирует тот гигантский духовный рывок, который Россия совершила в Октябре, выйдя на новый качественный уровень, позволивший восстановить страну. Разве не то же самое произошло в 1991 г., когда в результате предательства элит, в первую очередь элиты КПСС и КГБ, произошла величайшая геополитическая катастрофа? Или вопрос посткатастрофической сборки страны уже не актуален? Ведь Российская Федерация — не Россия. Это осколок России. Пусть большой, но осколок. А осколки могут развиваться лишь в ограниченных масштабах, что мы, собственно, и наблюдаем. Для этого просто не хватит ресурса. В том числе и технологического. Достаточно просто посмотреть на постсоветское пространство. Во что превратились бывшие советские республики? Они способны развиваться самостоятельно? Украина и страны Балтии попробовали. Результат более чем печальный. Кто сегодня помнит о том, что Таджикистан был одним из центров развития высоких технологий в СССР? А кто помнит об авиационных предприятиях Узбекистана, где делали знаменитые Ил-76? А во что превратились судостроительные верфи Николаева? Либо мы будем решать эти вопросы, называя вещи своими именами (согласно Конфуцию), либо упремся в очередной эволюционный тупик, выхода из которого можем и не найти. Просто не успеем. Но это так, к слову. Теперь вернемся к теме обсуждения.

Разумеется, речь не идет о восстановлении СССР в прежнем виде. Это невозможно в принципе. Речь не идет даже о восстановлении государства как такового. Необходимо воссоздать разрушенный социотехнологический комплекс, который составлял силовой каркас — хоть Российской империи, хоть Советского Союза. Но что такое этот комплекс? «Предположим, что это система устойчивых социокультурных и технико-технологических связей, взаимодействие которых определяет характер и направление развития социума в определенных пространственно-временных интервалах»[116].

Данное определение несколько перекликается с тем, что было предложено Л. Февром. Он, в частности, пишет: «Цивилизация — это равнодействующая сил материальных и духовных, интеллектуальных и религиозных, воздействующих в данный отрезок времени в данной стране на сознание людей»[117]. Но в нашем случае речь идет не о цивилизации вообще, хотя и о ней тоже, а «о культурном регионе, в состав которого входят народы, имеющие сопоставимый уровень технологического развития, сходные или не взаимоисключающие друг друга культурные традиции, единое геополитическое пространство, связанные единой технологической инфраструктурой. Такую систему можно охарактеризовать как региональный социотехнологический комплекс»[118].

Каким образом и в какой форме это будет сделано, неважно. Именно в этом сегодня и состоит суть посткатастрофической сборки. Но если внимательно присмотреться к происходящим сегодня событиям, в первую очередь внутри страны, то заметим: именно это и делается! Если еще недавно заявлялось о постепенном, поступательном эволюционном развитии, то вот что говорится руководством государства сейчас: «Нам нужно прыгнуть в новый технологический уклад. Без этого у страны нет будущего. Вот это — принципиальный вопрос. Мы должны это понимать. А как это сделать? Нужно концентрировать ресурсы имеющиеся, найти их и сконцентрировать на важнейших направлениях развития. А как организовать эту работу? Просто так раздать деньги и все? Во-первых, это надо было найти. Мы занимались и формулированием задач, и поиском этих ресурсов в течение всего 2017 года. Вот и правительство, и администрация напряженно над этим работали. Поэтому, кстати говоря, когда говорят «а вот там мало изменений в правительстве», это те люди, в основном, основной блок финансово-экономический, который работал над программой развития страны до 2024 года, поэтому им и отвечать за то, что они напланировали. Некоторые говорят: это невозможно. Но это говорят те, которые должны добиться результатов. Пусть они так не думают, а пусть работают над исполнением. А если чувствуют, что не в состоянии исполнить, пусть тогда освободят свои места для тех, которые полны оптимизма и готовы к этой работе»[119]. Все точки над «i» расставлены, вектор развития указан, уровень, который необходимо достигнуть, обозначен. Вот только до него нужно «допрыгнуть». Что это, как не революция, на базе которой только и возможна посткатастрофическая сборка? Но для этого сама революция должна быть успешной.

А может быть, революция (лимит на которые якобы уже исчерпан) уже произошла? Ведь настоящие, подлинные революции свершаются тихо. Утвердил Петр I Табель о рангах в 1722 г. — и люди наутро проснулись в другой стране. Сменился правящий класс, вектор развития изменен кардинально — и никто ничего не заметил. То же самое произошло и в 1917 г. Ну, собрали II съезд Советов, ну, поговорили, что-то там приняли. И все. Работали театры, рестораны, люди занимались своими делами, а страна менялась. И наутро они тоже проснулись в другой стране. Точно так же люди проснулись в совершенно другой стране, когда было официально объявлено об отказе (временно, разумеется) от лозунга о мировой революции и начале построения социализма в отдельно взятой стране. Так, может, соответствующее моменту решение (или класс решений) уже принято и утверждено и все мы живем в совсем другой России, даже не подозревая об этом? Хотелось бы верить. Определенные симптомы указывают на то, что подобное либо уже произошло, либо произойдет в ближайшее время. Ведь мир меняется именно в момент принятия решения. А принимать решения Верховный умеет! Однако вернемся в начало XX в.

Подобное положение дел наблюдалось не только в России. Европы это тоже касалось самым непосредственным образом. Собственно говоря, Первая мировая война и была следствием исчерпания европейской проектности. Развитие прекратилось. Любой промышленный рост в любой части уже европейского социотехнологического комплекса неминуемо сопровождался разрушительными кризисами. Не только в области экономики: наблюдался одновременный кризис культуры, политической системы, всего жизненного уклада. Другими словами, система достигла оптимальных параметров и дальше развиваться не могла. О. Шпенглер, опубликовав свой знаменитый труд «Закат Европы», имел в виду именно это. Но не один Шпенглер отмечал заметные симптомы упадка. В. В. Галин, ссылаясь на работу В. Шубарта «Европа и душа Востока», пишет: «Чувство неуверенности и подавленности впервые закрадывается в прометеевскую культуру с именами Руссо и Шопенгауэра. Возникают симптомы культурной усталости, пресыщенности, духовных падений…»[120]

Это же отмечали русские мыслители и философы: И. В. Кириевский[121], А. И. Герцен[122], Ф. М. Достоевский[123]. Все они отмечали скорый и, по их мнению, неминуемый закат и крах Европы. Любопытно, что западник А. И. Герцен и славянофил И. В. Кириевский единодушно сошлись во мнении о судьбе Европы. Значит, дела там и правда обстояли не очень…

На чем, собственно говоря, основывалось лидерство Западной Европы? На неограниченной, не сдерживаемой никакими моральными ограничениями технологической экспансии, порожденной гипертрофированной идеей прогресса, которая возникла и утвердилась в европейском общественном сознании в эпоху Великих географических открытий. Мир казался безграничным, ресурсы неисчерпаемыми, а любую ошибку можно было исправить. На этом было основано все: мораль, быт, понятие нормы, поведенческие мотивации, культура, в самом широком ее понимании. И вдруг все это упирается в тупик, из которого не просматривается выход. «Культурно-ценностная установка на неограниченную экспансию, не подкрепленную развитой технологической инфраструктурой и морально-этическими механизмами сдерживания, была тупиковой сама по себе. В этих условиях движение потока технологического развития, даже если его составляли технологии, вполне адекватные своему времени и уровню культуры данной цивилизации, также оказывалось тупиковым. В данном случае тупик был предопределен культурно-ценностным содержанием прогресса»[124].

И именно революция в России дала Европе новый импульс к развитию, не позволив скатиться к тотальному регрессу. Задавить строптивого конкурента силой (Гражданская война и интервенция в России) не получилось. Эскалация конфликта была чревата революционным взрывом уже в самой Европе. Причем взрывом неконтролируемым. Одно дело — устраивать революции соседям, и совсем другое — получить ее у себя дома. Пришлось приспосабливаться к новым реалиям, не предусмотренным первоначальным планом. А о каком плане, собственно говоря, идет речь?

По всей видимости, здесь следует упомянуть так называемый «план Марбург». Об этом пишет Д. Эстулин в своей книге «Кто правит миром? Или вся правда о Бильдербергском клубе»: «Дьявольский план банковской системы с целью теневого контроля за международным социализмом был подготовлен в начале XX века и финансировался Эндрю Карнеги из Фонда Карнеги, который на сегодняшний день контролирует Бильдербергский клуб. Эти международные финансисты, аполитичные и аморальные, как объясняет доктор Энтони Саттон в книге «Уолл-стрит и большевистская революция», «желали рынков, которые могли бы эксплуатировать монопольно, не боясь конкуренции»[125]. Планом предусматривалась трансформация капитализма в социализм через монополию и создание на этой основе «синархистского» («глобального нацистского») движения, объединяющего социалистов и банкиров[126]. То есть получается, что хозяева Уолл-стрит планировали мировую революцию? Да еще и социалистическую? Парадоксально, но факт. Именно ее и планировали. Но революции, тем более мировые, не совершаются просто так. Мир необходимо подготовить соответствующим образом, привести, так сказать, в адекватное состояние. Мировая война — отличный способ такого «переформатирования». И на тот момент — единственный.

Юстас Муллинс начинает 8-ю главу своей книги словами: «В настоящее время очевидно, что мировой войны могло не быть без Федеральной резервной системы. Произошла странная последовательность событий, ни одно из которых не были случайными»[127]. И далее: «Система национальных займов была разработана Ротшильдом для финансирования европейской борьбы в девятнадцатом веке, потому что они были разбросаны по разным филиалам Ротшильда в ряде стран. К 1900 году было очевидно, что европейские страны не могут позволить себе большой войны»[128]. С появлением ФРС финансирование большой войны стало возможным, что и было сделано. Но революция — предприятие гораздо более дорогостоящее, чем война. Таким образом, мы имеем все основания предположить, что Первая мировая война была, вернее, должна была стать прологом мировой революции. Разумеется, мировая революция не была самоцелью тех, кто все это планировал. Целью было глобальное переформатирование мирового пространства в некое иное качество, которое гарантировало бы властям предержащим бесконечно долгое сохранение своих позиций, капиталов и возможностей, что при существующем положении дел было неочевидно.

И ведь почти все получилось, но… Как уже было сказано, большевики во главе с В. И. Лениным поменяли правила Игры.

В результате возникла система баланса сил и интересов, сдержек и противовесов. Все понимали, что это ненадолго. Однако прямого столкновения с набирающим силу Красным проектом Запад мог и не выдержать. А рисковать западные элиты не хотели. Устранив с политической арены своего главного конкурента — Российскую империю, совокупный Запад, сам того не желая, способствовал возникновению еще более мощного и опасного конкурента в лице Советского Союза.

Собственно говоря, большевики выступили в роли «аттрактора порядка», который слабым воздействием (всего-то II съезд Советов провели, даже не постреляли толком) вывели систему из состояния хаоса. К этому понятию мы еще вернемся. Пока же просто зафиксируем факт. При этом новая система в полном смысле этого слова не возникла. Они провели сборку и трансформацию старой системы, существенно преобразив (а некоторые, оказавшиеся лишними, устранив) системообразующие компоненты. Нашим оппонентам потребовалось время, чтобы понять, с чем они имеют дело. А когда поняли, то начали действовать. Вот тогда и понадобилась сила, способная бросить вызов преобразованному Русскому проекту на равных. Совокупный Запад вовсе не отказался от своих планов, но они подлежали серьезной корректировке. Понадобился новый Игрок. Но его еще только предстояло создать.

Не успели отгреметь залпы Первой мировой войны, как основные игроки стали усиленно готовиться к новому глобальному конфликту. Сначала неявно. Нужно было перевести дух и навести порядок в своих делах. И выбрать нового агрессора. Собственно говоря, с этим вопросом все было понятно. Германия! Вот только нужно было привести ее в порядок и не допустить развития событий по нежелательному сценарию. Что и было сделано.

В последние годы события, связанные с историей Второй мировой войны, не просто приобретают острый полемический характер. Они становятся театром военных действий. А на войне, как известно, все средства хороши. Особенно если это война на уничтожение.

Именно такая война нам сегодня и предложена нашими «западными партнерами». Война информационная, смысловая, война с исторической памятью. Советский Союз, внесший основной вклад в разгром германского фашизма, объявляется едва ли не союзником Третьего рейха, уничтожившим несчастную Польшу и фактически развязавшим, наряду с фашистской Германией, мировую войну. И это уже не просто фальсификация или искажение исторической правды. Это прямой подлог.

Кто и зачем это делает? Больше всех усердствуют как раз те, кто прямо причастен к возникновению и становлению фашистского проекта как такового и кто сделал все возможное, чтобы новая война стала реальностью. На первый взгляд утверждение спорное. С одной стороны, страны-участницы антигитлеровской коалиции, США и Великобритания, страны-победители. С другой — Польша, первой пострадавшая от фашистского нашествия. Но так ли это на самом деле? Факты — упрямая вещь. К ним и обратимся.

Пожалуй, уместно начать с 1925 года. Так называемые Локарнские соглашения. Речь идет о семи договорах, ставших итогом переговоров, проходивших в швейцарском Локарно с 5 по 16 октября. В переговорах на высшем уровне принимали участие представители Германии, Великобритании, Италии, Бельгии, Франции, Польши и Чехословакии. Согласно данным соглашениям, если кратко, западные границы Германии признавались и гарантировались высокими договаривающимися сторонами. А восточные — нет. Вопрос по ним оставался открытым. А вопросов было много. Это и Судетская область в Чехословакии, и Верхняя Силезия в Польше, и Данциг. Высокие договаривающиеся стороны не понимали, что творят? Еще как понимали! Но опасности не чувствовали. По крайней мере, Чехословакия и Польша ничего плохого не ожидали. Ну какую опасность могла представлять для той Польши и той Чехословакии и уж тем более для Франции какая-то Веймарская республика, униженная Версальским договором и раздавленная репарациями? Никакой!

Второй, казалось бы, малозначительный факт — годичный мораторий на выплату Германией военных долгов, принятый в США президентом Гувером в 1931 г. Юстас Муллинс в книге «Секреты Федеральной резервной системы», вышедшей в свет в Нью-Йорке в 1952 г., пишет по этому поводу: «…Кроме того, мораторий Гувера (на выплату Германией военных долгов) не был предназначен, чтобы «помочь» Германии, так как Гувер никогда не был «прогерманским». Мораторий на военные долги Германии был необходим для того, чтобы Германия обзавелась бы средствами на перевооружение. В 1931 году по-настоящему вперед смотрящие дипломаты ожидали Второй мировой войны, а войны не может быть без «агрессора»[129]. Еще «здравствует» Веймарская республика, а нацисты не более чем маргинальная партия с непомерными амбициями, но агрессор уже назначен.

Нужно заметить, что перевооружением в Германии буквально бредили. И военные, и промышленники, и политики. И делалось для этого немало. Но недостаточно. Во-первых, нужны были деньги. И деньги большие. А их решительно не хватало.

Во-вторых, и это главное, не Веймарской республике решать этот вопрос. Промышленные круги жаждали сильной власти, а у нацистов дела шли из рук вон плохо. 8 декабря 1932 г. Йозеф Геббельс пишет в своем дневнике: «В аппарате воцарилось глубокое уныние, денежные затруднения препятствуют конструктивной работе. Мы все пали духом, особенно теперь, когда партия может развалиться и все наши труды пропадут зря. Мы все стоим перед решительным испытанием». А в последнюю неделю года он отмечает: «1932 год явился для нас сплошной цепью неудач… Прошлое было трудным, а будущее выглядит мрачным и малообещающим; все планы и надежды окончились крахом»[130].

Ну и в-третьих, необходимо было заручиться поддержкой серьезных сил в стане победителей. Без этого любые планы перевооружения и довооружения были обречены на провал, что бы в этом направлении не предпринимали германские промышленники и военные. Их ресурс, в первую очередь политический, был сильно ограничен.

Цитируя Муллинса, видим: «В декабре 1932 года для многих наблюдателей немецких событий казалось неизбежным, что Гитлер был также готов к поездке на тобоггане в Лету[131]. Несмотря на то что он многого добился в национальных (предвыборных) кампаниях, он истратил все деньги, полученные из его обычных источников, и в настоящий момент столкнулся с большими долгами»[132].

Но деньги находятся. В своей книге «Aggression» Отто Леман-Руссбелдт пишет, что «4 января 1933 года Гитлер был приглашен на совещание в банк Шредера. Ведущие немецкие промышленники помогли Гитлеру оплатить огромный долг, связанный с содержанием его частной армии. В свою очередь, он пообещал сломить власть профсоюзов. 2 мая 1933 года он это обещание выполнил»[133].

Упоминается и о том, что с Гитлером встречались братья Даллес — Джон Фостер Даллес и Аллен Уэлш Даллес из адвокатской нью-йоркской фирмы Sullivan and Cromwell, которая представляла банк Шредера. Джон Фостер Даллес умер на своем посту в качестве министра иностранных дел в администрации Эйзенхауэра, в то время как Аллен Даллес возглавлял Центральное разведывательное управление в течение многих лет. Более подробно эта встреча освещена в книге В. Б. Павленко «Глобальная олигархия. Кланы в мировой политике: история и современность», вышедшей в свет в 2015 г. Цитирую: «Определяющими для передачи власти нацистам стали две встречи, которые прошли с интервалом в год. В самом начале 1932 года, 4 января, директор ротшильдовского Банка Англии М. Норман и братья Даллес, связанные через группу Шредера как с Рокфеллерами, так и Ротшильдами, встретились с Гитлером и экс-канцлером Францем фон Папеном»[134]. Встреча происходила на вилле барона фон Шредера. Любопытный факт. Сразу после этого совещания фон Папен позвонил медиамагнату А. Гугенбергу и радостно сообщил: «Мы наняли Гитлера»[135]. Этому посвящена 14-я глава в книге Уильяма Манчестера «Стальная империя Круппов: история легендарной оружейной династии». Она так и называется: «Мы наняли Гитлера».

Что же делали братья Даллес на данной встрече? Вопрос выглядит почти риторическим. Нью-йоркское отделение банка Шредера в 1936 г. объединилось с Рокфеллерами как Schroder, Rockefeller, Inc. на 48-й Уолл-стрит. Карлтон П. Фуллер из Schroder был президентом этой фирмы, а Эйвери Рокфеллер — вице-президентом. Братья Даллес, входившие в клан Рокфеллеров, оценивали потенциал будущих инвестиций в фашистский проект. Оценили, судя по всему, по достоинству, поскольку инвестиции последовали. И не только из США. Однако вернемся к инвестициям. Финансовый редактор газеты «The Daily Herald» из Лондона пишет 30 сентября 1933 г. о «решении г-на Нормана обеспечить нацистам поддержку Банка (Англии)»[136].

Джон Харгрейв в своей биографии Монтегю Нормана утверждает: «Можно быть полностью уверенным, что Норман сделал все возможное, чтобы помочь гитлеризму, чтобы завоевать и сохранить политическую власть, работая в финансовой плоскости из своей крепости на Threadneedle Street[137]» (то есть Банк Англии). Далее Харгрейв пишет: «В начале 1934 г. отборная группа финансистов города собралась в комнате Нормана за стенами без окон: сэр Роберт Киндерсли, партнер Lazard Brothers, Чарльз Хамбро, Ф. К. Тиаркс, сэр Иосия Стамп (также директор Банка Англии). Гувернер[138]Норман говорил о политической ситуации в Европе: «Утвердилась новая сила, великая «стабилизационная сила», а именно нацистская Германия. Норман советовал своим коллегам включить Гитлера в свои планы для финансирования в Европе. Никто не возражал»[139].

1934 год вообще интересен в плане становления фашистского проекта. Уже год, как к власти в Германии пришли нацисты. Этого времени было вполне достаточно для того, чтобы всем стало понятно, с чем именно столкнулся мир. Иллюзий никто не питал. Примечателен в этом плане визит министра иностранных дел Польши полковника Ю. Бека в Копенгаген, где в обстановке крайней секретности с представителями Франции, Англии и Скандинавских стран обсуждались вопросы о довооружении Германии, о создании Балтийской Антанты, в которой Польша собиралась играть ключевую роль, предварительно «проглотив» Литву «на федеративных началах», о расчленении России «по национальному признаку», причем особое внимание обращалось на то, что в первую очередь должны быть отделены Украина и Белоруссия.

Особо показательны переговоры Ю. Бека с англичанами, представителями группировки Норман — Хейлшем. Переговоры состоялись в Копенгагене 28 декабря 1934 г. Привлекает внимание состав английской делегации. Из доклада ИНО ГУГБ НКВД за подписью А. Х. Артузова следует, что «…на встречу приехал в Копенгаген сам директор английского банка Норманн (Монтегю Коллет Норманн. — В.Л.), а также постоянный вице-министр иностранных дел Англии сэр Роберт Ванситард, человек группировки Норман — Хейлшем, о чем наш агент раньше не знал»[140]. Дуглас Хогг, 1-й барон Хейлшем, в то время занимал пост государственного секретаря по военным вопросам и лидера палаты лордов, что говорит о многом.

Одной из главных тем переговоров был заем для Германии и Польши в размере 500 млн золотых долларов, 150 млн из которых предназначались Польше. М. Норман, в частности, заявил следующее: «…Как только будет улажен вопрос франко-германского сближения, заем будет немедленно реализован»[141].

По вопросу о франко-германском сближении англичане утверждали, что «группировка Норман — Хейлшем сделала свое дело, а именно заставила[142]правительство Англии повлиять на правительство Франции в направлении соглашения с Германией на основе признания германского довооружения»[143].

Незадолго до этого была и другая, не менее секретная встреча высокопоставленных представителей германского и британского истеблишмента. В частности, об этом также говорится в книге Юстаса Муллинса «Секреты Федеральной резервной системы»: «Барон Вильгельм де Ропп, журналист, чьим близким другом был майор Ф. В. Винтерботам, начальник воздушной разведки Британской Секретной Службы, привез нацистского философа Альфреда Розенберга в Лондон и познакомил его с лордом Хейлшем, министром обороны, Джеффри Доусоном, редактором «Таймса», и Норманом, главой Банка Англии»[144].

Еще одна, по крайней мере задокументированная, встреча барона де Роппа с Розенбергом состоялась накануне войны — 16 августа 1939 г. в Берлине, но к этому моменту мы вернемся позднее. Необходимо заметить, что к словам барона де Роппа в Берлине относились вполне серьезно, так как фигурой он был заметной. «Ладислас Фараго в книге «The Game of the Foxes» сообщает, что барон Вильгельм де Ропп, двойной агент, проник в высшие эшелоны до Второй мировой войны, и Гитлер опирался на него как на своего конфиденциального консультанта по британским делам. Это был совет де Роппа, по которому Гитлер отказался вторгнуться в Англию»[145]. По крайней мере, так считает Ладислас Фараго. Наиболее вероятно, что Гитлер и не собирался нападать на Англию. По крайней мере, это следует из допроса фельдмаршала Паулюса, который утверждал, что все планы нападения были не более чем стратегической дезинформацией.

Но вернемся в 1939 г. Учитывая тот факт, что Британская империя не может сделать вид, что вообще ничего не происходит, Гитлер в беседе с послом Н. Гендерсоном заявил, что он «не обидится на Англию, если она будет вести мнимую войну»[146]. Именно это Англия и делала вплоть по 1945 г. Вот только делала немного не так, как себе это представлял А. Гитлер в 1939-м. Ведь все было хорошо. Предварительные договоренности, в которых Польше отводилась ключевая роль, сработали. Тиски Версальского диктата ослабли. Германия в 1936 г. становится хозяйкой XI Олимпийских игр, на которые прибыли делегации из 49 стран мира. То есть фашистская Германия признавалась полноправным и вполне рукопожатым членом мирового сообщества.

Сразу после раздела Чехословакии, состоявшегося в ночь с 29 на 30 сентября 1938 г., 6 декабря этого же года, был подписан пакт Бонне — Риббентропа. Получив Чехословакию — второй арсенал Европы после Англии, довооружение Германии было завершено. Чешские танки до Сталинграда доехали. К слову сказать, до Берлина было ближе. И они вполне могли это осуществить. Если бы не предательство великих держав и особая роль Польши, в том числе и в разделе Чехословакии. Как здесь не вспомнить переговоры польского премьер-министра Ю. Бека с главой Банка Англии М. Норманом? Выходит, Германии за фактический захват Чехословакии еще и заплатили? Ну и Польше кое-что перепало. У автора нет информации о том, был ли произведен обещанный транш, но мы же не можем ставить под сомнение слово джентльмена!

Теперь понятно, почему Франция никак не отреагировала на введение всеобщей воинской обязанности Германией, на ремилитаризацию Рейнской области, на интервенцию Германии в республиканскую Испанию и на многое другое.

Франции необходимо было соглашение с Гитлером как гарантия собственной безопасности, и она его получила. Французский политик Поль Рейно писал впоследствии: «После переговоров с Риббентропом у Бонне сложилось впечатление, что отныне германская политика будет направлена на борьбу с большевизмом. Рейх дал понять о наличии у него стремления к экспансии в восточном направлении»[147].

Как же получилось, что Польша в конечном итоге оказалась в роли жертвы? Ведь, как говорится, ничего не предвещало… Ну, были проблемы во взаимоотношениях. А у кого их нет? Каждый, кто хоть немного разбирается в шахматах, знает, что любая фигура на игровом пространстве существует только в рамках своей игровой комбинации. С подписанием франко-германского соглашения игровая комбинация, в которой Польше отводилась ключевая роль, была сыграна до конца. Начиналась новая, более грандиозная комбинация с участием совсем других фигур. И Игрок убрал с доски ненужную, дабы она не мешала. Ведь фашистская Германия и тогдашняя Польша были фигурами одного цвета, а игрок вправе распоряжаться своими фигурами по своему усмотрению. Вот он и распорядился.

Советский Союз вел свою игру, и так называемый пакт Молотова — Риббентропа никак не влиял на судьбу Польши. Ведь Игрок, тем более сильный Игрок, каким, безусловно, был Советский Союз, вправе разыгрывать собственные комбинации, используя свои фигуры и пешки, ломая тем самым комбинации своего оппонента. И нужно заметить, эта часть партии была разыграна нами безупречно. Лига Наций не объявила СССР агрессором. Но Польши не стало. Увы, такова роль всех фигур, и уж тем более пешек, пытающихся выйти за рамки своей ролевой функции. И если современные фигуры и пешки не хотят для себя такой участи, то пусть не играют в эти игры. Или, по крайней мере, выбирают правильный цвет. В политических шахматах это вполне возможно.

И все же неясных вопросов остается много. Попытаемся разобраться в предыстории Второй мировой войны чуть более подробно.

«…1 сентября в 4 ч. 45 мин. немецко-фашистская авиация нанесла удары по городам, аэродромам, узлам коммуникаций, колоннам войск, экономическим и административным центрам Польши»[148]. Так началась Вторая мировая война. Так это описано во всех энциклопедиях, учебниках истории, фундаментальных исследованиях. Именно так все и было. Казалось бы, какие могут быть вопросы? Есть жертва, есть агрессор, отягощенный маниакальной страстью к мировому господству. Есть основной мотив, основанный на идее реванша за прошлое поражение. Все вроде бы понятно. Все многократно описано и проанализировано во многих сотнях, если не тысячах томов. И все же вопросы есть. Например, почему именно Польша? Почему из всех возможных сценариев развития событий руководством фашистской Германии был избран наименее логичный и наиболее авантюрный план, который тем не менее превосходно сработал? Почему Польша из вероятного союзника в предполагаемой войне против СССР стала первой жертвой нового глобального конфликта? Причины, по всей вероятности, должны быть весьма значимыми. Частично мы уже затронули этот вопрос. Теперь посмотрим на проблему более пристально.

Каждое историческое событие имеет не только свою предысторию, но и логику, опирающуюся на вполне определенную систему смыслов. Но, ведя речь о смыслах применительно к началу Второй мировой войны, приходится признать, что они лежат отнюдь не на поверхности. Наоборот, нападение Германии на Польшу противоречило здравому смыслу в привычном понимании этого термина. Гораздо проще и логичнее было объединить усилия в борьбе против общего врага, каковым СССР виделся и Германии, и Польше. Многие в Польше, а в политическом истеблишменте вообще все, до сих пор сожалеют, что этого не случилось. Нелогичность и кажущаяся бессмысленность любого события, имеющего тем не менее очевидный успех, заставляет задуматься о том, что существовал и другой уровень (или уровни) смыслов, в контексте которого (которых) данное событие являлось вполне логичным или вообще безальтернативным. Попытаемся понять, была ли у А. Гитлера альтернатива военному решению «польского вопроса»?

Разумеется, речь не только о германо-польских отношениях. Вернее, не столько о них, сколько о положении Германии в Европе начиная с момента прихода нацистов к власти. Был ли А. Гитлер игроком, который умело и жестко проводил свою политику, или он был фигурой, которая послушно перемещалась по клеточкам игрового пространства, исполняя волю настоящего игрока? Без этого невозможно понять, что же именно произошло 1 сентября 1939 г. Итак, был ли А. Гитлер игроком?

Для начала разберемся, что такое Игрок. Игрок — это правящая элита великой державы. Она выдвигает своего представителя (или нанимает фигуру, удобную ей), который (которая) и выступает на политической арене от ее имени. Причем есть принципиальная разница в том, кто именно выступает. Если выступает вождь, выдвинутый элитой из своих рядов, провал проекта будет фатальным для всего правящего класса, частью которого является данная элита. Его представители ответят поголовно и в полной мере. Так правящий класс и элита Российской империи ответили за крушение монархии в результате свертывания проекта «Православие. Самодержавие. Народность» — от государя императора и его семьи до последнего подпоручика, погибшего на Перекопе или ушедшего в эмиграцию, до последней смолянки. Во втором случае за провал ответит тот, кого наняли. Вместе с теми, кого он приведет с собой. Для германской элиты, а также для различных элитных групп, поддерживающих фашистский проект за пределами Германии, второй вариант был предпочтительнее. Успех был неочевиден, а отвечать они были не намерены ни при каких обстоятельствах. А. Гитлера очевидным образом наняли. И поставили на определенную клеточку игрового пространства. Он был фигурой. К тому же фигурой наемной[149]. Следовательно, и элита, пользующаяся услугами наемной фигуры, не может быть игроком. Не она играет. Она даже не инструмент, а просто часть чужой игры. Инструментом являются те, кого фигура приводит с собой. В нашем случае это НСДАП. Для чего игроку понадобился инструмент? Странный, казалось бы, вопрос. Инструмент необходим для того, чтобы что-то создать или что-то сломать. А лучше и то и другое.

Но такие фигуры недолговечны. Любая фигура существует только в пределах своей игровой комбинации. К тому же она ограничена рамками своей ролевой функции. В пределе (если это ферзь) игрового пространства. Во многих случаях этого достаточно. Но если перед одним из игроков стоит задача слома не ситуации на игровом пространстве, а самого игрового пространства, а сам он по тем или иным причинам сделать подобное не может, то этого мало. В этом случае фигура рано или поздно должна перейти в качество игрока, дабы иметь возможность играть самостоятельно, в том числе и против тех, кто ее создал.

Возможно ли это? Да, возможно. Если фигура освоит игровой ресурс (не самостоятельно, конечно), то вполне.

Вопрос второй. Что такое игровой ресурс? Понятно, что это не деньги, хотя и они тоже. Но это не главное. Главное — это социальная энергия, которую необходимо активизировать, канализировать и направить в необходимом направлении, возглавив процесс, создав при этом свою систему смыслов и ценностей, мифологию, культуру, на базе этого сформировать свое игровое пространство. То есть стать вождем. Ну и, наконец, необходимо это игровое пространство освоить и расставить на нем уже свои фигуры, дабы начать Игру, то есть экспансию на игровое пространство противника. Это вовсе не просто. Но выполнимо.

Что у Германии есть для начала? Активизация германского глобального проекта, основанная на оппозиции Версальской системе, подкрепляется приходом к власти нацистов во главе с А. Гитлером. Германия перехватывает роль «опорной» страны формирующегося фашистского проекта у итальянского режима Муссолини[150]. Это серьезно, но недостаточно, по крайней мере для Германии.

Чего же не хватало? Не хватало нечто такого, что было бы основано на особенностях национального самосознания и менталитете народа. Естественно, речь не идет о материальной составляющей. Как уже говорилось, деньги и прочее здесь ни при чем. Играть может только великая держава. Германия, хоть с Гитлером, хоть без него, таким игроком не была, несмотря на нарастающую экономическую и военную мощь. Играть мог только рейх! Значит, необходимо было им стать.

Предвижу недоуменное восклицание историков-германоведов: «О чем речь? Германия, рейх — какая разница? Это просто игра слов. Самоназвание. Веймарская республика официально тоже называлась Германской империей (Das Deuche Reich)». Да. Именно так. Но кого это волновало, кроме самих немцев, да и то далеко не всех? До 1935 г. Германию иначе, как Веймарской республикой, никто не называл даже в самой Германии. Рейх — это больше, чем Германия, и не только территориально. А Веймарская республика была меньше Германии, и тоже не только территориально.

Попытаемся ответить на еще один немаловажный вопрос. Зачем понадобился инструмент в виде НСДАП? Для чего из вполне заурядной фигуры необходимо было вырастить полноценного игрока?

Совершим небольшой экскурс в историю.

Первая мировая война стерла с карты мира четыре крупнейшие империи — Российскую, Германскую, Австро-Венгерскую и Османскую. Если при этом Австрия и Турция надолго выбыли из контекста европейской политики, то Россия и Германия никуда не делись. Трансформировались, понесли известные издержки, лишились части своих территорий, но на политической сцене удержались. При этом Россия, успешно разобравшись с внутренними проблемами, преобразовавшись в СССР, достаточно быстро не только вернула себе мощь и влияние Российской империи, но и, явив миру глобальный проект развития, альтернативный Западному, составила серьезную конкуренцию победителям. Обретение коммунистическим проектом опорной государственности в лице Советской России и реальная возможность распространения этого проекта за ее пределы ставили под вопрос англосаксонское доминирование в мире, фактически закрепленное уставом Лиги Наций, официально провозглашенной в 1920 г.

Идея создания Лиги Наций в рамках Версальской системы рассматривалась в контексте формирования мирового правительства, подконтрольного англосаксонской части западного мира. Коллективный договор о взаимопомощи 1923 г. превращает Лигу Наций в глобальный альянс, а Великобританию и Францию, ведущих европейских членов ее Совета, — в арбитров международных споров. Тем самым Франция, всегда стремившаяся к единоличному доминированию на Европейском континенте, вовлекалась в сферу британских, а впоследствии американо-британских интересов в Европе и фактически утрачивала самостоятельное влияние на европейскую политику.

Между тем попытки формирования наднациональной власти заходят в тупик. Главной причиной этого западные исследователи считают недостижимость вильсонианских критериев международного порядка[151] ввиду их исключительности, а российские — совокупность внутренних и внешних условий[152]. Все это так. Но есть существенная разница в официальной и фактической оценке ряда причин крушения Версальской системы. И западные, и советские источники указывают на объективные причины: система оказалась неэффективной (далее перечисляются причины и критерии) и поэтому разрушилась.

Посмотрим на проблему с иной точки зрения. Правила, установленные в рамках Версальской системы, включая создание Лиги Наций в качестве наднационального органа власти, не позволяли победителям (тем, кто эти правила установил) получить искомый результат. Речь идет не только об англосаксонском доминировании на континенте.

Руководство СССР, отказавшись от идеи мировой революции и взяв курс на построение социализма в отдельно взятой стране, фактически вернуло России имперский статус. Сам факт восстановления Российской империи, пусть и в измененном виде, на альтернативной Западу социально-политической, идеологической и экономической базе, ставил под большой вопрос не только развитие и продвижение, но и само существование Западного проекта в долгосрочной перспективе. Для его спасения, пусть и ценой определенной корректировки, необходимо было вывести на политическую сцену силу, способную противостоять СССР во всех сферах жизнедеятельности: идеологической, культурной, экономической, военной. Это в краткосрочной перспективе. В среднесрочной перспективе эта сила должна была быть способна к прямой военной конфронтации с Советским Союзом с реальными шансами на успех.

Другими словами, нужен был игрок, кровно заинтересованный не только в сломе Версальской системы, коль скоро та все равно не работала должным образом, но и в переформатировании всего мироустройства на иных, отличных от западных ценностей, основаниях. Но это уже долгосрочная перспектива.

Британия такую роль на себя взять не могла по определению. Не начинать же новую мировую войну только потому, что результаты первой оказались неудовлетворительными. Франция была всем довольна и почивала на лаврах победителя. СССР формально также не противостоял Версальской системе, став членом Лиги Наций в 1934 г. Разумеется, нам не могли нравиться меры по созданию «санитарного кордона» из недружественных государств, образованных к тому же на отторгнутых у нас же территориях. Естественно, СССР оказывал сопротивление такой политике, защищал свои национальные интересы, действуя в русле тех правил, которые установили на международной арене другие великие державы — прежде всего Англия и Франция[153]. К тому же последовательная позиция СССР на международной арене не оставляла шансов его оппонентам на расшатывание ситуации в этом направлении. Соединенные Штаты Америки в то время еще не были игроком глобального масштаба и напрямую вмешаться в европейские дела не могли, да и не очень хотели: своих проблем хватало. Оставалась только Германия. Но в качестве «Das Deuche Reich» Веймарская республика никуда не годилась. Для преображения данного политического образования в нечто более осмысленное требовалась игровая комбинация, не предусмотренная правилами.

Как гласит английская пословица, если правила не позволяют джентльмену выиграть, джентльмен меняет правила. Но поменять правила игры вовсе не так просто, как кажется, даже для того, кто их устанавливал. Нужен инструмент легитимный именно в рамках правил, уже существующих. Таким инструментом, как уже было сказано, и стала Национал-социалистическая рабочая партия Германии во главе с А. Гитлером. Остановимся на этом моменте подробнее.

«Первоначально она называлась «Германская рабочая партия». В октябре 1918 руководство «Общества Туле» поручило двум своим членам — журналисту Карлу Харреру и слесарю Антону Дрекслеру — создать политический рабочий кружок, задачей которого было бы расширение сферы влияния этого общества на рабочих. Одновременно с созданием кружка Антон Дрекслер восстановил Немецкую рабочую партию (ДАП)…»[154] Антон Дрекслер, слесарь-инструментальщик, имел весьма смутные представления о политической деятельности как таковой, хотя и пытался заниматься политикой еще во время мировой войны, был членом Партии отечества. В основном в ней состояли крупные промышленники и военачальники. Партия ставила своей целью добиться для Германии выгодного мира. Казалось бы, что там делал рабочий? Впрочем, вопрос риторический.

«7 марта 1918 г. Дрекслер учредил Комитет независимых рабочих, ставший филиалом крупной Северогерманской ассоциации содействия миру. В январе 1919 г. Дрекслер объединил свою небольшую группу с т. н. Политическим рабочим союзом, который возглавлял журналист Карл Харрер. Созданное объединение получило название Немецкой рабочей партии. Ее программа представляла собой смесь постулатов общества Туле, членами которого были Харрер и Дрекслер, и типичных для мелкобуржуазного социализма лозунгов»[155].

Никаких выдающихся организаторских способностей ни А. Дрекслер, ни К. Харрер не имели. По крайней мере, А. Гитлер в своей единственной книге, написанной им за время заключения, отзывается о Дрекслере весьма нелестно. Собственно говоря, никаких талантов от этих деятелей и не требовалось. Необходима была политическая площадка (иначе это образование назвать трудно), представителей которой в среде рабочих воспринимали бы как своих. Необходимо было ослабить влияние коммунистов, которое было весьма значительным. Ни одна из существующих политических партий с этой задачей справиться не могла. А. Дрекслер блестяще выполнил свою задачу. Разумеется, в своем первоначальном виде партия никуда не годилась. Ее влияние вплоть до описываемых событий было не просто незначительным. Оно было нулевым. Так, клуб по интересам. Но именно это и требовалось. Незаметность на первоначальном этапе была необходима, чтобы собраться с силами, накопить ресурсы — одним словом, пройти подготовительный этап. К моменту прихода в партию А. Гитлера она насчитывала не более сорока человек. Он был седьмым. «Дрекслер писал по этому поводу своему знакомому: «Нелепый маленький человек стал членом «номер семь» нашей партии»[156].

Появление в партии А. Гитлера в начале ее формирования исключает любую версию случайности его там появления. На это же указывают многие источники. Обратимся к одному из них: «…На одно из собраний которой (партии. — В.Л.) 12 сентября 1919 г. был направлен в качестве осведомителя Адольф Гитлер, которому пришлись по душе постулаты и лозунги партии. Ознакомившийся с отчетом Гитлера об этом собрании капитан Эрнст Рем, выполнявший в штабе Франца фон Эппа обязанности политического советника, поручил Гитлеру вступить в ДАП и взять на себя руководство ею»[157].

Уже в начале 1920 г., а именно 20 февраля, партия переименована в Национал-социалистическую рабочую партию Германии (National-Sozialistische Deutsche Arbeiterpartei). А. Дрекслер еще во главе партии, но это уже ничего не значит. «После образования на базе Немецкой рабочей партии Национал-социалистической рабочей партии Германии Дрекслер получил формальный пост почетного председателя НСДАП»[158]. После провала «Пивного путча» он покинет ее ряды, а Гитлер получит пост руководителя партии с особыми полномочиями. Вот, собственно, и все о создании инструмента.

Но прежде чем перейти к обсуждению заявленной темы, несколько слов об обществе «Туле» (Thule Gesellschaft). Это общество создано по образу и подобию масонских лож после Первой мировой войны. Его целью было «… изучение и популяризация древнегерманской литературы и культуры. В действительности общество проповедовало крайний национализм, расовый мистицизм, оккультизм и антисемитизм. Общество являлось филиалом Тевтонского рыцарского ордена, чьи отделения были разбросаны по всей Германии, а штаб-квартира находилась в Берлине»[159].

Вряд ли идея направить туда А. Гитлера с далекоидущими планами принадлежала обычному армейскому капитану. Да и определяющая роль генерала Франца Риттера фон Эппа, руководителя организации, ставшей основой штурмовых отрядов, которые впоследствии возглавит Рем, правда, ненадолго, выглядит сомнительной. Не их масштаб, не их уровень. Перефразируя утверждение Ю. Муллинса, сказанное по поводу создания ФРС, применительно к созданию НСДАП также можно утверждать, что произошла цепь событий, ни одно из которых не было случайным. Встав во главе партии, А. Гитлер завершил инициацию, заявив о себе как о фигуре, достойной продвижения. И фигуру начали двигать. Вернее, пешку. Фигурой еще предстояло стать, что было вовсе не очевидно. Но все получилось.

К осени 1923 г. НСДАП насчитывала свыше 55 тыс. членов. На декабрьских выборах 1924 г. в рейхстаге заседали уже 40 депутатов от НСДАП. 31 июля 1932 г. на очередных выборах в рейхстаг НСДАП получила 230 мандатов (социал-демократы — 133, коммунисты — 89 мандатов), став самой крупной фракцией в парламенте. 30 января 1933 г. Гитлер был провозглашен канцлером Германии[160]. Пешка достигла восьмой горизонтали и стала фигурой.

Придя к власти демократическим путем (что особенно важно), нацисты в кратчайшие сроки наводят в стране порядок, решают ряд сложнейших социальных проблем, обеспечивают внушительный экономический рост, что отмечалось многими известными современниками. Так, уже в 1935 г. У. Черчилль в книге «Великие современники» восхищался тем, чего достиг Гитлер, «преуспев в восстановлении Германии в качестве самой мощной державы Европы. Он не только восстановил положение своей страны, но даже в очень большой степени изменил результаты Первой мировой войны… Что бы ни подумали об этих усилиях, они, безусловно, находятся в ряду наиболее выдающихся достижений в истории человечества»[161]. Не стеснялся в оценке своих достижений и сам А. Гитлер. В своем известном ответе Рузвельту в 1939 г. он пишет буквально следующее: «Однажды я пришел к власти в стране, которая лежала в руинах, потому, что поверила обещаниям остального мира и потому, что ей плохо управляли демократические правительства… Я победил хаос в Германии, восстановил порядок, резко повысил выпуск продукции… развил транспорт, организовал строительство дорог и рытье каналов, способствовал созданию новых гигантских заводов и в то же время поощрял развитие образования и культуры нашего народа. Мне удалось дать работу более чем семи миллионам безработных. Я не только политически объединил немцев, я их перевооружил. Я смог страницу за страницей уничтожить тот договор, все четыреста сорок восемь статей которого содержат величайшие и самые злодейские притеснения, с которыми когда-либо приходилось мириться человеку»[162]. И это было правдой, которую вынуждены были признать даже его враги. «Так, ненавидевший Гитлера как француз, еврей и либерал Р. Арон написал тем не менее в своих «Мемуарах», что если бы Гитлер умер в сентябре 1938 г., то он остался бы одним из величайших деятелей немецкой истории, поскольку сделанное им явно превосходило достижения Бисмарка»[163]. Но история пошла иным путем, и А. Гитлер запомнился человечеству другими деяниями. Но вернемся в середину 1930-х гг., когда все еще только начиналось.

Попутно они (нацисты) решают и свои внутренние проблемы: вырезают наиболее ретивых штурмовиков, ставят по стойке «смирно» германский генералитет, реорганизуют армию, создают самый эффективный в истории человечества репрессивный аппарат. В марте 1935 г. Германия в нарушение договоров восстанавливает всеобщую воинскую повинность. К этому времени выражение Das Deuche Reich уже ни у кого не вызывает иронической усмешки. Наоборот, это произносится с величайшим почтением, и не только в самой Германии. Инструмент создан. Фигура занимает исходное положение на шахматной доске.

Первый ход — ремилитаризация Рейнской зоны. 7 марта 1936 г. была проведена операция под кодовым названием «Шулунг», в ходе которой германский вермахт занимает Рейнскую демилитаризованную зону, восстанавливая тем самым полный контроль над своей территорией.

Реакция мирового сообщества на фактически начавшийся демонтаж Версальской системы весьма показательна. Совет Лиги Наций принял резолюцию, которая ограничивалась признанием факта нарушения Германией статьи 43 Версальского договора и Локарнского соглашения[164]. И все. А спустя всего пять месяцев после операции «Шулунг», с 1 по 16 августа 1936 г., Берлин становится столицей XI летних Олимпийских игр, в которых приняли участие более 4 тыс. спортсменов из 49 стран. То есть фашистская (!) Германия признается частью мирового сообщества.

Второй ход — Испания. 18 ноября 1936 г. Германия и Италия разрывают дипломатические отношения с республиканским правительством Кабальеро и признают главой Испании мятежного генерала Франко. Части германского вермахта в составе 10-тысячного легиона «Кондор» принимают непосредственное участие в военных действиях на стороне мятежников.

Реакция мирового сообщества не менее примечательна. 9 сентября в английском Министерстве иностранных дел начал свою работу Международный комитет по вопросам невмешательства в дела Испании[165]. США объявили о своем нейтралитете. Формально данные действия были призваны не допустить эскалации конфликта. На деле же это означало экономическую и политическую блокаду республиканского правительства.

На фоне войны в Испании почти незаметным был следующий ход. 13 марта 1938 г. Австрия становится частью Германского рейха. Плебисцит, проведенный менее чем через месяц, 10 апреля 1938 г., однозначно подтвердил присоединение Австрии к Германии. То есть приватизация части исторического тела Первого рейха оформляется в соответствии с демократической процедурой. Этим самостоятельный потенциал фигуры исчерпывается. Игровая комбинация сыграна.

В Испании к тому времени установилось шаткое равновесие: в начале апреля 1938 г. проводится реорганизация республиканского правительства. Военное руководство взял на себя премьер-министр X. Негрин. Коммунисты разворачивают широкую кампанию по сплочению всех антифашистских сил. В результате каталонской операции, начавшейся 25 июля, фалангисты и их союзники несут серьезные потери. Несмотря на то что при активной поддержке итало-германских войск положение франкистам удалось восстановить, ситуация явно начинает выходить из-под контроля. Итальянцы терпят одно поражение за другим, ресурсы Германии — как в чисто военном плане, так и в финансовом — отнюдь не беспредельны. Необходим новый сильный ход. Таким ходом становится Чехословакия. На этом событии следует остановиться более подробно.

30 сентября 1938 г. премьер-министрами Великобритании (Н. Чемберлен) и Франции (Э. Даладье) и главами фашистских государств Германии (А. Гитлер) и Италии (Б. Муссолини) подписано так называемое Мюнхенское соглашение о разделе Чехословакии.

Официальная версия событий, произошедших накануне и после 30 сентября 1938 г., прописанная во всех учебниках, энциклопедиях и многочисленных исследованиях, акцентирующая внимание на желании «умиротворить» агрессора, не выдерживает ни малейшей критики. Ну, захотелось Гитлеру повоевать с Чехословакией за Судеты. Пусть бы попробовал. В сентябре 1938 г. Чехословакия имела 34 пехотные дивизии — полностью вооруженные, 1400 самолетов, свыше 1000 танков, 3500 орудий и минометов[166]. С учетом развитой военной промышленности и системы крепостей в Судетских горах — вполне недурно. Показательный «мордобой» вермахту был бы гарантирован.

Поражение или хотя бы крупная неудача в военном конфликте (и то и другое более чем вероятно, учитывая отсутствие у вермахта в то время серьезного военного опыта) могли бы стать фатальными для всего фашистского проекта. Да и сам вермахт был далеко не тем вермахтом, о котором все привыкли говорить. Если добавить к этому неудачи в Испании… Но был еще и внутренний фактор.

Часть германской элиты и генералитет вовсе не жаждали ввязываться в безнадежную в военном отношении кампанию, грозившую полным крахом[167]. Едва привстав с колен, вновь подвергнуться унижению — это было страшно. Войска Вицлебена, Гепнера, берлинские полицейские графа Хельдорфа готовы были выступить 29 сентября. Достоин внимания и фактор штурмовиков, которые, воспользовавшись ситуацией, неминуемо стали бы сводить счеты с СС, припомнив последним «ночь длинных ножей». Разумеется, счет к вермахту у штурмовиков тоже был, но не такой длинный. Шансы на успех у заговора были более чем высоки.

Является ли случайным совпадением тот факт, что Великобритания за сутки до выступления заговорщиков полностью принимает условия А. Гитлера, а на следующий день британский премьер лично прибывает в Мюнхен? Именно там все должно было начаться. Какие уж тут случайности! Он был по-настоящему встревожен ситуацией, которая явно выходила из-под контроля. Ведь чехи всерьез собрались воевать.

По признанию У. Черчилля, «покорение Чехословакии лишило союзников чешской армии из 21 регулярной дивизии, 15 или 16 уже мобилизованных дивизий второго эшелона, а также линии чешских горных крепостей, которые в дни Мюнхена требовала развертывания 30 германских дивизий, то есть основных сил мобильной и полностью подготовленной германской армии»[168]. Мобилизация «15 или 16 дивизий второго эшелона» — это, знаете ли, не шутки. Перед каким же выбором нужно было поставить президента страны, чтобы капитуляция при более чем высоких шансах на успешное сопротивление выглядела предпочтительнее?

На самом деле все просто. Чехословацкий фактор в случае его активизации играл на руку Советскому Союзу и республиканской Испании. Английский и французский посланники, прибыв к президенту в 2 часа ночи (это был пятый визит за истекшие сутки!), объяснили ему, что «если оно (правительство Чехословакии. — В.Л.) не примет англо-французского плана, то весь мир признает Чехословакию единственной виновницей неизбежной войны». Далее посланники добавили: «Если же чехи объединятся с русскими, война может принять характер крестового похода против большевиков. Тогда правительствам Англии и Франции очень трудно будет остаться в стороне»[169].

Стать зачинщиками новой мировой войны и пособниками Советов? Противопоставить себя мировому сообществу? Вмешались бы Англия и Франция в конфликт — это еще вопрос. Но то, что в него вмешалась бы Польша, и отнюдь не на стороне Чехословакии, — сомнений не вызывает (хотя бы потому, что именно так она и поступила несколько позднее. — В.Л.). К этому чехи готовы не были. Заместитель лорда Галифакса, министра иностранных дел в кабинете Н. Чемберлена, О. Харви сказал: «Фактически за Германию ультиматум чехам предъявили мы»[170]. Это логично. Ну, какая Чехословакия, когда отличная позиция в Испании трещит по швам? Игрок вправе распоряжаться своими фигурами, исходя из логики Игры. Ведь Чехословакия тоже была «одного цвета» с Германией. Так какая разница? Главное — ослабить настоящего противника.

А у настоящего противника, то есть у нас, в это время обозначились серьезные проблемы на Востоке. Только что исчерпан военный конфликт в районе озера Хасан. Однако победа вовсе не разрядила обстановку на этом стратегическом направлении. Было понятно, что Хасан — только разведка боем и развитие событий не заставит себя ждать долго. Советский Союз был поставлен перед реальной перспективой войны на Дальнем Востоке при более чем непредсказуемой обстановке на Западе. Стало, мягко говоря, не до Испании. И уж тем более не до Чехословакии.

В Испании после Мюнхенского сговора ситуация, что называется, пошла «своим чередом». В результате поражения на каталонском направлении республиканские войска 26 января 1939 г. оставили Барселону; 9 февраля английский крейсер «Девоншир» принудил защитников острова Менорка капитулировать; 11 февраля франкисты вышли на франко-испанскую границу; 27 февраля Англия и Франция признали генерала Франко и разорвали дипломатические отношения с республиканским правительством Негрина. Через месяц в Испании установился фашистский режим. Эта часть партии была сыграна. Однако позиция соперника еще достаточно сильна, а положение проходной фигуры весьма уязвимо. Для успешного развития партии необходимо было нестандартное решение.

Вернемся к «польскому вопросу».

Многие исследования, освещающие данный период истории, на первый план выводят неустранимые противоречия между Германией и Польшей[171]. Но только на первый взгляд. Это прежде всего проблема вольного города Данцига и так называемого «польского коридора». Действительно, эта проблема для Германии имела большое значение. Взяв курс на восстановление суверенитета над всеми территориями, отторгнутыми у Германии в результате Версальских соглашений, и начав осуществлять его на практике, нельзя было останавливаться на полдороге. Программный лозунг нацистов «Ein Volk, Ein Reich, Ein Furer» («Один народ, одна страна, один вождь»), провозглашенный ими в начале своего пути, требовал идти до конца. Но «до конца» не означает «очертя голову».

Германия вовсе не была настроена решать «польский вопрос» однозначно военным путем. По крайней мере не сразу. Причин тому было много: неопределенность в отношениях с Западом и в первую очередь с Великобританией, непредсказуемое поведение союзников, в частности Италии с ее претензиями в Центральной Европе, достаточно жесткая и последовательная позиция Советского Союза. Но самое главное — неготовность самой Германии к большой войне[172], которая, и это прекрасно понимали в Берлине, более чем вероятна в случае прямой атаки на Польшу. И все же Германия решилась на военную акцию.

Зачем было уничтожать потенциального союзника? Ведь Польша была способна и, главное, готова реально воевать с Советским Союзом при условии, что не она (Польша) будет зачинщицей конфликта[173]. Однако поддержать зачинщика всей мощью своих вооруженных сил могла вполне. Не было у польского руководства сомнений и в том, кого именно необходимо поддержать.

В датированном декабрем 1938 г. докладе 2-го (разведывательного) отдела главного штаба Войска Польского подчеркивалось: «Расчленение России лежит в основе польской политики на Востоке. Поэтому наша возможная позиция будет сводиться к следующей формуле: кто будет принимать участие в разделе. Польша не должна остаться пассивной в этот замечательный исторический момент. Задача состоит в том, чтобы заблаговременно хорошо подготовиться физически и духовно. Главная цель — ослабление и разгром России»[174]. В том же декабре 1938 г. вновь назначенный посол Польши в Иране Я. Каршо-Седлевский сказал буквально следующее: «…Польские взгляды на политику в Восточной Европе ясны: через несколько лет Германия начнет войну против СССР; Польша добровольно или по принуждению поддержит ее. В случае указанного конфликта Польше выгоднее стать на германскую сторону, так как территориальные интересы Польши на Западе и ее политические притязания на Востоке, и прежде всего на Украине, могут быть обеспечены только путем германо-польских соглашений»[175]. Довольно любопытный пассаж: на Западе всего лишь «территориальные интересы». А вот на Востоке — «политические притязания»! Это уже серьезно. Данные выдержки говорят о стратегическом прицеле на будущее, несмотря на «временные трудности» в германо-польских отношениях. Такой стратегический прицел в принципе невозможен без серьезных сигналов со стороны предполагаемого партнера, то есть Германии.

Да, А. Гитлер обещал президенту данцигского сената, что через два года «польский вопрос» будет решен и тогда Данциг получит свои права[176]. Достаточно двусмысленное высказывание, в котором явно чувствуется угроза. Но это вовсе не означало, что руководство Германии утратило чувство реальности. «Польский вопрос» можно было решить по-разному, в том числе сделав Польшу своим союзником.

Даже накануне войны Германией была предпринята попытка мирного урегулирования данцигской проблемы.

5 января 1939 г. по инициативе Германии министр иностранных дел Польши Ю. Бек прибыл в Берхтесгаден, где ему был оказан самый торжественный прием. Беседа с А. Гитлером проходила в исключительно дружественном тоне. Наиболее подробно Гитлер остановился на необходимости «урегулирования колониального вопроса», подчеркивая при этом и перенаселенность Польши, а следовательно, и ее стремление к колониям[177]. Гитлер не дал в беседе никакого объяснения по «данцигскому вопросу», делая вид, что эти вопросы, если потребуется, могут быть разрешены дружественным образом в самое короткое время[178].

Однако проблема, жизненно важная для Германии, не решалась. Дело дошло даже до взаимных угроз применения военной силы[179]. Польша почти открыто начала готовиться к войне.

Согласно донесениям советской разведки № 14524сс от 4 апреля 1939 г. и № 14539сс от 9 апреля 1939 г., численность польской армии доведена до 1 100 000 человек, то есть переведена на штаты военного времени. Осуществлен призыв трех возрастов: 1912, 1913, 1914 гг. рождения. Из остальных возрастов призваны только специалисты. Созданы три оперативные группы по 5–6 дивизий каждая; штабы опергрупп расположены в Белостоке, Торне, Катовицах. Произведены кадровые перестановки в ВВС. Командующий ВВС генерал Райский и ряд штабных офицеров уволены из армии. Сформировано 9 авиаполков (формирование 10-го предполагается) по 250 самолетов в каждом. Произведена мобилизация промышленности. Заводы работают круглосуточно. Авиационная промышленность ежесуточно выпускает 7–8 самолетов[180].

В начале августа в Данциге по вине Польши возник таможенный конфликт. Сенат Данцига потребовал удаления польских таможенных властей, в город прибыл немецкий генерал, принявший командование местным гарнизоном. Польша и Германия вновь обменялись весьма воинственными нотами. На этом фоне Германия начинает зондировать почву для переговоров с Советским Союзом.

В начале июля 1939 г. высшее руководство СССР получает довольно любопытный документ. Это высказывания германского военно-воздушного атташе в Польше полковника А. Герстенберга, сделанные в частной беседе. Суть высказываний в следующем: «Советский Союз должен быть завоеван. Но сегодня Советский Союз нельзя получить, подсунув ему обглоданную кость. Сегодня он требует жирный кусок — честное, сильное сотрудничество, которое ему требуется. Мы в воздушном министерстве, включая и маршала Геринга, думаем, что имеется три объекта компенсации, которые мы можем и должны предложить Советскому Союзу:

1. Часть Польши, и именно хорошую часть. Это государство и без того скоро перестанет существовать, откуда возникнет необходимость, чтобы мы пришли с Советским Союзом к единому решению относительно новых границ. При этом мы не должны быть мелочными.

2. Персидские порты. Эти гавани значительно улучшили бы советские позиции в Азии, особенно позицию Москвы по отношению к Англии и Японии. Мы должны были бы помочь овладеть им этими портами.

3. Мы должны были бы предать Японию. Это горько, но правильно. Мы должны были бы покончить с нашей восточноазиатской политикой, которая приносила нам только гнев, и должны были бы вместе с русскими защищать китайцев против японцев. Этим мы решительно разгрузили бы русскую позицию на Дальнем Востоке»[181].

Очевидно, что подобная откровенность была санкционирована высшим руководством рейха. Также очевидно, что полковник Герстенберг ни в малейшей степени не сомневался, что все сказанное, с точностью до запятой, в самое ближайшее время будет лежать на столе у Сталина. И не ошибся, нужно заметить.

Через несколько дней, 3 июля, на адрес посольства СССР в Берлине пришло анонимное письмо, в котором фактически содержались пункты будущего договора, причем составлено письмо было в исключительно корректной форме[182]. Было над чем задуматься. На Дальнем Востоке вновь проблемы, притом серьезные. Мы располагали информацией, что Япония вполне готова решиться на полномасштабную войну[183]. А тут еще польский демарш, совершенно не нужный ни Германии, ни СССР[184]. Германия, судя по всему, настроена весьма решительно. Ее предложения — более чем недвусмысленны. Англия и Франция ведут странную и непонятную игру, умышленно заводя переговоры в тупик. А на Халхин-Голе идут бои.

22 июля советско-германские переговоры, начатые еще в начале 1938 г., возобновились. В это же время начинаются неофициальные и строго конфиденциальные переговоры Берлина с Лондоном. 24 июля 1939 г. сотрудник ведомства по осуществлению четырехлетнего плана Германии К. Вольтат с ведома германского посла в Лондоне имел ряд бесед с высокопоставленными британскими политиками — сэром Горасом Вильсоном, сэром Джозефом Боллом и г-ном Хадсоном. Общее направление бесед — англо-германское сближение на почве общих интересов. Позволю себе привести некоторые выдержки из высказываний сэра Гораса, фигурирующие в донесении К. Вольтата в Берлин: «Он (сэр Горас) верит, что фюрер стремится избежать возникновения войны из-за вопроса о Данциге. Когда великогерманская политика начинает приближаться к выполнению своих последних требований в том, что касается ее территориальных претензий, то фюрер в связи с этим мог бы вместе с Англией найти такое решение, которое позволило бы ему войти в историю в качестве одного из величайших государственных деятелей и которое привело бы к повороту в мировом общественном мнении. Сэр Горас сказал, что если я интересуюсь конкретной формулировкой позиции английского правительства, то он может обещать, что уже сегодня или завтра мне будет изложено ответственное заявление премьер-министра… Не следует допускать, продолжил сэр Горас, чтобы о переговорах узнали те лица, которые в принципе враждебно относятся к установлению взаимопонимания. В данном случае речь может идти не о политическом маневре, а об осуществлении одной из самых крупных политических комбинаций, о которых вообще только можно подумать»[185].

Речь явно идет о «джентльменском соглашении»[186] между представителями Британии и рейха. Трудно предположить, что это была просто беседа частных лиц. В случае с полковником А. Герстенбергом и К. Вольтатом мы имеем дело с людьми Г. Геринга, не последнего человека в иерархии фашистской Германии. Ни одно слово, сказанное ими, а также другими фигурантами переговоров (тоже не последними людьми в иерархии Британской империи), не могло быть произнесено, не будучи санкционировано высшим руководством высоких договаривающихся сторон.

Тем временем советско-германские переговоры шли своим чередом. 19 августа 1939 г. было подписано торгово-кредитное соглашение. 23 августа 1939 г. заключен советско-германский договор о ненападении, вошедший в историю как пакт Молотова — Риббентропа. 28 сентября, после взятия германскими войсками Варшавы, подписан договор «О дружбе и границе». Попытаемся оценить плюсы и минусы, которые получали в результате данных соглашений СССР и Германия.

СССР получил столь желанное избавление от, казалось бы, неминуемой войны на два фронта. Япония натурально обиделась на Германию. Японскую сторону возмутил даже не сам факт подписания советско-германского пакта о ненападении, а то, что это было сделано без всякого уведомления со стороны союзника. Даже германский посол в Японии был не в курсе[187]. В результате комбинация, разыгрываемая на Халхин-Голе представителями «сухопутной фракции» в японском правительстве, дальнейшего развития не получила.

На Западе руками Германии устранялся давний, опасный и непредсказуемый противник — Польша. Правда, при этом мы получали общую границу с самой фашистской Германией. Но здесь были гарантии, обусловленные договором, который сама Германия была намерена соблюдать в точности по крайней мере некоторое время. Сталин рассчитывал минимум на три года. Кроме того, граница отодвигалась далеко на Запад, мы возвращали себе обширные территории, отторгнутые в начале 20-х гг. Население данных территорий в подавляющем большинстве с восторгом восприняло вхождение в состав СССР. Даже самые непримиримые противники советской власти считали такой шаг наименьшим из зол. Получается — сплошная выгода. Но ведь так не бывает. Такой «подарок» со стороны Германии должен был чем-то компенсироваться, и притом существенно. Возникает вопрос: чем? Посмотрим, что Советский Союз получил кроме очевидных выгод.

В результате приобретений мы получаем территорию, которую крайне сложно в обозримо приемлемые сроки освоить в оперативном отношении. Присоединение Прибалтики и Бессарабии к СССР в 1940 г. делало эту задачу неразрешимой в принципе. Кроме того, в результате «обмена сферами интересов» согласно договору «О дружбе и границе», мы получили печально известный Белостокский выступ, которому предстояло сыграть свою роль в дальнейшем. Немаловажным фактом является то, что в результате изменения геополитической ситуации возникла насущная необходимость разработки и введение в действие нового мобилизационного плана, а это дело не одного года кропотливой работы.

На фоне видимого потепления отношений между Германией и СССР довольно любопытно выглядят официальные выступления некоторых видных нацистских функционеров. 24 января 1939 г., излагая вопросы союзнической политики Германии перед большой группой генералов и адмиралов вермахта, И. фон Риббентроп особо подчеркнул: «Между национал-социализмом и большевизмом никогда не могло и не может быть никакого компромисса. Для Германии существует только одна политика, а именно та, что направлена против России»[188]. Спустя две недели рейхсляйтер А. Розенберг, выступая перед зарубежными дипломатами и корреспондентами, сказал, «что устранение из европейской жизни мирового большевизма как разрушительной силы национал-социалистическое движение рассматривает как огромную предварительную работу для достижения мира в Европе»[189]. К этому стоит добавить, что А. Гитлер запретил функционерам НСДАП и государственным чиновникам делать какие-либо политические заявления, не согласованные лично с ним.

Если советско-германские договоренности не были компромиссом, пусть и временным, и не являлись даже тактическим маневром со стороны Германии, то это могло означать только ловушку. Понимал ли И. В. Сталин, что это ловушка, мастерски организованная его оппонентом в Большой Игре? Скорее всего, да. Был ли у него шанс избежать этой ловушки? Скорее всего, нет. Действия Сталина в этой ситуации были безупречны, логичны, но совершенно безальтернативны. Приходится признать, что эта часть партии была проиграна нами вчистую, хотя и с наименьшими, казалось бы, потерями.

На этом фоне довольно любопытно выглядят соображения германского генералитета по поводу будущего противостояния с СССР. Данные соображения в конечном итоге легли в основу плана «Барбаросса». «В плане, разработанном штабом оперативного руководства ОКВ, рассматривалось три возможных варианта действий Красной Армии:

Первый — нанесение упреждающего удара по развертывающимся немецким войскам.

Второй — отражение наступления немецких войск в приграничных районах при одновременном удержании позиций на флангах, у Балтийского и Черного морей.

И третий — это отход в глубину обороны с тем, чтобы ослабить наступающие немецкие войска, растянуть их коммуникации и затем нанести ответный удар.

По мнению разработчиков плана, первый вариант отпадал из-за неспособности командования и войск Красной Армии нанести мощный удар по Восточной Пруссии и Северной Польше.

Наиболее вероятным рассматривался вариант отражения наступления немецких войск главными силами в приграничных районах, так как Красная Армия не пожелает оставлять без боя ценные сырьевые и промышленные районы. Такой вариант действий главных сил противника считался наиболее благоприятным»[190]. Третий вариант, то есть отход на линию старых укрепрайонов и использование новых территорий в качестве стратегического предполья, для Германии был равнозначен катастрофе. В этом случае весь план «Барбаросса» можно было отправить в корзину. Следовательно, такой вариант должен был быть исключен в принципе, что, собственно говоря, и было сделано.

Что же получала Германия?

Германия получала войну с Польшей. И объявление войны великими державами — Англией и Францией. Совокупные вооруженные силы этих стран втрое превосходили германский вермахт по всем параметрам. Казалось бы — полное безумие. Не мог Гитлер начать войну с Польшей, не будучи полностью уверенным в том, что Англия и Франция не предпримут никаких активных действий против Германии. В этом смысле договор с СССР ничего не менял. Западные границы рейха оставались незащищенными. Значит, такая уверенность была? Разумеется, была. Это прямо следует из беседы германского журналиста Р. Гернштадта с военно-воздушным атташе Германии в Польше полковником А. Герстенбергом. В частности, А. Герстенберг сказал: «5 и 6 августа я был в Берлине. В настоящее время решение принято. Еще в этом году у нас будет война с Польшей. Из совершенно надежного источника я знаю, что Гитлер принял решение в этом смысле. После визита Вольтата в Лондон Гитлер убежден, что в случае конфликта Англия останется нейтральной»[191]. Возвращаясь к уже упоминавшейся встрече К. Вольтата с высокопоставленными британскими политиками, следует добавить, что все контакты проходили по инициативе английской стороны. Кроме того, небезынтересны комментарии самого К. Вольтата к предложениям сэра Гораса Вильсона. В своем примечании к данным предложениям он, в частности, указывает: «…англичане, видимо, хотят создать новую платформу для рассмотрения вопросов, возникающих между Германией и Польшей. После установления взаимопонимания на широкой основе между Германией и Англией для последней вопрос о Данциге играл бы уже второстепенную роль»[192]. Правда, все вышеозначенные договоренности предполагались в контексте неприменения военной силы как инструмента разрешения политических споров, о чем говорят 1-й и 2-й пункты предложений сэра Гораса[193]. Вот только фраза г-на Хадсона о том, что он предпочел бы обсуждать все это в тихой и спокойной обстановке, а не на какой-нибудь мирной конференции, расставляет все точки над «i». Переведя вышесказанное с дипломатического языка на нормальный, видим буквально следующее:

1. «Широкая основа» вовсе не предполагает союза. Разногласия «по частностям» вполне допустимы, и они будут.

2. Принимайте наши условия и делайте с Польшей что хотите.

Учитывая состояние Войска Польского, его организацию и вооружение, состояние промышленности, мобилизационные ресурсы, состояние дорог, наличие подвижного состава и т. д., можно утверждать, что шансы на успех у Германии были примерно 50 на 50. Не начинают войну с такими шансами! Кто угодно, только не немцы. Значит, были уверенны на все 100 %. При этом вступление войск Красной армии на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии ничего не меняло в общем рисунке этой игровой комбинации. Польских войск на границе с СССР почти не было, а те, что были, не оказывали никакого сопротивления, хотя сегодня поляки и утверждают обратное. Кроме того, участие СССР никак не влияло на состояние незащищенных западных границ Германии. Великие державы не объявили войну СССР наряду с Германией. То есть агрессорами нас не считали. Следовательно, в случае развязывания военных действий на Западе нас бы это не коснулось никоим образом. Польша при этом была бы спасена, но без Западной Украины и Западной Белоруссии. В результате слабая Польша отделяет усилившийся СССР от ослабленной Германии. Кому это было нужно? Никому. Поэтому на западной границе Германии все было спокойно.

Итак, победа одержана. Трофеи — так себе, половину территории пришлось отдать русским (нам то есть). Плюс к этому — проблемы с враждебно настроенным населением. Плюс, как уже было сказано, война с великими державами. Что же в позитиве? Оказывается, не так уж и мало.

Во-первых, германская армия получила столь необходимый ей боевой опыт. Солдаты, до сих пор не знавшие победы, ощутили ее вкус. Генералы наконец-то избавились от комплекса неполноценности, приобретенного в результате предыдущего поражения в мировой войне. На практике, в условиях реального боя, были опробованы новые приемы и способы вооруженной борьбы, подтверждены выводы и теоретические выкладки военной науки. Дальнейшее развитие получила теория глубокого боя, разработанная в СССР и фактически взятая на вооружение германским вермахтом. Но самое главное, стабилизировалось внутриполитическое положение нацистской партии, которое до этого момента было отнюдь не бесспорным. Средства пропаганды получили наглядные основания для раскрутки мифа о непобедимости германской армии. Можно сказать, что только после разгрома Польши Германия стала именно той Германией, которой она хотела казаться своим партнерам и противникам.

Во-вторых, был открыт путь к овладению всей территорией собственного игрового пространства — Европы. Главную его часть составляла Франция. Но это был идеальный компонент, так как в разгроме Франции был в первую очередь сакральный смысл. Дело в том, что и французы, и немцы считают империю Каролингов своей. Отсюда и вечная борьба за Эльзас и Лотарингию. Именно поэтому сильная Франция при сильной Германии невозможна. Обратная формула также верна. Но вот при очень сильной Германии, при рейхе, Франции не должно быть вовсе. Материальным компонентом была вся Европа — собственно тело Третьего рейха в исторических границах империи Карла Великого.

Если империя Габсбургов в трактовке, предложенной А. Гитлером в своем небезызвестном меморандуме[194], была Первым рейхом, то империя Карла Великого, никак не упомянутая, становится Сверхрейхом. Именно тем рейхом, который только и мог претендовать на роль Тысячелетнего. Только овладев символическим центром этой империи, то есть Лотарингией, можно было стать Третьим рейхом и перейти в качество Игрока. Следовательно, участь Франции (а заодно и всей Европы), как и ранее участь Чехословакии и Польши, была предрешена заранее. Не об этой ли комбинации говорил сэр Горас? Вполне возможно. Ход в Игре. Гениальный ход, нужно заметить.

В-третьих, исключительно благоприятные условия для нападения на СССР. Не сразу, разумеется. Нужно было некоторое время, чтобы мы «увязли» в новых территориях. Довели мобилизационное планирование до стадии, когда старый мобилизационный план уже физически невозможно задействовать, а нового еще нет. Именно так, собственно говоря, и получилось.

Необходимо было решить и свои проблемы в Западной Европе: приватизировать ее промышленный потенциал, наладить взаимодействие экономических компонентов, озаботиться защитой коммуникаций, подавить немногочисленные, но от этого не менее неприятные очаги сопротивления. Ну и, наконец, привести германский вермахт в наивысшую степень боевой готовности с учетом новых возможностей. Времени у Гитлера было немного. Год-полтора от силы. Но в условиях объединенной Европы задача представлялась вполне разрешимой.

Фигура, сколь угодно сильная, игроку противостоять не может по определению. Для самого факта противостояния необходимо совершенно иное качество. Любой, даже начинающий, шахматист знает: чтобы создать проходную пешку, необходимо чем-то пожертвовать. Для того чтобы провести ее до восьмой горизонтали, нужно пожертвовать многим. Что необходимо предпринять для того, чтобы из пешки (ну, пусть фигуры) создать Игрока? Правильно. Нужно пожертвовать очень многим. В предельной ситуации — всем, кроме самой возможности победить. Так опытный шахматист жертвует все пешки и почти все фигуры, ставя противнику мат, используя только связку коней и невозможность противника эффективно маневрировать на игровом пространстве из-за обилия собственных фигур (любимый прием гроссмейстера Алехина[195]).

Следовательно, жертвы значения не имели. Никакого. Важен только результат. Полное устранение СССР с геополитического игрового пространства, уничтожение России как исторической данности.

В предложенной игровой комбинации Польша как нельзя лучше подходила на роль первой жертвы. Во-первых, устраняя Польшу, Германия получала общую с СССР границу. Во-вторых, через ту же Польшу открывался доступ к освоению основного игрового ресурса: идеального — Франция и материального — всей Европы. И наконец, в-третьих, не имея реальных шансов на успешное противостояние с СССР, с одной стороны, и постоянно ссорясь с соседями — с другой, Польша просто мешала. И ею пожертвовали, как жертвуют пешкой, мешающей эффективно действовать своей же фигуре. Следующей жертвой — по вышеозначенным причинам — была Франция.

Является ли война на Западе случайным следствием польской авантюры Гитлера? Вовсе нет. Польская кампания не была авантюрой. Это был пролог перехода фигуры в разряд игроков.

Довольно показательны в данном случае усилия английской и французской дипломатии. Можно сказать, что они действовали «методом от противного». Если чехам предлагали гарантии только под капитуляцию, то здесь все было наоборот. Всячески уговаривая Гитлера сесть с Польшей за стол переговоров, английское и французское правительства одновременно с этим поощряли непомерные амбиции Польши подтверждением своих гарантий и заверениями в готовности исполнить союзнический долг.

Помимо громких заявлений в прессе и публичных выступлениях политиков 25 августа 1939 г., то есть в день намеченного вторжения, был заключен англо-польский договор о взаимопомощи, включая секретный протокол[196]. Гитлер вынужден был срочно отыграть ситуацию назад. С большим трудом пришедшую в движение военную машину Германии удалось остановить.

28 августа, накануне войны, английский посол Гендерсон вручил Гитлеру меморандум правительства Его Величества. В нем говорилось: «Правительство Великобритании горячо желает полного и прочного соглашения с Германией. Англия готова приступить к обсуждению условий этого соглашения, лишь бы мирно был разрешен германо-польский спор. Жизненные интересы Польши должны быть ограждены соглашением, обеспеченным международными гарантиями. Такое мирное решение спора открывает путь ко всеобщему миру. Если же оно не будет достигнуто, возникнет война между Германией и Англией, которая охватит весь мир. Это значит, разразится катастрофа, небывалая в истории»[197]. 29 августа Гитлер передал письменный ответ на английский меморандум. Германское правительство соглашалось на прямые переговоры с Польшей. Требования прежние: Данциг, «польский коридор», Верхняя Силезия. В тот же день было получено сообщение из Польши: мобилизация.

А чего им было опасаться? Храбрости полякам не занимать. Сражаться они умели. Имея не самую слабую армию в Европе, гарантии Англии и Франции, подкрепленные договором, незащищенный (то есть совсем незащищенный) немецкий тыл на Западе, можно было спокойно смотреть в будущее. Вот только будущего у той Польши больше не было. Не предусмотрена была эта Польша ни одним из конкурирующих глобальных проектов: ни Западным, ни Советским, ни фашистским.

«Конкуренция глобальных проектов является важнейшим фактором, определяющим развитие всемирно-исторического процесса. Данная конкуренция осуществляется в трех основных сферах: экономической, идеологической и/или религиозной и демографической»[198]. Совместное противодействие фашистскому проекту вовсе не отменяло всей остроты противостояния Советского и Западного проектов. Именно это противостояние было главным. И именно на фоне этого противостояния развертывались и происходили основные события второй половины XX в.

Значит, война была не просто нужна, а необходима? Разве британская элита не понимала, что играет с огнем, что рискует очень многим? Не понимала, что фашистский проект может развернуться по-настоящему? Понимала, безусловно. Но какая же игра без риска? Война — это игровое пространство, в рамках которого старые правила уже не работают. Вернее, не работают уже никакие правила, кроме тех, что прописаны в боевых уставах. Да и то не очень. Для того чтобы изменить правила игры, нужно обрушить тот порядок вещей, который возник в результате действия этих правил. Война для этих целей — наилучший способ. А новые правила всегда можно продиктовать позднее. Если победишь. Так на то и Игра! Большая Игра.

События Второй мировой войны до сих пор являются объектом пристального внимания историков. В последнее время эта тема по вполне понятным причинам приобрела и политическое значение. Слишком много мифов и легенд наслоилось на реальные события, меняя их порой до неузнаваемости. Слишком много споров и дискуссий вокруг этих событий развернулось сегодня как на страницах научных изданий, так и в средствах массовой информации.

Значительное внимание в этих спорах уделяется предыстории войны, ее началу и той роли, которую сыграли в этих событиях основные участники. Многие ученые, политики и общественные деятели задаются вопросом: можно ли было предотвратить развязывание глобального конфликта, охватившего пространство от Северного Ледовитого до Тихого океана, от севера Франции до Японских островов и коснувшегося части Африканского континента?

Одни считают, что конфликт был неизбежен, и с этим в определенной степени можно согласиться. Другие утверждают, что войну можно было предотвратить, если бы… И вот здесь появляется множество вопросов, версий и всевозможных спекуляций с сослагательным наклонением. Очень часто эти споры не имеют к истории ни малейшего отношения. Однако вопросы действительно есть. Притом серьезные. Так ли было неизбежно нападение Германии на Польшу? Если да, то почему бездействовали союзники? Что произошло на европейском театре военных действий (ТВД) в период с 3 сентября 1939 по 10 мая 1940 г.? Почему «Странная война» стала возможной вообще? Всему виной нерешительность союзного командования и страх перед грозным противником? Маловероятно. Не так уж и много усилий требовалось союзникам, чтобы решить эту проблему осенью 1939 г. раз и навсегда.

Да и после начала немецкого наступления странностей хватало. Несмотря на то что в мае 1940 г. обстановка на западном театре военных действий в корне отличалась от той, что имела место в сентябре 1939 г., нерешаемых проблем перед союзными войсками не было. Но проблемы не столько решались плохо, сколько не решались вовсе.

Такого ошеломительного успеха, выпавшего на долю германского вермахта в западной кампании, не ожидали сами немцы[200]. В германских штабах, разумеется, разрабатывались различные планы молниеносных войн, но закончить все за сорок четыре дня… Это было слишком неожиданно. С точки зрения нормальной логики и здравого смысла это объяснить практически невозможно. В этом случае пришлось бы признать, что ни в английских, ни во французских штабах всех уровней, включая Генштаб, не было ни одного грамотного офицера. Но это заведомо неверно.

Значит, была и другая логика развития событий, в рамках которой многое становится понятным. Это логика Большой Игры. Чем же была в действительности «Странная война» и вся кампания на Западе: военной катастрофой, постигшей Европу, или ходом в Большой Игре, в которой у противника, одержавшего, казалось бы, столь внушительную победу, не было и тени шанса на настоящий выигрыш? Попробуем в этом разобраться, так как адекватный ответ на данный вопрос представляется принципиально важным для понимания того, что происходит в России и в мире сегодня.

Термин «Большая Игра» в истории, да и не только в ней, давно приобрел собственное значение. О Большой Игре говорили многие, начиная с Р. Киплинга[201], хотя автором термина является представитель британского разведывательного сообщества Артур Конолли, опубликовавший в 1830 г. книгу «Путешествие в Северную Индию сухопутным путем из Британии через Россию, Персию и Афганистан»[202]. Поводом для публикации послужила его поездка из Англии в Индию после отпуска. Ему показалось, что Российская империя слишком близко подошла к британским владениям. После этого Конолли развернул активную борьбу против российского проникновения в Центральную Азию, указывая, что оно поставит английское господство в Индии в полную зависимость от политики России[203]. Но и до него данное понятие в неявной форме курсировало в британском истеблишменте почти сотню лет. Сейчас о ней (о Большой Игре. — В.Л.) говорят практически все, хотя при этом порой и подразумеваются вещи, мало связанные с первоначальным смыслом термина.

В классическом варианте этим термином описывается историческое противостояние России и Великобритании в Малой и Средней Азии и в конечном счете за право доминировать на континенте на протяжении весьма длительного промежутка времени. В этом случае речь, как правило, идет о создании так называемой «дуги нестабильности», опоясывающей Россию с юга и охватывающей пространство от Ближнего Востока до Китая. Эта «дуга», по мнению британской элиты, должна была преградить России путь в Индию. Собственно говоря, речь идет о подвижном лимитрофе, на котором должны сосредоточиваться усилия геополитического конкурента, отвлекая его внимание и силы от основной цели. Насколько мы действительно стремились в Индию — не суть важно. Главное, что Великобритания этого опасалась. Даже тень угрозы британским интересам — повод к войне. А уж к Игре… Лорд Керзон говорил по этому поводу: «Англия существует до тех пор, пока она владеет Индией. Не найдется ни одного англичанина, который станет оспаривать, что Индию следует охранять не только от действительного нападения, но даже от одной мысли о нем»[204]. Собственно говоря, в этом и был весь подтекст Большой Игры. Но он диктовался не только мнимым или реальным страхом Британской империи за свои заморские владения, в частности за Индию. Прикрываясь этим страхом и всячески культивируя его в британском обществе, Британская империя продвигала свои интересы в различных регионах мира и крайне болезненно воспринимала тот факт, что подобные интересы могут быть у кого-либо еще. Тем более если эти интересы пересекались с британскими.

По поводу усилий России на Кавказе Эдмунд Спенсер, путешественник и член британского разведывательного сообщества, в 1836 г. писал: «Стремление России подчинить Кавказ мы должны рассматривать как крестовый поход силы против права, совершенно несовместимый с законами цивилизованных наций… Цивилизаторская миссия здесь принадлежит Англии, законному лидеру конституционной свободы во всем мире, могучему оплоту против деспотизма»[205]. Подобная реакция британской элиты была стандартным ответом на любой геополитический шаг России, причем совершенно неважно, в каком направлении это шаг был сделан. Создается устойчивое впечатление, что сам факт существования Российской империи рассматривался как непосредственная угроза британским интересам в мире. Любой наш успех рассматривался как попрание всех мыслимых и немыслимых норм приличия, справедливости и законности, поскольку такой успех задевал интересы Великобритании, что недопустимо. Насколько законны действия самой Британской империи, не суть важно, так как «…британские интересы превыше закона и справедливости, ибо они и есть закон и справедливость»[206].

Нужно заметить, что сегодня данная точка зрения изменилась крайне мало, несмотря на то что сам мир, казалось бы, изменился кардинально. Хотя так ли уж сильно он изменился, если старые стереотипы, включая и саму Большую Игру, никуда не делись? Изменились центры сил, состав участников и их «удельный вес», слегка подкорректировались правила (с учетом современных реалий) — не более того. Но сказать, что современные реалии есть простое продолжение старой игры, — значит, существенно погрешить против истины.

Центр тяжести сместился из Англии в Америку. Британский историк Доминик Ливен считает, что смещение центра тяжести произошло не само собой: «США стали преемником Великобритании. И я думаю, что Великобритания сознательно передала американцам и то бремя, которое несет империя»[207]. Несколько позднее мы еще вернемся к этому тезису. Пока же зафиксируем тот факт, что смена лидера почти всегда предполагает и смену курса. В начале Второй мировой войны Британская империя почувствовала, что лидерство ускользает из ее рук, и сделала все возможное (и даже невозможное), чтобы центр силы остался в англосаксонском мире. Таким образом, курс остался прежним, претерпев незначительные коррективы.

В современном формате этот термин описывает деятельность великих держав на мировой арене. Здесь временной промежуток явно не очерчен. Культура описания масштабных исторических событий, куда входят обе мировых войны, в терминах Большой Игры на Западе сложилась уже давно. Фактически начало данной традиции положено книгой Зб. Бжезинского «Великая шахматная доска. (Господство Америки и его геостратегические императивы)»[208]. Несмотря на то что сам термин «Большая Игра» в книге не упомянут ни разу, речь идет именно об этом. И именно с большой буквы. Да это и понятно, коль скоро все геополитическое пространство обозначено как шахматная доска. Это, как нечто само собой разумеющееся, предполагает наличие фигур (разных), своих и противника, и игроков, двигающих эти фигуры согласно определенным правилам. Подобный подход подразумевает и тех, кто эти правила устанавливает. Отвлекаясь от содержательного анализа работы Зб. Бжезинского, стоит отметить, что заложенная им традиция описания масштабных событий, оказавших определяющее влияние на судьбы мира, позволяет экстраполировать данный подход как в будущее, так и в прошлое. То есть описывать в терминах Игры события, либо никак не связанные с Большой Игрой в ее классическом понимании, либо связанные весьма и весьма опосредованно.

Но и в этом — втором — случае классические элементы также присутствуют, что вполне понятно. Ведь Россия никуда не делась. Другое дело, что с течением исторического времени несколько меняется сам смысл многих понятий. Например, меняется смысл понятия «великая держава». И сами державы уже не те, что были сто или даже двадцать лет тому назад. Россия уже не та, да и Англия правит морями только в тексте своего гимна. На мировую арену вышли новые игроки. Кроме того, появились новые технологии принятия решений и их реализации. Но в целом смысл деятельности этих держав остается неизменным. В том числе и в рамках классического контекста.

Кстати, о классическом контексте. В уже упоминавшейся работе «Великая шахматная доска…» Зб. Бжезинский, в частности, пишет: «Традиционные Балканы представляли собой потенциальный геополитический объект притязаний в борьбе за европейское господство. «Евразийские Балканы», расположенные по обе стороны неизбежно возникающей транспортной сети, которая должна соединить по более правильной прямой самые богатые районы Евразии и самые промышленно развитые районы Запада с крайними точками на Востоке, также имеют важное значение с геополитической точки зрения. Более того, «Евразийские Балканы» имеют важное значение с точки зрения исторических амбиций и амбиций безопасности по крайней мере трех самых непосредственных и наиболее мощных соседей, а именно России, Турции и Ирана, причем Китай также дает знать о своем возрастающем политическом интересе к региону. Однако «Евразийские Балканы» гораздо более важны как потенциальный экономический выигрыш: в регионе помимо важных полезных ископаемых, включая золото, сосредоточены огромные запасы природного газа и нефти»[209]. Собственно говоря, речь идет все о той же «дуге нестабильности», поддержание которой в «работоспособном» состоянии сегодня является одной из основ геостратегической концепции НАТО. И вновь центральным звеном в этой цепи является Афганистан[210]. Воистину ничто не ново под луной.

Далее Зб. Бжезинский пишет, что «Евразия тем не менее сохраняет свое геополитическое значение. Не только ее западная часть — Европа — по-прежнему место сосредоточения значительной части мировой политической и экономической мощи, но и ее восточная часть — Азия — в последнее время стала жизненно важным центром экономического развития и растущего политического влияния. Соответственно вопрос о том, каким образом имеющая глобальные интересы Америка должна справляться со сложными отношениями между евразийскими державами и особенно сможет ли она предотвратить появление на международной арене доминирующей и антагонистичной евразийской державы, остается центральным в плане способности Америки осуществлять свое мировое господство… Евразия, следовательно, является «шахматной доской», на которой продолжается борьба за мировое господство, и такая борьба затрагивает геостратегию — стратегическое управление геополитическими интересами»[211].

Вот теперь все предельно ясно. Ведь нет необходимости пояснять, о какой именно евразийской державе идет речь. И то, что именно Евразия является ареной (или шахматной доской, по Бжезинскому) борьбы за мировое господство, также вполне понятно. Эта борьба и есть новый смысл Большой Игры. Что же касается ее классического контекста, то это «стратегическое управление геополитическими интересами» на евразийском пространстве. «Когда все умрут, только тогда кончится Большая Игра»[212], — утверждал Р. Киплинг. Значит, мы еще живы. Уже неплохо.

В России подобная традиция только «входит в моду». Взгляд на историю с точки зрения Большой Игры позволяет актуализировать многие моменты, остающиеся затененными при традиционном подходе. Это особо важно в настоящее время, когда бои за историю, развернувшиеся как на страницах научных изданий, так и в средствах массовой информации, приобрели поистине стратегические масштабы.

Итак, попробуем выяснить, какое отношение Большая Игра имеет к «Странной войне»? На первый взгляд — никакого. Но это только на первый взгляд. В свете вышесказанного все представляется несколько сложнее. Ведь борьба за мировое господство началась не сегодня и не вчера. И по-видимому, закончится не завтра. Следовательно, новый глобальный конфликт вполне возможен. Единственный способ избежать развития событий по апокалипсическому сценарию — выяснить, хотя бы в первом приближении: что же происходило тогда на политической арене? Неужели мировая война, унесшая более 60 миллионов жизней, началась только из-за того, что Польша и Германия не смогли урегулировать вполне тривиальный территориальный спор? Неужели Данциг действительно стоил войны?

Мнение о том, что Данциг не стоит войны, в английском политическом истеблишменте если и не являлось общепринятым, то, по крайней мере, было широко распространено. На заседании английского кабинета 3 мая 1939 г. министр иностранных дел лорд Галифакс заявил: «Конечно, полковник Бек не жаждет войны, но, если она возникнет из-за Данцига, вина за это ляжет на Польшу»[213]. За месяц до нападения фашистской Германии на Польшу, 2 августа 1939 г., английские министры собрались на очередное заседание. На нем Галифакс весьма недвусмысленно заявил, что Англия не намерена воевать из-за Польши, из-за Данцига. «Истинное положение Данцига само по себе не должно рассматриваться как casus belli»[214]. Не менее любопытны высказывания и британского премьера. Он, в частности, говорил, что, по его мнению, относительно вопроса о Гданьске «внимание должно быть направлено на политические действия с целью обеспечить передышку, а не на военные меры»[215]. Аналогичной позиции придерживалась и Франция, плотно следовавшая к тому времени в фарватере британской политики. Французский министр иностранных дел Жорж Боннэ направил в Варшаву телеграмму, советуя польскому правительству не прибегать к оружию в случае захвата Данцига Германией[216].

Казалось бы, все предельно ясно. Не желают великие державы ввязываться в военный конфликт из-за мелкого территориального спора между Польшей и Германией. По крайней мере Франция уж точно не хотела. Слишком велики были издержки Первой мировой, слишком свежа была память об этих событиях. К тому же у Германии были весьма веские основания выдвигать подобные претензии. Ее восточные границы, в отличие от западных, не были гарантированы Локарнскими соглашениями 1925 г. Весьма спорным был и вопрос о Верхней Силезии. Согласно статьям Версальского договора, он должен был решаться на плебисците, но его не было и в помине. Польша, воспользовавшись тогдашней слабостью поверженной Германии и попустительством великих держав, овладела этой территорией de facto. В мемуарах фельдмаршала Э. Манштейна есть одно любопытное упоминание о «…вожделении, с которым широкие круги в Польше все еще взирали, плохо скрывая свои аппетиты, на немецкие земли»[217]. И далее: «Однако, казалось, совсем не было исключено, что Польша когда-нибудь сама поставит вопрос о границах, угрожая силой оружия. В этом отношении у нас после 1918 г. уже был некоторый опыт»[218]. Этот опыт касался именно Верхней Силезии. Когда Германия была Веймарской республикой, она в силу обстоятельств вынуждена была терпеть подобные вещи, но, став рейхом, не пожелала продолжать в том же духе. Как бы кощунственно это ни звучало, но Германия в данной ситуации не особенно и выходила за рамки действующих на тот момент норм международного права.

Разумеется, никто не собирается оправдывать агрессию как таковую, тем более ставшую поводом к мировой войне. Ведь заранее было понятно, что Гитлер, вернув себе исконно немецкие земли, не остановится на достигнутом. Но практика разрешения подобных споров военным путем не выглядела в конце 1930-х гг. чем-то из ряда вон выходящим. Правом сильного пользовались все, кто имел такую возможность. Сама Польша не исключала для себя такого права в решении проблем с ближайшими соседями. И пользовалась им, когда представлялся случай[219]. У. Черчилль писал по этому поводу: «Польша с жадностью гиены приняла участие в ограблении и уничтожении чехословацкого государства»[220]. И не только Польша. Таким образом, действия Германии выглядели несколько пугающе, но с точки зрения тогдашнего международного права вполне терпимо. Кроме того, не Германия прописывала и утверждала эти нормы. Германия ими только успешно пользовалась. Остальные участники процесса, кроме СССР, смотрели на это, мягко говоря, сквозь пальцы.

Создается впечатление, что активность Германского рейха в Восточной Европе была крайне выгодна Британской империи. Из высказывания британского журналиста Колина Кута, сделанного им в мае 1939 г., следует, что «Чемберлен, по существу, желает доминирования в Европе нацистских идей из-за фантастически негативного отношения к Советской России»[221]. Не отличалась оригинальностью в этом вопросе и позиция Франции. Шарль де Голль в своих мемуарах писал: «Следует сказать, что определенные круги считали своим врагом скорее Сталина, чем Гитлера. Они проявляли заботу главным образом о сколачивании сил для нанесения поражения России, то оказывая помощь Финляндии, то размышляя о бомбардировках Баку и высадке в Стамбуле… а не о разгроме Рейха»[222].

О размышлениях по поводу бомбардировки Баку мы поговорим несколько позднее. А пока британская и французская дипломатия делают все возможное, чтобы война между Польшей и Германией состоялась. Собственно говоря, сделать нужно было не так уж и много. Убедить Германию, что «Данциг не стоит войны», а Польшу — в том, что все же стоит.

Убедить А. Гитлера в «миролюбии» Британии (мнение французов в расчет вообще не бралось) было не сложно. Еще свежи в памяти слова британского посла в Берлине Н. Гендерсона, сказанные А. Гитлеру по поводу Чехословакии: «Чехи — свиноголовая раса, а президент Бенеш — самый свиноголовый в этом стаде. Великобритания не собирается рисковать ни одним матросом или летчиком ради Чехословакии»[223]. В отношении Польши высказывания были несколько иными. Ведь ее нужно было не сломать, как Чехословакию, а воодушевить. Но сам смысл высказываний вполне однозначен. По словам упоминавшегося уже барона У. де Роппа, «Польша более полезна для Англии в роли мученицы, чем в качестве существующего государства»[224]. В своей беседе с руководителем внешнеполитической службы национал-социалистской партии Германии А. Розенбергом, состоявшейся 16 августа 1939 г., У. де Ропп заявил, «…что в случае войны он будет назначен политическим советником министерства авиации по вопросам Германии, т. е. на должность офицера информационной службы, в обязанность которого входит анализ политического положения Германии и информации о ее намерениях[225]…В нынешней ситуации… в случае военного конфликта между Германией и Польшей выступление Франции и Англии последует автоматически. Но даже и в этом случае в интересах урегулирования такого конфликта необходимо стремиться к тому, чтобы не дать превратиться ему во взаимное уничтожение. Здесь возможен вариант, когда Германия быстро покончит с Польшей, и, хотя к этому времени война будет объявлена, она в этот период обеими сторонами будет вестись как оборонительная, т. е. артиллерия и другие оборонительные средства возьмут на себя защиту границ, что же касается воздушных бомбардировок незащищенных городов, которые вызвали бы неистребимое чувство ненависти, то они совершаться не будут. На случай быстрого завершения германо-польского конфликта при этих условиях еще имелась бы возможность быстро ликвидировать войну, поскольку из-за государства, которое практически уже перестало бы существовать в своем первоначальном виде, ни Британская империя, ни Германия не поставили бы на карту свое собственное существование»[226].

Учитывая тот факт, что Британская империя не может сделать вид, что вообще ничего не происходит, А. Гитлер в беседе с послом Н. Гендерсоном заявил, что он «не обидится на Англию, если она будет вести мнимую войну»[227]. Обратимся вновь к мемуарам Э. Манштейна. Он вспоминал, как заметно нервничал А. Гитлер, требуя взять Варшаву не позднее 30 сентября. По его словам, это был единственный случай, когда фюрер требовал взять город к определенной дате. «То, что политическое руководство требует от генералов победы, это понятно. Но то, что оно устанавливает и срок, когда победа должна быть одержана, это, безусловно, нечто необычное»[228]. Откуда молодому и подающему надежды командиру дивизии было знать истинные причины беспокойства А. Гитлера. Сказал же барон де Ропп: «В кратчайшие сроки». Нужно полагать, что и дата «кратчайшего срока» была оговорена заранее. Хотя если разобраться, то это вовсе не обязательно. Для сохранения интриги. Так что основания для беспокойства очень даже были.

Что же касается позиции Франции, то она мало волновала руководство рейха. Еще в ноябре 1937 г. на совещании высшего военного и политического руководства Гитлер сказал: «Трудности, связанные с Империей, а также перспектива быть втянутой еще раз в длительную европейскую войну оказались для Британии решающим доводом против участия ее в войне против Германии… Таким образом, очень маловероятно нападение со стороны Франции без британской поддержки»[229]. Данное соображение было блестяще подтверждено мюнхенскими событиями. У А. Гитлера были веские основания предполагать, что данное положение дел останется неизменным и впредь.

Собственно говоря, барон У. де Ропп — не та фигура, на высказываниях и контактах которой можно делать далекоидущие выводы. Не он делал политику. И даже не его начальство. Но предположить, что его высказывания и контакты, в том числе и указанный выше, носили исключительно частный характер, — значит впасть в серьезное заблуждение. Англия тех времен была не такой толерантной, как сегодня. Шутки шутками, но и повесить могли! Не ставя под сомнение личную храбрость британского барона, автор не может допустить мысли, что он был настолько безрассуден. Следовательно, барон У. де Ропп был выразителем не просто точки зрения определенных влиятельных кругов, а именно официальной точки зрения, что, собственно говоря, и подтверждается последующими событиями.

О какой позиции может идти речь в данном случае? Маловероятно, что она касалась исключительно «польского вопроса». Документальных подтверждений серьезных договоренностей между Британской империей и Третьим рейхом нет. То есть официальных актов, подписанных на высшем уровне, с соблюдением необходимого протокола, с публикацией в прессе, регистрацией в соответствующем комитете Лиги Наций и т. д. Так, незначительные детали по частным вопросам. Но это не означает, что договоренностей, и притом серьезных, не было вовсе. Достаточно окинуть взглядом комплекс контактов и высказываний высокопоставленных британских и германских функционеров и первых лиц (зафиксированных, разумеется), проанализировать их реальные последствия, как многое становится на свои места. Есть все основания предполагать наличие «джентльменского соглашения». Да и официальные договоренности были не такими уж частными, если разобраться.

18 июня 1935 г. между Германией и Англией подписано морское соглашение, согласно которому «…германский военно-морской флот не должен превышать 35 % тоннажа соединенных военно-морских сил Британского содружества наций; Германия получала право на тоннаж подводных лодок, равный общему тоннажу подводного флота Британского содружества наций, но пока обязалась содержать подводный флот, не превышающий 45 % британского»[230]. Вроде бы и немного, но если вспомнить, что Британская империя только в Атлантике располагала военным флотом примерно в тысячу вымпелов, то не так уж и мало.

Начало установления серьезного взаимопонимания по стратегическим вопросам между Британской империей и фашистской Германией было положено, по-видимому, в 1937 г. На это указывает содержание беседы А. Гитлера с Галифаксом, тогда лордом-председателем Совета Великобритании. Цель беседы — «…возможность достижения путем личного объяснения с фюрером лучшего взаимопонимания между Англией и Германией. Это имело бы величайшее значение не только для обеих стран, но и для всей европейской цивилизации»[231]. По словам Э. Галифакса, он перед своим отъездом из Англии разговаривал об этом визите с премьер-министром и английским министром иностранных дел и они были абсолютно согласны в определении его цели.

В ходе данной беседы А. Гитлер высказал мысль, имеющую, по мнению автора, концептуальное значение. Обсуждая варианты возможного сотрудничества, он заявил буквально следующее: «Имеются две возможности оформления отношений между народами. Игра свободных сил, которая во многих случаях означала бы активное вмешательство в жизнь народов и могла бы вызвать серьезные потрясения нашей культуры, созданной с таким трудом. Вторая возможность состоит в том, чтобы вместо игры свободных сил допустить господство «высшего разума»; при этом нужно, однако, отдать себе отчет в том, что этот высший разум должен привести примерно к таким же результатам, какие были бы произведены действием свободных сил. Он (фюрер) последние годы часто задавал себе вопрос, достаточно ли разумно современное человечество, чтобы заменить игру свободных сил методом высшего разума. В 1919 г. была упущена великая возможность применения этого нового метода. Тогда предпочли метод безрассудства. Тем самым Германию толкнули на путь игры свободных сил, так как это, в конце концов, было единственной возможностью обеспечить себе элементарные человеческие права. Будущее зависит от того, который из этих двух методов будет избран.

Оценивая жертвы, которых, несомненно, кое-где может потребовать метод разума, следует представить себе, каковы будут жертвы, если возвратиться к старому методу игры свободных сил. Тогда будет ясно, что первый путь дешевле второго»[232].

Лорд Галифакс согласился с фюрером в том, что «чисто формальные отношения представляют небольшую ценность и что далекоидущее сближение может быть достигнуто только тогда, когда все стороны станут исходить из одинаковых предпосылок и будет достигнуто единство взглядов. Он, со своей стороны, также убежден в том, что нечто длительное может быть создано только на реальной основе, если даже реальности, о которых идет речь, для того или иного партнера будут неприятны. Он подчеркнул, что в Англии все смотрят на Германию как на великую и суверенную страну и что переговоры с ней должны вестись только на этой основе. Англичане являются реалистами и, может быть, больше, чем другие, убеждены в том, что ошибки Версальского диктата должны быть исправлены»[233].

То, что произошло в реальности с Чехословакией, а впоследствии с Польшей и всей Европой, наглядно подтверждает тезис о том, что «единство взглядов» по ключевым вопросам достигнуто было. То есть «игра свободных сил» на Европейском континенте постепенно стала замещаться «господством «высшего разума». Со всем, что к этому прилагалось. И Британская империя сыграла в этом процессе не последнюю роль.

Теперь видно, что предположения А. Гитлера и всего фашистского руководства в незыблемости курса великих держав на «умиротворение» были вполне обоснованными.

Но ведь была и другая Англия. Не могла не быть. Или все же ее не было? Позиция «мюнхенцев» по обе стороны Ла-Манша предельно ясна как в отношении Чехословакии, так и в отношении Польши. Попытаемся разобраться в альтернативах, если они имели место. Для «чистоты эксперимента» оставим за скобками то, что говорили левые, чей голос в то время был весьма значителен. Посмотрим, что творилось в стане правящей элиты и британского истеблишмента непосредственно после чехословацких событий.

«В передовой статье октябрьской книжки 1939 г. консервативного еженедельника «Spectator» отмечалось, что Мюнхенское соглашение имело своим последствием весьма серьезные перемены в международном положении Европы. Журнал требовал отказа английской дипломатии от дальнейшего поощрения гитлеровской Германии. Обеспечение европейского мира, по мнению журнала, может быть достигнуто совершенно иным путем. Для этого Англии необходимо установить более тесные отношения с Советским Союзом. В течение последних месяцев, заявлял журнал, только СССР проявлял безупречную честность. «Глупо уничтожать те шансы на сотрудничество с СССР, — заключала передовая статья, — которые еще имеются»… С резкой критикой антисоветских замыслов Чемберлена выступил известный экономист Дж. Кейнс. Статья Кейнса была перепечатана в бюллетене лондонских деловых кругов «Public Ledger». Редакция снабдила ее комментариями, в которых обращалось внимание на экономическую и военную мощь Советского Союза. Эта страна, по мнению редакции, могла бы оказать Англии неоценимую помощь»[234].

Не остались в стороне от резкой критики политики «умиротворения» и военные круги. «Крупный специалист в области военной авиации бригадный генерал Лайонел Эвелин Освальд Чарльтон поместил характерную статью в октябрьском номере журнала «Service Review». Он доказывал, что сведения о германской военной подготовке, преподнесенные английскому общественному мнению в дни Мюнхена, были явно преувеличены (то есть попросту врали. — В.Л.). «Политика Гитлера перегоняет рост его военной мощи», — заключал Чарльтон»[235]. Очень узнаваемая аналогия[236].

Итогам Мюнхена была посвящена специальная брошюра, изданная членом парламента, консерватором Макмилланом[237]. «Никакие дополнительные вооружения Англии и Франции, — писал автор, — не могут компенсировать потерю СССР в качестве силы, выступающей на нашей стороне, и утрату нами малых европейских стран. Наша внешняя политика приводит к тому, что мы становимся все слабее, вместо того чтобы непрерывно увеличивать свою мощь»[238]. Ту же мысль развивал и другой член парламента, консерватор Будби[239]. Выступая в Кембридже, он заявил, что было бы неразумно пытаться «исключить СССР из европейских дел»[240].

Особенно резкой критике подверглось правительство Чемберлена со стороны Ллойд Джорджа. В речи, произнесенной по радио для Соединенных Штатов 12 ноября 1938 г., Ллойд Джордж заявил: «Если руководители наших стран не примут быстрых и решительных мер для установления лучшего взаимного понимания, неизбежно произойдет катастрофическое столкновение… Необходим созыв конференции всех крупных держав для обсуждения наилучших способов обеспечения мира»[241]. Практически те же мысли высказал бывший министр иностранных дел Энтони Иден 29 ноября 1938 г. Он настаивал на необходимости тесного сотрудничества миролюбивых держав. Только таким путем можно, по его мнению, обеспечить должный отпор фашистским агрессорам.

Еще более конкретно высказался в Париже 7 декабря 1938 г. бывший морской министр Англии Дафф Купер. Доклад его был озаглавлен «Единственный путь к миру». Для успешного отпора Гитлеру и сохранения мира в Европе, по мнению Даффа Купера, нельзя обойтись без помощи СССР. «Советский Союз, — заключал бывший морской министр, — остается гигантским фактором в деле обеспечения безопасности и спокойствия на европейском горизонте. Он всегда будет стоять на страже демократии»[242]. Даже так!

Однако самыми весомыми, можно сказать, программными были высказывания лидера парламентской оппозиции У. Черчилля. Выступая 11 декабря 1938 г. в городе Чингфорде на собрании своих избирателей, вождь парламентской оппозиции заявил: «Мы не знаем, куда будет направлена его очередная агрессия, ибо со времени Мюнхена и раздела Чехословакии перед Гитлером оказалось так много открытых дверей, что он сам начал проявлять беспокойство. Гитлер сам точно не знает, что нужно сделать скорее, начать ли с захвата Мемеля или Данцига, или же возбуждать население Трансильвании против Румынии»[243]. Далее он продолжил: «Все силы, способные оказать сопротивление агрессии фашистских диктаторов, должны объединиться… Англия должна вести борьбу за сохранение всеобщего мира. Мы обязаны пойти еще дальше. Мы не можем ограничиваться только национальным объединением и укреплением своей собственной безопасности. Нужно создать такой высший международный трибунал, который охранял бы международный правовой порядок и мог бы заставить все государства подчиняться нормам международного права»[244]. В своей статье «Всеобщее смятение» он доказывал, что «рукой Чемберлена и его группы вдребезги разбит аппарат доверия и доброй воли, который сооружала Великобритания. Война приближается неотвратимо. Германские войска накопляются на восточной границе». Далее, развивая свою мысль, он пишет: «Устрашенные судьбой Чехословакии, Польша, Румыния, Турция, Греция, Болгария, Югославия начинают принимать меры предосторожности… Позади Румынии стоят Турция и Россия, готовые протянуть ей дружественную руку»[245].

Цитирование «антимюнхенцев» можно было бы продолжать почти до бесконечности, но в этом нет необходимости, так как основное сказано. И сказано именно У. Черчиллем. Собственно говоря, сказано даже больше, чем следовало. Черчилль, по сути, ратовал за создание «новых Правил Игры». Это более чем серьезное заявление. По этим новым правилам Великобритания не только должна была закрепить за собой статус главного игрока, но и получить статус «устанавливающего правила». Однако для того, чтобы установить «новые Правила Игры», необходимо аннулировать старые и сформировать новое игровое пространство, в которое такой высший международный трибунал вписывался бы естественным образом.

Именно этим и занималось руководство Третьего рейха, возможно даже не осознавая факта своей вторичности в формирующемся процессе. Насколько искренни были в своих высказываниях остальные британские политики — не суть важно. Основные акторы процесса прекрасно понимали, о чем идет речь. Хотя если все же проанализировать общий градус высказываний представителей правящей элиты, малая часть которых приводится выше, то возникает навязчивое чувство «отмашки сверху». Игровая комбинация завершена. Необходимо менять фигуры. Иначе весьма трудно объяснить тот факт, что обычно дисциплинированные и свято блюдущие корпоративную этику консерваторы так «оттоптались» на своем премьере. Что же касается высказываний сэра У. Черчилля, то он как лидер парламентской оппозиции был в своем праве.

Чего стоит одно упоминание «дружественной руки», которую могут в случае необходимости протянуть странам Восточной Европы Россия и Турция! Правящая элита этих стран, наверное, содрогнулась от такой перспективы, особенно в отношении Советской России. В этом свете покровительство или даже протекторат, предлагаемый немцами, выглядел едва ли не как избавление.

История не знает сослагательного наклонения, хотя многие либерально настроенные историки или те, кто позиционирует себя таковыми, настаивают на обратном. Эти их утверждения обосновываются тем, что таким образом можно полнее и глубже понять многое из того, что происходило в прошлом. Что ж, возможно, не так уж они и не правы. Другое дело, что любые логические экстраполяции должны жестко ограничиваться реальными историческими фактами и ни в коем случае не выходить за рамки границ, этими фактами очерченными. В этом случае мы получаем небольшой временной отрезок, в рамках которого имеется ряд альтернатив, которые могут быть подвергнуты анализу. Опять же с учетом существовавших на тот момент реалий. В противном случае история превратится в ненаучную фантастику или псевдо-историческую публицистику.

Однако попытаемся на минуту представить, что усилия СССР и «всего прогрессивного человечества», «проснувшегося» после Мюнхена, увенчались успехом. Действительно ли в этом случае история пошла бы другим путем и мировую войну удалось бы предотвратить?

Реконструкция № 1

Предположим, что советско-англо-французские переговоры 1939 г. о заключении договора о взаимопомощи и военной конвенции увенчались успехом. Все согласовано и подписано, включая количество выставляемых дивизий, сроки выдвижения и рубежи развертывания. При этом стремление правящих кругов Англии и Франции решить максимум проблем за счет СССР очевидны. Это исторический факт. К тому же после Мюнхена в Москве не питали ни малейших иллюзий в том, чего на самом деле стоят заверения союзников, даже скрепленные подписями. Подписание договора и военной конвенции, даже согласованной по всем пунктам, мало что изменило бы в общем раскладе сил на европейском ТВД. Близость Красной армии, ее мощь (ведь советско-финляндской войны еще нет и перевооружение РККА еще не начато) однозначно включали страны Восточной Европы в сферу влияния СССР со всем, что к этому прилагалось. Польша сочла бы подписание подобного договора и конвенции между великими державами и СССР прямым предательством ее интересов. Достаточно бегло просмотреть заголовки польских газет того времени. В этом свете претензии Германии к Польше (достаточно мягкие, нужно заметить[246]) отошли бы на второй план, так как страх перед Советской Россией был куда весомее. Ведь проблема Западной Украины и Западной Белоруссии никуда не делась. В результате возможны два варианта развития событий.

В первом случае великие державы получали просоветски настроенную Восточную Европу (со временем, разумеется, но гарантированно), невообразимо усилившийся Советский Союз и возможную коалицию Германии и Польши с непредсказуемыми последствиями. Ведь Германия вовсе не жаждала решить «польский вопрос» однозначно военным путем[247]. Как говорится, были варианты, и только англо-французские гарантии, выданные Польше на высшем уровне, вывели эти варианты за скобки. Угроза войны в этом случае не становилась меньше. Скорее наоборот. Причем в неопределенной конфигурации и опять же с непредсказуемыми последствиями.

Во втором случае, если бы Польша смирилась с существующими реалиями, Германия, скорее всего, воздержалась бы от развязывания войны против Польши и стала бы искать какой-либо компромисс с великими державами, направленный против СССР. И нашла бы его, так как такой компромисс устраивал всех, кроме СССР, о чем в свое время прямо заявил Н. Чемберлен[248]. В этом случае влияние СССР в Восточной Европе было бы весьма сомнительным. Наоборот, Германия, найдя общий язык с Англией и Францией, усиливала свое влияние многократно, что было не совсем выгодно союзникам и совсем не выгодно СССР, так как даже среднесрочная перспектива в этом случае вырисовывается совершенно мрачная. К этому стоит добавить и напряженность в отношениях с Японией, которая грозила перерасти в открытую полномасштабную войну уже в сентябре 1939 г. Договоренности с Англией и Францией эту проблему не решали никак. Таким образом, угроза войны и в этом случае не снималась полностью. Просто меняется конфигурация будущего конфликта, скорее всего, несколько отодвигается по времени дата его начала, но не более того.

С другой стороны, политика «умиротворения» приносила вполне прогнозируемый и приемлемый (для европейских держав) результат.

Конец реконструкции № 1.

Исходя из вышеизложенного, очевидно, что дипломатические усилия СССР по созданию системы коллективной безопасности были просто обречены на провал. Запад играл в другую игру, и А. Гитлер прекрасно понимал, в какую именно. Разразившаяся Вторая мировая война была запрограммирована самой Версальской системой. Усилия СССР в этом контексте не меняли ровным счетом ничего. В случае подписания договора с Англией и Францией война все равно состоялась бы, но могла принять еще более ожесточенный и затяжной характер. Это прекрасно понимали и Москве, и в Лондоне.

Таким образом, у Гитлера были все основания предполагать, что и после Мюнхена в политике ведущих стран Запада ничего не изменится. По крайней мере, Польшу сдадут точно так же, как сдали Чехословакию.

Ход польской кампании показал, что Гитлер абсолютно адекватен в оценке внешнеполитической обстановки, что не совсем согласовывается с образом иррационально мыслящего неврастеника, отягощенного манией величия. Наоборот, факты говорят об обратном. Он вполне реалистичен и рационален. Объявив Германии войну, Англия и Франция не предприняли ровным счетом ничего для пресечения агрессии против своего союзника. Начало польской кампании официально признано началом Второй мировой войны. Но фактически военные действия в Европе начались позднее. Этому, в свою очередь, предшествовала война несколько иного рода.

«Странная война» 1939–1940 гг. — распространенное в литературе наименование периода военных действий Англии и Франции против Германии с 3.09.1939 по 10.05.1940 г. во время Второй мировой войны. После начала германо-польской войны 1939 г. Англия и Франция, связанные с Польшей союзническими обязательствами, 3 сентября объявили войну Германии. На франко-германской границе против 40 французских полностью укомплектованных дивизий находилось 17 немецких дивизий неполного состава. Всего же на Западном фронте англо-французским войскам (78 дивизий, около 17,5 тыс. орудий и минометов, около 2 тыс. танков, 3 тыс. самолетов) противостояло 33 пехотные дивизии, около 800 боевых самолетов Германии. По орудиям и танкам превосходство союзников было подавляющим»[249]. Превосходство на море также было подавляющим. Тем не менее никаких действий, заслуживающих сколько-нибудь серьезного внимания, на европейском театре военных действий не происходило. Американцы называли ее призрачной, или мнимой, войной, а немцы — сидячей.

Нельзя, однако, сказать, что союзники вовсе ничего не предпринимали. 4 сентября, после воздушной разведки, был совершен рейд 29 английских бомбардировщиков в район Киля, где стояли на якоре несколько немецких кораблей. В результате налета легкий крейсер «Эмден» был поврежден и на несколько дней выбыл из строя. Англичане потеряли семь самолетов[250].

«…9 сентября 10 французских дивизий начали наступление в районе Саарбрюккена. Противник без боя отошел на основные позиции линии Зигфрида. Продвинувшись на 8–18 км вглубь немецкой территории, французские войска остановились по приказу своего командования. В октябре 1939 г. они без боя возвратились на свои позиции»[251]. Кроме того, английская авиация регулярно совершала «рейды правды», как называл эту акцию министр авиации Кингсли Вуд. Суть акции сводилась к тому, что на германские города вместо бомб сыпались миллионами экземпляров «Письма к немецкому народу». Когда некоторые депутаты британского парламента потребовали более решительных действий (лейборист Хью Дальтон предложил забросать зажигательными бомбами Шварцвальд (Черный лес), дабы немцы ощутили «запах войны» на своей территории), то министр авиации заявил, что «…сожжение Шварцвальда противоречило бы Гаагской конвенции»[252]. Когда же этот призыв был поддержан другим членом парламента (Лео Эмери потребовал быстрых действий до того, как лес намокнет под осенними дождями), Кингсли Вуд ответил: «О, что вы, этого делать нельзя, это частная собственность. Вы от меня еще потребуете затем бомбить Рур»[253]. Ну, как здесь не вспомнить беседу барона де Роппа с А. Розенбергом?

Кое-что предпринимала и Германия. 3 сентября 1939 г. немецкая подводная лодка U-30 атаковала и торпедировала пассажирский лайнер «Атеина», шедший из Англии в Канаду. 17 сентября немецкая подводная лодка торпедировала английский авианосец «Карейджес» у берегов Ирландии. 27 сентября адмирал Редер приказал карманным линкорам «Дойчланд» и «Граф Шпее» покинуть район укрытий и атаковать английские суда. К середине октября на их счету уже было семь английских торговых судов и захваченное в качестве приза американское судно «Сити оф Флинт». В ночь на 14 октября немецкая подводная лодка U-47, преодолев минные заграждения, проникла на базу Скапа-Флоу и потопила английский линкор «Ройал Оук»[254]. В принципе, это все. Если не считать вялотекущий «обмен любезностями» на морских коммуникациях и регулярное снабжение жителей немецких городов туалетной бумагой, ничего заслуживающего внимания больше не происходило.

Тем временем с Польшей было покончено. Воцарилось тревожное затишье. Многие увидели в этом некоторые перспективы мира.

Но в своем очередном обзоре военного положения в палате общин 3 октября 1939 г. Н. Чемберлен занял твердую позицию по отношению к Германии, окончательно похоронив какие бы то ни было надежды на какое бы то ни было урегулирование. С точки зрения здравого смысла это было более чем странно. При этом на фронте не происходило ровным счетом ничего. Это позволило Германии разобраться с Данией и Норвегией и всецело сосредоточиться на подготовке действий против Франции.

Впрочем, было еще одно незначительное событие, совершенно затерявшееся на фоне других, более внушительных и грозных. Это записка главнокомандующего объединенными сухопутными силами Франции и Великобритании генерала Мориса Гюстава Гамелена председателю Совета министров Франции Полю Рейно, датированная 22 марта 1940 г. В этой записке одного официального лица другому официальному лицу говорится о планах нанесения ударов по русским нефтяным районам на Кавказе. Цель данной акции — лишить Россию сырья, необходимого для ее экономики, и тем самым поколебать мощь Советского государства. Одновременно этим наносится удар по Германии, так как прекращается ее снабжение русским горючим.

Далее в записке говорится, что лишение Германии русской нефти — задача второстепенная, так как поставки незначительны по сравнению с объемом всей нефти, потребляемой Третьим рейхом. Напротив, действия, направленные на уничтожение русской нефтедобывающей промышленности, представляют большой интерес для союзников, так как позволяют нанести чувствительный, если не решающий удар по советской экономике и военной мощи[255]. Сам факт записки главнокомандующего председателю Совмина Франции говорит о том, что речь идет не о гипотезе, а об отработанном плане военных действий. Реализован это план не был, хотя с политической точки зрения, пожалуй, был безупречен. Да и с военной неплох. Причины, надо полагать, были весьма существенны.

Первая причина лежит буквально на поверхности — окончание советско-финляндской войны (30 ноября 1939–12 марта 1940 г.), под которую данный план и был составлен, в пользу СССР. Ну, не успели, хотя переброска англо-французских войск к нашим южным границам началась практически сразу с началом военных действий на Карельском перешейке.

Из беседы военного атташе нашего посольства в Германии комкора М. А. Пуркаева (в дальнейшем видного советского военачальника, генерала армии) с военным атташе Турции, майором Генерального штаба Ками Акманом, состоявшейся 2 февраля 1940 г., видно, что военные приготовления Англии и Франции против СССР — вовсе не вымысел. В беседе был затронут вопрос о передвижении генерала М. Вейгана[256], на что майор Акман ответил: «Писали, якобы Вейган из Анкары направился на Кавказ, но это неправда. Он из Анкары выехал в Сирию, где, как пишут газеты, создается армия для наступления на Советский Кавказ»[257].

Кстати, то, что сосредоточение англо-французских войск происходило именно у южных границ СССР, а не у северных, говорит о том, что союзники были, мягко говоря, мало озабочены судьбой Финляндии. Опять же, это направление идеально вписывалось в контекст Большой Игры в ее классическом выражении. Появился шанс проучить много возомнившее о себе советское руководство. Да и Красная армия оказалась не такой уж и грозной, как это многим показалось после Хасана и Халхин-Гола. Наказать Сталина, решив заодно свои проблемы на Кавказе, и не только, — отличная мысль.

Справедливости ради следует отметить, что северное направление тоже отрабатывалось. Англия и Франция какое-то время обдумывали вопрос о военном вторжении в Скандинавию, но подходили к нему союзники с разных позиций. Французы хотели открыть второй фронт в Скандинавии и отвести войну подальше от своих границ. Англичане были заинтересованы в том, чтобы перекрыть доступ Германии к шведской железной руде. Для этого было достаточно захватить ключевые порты на побережье Норвегии, прежде всего Нарвик, а затем взять под контроль железную дорогу от Нарвика к месту добычи руды[258]. Призыв Лиги Наций ко всем участникам организации оказывать помощь Финляндии был идеальным юридическим прикрытием для нарушения нейтралитета Скандинавских стран.

Однако сами Скандинавские страны энтузиазма по поводу англо-французского плана не выразили. В Финляндии прекрасно понимали, что являются лишь поводом для начала чужой игры, в которой интересы самой Финляндии вряд ли будут учтены. Предлагавшаяся помощь была весьма скромной — не более 20 тыс. солдат и офицеров, да и то не сразу. Пожертвовать, скорее всего, пришлось бы многим, если не всем. Швеция и Норвегия прямо заявили, что не разрешат проход союзных войск через свои территории. Шведы, кроме того, добавили, что, если же союзники попытаются добиться прохода своих войск через шведскую территорию силой, им будет оказано сопротивление и тогда «Швеция окажется в войне на стороне русских против Финляндии»[259]. В этих условиях правительству Финляндии не оставалось ничего другого, как принять предложения СССР. 12 марта 1940 г. конфликт был исчерпан. Предположим, что англо-французский план, утвержденный Верховным советом союзников 5 февраля 1940 г., удался. Что дала бы его реализация заинтересованным сторонам?

Реконструкция № 2

Согласно утвержденному плану, две англо-французские бригады захватили Нарвик, взяли под контроль железную дорогу на Лулео, оккупировали Тронхейм и Берген, затем перебросили дополнительные силы и развернули фронт в Южной Швеции против Германии. Кроме того, 20-тысячный контингент переброшен в Финляндию. И что? Это никак не повлияло бы на планы руководства Третьего рейха. Скорее всего, сами планы кампании были бы скорректированы, изменены направления главных ударов, очередность выполнения поставленных задач, возможно, дата ее начала. Но сама кампания состоялась бы в любом случае. И скорее всего, с тем же результатом.

С другой стороны, осуществление данного плана не могло серьезно осложнить положение СССР. Война с Финляндией неизбежно затянулась бы на некоторое время, и ее пришлось бы вести до «логического завершения». При этом сама Финляндия была бы гарантированно разгромлена. Ступор руководства РККА, вызванный первыми неудачами кампании, к этому времени уже прошел. Возможное военное столкновение союзников с частями Красной армии, помимо того что не сулило им ничего хорошего, серьезно осложнило бы обстановку в регионе. Частный военный конфликт на фоне разгорающейся мировой войны вполне мог стать ее частью. Однако у СССР не было в Финляндии интересов, помимо заявленных. Так что, получив желаемое с согласия Финляндии или без такового, мы бы просто отошли в сторону. Дальнейшая эскалация конфликта в этом случае могла быть инициирована исключительно усилиями союзников, что маловероятно даже при самой живой фантазии.

Поведение Германии в этом случае предугадать несложно. В кои-то веки Гитлеру предоставлялась реальная возможность сыграть роль миротворца. С нами — пакт о ненападении, с Англией и Францией — война, объявленная ими же. Вермахт, естественно, ударил бы по англо-французским войскам и разделил бы с СССР новые территории и сферы интересов. Заодно сыграв при этом роль миротворца. (А. Гитлер не раз подчеркивал, что Германии крайне выгоден нейтралитет Скандинавских стран, и это была почти правда.) Обвинить СССР в том, что он выступил против англо-французских войск на стороне Германии, было бы крайне проблематично. Во-первых, все знали бы, что это не так. Во-вторых, обвинять, собственно говоря, было некому. Мнение Лиги Наций к тому моменту уже никого не интересовало. Этот наднациональный орган власти тихо умирал. У СССР, как уже было сказано, интересов в Финляндии, кроме тех, что были заявлены ранее, не было. Так что «головная боль», связанная с умиротворением враждебно настроенного населения, нам не грозила. Побудить шведов к вооруженному сопротивлению против англо-французских захватчиков, коль скоро те сами были к этому готовы, было бы не сложно. Таким образом, и мы, и Германия в любом случае получали то, что нам было нужно. Британия при этом не теряла практически ничего, кроме престижа. А вот положение Франции, и это, пожалуй, самое любопытное в данной ситуации, становилось катастрофическим. В глазах всех нейтральных европейских стран именно она и Англия стали бы агрессорами. Соединенное Королевство на время самоустраняется от европейских дел. А Франции куда деваться? Германия, выступив в роли миротворца (такой шанс они бы не упустили), гарантировав европейским странам нейтралитет, «вероломно» нарушенный Францией, бесплатно получила бы то, за что готова была серьезно заплатить (и заплатила в итоге). СССР, решив свои проблемы в Финляндии, продолжает заниматься своими делами. Маловероятно, что, получив трепку на севере (а они бы ее получили), союзники решились бы на военную акцию на юге (то есть пресловутые бомбардировки нефтяных комплексов Баку и Кавказа). При этом Франция оставалась один на один с Германией при враждебно настроенной Северной Европе и СССР. Великолепная комбинация. Однако не вышло.

Можно еще предположить, что в случае нанесения удара немецкими войсками союзники начали бы наступление на главном направлении, то есть в направлении Саарбрюккена и далее, на Рур. Но в этом случае война в Европе развернулась бы нешуточная, а это никак не входило в планы союзников, по крайней мере Британии.

Конец реконструкции № 2

В данной ситуации уместно задать вопрос: а против кого, собственно говоря, был план? Против Франции? Этот ответ буквально напрашивается. Но если так, тогда многое из того, что составляет понятие «Странная война», становится практически очевидным. Не вышло так, значит, нужно действовать иначе. Ведь полноценный рейх не мог состояться при «живой» Франции. А он (рейх) был нужен!

Однако вернемся к реальности. 10 мая 1940 г. «Странная война» завершена. Германия начала наступление на западном театре военных действий. Но странности на этом не закончились.

10 мая 1940 г. началась другая война, вошедшая во все энциклопедии и справочные издания как Французская кампания 1940 г. Германский вермахт перешел к активным военным действиям на Западном фронте. Но странности продолжались.

В сводке 5-го управления РККА по событиям на Западе, датированной 20 мая 1940 г., кроме всего прочего говорится, что «численность французских войск в Сирии доведена до 200 тыс. человек. Продолжают поступать танки, легкие пушки, лошади, автомобили… По агентурным данным, полученным из Парижа и заслуживающим внимания, коллективом экспертов союзников произведены все технические расчеты для налетов авиации союзников на Баку, Грозный и Батум. Кроме того, французским правительством якобы принимаются необходимые меры для подготовки операций против Советского Закавказья»[260]. Это первая странность, которая просто бросается в глаза. Использовать советско-финляндскую войну для осуществления своих давних планов — это одно. Это понятно. Но в период с 10 по 20 мая 1940 г. французскому правительству и армии было чем заняться и без нашего Закавказья. Да и у англичан дел хватало. Не нужно было быть гениальным политиком и провидцем, чтобы понять — шутки на Западном фронте закончились и 200 тыс. французских солдат, дислоцированных в Сирии, были бы отнюдь не лишними на европейском ТВД. С учетом британского контингента, дислоцированного в Египте, это почти полмиллиона. Но они там так и не появились. Разумеется, британские войска позднее сражались с корпусом фельдмаршала Роммеля, но это было потом.

Тем временем ситуация развивалась как на маневрах. В различных энциклопедических изданиях события, происходившие в данный отрезок времени, описаны довольно точно, хотя и скупо. Просто констатация набора вполне очевидных и само собой разумеющихся фактов. Однако ничего из того, что происходило на западном направлении, ни очевидным, ни само собой разумеющимся назвать нельзя при всем желании.

Из 33 пехотных дивизий ландштурма неполного состава группировка германских войск на западной границе в кратчайшие сроки достигла 136 дивизий (в том числе 10 танковых и 7 моторизованных), свыше 2,5 тыс. танков, более 7,3 тыс. орудий и минометов, свыше 3,8 тыс. самолетов[261]. Причем наращивание группировки происходило практически в условиях непосредственного соприкосновения с противником. А противник (то есть Англия и Франция) продолжал наращивать группировки в Египте и Сирии соответственно. Впрочем, имея против Германии 147 дивизий (в том числе 23 танковые, механизированные и моторизованные), что составляло около 3,1 тыс. танков, свыше 14,5 тыс. орудий и минометов, около 3,8 тыс. самолетов[262], можно было особо не беспокоиться. Краткая хроника событий говорит о том, что никто и не беспокоился.

14 мая капитулировала нидерландская армия. 20 мая немецкие танковые соединения вышли к Ла-Маншу. 28 мая капитулировала бельгийская армия. 4 июня завершилась эвакуация остатков англо-франко-бельгийских войск, окруженных у Дюнкерка, на Британские острова. При этом все тяжелое вооружение было оставлено на побережье. Операция «Гельб» завершена.

5 июня после перегруппировки (то есть с 20 мая германские войска спокойно наблюдали за эвакуацией противника и занимались своими делами) начинается операция «Рот» (124 пехотные дивизии, 10 танковых и 6 моторизованных дивизий против 71 ослабленной французской и 2 английских дивизий)[263]. 10 июня французское правительство бежало из Парижа. 14 июня Париж сдается без боя. 17 июня новый глава французского правительства маршал Ф. Петен обратился к немецкому командованию с просьбой о перемирии. 22 июня 1940 г. было подписано Компьенское перемирие. Тот самый лес, тот самый вагончик маршала Фоша. Как говорится, no comment. Тем не менее комментарии необходимы.

Комментарий первый: согласно энциклопедическим данным, «в ходе кампании французская армия потеряла 84 тыс. человек убитыми и св. 1,5 млн. человек пленными. Потери немецких войск: 27 тыс. человек убитыми, свыше 111 тыс. человек ранеными и более 18 тыс. человек пропавшими без вести»[264].

Несмотря на любые, даже самые гуманные, конвенции, существуют фазы боя, в принципе не предполагающие взятие противника в плен. И не потому, что одна из сторон вооруженного столкновения столь жестока и негуманна. Просто это невозможно в силу самой природы боя как такового. Те из солдат, кому «посчастливится» столкнуться с противником в начальной фазе боя (огневое соприкосновение) или в средней фазе (атака, непосредственное соприкосновение), при отсутствии известной доли везения будут либо гарантированно убиты, либо не доживут до момента оказания медицинской помощи, что, по сути, одно и то же. На плен могут рассчитывать только те, кто все-таки доживет до заветной помощи либо вступит в соприкосновение с противником в момент завершения им выполнения ближайшей задачи. То есть прорыва обороны на тактическую глубину. Это в любой армии мира около 12 километров. Попасть (или сдаться) в плен можно на 10–12-м километре атаки, не ранее. Раньше наступающей стороне просто не до пленных. Если оборона эшелонирована на оперативную глубину, это расстояние увеличивается примерно до 50 километров. Накал борьбы возрастает. Соответственно, растут и потери с обеих сторон. Причем потери наступающей стороны, по статистике, втрое превышают потери стороны обороняющейся. В среднем, разумеется. Бывает и больше. Бывает и меньше. Но в целом цифры всегда сопоставимы масштабу военных действий. Масштаб кампании на Западном фронте был грандиозным.

Что говорит наша статистика? Глядя на нее, есть все основания цинично предположить, что англо-французские войска вообще не оказывали сопротивления германскому вермахту. Никакого. То есть погибли лишь те, кому «не повезло», плюс те немногие, кто действительно пытался сделать хоть что-нибудь. Впрочем, обвинять одну лишь Францию было бы не совсем корректно. Точно такая же статистика наблюдается практически везде в Западной Европе. Разнятся только абсолютные цифры, но не тенденция.

Комментарий второй: нельзя не обратить внимание на удивительно мягкие условия мира, предложенные А. Гитлером поверженной Франции. Ни полного разоружения, ни капитуляции флота, сохранение атрибутов государственности (правительство, полиция, местное самоуправление и т. д.), полная самостоятельность в колониях и многое другое, что никак не укладывается в привычный, описанный в многочисленных исследованиях образ Третьего рейха. «Фюрер хотел разоружить Францию насколько возможно, но был против любых условий, особенно капитуляции военно-морского флота, которые не могли быть реализованы в тот момент; он хотел получить от Франции все, что было возможно, но не унижать ее…»[265] Прямо-таки трогательная забота о чувстве собственного достоинства побежденного противника.

Сегодня «период оккупации во Франции предпочитают вспоминать как героическое время. Шарль де Голль, Сопротивление… Однако беспристрастные кадры фотохроники свидетельствуют, что все было не совсем так, как рассказывают ветераны и пишут в учебниках истории»[266]. Не так давно в Парижской исторической библиотеке проходила выставка французского фотографа Андре Зукка «Париж под оккупацией» (или «Французы под оккупацией»). На выставке было показано более 250 цветных фотографий, сделанных между 1941 и 1944 гг. Фотографии показывают, как парижане наслаждались жизнью на берегах Сены, в кафе и городских парках, на залитых солнцем Елисейских Полях. Парижские модницы щеголяют новыми шляпками, обнимаются влюбленные, дети катаются на роликовых коньках, люди ездят на велосипедах, кормят слона в городском зоопарке… Нацистские офицеры гуляют вместе с горожанами. Только на двух снимках можно увидеть евреев с обязательными желтыми звездами Давида. «Картина просто идиллическая», «общее впечатление мирной и совсем не такой уж несчастной жизни», которую вовсе не омрачают красные флаги с черной свастикой. Выставка вызвала грандиозный скандал: слишком разительным оказался контраст между героической легендой и правдой. Мэрия французской столицы запрещала ее показ в Париже. Кристоф Жирар, член городского совета и глава департамента культуры, сказал журналистам, что выставка «непереносима»[267].

Впрочем, случались и эксцессы. Правда, это относится уже к концу войны: 10 июня 1944 г., через четверо суток после высадки союзных войск в Нормандии, подразделение дивизии СС «Рейх», незадолго до этого переброшенной с Восточного фронта, уничтожило французский поселок Орадур-сюр-Глан вместе со всеми жителями. Западные историки до сих пор спорят о причинах этой жуткой расправы. Но ключевым моментом является именно то, что совершили ее солдаты СС, еще недавно воевавшие на территории СССР. И это многое объясняет. 11 апреля 1945 г. в газете «Красная звезда» была опубликована статья Ильи Эренбурга «Хватит!», где он приводил такой факт: «1 апреля 1944 года немцы убили 86 жителей (на самом деле 77. — В.Л.) французского поселка Аск. Немецкий офицер, руководивший убийством, когда его запросили о причинах расстрела, объяснил, что «по ошибке он применил приказ, относившийся к оккупированной советской территории». Я не преуменьшаю мучений, пережитых Францией; я люблю французский народ и понимаю его горе. Но пусть все задумаются над словами людоедов. Генерал де Голль недавно поехал на пепелище деревни Орадур, всех жителей которой немцы убили. Таких деревень во Франции четыре. Сколько таких деревень в Белоруссии?»[268] Следует отметить, что массовое убийство в Аске «явилось основанием для возбуждения французским правительством протеста», после чего было проведено расследование. Попробуем представить себе «протест» и «расследование» после карательной акции на оккупированной территории СССР. Представили? Вот и у автора не получается.

Однако общая тенденция, и это касалось большинства стран Старого Света, оставалась неизменной: оккупационный режим в них был достаточно мягким, а то и вообще условным. Практически во всех оккупированных странах Европы нацисты сохранили существовавшую там национальную полицию. Так было в Норвегии, где подавляющее большинство полицейских добровольно присоединились к главе местных коллаборационистов Видкуну Квислингу. А министр полиции Ионас Ли одновременно был шефом германских СС в Норвегии (с 21 июля 1942 г. — Germanske SS Norge)[269]. «В Дании вплоть до 1944 г. власть вообще сохранялась за социал-демократическим правительством. Суверенитет страны фактически не затрагивался: помимо национальных вооруженных сил, парламента, демократической системы выборов сохранились и местные полицейские органы. Полицейскими силами страны руководили министры внутренних дел Кнуд Кристенсен и Йорген Йоргенсон. Лишь в сентябре 1944 г. немцы распустили датскую полицию, поскольку ее сотрудники не принимали активного участия в подавлении антинемецких забастовок. Ее место занял Вспомогательный полицейский корпус (Hipo korpset), сформированный из местных нацистов и ветеранов Восточного фронта. Даже в протекторате Богемия и Моравия (оккупированная часть бывшей Чехословакии), который, строго говоря, считался неотъемлемой составляющей «Великогерманской империи», вплоть до конца войны была сохранена прежняя полицейская структура»[270]. Справедливости ради стоит отметить, что один из руководителей чешской полиции, министр внутренних дел генерал Алоиз Элиаш, связанный с движением Сопротивления, был арестован гестапо и казнен[271]. Но в целом западная либеральная демократия — удивительно толерантная система. Она спокойно уживалась с фашизмом, не претерпевая практически никаких изменений и не ощущая серьезных неудобств. И не доставляя их оккупантам. Так, «в 1944 году начальник планового управления имперского министерства вооружений докладывал, что, несмотря на занятость в военной промышленности 30 миллионов немецких и 7 миллионов иностранных рабочих, выпуск текущей продукции ни в один из периодов не испытывал каких-либо серьезных нарушений из-за саботажа или пассивного сопротивления. Об активном сопротивлении речь не шла вообще. Когда на Нюрнбергском процессе министра вооружений Третьего рейха графа А. Шпеера спросили, большой ли вред его ведомству приносили участники Сопротивления, он не сразу понял, о чем идет речь. Вопрос пришлось повторять трижды, с разъяснением, что именно имеется в виду. Когда смысл вопроса до него дошел, Шпеер, не задумываясь, ответил: «А, саботажники… Так, особо не досаждали…»[272] Кстати, он был единственным (кроме Гесса) из руководителей Третьего рейха, осужденных Нюрнбергским трибуналом, отбывшим полный срок наказания — 20 лет. Видимо, союзников сильно обидел его ответ.

Западные исследователи, в частности В. Варлимонт, чья цитата приводится выше, так и не поняли, что необременительный мир после незначительного сопротивления был самым большим унижением, которому только могла подвергнуться Европа. Не знаю, понимают ли это сами европейцы? Но это их проблема. Нас же интересует несколько иное. А именно в чем причины столь явного отсутствия серьезного сопротивления со стороны союзников? Ведь сами немцы не ожидали столь ошеломительного успеха. И не планировали столь быстрого осуществления своих чаяний. Недаром военную кампанию на Западе 1940 г. многие называют «блицкриг без блицкрига». В рамках рассматриваемой проблемы ответ на этот вопрос представляется принципиальным.

Как известно, отвечать вопросом на вопрос не совсем вежливо. Тем не менее оставим на время правила хорошего тона и зададимся вопросом: что осталось бы от Европы в случае того сопротивления, которое действительно могла оказать союзная армия германскому вермахту? Правильно. НИЧЕГО! Ни заводов, ни продукции, так необходимой для набирающей обороты военной машины Третьего рейха, ни сотрудничества, без которого невозможно было заставить весь европейский промышленный комплекс работать как единое целое в интересах Германии. Ничего. Какой тогда смысл воевать? В том-то и дело, что кампания на Западе имела смысл только в том случае, если весь промышленный потенциал Европы попадал в руки А. Гитлера в целости и сохранности. А это невозможно при нормальном ведении военных действиях, когда каждый дом — крепость. Впрочем, это для нас подобное ведение военных действий нормальное. На Западе все несколько иначе. «Как можно бомбить частную собственность?» С другой стороны, в условиях демократии, всяких там парламентских дискуссий, социальных гарантий, профсоюзов и прочих «благоглупостей» привести весь разрозненный конгломерат государств к некоему единому знаменателю и заставить работать в едином ритме практически невозможно. Здесь нужны иные подходы. Режимы мобилизационного типа с подобными задачами справляются гораздо лучше. Ну, не отказываться же, в самом деле, от демократии! То ли дело оккупация.

Таким образом, война на Западе представляется не чем иным, как способом создания гигантской финансово-промышленной корпорации, в которой господствует «новое мышление». Естественно, Германия в этой корпорации владела (на некоторое время) контрольным пакетом. Стоит заметить, что, когда время «председательства» Германии в общеевропейской финансово-промышленной корпорации подошло к концу, то есть после высадки союзников в Нормандии, имущество было передано новому «совету директоров» также в целости и сохранности, без особых эксцессов. Все подвижные соединения были переброшены на Восточный фронт. Оставшиеся на месте части получили приказ оборонять район до полного вывоза произведенной продукции, после чего капитулировать. Для сравнения приведем фрагмент боевого донесения штаба 53-й армии командованию Степного фронта на 8.00 25 сентября 1943 г.: «Противник отходит в юго-западном направлении. Его части прикрытия пытаются оказывать сопротивление действиям наших войск. Отходя, противник сжигает населенные пункты, урожай на полях, уводит скот и население…»[273] Как видим, ничего похожего.

С другой стороны, необременительная военная кампания — наилучший способ привести в порядок вооруженные силы, довести их численность до нужного уровня, дать почувствовать солдатам вкус настоящей победы, понюхать пороху, потренировать штабы всех уровней в планировании и проведении крупных наступательных операций, организации взаимодействия, а также многое другое, что крайне проблематично в мирное время. Кроме того, западные страны получили возможность совершенно законно — с точки зрения «хорошего тона» (проиграли же!) — передать в распоряжение победителя весь свой потенциал, включая технику и вооружение.

Только один фактор не был учтен руководством Третьего рейха. Что на все это потребуется всего два месяца. Это было катастрофически мало для настоящей подготовки к настоящей войне. Кроме техники и вооружений, кроме многочисленной и обученной армии для ведения войны необходимы стратегические запасы продовольствия, которых у Германии не было. Их нужно было создать, в том числе и за счет завоеванных европейских стран. Но вот именно этого ресурса у Европы было недостаточно. Разумеется, ее можно было просто ограбить, воспользовавшись правом победителя. Но это одноразовая акция. И после нее — прощай сотрудничество. И движение Сопротивления «по полной программе», а не то, что таковым называлось в действительности.

Германии необходима была передышка как минимум на два года. Но никто и не собирался давать А. Гитлеру возможность подготовиться по-настоящему. Во-первых, это никак не входило в планы тех, кто всю эту игру затеял. Во-вторых, СССР тоже не стоял на месте. Перевооружение Красной армии должно было завершиться к 1942 г. К этому же сроку должны были быть закончены работы по строительству и оборудованию новой линии укрепрайонов. А это означало, что любые планы по расширению жизненного пространства на Восток теряют смысл ввиду их невыполнимости. Все, чем располагал А. Гитлер в плане времени, — не более одного года. Максимум ресурсов при минимуме времени на их освоение плюс дефицит продовольствия. При доведении численности вермахта до семи миллионов человек (на 22 июня 1941 г. — 7 234 000 человек, если быть точным) — катастрофический дефицит[274]. Разумеется, это была далеко не единственная причина нападения на СССР. Но весьма существенная. Отсутствие альтернативы — лучшая гарантия того, что все сработает как надо.

Довольно любопытная позиция с точки зрения Игры. Стратегическая жертва, принесенная Западом на алтарь своей будущей победы, позволила Германии из фигуры превратиться в почти настоящего игрока. Однако коридор возможностей, несмотря на огромные материальные ресурсы, в силу названных причин был крайне узок. Таким образом, первый ход нового игрока был безальтернативным. Хочешь выжить — ломай все игровое пространство и создавай новое. Именно поэтому «почти». У настоящего игрока всегда есть выбор из как минимум двух альтернатив. У Германии после победоносной кампании на Западе альтернатив, кроме нападения на СССР, не было вообще.

Советский Союз был в не лучшем положении. Огромные потенциальные возможности еще только предстояло реализовать на практике, но молниеносная кампания Германии в Европе ясно показала — не успеваем. В результате и нам, и Германии пришлось осваивать имеющийся ресурс уже в ходе вооруженной борьбы, понеся при этом неисчислимые издержки. Сам факт начала вооруженной борьбы на Восточном фронте именно с этих позиций предполагал затяжной и крайне напряженный характер конфликта. Результатом данной комбинации должно было быть полное уничтожение одного участника конфликта и катастрофическое ослабление другого. В идеале первыми должны были быть немцы, а вторыми — мы. Лучше всего данную позицию сформулировал Г. Трумэн, в то время сенатор от демократической партии. Он, в частности, сказал: «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают как можно больше, хотя мне не хочется ни при каких обстоятельствах видеть Гитлера в победителях. Никто из них не думает выполнять свои обещания»[275]. Впрочем, обратный вариант был также вполне приемлем, с некоторыми оговорками, разумеется.

С началом военных действий на Восточном фронте Англия и США выступили в поддержку СССР. Знаменитая речь У. Черчилля, переданная Би-би-си 22 июня 1941 г. в 23.00, говорит сама за себя. Заявление о поддержке СССР Соединенными Штатами было сделано исполнявшим обязанности госсекретаря С. Уэллесом, который подтвердил: «Гитлеровские армии сегодня — главная опасность для Американского континента». В свою очередь, 24 июня президент Ф. Д. Рузвельт заявил на пресс-конференции, что США окажут всяческую помощь СССР в его борьбе против Германии. На следующий день это было напечатано в центральных газетах в СССР[276]. С этого момента Америка оказалась самым непосредственным образом вовлечена в европейские дела и центр силы постепенно переместился из Лондона за океан. Причем проделано это было практически незаметно, с истинно британским изяществом. Возвращаясь к высказыванию британского историка Д. Ливена о сознательной передаче Англией «бремени Империи» заокеанским «кузенам», приведенному выше, стоит заметить, что серьезная попытка вовлечь США в европейские дела была предпринята еще раньше.

15 апреля 1939 г. президент США Ф. Рузвельт обратился по телефону к Гитлеру и Муссолини, призывая дать обещания воздержаться в течение десяти лет от нападения на перечисленные в его обращении 31 государство. Рузвельт предлагал начать политические переговоры, которые должны были завершиться установлением необходимых гарантий мира. Президент выражал готовность выступить посредником для созыва конференции держав, заинтересованных в мирном сотрудничестве[277].

Инициатива была немедленно поддержана правительством СССР, а чуть позднее Англии и Франции. Но тогда не получилось. Оригинальный дипломатический маневр, предпринятый Германией, свел на нет все попытки созвать мирную конференцию. Используя посредство официальных представителей Германии в малых странах Восточной и Центральной Европы, а также в странах Прибалтийского региона, был проведен своеобразный «социологический опрос» на тему: «Считают ли эти страны, что Германия угрожает их безопасности?» Ответ был, разумеется, вполне прогнозируем. Довершая разгром американской инициативы, Гитлер торжественно пообещал не нападать на Соединенные Штаты. Американская дипломатия, образно выражаясь, «села в лужу»[278].

Однако сам факт провала мирного посредничества послужил хорошим поводом для начала демонтажа политики изоляционизма. Рузвельт предложил конгрессу в спешном порядке пересмотреть закон о нейтралитете. В беседе с представителями печати он заявил, что этот закон на деле оказывается на руку агрессорам и лишает их жертвы справедливой помощи[279]. В скором времени необходимые коррективы в законодательство были внесены. Правда, для этого потребовались более весомые аргументы, чем просто провал американской дипломатии. Пришлось пожертвовать частью 6-го американского флота. Но игра того стоила.

В связи с описанной выше инициативой американского президента вырисовываются два любопытных момента. Первый: в числе государств, перечисленных в послании, был и Советский Союз. С одной стороны, казалось бы, все правильно. США, как и подобает подлинно демократической державе, заботятся обо всех государствах, которые могут быть подвержены агрессии, независимо от их политической и идеологической ориентации. С другой — у нас тогда не было общей границы с Германией. И не только у нас. Так в чем же дело? Что это? Неуклюжая попытка американской дипломатии вмешаться в европейские дела или блестяще проведенная комбинация, рассчитанная на вполне определенный результат? Если отвлечься от эмоций, то в послании, по сути, четко обозначен будущий театр военных действий.

Вспомним, что после Первой мировой войны Европа должна была Америке свыше 10 миллиардов долларов. По тем временам сумма невообразимая. Новое предприятие сулило еще более фантастические прибыли. Разумеется, необходимы были срочные меры по подключению к процессу. И ведь все получилось!

Второй момент касается истинного отношения заинтересованных сторон, в частности Англии, к данной инициативе. Это отношение было высказано вскользь на встрече высокопоставленных британских политиков сэра Гораса Вильсона, сэра Джозефа Болла и г-на Хадсона[280] с представителем рейха, сотрудником ведомства по осуществлению четырехлетнего плана Германии К. Вольтатом, состоявшейся практически одновременно с подписанием договора о ненападении между СССР и Германией, о чем уже упоминалось.

На этой встрече и прозвучала фраза г-на Хадсона о том, что он предпочел бы обсуждать все это в тихой и спокойной обстановке, а не на какой-нибудь мирной конференции. Ни о каких-либо других конференциях, кроме предложенной США в апреле 1939 г., речи тогда не шло. Следовательно, говорили именно об этом. Это наглядным образом подтверждает тезис о том, что реальный результат американской инициативы заключался вовсе не в созыве какой-либо конференции. Обсуждать никто и ничего не собирался. Это был лишь повод для реализации более серьезного и далекоидущего плана.

По-видимому, и прорыв изоляционистского барьера, отделявшего США от остального мира, не мог быть главной целью. В случае развития ситуации по мирному руслу этот прорыв терял всякий смысл. Более того, был чреват убытками. Только война, и притом большая война, могла принести реальные и к тому же быстрые результаты, так необходимые американской экономике для преодоления последствий Великой депрессии. Автор труда «Хорошая война: устная история Второй мировой войны» С. Теркел приводит мнение одного из своих соотечественников: «Почти весь мир во время этой войны испытал страшные потрясения, ужасы и был почти уничтожен. Мы же вышли из войны, имея в наличии невероятную технику, орудия труда, рабочую силу и деньги. Для большинства американцев война оказалась забавой… Я не говорю о тех несчастных, которые потеряли своих сыновей и дочерей. Однако для всех остальных это было чертовски хорошее время»[281]. Возвращаясь к тезису Д. Ливена, хочется упомянуть один интересный момент, произошедший при обсуждении телеграммы президенту Рузвельту, о котором пишет биограф начальника Генерального штаба сэра Алана Брука. «8 декабря 1941 г., на заседании начальников штабов, кто-то стал по-прежнему настаивать на осторожном подходе к Америке, что казалось разумным, пока ее намерения не были ясны. Черчилль со злорадным огоньком в глазах ответил: «О, так мы и разговаривали с нею, пока ухаживали за ней; теперь же, когда она в гареме, мы разговариваем с ней совсем по-иному!»[282] Этот незначительный на первый взгляд эпизод наглядно показывает, несмотря на всю мощь США, «кто в доме хозяин». Но вернемся к «Странной войне».

«Странности» на западном ТВД продолжались на всем протяжении войны, вплоть до ее окончания. Вот лишь один пример. Командир 2-го батальона 49-го панцергренадерского (моторизованного) полка СС «Де Рюйтер» (из состава дивизии СС «Нидерланд») штурмбаннфюрер Петерсен вспоминал о том, как их часть рвалась на запад, в американскую зону, чтобы избежать русского плена. «3 мая 1945 г. в районе городка Пархим полк получил приказ создать рубеж обороны, «чтобы остановить движение русских, пока все немецкие части не пересекут демаркационную линию». Вскоре появилась колонна из 12 русских танков и оказалась в ловушке в низине у мельницы, перед разрушенным мостом, попав под огонь штурмовых орудий, расстреливавших их в упор. «Тем временем со стороны Пархима вдруг появились две бронемашины с белыми звездами на бортах. Они были высланы вперед с огневой позиции полевых орудий в качестве наблюдателей. Солдаты в окопах зашептались: «ами» здесь, они помогут нам в бою против русских. Обе бронемашины остановились на дороге. Открылись люки. Из них на шоссе выпрыгнули два офицера американской 7-й танковой дивизии и направили свои бинокли в сторону разворачивавшегося неподалеку сражения. Это продолжалось какие-то секунды, хотя нам они казались вечностью. Затем оба американца опустили бинокли и подняли руки в военном приветствии. Оно было адресовано нам, и многие из нас ответили на него… Обе оливково-зеленых бронемашины с большими белыми звездами на боку, взревев моторами, повернули назад, к Пархиму. Начальник разведки американской 7-й танковой дивизии мог доложить, как далеко еще русские находятся от демаркационной линии»[283]. Особенно показательны здесь надежды немцев (на уровне обыденного сознания как нечто само собой разумеющееся!) на помощь со стороны одного из членов антигитлеровской коалиции против другого члена коалиции… Весьма показательно и поведение американцев, и тоже на уровне «обыденного» сознания: они были уверены, что немцы не развернут хотя бы одно орудие против них.

Однако вернемся к переговорам К. Вольтата с представителями британской элиты в 1939 г. Был здесь еще один любопытный момент, может быть и не относящийся прямо к исследуемой теме. Это замечание сэра Гораса о том, что «…не следует допускать, чтобы о переговорах узнали те лица, которые в принципе враждебно относятся к установлению взаимопонимания. Францию и Италию мы поставим в известность позднее, если в этом возникнет необходимость»[284]. Это к вопросу о союзниках, стратегических партнерах, как сказали бы сегодня, к которым высокие договаривающиеся стороны относятся как к досадному обременению. Гитлер избавил Англию от этого обременения довольно скоро. Англо-американские войска оказали ему ответную любезность несколько позднее, выведя из игры Италию.

В связи с этим возникает вопрос: насколько искренними были заявления лидеров Англии и США, сделанные ими после нападения Германии на нашу страну, учитывая те усилия, которые были предприняты ими же ранее для создания данной ситуации? Уж если к своим так относятся, то нам чего ждать? Ответ на удивление прост: они были абсолютно искренними.

Во-первых, никто не собирался потакать А. Гитлеру в его стремлении к мировому господству. И без него претендентов хватало. В его задачу входило превращение Европы в огромную промышленно-финансовую корпорацию, работающую как единый организм, и максимальное ослабление СССР в ходе военного конфликта. После этого он должен был сойти со сцены. Ему позволили поиграть, но выигрыш предусмотрен не был ни при каких обстоятельствах. В этом плане фашистская Германия была «одноразовым инструментом».

С Советским Союзом также было все ясно. После «сокрушительной» победы СССР будет вынужден согласиться на условия союзников в обмен на экономическую помощь Запада (включая США, разумеется). Без этой помощи восстановить разрушенное войной хозяйство будет попросту невозможно. Что и требовалось доказать.

В свое время Н. Ротшильд сказал: «Дайте мне контроль над финансами страны, и мне будет все равно, кто сидит в правительстве». Деловые и политические круги США и Англии не сомневались, что контроль над финансами СССР будет получен так или иначе ввиду абсолютной безвыходности ситуации. Остальное, как говорится, дело техники.

Во-вторых, превратить А. Гитлера в настоящего игрока (ну, почти настоящего), завершив тем самым инициацию (а в другом качестве он был просто не нужен), можно было лишь одним способом: полностью развязать ему руки, оставив один на один с реальностью. То есть выступить против него на стороне СССР. Хотел сыграть — попробуй! При этом реальность оказывалась вовсе не такой, как представлялось фюреру Третьего рейха. Кроме того, быстрый разгром Советского Союза, если бы таковой имел место, означал полное крушение планов по созданию нового игрового пространства. Ведь тогда пришлось бы браться за дело самим, что никак не входило в планы западной элиты. Само игровое пространство при этом было бы разорено до основания. Все предприятие теряло всякий смысл. К тому же еще и победить нужно. Таким образом, союзники искренне сопереживали нашим неудачам и так же искренне радовались нашим победам. Их помощь, как финансовая, так и материальная, хоть и не играла решающей роли, была крайне важна для нас. И мы помним об этой помощи. Правда, Россия до сих пор выплачивает долг по ленд-лизу. И будет расплачиваться до 2030 г.[285] Но это так, к слову.

Одного только не учли наши союзники и партнеры по антигитлеровской коалиции: мы сможем не только победить, понеся при этом неисчислимые издержки, но и самостоятельно восстановить все, что было разрушено войной, серьезно затруднив окончательную реализацию проекта по переформатированию существующего мироустройства на основе «господства высшего разума». Именно благодаря усилиям СССР мир еще долго развивался, повинуясь «игре свободных сил».

Он и сейчас так развивается — по крайней мере там, где действительно стремятся к развитию. Однако все события, произошедшие в мире после развала СССР, наглядно показывают, что имеют место и другие процессы. Проект, некогда предъявленный миру нацистами, никуда не делся. Претерпел известные коррективы с учетом существующих реалий — да. Но не более того.

Вот цитата из официального документа «Di europaische Friedenside 1944/1945»: «Германия ведет эту войну ради создания Европейской конфедерации как ассоциативного и социалистического сообщества народов Европы»[286]. В соответствии с этим планом предполагался «отказ от всякой претензии на немецкое господство вне естественных этнических границ расселения немецкого народа… Создание Соединенных Государств Европы на основе равенства прав всех вошедших в них народов. Подчинение всех национальных точек зрения этой великой общей цели»[287]. Данный документ родился в недрах Верховного командования СС и подписан лично Гиммлером.

По сути (не по форме, разумеется) это практически ничем не отличается от современной политической платформы Социнтерна. Особенно если иметь в виду основные направления деятельности Совета Европы, а также консультативного комитета регионов ЕС по децентрализации государств и их переформатированию в «Европу регионов и племен»[288]. Доктор политических наук В. Б. Павленко, ссылаясь на работы Д. Эстулина, проводит интересную параллель с планом «Марбург», разработанным в США в начале XX в. Он уже упоминался ранее.

Так именно это и делается! Спокойно и целенаправленно. Следовательно, Большая Игра продолжается? Разумеется. Ведь она, если верить Киплингу, закончится только тогда, когда все умрут. А мы еще живы!

Из вышесказанного можно сделать следующие выводы:

1. Вторая мировая война была частью Игры в ее современном толковании. Ведь борьба за мировое господство началась не сегодня и не вчера. И называлось это очень похоже. В этом плане неизбежность нового глобального конфликта была фактически запрограммирована самой Версальской системой. Игровое пространство, возникшее в результате Первой мировой войны, и те правила, которые при этом установились, не в полной мере отвечали интересам основных игроков. Для реализации этих интересов его необходимо было существенным образом переформатировать, то есть, пользуясь современной терминологией, осуществить перезагрузку. Увы, в тех условиях данная проблема «парламентскими» способами не решалась. Пришлось создавать инструмент решения проблемы — нацистскую Германию, затем подвести ее к игровому пространству и дать «сыграть», не очень внятно объяснив правила. В какой-то момент немцы и правда поверили, что «Deutschland, Deutschland, uber ales». Но это было не так. Их интересы вообще никого не волновали. Равно как и чьи бы то ни было, включая ближайших союзников. Ставки, нужно полагать, были настолько высоки, что ради достижения цели пожертвовать можно было всем. Всем и жертвовали.

2. «Странная война», да и вся кампания на Западе, была не чем иным, как ходом в этой Игре. Гениальным ходом, нужно заметить. Подставиться под удар, сыграть роль жертвы, отдав при этом весь европейский промышленный потенциал в руки агрессора, и победить, вынудив последнего на самоубийственный ход, — это поистине гениально. Ведь, несмотря на весь драматизм начального периода Великой Отечественной войны, у Гитлера не было и тени шанса на победу. Правда, для нас это была вовсе не игра. И для тех англичан, что тонули в конвоях, сгорали в кабинах своих «спидфайеров» и погибали под бомбами в Лондоне и Ковентри, это тоже не являлось игрой. Для нас и для них все было по-настоящему. Более чем. И об этом следует помнить. Как помнить и о том, что для сильных мира сего это не имело ни малейшего значения. Ни тогда, ни теперь. А значит, коль скоро этот параметр не изменился, все может повториться. Ведь забыли же на Западе, кто все это остановил. И какой ценой.

3. Страны Западной Европы в подавляющем большинстве вполне сносно уживались с нацистским режимом при условии сохранения демократических институтов. Как уже было сказано, практически везде на Западе, включая и оккупированную часть Чехословакии, была сохранена национальная полиция в том виде и составе, в котором она существовала до оккупации. А кое-где и национальная армия, парламент, свободные выборы. И все это добросовестно работало на нужды рейха. Похоже, что в сознании среднестатистического европейца форма гораздо важнее содержания. Это очень похоже на современный тезис о самоценности демократии. А если так, то не все ли равно, кто именно ее гарантирует?

4. Говоря о «Странной войне», нужно иметь в виду не только промежуток времени с 3 сентября 1939 по 10 мая 1940 г. Вся война на западном ТВД изобиловала странностями. Правда, странным это кажется только с точки зрения здравого смысла. С точки зрения Игры, наоборот, все очень логично.

Разумеется, жизнь не сводится только к игре, пусть даже и большой. Она гораздо сложнее и многограннее. Эта безусловная сложность не позволяет всегда с однозначной точностью спрогнозировать те или иные последствия «очередного хода», сделанного тем или иным «игроком». Тем опаснее попытки свести нашу жизнь исключительно к Игре, а пространство, населенное народами, имеющими свою самобытную историю, культуру и свой взгляд на жизнь, — только к шахматной доске. Ведь игра есть игра. Она непредсказуема по своей природе, а значит, может привести к большому проигрышу. Всех.

5. Между тем Большая Игра продолжается. Просто теперь нет необходимости прятаться за литературными терминами. Сейчас это называется просто — борьба за мировое господство, или, с легкой руки Буша-младшего, «новый мировой порядок». В своем классическом контексте, то есть в рамках евразийского пространства, и особенно его южной и юго-восточной частей, это (по Бжезинскому) стратегическое управление геополитическими интересами. Подобная постановка вопроса вовсе не снимает с повестки дня опасность возникновения нового глобального конфликта. Скорее наоборот. Достаточно ознакомиться с названием стратегической концепции НАТО-2020 «Обеспеченная безопасность; динамическое вмешательство»[289]. Да и в тексте есть весьма любопытные моменты. Например: «…Затяжные неурядицы существуют на Кавказе и Балканах. Они требуют постоянного международного внимания»[290]. Наряду с декларацией того, что Россия не рассматривается сегодня как угроза, тем не менее делается акцент на том, что, поскольку «…будущую политику России в отношении НАТО трудно предсказать, союзники должны идти по пути сотрудничества, в то же время сохраняя бдительность в отношении возможного решения России двигаться в более враждебном направлении»[291]. Звучит весьма многообещающе. Далее авторы доклада прогнозируют развитие событий и роль НАТО в Центральной Азии, на Среднем Востоке и Тихоокеанском регионе. «Враждебное направление», нужно понимать, — это наличие у России своих стратегических интересов в означенных районах. Есть и ряд других, заслуживающих внимания моментов. Например, расширение НАТО за счет Грузии и Украины не снимается с повестки дня новой концепции, что, конечно же, «укрепит» наши отношения с этой организацией. Но это было «вчера».

Современная Стратегическая концепция НАТО-2022 еще интереснее. В ней Россия и Китай прямо признаются угрозой. Приведу лишь короткую выдержку из ее статьи 13: «Углубление стратегического партнерства между Китайской Народной Республикой и Российской Федерацией и их взаимоукрепляющие попытки подорвать основанный на правилах международный порядок противоречат нашим ценностям и интересам»[292].

По всей видимости, альянс вполне созрел для того, чтобы из инструмента Игры превратиться в ее субъекта. Все атрибуты — флаг, гимн, герб, военно-политическая составляющая и многое другое — налицо. А территории нет. Внетерриториальное или корпоративное государство, по Р. Хайнлайну, с глобальными амбициями. Очень современно. Тем более что и сценарий уже прописан[293]. А почему бы и нет? Играть так играть.

Но игроку, или субъекту Игры, кем бы он ни был, мало иметь только концепцию, пусть и проработанную в деталях. Нужен проект. Глобальный проект, преследующий глобальные же цели. По ряду признаков мы можем предположить, что глобальные цели новоявленных игроков очень сильно напоминают то, с чем нам пришлось однажды столкнуться. То есть основные идеи нацистского проекта, пусть и в значительной степени модифицированного, остаются востребованными. Очевидно, что они забыли (или заставили себя забыть) то, чем это закончилось в прошлый раз. Что ж, придется напомнить. Но для начала неплохо бы и самим вспомнить, чем стал для России и мира воскресный июньский день 1941 года.

Дата нападения Германии на Советский Союз была выбрана отнюдь не случайно. Начало кампании было рассчитано таким образом, что пришлось на самый разгар строительных работ по оборудованию линии укрепрайонов по новой государственной границе и разработку нового мобилизационного плана. То есть войска в новых местах дислокации занимались чем угодно, только не боевой подготовкой, а штабы зачастую не имели ни малейшего представления, где находятся те или иные части и подразделения. Это было время максимально возможной неразберихи как в войсках, так и в штабах всех уровней.

После включения в состав СССР Западной Украины и Западной Белоруссии мы получаем территорию, которую крайне сложно в обозримо приемлемые сроки освоить в оперативном отношении. Присоединение Прибалтики и Бессарабии к СССР в 1940 г. делало эту задачу неразрешимой в принципе. Однако обо всем по порядку.

Дело в том, что вся система мобилизационного развертывания войск в приграничных округах на особый период (войну то есть) несколько отличалась от мобилизационных мероприятий в округах внутренних. Укрепрайоны играли не только роль оборонительной линии, но и были весьма значительным элементом мобилизационной системы. «Укрепленный район (УР) — район (полоса) местности, оборудованный системой долговременных и полевых фортификационных сооружений с заблаговременно подготовленными системами огневого поражения противника, противовоздушной обороны, инженерных заграждений и подготовленный для длительной и упорной обороны специально предназначенными войсками самостоятельно или во взаимодействии с общевойсковыми формированиями (войсками полевого заполнения), соединениями (частями) родов войск, спец. войск, авиацией, а на приморских направлениях и с силами флота»[299]. Задача УР — «отразить внезапное нападение противника, удержать занимаемую полосу (участок) обороны и обеспечить организованное выдвижение, развертывание и вступление в сражение войск приграничного военного округа (подошедших оперативных резервов)»[300]. С объявлением мобилизации все части и подразделения УРа переходили на штаты военного времени[301].

Первые укрепленные районы (УРы) — Псковский, Полоцкий, Минский, Мозырский, Коростенский, Новгород-Волынский, Летичевский, Могилев-Ямпольский, Киевский, Рыбницкий, Тираспольский и др. — начали создаваться на западных границах еще до 1938 г. Они имели в общей сложности 3196 оборонительных сооружений, а занимали их 25 пулеметных батальонов, насчитывавших 18 тыс. человек[302]. В 1938–1939 гг. началось строительство еще восьми укрепрайонов: Островского, Себежского, Слуцкого, Шепетовского, Изясловского, Старо-Константиновского, Остропольского и Каменец-Подольского[303].

В связи с изменением западной границы работы по строительству восьми УРов были прекращены, хотя уже было построено из бетона 1028 сооружений. Более того, укрепрайоны Ленинградского, Западного и Киевского округов (за исключением трех) упразднялись как утратившие оперативную ценность[304].

Отдельно следует упомянуть о мобилизационной готовности Красной армии накануне войны. Изменения, произошедшие на западной границе, а именно исчезновение вероятного противника (Польши), его гарнизонов, военных объектов и т. д., значительное пополнение мобилизационного ресурса приграничных округов за счет населения присоединенных территорий, изменения мест постоянной дислокации большого количества частей и соединений Красной армии, потребовали разработки и введения в действие нового мобилизационного плана.

Мобилизационное планирование — дело сложное и трудоемкое. Только на составление и разработку необходимой документации уходит до полутора лет. А дальше начинается практическая работа: составление планов мобразвертывания, рекогносцировка местности, оборудование новых мест постоянной дислокации, запасных и временных районов сосредоточения, строительство полигонов, дорог, организация взаимодействия с органами местной власти (которую саму еще организовать нужно было), уточнение планов по результатам «работы в поле» и т. д. И это только военная составляющая. А есть еще и народно-хозяйственная. Учет наличного имущества и ресурсов, составление нарядов на выделение конского состава, подвод, автотранспорта, доведение нарядов до исполнителей, вручение мобилизационных предписаний. Далее следует планирование эвакуационных мероприятий и многое другое. Одним словом, реально новый мобилизационный план начинает действовать года через три после принятия решения о его разработке. Это в идеале. На практике — лет пять. Не было у нас пяти лет. И руководство страны это прекрасно понимало.

В 1940 г. по всей государственной границе развернулось строительство 11 укрепрайонов, а в 1941 г. — еще девяти. Среди них такие крупные, как Ханко, Шяуляйский, Каунасский, Алитусский, Гродненский, Осовецкий, Замбровский, Брестский, Владимир-Волынский, Струмиловский, Рава-Русский, Перемышльский, Ковельский, Верхне-Прутский, Нижне-Прутский. Кроме того, велись подготовительные работы по созданию Дунайского, Одесского и Черновицкого УРов[305]. Но мы явно не успевали.

Следует заметить, что уже в ходе военных действий германским войскам не удалось прорвать ни один УР, который войска успели занять[306]. Но в условиях отсутствия единой системы это не сыграло практически никакой роли.

Историки часто задаются вопросом: почему Гитлер не напал на Англию, ограничившись бомбардировками и действиями на морских коммуникациях? С одной стороны, вся континентальная Европа была в полном распоряжении Гитлера и, нужно отдать ему должное, он довольно грамотно распорядился приобретенным имуществом. С другой стороны, Англия оставалась центром пусть во многом формального, но все же сопротивления. В Западной Европе оно не сыграло сколько-нибудь заметной роли, о чем недвусмысленно заявил на Нюрнбергском процессе бывший имперский министр вооружений и боеприпасов А. Шпеер[307], но в Восточной Европе сопротивление было. Возможно, многое прояснили бы документы, связанные с загадочным полетом Гесса в 1941 г., но Англия свято хранит свои тайны и военные архивы открывать не торопится.

Много позднее, после разгрома 6-й полевой армии вермахта в Сталинграде и пленения генерал-фельдмаршала Ф. Паулюса, из его допросов стало ясно: высадка на Британские острова никогда не планировалась[308]. Сам план «Морской лев» был необходим как стратегическая дезинформация. К тому же реальных шансов на успешную высадку на Британские острова у Германии не было. Паритет в авиации и подавляющее превосходство на море делало эту задачу невыполнимой в принципе. Кроме того, Германия испытывала серьезные внутренние трудности. Ее промышленность была на грани коллапса, стратегические запасы продовольствия таяли буквально на глазах. Да и британская разведка не дремала.

В 1963 г. в США была опубликована книга о деятельности во время Второй мировой войны английского разведывательного центра в Нью-Йорке, которым руководил миллионер-канадец Уильям Стефенсон, поддерживавший тесный контакт с Черчиллем. Автор книги, бывший сотрудник этого центра, пользовавшийся его документами, сообщает, что весной 1941 г. английский разведывательный центр вместе с американским Федеральным бюро расследований подсунул посольству Германии в Вашингтоне материал, который гласил: «Из в высшей степени надежного источника стало известно, что СССР намерен совершить… военную агрессию в тот момент, когда Германия предпримет какие-либо крупные военные операции». По мнению английских разведчиков, это был «дезинформационный материал стратегического значения»[309].

Таким образом, А. Гитлеру не оставалось ничего другого, как сосредоточить свои усилия на Востоке.

Итак, очередной этап Большой Игры был сыгран. И сыгран неплохо. Игрок делает следующий ход. Причем в данном случае речь идет вовсе не о Гитлере. С ним-то как раз было все ясно. С началом военных действий на Восточном фронте его игра в политическом плане была закончена, о чем более чем красноречиво свидетельствует радиообращение сэра Уинстона Черчилля 22 июня 1941 г., посвященное нападению Германии на Советский Союз.

На этой речи хотелось бы остановиться более подробно. Черчилль предлагал СССР помощь в войне против Германии. Это был очень сильный ход, сделанный весьма искушенным и опытным игроком. И очень опасным противником. В этом И. Сталин не сомневался ни одной секунды. Формальный союз против общего врага ничего не менял в глобальном противостоянии двух взаимоисключающих проектов развития. В своем радиообращении сэр Уинстон сказал: «Нацистскому режиму присущи худшие черты коммунизма. У него нет никаких устоев и принципов, кроме алчности и стремления к расовому господству. По своей жестокости и яростной агрессивности он превосходит все формы человеческой испорченности. За последние 25 лет никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я. Я не возьму обратно ни одного слова, которое я сказал о нем. Но все это бледнеет перед развертывающимся сейчас зрелищем. Прошлое с его преступлениями, безумствами и трагедиями исчезает.

Я вижу русских солдат, стоящих на пороге своей родной земли, охраняющих поля, которые их отцы обрабатывали с незапамятных времен. Я вижу их охраняющими свои дома, где их матери и жены молятся — да, ибо бывают времена, когда молятся все, — о безопасности своих близких, о возвращении своего кормильца, своего защитника и опоры…» и т. д.[310]

Текст выступления говорит сам за себя. Казалось бы… но стоит обратить внимание на первую фразу. Она поистине гениальна. О ком говорит премьер-министр? Учитывая обстоятельства, в которых эти слова были произнесены перед миллионами радиослушателей, вполне понятно о ком — о фашизме. И то, что фашизму присущи лишь «худшие черты коммунизма», указывает на то, что Черчилль понимал фундаментальную разницу между двумя режимами[311]. Так это У. Черчилль! Мало ли что он там понимал. Само построение фразы позволяет развернуть ее смысл в любую сторону. Именно это и будет сделано, но позднее. И не сэром Уинстоном. Но и сам он тоже еще много чего скажет.

Обратим внимание на ряд событий и высказываний, предваривших историческое выступление британского премьера, а также последовавших сразу после него. Они весьма показательны.

Незадолго до начала войны Сталину была доложена стенограмма заседания американского правительства, из которой следовало: если войну «спровоцирует» Советский Союз, то США будут сохранять нейтралитет[312]. Молчание официального Лондона по поводу более чем загадочного полета Гесса давало дополнительную пищу для размышлений. Разведка неоднократно докладывала советскому вождю о стремлении правящих кругов Лондона сблизиться с Германией и одновременно столкнуть ее с СССР, чтобы отвести угрозу от Британской империи. Имеется в виду организованные по инициативе Лондона секретные переговоры между представителями британской правящей элиты сэром Горасом Вильсоном и др., с одной стороны, и представителем имперского Министерства по исполнению четырехлетнего плана Карлом Вольтатом — с другой, в августе 1939 г.[313]

Сталин также знал содержание телеграмм Криппса в МИД Англии после беседы с Вышинским 18 апреля 1941 г. Криппс писал: «…Наиболее сильным противовесом является страх, что мы можем заключить сепаратный мир при условии эвакуации немцами оккупированной ими территории в Западной Европе и предоставить Гитлеру свободу рук на Востоке. Я отдаю себе отчет, что это весьма деликатный вопрос для проработки по косвенным каналам. Тем не менее я считаю его самой ценной картой в весьма трудной игре, и, вероятно, некоторые средства для использования такой карты будут найдены. Советский талант в приобретении информации через нелегальные каналы хотя бы на этот раз может быть использован нами в свою пользу»[314].

Спровоцировать войну, то есть предпринять хоть что-нибудь в ответ на беспрецедентное сосредоточение германских войск у наших границ, Сталин не мог. Вернее, не имел права. Любые наши действия в этом направлении, не говоря уже о мобилизации, неизбежно были бы расценены великими державами как акт агрессии. В то же время он не сомневался, что великие державы так или иначе выступят против Гитлера, а следовательно, помогут СССР. Войну на два фронта Германия выдержать не могла ни при каких обстоятельствах. Прекрасно отдавая себе отчет в том, чего на самом деле стоит союз с Англией и Америкой, Сталин также понимал — других вариантов нет. Таким образом, даже зная точную дату нападения, само нападение мы вынуждены были встретить «со связанными руками». Это была цена будущей коалиции.

Несмотря на массу документальных источников, опубликованных сегодня достаточно широко и свидетельствующих о потоке дезинформации как со стороны союзников, так и со стороны Германии, которая якобы дезориентировала советское руководство и вызвала недоверие Сталина к данным советской разведки о готовящемся нападении Германии на СССР, трудно поверить, что Сталин действительно попался на эту «удочку». Двести с лишним дивизий не сосредоточивают на границе только лишь с целью «войны нервов». Если бы это были только немецкие дивизии — еще куда ни шло. Но у наших границ находились финские и румынские войска. Боеприпасы складировались непосредственно у орудий. Предположить, что Сталин не верил и этому, значит усомниться в его адекватности, что заведомо неверно. Значит, причина была в другом. И причина весомая.

На фоне очевидного бездействия в западных приграничных округах, говорившего о том, что дезинформация всех мастей и калибров сработала, уже не первый месяц проводилась скрытая мобилизация всего народно-хозяйственного комплекса страны. В этих условиях выигрыш во времени хотя бы в один день — уже успех. Уже на второй день войны, то есть 24 июня, был создан Совет по эвакуации при СНК СССР. В его задачу входила организация и руководство работой по эвакуации промышленных предприятий на Восток страны. За два месяца было эвакуировано 2593 промышленных предприятия (в том числе 1523 крупных), эвакуировано до 30–40 % их персонала[315]. Это была титаническая задача, масштабы которой сегодня даже трудно представить. Разумеется, ее выполнение сказалось на производстве средств вооружения, техники, другой продукции, необходимой фронту и стране. Выпуск продукции снизился, особенно в октябре — ноябре 1941 г., но не прекратился. Уже к декабрю началось наращивание темпов выпуска продукции. Все это общеизвестные факты. Но именно «общеизвестность» порой играет с нами злую шутку. Возникает вопрос: куда все это вывозили?

Факт успешной эвакуации, осуществленной в кратчайшие сроки, сам по себе не говорит ни о чем. За два-три месяца в чистом поле производство не наладить. Никакой энтузиазм, никакие репрессии не помогут. Это физически невозможно. Перевезенное оборудование, станки, сборочные линии, складские помещения и многое другое должно располагаться и монтироваться в строгом соответствии с технологическими циклами, характерными для каждого в отдельности взятого предприятия. Кроме того, нужны были дополнительные энергетические мощности, подъездные пути, хоть какое-нибудь жилье для персонала и т. д. Но именно это и было сделано. Следовательно, эвакуировали не куда-нибудь на Восток, а согласно ранее разработанным и утвержденным планам. Значит, такие планы были? Разумеется, были. Более того, они выполнялись.

Предвидя такое негативное развитие событий в будущем, на Востоке страны строились предприятия-дублеры. Завершение их строительства возможно было не ранее 1942–1943 гг. или даже позднее[316]. Но этого, по большому счету, и не требовалось. Достаточно создать площадки, развернуть промышленную базу и наладить инфраструктуру. Этим и занимались. О какой растерянности в первые дни и недели войны можно вести речь в этом случае? О каком неверии Сталина данным разведки? А ведь прибывающие грузы кто-то должен был встречать (и встречал), распределять, руководить разгрузкой, дальнейшей транспортировкой, сборкой. Следовательно, часть персонала была эвакуирована заранее, то есть еще до начала военных действий. Ведь нужны были не просто люди. Их и на местах хватало. Нужны были люди, компетентные именно в данном вопросе, применительно к конкретному предприятию или учреждению.

Кроме того, эвакуировались не только заводы. Эвакуации подлежали библиотеки, музеи, научно-исследовательские институты, лаборатории и конструкторские бюро со всей научно-технической базой. Для этого нужны были паровозы, тысячи паровозов и десятки тысяч вагонов, непосредственно задействованных для эвакуации, графики движения, ремонтные средства, как подвижные, так и стационарные, располагавшиеся на маршрутах следования. И все это мгновенно, по директиве Совета по эвакуации? Но ведь так не бывает. Следовательно, не только знали, но и готовились. Начиная как минимум с 1926 г. Серьезно и целенаправленно[317].

Однако здесь возникает серьезный вопрос: а как же армия? Выходит, руководство страны и лично Сталин бросили приграничные округа на произвол судьбы? Выходит, кадровая армия была принесена в жертву промышленной мобилизации, так как это отвечало стратегическим интересам в долговременной перспективе? Вполне допускаю, что кому-то хотелось бы получить утвердительный ответ. Однако это не так.

Во-первых, кадровая армия для того и предназначена, чтобы сдерживать войска противника в приграничных районах, давая возможность руководству страны собраться с силами, развернуть армии второго стратегического эшелона до штатов военного времени, провести мобилизацию, эвакуационные мероприятия и т. д.

Во-вторых, не стоит забывать о настроениях в Вашингтоне и Лондоне. Возможный нейтралитет Америки, о котором упоминалось выше, почти автоматически означал сепаратный мир Англии с Германией. Так что никаких резких телодвижений на западной границе мы себе позволить не могли в принципе.

В-третьих, никакой, даже самый лучший, план не выдерживает столкновения с реальностью. А у нас, позволю напомнить, их не было вовсе. И командующим приграничными округами приходилось пользоваться старыми, давно утратившими актуальность, но формально не утратившими свою силу. Тем не менее руководство страны было вправе надеяться на то, что командование данных округов исполнит свои должностные обязанности, исходя из реальной обстановки. Удалось же генерал-полковнику Кирпоносу сохранить авиацию Киевского особого военного округа. Бомбовые удары немцев пришлись по пустым аэродромам. Да, положение в приграничных округах, преобразованных с началом военных действий во фронты, сложилось очень серьезное. Но вот катастрофическим оно было только в зоне ответственности Западного фронта. Это было единственное направление, на котором немцами был достигнут стратегический успех. На остальных стратегических направлениях, несмотря на подавляющее превосходство противника на направлениях главных ударов и тяжелейшие потери в живой силе и технике, которые с первых дней войны несла Красная армия, дела у немцев шли далеко не блестяще. По крайней мере не так, как они рассчитывали.

Следовательно, руководство страны и армии делали все, что вообще можно делать в подобных условиях. И делало это правильно. Вот хорошо или плохо — это уже другой вопрос. Но автор не считает себя вправе даже ставить его в какой-либо форме, так как это просто неэтично. Легко спустя десятилетия рассуждать об ошибках и просчетах командования того же Западного фронта, сидя в теплом кабинете. Или о просчетах руководства страны и лично Сталина, буквально тонувшего в потоках противоречивой информации, поступавшей из самых надежных и проверенных источников. А вот представить себя на их месте…

Тем не менее, несмотря на тяжелейшее положение войск и катастрофу, постигшую Западный фронт, армия свою задачу выполнила, обеспечив возможность проведения мобилизации и эвакуационных мероприятий в масштабах страны, что и сыграло в конечном итоге решающую роль.

«Спровоцировать» СССР не удалось, и великим державам пришлось определяться с позицией, так как игра, по их мнению, вступала в завершающую фазу. За неделю до нападения Германии на СССР У. Черчилль писал Ф. Рузвельту: «Судя по сведениям из всех источников, имеющихся в моем распоряжении, в том числе и из самых надежных, в ближайшее время немцы совершат, по-видимому, сильнейшее нападение на Россию. Главные германские армии дислоцированы на всем протяжении от Финляндии до Румынии, заканчивается сосредоточение последних авиационных и танковых сил»[318].

21 июня, прогуливаясь по крокетной площадке в саду Чекерса, У. Черчилль делился своими мыслями со своим личным секретарем Колвиллом. «Надежды Гитлера, — говорил Черчилль, — заручиться содействием правых в Англии и США, упования на их помощь в войне с СССР, ошибочны. Наоборот, Англия окажет всемерную помощь СССР»[319]. Изысканный британский стиль. С момента нападения Германии на СССР «джентльменское соглашение» между представителями рейха и Британской империей (не Черчиллем) теряли силу. Фашистская Германия уже сделала свое дело, и теперь настало время «помочь» ей сойти с политической сцены. При этом репутация самого сэра Уинстона оставалась безупречной, а совесть — кристально чистой. Не он договаривался от имени британской элиты с представителем рейха Г. Вольтатом. Не его представители и соратники вели доверительные беседы, начиная как минимум с 1937 г., с Гитлером и Розенбергом[320].

Еще за несколько дней до нападения Рузвельт известил Черчилля о своем желании «приветствовать Россию как союзника»[321]. Все вроде бы нормально, правильно и корректно, если не обращать внимания на даты. Все это было сказано до нападения Германии на нашу страну, а не после. После нападения было сказано несколько иное. Имеется в виду знаменитое высказывание Г. Трумэна о том, кому именно следует помогать в войне и в каком случае, уже цитированное ранее. Не первое лицо государства, но все же… Это уже не декларация намерений. Это программа действий, возникшая, нужно понимать, отнюдь не спонтанно.

Итак, великие державы приняли решение оказать СССР всемерную помощь. В критический для страны момент мы принимали помощь бывших противников, в одночасье ставших союзниками. И помощь, нужно отдать должное нашим партнерам, пришла. Правда, далеко не сразу. И не в том количестве, которое могло оказать хоть сколько-нибудь существенное влияние на общую обстановку. С учетом концепции, озвученной Г. Трумэном, это было несколько странно. Успехи Германии были очевидны. Может быть, положение было не столь уж и критическим?

В действительности наши дела были очень плохи. Реорганизация советских вооруженных сил в первую очередь затронула войска приграничных военных округов. В результате значительная часть боеспособных, хорошо слаженных и укомплектованных соединений оказалась к началу войны расформированной. В связи с переводом основной части советских войск, расположенных на западе, на присоединенные к СССР в 1939–1940 гг. новые территории, заметно снизилась их боеспособность. Дело в том, что передислокация нарушила планы мобилизации и стратегического развертывания советских войск на западе на случай войны, а разработку новых планов полностью завершить не удалось. То есть новых планов попросту не было.

В связи с этим начальник Генерального штаба Б. М. Шапошников предлагал К. Е. Ворошилову и И. В. Сталину оставить главные силы войск восточнее старой границы, на которой уже были построены хорошо укрепленные рубежи обороны, а на новых территориях иметь лишь подвижные войска вместе с сильными инженерными частями заграждения. По мнению Шапошникова, в случае нападения агрессора они будут вести сдерживающие боевые действия от рубежа к рубежу, благодаря чему можно выиграть время для отмобилизования и создания группировок главных сил на линии старой границы. Но политическая целесообразность оказалась сильнее военной. Не могло руководство страны оставить на произвол судьбы население вновь присоединенных территорий. Это могло иметь самые негативные последствия в долгосрочной перспективе как внутри страны, так и за ее пределами.

К вечеру 22 июня, то есть к исходу первого дня войны, немецкие танковые и механизированные соединения на главных направлениях (северо-западном и западном) продвинулись на глубину до 60 километров. Особенно тяжелая обстановка сложилась на стыке Северо-Западного и Западного фронтов. Здесь образовалась многокилометровая брешь, через которую 3-я танковая группа вермахта, форсировав реку Неман, устремилась к городам Вильнюс и Минск.

Войска Северо-Западного фронта, рассеченные на части ударом 4-й танковой группы, вынуждены были спешно отходить. В результате фланги Западного фронта оголились, его правое крыло оказалось под угрозой глубокого охвата танковыми соединениями противника. К сожалению, командование Западного фронта не смогло найти адекватного ответа сложившейся обстановке. Фронт рухнул, серьезно осложнив тем самым положение Юго-Западного фронта. Мы проигрывали противнику на всех стратегических направлениях.

За первые три недели войны из 170 советских дивизий, принявших на себя первый удар германской военной машины, 28 оказались полностью разгромленными, а 70 — лишились более чем половины личного состава и военной техники. Только три фронта — Северо-Западный, Западный и Юго-Западный — безвозвратно потеряли более 600 тыс. человек, или почти треть своего численного состава, более полутора миллионов человек оказались в немецком плену. Красная армия лишилась около 4 тыс. боевых самолетов, свыше 11,7 тыс. танков, около 18,8 тыс. орудий и минометов[322]. Мы уступили противнику более 600 километров своей территории. Были потеряны Белоруссия, Западная Украина, почти вся Прибалтика. Тяжелые бои шли на южном направлении. Тем не менее уже под Смоленском войска группы армий «Центр» вынуждены были перейти к обороне. Впервые с начала Второй мировой войны.

К началу операции «Тайфун» наши потери уже исчислялись семизначной цифрой. Поворот части сил группы армий «Центр» на юго-западное направление в помощь группе армий «Юг» после взятия Смоленска оказался полной неожиданностью для советского командования. В результате войска Юго-Западного фронта, одной из самых сильных группировок войск Красной армии, были разгромлены. Оставлен Киев. Мы потеряли большую часть Украины. Возобновилось наступление на московском направлении.

Однако и германская армия, что называется, получила свое. Потери вермахта в живой силе и технике были не просто существенными. Они были катастрофическими. Тем не менее остановить наступление на Москву А. Гитлер не мог. Несмотря на реальную обстановку (небывалое упорство Красной армии, износ техники и измотанность личного состава непрерывными боями, начало осенней распутицы, затруднявшей действия танковых и моторизованных соединений), генералы в войсках имели твердое намерение взять Москву и завершить кампанию к концу 1941 г.[323]

С переходом 30 сентября германских войск в наступление на орловском, а позднее и на вяземском направлениях началась Московская оборонительная операция. Однако уже 5 декабря 1941 г. немецкие войска были окончательно остановлены. Только в период с 16 ноября по 5 декабря потери вермахта под Москвой составили: 155 тыс. человек, 777 танков, сотни орудий и минометов.

11 декабря 1941 г. Гитлер в своем выступлении в рейхстаге заявил, что с 22 июня по 1 декабря 1941 г. потери вермахта составили 162 314 убитыми, 571 767 ранеными, 33 334 пропавшими без вести, а всего — 765 415 человек[324]. Однако «Новый международный ежегодник» назвал данные цифры фантастическими и привел расчеты американских наблюдателей, по которым на 11 декабря 1941 г. потери германской армии на Восточном фронте только убитыми составили 1300 тысяч человек, то есть в восемь раз больше официальных данных[325]. И это не считая санитарных потерь и пленных, которых также было немало, хотя и не столько, сколько у нас.

То, что игра пошла «не по сценарию», в Германии поняли сразу. Не все, но поняли. Командующий армией резерва генерал-полковник Ф. Фромм, учитывая катастрофическое положение в военной промышленности, 25 ноября (то есть до контрнаступления наших войск под Москвой. — В.Л.) заметил, что необходимо как можно быстрее заключить мир. Фромм, который имел полное представление о наличных людских резервах и о фактическом положении в военной промышленности, должен был признать, что, продолжая эту войну, вермахт приближается к катастрофе[326]. 29 ноября 1941 г. имперский министр вооружения и боеприпасов Ф. Тодт подал фюреру самоубийственный доклад о положении дел: окончание войны в пользу Германии возможно только на основе политического урегулирования. «В военном и военно-экономическом отношении война уже проиграна». Однако на вопрос Гитлера, как заканчивать войну, ответа у министра не было[327].

Разумеется, ни о каком урегулировании не могло быть и речи. После того, что германские войска успели натворить на оккупированных территориях СССР, у Гитлера был только один выход — идти до конца. Какого угодно.

Однако союзников такое положение дел, скорее всего, устраивало. С Германией, по-видимому, все ясно. Ее экономика не выдержит затяжной войны. Но вести ее Германия будет, так как деваться все равно некуда. Что же касается СССР, то, понеся такие потери, просто невозможно снова «встать на ноги». Даже справившись с германской агрессией, СССР уже не сможет занимать то положение в мире, на которое претендовал еще недавно.

Несмотря на то что СССР был включен в план поставок по ленд-лизу, помощь явно не спешила. Черчилль говорил истинную правду, утверждая, что никто не был более последовательным противником коммунизма, чем он. И доказал это в ходе Великой Отечественной войны. На союз с СССР он смотрел как на «печальную необходимость». Черчилль последовательно осуществлял свой стратегический замысел — добиться максимального ослабления врага № 1 — фашистской Германии и истощения своего союзника военного времени — Советского Союза, чтобы после победы продиктовать свою волю и тому и другому[328].

Однако справиться с нами оказалось не так просто, как могло показаться в начале кампании. Сдержав первоначальный удар и понеся при этом гигантские потери, страна выстояла. Положение, несмотря на успех под Москвой, по-прежнему оставалось критическим. Но катастрофы не произошло. В конце года пришли первые поставки по ленд-лизу. Они были мизерны, но все-таки это была помощь.

О ленд-лизе и втором фронте написаны тома исследований. Но оценивать поставки союзников в материальном или денежном исчислении, так же как и открытие второго фронта оценивать с оперативно-стратегической точки зрения, бессмысленно. В этом плане данные мероприятия не стоили ровным счетом ничего. Вообще ничего. Разумеется, западные исследователи с этим в корне не согласны, но их несогласие опровергается ими же приведенными данными. Так, в книге американского исследователя Р. Джоунса «Дороги в Россию: помощь США Советскому Союзу по ленд-лизу», опубликованной в Оклахоме в 1969 г.[329], говорится: «Хотя общее количество в тоннах было невелико, все материалы имели стратегическое значение, были полезны и жизненно важны для успехов Советского Союза»[330]. И в то же время немного далее он же пишет, что «…первая советская заявка от 30 июня 1941 года, рассмотренная на заседании американского кабинета 18 июля, была удовлетворена на 0,5 %, при этом совсем не был разрешен экспорт оружия[331]… В июле 1941 года экспорт в СССР из США составил всего 6,5 миллиона долларов, а с 22 июня до 1 октября возрос до 29 миллионов долларов, что представляло собой не более как видимость вклада в советскую оборону»[332]. Многие американские материалы прибывали в Советский Союз не в комплекте, с повреждениями и дефектами. «Все эти проблемы производили очень плохое впечатление на русских и служили поводом для увеличения количества их протестов»[333].

Пожалуй, нелишним будет вспомнить и «параллельный» ленд-лиз. Имеется в виду снабжение фашистской Германии. «Например, рокфеллеровская нефтяная корпорация «Стандарт Ойл» только по линии немецкого концерна «И. Г. Фарбениндустри» продала Гитлеру бензина и смазочных материалов на 20 млн долларов. Один венесуэльский филиал «Стандарт Ойл» ежемесячно отправлял в Германию 13 тыс. тонн нефти, которую мощная химическая промышленность Рейха тут же перерабатывала в бензин. До середины 1944 г. танкерный флот «нейтральной» Испании работал почти исключительно на нужды вермахта, снабжая его американским «черным золотом», формально предназначенным для Мадрида. Доходило до того, что немецкие подлодки иной раз заправлялись американской горючкой прямо с испанских танкеров — и тут же плыли топить американские же транспорты, перевозившие оружие для СССР. Топливом дело не ограничивалось. Немцам шел из-за океана вольфрам, синтетический каучук, материалы для автомобильной промышленности. Известно, что вермахту шло 30 % автопокрышек, изготовленных на заводах Генри Форда-старшего, а только осенью 1942 г. филиал Форда в Швейцарии отремонтировал 2 тысячи немецких грузовиков. Что же касается общего объема фордовско-рокфеллеровских поставок Германии, то полных сведений в открытой печати на этот счет до сих пор нет: коммерческая тайна. Но и просочившихся наружу вполне хватает, чтобы понять: торговля с Берлином тогда шла ничуть не менее интенсивно, чем с Москвой. И прибыль, которую получали от нее американцы, исчисляется астрономическими цифрами»[334].

Что-то это напоминает. Где-то мы это уже слышали. Все верно. Первая мировая война, снабжение германской армии через Бельгию под кураторством британской разведки. Ведь без Германии война продолжаться не может! Интересно, продержались бы немцы до 1945 г. без этих и других поставок? Впрочем, вопрос риторический.

Общие поставки по ленд-лизу для СССР не превысили 4 % от общего объема произведенной нами продукции, а с советско-германского фронта на западный театр военных действий не было переброшено ни одной немецкой дивизии. Мы вполне могли выиграть войну и без поставок, и без второго фронта. Но этого было мало. Фашистская Германия должна была быть не просто разгромлена. Речь шла об уничтожении фашизма как такового. А вот это одной стране, даже такой, как СССР, было не под силу. Ценность коалиции была в другом.

С момента ее создания Гитлеру и его армии отступать стало некуда. Не в территориальном, а в метафизическом плане. Игровое поле было занято, и неважно, как вели себя союзники — сражались или стояли без дела. Они были, и это в корне меняло общий рисунок Игры. Те, кто создавал фашизм, теперь должны были участвовать в его уничтожении. Или по крайней мере при этом присутствовать, заняв вполне определенную позицию. На некоторое время Запад был обречен играть по нашим правилам, так как эти правила диктовались положением дел на советско-германском фронте. Мы дорого заплатили за право возглавить Игру, но иного выхода не было.

Весь дальнейший ход Великой Отечественной войны, несмотря на ошибки и просчеты, допущенные в ее начальном периоде и в ряде последующих кампаний, несмотря на неисчислимые жертвы, понесенные советским народом, доказал правильность исходной позиции.

Московская битва по праву считается одним из самых значительных событий не только Великой Отечественной, но и Второй мировой войны в целом. Едва ли не с момента окончания войны среди историков началась дискуссия о том, когда же наступил коренной перелом в противостоянии СССР и фашистской Германии. Традиционная и устоявшаяся точка зрения относит это событие к Сталинграду и Курску (соответственно, начало коренного перелома в результате разгрома и пленения 6-й полевой армии вермахта и собственно коренной перелом, после которого германские войска окончательно утратили стратегическую инициативу на Восточном фронте). Этот подход отражен во всех энциклопедических изданиях, научных трудах, в массе учебников и учебных пособий по военной истории и истории Отечества, в публицистической и художественной литературе.

Но существует и другая концепция, согласно которой коренной перелом в войне произошел именно под Москвой. Разумеется, с военной точки зрения она не выдерживает критики. К моменту начала Московской битвы враг оккупировал значительные территории европейской части СССР, овладел Одессой и Киевом. После Москвы были потеряны Крым, Донбасс, была харьковская катастрофа, которую И. В. Сталин сравнил с катастрофой Самсонова и Ренненкампфа в 1914 г. Много чего еще было. Но у тех, кто отстаивает такую позицию, есть своя правда, которая не вписывается в оперативно-тактические и стратегические выкладки. Их взгляд шире и глубже. Пожалуй, лучше всего это выражено Константином Симоновым. В декабре 1941 г. он писал: «Произошла гораздо более важная вещь, чем взятие десяти или двадцати населенных пунктов. Произошел гигантский, великолепный перелом в психологии наших войск, в психологии наших бойцов… Армия научилась побеждать немцев. И даже тогда, когда ее полки находятся в трудных условиях, когда чаша военных весов готова заколебаться, они все равно сейчас чувствуют себя победителями, продолжают наступать, бить врага. И такой же перелом в обратную сторону произошел у немцев. Они чувствуют себя окруженными, они отходят, они беспрерывно пытаются выровнять линию фронта, они боятся даже горстки людей, зашедших им в тыл и твердо верящих в победу… Пусть не рассчитывают на пощаду. Мы научились побеждать, но эта наука далась нам слишком дорогой и жестокой ценой, чтобы щадить врага»[335].

Итак, в полях под Москвой произошел коренной перелом в сознании людей — как на фронте, так и в тылу. Если до этого, наряду с надеждой и верой в победу, были и растерянность, и сомнения, и отчаяние, то в ходе Московской битвы возникла непоколебимая уверенность: враг действительно будет разбит и победа действительно будет за нами! При этом точкой бифуркации, после которой надежда переросла в уверенность, стал военный парад на Красной площади 7 ноября 1941 г.

Ноябрь 1941 г. — самый разгар битвы за Москву. На нескольких направлениях германские войска подошли к столице на расстояние 70 километров. 15 октября в Куйбышев (ныне Самара) переехали часть состава правительства и иностранные посольства, в Москве остались ГКО, Ставка Верховного Главнокомандования и оперативная группа Генерального штаба. 19 октября в столице вводится осадное положение. Спешно возводится Московская линия обороны. Многие правительственные здания, мосты, заводы минируются. На улицах появляются противотанковые «ежи», подготавливаются баррикады. Жители города в массовом порядке обучаются начальным навыкам владения оружием. Воздушные налеты, дежурство на крышах. Метро, превращенное в бомбоубежище…

Казалось бы, о каких торжествах может идти речь? Не до того. Тем более — парад. И все же он состоялся. Но это был не просто торжественный смотр войск по случаю всенародного праздника — 24-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. С точки зрения поднятия боевого духа, воздействия на сознание народа и армии, а также на моральное состояние войск противника парад 7 ноября 1941 г. можно считать одной из самых успешных операций в ходе Московской битвы, во многом определившей ход дальнейших событий.

Собственно говоря, он и был военной операцией — по всем формальным признакам — от скрытного сосредоточения войск (парад готовился в режиме строжайшей секретности) до ряда отвлекающих ударов на можайском, волоколамском и малоярославецком направлениях. Войска по Красной площади шли с оружием и боеприпасами. Техника — с полным боекомплектом, чего не было ни до, ни после парада 7 ноября 1941 г. Сразу после прохождения по Красной площади войска отправлялись на фронт. Артиллерийские части прибывали прямо с огневых позиций и после парада вновь их занимали.

«Военный парад способствовал укреплению морального духа советского народа и его вооруженных сил, продемонстрировав их решимость отстоять Москву. После парада произошел перелом в разговорах и настроениях, парад вдохновил армию и тружеников тыла на борьбу с оккупантами»[336].

На врага парад, прошедший на Красной площади, наоборот, произвел деморализующее впечатление. Ведь немцы готовили другой парад, объявив об этом в газетах и по радио.

В специальной листовке с обращением к войскам Восточного фронта руководители вермахта призывали: «Солдаты! Перед вами Москва! За два года войны все столицы континента склонились перед вами. Вы прошли по улицам лучших городов. Осталась Москва. Заставьте ее склониться. Покажите ей силу вашего оружия, пройдите по ее площадям. Москва — это конец войны. Москва — это отдых. Вперед!»[337] Заранее отпечатали пропуска для передвижения по Москве во время парада полков вермахта. «Был подготовлен целый сценарий. После торжественного прохождения войск по Красной площади туда должны были вывести под конвоем захваченных большевистских вождей. На их глазах военные саперы производили подрыв стен Кремля как символа советского сопротивления, затем подрыв Мавзолея. На руинах последнего предполагалось разложить костер, на котором должно быть сожжено тело Ленина. После этого под барабанный бой планировалось повесить вождей. В случае пленения Сталина его казнь должна была завершить спектакль»[338]. Вместо этого — парад советских войск и весьма ощутимые удары по всему фронту.

Наступление на Москву тем не менее продолжалось, но дела у немцев шли все хуже и хуже. Вспомним самоубийственные доклады имперского министра вооружения и боеприпасов Ф. Тодта и командующего армией резерва генерал-полковника Ф. Фромма в конце ноября 1941 г.[339] Они знали, о чем говорят, когда заявляли, что «война уже проиграна». Но к ним не прислушались. 30 ноября был захвачен поселок городского типа Красная Поляна, в 27 километрах от Москвы. Это дало повод Гитлеру заявить, что «война в целом уже выиграна». Но это был их последний успех под Москвой. Именно здесь через несколько дней немцам был нанесен один из первых контрударов в начале контрнаступления советских войск в Московской битве[340].

12 декабря весь мир облетело сообщение Московского радио. В сводке Советского информбюро «В последний час. Провал немецкого плана окружения и взятия Москвы» говорилось: «6 декабря 1941 года войска нашего Западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок. В результате начатого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся огромные потери»[341].

Это было начало второй фазы одной из самых грандиозных битв не только Великой Отечественной, но и Второй мировой войны. Она продолжалась в общей сложности около 7 месяцев (203 дня и ночи) на огромном пространстве, равном примерно территории Франции. С обеих сторон в ней непосредственно участвовало свыше 3 млн человек, до 22 тыс. орудий и минометов, около 3 тыс. танков, более 2 тыс. самолетов[342].

Историческая справка: «…В результате контрнаступления под Москвой и последующего общего наступления советских войск Германия потерпела первое крупное поражение во Второй мировой войне. Враг был отброшен на Запад на 150–400 км, освобождены Московская и Тульская области, многие районы Калининской и Смоленской областей. Победы Красной армии на полях Подмосковья значительно улучшили военно-политическое и международное положение Советского Союза, развеяли миф о непобедимости немецко-фашистской армии. Окончательный крах потерпел гитлеровский план «молниеносной войны» против СССР. Враг потерял убитыми, ранеными и пропавшими без вести более 500 тыс. чел., 1300 танков, 2500 орудий, свыше 15 тыс. автомобилей и много другой военной техники. Не менее чувствительным был моральный урон: в ходе зимней кампании гитлеровские военные трибуналы осудили 62 тыс. солдат и офицеров за дезертирство, самовольный отход, неповиновение и т. д. Были отстранены от занимаемых постов 35 высших чинов, в т. ч. генерал-фельдмаршалы Браухич и Бок, генералы Гудериан, Штраус и др. В Московской битве значительные потери понесли и Советские Вооруженные Силы: безвозвратные — 936 644 чел., санитарные — 898 689 чел.»[343].

То, что Москву будут оборонять до последней возможности, понимали все, в том числе и союзники. 19 октября 1941 г. американская газета «Ньюс оф уорлд» писала: «…На мили вокруг мужчины и женщины возводят дополнительные укрепления… Все трудоспособные мужчины и женщины принимают участие в окончательной подготовке обороны. Этот дух и эти приготовления составляют разницу между Москвой октября 1941 года и Парижем июня прошлого года. Не слышно ни одного голоса об объявлении столицы открытым городом…»[344]

Тем не менее сомнения были: удержим ли? Уж больно силен и грозен враг. Уж слишком очевидны неудачи и поражения. После парада 7 ноября 1941 г. уже не верили — знали: удержим!

7 ноября английская «Таймс» свидетельствовала об отношении англичан к советскому народу: «Население Англии, каких бы политических взглядов оно ни придерживалось, сегодня горячо и единодушно приветствует русскую нацию и все народы Советского Союза, которые своим доблестным сопротивлением, оказываемым противнику, имеющему материальный перевес, скрепили англо-советский союз и заслужили восхищение всего мира»[345].

На следующий день, 8 ноября 1941 г., другая английская газета, «Дейли телеграф», давала следующую оценку ситуации под Москвой: «Если мы бросим взгляд на общее положение на фронте, то не можем не признать опасности на московском участке и на юге. Последняя кажется более серьезной и грозящей тяжелыми последствиями, хотя нельзя не заметить, что здесь русские дерутся упорно и героически. Не исключено, что русская армия может еще заставить противника начать отступление, и это было бы подлинным переворотом в войне»[346]. А 15 декабря 1941 г., когда успех советского контрнаступления стал очевиден, уже упоминавшаяся «Таймс» с удивлением признавала: «Начиная с 16 ноября и до 5 декабря русские вели упорные оборонительные бои с местными контратаками в тех пунктах, где давление особенно усиливалось. Многие атаки противника окончились полным поражением, другие были ликвидированы в зародыше…»[347]

Интересные свидетельства оставили французские наблюдатели, год назад пережившие позорную сдачу своей столицы без единого выстрела. Так, в донесении военного атташе Франции в Турции полковника Дюваля в Генштаб Вооруженных сил Франции об организации обороны Москвы, датированном декабрем 1941 г., сообщалось: «В Москве были приняты все меры по обеспечению обороны города каждой улицей и даже домом. На главных улицах были сооружены баррикады, траншеи, противотанковые заграждения, укрепления. Из 5 млн жителей столицы 1 млн — дети и старики — были эвакуированы. 1 млн граждан, из которых 200 тыс. молодых женщин, были мобилизованы и отправлены на фронт или в тыл для строительства новых оборонительных линий.

В городе осталось 2–3 млн жителей, которые будут вооружены по мере военной необходимости. Снабжение строго ограничено минимальными потребностями, но действует регулярно через карточную систему. Каждый получает паек из черного хлеба, сосисок, капусты и чая. Мясо, масло, яйца, табак — редкость.

Это всеобщая мобилизация населения Москвы выполнялась блестяще благодаря твердым, но умелым и осторожным мерам, предписанным Сталиным и Берия… Большую помощь им оказал Пронин, председатель Московского совета. Административный аппарат функционирует безотказно. Впрочем, население за двадцать лет советского режима привыкло к дисциплине.

В городе нет никаких беспорядков, несмотря на воздушные налеты и отсутствие милиции, которая была внезапно мобилизована и большей частью отправлена на фронт во время паники 15–18 октября. Была создана новая военная полиция.

Женские батальоны, отправленные на трудовой фронт, имеют военную выправку. В боевых соединениях, которые безостановочно проходят по городу, также есть женщины, число которых достигает 10 %. Они одеты в военную форму и вооружены, как мужчины.

Соединения регулярной армии хорошо одеты, имеют строевую выправку. В пехотных соединениях солдаты вооружены винтовками со штыками — 75 % или автоматами — 25 %. Артиллеристы вооружены карабинами — 75 % или автоматами — 25 %. Дисциплина строгая. В городе много отрядов из мужчин и женщин в военной или гражданской одежде учатся обращению с оружием или маршируют на площадях и бульварах под командованием армейских офицеров»[348].

В сухом академическом формате трудно передать весь драматизм события, в котором решалась судьба не только нашей страны, но и всего мира. Если до этой минуты прогрессивные силы в разных странах надеялись, что Советский Союз сможет выстоять против фашистской агрессии, то с началом контрнаступления под Москвой эта надежда переросла в уверенность: враг будет повержен.

Разгром ударных группировок группы армий «Центр» в Московской битве изменил не только соотношение сил на Западном стратегическом направлении советско-германского фронта, но и существенно повлиял на военно-политическую обстановку в мире, в частности способствовав укреплению антигитлеровской коалиции. Западные союзники СССР от слов наконец перешли к делу. Их помощь, так необходимая нашему фронту, стала более ощутимой. Сегодня одни историки утверждают, что и без этой помощи мы могли бы справиться с нашествием. Другие, наоборот, заявляют, что помощь по ленд-лизу имела определяющее значение. Обе эти полярные точки зрения неверны: поставки не имели решающего значения, но без них СССР было бы гораздо труднее. Однако еще труднее было бы сражаться с врагом в политической изоляции, в которой находился Советский Союз непосредственно перед войной. Моральная поддержка союзников была не менее, а может, и более важна, чем танки и самолеты.

Победа под Москвой в корне изменила политическое положение Советского Союза. Ведущая роль нашей страны в борьбе против фашистской Германии и ее союзников была признана политическими руководителями крупнейших стран мира, а положение на советско-германском фронте стало центральной темой обсуждения во всех крупнейших газетах Америки и Великобритании. Приведем лишь некоторые.

Так, 15 декабря 1941 г. английская газета «Таймс» в уже цитируемой статье писала: «6 декабря Красная Армия дала особенное доказательство своей стойкости и выдержки, начав после такого жестокого испытания наступление по всему московскому фронту… Москва была высшим испытанием… Москва была состязанием, и русские показали себя лучше, чем противник. Это факт, который нельзя скрыть»[349].

Американская газета «Стар» 16 декабря констатировала: «Успехи СССР, достигнутые в борьбе с гитлеровской Германией, имеют большое значение не только для Москвы и всего русского народа, но и для Вашингтона, для будущего Соединенных Штатов. История воздаст русским должное за то, что они не только приостановили молниеносную войну, но и сумели обратить противника в бегство»[350].

19 декабря английская «Ньюс кроникл» отмечала: «Русское наступление на широком фронте продолжается. Оно превратилось в угрозу всем немецким армиям на Востоке, и эта угроза будет расти. Теперь стало совершенно ясно, что русское верховное командование навязывает свою волю противнику, выгоняя его с «заранее подготовленных позиций», прорывая его «укороченную линию фронта» во многих пунктах и угрожая немецким позициям от Ленинграда до Крыма. Действительно, это поразительная победа оружия — гордый подъем духа и организованной силы. И это после пяти месяцев таких боев, которые только немногие армии в прошлом и в настоящем могли бы выдержать. После уничтожения громадного количества военных материалов всех видов, после потери богатейших сельскохозяйственных территорий и многих военно-промышленных районов важнейшего значения русские сохранили свою крепость и силу сопротивления и были в состоянии выбрать момент и ответить контрударом по наступающему врагу, заставив его отступать»[351].

Наконец, 22 декабря «Таймс» признавала: «Не будет преувеличением сказать, что успехи, достигнутые русскими армиями на всем протяжении их огромного фронта, являются крупной победой, тем более замечательной, что она достигнута армиями, которые в течение шести месяцев выдерживали натиск небывалого ожесточения самой могущественной военной машины из всех, когда-либо созданных «завоевателями мира». Эта победа была достигнута благодаря искусству и выдержке русского верховного командования, стоическому героизму русского солдата и самоотверженности русского народа.

Битва на Восточном фронте является стержнем всей войны. В конечном счете все зависит от нее. Если военная сила Германии будет сломлена в России, то раньше или позже положение на других фронтах может быть восстановлено»[352].

Лидеры великих держав по поводу победы под Москвой также не скрывали ни своего восторга, ни удивления. Например, в обзоре положения на фронтах, сделанном премьер-министром Великобритании У. Черчиллем и опубликованном 12 декабря 1941 г. в «Дейли телеграф», говорилось: «Шесть недель или месяц тому назад люди задавали себе вопрос, будет ли взята Москва или Ленинград на севере или скоро ли немцы займут Кавказ и нефтепромыслы Баку. Мы должны были рассматривать вопросы о том, что мы должны делать, чтобы приготовиться оборонять длинный фронт от Каспийского моря до Средиземного. С тех пор удивительная перемена стала очевидной. Теперь стала ясна огромная мощь русских армий, славная стойкость и энергия, с которой они оказывали сопротивление страшному натиску врага… Его (Гитлера. — В.Л.) армии везде остановлены. На большей части фронта он отступает, страдание его войск невозможно описать, потери огромны. Снег и пронизывающий ветер, дующий в заледенелых просторах, разрушенные города и деревни, длинные линии коммуникаций, подверженные нападениям бесстрашных партизан, упорное и неослабевающее сопротивление, с которым русские солдаты и русский народ защищают каждую улицу, каждый дом, каждый вершок своей земли, — все это нанесло немецкой нации такой урон, равного которому почти нет в истории войн»[353].

16 декабря У. Черчилль отправил личное послание И. В. Сталину: «Невозможно описать то чувство облегчения, с которым я каждый день узнаю о Ваших замечательных победах на русском фронте. Я никогда еще не чувствовал себя столь уверенным в исходе войны»[354]. В тот же день написал Сталину и президент США Ф. Рузвельт: «Я хочу еще раз сообщить Вам о всеобщем подлинном энтузиазме в Соединенных Штатах по поводу успехов Ваших армий в защите Вашей великой нации. Позволяю себе надеяться, что предварительные конференции, намеченные мною на ближайшую неделю, приведут к установлению более постоянной организации для планирования наших усилий»[355].

Не менее интересно и то, что лидеры ведущих западных держав писали в этот период «для себя». Так, в тот же день 16 декабря 1941 г. У. Черчилль сделал весьма любопытные признания: «В настоящий момент фактом первостепенной важности в ходе войны являются провал планов Гитлера и его потери в России. Мы еще не можем сказать, насколько велика эта катастрофа для германской армии и нацистского режима. Этот режим держался до сих пор благодаря своим успехам, достававшимся ему без труда, дешевой ценой. Теперь же вместо предполагавшейся легкой и быстрой победы ему предстоит в течение всей зимы выдерживать кровопролитные бои, которые потребуют огромного количества вооружения и горючего. Ни Великобритании, ни Соединенным Штатам не придется играть какую-либо роль в этом деле, за исключением того, что мы должны обеспечить точную и своевременную отправку обещанных нами материалов. Только таким путем мы сможем сохранить наше влияние на Сталина и включить мощные усилия русских в общий ход войны»[356]. То есть со стороны «союзников» участие в «общей борьбе» предполагалось только материальное, тогда как от русских ожидались «мощные усилия». Хотя и с «отправкой обещанных материалов» они особо не торопились. А все их восторги по поводу победы Красной армии под Москвой носили сугубо шкурный характер.

Московская битва имела и иные международные последствия, определившие дальнейший ход Второй мировой войны: способствовала укреплению авторитета СССР в мире, привела к ослаблению блока фашистских государств. Потерпев поражение под Москвой, германское руководство лишилось доверия своих союзников: ни Турция, ни Япония не решились вступить в войну против СССР на стороне Германии.

Говоря о военных и политических последствиях Московской битвы, необходимо сказать и о самой главной победе. Это была победа духа. Сегодня можно услышать много рассуждений и у нас, и на Западе, что немцы могли взять Москву, «вот только немного не учли отдельные факторы: бездорожье, морозы, обильные снегопады» и т. д. Но когда читаешь письма наших солдат и сравниваешь их с письмами солдат противника, то становится ясно: у немцев не было ни единого шанса.

В Обзоре материалов, захваченных частями 5-й армии на можайском направлении с 20 по 31 октября 1941 г., сообщалось: «30.10.1941 г. нашими частями были захвачены письма солдат и офицеров дивизии, которые они не успели отправить на родину. Все письма датированы 26–27 октября 1941 г… Солдаты в своих письмах отмечают огромные трудности в войне против Советского Союза и стойкость сопротивления частей Красной Армии. В своих письмах солдаты выражают надежду на скорое окончание войны и возвращение домой. Война надоела германской армии»[357].

Вот только некоторые примеры из десятков тысяч немецких писем, попавших в распоряжение советского командования. Так, в донесении в Главное политуправление РККА на имя Л. З. Мехлиса приводился отрывок из письма, найденного 30 ноября 1941 г. у убитого немецкого солдата, имя которого не указывалось: «На улице страшный холод, русская зима вступила в свои права, немецкие солдаты очень плохо одеты, мы носим в этот ужасный мороз пилотки и все обмундирование у нас летнее. Каждый день приносит нам большие жертвы. Мы теряем наших братьев, а конца войны не видно и, наверное, не видеть мне его, я не знаю, что со мной будет завтра, я уже потерял все надежды возвращения домой и остаться в живых. Я думаю, что каждый немецкий солдат найдет себе здесь могилу. Эти снежные бури и необъятные поля, занесенные снегом, наводят на меня смертельный ужас. Русских победить невозможно…»[358]

6 декабря другой немецкий солдат, А. Фортгеймер, жаловался жене: «Дорогая жена! Здесь ад, русские не хотят уходить из Москвы. Они начали наступать, каждый час приносит страшные для нас вести. Холодно так, что стынет душа. Вечером нельзя выйти на улицу — убьют. Умоляю тебя — перестань мне писать о шелке и резиновых ботинках, которые я должен был привезти тебе из Москвы. Пойми — я погибаю, я умру, я это чувствую!»[359]

Наконец, 14 декабря 1941 г. унтер-офицер Г. Буркень признавался в письме домой: «Относительно русских мы сильно просчитались. Те, которые с нами воюют, не уступают нам ни в одном роде оружия, а в некоторых и превосходят нас»[360].

Совершенно иными по духу были письма советских солдат, написанные в те же суровые дни осени — зимы 1941 г. Приведем только один пример — письмо командира десанта моряков — защитников Москвы Георгия Лихоманова жене от 7 декабря 1941 г.:

«Дорогая Маша!

Вот я и на фронте. Уже слышу стрельбу в соседнем лесочке. Там наши моряки отбивают очередную атаку фашистов. Враг настойчиво рвется вперед. Но ты поверь мне, Москву мы не отдадим ни за что. Разгром врага под Москвой неминуем. Это будет началом его полного разгрома.

Перед нами стоит благородная задача очистить советскую землю от фашистских варваров, чтобы наши дети — будущее нашей Родины — жили спокойно и не знали, что такое война. Я уверен в нашей победе.

Мне скоро выпадет счастье бить врага.

Дорогая жена! Помни: в этой битве я либо буду героем, либо погибну за великое дело нашего народа.

Целую, твой Георгий»[361].

После окончания Второй мировой войны многие немецкие генералы в своих мемуарах старались принизить победу советского народа, его солдат и полководцев, обвиняя в своих неудачах и поражениях «генерала Мороза» и «плохие русские дороги». Появилась даже такая шутка: «Немецкие генералы, проиграв войну на полях сражений, выиграли ее на страницах своих мемуаров». Но вот что отвечал на их попытки оправдать себя прославленный маршал Г. К. Жуков: «Нет! Не дождь и снег остановили фашистские войска под Москвой. Более чем миллионная группировка отборных гитлеровских войск разбилась о железную стойкость, мужество и героизм советских войск, за спиной которых были их народ, столица, Родина»[362]. А известный английский военный теоретик Лиддел Гарт в своем труде «Стратегия непрямых действий», вышедшем вскоре после капитуляции гитлеровцев в 1945 г., писал: «Основное, что не поддается учету в войне, — это человеческая воля, которая проявляется в сопротивлении»[363].

Битва под Москвой была одной из крупнейших не только в Великой Отечественной, но и во всей Второй мировой войне. Именно она стала прологом Победы советского народа, победы нашего оружия, нашего духа. Одной из ярчайших страниц этой битвы стал военный парад 7 ноября 1941 г., показавший всему миру, что прифронтовая Москва сдаваться не намерена. Москва намерена победить. И победила. Об этом всегда должны помнить и мы, наследники этой Победы, и те, кто сегодня очень хотел бы об этом забыть.

Оценивая начало Великой Отечественной войны с позиций сегодняшнего дня, историки, политики, представители различных общественных организаций, особенно те из них, кто стоит на либеральных позициях, все чаще и настойчивее ставят вопрос о некомпетентности руководства страны в вопросах внешней и внутренней политики, о бездарности и недальновидности военного руководства. Все это якобы и привело к столь страшным последствиям и неисчислимым жертвам в начальном периоде войны. Вот если бы…

Разумеется, были и ошибки, и серьезные просчеты в планировании и руководстве войсками. Была и отчаянная надежда на то, что все это только провокация и все еще обойдется. Наверняка была и растерянность в первые часы после нападения. Не дни и недели, а именно часы. Растерянный Генеральный штаб не отправляет на фронт военно-историческую группу Главного оперативного управления для изучения и обобщения опыта войны на следующий день после ее начала. И не планирует проведение контрударов. А Верховное главнокомандование не отдает приказ бомбить столицу противника. Так ведут себя те, кто собрался выстоять и победить. Французы и англичане в 1939–1940 гг. вели себя иначе. И все же можно ли было избежать тех жертв, которые выпали на долю армии и народа? Увы. Чем больше мы пытаемся серьезно и спокойно проанализировать то или иное возможное развитие событий в тот или иной отрезок времени, предшествующий войне, тем больше убеждаемся: все могло быть гораздо хуже. Перед войной и в ее начале было сделано все, что только возможно было сделать. К сожалению, этого оказалось недостаточно, но большего не сделал никто. Только мы оказались в состоянии выдержать удар такой колоссальной мощи, какой был нанесен 22 июня 1941 г.

Именно в этот день весь мир узнал, что у фашизма есть оппонент, который может противостоять ему на равных, несмотря ни на какие издержки.

В отечественной исторической литературе много говорится о роли и месте СССР во Второй мировой войне, о том, что мы спасли Европу и мир от фашизма. Это действительно так. Но это не все. Главное, что мы смогли сделать, — это удержать мир от почти добровольного сползания в этот самый фашизм, в котором мир, по крайней мере западный мир, начиная с 1940 г. вполне комфортно разместился, не испытывая особых проблем[364]. Казалось бы, если сохраняются и функционируют демократические институты, то какая разница, кто будет обеспечивать их функционирование? 22 июня 1941 г. мир увидел, что разница есть, и весьма существенная. Трагедия поселка Орадур-сюр-Глан, произошедшая 10 июня 1944 г. во Франции, показала, в чем именно эта разница. Правда, те представители западной цивилизации, которые столкнулись с фашизмом не на улицах своих уютных городков и поселков, а в Освенциме и Бухенвальде, поняли это намного раньше.

И еще один вывод. Именно 22 июня 1941 г., когда непримиримые противники объединились перед лицом общей опасности, стало понятно: фашизму нет места в этой реальности.

Сегодня мы живем в другой реальности. В реальности фактического демонтажа Ялтинско-Потсдамской системы и ее реальных завоеваний. А это означает, что вопрос с фашизмом вновь открыт. Нацистская идеология как способ мышления и действия никуда не делась. Элементы этого мышления, модифицированные применительно к нынешним условиям, но вполне узнаваемые, все чаще проявляются в политике, идеологии и даже на бытовом уровне. Более того, этим начинают гордиться. Похоже, что это фундаментально не устраивает только нас. А значит, России вновь придется высказаться по данному поводу. Сможем ли мы это сделать так, как это сделали наши деды в 1941–1945 гг.? Хочется верить, что да, сможем. Уже делаем.

И все же почему Европа так охотно подчинилась фашизму? Был ли он случайной флуктуацией, сбоем программы или частью того же Западного проекта, предназначенного для решения вполне конкретной задачи? В связи с этим крайне важно понять, что именно представлял (или представляет) собой нацистский проект и какое место он занимал (или занимает) в системе миропроектной конкуренции.

О фашизме и его разновидностях сегодня написаны сотни томов самых серьезных исследований самыми различными — и отечественными, и зарубежными — авторами[365]. Различными в первую очередь по своим взглядам и пристрастиям. Изучению и классификации подверглись разные проявления фашизма, его сущность и признаки[366]. Все эти работы представляют несомненный интерес для исследований в данной области. Наиболее ценно в них то, что эти работы, как и многие другие, не замыкаются, собственно, на итальянском фашизме или германском нацизме, а рассматривают их как частные случаи одного и того же явления.

И все же четкого ответа на вопрос, что же такое фашизм, по-прежнему нет. Автор и не ставит перед собой столь амбициозную задачу. Задача автора несколько скромнее: определить место фашистского проекта в системе миропроектной конкуренции.

Если рассматривать фашизм как один из конкурирующих глобальных проектов (язык не поворачивается употребить термин «развития», но приходится), а Национал-социалистскую рабочую партию Германии (НСДАП) как движущую силу этого проекта, то сразу возникает вопрос: при чем тут социализм?

Почему в названии одной из самых одиозных и кровавых политических партий в истории человечества социализм (в сочетании с понятием «рабочая») занимает едва ли не центральное место?

Естественно, наибольший интерес для исследования представляет германский национал-социализм. Но понять, о чем идет речь, будет крайне проблематично, не разобравшись хотя бы в первом приближении, что такое фашизм как таковой.

Этимология самого термина нам мало что скажет, хотя и это небезынтересно. Но термин отсылает нас к 1922 г., то есть ко времени прихода к власти Б. Муссолини, дуче Италии. Именно ему во многом принадлежит первенство во введении в оборот многих терминов (включая фашизм и тоталитаризм), ставших впоследствии нарицательными. В то же время представляется несколько сомнительным, что подобный феномен родился, что называется, в одночасье. Столь мощное общественно-политическое явление (а это, к сожалению, именно так) просто обязано иметь давнюю историю.

Наивно было бы полагать, что подобная предыстория, если она действительно имеет место быть, будет касаться исключительно фашизма.

Как политическое явление фашизм — это изобретение именно первой половины XX в., призванное сыграть вполне определенную роль в мировой истории. Другими словами, это инструмент.

И вот здесь возникает вполне уместный вопрос: инструмент чего?

Что именно необходимо было осуществить с помощью столь одиозного явления?

И самый главный вопрос: чей это инструмент?

Рассмотрение фашизма в качестве инструмента не только дает возможность полнее осознать причины возникновения столь многих его разновидностей (национал-социализм[367], фалангизм[368], рексизм[369] и т. д.), но и объединить все эти разновидности в рамках одного родового понятия.

Поскольку мы имеем дело со случаем, когда движение родилось раньше термина, которым оно впоследствии было названо, то опишем вначале именно его.

Вольфганг Випперман в работе «Европейский фашизм в сравнении. 1922–1982», комментируя мысль Фрица Шотгефера о том, что «фашизм носит имя, само по себе ничего не говорящее о духе и целях этого движения…»[370], пишет: «В отличие от таких понятий, как консерватизм, либерализм, социализм, коммунизм и т. д., понятие «фашизм» лишено содержания. Итальянское слово fascio, означающее «союз», происходит от латинского fastis’, так назывались связки розог у римских ликторов. В XIX в. этим словом пользовались республиканские, профсоюзные и социалистические группы, чтобы выразить свое отличие от партий. Затем, в начале XX в., этим символическим именем назывались также итальянские правые. Начиная с 1917 г. правое крыло итальянского парламента объединилось под названием «Союз национальной обороны» («Fascio per la difesa nazionale»). Из основанного в 1915 г. «Союза революционных действий» («Fascio d’azione rivoluzionam) и организованного Б. Муссолини в 1919 г. союза ветеранов войны — «Союза борьбы» («Fascio di combattimento») возникла затем фашистская партия, называвшаяся с 1921 г. Национальной фашистской партией (НФП, Partito Nazionale Pascista)»[371].

Как видим, ничего страшного. Просто союз.

Но не все так просто. В самом названии есть термин «партия» и термин «национальная». Казалось бы, и что такого? Мало ли как называют себя различные партии. Какая разница? В данном случае разница принципиальная. Ведь термином «fascio» как раз и пользовались, чтобы дистанцироваться от партии. А здесь все с точностью до наоборот. Следовательно, перед нами не просто союз, а некий «союз союзов». То есть уже в самом названии партии угадываются амбиции, намного превышающие просто победу на выборах.

Почему же именно этому «союзу» было суждено сыграть столь роковую роль в новейшей истории?

Очевидно, что идеологические основы этого движения были заложены гораздо раньше формального прихода фашистов к власти. И не в Италии. И уж тем более не в Германии.

Как ни странно, но первые ростки фашистской идеологии обнаруживаются во Франции. В генезисе французского фашизма причудливо переплелись элементы традиционной консервативно-националистической реакции (Э. Дрюмон, М. Баррес, Ш. Моррас) с анархо-синдикалистским революционаризмом (Ж. Сорель, Ж. Валуа). Этот последний играл, правда, гораздо менее важную роль. Сказывалось также наследие традиций бонапартизма и буланжизма[372], реакционных течений, отличавшихся искусством мобилизации масс[373].

Существенная роль в генезисе французского фашизма принадлежала «Аксьон франсэз»[374] — организации, идеология которой представляла собой сплав самых разнообразных реакционных учений. Ее истоки восходят к концу XIX в., когда во Франции кипели политические страсти вокруг «дела Дрейфуса»[375]. Ядром идеологии «Аксьон франсэз» являлся так называемый интегральный национализм, который расшифровывался следующим образом: классовый мир, строгая иерархия, корпоративизм; все это под эгидой монархии[376]. Однако, как отмечал американский исследователь Э. Тенненбаум, «краеугольный камень его доктрины — не монархизм, а решительный антидемократизм»[377].

Интеллектуальные построения лидера «Аксьон франсэз» Ш. Морраса проникнуты тоской по «старому порядку», уничтоженному Великой французской революцией. Его идеи имели сильный международный резонанс, прежде всего в романоязычных странах. Лидер бельгийских рексистов Л. Дегрель называл Ш. Морраса «интеллектуальным отцом всех европейских фашизмов»[378].

Давние традиции фашизм имел и в Англии — родине европейской демократии и парламентаризма.

К предшественникам английского фашизма американский историк Р. Беневик относит основанную в 1902 г. Лигу британских братьев. Выступая под лозунгом «Англия для англичан!», эта организация требовала ограничения иммиграции, вела антисемитскую пропаганду в районе Ист-Энда[379]. В связи с генезисом британского фашизма Беневик упоминает и возникшую в 1915 г. Британскую имперскую лигу[380].

Пожалуй, отдельного упоминания заслуживают ольстерские волонтеры Э. Карсона, взбунтовавшиеся в марте 1914 г. против ирландской политики либерального правительства[381]. Одна из активных членов Британского союза фашистов М. Аллен писала, что «если бы не война, ольстерское движение преодолело бы ограниченность первоначальных целей и превратилось бы в «восстание против всей теории и системы британской демократии. Ольстерское движение фактически было первым фашистским движением в Европе…»[382].

После Октябрьской революции в России, разделившей мир на два противоборствующих лагеря, фашистские движения и партии появляются практически во всех странах Европы, но собственно фашистскими они стали называться только после того, как в 1922 г. к власти в Италии пришла партия Б. Муссолини.

В Англии первая официально назвавшая себя фашистской организация появилась в 1923 г. Ее основательницей была Р. Линторн-Орман. Организация была небольшой и насчитывала около тысячи членов. Английский историк К. Кросс отмечает, что эта организация появилась на свет в психологически подходящий момент, когда «приход к власти лейбористской партии в январе 1924 г. казался тысячам изолированных друг от друга представителей среднего и высшего класса прелюдией к красному террору, который положит конец собственности и поставит под угрозу женскую добродетель»[383].

В конце 20-х — начале 30-х годов в Англии появились и другие фашистские и профашистские организации. «В 1928 г. были созданы «Имперская фашистская лига», издававшая газету «Фашист», «Национал-социалистская лига», организация «Зеленые рубашки» и некоторые другие. Основной костяк «Британских фашистов» и различных фашистских групп влился в созданный в 1932 г. «Британский союз фашистов», наиболее крупную фашистскую организацию Англии в 30-х гг. Руководитель союза британский «фюрер» миллионер О. Мосли был членом исполкома лейбористской партии и входил в состав правительства Макдональда. В мае 1930 г. он вышел из правительства и попытался использовать недовольство рядовых членов лейбористской партии, чтобы захватить в ней руководство и сделать себе карьеру. Когда эти попытки провалились, Мосли объявил о создании новой партии, которая затем превратилась в «Британский союз фашистов». Подражая Гитлеру, Мосли изложил свою программу в книге «Великая Англия», изданной в 1932 г. Внутриполитическая программа Мосли сводилась к подчинению рабочего класса диктатуре «корпоративного государства». В ней содержалась социальная демагогия, рассчитанная на различные слои населения: безработным он обещал работу, мелким предпринимателям — защиту от «рабочих-большевиков», капиталистам — новые прибыли. Мосли выдвинул шовинистический лозунг «Англия превыше всего» и поклялся добиться установления британского мирового господства»[384].

Но в Британии, где процессом управляли куда более серьезные политические силы, фашизм не имел шансов на развитие и тем более приход к власти: здесь его готовили на экспорт, для внешнего употребления. Сама Британия — в связке с США, разумеется, — собиралась выступить против него. В противном случае невозможно было извлечь максимальные дивиденды из затевающегося предприятия, рассматривавшегося частью европейской элиты как бизнес-проект. Достаточно рискованный, нужно заметить, но в случае удачи обещающий с лихвой окупить все затраты и инвестиции.

Возвращаясь к рассуждениям о «красном терроре», наступлением которого праворадикальные политики запугивали обывателя, изображая себя спасителями от ужасов большевизма и его последователей (реальных или мнимых) в собственных странах (сравнить английских лейбористов с русскими большевиками было весьма вольным допущением), то можно сделать довольно любопытное наблюдение. Оно подводит к выводу, лежащему буквально на поверхности: возникновение фашистских партий и движений в различных странах Европы — это естественная реакция правящего класса на появление коммунистического режима в России, в котором усматривалась прямая угроза западному миру, его ценностям и устоям.

В принципе, определенный смысл в подобном утверждении есть.

Правящие элиты европейских стран действительно были смертельно напуганы революцией в России. Они действительно готовы были пожертвовать многим, включая и некоторыми демократическими институтами, лишь бы не допустить у себя ничего подобного. Но в конце XIX в., когда возникла фашистская идеология во Франции, и в начале XX в., когда возникают первые фашистские организации в Англии, коммунистического режима еще не было.

Значит, причины данного феномена в ином. По всей видимости, они гораздо глубже, чем те, к которым апеллирует большинство исследователей.

Есть все основания полагать, что эти причины кроются в самой природе капитализма, блестяще описанной М. Вебером в работе «Протестантская этика и дух капитализма».

Если речь заходит о капитализме, то обычно предполагается выгода, извлекаемая тем или иным способом из того или иного продукта или вида деятельности. Главным критерием любой деятельности при этом выступает успех. Но это сильно упрощенная и во многом неверная схема понимания такого явления, как капитализм. Капитализм — это в первую очередь модерн. То есть процесс модернизации традиционного общества, перевод его в новое качество — индустриальное.

Коль скоро речь зашла о духе, то прежде всего подразумевается нечто вневещественное, идеальное, отсылающее исследователя к трансцендентальным началам данного явления. То есть весь процесс обогащения, особенно первоначального, который по определению носит криминальный характер, должен быть освящен свыше. Для этого необходима была система смыслов, ценностей и социальных норм, оправдывающих фактическое ограбление одних людей, неуспешных, другими — успешными.

Вне рамок этики, хоть какой-нибудь, данное действие в принципе неосуществимо.

Во-первых, те, кого грабят, станут защищаться на вполне законных основаниях.

Во-вторых, капитализм — это кредит. Но если нет морально-этических норм, освящающих капиталистическую деятельность, то кредит невозможен. Просто не дадут денег. Следовательно, мораль совершенно необходима.

В рамках этой морали становится возможным легитимизировать процесс ограбления не просто отдельных людей, а целых социальных укладов.

В рамках новой морали в корне меняются ролевые функции доминантных групп, то есть тех групп населения, которые осуществляют и обеспечивают процесс модернизации.

Уважаемыми членами общества становятся те, кто еще вчера был если не презираем, то по крайней мере незаметен.

Цитируя работу Бенджамина Франклина «Works, Ed. Sparks.» — эту своего рода «светскую Библию», Макс Вебер пишет: «Тот, кто бесплодно растрачивает время стоимостью в 5 шиллингов, теряет 5 шиллингов и мог бы с тем же успехом бросить их в море. Тот, кто потерял 5 шиллингов, утратил не только эту сумму, но и всю прибыль, которая могла быть получена, если вложить эти деньги в дело, — что к тому времени, когда молодой человек состарится, могло бы обратиться в значительную сумму»[385].

Далее он пишет: «Все нравственные правила Франклина имеют, правда, утилитарное обоснование: честность полезна, ибо она приносит кредит, так же обстоит дело с пунктуальностью, прилежанием, умеренностью — все эти качества именно поэтому и являются добродетелями. Из этого можно заключить, что там, где видимость честности достигает того же эффекта, она вполне может заменить подлинную честность — ведь легко можно предположить, что в глазах Франклина преизбыток добродетели — лишь ненужная расточительность и как таковая достойна осуждения»[386]. В таком случае сама мораль в своем истинном значении становится избыточной, а значит, и нерентабельной. А в протестантской традиции нерентабельность является синонимом греховности.

Справедливости ради необходимо заметить, что сам М. Вебер так не считал. Он только акцентировал внимание своих читателей на бросающемся в глаза факте, тут же оговорившись, что не все так просто. Что под видимым утилитаризмом скрывается нечто большее, а именно: что «Summum bonum»[387] этой этики прежде всего в наживе, во все большей наживе при полном отказе от наслаждения, даруемого деньгами, от всех эвдемонистических или гедонистических моментов… Этот с точки зрения непосредственного восприятия бессмысленный переворот в том, что мы назвали бы «естественным» порядком вещей, в такой же степени является необходимым лейтмотивом капитализма, в какой он чужд людям, не затронутым его веянием»[388].

При этом подчеркивается, что все это имеет смысл только в том случае, если сам процесс наживы носит законный характер. Но мало ли что считал М. Вебер. И. Ньютон тоже не собирался закладывать основы современной науки, создавая свою небесную механику. «Начала» И. Ньютона — это попытка описания Божественного Акта Творения языком рационального знания, физики в данном случае. В результате мы получили научную картину мира.

Здесь примерно то же самое.

М. Вебер блестяще описал принципы и нормы, согласно которым капитализм может существовать как система и как процесс. Но он ничего не сказал (и не мог сказать) о генезисе принципов и норм, о механизмах их трансформации. Равно как и о причинах, способных вызвать эту трансформацию.

То, что вчера было незаконным, сегодня может стать (и становится) не просто законным. Это становится нормой[389].

Таким образом, нажива, коль скоро она получает Божественное покровительство (а в протестантизме и его разновидностях — это именно так), будет узаконена тем или иным образом во всех своих формах, за исключением, пожалуй, самых экзотических случаев прямого разбоя или откровенно криминальной деятельности.

Впрочем, даже эта, казалось бы, безусловная норма была успешно отменена в Англии еще во времена Тюдоров. Королева Елизавета I узаконила морское пиратство, введя его в определенные рамки: запретила грабеж английских судов и обязала пиратов часть выручки сдавать в казну. В остальном каперы (то есть пираты) были совершенно свободны. Несогласных вешали. Остальные стали вполне уважаемыми членами общества. Сэр Френсис Дрейк — ярчайшее тому подтверждение.

Именно для этого и необходимо было установить жесточайшую диктатуру формального закона. Именно формального. Торжество буквы при полном забвении духа. Из сферы права дух изгонялся полностью.

В понимании сути капитализма и определении его категориальной структуры соперничают различные школы и направления.

Марксизм рассматривает его как общественно-экономическую формацию, либеральная традиция, на примере того же М. Вебера, предпочитает рассматривать капитализм как систему и процесс. Но существуют и другие подходы. Например, глобально-формационный[390].

Не претендуя на полноту использования метода, используем сам принцип. То есть правы и те и другие. По сути дела, так оно и есть. Просто в рамках различных научных и идеологических подходов рассматривались различные аспекты одного и того же явления.

В этом случае капитализм — это не столько общественно-экономическая формация (но и она тоже, безусловно), сколько процесс, встроиться в который невозможно, не соблюдая определенных правил, не подчиняясь определенным морально-этическим нормам, освященным протестантской церковью.

Предположим, что встроились. Соблюдая определенный ритуал, получили искомый результат. Например, активизировали каналы вертикальной мобильности, добились политической власти, модернизировали страну. Получили сверхприбыли. Конвертировали их в еще большую власть, а ее в еще большие сверхприбыли. Причем сверхприбыли вовсе не пущены на удовольствия и прожигание жизни. Не разворованы. Они пущены в дело. А власть употреблена на то, чтобы дело двигалось, так как одних денег для этого мало.

Но вот процесс завершен. Ведь любой процесс конечен. Общественно-экономическая формация, стиль политического мышления, культурная и интеллектуальная надстройка — одним словом, инфраструктура процесса — все это осталось, а самого процесса нет. Завершился. Весьма успешно завершился, нужно заметить, но от этого не легче. Какое-то время все движется по инерции, а у любого процесса сила инерции должна быть огромна. Но вскоре и она иссякает. Наступает эпоха кризисов. От финансово-экономических до кризиса европейской культуры как таковой[391].

На горизонте реально маячит закат эпохи «Модерн», старт которой дала Великая французская революция, а фундамент был заложен еще Вестфальской системой. Инфраструктура становится ненужной. Но это не просто технологии, которые можно заменить другими, более продвинутыми. Это жизненный уклад целой цивилизации. Притом доминирующей цивилизации. Это системы смыслов, ценностей, норм и правил. Это вообще все! Это нельзя просто взять и отменить.

Да и с технологиями не все так просто. Где их взять, если новые технологии могут появиться только в новой культурной среде, а там тоже кризис, да еще какой! Именно в это время и именно в культурной и интеллектуальной среде лидеров капиталистического мира, Франции и Англии в первую очередь, появляются первые, интеллектуальные и практические ростки того, что в скором времени получит наименование «фашизм». В кайзеровской Германии ростки этого феномена не могли появиться в принципе: там с процессом было все в порядке. Не могли эти ростки появиться и в Российской империи. Несколько по другим основаниям, а не только в силу продолжающегося процесса, но также безусловно.

Первый спазм западной цивилизации, порожденный надвигающимся закатом, был преодолен при помощи первого же глобального кровопускания. Официальное обоснование возникновения Первой мировой войны общеизвестно: передел уже поделенного мира; закон неравномерности развития стран при капитализме и т. д.

Но причины, вызвавшие возникновение глобального конфликта, были не только в этом. Назрела насущная необходимость менять вектор развития, так как наличный вектор себя исчерпал. Однако было непонятно, куда идти. Кроме того, смена вектора почти всегда означает и смену лидера. Но правильность постановки задачи или обозначения проблемы вовсе не гарантирует адекватного решения или ответа на вызов. Предполагает, но не гарантирует. В вопросе лидерства, консенсуса, естественно, не было и не могло быть.

То, что в мире доминировала англосаксонская часть западного мира (до Первой мировой войны собственно Великобритания), сомнений не вызывало. Но признание британского доминирования de facto вовсе не означало безоговорочного согласия с этим фактом как таковым. На доминирование, по крайней мере в Европе, претендовала и романо-германская часть Запада. В первую очередь это Франция и Германия. И не без оснований. Сильные позиции по многим показателям были у Австро-Венгрии. Одним словом, претендентов на роль европейского лидера хватало.

При идентичности политических систем и если не равности, то сопоставимости уровней культурного и технологического развития у основных акторов европейского процесса конфликт должен был возникнуть рано или поздно. В последнее время принято считать, что основой всех конфликтов, и глобальных в первую очередь, являются неустранимые идеологические противоречия. Это не совсем так. Вернее, совсем не так. Об идеологии можно спорить. Но если идеологических разногласий нет, а проблемы есть, то спорить не о чем.

Однако была еще и Российская империя, которая вроде бы и была частью цивилизованного западного мира, а вроде бы и не была. Как-то не так она развивалась. Никто не мог исключить возможность того, что при смене вектора развития доминировать станет именно Россия. Вот по поводу недопущения подобного сценария развития событий консенсус на Западе был полный.

От нас необходимо было избавиться тем или иным способом.

Помимо того что каждый из основных участников глобального конфликта решал свои собственные задачи, решалась также и общая задача по устранению Российской империи с европейской политической сцены. Если верить распространявшимся в то время слухам, глава правительства Великобритании Ллойд Джордж, узнав о революции в России и отречении государя императора, сказал: «Одна из целей войны для Англии теперь достигнута»[392].

Может быть, это и впрямь только слухи того времени. Но ведь откуда-то же они взялись? Да и распространители этих слухов — дипломатические круги — сами по себе являются достаточно серьезным источником.

Однако цель была достигнута не полностью. Мало того что Россия никуда не делась, так она еще и стала «опорной» государственностью коммунистического проекта[393], сделав смену вектора глобального развития объективной реальностью. Причем такого развития, которое выводило за скобки какое-либо западное доминирование в принципе.

Воистину для Запада лекарство оказалось гораздо хуже болезни. Пришлось срочно пускать в ход «домашние заготовки», то есть те силы, которые в скором времени назовут фашистскими.

И все же на главный вопрос мы пока не ответили. Почему данному феномену было присвоено имя «фашизм»? Казалось бы, между тем политическим образованием, которое пришло к власти в Италии в 1922 г., и тем, что впоследствии назвали фашизмом, не так уж и много общего. А с германским нацизмом, за исключением некоторых (уже заимствованных внешних форм, таких как факельные шествия и т. д.), так и вовсе ничего.

Многие исследователи, в первую очередь на Западе, подметив это несоответствие, пытаются если не реабилитировать итальянский фашизм, то, по крайней мере, представить его как нечто, не выходящее за рамки стандартной заурядности, — обычное правоконсервативное движение, не более того. На самом деле итальянский фашизм, хотя он действительно не является тем, чем его обычно рисуют, вовсе не так безобиден.

После того как итальянские фашисты решили стоящие перед ними первоочередные проблемы, предпринимается попытка активизации католического проекта. 11 февраля 1929 г. между Италией и Святым престолом подписываются Латеранские соглашения, состоящие из договора, финансовой конвенции и конкордата.

Договор признает католицизм «единственной государственной религией» Италии (ст. 1) и «суверенитет Святого престола в международных делах» (ст. 2); предусматривает образование государства Ватикан, границы которого определяются планом, приложенным к договору (ст. 3)[394].

Это многое объясняет. Не все, но многое.

Практически во всех энциклопедических статьях, посвященных Латеранским соглашениям, отмечается, что после их подписания фашистский режим получил поддержку Святого престола. Но ведь такая поддержка оказывалась и ранее, то есть еще до того, как итальянские фашисты пришли к власти. Ну кто такой Бенито Муссолини со своей партией без ТАКОЙ поддержки? Правильно. Никто! Разве не видно, на чьи деньги и под какой проект все это создавалось?

А то, что это был именно ПРОЕКТ, а не частная победа на выборах одной из итальянских политических партий, — очевидно вполне. Европа в жесточайшем кризисе — от экономики и финансов до основ культуры.

В России вполне успешно разворачивается альтернативный Красный проект, способный указать народам Европы и мира пути выхода из кризиса и предложить другой вариант развития. Тем более что и инструменты для трансляции своих идей и координации действий с рабочими и коммунистическими партиями и движениями в странах Европы у СССР имелся: Коминтерн играл роль координирующего надгосударственного органа, фактически альтернативного Лиге Наций.

От координации к директивам, обязательным для исполнения, — один шаг. Другое дело, мог ли СССР этот шаг сделать в тех условиях? И собирался ли его делать в принципе? Но потенциально такая возможность существовала.

Необходимо было серьезное противодействие Красному проекту, основанное в первую очередь на духовности или идейных началах. Ни того ни другого Запад предложить не мог.

А Ватикан мог! И предложил. Для этого реанимировалось старое как мир противостояние двух христианских конфессий — католицизма и православия, притом что в Советском Союзе самого православия как бы и не было. Церковь отделена от государства, официальная пропаганда проповедует атеизм, многие храмы и обители закрываются, а священнослужители подвергаются гонениям. Согласимся, что стартовые условия для противодействия СССР в глобальном масштабе более чем предпочтительные.

Временной зазор в 7 лет между приходом Б. Муссолини к власти и подписанием Латеранских соглашений объясняется, по-видимому, изначальной слабостью итальянских фашистов. Необходимо было время для того, чтобы зарекомендовать себя в глазах правящего класса и обывателей силой, способной решать серьезные проблемы и получить реальную поддержку в обществе. К 1929 г. эта задача в основном была решена.

Таким образом, именно фашистская Италия претендовала (и притом реально претендовала) на роль доминирующей силы, способной объединить народы Европы для борьбы с коммунизмом.

Но кто и как представляет себе это объединение вне рамок прямого военного столкновения?

В первую очередь с Францией и Англией. Казалось бы, где Италия — и где Англия с Францией? В экономическом плане они несопоставимы. Италия гораздо слабее. Но!.. И во Франции, и в Англии достаточное количество католического населения, проживающего компактно. Во Франции больше, в Англии меньше, но достаточно. И у этого населения есть исторический счет к протестантам. Длинный счет. И у протестантов к католикам он есть. И тоже длинный. Да, нации при этом окажутся расколотыми по конфессиональному признаку. Францию это коснется в большей степени, Англию, возможно, в меньшей. Но коснется всех. Так ли уж сильны они тогда будут?

Как бы ни была слаба фашистская Италия по сравнению с основными конкурентами, католический проект имел все шансы на успех.

Таким образом, мы имеем все основания предположить, что итальянский фашизм первоначально задумывался и осуществлялся как магистральная преемственность[395] католического проекта, который Ватикан в силу ряда причин не мог активизировать явным образом. Развертывание магистральной преемственности католического проекта в лице итальянского фашизма предполагало лидерство Италии в Европе, за которое пришлось бы драться, и драться жестко. Это означало ни много ни мало новую мировую войну. Причем основным театром военных действий вновь становился, по крайней мере в первой ее фазе, Старый Свет. А вот дошло ли бы дело до второй фазы, то есть до крестового похода против большевистской России, — это большой вопрос. Вполне могло и не дойти. При этом последствия для Европы в любом случае были бы катастрофическими. Ведь в этом случае отделаться имитацией войны, которая имела место в действительности на западном театре военных действий, не получилось бы: сражаться пришлось бы всерьез.

Могло ли это понравиться двум ведущим державам Европы — Британской империи и Французской республике?

В Европе было достаточно государств, в которых католическая церковь имела весьма прочные позиции. Та же Польша, например. И не только она. Естественно, ведущим игрокам это понравиться не могло. Не нравилось им это по-разному, но категорическим образом. Вот тогда и замаячила в Германии «коричневая альтернатива».

Подобные проекты, способные решить проблему радикальным образом, приобретают крайнюю актуальность в то время, когда мир в лице его лидеров не знает, куда идти дальше, а существующие конкурирующие проекты — в силу различных причин — оказываются неприемлемыми. Для ведущих европейских игроков, Великобритании и Франции, как советский, так и итальянский проекты были недопустимы фундаментально, хотя и по разным основаниям. Именно поэтому фундаментально приемлемым оказался нацистский проект — то, что впоследствии назовут «коричневой чумой».

Чумой можно заболеть по-разному. Этот процесс может быть вполне естественным: совпали внешние и внутренние условия, и все. Германию очевидным образом заразили. Технологии прививки политического вируса, каким национал-социализм был для Германии, мало чем отличаются от таковых в вирусологии. Выводится нужный штамм, помещается в питательную среду, затем, после серии тестов, переносится непосредственно на объект исследования.

Причем «вирус» был в значительной степени модифицирован. Абы какой фашизм там бы просто не прижился. Он должен был быть именно с германским колоритом, с апелляцией к исконно германским ценностям, эпосу, истории, к растоптанной национальной гордости, униженному достоинству и много чему еще. Однако это было не главное. Его духовной основой ни в коем случае не должна была быть традиционная религиозность. Ни протестантская, ни какая-либо другая. Об атеизме речь также не шла.

Речь шла о значительной степени модифицированной эзотерике и мистике. Только так можно было успешно не только противостоять католическому проекту, но и, перехватив инициативу, сделать опорной государственностью фашистского проекта именно Германию. А Италию сделать ее первой союзницей, похоронив тем самым все претензии на европейское лидерство.

В 1933 г. один из оккультных теоретиков и видный функционер НСДАП А. Розенберг открыто выступил против обрядов и таинств католической веры, которая, по его словам, являлась заблуждением и попыткой подорвать могучий дух арийцев[396].

Обладая проектностью, можно лидировать и без сильной экономики. Это проблематично, но возможно. Утратив проектность, лидировать нельзя вовсе.

Почему на эту роль была выбрана именно Германия?

Скорее всего, ключевую роль в определении будущей опорной государственности для фашистского проекта, должным образом модифицированного, который бы устраивал основных европейских игроков, сыграла возможность прихода к власти коммунистов. Эта возможность в Германии была вполне реальна. Все предпосылки к этому были. Это означало бы окончательную катастрофу для Западного проекта. Допустить это ведущие европейские игроки не могли, так как приход коммунистов в Германии к власти означал скорую и практически неизбежную победу коммунизма во всей Европе.

Таким образом, ставка на Германию как носительницу фашистского проекта была безальтернативной. По всей видимости, именно этим объясняется тот факт, что Франция «скрепя сердце», протестуя, но все же терпела усиление Германии, лишаясь союзников и теряя с таким трудом завоеванные преимущества.

Понимали ли во Франции, что после мировой войны сильная Германия при сильной Франции невозможна? Наверное, понимали. Поэтому и воздвигли линию Мажино, надеясь на чудо. Наверняка понимали это и в Англии, потому и убеждали постоянно французов в том, что опасности нет.

Однако чуда не случилось.

После прихода нацистов к власти Германия перехватывает главенство в фашистском проекте, становясь его опорной государственностью. К этому времени от его первоначальной сути не остается ничего, кроме названия. В неизменном виде остается только то, что составляет суть общеевропейского консенсуса, — уничтожение России как исторической данности. Именно под это обязательство Гитлер и получил власть.

Именно на эту цель работают внешняя атрибутика и некоторые принципы государственного устройства фашистской Германии. Отсюда и термины в названии партии: «социалистическая» и «рабочая».

Именно это (вернее, в том числе и это) будет использовано впоследствии против России ее противниками. Но это будет потом. А пока Европа стремительно приближалась к новой большой войне.

Однако устранение с политической сцены Советского Союза как главного оппонента в глобальной игре не являлось главной целью. Она была значимой, возможно, даже ключевой, но все же не главной. Кроме борьбы с конкурирующим советским проектом, Западу необходимо было решить и свои внутренние проблемы, связанные с общим кризисом во всех сферах социального бытия. Собственно говоря, это был кризис самой западной проектности. А преодолеть его, не уничтожив предварительно Россию, было невозможно.

Если невозможно сменить вектор развития, сохранив при этом лидерство, то его (лидерство) нужно сохранить путем отказа от развития как такового. То есть свернуть проект «Модерн», переформатировав существующее мироустройство на иных основаниях.

Германский фашизм вполне отвечал этим целям.

Однако «перезагрузка» через войну имела смысл только в том случае, если СССР будет побежден. А этого не произошло.

Война, особенно мировая, сама по себе является мощнейшим фактором развития производственных технологий. И не только. Все страны, принимавшие участие в войне, даже проигравшие (как это ни парадоксально звучит!), вышли из нее окрепшими в технологическом отношении.

Таким образом, переформатирования существующего мироустройства не произошло. Разгромив фашистскую Германию, человечество получило «отсроченный» кризис, так как ни одна проблема, приведшая к мировой войне, не была решена полностью.

Современная ситуация в мире во многом напоминает то, что имело место в промежутке между двумя мировыми войнами: общий кризис культуры, рецессия, кризис банковской системы, набирающие силу военные конфликты в различных частях планеты. Разумеется, любые аналогии условны, но все же…

Оказался ли побежден фашизм в результате победы во Второй мировой войне сил антигитлеровской коалиции? Нет!

Разгрому подверглось государство, но проектное ядро фашизма было сохранено. То есть сохранилась система смыслов и ценностей, а также элита проекта — носители данных смыслов.

Была ли возможность у Германии спасти все это в условиях тотального военного разгрома без помощи извне? Разумеется, нет.

Следовательно, нашлись достаточно влиятельные силы, заинтересованные в консервации фашистского проекта «до лучших времен».

Таким образом, возможность реставрации существует. Пусть и не в явном виде и на несколько иных основаниях, но существует. Да, собственно говоря, она уже началась. И идет полным ходом, и не только на территории Украины и в Прибалтике. Это в разной степени интенсивности наблюдается по всей Европе.

Похоже, что и в современной ситуации единственным препятствием на пути кардинального решения проблемы стоит Россия. В который раз.

Вот только Россия уже не та, что была 65 лет назад. И дело даже не в том, что мы слабее в технологическом или военном отношении наших конкурентов в Большой Игре. Дело в том, что мы утратили свою проектность. Вне этой проектности ни технологическая, ни военная мощь не являются гарантами выживания.

Сегодня, в условиях очередного глобального кризиса, проблема вновь актуальна, а иных рецептов ее решения, кроме уже отработанных, у Запада, похоже, нет. Другое дело, что расклад сил и потенциал игроков совершенно иной.

И с кризисом проектности не все так просто. Свертывание любого развития вообще — это тоже Проект. Очень узнаваемый по многим параметрам. И куда приведет очередной виток Большой Игры, трудно прогнозировать. Но разговоры о «новом формате» отношений и «перезагрузке» во всех планах современного бытия звучат все более откровенно.

Quo vadis? Куда идем? Собственно говоря, ответ на этот вопрос уже есть. Путь более чем узнаваем. Все это мы уже видели начиная с 1933 г. и даже раньше. И цели этого движения вполне узнаваемы. Да их уже и особо не скрывают. И пушки уже заговорили. Да еще и как! И снова «Россия — угроза цивилизованному миру…». Ну и так далее. А значит, придется этому «цивизованному» миру кое-что объяснить на доступном их пониманию языке. Ведь сказал же Верховный главнокомандующий: «Если драка неизбежна, нужно бить первым». Собственно говоря, уже ударили, пусть пока и не в полную силу. И вновь вполне узнаваемая и ожидаемая реакция: мол, агрессоры, оккупанты, первыми начали, напали и т. д. В этом контексте проблема справедливой и несправедливой войны становится более чем актуальной. Да и вообще есть смысл разобраться в том, что представляет собой война сегодня. Ведь мир не стоит на месте. Он меняется, и, как уже отмечалось, далеко не в лучшую сторону. Вместе с ним меняются и понятие, и характер войны. Как именно?

В современных условиях, когда армия России вновь вынуждена вступить в бой с совокупным Западом, тема войны в научных исследованиях приобретает особенно актуальное значение. Войн сегодня стало слишком много. И речь здесь идет не о количестве вооруженных конфликтов в разных частях планеты, хотя и их хватает. Всегда где-нибудь стреляют, иногда весьма интенсивно… В данном случае речь идет о качестве. Каких только войн сегодня нет, помимо собственной классической: политическая, экономическая, социальная, информационно-психологическая, культурная, война с историей, война идей, метафизическая, мироустроительная, концептуальная, то есть все то, что сейчас включается в понятие «гибридная война», что позволяет взглянуть на «мир через призму неклассических войн»… Проведена серьезная работа по их классификации, даны определения каждому из видов войн и их описание[397]. Наша задача гораздо скромнее. Необходимо разобраться, что представляет собой война как таковая в современном мире, не углубляясь в теоретические дебри.

Рассмотрим данную проблему с несколько иной точки зрения. А именно что такое война в контексте глобальных проектов развития, их конкуренции, столкновений и трансформаций самих проектов. Это представляется важным по многим причинам. Во-первых, потому, что не все события минувших войн получили достаточное и адекватное освещение. Во-вторых, слишком многие сегодня озабочены переписыванием истории, в первую очередь пересмотром итогов Второй мировой войны. Помимо всего прочего, это довольно опасное занятие, так как незнание или преднамеренное искажение истории приводит к повторению старых ошибок, а они слишком дорого обошлись человечеству. Ну и, наконец, самое главное: проблема большой войны сегодня, к сожалению, так же актуальна, как и много лет назад, особенно в свете высказываний различных политических и военных деятелей Запада, а также их конкретных действий.

Мы живем в динамично развивающемся и меняющемся мире. Меняющемся настолько стремительно, что мы не всегда успеваем своевременно отреагировать на происходящее. Так же быстро меняется и характер войны. Но всегда ли мы в состоянии отреагировать на это должным образом и адекватно оценить все возникающие угрозы? Всегда ли способны понять, что война уже идет?

Прежде чем приступить к рассмотрению главного вопроса, заявленного в названии раздела, необходимо определиться в оценке некоторых базовых понятий и терминов, на первый взгляд самоочевидных.

Итак, какую смысловую нагрузку несут понятия «техногенное общество» и «война»? Что представляет собой современная глобализация процессов мирового развития? Обойти вниманием этот вопрос невозможно, так как техногенное общество является непременным атрибутом глобализации. И неважно, что сама глобализация — по крайней мере в том виде, в котором она представлялась организаторами процесса, — начала давать сбои. И это еще мягко сказано. Но проблема с повестки дня не снята, а следовательно, нуждается в некотором осмыслении. Рассмотрим данные вопросы по порядку.

«О техногенном обществе, его характере, сути, об истоках и предпосылках возникновения написано огромное количество различных исследований. Однако при ближайшем рассмотрении становится ясно, что «техногенное общество» и «технологически ориентированное общество» — понятия различные, несмотря на схожесть терминологии. Что следует подразумевать под этим понятием и что мы имеем на самом деле?

В самом общем плане это общество, само существование и прогресс которого зависят от совершенствования техносферы. И чем дальше общество продвигается по пути прогресса в данном направлении, тем более ярко выражена эта зависимость. Даже стабильность среды обитания общества поддерживается технологическими методами»[398].

Можно спорить о самом термине и о его информационном наполнении, и этот спор вполне уместен, ведись разговор именно об этом. Но нас интересует другое. Следовательно, удовлетворимся энциклопедическим определением, предполагающим отражение общепринятой в научной коммуникации точки зрения. Итак, энциклопедия «Глобалистика» трактует данное понятие следующим образом: «Техногенное общество (техногенная цивилизация) — понятие, которое первоначально использовалось как синоним индустриального общества (цивилизации), пришедшего на смену аграрному, традиционному обществу; с появлением в конце XX — начале XXI в. на Западе постиндустриального общества, где абсолютное большинство населения занято в сфере услуг (США ок. 80 %), такое общество стали называть сверхиндустриальным (А. Тоффлер). Общая черта техногенных цивилизаций — быстрое изменение техники и технологий благодаря систематическому применению в производстве научных знаний. Характерные черты техногенного общества — его динамичное ускоряющееся развитие на базе научно-технического прогресса…»[399]

Если на минуту представить, что вся совокупность ныне действующих технологических циклов вдруг перестала функционировать по тем или иным причинам, то человечеству для того, чтобы сохраниться как биологическому виду, придется перейти к более низкой организации мышления, встав почти на один уровень с животными, и вновь пройти сложный путь возвышения посредством овладения технологиями или выбрать себе новый[400].

Впрочем, последнее весьма проблематично. Ведь эволюция избирает наиболее рациональный путь, и если бы существовали варианты, альтернативные технологическому, обладающие к тому же таким же высоким потенциалом возвышения, то, несомненно, один из них был бы неизбежно реализован. Однако развитие человечества, по крайней мере на данном этапе, проходит исключительно посредством технологий. Становление техногенного общества началось задолго до научно-промышленной революции и даже задолго до того, как в человеческих сообществах появились первые зачатки социальной организации. Можно сказать, что стремление к техногенности заложено в нас генетически. Только благодаря овладению техникой и технологиями человек смог подняться над животным миром и стать тем, чем он стал. Каждый новый шаг на пути этого становления сопровождался новыми прорывами в области технологий. Каждый подобный прорыв в свою очередь способствовал развитию мышления, поднимал сознание на качественно новый уровень, модифицируя человеческое мировосприятие, позволяя более адекватно отражать реальную картину мира и совершенствовать культурно-ценностные механизмы сдерживания[401].

Именно этот баланс между развитием технологий, в том числе и боевых, и совершенствующимися культурно-ценностными механизмами сдерживания позволил человечеству сохраниться до сегодняшнего дня как биологическому виду. В современной науке этот феномен получил название техно-гуманитарного баланса[402].

Но сегодня этот баланс явно нарушен. Благодаря глобальному характеру такого явления, как технологический прогресс, многие регионы планеты буквально вырваны из привычного, веками складывающегося уклада жизни. Любые технологии, возникшие в ходе развития цивилизации, являются продуктом определенного типа мышления, которое реализуется в рамках определенной культуры. Любое искусственное внедрение способов производства в среду, нехарактерную для возникновения подобных способов, может дать лишь поверхностный результат. При этом качество культурной среды обязательно будет претерпевать определенные изменения, притом, как правило, далеко не в лучшую сторону. Пороки цивилизации приживаются и дают всходы всегда быстрее, чем ее положительные аспекты. Причем следует заметить, что именно пороки цивилизации, своеобразный «видимый фон прогресса», чаще всего и воспринимаются как сам прогресс. И здесь намечаются первые серьезные проблемы.

Определение техногенного общества, приведенное выше, позволяет сделать некоторые предварительные выводы. Можно ли назвать современное общество техногенным с точки зрения данного определения? Если речь идет о западном обществе, то с некоторой долей условности — несомненно.

Но западное общество — это далеко не все человечество. На сегодняшний день лишь 13 % населения земного шара могут пользоваться плодами западной цивилизации. Так называемый «золотой миллиард». Жизнь остальных мало чем отличается от жизни их предков сто и даже двести лет назад[403]. Здесь следует сделать небольшое пояснение. Разумеется, плодами цивилизации, по большому счету, пользуются практически все. Это можно определить по увеличивающейся продолжительности жизни, повышению уровня образования и многому другому. Ведь мы имеем дело с глобальными процессами, которые оказывают влияние на все человечество. Однако по линии осевого времени XX, а тем более XXI в. наступил далеко не для всех регионов планеты. Наличие тех или иных технологических инноваций в производственной или социальной сфере в данном случае мало что меняют. Некоторые народы вообще живут в палеолите. Но антропогенная нагрузка даже 13 % «цивилизованного» человечества на среду обитания уже достигла такого уровня, что ставит весьма серьезные проблемы глобального характера. Что же будет, если до этого уровня «дойдут» остальные 87 %? Очевидно, что биосфера просто не выдержит такой нагрузки[404]. Следовательно, этот уровень недостижим в принципе. Будет ли западная цивилизация способствовать прогрессивному развитию отсталых регионов планеты? Разумеется, нет. А если такое развитие будет иметь место, то его, исходя из логики современного Запада, необходимо затормозить любым доступным способом. Является ли война таким способом? Безусловно, причем самым простым и эффективным.

Итак, что представляет собой война? Определений данного явления существует множество. Приведем два из них, наиболее известных. Согласно энциклопедическому определению, это «социально-политическое явление, представляющее собой одну из форм разрешения социально-политических, экономических, идеологических, а также национальных, религиозных, территориальных и других противоречий между государствами, народами, нациями, классами и социальными группами средствами военного насилия»[405]. Теперь обратимся к хрестоматийному определению войны одного из крупнейших военных теоретиков и историков XIX в. К. Клаузевица. Из множества его рассуждений о войне можно выделить главное, а именно что «война — не только политический акт, но и подлинное орудие политики, продолжение политических отношений, проведение их другими средствами»[406]. Цель войны, по Клаузевицу, — «…навязать противнику нашу волю. Для вернейшего достижения этой цели мы должны обезоружить врага, лишить его возможности сопротивляться»[407].

Вплоть до окончания Второй мировой войны и некоторое время после нее достижение данной цели предполагало вполне конкретные и понятные действия: разгром военной машины противника, уничтожение его экономической и политической системы, захват территории, принуждение к капитуляции или подписанию мира на выгодных для себя условиях.

На первый взгляд сегодня мало что изменилось. Но только на первый. Попытаемся проанализировать характер современной войны на примерах военных конфликтов и столкновений первого десятилетия нового века. Условно их можно разделить на два уровня. К первому отнесем внутренние конфликты, вызванные распадом политических систем в ряде регионов мира. Распад СССР инициировал развал социалистической системы и возникновение группы очагов локальных конфликтов, в первую очередь на территории самого бывшего Союза, а также в бывшей Югославии. Кроме того, уход с международной арены СССР как сдерживающего фактора способствовал эскалации военных конфликтов и в других регионах земного шара, в частности в зоне Персидского залива, в Афганистане.

Второй уровень характеризуется вмешательством в данные конфликты международных сил под формальной эгидой ООН, а фактически — США и НАТО, с декларированной целью «поддержания мира». На самом деле происходит прямо противоположное: еще большая эскалация военного насилия, расширение зоны конфликта и втягивание в него все новых участников. В чем здесь причина?

Рассмотрим ситуацию в мире в последние несколько десятилетий с философской точки зрения.

С крушением СССР обстановка в мире изменилась коренным образом. Двухполюсный мир, основанный на балансе сил и интересов двух сверхдержав, мир, возникший в результате Ялтинских и Потсдамских соглашений, перестал существовать. Двухполюсная система баланса была фактом послевоенной стадии развития человечества. С крушением данной системы один из полюсов просто исчез, самоликвидировался. Стратегические рубежи в различных районах земного шара, бывшие зоной влияния СССР, остались «вакантными», так как современная России претендовать на геополитическую роль своего предшественника не в состоянии. По крайней мере, была не в состоянии некоторое время назад. Различные международные силы начали борьбу за влияние на данных рубежах, и, естественно, решающим аргументом в данном споре стала военная составляющая. Мир перешел в предвоенную стадию развития. Исторически сложилось так, что данная фаза никогда не бывает продолжительной. Примеров тому достаточно. Не стала исключением и современная ситуация. Трагедия 11 сентября 2001 г. в Нью-Йорке и Вашингтоне автоматически перевела мир в военную фазу развития, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Но военная фаза развития предполагает войну или как минимум широкомасштабные военные действия с решительными целями. А этого как раз и не наблюдается. Все те же военные конфликты, кратковременные вторжения, «точечные» воздушные удары, террористические акты в различных частях света и бесконечные разговоры о торжестве мира и демократии. Даже современный конфликт на Украине не более чем Специальная военная операция. В остальном вроде бы ничего не изменилось. Но так ли это на самом деле, или глобальная война уже идет полным ходом, только мы этого не замечаем, находясь в плену стереотипов и старых предрассудков?

По поводу третьей мировой войны существует множество спекуляций. Тем не менее тема не столь уж надумана и заслуживает самого пристального внимания. Тем более что формальные причины, а именно передел уже поделенного мира, налицо.

Можно ли сегодня утверждать, что глобальная война уже началась? По всей видимости — да. Просто в современном техногенном обществе изменился характер войны, средства и способы ее ведения. Изменились тактика и стратегия. Серьезные сдвиги наблюдаются в оперативном искусстве. Цели же остались прежними. Прежними ли?

Английский военный психолог, автор книги «Психология и солдат» Норман Коупленд утверждал, что «из поколения в поколение оружие меняется, а человеческая природа остается неизменной»[408]. По большому счету — да. Человеческую природу изменить трудно. Но если меняются характер и способы вооруженной борьбы, значит, и человеческая природа претерпевает определенные изменения. И далеко не в лучшую сторону. Ведь способы уничтожения себе подобных становятся все более изощренными. Но не они определяют характер современных войн.

Что же именно изменилось в приемах и способах ведения войны в современную эпоху? Самое важное, на наш взгляд, то, что война переместилась в виртуальное пространство. Впрочем, к виртуальному пространству мы вернемся несколько позднее. Слишком серьезная тема, чтобы рассматривать ее вскользь. Пока же отметим один очевидный аспект.

Достаточно провести самый поверхностный мониторинг западной и американской прессы, чтобы с максимальной точностью определить, куда повернет эта машина завтра. Мы если не следующие, то на очереди. Собственно говоря, эта машина уже развернулась в нашу сторону и прямое военное столкновение с совокупным Западом — всего лишь вопрос времени.

Но возникает вопрос: почему с началом эпохи глобализации военное насилие все чаще становится единственным аргументом в политическом споре?

В исторической ретроспективе четко просматриваются несколько довольно любопытных закономерностей. Первая. Любая цивилизация существует до тех пор, пока она развивается. Единственно доступной формой развития является экспансия. Других форм развития мегасоциум не знает. Более того, есть все основания предполагать, что на данной социальной фазе развития их просто не существует[409]. Может быть… Когда-нибудь… Но не сейчас.

Экспансия западной цивилизации и США сегодня налицо. И экспансия в невиданных доселе масштабах.

Вторая. Любая цивилизация реализовывает свои экспансионистские устремления пропорционально своим технологическим возможностям и социокультурному потенциалу. Чем выше эти показатели, тем больший размах может принять осуществляемая ею экспансия[410]. Технологические ресурсы западной цивилизации значительны, если не сказать больше, но не беспредельны, хоть нас и пытаются уверить в обратном. Но вот с духовным потенциалом — большие проблемы. Он практически исчерпан. Кто бы мог подумать, что пророчество О. Шпенглера окажется столь буквальным! Западная цивилизация не может предложить миру ничего, кроме гедонистических ценностей, культа свободного предпринимательства, а в последнее время зеленую энергетику и примат права всех и всяческих меньшинств, включая тех, что еще недавно считались асоциальными и маргинальными элементами, преследуемыми «законом Божеским и человеческим». Со всем, разумеется, что к этому прилагается. Для большинства населения, в том числе и на самом Западе, эти нормы неприемлемы, но они тем не менее проталкиваются самым агрессивным способом, вплоть до репрессивных мер к тем, кто пытается выступать против.

В то же время западные потребительские стандарты, возведенные едва ли не в абсолют, неприемлемы для большинства членов мирового сообщества. Да и недостижимы по вполне объективным причинам.

Третья. Успех «предприятия» зависит от наличия возможности (в первую очередь технологической) удержать вновь возникшее качество в стабильном состоянии.

Теперь возникает вопрос: может ли западноевропейская и североамериканская цивилизационная общность претендовать на мировое лидерство и создание (на основе такого лидерства) монополярной глобальной сверхсистемы? На лидерство — однозначно нет! На господство, безусловно, может, и не без оснований, но не на лидерство. Это разные понятия, несущие в своей сути различную информационно-смысловую нагрузку.

Лидер — это первый среди равных, если не по фактическому состоянию или возможностям, то по крайней мере по потенциалу. Лидер — это ориентир. Лидерство основывается на партнерстве. Разумеется, между лидером и партнерами может и должна существовать известная дистанция. Лидер, естественно, будет всячески пытаться эту дистанцию сохранить или увеличить. Партнеры, также естественно, будут пытаться ее сократить. Однако слишком сильный разрыв не выгоден обеим сторонам, так как способствует разрушению баланса, который должен неизбежно сложиться в рамках партнерских отношений. Все сказанное отнюдь не означает, что в данных рамках невозможна конфронтация. Но она никогда не перерастет в прямое военное столкновение. А если это все же происходит, значит, партнерство, а вместе с ним и вся совокупность смыслов, составляющих его основу, снимается с повестки дня. Отношения переходят в другой формат.

Господство базируется на совершенно иных основаниях. Пропасть между господином и подданным (или рабом) безмерна. Она непреодолима в принципе. Рабу или подданному никак не сократить дистанцию между собой и господином, кроме как силой оружия. Господин в свою очередь может поддерживать свой статус только репрессивными методами. Таким образом, отношения господства и подчинения, перенесенные на государственный и тем более на межгосударственный уровень, уже в своей основе несут зародыш будущих военных конфликтов. Наглядным примером может служить сегодняшняя ситуация в мире. Когда ситуация на международной арене изменилась и безнаказанно грабить страны третьего мира уже нельзя или по крайней мере проблематично, истинный господин (США) принялся грабить своих вчерашних партнеров (Старую Европу), низведя ее до положения марионетки.

В последнее время количество военных столкновений в различных регионах мира неуклонно растет. С одной стороны, нарастает противодействие диктату США, с другой — сами Соединенные Штаты усиливают военное давление по всему миру, стремясь поставить под глобальный контроль все что можно. Технологически это не сложно. Ну или как минимум было не сложно до недавнего времени. Но вот зачем? Однако об этом несколько позднее.

Итак, вернемся к первоначальному вопросу. Может ли сегодня какая-либо цивилизационная общность претендовать на мировое господство? Безусловно. Но вот реализовать на практике в полной мере — это вряд ли. Несмотря на всю свою мощь, Западу не хватает технологического ресурса. Здесь и проблемы с энергетикой, и деградация инженерной школы, и много чего еще. Почему именно технологического? Да потому, что новые технологии — это, во-первых, результат возникновения нового культурного ядра, в рамках которого эти технологии появляются; во-вторых, сами технологии являются коммуникативной системой трансляции культуры (в данном случае новой культуры), которая, проникая в различные уголки мира, стабилизирует его[411]. Имеют ли сегодняшние лидеры (пока все же лидеры) новое культурное ядро, в рамках которого могут возникнуть новые (по-настоящему новые) технологии? Боюсь, ответ очевиден. Но если технологии продолжают развиваться, не транслируя культуру (потому что транслировать больше нечего), что тогда остается? Остается трансляция хаоса. Именно этим сегодня и занята военная машина США и НАТО. Другим способом добиться мирового господства в данных условиях, при отсутствии мощной духовной составляющей, невозможно. Вот и ответ на вопрос о глобальном контроле. Повышение стабильности одной (или нескольких) структур за счет понижения стабильности всех остальных. «Островок» порядка и процветания в море глобальной нестабильности. Другими словами, речь идет о технологии управляемого хаоса. Таким образом, в современном мире война из средства политики превращается в средство трансформации мира в некое новое качество[412].

Но в хаосе нельзя существовать в привычном виде. Это совершенно другое пространство, функционирующее по другим законам и закономерностям. И не факт, что, согласно этим законам и закономерностям, «победителю» найдется место в новой системе.

Известно, что любые технологии, возникшие в ходе развития цивилизации, являются продуктом определенного типа мышления, которое реализуется в рамках определенной культуры[413]. Но в хаосе культуры нет по определению. И именно это мы сегодня наблюдаем на Западе. Как же быть с развитием? И вот здесь проявляется еще одно свойство войны в современном мире. Если на минуту допустить, что некое образование на принципах управляемого хаоса будет построено, то война станет единственным побудительным мотивом к развитию и совершенствованию чего бы то ни было. Уже становится. Потому что война, помимо всего прочего, — это еще и специфическое субпространство, в котором развитие, по крайней мере технологическое, возможно вне рамок культуры.

Вот теперь самое время вспомнить о виртуальной реальности как о важнейшем элементе конструирования управляемого хаоса и управления объективными процессами развития.

Принято считать, что окружающая нас реальность — единственно возможная объективная данность. Другой нет и быть не может. Все остальное — досужие вымыслы. Однако всегда ли наши обыденные представления об окружающем нас мире совпадают с реальным положением дел? Увы, далеко не всегда. Очень часто мы видим не то, что есть в действительности, а то, что хотим увидеть, или то, что нам хотят показать. Считаем правильным не то, что действительно правильно, а то, что таковым считается. Одним словом, очень часто мы сами создаем себе некий иллюзорный мир, в котором размещаемся с той или иной степенью комфортности, и полагаем, что это и есть объективная реальность. И в этой объективной реальности и происходят все события. В том числе войны и военные конфликты. На самом деле все несколько сложнее. Возможно, виртуальный мир иллюзорен. Тем не менее этот мир теснейшим образом связан с объективной реальностью. Он не только воздействует на нее самым непосредственным образом, но и формирует ее. Не было в России никаких «тургеневских барышень» до тех пор, пока виртуальный образ такой барышни не был создан И. С. Тургеневым.

Никакая война или военный конфликт невозможны без создания образа врага. Но что представляет собой это понятие? Е. С. Сенявская определяет образ врага как «представления, возникшие у социального (массового или индивидуального) субъекта о другом субъекте, воспринимаемом как несущий угрозу его интересам, ценностям или самому социальному или физическому существованию, и формируемые на совокупной основе социально-исторического или индивидуального опыта, стереотипов и информационно-пропагандистского воздействия. Образ врага, как правило, имеет символическое выражение и динамический характер, зависящий от новых внешних воздействий информационного и суггестивного типа»[414].

Но, как бы странно это ни звучало, абсолютизации образа врага в нашем сознании не произошло. Даже сегодня, когда Россию воспринимают как врага практически во всех странах Европы и в Америке, мы не считаем врагом никого из них до тех пор, пока на нас не нападут.

Есть очень любопытный пример применительно к германским военным маршам. Мелодии рейхсвера играли оркестры и царской, и белой и Красной армий, а некоторые, например «Кайзермарш», исполняются и по сей день в виде «Встречного марша» при выносе боевого знамени части или встречи высокого командования. И даже музыкальные темы маршей Третьего рейха можно сегодня услышать на Красной площади во время прохождения тяжелой техники.

Тем не менее Вторая мировая война внесла в формирование образа врага свой особый отпечаток. Пожалуй, впервые за всю историю человечества абсолютное зло было персонифицировано не только в образе отдельного государства, но и в конкретных персонажах. И уже на этом фоне, в образе германского солдата как такового, безотносительно к его личности.

Формирование образа врага является неотъемлемой частью работы пропагандистского аппарата любой страны. И чем слабее конкретно взятое государство, чем более шатки его позиции на внешнеполитической арене, чем более нестабильна внутриполитическая ситуация, тем более ярким, объемным и персонифицированным является создаваемый пропагандой образ врага, на происки которого можно списать свои неудачи и просчеты.

Сильное государство, каким, несомненно, считался (и был таковым по факту) Советский Союз, не особо озабочено персонификацией врага. Таковым для нас на протяжении долгого времени был, например, мировой империализм. Даже приход к власти итальянских фашистов не особо поколебал эту идеологическую установку. Ситуация коренным образом изменилась после прихода к власти нацистов. Нацизм и его адепты воспринимались — как на государственном, так и на бытовом уровне — как абсолютное зло, с которым рано или поздно придется столкнуться на поле боя. А к подобному принято готовиться, в том числе в плане идеологии и пропаганды. Хотя, разумеется, не только этих сферах.

В своей монографии «Противники России в войнах XX века» Е. С. Сенявская пишет: «Пропагандистский образ врага является далеко не единственным, бытующим в любом конкретном обществе. Так, государство в целом как аппарат управления и отдельно его специализированные структуры, которые должны принимать адекватные решения, стремятся к максимально полному и точному знанию о противнике, к пониманию его, без чего невозможна не только победа, но и сколько-нибудь эффективное ведение войны вообще. На центры принятия военно-политических решений работают многочисленные разведывательные, информационно-аналитические и другие подобные структуры разных уровней. Они создают свой «образ», который существенно более адекватен, но и он может содержать (по разным причинам) не только неверные факты и оценки, но и мифологические элементы — как следствие влияния тех же стереотипов и идеологем»[415].

Возникает вопрос: откуда берутся эти стереотипы и идеологемы, столь сильные, что оказывают свое влияние даже на решения, принимаемые на государственном уровне?

Мифологемы возникают в результате непосредственного соприкосновения с неприятелем на поле боя и вытекающего из него опыта, передающегося затем «из уст в уста»: «Сам не видел, но слышал…» Со стереотипами несколько сложнее. Стереотип сознания — это результат целой гаммы различных факторов. В особенности это касается этнического стереотипа. «Национальные стереотипы вырабатываются в результате длительного процесса. Важными факторами его развития являются сами исторические судьбы народов, их переплетение, степень их родства, соседство, взаимоотношения на протяжении веков. Особенно сильно влияют на этот процесс войны и соперничество народов, завоевания и захваты, национальный гнет и национально-освободительное движение, взаимодействие различных социальных систем, экономическое и культурное сотрудничество, идейное и культурное взаимовлияние, совместная борьба против общего врага и пр.»[416].

О каких наиболее распространенных стереотипах идет речь? Враг всегда коварен, жесток и безжалостен. Всегда хитер и почти всегда глуп. К объективной реальности это не имеет ни малейшего отношения. Образ врага чисто виртуален. Но от того, насколько полно этот виртуальный образ впишется в объективную реальность (иными словами, насколько качественно он ее изменит), во многом зависит успех предприятия. А если, наоборот, исключить из объективной реальности образ врага, подменив его образом, ну, скажем, партнера? Думаю, для «погруженных в иллюзию» последствия будут катастрофическими. Для России, во всяком случае, в начале 1990-х гг. это обернулось подлинной катастрофой.

Однако вернемся непосредственно к теме разговора.

Как правило, исследование практически любого понятия или явления начинается с этимологии обозначающего данное понятие или явление термина. Но в наше динамичное время описание практически любого термина многократно выходит за рамки его первоначального смысла. Это способствует либо приращению знания, когда увеличение информационного наполнения раскрывает новые смысловые грани интересующего нас объекта, либо создает превращенную форму, когда описание не имеет ничего общего с тем, что описывает. Превращенная форма есть виртуальный объект, воспринимаемый на уровне обыденного сознания (и не только) как нечто вполне объективное и само собой разумеющееся. Таким образом, мы имеем не только различные полюса, но и (ввиду того что объектов много и они находятся в различных плоскостях реальности) различные уровни виртуальности. Попытаемся хотя бы в первом приближении определить структуру виртуальности, воздействующей на современное общество, с точки зрения интересующей нас темы.

Понятие «театр военных действий» — сугубо материально и реально. В военной терминологии данное понятие описывается как «обширная территория части континента с омывающими ее морями или акватория океана (моря) с островами и прилегающим побережьем континентов, а также воздушно-космическое пространство над ними, в пределах которых развертываются стратегические группировки ВС и могут вестись военные действия стратегического масштаба. Как синоним термину «ТВД» в иностранной литературе используется понятие «театр войны»[417].

Казалось бы, все понятно. Какое в таком случае отношение к ТВД имеет виртуальная реальность? Самое непосредственное. Но не будем забегать вперед. Сначала проясним ситуацию с понятием «виртуальная реальность».

В обыденном сознании данное понятие ассоциируется с информационными технологиями вообще и компьютерными «стрелялками» в частности. Сам термин введен в научную коммуникацию в начале 80-х гг. прошлого века инженером и бизнесменом Дж. Ланье, начавшим выпускать специальные компьютеры и снаряжение, позволяющее воспроизводить в интерактивном режиме стереоизображения и другие специальные эффекты, имитирующие действительную реальность[418]. Однако само понятие «виртуальность» намного глубже и многограннее той матрицы восприятия, которая в настоящее время сформирована в обыденном сознании и закреплена соответствующим термином.

Впервые понятие виртуальности применяется Фомой Аквинским еще в XIII в. в трактате «Сумма теологий». Рассуждая о сути Божественного, он утверждал, что «существует некий интеллект, который относится к универсальному сущему как акт всего сущего, и таков божественный интеллект, который есть сущность Бога, в которой изначально и виртуально все сущее предсуществует как в первой причине… Это же свойственно Богу — чтобы Его сущность нематериальным образом охватывала все, подобно тому как следствие виртуально предсуществует в причине»[419].

В современной квантовой физике данный термин означает то, что существует два типа частиц — реальные и виртуальные. Первые образуют вещество. Для вторых не выполняется соотношение специальной теории относительности между энергией, массой и импульсом[420]. Именно это свойство называется виртуальностью.

В общественных науках данный термин имеет несколько иное информационное наполнение — от экстрасенсорики до ухода от реальности в пространство, которого нет.

Итак, причем же здесь театр военных действий? Разве можно использовать пространство, «которого нет», в военных целях? Оказывается, можно, да еще как! Начнем со структуры термина. Погружения только в этимологию, то есть в поиск первоначального смысла, в данном случае совершенно недостаточно ввиду множественности толкований.

Уже наличие слова «театр» предполагает некоторую виртуальность как бы изначально. Ведь театр — это игровое пространство. Игра актеров, режиссерское видение реальности, которую необходимо продемонстрировать зрителю, и, конечно же, декорации. А иногда обходятся и без них, и даже без костюмов, соответствующих той эпохе, которую демонстрируют. Вспомним Гамлета в исполнении В. Высоцкого. В свитере и джинсах. Критики утверждают, что это было одно из лучших исполнений роли. То есть зрители все равно видят ту реальность, которую ему хотят показать, а не то, что реально находится и происходит на сцене.

Примерно то же самое и с понятием ТВД. С одной стороны, это вполне реальное пространство, на котором происходят или будут происходить вполне конкретные события. С другой стороны, главная обязанность любого военачальника, оперирующего этим понятием, сделать все возможное (и невозможное!), чтобы противник воспринимал это пространство и события, на нем происходящие, не такими, каковыми они являются на самом деле. Средства, применяемые для решения этой непростой задачи, могут быть самые различные. Общий смысл всего комплекса сопутствующих мероприятий описывается термином «информационное противоборство». В более широком смысле речь может идти об информационной войне.

Принято считать, что информационная война, да и не только она, а все, что связано с информацией, является атрибутом современности. Но довольно известное изречение, что главная победа дьявола состоит в том, что в него перестали верить, говорит о том, что подобная война идет чуть ли не с начала времен. Разумеется, исследуя данную проблематику, мы не будем углубляться в столь далекие времена. Речь даже не о самой войне, которая, вполне вероятно, идет непрерывно не одно тысячелетие. Просто попытаемся представить, что кроме «обширной территории части континента с омывающими ее морями…» и т. д. в понятие ТВД входит нечто, что нельзя «потрогать руками». И именно это пространство подвергается воздействию в первую очередь. Если в этом пространстве сражение проиграно, то все остальное — дело техники, в том числе военной.

И здесь мы вновь сталкиваемся с проблематикой техногенного общества, рассмотренной ранее. Дело в том, что весь комплекс мероприятий, подразумевающий проведение специальных операций в информационном пространстве, в наше время под силу лишь субъектам, достигшим определенной стадии технологического развития. Либо субъектам, претендующим на техническую помощь в данном вопросе некоего третьего, заинтересованного субъекта (или силы), такой стадии достигшего (достигшей). Например, информационная кампания Грузии во время известных событий в августе 2008 г. как минимум на порядок превосходила технологические возможности самой Грузии. О современной Украине и говорить нечего. Технологический потенциал этого государства строго равен нулю. И тем не менее… Эта стадия развития обозначается на сегодняшний день термином «техногенное общество». Об этом мы уже говорили. Зафиксируем главное. Уровень развития, обозначенный как «техногенное общество», в существующей парадигме развития недостижим в принципе. По крайней мере, именно это следует из многих работ «Римского клуба»[421]. Очевидно, что данный путь тупиковый. Это понимают и на Западе, и на Востоке. Следовательно, возникает острое желание изменить парадигму развития желаемым для себя образом. Но что такое парадигма развития? Вопрос, казалось бы, риторический, но ответ на него представляется важным, так как помогает лучше понять и описать суть происходящих событий.

Итак, парадигма (греч. παράδειγμα — «пример, модель, образец»). Философский энциклопедический словарь описывает данный термин как «1) понятие, используемое в античной и средневековой философии для характеристики взаимоотношения духовного и реального мира; 2) теория (или модель постановки проблемы), принятая в качестве решения исследовательских задач»[422]. Представители западной научной школы определяют парадигму как «группу фундаментальных предположений, формирующих для научного сообщества картину мира — общую систему взглядов, каркас, определяющий правила, при помощи которых рассматривается объект исследования»[423].

Соответственно, парадигма развития — это «группа фундаментальных предположений» по формирования образа будущего, приемлемого для того субъекта, который этот образ формирует. Отсюда вытекают цели и задачи.

Вот только цели и задачи у Совокупного Запада и Совокупного Востока (назовем это так) диаметрально противоположные.

Если нам (ведь Россия сегодня явочным порядком становится лидером Совокупного Востока) нужен мир справедливости и равноправного партнерства, то Совокупный Запад устроит только система господства и подчинения. Но, как выяснилось, у Запада для реализации данной программы нет достаточной ресурсной базы. Значит, ресурс необходимо где-то взять. Или отобрать у конкурента. Да хоть бы и у союзника, если конкурент слишком зубастый.

Но допустим, что биосфера Земли достаточно пластична, чтобы справиться и не с такими нагрузками. Мало ли что прогнозируют ученые! В середине XIX в. вполне серьезные деятели науки утверждали, что при сохраняющихся темпах роста Москва через сто лет (то есть к середине 50-х гг. прошлого века) будет погребена под двухметровым слоем конского навоза. Однако мы благополучно пережили опасный рубеж, а обещанный «навозный апокалипсис» так и не наступил.

Посмотрим на проблему с другой стороны. Если ВСЕ общество станет техногенным с точки зрения данного определения, то есть 80 % населения планеты будут заняты в сфере услуг, кто «гайки крутить будет»? Кто будет все это обеспечивать? Следовательно, техногенное общество в принципе не может быть гомогенным. Для его существования и функционирования необходимо нетехногенное общество. Этакие совмещенные пространства, одно из которых является подчиненным по определению. Но есть и третий взгляд на данную проблему.

Если все общество станет техногенным, то «золотому миллиарду» придется «поделиться» ресурсами, и не только материальными. Под вопрос ставится существующий на Западе образ жизни, «общечеловеческие ценности» и много чего еще. И это уже происходит. Прямо на наших глазах. Только сверхдинамичное развитие Китая и Индии уже создало совокупному Западу нешуточные проблемы в плане поддержания привычных стандартов жизни. А ведь свое слово еще не сказали Латинская Америка, Африка. Следовательно, сама возможность подобного развития событий в принципе не приемлема для сегодняшних лидеров прогресса. А значит, этому необходимо противодействовать любыми способами. Впрочем, об этом уже упоминалось. Как и о том, что до недавнего времени одним из самых простых и эффективных способов подобного торможения была война. «Одним из…», потому что сегодня подобных способов много. И не все они связаны с военным насилием, несмотря на то что военная сила продолжает играть значительную роль в мировой политике, кто бы что ни говорил по этому поводу. Бог (бог войны, надо полагать) по-прежнему на стороне больших батальонов.

Однако две мировых войны, выпавшие на долю человечества за одно столетие, продемонстрировали поразительный феномен: технологическая и военная мощь участников этих конфликтов (в том числе и потерпевших сокрушительное поражение), несмотря на все жертвы и издержки, возросла в разы. Означает ли это, что война перестала быть эффективным способом сдерживания прогресса? Нет. Не означает. Просто она стала иной. Здесь самое время еще раз вспомнить классическое определение войны как «продолжение политических отношений другими средствами» и способ «навязать противнику свою волю и лишить возможности сопротивляться».

Необходимо признать, что «лишить врага возможности сопротивляться» можно различными способами и средствами, в том числе и не военными. Другими словами, современное развитие коммуникационных технологий и достижения в области информатики позволяют (если перефразировать Клаузевица) вести войну, не прибегая к вооруженной борьбе или прибегая к ней в крайне ограниченных масштабах.

Утверждая, что война стала иной, часто приходится сталкиваться с некоторым непониманием, даже в среде военных. Дело в том, что понятие войны как таковой зачастую подменяется понятием вооруженной борьбы. А это разные вещи. Вооруженная борьба является лишь частью войны, притом в последнее время не самой значительной. Вооруженная борьба — это своего рода вершина айсберга. Все остальное скрыто в иных измерениях и для непосвященного как бы и не существует. На самом деле войны начинаются задолго до того, как начнут стрелять пушки, и далеко не всегда заканчиваются с последним выстрелом. Что же именно изменилось в приемах и способах ведения войны в современную эпоху?

Самое важное, на наш взгляд, то, что война переместилась в виртуальное пространство. Во-первых, технологические революции и вызванные ими «процессы, характеризующие постиндустриальное общество, коренным образом изменили смысл военных противостояний и конфликтов, переместив их из традиционного геополитического пространства в киберпространство, образуемое потоками знаков, идей, товаров и людей, размывающими все традиционные границы»[424]. Во-вторых, само киберпространство (или виртуальная реальность) становится ареной ожесточенных сражений.

Заговорив об иных измерениях, мы снова возвращаемся к теме виртуальности. Начнем с самого простого уровня, то есть уровня непосредственного применения в привычном контексте.

Вспомним, например, недавнюю американо-иракскую войну. «Система обнаружения и распознавания «друзей» и «врагов» «Эгида», стоявшая на кораблях американского флота, обеспечивала одновременное автоматическое обнаружение и уничтожение 200 целей под водой, на воде и в воздухе, а размещенные на спутниках базы данных о военных объектах противника и лазерное наведение управляемых ракет и снарядов практически исключали даже обычный визуальный контакт с противником. «Враг» существовал только на экранах, и реальная война (кроме своих последствий) мало чем отличалась от ее компьютерного моделирования. Значительное число зрителей Си-эн-эн восприняли войну как гигантское телешоу»[425]. Назовем этот уровень тактическим, когда при помощи киберпространства непосредственно ведутся боевые действия.

Следующий уровень можно охарактеризовать, используя военную терминологию, как оперативно-тактический, когда само киберпространство становится полем боя. Так, военным действиям в Югославии и Ираке (а также в Афганистане и др.) предшествовала многомесячная (а по отношению к Ираку — многолетняя) информационная война. Все средства массовой информации, от газет и телевидения до интернета (плюс компьютерные «стрелялки», что немаловажно, где образ врага визуализируется непосредственно), были задействованы на создание образа врага. «Информационные мины», заложенные в основание экономической и идеологической сферы противника, оказывают разрушительный эффект ничуть не меньший, чем прямые бомбардировки, а по некоторым оценкам специалистов — гораздо больший. Приведу небольшой пример такой «мины», а именно некоторые выдержки из известной книги Дж. К. Гелбрайта «Справедливое общество»: «…Сегодня наиболее жаркие споры ведутся вокруг величайшего заблуждения. В условиях современной экономической и политической системы определение понятий с идеологических позиций представляет собой попытку ухода от необходимости осмысливать то или иное явление, подмену конкретного решения в конкретной ситуации расплывчатыми, расхожими фразами[426]…Ведь именно информация о изобилии и разнообразии материальных благ в странах Запада, дошедшая до жителей стран Восточной Европы и бывшего Советского Союза благодаря телевидению и другим современным средствам связи, в немалой степени способствовала разрушению коммунистических режимов в этих государствах»[427]. Автор этих строк во многом, если не абсолютно, прав. Информации, то есть потоку знаков, символов и образов, удалось сделать то, что оказалось не под силу германскому вермахту.

Однако вернемся к военным действиям. Если в них все же возникает необходимость, то они, широко разрекламированные и показанные в прямом эфире, все больше производят впечатление хорошо отрежиссированного театрализованного представления. Ибо реально воевать уже не с кем. Противник уничтожен. И неважно, на поле боя пала армия или просто разошлась по домам, получив приказ своих командиров, с которыми заранее была проведена соответствующая работа. Либо, не получив никакого приказа, из единого организма превратилась в конгломерат дезориентированных, ничего не понимающих людей. Вспомним: ни в Югославии, ни в Ираке американская армия не встретила практически никакого сопротивления. Я уже не говорю о крушении СССР и коммунистической системы в целом (и издержках, связанных с ним), которое произошло вообще без единого выстрела. К мастерству солдат и полководческому таланту генералов (которые, несомненно, имеют место) это не относится. Воевать там действительно было не с кем. А в нашем случае и незачем. К сожалению!

Но и это еще не все. Есть и более фундаментальный уровень (или уровни). В августе 1918 г. в Лондоне состоялась общесоюзническая конференция по пропаганде. Она явилась первым в истории международным форумом по теории и практике пропаганды в военных целях[428]. Обобщив материалы конференции, один из военных теоретиков, англичанин П. Г. Уорбертон, заявил следующее: «В нынешние времена основной задачей в войне является не уничтожение вооруженных сил противника, как это было раньше, а подрыв морального состояния населения вражеской страны до такого уровня, чтобы оно заставило свое правительство пойти на мир»[429]. При этом он утверждал, что военных пропагандистов следует готовить под видом рекламных агентов и журналистов.

Начиная с 1918 г. данная работа поставлена, что называется, на «промышленную основу». Это, выражаясь военным языком, только оперативный уровень. Есть и стратегический.

На этом уровне основным оружием являются не танки, авиация, не армия вообще, а манипулирование нелинейными процессами, создание конструируемого хаоса (усиление критичности, согласно американской терминологии). С 80-х гг. XX в. в оборот военного стратегирования начинают входить идеи, связанные с развитием нелинейной теории систем. Эти идеи, выдвинутые нелинейной термодинамикой, теорией катастроф, синергетикой, теорией фракталов, теорией неравновесной самоорганизации и т. д., иногда объединяют под общей шапкой «науки о нелинейной сложности», или «науки о хаосе». Согласно основным положениям этой науки (точнее, системы наук), существуют сложные системы в состоянии «неравновесного порядка», которые при слабых воздействиях способны почти мгновенно обрушиваться в хаос. И существуют системы в состоянии «детерминированного хаоса», которые при слабых воздействиях могут самоорганизоваться в относительно устойчивый порядок[430]. Оба этих процесса возможны лишь при условии, что в системе существуют (или привносятся) специфические зародыши хаоса или порядка, называемые аттракторами.

В 1984 г. в США под эгидой Пентагона и Госдепа США был создан некий «Институт Санта Фе». Одна из главных целей проводимых в нем исследований — это использование теории управляемого хаоса для разработки механизмов и методов обеспечения гиперконкурентного доминирования и успешного решения прикладных военно-политических задач США на мировой арене[431].

Одним из его основателей стал знаменитый физик, автор теории кварков и нобелевский лауреат Мюррей Гелл-Манн. Теоретическим фундаментом деятельности института стали работы Ильи Пригожина («Порядок из хаоса»), Митчела Уолдропа («Сложность: новая наука на рубеже порядка и хаоса») и Стивена Левина («Сложность: жизнь на грани хаоса»). Главная цель — адаптация теории к прикладным военным задачам[432].

На одной из «открытых» конференций, в 1996 г., в числе основных докладчиков были Мюррей Гелл-Манн, Збигнев Бжезинский, Карл Билдер, Джеймс Розенау, Роберт Максфилд, Алан Байерхен, Стивен Манн (имена говорят сами за себя). Примеры названий докладов: «Реакция на хаос. Стивен Манн», «Клаузевиц, нелинейность и значение образного ряда. Ален Бейерчен», «Хаос, сложность и война» и др. В докладе «Реакция на хаос» Стивен Манн говорит буквально следующее: «Для достижения подлинной глобальной критичности — процесс, который мы наблюдаем в XX веке, необходимы следующие предпосылки: эффективные методы транспорта; эффективные методы массового производства; большая свобода экономической конкуренции; повышение экономических стандартов, вытесняющих идеологию (когда борьба за выживание выиграна, для идеологии не остается места); эффективные массовые коммуникации и повышение ресурсных потребностей»[433]. А вот небольшая цитата из доклада Алена Бейерчена: «Коннотация нелинейности заключает в себе смесь угрозы и возможности. Нелинейность может генерировать нестабильности, разрывности, синергизмы и непредсказуемости. Но она также отдает должное гибкости, адаптабельности, динамическим изменениям, инновации и оперативности. Вот почему имеется серьезный метафорический потенциал в образах и идеях, эманируемых новыми науками»[434].

Там было высказано еще много интересных мыслей и идей, но главный вывод ясен. Гуманистические рассуждения Дж. К. Гелбрейта переведены на язык конкретной инструкции.

На основании вышесказанного можно сделать вывод, что посредством последних достижений в области фундаментальной науки создаются виртуальные модели для различных регионов планеты, в рамках которых традиционные социумы не в состоянии нормально функционировать и развиваться. Остальное, как говорится, дело техники.

Напрашивается вполне естественный вопрос: не создана ли виртуальная модель глобального масштаба? Очень хочется ответить отрицательно. Ведь такие модели не создаются «просто так». Они создаются «ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ…».

А, собственно говоря, для чего? Если создана виртуальная модель будущего и она достаточно привлекательна для тех, кто ее создал, но никак не проистекает из настоящего, то настоящее необходимо подкорректировать или изменить желаемым образом. Другими словами, подменить реальность виртуальностью. О том, как это делается невоенными способами и какова в этом процессе роль вооруженных сил, достаточно подробно и аргументированно изложено в некоторых работах С. Е. Кургиняна[435]. Но ведь формирование будущего — процесс объективный. Фантастику-то зачем примешивать? Увы, именно фантастика и рисует привлекательные модели этого самого будущего. И не стоит относиться к этой проблеме легкомысленно: мол, беллетристика… Это в первую очередь опережающее отражение реальности. Технологические матрицы Ж. Верна сработали все до единой. Фантастика Г. Уэллса, братьев Стругацких — вообще отдельная тема. А социальные матрицы? Достаточно прочитать «Бетономешалку» Р. Шекли, или «451 градус по Фаренгейту» — научно-фантастический роман-антиутопию Р. Брэдбери, изданный в 1953 г., а потом просто выглянуть в окно… Или полистать иностранную прессу.

В логической связке «если — то» константой является… что? Нет в ней констант. Но сегодняшнее «если» — это вчерашнее «то». Оно уже свершилось, а история, как известно, не имеет сослагательного наклонения. Но «если нельзя, но очень хочется, то можно». Значит, для воздействия на сегодняшнее «если» необходимо разорвать историческую связь времен, духовную преемственность поколений. То есть сначала начать стыдиться своей истории, а потом напрочь забыть ее. В этом случае «сегодня» уже не будет детерминировано «вчера». Как в компьютерной «стрелялке». Что-то не получилось — перезагрузился, и можно продолжить. Кто-либо возьмется утверждать, что это не происходит здесь и сейчас? Мало сегодня говорят о «перезагрузке», о «новом формате отношений», «о мире, основанном на правилах»? А на Украине массово уничтожают книги на русском языке. И памятники, в том числе и исторические. И не только там. Только это уже не фантастика. Это не виртуальный образ реальности, а самая что ни на есть объективная реальность, подкрепленная фундаментальной наукой. Ведь любой процесс протекает только в рамках заданных условий. А условия вполне поддаются коррекции, в том числе и кардинальной.

В настоящее время в военную терминологию прочно входит термин «информационно-ударная группировка». Ударная составляющая по-прежнему необходима, так как нет полной уверенности, что 100 % населения и армии «объекта воздействия» полностью парализованы информационной составляющей. Да и затраты необходимо оправдать. Воевать и сегодня приходится по-настоящему. И погибают в таких войнах всерьез. Но то, что все военные конфликты XXI в. проходят в искусственно созданной информационной среде (то есть в виртуальной реальности), представляется несомненным. Возникает вполне закономерный вопрос: что со всем этим делать?

Наиболее простым (по форме, но не по сути) ответом (или путем решения проблемы) может быть только один — проснуться. Другими словами, обрести утраченную субъектность. А это предполагает очень многое. Это предполагает признание многих неприятных вещей. В том числе — и в первую очередь — на личностном уровне. И практические выводы, вытекающие из данного признания. И претворение их в жизнь. Что поделать, реальность всегда намного суровее и жестче, чем ее виртуальный образ, какими бы мрачными красками он нарисован ни был. Но в том-то и проблема, что и в этом случае виртуальность, во всем своем многообразии, никуда не денется. Она так и останется важнейшим фактором управления объективными процессами формирования будущего. Ни много ни мало. И коль скоро виртуальность стала ареной ожесточенных сражений, сдавать этот ТВД нельзя. Его нужно защищать всеми имеющимися силами и средствами. В противном случае защищать придется уже вполне конкретное, реальное пространство под названием «Россия». И в случае неудачи (не дай Бог, конечно!), перезагрузиться не получится. Даже в виртуальном пространстве объективные процессы, пусть и поддающиеся коррекции, хотя бы теоретически сохраняют свою актуальность и вполне могут привести к необратимым последствиям.

Но вот мы (в смысле — Россия) проснулись. Не все и не везде, но многие. Очень многие. И не только в России. А все «цивилизованное человечество» продолжает пребывать в плену собственных иллюзий. И что дальше? Такая разбалансировка чревата серьезными последствиями.

Тогда есть второй путь, а именно: заставить это самое «цивилизованное человечество» столкнуться с суровой реальностью лицом к лицу. И это уже делается. Столкнулись, да еще как! Но вот просыпаться и обретать утраченную субъектность не торопятся. Да и не позволят им ее обрести. Гораздо проще указать на виновника всех бед (конечно же, это Россия, не желающая подчиняться правилам!), дать в руки оружие и направить по уже не раз хоженному пути.

Тогда остается третий путь — ultima ratio regis. «Последний довод королей». Заставить наших оппонентов проснуться силой оружия, коль другие доводы не воспринимаются. Немцы в свое время начали просыпаться после Сталинграда. И не только они. После Курска процесс пошел активнее. Когда же Красная армия подошла к Зееловским высотам, не до сна было уже всем. Как будет в этот раз — посмотрим. Ждать, судя по всему, осталось не так уж и долго.

Существует авторитетное мнение, что история человечества есть история его войн. Разумеется, не все это мнение разделяют, но большая доля истины в нем, несомненно, есть. Еще в XX в. швейцарский историк Ж.-Ж. Бабель подсчитал с помощью ЭВМ, что за последние 6 тыс. лет человечество пережило 14 513 войн, в которых погибло 3 млрд 640 млн человек[436].

Русский философ Иван Ильин писал: «Наш путь вел из непрестанной нужды, через непрерывные, великие опасности, к духовному и государственному величию; и не было отсрочек; и не могло быть ни отпуска, ни отдыха. Вспомним: Соловьев насчитывает с 1240 по 1462 г. (за 222 года) — двести войн и нашествий. С четырнадцатого века по двадцатый (за 525 лет) Сухотин насчитывает 329 лет войны… История России есть история ее самообороны: потому она и провоевала две трети своей жизни… История наша есть история осажденной крепости; история сполоха, приступа, отражения и крови»[437].

В Справочнике офицера Вооруженных сил Российской Федерации приводится периодизация всех войн, которые вела Россия с момента своего возникновении. Проанализировав ее, видно, что за свою тысячелетнюю историю мы не воевали всего 140 (сто сорок) лет. И то не подряд. Иногда приходилось вести несколько войн с различными противниками одновременно. Разумеется, в этом перечне есть и восстания, мятежи и период смуты, но большая часть приходится именно на отражение внешней агрессии. Естественно, что наш менталитет, наш взгляд на окружающий нас мир формировался, в том числе и не в последнюю очередь, благодаря именно военному фактору.

Более того, война стала неотъемлемой частью нашей культуры. Если проанализировать весь массив художественных произведений в области живописи, литературы, монументального зодчества, кинематографа, музыкального творчества, то выяснится, что большая часть этого массива так или иначе связана с войной в том или ином виде.

Война является частью человеческой деятельности во всем многообразии этого понятия. И как любая деятельность, она нуждается в своем обосновании. Но если, скажем, производственная или технологическая деятельность требует в основном только экономической целесообразности, то война как вид деятельности, сопряженной со значительными издержками, включая человеческие жертвы, нуждается в первую очередь в обосновании морально-этическом. Таким обоснованием становится оценка характера войны как справедливой или несправедливой по тем или иным критериям.

Этой проблемой озаботились уже в Древнем мире. Так, Платон поднимает в главе V «Государства» вопрос о войне и воинском долге, где он осуждает раздор между эллинами, но принимает как должное вражду с чужими, собственно войну. Он повторяет полисную норму: «Почести — героям, презрение — трусам». Платон высказывается против мародерства и ненужных разрушений: «…Отказаться от ограбления мертвых и не препятствовать уборке трупов… не опустошать страну и не поджигать домов»[438].

Аристотель считал справедливой войну ради приобретения собственности; он писал: «Военное искусство можно рассматривать до известной степени как естественное средство для приобретения собственности, ведь искусство охоты есть часть военного искусства: охотиться должно как на диких животных, так и на тех людей, которые, будучи от природы предназначенными к подчинению, не желают подчиняться; такая война по природе своей справедлива»[439] (Аристотель. Политика. Кн. I (А).III.8). Отношение Аристотеля к войне было скорее прагматичным. По мнению древнегреческого философа, война справедлива, если нужна для защиты своего государства или для покорения жестоких варваров. Поэтому каждому государству, по мнению Аристотеля, необходимо обладать военной мощью, достаточной для отражения атаки. С другой стороны, эта мощь не должна превышать нужную для обороны, так как «тиран склонен также вести войны, чтобы подданные не имели свободного времени и постоянно нуждались в предводителе». Аристотель считал заботу о военных делах только средством для достижения блага, хотя, впрочем, также полагал, что само состояние войны может положительно влиять на человека, не балуя его излишним досугом и закаляя чувством справедливости и воздержанием. Так было положено начало традиции оправдания войны философскими методами[440].

Цицерон относился к войне крайне негативно, но попытался сформулировать признаки справедливой войны. Несправедливой и нечестивой он считал любую войну, которая не была возвещена или объявлена, и оправдывал только ту войну, которая ведется с целью отражения и наказания агрессора. В качестве причины справедливой войны он указывал на необходимость защиты государства, а в качестве цели — на установление мира[441].

Вопрос справедливой войны волновал умы философов, политических деятелей и теологов во все времена. К концу Средневековья уже имелось представление о трех справедливых причинах войны — самозащите, возвращении собственности и возмездии. По мнению Н. И. Басовской, в западноевропейском средневековом обществе представления о «справедливой войне» прошли путь от «варварского» восприятия войны как «естественного общего дела», «достойного восхваления и одобрения», через понятие «священной войны за веру» к постепенному определению «законности» любого военного конфликта, получившего соответствующее юридическое и идеологическое обоснование, и, наконец, к пониманию категорий «справедливой» и «несправедливой» войны, исходя из «мнения народа»[442].

В Новое время широкое распространение получают взгляды на войну как на «средство восстановления нарушенных и выяснения спорных правоотношений», то есть как «юридический процесс между государствами». Таким образом, «войны, которые велись в защиту права, считались справедливыми, законными (bellum iustum, bellum legitimum); все остальные признавались правонарушением и в свою очередь служили законным поводом (iusta causa) для объявления войны. Широкие рамки «естественного права» давали, однако, возможность включить любую войну в разряд справедливых»[443].

На эту тему рассуждали Блаженный Августин и Фома Аквинский, Кант и Гегель, Мольтке и Клаузевиц и многие другие. Нет смысла перечислять всех. Это заняло бы слишком много времени, углубляясь в теорию далеко за рамками заявленной темы. Приведу только марксистскую точку зрения, наиболее ярко выраженную в «Кратком курсе истории ВКП(б)»: «Большевики считали, что война бывает двух родов: а) война справедливая, незахватническая, освободительная, имеющая целью либо защиту народа от внешнего нападения и попыток его порабощения, либо освобождение народа от рабства капитализма, либо, наконец, освобождение колоний и зависимых стран от гнета империалистов, и б) война несправедливая, захватническая, имеющая целью захват и порабощение чужих стран, чужих народов. Войну первого рода большевики поддерживали. Что касается войны второго рода, большевики считали, что против нее следует вести решительную борьбу вплоть до революции и свержения своего империалистического правительства»[444].

В современных условиях формально действует Международное гуманитарное право, кодифицированное в Гаагских конвенциях 1899 и 1907 гг. о законах и обычаях войны, Женевских конвенциях о защите жертв войны 1949 г. и Дополнительных протоколах к ним 1977 г., резолюциях Генеральной Ассамблеи ООН и других документах, ограничивающих методы и средства ведения войны. Однако следует вспомнить о том, что сам термин «обычаи войны» — дитя британской юриспруденции и был изобретен исключительно для «внутреннего пользования», не распространяясь на «варварские народы»[445]. Иначе говоря, «цивилизованное ведение войны» применимо только в отношении «цивилизованного противника» (то есть себя самого), а в отношении всех прочих допустимы любые методы. Подобное применение «двойных стандартов» можно было наблюдать не только в колониальных войнах Британской империи, но и в двух мировых войнах XX в. Те же подходы — при всей лицемерной псевдогуманистической риторике с высоких международных трибун — продолжают доминировать и сейчас.

Еще раз обратимся к научно-справочной литературе, на этот раз современной. Толковый словарь политических терминов предлагает следующую трактовку: «…В XX в. справедливое основание было сужено до самообороны против агрессии и оказания помощи жертвам агрессии. Доктрина справедливого основания сосредоточивала внимание на дискриминации между участниками боевых действий и невоюющими и на соотношении между причиненной несправедливостью и уровнем возмездия. Ведение «тотальной войны» едва ли не поставило доктрину справедливой войны под сомнение. Ядерное сдерживание добавило дополнительное измерение к спорам: если большинство теоретиков справедливой войны клеймили ядерную войну как несправедливую (на основании дискриминации и пропорциональности, а также на основании того, что не существует перспективы успешного исхода), то ряд христианских мыслителей сочли сдерживание — угрозу применения ядерного оружия — позволительным в моральном плане. Некоторые католики, например американские епископы, проводят различие между обладанием ядерными вооружениями, составляющими т. н. экзистенциальное сдерживание, и намерением пустить эти вооружения в ход: первое считается допустимым, в то время как второе отвергается»[446].

Особый интерес здесь вызывает тезис о пропорциональности возмездия. То есть ответ на агрессию должен быть пропорционален нанесенному ущербу. Но если агрессор пользуется авторитетом или сочувствием так называемого мирового сообщества (тот же Израиль), а сторона, ответившая на акт агрессии, находится в меньшинстве по тем или иным причинам, то любой ответ на агрессию будет считаться непропорциональным автоматически. Разве не это мы наблюдаем сегодня в Сирии, Ираке, да где угодно?

Кем же написаны эти правила? Они написаны победителями. Ибо справедливая война обречена быть победоносной, а проигравшая сторона не имеет права голоса. Но для чего такие ограничения? Судя по тому что творили французы в Индокитае и Новой Каледонии, а американцы в Корее и Вьетнаме, речь о гуманизме и человеколюбии не идет в принципе. Дело в том, что «хорошие парни» проиграть не могут. А если все же проигрывают, значит, враг действует непропорционально, вероломно, варварскими методами, нарушая все мыслимые нормы и правила, попирая общечеловеческие ценности. Следовательно, против него правомерны и оправданы любые средства.

Так для кого же писались эти правила? Они писались для нас. Для бывшего союзника, с чьей военной мощью приходилось и приходится считаться. Но разве не объединяла нас еще недавно общая великая цель — борьба с фашизмом? Нет, не объединяла. Каждый преследовал исключительно свои цели. Если для Советского Союза борьба с фашистской Германией была вопросом жизни и смерти, а заявленные цели не расходились с реальностью, то цели Британской империи и США не имели ничего общего с официальной риторикой.

Здесь мы подходим к главной проблеме, в контексте которой хотелось бы рассмотреть вопрос справедливой и несправедливой войны. Имеется в виду конкуренция глобальных проектов развития как лейтмотива мировой истории. Для начала определимся с базовыми понятиями. О глобальном проектировании мы уже говорили[447].

Итак, мы имеем ряд терминов, нуждающихся в расшифровке. Начнем с системы ценностей (идей). Нетрудно догадаться, что речь идет об идеологии. Вернее, о государственной идеологии, ибо вне ее рамок любая система ценностей рано или поздно превращается в пустой звук, праздник — в надоевшее мероприятие, а символ (любой) — в ничего не значащую эмблему. Именно это мы сейчас имеем в современной России, в которой государственная идеология запрещена на законодательном уровне (ст. 13 Основного закона — Конституции Российской Федерации).

Следующий термин, нуждающийся в пояснении, — экспансия. Других форм развития, кроме экспансии, цивилизация, увы, не изобрела. Других видов экспансии, кроме военной, тоже. Любые ее разновидности — культурная, экономическая, технологическая и т. д. — не имеют ни малейшего шанса на успешное продвижение, если не подкреплены всесокрушающей военной мощью государства, цивилизации или цивилизационной общности и уверенностью всех без исключения в том, что эта мощь будет применена без размышлений и ненужных рефлексий, если в этом возникнет необходимость. Именно поэтому США без разбора влезают во множество военных конфликтов по всему миру. Упаси Господь, кто-нибудь усомнится в их решимости применить силу. Тогда доминированию конец. А для них это — вопрос жизни и смерти.

Разбирая вопрос о глобальном проектировании как форме развития, необходимо прояснить несколько важных моментов. Коль скоро речь идет о конкуренции, то их — проектов — должно быть несколько.

В. Б. Павленко выделяет Западный и Русский проекты, включая все их трансформации или магистральные преемственности. Католический проект постепенно трансформируется в дихотомию «католицизм — протестантизм»[448]. Это в свою очередь приводит в движение цепь трансформаций, результатом которого (через геополитическое противостояние островной Англии и континентальной Европы, через серию ожесточенных военных конфликтов и войн, от Столетней до Наполеоновских включительно) становится формирование либерального — империалистического — глобального проекта при все большем доминировании его англосаксонской ветви. Романо-германский проект, не претерпевший проектной трансформации и ввиду отсутствия единого центра управления, постепенно переходит в латентную стадию. Формирование европейских континентальных центров («В наполеоновский период его роль выполняет Франция; в рамках Венской системы — Франция и Австро-Венгрия, а после ее разрушения — Германия»)[449], несмотря на серьезные противоречия, доходящие до военных столкновений, не только не мешает Англии проводить свою политику, но и, наоборот, позволяет направлять экспансию этих центров против своего главного врага — России[450]. Со временем данные противоречия принимают экзистенциальный характер. Особое место в системе миропроектной конкуренции занимает выросший из либерального проекта фашистский проект, рассмотренный выше.

Магистральную преемственность Русского глобального проекта можно представить следующим образом. В уже цитируемой работе В. Б. Павленко это — Киевская Русь, глобальный проект московской государственности («Москва — Третий Рим»), глобальный проект Российской империи («Православие. Самодержавие. Народность») и Советский проект («Коммунизм — светлое будущее всего человечества»). Применительно к Киевской Руси необходимо сделать существенную оговорку, так как период Древнерусского государства включает в себя как языческую, так и христианскую эпохи. Применительно к христианской эпохе все более-менее ясно — это «Святая Русь». Ибо на поле брани, мечом и кровью, было завоевано право писать священные тексты на русском языке, то есть святость русского языка была официально признана и Римом, и Константинополем. А вот дохристианский период можно охарактеризовать тезисом «мы есть». Когда в этом возникли сомнения, в частности у Византийской империи, Вещий Олег, первый великий князь русский, просто прибил свой щит к воротам Константинополя. Для большей наглядности и во избежание двойных толкований, надо полагать.

Какой же вывод можно сделать из вышесказанного?

Любая война, осуществляемая в рамках определенного проекта, будет восприниматься носителями этого проекта как справедливая. Какие-либо договоренности в области применения силы или ограничения вооружений с целью гуманизации войны между представителями различных проектов, особенно если противоречия между ними носят экзистенциальный характер, не стоят бумаги, на которой написаны. Ни один «вечный мир» после своего заключения не продержался дольше, чем это было необходимо для подготовки к новой войне. Сегодня очередная такая подготовка идет полным ходом. То, что происходит на Украине (или территории, которая еще недавно так называлась), всего лишь разведка боем, не более того. По крайней мере, для «цивилизованных стран».

Россия — проектная страна, и вне рамок собственного проекта существовать она не может. Сегодня мы являемся свидетелями глубокого проектного кризиса, что чревато самыми печальными последствиями. Либо мы восстановим свою проектность и продемонстрируем ее миру, либо уйдем в небытие, как уходили многие, некогда великие цивилизации, не сумевшие ответить на исторический вызов. Третьего не дано. Сможем ли? Полагаю, что сможем. Ведь до сих пор это у нас получалось. Наши оппоненты в Большой Игре постарались сделать все возможное и невозможное, чтобы мы забыли о былом величии и о грандиозных свершениях. Но вышло не очень… Историческая память — это феномен, сложно поддающийся внешнему воздействию. Это не означает, что на него нельзя воздействовать вообще. Еще как можно! Украина и страны Балтии — наглядное тому подтверждение. Да и на остальном постсоветском пространстве у наших оппонентов есть определенные успехи на этом поприще. Но именно в России как-то не задалось. Попытаемся разобраться почему.

Итак, об исторической памяти. Сегодня и эта сфера человеческого бытия также превратилась в театр военных действий. И это понятно. Ведь просто победить нас на поле боя не получается. Значит, нашим оппонентам приходится искать обходные пути, нащупывая слабые места в обороне. Иногда у них даже получается. Но прежде чем продолжить, договоримся о терминах.

«Историческая память — сложный феномен общественного сознания, представляющий собой передаваемые из поколения в поколение представления социума об историческом прошлом… Механизмы формирования исторической памяти включают как институализированные формы передачи информации (систему образования, СМИ, музеи, мемориальные комплексы), так и языковые формулы, устную традицию, фольклор, семейные предания»[451]. Стоит упомянуть также искусство. Живопись, литература и кинематограф также играют немаловажную роль в ее формировании.

Но историческая память — это не только сложный феномен общественного сознания. Это еще и основа государственности. Это основа собственной цивилизационной идентичности. «Именно историческая память является ценностной опорой национального самосознания, источником самооценки народа, его самоуважения, а во многом — ценностей и идеалов, определяющих силу нации, ее способность к развитию, к преодолению трудностей и препятствий, способность выдерживать исторические испытания»[452].

Но память недолговечна. Проходит время, и острота событий, еще вчера казавшихся важными и значимыми, постепенно притупляется, а иногда и стирается вовсе. Но только ли уничтожающая сила времени противостоит нашей исторической памяти? Увы, не только. Автор книги «Манипуляция сознанием» С. Г. Кара-Мурза утверждает, что «устранение из сознания стабилизирующего блока традиций резко повышает уязвимость к манипуляции. Не менее важно отключение более систематизированного и «рационального» знания — исторической памяти. В этой памяти заложены сведения и символы, которые соединяют людей в общество и обеспечивают наличие в нем общего языка и устойчивых каналов общения. В периоды общественных кризисов разрушение исторической памяти выполняется как целенаправленная программа политических сил»[453].

Сегодня нередко можно услышать фразу по поводу исторической безграмотности нашей молодежи: «Ну что вы от них хотите! У них другое фоновое знание». Да, другое. А кто его формирует? И как? А главное — зачем? В это фоновое знание уже не входят общепринятые еще тридцать лет назад знания о Великой Отечественной войне, о советском прошлом, которое заслуживает гораздо большего, чем ярлык «тоталитаризм», об отечественной истории вообще. Многие из молодых людей затруднятся ответить на вопрос, что такое Отечество. Картина печальная, но попытаемся разобраться в ее причинах.

В последнее время на всех уровнях много говорят о развитии. Опуская все, что по этому поводу сказано и написано, позволим себе поднять один единственный вопрос: развитие чего? России? Российской Федерации? Но это разные вещи. Это разноплановые понятия, предполагающие различные системы смыслов. Россия — это самодостаточное цивилизационное образование, осуществляющее свою историческую миссию посредством собственного глобального проекта развития. Это сложная многоуровневая иерархическая система открытого типа, возникшая в результате взаимодействия ряда системообразующих элементов под влиянием различных факторов. Российская Федерация — это элемент бывшей системы, и не более того. Отдельно взятый элемент, пусть и самый большой, развиваться не может, а если развивается, то лишь в ограниченных масштабах, так как связи, технологические и логистические цепочки, культурная коммуникация и многое другое, нарабатываемые столетиями, оказались разорваны. При всем желании долгосрочное развитие в этих условиях невозможно. По крайней мере на тех основаниях, которые заявлены сегодня. Таким образом, для хоть какого-либо развития необходимо для начала восстановить систему на минимально достаточном уровне. Например, Россия, Украина, Белоруссия и Казахстан — это 96 % ВВП Советского Союза. Плюс 200 млн населения. Вот и уровень минимальной достаточности. Но как это собрать? Ответ на этот почти риторический вопрос и скрыт в исторической памяти народа. Той памяти, по которой сегодня целенаправленно наносят удар средства массовой информации — как зарубежные, что понятно, так и отечественные, что печально.

Что означает исчезновение из энциклопедических изданий термина «Киевская Русь» и появление вместо него термина «Древнерусское государство»? У нас что, был период Античности? Не было такого периода. Так в чем дело? Дело в политической целесообразности текущего момента. Именно с Киевской Руси начинает выстраиваться имперский модус, служивший стержнем всех глобальных проектов России. А их было несколько.

«Святая Русь». Провозгласив это направление, мы в ожесточенных схватках на поле брани и в не менее жестком идеологическом противостоянии с католическим Римом отстояли свое право на писание Священных Текстов (Библии, Старого и Нового Завета, жития святых и т. д.) на русском (старославянском) языке. Признание Западом святости русского языка, а вместе с этим и нашей духовной преемственности от Византийской империи означало и признание нашей великодержавности. Разумеется, никто не запрещал воевать с Русью. Но вот крестовый поход организовать было уже невозможно.

Призыв старца Филофея к великому князю московскому и государю всея Руси Василию III «Москва — Третий Рим, четвертому — не бывать!» еще более четко определил не только вектор дальнейшего развития русской государственности, но и наше место в мире в духовном измерении. Признавая права и авторитет Рима католического, мы четко и однозначно закрепляли за собой право «Рима» православного, так как после падения Византии в 1453 г. это место оставалось свободным и Запад был крайне заинтересован в том, чтобы оно исчезло вовсе. Это не было противопоставлением себя Западу. Это было обозначение своей позиции не только как великой державы, но и как центра силы, вписанного в общий контекст мирового развития. И с этим Западу пришлось считаться, хотя и далеко не сразу.

Следующий этап «Православие. Самодержавие. Народность» — программное заявление графа С. С. Уварова, министра просвещения при Николае I, — уже больше обращено внутрь России, чем вовне. Верховная власть понимает: несмотря на внушительный «фасад» Российской империи, внутри далеко не все так благополучно, как хотелось бы. Для укрепления собственной великодержавности мало внешних, в том числе и военных, успехов. Мало сильной и победоносной армии. Нужна внутренняя объединительная идея, ибо для внешнего лидерства необходимо внутреннее единство.

«Коммунизм — светлое будущее всего человечества». Это был резкий поворот всей российской политики вовне. А. Тойнби в работе «Цивилизация перед судом истории» утверждал, что коммунизм, являясь исключительно западной идеологией, представлял собой глобальное явление. Но это не просто Запад. Это иной Запад. «Коммунизм — западная альтернативная идея. Это часть Запада, но одновременно и его иное… Россия — западная альтернативная страна (выделено нами. — В.Л.)»[454]. Соединив эти две альтернативности, Россия не только вытащила Запад из того тупика, куда он сам загнал себя в начале XX в. (вытащила ценой огромных потерь и издержек, нужно заметить), но и направила этот проект против самого Запада, когда это понадобилось[455]. Но Россия в Советском проекте соединила не только эти альтернативности. В той же работе, как уже упоминалось в самом начале этой книги, А. Тойнби говорит: «Как под Распятием, так и под серпом и молотом Россия — все еще «Святая Русь», а Москва — все еще «Третий Рим»[456].

Одним словом, с самого момента своего возникновения Россия предъявляла себя окружающему миру не только как самодостаточное цивилизационное образование, имеющее собственные цели и решающее собственные задачи, но и как центр силы, играющий определенную роль в мире. Современный мир — не что иное, как совокупность подобных цивилизационных образований (или локальных цивилизаций), каждая из которых выполняет свою функцию. Принципы взаимодействия данных образований, складывающиеся на стыке интересов, и образуют то, что принято называть мировым сообществом, со всем, что это понятие включает. Ведь сообщество — это не просто разрозненный конгломерат каких-либо образований. Это связи и взаимодействия. Многополюсный мир, двухполюсный, однополюсный — все это в некотором смысле условности. Правила баланса сил и интересов никто не отменял. Есть ли у сегодняшней России стратегические интересы и силы для их реализации? С одной стороны, вроде бы есть. Еще совсем недавно главной целью, не раз озвученной нашей властью, было «вхождение в Запад», интеграция в его финансовые и политические институты. На этом фоне наши претензии на лидерство на постсоветском пространстве выглядели, мягко говоря, необоснованными. Кто сказал, что в Запад нужно входить вместе? А может быть, кто-то на Восток хочет? Кроме того, вхождение в Запад не предполагает ни «Святой Руси», ни «Третьего Рима». В чужой монастырь (а он чужой настолько, что дальше некуда) со своим уставом не приходят. Следовательно, нужно принимать устав чужой, и историческая память в этом случае является непреодолимой преградой. А преграды нужно убирать. Вот и убирали. Другое дело, что цели западных и отечественных СМИ различны. Запад стремится убрать сильного геополитического конкурента, не допустить его (то есть нас) возрождение не только в имперском, но и в любом другом качестве. Отечественные СМИ выполняли (да и сейчас выполняют) стратегическую установку на обеспечение западного мейнстрима, заявленного действующей властью. Этим заняты не только они, но и практически вся отечественная культура и система образования. А что делать, если задача поставлена, а иначе никак? Не этим ли объясняется появление на телеэкранах фильмов о Великой Отечественной войне, в которых нет ни слова правды? Речь о фильмах типа «Штрафбат», «Сволочи», но и не только. Сегодня ситуация в корне изменилась. С совокупным Западом нам, мягко говоря, не по пути. И об этом тоже прямо заявлено на высшем уровне. Но что делать с уже сложившейся системой, обладающей чудовищной инерцией?

В свое время Тойнби задавался вопросом: «Какой эффект произведет этот политический выбор в общем византийском наследии России в нынешнее время, когда ей предстоит наконец решить — занять ли подобающее место в западном мире или остаться в стороне и построить свой собственный антизападный контрмир?»[457] Какое место нам определил Запад в своем мире, уже известно. За прошедшие десятилетия это было продемонстрировано достаточно однозначно: никакого. И от нашего выбора, сделанного в 1991 г., ничего не зависело. Следовательно, у нас остается единственный путь к возрождению, а через возрождение — к развитию (никак иначе). Это имперский путь. Только в этом модусе возможно реанимировать собственный глобальный проект развития. Только в имперском модусе возможно сформулировать приемлемую для различных элементов бывшей системы объединительную идею. Но имперский модус — не панацея. Империи приходят и уходят. Примеров тому достаточно. Где же выход? И есть ли он вообще? Есть. Как представляется из вышесказанного, единственный конструктивный путь преодоления сегодняшних проблем — это соединение имперского и цивилизационного модусов в единое целое. В этом случае мы получим не только устойчивость, но и перспективы глобального движения России по пути прогресса на собственных основаниях. Историческая память — важнейший фактор этого движения.

Теперь для полноты картины кратко рассмотрим вопрос: куда же мы собирались входить? Позволим себе привести две цитаты представителей западной интеллектуальной элиты, приуроченные к событиям вокруг «Бронзового солдата» в Таллине в 2007 г.

Бывший посол Эстонии в Москве Март Хельме пишет: «Бронзовый солдат», «Бронзовый солдат»… Все кругом только и говорят об этом истукане… По идее, здесь надо говорить не о «Бронзовом солдате»… Здесь надо говорить именно о России, о том, что на протяжении более 15 лет она использует против нас лживую, клеветническую и вымогательскую политику. Сегодняшняя Россия — это растущий монстр, какого мир в своей истории еще не видел. Этот монстр расправит плечи в 2008 году после президентских выборов, и вот тогда мы увидим, какое чудовище выползет из ворот Кремля… Что же делать? России, которая, в сущности, слаба, нужно навязать новое, непосильное ей экономическое соревнование, гонку вооружений и идеологическую войну. В результате этого находящаяся в демографическом коллапсе Россия развалится. Далее на обломках империи нужно будет помочь родиться национальным государствам малых народов и другим демократическим образованиям с различной геополитической и географически-экономической ориентацией. Развал России освободит мир от этого монстра, которого Рональд Рейган окрестил империей зла»[458].

Эстонские официальные круги открестились от этого высказывания, мотивируя это тем, что оно сделано частным лицом и является частным мнением. Но так ли это? Бывают ли послы бывшими? Однако продолжим. Профессор Тартуского университета Эйки Берг пишет: «Введет ли Россия санкции в ответ на принятие нами Закона о памятниках — деталь не столь существенная. Как и то, что на самом деле происходило в истории — кто, где и за что воевал. Более существенно то, какое толкование приобретают события прошлого и настоящего, какое место они занимают на шкале «плохо — хорошо»… У наших политиков всегда в игре «русская карта», потому что на это есть социальный заказ… Как ни странно, но, кажется, у сегодняшней Эстонии нет лучшей альтернативы, чем противопоставлять себя всему русскому. Любые попытки этого оказывают безмерную услугу Кремлю, которому будет намного легче вселить в русских веру в свое государство и его будущее»[459]. То есть уважаемый профессор хотел сказать, что у русских не должно быть ни государства, ни будущего.

Здесь может последовать недоуменное возражение: дескать, это же Эстония! Что же вы от нее хотите? Нет, господа! Это Евросоюз. Это то цивилизационное пространство, куда мы собирались «интегрироваться», принеся в жертву очень и очень многое. Но это был такой далекий сегодня 2007 год. Еще ничего не произошло: ни быстротечной военной кампании в Осетии и Абхазии, ни возвращения Крыма в родную гавань, ни сирийской кампании, ни Специальной военной операции на Украине. Мы еще куда-то там входили и интегрировались.

Сегодня ситуация выглядит иначе. Маски, что называется, сброшены.

Приведу всего несколько, самых ярких, высказываний действующих европейских политиков:

«Россия должна перестать существовать в сегодняшних границах, распад «агрессивной империи» принесет неоспоримые преимущества демократическим государствам Европы и Центральной Азии. Запад должен покончить с Россией навсегда».

Анна Фотыга. Экс-министр иностранных дел, бывшая глава канцелярии президента Польши, депутат Европарламента[460].

«Мы находимся в состоянии войны в Европе, нам нужно перейти к военному положению, мы вовлечены в это, мы мобилизовали процессы приобретения (вооружения. — Ред.), мы предоставляем вооружение (Украине. — Ред.). Нам необходимо встретиться с Россией лицом к лицу, а не оставлять Украине всю работу».

Тобиас Эллвуд. Руководитель британского парламентского комитета по обороне. Интервью телеканалу Sky News[461].

«Российский монстр с Востока снова поднимается и протягивает свои хищные лапы ради захвата еще бо́льших стран. Он кинулся на наших соседей с Украины, наших бывших соотечественников по Речи Посполитой».

Президент Польши Анджей Дуда[462].

Ну и в том же исполнении: «Однажды, не так давно, я сказал президенту Украины Владимиру Зеленскому: «Володимир, глядя на нашу историю, на то, как эти дороги когда-то разошлись, я бы очень хотел вас попросить — когда вы победите Россию, когда русские прибудут на коленях подписывать мирный договор, отведите их в Переяслав, пусть они там подпишут с вами мирный договор, пусть они таким образом перечеркнут все эти годы советского, российского влияния»[463].

И наконец, как говорится, «вишенка на торте»: все точки над «i» в плане вступления сил НАТО на территорию Украины фактически расставил польский дипломат Ян Росцишевский, который прямо заявил: «У нас не останется иного выбора, кроме вступления в конфликте на Украине, если эта страна не сможет защитить свой суверенитет. Для нас важно, чтобы Украина победила…»[464]

Очевидно, с исторической памятью на Западе, мягко говоря, большие проблемы. Они забыли и про атаку «Алых гусар» — легкой кавалерийской бригады под Балаклавой, и о разделах Польши. Вообще все забыли. У нас тоже есть проблемы, но не настолько все плохо. Кое-что мы все же помним.

Нам все твердят, что мы империя. Не пора ли и самим в это поверить и начать оформлять свое цивилизационное пространство в соответствии с этими принципами, то есть соединить имперский и цивилизационный модусы в единое целое, восстановив историческую память в полном объеме и со всем, что к этому прилагается. Иначе все жертвы, в том числе и те, что приносятся на алтарь будущей победы сейчас, окажутся напрасными. А это уже конец истории в чистом виде. Мы не можем и не должны допустить подобное развитие событий.

Очевидно, что для достижения своих целей совокупному Западу необходимо разрушить историческую память не только у противника (то есть у нас), но и у себя. Мало заставить народ-победитель забыть, кто он и откуда. Нужно заставить забыть об этом всех, и в первую очередь самих себя. А это, как показывают не только текущие события, но и весь исторический опыт, не бесплатное удовольствие.

Проанализируем феномен исторической памяти на конкретных примерах, а именно на примере освободительной миссии России в исторической ретроспективе.

Тема освободительной миссии Красной армии во Второй мировой войне уже не раз поднималась как в научной литературе, так и в средствах массовой информации. Сегодня эта тема особенно актуальна, так как она стала ареной ожесточенной информационной и идеологической войны против России. Искажение и прямая фальсификация исторических фактов, осквернение памятников и захоронений советских воинов, павших в боях при освобождении Европы от нацизма, — только незначительная часть того, с чем приходится сталкиваться. Массированная атака на историческую память о советском солдате-освободителе и демонизация его образа в общественном сознании народов Европы происходит повсеместно, на всех направлениях, с использованием всех существующих средств психологического воздействия. Историческая память в последние десятилетия превратилась в настоящий театр военных действий. При этом в методах и выражениях наши оппоненты не стесняются, следуя принципу главного пропагандиста нацистской Германии Йозефа Геббельса: «Чем чудовищнее ложь, тем быстрее в нее поверят».

В настоящее время эта практика прочно закрепилась на государственном уровне. Лидеры почти всех стран Восточной Европы, Прибалтики и некоторых других бывших республик Советского Союза свое освобождение от фашизма иначе, как оккупацией, не называют. Само отрицание факта «советской оккупации» грозит серьезными неприятностями, вплоть до уголовного преследования. При этом ни о какой «политкорректности», которая сегодня так популярна в политической и научной риторике на Западе и в России, речь не идет вовсе.

Попытаемся разобраться в феномене освободительной миссии Красной армии «без гнева и пристрастия», оставив тем не менее за скобками пресловутую «политкорректность». То есть начнем называть вещи своими именами.

Проектный подход дает возможность рассматривать события восьмидесятилетней давности (и не только их) как с точки зрения советского (российского) руководства, так и с точки зрения наших оппонентов в геополитическом противостоянии, Большой Игре. Ретроспективный анализ глобальных проектных мегатрендов позволяет с приемлемой исторической достоверностью проанализировать поведенческие мотивации основных акторов процесса, частью которого были военные действия Красной армии на европейском ТВД (театре военных действий). Для полноты анализа также будут рассмотрены Заграничные походы Русской армии в более ранние периоды отечественной истории и то, к каким последствиям это привело.

Что такое Большая Игра, мы уже уяснили. Совокупность проектного и игрового подходов дает весьма интересный результат, позволяющий отследить логические цепочки, не лежащие на поверхности.

Как уже было отмечено, каждое историческое событие имеет не только свою предысторию, но и логику, опирающуюся на вполне определенную систему смыслов. А что есть смысл, как не идеальное содержание, предназначение, сущность, конечная цель чего-либо? Эти смыслы в свою очередь опираются на статистический и фактологический материал, выстроенный в четкой хронологической последовательности. Корректно вписав данную последовательность в конкретный исторический контекст, мы получаем каркас системы доказательств. Это основа системного анализа, который позволяет понять истинный смысл того или иного исторического события. Позволяет понять, почему какое-либо событие развивается и происходит именно так, как происходит. Без всяких «если».

Ведя речь о смыслах применительно ко Второй мировой войне, приходится признать, что они лежат отнюдь не на поверхности. Ведь Вторая мировая война — это не просто военное столкновение различных группировок и коалиций. Это столкновение нескольких конкурирующих глобальных проектов развития: Западного и Советского, с одной стороны, и фашистского антипроекта — с другой. Но даже совместные действия против общего врага ни в коей мере не отменяли напряженности в противостоянии Западного и Советского проектов. В то время именно эта конкуренция была основополагающим фактором мировой политики. Что такое фашизм, мир узнал и понял несколько позднее.

Объединение этих подходов может привести к интересным результатам, но есть и определенные трудности. Каждый из них базируется на собственных логических основаниях, которые иногда с трудом сочетаются друг с другом.

Как уже отмечалось, игра сама по себе и Большая Игра в частности предполагают как нечто само собой разумеющееся игровое пространство, игроков, правила игры и тех, кто эти правила устанавливает. Следовательно, практически любое исторически значимое событие можно рассматривать как ход в игре, игровую комбинацию или цепь игровых комбинаций, предпринятых игроком или игроками для достижения определенного результата.

Логика проектного подхода не всегда вписывается в логику игры, так как намного шире и многограннее. Она не сводится к игре, хотя и не отменяет ее как таковую. Глобальный проект развития нельзя изобрести в тиши кабинета и спланировать проведение его отдельных этапов так, как это возможно при планировании того или иного хода или целой комбинации. И все же точки соприкосновения обеих методик есть. Кто очерчивает границы игрового пространства и что они собой представляют? Кто устанавливает правила на очерченном пространстве? Является ли устанавливающий правила одновременно и игроком? Насколько сам следует этим правилам или они для него (или них) не обязательны? На один вопрос можно ответить прямо сейчас. Правила устанавливает тот (или те), кто является держателем доминирующего глобального проекта развития.

Жизнь сложнее Игры и не сводится к ней. Проблема состоит в том, что держатели проекта об этом иногда забывают и начинают вести себя так, как будто ничего, кроме Игры, не существует. Как правило, это происходит в переломные моменты истории. Один проект завершается, а то, что из него рождается (в политологии это называется магистральной преемственностью[465]), кардинально не устраивает ведущих акторов процесса. Тогда необходим тот, кто установит новые правила. В этом качестве в 40-х гг. прошлого века попыталась выступить фашистская Германия. Или найдется тот, кто напомнит о старых правилах и заставит их соблюдать. Так уже случилось, что в этом качестве всегда выступала Россия, в какой бы проектной ипостаси она ни пребывала.

В связи с этим возникает один немаловажный вопрос: при чем здесь освободительная миссия Красной армии во Второй мировой войне? И уж тем более Заграничные походы русской армии, совершенные двумя столетиями ранее? Самое непосредственное.

Мы уже рассмотрели некоторые вопросы, связанные с Большой Игрой и глобальным проектированием. Позволю себе привести определение проекта еще раз, да бы не заставлять читателя искать его в уже прочитанном тексте.

«Под глобальным проектом понимается система ценностей (идея), созданная совокупностью культурных, исторических, социальных, государственных и иных традиций доминирующей или претендующей на доминирование цивилизации (цивилизационной общности), воплощенная в системах смыслов (нормах) и распространяемая в материальной и духовной сферах посредством экспансии»[466].

В этом определении намечены опорные точки и указаны основные направления в исследовании данного феномена. Из них нас интересует та сторона, которая относится к вопросам экспансии. Являлась ли освободительная миссия Красной армии во Второй мировой войне проявлением военной экспансии? Сегодня многие и в России, и на Западе утверждают, что да, безусловно, являлась. Однако прямая военная экспансия возможна только в условиях прямого столкновения глобальных проектов — в данном случае Западного и Советского. Но формально и фактически мы были союзниками. Следовательно, речь идет об экспансии иного свойства — культурной. Но и здесь не все так однозначно.

В противостоянии двух основных проектов развития (именно развития, что бы там ни говорили сторонники и противники каждого из них) все было вроде бы ясно «от и до» с самого начала. Но именно «вроде бы». Обретение Красным проектом опорной государственности в лице России их по каким-то параметрам вполне устраивало, по крайней мере на первых порах. Да и в дальнейшем, на словах поддерживая Белое движение и даже оказывая ему кое-какую материальную и военную поддержку, держатели Западного (или англосаксонского) проекта не особенно сопротивлялись укреплению власти большевиков в России. Это не просто гипотеза, вытекающая из самой логики миропроектного подхода. Это факт, подтвержденный рядом документальных свидетельств. Вот некоторые из них.

«Британское правительство считает, что союзникам необходимо объединиться, чтобы осуществить русское национальное возрождение, и придерживаться политики освобождения России от иностранного господства с помощью союзной интервенции. Союзники должны, конечно, избегать пристрастного отношения к русской политике и не становиться на чью-либо сторону. Если большевистское правительство готово сотрудничать в деле сопротивления Германии, то кажется необходимым вести себя с ними как с фактическим (de facto) русским правительством»[467].

Следующий документ еще более любопытен. Это обращение президента В. Вильсона к IV Чрезвычайному Всероссийскому съезду Советов, который состоялся 14 (1) — 16 (3) марта 1918 г. Привожу его полностью:

«Я не могу не воспользоваться заседанием съезда Советов, чтобы не высказать искреннюю симпатию, которую чувствует народ США к русскому народу в тот момент, когда германская мощь нанесла ему удар с целью помешать его борьбе за свободу и отбросить его к былому, заменив цели русского народа приказами Германии.

Хотя правительство США, к несчастью, не в состоянии сейчас оказать непосредственную и эффективную помощь, которую оно желало бы оказать, я прошу через посредство Съезда заверить русский народ, что США воспользуется каждым благоприятным случаем, чтобы обеспечить России снова полный суверенитет и независимость в ее внутренних делах и полное восстановление ее великой роли в жизни Европы и современного мира.

Все чувства народа США находятся на стороне русского народа в момент его попытки освободиться от самодержавного режима и стать хозяином своей собственной жизни»[468].

Учитывая то, что тот же В. Вильсон несколько ранее говорил о Российской империи, создается впечатление, что российское самодержавие и его самого, и Запад в целом не устраивало гораздо больше, чем большевики. «Вудро Вильсон полагал, что возвышение Российской империи (в случае разгрома Германии) в Европе создаст абсолютно неприемлемую обстановку дисбаланса во всем регионе. Его раздражал опрометчиво ведущий себя Лондон, позволивший втянуть себя в войну с Германией и Австро-Венгрией и забывший о задачах сдерживания России»[469]. Заметим, что о «задачах сдерживания» говорится в общецивилизационном, то есть проектном контексте. Когда же эти задачи возникли?

Вот здесь и уместно вспомнить первую освободительную миссию России по отношению к Европе. Имеются в виду Заграничные походы Русской армии в 1813–1814 гг. Вернее, последствия этих походов и председательство Александра I на знаменитом Венском конгрессе. Западу вообще и Англии в частности сильно не понравился тот факт, что Россия не только стала единственной сверхдержавой на континенте (самая большая армия, самая большая территория), но и то, что все русское было чрезвычайно модным в Европе. Русские офицеры и даже простые казаки были желанными гостями в самых изысканных аристократических салонах Парижа. В моду начали входить русский язык, привычки, манера общения и многое другое.

Мы уже рассматривали эпоху «вооруженного перемирия» и формирование антирусской повестки на Западе, приведшей к появлению знаменитой максимы, приписываемой Александру III: «Во всем свете у нас только два верных союзника — наша армия и флот, все остальные, при первой возможности, сами ополчатся против нас».

Данная концепция не претерпела ни малейших изменений и сегодня. И в отношении высказывания Александра III, и в особенности в отношении поведения «малых стран» и некоторых бывших союзных республик, обязанных России всем, вплоть до самого факта своего существования.

Собственно, Россия и тогда, и сегодня может спасать мир, помогать братьям по вере обретать независимость или ограждать их от иноземного посягательства — это в любом случае будет расценено как акт агрессии.

Сегодня нам припоминают буквально все: и покорение Сибири во времена Ивана Грозного, и Георгиевский трактат, с последующим вхождением грузинских царств в состав Российской империи, и присоединении Ингерманландии (которую мы купили у Швеции за 600 тыс. тайлеров) при Петре I, и освобождение Болгарии от османского ига, и вообще все. Сегодня это не что иное, как «акт агрессии» и «проявление имперских амбиций».

Теперь вернемся к освободительной миссии Красной армии во Второй мировой войне. Несмотря на схожесть по многим параметрам с тем, что делала Россия ранее, ситуация во многом уникальна. Во-первых, потому, что Европу действительно необходимо было спасать, сокрушив самую сильную военную машину в истории — германский вермахт. Во-вторых, потому, что сражаться приходилось практически в одиночку. Формально союзники были. Да еще и какие! Две, без всякого преувеличения, великие державы. И их помощь, особенно на начальном этапе войны, была неоценимой. Но это было «каплей в море». Даже по самым оптимистическим оценкам, поставки по ленд-лизу не превышали 10 % от того, что мы производили сами. На самом деле — гораздо меньше. И все же это была помощь. И наконец, в-третьих: приходилось вести войну против двух глобальных проектов, пусть с одним из них и не на поле боя. Но противостояние от этого не становилось менее драматичным.

Однако вернемся к самой миссии. Для нас это была вовсе не игра. И не о расширении сферы влияния думало советское руководство. Освободить народы Европы от фашизма и добить врага в его логове — основная идеологема войны. Это было нечто само собой разумеющееся. Ведь интернационализм и помощь другим народам — один из краеугольных камней Красного проекта. Мы просто не могли поступить иначе.

26 марта 1944 г. советские войска вышли на реку Прут — государственную границу СССР с Румынией. 23 августа король Михай I выступил с воззванием к народу страны. С марта по октябрь 1944 г. Красная армия вела упорные бои на территории Румынии против германских войск. 69 тыс. советских солдат отдали свои жизни. 8 сентября 1944 г. войска 3-го Украинского фронта перешли румыно-болгарскую границу. 1 октября Ставка ВГК утвердила план Белградской стратегической наступательной операции. В сентябре — октябре 1944 г. войска Красной армии в тесном взаимодействии с Народно-освободительной армией Югославии разгромили немецкую армейскую группу «Сербия», освободили восточные и северо-восточные районы Югославии. 20 октября был освобожден Белград. По согласованию с Иосипом Броз Тито в освобождении Югославии приняли участие и соединения болгарской армии, находящиеся в оперативном подчинении 3-го Украинского фронта.

Особенно упорная борьба развернулась за Венгрию, Австрию и Польшу. И не только на поле боя. 6 июня 1944 г. с высадки англо-американских войск в Нормандии (Северная Франция), американских и французских войск в Южной Франции 15 августа был открыт Второй фронт. Этому предшествовали долгие споры, приготовления и торг, вернее ТОРГ. Второй фронт союзники обещали открыть еще в 1942 г., но этому не суждено было свершиться. Во-первых, Англия не собиралась ввязываться в войну по-настоящему. Во-вторых, русские (мы то есть) и так неплохо справлялись. Но споры и торг (уже между собой) не прекратились даже тогда, когда было понятно, что мы и сами можем закончить войну. Собственно, мы ее сами и закончили. Спорили союзники по поводу операции «Драгун» — высадки на юге Франции. Описывая эти споры в своих мемуарах, Б. Монтгомери отмечал: «Операция «Наковальня» предполагала высадку на юге Франции восточнее Тулона. Союзные войска, американские и французские, должны были прибыть с итальянского театра. Это был замысел американцев, и, насколько мне известно, он не нравился никому из британских политических и военных властей»[470]. Главная причина недовольства англичан заключалась в том, что проведение операции могло серьезно замедлить продвижение армий генерала Александера в Италии и дать возможность русским первыми войти в Вену. Это было неприемлемо.

Тем не менее Австрию освободили мы. У. Черчилль оценивал освободительную миссию Красной армии исключительно как игровую партию, которая «не задалась». «Политическое положение, во всяком случае в Восточной Европе, было далеко не столь удовлетворительным. В Греции действительно было установлено равновесие, хотя и ненадежное, и казалось, что довольно скоро там можно будет сформировать свободное демократическое правительство на основе всеобщего избирательного права и тайного голосования. Но Румыния и Болгария перешли во власть советской военной оккупации. Венгрия и Югославия стали полем сражений, а Польша, хотя и освобожденная от немцев, лишь сменила одного завоевателя на другого. Неофициальное и временное соглашение, достигнутое мною со Сталиным во время моей поездки в Москву в октябре, не могло иметь и, с моей точки зрения, никогда не имело своей целью определять или влиять на дальнейшую судьбу этих обширных районов после разгрома Германии. Весь вопрос о форме и структуре послевоенной Европы требовал пересмотра»[471]. Была необходима новая конференция на высшем уровне, и как можно быстрее, пока Красная армия не зашла слишком далеко.

Говоря о «равновесии» в Греции, Черчилль имел в виду, что она осталась под британским влиянием. Но, признавая наличие британских интересов в Греции, Сталин категорически не признавал их в Восточной Европе, тем более у границ СССР. Об этом же переживал и британский командующий фельдмаршал Б. Л. Монтгомери. Вспоминая о последних днях войны, он писал: «Перейдя Рейн, мы устремились к Балтийскому морю. Я ставил своей целью добраться туда вовремя, чтобы успеть помешать русским войти в Данию и таким образом получить контроль над выходом из Балтийского моря. Чтобы ускорить продвижение, дивизии наступали по узким коридорам и на большую глубину; наши передовые бронетанковые части обходили участки сопротивления врага, а затем шедшие за танками войска атаковали их с флангов и с тыла <…> В конце концов нам удалось обойти русских. Мы вышли к Балтийскому морю у Висмара и Любека 2 мая, примерно за шесть часов до подхода русских и блокировали Датский полуостров <…> Мне казалось, что приближавшиеся русские представляли куда большую опасность, чем побежденные немцы»[472]. И в завершение, досадуя на почти проигранную партию, Монтгомери написал: «Осенью 1944 года я ясно понял, что принятый нами способ ведения дел приведет к последствиям, которые будут ощущаться еще долго после окончания войны; тогда мне казалось, что мы все «испоганим». Должен признать, что именно это мы и сделали»[473]. Другими словами, помешать нам освободить от фашизма Восточную Европу (а на большее И. Сталин не претендовал) и победоносно закончить войну союзники не смогли, хотя и честно попытались.

В целом, рассматривая данную проблему в контексте миропроектной конкуренции, можно сделать вывод, что освободительная миссия Красной армии во Второй мировой войне являлась одним из закономерных проявлений той освободительной роли, которую Россия играет в мире на протяжении всей своей истории. И готова играть эту роль впредь. Совокупный Запад допустить этого не может. Именно поэтому наша историческая память сегодня подвергается самому мощному воздействию со стороны наших оппонентов. И это понятно: ведь историческая память — это последний рубеж обороны, который сдавать нельзя, а русские могут проиграть все битвы, кроме последней[474]. Очевидно, что проигрывать мы не собираемся. Хотя бы потому, что у нас хорошая память. По крайней мере, мы прилагаем определенные усилия, чтобы она не давала сбоев.

Военные действия Второй мировой войны начались с Польши. По иронии судьбы освободительная миссия Красной армии также началась с нее. Более 600 тыс. наших солдат и офицеров заплатили жизнью за то, чтобы Польша была. Сегодня поляки пытаются об этом забыть. Не все, но подавляющее большинство. Вспомним, как это было на самом деле.

В ноябре 1877 г. Ф. М. Достоевский записал в своем «Дневнике писателя»: «По внутреннему убеждению моему, самому полному и непреодолимому, — не будет у России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными!»[475] К сожалению, эти слова оказались пророческими и остаются актуальными и в XXI столетии.

Громче всех в хоре обличителей «советской агрессии» звучит голос Польши. Некоторые высказывания политиков и общественных деятелей заставляют всерьез усомниться в наличии у них элементарного здравого смысла. Например, заявление, сделанное 22 января 2015 г. в интервью 1-й программе Польского радио министром иностранных дел Польши Гжегожем Схетыной. На слова ведущего по поводу роли СССР в освобождение Освенцима: «Это Красная Армия, что не говори, открыла ворота Аушвица», последний ответил: «А, может, правильнее говорить, что это Первый Украинский фронт, то есть украинцы, его освобождали? Ведь в тот январский день там были украинские солдаты, это они открывали ворота, и они освобождали лагерь…»[476]

В том же январе 2015 г. посол Польши в России Катажина Пелчиньска-Наленч сообщила, что в стране нет единой трактовки истории Второй мировой войны[477]. То есть плюрализм мнений приветствуется. Следовательно, можно снести памятник Маршалу Советского Союза И. С. Коневу, а спасение Кракова, подготовленного фашистами к взрыву, объявить мифом и русской пропагандой. В 1991 г. памятник был демонтирован. Сейчас он стоит на родине героя, в г. Кирове. «Памятник советскому полководцу несколько лет провел на свалке, в Киров его привезли буквально в расчлененном состоянии»[478] и после реставрации установили в 1995 г. Согласно тому же плюрализму, вполне допустимо возводить памятники другого рода. Речь идет о скульптуре «Насилие», изображающей советского солдата, насилующего беременную женщину[479]. Сей «монумент», установленный в октябре 2013 г. ночью в Гданьске на Алее Победы группой «активистов», простоял всего несколько часов, но резонанс был оглушительный, ибо новость о данном событии растиражировали во всех видах СМИ по всему миру. Тот же плюрализм позволяет списать это на самодеятельность отдельных граждан. А власть вроде и ни при чем. Неужели кто-то готов всерьез утверждать, что установка памятника в центре не самого маленького города Польши может быть осуществлена без согласия властей, пусть и молчаливого? И это происходит в той самой Польше, при освобождении которой погибло более 600 тыс. советских воинов.

На первый взгляд это более чем странно. Ведь оккупационный режим в «генерал-губернаторстве» и особенно в новых имперских округах «рейхсгау», на которые немцы разделили территорию Польши, отнюдь не был мягким, не то что в остальной Европе. Вот лишь некоторые факты: «В Информационной сводке № 349 от 28 января 1945 г. 7-го отдела Политуправления 1-го Украинского фронта «О политическом положении и о настроениях населения в восточных районах Познанского воеводства («Вартенгау»)» сообщалось: «Поляки, уцелевшие после 6 лет немецкого хозяйничанья в Познани, с ужасом рассказывают о своем полном политическом бесправии, о неслыханном унижении перед немцами и об издевательствах немцев. Вся политика немцев была направлена на то, чтобы поставить поляков в разряд «недочеловеков», бесправных животных. Между поляками и чистокровными немцами, а также между теми, кто заявил о своем немецком происхождении, и псевдонемцами, переселенными из других областей, была возведена непреодолимая преграда.

Поляк не имел права войти в магазин за получением продуктов по карточкам в те часы, когда там бывали немцы. Он должен покупать продукты вечером, после немцев. На продуктовых карточках в левом углу стояла буква «П».

Поляк не имел права передвижения и выезда из Вартегау. Поляк не имел права апеллировать по суду. Поляк не имел права ни продать, ни купить, ни построить без специального письменного разрешения. У поляков не было никакой собственности — все принадлежало III империи. Немцы беззастенчиво отбирали все, что им понравилось. Для поляков имелась специальная пивная. Она закрывалась за час до того момента, когда прекращалось хождение по городу. Плата по тарифу для поляка была на 20 % выше, чем для немцев.

Польские дети не допускались в немецкие школы, а специальных школ не было. Наиболее культурные из родителей учили своих детей на дому. Если ребенок умеет расписываться — он уже считается грамотеем.

Поляки не могли служить в государственных учреждениях. Они не допускались даже на курсы противовоздушной обороны и в пожарную охрану. Там служили только немцы и фольксдойче.

Все книги на польском языке были уничтожены, газеты закрыты. При переезде из «генерал-губернаторства» в «гау» таможенный чиновник просматривал вещи и отбирал все, что было напечатано по-польски. Обращаться по служебным делам и к официальным лицам можно было только по-немецки.

Поляки не имели больниц, аптек, врачей, акушерок (почти вся польская интеллигенция была истреблена). Немецкая гражданская больница находилась за 40 км, туда из боязни распространения эпидемий принимали только тех поляков, кто болен заразными болезнями. Лечили знахари и повитухи. В августе 1944 г. в городе умер последний врач-поляк, и за медицинской помощью с тех пор обратиться было не к кому.

Поляки имели право посещать церковь. На всех церквях висят таблички: «Церковь для поляков». Немцам вход был запрещен, но ксендзов арестовывало гестапо. Служба в городском костеле не отправлялась. Немцы устроили в нем сначала склад зерна, а затем склад боеприпасов.

Поляк мог жениться только в возрасте 28 лет, а девушка выходила замуж не моложе 25 лет. Если жених польской девушки принимал германское подданство и зачислялся в фольксдойче, то она не имела права жить с матерью в одном доме, она должна была жить отдельно, так как благодаря связи с немцем она стала «благороднее».

Поляк не имел права приветствовать поднятием руки и гитлеровским приветствием. При встрече с немцем он должен снять головной убор и приветствовать низким поклоном.

На каждом шагу были установлены сотни унизительных правил, за нарушение которых следовала расправа кулаком. Население было терроризировано немцами до крайней степени. Все приказания местных властей должны были выполняться безоговорочно и точно под угрозой отправки в «штрафной лагерь» (так немцы именовали концентрационные лагеря) или расстрела.

Население города и окрестных деревень в подавляющем большинстве жило тем, что зарабатывали на строительстве военных укреплений, дорог и мостов; в меньшей — за счет того, что останется от обработки земли; некоторые жили тем, что давали немцы за услуги, и незначительная часть — на доходы от торговли и спекуляции.

…Люди работали за голодный паек, но и его не всегда удавалось выкупить вследствие высоких цен… Все городское, так и сельское население было доведено немцами до пределов обнищания»[480].

При этом отмечалось, что «физическое истребление поляков, издевательства над ними и система бесправия, насильственное онемечивание, грабежи и вымогательства, «аграрная реформа», направленная против мелких крестьянских хозяйств, бесчинства немецких переселенцев и местных фольксдойче, гонения против церкви (повсеместно костелы бездействовали, так как ксендзы были или арестованы и отправлены в лагеря, или расстреляны, а в некоторых местах, например в с. Дамяхув, повешены) — все эти причины вызвали разные и почти единодушные антинемецкие настроения»[481].

В докладе члена Военного совета 60-й армии генерал-майора В. М. Оленина члену Военного совета 1-го Украинского фронта генерал-лейтенанту К. В. Крайнюкову № 09 от 23 января 1945 г. «О политической обстановке и массово-разъяснительной работе с населением освобожденной территории Польши в полосе 60-й Армии за время наступления с 12 по 22 января 1945 г.» приводятся сведения о положении польского населения при немцах в других районах страны (в городах Краков, Тарнув, Бохня, Домброва-Тарновска и др.): «Польские крестьяне живут бедно, имевшийся в их личном пользовании скот у большинства крестьян отобран немцами… По рассказам местных жителей, немцы открывали большое количество спецлагерей, где содержалось много поляков в невыносимо кошмарных условиях… Польское население, прожившее свыше 5 лет в условиях немецкой оккупации, было настолько запугано, что каждый поляк избегал встречи с немцами даже на дорогах. Им не разрешалось ходить и ездить по дорогам, где двигались немецкие части. В том случае, когда на такой дороге оказывалась повозка поляка, немцы беспощадно давили шедших и ехавших поляков автомашинами или танками… Положение поляков, проживающих в городах, также было исключительно тяжелое. Заработная плата рабочих и служащих была очень низкая. Месячного содержания хватало на 5–6 дней. Немцы всюду подчеркивали свое превосходство над поляками и бесправие последних. В гор. Краков поляки не имели права ехать вместе с немцами в одном вагоне трамвая. Мужчинам-полякам не разрешалось ходить по городу, держа руки в карманах, из-за боязни, что они могут совершить террористические акты против немцев… В многочисленных беседах с жителями городов установлено, что поляки с нетерпением ждали своего освобождения. Немцев они ненавидят и с презрением к оккупантам рассказывают о всех их издевательствах»[482].

В следующем докладе Военного совета 60-й армии в Военный совет 1-го Украинского фронта № 01027 от 31 января 1945 г. «О политической обстановке на вновь освобожденной территории Польши в полосе 60-й Армии» указано, что при встрече с рабочим населением в районе Домбровского угольного бассейна «бросается в глаза их изнуренный вид и жалкое существование при немцах», что «в шахтах и на предприятиях, принадлежавших немецким владельцам, они работали по 12–14 часов в сутки»; «Оплата труда рабочих была исключительно низкая, а снабжение продовольствием невыносимо плохое»; «Совершенно в другом экономическом положении были немцы и фольксдойче. Ставка денежного содержания рабочему или служащему немецкой национальности была выше в три раза, а фольксдойчам в два раза по сравнению с поляками. В таких же размерах для немцев и фольксдойчев была увеличена норма снабжения продовольствием, чем всюду подчеркивалось превосходство немецкой национальности над всеми другими»; «На предприятиях и в угольных шахтах все командные должности занимали немцы, которые всячески издевались над польскими рабочими, избивали их и за малейшее неповиновение отправляли в спецлагеря»[483].

Совсем иначе выглядело вступление на территорию Польши войск Красной армии. В директиве Военного совета 1-го Белорусского фронта за подписью командующего фронтом маршала Рокоссовского от 26 июля 1944 г. говорилось, что части и соединения фронта «перешли Западный Буг и вступили на территорию Польши — дружественного нам союзного государства», чтобы «помочь польскому народу в деле освобождения от немецких захватчиков». Отмечая, что польское население «ждало прихода нашей Армии с нетерпением и сейчас повсеместно исключительно хорошо встречает наши части, бойцов и командиров Красной Армии», Военный совет фронта приказывал тщательно разъяснять личному составу, «какое для нас имеет большое политическое значение правильная линия во взаимоотношениях с местным населением союзного нам государства», о недопустимости «малейших случаев самочинства», о «необходимости в обращении с населением соблюдать чувство собственного достоинства и авторитет Красной Армии», «быть вежливым и культурным»[484].

В документах отмечается, что, сравнивая немецкий оккупационный режим и поведение советских войск, «население еще до сих пор находится в состоянии оцепенения, оно не верит собственным глазам и ушам. Беднейшая часть населения, видя хорошее отношение к себе военнослужащих Красной Армии, готово отдать последний кусок хлеба своим освободителям. Считается большой честью, если красноармеец или командир поздоровается с поляком за руку. Многие плачут, вспоминая прошлое житье… Брошюры и плакаты на польском языке расхватываются в драку, перед плакатами собираются группы читающих. Пластинки с записью польского гимна и польских песен многие слушают со слезами радости на глазах. Население до сих пор не верит, что снова будет польское государство, польские школы и церкви, свободная и независимая Польша»[485].

Кстати, отношение населения разных районов Польши к Красной армии во многом зависело от тяжести на данной территории немецкого оккупационного режима. Так, отмечалось, что «прием наших военнослужащих населением Познанского воеводства значительно лучше, предупредительнее и сердечнее того приема, который оказывали жители «генерал-губернаторства»[486]. Очень тепло встречали Красную армию жители городов Лодзь[487] и Кельце[488], где условия жизни при немцах также были весьма тяжелыми.

Вместе с тем документы, фиксирующие настроения разных слоев польского населения после вступления Красной армии в Польшу, отмечают, что «немецкая пропаганда, которая усиленно пыталась развить чувство страха перед «зверствами» русских, страх перед советизацией Польши в случае прихода русских, оставила свои следы… Поляки рассказывали, что немцы им говорили… что приход Красной армии несет с собой уничтожение польского народа, что немецкая пропаганда изображала на плакатах бойцов Красной армии режущих ножами польских детей, насилующих польских девушек»[489]. По словам польских крестьян, «немцы нам твердили, когда грабили, что нечего, мол, жалеть, все равно русские придут — все заберут и вам нечего оставаться, ибо с приходом русских все тоже увезут в Сибирь, убьют или повесят»; «немцы запугивали нас приходом русских и говорили при том, что, когда придут русские, они всех поляков вырежут, а кровь детей будут пить. Если же кто уцелеет — отправят в Сибирь на каторжные работы»; «нам немцы рассказывали про вас всякие ужасы», «всячески запугивали жителей деревни рассказами о якобы неслыханных издевательствах русских над польским населением на правой стороне Вислы… Говорили, что всех женщин и детей русские вывезли в Сибирь, старых расстреляли, а мужчин заставили воевать»[490]. В донесении отмечается, что «хотя таких и мало, но некоторые поляки первое время испытывают некоторую боязнь перед военнослужащими Красной армии и выражают недоверие», но «страх и недоверие быстрое рассеиваются после общения с нашими бойцами и офицерами»[491].

Можно сколько угодно измышлять мифы о жестокой советской оккупации, но факты, подкрепленные документами, — вещь упрямая. Почему же Польша (по крайней мере польская элита) ведет себя столь странным образом?

Стоит заметить, что, во-первых, Россия и Польша всегда или по крайней мере очень долгое историческое время находились по разные стороны «баррикад». После принятия католицизма Польша присягнула Западному проекту, какие бы формы он ни принимал. Россия же, напротив, всегда противостояла западной проектности, будучи носителем своего собственного проекта развития, опять же независимо от того, какие именно формы он принимал. При этом Польша даже в периоды наибольшего расцвета и могущества никогда не являлась ведущей силой, не была субъектом. Россия же даже в периоды наибольшего упадка, даже находясь на краю пропасти, этой субъектностью обладала.

Во второй половине XX в. ситуация на фронте миропроектной конкуренции осложнилась выходом на политическую сцену фашистского проекта. Польша по целому ряду признаков была готова не только поучаствовать в данном проекте, но и при случае возглавить его. Когда амбиции довоенной Польши перешли всякие границы разумности, ее просто «сдали», принесли в жертву те, кому Польша безгранично верила, руками тех, в кем страстно желала дружить. И не стало Польши. Списали, как пару стоптанных солдатских ботинок. А вот спасли ее именно те, кого она искренне ненавидела, притом всегда.

Желание Польши играть первую скрипку в антисоветском, а по сути — в антирусском концерте, легко прослеживается документально. Достаточно вспомнить, какую именно Польшу мы освобождали от фашизма.

26 января 1934 г. был заключен договор о ненападении между Германией и Польшей (так называемый пакт Пилсудского — Гитлера), к известной и официально опубликованной части которого прилагалось секретное соглашение, которое развязывало Германии руки для любой агрессии, если только она не касалась Польши[492]. При этом по отношению к СССР (даже после продления 5 мая 1934 г. срока действия договора о ненападении между СССР и Польшей и внешнего потепления отношений между ними, включая прекращение явных нападок в прессе и обмен культурными миссиями) Польша вела подрывную деятельность по всем направлениям, в частности поддерживая и «вскармливая» украинских националистов петлюровского толка, в том числе и для подготовки террористических актов против видных советских и партийных деятелей[493].

Не последовало изменений в отношении Польши к СССР и в дальнейшем. При всем желании назвать их хотя бы добрососедскими не получается. Все годы своего существования после распада Российской империи Польша была не только «вероятным противником», но и врагом № 1, в отличие от Германии, ввиду отсутствия с последней общей границы. Следовательно, когда от Германии последовало вполне вменяемое предложение заключить взаимообязывающий договор в области торговли и политики (включая пресловутый пакт Молотова — Риббентропа), советское правительство ответило согласием. Наши западные «партнеры» — и Польша громче всех — до сих пор ставят нам в вину это вполне рядовое с точки зрения международного права событие, обвиняя СССР не только в разделе Польши, но и в развязывании Второй мировой войны наряду с Германией. То, что это, мягко говоря, не соответствует действительности, на Западе мало кого интересует. Можно подумать, что полякам было бы легче, если бы немцы оккупировали всю Польшу целиком. В этом случае нас бы сегодня обвиняли в том, что мы не вступились за несчастную Польшу и безучастно взирали за тем, как ее уничтожают. В любом случае виноваты были бы русские. Кстати, «согласно опросу 2014 года, проведенному американским аналитическим агентством Pew Research Center, негативно к России относится 81 % поляков. По данным того же опроса, больше всех Речь Посполитая любит немцев»[494]. Кто бы сомневался…

Таким образом, к моменту выхода советских войск к границам Польши значительная часть ее населения (не большинство, но все же…) особой любви к нам не испытывала по определению.

Отдельного внимания заслуживает анализ взаимоотношений командного состава Армии Крайовой (АК) и командования Красной армии. Особенно в период Варшавского восстания. Вот лишь некоторые документы. В докладе командующего Армии Крайовой генерала дивизии Тадеуша Бур-Комаровского Верховному главнокомандующему польских вооруженных сил, находившемуся в Великобритании, об оценке обстановки в связи с вступлением Красной армии в Польшу от 22 июля 1944 г. говорилось: «…В Польшу вступают Советы, одной из целей которых является ликвидация независимости Польши, или по меньшей мере политического подчинения ее Советам после того, как у Польши отрежут восточные области. Без четкого представления такого положения нельзя добиться мобилизации всех польских сил в политической кампании, которую мы должны вести против России и выиграть ее…»[495] Там еще много чего было сказано, но для понимания общей тенденции данного фрагмента вполне достаточно.

Однако для реализации этих планов необходима была военная победа, захват административного центра, в идеале столицы и легитимация, таким образом, правительства в изгнании, бросившего в 1939 г. свою страну и армию на произвол судьбы. Единственный способ достижения этой цели — восстание в Варшаве, которое должно было победить до подхода частей Красной армии. Предполагалось, что это дело нескольких дней. Результат оказался вполне предсказуем: после кратковременного успеха восставших началось планомерное их уничтожение немцами вместе с мирным населением и самим городом.

8 августа 1944 г. командующий округом Варшава полковник А. Хрусцель (псевдоним Нурт) в телеграмме командующему 1-м Белорусским фронтом Рокоссовскому просил о материальной помощи и установлении связи: «С 1 августа 1944 г. веду бои с немцами в Варшаве с участием всего населения и всех вооруженных отрядов Армии Крайовой, и тех, которые присоединились к боям: Рабочая милиция, Армия Людова, Польская Армия Людова и другие. Ведем тяжелые бои. Немцы, готовя пути отхода, жгут город и уничтожают население. Сейчас мы сдерживаем крупные немецкие бронетанковые силы и пехоту, однако ощущаем недостаток боеприпасов и тяжелого оружия, нам необходима быстрая помощь войск маршала. В моем штабе находится советский офицер капитан Калугин, сообщите для него данные радиосвязи, для чтобы он мог связаться с Вами и таким путем дать мне возможность согласовать действия»[496].

11 сентября 1944 г. в телеграмме Рокоссовскому взывал о помощи уже командующий Армией Крайовой Бур-Комаровский, еще недавно собиравшийся вести против России политическую кампанию и «выиграть ее»: «Жители города очень страдают от обстрелов сверхтяжелой артиллерии, убедительно прошу пана маршала противодействовать ей. Ориентируясь в наших возможностях, Вы не можете ждать от нас решающего взаимодействия, поскольку из-за отсутствия у нас тяжелого вооружения у нас небольшие наступательные возможности. Тем не менее, если Вы нам укажете направление действий и подкрепите нас тяжелым оружием, мы сможем там сосредоточить все наши усилия в решающем ударе советских армий на Варшаву. Прошу пана маршала сообщить данные для установления прямой радиосвязи. Ожидаю ответа и выражаю свое солдатское приветствие»[497].

Но наступление Красной армии задерживалось (по вполне объективным причинам). Причины этой задержки описаны многократно и подробно. Тем не менее несколько слов стоит сказать. Не в качестве оправдания, как это, к сожалению, было принято в последние десятилетия, а в качестве констатации очевидного факта. Любое, самое успешное, наступление в определенной фазе предполагает оперативную паузу. Одна задача решена (вышли к Висле), последующая в деталях не сформулирована. Кроме того, необходимо подтянуть тылы и резервы, обслужить технику, пополнить боеприпасы, ассортимент медикаментов и перевязочных средств и, самое главное, дать личному составу отдых, абсолютно необходимый перед следующим этапом решительного наступления. Это азы военного дела. Аксиома. Ее игнорирование чревато большой кровью, которой и так было немало. С чего это командование АК и их правительство в изгнании решило, что за варшавскую авантюру русские солдаты должны расплачиваться своими жизнями? Первая Польская армия генерала Берлинга (воинов которой командование АК называло не иначе как бандой, продавшейся Советам), ринувшаяся на помощь братьям, буквально умылась кровью на плацдармах, так и не добившись успеха. Нужно было к этому добавить еще и кровь десятков тысяч солдат Рокоссовского, Конева и Жукова? И только для того, чтобы правительство, уже один раз предавшее свой народ и страну, еще немного «порулило»?

Да, жаль героев, которые, поверив своим командирам, пошли на верную смерть, не имея и тени шанса на победу. Безумно жаль мирных жителей, ставших заложниками этой авантюры. Но мы-то здесь при чем? Разве у нас были какие-либо обязательства перед Польским государством? Разве у нас были какие-либо обязательства перед польским народом, кроме тех, которые мы взяли на себя добровольно? Нет! Не было. Тем не менее посильная помощь восставшим была оказана[498]. Да и бои под Варшавой не прекращались ни на один день. Вот только обстановка складывалась не в нашу пользу. А в самой Варшаве обстановка быстро приближалась к катастрофической.

И тогда печатные органы и средства пропаганды, подконтрольные лондонскому правительству и командованию АК, начинают распространять информацию (вернее, дезинформацию) о том, что это Советы спровоцировали восстание, а потом бросили людей на произвол судьбы, что Сталин специально остановил наступление, чтобы руками немцев удушить восстание, и т. д. В ответ на это 13 августа 1944 г. последовало заявление ТАСС, где говорилось о решении советского командования «отмежеваться от варшавской авантюры», чтобы за нее «не нести ни прямой, ни косвенной ответственности»[499].

22 августа в послании Рузвельту и Черчиллю Сталин писал: «Рано или поздно, но правда о кучке преступников, затеявших ради захвата власти варшавскую авантюру, станет всем известна. Эти люди использовали доверчивость варшавян, бросив многих почти безоружных людей под немецкие пушки, танки и авиацию. Создалось положение, когда каждый новый день используется не поляками для дела освобождения Варшавы, а гитлеровцами, бесчеловечно истребляющими жителей Варшавы»[500].

Тем временем от германского командования стали поступать вполне однозначные сигналы о «необходимости разумного окончания варшавского «безумства», а также не мешать немцам использовать все свои силы на варшавском направлении для борьбы с «общим врагом — большевиками»[501].

2 октября 1944 г. командованием АК было подписано соглашении о прекращении огня в Варшаве. Восстание капитулировало, а уже 7 октября развертывается активная работа по организации конспиративной сети в Польше «как под немецкой оккупацией, так и под советской»[502]. В указаниях Совета министров от 18 октября 1944 г. уже говорится о подпольной работе только применительно к советской оккупации[503]. Очень скоро эти планы стали претворяться в жизнь.

27 февраля 2015 г. Росархив разместил на своем сайте подборку из 70 рассекреченных архивных документов под общим названием «Как польское вооруженное подполье «помогало» Красной Армии разгромить нацистскую Германию. 1944–1945 гг.», где, в частности, фигурируют списки сотен советских военнослужащих, убитых «аковцами»[504]. Публикация была приурочена к 1 марта, когда Польша отмечает День памяти «Проклятых солдат». «Это государственный праздник, посвященный, как сказано в законе, «героям антикоммунистического подполья, которые, защищая независимость Польского Государства, право на самоопределение и демократические принципы польского общества, с оружием в руках или иным способом противостояли советской агрессии и навязанному коммунистическому режиму»[505], — писала накануне «Российская газета». Публикация документов, открывавших подлинное лицо «героев подполья», вызвала в Польше настоящую истерику, о чем несколько дней спустя сообщила та же «РГ», приведя некоторые наиболее яркие высказывания возмущенной «политической и интеллектуальной элиты» соседней страны: «Польский Институт национальной памяти, директор профессор Ежи Эйслер в тот же день выпустил заявление, в котором особо подчеркивается, что «…сегодня опубликованы документы, которые призваны изгадить память о героях Подпольной Польши. Эти действия подражают наихудшим образцам коммунистической пропаганды. Одновременно они являются очередным примером того, что современная Россия все больше апеллирует к наследию сталинского Советского Союза. Вместо стремления к примирению, основанного на правде и памяти, Россия выбирает путь конфронтации…»[506]

Вообще-то реагировать на истерику — прерогатива психиатра. Но приходится. О каком примирении говорит пан Ежи Эйслер и ему подобные? С кем? С польским народом мы и не ссорились. Большинство поляков негативно относятся к России? Что ж, это их право и их выбор. Но называть героями бандитов — это уже слишком. То же самое сегодня происходит в Прибалтийских странах, на Украине, где Польша поддержала фашистско-бандеровский государственный переворот, во многих других местах…

Что же именно вызывает такую истерику, и не только в Польше? Отстаивая свое право на историческую память и историческую правду, Россия возвращается на путь собственной проектности, возвращает себе почти утраченную в «лихие 90-е» субъектность, с которой, как многие полагали, в том числе и у нас в стране, покончено навсегда.

Говоря о Польше, нужно ясно отдавать себе отчет, о какой именно Польше идет речь. Польша, которая действительно воевала с нацизмом, никогда не забудет подвига советского солдата и того, что он для нее сделал. Но та Польша, которая готова была и желала идти в Восточный поход вместе с Гитлером (да вот не срослось), вполне способна забыть не только это.

На памятнике, посвященном Волынской резне, поляки написали: «Если я об этом забуду, пусть Господь забудет обо мне». Польшу, признавшую фашистско-бандеровский переворот в Киеве, Господь забудет. Уже забыл.

Тем временем поляки продолжают воевать с памятниками и могилами советских солдат. Так, 27 марта 2023 г. на «EUROMORE» опубликована новая запись израильского политолога, государственного деятеля и дипломата Якова Кедми: «В Польше в прямом эфире торжественно снесли памятник солдатам Красной армии на месте гибели 620 бойцов 1-го Украинского фронта. «Нет места для красных звезд в общественном пространстве свободной Европы. Нет, потому что за этим символом скрываются преступления коммунистического режима еще с межвоенного времени», — произнес на церемонии демонтажа директор Института национальной памяти Польши Карол Навроцкий. Современные поляки предпочитают красным звездам символику легионов ОУН-УПА, ответственных за геноцид польского населения на Западной Украине. Их национальная память не только коротка, но странно избирательна»[507].

В свое время, характеризуя поляков и Польшу, У. Черчилль писал: «Героические черты характера польского народа не должны заставлять нас закрывать глаза на его безрассудство и неблагодарность, которые в течение ряда веков причиняли ему неизмеримые страдания… Нужно считать тайной и трагедией европейской истории тот факт, что народ, способный на любой героизм, отдельные представители которого талантливы, доблестны, обаятельны, постоянно проявляет такие огромные недостатки почти во всех аспектах своей государственной жизни. Слава в периоды мятежей и горя; гнусность и позор в периоды триумфа. Храбрейшими из храбрых слишком часто руководили гнуснейшие из гнусных! И все же всегда существовали две Польши: одна из них боролась за правду, а другая пресмыкалась в подлости…»[508]

Очевидно, что сегодня приходится иметь дело с той, что пресмыкается в подлости. Впрочем, вся Европа сегодня занята именно этим. А значит, нам предстоит очередная «последняя битва».

Но для того чтобы победить в «последней битве», одной исторической памяти как феномена общественного сознания мало. Ну, помнят итальянцы, что когда-то были великим Римом, французы, что когда-то взяли Москву и были победителями в Первой мировой войне, а Польша до сих пор грезит великой Речью Посполитой от моря до моря. Сильно им это помогло на полях сражений во Второй мировой? Вообще никак! И в этот раз, если дело дойдет до прямого столкновения, не поможет. Для настоящей победы одной исторической памяти мало. Необходимо мобилизационное сознание, которое позволяет в кратчайшие сроки напрячь все силы народа для ответа на исторический вызов. Рассмотрим этот вопрос более подробно.

Национальная безопасность государства, помимо массы других факторов, напрямую зависит от мобилизационного сознания населения. Что следует понимать под данным термином? Не только «чувство долга» — готовность граждан страны служить в вооруженных силах, защищать свое Отечество — это лишь одна из составляющих мобилизационного сознания. Его основа — готовность мобилизовать все имеющиеся ресурсы — материальные, духовные, физические — на достижение поставленной цели (исторические примеры — партизанское движение в Отечественной войне 1812 г., индустриализация СССР в 1930-х гг., победа в Великой Отечественной войне). Символом такого сознания могут служить слова из известной песни нашего недавнего прошлого: «Прежде думай о Родине, а потом о себе». Наивно полагать, что подобное сознание являлось атрибутом только коммунистического прошлого. В действительности эта традиция уходит корнями в седую древность к идеям соборности и единства, солидарности и сострадания, то есть именно к тем качествам, которых нам так не хватает сегодня.

Разрушение мобилизационного сознания — один из способов подрыва национальной безопасности государства, в конечном итоге способствующий его развалу.

Можно выделить три уровня разрушения мобилизационного сознания. Первый и главный из них — идеологический, нацеленный в первую очередь на ядро национального самосознания — историческую память. Не секрет, что закрепленный в ней образ прошлого (в том числе славных воинских традиций и былых побед) при необходимости используется государством как инструмент социальной мобилизации для решения гражданских и военных задач в новых исторических условиях. Если же историческая память искажена или разрушена, то искать опоры в «героическом прошлом» бесполезно: опираться становится не на что.

Второй уровень условно можно обозначить как материально-бытовой, потребительский, «шкурный». Собственно говоря, это тоже идеология, только представленная в более явном, приземленном виде. Суть этого метода заключается в формировании определенного жизненного уклада и соответствующего ему образа мышления, в котором самоценностью является привычный уровень комфорта, даже временный отказ от которого во имя общественного блага воспринимается отдельным индивидуумом как личная трагедия, а потому всеми возможными способами избегается.

Третий уровень можно охарактеризовать как практический, на котором, собственно, и осуществляется непосредственная деятельность, направленная на подрыв мобилизационного сознания. Здесь речь идет и о конкретных инструментах, технологиях и механизмах разрушения.

Кратко рассмотрим содержание каждого из уровней.

Идеологическая составляющая является одним из важнейших сегментов обеспечения морально-этического климата в обществе. Идео-Логос — «слово, творящее форму». Согласно ст. 13 Основного закона Российской Федерации, государственной идеологии в России нет. Но природа не знает пустоты, социальная — тем более. Если нет государственной идеологии, то есть способной объединять, то ее место займет антигосударственная со всем, что к этому прилагается. А прилагаются к этому теория тоталитаризма, имперские амбиции и далее по списку. Остановимся на тоталитаризме. Этимология термина довольно показательна. Введенный в оборот в 1925 г. Бенито Муссолини, он означал единство и имел исключительно позитивный окрас. Но итальянские фашисты не сочли необходимым использовать его в дальнейшем для своего позитивного описания. И так, как им казалось, все было хорошо. С 1933 г. данный термин применяется антифашистским движением исключительно в отношении фашистской Германии. Но вот начиная с 1944 г. термин «тоталитаризм» начинает использоваться определенными силами в качестве знака равенства между коммунизмом и фашизмом[509].

Если сегодня в официальной риторике тоталитаризм практически стал синонимом нашего прошлого, то о каком единстве и мобилизационном сознании может идти речь? Как говорится, no comment!

Формирование второго уровня логически вытекает из первого. Коль скоро любая государственная идеология в общественном сознании понимается как насквозь тоталитарная, то ее место занимают принципы и нормы, привнесенные извне. Именно это мы и наблюдаем сегодня.

Когда в массовом сознании сформировано определенно-негативное отношение к прошлому и выработаны конкретные жизненные стандарты, приводятся в действие технологии третьего, практического уровня. Основной упор в данном случае делается на подрыв в общественном сознании одного из главных сегментов мобилизационного сознания — необходимости защиты своего Отечества.

Сегодня в интернете существует огромное количество сайтов с весьма символичными названиями: «антипризыв. ру», «призыв. нет», «военкомат. нет», «призывник. ру», «отсрочки. ру» и т. п., где различные «специализированные юридические объединения», называющие себя «правозащитными», предлагают целый комплекс платных услуг («У нас гибкая система оплаты и индивидуальный подход к каждому клиенту!») в освобождении от призыва, получении отсрочек, выявлении болезней, освобождающих от призыва и т. д. Рекламную рассылку такой организации автор не раз получал по электронной почте. При этом «профессиональная помощь» предлагается призывникам, офицерам запаса (лицам, окончившим военную кафедру) и допризывникам, то есть охватываются различные категории военнообязанных, подлежащих призыву на военную службу. Как правило, все эти «юристы-правозащитники» ссылаются на свое активное сотрудничество и обеспечение «юридической поддержкой» деятельности движения «Солдатские матери», дают ссылки на его сайты, содержащие контактную информацию по разным городам и регионам страны. В свою очередь, на сайтах «солдатских матерей» размещены рекламные объявления всевозможных адвокатских контор, помогающих военнообязанным уклоняться от призыва.

На основании даже этой поверхностной информации можно сделать неутешительный вывод: налицо четко отлаженная система разрушения мобилизационного сознания граждан в масштабе государства.

Кстати, еще в октябре 2004 г. депутат Госдумы, член фракции «Родина» Виктор Алкснис направлял депутатские запросы в Генпрокуратуру и Минюст по проверке источников финансирования комитетов солдатских матерей. По его утверждению, данная организация «выполняет политический заказ со стороны Запада по ослаблению обороноспособности России», причем «никакого отношения к солдатским матерям эти женщины не имеют, это профессиональные политические работники, которые получают зарплату, содержат сотни офисов по всей России, осуществляют активную пропагандистскую, издательскую деятельность»; «в каждом регионе России солдатам раздаются красочно оформленные буклетики, куда надо бежать от военной службы и куда прибежать, даются рекомендации, как дезертировать со службы, какие нужно болезни придумать»[510].

Автор книги — человек, отдавший службе в армии более тридцати лет, начинавший службу еще в Советской армии, долгое время служивший в войсках, а в 1990-х гг. — в одном из военкоматов г. Москвы. Поэтому о «военно-мобилизационной деятельности государства» и состоянии мобилизационного сознания в стране знает не понаслышке.

Даже в последние дни СССР отношение в войсках к деятельности Комитета солдатских матерей (а появилась эта организация в 1989 г.) было негативным именно в солдатской массе. Понятие «дезертир» тогда означало то, что оно означало. И отношение к разного рода «уклонистам» было откровенно презрительным. Но со временем положение стало меняться. Новый призывной контингент, воспитанный уже в другой социальной среде, приносил с собой и новые настроения. Из защитника Родины солдат превратился в неудачника, который не смог устроиться «на гражданке». Армия вновь стала рабочее-крестьянской в полном смысле этого слова. Не добавила боеготовности и либерализация дисциплинарного устава, лишившая реальной власти не только сержантский, но и офицерский состав. В этом случае власть перешла к солдатским «авторитетам» (то есть казарма стала мало чем отличаться от «зоны»). Окончательно отвратили от службы в армии новые поколения призывников крайне непопулярные в народе первая и вторая чеченские кампании, сопровождавшиеся развязанным в отечественных СМИ беспрецедентным антиармейским идеологическим прессингом.

Стремление матерей уберечь своих сыновей от бессмысленной и, как им казалось, почти неминуемой гибели по-человечески вполне понятно (действительно, потери в первой чеченской были просто чудовищны). На этом фоне развернулась весьма активная деятельность по «отмазыванию» призывников от армии любыми путями и средствами. И тут ситуация часто доходила до анекдота. Самым распространенным способом «отмазки» была болезнь, несовместимая со службой. Как правило, это незначительные психические расстройства, вплоть до вялотекущей шизофрении. Каково же было удивление некоторых мам, когда они узнавали, что с таким диагнозом (с таким трудом и за такие деньги добытым!) найти нормальную работу «на гражданке» невозможно! Отмена же диагноза грозила немедленным призывом в армию, а то и открытием уголовного дела. Но это только одна коллизия.

Другая выглядела гораздо менее комично. В этом случае примерно через полгода-год после получения долгожданной отсрочки или полного освобождения от службы мать со слезами прибегала в военкомат, умоляя призвать ее сына «куда угодно, хоть на войну, пока его не посадили!». То есть в глубине души люди понимали, что в армии учат не только стрелять, что это действительно неплохая школа, а казарма — это все-таки не зона (иначе какая разница — призовут или посадят?). Страшно то, что для понимания таких простых вещей сегодня обязательно должна случиться беда или хотя бы серьезная неприятность. Сколько раз, будучи офицером военкомата, приходилось слышать от матерей горькое признание: «Лучше бы его в армию забрали: человеком бы стал…»

Ещё незадолго до начала СВО казалось, что мобилизационное сознание в стране сломлено. И возникал вопрос: что дальше? Если лозунгом начала президентского правления В. В. Путина была стабильность, то сегодня на повестке дня стоит развитие. Развитие чего? Надо полагать, экономики; государственности, без которой экономическое развитие немыслимо; науки, культуры, образования, без которых немыслима государственность… Но для достижения этих целей необходима мобилизация всех имеющихся ресурсов. Каким образом мобилизовать население страны на решение поставленных государством задач при сломленном мобилизационном сознании? По всей видимости, в начале необходимо поставить вопрос о его восстановлении и уже потом — о способе решения любых проблем. Также очевидно, что одних государственных программ, какими бы важными они ни были, недостаточно. Нужна государственная идеология, в рамках которой данные программы только и могут быть реализованы. Особенно это актуально в сфере национальной и военной безопасности. Еще Наполеон говорил, что народ, не желающий кормить свою армию, будет кормить чужую. В Ираке и Сербии уже кормят. Кто следующий? Очевидно, наши оппоненты решили, что следующими должны быть мы. И вновь пришлось взяться за оружие. И выяснилось, что с мобилизационным сознанием не все так плохо, как казалось еще недавно. И к уклонистам в обществе относятся так, как они того заслуживают, и поток добровольцев не ослабевает. И в лице России многие, очень многие страны и народы вновь видят лидера.

Но здесь возникает еще один, пожалуй, главный вопрос: а хватит ли сил и ресурса уже у нас? Ведь для подлинного, а не виртуального лидерства тоже нужен ресурс. Достаточно ли у современной России сил, в первую очередь духовных, чтобы указать человечеству другой путь, как это когда-то сделали большевики? Будет ли Русский глобальный проект так же привлекателен для большинства населения планеты, каким в начале XX в. оказался Красный проект? Что такое вообще Русский глобальный проект, есть ли он и если есть, то какое место занимает во всемирно-историческом процессе?

Итак, что такое Русский глобальный проект?

В начале своего пути мы ничем не отличались от других народов и прошли тот же путь становления и развития, что и они. Первобытно-общинный строй, род, племя, племенные союзы, пантеон богов — одним словом, все как у всех. Почему же при фактическом равенстве «стартовых позиций», при всей внешней схожести мы так сильно отличаемся от представителей западной цивилизации? Почему мы отличаемся от других народов — понятно. Разность менталитетов основана на разности культур и мировосприятия, которое формировалось в совершенно иных природно-ландшафтных, этнических, религиозных и политических условиях. Мы просто другие. Но по отношению к Европе все иначе. Автор Повести временных лет, монах Киево-Печерского монастыря Нестор писал, что восточные славяне — выходцы из Центральной Европы, расселившиеся от Эльбы до Ладоги и от Вислы до Днепра.

В эпоху Великого переселения народов (III–VI вв.) славяне расселяются по территории Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы. К VI в. начинается выделение восточных славян из праславянского мира. Они занимают территорию от Карпатских гор на западе до Средней Оки на востоке, от Невы и Ладожского озера на севере до Среднего Поднепровья на юге[512].

Уяснение данного вопроса представляется важным, так как именно наши внутренние отличия, а не внешняя схожесть сыграли основополагающую роль в характере того взаимовлияния и взаимодействия, которое мы можем наблюдать как минимум на протяжении последней тысячи лет. И именно они определили и определяют до сих пор место и роль России во всемирно-историческом процессе.

Итак, начнем со среды обитания. Климат нам достался суровый. Почти 60 % пахотных земель находилось в зоне экстремального земледелия. В одиночку, даже одному роду, было просто не выжить. В результате формируется особый уклад жизнедеятельности, основанный не только на родовой, но и на соседской общине. Соседская община — это поселение людей, не связанных родственными узами, но занимающих определенную, ограниченную территорию, коллективно обрабатывающих землю; каждая семья имеет право на свою долю общинной собственности. Разумеется, суровые климатические условия были не единственной проблемой. Кочевники-скотоводы тоже скучать не давали. Да и могущественные соседи тоже. Одна Византийская империя с ее обширными владениями, выделившаяся в самостоятельное государство в V в. н. э., после падения Рима, чего стоила. Так что работы хватало.

Как уже было сказано, большую роль в жизни славян играла община — мир, вервь. Земля находилась в общинном пользовании. Цикл земледельческих работ у восточных славян прерывался в зимний период, доходивший в северных и центральных областях до пяти-шести месяцев. Снег выпадал в октябре — ноябре и сходил не ранее марта — апреля. Во многом именно поэтому рабовладельческий строй на наших землях не утвердился. И это, пожалуй, первое фундаментальное отличие формирующейся русской цивилизации от цивилизации западной.

Здесь необходимо оговориться, что соседская община существовала и на Западе. И функционировала она на тех же основаниях, что и у нас. Но было одно важное отличие. Западная соседская община не несла в себе функцию защиты своих земель. Эта функция возлагалась на местного феодала. Либо, если его не было, земли подвергались разграблению. У наших предков все было несколько иначе. В условиях военной демократии любая соседская община в случае опасности ощетинивалась копьями, стрелами и мечами. А если сил было заведомо недостаточно, то слали гонцов к соседям, в другие общины или рода. И помощь приходила.

Следующее, на мой взгляд, важное отличие лежит в духовной сфере. Традиционно языческий пантеон во всем мире формируется богами-родственниками. Верховное божество, Зевс, например, его братья и жена, богиня Гера, дети, дети детей и т. д. Совсем иначе божественный пантеон формировался на Руси. Но в раскрытии этого вопроса есть определенные трудности.

«В отличие от греческой мифологии, которая уже с VII в. до н. э. стала объектом (а может быть, в какой-то степени и жертвой) литературной обработки и творческого обогащения жрецами, поэтами, писателями и специальными мифографами, славянская мифология, как «жизнь богов», осталась неописанной… Русские средневековые писатели — летописцы и церковные проповедники — следовали традициям древнехристианских отцов церкви, которые бичевали и высмеивали античное язычество, но не описывали его, т. к. оно было вокруг, въяве, всем видимо и знакомо. Точно так же поступали и древнерусские авторы. Они обращались к той аудитории, которая была полна языческих помыслов, действий, постоянных колдовских заклинаний, которая избегала церковной службы и охотно участвовала в красочных и хмельных разгульных и всенародных языческих игрищах. Поэтому они тоже не столько описывали, сколько порицали»[513]. Для наших современников это «фоновое знание» предков уже недоступно, и сведения о языческих богах приходится выискивать буквально по крупицам. Но кое-какие отголоски этого, во многом утраченного, древнего знания все-таки сохранились.

Так, по утверждению энциклопедического словаря «Славянская мифология», «вершиной славянского пантеона является Бог Род. В древнерусских поучениях против язычества (11–12 вв.) мифологический персонаж, воплощающий единство Рода, упоминается вслед за главными языческими богами вместе с женскими персонажами — рожаницами»[514]. Согласно древним верованиям, бог Род сотворил не только людей, зверей и все сущее, но и богов. Светлых — из частиц Света, темных — из частиц Хаоса. Каждый из них выполнял свою задачу и поддерживал свою часть мироздания. По выводам исследований академика Бориса Александровича Рыбакова, «Род оказывается всеобъемлющим божеством Вселенной со всеми ее мирами: верхним, небесным, откуда идет дождь и летят молнии, средним миром природы и рождения и нижним с его «огненным родством»[515]; «Род был верховным божеством неба и земли, распоряжавшимся всеми жизненно необходимыми стихиями — солнцем, дождями, грозами, водой. Вера в единого верховного бога явилась основой позднейшего христианского монотеизма»[516].

Одной из характерных особенностей дохристианского мировосприятия было то, что в нем добро и зло не ассоциировалось со Светом и Тьмой. Свет и Тьма — части единого целого. Их задача — не борьба между собой, а поддержание равновесия и порядка.

Наши предки, древние славяне, создали удивительно целостную, гармоничную и, что действительно любопытно и удивительно, гуманистическую картину мира. Казалось бы, какой гуманизм может быть у язычников и варваров с их человеческими жертвоприношениями? Да! Все так. Но есть одно существенное отличие. Древние славяне считали богов не господами, а членами рода. Старшими членами. Они их почитали, но не поклонялись им. Смысл жертвоприношения у славян, в отличие от египтян, эллинов или римлян, заключался не в том, чтобы умилостивить разгневанного властелина, а помочь ослабевшему родственнику. Внешняя форма проявления ритуала одинакова, но глубинный смысл в корне отличается от традиций и Запада, и Востока. В результате русский архетип сознания сложился на таких понятиях, как самопожертвование, взаимовыручка, долг перед родом, племенем, Родиной и т. д.

Разумеется, со временем, как учил бог Коляда[517] (согласно славянской мифологии, давший нашим предкам учение о времени), все меняется. Претерпели изменения и гуманистические традиции древнеславянского общества. И далеко не в лучшую сторону. Образование Древнерусского государства, повлекшее за собой в том числе и социальное расслоение общества, привело к тому, что из фактора объединения и стабилизации древние верования постепенно трансформировались в фактор тормоза развития и грозили стать фактором развала. Человеческие жертвоприношения постепенно стали утрачивать сакральный смысл, становясь чем-то формально обязательным. То есть в жертву стали приносить не лучших представителей рода, способных помочь ослабевшему родственнику, а тех, кто не смог откупиться от жребия, или чужаков, случайно оказавшихся не в то время и не в том месте. Настало время перемен.

Князь Владимир Святославич (по былинам, Владимир Красное Солнышко) попытался упорядочить языческий пантеон, сделав его официальным и всеобщим. Он выбрал шесть богов (Даждьбога, Хорса, Стрибога, Семаргла, Мокоши и Перуна) и поставил им идолы на холме недалеко от собственного терема[518]. Поклонение другим богам каралось. Однако реформа не принесла того результата, на который рассчитывал Владимир. Общество не приняло нововведений в духовной сфере. Ведется поиск новой религии[519].

Согласно летописной версии, Владимир беседовал с миссионерами различных религий и больше всего был поражен рассказами греческого миссионера. По его уходе князь послал десять разумнейших мужей в разные страны для испытания вер на месте. Вернувшись в Киев, они восторженно рассказывали о храме Софии в Константинополе. В Киеве нашлось и другое доказательство в пользу православия — пример великой княгини Ольги.

В выборе веры сказался национальный характер народа. Красота богослужения, конечно, не главное, что определило выбор. Главное в том, что православие отвечало характеру народа и позволяло ему сохранять свои народные традиции, обычаи и идеалы. В отличие от католичества, православие не навязывало русскому народу чуждый язык богослужения (мертвую латынь), не пыталось поставить над Русской землей деспотическую власть римских пап. «Рим никогда не отвечал нашему духу и нашему характеру, — писал великий русский мыслитель и философ Иван Александрович Ильин. — Его самоуверенная, властная и жестокая воля всегда отталкивала русскую совесть и русское сердце. А греческое вероисповедание мы, не искажая, восприняли настолько своеобразно, что о его «греческости» можно говорить лишь в условном, историческом смысле»[520].

Крещение Руси великим князем русским Владимиром Святославичем в 988 г. было не только духовным, сакральным, но и политическим актом. Этим шагом решалось сразу несколько проблем. Во-первых, стабилизировалась внутренняя ситуация в стране, где почитание разных богов различными территориальными образованиями, сложившимися исторически, начали реально угрожать целостности государства. Во-вторых, крайне сложно было эффективно взаимодействовать с окружающим миром, уже по большей части христианским, оставаясь в лоне языческих верований и традиций. Это создавало проблемы не только в политическом плане, но и в области экономики, препятствуя развитию торговли. Приняв христианство, Русь снимала эти противоречия по крайней мере отчасти. Свое право на вхождение в семью христианских народов еще нужно было доказать, в том числе и с оружием в руках, а внутри страны преодолеть сопротивление тех, кто готов был бороться, отстаивая старые верования. Тем не менее христианство на русскую культурную почву легло относительно легко.

Незадолго до этого события, в 966 г., в «лоно истинной веры» вошла Польша. Вот только крещение она приняла из рук Рима, навсегда утратив свою субъектность. С этого момента судьба Польши решалась где угодно, только не в Варшаве. Казалось бы, особой разницы нет. Церковь еще едина, но противоречия между двумя ветвями христианства уже видны, что называется, невооруженным взглядом, и до окончательного разрыва оставалось совсем немного времени.

«Официальной датой Раскола (Великой схизмы) принято считать 1054 г. Но события, предшествующие отделению Церквей, начали развиваться гораздо раньше. Истоками конфликта можно назвать отделение от Римской Империи в 395 г. н. э. Византии со столицей в Константинополе. Закономерно в новой столице было установлено Патриаршество. В 472–489 гг. титул «Вселенского» окончательно закрепился за Константинопольским Патриархом Акакием. Уже в то время появились существенные обрядовые расхождения в совершении Таинств и богослужений между Латинским Западом и Греческим Востоком. Так начался раскол Церкви»[521].

Официальная версия гласит, что в основе раскола лежали главным образом вероучительные факторы. Особое место заняли богословские расхождения о Филиокве (догмат о Троице)[522]. Православная церковь, опираясь на евангельскую цитату «Егда же приидет Утешитель, Егоже Аз послю вам от Отца, Дух истины, Иже от Отца исходит, Той свидетельствует о Мне: и вы же свидетельствуете, яко искони со Мною есте»[523] утверждала, что Святой Дух исходит только от Бога-Отца. Католическая церковь отстаивала свою точку зрения об исхождении Духа от Отца и Сына. Кроме того, католическая церковь использовала в Таинстве Причастия пресный хлеб. Это противоречило евангельским событиям: на Тайной вечере Иисус Христос преломлял именно квасной хлеб.

Однако истинные причины Великой схизмы лежали в политической плоскости. Вселенский патриархат не вмешивался во внутренние дела поместных церквей, регулируя лишь общие богослужебные вопросы. Все остальное решалось на вселенских соборах консенсусом. То есть либо все, либо никто. В Риме папские буллы имели силу закона. Притом не только церковного, но и светского. Приобретая все большее могущество в политической сфере, Рим не желал мириться с самостоятельностью Константинополя. Но любые попытки римских понтификов утвердить свое господство на Востоке встречали резкий отпор, и не только со стороны константинопольского патриарха.

В 1054 г. распад церкви на Западную (Римско-католическую) и Восточную (Греко-кафолическую) стал свершившимся фактом. Представителей западной ветви христианства стали называть католиками, а представителей восточной — ортодоксами, то есть православными.

Таким образом, православная Русь оказалась, во многом помимо своей воли, втянутой в затяжной цивилизационный конфликт, который со временем вышел далеко за рамки чисто богословских споров. Отныне Русь по определению выступала врагом Запада, независимо от того, хотели мы этой вражды, или нет.

Тем не менее в наши дела особо никто не вмешивался. У Запада в это время хватало других проблем: постоянные войны между государствами, крестовые походы, борьба за власть между Ватиканом и германскими императорами и главная из проблем — устранение из духовной, политической и экономической жизни Византийской империи. На решение этой сверхзадачи понадобилась почти тысяча лет.

Русь же находилась на периферии этого процесса и имела возможность спокойно решать свои задачи. Мы развивали свою государственность, культуру и пытались выстраивать равноприемлемые отношения с окружающим миром. Уже при великой княгине Ольге Русь обменялась посольствами с императором Священной Римской империи Германской нации Оттоном I. Это произошло в 959 г.[524] Однако наибольшего успеха достиг Ярослав Мудрый. Его дочери Анастасия, Елизавета и Анна стали королевами Венгрии, Норвегии и Франции. Русь торговала, отбивалась от воинственных соседей, посылала посольства в другие страны и принимала иностранных послов — одним словом, занималась своими делами, сохраняя свою самобытность. Правление Ярослава считается золотым веком Древней Руси.

Процесс христианизации растянулся у нас до XII в., постепенно укореняясь в сознании людей на уровне нормы. Многие понятия нового учения были близки русскому сознанию. Например, понятие Богородицы существовало на Руси задолго до Крещения. Так называли светлую богиню любви и красоты Ладу, мать богов. По одной из версий, в богине Ладе «можно видеть одну из двух архаичных рожаниц, аналогичную греческой Лето, матери Артемиды»[525]. Естественно, что и после Крещения Руси языческие традиции не прекратились. Видоизменились, слились с православным культом, но не исчезли. Отражением языческого мировоззрения являются ритуалы и обряды, различные «приметы», гадания, просматривается влияние язычества в христианских праздниках и даже в названиях городов, например Кострома[526]. Ярким примером такого слияния является культ Параскевы Пятницы[527]. Таким образом, менталитет русского человека не претерпел существенных изменений после принятия христианства. Наоборот, то светлое и чистое, что в нем было раньше, только укрепилось, получив более мощную духовную основу. Общинность, олицетворявшая сплоченность небольшой группы, трансформировалась в соборность, Софию, олицетворявшую единство всего народа.

Это время вошло в историю, публицистику, общественное сознание и в саму практику жизнедеятельности под названием «Святая Русь». «В русском понимании Святая Русь — это особое благодатное свойство русского народа, сделавшее его оплотом христианской веры во всем мире. Святая Русь — это и жертвенное служение православным идеалам, и сердечное следование Христовым заповедям, и стяжание Духа Святого, и устремленность к покаянию и совершенству, которые превратили русский народ, по представлениям древнерусских книжников, в новый богоизбранный народ. Святая Русь — это идеал, но это и земная реальность России, выраженная в духовных подвигах русских святых»[528].

«Святая Русь» была первой попыткой Русского государства предъявить себя миру в качестве глобальной силы. К счастью, мир (имеется в виду католический Запад) тогда не обратил на это внимание. Мы ничего не смогли противопоставить окатоличиванию Западной Руси. И скорее всего, не смогли бы противостоять совокупной и целенаправленной экспансии, окажись взгляд с «той стороны» более пристальным. Но мы находились как бы в тени Византийской империи, принявшей на себя главный удар католического Запада.

Духовное противостояние в конечном итоге вылилось в захват и разграбление Константинополя европейскими рыцарями во время Четвертого крестового похода (1202–1204 гг.), организованного папой Иннокентием III и оплаченного венецианскими купцами. После этого удара Византийская империя так и не оправилась. Начался период быстрого угасания. Окончательному краху предшествовало духовное падение — Флорентийская уния, то есть согласие на полное духовное и политическое подчинение Риму в обмен на помощь против турецкой экспансии. Согласно унии, православная конфессия признала первенство католицизма во главе с римским понтификом, догматы о чистилище и исхождении Святого Духа. Поскольку унию поддержал и митрополит Киевский и всея Руси Иссидор, то это означало полное уничтожение православия.

Но уния не вступила в полную силу. Когда папе Евгению IV подали подписанный почти всеми иерархами документ, он, не глядя на него, спросил: «Марк тоже подписал?» Ответ был отрицательным. «Жаль, — произнес понтифик. — Мы так ничего и не достигли». Речь идет о святителе Марке, легате иерусалимского патриарха, митрополите Эфесском. Евгений IV прекрасно понимал, что в духовном противостоянии врага необходимо победить его оружием и на его поле. То есть необходим был полный консенсус, и если не удастся сломить сопротивление Марка, православие устоит, несмотря ни на что. И оно устояло.

А у нас в это время своих проблем хватало. Пройдя через распад Киевской Руси, ордынское нашествие, еще не избытое до конца, кровавые междоусобные войны, еще продолжавшие раздирать государство, Русь мало чем могла помочь увядающей на глазах Византийской империи. Да и не могло константинопольской элите прийти в голову попросить помощи у варваров. Константинопольский патриарх Фотий (820–896) так писал о русичах: «Народ неименитый, народ несчитаемый (ни за что — ἀνάριθμον), народ поставляемый наравне с рабами, неизвестный, но получивший имя со времени похода против нас, незначительный, но получивший значение, уничиженный и бедный, но достигший блистательной высоты и несметного богатства, народ где-то далеко от нас живущий, варварский, кочующий, гордящийся оружием, неожиданный, незамеченный, без военного искусства, так грозно и так быстро нахлынул на наши пределы, как морская волна, и истребил живущих на этой земле, как полевый зверь (Исая. LXXIX, 14; истребляет) траву или тростник или жатву, — о какое бедствие, ниспосланное нам от Бога! — не щадя ни человека ни скота, не снисходя к немощи женщин, не жалея нежности детей, не уважая седины старцев, не смягчаясь ничем, от чего обыкновенно смягчаются люди, даже дошедшие до свойства зверей, но (ἀλλὰ διὰ πασης…) всякий возраст и пол поражая мечом…»[529] Не изменилось это мнение и позднее. Не могли потомки патрициев пойти на поклон к варварам.

Русь восприняла унию крайне враждебно. По возвращении в Россию Исидор, уже ставший кардиналом, по приказу князя Василия II Темного был заточен в Чудовом монастыре. Затем Московский поместный собор самостоятельно, без ведома и согласия Византии, сложил с него митрополитские полномочия. Это событие стало первым шагом к обретению Русской православной церковью независимости от иностранных митрополий. Кроме того, были смещены все священнослужители, поддержавшие унию.

В 1448 г. митрополитом Киевским и всея Руси стал епископ Рязанский и Муромский святитель Иона. Каноническое общение с Константинополем было прервано, что автоматически делало Русскую православную церковь автокефальной. Это был, пожалуй, первый крупный геополитический шаг начавшего вновь обретать силу Русского государства.

В 1453 г. войска султана Мехмеда II штурмом овладели Константинополем. Константин XI, последний император Византии, пал в бою. Тысячелетняя Византийская империя прекратила свое существование.

В 1462 г. великим князем московским становится Иван III, вошедший в историю как собиратель русских земель. При нем утратили свою независимость Ярославское (1463–1468) и Ростовское (1474) княжества. После поражения новгородцев на реке Шелонь, нанесенного войсками Ивана III (14 июля 1471 г.), и казни Дмитрия Борецкого идет дальнейшее сокращение самостоятельности Новгорода. Великий князь приобрел контроль над судебной деятельностью новгородских властей.

В 1477 г. в Новгороде на вече убили некоторых из сторонников Москвы. В ответ был предпринят новый поход на Новгород. В январе 1478 г. новгородские власти капитулировали. Вече было отменено, вечевой колокол увезен в Москву. Вместо посадников и тысяцких городом стали управлять московские наместники. Началась конфискация боярских земель.

В 1480 г. после «стояния на реке Угре» было окончательно свергнуто иго монголо-татар.

В сентябре 1485 г. присоединена Тверь. 8 сентября московские войска подошли к Твери. В ночь с 11 на 12 сентября князь тверской Михаил Борисович бежал в Литву. 15 сентября Иван III и сын его Иван торжественно въехали в Тверь.

Присоединение Твери означало создание единого государства. Именно с этого момента Иван III титулует себя великим князем московским и государем всея Руси. В 1489 г. присоединена Вятская земля.

После смерти Ивана III великим князем становится его сын от брака с Софьей Палеолог, племянницей византийского императора, — Василий III. Он продолжает политику отца. При нем в 1510 г. присоединен Псков, а в 1521 г. — Рязань. Кроме того, в 1514 г. в состав московских земель включен Смоленск, отвоеванный у Литвы. В 1523 г. к Москве присоединяется Новгород-Северское княжество. Созданы предпосылки для образования мощного государства. Но одного собирания земель недостаточно. После веков зависимости и феодальной раздробленности нельзя создать государство только силой оружия. Нужна мощная новая объединительная идея, так как идея Святой Руси уже не работала. Да и не подходила эта идея для того государства, контуры которого уже вырисовывались.

В 1523 г. инок Филофей (1465–1542), старец псковского Спасо-Елеазарова монастыря, пишет свое знаменитое «Послание Великому Князю Василию, в котором об исправлении крестного знамения и о содомском блуде». В данном послании провозглашается концепция «Москва — Третий Рим»:

«…Церкви старого Рима пали из-за неверия Аполлинариевой ереси; двери церквей второго Рима, города Константинополя, внуки Агари секирами рассекли. Теперь же это — третьего нового Рима, державного твоего царства святая соборная апостольская церковь, которая до края вселенной православной христианской верой по всей земле сильней солнца светится. Пусть знает твоя держава, благочестивый царь, что все царства православной христианской веры сошлись в одно твое царство: один ты во всей поднебесной христианам царь…»[530] Идеологема «Москва — Третий Рим» стала идеологической и духовной основой дальнейшего собирания и расширения русских земель.

В декабре 1533 г. Василий III умер. На великокняжеский престол восходит его сын Иван IV Васильевич, прозванный Грозным. На правлении этого правителя необходимо остановиться подробнее, так как применительно к теме исследования эпоха Ивана Грозного является определяющей. Если князь Василий послание Филофея «принял к сведению», то Иван Грозный воспринял его буквально, понимая, что Русь теперь один на один с заведомо враждебным миром, который не остановится ни перед чем, чтобы уничтожить последнее православное царство. А значит, его нужно укреплять всеми силами, не щадя тех, кто будет этому противиться. При нем Русь становится царством, причем венчался он на царствие по византийскому обряду. Это был своего рода вызов, возможно, что и не до конца осознанный: «Одолели Второй Рим? Попробуйте справиться с Третьим!» И вызов был принят. Даже трудно вообразить ту ярость, с которой было воспринято на Западе и на Востоке возникновение нового православного царства. Тысячу лет потратить на борьбу с Византией — и все зря! Православие не только выстояло, но еще и возродилось в самой варварской, по мнению Ватикана, ипостаси.

Помимо военного давления, которое русские земли испытывали постоянно, Московское царство столкнулось с настоящей информационной войной, к которой готово не было. В сознании русского человека, от простого крестьянина до государя всея Руси, просто не укладывалось, что так можно! Можно было не говорить правду, даже под пыткой! Но откровенно лгать было нельзя! Даже преступники не позволяли себе такого. Сегодня в это трудно поверить, но это так.

Первые ростки этой войны проявились еще при Василии III. Вот как это описывает Денис Александрович Мальцев, ведущий научный сотрудник РИСИ. Позволю себе привести его цитату полностью, несмотря на ее обширность: «В 1514 г. в очередной русско-литовской войне русские потерпели серьезное поражение в битве при Орше. На исход войны оно, правда, не повлияло, но польская дипломатия и пропаганда поспешила представить его как историческое событие, означающее перелом в борьбе литовско-польского содружества с «еретиками и схизматиками московитами». По свидетельству современного польского историка дипломата Иеронима Граля, «с помощью «оршанской пропаганды» мы настроили часть Европы против Московии». Уже тогда — в начале 16 века — голландец Альберт Кампенский, в ту пору папский камергер при Клименте VII, откровенно предупреждал римского папу, что «от короля Польши, государя благоразумного и весьма набожного, тем не менее в деле, касающемся московитов, нельзя ожидать ничего хорошего», ибо «под предлогом ведения войны против схизматиков… он пользовался огромнейшим расположением других христианских государей, сражаясь как бы за веру и религию, и большой помощью с нашей стороны, так как, обнародуя ради этого повсюду индульгенции, мы ему часто оказывали поддержку из общей казны христианской».

Поэтому поляки стремились не пропускать послов и купцов в Москву и давили на Ливонию, чтобы и она их не пропускала. Одновременно они стремились по возможности монополизировать информацию о «московитах» в своих руках. Недаром Матвей Меховский, крупный польский ученый, в предисловии к трактату «О двух Сарматиях» писал о землях Московии как об «открытых войсками короля польского» и ставших теперь известными миру. «Оршанская пропаганда» и ученый труд Меховского укрепляли веками формировавшееся враждебное отношение к схизматикам. Образ врага-схизматика начинал приобретать более конкретные контуры. Но серьезно европейцы принялись за формирование представлений о России как стране жестоких, агрессивных варваров, рабски покорных своим тиранам, в правление Ивана Грозного»[531].

Возникает вопрос: чем это вызвано? Еще во время правления Василия III, когда контуры будущего Московского царства только оформлялись, перед Западом, а точнее сказать, перед папским престолом (тогда и много позднее это были почти синонимы), обозначился выбор из двух подходов к восприятию становящейся на ноги Русской державы. Первый из них — признать Московию частью европейской христианской цивилизации, а Ливонскую войну — «домашними разборками», семейным делом двух христианских правителей. Сколько таких «домашних разборок» между христианскими правителями было в Европе в то время? Не счесть.

Второй подход предполагал демонизацию Московии, изображение ее правителей, армии и всего народа как варварской, еретической, враждебной всему цивилизованному (читай — западному, католическому) миру силы, которой необходимо противостоять во всех сферах жизнедеятельности. Вначале данный подход работал, выражаясь современным языком, в тестовом режиме, на примере взаимоотношений Московии и Польши. Но с появлением в политическом и культурном пространстве Московского царства и русского царя, воспринявшего концепцию «Москва — Третий Рим» буквально, решение было принято в пользу второго подхода, и антирусская пропаганда была развернута во всю мощь.

Тем временем Иван IV Васильевич взялся за обустройство Московского царства как внутри страны, так и в международных делах со всей присущей ему основательностью и энергией. Оставим пока внутреннюю политику Ивана Грозного и посмотрим, как он позиционировал себя и Московское царство на внешней арене. Пожалуй, наиболее яркой иллюстрацией такой деятельности могут служить послания Ивана Грозного. В частности, его послание английской королеве Елизавете, датированное 1570 г., и два послания королю Швеции Иоганну III — 1572 и 1573 гг. соответственно. Это именно поучения и наставления, как венценосным особам надлежит по чести поступать в государственных делах. Особо нетерпимо Иван Грозный относился к лживости и лицемерию европейских владык и их тяге к жестокости и бессмысленному с точки зрения даже не государственной политики, а элементарного здравого смысла кровопролитию. Особенно хорошо это видно в ответном письме германскому императору Максимилиану II, который сообщил ему о событиях Варфоломеевской ночи: «А что, брат дражайшей, скорбиш о кроворозлитии, что учинилось у Францовского короля в его королевстве, несколко тысяч и до сущих младенцов избито; и о том крестьянским государем пригоже скорбети, что такое безчеловечество Француской король над толиком народом учинил и кровь толикую без ума пролил».

Что касается кровожадности самого Ивана Грозного, которая признается повсеместно, то позволю привести всего один пример. После того как Казань была взята штурмом, казанский хан Ядигар-Магмет попал в плен. Позднее был крещен (по своей воле) и как «царь Симеон Касаевич» стал владетелем Звенигорода, участвовал в войнах России на Западе. Причем Звенигород он получил в кормление до принятия христианства.

Взаимоотношения России и Запада в период правления Ивана Грозного наиболее наглядно прослеживаются на примере Ливонской войны, начатой в 1558 г. Вернее, ее предыстории. За время ордынского ига, междоусобиц и непрерывных войн и набегов хозяйство в Московском государстве пришло в некоторое расстройство. Желая навести порядок в этом вопросе, царь Иван Васильевич решил пригласить мастеровых и книжных людей из германских земель. В это время в Москве был немецкий купец Ганс Шлитте, выразивший готовность помочь в этом деле. Разумеется, за преференции, на которые царь никогда не скупился, если дело того стоило.

Николай Михайлович Карамзин так описывает этот эпизод: «К сим, можно сказать, великим намерениям Иоанна принадлежит и замысл его обогатить Россию плодами искусств чужеземных. Саксонец Шлитт в 1547 году был в Москве, выучился языку нашему, имел доступ к Царю и говорил с ним об успехах художеств, наук в Германии, неизвестных Россиянам. Иоанн слушал, расспрашивал его с любопытством и предложил ему ехать от нас Посланником в Немецкую землю, чтобы вывезти оттуда в Москву не только ремесленников, художников, лекарей, аптекарей, типографщиков, но и людей искусных в древних и в новых языках — даже Феологов! Шлитт охотно взялся услужить тем Государю и России; нашел Императора Карла V, в Аугсбурге, на сейме, и вручил ему Иоанновы письма о своем деле. Император хотел знать мнение сейма: долго рассуждали и согласились исполнить желание Царя, но с условием, чтобы Шлитт именем Иоанновым обязался клятвенно не выпускать ученых и художников из России в Турцию и вообще не употреблять их способностей ко вреду Немецкой Империи. Карл V дал нашему посланнику грамоту с дозволением искать в Германии людей, годных для службы Царя; а Шлитт набрал более ста двадцати человек и готовился плыть с ними из Любека в Ливонию. Но все разрушилось от низкой, завистливой политики Ганзы и Ливонского Ордена. Они боялись нашего просвещения; думали, что Россия сделается от того еще сильнее, опаснее для соседственных Держав; и своими коварными представлениями заставили Императора думать так же: вследствие чего Сенаторы Любекские беззаконно посадили Шлитта в темницу; многочисленные сопутники его рассеялись, и долго Иоанн не знал о несчастной судьбе своего Посланника, который, бежав наконец из заключения, уже в 1557 году возвратился в Москву один, без денег, с долгами…»[532]

Вторую группу ремесленников, которую возглавляли доктор права Иоганн Цегендер фон Россенек и некий Вольф из Страсбурга, также постигла неудача. Их захватили в Вендене и продержали в заключении пять лет. Цегендера отпустили лишь в июне 1553 г., взяв с него клятву не пытаться пробраться в Московию. Ремесленники же остались на службе в Ливонии[533].

За Шлитте ходатайствовали многие влиятельные люди, считавшие, что дружить и торговать с Россией выгоднее, чем воевать, например герцог Силезский. Но они не преуспели.

То, что партия войны оказалась сильнее не только герцога Силезского, но и самого императора Карла V, понятно. Ведь за спиной Ливонии стояли Ватикан и Ганзейский союз, контролирующий на паях с папским престолом практически всю средиземноморскую и балтийскую торговлю. То есть на Балтике вся торговля осуществлялась только через ливонские порты Ригу, Ревель и Нарву и только на ганзейских судах. Кроме того, из Ливонии в пределы Московского царства запрещалось ввозить оружие, медь, олово, даже металлические котлы и коней. И много еще чего запрещалось. То есть Россия (впервые в официальных документах упоминается еще при Иване III) de facto находится под санкциями Запада и могла рассчитывать только на собственные силы и ресурсы. Знакомо, не так ли?

Вот накоплением сил и ресурсов Иван Грозный и занялся в первую очередь, разобравшись заодно с Ливонией. Правда, в результате мы получили одну из самых длительных войн, которая закончилась для России не самым лучшим образом. Ведь воевать пришлось практически со всей Европой, хотя основными «действующими лицами» выступили Польша, ставшая к тому времени Речью Посполитой, и Швеция. И это понятно. Ведь напав на маленькую Ливонию, мы задели интересы всего Запада. Правда, самой Ливонии на помощь никто не пришел. Ганзейская республика, Ватикан и империя тогда сделали вид, что ничего не происходит. Но стоило Московскому царству чуть ослабеть, навалились все.

В ходе этой войны возник один из самых устойчивых мифов, массу которых насочиняли об Иване Грозном его «доброжелатели», — об убийстве царевича Ивана. Приведу некоторые выдержки из статьи известного историка Николая Шахмагонова:

«Факт убийства царем Иоанном Васильевичем Грозным своего сына царевича Иоанна до недавнего времени казался бесспорным. И никто не задумывался, откуда попал этот факт в историческую литературу. Лишь митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн (Снычев) впервые опроверг эту клевету на царя в своей книге «Самодержавие Духа», где доказал, что царевич Иоанн умер от тяжелой болезни и что в дошедших до нас исторических документах нет и намека на сыноубийство. В Московском летописце за 7090 (1581) год, Пискаревской, Новгородской четвертой и Морозовской летописях об убийстве ни слова. Что же касается фактов, свидетельствующих о смерти царевича Иоанна от отравления, то они вполне обоснованны. В. В. Манягин в книге «Вождь воинствующей Церкви» (2003) пишет: «По поводу болезни можно сказать определенно — это было отравление сулемой. Смерть, вызванная ею, мучительна, а доза, вызывающая такой исход, не превышает 0,18 грамма…»[534]

«С «легкой» руки Карамзина стало считаться признаком хорошего тона обильно мазать эту эпоху черной краской. Даже самые консервативные историки-монархисты считали своим долгом отдать дань русофобской риторике, говоря о «дикости», «свирепости», «невежестве», «терроре» как о само собой разумеющихся чертах эпохи. И все же правда рвалась наружу»[535].

И далее: «Начиная с Карамзина русские историки воспроизводили в своих сочинениях всю ту мерзость и грязь, которыми обливали Россию заграничные «гости», не делая ни малейших попыток объективно и непредвзято разобраться в том, где добросовестные свидетельства очевидцев превращаются в целенаправленную и сознательную ложь по религиозным, политическим или личным мотивам»[536].

То же самое пишет и А. Гулевич в книге «Царская власть и революция»: «Национальная история пишется обыкновенно друзьями. История России писалась ее врагами»[537].

Автором мифа о сыноубийстве считается Антоний Поссевин.

«Монах-иезуит Антоний Поссевин приехал в Москву в 1581 году, чтобы послужить посредником в переговорах русского царя с польским королем Стефаном Баторием, вторгшимся в ходе Ливонской войны в русские земли. Будучи легатом папы Григория XIII, Поссевин надеялся с помощью иезуитов добиться уступок от Иоанна IV, пользуясь сложным внешнеполитическим положением Руси. Его целью было вовсе не примирение враждующих, а подчинение Русской Церкви папскому престолу»[538].

Миссия потерпела полный провал. Вот как это описывает митрополит Иоанн, ссылаясь на известного историка церкви М. В. Толстого: «Но надежды папы и старания Поссевина не увенчались успехом. Иоанн показал всю природную гибкость ума своего, ловкость и благоразумие, которым и сам иезуит должен был отдать справедливость… отринул домогательства о позволении строить на Руси латинские церкви, отклонил споры о вере и соединении Церквей на основании правил Флорентийского собора и не увлекся мечтательным обещанием приобретения… всей империи Византийской, утраченной греками будто бы за отступление от Рима»[539].

Взбешенный Поссевин по злобе своей и злому умыслу сочинил миф о том, что Иоанн Грозный в порыве гнева убил своего сына и наследника престола царевича Иоанна Иоанновича.

«Поссевин говорит, что царь рассердился на свою невестку, жену царевича, и во время вспыхнувшей ссоры убил его. Нелепость версии (уже с момента возникновения) была так очевидна, что потребовалось «облагородить» рассказ, найти более «достоверный» повод и «мотив убийства». Так появилась другая сказка — о том, что царевич возглавил политическую оппозицию курсу отца на переговорах с Баторием о заключении мира и был убит царем по подозрению в причастности к боярскому заговору»[540]. Обе версии совершенно голословны и бездоказательны.

Тем не менее миф был закреплен в общественном сознании. Немалую роль в этом сыграла знаменитая картина Ильи Репина. «Увидев в 1885 году в Санкт-Петербурге на выставке новую картину Ильи Репина «Иван Грозный и его сын Иван 16 ноября 1581 года», которая потом стала известна под упрощенным названием «Иван Грозный убивает своего сына», обер-прокурор Святейшего Синода и русский мыслитель Константин Петрович Победоносцев был крайне возмущен ее сюжетом, в котором вымысел выдавался за факт, и написал императору Александру III: «Нельзя назвать картину исторической, так как этот момент… чисто фантастический»[541]. Тем не менее картину публике вскоре представили. Произошло то, что называется «визуализацией образа», и стало неважно, было само событие на самом деле или нет.

Теперь вдумаемся, что именно предлагал папский легат? В обмен на признание Флорентийской унии — все бывшие владения Византии. Заманчиво. На первый взгляд. Но эти владения еще нужно было отвоевать у Османской империи. То, что Рим не поможет, — понятно. То, что будут мешать, а то и помогут султану, — более чем вероятно. То, что король Речи Посполитой в компании со шведскими наемниками отведет войска, невозможно в принципе. Ведь царь Иван Васильевич прекрасно понимал, что любые договоренности с Западом не стоят бумаги, на которой написаны, а уж устные договоренности хоть с императором, хоть с папским престолом вообще гроша ломаного не стоят. Но допустим, что все получилось. Земли Византии освобождены от османов. Какой ценой и какой кровью — неважно. Сделали. Что мешает понтифику отлучить еретика Иоанна Грозного от церкви и предать анафеме за преступления опять же неважно какие? Правильно. Ничего не мешает. И все. России больше нет. Разумеется, это «лестное» предложение было отвергнуто. А миф о сыноубийстве остался. Как и мифы о двадцати тысячах казненных, как о зверствах московитов на ливонских землях, о массовых казнях непокорных и свободолюбивых новгородцев, коих были сотни тысяч, и многие другие. Западу, погрязшему в непомерной жестокости, взрастившему культуру смерти, необходимо было показать, что в землях Московии не лучше, а намного хуже. И это работало. Это до сих пор работает.

В январе 1582 г. в Яме-Запольском (под Псковом) между Россией и Речью Посполитой было заключено перемирие сроком на 10 лет. Россия отдавала Ливонию Речи Посполитой в обмен на захваченные ею русские города, кроме Полоцка. В 1583 г. в Плюссе было заключено перемирие со Швецией. Швеции отошло Балтийское побережье (кроме устья Невы), города Корелы, Ям, Нарва, Копорье.

Таким образом, в результате Ливонской войны Россия не только не решила стоявших перед ней внешнеполитических задач, но и вынуждена была уступить своим главным противникам на западном направлении исконно русские земли.

Тем не менее за 50 лет правления Ивана Грозного территория Московского царства увеличилась почти в тридцать раз. Было построено 133 города. Прирост населения составил, по различным данным, от 30 до 50 %. Государство в общих чертах оформилось в тех границах, в которых пребывает и поныне.

Мы обошли стороной тему опричнины, которая подразумевается по умолчанию при разборе темы правления Ивана Грозного. Но наша задача выяснить место России в мировой истории, а не разбираться с ее внутренними проблемами. Замечу лишь, что эта тема также мифологизирована, как и остальные деяния царя Ивана Васильевича. Опричнина сыграла свою роль до конца. Это был необходимый опыт, к которому русские государи еще вернутся. Не так и не в том виде, но вернутся. Опричнину же никто не отменял, как принято считать сегодня. Опричное войско погибло практически в полном составе в битве при Молодях, не позволив крымскому хану Давлет-Гирею захватить русский престол. Он шел на Русь во главе стотысячной орды царствовать, но был разбит и бежал в Крым с малым числом уцелевших.

В 1584 г. царь Иван Васильевич умер. 30 июня 1584 г. Федор Иванович венчался на царство, но фактически правил страной шурин царя Борис Годунов. Он упрочивал положение служилых людей, укреплял границы государства. В 1584 г. на церковном Соборе отменены податные льготы церкви и монастырей. В 1597 г. начинается проведение «посадского строения» — учет населения посадских слобод и сотен, чтобы вернуть в них людей, ушедших на частновладельческие земли, и обеспечить устойчивое выполнение государственных повинностей и уплату налогов. Описание земель сопровождалось запретом на переходы крестьян к другим владельцам в Юрьев день. В 1597 г. издается указ о пятилетнем сыске беглых крестьян.

В 1589 г. учреждено патриаршество. Первым патриархом 23 января 1589 г. избран митрополит Московский Иов. Учреждение патриаршества делало Русскую церковь полностью самостоятельной от Константинополя и укрепляло ее международное положение.

15 мая 1591 г. в Угличе при странных обстоятельствах погиб царевич Дмитрий, а 7 января 1598 г. умер царь Федор Иванович.

Пресеклась династия Рюриковичей. Завершился важнейший этап становления России как глобальной силы, призванной играть в мировой истории весьма значительную роль. Но такой силой еще предстояло стать.

Смутное время — один из самых драматических моментов русской истории. Иногда казалось, что все кончено. Что Запад как никогда близок к окончательному решению русского вопроса. Что Третий Рим повержен и больше не поднимется. Да и сама концепция как-то подзабылась, стала неактуальной для тогдашней русской элиты. Но именно благодаря этой идеологической максиме Россия смогла выстоять в, казалось бы, безнадежной ситуации.

Борис Годунов был венчан на царство 1 сентября 1598 г. Впервые на Руси появился выбранный царь. Вступая на престол, Годунов освободил заключенных, сложил недоимки по налогам и податям.

Его правление было недолгим и, как считают многие историки, неярким. Не было за ним великих свершений и замечательных побед. Тем не менее победы были.

В 1590 г. начинается русско-шведская война, продлившаяся пять лет.

На этом конфликте (рядовом по большому счету) хотелось бы остановиться несколько подробнее именно применительно к личности Бориса Годунова.

«Причиной этого конфликта между Русским царством и Швецией стало стремление Москвы вернуть утерянные в годы тяжелой Ливонской войны крепости Нарву (Ругодив), Ивангород, Ям, Копорье и окружающие их территории. Первоначально русское правительство пыталось решить дело миром, добиваясь возвращения отторгнутых территорий дипломатическим путем. Шведский король Юхан III (правил в 1568–1592 годы) не собирался уступать захваченные территории и стремился заключить мирный договор, который юридически признает новые восточный границы Шведского королевства. Он даже угрожал Москве, что, если та откажется признать новые границы Швеции, военные действия будут возобновлены»[542].

После разорения шведским отрядом Кандалакшской, Керетской и Кемской волостей в 1589 г. война стала неизбежной. Продлив перемирие с Польшей и заодно разобравшись с крымским ханом Казы-Гиреем, который предпринял неудачный поход на Москву, Годунов сосредоточился непосредственно на Швеции.

В результате войны со Швецией, по итогам Тявзинского мира, заключенного в 1595 г., Россия вернула себе Ивангород, Ям, Копорье и Корелу. Это значительно улучшило наше положение на Балтике. Нарва осталась за Швецией.

Кроме того, в 1598 г. подавлены остатки сопротивления Сибирского ханства и Западная Сибирь окончательно включена в состав России. То есть победы действительно были, и немалые. Но это были не его победы. Формально не он правил Россией. На престоле сидел царь Федор Иванович. Ему и честь!

А вот воцарившись, Годунову пришлось столкнуться с немалыми трудностями. В 1601 г. начался страшный голод. Царь предпринимает экстренные меры: временно был отменен запрет на переходы крестьян, делались попытки раздачи хлеба за счет казны, организации общественных работ, установления предельных цен на хлеб, борьбы со спекуляцией, но все эти меры успеха не имели. В 1602–1603 гг. все Подмосковье было охвачено «татьбами» и «разбоями», начались крестьянские волнения, вылившиеся в восстание под предводительством Хлопка Косолапа.

Кое-как справившись с голодом, Борис Годунов озаботился налаживанием внешних связей с европейскими державами. В первую очередь это касалось налаживания торговли.

«В 1603 году русское правительство вело в Москве переговоры с посольством Любека и Штральзунда. Немецкие города добивались права беспошлинной и свободной торговли на всей территории России. Они желали открыть немецкие торговые дворы в Москве, Новгороде, Пскове, Ивангороде и просили разрешить немецким купцам чеканить монету на русских денежных дворах. С помощью ганзейских городов русское правительство надеялось наладить морские сообщения с западноевропейскими странами через Ивангород и устье Нарвы. Однако Швеция, располагавшая первоклассным флотом на Балтике, решительно препятствовала всем попыткам такого рода. Ссылаясь на условия Тявзинского вечного мира, шведы блокировали Ивангород с моря»[543]. Тем не менее хоть и с трудом, но дела в этом направлении продвигались.

Еще одним важным направлением деятельности царя Бориса Федоровича было образование. «Развитие торговли со странами Запада способствовало знакомству русских с достижениями западноевропейской культуры. В Москве возникли проекты преобразований, имевшие целью развитие просвещения в России. По свидетельству современников, Борис Годунов лелеял планы учреждения в Москве университета и школ, в которых преподавали бы ученые, приглашенные из-за рубежа»[544]. Однако это начинание встретило серьезное противодействие соседей, боявшихся усиление России. Но самое мощное противодействие этим планам Борис Годунов встретил внутри страны.

«Внутри России проекты учреждения университета и приглашения западных ученых неизменно наталкивались на сопротивление духовенства. Руководство православной церкви упорно не желало допустить в Москву иноверных ученых людей и доверить им дело образования и воспитания русской молодежи. По словам современников, монахи говорили, что земля Русская велика и обширна и ныне едина в вере, в обычаях и в речи; если же появятся иные языки, кроме родного, то в стране возникнут распри и раздоры»[545].

Время смены династий — это время перманентной слабости государственности. Еще нет непререкаемого авторитета, который завоевывается не только личными качествами, но и переходит по наследству от прежних правителей. Еще не восстановлена сакральность царской власти, то есть неприкосновенность даже в помыслах, так как выборный, а не по праву рождения. Чужих глаз и ушей на Руси всегда хватало. Ни для кого за пределами государства, в частности в Польше, не было секретом, что после избрания нового царя бояре два месяца отказывались принести ему присягу. Если об этом знали в Польше, то знали и в Ватикане. Запад был готов дать русским землям «настоящего царя», который бы устроил всех, кроме России.

Вскоре пошли слухи, что царевич Дмитрий не погиб в Угличе, а «чудом спасся». И разумеется, объявился сам «законный претендент» на трон под именем Дмитрия. Им оказался монах Чудова монастыря Григорий (в миру Юрий Богданович Отрепьев). По образному выражению В. О. Ключевского, Лжедмитрий «был только испечен в польской печке, а заквашен в Москве». Считается, что Григорий Отрепьев был боевым холопом Романовых[546]. На это же указывает Р. Г. Скрынников в монографии «Смутное время: Крушение царства». Вот фрагмент переписки царя Бориса с австрийским императором: «До своего пострижения Юшка «был в холопех у дворянина нашего у Михаила Романова и, будучи у него, учал воровати, и Михайло за его воровство велел его збити з двора, и тот страдник учал пуще прежнего воровать, и за то его воровство хотели его повесить, и он от тое смертные казни сбежал, постригся в дальних монастырех, а назвали его в чернецех Григорием»[547].

Здесь необходимо небольшое пояснение, а именно: кем был «боевой холоп»? Так называли поместных дворян, которые, не имея возможности выйти на ежегодный смотр поместного войска (дворянского ополчения) «конно и оружно», то есть подтвердить право на владение поместьем, вынуждены были брать в долг либо денежные средства на приобретение снаряжения, либо само снаряжение. В случае невозможности погасить долг дворянин мог попасть в полную зависимость от своего кредитора. Хотя обстоятельства могли быть разными.

Но вернемся к самозванцу. Очевидно, что он был нужен не только внешним, но и внутренним врагам. И не суть важно, являются ли внутренние силы врагами государства или же только государя. Последствия практически всегда одинаковы: смута и разорение. Прямые доказательства участия Романовых в непосредственной подготовке самозванца отсутствуют, но, как справедливо указывает Р. Г. Скрынников, «все же следует иметь в виду, что именно на службе у Романовых и Черкасских сформировались политические взгляды Юрия Отрепьева. Под влиянием Никитичей и их родни Юшка увидел в Борисе узурпатора и проникся ненавистью к «незаконной» династии Годуновых»[548].

Тем временем «чудом спасшийся царевич» в 1602 г. объявился в Литве. Он нашел покровительство у самборского воеводы Юрия Мнишека. Однако не сразу. Главную роль в его «возвышении» сыграл князь Адам Вишневецкий. «Вишневецкий признал «царевича» не потому, что поверил его бессвязным и наивным басням. В затеянной игре у князя Адама были свои цели. Вишневецкие враждовали с московским царем из-за земель. Приняв самозванца, князь Адам получил возможность оказать давление на русское правительство»[549]. Именно в имении князей Вишневецких в Вишневце им и занялись основательно. «По свидетельству Варлаама[550], он «учинил его (Гришку) на колесницах и на конех и людно»[551]. Вишневецкие состояли в дальнем родстве с Иваном Грозным, и это признание придавало интриге новый импульс.

В Польше Лжедмитрий принял католичество и обещал распространить католицизм в России; было заключено несколько тайных соглашений о том, что по достижении престола Лжедмитрий поможет Речи Посполитой в войне со Швецией; Северские, Смоленские земли, Новгород и Псков будут переданы невесте самозванца Марине Мнишек.

В 1604 г. Лжедмитрий двинулся на Москву через юго-западные Северские земли. Вначале самозванца удалось остановить: 21 января 1605 г. он был разбит в окрестностях села Добрыничи и бежал в г. Путивль, но после внезапной смерти Годунова 13 апреля 1605 г. (как вовремя!) царские войска перешли на сторону Лжедмитрия. Жена и сын Годунова были арестованы и убиты в Москве 1 июня 1605 г., патриарх Иов сослан в монастырь.

20 июня 1605 г. Лжедмитрий вступил в Москву. Новый патриарх Игнатий венчал его на царство. Стремясь упрочить свое положение, Лжедмитрий I дает новые привилегии служилым людям. Уход крестьянам от феодалов разрешается только в случае угрозы голодной смерти, восстанавливается пятилетний сыск беглых. Путивль и Комарицкая волость на 10 лет освобождаются от налогов и податей. Однако новые поборы, недовольство знати и духовенства привели к организации заговора, во главе которого встали Шуйские. С набата Ильинского колокола (храма Ильи Пророка) началось в Смутное время восстание против Лжедмитрия I, о чем упомянуто в летописи: «…маия в 17 день, на память святаго отца нашего Андроника… Благочестивии князи (Шуйские) повелеша ударить в колокола, первое у святаго пророка Илии, по той Ильинской улице, и в рядох и у святых церквей, и в монастырех, потом же у собора Пресвятей Богородицы, потом же в набаты градные…»

17 мая 1606 г. Лжедмитрий I был убит. Это уже второй царь, официально венчанный на царствие, которого просто убили. 19 мая 1606 г. царем «выкрикнут» Василий Шуйский.

Пожалуй, ни одна Смута не нанесла такого вреда российской государственности, как воцарение Василия Ивановича Шуйского. Речь даже не о том, как он стал царем. Он прервал традицию русского самодержавия. Ведь царь присягает Богу, а народ — царю. Шуйский присягнул боярам, при восшествии на трон дав «крестоцеловальную запись» не судить бояр без участия Боярской думы и вотчин у них не отнимать, а также не слушать ложных доносов. А какие доносы ложные, решать, разумеется, должны сами бояре.

Патриарх Игнатий за поддержку Лжедмитрия I был лишен сана. Через три дня после коронации Василий Шуйский приказал перенести мощи царевича Дмитрия из Углича в Москву для прекращения слухов о чудесном спасении, и 4 июня 1606 г. тело царевича было торжественно захоронено в Архангельском соборе. Но парад самозванцев на этом не закончился. Все только начиналось. Если у Запада появился шанс убрать с культурного, политического и любого другого пространства Россию не только как духовную наследницу Византии, но и как самостоятельную силу, уже заявившую о себе достаточно явно, то это и делалось. Хороши были любые средства.

В 1606 г. началось крестьянское движение под предводительством Ивана Исаевича Болотникова. Оно явилось высшим пиком крестьянской войны начала XVII в. Крестьянские войны имеют ряд особенностей, отличающих их от крестьянских восстаний. Восстания возникают стихийно и, как правило, носят локальный характер. Восставшим может сопутствовать первоначальный успех, но очень быстро он сходит на нет. Причины этого также, как правило, стандартны: отсутствие единства взглядов среди предводителей, малочисленность и слабая подготовка вооруженных отрядов.

Совсем другое дело — война. Во-первых, война предполагает постоянное войско. К нему могут прибиваться различные отряды крестьян, городской бедноты и даже служилых людей, но они играют лишь временную и вспомогательную роль. Во-вторых, это дорого. Войско, даже небольшое, необходимо содержать. Оружие, снаряжение, продовольствие, боеприпасы — все это стоит денег. И немалых. Кроме того, они опять же, как правило, охватывают значительную территорию страны, гораздо более длительны, имеют единое командование; лозунги восставших в этом случае почти всегда носят общегосударственный характер. И практически всегда крестьянская война совпадает по времени с серьезным внешним неблагополучием.

Придя к власти, Шуйский отменил льготы, данные Лжедмитрием I Путивлю. Путивльский воевода князь Григорий Шаховской вместе с черниговским князем Андреем Телятевским начинают борьбу против Шуйского. Для этой цели они ищут нового самозванца. В. О. Ключевский так описывает начало царствования Василия Шуйского: «Царем Василием мало кто был доволен. Главными причинами недовольства были некорректный путь В. Шуйского к престолу и его зависимость от кружка бояр, его избравших и игравших им, как ребенком, по выражению современника. Недовольны наличным царем — стало быть, надобен самозванец: самозванство становилось стереотипной формой русского политического мышления, в которую отливалось всякое общественное недовольство. И слухи о спасении Лжедмитрия I, т. е. о втором самозванце, пошли с первых минут царствования Василия, когда второго Лжедмитрия еще не было и в заводе. Во имя этого призрака уже в 1606 г. поднялись против Василия Северская земля и заокские города с Путивлем, Тулой и Рязанью во главе. Мятежники, пораженные под Москвой царскими войсками, укрылись в Туле и оттуда обратились к пану Мнишку в его мастерскую русского самозванства с просьбой выслать им какого ни на есть человека с именем царевича Дмитрия»[552].

Мятежником, пораженным под Москвой, оказался боевой холоп князя Телятевского Иван Исаевич Болотников, выдававший себя за воеводу царевича Дмитрия, то есть такой же самозванец.

Далее события развивались строго по формуле, описанной В. О. Ключевским. Один самозванец сменял другого именно в силу того, что самозванство стало формой политического мышления. К отрядам Болотникова прибился другой самозванец — Илейка Муромец, выдававший себя за «царевича Петра Федоровича». Но самозванцы «второго сорта» недолговечны. Не стали исключением и эти двое.

«Лжедмитрий II наконец нашелся и, усиленный польско-литовскими и казацкими отрядами, летом 1608 г. стоял в подмосковном селе Тушине, подводя под свою воровскую руку самую сердцевину Московского государства, междуречье Оки — Волги. Международные отношения еще более осложнили ход московских дел. Стоит вспомнить о вражде, шедшей тогда между Швецией и Польшей из-за того, что у выборного короля Польского Сигизмунда III отнял наследственный шведский престол его дядя Карл IX. Так как второго самозванца хотя и негласно, но довольно явно поддерживало польское правительство, то царь Василий обратился за помощью против тушинцев к Карлу IX. Переговоры, веденные племянником царя князем Скопиным-Шуйским, окончились посылкой вспомогательного шведского отряда под начальством генерала Делагарди, за что царь Василий принужден был заключить вечный союз со Швецией против Польши и пойти на другие тяжкие уступки»[553]. Россия отказывалась от претензий на Балтийское побережье, отдавала г. Корелу с уездом и разрешала свободное обращение шведской монеты на своей территории. Используя это как повод, войска Сигизмунда III осадили Смоленск. В тушинском лагере было много поляков под командованием князя Рожинского, которые присматривали за самозванцем[554]. Так что Лжедмитрий II вынужден был тайно бежать в Калугу, где вскоре был убит.

«После того Рожинский вступил в соглашение с королем, который звал его поляков к себе под Смоленск. Русские тушинцы вынуждены были последовать их примеру и выбрали послов для переговоров с Сигизмундом об избрании его сына Владислава на московский престол. Посольство состояло из боярина М. Г. Салтыкова, из нескольких дворян столичных чинов и из полудюжины крупных дьяков московских приказов»[555].

По поводу тушинского посольства боярина Салтыкова В. О. Ключевский пишет, что «заброшенные личным честолюбием или общей смутой в бунтовской полурусский-полупольский тушинский стан, они, однако, взяли на себя роль представителей Московского государства Русской земли. Это была с их стороны узурпация, не дававшая им никакого права на земское признание их фиктивных полномочий»[556]. Тем не менее посольство состоялось, и королевич Владислав был официально приглашен на русский престол при условии, что он примет православие.

В 1610 г. и в начале 1611 г. произошли два важных события. Дворяне во главе с Захарием Ляпуновым низвели с престола и насильно постригли в монахи Василия Шуйского. Власть в Москве захватила группа бояр во главе с Ф. И. Мстиславским. 17 августа 1610 г. Семибоярщина подписала договор о признании королевича Владислава русским царем, подтвердив тем самым «тушинский» произвол. 21 сентября 1610 г. ночью, тайно бояре впустили польские отряды в Москву и власть оказалась в руках у воеводы Гонсевского.

В начале 1611 г. образовалось Первое ополчение. Но это никак не повлияло на общее состояние дел. Шведы, призванные Шуйским, грабили северные земли, забыв обо всех взятых на себя обязательствах. Поляки также не собирались держать слово. Ведь обещать, как говорят в народе, не значит жениться. Поляки чувствовали себя хозяевами положения, так чего церемониться?

«Обязательства насчет отпуска в Москву Владислава, принятые на себя Сигизмундом и подтвержденные московским договором Жолкевского, как оказалось, не имели никакой цены. Русские послы очень скоро уразумели это. Улучив момент, Филарет Романов начал было толковать с канцлером Львом Сапегой о принятии Владиславом православной веры. Но канцлер посмеялся ему в глаза. «Королевич крещен, — заявил он, — а другого крещения нигде не писано»[557].

Первое ополчение, которое возникло как противовес Семибоярщине, от самой Семибоярщины почти ничем не отличалось. Судьба России их волновала меньше всего. Да! Они сражались с польскими оккупантами, и не безуспешно, нужно заметить. Но общего положения дел это не меняло. Цели у лидеров Первого ополчения были у каждого свои и с судьбой страны не имели ничего общего. Возможно, думный дворянин Ляпунов и желал навести порядок, но… Единство в лагере ополченцев было довольно хрупким. В конечном итоге Ляпунов был убит на казачьем круге, другие лидеры — атаман Заруцкий и князь Трубецкой — вынуждены были спасаться бегством. Окончательную точку в истории Первого ополчения поставило появление еще одного самозванца — Лжедмитрия III, объявившегося на Псковщине. История не сохранила его подлинного имени.

«Кем был вновь объявившийся самозванец, неизвестно. Русские авторы допускали вопиющие противоречия, едва речь заходила о Лжедмитрии III. Придворный летописец Романовых утверждал, будто тот был москвичом — Матюшкой, который пришел в Ивангород «с Москвы из-за Яузы дьякон Матюшка и назвался царем Дмитрием». Современники подозревали, что новый «вор» происходил из духовного сословия, но его подлинного имени так никогда и не установили»[558]. Казалось бы, столь незначительный эпизод не заслуживает упоминания. Подумаешь, очередной самозванец. Одним больше, одним меньше… Какая разница? Тем более что даже имя его не установлено. Но именно его появление пробудило некие глубинные силы русской земли, положившие начало формированию Второго ополчения. Народ устал от самозванцев и Смуты.

«Посадские люди стали утрачивать доверие к земскому правительству, после того как самый популярный вождь ополчения Ляпунов был убит, а сменивший его Заруцкий предложил избрать на трон сына самозванца. Первыми зашевелились казанцы. В августе 1611 года они снеслись с нижегородцами и выработали соглашение… Казанцы, пошумев, отступили в тень. Нижегородцы же вскоре перешли от слов к делу. Им предстояло осуществить трудный почин»[559]. Дело предстояло трудное и опасное. Нижегородцы не имели своего епископа, поэтому решено было обратиться к Гермогену, находившемуся в заточении в Чудовом монастыре. Больших трудов стоило гонцу новгородцев добраться до опального патриарха, но миссия увенчалась успехом. «Гермоген внимательно выслушал Мосеева и заявил о поддержке нижегородского почина. Обращение низложенного владыки к Нижнему Новгороду стало его политическим завещанием. Гермоген просил нижегородцев связаться с казанским митрополитом, рязанским владыкой и иерархами других городов. Когда князья церкви сочинят «учительные грамоты» к земским боярам, тогда их надо собрать воедино»[560]. Дело, освященное благословением отцов церкви, тем более опальным патриархом, пострадавшим от изменников и оккупантов, получало особую легитимность в народной массе. Не по произволу, не бунт — народное ополчение! Святое дело!

Земским старостой нижегородцы избрали купца Кузьму Минина. Не бывало на Руси такого, чтобы политикой занимался посадский, да не из старшины, а из тяглого сословия. Не сразу согласился Минин взяться за дело. «Мысль о подвиге во имя спасения Отечества давно волновала Минина. Но он не решался никому открыться. Как человек трезвый, Кузьма привык сообразовывать замыслы с наличными средствами. Поэтому, пробуждаясь ото сна, он каждый раз оказывался во власти безотчетного страха. «За свое ли дело берешься?» — спрашивал себя Минин. Сомнения осаждали его со всех сторон, он отдавал себе отчет в том, что у него нет никакого воинского опыта («…не было воинское строение ему в обычай»)»[561]. В конечном итоге чувство долга взяло верх над страхами, и он обратился к новгородцам с просьбой пожертвовать все ради общего дела. Вот как это описала в поэме «Наша древняя столица» Наталья Петровна Кончаловская:

Наверное, немного найдется в российской истории государственных деятелей, более противоречивых, чьи деяния воспринимались бы современниками и потомками так неоднозначно, как царь Петр Алексеевич. Его предшественники на русском престоле сделали для России немало. Михаил Федорович и Алексей Михайлович (Тишайший) преодолели Бунташный XVII век, не растеряв страну, но наоборот — расширили пределы государства. Подняли значение России в международных делах на гораздо более высокий уровень, чем тот, на котором оно находилось раньше. Вечный мир с Речью Посполитой, подтвердивший положения Андрусовского перемирия, согласно которому Киев — «мать городов русских» — навечно оставался за Россией, предполагал вхождение России в антитурецкую Священную лигу (Речь Посполитая, Австрия (Священная Римская империя германской нации), Венеция, Бранденбург-Пруссия и некоторые мелкие германские княжества). Русь впервые на равных приглашалась в международную военно-политическую коалицию. Это требовало другого качества управления. На деле же все оставалось по-старому.

Участвовать в международных делах, тем более в военной сфере, при существующем на тот момент качестве управления, как на военном, так и на государственном уровне, было смертельно опасно, и только царь Петр обратил на это внимание и понял всю бедственность того положения, в котором оказалась Россия.

Началось все с детской игры. Вернее, игр. «Как только Петр стал помнить себя, он был окружен в своей детской иноземными вещами; все, во что он играл, напоминало ему немца. Некоторые из этих заморских игрушек особенно обращают на себя наше внимание: двухлетнего Петра забавляли музыкальными ящиками, «цимбальцами» и «большими цимбалами» немецкой работы; в его комнате стоял даже какой-то «клевикорд» с медными зелеными струнами. Все это живо напоминает нам придворное общество царя Алексея, столь падкое на иноземные художественные вещи. С летами детская Петра наполняется предметами военного дела. В ней появляется целый арсенал игрушечного оружия, и в некоторых мелочах этого детского арсенала отразились тревожные заботы взрослых людей того времени. Так, в детской Петра довольно полно представлена была московская артиллерия, встречаем много деревянных пищалей и пушек с лошадками. На четвертом году Петр лишился отца. При царе Федоре, сыне Милославской, положение матери Петра с ее родственниками и друзьями стало очень затруднительно. Другие люди всплыли наверх, овладели делами. Царь Алексей был женат два раза, следовательно, оставил после себя две клики родственников и свойственников, которые насмерть злобствовали одна против другой, ничем не брезгуя в ожесточенной вражде. Милославские осилили Нарышкиных и самого сильного человека их стороны, Матвеева, не замедлили убрать подальше на север, в Пустозерск. Молодая царица-вдова отступила на задний план, стала в тени»[565]. Пожалуй, это она из причин, объясняющая тягу молодого царевича ко всему иностранному.

Будучи отстраненным от участия в государственных делах по малолетству своей сестрой царевной Софьей, Петр Алексеевич занимался тем, чем обычно занимаются мальчишки его возраста. Набрал таких же мальчишек с окрестных деревень, Семеновской и Преображенской, создал «потешные полки» и день и ночь играл в войну. «Не думайте, — пишет В. О. Ключевский, — что это были игрушечные, шуточные солдаты. Играл в солдаты царь, а товарищи его игр служили и за свою потешную службу получали жалованье, как настоящие служилые люди. Звание потешного стало особым чином. «Пожалован я, — читаем в одной челобитной, — в ваш, великих государей, чин, в потешные конюхи». Набор потешных производился официальным, канцелярским порядком»[566]. И оружие у «потешных» постепенно становится далеко не игрушечным.

Попутно Петр познакомился с обитателями Немецкой слободы, которые оказались людьми умными, много знающими и много повидавшими. «При царе Алексее она особенно населилась военным людом: тогда вызваны были из-за границы для командования русскими полками иноземного строя пара генералов, до сотни полковников и бесчисленное количество офицеров»[567].

Они-то и преподали молодому царю первые уроки не только воинского мастерства, но и геополитики. Оказалось, что в глазах всей Европы Россия — это просто территория, которую рано или поздно придут делить между собой сильные государства. И скорее всего, ждать недолго.

На просьбу царя к его сподвижнику и наставнику Лефорту подготовить его потешных по-настоящему, тот ответил, что это невозможно. Для того чтобы понять и принять европейский строй, нужно в голове иметь хотя бы немного европейской культуры. А ее нет. Тем не менее учеба, и не только строю, началась. «В 1684 г. иноземный мастер Зоммер показывал ему гранатную стрельбу, любимую его потеху впоследствии. Иноземные офицеры были привлечены и в Преображенское для устройства потешной команды. По крайней мере в начале 1690-х годов, когда потешные батальоны развернулись уже в два регулярных полка, поселенных в селах Преображенском и Семеновском и от них получивших свои названия, полковники, майоры, капитаны были почти все иноземцы и только сержанты — из русских»[568].

Заодно царя Петра просветили и в вопросах политики внутренней. В частности, доходчиво объяснили ему, что он не жилец. Не отдаст царевна Софья власть просто так. И это была правда, в которой он вскоре убедился. Софья действительно попыталась с помощью стрельцов отстранить Петра от престола, едва он достиг совершеннолетия.

Отношения между Москвой и Преображенским накалялись по мере взросления Петра. В Преображенском внимательно следили за тем, как Софья постепенно прибирает к рукам власть, а в Кремле с тревогой наблюдали за тем, как развиваются и усиливаются «потешные».

Софья могла рассчитывать только на стрельцов. Глава Стрелецкого приказа Шакловитый готов был действовать немедленно. «Горячей голове Шакловитого казалось, что отстранение Петра от власти не встретит сопротивления. Но дотошные начальники, не желавшие жертвовать своими головами ради призрачного успеха, добивались полной ясности в вопросе об отношении к перевороту всех, кто заинтересован в том, какое будет правительство»[569]. Одним словом, привлечь стрелецких начальников на сторону заговора не удалось, но обстановка продолжала накаляться.

«В ночь с 7 на 8 августа 1689 г. в Кремле поднялась тревога, стрельцы взялись за ружья: кто-то пустил слух, что потешные из Преображенского идут в Москву. Сторонники Петра среди московских стрельцов, не разобравшись в происходившем, сочли, что стрельцы готовятся не к обороне Кремля, а к походу в Преображенское. Мигом помчались они в резиденцию Петра, чтобы предупредить его о грозящей опасности. Тревога оказалась ложной, тем не менее она вызвала цепную реакцию»[570].

Царь Петр бежит в Троице-Сергиев монастырь. На следующий день туда же приезжает мать Петра, прибывают Семеновский и Преображенский полки, а также стрелецкий полк Сухарева. Софья, понимая, что все пошло не по плану, пытается примириться с братом. Она направляет в монастырь своих посланцев — сначала боярина Ивана Троекурова, а затем патриарха Иоакима. Но они остались с государем. 27 августа начался переход стрелецких полков из Москвы в лагерь Петра.

29 августа Софья сама отправляется в Троицкий монастырь, но в десяти верстах от монастыря ее встречает Троекуров и велит ехать обратно.

Только в начале сентября Петр вернулся в Москву. Начальник Стрелецкого приказа Шекловитов и другие сподвижники Софьи казнены, князь Голицын (старший) с сыном и женой сосланы, а сама Софья заключена в Новодевичий монастырь. Со смертью царя Ивана V Алексеевича 29 января 1696 г. (соправитель Петра слабоумный Иван, сын Алексея Михайловича и Марии Милославской. В ходе стрелецкого бунта 23 мая 1682 г. оба царевича были «выкрикнуты», а 25 июня — венчаны на царство) установилось единовластие Петра.

Взойдя на престол, молодой царь понял, какая непосильная задача стоит перед ним. Совсем недавно в Европе отгремела Тридцатилетняя война. На пороге маячила Война за испанское наследство. Вполне возможно, что следующим объектом притязаний европейских властителей станет Россия. А почему бы и нет? Армии нет, флота нет, казна почти пуста, государственный аппарат никак не приспособлен для решения тех задач, которые стоят перед страной.

Выражаясь языком математики, система достигла оптимальных параметров и дальше развиваться не могла. Нельзя улучшить ни один из системообразующих компонентов системы, не ухудшив систему в целом. То есть нельзя создать современную армию и флот при существующей Боярской думе. Нельзя реорганизовать Боярскую думу во что-то вменяемое без поддержки церкви и современной армии — стрелецкий бунт обеспечен. И совсем ничего нельзя сделать без нормального, современного эпохе образования. И ведь нельзя сказать, что Россия была отсталой, плохой и что-либо еще в этом роде. Просто она была другой. Но окружающий мир, стремительно развивающийся, это не волновало. В текущем состоянии Россия была просто пищей, и царь Петр понял — менять нужно всё!

Нужно было учиться, в том числе и прежде всего у Запада. Ни «Святая Русь», ни «Третий Рим» для этих целей уже не годились. Но опыт своих предшественников и в первую очередь Ивана Грозного он использовал на все сто процентов, с учетом ошибок, разумеется. Царь Петр тоже создал свою опричнину. Только называлась она иначе. Лейб-гвардия! И это в полной мере себя оправдало. И бояр он не стал отправлять на плаху. Царь Петр уничтожил их полностью, одним росчерком пера, утвердив Табель о рангах. О боярах там не было ни слова. Тем самым был создан новый правящий класс служивого дворянства. То есть Петр сделал то, что хотел воплотить в жизнь царь Иван Васильевич, но не смог. И с церковью он разобрался, не особо прибегая к репрессиям, прекрасно понимая, чем это может закончиться. Еще одна смута ему была не нужна. Он не стал упразднять патриаршество и что-либо менять внутри церкви. Просто нового патриарха Святейшего после смерти предыдущего не избрали. Вместо этого был учрежден Святейший Синод. Лишенный внешней самостоятельности, он получил такую власть внутреннюю, о которой церковь и мечтать не могла. Святейший Синод совместно с Правительствующим Сенатом имел право издавать указы от имени государя.

Реформаторская деятельность царя Петра требовала много сил и проходила трудно. «Реформа с самого начала вызвала глухое противодействие в народной массе тем, что была обращена к народу только двумя самыми тяжелыми своими сторонами: 1) она довела принудительный труд народа на государство до крайней степени напряжения и 2) представлялась народу непонятной ломкой вековечных обычаев, старинного уклада русской жизни, освященных временем народных привычек и верований»[571].

Не будем подробно останавливаться на этапах реформ и на самих реформах Петра Алексеевича, так как это не входит в нашу задачу. Сосредоточимся на выводах.

Первый и главный из них: 22 октября (2 ноября) 1721 г. по итогам Северной войны по прошению сенаторов русский царь Петр I принял титулы императора всероссийского и «отца Отечества». Всего за двадцать пять лет Московское царство было преображено в Российскую империю. Петр I буквально вытащил Россию в новое качество. Не каждого правителя народ нарекает Великим. Даже недоброжелатели (и тогда, и сегодня) царя Петра вынуждены признать грандиозность замысла и скорость (по историческим меркам) воплощения его в реальность. Разумеется, подобные преобразования невозможны без серьезных жертв, принесенных на алтарь той победы, которая была одержана. И они были. Утверждают, что царь Петр варварскими методами вывел варварскую страну к цивилизации. Но это просто красивая фраза, не более. Методы Петра Алексеевича были самыми обыкновенными для своего времени. Не знали тогда других. В цивилизованной и культурной Европе еще и не так «развлекались», и ничего.

Была создана новая для России «культура управления», в силу чему и удалось преобразовать страну качественно. Это стало возможным благодаря тому, что окружение Петра Алексеевича в основном составляли люди, пришедшие во власть нетрадиционным для старой России путем. При старых порядках практически никто из них не имел никаких шансов оказаться у подножия трона хоть в каком-нибудь качестве. Это были новые люди.

«Родственники Петра по линии матери и супруги не стали его соратниками. Нарышкины и их сторонники были истреблены во время стрелецкого мятежа 1682 г. Оставшийся в живых брат царицы Лев Кириллович Нарышкин по традиции занимал высокие посты в правительстве, но со смертью сестры оказался на вторых ролях… Родственники супруги царя, Лопухины, тоже не выдвинули из своего рода сколь-либо заметных политических фигур отчасти потому, что этот род был ими беден, отчасти вследствие того, что рано женившийся Петр, быстро охладев к супруге, утратил интерес и к судьбам ее родственников. Оставались сверстники, из рядов которых выдвинулось немало сподвижников царя. Но эти люди резко отличались от «робяток», окружавших предшественников Петра, и по знатности, и по психологии»[572].

Вывод второй. Усилиями царя Петра Алексеевича были заложены основы новой политической культуры, вне рамок которой преобразование Московского царства в Российскую империю было невозможно. Разумеется, первые ростки новой политической культуры, как и многое другое, возникли задолго до воцарения Петра Алексеевича на русском престоле. «Ближайшие предшественники Петра, московские цари новой династии, родоначальник которой сел на московский престол не по отцовскому завещанию, а по всенародному избранию, конечно, не могли видеть в управляемом ими государстве только свою вотчину, как смотрели на него государи прежней династии. Та династия построила государство из своего частного удела и могла думать, что государство для нее существует, а не она для государства, подобно тому как дом существует для хозяина, а не наоборот. Избирательное происхождение новой династии не допускало такого удельного взгляда на государство, составлявшего основу политического сознания государей Калитина племени. Соборное избрание дало царям нового дома новое основание и новый характер их власти»[573]. Петр I, по мнению В. О. Ключевского, считал свое положение должностью, которую следует исполнять со всем усердием на общее благо. «… Неослабное чувство долга и вечно напряженная мысль об общем благе отечества, в служении которому и состоит этот долг. На этих основах держался и его взгляд на свою царскую власть, совсем непривычный древнерусскому обществу, но бывший начальным, исходным моментом его деятельности и вместе основным ее регулятором. В этом отношении древнерусское политическое сознание испытывало в лице Петра Великого крутой перелом, решительный кризис»[574]. И далее, развивая свою мысль, Ключевский пишет: «В деятельности Петра Великого впервые ярко проявились именно эти народно-воспитательные свойства власти, едва заметно мерцавшие и часто совсем погасавшие в его предшественниках. Трудно сказать, под какими сторонними влияниями или каким внутренним процессом мысли, удалось Петру перевернуть в себе политическое сознание московского государя изнанкой на лицо. Только он в составе верховной власти всего яснее понял и особенно живо почувствовал «долженства», обязанности царя, которые сводятся, по его словам, к «двум необходимым делам правления»: распорядку, внутреннему благоустройству, и обороне, внешней безопасности государства. В этом и состоит благо отечества, общее благо родной земли, русского народа или государства — понятия, которые Петр едва ли не первый у нас усвоил и выражал со всею ясностью первичных, простейших основ общественного порядка»[575].

Вывод третий. Это была всего лишь заготовка, из которой еще предстояло создать настоящую империю, с мнением которой Европа уже не могла бы не считаться. А для этого одной армии, флота, вменяемого государственного аппарата и тех ростков нового сознания, которые уже начали произрастать в русском обществе, было недостаточно. Нужно было воспитать поколение, которое было бы способно создать новую культуру, похожую на западную, но при этом свою, русскую. На решение этой задачи ушло почти столетие. Правда, основу новой русской культуры заложил именно Петр Алексеевич. Именно при нем массово стали появляться школы, цифирные классы, причем всесословные и бесплатные. 28 января 1724 г. его указом была основана Академия наук. И многое другое было заложено, создано и достигнуто, но все это было только началом новой проектной преемственности.

Эпоху правления Екатерины II принято называть просвещенным абсолютизмом. Так обозначается политика абсолютизма в ряде европейских стран во второй половине XVIII в. Суть просвещенного абсолютизма состоит в преобразовании наиболее устаревших социальных институтов: упразднении некоторых сословных привилегий, подчинении церкви государству, проведении реформ (крестьянской, судебной, школьного обучения и т. д.)[576]. К «просвещенным монархам» традиционно относят Густава III в Швеции, Иосифа II в Австрии, Фридриха II в Пруссии. Используя популярность идей французского Просвещения, они изображали свою деятельность как «союз философов и государей».

Безусловно, «просвещенной государыней» следует считать и Екатерину II. Русская культура во всех ее проявлениях — в искусстве, науке, образовании — в годы правления Екатерины II расцвела пышным цветом.

Восшествие Екатерины на русский престол было поистине триумфальным, завершив череду, а если точнее, эпоху дворцовых переворотов, терзавших Россию после смерти императора Петра I. Эта эпоха примечательна тем, что гвардия стала реальной политической силой, возводившей и свергавшей с русского престола того или иного претендента. В самом начале руководили этим процессом «птенцы гнезда Петрова», разлетевшиеся после его смерти и затеявшие борьбу за власть, едва не погубившую государство, но их достаточно быстро оттеснили другие люди и другие политические силы. Здесь уместно вспомнить ближайших предшественников Екатерины II на русском престоле и последствия их правления.

Пожалуй, наиболее сильный негативный отпечаток на нашу историю наложило царствование императрицы Анны Иоанновны. «Это царствование, — писал В. О. Ключевский, — одна из мрачных страниц нашей истории, и наиболее темное пятно на ней — сама императрица»[577]. Далее, характеризуя ее окружение, он пишет: «Немцы посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забирались на все доходные места в управлении. Этот сбродный налет состоял из «клеотур» двух сильных патронов: «канальи курляндца», умевшего только разыскивать породистых собак, как отзывались о Бироне, и другого канальи, лифляндца, подмастерья и даже конкурента Бирону в фаворе, графа Левенвольде, обер-шталмейстера, человека лживого, страстного игрока и взяточника»[578]. Армию возглавил фельдмаршал Миних, Коллегию иностранных дел — Остерман, Академию наук — Шумахер, уральские заводы — Шемберг, двор и гвардию — братья Левенвольде. Все они не только беззастенчиво грабили государственную казну и проводили антинациональную политику, но и рядились в тогу благодетелей и просветителей России. Неслучайно именно в это время возникла норманская теория происхождения Русского государства, утверждавшая, что русский народ всегда нуждался и нуждается во внешнем управлении. Бироновщина едва не стоила России всего, что создавал и создал Петр I. Немецкая камарилья, окружившая русский престол, презирала русский народ и ненавидела страну, власть в которой волей случая захватила. При этом «высочайшие манифесты превратились в афиши непристойного самовосхваления и в травлю русской знати перед народом»[579].

Сам герцог Бирон и иже с ним, возможно, и не имели глобальных амбиций, кроме желания обогатиться. Да этого и не требовалось. Взятками и лестью недоброжелатели России вполне добивались требуемого результата. А результат был плачевный. «Между тем народное, а с ним и государственное хозяйство расстраивалось. Торговля упала: обширные поля оставались необработанными по пяти и по шести лет; жители пограничных областей от невыносимого порядка военной службы бежали за границу, так что многие провинции «точно войною или мором опустошены», — как писали иноземные наблюдатели»[580]. Не лучше обстояли дела и во внешней политике. Это время получило в народе название «бироновщина». При этом сам Бирон, будучи фаворитом Анны Иоанновны, формально не занимал при дворе никаких официальных должностей. Однако его назначение умирающей императрицей регентом при ее наследнике — только что родившимся внучатом племяннике Иване Антоновиче — в 1740 г. узаконило его положение «возле трона» и взорвало ситуацию уже внутри самой немецкой клики: ведь к власти рвались многие, считавшие себя более достойными, чем «безродный конюх», ставший герцогом Курляндским отнюдь не по праву рождения. Очередной дворцовый переворот, организованный фельдмаршалом Минихом, привел к падению Бирона. Регентшей стала мать младенца-императора Анна Леопольдовна. Но ее короткое правление только усугубило ситуацию. Засилие иноземцев во власти продолжилось, управление делами государства пришло в окончательное расстройство. Не имея социальной опоры внутри страны, регентша и ее окружение пытались укрепить свои позиции усилением и без того масштабных репрессий против русского дворянства, о которых В. О. Ключевский писал: «Казнями и крепостями изводили самых видных русских вельмож… Тайная разыскная канцелярия… работала без устали, доносами и пытками поддерживая должное уважение к предержащей власти и охраняя ее безопасность. Шпионство стало наиболее поощряемым государственным служением. Все казавшиеся опасными или неудобными подвергались изъятию из общества, не исключая и архиереев… Ссылали массами, и ссылка получила утонченно-жестокую разработку… Зачастую ссылали без всякой записи в надлежащем месте и с переменою имен ссыльных, не сообщая о том даже Тайной канцелярии: человек пропадал без вести»[581]. Казалось, еще немного, и Россия просто исчезнет. Но Бог миловал!

Стабилизировало ситуацию воцарение (разумеется, в результате очередного дворцового переворота на штыках ненавидящей иноземцев гвардии) императрицы Елизаветы, дочери Петра I. Ее правление и современники, и последующие поколения историков оценивали и оценивают по-разному. И это понятно. Противоречивая была натура у матушки-императрицы. «Ленивая и капризная, пугавшаяся всякой серьезной мысли, питавшая отвращение ко всякому деловому занятию, Елизавета не могла войти в сложные международные отношения тогдашней Европы и понять дипломатические хитросплетения своего канцлера Бестужева-Рюмина»[582]. С другой стороны, «…с правления царевны Софьи никогда на Руси не жилось так легко, и ни одно царствование до 1762 г. не оставляло по себе такого приятного воспоминания. При двух больших коалиционных войнах, изнурявших Западную Европу, казалось, Елизавета со своей 300-тысячной армией могла стать вершительницей европейских судеб»[583]. Могла, но не стала. По меткому замечанию В. О. Ключевского, Елизавета Петровна «была умная и добрая, но беспорядочная и своенравная русская барыня XVIII в., которую, по русскому обычаю, многие бранили при жизни и, тоже по русскому обычаю, все оплакали по смерти»[584].

Справедливости ради необходимо отметить, что, несмотря на всю противоречивость ее царствования, императрице Елизавете удалось сделать главное: она не только смогла сохранить наследие Петра I, но даже и приумножить его в известной степени. Это и победа в Семилетней войне, и открытие первого в России настоящего Московского университета, и многое другое. В любом случае пользы от ее правления было больше, чем вреда. Неприятное в ее правлении тоже было. И самое главное из этого перечня — наследник.

«Не оплакало ее только одно лицо, потому что было не русское и не умело плакать: это — назначенный ею самой наследник престола — самое неприятное из всего неприятного, что оставила после себя императрица Елизавета. Этот наследник, сын старшей Елизаветиной сестры, умершей вскоре после его рождения, герцог Голштинский, известен в нашей истории под именем Петра III»[585].

Он был внуком сразу двух выдающихся личностей своего времени — Петра I и Карла XII. Но «вероятный наследник двух чужих и больших престолов, он по своим способностям не годился и для своего собственного маленького трона»[586].

На Петре III мог прерваться как глобальный Русский проект, так и русская государственность как таковая. Не любил он Россию, и это мягко сказано. С детства его готовили именно к шведскому престолу, и только воля и упрямство императрицы Елизаветы помешали этим планам сбыться, и герцог Голштинский Карл-Петр-Ульрих стал великим князем Петром Федоровичем. Но в душе, а также по своему кругозору и мировоззрению он так и остался герцогом Голштинским, таким же мелким и незначительным, как и его герцогство. «Ум его, голштински тесный, никак не мог расшириться в географическую меру нечаянно доставшейся ему беспредельной империи. Напротив, на русском престоле Петр стал еще более голштинцем, чем был дома»[587].

Кроме того, он был весьма дурно образован, если в данном случае вообще можно говорить о хоть каком-то образовании. Писать и читать умел, неплохо играл на скрипке и даже считал себя виртуозом, но не более того. Разумеется, его учили, но «…рано став круглым сиротой, Петр в Голштинии получил никуда негодное воспитание под руководством невежественного придворного… В Голштинии его так плохо учили, что в Россию он приехал 14-летним круглым неучем и даже императрицу Елизавету поразил своим невежеством. Быстрая смена обстоятельств и программ воспитания вконец сбила с толку и без того некрепкую его голову. Принужденный учиться то тому, то другому без связи и порядка, Петр кончил тем, что не научился ничему»[588].

Вместе с тем за период его короткого, если не сказать краткого, пребывания у власти в России был издан ряд вполне толковых и полезных указов, «…каковы были, например, указы об упразднении Тайной канцелярии, о позволении бежавшим за границу раскольникам воротиться в Россию с запрещением преследовать за раскол»[589]. Но это вряд ли можно поставить ему в заслугу: не сам же он их разрабатывал.

Как уже отмечалось, гвардия в России превратилась в политическую силу, но новый император умудрился настроить против себя не только ее. Отказавшись от плодов победы в Семилетней войне, от тех приобретений, на которые был согласен даже король Фридрих, Петр III настроил против себя армию, а его демонстративно презрительное отношение к православным обрядам побудило и духовенство задуматься о том, что царь не настоящий. Да и представители знати были, мягко говоря, не в восторге от нового императора. Даже и готовиться особенно было не нужно. Гвардия достаточно «натренировалась» в этом вопросе за предыдущие десятилетия. В такой атмосфере очередной заговор становился просто вопросом времени.

Для того чтобы заговор перерос в успешный переворот, необходимо соединение двух обязательных компонентов: лидер, который смог бы собрать соратников, и знамя, вокруг которого они смогли бы организоваться для решительных действий. Лидеров в гвардии всегда было с избытком. Не было недостатка в них и в этот раз. «Настоящими дельцами предприятия была гвардейская офицерская молодежь, преображенцы Пассек и Бредихин, измайловцы Ласунский и братья Рославлевы, конногвардейцы Хитрово и унтер-офицер Потемкин. Центром, около которого соединялись эти офицеры, служило целое гнездо братьев Орловых»[590]. Вопрос со знаменем также решался однозначно. Им стала супруга императора Екатерина Алексеевна, урожденная София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская. Да, собственно говоря, она была этим знаменем изначально. «С первых же дней царствования Петр III начал усердно работать в пользу Екатерины, нисколько не подозревая, какой подвиг он совершает для будущего блага Русской земли»[591].

Взойдя на престол, молодая императрица столкнулась с массой проблем, требующих безотлагательного решения. Главная из них — своеволие гвардии, ставшее уже почти традицией. Ее воцарение было непрочным и в глазах гвардии таким же случайным, какие были и ранее до нее. В одном из писем Понятовскому Екатерина писала: «Мое положение таково, что я должна принимать во внимание многие обстоятельства; последний солдат гвардии считает себя виновником моего воцарения, и при всем том заметно общее брожение»[592].

Много лет спустя король Фридрих II сказал графу Луи Филиппу де Сегюру, ехавшему посланником ко двору императрицы, что «Екатерина была не столько виновницей, сколько орудием переворота: слабая, молодая, одинокая, в чужой земле, накануне развода и заточения, она отдалась в руки людей, хотевших ее спасти, и после переворота не могла еще ничем управлять»[593].

Эту проблему она решила изданием Манифеста от 6 июля 1762 г. В отличие от Манифеста от 28 июня, просто возвещавшего о восшествии на престол императрицы Екатерины II, этот был назван «обстоятельным». В нем, по словам В. О. Ключевского, «в лице низложенного императора манифест обличал и бичевал не злосчастную случайность, а самый строй Русского государства… Никогда русская власть с высоты престола так откровенно не вещала своему народу такой печальной истины, что венец государственного здания, в коем он обитает, своим непрочным построением всегда грозит разрушить самое здание»[594]. Выдержка из данного манифеста как нельзя лучше характеризует один из важнейших моментов начала царствования Екатерины: «…Но самовластіе, необузданное добрыми и человѣколюбивыми качествами въ Государѣ владѣющемъ самодержавно, есть такое зло, которое многимъ пагубнымъ слѣдствіямъ непосредственною бываетъ причиною. Чего ради вскорѣ по вступленіи на Всероссійскій Престолъ бывшаго сего Императора, Отечество НАШЕ вострепетало, видя надъ собою Государя и Властителя, который всѣмъ своимъ страстямъ прежде повиновеніе рабское учинилъ и съ такими качествами воцарился, нежели о благѣ ввѣреннаго себѣ государства помышлять началъ»[595].

Второй аспект манифеста — защита православия. На этом моменте императрица заострила внимание четко и обстоятельно: «Не имѣвъ, какъ видно, онъ въ сердцѣ своемъ слѣдовъ Вѣры Православной Греческой, {хотя въ томъ довольно, и наставляемъ былъ} коснулся перво всего древнее Православіе въ народѣ искоренять своимъ самовластіемъ, оставивъ своею персоною Церковь Божію и моленіе, такъ что когда добросовѣстные изъ его подданныхъ, видя его иконамъ непоклоненіе и къ церковнымъ обрядамъ презрѣніе, или паче ругательство, приходя въ соблазнъ, дерзнули о томъ ему напомянуть съ подобострастіемъ, въ осторожность: то едва могли избѣгнуть тѣхъ слѣдствій, которыя отъ самовольнаго, необузданнаго и никакому человѣческому суду неподлежащаго властителя произойти бы могли. По томъ началъ помышлять о раззореніи и самихъ церквей, и уже нѣкоторыя и повелѣлъ было раззорить самымъ дѣломъ; а тѣмъ, которые по теплотѣ и молитвѣ къ Богу за слабымъ иногда здоровьемъ не могли отъ дому своего отлучаться, во́-все законъ предписалъ, никогда церкви Божіей въ домѣхъ не имѣть. И симъ образомъ православными владычествовать восхотѣлъ, перво всего начавъ истреблять страхъ Божій, писаніемъ святымъ опредѣленный началомъ премудрости»[596].

Третьим важнейшим аспектом обстоятельного манифеста было указание на необходимость сохранения дела императора Петра I, которое оказалось под угрозой не только в результате неразумных действий свергнутого императора, но и всей системы власти в России, сложившейся после его смерти. «Между тѣмъ, когда все Отечество къ мятежу неминуемому уже противу его наклонялося, онъ паче и паче старался умножать оскорбленіе развращеніемъ всего того, что Великій въ свѣтѣ Монархъ и Отецъ своего Отечества, блаженныя и вѣчно незабвенныя памяти Государь Императоръ ПЕТРЪ ВЕЛИКІЙ, НАШЪ вселюбезнѣйшій Дѣдъ, въ Россіи установилъ, и къ чему Онъ достигъ неусыпнымъ трудомъ тридцатилѣтняго Своего царствованія»[597].

Ну и, пожалуй, самое главное в манифесте — апелляция к народу и жертвенность самой императрицы и ее ближайшего окружения: «МЫ предостережены будучи скоропостижно отъ нѣкоторыхъ вѣрнѣйшихъ НАМЪ подданныхъ, и животъ свой или на избавленіе Отечества, или на всеконечное погубленіе опредѣлившихъ, Божіимъ подкрѣпленіемъ на такой страхъ поступили, каковаго только отъ НАШЕГО великодушія Отечество НАШЕ за любовь его къ НАМЪ требоватъ могло. И для того призвавъ Бога въ помощь, а правосудіе Его Божественное СЕБѢ въ оборону, отдали Себя или на жертву за любезное Отечество, которое отъ НАСЪ то себѣ заслужило, или на избавленіе его отъ мятежа и крайняго кровопролитія. По чему вооружася силою руки Господней, не успѣли МЫ только согласіе Свое объявить присланнымъ къ НАМЪ отъ народа избраннымъ вѣрноподданнымъ, тотъ часъ увидѣли желаніе всеобщее къ вѣрноподданству, которое НАМЪ всѣ чины Духовные, Военные и Гражданскіе всеохотнѣйшею присягою утвердили»[598].

Таким образом Екатерина II ясно дала понять, что не по прихоти гвардии, хотя и с ее помощью, а по промыслу Божию и по воле народа взошла она на престол Российской империи. Этим манифестом она не только поставила жирную точку в череде дворцовых переворотов, но и определила направление и характер своего будущего правления. Однако на этом, казалось бы, ясном и понятном пути обнаружилось немало трудностей. Во-первых, необходимо было завоевать популярность у широких народных масс. Для этого нужно было восстановить честь и национальную гордость народа, попранную прежним правлением. Во-вторых, надо было наладить работу правительства, основанную на законах и праве, а не на традициях и указах государей, изданных в незапамятные времена. И в-третьих, необходимо было учитывать в своей деятельности интересы дворянства как господствующего класса и в первую очередь его передового авангарда — гвардии. «Так популярная деятельность нового правительства, — писал В. О. Ключевский, — должна была одновременно следовать направлению национальному, либеральному и сословно-дворянскому. Легко заметить, что эта тройственная задача страдала несогласимым внутренним противоречием»[599]. Дворянство, неудовлетворенное даже Жалованной грамотой дворянству от 1785 г., желало большего, что не сочеталось ни с интересами народа, ни с потребностями государства.

В правительстве же просто не было достаточно компетентных и подготовленных исполнителей монаршей воли касаемо каких бы то ни было либеральных преобразований в духе идей Просвещения. Они просто не понимали, о чем идет речь.

Императрице пришлось решать задачу, сходную с той, с которой столкнулся молодой царь Петр в начале своего правления, когда менять нужно было все и сразу. Однако менять все и сразу Екатерина не могла. Не было у нее легитимности наследственной власти, которой обладал царь Петр Алексеевич. И безудержного петровского напора и темперамента, благодаря которому он сметал со своего пути любые препятствия, не особо задумываясь о последствиях, тоже не было. Тем не менее выход был найден. «Не будучи в состоянии согласить противоречивые задачи и не решаясь пожертвовать которой-либо в пользу остальных, она разделила их, каждую проводила в особой сфере правительственной деятельности»[600]. Национальная гордость была восстановлена блестящей деятельность на внешнеполитическом поприще, которой, по словам В. О. Ключевского, был дан полный ход. «…Внешняя политика была поприщем, на котором Екатерина всего удобнее могла завоевать народное расположение: здесь разрешались вопросы, понятные и сочувственные всему народу; поляк и татарин были для тогдашней Руси самые популярные недруги»[601].

Эти успехи были завоеваны не столько успехом дипломатов, сколько силой русского оружия и талантом полководцев.

Настоящим шоком для Запада стало завоевание Крыма и появление на Черном море российского военного флота, с нуля построенного адмиралом Федором Федоровичем Ушаковым. Ведь невозможно владеть Крымом, не владея Черным морем. Победы на море над турками, которые флот одержал под руководством адмирала Ушакова, решили эту проблему. Но затруднительно владеть Черным морем, не владея Кавказом. И эта проблема отчасти была решена Георгиевским трактатом. Грузия по нему не входила в состав Российской империи, но первый, очень важный шаг был сделан. Со временем был решен и «польский вопрос». «Даже противники России восхваляли ловкость политических действий Екатерины. Кауниц в то время, когда был заключен договор о разделе Польши, писал князю Лобковичу: «Я смотрю на нынешнюю политическую систему русского двора во всем объеме ее, как на образец политической мудрости; эта система отличается во всех отношениях обдуманностью, совершенством и единством мысли»[602]. Разумеется, были и трудности, и поражения, но в целом при императрице Екатерине II Россия на равных принимает участие в европейских делах. Выросла целая плеяда блестящих полководцев: Румянцев, Потемкин, Ушаков, Суворов, которые не только прославили Россию на поле боя, но и воспитали целое поколение своих последователей, создали свою, русскую военную школу.

«Отведена была своя область и либеральным идеям века. На них строилась проектированная система законодательства. Они проводились как принципы в отдельных узаконениях, вводились в ежедневный оборот мнений, допускались как украшение правительственного делопроизводства и общественной жизни, проводились в частных беседах императрицы, великосветских гостиных, литературе и даже школе как образовательное средство»[603]. Над вопросами лучшего устройства внутренней жизни своих будущих подданных Екатерина трудилась едва ли не с первых дней пребывания в России.

«Уже в то время, — пишет А. Г. Брикнер, — когда Екатерина была лишь Великой княгиней, она занималась вопросами законодательства и администрации, причем руководствовалась правилами литературы Просвещения. В набросках и суждениях великой княгини был заметен некоторый доктринаризм. Главной чертой, основной мыслью ее воззрений было желание содействовать счастью и благосостоянию народа. Екатерина была убеждена в необходимости заменить деспотический произвол законностью»[604]. С большим вниманием государыня изучала труды Монтескье, Вольтера, Дидро, д’Аламбера, состояла с ними в переписке. И чем больше она вникала в суть проблем, поднимавшихся в работах просветителей, тем больше понимала, что с системой управления в Империи далеко не все благополучно. В записке, составленной Екатериной в 1769 году и заключающей в себе некоторые данные о первых годах ее царствования, сказано, между прочим: «В Сенате за излишество почитали государственные дела слушать, ландкарту имев перед собою на столе, и оттого сделалось, что иногда сами не знали, о чем судят. Стыдно сказать, что и карты печатные не были в Сенате и первую карту я, быв в Сенате, послала купить в Академии»[605].

С первых дней царствования императрица с головой погрузилась в работу по изучению дел в государстве: учреждала множество комиссий для работы на местах, принимала бесчисленное количество посетителей и просителей разного звания, «стараясь в разговоре с ними составить себе понятие о положении различных классов общества»[606]. Результатом этой работы стало понимание того, что империей нельзя управлять, выражаясь современным языком, в «ручном режиме». Необходим свод законов, отвечающих не только нуждам страны и различных слоев общества, но и духу времени.

Нельзя сказать, что в России не пытались создать свод законов и раньше. Работа началась еще во времена царствования Алексея Михайловича (Тишайшего). Предпринимались подобные попытки при Петре I, Екатерине I, Петре II. Однако ни одна из этих комиссий свою задачу не выполнила. «В следующее десятилетие неоднократно были созываемы комиссии для кодификации, которые, однако, не имели возможности исполнить возложенную на них задачу»[607]. Сенатская комиссия 1762 г. под руководством князя Шаховского также оказалась безрезультатной. Несколько лет бесплодных заседаний не привели ни к чему. Члены комиссии просто не понимали, что от них хотят. Какие законы? Для чего? Есть воля государыни. Пусть прикажет. Все исполним. Что еще нужно? И Екатерина взялась за дело лично. В 1767 г. состоялась Большая Комиссия по кодификации Российского законодательства.

К началу 1767 г. появляется наставление Уложенной комиссии — «Наказ», составленный императрицей собственноручно. Это около шестисот страниц рукописного текста, результат кропотливой работы с огромным массивом литературы и личной переписки с европейскими просветителями. Приведу фрагмент преамбулы «Наставления»: «В первые три года царствования моего, усматривая из прошений, мне подаваемых, из сенатских и разных коллегий дел, из сенаторских рассуждений и прочих многих людей разговоров, не единообразные об единой вещи установленные правила, что законы, по временам сделанные в соответствии тогдашних умов расположения, многим казались законами противоречащими, и что все требовали и желали, дабы законодательство было приведено в лучший порядок, — из сего вывела я себе в уме заключение, что образ мыслей вообще, да и самый гражданский закон не может получить поправления инако, как установлением полезных для всех в Империи живущих и для всех вообще вещей правил, мною писанных и утвержденных. И для того начала читать, потом писать «Наказ» Комиссии Уложения. Два года я и читала, и писала, не говоря о том полтора года ни слова, но, следуя единственно уму и сердцу своему, с ревностнейшим желанием пользы, чести и счастия Империи и чтоб довести до высшей степени благополучия всякого рода живущих в ней, как всех вообще, так и каждого особенно»[608].

Разумеется, даже этого было недостаточно. Сам стиль политического мышления тогдашней элиты не предполагал чего-либо подобного. Слишком много там было от «старины далекой». И Екатерина прекрасно это понимала. Но этот первый настоящий шаг к созданию свода законов Российской империи. По словам самой императрицы, «Наказ» Комиссии Уложения ввел в единство правила и в рассуждения, не в пример более прежнего. Стали многие о цветах судить по цветам, а не яко слепые о цветах. По крайней мере, стали знать волю законодавца и по оной поступать»[609].

Разумеется, забота о внешнем и внутреннем благополучии империи не ограничивалась только военными успехами и работой над приведением в порядок российского законодательства. Огромное внимание уделялось культуре. Именно при Екатерине II обе столицы начинают приобретать имперский вид. И не только столицы, разумеется. Началось это намного раньше. Ведь не в деревянную избу прибыла принцесса София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская из германских земель. И все же ее заслуга в этом деле несомненна.

Главным итогом эпохи Екатерины II можно назвать то, что именно при ней Россия действительно стала империей. Именно ее усилиями был заложен фундамент дальнейшего роста и развития. Она очень хорошо видела тончайшую грань между желаемым и возможным и ни разу за время своего царствования ее не перешла, предотвратив тем самым многие беды, которых и без того было достаточно. Фактически она завершила имперский проект Петра I, придав ему законченную форму. При ней было воспитано новое поколение, обладающее поистине имперским мышлением. И все же этого было недостаточно. Для того чтобы двигаться дальше, нужна была новая национальная идея. Без этого на новые исторические вызовы ответить было невозможно. Но эта идея появилась только при ее внуках.

Царствование императора Павла I было ярким, но коротким. Этот период до сих пор вызывает споры историков. Считается, что причиной его трагедии была его внутренняя политика, направленная в первую очередь на сокращения привилегий дворянства вообще и гвардии в частности, дарованных им его матушкой, императрицей Екатериной. И основания к этому действительно есть. Наступление на дворянские привилегии, узаконенные Жалованной грамотой 1785 г., началось практически с первых дней павловского царствования. Но главной причиной убийства императора заговорщиками стала его внешняя политика, буквально приводившая в бешенство «цивилизованную Европу», особенно Англию.

Главной внешнеполитической проблемой павловского царствования стали взаимоотношения с Францией. Война с нею готовилась еще Екатериной II. Однако, несмотря на то что Россия была членом первой антифранцузской коалиции, посылать войска императрица не спешила, руководствуясь исключительно собственными целями и интересами России. «Нет сомнения, что Екатерина ненавидела искренне французскую революцию со всеми ее последствиями; поэтому из последних лет ее царствования можно привести не один пример несомненного влияния французских событий на некоторые мероприятия того времени. Но тем не менее императрица не впадала в крайности и никогда не теряла из виду интересов России. В сущности, Екатерина менее интересовалась французской революцией, чем турецкими, шведскими и польскими делами. Для нее выгода России, но не Европы всегда и везде стояла на первом плане, этим направлением политическая система ее царствования резко отличается от водворившейся поздней политики, в которой романтика заступила место екатерининского государственного эгоизма»[610]. Ни один русский солдат в ее царствование не пересек границ империи для защиты чужих интересов.

«Преследование подобных реальных целей не мешало, однако, Екатерине вести переговоры о субсидиях, о союзе и поддержке коалиции русскими войсками. Но когда иностранные дипломаты касались последнего предположения, Екатерина говорила: «Que voulez-vouz, la peau est plus pres que la chemise»[611]. Смысловой перевод фразы — «своя рубашка ближе к телу».

Когда же Павел, еще будучи великим князем, раздражался, читая газеты, выходил из себя, восклицая, что «тотчас все бы прекратил пушками», Екатерина возражала ему, что пушки не могут воевать с идеями. И если он так будет царствовать, то его царствование продлится недолго[612].

К сожалению, наследник-цесаревич данный урок не усвоил. Правота слов его матушки дойдет до него позднее.

Смерть Екатерины вызвала некоторое оживление во Франции. Там попытались воспользоваться моментом для того, чтобы исключить Россию из числа своих потенциальных врагов. Однако они ошиблись. Республику, казнившую своего законного монарха, Павел ненавидел не меньше своей матери.

«Генерал Бонапарт, отправляясь в египетскую экспедицию в 1798 г., захватил мимоходом Мальту: Великий магистр Гомпеш сдал французам, без всякого сопротивления, остров, со всеми укреплениями, с артиллерией, с кораблями, с запасами и удалился в Триест»[613]. Это вызвало гнев императора, и 10 сентября 1798 г. он принял орден Святого Иоанна Иерусалимского под свое верховное руководство. «Рыцарские тенденции Павла Петровича отразились и на дальнейшем ходе Русской политики. Коалиции удалось наконец выманить русские войска за границу: с 13 по 20 октября корпус Розенберга постепенно переходил Буг у Бреста, направляясь через Люблин, Краков и Брюнн на Кремс»[614]. Эта война ничего не принесла России, несмотря на блистательные победы армии под руководством А. В. Суворова и флота под командованием адмирала Ф. Ф. Ушакова. Союзники предпочли потерпеть поражение, но не позволить победить России.

К 1800 г. коалиция распалась. Готовился полный разрыв с Австрией и Англией. К довершению общего недоумения замечались признаки предстоявшего в близком будущем сближения с Францией[615]. После занятия англичанами Мальты политика Павла, не претерпев изменений в общем векторе «на поиск справедливости», изменила свою направленность. Слухи о возможном восшествии на французский престол Наполеона Бонапарта изменили его отношение к Франции. «…Он бросил сторонников этой партии, партии австрийской, когда обнаружилось, что справедливость не на ея стороне; то же самое он испытал относительно англичан; он склонялся единственно в сторону справедливости, а не к тому или другому правительству»[616].

Франция немедленно воспользовалась сложившейся ситуацией. Наполеон Бонапарт, ставший к этому моменту Первым консулом, вернул России всех пленных, «без всякого размена». Император чрезвычайно обрадовался этому жесту «доброй воли» со стороны Франции. На почве сближения с Францией Павел задумал поход в Индию. «Хотя о совместных действиях русских войск с французскими в этом направлении мечтал также и Первый консул, замышляя окончательное поражение Англии, и с этой целью разработал проект похода в Индию, но император Павел вознамерился решить эту трудную задачу самостоятельно, при посредстве одних казаков»[617]. Даже и соответствующие распоряжения атаману войска Донского генералу Орлову были отданы.

Идея похода русских войск в Индию была не нова. В 1791 г. ее предложил Екатерине II принц Нассуаский. Но тогда идея развития не получила. Князь Потемкин счел ее авантюрой[618]. Принц Нассуаский тогда состоял на русской службе в чине вице-адмирала и одержал ряд побед на море над турецким и шведским флотами в ряде кампаний. Был в дружеских отношениях с князем Потемкиным, пользовался расположением императрицы, являлся кавалером высших орденов Российской империи, но репутацию человека, склонного к авантюрам, имел вполне заслужено[619]. И вот Павел Петрович решил вернуться к этой идее. «Император мотивировал свое решение следующим образом: «Англичане имеют у них (индийских князей) свои заведения торговые, приобретенные или деньгами, или оружием, то и цель все сие разорить и угнетенных владельцев освободить и лаской привести России в ту же зависимость, в какой они у англичан, торг обратить к нам»[620].

Разумеется, это не могло понравиться Англии. За меньшее убивали, а тут еще и вхождение в состав Российской империи Картли-Кахетинского царства, что открывало России путь в Закавказье и далее, в Азию. А там и до британских владений недалеко.

Заговор составился быстро. Недоброжелателей внутри страны у императора Павла хватало. Вскоре император Павел был убит заговорщиками, которыми руководил граф Пален, буквально дневавший и ночевавший в британском посольстве. После убийства императора он спокойно понаблюдал за истерикой цесаревича Александра, знавшего о заговоре, но ничего не предпринявшего для спасения отца, и произнес ставшую апокрифом фразу: «Полно ребячиться, ваше величество, ступайте царствовать».

Царствование Александра I проходило под девизом, который тоже стал апокрифом: «При мне все будет как при бабушке». Тем самым он совершил ту же ошибку, что и его отец, отрицавший все достижения екатерининского правления. Александр же перечеркивал все, чего пытался достичь император Павел.

Ни внутренняя, ни внешняя политика Александра Павловича не отличалась последовательностью. Недовольство дворян даже возможностью хоть каких-либо перемен делали невозможным проведение сколько-нибудь вменяемых реформ, которые, безусловно, назрели. Нельзя стоять на месте, когда остальной мир находится в беспрестанном движении. К сожалению, эта простая на первый взгляд истина дойдет до русской элиты еще не скоро.

Внешняя политика во время правления императора Александра Павловича также была непоследовательной и довольно двусмысленной. Не желая и не умея извлечь уроки из недавней истории в части взаимоотношений с соседями, Александр совершает много необдуманных и, мягко говоря, неоправданных шагов на внешнеполитическом поприще.

Как и при Екатерине II, и при Павле I, Россия в этот период всячески стремилась к усилению своей роли и влияния в международных делах. Но Екатерина Великая делала это с умом, Павел тоже быстро извлек урок из своей неудачной попытки и разорвал отношения с Англией и Австрией. А вот Александр возобновил эти союзы. Пытаясь играть на противоречиях европейских государств, Россия в это время заключала массу кратковременных соглашений и союзов, пытаясь обеспечить себе свободу рук для решения собственных проблем, но тем самым только связывала себе руки еще больше.

Весной 1804 г. по приказу Наполеона в Бадене был захвачен, вывезен во Францию и там расстрелян член французской королевской семьи герцог Энгиенский. Вся Европа была возмущена. «Это больше чем преступление, сир. Это ошибка», — сказал Буле де ля Мерт, председатель Законодательной комиссии, разработавшей знаменитый Гражданский кодекс Наполеона. Эти слова ошибочно приписывают министру иностранных дел Франции Талейрану, но именно Талейран посоветовал Наполеону совершить подобную глупость.

Россия резче других отреагировала на этот вполне бессмысленный шаг. В Париж была послана нота с требованием обеспечить безопасность германских государств, на что был получен ответ, содержавший недвусмысленный намек на убийство Павла I. Увы, будучи талантливым математиком, блестящим артиллеристом, тактиком и стратегом на поле боя, Наполеон ничего не смыслил ни в политике, ни в дипломатии. Александр счел себя оскорбленным. Россия вступила в войну против Франции на стороне антифранцузской коалиции (третьей по счету), куда входили Англия, Австрия и Швеция.

Военная кампания 1805 г. против Наполеона, который в 1804 г. был провозглашен императором Франции, развивалась вполне предсказуемо. С легкостью разгромив австрийцев, Бонапарт принялся за нас. Кутузов, в отличие от Наполеона и Александра, был блестящим дипломатом и политиком (что доказал, возглавив дипломатическую миссию в Стамбул, где проник в султанский гарем и через любимую жену султана решил все вопросы, которые до этого не решались никак), всячески избегал генерального сражения, понимая всю глупость и бессмысленность этой затеи. Устав гоняться за русской армией, к тому же наносившей весьма чувствительные контрудары, мастером которых был генерал Багратион, Наполеон предложил мир на весьма выгодных для России условиях.

Наполеон предлагал России Валахию, соглашался сохранить независимость Швейцарии и Голландии и даже выплатить компенсацию королю Сардинии, на чем давно настаивала Россия. Однако князь Петр Долгоруков, прибывший в лагерь Наполеона для переговоров, потребовал возвратить все завоевания Франции и вернуться к ее прежним границам. Александр и его окружение почему-то решили, что французский император боится генерального сражения, и решили поднять ставки в игре. В игре, в которой не понимали ничего. Теперь уже Наполеон счел себя оскорбленным. Даже не требованием России, заведомо невыполнимым. Ведь он предлагал Валахию (территория современной Румынии и часть Молдавии!) вполне искренне. Во-первых, ему они были не нужны, а Россия могла этим серьезно упрочить свое положение в этом регионе, существенно потеснив Османскую империю. Во-вторых, он действительно собирался играть честно. Политиканство, так характерное для правителей Европы, было ему чуждо. Не понять это мог только глупец. Русский император просто перестал быть значащей фигурой в его глазах.

А императору Александру нужна была военная победа. К тому же он считал себя великим полководцем, что, мягко говоря, не соответствовало действительности.

В битве при Аустерлице у русской армии не было и тени шанса. Австрийская армия генерала Мака, как обычно, была разбита еще накануне. Помощи ждать было неоткуда. Хотя сам Наполеон впоследствии говорил, что если под Аустерлицем и была одержана совершенная победа, то лишь потому, что русским было угодно отступить.

Австрия вышла из войны. Наполеон потребовал вывода русских войск с территории Австрии и вновь предложил России мир, но Александр вновь отказался. В результате, потерпев еще ряд поражений, на мир пришлось согласиться, но на гораздо более тяжелых для России условиях. Все понимали: новое столкновение неизбежно.

Наполеон не желал вражды с Россией. Столкнувшись с подлостью и бездарностью европейских правителей, он утверждал, что только Россия может быть союзником Франции. Это говорит о двух вещах. Во-первых, Россия все же смогла завоевать серьезный авторитет в Европе и нашелся правитель, который смог по достоинству оценить ее мощь и потенциал возможного союза. Во-вторых, это говорит о том, насколько Россия была не готова играть сколько-нибудь серьезную роль в европейской политике. Другие страны, и Англия в первую очередь, тоже оценили потенциал России и делали все возможное, чтобы не допустить ее дальнейшего усиления.

Новое столкновение стало роковым для Наполеона. Александр больше не вмешивался в дела армии (особенно после Дрисского лагеря). Это благотворно сказалось на результате всей кампании. Но после победоносного завершения Отечественной войны 1812 г. он совершил роковую ошибку — начал Заграничный поход, завершившийся его триумфальным вхождением в Париж в 1814 г. Этого Европа России не простила.

После смерти Александра I на престол взошел его младший брат Николай I. Он не должен был быть царем и не желал для себя такой участи. Командующий войсками гвардии, молодой генерал (единственный генерал из царственных особ России), любитель и любимец дам, завсегдатай модных салонов и театрал, либерал, к тому же, как утверждают некоторые источники, впрочем, не очень убедительные, еще и сторонник конституционной монархии, он был вполне доволен своим положением. Именно поэтому свалившуюся на его голову корону воспринял как личную трагедию. Восстание декабристов заставило его серьезно задуматься о том, куда идти дальше. Каким образом строить здание империи?

«В первое время, может быть, под свежим впечатлением недавно пережитых событий новый император был близок к мысли о реформах, но он поставил себе ближайшей задачей предварительно войти в положение дел и принялся усердно изучать самые грязные подробности»[621]. Именно это занятие, на первый взгляд недостойное монарха, побудило его к мысли, что в духовной жизни страны не хватает чего-то важного и необходимого. Того, что непременно должно быть, но чего нет.

Империи необходима сверхцель. Если сверхцелью не является грабеж, а у нас такой цели не было никогда, то нужно что-то другое. У России сверхцель была всегда. Иногда она выражалась неявно, то есть не была проартикулирована. Например, Святая Русь. Либо выражалась явно и открыто, как Москва — Третий Рим. Последующей сверхцелью было построение Великой империи. На это было направлено усилие нескольких поколений. Но вот цель достигнута. Россия состоялась как Великая европейская империя. Что дальше?

Этот вопрос и задал Николай I профессорам Московского и Санкт-Петербургского университетов. Была проделана большая работа, нашедшая свое выражение в знаменитой триаде графа Сергея Семеновича Уварова, которую он озвучил, вступая в должность министра просвещения: «Самодержавие. Православие. Народность». На первый взгляд пустая, ничего не значащая формула. Но только на первый взгляд.

Вот что об этом говорил сам граф С. С. Уваров: «Углубляясь в рассмотрение предмета и изыскивая те начала, которые составляют собственность России (а каждая земля, каждый народ имеет таковой Палладиум), открывается ясно, что таковых начал, без коих Россия не может благоденствовать, усиливаться, жить, — имеем мы три главных:

1) Православная Вера

2) Самодержавие

3) Народность»[622].

Далее он дает развернутую характеристику по каждому пункту: «Без любви к Вере предков народ, как и частный человек, должны погибнуть; ослабить в них Веру — то же самое, что лишать их крови и вырвать сердце. Это было бы готовить им низшую степень в моральном и политическом предназначении. Это была бы измена в пространном смысле. Довольно одной народной гордости, чтобы почувствовать негодование при такой мысли…

…Самодержавие представляет главное условие политического существования России в настоящем ее виде. Пусть мечтатели обманывают себя самих и видят в туманных выражениях какой-то порядок вещей, соответствующий их теориям, их предрассудкам; можно их уверить, что они не знают России, не знают ее положения, ее нужд, ее желаний. Можно сказать им, что от сего смешного пристрастия к европейским формам мы вредим собственным учреждениям нашим; что страсть к нововведениям расстраивает естественные сношения всех членов государства между собою и препятствует мирному, постепенному развитию его сил. Русский Колосс упирается на самодержавии как на краеугольном камне; рука, прикоснувшаяся к подножию, потрясает весь состав государственный… Правительство не нуждается, конечно, в похвальных себе словах, но может ли оно не печься о том, чтобы спасительное убеждение, что Россия живет и охраняется спасительным духом Самодержавия — сильного, человеколюбивого, просвещенного, обращалось в неоспоримый факт, долженствующий одушевлять всех и каждого в дни спокойствия, как и в минуты бури?

Наряду с сими двумя национальными началами находится и третье, не менее важное, не менее сильное, — Народность. Дабы Трон и Церковь оставались в их могуществе, до́лжно поддерживать и чувство Народности, их связующее. Вопрос о Народности не имеет того единства, какое представляет вопрос о Самодержавии; но тот и другой проистекают из одного источника и совокупляются на каждой странице истории Русского народа. Относительно Народности все затруднение заключается в соглашении древних и новых понятий; но Народность не состоит в том, чтобы идти назад или останавливаться; она не требует неподвижности в идеях. Государственный состав, подобно человеческому телу, переменяет наружный вид по мере возраста: черты изменяются с летами, но физиономия изменяться не должна. Безумно было бы противиться сему периодическому ходу вещей; довольно того, если мы не будем добровольно скрывать лицо под искусственной и нам не сродной личиной, если мы сохраним неприкосновенным святилище наших народных понятий, если мы примем их за основную мысль правительства, особенно в отношении к народному воспитанию. Между обветшалыми предрассудками, восхищающимися единственно тому, что было у нас за полвека, и новейшими предрассудками, которые без жалости стремятся к разрушению существующего, посреди сих двух крайностей находится обширное поле, на коем здание нашего благосостояния — твердо и невредимо укрепиться может…»[623]

Эта формула разделила образованную часть общества на западников, жаждавших перемен, и славянофилов, охранителей, отстаивающих самобытный характер русского развития. Споры с площадей и улиц переместились в аудитории.

Николай Павлович активно берется за дело наведения порядка в стране. Вот что пишет по этому поводу А. Тюрин в своей книге «Правда о Николае I. Оболганный император»: «При нем были распаханы миллионы десятин ранее дикой степи, в четыре раза увеличилось промышленное производство. Его стараниями Россия стала страной с сильным образованием и развитой наукой, русский язык был возращен в обиход образованного класса, спасены уцелевшие памятники древнерусской культуры»[624].

Не будем перечислять все свершения, которые были сделаны в его царствие. Сам он считал, что сделал недостаточно, что и подтвердили результаты Крымской войны. Зафиксируем главное. «Впервые в истории сформировался «однополярный мир», когда одна страна сумела использовать к своей пользе неравенство в темпах перехода разных регионов планеты к более прогрессивным способам хозяйствования. Исходя из этого некоторые исследователи именуют первое издание глобализации — Pax Britannica… Можно сказать, что единственной крупной страной, сохранившей самостоятельность в установившемся миропорядке была Российская империя, которой правил тогда император Николай I. Он закрывал им доступ к ресурсам Средней Азии, Кавказа, Дальнего Востока. Он не желал вхождения великой страны в «мировой рынок» в роли должника и сырьевого придатка, как то произошло со скопищем «банановых республик» Латинской Америки»[625].

И уже это было причиной того, что хозяева Pax Britannica, делившие мир, как пирог, мягко говоря, не испытывали к нему особой приязни. Да и к России в целом. Чего только не напридумывали о Николае I! Самое мягкое — это «жандарм Европы». Как же! Русский царь подавил восстание свободолюбивого венгерского народа, направив свои войска. То, что это было сделано по просьбе императора Франца-Иосифа, значения не имело. Через несколько лет Австро-Венгерская империя в лице своего императора, буквально умолявшего Николая I о помощи, «отблагодарила» Россию, заняв враждебную позицию на переговорах в Париже.

«Режиссер французского театра в Петербурге Де-Сво Сен-Феликс написал о Николае: «Вот тот царь, на которого злой гений всегда и везде клевещет и которого оскорбляет. Он одинок. Укажите мне преступление, которое забрызгало его северный пурпур? Пролил ли он беззаконно хоть каплю крови? Назовите хоть одну жертву его каприза? Продажные газетчики, вы тщетно печатаете памфлеты и искажаете истину. Лжете!..»[626]

Под формулой «Православие. Самодержавие. Народность» Российская империя прожила, развиваясь, воюя, строя свою жизнь по своему разумению, до февраля 1917 г. И работала формула блестяще. В конце концов это дошло и до наших «западных партнеров».

Антирусская пропаганда, немного приутихшая в царствование Александра I, при Николае Павловиче разворачивается во всю мощь. Основы империи прощупываются изнутри. В общественное сознание внедряются идеи, вроде бы и созвучные национальному сознанию и русскому духу, но по сути враждебные русскому миру. Именно об этом предупреждал С. С. Уваров императора Николая Павловича, подав на высочайшее имя «Доклад о славянстве» от 8 мая 1847 г.[627] В нем говорилось и о разрушительных идеях «украинства», и о влиянии на неокрепшие умы молодежи западных эмиссаров, и об опасности расчленения России… Но к его пророческим предупреждениям в должной мере не прислушались. Не пережив позора поражения в Крымской войне, государь Николай Павлович скончался. На престол взошел его сын Александр. Неудача в Крымской войне показала, что России нужна была другая армия, но для этого нужна была другая страна. Перед новым императором стояла та же задача, что и в свое время перед царем Петром Алексеевичем, — глубокое реформирование всех сторон общественной жизни государства.

Либеральные реформы 1860-х гг. (отмена крепостного права, военная, земская, судебная, реформы высшего и среднего образования, цензурная и др.), проводившиеся Александром II, хоть и были необходимы, но, не будучи доведенными до конца, принесли больше вреда, чем пользы. Нет ничего хуже для государства, чем не доведенная до конца реформа. В любой области. Это ведет к разбалансировке всей системы государственного управления. В историю Александр II вошел как Царь-Освободитель, но над всем периодом его царствования довлела некая незавершенность. Наиболее наглядно это просматривается на примере Русско-турецкой войны 1878–1879 гг. Вроде бы и победили, но победы не чувствуется. Это ощущение талантливо передал А. А. Блок в поэме «Возмездие»:

15 марта 1917 г. император Николай II подписал отречение от престола. Документ, призванный успокоить волнения в стране и стабилизировать ситуацию, вызвал развал страны и армии. Русское самодержавие основывалось на базовом принципе личной присяги подданных всех сословий самодержцу. Царь присягает Богу, народ — царю. Отречение во время ведения военных действий (шла Первая мировая война) автоматически освободило армию от присяги. Дезертирство перестало быть воинским преступлением. Фронт рухнул. Присяга спешно сформированному Временному правительству, к которой были приведены войска, проблемы не решила. «Правительство временное и присяга временная», — говорили солдаты, массово покидая передовую. Великая империя перестала существовать.

Любопытно, что в 1916 г., после знаменитого Брусиловского прорыва, все говорили о победе в войне как о свершившемся факте. Сам генерал от кавалерии А. А. Брусилов писал в своем дневнике: «Центральные державы войну уже проиграли, только еще не знают об этом». Вот только видеть Российскую империю в качестве победителя никто не хотел.

Ответ на успех русского оружия в кампании 1916 г. был своеобразным. Англичане убедили Румынию вступить в войну на стороне Антанты. Русский Генеральный штаб взялся за голову! На разгром этого, с позволения сказать, союзника понадобилось всего две недели. Англия и Франция пальцем не пошевелили, наблюдая за этими событиями, ссылаясь на возникшие у них проблемы. Вся тяжесть создавшегося положения легла на Россию. Фронт растянулся на 800 километров. Но даже и в этой ситуации был шанс закончить войну в 1916 г. План генерала Алексеева, руководителя Ставки Верховного главнокомандующего, предполагал ввод на территорию Румынии армии в составе трех-четырех корпусов, удар через Трансильванию на Вену с опорой на Салоникский фронт, который практически бездействовал, и… все! Союзное командование план отклонило. Положение стало критическим. Плюс беспорядки в столице и ряде крупных городов, связанные с задержками в поставках продовольствия. Вот краткая характеристика ситуации, предшествовавшей отречению. Она была, безусловно, тяжелой, но не катастрофической. Сил для нормального выхода из нее вполне хватало. Вот только никто не собирался позволить Российской империи это сделать. Ни вне страны, ни внутри нее.

При Временном правительстве дело дошло до полной сдачи суверенитета. И об этом, как, кстати, и в 1990-х гг., регулярно докладывали в свои столицы западные послы, констатируя, что в России осуществляется «внешнее управление с согласия самих управляемых». Так, посол США в России Дэвид Роуланд Фрэнсис в письме госсекретарю США Роберту Лансингу со всей откровенностью писал: «Эта революция является практической реализацией отстаиваемого и пропагандируемого нами принципа правления. Я имею в виду правление, основанное на согласии тех, кем правят»[631]. А вот в случае «несогласия» тем же господином послом предлагалось применить политическое убийство: несколько месяцев спустя вместе с послом Великобритании Д. Бьюкененом он «настаивал на аресте и физической ликвидации В. И. Ленина, дабы избежать нежелательного для их стран развития событий в России»[632]. Такая вот «высокая дипломатия»! Да и приписываемый большевикам распад России на самом деле целиком и полностью приходится на период пребывания у власти «временщиков». Поборник украинского национализма гетман Скоропадский в своих мемуарах вспоминает, какому беспрецедентному нажиму он подвергался со стороны российского Главковерха генерала Корнилова, который требовал от него как можно скорее запустить процесс «украинизации» 34-го армейского корпуса, превратившегося в 1-й украинский. И это в условиях мировой войны!

За девять месяцев правления Временного правительства от России не осталось и следа. Перед большевиками во главе с В. И. Лениным, пришедшими к власти в октябре 1917 г., в полный рост встала непосильная задача посткатастрофической сборки государства. Они не принимали участия в его развале, но приняли самое деятельное участие в его восстановлении.

С первых дней пребывания у власти большевики озаботились двумя главными проблемами, стоящими перед ними. Первая — легитимизация своего положения. Вторая — сохранение того, что осталось от России. А осталось немного. Отошли Польша, Финляндия, Малороссия, Прибалтика, Кавказ, области Всевеликого Донского и Кубанского казачьего войска, вся Средняя Азия, Сибирь, Дальний Восток. На этих территориях начали, как грибы после дождя, образовываться квазигосударственные образования, всевозможные директории и т. д. Плюс к этому, напомним, шла война. Решение двух вышеозначенных задач было жизненно необходимо не для большевиков, а для России, потому что нерешение хотя бы одной из них ставило крест на российской государственности как таковой. До конца.

С первой задачей справились довольно быстро и сравнительно легко. Все же В. И. Ленин имел юридическое образование. Но вот дальше начинались проблемы. Причем чисто технические проблемы часто казались непреодолимыми. Катастрофически не хватало людей, грамотных специалистов. Тем более странным выглядит первый шаг нового правительства. Оно занялось народным образованием. 9 (22) ноября 1917 г. совместным декретом ВЦИК и СНК РСФСР была учреждена Государственная комиссия по народному просвещению. Согласно декрету, она должна была не управлять учебными и образовательными учреждениями, а «служить связью и помощницей организовать источники материальной, идейной и моральной поддержки муниципальным и частным, особенно же трудовым и классовым просветительным учреждениям в государственном масштабе»[633]. Не армия, не полиция, не финансовые институты. Образование. Ни одно из квазигосударственных построений, коих было множество, не озаботились этой проблемой. Они об этом даже не вспомнили. А большевики с этого начали. Сколько критики прозвучало тогда в их адрес и от друзей, и от явных недоброжелателей. Всем — и эсерам, и анархистам, и меньшевикам — хотелось заняться политикой. То есть пустой болтовней в то время, когда нужно было просто работать. Большевики предложили новый идеологический фундамент на основе марксизма, на котором можно было заново собрать страну. На другой идеологической, социальной и экономической основе. Но это все равно будет Россия.

Тогда многие посчитали это утопией. В. И. Ленин и его соратники прекрасно понимали, что их оппоненты правы. Марксизм в чистом виде на русскую почву не ложится, как не ложилось и православие в его чисто византийском варианте, ни что-либо другое, в этом же роде. Нужно было учение, подходящее именно для России. И такое учение было создано. От марксизма в нем остались только название и некоторые атрибуты, например терминология. Последователи Плеханова и других видных марксистов первой волны были возмущены, называли Ленина еретиком и даже преступником, так как он, по их мнению, извратил основной смысл классического марксизма. Но главная задача состояла не в том, чтобы убедить политических оппонентов, хотя дискуссии как внутри партии, так и за ее пределами шли постоянно. Главное было убедить в своей правоте народ. Не заставить, а именно убедить. Сделать это можно было только одним способом — доказать свою правоту делом. Критерием правоты любой теории или учения является только результат, и ничего больше.

Большевики смогли добиться результата. И им поверили. И не только рабочие и крестьяне. За большевиками пошло реальное большинство. Иначе ничего бы не получилось. Разумеется, были и принуждение, и «красный террор» (последовавший как ответная мера на развязанный ранее «белый террор»), были ошибки и явные перегибы, эксцесс исполнителя, в конце концов, и сведение личных счетов, да и просто идиоты, дорвавшиеся до власти, и откровенные враги, маскирующиеся под своих. Было всё! Глупо это отрицать. Но был и результат. Через шесть лет, пройдя через позор Брестского мира (который был жизненно необходим), Гражданскую войну, голод и разруху, государство было воссоздано. Один из лидеров Белого движения, находясь в эмиграции, так прокомментировал образование СССР в 1922 г.: «Большевикам удалось сделать то, что оказалось не под силу белым армиям. Они восстановили Российскую империю в ее исторических границах». Их приписывают генералу Антону Ивановичу Деникину, главнокомандующему Вооруженными силами Юга России. Другие источники утверждают, что данная фраза принадлежит Василию Витальевичу Шульгину. Тому самому Шульгину, депутату Государственной думы трех созывов. Именно он принял отречение из рук Николая II, потом был организатором и главным идеологом Белого движения. Потом занимался эмигрантской публицистикой. А в 1921 г. возглавил движение возвращенцев в Советскую Россию. И был почетным гостем на XXIV съезде КПСС в 1971 г.

В 1918 г. Ленин перенес столицу из Петрограда в Москву. Казалось бы, обычное административное решение, никак не связанное с политикой и идеологией, тем более с идеологией большевистской. Но шаг был именно идеологический, почти сакральный. С его помощью Ленин сумел соединить несоединимое — имперский проект Петра I с Третьим Римом. И это дало ошеломительный эффект. Советская Россия становится культурной Меккой. В Москву едут представители интеллигенции со всего мира только для того, чтобы увидеть и поговорить с «Кремлевским мечтателем», как стали называть В. И. Ленина после его доклада по плану ГОЭЛРО. Суть его выражается одной фразой: «Коммунизм — это советская власть плюс электрификация всей страны». И это было сказано тогда, когда Деникин стоял под Тулой, а банды всевозможных атаманов гуляли по Подмосковью. И тем не менее все получилось. Было создано мощнейшее государство, с честью прошедшее через немыслимые испытания, главным и тяжелейшим из которых была Великая Отечественная война. А потом было послевоенное восстановление, которое на Западе называли вторым экономическим чудом.

Здесь возникает один немаловажный вопрос: о каком Красном проекте применительно к России может идти речь, если большевики во главе с В. И. Лениным буквально бредили мировой революцией? Все верно. Практически все руководство большевиков — Ленин, Троцкий и др. — после 1917 г. говорили о мировой революции как об основном условии построения социализма. Предполагалось, что произойдет революция в Европе, это будет запал мировой революции, а Россия — тот хворост, который будет брошен в ее топку. Победа будет одержана.

В 1923 г. революция в Германии провалилась, и стало понятно, что мировая революция если и маячит в какой-либо перспективе, то в достаточно отдаленной. Кроме того, партаппарат устал от бесконечных разговоров о мировой революции. Жить нужно было здесь и сейчас. И с этого момента И. В. Сталин, возглавивший партию после смерти В. И. Ленина в 1924 г., начинает говорить, сперва очень осторожно, о возможности построения социализма в отдельно взятой стране.

С точки зрения ортодоксального марксизма это полная ересь. Построение социализма возможно только в мировом масштабе, и никак иначе. А для этого необходима мировая революция.

Здесь необходимо прояснить один важный момент. В отличие от виднейших теоретиков марксизма, включая основоположников марксизма К. Маркса, Ф. Энгельса, их рьяных последователей (Плеханова, например), написавших десятки научных трудов на эту тему, Ленин был практик. Все 55 томов его Полного собрания сочинений, каждая статья в этих томах, посвящены отнюдь не теории. Все его труды, за небольшим исключением, направлены на решение конкретных практических задач. Сегодня Ленину приписывают то, что именно он был наиболее ярым и последовательным апологетом мировой революции. По этому поводу приводится масса его высказываний. Все так. Но…

Мог ли он не понимать всей утопичности идеи мировой революции? Нет, разумеется, не мог. Все он понимал, но вынужден был играть по правилам, придуманным не им. Ленину противостояли два глобальных субъекта, кровно заинтересованные в осуществлении мировой революции. Это КОМИНТЕРН (Коммунистический интернационал), частью которого, притом не главной, была ВКП(б) (и то, что III Интернационал был создан самим Лениным в 1919 г., ничего в этом раскладе не меняло), и глобализирующийся мировой капитал. Коммунисты хотели создать новую систему, коммунистическую, взамен существующей капиталистической. А глобализирующийся финансовый капитал, стремившийся посредством мировой революции взять под контроль мировые финансовые потоки, хотел перестроить под себя существующую. И для одного, и для другого проектов необходима была именно мировая революция. У двух антагонистических глобальных субъектов, которые преследовали взаимоисключающие цели в стратегическом плане, на коротком историческом отрезке времени цели совпали тактически. Каждый из этих субъектов был сильнее не только Ленина, но и России того времени в целом, что уж говорить об объединении усилий с целью призвать смутьяна к порядку. Выступи Ленин открыто против идеи мировой революции — и Россию смяли бы, как бумажный стаканчик. А вот Л. Д. Троцкий действительно был фанатичным сторонником этой утопии. В противостоянии В. И. Ленина, а в последствии И. В. Сталина с Троцким четко прослеживается попытка Запада, ставленником которого и был Лев Давидович[634], подчинить себе нарождающийся Красный проект и ни в коем случае не допустить рождение Красной империи. Не вышло.

На самом деле идею возможности построения социализма первоначально в нескольких или даже в одной отдельно взятой капиталистической стране (не обязательно в России, разумеется) высказал именно В. И. Ленин еще в августе 1915 г. в статье «О лозунге Соединенных Штатов Европы», напечатанной в газете «Социал-демократ» № 44 от 23 августа. Он писал: «Неравномерность экономического и политического развития есть безусловный закон капитализма. Отсюда следует, что возможна победа социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой, капиталистической стране. Победивший пролетариат этой страны, экспроприировав капиталистов и организовав у себя социалистическое производство, встал бы против остального, капиталистического мира, привлекая к себе угнетенные классы других стран, поднимая в них восстание против капиталистов, выступая в случае необходимости даже с военной силой против эксплуататорских классов и их государств. Политической формой общества, в котором побеждает пролетариат, свергая буржуазию, будет демократическая республика, все более централизующая силы пролетариата данной нации или данных наций в борьбе против государств, еще не перешедших к социализму. Невозможно уничтожение классов без диктатуры угнетенного класса, пролетариата. Невозможно свободное объединение наций в социализме без более или менее долгой, упорной борьбы социалистических республик с отсталыми государствами»[635].

Эта мысль красной нитью проходит не только в этой его работе, но как бы вскользь, применительно к решению различных, казалось бы, никак не связанных друг с другом задач. Это было сказано очень тихо, но кому нужно — услышали… Если в Конституции 1918 г. идея мировой революции хоть косвенно, но присутствует, то в Конституции 1936 г. ее уже нет и в помине. Отказ от лозунга мировой революции и переход к построению социализма в отдельно взятой стране означал не что иное, как окончательное оформление Советского (или Красного, кому как нравится) проекта. То есть магистральная преемственность Русского глобального проекта развития состоялась.

И все же в 1991 г. СССР прекратил свое существование. Почему? Экономические проблемы? Да, были. Ну и предательство элит. Куда же без этого? Но это не главное. Причина состоит в том, что правящая элита страны — партократия, интеллигенция — как творческая, так и научная, а за ними и все остальные перестали верить. Идея победы коммунизма перестала работать. Точно так же, как в свое время перестали работать идея Святой Руси, уничтожив Древнерусское государство; формула «Москва — Третий Рим», породив Смутное время (хотя именно она и помогла тогда выстоять — в последний момент опомнились); идеологема «Православие. Самодержавие. Народность», обрушив Российскую империю… А еще «Царская Россия и СССР были обрушены, причем довольно быстро, из-за отсутствия единства власти и народа: народ не вышел защищать олигархическую власть, и она слиняла за два-три дня в феврале 17-го и августе 91-го»[636].

Ну и «партнеры» помогли. Те самые, о которых русский мыслитель и военный разведчик А. Е. Вандам (Едрихин) в начале XX в. писал: «Испещренная океанами, материками и островами земная поверхность является для них своего рода шахматной доской, а тщательно изученные в своих свойствах и в духовных качествах своих правителей народы — живыми фигурами и пешками, которые они двигают с таким расчетом, что их противник, видящий в каждой стоящей перед ним пешке самостоятельного врага, в конце концов, теряется в недоумении, каким же образом и когда им сделан роковой ход, приведший к проигрышу партии?»[637] Он имел в виду опытных и признанных гроссмейстеров Большой Игры — англосаксов, для которых «главным противником… на пути к мировому господству является русский народ»[638]. И тогда, и сейчас, во все времена. Ибо наше геополитическое противостояние — «лишь проявление более глубокого — цивилизационного, метафизического, экзистенциального — конфликта»[639].