Я трогала его волосы, стараясь делать это осторожно, тихо шептала что-то, боясь разбудить и поражалась внезапному озарению… Вполне возможно, что это он — Константин Николаевич Романов и был причиной того, чтотам моя личная жизнь не сложилась.

Потому что нельзя принимать для себя, как эталон или мерило, мужской образ из позапрошлого столетия.

На те же грабли наступила в свое время Цветаева, влюбившись в портрет Тучкова-четвертого, но сумела разделить для себя мечту и жизнь. Я же очаровалась не так внешностью, как внутренней сутью мужчины, похоже даже не подозревая об этом.

И сделала это напрасно.

Нельзя читать чужие письма. Нельзя настолько погружаться в чужие эмоции и по многу раз, мечтательно прикрыв глаза, мысленно повторять это восторженно-мальчишеское… потрясенно-радостно звучащее между строк — «я влюблен по уши!» И с настырным, почти болезненным интересом вглядываться потом в юношеское лицо на парадном портрете — нельзя!

Нельзя сокрушаться его преображению на следующем из них — пышным бакенбардам… просто ужасным на молодом лице. Нельзя любоваться солидным уже мужчиной, пожившим… и делать вывод, что с возрастом он стал только интереснее. Здесь пышные баки шли ему, вполне. И жалеть его изломанную жизнь было нельзя. О том, что мог, но так и не совершил в ней — нельзя было сожалеть.

А потом он произнес те самые слова для меня — «я влюблен в вас по уши!» И с тем самым выражением, что я услышала когда-то между строк.

И будто ментальный удар… романтика момента тогда сбивала с ног! Атмосферный антураж и чарующая прелесть ситуации не оставили мне и шанса.

А еще золотые эполеты… военный мундир.

Он всегда действовал на женщин магическим образом. Профессия военных — умение защищать, а это одно из главных качеств настоящего мужчины. Военный мундир это веками запечатляемый на женской подкорке сигнал: здесь твой щит от всех бед этого мира. Тут безопасность, опора, крепость и спасение для тебя и ваших будущих детей. Может и не всегда это оправдано, и даже наверняка, но воспринимается почти безусловно.

А потом случился наш первый поцелуй и первая близость.

Я смогла отказаться от продолжения, хватило ума и силы духа сделать свой выбор. И это было разумно, только это и было правильно. Я успешно давила в себе тоску, замещая ее чувствами к своему ребенку, старалась не думать, пыталась забыть. И у меня почти получилось. Даже сомневалась — так ли сильно любила?

А теперь — это. И даже если что-то там ушло, то сейчас я влюблялась заново.

Нельзя было остаться равнодушной к настолько высокой нравственности и духовной чистоте. «Низменное это во мне»... да слов нет! Может я вижу мир как-то иначе? Но то наше с ним было не о распущенности, а о жадности жить. А еще я сразу уловила в нем какой-то внутренний надлом, почти отчаянье. Или что-то другое, но тоже очень неправильное, то, что нужно срочно обезвредить и устранить. И ожидаемо мигом возникла нормальная женская потребность — пожалеть, успокоить, любить.

Я усмехнулась, вставая с края кровати.

Конечно, получилось у него не слишком обходительно и политесно. Далековато от понятия «деликатность» или даже «пристойность». Да и хрен бы с ними — пристойностями, когда тебя так хотят — до почерневших глаз и голодного волчьего взгляда. До сорванной напрочь крыши.

Он застал меня врасплох. Порыв ему навстречу случился… протест сформироваться не успел.

Потрясенно приоткрыв рот от пронизывающего ощущения, я покорно прикрыла глаза, рассыпаясь внутри на сотни тысяч удовольствий. И то ли обреченно, то ли с облегчением понимая, что трепыхаться поздно — уже случилось и происходит. Смирилась и приняла, отсекая сознание от окружающего мира и полностью сосредотачиваясь на своем удовольствии.

А потом я смотрела на него спящего и вообще черт знает что чувствовала. Одни только перчатки на его руках чего стоили. Хоть плачь, хоть смейся — меня только что бесцеремонно рardonnez-moi… отымели в белых перчатках и "не снимая ботфорт". Классика.

И это было незабываемо — расплывалось мое лицо в улыбке, потому что вряд ли такое повторится. Порыв, момент — вся прелесть в нем. И в измотанном то ли дорогой, то ли воздержанием, то ли жизненными коллизиями мужчине.

Понимая, что продолжаю и никогда не переставала любить его, я помнила сейчас и то, что, по сути, ничего меж нами не изменилось. Просто еще один кусочек счастья, еще один порыв, еще один момент. Я была готова к этому тогда и сейчас тоже решила ничего не менять.

Выяснять отношения и свой статус, планировать что-то совместное дальше завтрашнего дня точно не стоило. Я согласна была оставаться тайной любовью этого мужчины. Любовницей при жене — нет, но его женитьба еще где-то там… в далеком будущем.

Сейчас случился порыв… бывает. Но как быть дальше? Я не знала.

В той своей жизни без вопросов оставила бы Костю у себя, накормила, отлюбила, проводила бы потом, собрав в дорогу — все, как положено. Но здесь? Я решила инициативу не проявлять, предоставив действовать ему.

Проснувшись через пару часов, мой гость не выказал смущения или неловкости — похоже уже способен был контролировать свои действия и эмоции. Крепко поцеловав меня тайком, потянул носом и широко улыбнулся.

— Яблоки… и опять ты пахнешь яблоками.

Я улыбалась в ответ, пожимая плечами — допустим, не совсем и я. В доме целая корзина их, она и благоухает.

Извинившись за то, что вынужден отлучиться на время — его ожидал то ли сослуживец, то ли попутчик, Костя ушел. А я еще постояла, глядя ему вслед и чувствуя себя странно донельзя. Сон… не сон...

Где-то через час он вернулся, но тянуть меня в дом больше не стал. Мы чинно поужинали во дворе, как когда-то с Отто. Я все еще была немного не в себе… или пускай — слегка растеряна. Поэтому много говорила, задавала вопросы… а он подробно отвечал, не отводя упорного, пристального взгляда и ужасно смущая меня им. Я излишне суетилась, наверное... ерзала на стуле и густо розовела. Непонятно было — что теперь, когда опять и как вообще? А я бы не отказалась повторить и больше того — хотела этого.

Даша угрюмо молчала, занимаясь ребенком, хотя перед этим я подробно объяснила ей что к чему — она сама давно уже должна была понять, что мой официальный брак чистая фикция. Я честно и долгое время пыталась сблизиться с ней, перевести отношения если не в дружеские, то хотя бы в добрососедские. Но она упорно выдерживала какие-то свои, неведомые мне границы. Ну… нет, так нет — решала я в который уже раз. Сейчас мне точно было не до нее.

Я хотела новостей и услышала их: Россия получила рецепт борьбы с холерой, заимствованный у немецких врачей. Православная церковь взяла на себя просветительскую миссию во всем, что касалось эпидемии. А та уже широко шагнула по русской земле, хотя к Москве еще не поднялась и западных губерний не достигла. Здесь я с облегчением выдохнула и засуетилась уже радостно, настойчиво подкладывая гостю еду.

— Ты тревожилась о родных? Им ничего больше не грозит, надеюсь. Если только всё, что делают сейчас, действительно верно, — похоже чуточку сомневался в этом Костя.

— Не сомневайся. Я лично знакома с профессором Вундерлихом и бывала в Тюбингенском университете. А тревожусь уже не столько о Мише и маменьке... где-то на Кавказе брат — мой кровный, но дальний родич Саша Барятинский. Оттуда ведь всё и началось? Вот о нем я часто вспоминаю, за него и правда боюсь, — на радостях потянуло меня на откровенность.

— Разве князья Шонуровы-Козельские имели родство с Барятинскими? — отложил Костя приборы, демонстрируя таким образом полную заинтересованность и внимание.

— И мы, и они произошли от Рюрика. Родня и правда далекая, но… не смейся только пожалуйста — мы с ним побратались. Пока только условно — он предложил обменяться нательными крестами и даже прислал свой… или его копию. Просто как заявление о намерении. А я так и не собралась, замоталась как-то… а потом началось все это — с холерой. Ты будешь там ближе к нему, напиши, узнай пожалуйста. Я писала, но ответа нет. Доставку корреспонденции я переадресовала, и маманька писала мне за это лето… два раза… — постепенно замедлялась я и совсем умолкла, понимая выражение его лица — зря подняла тему писем.

Замерла и сглотнула, ожидая расспросов, а может и разборок, но Костя будто даже с усилием отвел взгляд… посмотрел на траву, потом в светлое небо, на котором неведомым образом уже потихоньку проступали самые яркие звезды.

Из глубокого ущелья, в котором расположился Бад-Урах, они становились видны еще засветло, да и ночью виделись особенно четко и ярко. Эффект подзорной трубы? Я не знала. Но факт.

— Костя… ты хочешь что-то сказать?

— Да… я успел увидеться с Оленькой, она еще оставалась в Петергофе, когда я уезжал… — резко сменил он тему.

А потом мы говорили о Севастополе, его службе там и еще куче интересных вещей, имевших прямое отношение к моим начинаниям и инициативам.

Когда Эльза подала травяной чай, уже темнело. Опорожнив чашку маленькими глотками, Костя вернул ее на стол и спросил, глядя мне в глаза:

— Сейчас я уйду, но вернусь... ты откроешь мне? Хочу быть с тобой этой ночью. И днем, насколько это будет возможно — на шесть-семь дней задержаться я смогу.

— Я хочу того же... открою, Костя! — тихо засмеялась я, чувствуя наконец свободу и легкость — прояснилось хоть что-то. И инициатива исходила не от меня. Это уже достаточно прилично для этого времени? Вряд ли, конечно.

Я плавала во многих вопросах.

Разница в двести лет сказывалась почти на всем. До этого я не так и сильно это прочувствовала, держась на достаточном расстоянии от мужа и Ольги в том числе. Получалось как-то нивелировать и удачно обходить самые острые углы. Мелкие мои косяки принимали за чудачества юности или странности творческой натуры... или может наивность институтки. Но проведя эти дни рядом с Костей, я впервые настолько отчетливо прочувствовала разницу между им и мною.

Уровень бытовой культуры, речи, воспитания… все это я «исполняла», контролируя каждое свое слово и жест. Полностью расслаблялась и становилась собой только ночью и это было безусловно счастливое время. Костя уходил в сумерках, возвращался уже в полной темноте и тихо скребся в мое окно. Ступая на цыпочках, я кралась к двери и открывала ему — мы играли в Ромео и Джульетту.

Играли свою прекрасную романтичную мистерию, таились и шифровались, хотя от кого там?..

Даша тихо стучала среди ночи в дверь, и я выходила кормить Диму, возвращалась потом… конечно и она, и Эльза знали, а может и слышали, что за этой дверью я не одна. Но молчали, как и положено хорошим слугам, а я похоже уже приняла эту реальность — дружба между представителями разных слоев общества если и возможна, то, к сожалению, это не наш случай.

Граница в отношении меня и слуг была, но и меж нами с Костей она существовала. Безукоризненные манеры, свои условности и правила поведения, присущие высшему свету; разносторонняя образованность и высочайший интеллект, как результат. Менталитет и самоощущение представителя высшей аристократии… это было у него в крови. Всосалось с молоком матери и прививалось с пеленок все годы взросления. Вспомнились кстати слова Ольги о том, что в пять лет она уже говорила и писала на трех языках.

Вот крохотный, но такой говорящий пример… Все эти семь суток Костя время от времени удалялся, вежливо извиняясь и как-то это объясняя, пока я не заметила одну закономерность и не сделала вывод — он отлучался в туалет. Скорее всего туда, где они с товарищем сняли дом. Я не знала, что делать с этими выводами, а потому ничего и не делала. Вряд ли ему так было удобнее. Скорее, соответствовало понятию о приличиях. Так что я тоже не отлучалась при нем на горшок даже прокомментировав это как «отойду попудрить носик». Раз уж понятие «что естественно, то небезобразно» здесь еще не прижилось, приходилось терпеть.

И таких примеров было достаточно.

Явно же до уровня его сословия во многом я не дотягивала, но удачно скрывала это. Ждала ночи, чтобы с радостью предаться наконец «низменному» — уставала за день соответствовать. И огорчалась понятно своему несоответствию.

Забеременеть я не боялась — кормление грудью было в полном разгаре. И все-таки… возраст девятнадцать и двадцать один был опасен — фертильность обоих зашкаливала, а второго своего ребенка я хотела делать когда-нибудь осмысленно и ответственно.

Один наш раз с Костей — ладно… но в том, что пикантные моменты мы повторим и еще не раз, я была уверена, как и в том, что множить риски не стоило. А потому собиралась воспользоваться старым и надежным, надеюсь, способом — кусочком мякоти лимона. В кислой среде мужские живчики не выживают...

Ранним вечером второго дня, когда еще не стемнело, но Димка уже уснул в доме, мы разожгли во дворе небольшой костер. Это было моим желанием или прихотью, которую Костя оценил:

— В прошлом… да и впервые, пожалуй, я сидел вот так, когда уезжал от тебя прошлый раз. Речники готовили ужин на костре, мы приставали к берегу…

— Спой для меня, Таис, — каждый вечер просил он меня потом.

И я брала гитару… по моей просьбе он нашел для меня где-то в Бад-Урахе гитару — пускай и не такую идеальную, как подарок Фредерика, но вполне себе годную.

Болели нежные кончики пальцев, отвыкшие от металла струн. Я терпела сколько могла, но потом переходила на a cappella — Костя хотел много моего пения. Любая боль стоила того, как он смотрел на меня — любуясь, с нежностью, а когда и восторженно. И от этого было приятно и горько сразу.

Чужие песни, чужие знания, чужая внешность и голос — что из этого он любил во мне больше всего?

— Представь себе весь этот мир, огромный весь…

Таким, какой он есть, на самом деле есть -

С полями, птицами, цветами и людьми,

Но без любви, ты представляешь — бе-ез любви-и? — смотрела я в любимые глаза.

— Есть океаны, облака и города,

Лишь о любви никто не слышал никогда-а…

— Отпусти на октаву, — шептал он очарованно.

— Я-то отпущу, — смеялась я, — но разбужу тогда всю округу.

— Ты права, не слушай меня. Продолжай, Таис… — прикрывал он веки, вслушиваясь и замирая.

У меня было много их… песен. Я разнообразила это лето, делая подробный чертеж ручной мясорубки, знакомой до последнего винтика — собиралась взять патент, но и о возвышенном не забывала. Понимала, что когда-нибудь память станет подводить и я элементарно забуду… упущу, потеряю безвозвратно. Не хотелось этого. Вот и вытаскивала из головы когда полный текст песни… может частично и перевирая его — нечаянно. А когда получалось вспомнить только урывки текста, но яркие, крепко запавшие по какой-то причине в память.

Костя слушал:

От метели дикой сердце мое рвется,

Ведьма-вьюга злая за спиной смеется.

Слишком долго было пусто свято место

И я в церковь еду — воровать невесту… — отчаянно горевали струны и мой голос.

Его глаза влажно блестели, отражая пламя костра.

— И я бы украл тебя. Знал бы тогда — украл.

Я улыбалась ему, получилась печально.

Не украл бы. Он мог обманывать себя, но меня не получится. Восторженный, порывистый, характер взрывной… но человек он думающий. И совесть у него есть, а еще он не просто любит, но и уважает родителей.

Брак аристократов, это всегда взаимная выгода и договоренность. Бывали случаи, когда молодежь бунтовала и заключались тайные браки или невесту брали увозом… но все они заканчивались разочарованием ровно тогда, когда уходила первая страсть. И тогда на первый план выступали проблемы, созданные ребятами под влиянием чувств и момента. И Костя тоже… возможно уже сейчас, глядя на меня через костер, он тихо осознает это — не украл бы.

А случись все-таки… как долго протянула бы я, корчась в душе от страха, что вдруг… когда-нибудь он узнает? В женском самопожертвовании есть своя прелесть конечно, но яуже начала уставать. Устала играть для него не свою роль, хотя и справлялась с этим на ура. Устала от корсета и перчаток… устала контролировать себя во всем, боясь разочаровать его, а того хуже — насмешить.

И с немецкой речью все было гораздо проще — она примитивнее нашей и не так сильно отличалась от современной мне. А вот словесные обороты в исполнении русской аристократии порой казались мне даже излишне вычурными. Устала горевать и гадать — а хоть что-то из моего… настоящего моего имеет для него значение? А если да, то что именно?

Тянуло признаться в своем попадании, открыться ему и успокоиться наконец.

Может поймет и не осудит, не испугается и не отшатнется, не воспримет чем-то инородным и лживым — чем по сути я и являлась для всех в этом мире. Исключая разве отца Иоанна. Но его я, по большому счету, использовала в своих целях, и он это понимал. Костя мог понять так же, а это уже вещи разные.

Понимание этого и остановило меня в одну из ночей, когда близость тел и душ казалась настолько полной, что душу просто рвало изнутри. Было наслаждение, восхищение, восторг! Хотелось доверия. Полного, чтобы стопроцентная честность меж нами.

Но я промолчала, крепко прижавшись к теплому плечу и задавив в себе опасный порыв. Страшно было потерять то немногое, что для нас с ним еще возможно. Всенаше и так закончится рано или поздно. Так пускай лучше поздно. И я опять пела для него вечером, сопровождая пение гитарой — душа болела гораздо сильнее пальцев.

Завралась… но остановиться уже не получалось — приходилось соответствовать образу. Да и был грешок… или даже потребность такая, почти непреодолимая — нравиться ему. Одобрения его, любования хотелось. Я кайфовала от его восторга, взглядов, признаний… сама ему радовалась и насмотреться не могла, почти и не чувствуя уже стыда. Старалась не думать о плохом, и страх тоже потихоньку уходил.

После пары дней, когда Дима был фактически брошен на Дашу и занималась я им только при кормлении, беспредел этот я решила прекратить. Не потому, что Даша… хотя и это тоже, а потому, что — ребенок. Мама для него сейчас — целый мир, а я лишаю его этого мира. И я тоже скучала, но навязывать общество своего ребенка Косте не хотела. Зачем? Но теперь возник другой вопрос — а почему нет, если сын часть меня?

И я решила показать своему гостю достопримечательности Бад-Ураха, начав с водопада.

Собирались на прогулку вдвоем, без Даши. От помощи, предложенной Костей, я отказалась — уже привыкла к весу своего ребенка. Корсет в этом, как ни странно, помогал — испытывая все-таки нагрузку, спина не болела. Закрепив на себе слинг, я удобно устроила в нем довольного, пускающего бульбы сына и крутнулась перед Костей, взметнув подол немаркого синего платья. Хвасталась.

— Выглядит очаровательно, но предпочтительнее, чтобы ребенком занялась нянька, — позволил себе мужчина осторожное замечание, — мальчик уже довольно тяжелый.

— C'est la vie? — пожала я плечами, — но мы будем часто отдыхать.

На этот момент прошло трое суток из семи. Наши отношения плавно перетекали в следующую фазу, склоняясь от сугубо романтичной и чувственной в сторону бытовой. Костя держал в руках коврик и сумку для пеленания и отдыха и с легкой обеспокоенностью, но и с интересом наблюдал странное для него приспособление слинг и моего ребенка.

Ничего, впрочем, удивительного.

Мое чудо было спокойным и улыбчивым мальчиком. Колики, обычные для этого возраста, почти не мучали его — я еще не прикармливала и очень ответственно относилась к своему рациону. А если все-таки… то делала все, о чем помнилось с младенчества племянников — теплая пеленка на животик, массаж, лежание на пузике перед кормлением, газоотводная трубочка.

А еще Димка уже умел смеяться — и в ответ на собственное забавное гуление, но особенно радовался моему ласковому токованию над ним и песням. К музыке этот ребенок был неравнодушен еще в утробе, и иногда мне казалось, что его плач был просто требованием очередного концерта — так быстро он успокаивался и умолкал, услышав мое пение.

О том, что интерес Кости к Димитрию мог быть не таким и безобидным и он мог выискивать в нем черты биологического отца, я старалась не думать. Если когда-нибудь сын и станет похож на Дубельта, то еще очень нескоро.

В горах уже чувствовалось скорое приближение осени — жара незаметно ушла, оставив после себя приятное тепло. Все вокруг еще по-летнему зеленело, но воздух, особенно утренний, казался особенно прозрачным и чистым, как ключевая вода.

У последнего дома в пригороде, там, где следовало свернуть с дороги на тропинку, ведущую к водопаду, нам встретилась толпа женщин в швабских костюмах. Короткие, до середины икр юбки, полосатые чулки, пресловутые шляпки, полные алых помпонов…

— Скоро осень, — проводив их взглядом, отметила я: — Штутгарту к лицу лето... осенью он снова по крыши утонет в тумане. Не хочу уезжать отсюда.

— Здесь тесно. Тебе действительно нравится жить в этом месте, доме? — осторожно поинтересовался Костя.

— Человеку на самом деле мало надо — крыша над головой, простая еда. В Смольном условия были гораздо хуже, так что я привычна даже к лишениям, а где ты их здесь видишь? У меня есть две помощницы, и кто-то там из соседей-мужчин помогает Эльзе, я расплачиваюсь с ним через нее. Спокойствие… это все, чего я хочу, — понесло меня с какого-то в откровения.

Может это и побудило его спросить:

— И ничего больше? Совсем ничего?

— Может еще отдохнуть, — остановилась я на красивой полянке, — присядем здесь?

— Присядем, — мягко согласился он.

Улыбался, глядя, как я устраиваю на коврике малыша, сажусь сама, расправляя юбки. Хлопаю рукой рядом с собой, приглашая сесть его.

— Давай — спина к спине? Так можно полностью расслабиться. Прикрой глаза и дыши всей грудью… чувствуешь — какой необыкновенный здесь воздух? Густой, как мед, — потянула я носом.

Послушно умостившись за моей спиной, Костя прислонился головой к моим волосам и потерся о них затылком, портя мою прическу. Гулил рядом Димка и тянул ручки к пролетающим в небе птицам. Я полностью расслабила мышцы, прикрыла глаза и не удержалась — тихо засмеялась, переживая короткий момент простого, тихого, но необъятного по размеру счастья.

— Таис… почему ты отказалась от моих писем?

Вопрос, конечно, интересный…

Настроение рухнуло, радоваться резко расхотелось.

Вступать в дебаты на тему общего будущего смысла я не видела, но ответить надо было и желательно правду.

— Ты долго не отвечал, и это заставило меня задуматься и переосмыслить то письмо. Я вспомнила каждое свое слово и наконец поняла, что разочаровала тебя. Судила о том, что должно быть вне женских интересов. Позволила себе советы в самоуверенной манере, — выдохнула я.

Наверное, нужно как-то оправдаться?

— Если нужно объяснение… в том моем состоянии ожидание твоего ответа становилось почти невыносимым. И я просто прекратила это. Прости, — закончила я отстраненно.

Встав на колени, склонилась над сыном, ладонью проверила пеленки.

— Костя, мне нужно перепеленать ребенка. И сразу пойдем дальше — здесь совсем рядом уже, но теперь все время по лесу и тропа каменистая.

— Да, конечно, не буду мешать, — встав, мужчина замер спиной к нам.

Я быстро достала из сумки сухие пеленки, тихо уговаривая малыша потерпеть. Он радостно смеялся, почувствовав полную свободу и мельтеша всеми конечностями. Громко загулил, и это было уже не бессмысленное мычание, а возгласы. И я тоже заулыбалась, прогоняя подступившие было к глазам слезы. Пыталась уловить в новых звуках какой-то смысл.

Ни один мужик не стоил вот этого! Ни одному из них я не нужна буду настолько сильно. Пусть на какое-то время, до взросления, но так и замыслила природа.

Услышав шорох, оглянулась — Костя крепил на себе слинг.

— Дальше Димитрия понесу я, — кивнул в ответ на мой взгляд.

— Костя… ты просто не понимаешь — он же может…

— Не имеет значения — дальше его несу я, — тихо, но твердо повторил он.

— Последнее слово за мужчиной… даже если рискуешь оказаться мокрым? — хмыкнула я, не глядя на него: — Повинуйся и не высовывайся со своим мнением, женщина? Как скажешь.

— Женское мнение имеет значение. Насколько большое — зависит от женщины. Я ценю твое — и сейчас, и всё то, что было в письме. Но последнее слово — ты права, оно всегда будет за мной, и я не понимаю твоей иронии в связи с этим. Я старший в этой… экспедиции и в наших отношениях также главенствую. Сейчас я принял на себя ответственность за вас… и за нас с тобой когда-то. Всегда выслушаю тебя, но окончательно решать мне — ты права. Ты не можешь быть равной мне во всем… и не потому, что я не хочу этого, а потому что у меня больше возможностей. Сейчас они в том, что я сильнее. И дальше Димитрия несу я. Об этом — все, но и в дальнейшем, Таис… на шаг, на полшага, но я всегда буду впереди, иначе перестану чувствовать себя мужчиной. В том числе это касается окончательности решений, — звенел напряжением его голос, — подай мне Димитрия, я уже знаю — что и как нужно делать.

Оно того не стоило.

Будь я опытнее в здешних делах, а может и умнее, и смогла бы поймать ту тонкую грань, когда вроде и отстаиваешь свое мнение, но не посягаешь при этом на правоту чужого.

Не уловила.

Яйца выеденного все это не стоило — мелочь, ни о чем спор. Просто я не учла того, что случилось с ним там — без меня. А что-то случилось и очень нехорошее. Просто так люди настолько не меняются.

Костя стал жестче. Он стал решительнее и взрослее. Больше не было того милого мальчика и даже в постели это чувствовалось. И сейчас тоже… мне диктовал условия взрослый мужчина, наделенный к тому же реальной властью. И точно не стоило демонстрировать этой его версии феминистские взгляды. Не стоило не то, что вслух оспаривать, но даже мысленно подвергать сомнению его главенство.

Он всегда будет прав по определению — время такое. А хочу вариантов… шее нужно успевать вперед головы. Сама дура.

— Не забудь взять альпеншток, — напомнила я у высокого скального выступа возле тропинки.

Палка в человеческий рост обязательный атрибут даже короткого восхождения, так принято везде в Шварцвальде. Всего метров сто по лесу, пускай и по каменистой тропе, следовало преодолевать со средством страховки — тропа шла вдоль ручья и была довольно каменистой, а еще поперек нее змеились поверхностные еловые корни. Убиться не убьешься, но споткнуться, упасть или подвернуть ногу — запросто. Выходя из лесу, альпеншток возвращали на место, прислоняя к скале.

Водопад привычно уже шумел, соприкасаясь с камнями своего подножия и игриво швыряясь брызгами. Раньше я подходила ближе, подставляя им руки и лицо, сейчас делать этого не стала и не только из-за отсутствия жары — исчезла непринужденность общения и лишних телодвижений не хотелось.

На расстоянии от воды были устроены лавки, мы присели на одну из них.

Костя не спешил снимать слинг, поглядывая по очереди то на потоки воды, свергающиеся с огромной высоты, то на ребенка, тянущего ручки к его лицу. А я, сцепив зубы, проклинала свой характер, глупость и неспособность строить отношения. Да я даже не пыталась! Просто жила, как всегда, а этого недостаточно. Нужны осторожность, предусмотрительность, а может и хитрость, но откуда бы им взяться?!

Костя вздохнул и коснулся моего колена.

— Я также должен объясниться… Почти в то время, что и твое письмо, я получил ответ на вопросы, которые в недоумении задавал себе уже некоторое время. Но даже получив их, я не желал верить… искал опровержения, более того — хотел его, желал всей душой. Среди прочего, в твоем письме было упоминание… нет — спрошу прямо: отчего ты ратовала за благополучие еврейского сословия, какие к этому причины?

— Я-а… прости, что я делала? — судорожно выискивала я в памяти компромат на себя.

Абсурд какой-то… не хватало еще рассориться из-за евреев.

Здесь еврейское сословие не касалось меня никаким боком, как и я его. В наше время вопрос национальностей для меня вообще не стоял — было глубоко… пускай — фиолетово. Хоть ты гордый внук славян, хоть финн, хоть тунгус, хоть друг степей калмык... перефразируя классика. Был бы только человеком, а не мразью. И то, и другое встречалось вне зависимости от принадлежности человеческой особи к какому-то вероисповеданию или народности.

— Костя, ты о чем вообще? — осторожно уточнила я.

— Ты просила о концессии на постройку железной дороги для купцов и промышленников-евреев.

— Просила, серьезно? — поразилась я, — а ты у нас раздаешь концессии на постройку дороги, оказывается? Может и еще на что, а я не в курсе дела. Прости. Так я просила… или может предложила использовать их капиталы в интересах государства? А вот за кого точно стоит просить, дорогой… за кого действительно стоит переживать, так за исконно русских, которые… на минуточку — в рабстве находятся! Которых в родной стране, как скот, продают. Но если ты считаешь, что у евреев ситуация совсем швах… — резко заткнулась я, встретив нечитаемый взгляд.

— А ты… ты не хочешь просто встать сейчас и уйти? Я ведь, Костя, не изменюсь ни черта… рardonnez-moi. Я всегда такой была и впредь также буду в глаза говорить все, что думаю, а думаю я о тебе сейчас не очень хорошо. Сама небольшого ума, раз с тобой связалась, но здесь больше о чувствах… а с ними я как-нибудь справлюсь. Ты тоже. Потому что… с ума сойти! Ты подозреваешь меня в чем?! Что я лоббирую интересы каких-то людей, используя связь с тобой? Может еще и за плату? Ты с ума сошел… И зачем ты тогда здесь?!

— У-у-у… вах! — обиженно протянул Димка и громко заревел.

— Прости, прости, прости… — выхватила я его из слинга и прижала к себе, укачивая на коленях: — Он не привык, не слышал никогда крика. Тише, тише…

Ребенка я успокоила. Он хотел спать, тер глазки кулачками в царапках. Крохотный ротик широко зевал. Остальное… а остальное летело в тартарары похоже.

— Дима хочет спать, верни мне слинг, будь добр, — попросила я тихо.

Костя встал передо мной, расправляя складки ткани.

— Клади его. Будем говорить тише.

Даже сейчас он права качал… сил не было! Но, сцепив зубы, я смолчала, осторожно уложив сонного ребенка.

Оглянулась вокруг… город похоже отмечал какой-то местный праздник. Об этом говорило почти полное отсутствие желающих прогуляться к водопаду — нам встретилась лишь пара мужчин, и нарядные толпы на улицах. Лучше места, чтобы поговорить, было не найти, а закрыть вопрос нужно.

Но я не успела, первым заговорил он:

— Лоббировать… слово употребляемо в американском политическом лексиконе, как ты можешь знать его? Как в твою голову пришло устройство… пулемета? Потому что проект этот имеет перспективы, и это мнение маститых оружейников. Патрон… До него едва додумались мы со Шкурятиным, да и то потому, что ты подсказала саму идею… и еще много чего, Таис. Ольга говорила, что боится тебя.

— Что-о? — опять вытянулось у меня лицо.

Но Костя не смотрел на меня. Тихо уточнил, не отрывая взгляда от потока падающей сверху воды:

— Ты права — прозвучало не совсем так. Она ценит тебя, ты ей нравишься, но сторонится она тебя все больше — боится ваших разговоров и тебя в них. Ей сложно заговорить вдруг о чем-то постороннем, потому что в любом из вопросов ты опять покажешь незаурядные… невозможные знания. То, что необъяснимо, всегда пугает, Таис.

— И тебя? — действительно удивилась я, — послушай… мы сейчас вернемся, и я покажу тебе кипы газет — за время пребывания здесь я все их изучила. Лоббировать? Я знаю откуда произошло это выражение — перед советом в Капитолии его участники задерживались в лобби… холле первого этажа и предварительно решали, за что выгоднее голосовать. Начало века, Костя… сейчас середина его и слово, понятие это давно уже не принадлежит только САСШ. Кроме того… в Смольном лучшим ученицам позволялось пользоваться библиотекой без ограничений, в Штутгарте к моим услугам была королевская. И если я способна не просто прочесть, но и составить собственное мнение о прочитанном… — шипела я, опасаясь разбудить сына.

— Я успокоил Оленьку, — остановил меня взмахом руки Костя и вдруг бесконечно печально улыбнулся, поворачиваясь ко мне и беря за руку: — Сам знал человека, имеющего мнение на любой счет. Иногда он ошибался, как ошибаешься и ты сейчас — подозрений на твой счет не было. Но впечатление от той новости было чрезвычайно тяжелым, а твои слова в письме только усугубили его. Я нечаянно объединил в себе две эти вещи и страдал от этого. Но потом прогнал дурные мысли, потому как… да просто глупо! Писал к тебе, просил прощения за молчание.

— Ты прогнал… не исключил возможность полностью, а просто прогнал мысли о вероятности того, что я пыталась тебя использовать, — сделала я вывод, — Костя, а давай закроем этот вопрос? Итак, почему я писала тебе о промышленниках-евреях…

— Я не настаиваю, Таис. Ты обижена…

— Я настаиваю. Итак… начнем с истоков? — задумалась я.

Сказать у меня было много чего… Но как преподнести все это, не выглядя опять всезнайкой? Хотя знания-то мои больше исторического плана. Выводы, те уже более прогрессивного толка… но ему ведь не привыкать, что мыслю я нестандартно?

— Евреев в свое время вытеснили из родных мест более воинственные племена и не только их — это было время великого переселения народов. Но евреи до сих пор являются гонимым народом… В Европе им не разрешалось владеть землей — самим не хватало. Испания, Италия, Южная Франция местности гористые. В ремесленные цеха попасть со стороны также было трудно. Что оставалось этим людям, чтобы не умереть с голоду? И они занялись ремеслом, в котором со временем и опытом преуспели лучше всех — посредничеством между земледельцами, производителями товаров и покупателями. Едва не забыла — еще услуги кредитования, так называемый рост… деньги в рост. Или под проценты. Какой сейчас берут, не знаешь?

— На строительство железной дороги Ротшильд делает займы под четыре процента.

— А сроки займа и полного расчета? Дает под залог или?..

— Прости… но даже о процентах я знаю совершенно случайно. Еще то, что мелкие процентщики или кредитные товарищества в небольших поселениях, уверен — берут больше.

— О сложностях кредита пока не будем — вещь по определению неприятная, потому что вынужденная. Но потом напомни мне… пошли дальше? Что является главным богатством любой страны? Конечно, это люди — их таланты и навыки. Но мы же о евреях?

— Говори, — кивнул он, не отрывая взгляда от моего лица.

— Их гнали из Испании и сжигали во Франции, но приняла Великобритания и на какое-то время дала защиту корона Польши. Польшу вскоре благополучно поделили… В Российской империи евреям разрешено земельное пользование, насколько мне известно. Но до этого… веками не имея земли, всё, чего добивались в жизни эти люди, они добывали своим умом. Способы могли быть не всегда чистоплотными, но это… жизнь?

Едва не ляпнула — бизнес…

Ни один из крупных и успешных в мое время не был построен исключительно честными методами. Государство не обеспечило такой вариант ни законодательно, ни… четырехпроцентным, твою ж мать!.. кредитованием хозяйствования и бизнеса. Но это ладно, это будет потом… и двадцать шесть процентов по ипотеке в том числе. И никаких тебе погромов в отместку, надо же…

— Единственное, чем я руководствовалась, давая тебе тот совет — использовать финансовые возможности, связи и предпринимательские способности евреев насколько это возможно. И русских купцов и промышленников — вполне, почему нет? Но тех я не знаю, чем заинтересовать, кроме чистой прибыли. Евреям же можно предложить уступки… ненакладные для государства, но жизненно важные для них. Что именно? Вариантов масса, как я понимаю. Прости, если вышло сумбурно, скорее всего, все это ты и сам прекрасно знаешь, — решила я на этом и завершить. Устала.

— Мне любопытен твой взгляд, Таис. И нет — я многого не знал… все знать невозможно, — задумчиво качнул головой Костя, придерживая Димку.

Отвлекшись от глобального, я прикинула — писается малыш где-то раз в час... И молча проложила между своими мужчинами многократно сложенную пеленку, продолжая разговор:

— Костя, верю, что ты не знал раньше — незачем было. Но вот вопрос возник… почти в одно время с моим письмом. И что?

— Было не до того. Хотя в Киеве я попытался разобраться, но понял, что все обстоит еще хуже, — потер он лоб с мучительным выражением на лице.

И моментально дернулось внутри, потянулось к нему…

— Не принимай близко к сердцу, — сжала я его ладонь, — не твоя вина, да и не так плохо все с ними. Кто-то беден, кто-то богат — всё, как у всех. Хотя есть и несправедливости — соглашусь. Неравенства, сложившегося исторически, и так много, так зачем множить его? В пределах государства хотя бы народы должны быть равны в правах.

— Верно, так и было при дядюшке Александре, но уже невозможно, к сожалению. Подозреваю, что как раз в связи с прошлыми событиями в отце и родилась эта предвзятость. Для евреев установили границы проживания, вытеснив из больших городов. Дмитрий Гаврилович… Бибиков — киевский генерал-губернатор, — уточнил для меня Костя, — всячески поддерживая политику отца, сокрушался о том, что город много потерял с выселением из него евреев. Ведя скромный образ жизни, они продавали свои товары дешевле, и те были лучшего качества. Но и это еще не всё — существует неравенство в призыве на службу. Еврейских мальчиков… часто восьми, десяти лет берут в так называемые кантоны, военные поселения. Я так понимаю — только для того, чтобы склонить к смене веры. Это все отец, Таис, и сейчас я нечаянно подстегнул… невольно, но умножил его неприязнь. Что-то следует предпринять, как-то сгладить… я думаю над этим, но пока еще не знаю — как именно.

И я не знала. В вопросе отмены крепостничества и то не было удобного для всех решения, а уж здесь…

— Костя, это власти вырывают малышей из семей? — такое понятие, как кантоны, было новым для меня и требовало уточнения. Действительно нельзя знать всего.

— Нет. Старшие поселений сами предоставляют малолетних рекрутов. Требование закона относится к двенадцатилетним. Но и призывают евреев больше и чаще, нежели иные народности. Кроме того, им недоступна учеба в России.

Далеко не крепостное рабство… но тоже вопрос больной — и в мое время образование детей в каждой еврейской семье было идеей фикс.

— Здесь я тебя никак не успокою. Несложно предположить, чем все это может аукнуться в будущем — выучившись за границей, грамотные еврейские мальчики вернутся в Россию и станут бороться с притеснениями, как только могут. Потому что потребность в справедливости нормальная потребность для людей любой национальности. А поскольку мальчики грамотные, они грамотно создадут протестное движение — кружки, организации, пресса... Возможны даже акции агрессии, расшатывающие спокойствие российского общества. Со временем все это может привести к общим революционным настроениям, а в итоге и к революции. Неграмотными темными массами, в которые превратили за годы рабства российский народ, легко будет управлять… обиженным несправедливостью грамотным и образованным еврейским мальчикам. Они могли бы выучиться в России и стать врачами, учителями, инженерами. Власть денег огромна… возможно на время, пока не появится доверие с обеих сторон, финансовое образование для них будет невозможно… потом это можно будет пересмотреть, — наткнулась я на странный Костин взгляд.

— Но это уже дебри… прости — опять увлеклась. Но вот к вопросу о займах и их обеспечении я вернусь… Сама мало понимаю во всем этом, но дело в том… есть один человек — прусский юнкер Бисмарк, член местного ландтага и признанный хозяйственник, человек аналитического склада ума. Он утверждает и даже настаивает, что ближе к концу года грянет мировой финансовый кризис, связанный как раз со строительством железных дорог.

Я перевела дух, вспоминая…

— Железная дорога Вюртемберга, как и прочих карликов, строится силами государства… им в этом случае грозит разве что откат. Больнее всего ударит по большим странам, в которых развито акционерное строительство, а Россия из таких, верно?

— Таис… нет, продолжай!

— Что?

— Потом. Продолжай, — упрямо кивнул Константин.

— Это не мои мысли и выводы — я мало понимаю в подобных вещах, но мнение Бисмарка считаю важным. Потом строительство железных дорог возобновится — безусловно, но сейчас… я не могу советовать, что следует предпринять, чтобы избежать потерь. Просто знай это. Посоветуйся с финансистами, посмотрите возможности… я верю этому человеку, Костя. А лучше бы тебе поговорить с ним лично. О чем ты хотел спросить?

— Больше не хочу. Прости мне сомнения, я виноват, Таис, — грустно улыбнулся он, убирая волосы с моего лба: — Дело в том… все то прекрасное, что нравится мне безусловно, вдруг оказалось сосредоточено в тебе. В разлуке я мгновенно выхватывал взглядом части тебя, замечая их в других женщинах. И каждая из них отсылала меня мыслями опять же — к тебе. Разумными рассуждениями ли, запахом яблок, короной из кос… — с сожалением провел он рукой по гладкой прическе, заставив меня затаить дыхание:

— … упрямо поджатой нижней губой, — тронул он большим пальцем мой рот, — цветом волос и глаз… молочно-розовым цветом кожи. В каждой из них что-то было, но ты оказалась средоточием. Я неспособен быть еще с кем-то, когда где-то есть ты. Верность у меня в крови, и это не достоинство, а скорее недостаток — неспособность prinzipiell…

— В принципе… — прошептала я еле слышно.

— Верно. Это настолько противно моей внутренней природе, что просто не получится, я полагаю, — усмехнулся он, — я был обижен на тебя еще и за то, что ты посчитала возможным отдать меня кому-то. Допустила это в мыслях. Сам я ужасно ревнив и считаю это частью своей любви… отсутствие ревности с твоей стороны заставило меня усомниться в твоей.

— Костя, — почти задохнулась я виной и пониманием, — все мы имеем огромную потребность в близости с другими людьми. Телесная, которой ты сознательно себя лишаешь, духовная ли… они замещаемы, пусть и недолго. У меня есть сын. Пускай тогда рядом с тобой будет близкий человек… друг?

— Незачем, я справляюсь, — отстранился он, — ни к чему привязываться к людям более необходимого. Не тревожься обо мне. И еще одно ты должна знать — я намеревался забрать тебя с собой в этот приезд. Независимо от твоего желания.

— Угу, — кивнула я. Конкретное заявление. Не раздражало, на удивление, скорее заставило усиленно соображать.

— Но сейчас это уже опасно — холера и… прочее, — продолжал Константин спокойно, — не время. И потому я прошу тебя еще на какое-то время задержаться в Вюртемберге. Ненадолго надеюсь, но потом я решу вопрос твоего развода, переезда и нашего брака.

— Угу… это только разумно, Костя, — провела я рукой по... измученному мужскому лицу? Понимая вдруг — с ним случилось что-то не просто плохое, но страшное.

— Не смотри так, Таис, я вполне благополучен и в сострадании не нуждаюсь. Будь осторожна с Его величеством Вильгельмом — он относится к тебе, как и Олли — с опасением. Это ее мнение — перед самым отъездом я вызвал ее на разговор о личном, но она упомянула и об этом также. Поговори с ним, объяснись, как со мной.

— Я говорила, уже. Мы понимаем друг друга, и человек он неплохой. И ты не беспокойся обо мне… Костя, мы так говорим, будто уже прощаемся… не так? Хорошо...

Он перехватил мою ладонь и прижался к ней губами, притянул потом к своей щеке. Господи, да я же за Луной для него! Но все, что могу…

— Есть песня… спою для тебя тихонечко — хочешь?

Кивнул, отпуская мою руку. Я оглянулась — никого вокруг. И тихо… только ровный шум воды. Под темными елями, обступившими каменистую поляну, стелился полумрак, пахло влагой и хвоей. Улыбнулась, принимая решение… это даже лучше Луны.

— Призрачно все в этом мире бушующем,

Есть только миг, за него и держись…

Есть только миг между прошлым и будущим,

Именно он… называется жизнь…

Мечтательно прикрыла глаза, будто наяву слыша виртуозное вступление скрипок… как увертюру к приключениям и дальним странствиям.

— Ба… вууу… — радостно заверещал, таращась на меня, Димка. Все-таки разбудила. Улыбаясь сразу малышу и Косте, я повела руками… и продолжила, плавно пританцовывая на месте:

— Вечный покой сердце вряд ли обрадует,

Вечный покой для седых пирами-ид!

А для звезды…

Светка моя называла любой интим, кроме проникновения, аперитивом. Сейчас я была полностью с ней согласна — ничего интимнее, чем наши взгляды глаза в глаза и придумать было нельзя. Особенно после хорошей такой эмоциональной встряски. Сейчас я чувствовала нарастающее возбуждение, буквально захлебываясь этим аперитивом — мужской взгляд обещал настоящий пир этой ночью.

— Счастье дано испытать иль беду еще,

Есть только миг, за него и держись,

Есть только ми-иг!.. — взлетел мой голос перед тем, как сорваться почти в шепот и тут где-то сбоку послышался стук камешков… и еще какой-то легкий шум пробился сквозь звуки водопада.

Мы обернулись одновременно.

На тропинке, ведущей наверх, к развалинам замка герцогов Урах, замер молодой мужчина. И меня буквально пронзило веселым узнаванием — король из «Анжелики…» То же лицо, те же усики и одет щеголевато. «Классное мужское мясо» — мелькнуло в памяти… а не многовато ли сегодня Светки?

Мужчина перевел внимательный умный взгляд с меня на Константина с ребенком на руках. Тот выпрямился и надменно молчал, глядя на «короля». И я тоже сделала самое независимое лицо из возможных.

Летели секунды.

В конце концов мужчина слегка поклонился в мою сторону и обратился к Косте:

— Простите, Константин Николаевич… не имел намерения помешать вам — шел на песню.

— Не задерживаю вас, — кивнул в ответ… Великий князь и никак иначе.

Холодная вежливость в его голосе просто вымораживала.

В царской семье лишь Мэри с юных лет грубо нарушала правила поведения и приличий.

Было дело — в семнадцать она требовала от гувернантки, чтобы фаэтон, а это открытая коляска, во время прогулок ехал в Новую Деревню — место дислокации воинских частей. Само собой, там им встречались офицеры, которым она весело кивала и строила глазки, что вгоняло тех в полнейший ступор. Потому что поведение царевны было совершенно неприемлемым, если не скандальным. Настолько высоко-титульная особа не должна первой снисходить даже до простого приветствия, не говоря о настолько раскованных знаках внимания.

Понятно, что наказана и уволена была гувернантка.

Сейчас я наблюдала как... то ли служебный этикет, то ли те самые приличия были соблюдены идеально.

Вывод — по какой-то причине Костя не любил этого человека, потому что обычно не придавал большого значения условностям, если только они не о прямом нарушении чего-то там…

Или очень сильно расстроился, что нас с ним увидели. И это было больше похоже на правду.

Мы возвращались обратно по лесной тропе, и я судорожно вспоминала… на ум приходили новые факты в пользу того, что я права — доказательства того, что я так настойчиво пыталась донести до Кости.

Что еще Вильгельм Завоеватель привел гонимых отовсюду евреев на остров и заявил британцам, что эти люди его личная собственность и обижать их нельзя. Больше того — заставил проводить все финансовые операции через них. И эта система пережила многих британских правителей — грамотное банковское управление дало свои результаты. Крохотная когда-то Англия стала Великобританией, распространив свое влияние на половину мира. Кредитует сейчас, кстати, громадную Россию, которая богаче ее в разы.

Но я шла, думала… и решила, что не буду этого делать, потому что не все так однозначно. И у октябрьской революции тоже было достаточно других предпосылок — три проигранных войны, последствия безграмотных реформ, недовольство самодержавной властью и ее слабостью.

А еще я поняла, что опять же… опять я взялась за свое и пытаюсь на что-то влиять, успеть вложить свои мысли в голову человека, от которого что-то может зависеть.

А он шел впереди, нес моего ребенка и сосредоточенно молчал. Не делился своими трудностями и даже не сказал мне кто тот человек… хотя понятно, что его попутчик или сопровождающее лицо.

И он прав — бессмысленно втягивать меня во что-то там… что-то там объяснять. У нас слишком мало времени, а действительно помочь я могу только одним — дать ему желанную передышку. Помочь отойти душой от предыдущих потрясений или даже просто неприятностей, разрешить забыться возле себя ненадолго.

— Костя! — позвала я, — ты расстроен? Я очень люблю тебя… все будет хорошо, слышишь?

Он замедлился… остановился и стал оборачиваться ко мне. Но я обняла его за пояс со спины и прислонилась к ней щекой.

— Просто попроси его молчать о нас. И все будет хорошо?

— Ты не грязная тайна, Таис, хотя может казаться — я вожделею тебя и только… речь о твоей безопасности, — все-таки развернулся он ко мне и, уронив альпеншток, обнял правой рукой, потянувшись к губам: — Долго же ждал от тебя этих слов…

Еще через два дня он уехал, и я сразу засобиралась обратно в Штутгарт. В хлопотах сборов отошли на второй план переживания по поводу очередного расставания. А еще я выспалась наконец.

Не знаю, как в психологическом плане, но физически Костя не отдохнул. Расставались два измотанных донельзя человека — похудевшие, с темными кругами под глазами и воспаленными от недосыпа глазами. Всю эту неделю на сон у нас уходило хорошо, если часа три в сутки.

Позволить себе оторваться в постели днем было уже невозможно — включился ум, а с ним и все взаимосвязанное.

И отказаться от ночных встреч было нельзя. Накрученные за день ожиданием — взгляды, слова, касания… ночью мы будто с ума сходили, отдаваясь тому, что оказалось сильнее нас. Та самая непреодолимая химия, когда привыкания к ее проискам еще не наступило… тот самый набор виноватых гормонов — они уверенно брали свое.

Пробравшись ко мне около полуночи, незадолго до рассвета Костя уходил, а меня вырубало сразу, стоило коснуться подушки и только необходимость покормить ребенка заставляла потом от нее оторваться. А утром опять приходил он и терять хоть минуту на что-то еще — тот же сон, казалось немыслимым кощунством — их у нас оставалось все меньше.

Обедал и ужинал Костя где-то в городе, но завтракал у нас — Эльза по моей просьбе стала готовить сытный завтрак, и чтобы много его.

— Как ты относишься к немецкой кухне? — вежливо поинтересовалась я еще вначале, после первой нашей ночи.

— Говорят, она дурна, но я не согласен — проста скорее и не изобилует соусами. Прекрасно отношусь… как и к любой еде, главное предназначение которой — насыщать, — отвечал он, глядя мне в глаза, что, казалось бы, и нормально при разговоре.

Но я, как оголодавшая чокнутая нимфоманка, слышала совсем другое. Непроизвольно вычленяя из контекста отдельные слова, видела в них намек... Краснела, как дура и прятала взгляд. Несмело взглянув опять, видела потемневшие мужские глаза с расширенным зрачком, сдерживаемое дыхание, стиснутые в кулак пальцы… Низ живота наливался теплой тяжестью, дыхание сбивалось, я комкала салфетку, глядя беспомощно…

— Ты мало ешь. Уже сыт… или может?.. — срывался голос.

— Никогда не буду сыт… до конца. С тобой это невозможно, — еще усугублял этот засранец…

Нас спасли приличия.

Нам нужны были эти дурацкие нормы, пускай и соблюдаемые им в силу воспитания и на уровне искусственно привитых инстинктов. Просто чтобы выжить нужны были. Не существуй этих ограничений в его голове (я их не видела), и мы довели бы друг друга до полного истощения.

Зная природу того, что с нами происходило, противостоять этому я не могла и дело не в том, что «тело предавало».

Наслаждение существовало на каком-то высшем, недоступном моему пониманию уровне. На первом месте была физиология и с ней все было просто — ошеломительно и потрясающе. Но вот дальше… дальше меня плотно крыло настолько огромной благодарностью, такой нежностью несказанной и чем-то еще… таким же сильным, но уже не поддающемся определению.

Близость с любимым человеком оказалась штукой необыкновенной и отказаться от нее уже казалось чем-то не просто невозможным, но и преступным.

Он чувствовал так же.

— Костя, что мы с тобой творим? — почти в отчаянии спросила я однажды.

— Не знаю… но только это и мог дать всем нам Господь, а иначе… иначе чада его не плодились и не размножались бы с таким удовольствием и готовностью, — улыбался он в темноте.

Юмор… и его мы призывали в оправдание себе, как и божественный произвол. Но вопрос о «плодиться» был поднят и понятно — требовал досказанности:

— Таис… если случится ребенок, сразу дай мне знать, — стал напряженным его голос.

— Не случится. Я знаю, что для этого делать, уже делаю. Даша подсказала, а она травница, так что… хоть об этом не переживай, — успокоила его я, веря своим словам на все сто.

В Штутгарт возвращались, как и раньше — под охраной двух вооруженных конных, но в наемном экипаже. На козлах рядом с кучером сидел соседский работник — тот самый, что помогал Эльзе рубить дрова и таскать воду. Узнав от нее, что мы уезжаем, этот крепкий молчаливый мужчина напросился в попутчики — ему тоже зачем-то нужно было в Штутгарт. Я не отказала.

Помог он и с разгрузкой вещей по прибытию.

Мой пряничный домик не то, чтобы отсырел, но затхлость в долго остававшемся закрытым помещении чувствовалась. Я сразу ушла в сад с ребенком, пока Эльза и Даша поднимали рамы, проветривали, рассредотачивали вещи и гоняли пыль.

У нас здесь тоже созрели яблоки, хотя урожай их нельзя было сравнить с предыдущим. Старинные народные сорта всегда склонны к нерегулярному плодоношению. И хорошо, если здесь небольшая корзина наберется — соображала я. О том, чтобы сообразить пастилу или повидло, насушить ли — в этом году речи не шло. Не яблочный… отсюда и непомерные цены — изо всех сил старалась я занять мозг посторонними мыслями.

Жрала тоска.

Смысла продолжать находиться в Вюртемберге я не видела. Я вообще его не видела больше ни в чем, кроме сына. Сладкой маленькой гирькой он повис на мне, лишая свободы и мешая планам, а ведь я столько могла бы!

Хотя бы живо участвуя в работе клиники Земмельвейса. Даже без специального образования смогла бы поднять ту самую статистику выживания рожениц и больных на недосягаемый этому времени уровень. Организовала бы начальную медицинскую подготовку в школе для девочек — Ольга планировала, но так и не сподобилась. Просто не знала, что следует преподавать, в чем еще роль женщины в медицине, кроме как подать воды и вытереть пот с лица больного или обмыть его. То же понятие о стерилизации, о доврачебной помощи при ранениях… Да и просто культивировала бы понимание того, что к больницам нужно относиться, как верующие к храмам.

Умная и хорошо образованная для своего времени, Ольга все-таки страдала излишним женским романтизмом, присущим этой реальности. Доброта и снисходительность, сердечность и простота в общении прекрасные качества, но еще в ней была склонность к философствованию, что подстегивало эмоции до восторженных или резко отрицательных. В ней все еще жила эта легкая наивность, как продукт воспитания девиц этого времени, заставляющая не просто искать во всех людях идеальность, но и требовать ее. Обижаться и сторониться их, если вдруг не соответствуют.

Я в эту пасторальную картинку не вписалась, это уже понятно. И тогда подключилось опять же — местная наивность, выискивая причины в высоком — мистике, сверхъестественности и прочей паранормальщине. Так проще и в женских романах описано.

Это выглядело наивно, как и многозначительное когда-то от Натали Бороздиной: творческие простои мол естественны для любого пиита — порой капризная муза лениво дремлет. Остальные фрейлины с пониманием кивнули, принимая загадочный вид и оставляя меня в некой прострации… Еще какое-то время я ждала смешков или хотя бы улыбок, но — хрен вам.

Она сказала это всерьез.

Я сидела в саду, тупо грызла яблоко и понимала, что то ли грянул кризис… то ли пришло время подвести итоги.

Этому времени я не принадлежала и за год не случилось ничего, что способствовало бы моей ассимиляции в него. Ожидание ребенка и его рождение скорее стали причиной выжить и продолжать выживать.

Свое любопытство к этому периоду истории и его обитателям я насытила, новизна уже таковой не являлась и порядком приелась. Переменой мест, уверена, ничего было не исправить. Нет, в принципе можно, но только если переезжать в новое и обязательно прекрасное место хотя бы раз в месяц. А значит дело не в этом — дело во мне.

Не хватало главного — уверенности в будущем и больше того — даже ясного видения его у меня не было.

Не было ощущения стабильности. Своей крыши над головой… хотя это почти невероятная роскошь — иметь отдельное, только тебе принадлежащее пространство… как и некой суммы на счету в банке оказалось недостаточно, чтобы чувствовать себя надежно.

Костя тоже не стал для меня тем самым якорем и спасательным кругом. Наши редкие встречи в прошлом и в будущем… я и сейчас так понимала единственно возможные для нас отношения… не способны были дать мне гарантию спокойствия. Наоборот — следом за ними всегда подступали тоска и отчаяние. И если бы не Димка… если бы не гирька моя…

— Барышня… ужо и справились мы, — мрачно доложила Даша.

— Ага, прекрасно, — подхватила я корзину со спящим ребенком…

Чертежи «детского экипажа», как и копию патента на сие сооружение (все важные документы я взяла с собой от греха) забрал у меня Костя, ничему не удивляясь и только уточнив ряд нюансов. Знаменитого в будущем имени Carl Zeiss, на отказ которого я пожаловалась, он не знал, но в целом обещал подумать… не предпринять что-то там, но и то хлеб. Не мне, так кому-нибудь… не сейчас, так когда-нибудь потом.

Мясорубку свою — очередной прожект, я ему не демонстрировала. Усугублять не стоило, да и перспектив здесь я видела гораздо больше. Чем и решила заняться сразу по приезду, чтобы не сойти с ума, потому что, отоспавшись наконец, ударилась в рефлексию. Скучала и страдала в соответствии с правилами этого времени, принятыми у настоящих, «чувствующих» девиц и дам.

Втянулась в это дело по полной и много плакала. Был потерян интерес ко многому… да почти ко всему, кроме ребенка. Депрессия приближалась семимильными шагами и с приходом поздней осени все это во мне только усугубилось бы.

Движение — жизнь, да и новых впечатлений хотелось. Но прогулка по Штутгарту со слингом чувствовалась неправильной. Получилось бы в духе «по городу слона водили». Да и…

Проезжая по городу к своему дому, я не чувствовала радостного узнавания — Штутгарт нравился мне, но оставался чужим.

Было дело — я выезжала в Питер по особенным дням, чтобы познать его со всех сторон. Случались прогулки, когда ливень стеной и в хрустящие морозы, в аномальную жару и унылой осенью, когда листва уже облетела. Но всегда я находила в этом городе очарование.

Поздней осенью кованые решетки оград смотрелись особенно рельефно и прекрасно гармонировали с ажурным плетением ветвей за ними… Ливень наполовину скрывал очертания старинных зданий, делая их похожими на старинные акварели… иней на плетении ветвей и оград дарил ощущение зимней сказки...

Питер, как и Штутгарт, также бывал отстраненным и холодным, плотно затянутым в туман. Но он всегда доминировал… и над природой тоже. Туман в нем мягко стелился, а не топил в себе.

Сейчас бы, казалось, я полжизни отдала, чтобы загадать желание, глядя на Семимостье… седьмого июля и в семь вечера.

Как-то в начале сентября… пара недель прошла со времени возвращения в Штутгарт, я решила наконец, что у каждой женщины бывают минуты слабости. А значит все у меня в пределах нормы и пора заняться делами — тем же патентом на мясорубку.

Но не тут-то было…

Димка вдруг закапризничал, выплевывая сосок, а еще бесконечно какался. И паника накрыла меня с головой. Я нюхала обосранные пеленки, грела и массажировала детский животик и по том исходила в ужасе перед возможностью инфекции. Но температуры не было, какашка пахла привычно, а значит болезнь не подтвердилась.

Само собой, я кинулась с расспросами к Даше и ужаснулась в очередной раз. Оказалось, что для прикармливания в это время использовали рожок — отпиленный коровий рог длиной сантиметров десять, полый внутри и с продырявленным острым концом. Чтобы молоко вытекало медленно, на отверстие натягивали «соску» из куска коровьего вымени, размягчённого в солёной воде — ее Даша назвала «коровьей титькой».

И что — вот это?.. При том, что молока у меня хоть залейся?

Голод не тетка — решила я — а иногда он даже лечит. Проголодается, съест и какашку.

Подействовало.

Почти сутки ребенок плакал и мурыжил нас, плевался и не спал толком… но, наконец, жадно заглотил сосок и потянул в себя молоко. Кривился и морщился, но ел, а я… я медленно прозревала, покрываясь холодным потом. Потому что процесс кормления стал ужасно болезненным для меня. Казалось, чувствительность соска и кожи вокруг увеличилась в разы. А это уже не случайность, это уже система…

Верить не хотелось.

Я уложила сытого ребенка на ночь и улеглась сама. Уснула. Среди ночи проснулась, будто пнули и затряслась в беззвучном плаче — я беременна. Твою мать… я опять беременна!

Хотелось умереть. И я почти решилась — закрыть глаза, и чтобы — все! Отдохнуть наконец от всего. Но гирька моя… Фредерику он на фиг не нужен.

Утром я позвала Дашу, немного помялась, подбирая слова… и спросила прямо:

— Даша, ты знаешь способы избавиться от тягости на ранних сроках?

Это было актом величайшего доверия к ней с моей стороны. Несмотря на явное порицание ею моего поведения и ответы через губу, относилась я к ней по-людски и сейчас просила совета, в котором жизненно нуждалась. На что моя Даша плюнула в пол, молча развернулась и ушла.

Я еще подождала — может за травками?.. Но потом, увидев, что она молча занимается обычными повседневными делами, поняла, что она давно уже не моя Даша.

Я присела в кресло и сидела в ступоре. В гостиной первого этажа. Ничего не чувствуя — совсем. Переваривая ситуацию. Адаптируясь к ней и осознавая.

А дальше случилось просто случайное, постороннее. Ни коим боком не касаемо ситуации — Мурка принесла в зубах живую мышь. Доставила, как трофей, чтобы отчитаться в достижениях или в выполнении служебных обязанностей. Я не помню, как взлетела на стол… не помню, как орала…

Наверное, с этим и наступил предел чему-то там во мне.

Утром на следующий день я отправилась в Российское посольство в Штутгарте и попросила аудиенции у князя Горчакова. Повезло — он был на службе и принял меня приветливо, можно сказать — обласкал. И просьбу мою исполнить обещал, как и заехать при случае проведать крестника.

Вернувшись домой, я позвала Дашу.

— Мне осточертело, Даша. Проще говоря, в твоих услугах я больше не нуждаюсь. Ты настолько токсична… поясню — ядовитая особа, что сложности, которые предстоят мне без тебя, на решение мое не влияют. А потому — иди на хрен, Даша! Меня ты посылала в то же место… молчаливо правда, но множество раз, а я просто устала, — спокойно смотрела я в лицо человека, так и не ставшего близким мне: — У тебя есть выбор — едешь домой, а значит на родину-матушку к детям. Напишу тебе хорошее письмо к маменьке, оплачу дорогу и не только. Послезавтра от нашего посольства отбывает курьер — быстро домчит. И второй вариант — раз так обожаешь Фредерика, иди жить в его дом, ключи у меня есть. Вернется из Пруссии, а может и уже… не сильно ему надо — извещать меня о таком, и станешь со всей радостью ему… прислуживать. Видеть тебя больше не хочу! Нервничать мне нельзя, а ты ходячий триггер. Ступай, собирай свои вещи. Можешь взять мой чемодан. Справишься, дай знать — отправлю тебя к посольству, перекантуешься там сутки — ничего страшного. Все на этом! — встала я и вышла из гостиной.

Поднялась на второй этаж и перенесла к себе Димку. Кое-как перетащила из комнаты Даши его кроватку, не боясь надорваться и выкидыша — как Бог пошлет, а там… на хрен всех! Выживем.

Я не знаю, что чувствовала. Ничего и все сразу. Было плохо, и в то же время чувствовалось облегчение — я избавилась от этой совести ходячей и приняла решение рожать, если выношу… опять же — как Бог даст.

Жопа, конечно.

Грубо, но только такой вариант определения ситуации и соответствовал нынешнему эмоциональному фону.

Злиться на Костю не было причин, все случилось в тот раз — самый первый. Могло быть тогда как-то иначе? Вряд ли. И никто здесь не виноват. А то, что получилось, как в той песне — сладку ягоду ели вместе мы, горьку ягоду я одна… так на то она и классика.

Нет, к нему у меня претензий не было. И извещать его о беременности я не собиралась — будет только хуже. Как и все мужики, он непредсказуем в этой их странной логике — натворит…

Вниз я больше не спускалась, готовилась ко сну. Пока не найду постоянную няньку, нужно было учиться справляться самой. Барчук капризничал, будто чувствовал.

— А если по жопе, ваше сиятельство? — рыкнула я.

Кстати, и об этом тоже… княжеский титул нам до сих пор так и не подтвердили, хотя ребенку уже пятый месяц — еще один повод расстроиться.

Димка вытаращил глаза на мой окрик и расплакался. Топило виной и орать хотелось — от ситуации этой, от безысходности проклятой!

— Сейчас, хороший мой, сейчас мама включится… — рыдали мы уже на пару.

Держала сына на руках и успокаивала его. Он пах сладким и нежным… бесконечно родным счастьем пах. Так пускай будет еще одно — от любимого человека. Удивительное дело — генетика. Как обязательно и даже неотвратимо перенимаем мы черты родителей! И будет у меня кусочек Кости…

Успокоились оба в конце концов.

Ночью я долго не спала, хоть и устала — одолела бессонница. До полуночи смотрела в потолок, разглядывая тени на нем, пятнышки и трещины. Чтобы не думать, искала похожесть с чем-то, мысленно дорисовывая недостающее. В щель между шторами пробивался лунный свет. Потом резко стемнело и ветер усилился. Через час он уже бушевал, нашептывая в дымоход свои ночные сказки.

Мое попадание вначале и походило на такую сказку, но вот потом… Меня затрясло, по щекам лились слезы, и я не знала, как это остановить. Не представляла, что с этим делать, как жить дальше?

На кровать ко мне вспрыгнула Мурка, гибко потянулась и тихо мяукнула. Я схватила ее и притянула к себе. Затаилась сразу зараза и притихла… Бывшие дворовые коты всегда благодарные и добрые. В той жизни я не завела кота по той причине, что наслушалась историй о дорогих питомцах.

И то ли кошачье урчание убаюкало… снились мне петергофские белки, их мягкая шерстка и хитрые мордочки, а потом лес и ночная тропа в нем… страшная и красивая сразу.

Покормив утром ребенка и поменяв ему пеленки, я собрала их в ком и спустилась на первый этаж. На кухне суетилась Эльза, увидела меня и привычно приветствовала коротким книксеном. Даши не было видно.

— Нужна теплая вода. Хочу помыть малыша и выстирать пеленки.

— Сей минут, фрау Таис, несите его, налью тепленькой в корытце, — засуетилась женщина.

Голова болела немилосердно, глаза тоже… даже свет из окон их раздражал. И на душе тяжело. Нужно перетерпеть какое-то время, потом станет лучше — это понятно. Тогда и приму окончательно новую реальность, поищу в ней хорошее, а может даже найду его.

— Даша… где она?

— Во дворе, Фрау Таис, — не оглядываясь, присела опять Эльза.

Прислушавшись к ребенку… наверху пока было тихо, и шаркая подошвами, как старая бабка — с душевными куда-то девались и физические силы, щурясь на свет, я ступила за порог.

У дома на большом чемодане сидела Даша. Оглянувшись на звук открываемой двери, медленно сползла с него и, опустив голову, встала передо мной на колени…

И будто под колени эти меня саму ударили — рухнула. Думала — кризис уже случился. Что пускай постепенно, медленно, но дальше уже как-то выплыву.

— Господи, за что… за что ты меня — сюда?.. — затрясло меня опять. Сидя у порога, я выла, схватившись за голову, обливаясь слезами и сморкаясь в уписанную пеленку: — Что я такого сделала… плохого… за что мне это, Гос-споди-и-и? Почему сюда… за что-о?! Капельку… капельку счастья всего… грамочку, крохотку… за что ты… меня? Сдохла бы… лучше сдохла бы с концами… и все. Это ужас! Ужас, ужас…

На улучшение пошло только через неделю.

Лютый депрессняк, накрывший с головой, и казалось безо всякой перспективы на просветление — двигалась и говорила с трудом, ела через силу, пила тоже… в какое-то утро он отпустил. Проснулась и поняла, что в голове больше не напихано ваты, руки-ноги понемногу слушаются. В общем и целом, уже была в состоянии жить дальше.

Несколько дней вместе со мной страдал и ребенок. Или вредничал. Я пробовала свое молоко раньше и сейчас тоже — оно стало не таким сладким, приобретя едва уловимый солоноватый вкус. Это или что-то еще… но и животик малыша мучал. Любые разговоры о прикорме я пресекла на корню и оказалась права — вскоре все вошло в привычную колею.

Во время моего отсутствия, скажем так, им занималась Даша. Я только поворачивалась куда она велела, придерживая сосок… на этом мое участие в ребенке и заканчивалось.

Но вот я проснулась тем утром…

На улице было пасмурно, но будто не к дождю, а так… тучи тащились потихоньку, еще только набираясь своих дождевых сил. И тепло еще было, но уже не по-летнему, так что на плечи я накинула шаль и потихоньку пошла в сад. Присела рядом с Дашей на скамью, заглянув в корыто — укутанный, там спал мой ребенок. С коляской что-то надо было решать — не дело…

— Даша, я уже объясняла тебе и не раз, ты сама наблюдала нас — с Фредериком не настоящий брак. Он дал моему ребенку имя, а я, в свою очередь, помогла ему… и не в меньшей мере, поверь, а то и больше. А Константин Николаевич очень знатный человек, я далеко не ровня ему. Вот так… а чувства у нас есть. У Фредерика тоже кто-то есть — женщина, и я вот позволила себе. Если ты продолжишь осуждать меня и всячески это показывать, то дальше мы не уживемся, Даша. Я благодарна тебе за все, но впереди у меня очень сложное время. Близким мне человеком ты не стала — разве Фредерику, его ты любишь. Так что… прислугу вместо тебя я всегда найду. И она не станет держать на меня зла… или обиды, хотя не представляю — чем я могла тебя обидеть? Мне и так плохо сейчас… так еще и твой молчаливый бунт. Это неприятно, это давит и только усугубит в дальнейшем мои трудности. И этот срыв тоже был из-за тебя, а еще когда-нибудь... может случиться так, что ты со своей ненавистью станешь последней каплей… чего доброго. Подумай хорошенько. Я не стану гнать тебя, но сама подумай — оно тебе надо?

Женщина рядом со мной вздохнула и еще сильнее, до побеления сцепила руки на коленях.

— Грехи на вас… нельзя так, — просипела сдавленно.

— Да куда ж без них, раз мы живые люди? Ну… ни к чему новому мы не пришли, — встала я.

Даша подхватилась тоже — быстро, нервно. Да на хрен сдалось! Горбатого могила исправит, так и будет тянуть из меня нервы.

— Грех дитё в себе травить, хуже и придумать нечего! — заговорила она быстро.

— Минута слабости случилась! — развернулась я к ней, — а ты — плеваться вместо того, чтобы поддержать и поговорить. Ну да — какой там? Ты же каждое слово для меня с усилием из себя вытягиваешь. Да ты и до этого меня не любила. Твой долг маменьке, если он есть, я прощаю. Так что думай не о нем, а о себе — где тебе самой будет лучше. Жизнь одна, Даша, а ты человек свободный. Пожалей меня и себя тоже, реши уже что-нибудь.

— Позвольте с вами и барчуком остаться, барыня, — застыла она в низком поклоне. Невысокая, худая… дура! Господи, неужели это рабское в принципе неистребимо?

— Ну, раз меня до барыни повысили… никак не могу препятствовать, — и впрямь решила я ничего не менять.

Ребенка я доверяю ей безусловно, а остальное пусть идет, как идет. Включу тогда барыню — давно пора… вряд ли Даша посмела бы плюнуть в ноги маменьке.

Но согласись она тогда помочь, и я точно выпила бы… травки? Явно же есть специальные народные средства. Я где-то слыхала только об акации — плод ею травили, но и мерли бывало тоже. Ядовитая штука. С рук Даши я бы приняла все, что угодно... несмотря ни на что, ей я доверяла.

Сейчас, хорошо уже подумав?

Как бы ни уговаривала я себя, но беременность эта очень невовремя. Я не восстановилась после прошлой, это подорвет здоровье… комплекс витаминов и минералов для беременных придумают лет эдак через полтораста. И хорошо, если малыш родится здоровеньким, если меня на него хватит. Но и это не все — еще одна гирька… двое детей спутают меня по рукам и ногам. Какого-то просвета, выбора, более-менее светлой перспективы для себя я больше не видела.

И в будущем, боюсь, больше не подпущу здесь к себе мужчину, просто не смогу — чревато это. В самом прямом смысле. Даст Бог — выношу, отстреляюсь второй раз и больше ни-ни! И Костя тоже… он — тем более. Ко всем прочим прибавилась еще одна причина поджать хвост, не подставляясь больше течной сукой, сорвавшейся с цепи.

Я жалела. Сейчас я очень жалела, что так непродуманно подхватила небрежно брошенные мне судьбой крохи ворованного счастья.

О разговоре с Фредериком вообще думать было тошно.

Сев за стол, закусила кончик ручки. Начинать нужно с малого, расписав самые неотложные дела — привычка к краткосрочному планированию уже имелась, так не будем от нее отступать.

И почти целый день я писала, писала… план ближайших действий, письмо к маменьке, зондируя возможность переезда. Писала мадам Нессельроде — о возможном и очень скором экономическом и финансовом кризисе, связанном с акционированием строительства железных дорог. Писала Фредерику в Пруссию о том, что нужно встретиться и поговорить.

Через два дня ближе к обеду курьер доставил мне записку из Нового замка — меня требовал к себе Его величество Вильгельм. Ну что? Прочла… и стала готовиться к высочайшей аудиенции назавтра в шесть утра — ну, а как иначе?

Гадать о причинах и поводах этого вызова не было смысла. Бояться очередных неприятностей тоже. Бо льших, нежели уже имею на этот момент, я не предполагала.

Одеваясь с помощью Даши, я рассматривала себя в зеркале. Легкий загар спасал, а иначе выглядела бы совсем блекло — молочно-розовый цветущий оттенок, которым восхищался Костя, ушел с кожи. Пышущей здоровьем я больше не выглядела, но в принципе… бледность и легкая синева под глазами, похудевшее лицо с четко очерченными скулами делали внешность более аристократичной что ли?

С нарядом особо не заморачивалась — простое бархатное платье. Из украшений только серьги и фрейлинский шифр. С ним было чуточку спокойнее, хотя-я… даже присутствуй здесь Ольга, защитой она стала бы чисто символической — самодержавие здесь… автократия, диктатура… абсолютная монархия, мать ее!

Карета из дворца прибыла минут за сорок до срока, так что пришлось подождать на тех банкетках второго этажа, где мы когда-то ждали аудиенции вдвоем с герром Людвигом. Воспоминание это вызвало грусть… было жаль его и жаль упущенного — возможно бесед с ним. Может он рассказал бы о российской кампании двенадцатого года… хотя кому нравится вспоминать поражения?

Присев в глубоком книксене, почти реверансе, я встретила появление короля и его спутников. Этих людей я не знала — двое мужчин в среднем возрасте выглядели скорее, как простые коммерсанты, нежели придворные.

Знакомить их со мной король не стал, только сделал пригласительный жест в сторону знакомой уже личной столовой, быстро окинув меня взглядом — от гладкой прически с пучком на затылке до края платья.

Промолчала и я, следуя куда велели. Перепады настроения у Его величества случались и ничего против них я не имела, отнеслась с пониманием — сама подвержена. Да и он живой человек.

— Сегодня у нас — Франция, — кратко прокомментировал Вильгельм уже накрытый стол. Как обычно, за завтраком королю не прислуживали.

— Умм… — глубокомысленно заметила я, обозревая угощение.

— Вы опять удивите нас своим аппетитом, фрау Гогенлоэ-Ингельфинген? — сухо поинтересовался король.

— Вы так это сказали, Ваше королевское величество… — пожала я плечами, — будто когда-то я оставила вас голодным.

Дурацкая привычка возвращалась ко мне каждый раз, стоило приблизиться к этому человеку. Или же — каждый раз, когда он порол чушь. Вот так — нечаянно, прорывалось мое удивление этим фактом.

— Кх-мм… приступим, — пригласил король, кладя на расписанную золотом тарелку плоский кусок омлета, фаршированного жаренными шампиньонами, прикрытыми его румяным краешком.

На свою белую, как снег, тарелку — градация, куда ж без нее?.. я смело положила омлет, хорошую горку салата Нисуаз в его аутентичной версии — ломтики помидора, перышки лука, анчоусы — все это заправлено оливковым маслом. Запах не отвратил, рыба с помидорами мне зашла.

Сразу принялась за еду, чтобы успеть. Завершили пир эклеры… здесь их называли "любовная косточка" — Liebesknochen, или "заячья лапа" — нasenpfote. Первое звучало лучше, но тоже — так себе… Ела я быстро, но аккуратно, не скрывая, что получаю удовольствие от еды. Когда король отложил салфетку, поблагодарила:

— Все было очень вкусно, но эклеры, это просто нечто!

— Попрошу вас в кабинет для разговора, фрау Гогенлоэ-Ингельфинген. Малый дамский стол велю накрыть с… эклерами, — чуть повысил он голос.

Уверена — кто должен был, тот услышал.

Мужчины в строгих черных сюртуках сразу удалились, поклонившись и поблагодарив хозяина за приглашение и вкусный завтрак. Мы же прошли в кабинет, где ничего не изменилось с тех пор, как я здесь была. Сев за свой стол, Вильгельм разрешил присесть и мне. Мы еще помолчали, будто он чего-то ждал… малого женского стола?

Дверь скрипнула, и я с любопытством оглянулась.

Небольшой столик на колесах, почти полностью скрытый снежно-белой скатеркой в пол и уставленный сладостями, катил… Густав, кажется — тот самый помощник Эльзы в Бад-Урахе, который колол дрова и носил воду за плату. А потом сопровождал нас в Штутгарт.

Оставив столик, мужчина коротко поклонился королю и молча удалился, не взглянув на меня. Ливрея, белые перчатки…

— Знала бы — взяла плату за проезд, — сказала я ему в спину.

Не ответил, только чуть шаг замедлил… вышел.

— Очевидно, дальше речь пойдет о морали, — повернулась я к королю.

Он постучал карандашом по столу, переводя взгляд на окно, а я потянулась к эклерам. С шоколадной помадкой еще не пробовала. Нервы требовалось зажрать.

— Вы слишком дерзки, фрау Таис, слишком многое себе позволяете, — посмотрел он на меня.

— Нет. Я общаюсь с вами без подобострастия и благоговения, но с должной почтительностью и уважением к вашему возрасту и статусу. Что до настоящей причины нашего разговора… я уже написала мужу, жду его и обсуждать наши отношения стану только с ним. Я оступилась, но и он в Пруссии не чурается женщин. Со всем этим нужно что-то делать — согласна. Если у вас есть еще что-то сказать, Ваше величество, — путались мои мысли и язык, — я внимательно вас выслушаю, — тронула я теплой салфеткой губы. Пальцы дрожали, сердце будто взбесилось.

— Король здесь — я, — сухо заметил Вильгельм.

— Не отрицаю и не препятствую, — ответила я в том же тоне.

— Вы оба лгали мне. Не он отец вашего ребенка, — глухо звучал его голос.

Мой звенел негодованием:

— Ваш Фредерик — настоящий кобель! В Берлине у него баба… и не одна! Что-то такое я и подозревала — мужчина с такой внешностью неспособен на верность… но не устояла в свое время. Вот в чем единственная моя вина! Остальное… повторюсь — дело семейное. Но если такой порядок вещей чужд вашему… впрочем — просто нормальному пониманию семьи… а он чужд! Я согласна на развод. Так бывает — браки не складываются по причине неоправдавшихся ожиданий. Даже в Бад-Урах дошли слухи о его похождениях!

— Он мужчина! — грохнул король кулаком по столу.

— Очень удобно! — дернулась я… и заплакала.

Не знаю… может с новым потоком слез выходил негатив последних дней? То, что еще оставалось во мне? Все отчаяние неопределенности, весь страх перед этим человеком… перед будущим, что виделось уже не просто туманным, как раньше, но черной тучей повисло где-то там, впереди.

— Возьмите. И успокойтесь, — обошел мужчина вокруг стола и протянул мне шелковый носовой платок, обшитый кружевом.

Шмыгнув носом, я приложила к нему свой платочек и взглянув краем глаза… заинтересованно приняла в руки настоящий шедевр.

Игольчатая вышивка по основе. Выглядело не совсем как подарок Фредерика к рождению ребенка, но тоже похоже на парчовый шелк «брокат». Только вышивка шла не по ткани, а по кружеву, обнимая золотом отдельные детали узора. Но не совсем и кружево… или оно заходит на тканую основу? Золотистые цветы и листья на белом шелке смотрелись просто сказочно. Приложив платок к глазам, я уронила руку на колени — она все еще подрагивала, но я быстро успокаивалась. Точно — по приказу же!

Взглянула на короля.

Глядя куда-то сквозь меня, он заговорил… прозвучало с сожалением:

— Мы бываем неправы… — и сразу взгляд его опять стал острым и внимательным, — но и у вас также была связь на стороне — не отрицайте.

— Чтобы не умереть с горя. Я только узнала и мне было ужасно одиноко, — усмехнулась я, только сейчас делая выводы: — А ведь вы заранее приставили ко мне соглядатая, Ваше величество. Уже знали о похождениях мужа или по какой-то иной причине? Не понимаю… Впрочем, он очень помог нам, благодарю вас.

— В таком случае, непременно отмечу его, — кивнул Вильгельм, возвращаясь за стол.

А я затаила дыхание… только сейчас и проведя аналогию — он тоже изменял своей Катрин, когда та вынашивала, рожала и восстанавливалась после родов. Застала его с француженкой и заболела с горя… умерла.

— Ваш любовник… — начал было король.

Но я невежливо перебила… позволяю — чего уж! Многое себе позволяю, но развивать эту тему опасно.

— Слишком сильно сказано, Ваше величество! Любовник… когда связь длительна, а здесь краткий эпизод — соотечественник, который сразу и убыл по своим делам. Я сожалею о своем поступке, хотя… мы с мужем теперь квиты?

— Идите. И помните — я не желаю более слышать ни о чем подобном с вашим участием. Вас приняли в Семью, фрау Гогенлоэ-Ингельфинген, и покрыть ее позором я не позволю, — встал Вильгельм, чтобы проводить меня: — Я слишком мягок с вами и излишне снисходителен, но каждый раз так не будет — помните об этом.

— Не будет другого раза, Ваше величество, — остановилась я, глядя на него с сомнением — говорить, не говорить?

— Слушаю вас?

— Это не мои наблюдения, но вы должны знать — герр Бисмарк, которого я считаю весьма способным к анализу, почему и рекомендовала его вам, поделился своими опасениями… Я старалась проверить его выводы, изучая газетные публикации, но мало понимаю в тонкостях экономики. Но он говорил так… — прикрыла я глаза, стараясь вспомнить дословно: — Рынок развернется от ни с чем не сравнимой бодрости до почти безнадежной депрессии. Причины? Когда продается в десять раз больше акций, чем их позволено выпустить… — и я пересказала все выводы, сделанные Бисмарком, закончив его же словами: — Правительства боятся ввести жесткие ограничительные меры для финансовых манипуляций с акциями, так как те могут привести к панике. Слишком много держателей — в последние годы железнодорожная мания крепко заполонила умы.

Вильгельм молча смотрел на меня.

— У меня неплохая память, — заверила я его.

— Возможно. Но речь о железнодорожном акционировании в крупных странах, не так ли?

— Бисмарк утверждал, что причин достаточно и кроме того — отток денег из прочего производства в железные дороги, неурожай последних двух лет и даже скорость перевозок имеет значение… и даже то, что этим летом неурожая не будет — все эти вещи взаимосвязаны, как и финансовая система Европы. Он предлагал мне вспомнить эти слова ближе к концу года… «когда радужный пузырь лопнет». А лучше бы вам самому поговорить с ним, Ваше величество. Я недостаточно убедительна.

— Ступайте. И помните — вы повели себя непозволительно. И только то, что слухов не возникло — вы были достаточно осторожны… только это и спасло вас от моего гнева.

И память о Катрин — добавила я мысленно. Скорее всего, она тоже закатила скандал. Да не скорее, а точно. Нереально это — подбирать выражения и держать лицо в момент, когда сердце мотает в клочья. И тогда любая "особа" становится обычным человеком со своими нервами, страхами и трагедиями. Все мы человеки.

— Моя осторожность просто случайность… не опытность в этом деле — поверьте. Я услышала вас, Ваше величество.

Кивнув куда-то в сторону, он поинтересовался уже нейтральным тоном, закрывая встречу или просто соблюдая формальность: — Не требуется ли вам какая-то помощь?

— Разрешите подумать над этим, — присела я в поклоне возле двери, — так сразу и не сообразить. Не хотелось бы беспокоить вас из-за мелочей.

— С просьбой можете обратиться после. И еще одно, фрау Таис… герр Бисмарк уже говорил со мной обо всем этом. Полагаю, это случилось еще до вашего с ним разговора. А Фредерик прибудет на днях. Теперь всё, ступайте, — приоткрыл дверь Вильгельм, выпуская меня и закрыл ее за мной. Послышался звук его шагов — король шел к своему креслу.

Присев здесь же, у дверей кабинета на банкетку — дальше по коридору сесть было негде… я безо всяких мыслей и сил уставилась на паркет, сжимая в руке носовой платок.

— Фрау Гогенлоэ-Ингельфинген чего-то желает? — неслышно подойдя, поинтересовался незнакомый лакей: — Возможно требуется проводить вас к выходу? Коляска ожидает.

— Его величество подал мне платок… я плакала. Не знаю теперь — вернуть или не стоит… беспокоить короля? Я только промокнула им глаза.

— Уверен — Его королевское величество уже позабыл о платке.

— Согласна с вами, — встала я и пошла к лестнице. Мимо плыли дворцовые интерьеры.

Завтра нужно было срочно делать патент на мясорубку — черт знает… как оно дальше пойдет? Финансовая подушка помягче не помешает. Зачем он следил за мной? Но про Костю не знает… в Бад-Урахе могли подслушать имя, но титул, фамилия или даже отчество не звучали. И в Штутгарте с визитом он не был, спешил ко мне…

Фредерик скоро будет здесь. Думать об этом сейчас не хотелось — как-то да решим.

Шаль, которую я поправляла, зацепилась за что-то… я осторожно убрала пуховую нить с шифра и пришло вдруг в голову… Звякнув колокольчиком, я подождала, когда кучер откроет окошко со своей стороны.

— Вы знаете где находится клиника доктора Земмельвейса? Ее патронирует Ее королевское высочество… отвезите меня туда, а уже оттуда — домой. Не задержу вас надолго, сама спешу.

С доктором все оказалось просто — он без разговоров признал мое право на инспекцию клиники. Фрейлинский шифр, парадное по меркам этого места платье, уверенность в своем праве и кучер в дворцовой ливрее за моей спиной — все это легко сработало против умотанного работой врача.

Времени особо не было, и в этот раз я довольствовалась только разговором и краткой экскурсией по небольшой больнице. Здание старой постройки — камень и неровная штукатурка стен… что здесь было раньше? Вряд ли жилое помещение. Но на это время, оказалось, уже существовало такое понятие, как родильный зал, и рожениц из него уносили на руках (наблюдала это дело). Медицинский инструментарий хранился в закрытом чане с раствором хлора. Как часто меняли раствор и его насыщенность — вопрос… но смердело оттуда знатно. Специальной одежды у врачей не имелось, только фартук, похожий на мясницкий. Палаты здесь проветривались. В клинике на 48 коек (заполнены хорошо, если треть) имелось два врача и еще две женщины-помощницы, явно имеющие отношение к религии. Я судила по единообразным одеждам. Голубое хлопчатое платье и объемный белый фартук — еще ладно бы, но с их голов на спину спадали длинные покрывала, завязанные под подбородком на бант.

На вопрос о них доктор ответил подробно:

— Ее королевское высочество позволила мне набирать помощников на свое усмотрение, и я обратился за помощью к пастору Филднеру в Дюссельдорф. Союз диаконисс пользуется неплохой известностью, я доволен их работой.

— Согласились переехать и так далеко? — удивилась я, — эти женщины на жаловании?

— Они бывшие заключенные и трудятся за кров и еду… я весьма доволен их работой, — осторожно повторил Земмельвейс.

Среднего роста, темноволосый, лет тридцати или чуть старше, по-немецки он говорил с заметным акцентом и заставил меня задуматься. Внешность этого мужчины — округлое светлое лицо, большие глаза и аккуратные небольшие усы… была приятной, но и будто смутно знакомой. Видеть его до этого я не могла.

— А ваша национальность, герр Земмельвейс?

— Мать швабка, отец серб… родился в Буде, — отчитался с коротким поклоном мужчина.

Славянин. И внешность южнославянская.

Он спешил, я тоже.

Информацию переваривала, уже сидя в карете — все короткое время существования клиники в ней продолжались смерти от родильной горячки. Их количество и процент от родов не был озвучен, а я в этот раз на подробностях не настаивала, но уже сам факт… Все говорило о том, что самый прогрессивный по слухам доктор этого времени так и не принял всех мер, предотвращающих сепсис у рожениц. То есть… устойчивой теории о причине его возникновения еще не существовало даже в его голове. Может только догадки.

Нет, я не была довольна этим спонтанным визитом.

Все было слишком серьезно и требовало осмысления и вдумчивого изучения. Как больничной отчетности, так и работы младшего персонала и врачей. А еще лучше бы лично понаблюдать ее денек или хотя бы полдня. Я планировала еще визит к Земмельвейсу, а, скорее всего, и не один.

Оставалось неясным — вспомнил ли доктор мое имя? Имя той, что на гормонах хамила ему в письме. Вел он себя приветливо, на вопросы отвечал с готовностью. Приятный человек.

Еще через день прибыл Фредерик.

И я соскучилась, наверное. Потому что, со страхом ожидая его приезда и неприятного разговора, вдруг обрадовалась, услышав знакомый голос. И помчалась вниз по лестнице. Запыхавшись, остановилась перед мужем, растерявшись на миг… обнять, сделать вежливый книксен?

В моей прихожей пахло поздним летом, ворвавшимся сюда вслед за улыбающимся мужчиной в дорожной одежде.

— Фредерик… сколько лет, сколько зим! — не удержавшись, легко обняла я его, сразу отстранившись.

Он и сам пах свежим воздухом. И чем-то еще… собой, наверное — молодым мужчиной. Приятно пах.

Все та же стрижка a la Romanov, красивое лицо с пшеничного цвета усами и модными баками, чуть навыкате большие голубые глаза и щеголеватая одежда из новенького. Я не помнила этой пары — серой в тонкую темную полоску.

Соскучилась конечно.

Муж улыбался, слишком внимательно, наверное, изучая мое лицо.

— Да вы никак узнали меня? — позволила я себе шутку.

— Упрекаете в долгом отсутствии? — притянул он мою руку для поцелуя.

— Служба для мужчин превыше всего. И надолго вы к нам?

— И все-таки вы обижены, — осторожно выпустил он мою руку.

— Дело не в этом, — посерьезнела я, — мы с вами мало похожи на семью. На днях король выразил сомнение по этому поводу и мне пришлось долго убеждать его в обратном. Со слезами, Фредерик… — и соплями, потому что я прокололась.

Радость от встречи быстро уступала место привычному уже беспокойству. Страшно было… я трусливо тянула время.

— Мойте руки и будем ужинать. Я будто знала… и ждала вас.

Следовало накормить мужика. Голодные, они, как правило, совсем… плохие. Я не знала — как сказать, с чего начать? Какими словами вообще?.. Стыдно! Было стыдно.

Подобие гуляша, тушеного с картошкой и солеными огурцами, в глотку не лезло. Я положила себе буквально пару ложек, а потом медленно и аккуратно выбирала ложечкой содержимое печеного яблока, ожидая, когда мужчина наестся. Вскоре на моей тарелочке осталась лишь оболочка, яблочная шкурка… на нервах подташнивало.

— Фредерик, что заставило вас приехать — мое письмо или приказ Его величества? — вспомнилось кстати.

— Очевидно, с вашим письмом мы разминулись. Завтра рано утром мне велено явиться во дворец, — промокнув губы салфеткой, отложил ее муж: — Вам что-то известно об этом?

— Я уже говорила — король усомнился вдруг в подлинности нашего брака и даже в вашем отцовстве, — попыталась я улыбнуться, пряча глаза: — Плохо играем? Скорее всего, за вами в Берлине наблюдали, как и за мной в Бад-Урахе. Зачем это ему — ума не приложу. Почти все мужчины изменяют, и он сам тому пример. Но до нас с вами ему дело есть!

— Королю плевать… простите, Таис! — нервно тронул усы муж, — королю безразличны подобные вещи, но лжи в свой адрес он не терпит, воспринимая ее едва ли не предательством короны. Уличенные в ней все в списке его врагов. Что касаемо измен…

— Фредерик, те женщины в Берлине… Не подумайте, возможно, я даже… — начала я.

— Они — вынужденная мера! — перебил он меня, — вспомните… как-то вы видели меня у входа в ресторацию с дамой. Так вот… я только сопроводил ее туда. Но ваша ревность чуть позже подтолкнула меня к мысли… когда я уже знал — женщина способна по-мужски взволновать меня. Относительно вас у меня давно уже самые серьезные намерения, Таис, но… простите эти подробности — испытать свою состоятельность или же несостоятельность я должен был не с вами.

— М-да-а?.. — едва шевельнулись пересохшие вдруг губы.

— Я сам себе не верю — обсуждаю с вами подобное. Но вы близкий мне человек и знаете обо мне все. Впрочем, нет — вам неизвестна причина ошибки, совершенной мною когда-то. Карл нуждался в этом… тогда он стал мне единственным другом, и я уступил ему — был безумно одинок, Таис, — смотрел мужчина будто сквозь меня, — и грязно оболган сослуживцами — в свете ходили слухи, не имеющие ничего общего с настоящим положением дел. Меня обвиняли в связях с мужчинами, но этого не было… еще не было. Не позволили отстоять свою честь на дуэли, и позже я подумал — а почему нет? Впрочем, женщины также меня не интересовали — я придавал им слишком много значения.

— А… это как? — уловила я противоречие.

Фредерик отстраненно усмехнулся. Или цинично. И я замерла, почти не веря глазам — никогда не видела его таким.

— То досье на Отто Бисмарка. Оно стало для меня настоящим откровением! Женщин изначально не следовало принимать всерьез, не следовало искать в них одобрения, опасаться их или же сравнивать… как сравнивал я со своей покойной матерью. Ими следует пользоваться и только. Как пользовались мои сослуживцы, а я ведь не понимал тогда… но теперь знаю — важен только человек. Симпатия, возникшая к отдельному человеку. Относиться как-то особенно к тем, кто носит юбки… право — не стоит. Этот факт априори не делает их достойными уважения, а уж тем более — глупого поклонения.

— Вы отвлеклись… — тупо тормозила я, не представляя, как это все прекратить.

— Вы правы! Вы приятны мне, Таис, и в первую очередь, как человек, а это ведь главное. Тот разговор на острове — он все и решил для меня, полагаю. Вас я ценю и отношусь с уважением, а только подобное и способно пробудить что-то большее. Пока вы носили ребенка, я опасался удивить вас… возможно даже ошеломить предложением стать ближе, сделав наш брак настоящим. Кроме того, повторюсь — мне нужно было увериться в том, что могу быть с женщиной.

— И как — уверились? Это всё чертов Бисмарк… не так ли?

— Верно! — будто даже обрадовался муж, — я отыскал Отто и не сказать, чтобы мы стали дружны, но теперь во многом я смотрю на мир его глазами. И на женщин прежде всего. Их было всего две, обе чисты — не сомневайтесь, — даже чуть подался он ко мне, уверенно глядя в глаза.

— Верю и рада за вас, но что это меняет? Фредерик… у нас же конкретный уговор!

— Это было до того, как я почувствовал в себе мужской отклик на вас, Таис — когда нес на руках меж карет, — встал он и подошел ко мне: — Ваша влюбленность в члена императорской семьи по меньшей мере наивна. Он ведь так же воспользовался вами. И речи о браке не шло, так как за именем для сына вы пришли ко мне. Верить в счастливое продолжение этого мезальянса глупо, но вы были слишком молоды и неопытны. Неужели же до сих пор верите в подобную возможность? Ответьте — неужто вы настолько… глупы? — наклонившись, требовательно заглянул он мне в глаза, слегка встряхнув за плечи.

— Я еще глупее. Ничего не могу поделать… со своими чувствами, — сжалась я на стуле, осторожно убрав от себя его руки.

Мужчина сделал шаг назад. Потянул с себя шейный бант, бросив его на стул. Размял рукой шею…

— Простите. Но раз вы признаете свою глупость, это уже большой шаг к осознанию — там ничего не будет, вы только падете еще ниже.

— Чем… уже пала? — еле ворочался у меня во рту тяжелый язык.

— Это поразительно, — пристально смотрел он на меня, — вы вынуждаете меня спросить: Таис… вы действительно считали, что наличие внебрачного ребенка красило вас?

От возмущения в глазах просветлело.

— Нас обоих, Фредерик… обоих не красило! То, что заставило заключить этот союз. Не считаю… я так не считаю, но заметьте — ваши причины приняла с пониманием. Это жизнь и повернуть она может по-разному. Ваши обстоятельства, мои обстоятельства… плевать на них — сейчас нужно думать не о глупостях, а о том, что нам делать с королем! — медленно встала я безо всякой уверенности, что ноги меня держат. Хотелось не то, что… а бежать отсюда без оглядки! Так, чтобы пятки сверкали.

Чувствовала я себя странно. Будто то, что происходит сейчас, происходит не со мной. Я, Фредерик — словно со стороны. Или сейчас проснусь.

— В случае чего, я просто уеду в Россию. А что будете делать вы, Фредерик? И на что, полагаете, он способен… раз так хорошо его знаете?

— Яслишком хорошо его знаю. А на что способен… да на многое, Таис! Вы подданая другого государства и, конечно же, вам позволено будет уехать, но только без ребенка. Он подданный Его величества, а еще он мой сын и никто не заставит меня признать обратное. Поэтому забудьте о том, чтобы увезти его, — почти выплюнул мне в лицо муж.

Я отшатнулась, сжимая кулаки.

— Но и это не все… — продолжил он, продышавшись: — На что способен дядюшка, хотите знать? Мне страшно представить, что когда-нибудь он уверится в нашей лжи. Не берусь гадать, чем это грозит мне. Впрочем… есть вновь обретенная репутация и громко расставаться с ней будет неприятно — это самое малое. Ваше слабое место — ребенок.

— Вильгельм не похож на монстра, к тому же кое-чем мне обязан, — держалась я.

Мужчина горько рассмеялся, глядя на меня с сожалением, нет — с оскорбительной жалостью, как на слабоумную.

— Он хуже… но вы правы — напрямую вредить ребенку не станет. Но вот через пять лет… в Пруссии есть военная школа. Мне никто не мстил, как и отцу, но выжил там я чудом. Его величество категоричен в том, что военная служба единственная стезя для мужчин королевского рода. А поскольку иное в отношении вашего ребенка недоказуемо, это и будет военная школа. И, скорее всего, та самая — лучшая из лучших. Не голод, Таис… но есть хотелось всегда, а еще там было холодно. Но и это не самое страшное — там принято не замечать издевательств старших по возрасту над младшими. Офицеры-воспитатели ничего не предпринимают в связи с этим, полагая еще одним испытанием, способствующим становлению личности. Требуется или силой отстоять свою честь и достоинство, или же научиться приспосабливаться, молча пережидая жестокость. Я был мал и изнежен матерью, был слабым домашним ребенком. Она слишком любила меня… не любите своего сына слишком сильно, Таис — когда-нибудь это выйдет ему боком.

— Я уеду тайно, немедля, — дернулась я.

Мужчина скрипнул зубами, жестко обозначились скулы. Подавшись ко мне, медленно заговорил:

— Я не позволю вам наделать глупостей, подставив себя и меня под удар. Как и он не позволит нам ничего из того, что сам считает непозволительным. Я предлагаю вам настоящий брак… нет — я настаиваю на нем, как на единственной гарантии спокойствия и отсутствия любых угроз. Наш союз выгоден обоим, так пусть он продолжается. Уже не скажу, что влюблен в вас — это в прошлом. Сейчас у меня к вам нечто иное, Таис — без глупых обид, ревности и самоуничижения. И это новое крепче, больше… оно надолго, а может и навсегда. Решайтесь, я уже был с женщиной и не разочарую вас. Да и вам, полагаю, как и мне, не так важна близость, как доверие и защита. В вас я уверен.

— Напрасно, Фредерик, и очень напрасно, — проскрипела я и прокашлялась, отступая ближе к выходу из гостиной.

— Вам не стоит меня бояться, — спокойно заметил он, не двигаясь: — И разговор нужно закончить. Объяснитесь.

Я отчаянно мотнула головой, вдохнула…

— Так получилось, что у меня будет… Гос-споди! Фредерик, я опять жду ребенка! Не знаю… — в ужасе прикрыла я ладонью рот.

— Опять… не поняли, как это случилось? — криво усмехнулся он, отступая к столу и садясь на стул. Запрокинул голову, глядя в потолок и тихо засмеялся, быстро взглянув на меня:

— А вы плодовиты. Знал бы, что могу не успеть — не оставил бы так надолго.

Лицо горело, топил стыд. Я ненавидела его сейчас — его, не себя. Проклятое чувство вины! В голову пришло… и я выдала со злом:

— Не факт, что и вы не оставили детей где-то там, в Пруссии! Обвинить женщину проще простого, не так ли? Всегда она одна несет ответственность за содеянное двумя.

— Верно сказано. Но раз вы уже знали это, то, полагаю, это все та же… любовь? И что — этому отпрыску Романовых я также должен дать свое имя?

— Я уеду. Тихо разведемся и я уеду, исчезну, — прохрипела я, держась за горло. Побаливало, как во время ангины.

— Но только без сына, Таис, без сына… Своего сына я вам не отдам. А кто даст имя ребенку там, куда вы уедете? Даже если любовь меж вами настолько сильна и взаимна… И действительно случится отречение и ваше венчание с Константином Николаевичем… подобное уже было, не так ли? Но по законам Российской империи… и не только — дети от морганатического брака не имеют права носить родовое имя мужа и отца. Не имеют права пользоваться его титулом и гербом. Ваш ребенок никогда не будет принят в семью, он станет ее позором и только.

Я выдохнула, разочарованно покачав головой.

— Не ожидала от вас жестокости, Фредерик, только не от вас… впрочем, вы от меня — еще меньше, — вернулась я за стол — ноги не держали.

Села и положила руки перед собой, сцепив пальцы до боли. Нужно было успокоиться… и не получалось гадство!

— Зачем нам общая постель, объясните? Это какое-то издевательство… Все может продолжаться в том же духе. Других мужчин больше не будет — обещаю вам.

— Что мне ваши обещания, Таис? Они ничего не стоят, — вздохнул Фредерик, глядя в пол: — Тот раз — осенью… вы также были с ним?

— Да, — безнадежно кивнула я.

— Благодарю, — качнул он головой в ответ.

— За что именно? — вскинулась я.

— Вы предали наши клятвы первой. А то, знаете ли… пускай и не слишком… но совестью в Берлине я мучался. А вы?

А у меня совести вообще нет похоже. Я качнула головой и заговорила, стараясь быть убедительной. Я же права!

— Простите меня! Я поступила недостойно. Но все может стать еще хуже. Мы всё испортим, Фредерик, и будет безумно жаль... и вот этого тоже — разговоров по душам, такого доверия, как сейчас, несмотря ни на что — этого больше не будет! Меня не мучала совесть… я никого не предавала. Клятвы небу, — взглянула я в потолок, — по сути, формальность, если их так легко нарушают… я, вы и большинство мужчин, женщины… Наш с вами устный договор не предполагал верности и как обстоят дела у вас с Карлом, я не знала. Собственно, жизнь на два дома и была придумана мной для вашего удобства… женщины, мужчины ли — вы имели право на личную жизнь. Мне… нам она больше для души нужна, но для мужчин это вопрос здоровья. Давайте останемся хорошими друзьями? Уезжая потом, я оставлю вам этот дом и не только, — с надеждой уставилась я на него, — зачем все портить, зачем нам постель? Мне придется заставлять себя, но и это не самое страшное — вы разрушите мою личность, Фредерик… вина перед тем человеком сожрет меня. Он уверен во мне, верен мне!

— Все дело как раз в этом, — ровно ответил он, глядя отстраненно и даже холодно: — После нашей «постели», как вы говорите… меж вами и Романовым будет покончено, без сомнения. Он не простит, вы не смолчите… могли ведь не признаться и мне сейчас, но не стали — полагаю, это связано с уважением… частичку его я все же заслуживаю? А уж когда речь о любви... вы признаетесь ему, и у нас с вами появится время. Не обещаю, что стану любить его детей, но никогда их не обижу и сделаю для них в будущем все возможное. Вы действительно ждете ребенка, это так? Уверены?

— К сожалению, — комкала я в кулаке ткань домашнего платья, — нет, я хотела сказать…

— Что очень не ко времени, что — сложности… От этого любить меньше своего ребенка вы не станете. Вы просто оговорились и боитесь навредить ему даже словом… Я понимаю вас и приму его, дам свое имя — обещаю, — запустив руку в короткие волосы, Фредерик резко сжал их и даже дернул, будто заставляя себя выйти из транса. Заговорил резче, решительнее:

— Завтра я иду воевать за нас, Таис, за будущее вашего сына в том числе… детей. Это будет трудно, страх передним у меня… вот здесь, — прижал он кулак к сердцу, — и мне не стыдно признаться в этом. Трудно чувствовать себя вечно зависимым от чужого произвола, почти беспомощным перед ним, и поэтому… мне нужны гарантии. Сегодня я останусь в этом доме и буду ждать вас в постели. И вы придете, Таис, потому что речь идет о ваших детях. Наших. Я не отдам вам своих детей — меня не поймут… или сразувсё поймут. Мы с вами потеряем то, ради чего, собственно, всё и затеяно… но и это не так страшно — знавал я времена и похуже. Главное — я потеряю вас, а этого очень не хотелось бы. Не беспокойтесь, я не стану требовать от вас страсти. Вам придетсязаставить себя потерпеть меня — так мы подпишем своего рода договор. Почти кровью, — усмехнулся грустно, — давно следовало предложить вам это? — задумался.

Я тоже усмехнулась, чуть приходя в себя. Забавно… давно следовало, значит?

— А я пыталась! Но вы так дернулись… будто на вас кинулась змея! Тогда, здесь — я тронула ваши волосы, тоже подумала — а вдруг?..

Фредерик задумчиво повторил тот мой жест, провел рукой по светлым бакенбардам… Бесил!

— Вероятно, тогда я еще не был готов, не был уверен в себе. Простите, если разочаровал… и прикажите согреть для меня воды. Хочу помыться с дороги. Ганс внес мои вещи, я подниму их наверх… экипаж верну завтра.

— Делайте, как сочтете нужным… позовите ко мне Эльзу, — слепо выводила я пальцем узоры на столе… и вспомнила: — Постойте! Король знает… за мной наблюдал его человек в Бад-Урахе. Не имя моего… но сам факт — он знал, а я отрицать не стала — как месть вам… сорвалась — за Берлин. Это уже развод, Фредерик.

— Отнюдь. А то, что он что-то знает, подразумевалось само собой, Таис, — удивился муж, — неужели вы полагаете, что мои… эпизоды в Берлине, даже знай он о них, послужили бы поводом ко всей этой… суете? А вот то, что за вами наблюдали… Что именно пробудило его сомнения в нас с вами?

— Ничего. Совсем ничего… — пыталась я вспомнить и не находила причин.

Дав необходимые распоряжения, попыталась сосредоточиться и найти хоть какой-то выход. Фредерик не идиот… обязательно прислушается, если прозвучит разумно.

Но ничего подходящего в голову не шло, думать не получалось, опять голову забила вата и чувство — я с трудом сквозь нее продираюсь. Злиться тоже не получалось и в принципе… в принципе, я могла бы переступить через себя. Когда выбора нет — могла бы, если один раз… и забыть. Смогла бы я забыть? Я из будущего, а там к сексу относятся проще. Фредерик не противен мне и уверена — будет нежен. Насильник по сути… он будет нежен со мной.

Костя… допустим, я потяну здесь время… как-то смогу. И напишу ему. Он велел известить, если вдруг ребенок? Извещу. И что? Он только с дороги… сорвется опять со службы — для чего? На развенчание муж не согласится — ясно дал понять. Миром решить вопрос не получится, а значит будет скандал, а, чего доброго, и дуэль. В России они запрещены, здесь же продолжает существовать дуэльный кодекс и даже дуэльные комиссии… мать их! И даже если обойдется без драки… я представила всю эту суету, грязь, скандал… Позор для Кости и его семьи… для меня и детей. Для Фредерика… несмотря на его тупой сволочизм… подобного и для него не хотелось бы.

Нет, на огласку Костя не пойдет. Но что-то обязательно предпримет, а там неизвестно еще как сложится.

И нельзя ставить его перед таким выбором.

Отречение от престола, война с родителями, скандал на весь мир — ради чего, зачем? Ради бурной химической реакции? Гормоны отыграют свое, первая эйфория схлынет и включится мозг. Станет трезво оценивать плюсы и минусы… да все это мной уже сто раз передумано!

Я хорошо изучала эту эпоху и не помнила ни одного счастливого продолжения в случае мезальянса. По разным причинам, но всё рушилось раньше или позже. Разве что Константин Павлович и графиня Груздинская… и если Костя руководствуется этим примером, то совершенно напрасно. Последствия были и там, и последствия нехорошие — нарушение принципов сословного наследования и подрыв принципов государственного устройства вызвали смуту и дали повод к восстанию. Не говоря уже о расколе в семье... Костя жалел бы потом, обязательно жалел. Но и не только это… за державу обидно, конечно, но речь идет о моих детях. По закону Фредерик действительно имеет полное право не отдать их мне.

И то ли усталость, то ли тихое отчаяние… но сил не осталось.

С кухни слышался голос мужа… говорок Эльзы.

Даша металась внизу, готовя барину ванну — тащила простыню, полотенца, мыло с цветочным ароматом…

Я тихо поднялась в ее комнату — вчера мы опять перетащили сюда детскую кроватку.

Димка… Димитрий махал ручками, пытаясь дотянуться до яркой погремушки. Засмеялся и загулил, увидев меня. Я наклонилась и глубоко втянула в себя воздух, целуя нежную пахучую щечку. Уговаривая, осторожно отцепила крохотные пальчики, ухватившие мои волосы. Привычно уже сунула руку под попку, пробуя пеленку.

Смотрела, любуясь — моя единственная стабильность и неизменность, моя крохотная константа. Моя любимая гирька… И какая, по сути, разница — от кого он рожден?

Мимо неспешно проплывали дома Штутгарта, надежно стянутые узорами из балок мореного дерева. Гулкая утренняя тишина тесного переулка вскоре сменилась грохотом экипажей и повозок, стоило карете миновать Королевские ворота. Шум Нижней Кёнигштрассе ударил в уши и все продолжался — мучительный и непрерывный. Виной тому неравномерная структура мостовой или несовершенство колес и рессор… но сегодня этот шум, безжалостно наполняющий каждое утро центр города, Фредерик выносил с трудом — болела голова.

Не спал этой ночью вовсе и, бреясь, выглядел в зеркале соответственно — будто всю ночь его истязали, искусно не оставив на теле следов пыток. Чувствовал себя так же — измученным душевно, сил придавала только уверенность в своей правоте.

Вчерашним вечером Таис ждала его в своей спальне, одетая только в ночную сорочку. Стояла у окна и выглядела потерянной и опустошенной, усталой, как загнанный хищниками зверек. Услышав его, подалась навстречу. Взгляд светился надеждой. Сбиваясь, она опять заговорила, пытаясь убедить, и он терпеливо выслушал очередную глупость, начиная всерьез сомневаться в пресловутой разумности жены.

Нет, глупой она не была, но по какой-то причине будто не хотела понимать. Женщина, она жила своими эмоциями и чувствами, когда требовалось просто сесть и хорошо подумать.

Не понимала всей серьезности того, что случилось, хотя, кажется, объяснил он достаточно убедительно. Был слишком мягок? Скорее всего. С ней он всегда был излишне мягок. И опять она приняла это за слабость, позволяющую не принимать его во внимание.

Никто и никогда не узнает, чего стоило ему сдержаться и держаться потом, мягко объясняя ей свою правду — единственную на самом деле. Помогла выдержка, которой он учился всю жизнь, но разочарование в этой женщине было просто ошеломительным. А она хотела оставить все, как есть.

И опять говорила, говорила что-то, стоя у залитого лунным светом окна…

— Моя жена не будет романовской шлюхой, — тихо отрезал он, пресекая еще один виток выяснения отношений.

— Ах вот как вы меня видите?! — вспыхнула она.

— Подскажите тогда, как видите себя вы сами, — нейтрально предложил он.

— Зачем вы так? Я же понимаю — сейчас речь зайдет о том, что… что позволено Юпитеру, не позволено быку?

— Так и есть… увлекаетесь творчеством Эйфендорфа? Но вы же умны, Таис, и должны понимать причину того, почему эта фраза пришла вам на ум. Все дело в разности последствий для мужчины и женщины. Разве вы не предполагали их, предаваясь… своей любви? Или же он их не предполагал? Так уверены были, что, в случае чего, я все проглочу? Ах, нет — обо мне вы и вовсе тогда не думали, просто забыв о моем существовании. И что? Расхлебывать все равно мне! Первая ваша ошибка объяснима — неопытность, но они всё продолжаются, Таис! И далее будут продолжаться, потому что вы видите во мне лишь удобную ширму, да и ту не опасаетесь замарать. Но вот вы доигрались и уже знает король… возможно, и кто-то еще. Поэтому сегодня мы с вами станем настоящими мужем и женой, а завтра вы напишете об этом Романову. Тогда я сделал вас честной женщиной — для общества и заставлю оставаться ею в его глазах — для себя, для вас, для наших детей.

— Ну, а вы? Вы же…

— Не сравнивайте! И прекратите уже это… вы будто с ума сошли, равняя нас во всем. И даже — пускай… Но я давно уже признал главную свою ошибку, встал на путь исправления и продолжаю его. Постепенно, поэтапно… я пришел к тому, чтобы остепениться и стать более уверенным в себе. В том числе, Таис… полгода почти каждый день брал уроки пистолетной стрельбы у Отто Бисмарка. И мне плевать… пред тем, что уготовили мне вы с Романовым, дуэль с ним станет лучшим выходом из… как вы говорите — «создавшегося положения»? Но это не я его создал! Я честно выполнял условия нашего уговора, — подошел он к окну и быстро окинул взглядом спящий сад и чистое от ночных облаков небо: — Тушите свечи, они ни к чему — ночь достаточно светла.

— Там полнолуние, — дрожащим голосом подтвердила она, — я просто не верю, Фредерик… я не узнаю вас. Всегда есть другой выход... их всегда минимум — два. Давайте останемся друзьями, давайте поищем его вместе!

— А давайте! — сдернул он с себя рубашку и отшвырнул ее, оставаясь в одних кальсонах.

Прошел мимо жены и лег в постель, закинув руки за голову.

— Согласен! Попрошу завтра у дядюшки разрешения на развод, расписав в красках, насколько противны вы мне после всего. Это сработает. Он мужчина, муж — поймет. Причиной развенчания станет ваша измена — а что еще, если король о ней уже знает? Вы были неосторожны… Но даже прояви я сочувствие к вам, как к матери… Вильгельмникогда не отдаст принца Димитрия Гогенлоэ-Ингельфинген падшей женщине. А дальше вы с позором уберетесь из Вюртемберга, как когда-то с позором убрались бы рожать в родительское поместье, если бы не я… Заметьте — я при этом всего-то продолжал бы прежнюю жизнь. Не выгода — сочувствие заставило меня тогда помочь вам. И сейчас тоже вы вернетесь к матери с позором… а иначе уже никак нельзя! Повторюсь — вы сами вызвали эту ситуацию, забыв о всяких приличиях!

— Хватит! Хватит уже измываться, Фредерик… я не хочу развода! Можно оставаться в браке и…

— … продолжать делать ошибки? Вы уже лгали мне, ни во что не ставите мою репутацию и когда Романов в очередной раз снизойдет до вас, не устоите — это понятно. Вы не умеете учиться на своих ошибках… так бывает. И я помогу вам в этом. То, на чем я настаиваю, случится быстро — почти формальность… но насилия и я не приемлю. Принимайте решение сейчас — семья или развод, времени нет… всего несколько часов на решение. Воевать стоит только за своё, это я уже понял. И костьми лягу за своё, но только своё — не романовскую…

— Шлюху? — глухо предположила она.

— Придумайте другое слово, которым вас назовут в обществе и подумайте — нужны ли будете после Романову? Кроме всего, вы фрейлина Ее королевского высочества — позор падет и на нее. А всё приличия, Таис… вы нарушили все возможные и неважно уже — с кем. Но я не вижу в вас плохого, вы неправы… потому как знаю вас. Вы любите первой любовью и, вероятно, очень сильно… потому, полагаю, сами не прекратите этого никогда, просто не сможете.

— И как же тогда… как вы себе это представляете? — вдруг тихо рассмеялась она, — после оскорблений, после тона, которым вы со мной говорите? На что вы сейчас рассчитываете, Фредерик?

— На вашу разумность и благодарность потом, после — когда поймете, что я вас не оскорблял. А защитил в очередной раз. И что другого выхода у меня просто нет. Не тяните время, Таис… его совсем мало у нас. Не уверен, кстати, станет ли молчать прислуга. Так что хотя бы ночь в одной постели необходима, раз вы ждете ребенка.

— Прошу только… не срывайте на мне злость, — затушив свечу пальцами, шагнула она к постели.

— А вот вы плохо меня знаете. Вы слишком дороги мне, чтобы не оставить нам в дальнейшем и шанса…

Вначале он просто лежал рядом, обнимая жену и дав успокоиться ее дыханию. Прижимал к сердцу, давая ей услышать его волнение. Поцеловал волосы, висок… Ему нужен был малейший отклик, ничтожный, пускай даже едва заметный. Потому что да — и не представлял, и не рассчитывал… не уверен был, что сможет и способен… выставив условием, практически сделав ультиматум. Без ее желания и согласия.

Если сравнить позор общественный, что однозначно предстоял бы в будущем, потому что она продолжит изменять — без сомнения… и то, чем он станет чувствовать себя, беспардонно, безо всякого согласия взяв женщину… выхода всегда два? Сейчас он не видел ни одного.

Но, тихо вздохнув, она обняла его в ответ, и сразу — внутреннее ликование! Радость оттого, что не омерзителен после всего, или... не настолько омерзителен? Что хотя бы понимает. И что-то еще малообъяснимое — неважно… все это придало уверенности и решимости.

Их близость была короткой — слишком долго ждал, слишком давно желал ее. Таис не протестовала и не плакала, осталась потом лежать в его объятьях, на его плече. Тихо дышала… близкая, теплая и пахнущая яблоками и молоком. Наверное, и он теперь пах им, потому что, ощутив на себе липкую влагу, замер. Но потом понял…

— Пора кормить… ребенка?

— Нет, Даша позовет, когда… — и он опять приник щекой к полной от молока груди.

Может потому и тянул с решением… раньше казалось, что нужно подождать, когда ее тело избавится от напоминания о том — другом. Но вот — материнское молоко… оно ведь тоже?.. Но неприятия в связи с этим не возникло, только стал еще осторожнее.

А в какой-то момент она провела рукой по его волосам… ласково или жалеючи? Неважно.

Отто был прав… понимал он в очередной раз — нельзя давать женщине власть над собой. Потому что она может стать безграничной и даже порабощающей. Простое движение по сути… ничего для нее не значащее, скорее всего, вдруг наполнило его ощущением немыслимого счастья. Огромное, яркое, светлое… оно переполняло и рвалось изнутри, не находя выхода в словах — боялся вспугнуть. Громко дышать и то боялся. Как-то иначе тоже… страшился сделать что-то не так.

— Отдыхайте, Таис…

Потом, кажется, понял, что так она показала, что принимает его условия, согласилась с ним — без радости, но хотя бы с пониманием. А ощущение счастья незаметно перетекло в спокойную решимость и уверенность, что сможет защитить свою женщину и свою семью.

Но если бы на этом все и закончилось! Ему достаточно было даже этих крох. И еще надежды — у них появилось время.

Но в дверь тихо стукнули…

— Это же Дашша? — приподнялся он на локте.

— Да, мне пора. Спи.

Еще какое-то время он так и сяк ворочал в себе это «спи». Спать не получалось. Нужно было дождаться ее и уточнить — она сознательно… или случайно перешла на «ты»? Близость сама собой предполагает подобное? Его родители всегда были на «вы». В России или… может быть и везде подобное принято? И насколько обязательно? Знак чего? Хорошо это или плохо для него — пытался понять.

Таис не возвращалась уже довольно долго, и он встал, натянул подштанники и вышел из спальни, вступив в домашние туфли из коричневой замши. Мягкие и без каблука, они давали ступать тихо, почти неслышно. Чуть приотворив соседнюю дверь, он заглянул туда — Дашша в одиночестве тихо напевала что-то, ритмично касаясь ладонью пеленки, укутавшей малыша лишь наполовину. Вверху он был одет в мягкую кофточку и уже спал, раскинув поднятые кверху ручки.

— Спит? — шагнул он ближе, рассматривая крохотное личико.

Непонятно на кого похож, слишком мал… да и важно ли?

— Где Таис? — поинтересовался у замершей молча няньки.

— Внизу? До ветру должно сошла…

Поняв только первое слово, Фредерик додумал сам и решил вернуться в кровать, но странные звуки с первого этажа заставили насторожиться и прислушаться. Плачет… рыдает? Нет — скорее это была какая-то мелодия.

Спустившись вниз по лестнице, он прислонился спиной к стене возле двери в гостиную и прислушался. Рассохшиеся от времени створки прилегали друг к другу недостаточно плотно — следовало учесть это на будущее… поэтому давали расслышать и слова, и будто даже… легкий топот, скрип половиц?

— …. шальная императрица! И… страна берет с тебя пример. Легко влюбиться императрице, когда так страс-стно… бирюзовым взглядом… смотрит о-фи-цер-р! — выводила Таис, — ах… младший лейтенант! Мальчик молодой! Все хотят потанцевать с тобо-о-ой….. Оуу! Полковнику никто-о… не пише-ет, полковника никто не жде-е-от!..

Затем последовал тихий хмык. Без слез, без любых признаков женской истерики. Или же она была внутренней, тихой и поддавалась контролю. Но обязательно должна была как-то выплеснуться и точно требовала уединения. Что-то подобное хоть раз испытывал, наверное, каждый. И он тоже.

Фредерик опустился на стул…

— Подари мне, Санта, антидепрессанты… антидепрессанты подари мне, Санта…

Очевидно, русский язык он знал еще недостаточно хорошо.

И, поднимаясь потом по лестнице, казалось, тащил на себе всю тяжесть мира.

Все то хорошее, что успел испытать этой ночью — вспышка счастья, мимолетная радость, надежда… все пошло прахом. Из того, что там было сейчас, понял одно — ейочень плохо. Чего уж… следовало признать — принуждение было. Но она… не он! Это она сделала это принуждение более мягким и терпимым, а может и возможным вообще. Понимала ли это сама? Вряд ли… Скорее, видела в нем чудовище, способное на все, что угодно и постаралась как-то сгладить... интуитивно, по-женски — все равно же им пришлось бы как-то сосуществовать рядом.

Дождался ее возвращения в постель, отвернувшись к стене. Когда темнота за окном сменилась предутренней серостью, осторожно перебрался на край кровати и встал с нее. Таис спала. Или делала вид, что спит. От нее пахло вином… или ему показалось.

Ганс подъехал вовремя, а дальше они ехали по утреннему Штутгарту.

Фредерик нервничал и злился. На грохот экипажей по брусчатке и оглушительные крики зазывал-торговцев на Шиллерплац… на в десятки раз усилившийся стук конских копыт и дребезжание кареты на Дворцовой, где гуляло эхо… на настырную головную боль и короля тоже. На себя, в конце концов!

После традиционного завтрака, к которому он почти не прикоснулся, только много пил, монарх жестом пригласил его в свой кабинет. Следом вошли двое в черном, незнакомых ему ранее по службе или дворцу.

— Герр Бронхарт и герр Шлиц, — кратко представил король мужчин племяннику, — у них есть ряд вопросов к тебе, Фредерик. Я разрешаю ответить на них и даже настаиваю на этом.

Племянник кивнул.

— Внимательно слушаю вас, господа.

— Герр принц… не показалось ли вам что-либо странным в поведении вашей супруги? — глухо, будто бы сорванным когда-то голосом, поинтересовался один из мужчин.

Фредерик задумался…

— Что-либо? Слабо сказано… когда в ней странно все, — и усмехнулся ядовито, — к примеру, кинжал под подушкой. Вернувшись из Пруссии, этой ночью я его обнаружил.

— Зачем ей кинжал? — завис король.

— Боялась оставаться в доме одна? Прислуга приходящая, кроме разве русской няньки. Я позабочусь об этом.

— Можно взглянуть на это оружие?

— Там ничего особенного, — удивился племянник, — русский морской кортик, память об отце. И потом — япозволил ей продолжать в том же духе, раз ей так спокойнее.

— Но… грабят на дорогах, не в городе. И что — она стала бы отбиваться кинжалом?

— Она русская, откуда мне знать? — пожал плечами Фредерик, вызвав жест раздражения у короля: — Нет, мать ее из прусских Тромменау, но воспитание… воспитание! Еще странности от Таис? У нее всего пять парадных платьев… нет личной горничной, только нянька… каждый день она таскает ребенка в сад, и он проводит там едва ли не весь день… она любит математику и знает ее лучше нотной грамоты. А еще она не любит комплиментов, не умеет их принимать.

— Ваша жена хороша собой, — осторожно то ли предположил, то ли резюмировал второй мужчина. У этого был приятный вкрадчивый баритон.

— После родов стала нравиться мне гораздо больше, — подумав, согласился муж: — Ранее была слишком худа, но мила — не отнять. И мне нравятся ее песни. А вам, Ваше величество?

— Недурны, — кратко подтвердил Вильгельм.

— Что еще?.. — задумался Фредерик, — главная странность — она не стремится ко Двору, хотя возможность такая имеется. И еще — купила ужасный дом… я навещаю ее там, но постоянно жить в той тесноте невозможно.

— А причина?

— Могу только догадываться. Полагаю… виной тому длительное обучение в Институте благородных девиц в Санкт-Петербурге. Кажется, двенадцать лет и без права выхода все эти годы. Огромные помещения классов, залов, спален и даже коридоров — по ее рассказам… Совместно с бытовыми и дисциплинарными невзгодами периода обучения все это могло заставить ее искать противоположностей. Здесь противоположность полнейшая… вы видели этот дом, Ваше величество.

— Согласен, там тесно. Но довольно мило, — опять пришлось признать королю.

— Все, что связано с Таис, мило, — кивнул Фредерик, — наш сын также весьма мил, но еще слишком мал.

— А особенные способности вашей жены… возможно — к провидению?

— Так… — медленно встал Фредерик, — Ваше величество… с какой стати я должен отвечать на вопросы посторонних о делах семьи, имеющей отношение к королевскому дому? Полагаю, подобные вещи должно обсуждать лишь в семейном кругу. Но вы приказали, и я отвечу на любой вопрос... но только если он разумный. О каком, черт возьми, предвидении идет речь?!

— Провидении, — поправил его баритон, — оно всегда либо божественной, либо дьявольской природы.

— Выйдите, господа… ненадолго, — велел Вильгельм.

Когда дверь за мужчинами закрылась, рявкнул племяннику:

— Сядь! Возможно и зря я их позвал... Но мне, представь, действительно довелось слышать, как она уверенно говорит о будущем, будто хорошо знает его.

— Что именно? Любопытно, — заинтересованно потянулся к нему Фредерик, — вы хорошо знаете их язык? Признаться, вчера она что-то пела, но я ни черта не понял! Было неприятно. До этого был уверен, что достаточно хорошо знаю русский. Вы также… из-за этого так расстроились?

— В том-то и дело… я чувствовал себя странно, будто пребывая под гипнозом. Твоя Таис имеет странное влияние на меня… почти магическое. Что у вас с ней сейчас?

— Всю эту ночь я работал над тем, чтобы у нас появился второй… и такой же милый ребенок, — расстроенно прошептал Фредерик, пряча взгляд: — Чтобы ей было чем заняться, кроме предвидения.

— Провидения! Это разные вещи в конце концов!

— Чтобы не стало времени на то и другое!

— Ты чем-то расстроен?

— Мы повздорили… она провинилась и наказана.

— Как именно… и за что?

— За дело, Ваше величество. А как? Достаточно. Я буду просить о возвращении меня на службу в Штутгарт хотя бы до тех пор, пока она опять не понесет. А далее я опять в полном вашем распоряжении. Кажется, речь шла о посольстве во Франции?

— Иди... — дождавшись, когда племянник подойдет к двери, король применил излюбленный свой прием — неожиданность: — Мне доложили… я знаю в чем провинность твоей жены. Это Бад-Урах, не так ли?

Фредерик замер и обернулся, побледнев:

— И насколько широко разошлась новость… мне уже стоит писать прошение на развенчание? Она призналась сама, стояла на коленях и молила о прощении… опухла от слез. Так что скажете, Ваше величество — развод? — сжалось все внутри в страхе ожидания.

— Ты хочешь его? К вашему сыну питает слабость Ее высочество… до следующей твоей женитьбы он всяко будет присмотрен.

— Нет, не хочу. Таис небезнадежна и все еще интересна мне. Но и вы мне, как отец теперь — я обязательно прислушаюсь к вашему решению.

— Тогда иди и делай детей, — вздохнул король, — новость не разошлась, знаю лишь я, сынок. Ступай, вы ужасно расстроили меня. Она и ты тоже, — махнул он рукой, отходя к окну.

— Простите… — прикрыл за собой дверь Фредерик и обвел расстроенным взглядом помещение — оба в черном встали и опять похоже ожидали приглашения к королю. Склонились перед принцем в коротком поклоне, тот кивнул в ответ.

По паркету шаги раздавались гулко и нагло, но мужчина не сдерживал шаг. В груди как собралось комом, так и не отпускало. Расправив плечи, он быстро спускался по парадной лестнице… кивал кому-то и думал, вспоминал… Вспомнил наконец! И тихо чертыхнулся, растерянно обводя взглядом совсем недавно отвоеванное у пыльного плаца пространство Дворцовой площади… Бросилась в глаза Юбилейная колонна, установленная в честь 25-летия правления Вильгельма.

Свою карету обнаружил чуть в стороне от нее. Быстрее было подойти самому…

Дома сразу же увидел Таис, застав на кухне — та давала распоряжения по ужину. Спокойно обернулась к нему и так же спокойно поинтересовалась:

— Как вы относитесь к запеченной на углях речной рыбе?

— Прекрасно. Прошу вас в гостиную… кстати — она легко прослушивается. Дверь рассохлась.

— Мои люди не подслушивают.

— Могут случайно услышать не предназначенное для их ушей, а потом либо нечаянно проговориться об этом… либо сознаться под давлением.

— Кому это? — наконец взглянула на него жена.

— Вами по какой-то причине заинтересовались адепты Гёрреса. Есть такой мистик от католичества, к счастью, обосновавшийся не в Вюртемберге. Он весьма влиятелен, но, скорее всего, о нем вы не знаете.

— Иоганн Йозеф Гёррес… отчего же? Наслышана о нем от духовника Ольги Николаевны. Древний старик, живет в Мюнхене. А вот само учение помню смутно, — призналась Таис.

— Лучше бы вам вспомнить, где и когда занимались прорицательством… то есть — провидением. Король вас услыхал и, как я понимаю, слегка этим напуган. Или даже не слегка… впечатление получилось сильным, раз вызвал ворон. Что поделать — с годами растет и мнительность. И, в связи с этим, простите, Таис… но в вашем доме я задержусь, — решительно заявил Фредерик.

И он, и она старательно держали тон, выражение лиц и, в общем и целом, у обоих это получалось — делать отстраненный вид. Будто ничего и не было.

А может и не было… для него так точно — ничего из того, чем следовало гордиться или чему можно бы порадоваться или даже просто вспомнить, не травя себе душу. А для нее? Чем это было для нее? Почудился ему ночью запах вина или нет? И тот нервический приступ, странные песни…

— Я говорил с ним. Как мог, мешая правду с ложью. Играл. Насколько удачно — посмотрим. Но сейчас мы в безопасности… наверное. Следует быть осторожными, Вильгельм непредсказуем, но… пока что живем, как жили, — поделился он сомнениями, глядя в женское лицо почти заискивающе. Одернул себя, отворачиваясь.

— Звучит, как план — живем, как жили, — донеслось отстраненно, — я принесу вам сейчас письмо к Константину Николаевичу… проверьте текст и отправьте.

— Да будет вам! — рыкнул зло, — сами и отправляйте… я отъеду ненадолго

Бежать отсюда! Он чувствовал себя полностью выпотрошенным какими-то десятью минутами разговора.

— Нет. На конверте ваше имя, опечатайте своей печатью. Мне нельзя туда писать, — спокойно объяснила женщина, уходя наверх: — Жду вас к ужину.

Хотелось сказать, чтобы не ждала. А еще — выспаться, отдохнуть в своем доме. Но жить придется здесь. Во всяком случае, пока не прояснится ситуация с воронами. Хотя вряд ли там что-то действительно серьезное.

— Буду.

А пока можно было съездить и действительно — выспаться. Потому что думалось и то с трудом. Плохо было… одиночество, растерянность, беспомощность — все это вернулось и ощущалось почти, как в детстве, когда его оторвали от матери.

Нужен был сон, возможно все дело в этом.

И опять стучали по брусчатке конские копыта, вбивая в голову гвозди.

Права Таис… все ушло, ничего даже из тех крох не осталось. Стало ли ему спокойнее? Безусловно. Лучше? Точно нет.

Всегда ненавидела скандалы. Не знаю, с чем даже сравнить… но всё во мне противилось выяснению отношений методом обоюдных оскорблений и ора вместо того, чтобы цивилизованно донести свою точку зрения до оппонента разумным словом и убедить его таким образом в своей правоте.

Сейчас я не смогла ни того, ни другого. Скандалить не умела, а права не была.

Такой Фредерик… он был невыносим и будто даже немного опасен, но, что самое страшное — совершенно прав. Во всем, кроме разве отношения ко мне Кости. И еще одно выяснилось — я клинический тормоз, раз до сих пор так и не приняла для себя здешних реалий целиком и полностью.

Сегодня меня окунули в них с головой.

Нет здесь гендерного равенства и быть не может. Это в наше время тест ДНК даст четкий ответ. Здесь же супруг имеет полное право требовать верности от жены, соблюдая или не соблюдая ее сам, по одной простой причине — она призвана продолжитьего род и часто это единственная ее обязанность. Отсюда и череда «приличий», тонко регулирующих поведение в том числе женщин высшего общества — к ним они особенно безжалостны.

Понятия этих норм с пеленок вырезаются на подкорке гувернантками-мозгоклюйками, а если требуется, то и закрепляются розгами. И, конечно, наглядным примером служит поведение родственниц и не только…

Восходя на эшафот уже в рубище, обритая наголо и босая, Мария-Антуанетта нечаянно наступила кому-то на ногу.

— Ах, месье… простите, я не хотела этого!

В виду гильотины, при виде которой даже мужчины порой теряли сознание, королева проявила вежливость. И вряд ли это пример неслыханного самообладания. Скорее всего, на автомате сработало вложенное в голову с детства и реагировать на конфуз иначе она просто не могла.

Гувернанток у меня не было, но я же все это знала! Так почему не примерила на себя?

И что нет у нас с Костей будущего, тоже знала, но опять Фредерик прав — сама покончить с этим не смогла бы.

И факт, что совсем не считалась с человеком, давшем моему ребенку свое имя, считая себя умнее, успешнее и лучше него.

И еще об одном я забыла: если не решил проблему сразу, нельзя ковырять ее бесконечно, станет только хуже — правило, установленное сестрой в своей семье. В результате нарвалась на грубость. Все уже было сказано, но нет же — «наша песня хороша…»

Его требование…

Стеснение и неловкость ерунда, от этого еще никто не умирал. И к сексу я относилась просто, как многие в мое время — как к способу. Зачать ребенка, получить удовольствие, стать ближе к любимому человеку… Использовать пьяного в стельку мужика (господь отвел) — способ расстаться с залежалой девственностью. И способ перезаключения нового договора с мужем не был для меня всемирной трагедией.

Если бы не Костя.

Мне в сто раз легче было сказать Фредерику об очередном приплоде, чем представить Константина Николаевича, радостно спешащего в уединенное место, чтобы прочесть долгожданное письмо. Перед глазами стояло — вот он поспешно разрезает конверт… обязательно специальным ножом, а как иначе? Разворачивает лист, вдыхая его запах и впивается жадным взглядом в строки, с улыбкой узнавая корявый почерк… Но постепенно радость уходит с его лица, оно делается жестким и даже суровым. И неверие… и ошеломленное понимание потом… обида, боль, страдание. Разочарование, презрение, брезгливость?

Я пережила бы. Страшнее было ранить его, сознательно причинив боль, когда там и так не все в порядке. Он не рассказывал, но я же понимала, видела.

Костя или дети? Да вроде как… и вопрос не вопрос.

Ничего неприятного в нашей с Фредериком близости не было. Чистый запах другого мужчины, его касания, дыхание — трудное, потом тихое, спокойное. Как и обещал, он не стал затягивать — и правда почти формальность. И его нежность ко мне… она примиряла и даже трогала.

И вместе с тем что-то тихо ломалось во мне. И сломалось.

Психика сложная штука. В какой момент рванет — бог знает. Я и не надеялась, что все будет легко. Так и случилось — чуть с опозданием, но откат грянул.

Это что-то мимо разума. Что-то из далеких глубин сознания и не поддающееся контролю — больное зудящее беспокойство или даже страх, ломка, как у наркомана. Или алкоголика — пришло на миг в голову. И тут я поняла… если сейчас не выпью, сдохну. Всего бокал. И не водки же? Я наливала вино трясущимися руками, проливая его и захлебываясь слюной. Жадно пила потом мелкими глотками — как антидот, как спасение.

В голову ударило сразу, пробило, как кувалдой. А дальше фестиваль в голове… Кажется, переводится, как «веселый, праздничный»? Я и праздновала. И черт знает что именно, но ощущение это — скорой, немедленной гибели… оно ушло. Вместо него рисовался страх, что алкоголь навредит детям и он набирал силу, вытесняя другие-прочие переживания.

Поднималась наверх, цепляясь за перила. С одного-то бокала. В постели с трудом согрелась. И спала, не спала… сон, не сон, но утром я встала сразу вслед за мужем. Встала быстро, с ребенком это уже привычка и… закружилась голова, потемнело в глазах… шлепнувшись обратно на кровать, я часто задышала носом, унимая тошноту.

Второй раз вставала осторожно. Постояла у окна, глядя вдаль и прислушиваясь. Дождавшись отъезда экипажа, спустилась попить воды, что-то еще кинула в рот… и села писать письмо.

Покончив с ним, устало прикрыла воспаленные глаза, горько усмехнувшись — все-таки не смогла… рука не поднялась. Не получалось у меня рвать в ошметки, чтобы жестко и даже жестоко… а по сути, милосердно — сразу и полностью освободив от себя. Полная определенность всегда предпочтительнее и особенно это касается мужчин. Для себя я тоже выбрала бы ее.

А с Костей поступила по сучьи — пожалела его.

Ни слова не написала о прошлой ночи — только то, что узнал Вильгельм и был с ним разговор… и передо мной встал выбор — позорная свобода или ребенок и семейная жизнь. И что вариантов нет, да и в принципе их у нас не было. Что наша история прекрасна и никогда не закончится во мне, да только на кону репутация. Сына, мужа, моя и Ольге Николаевне тоже в случае чего досталось бы. Что в первую очередь я мать. Просила больше не писать и вроде действительно рассталась, бросила… но не обидно, а как бы… вынужденно, что ли? С сожалением между строк и амурами в сердце.

Но это гадство и все, на что я оказалась способна. А не понравится ему, пусть дописывает сам. Я — пас!

А тут еще и Даша… встала на пороге.

— Кормить пора? Сейчас подойду…

— Вы повыли бы, что ли, барыня… лишнее сразу и уйдет. А то, как бы внутрь не пошло… нельзя в себе запирать.

— Иди себе, Даша, иди! Благодарность тебе за заботу, но я уж тут… как-нибудь, — психанула я. Ну и разревелась понятно. Вернее, завыла, как и рекомендовали.

Выла ей в живот, цепляясь, как за соломинку, а она обнимала меня, что-то бормотала… изо всего затуманенный мозг в какой-то момент выхватил слово «барин».

Барин… Продрав глаза, я взглянула на часы и засобиралась, заспешила — причесываться, одеваться, умываться ледяной водой. Подступала очередная паническая волна — что делать, что говорить, как держаться после всего?

Плеснув в лицо раз десять, усмехнулась — как… да так — с достоинством! А там посмотрим.

Достоинство далось трудно. Какое на хрен… и откуда?! Если со вчерашнего дня в голове каша.

Но, наверное, он все понял и подыграл. И опять давило в груди, подбираясь к горлу и глазам… Вспомнилось некстати, как жался ко мне ночью — как бездомный котенок, выпрашивая крохи ласки. Взрослый мужик… замер и боялся дышать под моими пальцами, молча напрашиваясь уже не на секс — отнюдь, а на каплю тепла. Щедро делился своим.

Да что ж такое?! И я ответила резко, почти нахамила, сбежала… Дура.

Хотя, в принципе, неплохо и справилась со своими переживаниями, достаточно быстро. Но окончательно мозги встали на место во время ужина.

С появлением Фредерика в нашем доме женщины мои оживились. О Даше молчу, но и Эльза засуетилась с удвоенной силой, стараясь готовить не просто еду, но даже некие изыски.

Швабы, насколько я уже знала, особенно любили супы, за что и заслужили прозвище «суповые швабы». Вот и в этот раз Эльза не ограничилась запеченным в травах голубым сигом с Боденского озера, но и сготовила сытный и надо сказать — до этого вполне привечаемый мною суп под неаппетитным названием «кислая требуха».

Кишки для него можно было купить уже «белыми», то есть очищенными, вымоченными и даже отваренными. Их резали тонкими полосками, тушили в мучной пассеровке и в конце приправляли уксусом. Съедобно, вполне… но оказалось — не сейчас, не в моем состоянии.

Даже смотреть, с каким аппетитом Фредерик поглощает это блюдо, было не по себе. Но самый капец настал, когда Эльза подала десерт — мои любимые яблоки в кляре, апфелькюхле, обжаренные во фритюре. В это время излишки масла не убирали, выложив на бумажное полотенце… кроме того, в этот раз кляр Эльза сделала несладким и на пиве. По желанию можно было присыпать яблочные кружочки сахарной пудрой… я так и сделала, но вкус пива с жиром забил всё.

До Дашиного закутка добежать я успела — помнила, что там всегда стоит ведро для отходов при готовке травяных отваров, настоев, растираний и кремов.

Вернувшись потом за стол, извинилась:

— Простите. Сутки без свежего воздуха — возможно из-за этого… со страхом вспоминаю позднюю осень и зиму. Неделями сидеть в доме… сырость, туман, — забалтывала я откровенную неловкость.

Помолчав, Фредерик тихо спросил, кашлянув:

— А как вы… относитесь к Франции? В Париже туманы не так часты. Этой осенью меня ждут в нашем посольстве. И если выехать в ближайшее время, вы перенесете дорогу гораздо легче. Да и расстояния несоизмеримы. Хотите в Париж, Таис? Мы снимем дом в Сен-Жерменском предместье. Или же квартал Шоссе-д-Антен… он соседствует с Большими бульварами и имеет репутацию шумного царства богатства и моды. Впрочем, у нас дети и Сен-Жермен все же… — рассуждал он, соблазняя меня Парижем.

А я замерла, вылупив на него глаза и медленно замерзая внутри. До этого все казалось еще далеким, еще не совсем реальным — почему-то, но вот сейчас…

Франция, Париж, 48 год, февраль — со скоростью калейдоскопа сменялись у меня в голове кадры: разобранная брусчатка, баррикады, кровь, голодная ярость, грабежи и насилие… Все то же, что и в 1789-м и 1830-м, только с более широким применением огнестрельного оружия — очередная французская революция. Французы всегда были склонны к анархии, она у них в крови. Хлеба не надо, дай только повоевать, выпить и погулять! Но и не только это… на этот раз причин для революции более, чем достаточно.

— Откажитесь от работы во Франции, Фредерик, — комкала я в руках салфетку, — прошу вас… очень вас прошу.

— Невозможно, Таис. Все уже решено и отказываться нет причин. К тому же это хорошая, выгодная должность. Мне оказано доверие…

— Да черт возьми, — прошипела я, — мы же семья с вами, мы же уже семья! Вы нужны мне, не уезжайте. Пожалуйста! Я больше не смогу одна, Фредерик, я не готова вас терять!

— Зачем же терять? — взволнованно всматривался он в мое лицо, — едемте вместе. Это возможно и даже желательно.

— Не рассматривается! — отвернулась я.

При мысли… представив, что с ним что-то случится, а может и самое плохое, внутренности скрутило узлом. Я прикрыла веки и часто задышала носом, паникуя… Не готова, не хочу, не могу больше терять. Ни за что!

— Эльза, выйди на кухню пожалуйста, — сквозь зубы попросила я кухарку, испуганно замершую в дверях гостиной и прячущую руки под фартуком.

— Фредерик… — собралась я с духом, когда она прикрыла за собой дверь. И вспомнила о ненадежности этого помещения, что оно прослушивается: — Мне нужно сказать вам… пойдемте в спальню, это очень важный разговор.

— Вам нужно прийти в себя — испарина… Позвать Дашшу, Таис? Давайте отложим на потом, — встав со своего места, подошел он ко мне со спины и положил руки на плечи, заглядывая сбоку в лицо.

Я ухватилась за них, сжала его пальцы. Наверное, нужно было испугаться вот так — почти до усрачки… чтобы понять, что моя личная катастрофа не что иное, как песчинка в масштабе того, что будет происходить в течении следующих двух лет.

Я не знала где искать нору, чтобы забиться в нее с детьми. Не представляла, что делать, останься я одна, без мужа. Его полгода не было рядом, но он всегда подразумевался. Да, я могла забыть о нем и не вспоминать неделями, но всегда знала — Фредерик есть, он обязательно впряжется и поможет, случись вдруг полный аллес. Как я без него? Кто я без него, когда начнется вся эта вакханалия? А она же начнется.

— Пойдемте, нужно… я настаиваю.

— Пойдемте. Позвольте, я подстрахую вас на лестнице — вы бледны, Таис, — поддержал он меня под руку.

— Обязательно. Я точно сейчас… не в форме, — бормотала я, соображая с чего начать.

— Порой вы так странно выражаетесь, — улыбался он, — но мне нравится.

— И об этом тоже… — пообещала я.

Заглянув к Даше и Диме, я поняла, что время на подумать у меня есть — она собирала малыша на прогулку. Фредерик вызвался помочь. Я сидела и думала…

Не было у меня выхода.

Да и устала я… а стану уставать еще больше. Не уверена, что потяну сама, что справлюсь.

В Россию нельзя, там еще непонятно что с холерой, да и кто меня отпустит? Вести оттуда ползли, как улитки. Вюртемберг также вдохнет революционных миазмов от Франции. Спрятаться в том домике в глухом Бад-Урахе? Но Фредерик уедет и кто станет охранять трех баб, кому мы нужны охранять нас — даже в мирное время? Разве королевскому шпиону, но Вильгельму точно будет не до меня.

Вернувшись в спальню, муж чуть задержался у порога, но потом решительно прошел и сел рядом со мной.

Я страшный трус — понимала я. Ни разу не воин, ни разу не стоик. Я трус и я боюсь… и уже вполне себе определилась — чего все-таки боюсь больше.

Неловкость прошлой ночи ушла, я переосмыслила приоритеты. Взяв ладонь мужа в свои… неожиданно это придало ощущения безопасности, я прикрыла глаза. Сама себе сейчас казалась ничтожной, маленькой и слабой. Он — почти всесильным. Решившись окончательно, я заговорила. Простыми, рубленными энциклопедическими фразами:

— Четырнадцатого февраля следующего года во Франции случится очередная революция… Предпосылкой для нее станет политика Луи-Филиппа, сделавшего ставку на власть банкиров… Экономический кризис поздней осени этого года ударит по всем слоям общества, но для рабочих он станет вдвойне невыносим, так как наступит на фоне голода, вызванного неурожаем прошлого года и картофельной болезнью. В городах Европы… и Франции также в этом году цены на продовольствие подскочили вдвое, кое-где дело дошло до голодных бунтов с разгромом хлебных лавок. А бунты эти, понятно, подавлялись войсками. А еще кризис станет причиной массовой безработицы... На этом фоне оргия зарвавшейся и потерявшей всякий страх олигархии банкиров и коррупционеров покажется людям совсем уж… станет вдвойне невыносимой.

— Таис, постойте! — сжал он мои ладони, накрыв их второй рукой: — Это же то самое…

— Но и это еще не все, — не слушала я его, — события во Франции станут искрой, воспламенившей либеральные восстания во многих государствах Европы, в особенности в странах Германского союза и Вюртемберге в том числе…

— Таис, прекратите немедленно! — развернув к себе, встряхнул он меня за плечи.

Договаривала я, уже глядя ему в глаза:

— … а также в Италии и Венгрии, восставшей против власти Австрии. Кроме буржуазно-демократических призывов и возрастающей популярности коммунистических лозунгов, в странах за пределами Франции цели революций будут связаны с набирающими силу национально-освободительными движениями. Инициатива Франции окажется заразной, как болезнь… это будет общеевропейское восстание, и в будущем оно получит имя «весны народов». Беспорядки продлятся два года. Не уезжайте, не бросайте нас, Фредерик… Христа ради не бросайте! Димка, Настенька...

— Я предлагал вам Париж. Похоже на то, что я вас бросаю? — встав, подошел он к окну: — А теперь объясните — зачем вы все это говорили? Нет, звучит стройно… в духе прочего здравомыслия и логики, кои вы не раз выказывали. Но дата, Таис? Четырнадцатое февраля. Вы так в ней уверены? Французы не делают революций зимой, — усмехнулся.

— Благодарю вас, Фредерик.

— За что?

— Я отвечу по порядку — благодарность за то, что не оставите. Мне нужны хотя бы относительное спокойствие и уверенность в завтрашнем дне, потому что сама я нестабильна и причин тому тьма, — выдохнула я, не отрывая взгляда от его лица: — Теперь о дате — нет, я уже не совсем уверена. Четырнадцатое, двадцатое… но это случится. Теперь — почему я рассказала вам? Вы полагаете, это те пророчества, которыми интересовались адепты Гёрреса, и я демонстрирую свои способности? Нет. Просто я тоже умею бить словом и ставить ультиматумы, и я сделаю это, но вначале… вначале хочу, чтобы вы запомнили — я очень люблю вас и переживаю, что в Париже с вами случится что-то нехорошее. Люблю, как брата, друга, защитника и даже сообщника… но не так, как вы хотите и заслуживаете.

— Вот даже как… — хмыкнул он, рассматривая мое лицо с вызывающим интересом.

— Неприятно, но выслушайте. Я была честной женщиной, Фредерик, потому что знала только одного мужчину, шлюхой меня сделали вы, консумировав брак. Но я не обвиняю вас, так вы и правда помогли мне прекратить запретные отношения. Но при этом еще и закрыли свой… завершили ситуацию, довели ее до логического финала. Я поняла вас и приняла это, но близости у нас больше не будет. У меня ни с кем ее не будет, только не оставьте меня своим покровительством хотя бы пока не рожу. Почему-то чувствую, что так легко и просто, как первый раз, не будет и… страшновато, знаете ли, — попыталась я улыбнуться, — на днях буквально я поняла, что природа все же дала мне материнский инстинкт — я очень хочу этого ребенка… очень хочу дочку.

— И даже имя есть… потому, что ребенок этот — его! Меня осчастливить детьми вы не желаете. И даже где-то в далеком будущем, — зло съязвил он.

— Помните, что я очень люблю вас, Фредерик, вы дороги мне… Нет, потому что этот ребенок — мой. Как и Димитрий, он будет воспитан в бесконечном уважении к своему отцу — к вам. Я могла бы родить вам детей, но не в этом же дело! В вас огромная потребность в любви и как же я хочу, чтоб вы ее нашли!

— Не нуждаюсь в вашей жалости! — отрезал муж.

— Зря. Хорошее чувство, если оно о небезразличии и сопереживании. Но без нежности, Фредерик. Ночью я поняла, что не смогу… не получается у меня!

— С вами я не был так жесток, — медленно произнес он, пристально глядя мне в глаза.

— Да ладно! — восхитилась я, — ну, как скажете. И не спешите судить меня. Я тоже не сразу признала вашу правоту. Сейчас всё, как вы хотели — я порвала с Романовым, правда сделаю это в два этапа… не смогла, не получилось сразу.

— А меня жалеть необязательно, — прозвучало задумчиво.

— Вы же не хотите жалости! Но я выполнила ваше требование.

— Звучит, как свершение или подвиг, — горько хмыкнул муж, — все оказалось так плохо?

— Нет, Фредерик… я вспомнила, как когда-то и сама что-то такое планировала и подумала — а вдруг и правда у нас получится? Дело не в том, как было в постели… прекрасно все было, и не в вас — просто потом я почувствовала себя шлюхой. Давайте останемся на время семьей, но не как муж и жена, а как брат и сестра… я всегда прикрою ваши тылы, а вы мои. И ищите женщину, ищите свою женщину! Вас легко полюбить, вы замечательный — заботливый, умный, красивый… но не мой.

— Благодарю, — шутовски поклонился он и сразу потух, сник: — Ну… по крайней мере, вы честны со мной.

— И всегда буду. Поэтому еще одно… ужасно боюсь вашей реакции!

— И опять вы изъясняетесь странно, — тяжело опустился он в кресло и прикрыл глаза. А я тихонечко выдохнула — хороший знак. Невербалика… сейчас она о том, что человек чуть расслабился, выдохнул…

Бывает лечение через боль, но врачи всегда стараются ее купировать. Фредерик рядом, и у меня есть такая возможность — купировать, смягчить ее. Искренность, убеждение, поступки… есть время и возможность показать, как дорог он мне и я докажу это сейчас или со временем.

А Костя далеко.

У нас — там… расставание через сообщение считалось особо циничным и жестоким. Я солидарна с этим, поэтому тоже постаралась купировать его боль… рубила хвост частями? Или все-таки проявила милосердие, оставив кроху надежды, но заставив сомневаться и потихоньку привыкать к мысли? Без понятия, как надо и как лучше. Но мне показалось — так ему будет чуточку легче.

Причины я указала убедительные, но он же не смирится сразу, потребует еще объяснений, и тогда я отвечу еще убедительнее. Или согласится, потому что и сам понимает все сложности. Да и зачем ему неадекватная психованная стерва? Я же весь мозг ему сожру!

Мои песчинки… мои проблемы меркли, конечно, перед революциями и кризисами, но я должна их прожить. И желательно с минимальными потерями для себя и остальных участников этих проблем. Энергозатратный процесс, не надорваться бы…

— Иногда я изъясняюсь странно, согласна… Адепты, Фредерик. О чем вы с ними говорили, что они сказали?

Муж открыл глаза и отвел взгляд, вспоминая…

— Их интересовали ваши странности, и в моем объяснении они выглядели крайне невинно. Говорили, что такая способность, как у вас, есть или божественный, или диавольский произвол. Подумайте, где король мог слышать вас… в некоторые помещения дворца встроены слуховые трубы.

— Я подумаю, благодарю вас… Чей-то произвол? Скорее, наука. Наш Ломоносов сформулировал «всеобщий естественный закон», известный, как закон сохранения материи. Кратко — если в одном месте убудет, то в другом обязательно прибудет. Есть простой пример: сколько часов мы затрачиваем на сон, столько же отнимаем у бодрствования. Вы изучали естественные науки, должны знать — Юнг ввел термин «энергия». Как и закон сохранения материи, закон ее сохранения на это время уже практически доказан рядом ученых.

— Изучал… и рад, что в Институте благородных девиц настолько ответственно подходят к преподаванию естественных наук. Но нельзя ли сразу к предмету, Таис? Вы заходите слишком издали, — недовольно проворчал муж.

И все-таки он уже не растекался вяло по креслу, выглядел сейчас собранным и внимательным.

— Мы с Иваном Ивановичем Базаровым, духовником Ее высочества пришли к выводу, что закон сохранения энергии вполне себе относится и к нашей душе. Изначально данная Господом, она живет вечно и после смерти одного человека со временем возрождается в другом. Со мной Господь поступил совсем уж хитро… — печально улыбнулась я и спокойно изложила историю своей души. Все то же, что и Базарову — без подробностей о Таиной беременности и личных отношениях. Мазками, вскользь… пусть думает, что оба ребенка от Романова.

— … В той жизни я изучала историю искусства, но оно неразделимо с историей общества — государств, народов. У меня замечательная память, Фредерик и я многое помню об этом… уже нашем с вами периоде истории. Но не подробно, не в мелочах — профессионально смогу судить лишь об искусстве, да и то в основном изобразительном, декоративно-прикладном и архитектуре. Ампир, бидермайер, русский стиль, народные промыслы… Но основные вехи истории мне знакомы. Я знала о будущем голоде из-за болезни картофеля и предупредила о нем Вильгельма. Я знаю причины возникновения холеры и сделала все, чтобы в России узнали, как с ней бороться. И не только холера… я знаю причину возникновения многих болезней, причину массовых смертей от ран и при родах. И могла бы научить людей избегать этого. Знаю лекарство, могущее излечить почти все…

— Синяя плесень, — кивнув, напряженно произнес Фредерик.

— Она. Но я не сумею извлечь чистый препарат химическим путем. Меня такому не учили. И политические процессы… есть способы исключить самые ужасные из них, но только те, предпосылки к которым еще только закладываются. К примеру, Французскую революцию уже не предотвратить. Буржуа, ограбленные коррупционерами через акционирование железнодорожных компаний, обязательно поведут за собой голодные рабочие массы. Луи-Филипп не сделал ничего для того, чтобы защитить акционеров, пошел на поводу у банкиров… Мне не спасти весь мир, Фредерик! Способы есть, но нет возможностей. Оставим Францию французам. О Вюртемберге знаю одно — Карл и Ольга должны были жить в доме, подаренном вам Вильгельмом, и революционно настроенная толпа штурмовала его…

— Сейчас вы уже бредите, — прошептал муж.

— Если бы. С моим появлением здесь что-то уже меняется и это дает надежду, что хоть что-то, но я могу. К примеру, спасти вас, Фредерик. И доверилась я вам потому, что не могу молчать — во Франции будет опасно, откажитесь от должности.

Мужчина смотрел на меня с веселым… веселым! интересом. Развел руками:

— Не могу! Таис, вы женщина… вы слишком женщина, несмотря на свой ум и знания! И я верю вам, представьте себе! Несмотря на всю… абсурдность и дикость вашего рассказа, я верю, потому что… хочу верить. Но подумайте сами — а если бы я не снял форму и вдруг война? Это моя профессия, мой долг и избегать его преступно.

— Вы нужны здесь и не только мне! — рявкнула я, — с моими знаниями… в Бадене будет плохо, очень плохо, там вспыхнет настоящая революция — кровавая, герцога низложат. Австро-венгерская война… вы прославитесь, мы с вами продумаем ходы, аргументы…

— И все же лучше молчите обо всем этом, Таис. Мои возможности не так далеко ушли от ваших. И не с моей историей претендовать на то, чтобы стать авторитетом для Вильгельма. Он терпит меня, пока я послушен и предсказуем, все прочее вызовет только его гнев. И я уже не так сильно боюсь его… не подумайте, просто результата не будет. И вы также очень дороги мне, поэтому лучше молчите, Таис! Просто молчите и больше ни с кем не обсуждайте подобные вещи.

— Германии объединятся, Фредерик, и сделает это Бисмарк.

Он запрокинул лицо к потолку и рассмеялся.

— Отто… и в этом я верю вам, Таис — кто, если не он? Вы что — и это намерены предотвратить?

— Железом и кровью пройдет это объединение. И, кроме того, приведет в будущем к миллионным жертвам… Тридцать, нет — шестьдесят миллионов и даже больше погибших во второй мировой войне. Я не говорю уже о первой — кто их считал? А все потому, что Германия почувствует себя слишком сильной, способной выступить даже против России. Но все эти жертвы, и с ее стороны тоже, будут напрасны — Великого рейха, который строил Отто, не будет, потому что он сам создаст предпосылки к его краху… Так стоит ли мне молчать, Фредерик?! — сжимала я кулаки до побеления пальцев.

— И в чем же эти предпосылки, Таис? — спокойно поинтересовался он.

— Он рассорился с Россией, счел возможным диктовать ей. И это стало началом конца, все посыпалось… привело в итоге к первой, а потом и второй мировой войнам. Огнестрельное оружие к тому времени значительно усовершенствовали… сразу скажу — в этом я не сильна, помочь ничем не смогу. Миллионные жертвы, Фредерик! Войны, болезни! И я. Которую никто не станет слушать… не слышит, поэтому приходится заходить как-бы невзначай, издалека… строить из себя местного гения. Песни, кстати, также не мои — они из того времени, как и странные, пока еще не принятые в это время выражения и слова. Переспрашивайте о них, если что-то не поняли… Пожалуй, это и все. У меня все. Дальше решать вам.

Мы долго сидели молча. Уже стемнело и убывающее полнолуние больше не разгоняло сгущающуюся тьму — на Штутгарт наползали тучи. Настоящие осенние, судя по всему. Да и время уже.

— Не знаю, что сказать… — отозвался наконец мужчина, — Базаров, говорите? С ним я поговорил бы.

— Русская церковь в его лице верит мне. Но и ему нужны доказательства, хоть какие-то — трудно такое принять просто на веру, я понимаю.

— И вы уступили русской церкви все лавры от победы над холерой?

— А на кой они мне, скажите… что вы об этом знаете? — вскинулась я, — уже победа, действительно?

— Еще не полная, но болезнь больше не распространяется за границы карантина.

— А Крым, Москва? Мои сведения устарели.

— Чисты, насколько я помню.

— Хорошо... А лавры мне не нужны, обо мне не должны знать, тут я с Базаровым согласна — растащат на цитаты… станут требовать того, чего я дать не могу. Уничтожат, просто убьют в конце концов! Мое знание будущего обязательно кому-нибудь помешает. Гёррес еще и его фанатики… это опасно. Я буду молчать, согласна. Но в пределах, Фредерик. О холере и голоде я не смолчала.

— Пойду уже, — встал он с кресла, — необходимо подумать.

— Есть повод к размышлениям? — покивала я.

— Вы грамотно совместили две причины этого разговора, надо это признать, — раздался в темноте его тихий печальный смех, — полагали — ваш отказ померкнет на фоне того, что я узнал позже?

— Но вы же поверили?

— Сердцем. И вам. Разум протестует, Таис, — шагнул он к двери.

— Вы останетесь, откажетесь от Франции?

— Нет, не смогу. Но обещаю сделать все для вашей безопасности.

— И как скоро… вы уезжаете?

— Пока вы не понесете второго ребенка — так я объяснил свое желание задержаться в Штутгарте королю.

— Ничего себе… — тихо смеялась теперь я, — ну, тогда еще месяц-два?

Движение в темноте я уловила по наитию — отрицательный кивок головой.

— История о сохранении души ничего не затмила, Таис. Возможно я излишне мелок и слишком сосредоточен на себе и своих переживаниях, но сегодня был тяжелый для меня день. Пережить… скажем так — свое поражение, будет легче вдали от вас. Но своим покровительством я вас не оставлю. Защиту дам.

— И надолго вы туда?

— Судя по всему… до февраля? Или может дольше, не знаю.

— До завтра тогда… а как вы доберетесь до дома? Ганс ушел.

— Оседлаю лошадь, стреножу ее там. Займусь этим с удовольствием, проедусь… Покойной ночи, Таис, крепко запритесь. Сегодня последняя ночь без охраны.

Проводив его к выходу, я поняла, что правильно диагностировала у себя психическую нестабильность. Сейчас я жутко жалела обо всем, что наговорила. Постель уже случилась, как-то я это пережила. Костя в прошлом. Вернее, отношения с ним. И всего-то нужно приложить усилие… а с годами может прийти и любовь — кто знает? Фредерика было жаль до слез, до помутнения рассудка! Я едва сдержалась, чтобы не отработать назад, глядя, как он уходит в темноту, к конюшне. Вцепилась рукой в дверную лутку...

Но… между деревьями забрезжил свет возле конюшни. Заскрипели ее ворота. И я тихо отступила в дом, прикрыв дверь и опустив дверной засов.

Даша убьет меня — поняла обреченно. Теперь точно убьет.

Время давно перевалило за полночь.

В большом каменном доме у каминного огня сидел в глубоком кресле одинокий мужчина. Теплый халат, распахнувшийся на коленях, давал увидеть подштанники, босые ноги прятались в домашних туфлях — он готов был отойти ко сну, но… Наливал из клавлена в резной бокал напиток цвета бледного золота и медленно пил его, смакуя и размышляя. Пустела уже вторая емкость из-под знаменитого французского вина, и возможно именно благодаря этому мысли неслись легко, ложились гладко.

Франции в его жизни быть.

Особенно теперь, когда он знал об опасности — довольно уже боялся в этой жизни! Недовольства отца, жестокости старших кадетов, женщин, нелепых слухов и порицания родственников уже за дело… Хватит.

И оставаться рядом с Таис было невыносимо.

Он допустил то, от чего предостерегал его Отто — влюбился. И совершенно напрасно. Кстати, этот вечер заставил его усомниться в непогрешимости суждений Бисмарка — не все средства и методы завоевания и подчинения женщин хороши и оправданы.

Не каждой из них. С Таис не прошло.

Хотя, прояви он терпение, все могло быть иначе, раз он ей так небезразличен. Когда-нибудь она полностью разочаровалась бы в том, что мог предложить ей Романов и тогда настал бы его черед. Но это время… а еще ее разочарование, беда, позор… И даже такой он принял бы ее, плюнув на мнение общества — не так он для него ценен. Или можно было уехать. В САСШ, к примеру… или даже не так кардинально — в ту же Пруссию, где мнение Вильгельма ценится постольку-поскольку.

Бисмарк учил не тому. Слишком самонадеян, слишком уверен в себе в отличие от него самого, что, собственно, и привлекло к нему в самом начале.

Но сейчас не о нем…

Потянувшись к листу бумаги, исписанному небрежным женским почерком, он еще раз вчитался в его строки. Посидел, глядя на затухающий огонь и, приняв окончательное решение, бросил письмо на угли. Смотрел, как оно чернеет, скукоживается и окончательно сгорает, рассыпаясь легким пеплом.

Не сегодня… уже завтра, на трезвую голову он сам собирался писать Романову. Без подробностей о консумации, только взывая к совести и с требованием проявить милосердие к этой женщине.

Любовь любовью… свою вон приходится давить. И он справится. Сможет и Романов, раз Таис взялась за ум и пришла к твердому решению расстаться. Несмотря на глубокое чувство, пронизывающею каждое слово в письме, эта решимость прослеживалось в нем четко.

Эта женщина не пара ему — пора признать это. Она сильнее, а еще, как оказалось, старше на целых семь лет… верилось в это с трудом, как и в то, что когда-то она была некрасива. Хотя… это многое объясняло, в том числе ее скромность и неумение принимать комплименты.

Бутылка еще раз поднялась над бокалом, а потом тот взлетел, салютуя:

— За честность! Будь она неладна...

Фредерик убыл к месту службы через шестнадцать дней.

И каждый этот день я внимательно присматривалась к нему и прислушивалась к себе. Вначале безо всякой уверенности, что сделала правильный выбор, но дни мчались и с каждым прошедшим я понимала, что все я решила верно, что все сейчас так, как и должно быть.

Все это время при каждой нашей встрече, затаив дыхание, я ожидала от него, наконец, если не решимости помочь… не мне — замечу, а своей стране, то хотя бы интереса к тому, что случится в будущем, которое я знала. Базаров в свое время тоже был капитально шокирован, также опасался и внутренне дистанцировался ото всей этой мистики, но хотя бы будущее церкви его беспокоило. А в трудный момент он взялся помочь с холерой. Весенний, а не осенний выход экспедиции Невельского к Сахалину, а заодно и Аляске также его заслуга.

Фредерик же… Кроме как «молчите», больше и ничего на выходе. Понятно, что продиктовано это заботой обо мне и, скорее всего, он прав, но…

Я готова была дать ему в руки великолепный инструмент, исключительную возможность! В отличие от меня — женщины, все-таки возможности его были на порядок выше, потому что Вильгельмом и его отношением можно было манипулировать, и я даже подсказала бы как именно.

Здесь женщина сильна или капиталами, или теми, за чьей спиной она стоит. Он мог бы стать моей силой, я — его возможностями. Но... кажется, я давно уже это понимала, сейчас же только лишний раз уверилась…

Безынициативность и отсутствие авантюризма, амбициозности и предприимчивости… пускай еще — благоразумие и осторожность не являются недостатком личности, они ее особенность. Не обязательно всем быть лидерами, хорошие исполнители тоже нужны, а может даже и больше. И оттого, что Фредерик не умел или не хотел мыслить в государственных масштабах, он не перестал быть заботливым, умным, талантливым и просто неплохим человеком. Но как же это разочаровывало!

И с каждым уходящим днем все больше и больше.

Я простила ему и себе ту нашу ошибку, обвиняя все-таки больше себя… Знала же, что он неспособен, что силой не возьмет. Что оно вообще такое было? Единственный шанс стать на путь праведный? Гормоны, паника? Момент слабости и глупости… порыв бабьей жалости?

Уже без разницы, а значит и метаний моих не стоило.

Я оформила очередной свой патент — на мясорубку. В этом Фредерик помог, но и только. Теперь нужно было искать мастерские или производство чего-то там… где бы взялись за эту работу. И здесь я опять не знала куда кинуться, все могло закончиться, как с коляской и Цейсом, то есть — никак. Но просить мужа о помощи в этом деле, больше того — требовать его участия, мне и в голову не пришло… почему-то.

Зато он выполнил обещание дать мне безопасность. Пускай и относительную — постоянное присутствие сильного мужчины в доме. Пока же каждую ночь в Дашиной мастерской на жесткой кушетке для сушки трав ночевал несчастный Ганс. Утром его сменял другой охранник — молчаливый усатый здоровяк по имени Михель лет около сорока на вид — чистюля и даже немного модник, который выполнял еще и мужскую работу по дому. Это оказалось очень кстати — в холодный период дров понадобится больше, а летом я этим не озаботилась.

Впрочем, мужская неустроенность была временной мерой.

На момент отъезда мужа было окончено строительство помещения для охранника. К задней стене дома привязали еще одну комнату размером где-то три на четыре, а вход в нее пробили под лестницей.

Вначале я была против — комната отрезала собой кусок садовой дорожки. Теперь по ней нельзя было пройтись как бы по кругу… только в конец и обратно. Но и не только это меня заботило.

— Стены не высохнут, мы ждем дождей и туманов, а это влажность. Да с дождями они попросту оплывут, Фредерик!

— Оставьте это строителям, Таис — большую часть в наполнении стен займет камень. Солома и глина составят лишь необходимую связующую часть. Или же переезжайте в тот дом.

В тот дом я не хотела. Там бы я боялась.

Наши с ним отношения…

На первый взгляд, ничего не изменилось — он был все так же вежлив, заботлив и доброжелателен ко мне. После всего… и разговоров с выяснением отношений в том числе, должна бы возникнуть неловкость, но я запретила ее себе, а он молча принял этот формат поведения. И все-таки что-то такое чувствовалось... будто мы дружно играли свое спокойствие.

Курс психологии в универе, это всего-то курс, специалистом я не стала, но в причинах происходящего, кажется, разобралась.

Во-первых, все-таки было... как ты ни делай вид. что не помнишь. Во-вторых, я до последнего ждала его решения, его готовности, его заинтересованности что-то изменить, чем-то помочь. Это придавало нервозности, которую я старательно в себе подавляла.

В нем же чувствовалась некая отстраненность. Хорошо спрятанная обида? Вполне. Не показывать ее однозначно требовало усилий. Но было и что-то еще… взгляды… странные, будто сквозь меня или со стороны — сложно объяснить. Словно он пытался… хотел разглядеть во мне ту — другую? Или заново осмысливал все мои несоответствия, теперь уже зная им объяснение. Чужая душа потемки. Но, что бы там не творилось в наших душах… что бы мы ни натворили сдуру, как бы далеко ни шагнули назад, негатива я к нему не испытывала. Ненависти тем более.

Он и я — мы просто стали другими. И, скорее всего, ему было гораздо труднее принять новые обстоятельства, мои же моральные терзания и посыпание головы пеплом сильно урезал накативший вдруг токсикоз.

Уезжая, муж прощался со мной — бледно-голубой и размазанной по кровати низким давлением. Целовал руку, обещал ежедневно молиться о моем здоровье и обязательно писать. Я попросила его наклониться и троекратно, по-русски расцеловала в обе щеки, перекрестила. Жалела опять, просила беречь себя, плакала. Два дурака короче… что еще сказать?

А чувствовала я себя исключительно погано — прошлый раз не мучалась настолько сильно, там скорее было связано с дорожными тяготами. Сейчас колбасило на ровном месте. Дашины травки, солености, фрукты и ягоды полностью не снимали гадостного ощущения разбитости. Я почти не ела и худела, меня шатало из стороны в сторону и клонило в сон, сил не было и даже постельный режим не помог. Наоборот — встав наконец, я поняла, что ослабела еще больше. В конце концов, поймав себя на том, что, мобилизуясь и ставя короткие цели, чувствую себя если и не лучше, то хотя бы не подыхающей, решила отводить несколько часов в день на жизнь. Через силу и через «не могу», но жить полноценно.

Отъезд Фредерика, страх за него и боязнь одиночества также отступили на второй план. В конце концов, предупрежден, значит вооружен… а мне так плохо!

Хорошенько подумав…

Пока не зарядили дожди, а решила все-таки составить более подробное мнение о клинике Земмельвейса. Нужно было ловить момент — перерыв между кормлениями ближе к ноябрю значительно увеличился, но Димка стал беспокоиться и пускать слюни. Я подозревала, что, когда пойдут зубы, мне точно уже будет не до инспекций.

Фредерик уехал и теперь в моем распоряжении всегда была карета и кучер. Мужская комната, построенная на деньги мужа и способом фахверка, потихоньку сохла, отапливаемая отдельным небольшим камином. В конюшне ждали своего часа охапки камыша, ими следовало обложить новострой, как только зарядят дожди.

Позаимствовав у Эльзы фартук, полностью прикрывающий спереди мое платье и прихватив самодельную маску, сменную обувь, а также нацепив фрейлинский шифр для важности, я отправилась в клинику. Сопровождал меня Михель. К этому мужчине я внимательно присматривалась, по нему у меня были вопросы. Сейчас же я собиралась использовать его еще и в качестве секретаря.

Подъезжая к клинике и заранее настраиваясь на жесткое сопротивление или же тихий вежливый саботаж… да на любые из возможных трудностей, к которым я здесь уже почти привыкла, само собой я нервничала. Это, скорее всего, и подняло давление, придав сил и работоспособности.

В клинику входила, как ледокол в ледовые поля — с разгона и решительно, но… на удивление, встретила понимание и заинтересованность со стороны обоих врачей. Понятие «Русская акушерская школа» звучало свежо и, несмотря на легкий скептицизм во взглядах, похоже заинтересовало эскулапов. Особенно после того, как я и Михель при входе переобулись в запасную обувь и натянули маски.

К тому же, с советами «как лечить» я не лезла, оставив это на потом, а только напросилась еще раз, уже неспеша, посмотреть условия, в которых содержатся роженицы. Ходила по палатам, где при моем появлении мигом, будто по приказу стихали разговоры, стоны и вопли… смотрела, вникала, и по ходу диктовала Михелю, который следовал за мной с листом на подложке, чернильницей и пером. Голос не понижала, секрета из своих выводов и планов не делала. Получив знак, что нужно сделать запись, мужчина сразу же находил подходящее место и, макнув перо в чернила, внимал…

Эта готовность немедленно повиноваться любому моему слову, как приказу, его общая опрятность, приятная внешность, спокойные сдержанные манеры и даже почерк… все это наводило на определенные мысли. Нехорошие, надо сказать. Фредерик не мог так со мной поступить. Или мог?

Меня сопровождал Земмельвейс. Предварительные разговоры с ним я посчитала лишними, на них у меня просто не было времени.

— Записывайте, — диктовала я Михелю: — заказать пошив полсотни простых хлопчатых рубашек… коротких, по колено. Далее… хранить в палатах уличную одежду недопустимо. Следует устроить гардероб, где роженицы могли бы оставить свою одежду, а значит… нужны доски и плотник. Пожалуй, вначале плотник… обсчитать потребность и сделать чертеж отдельных шкафчиков. Далее… необходимо омовение рожениц при поступлении в родильный дом, а это означает еще одно специальное помещение с чугунной ванной или поддоном. Простыни…

— Позволю себе заметить кхм… фрау Гогенлоэ… — осторожно кашлянул Земмельвейс.

— Фрау Таис! И я также позволю себе краткое обращение, вы не против… герр доктор?

— Ни в коем разе! Это честь для меня. Но позволю себе заметить… каждой роженице положен сенной матрац, подушка и шерстяное одеяло. Простыни и тряпки… кхм, — давился он подробностями, — для личного пользования женщины приносят с собой. После их выписки сено из матраца, если тот был испачкан, идет на растопку, а чехол в стирку.

— Замечательно! Потому в ваших палатах и не смердит незнамо чем. Но попахивает, а значит пишите далее, Михель: матрац следует накрывать чистой простыней… принесут ее из дому — хорошо, но свой запас также необходим. На нее следует класть прорезиненную пеленку, а уже на ту сверху — пеленку хлопчатую, на которую и укладывается чисто вымытая с мылом роженица в свежей больничной рубашке, — обвела я взглядом очередную палату. Женщины внимательно меня слушали. Пришло в голову… и, усмехнувшись, я с энтузиазмом продолжила:

— Его королевское величество чрезвычайно озабочен положением дел в медицине и делает все для улучшения условий в больницах и качества лечения своих подданых. А начать он решил с родовспоможения, с заботы о новом поколении граждан Вюртемберга, в том числе пригласив к нам лучшего в Европах врача-акушера. Господин Земмельвейс… — вежливо кивнула я в сторону врача и тот растерянно, но так же вежливо поклонился в ответ:

— Фрау Гогенлоэ-Ингельфинген…

— Поздравляю, фрау, все вы в надежных руках, — заверила я притихших рожениц: — А теперь вернемся к делу… пишите — после родов каждой из рожениц раз в сутки будет выдаваться отдельная пеленка для личного пользования. Дальше, испачканные, они изымаются, замачиваются и выполаскиваются вначале в холодной воде, затем кипятятся в щелоке. Пользоваться домашними пеленками невнятной чистоты как роженицам, так и младенцам в клинике недопустимо.

— Допустим, раз вы так настаиваете… почему — нет? Щедрость Его величества безгранична. Но, фрау… Таис, — неловко отвел взгляд доктор, увлекая меня в коридор: — Прорезиненная ткань… вы имеете в виду подобие той, что используется в макинтошах? Пускай — пеленки… но это приобретение обойдется нам почти в вес золота.

— О цене потом. И, герр Земмельвейс… я ни в коем разе не претендую на власть или начальственность в этой клинике, но вы помните? Она является показательной. Сейчас мы только рисуем идеальную картинку — как оно должно быть. Но так оно и будет, а иначе теряется всякий смысл… Будем действовать постепенно. Не сопротивляйтесь, дорогой доктор… — посочувствовала я врачу, увидев, как тот трудно сглотнул:

— Для нас с вами цена не так важна — деньги найдем и помимо тех, что выделила Ее королевское высочество. Наша с вами первейшая задача — доказать всему миру… медицинской общественности, что причина родового сепсиса есть только одна, а не сто одна, как описал в своем труде некий… простите, запамятовала, да и не стоит он внимания. Потому что правы вы, а не он и мы обязаны это доказать. Сепсис возникает от источника инфекции, и возбудители ее могут оказаться на любой необработанной должным образом поверхности. Сейчас мы постараемся исключить источники заражения в клинике в принципе… что не исключает смертных случаев от прочих родовых осложнений. Как обстоят дела с умершими, насколько в отдалении от палат находится морг? — тихо давила я авторитетом, пока врач не опомнился.

— Последняя комната, в самом конце коридора… она не отапливается.

— Давайте с этого дня мы исключим участие местных акушеров в выявлении причин гибели рожениц? Вам или же вашему коллеге, герр Земмельвейс, следует немедленно заключить договор с ближайшей клиникой, куда и будут доставляться тела для вскрытия, если в этом действительно есть надобность и согласие родственников. Возникнут сложности с договором, кивайте на Ее королевское высочество, не пройдет — дайте знать мне, придется обращаться к Его величеству. Это единственное, что следует сделать вам лично, обеспечение же только мое дело.

— Таким образом работают в России? — не скрывая усталого скептицизма, вежливо интересовался доктор.

— Мы с вами будем так работать — мы.

— Но как тогда вести статистику? — поинтересовался второй врач — Алекс Беккер, совсем молодой еще мужчина, худой и светловолосый. Очень высокий и с огромными руками, ладони, как лопаты — обратила я внимание и широко улыбнулась — вспомнился анекдот о гинекологах. Ну да ладно!

— Доверимся коллегам? Это хлорный раствор, не так ли? — обратила я внимание на красную шелушащуюся кожу рук у обоих врачей, — так вы вскоре окажетесь без кожи. Но зараза все равно крепко въедается в поры, под ногти, а значит следует исключить самые опасные источники заражения, а это трупы, вам ли не знать? И еще одно — каково процентное соотношение хлора в растворе, насколько оно разумно на ваш взгляд? — покрутила я носом — глаза ело: — Я имею в виду того, которым обрабатывают пол и иные поверхности. Мне кажется, что разница меж тем, в котором замочен инструмент и полощется половая тряпка, должна быть в разы. Хлор убивает заразу, но также он ядовит и вреден при вдыхании.

По коридору тихо проплыла одна из диаконис в своем бело-голубом уборе. Явно же уборка в их обязанности не входит, так чем тогда они здесь заняты?

Михель тихо кашлянул — пора было на кормление, и я быстро закруглилась. Попросила для изучения книгу расходов и поинтересовалась суммами, ежемесячно выделяемыми Ольгой на функционирование клиники. Получив на руки талмуд, сердечно распрощалась с врачами, пообещав следующий раз обсудить уже другие вопросы, а именно — собственно акушерские и для этого я собиралась взять с собой Дашу.

А пока что нужно было свести дебит с кредитом и выяснить, где именно можно заказать самое необходимое из того, что требовалось. Чугунную ванну или поддон в том числе и котлы для кипячения белья. Желательно бы еще люльки для новорожденных рядом с материнскими кроватями. С младенцем под боком на узкой кровати не отдохнуть, но это еще и опасно. Предродовая… родильный зал — там вообще должна быть зона стерильности. Вряд ли, конечно, получится подтянуть ее к необходимому уровню, но хоть что-то же…

В профессию я пока не лезла, чтобы лишний раз мужиков не злить.

Затошнило сразу, как только села в карету.

Подставив ближе к себе запасливо взятое с собой ведро, я откинулась на подушках, пережидая тошноту. Хреново. Попыталась отвлечься мыслями и видами за окном — помогало… а значит здесь не только физиология, но и психосоматика чего доброго.

Нужно было подсчитать сколько прорезиненной ткани понадобится, если резать ее где-то метр на метр. И да — она должна быть довольно дорога, поскольку лишь недавно изобретена Макинтошем — это я помнила из истории костюма. То есть, это американский импорт. Поступает сюда уже в виде готовых изделий или метражом? Неизвестно. Хэбэшку на пеленки и простыни как-нибудь найду, но их еще нужно шить и притом вручную… Швейную машину, более-менее похожую на современные мне, создали в Америке совсем недавно, только в 45 году. Пока еще насытят заокеанский рынок!

Халаты еще для врачей — вспомнилось, кстати. Сменная обувь обязательно. Состояние отопления тоже — скоро серьезно похолодает, так как там с ним? Куча нерешенных вопросов! Но я прислушалась к себе… после всех колдобин, что я посчитала здесь до этого, вот в такое парение по волнам как-то не особо и верилось. Но верить хотелось и теперь мне нужен был человек, буквально доверенное лицо — самой не выбегать ни по инстанциям, ни выискивая материальные источники. И нужен четкий список дел, буквально по датам и пунктам. А вот исполнитель… с ним все сложнее.

Михель вполне мог быть королевским засланцем. Но сейчас я была бы только рада этому. Скрывать мне нечего, а вот помощь нужна. Откажет или возьмется? Даже интересно. Как и Ирма когда-то, он сразу вызвал во мне сомнения — слишком идеален и вышколен для простого помощника по дому или даже профессионального охранника. Тогда я не ошиблась, здесь тоже — вряд ли.

Дома меня ждал крошечный человечек, пускающий слюни. Ждала Даша, заварив крепчайший чай. Удивительно, но убивать меня она не спешила, ее поведение было ровным, она была спокойна. Сейчас только это и было мне нужно — стабильность и спокойствие.

Ночью наснился Петергоф.

Качели, на которых качалась Анни и юбки ее взлетали, высоко открывая стройные щиколотки в белых чулочках. Мудрая статс-дама Елизавета Павловна и Варя Дубенская… Кружились в голове стихи — на этот раз мои и писала я их в одиночестве, но в той самой беседке, где играли когда-то в буриме. Во сне я, казалось, даже слышала запах тех роз… подбирала слова и ложились они стройно, хотя и ужасно грустно. Мелькали в памяти, оживая в картинках, ровные парковые дорожки и живая стайка фрейлин в голубом бархате… смешки, картинные вздохи и глупые замечания о любви. «Ах, любовь зла и редко бывает счастливой» — одно из них оказалось пророческим. Та атмосфера лета, юности, вечного праздника и надежд наснилась мне, поманила и ушла, растаяв с рассветом.

Проснулась в слезах. Как так случилось, что я загнала себя в эту клетку? Неужели и правда не будет больше той легкости и радости, нечаянного ожидания счастья и чувства крыльев за спиной? Несмотря на неопределенность моего положения, тогда все это было. И чувствовалось.

Нужно было вставать. Поесть самой хоть что-нибудь, покормить ребенка, составить список дел, а назавтра заняться вербовкой будущего сообщника и агента.

— Михель… сейчас я объясню вам суть того, что происходило в клинике. С этого следовало начать, но я этот момент упустила, за что и прошу прощения, — приступила я к вербовке.

— Я весь внимание, принцесса, — с самого начала этот человек упорно называл меня принцессой.

— Возможно, вы знакомы с публикациями профессора Вундерлиха о клеточной структуре окружающего нас мира. Все вокруг состоит из мельчайших частиц, в том числе тех, что несут болезни… — начала я издалека и более-менее стройно и доходчиво объяснила направление работы Вундерлиха и Земмельвейса.

— Это величайшие умы нашей эпохи и в наше трудное время особенно важно донести до общества величие их достижений. Доктору придется в этом помочь и тогда его работа станет лучшим доказательством правоты профессора. Почему это так важно сделать сейчас, в самое ближайшее время? Я отслеживаю газетные публикации и очевидно, что напряжение в обществе растет, особенно в крупных государствах… Прямо сейчас, уже на наших глазах разворачивается мировой финансовый кризис. Пока еще не здесь, не у нас — стараниями короля. Но позже он затронет и Вюртемберг, я уверена. Во Франции политическая обстановка особенно опасна, а поскольку французы всегда были склонны к авантюрам… и престиж их короля в данный момент равен нулю, мы с вами просто обязаны встать на защиту авторитета своего монарха, чтобы не допустить в будущем революционных волнений в Штутгарте и не только…

И в том же все духе. В моих мыслях флаг с красным крестом уже гордо реял над Вюртембергом. Здоровье подданных всегда должно быть в приоритете, как и рабочие места для них — Франция будет требовать узаконенного права на труд. Вильгельму всего-то следует озаботиться наличием рабочих мест и своей репутацией отца нации. Успехи клиники Земмельвейса станут яркой иллюстрацией его заботы о людях, строительство новых клиник… или школ сестер милосердия, к примеру… или того же завода по производству мясорубок… Господи! Да будь моя воля, я бы так размахнулась, такую грандиозную пиар-кампанию развернула, что в результате Вильгельм встал бы во главе всей германской нации!

— Итак… мне необходима ваша помощь, герр Минних, — впервые обратилась я к мужчине не как к прислуге, — для начала нужно найти швейную мастерскую, где сшили бы больничные рубашки и пеленки с простынями. Объем заказа я уже могу предоставить, ткань же… ее расход, а значит закупку еще следует рассчитать. Преследуя великие цели, я хочу начать с малого, вы готовы помочь мне в этом?

— Безусловно, фрау Гогенлоэ- Ингельфинген, — звучал сейчас его голос несколько иначе. И то его «принцесса»… я порозовела от злости, отводя взгляд — тогда в его устах оно звучало пренебрежительно… не интонацией, но определением. Почему я не поняла этого сразу?

— Обращайтесь ко мне «фрау Таис», герр Минних. Будем кратки.

Я даже не представляла тогда во что именно ввязываюсь. И насколько бурную деятельность мы разовьем вместе с Михелем, Дашей, как ни странно, а потом и Ольгой Николаевной, прибывшей в Штутгарт ближе к декабрю.

К этому времени сомнений в прогнозах Бисмарка у короля уже точно не оставалось. Что-то в связи с этим предпринималось им и окружением... многое — нет. Я делала, что могла.

Пришлось потратиться и закупать все необходимое на свои кровные. Траты эти мною скрупулезно записывались, я полагала предъявить их потом или Ольге, или же королю — там видно будет. В принципе, получалось не так и дорого. Все, кроме прорезиненной ткани, но, сцепив зубы, я постаралась не жаться слишком сильно, хотя жаба душила, чтоб ее! Во мне похоже жужжали прусские гены, диктуя умеренность в тратах. Пришлось давить их — нужен был результат. Я собиралась организовать посещение клиники королем и широкое освещение этого события прессой — ни много, ни мало.

Рекламировать только условия содержания рожениц было бы глупо, нужна была статистика и благополучная, крепкая, хорошая. Кардинально отличная от результатов работы прочих подобных заведений. В этом помогла в том числе Даша.

Знакомство ее с врачами получилось просто фееричным.

Как раз принимали роженицу и, засучив рукава и макнув руки в хлорку, Земмельвейс намеревался изучить обстановку так сказать изнутри…

— Nicht! — рявкнула Даша, — ах ты, поганец… Рази ж можно?

Мужчина замер, а я осторожно поинтересовалась:

— Может он хочет узнать, насколько продвинулся плод? Как скоро ждать его появления?

— А живот на што? Тут щупать и надо, — быстро пальпировала она живот роженицы. Прислонилась ухом, прислушиваясь…

— Герр доктор… — соображала я как преподнести: — Русская акушерка полагает, что тревожить роженицу и плод не следует. Опытный врач должен уметь диагностировать состояние пациентки, лишний раз не тревожа ее. Это милосердие… Если все идет без видимых осложнений, в процесс родов лучше не вмешиваться, — вспоминала я уже из общеизвестного у нас, — а промежутки между схватками ясно укажут насколько близки сами роды. Понятно, что каждый пациент индивидуален, но общая закономерность существует, не так ли?

— Безусловно! — наблюдал врач, как Даша ощупывает роженицу, положив ту уже на бок, как, прикрыв глаза и держа руку на животе, отсчитывает время согласно своим внутренним часам.

— В начале родов промежуток между схватками составляет около 10 минут, и они короткие, — вспоминала я собственные наблюдения, — по мере раскрытия шейки матки каждая схватка удлиняется, а время между ними сокращается. Когда промежуток составит 2–3 минуты, а сама схватка продолжается около минуты, пациентку пора доставить в родильный зал. Вы опросили роженицу? Когда все началось и который раз она рожает?

Даша выслушала перевод и, задумчиво качнув головой, резюмировала, взглянув в окно, в которое заглядывало полуденное солнце: — К вечеру и управится. Дитя хорошо лежит, крупненький мужичок.

— Мальчик, ты уверена? — удивилась я.

— Похоже на то. Родит сама, широка-то вон... Помучается понятно… впервой-то!

— А почему ты не дала врачу проверить это?

— А вот его бы так… зачем бабу мучать лишний раз, да еще и без надобности? И так ей несладко.

Подтверждением этому прозвучал мучительный стон.

Дашу я потеряла. Теперь каждый день она отправлялась в клинику, занимаясь там исключительно роженицами. Изучив за год несколько расхожих слов и фраз на немецком, нужным языковым багажом она понятно не обладала и тогда сам Земмельвейс нашел ей помощницу и заодно переводчицу с русского — полячку из диаконисс пастора Флиднера. Мне было уже не до этого.

У Димитрия шли зубы. Вышли сразу два нижних, а стоило им показаться, сразу резко вспухла и верхняя десна. Было больно, ребенок капризничал, но мы с кормилицей справлялись. К тому времени, как Даша стала работать в клинике, мне пришлось отказаться от кормления. С беременностью лактация и так уменьшилась, но пока молока хватало, я еще терпела, хотя процесс становился все более болезненным. Но в какой-то момент у меня вдруг потянуло живот. Уже на следующий день Михель доставил в дом кормилицу… Анна потеряла ребенка в родах. Я долго не могла полностью довериться ей, присматривалась, но Димка взял ее грудь сразу и это стало решающим моментом.

Я потихоньку сцеживалась, молоко ушло. Живот успокоился и будто повинуясь общей команде, прошел токсикоз.

Зубы шли, Димка капризничал и заняться мне было чем. Кроме того, хотя письма Фредерика всегда звучали успокаивающе, я опять стала изучать периодику Германий. Все говорило за то, что все-таки не обойдется… напряжение нарастало, как и мое беспокойство. Вместе с тем я внимательно следила за своим здоровьем. В первую очередь, это была полноценная еда — аппетит вернулся и щеки мои порозовели. И прогулки тоже…

В какой-то из дней ноября в дом постучались, и Эльза доложила мне о госте. Этого человека я к себе уже и не ждала. Попросив проводить его в гостиную, я заглянула в сундук.

Приведя себя в порядок и заглянув по дороге в зеркало, задержалась перед ним…

Серебристая глубина отражала измотанную кормлением, капризничающим ребенком и новой беременностью женщину. Черты лица заострились, глаза казались огромными и совсем прозрачными. Кожи под ними коснулась легкая голубизна, делая взгляд глубже и взрослее. Нижнюю губу я поджимала теперь постоянно, а между бровями наметилась упрямая складочка-морщинка.

Корсет под шерстяным домашним платьем Анна легко затянула до упора, не доставив мне неудобств — живот еще не рос, и я волновалась по этому поводу. Я, но не Даша, а значит и не стоило волноваться.

Заглянув в детскую, я направилась вниз. Горчаков был редким гостем, хотя и присылал крестнику небольшие подарочки на церковные праздники. Спускаясь по лестнице, я взглянула вниз и замерла…

В небольшой прихожей, перекрывая вход, стояла детская коляска. Настоящая детская коляска — с большими колесами, обтянутыми лентой из каучука и поднятым тентом из дуг, затянутых синим бархатом…

...После расставания с Таис Константин замолчал. Вначале просто притих расстроено, потом вдруг резко уснул и крепко спал все то время, пока карета двигалась к Штутгарту — другой дороги, кроме как следовать течению Неккар и ее долине, не было. Проснулся, когда характер движения экипажа изменился и колеса застучали по мостовой, отдаваясь мелкими толчками во всем теле.

Открыл глаза и сразу же, наткнувшись на пристальный взгляд Баташева, все вспомнил и нахмурился, понимая, что объяснение неизбежно.

— Полагаю, вам не дает покоя любопытство, Петр Денисович. Так вот — это не моя семья. И это все, что вам нужно знать.

— Узнать бы я хотел совсем иное, Константин Николаевич, а именно — кто автор той песни и нельзя ли получить слова и ноты соответственно?

— Фрау время от времени занимается сочинительством, и это одна из причин посещения мною Бад-Ураха, — недовольно отвернулся к окошку Константин — лгать, а тем более о Таис, было неприятно: — Ее талант несколько необычен, и я не уверен, что со временем она сама дословно вспомнит текст или же мелодию песни. Они легко приходят к ней и уходят… как Господу угодно.

— Любой талант нам даден от него, согласен, — задумался Баташев, — в таком случае, рядом с ней всегда должен находиться человек, который сумеет уловить момент творчества и запечатлеть его.

— Такое уже было. Но сейчас подобная возможность отсутствует, — начал раздражаться Константин, — просто забудьте.

— Это будет трудно, — вздохнул мужчина, — я крайне неравнодушен к музыке.

— Сочувствую, — пробормотал Константин, вспоминая свои же слова, сказанные на днях Таис — «ты не моя грязная тайна». Сердце болезненно сжалось, дрогнуло… к щекам прилила кровь. Не стыд. Что-то гораздо хуже и горше пережало горло… муки совести возможно? Скривившись, он прокашлялся, прошептав извинения.

— Мы не задержимся в Штутгарте? — заинтересованно наблюдал город попутчик, — я слышал, что следующий день после тезоименитства короля, а это 28 сентября, является праздничным для швабов — на Канштаттер-Вазен-плац играют большой сельскохозяйственный фестиваль с конными скачками и вручением наград за выдающиеся достижения… в свиноводстве, кажется? Гуляния, пляски… настоящий народный праздник.

Костя откинулся на подушки, потрясенно уставившись на Баташева — как всегда нагло-щеголеватого и кудревато-зализанного. Свиноводство, пляски?.. Раздражение усилилось, цепляя и без того натянутые нервы, и он позволил ему выплеснуться — когда-нибудь это все равно случилось бы.

— Как произошло, что вы в морском звании, господин капитан первого ранга? Неужели шеф жандармов поспособствовал… но каким образом? Необходимы поступательность морских должностей и выслуга.

Баташев медленно отвернулся от окошка и остро взглянул на Великого князя.

— Я рад этому вопросу, ведь вы изначально не самого лучшего мнения обо мне, Ваше высочество.

— Имею полное право на личное мнение, — сдержанно заметил тот. При взгляде на Баташева, как и обычно, внутри будто неприятно кололо… смесь унизительной жалости и раздражения?

— Безусловно. Все мы его имеем. На «Або» я выслужил капитан-лейтенанта, в сороковом-сорок втором ходил в кругосветное. Цель экспедиции состояла, собственно, в отвозе материалов и разных вещей для Охотского и Петропавловского портов. Десять офицеров, семьдесят три нижних чина… — размеренно заговорил Баташев, но по мере рассказа что-то в характере его рассказа менялось.

Будто легким сквознячком, отчетливо потянуло тоскливой ностальгией. Отклик на чужие воспоминания о службе на море эхом зазвучал внутри, заставив слушать внимательно и уже без предубеждения.

— «Або»… финская постройка, — вспоминал он.

— Назвали в честь города и вышло недурно, замечу… для всей команды, кроме меня, Константин Николаевич. Но все по порядку — вышли мы из Кронштадта 5 сентября в сороковом…

— Кажется, я даже припоминаю это… Warte so! Warte! — крикнул он кучеру в ответ на стук, извещающий о прибытии.

Повторил: — Я действительно помню отплытие «Або». Продолжайте, нам дадут время.

— И у меня перед глазами стоит, — шептал Баташев, — удаляющийся берег, громады фортов на тихой воде, дамы под кружевными зонтами на пирсе… их мы особенно старались запомнить, — усмехнулся мужчина, — путь на Камчатку занял год и пятнадцать дней, из них двести сорок восемь — под парусами. К воротам Авачинской губы прибыли 19 сентября сорок первого. Сдав груз, приняв воду, продовольствие и балласт, подправив рангоут и дав команде отдых, мы уже готовили «Або» в обратное плавание. 20-го отслужили молебен, еще два дня ушло на прощальные визиты. И за это время я успел полюбить, Константин Николаевич — впервые и на всю жизнь. Наденька…

— Только не говорите… Роковое какое-то имя… право слово, — сильно потер лоб Костя, до этого зачарованно внимающий рассказу.

— Отчего же? Имя прекрасно, как и сама девица — росту почти с меня, пшеничная коса в руку толщиной, насмешница… И стан так… колышет, когда идет… как и фрау ваша, — взглянул он быстро, — звериная просто, невозможная грация! Я также откликнулся в ней, успел даже поцелуй сорвать. Она вышла проводить нас… да и весь Петропавловск тогда вышел — большое событие для них, особенно в преддверии зимы, когда заносит снегами и разнообразие почти отсутствует. Дикое место. К примеру… сейчас говорят Артиллерийский департамент запретил, но тогда, в период правления там Страннолюбского в Петропавловском порту в полдень стреляла пушка, — чуть растерянно улыбался мужчина, вспоминая и будто находясь сейчас уже не совсем здесь.

И неудивительно — память хитрая штука и надо ли, не надо — может вытащить из прошлого все, что угодно, предпочитая, впрочем, самые яркие и светлые эмоции. Это Костя знал по себе и согласно кивнул:

— Как и в Севастополе.

— Вероятно. Но там стрелять заставляла нужда — в городе были единственные часы и то солнечные, так что губернатор предписал в ясную погоду извещать горожан выстрелом хотя бы о наступлении полдня.

— А отчего же тогда запретили?

— Все просто — стрельба эта обходилась казне в 45 рублей серебром в год — излишние траты-с… — съехидничал Баташев.

— Ну да… — усмехнулся Великий князь, вспоминая размеры воровства, но сразу и посерьезнел: — Если так накрыло чувством — настолько губительно… отчего же вы с собой ее не увезли — Наденьку? Окрутиться в храме минутное дело.

— Помилуйте, Константин Николаевич! — горько рассмеялся Баташев и горечь эта… настоящее горе, мимолетно мелькнувшее в его облике — во взгляде, выражении лица, тоскующем голосе… Оно мигом снесло раздражающий лоск и прочую надменность с этого человека, почти полностью примиряя с ним.

А Баташев объяснял:

— С семнадцатого до двадцатого матросы пилили льдины в Ковше, чтобы вывести «Або» на незамерзший еще внешний рейд. А через двое суток все мы перебрались на холодный транспорт — морозы стояли в то время около 13 градусов. Холод собачий все время, пока не спустились ближе к экватору. Еда и вода в конце перехода дерьмо дерьмом… pardonnez-moi. А еще прихватило штормом как раз против… меж Доброй Надежды и Кейп-Пойнт. И гнало, гнало… Швырнуло меня тогда знатно, даже не понял толком обо что кинуло — старшим штормовым стоял. Но и это не самое страшное, далее все еще хуже пошло: стало меня укачивать, почти смертельно. Домой половина от меня дошла — все мясо свое выблевал… pardonnez-moi опять же, — криво усмехнулся мужчина.

— Бросьте извиняться, дело житейское и многим знакомо. Продолжайте, Петр Денисович.

— Отъелся со временем, но на корабельную службу более не годен — сами понимаете. Только ступлю на палубу — беда…

— А что — кареты?

— Это видимо нечто иное, — печально кивнул офицер, — а далее мне Алексей Федорович поспособствовал попасть в министерские. Ольга Александровна Жеребцова, супруга князя Орлова — родная моя тетушка. Протекция-с.

— По-видимому вы ее оправдали? Раз так стремителен карьерный рост.

— Старался как мог, — просто ответил Баташев, — к Орлову же и пошел, когда понял подробности и размеры хищений. На действующем флоте отношение к подобному сами знаете какое… возмущен был и шокирован до глубины души.

— И как полагаете — государев указ что-то сдвинет? — чуть подался к нему Константин.

— Нет, Константин Николаевич, — вздохнул офицер с сожалением, — возможно лишь поначалу. Без постоянной угрозы разоблачения ничего с места не сдвинется. Необходимы регулярные проверки, постоянная отчетность, надежные неподкупные люди. А где их возьмешь?

— Себя вы таковым не считаете? — удивился Костя.

— Не уверен, Константин Николаевич, — грустно усмехнулся мужчина, — в себе-то — бесспорно, а вот в том, что слабое место найдут да на него надавят, а я устою — не уверен. У меня ведь родители живы, племянники любимые… могу и слабину дать. Деньги, пускай и у державы краденые, жизней человеческих не стоят. Невинных жизней тем более, за себя-то уже не столь и боязно.

— А что — Наденька? Неужели вы так все и оставили?

— Морем мне туда не дойти, а сушей еще и подоле получится — года полтора? Еще заключи бы я помолвку… но разумная практичность вернулась ко мне уже потом, рядом с ней лишь чувственный угар кружил, восторги… Замужем, вероятно, давно уже, — ласково улыбался мужчина, — не жалейте меня. Я до конца ее в сердце пронесу, только с мыслями о ней и выжил тогда. Восемьдесят три мили тащило нас штормом из Индийского в Атлантику. Но и потом, стоило представить расстояние до Кронштадта и муки эти все то время — легче за борт кинуться. Но я ее помнил, молился за нее, счастья желал. Все у нее добром будет — уверен. А я и без семьи проживу. Будь она, и делил бы с ней службу. Какая уж тогда карьера?

— Выходим тогда, пожалуй, Петр Денисович, — открыл дверку и первым шагнул из экипажа Константин.

В Штутгарте задержались только затем, чтобы отоспаться. Вернее, отсыпался в своем нумере Костя — Баташев нанял открытый экипаж и успел посмотреть за день весь город. Кроме того, приобрел еще и модные штиблеты с резинкой и вставкой из каучука.

— А далее мы куда? — поинтересовался он за завтраком.

— А далее… придется заехать в Берлин, но ненадолго, надеюсь. Имеется там одно дело…

Шенхаузен — родовое поместье Бисмарков, нашлось в провинции Бранденбург к северо-западу от Берлина. Отпустив экипаж и оставив багаж у ворот, от которых дорожка убегала к виднеющемуся в глубине парка небольшому замку, мужчины направились туда.

Впоследствии Костя с трудом… нет — не вспомнил, но понял, как так случилось, что оба они мигом попали под влияние… опять же — не обаяния, но харизмы этого довольно молодого еще человека. Но, представившись, дальше гости себе уже будто и не принадлежали… вернее были полностью согласны с любым предложением радушного хозяина. Или все дело в том, что желания их совпадали? Желание комфортного отдыха, приятного застолья, но главное — увлекательной беседы.

Молодая женщина — жена хозяина мужчинам в этом не мешала, уважив их своим присутствием только за столом. До этого и после им помогала вышколенная прислуга. Старый с виду замок внутри оказался вполне жилым и благоустроенным. Вещи свои Костя с Баташевым нашли в выделенных им комнатах второго этажа. Пока освежились и переоделись с дороги, внизу уже ожидал накрытый к обеду стол.

— Я так понимаю, что это первая ваша встреча с этим человеком, Константин Николаевич. И как же случилось, что мы здесь? — спускаясь по узкой каменной лестнице, тихо интересовался Баташев.

— Фрау… Таис рекомендовала его, — решился Костя рассекретить имя женщины — все равно придется упомянуть ее в разговоре с Бисмарком.

Главной причиной приезда сюда были не беседы. Просто об иных кандидатурах здесь он не слыхал… а значит к замечательному хозяйственнику, как характеризовала его Таис, то есть практичному и разумному человеку у Константина было важное дело.

Имя его женщины было встречено хозяином поместья с энтузиазмом, сразу насторожив этим Константина.

— Фрау Таис рекомендовала выслушать ваши предположения относительно финансового кризиса. Кроме того, я попрошу вас посмотреть некие бумаги и просто ответить на вопрос — имеет ли смысл и есть ли у вас возможность помочь с этим? О финансовой стороне дела — потом.

Копия патента, сделанная и заверенная у законника в Бад-Урахе и чертежи детского экипажа после окончания трапезы были выложены на стол в кабинете хозяина поместья. Изучив все это, тот ненадолго задумался… и обозначил приблизительный срок изготовления первого экземпляра.

— Так скоро? Вы решились, уверены?

— Единственный образец. Почему нет? Я знаю хорошие мастерские, — удивился Бисмарк, — его направят для показа держательнице патента, возможно у фрау Таис возникнут замечания. А далее, если ее всё устроит… она даст ответ и к ней подъедут подписать договор. Оговорим цену патента или разрешения на его использование. Сделаем несколько таких экипажей, а там уже посмотрим — найдутся ли желающие их приобрести.

— Цейс счел изготовление подобного устройства нецелесообразным, — заметил Костя.

— Цейс… — усмехнулся Бисмарк, — но у него нет мощностей! Этим летом он впервые позволил себе нанять работников, до этого же справлялся исключительно своими силами. Микроскопы у него хороши, возможно будет и что-то еще, но только потом, после. Сейчас он просто не в силах распылятся на что-то иное. Фрау Таис все еще в Бад- Урах или перебралась уже в Штутгарт?

— Не могу сказать. Но через русское посольство, пожалуй, действовать будет надежнее всего. Сын фрау Таис — крестник князя Горчакова, — осторожно заметил Константин.

— Разумно. Ну, что же… чем предпочитаете заняться? — гостеприимно поинтересовался Бисмарк.

— С удовольствием посмотрели бы окрестности. У вас замечательный дом, его точный возраст известен?

— Около 1700-го года… — начавшись с простой вежливости, дальше беседа стала просто захватывающей.

Разбор причин и неминуемость грядущего кризиса, состояние сельского хозяйства Пруссии и взгляд в этом плане на Россию… то же самое о промышленности — признание заслуг с обеих сторон и здоровая критика. Обо все этом Бисмарк говорил свободно, на имя и фамилию Великого князя в самом начале реагировал идеально, просто отметив их вежливым кивком. И вскоре Костя уже наслаждался разговором — с чем-то соглашался, где-то спорил.

Особенно запомнился один момент, когда заговорили о непродуктивности использования рабского труда — Бисмарк выбором определений не утруждался. На удивление, воспринималось это вполне мирно. Такое позорное явление, как рабство, и правда существовало в России, и сам он был категорически против подобного положения вещей. А называть их своими именами было только честно — Бисмарк был откровенен и честен.

— Но, полагаю, в принятии таких решений резких движений делать нельзя, — задумчиво отметил он.

— Что и делает Его императорское величество, но решение необходимо, его ищут, — заметил Константин.

— У вас существует система займов, которую стоило бы отменить, — заметил Бисмарк, — закладывать и перезакладывать поместья вместо того, чтобы грамотно хозяйствовать в них, преступно. Плохого командира в войсках смещают, не так ли? Для начала я запретил бы «перезакладывать» имущество. Не выплатил вовремя долг со всеми процентами — отдай имение… государственному банку, то есть державе. Частные пускай сами решают — нищать или же обогащаться за счет заемщиков, но пример государственного решения станет назидательным. Не так ли?

— Возможно… — задумался Костя, постепенно светлея лицом…

Не строить реформу, боясь кого-то ею обидеть… но начать отнимать у нерадивых помещиков крепостных вместе с землей на законном основании? Это заставит остальных учиться грамотному хозяйствованию или же лень неистребима? Человек по природе своей ленив, что уж тут — о русских помещиках, предпочитающих проводить время в столице и не вникать в дела поместья, перебиваясь не доходами от него, а вечными займами. Отнять… и поставить надежного управляющего, строго подотчетного имперскому банку… в каждом отдельном случае решая на местах — разделить землю меж теми, кто ее обрабатывает и взымать с них налог или же платить им за работу на державной земле…

— Забавно, — прошептал Константин, усмехаясь.

Они шли по дорожке, собираясь осмотреть тир, а возможно и заняться там пистолетной стрельбой — прекрасное развлечение для мужчин. Вокруг простирался чисто убранный сад. Кое-где его украшали большие садовые вазы, до сих пор увенчанные шапками позднецветущих растений.

— Такое решение кажется вам неуместным? И отчего же? — уточнил Бисмарк, — перед вами я — пример того, как, взяв заем у банка в залог поместья, вполне реально сделать его почти образцовым и получать хороший доход. При матушке все здесь было довольно-таки запущено.

— Ваши мысли чрезвычайно интересны, но рассматривать подобное решение в отрыве от прочих российских реалий не имеет смысла. Слишком все у нас повязано.

— Связано, вы хотели сказать? — остановился, развернувшись к нему всем телом, Бисмарк.

— Я сказал только то, что хотел сказать. Чтобы понять, о чем речь… не желаете ли посетить Санкт-Петербург по личному приглашению Его императорского величества? Молодая супруга не будет против такого вояжа? — решился вдруг Константин, — дело в том, что подобное не в моей ответственности. Я даже не готов определить возможность или же невозможность такого решения. Склоняясь скорее ко второму, поскольку есть нюансы. Но хотелось бы донести императору ваши мысли… и свои также — уже, как вытекающие из них. Только я извещу предварительно отца, попросив выделить для вас дату… необходимо согласовать занятость вашу и его. А путешествовать удобнее водой. Как вам, к примеру, ноябрь?

Они договорились…

Выезжая из поместья на следующий день поутру, мужчины оживленно делились впечатлениями… а потом Баташев в очередной раз поинтересовался:

— И куда мы с вами теперь?

— Железная дорога, Вена… а далее, Петр Денисович, мы с вами расстанемся. Мой путь пойдет по Дунаю, а значит по воде, что для вас неприемлемо. Но дело не столько в этом… при всем моем уважении к вам, говорить буду прямо — полагаю вас надзирателем надо мною, приставленным князем Орловым. Заботу его ценю, но добровольно ставить свою жизнь под наблюдение не желаю. Знание это опять испортит мое отношение к вам, хотя сейчас оно доброе… так и остановимся на этом, — заключил Константин.

— Не стану отрицать, — медленно заговорил Баташев, — что наблюдение за вами — не в целях слежки, но охраны ваших интересов и даже жизни, вменялось мне в обязанность при сопровождении до места. В Севастополе я просил бы о должности вашего адъютанта, раз она свободна. Позвольте сделать это сейчас и объясниться.

— Извольте, — сухо разрешил Константин.

— Наблюдение за вами было всегда, насколько я понимаю и причиной тому беспокойство вашего отца. Наблюдение это продолжится в любом случае, так пусть это буду я, Константин Николаевич. Надзирателем при вас я не стану, молчать о личном умею, преданность свою со временем обязательно докажу. А то, что меж нами всегда будет существовать некая… дистанция, полагаю, это также и в ваших интересах. Не думаю, что после всего вы готовы сокращать ее и на дружбу никак не рассчитываю, но служить буду верно и честно. Разрешите мне быть ближе к флоту… рядом с вами, господин контр-адмирал.

— Служба рядом со мной все та же, Петр Денисович — штабная.

— И знакома мне почти до слез, — усмехнулся тот, — уверен — буду всячески полезен вам, поскольку так же одинок и семьей не связан. Что касаемо водного пути по Дунаю… я более ста дней выживал и выжил, что уж говорить о нескольких?

Подумав до Вены, Константин в конце концов дал свое согласие. В конце концов, Баташев знал о Таис и, скорее всего о многом догадывался, застав ее тогда танцующей для него… Воспоминание об этом заставляло сжиматься сердце, а низ живота ныть, но оно еще и незримо связывало обоих мужчин, являясь как бы… уже общей их тайной. Держать в этом случае Баташева ближе к себе было только разумно, а в случае, если он действительно сохранит тайну Таис, доверие к нему станет полным. Время покажет…

В Севастополь прибили в начале октября, успев до осенних штормов.

Город, ставший уже почти родным, встретил йодистым запахом моря, зеленью скверов и простором широких улиц, свободно продуваемых морскими ветрами. Примет того, что Севастополя коснулась эпидемия холеры как будто не наблюдалось.

Доложившись о своем прибытии по очереди Лазареву и Корнилову, Константин задал второму из них вопрос:

— Владимир Алексеевич, а что с эпидемией? Не уж-то обошла нас стороной? Или что-то было всерьез предпринято для этого?

— Ничего особенного, Константин Николаевич, — развел тот руками, с удовольствием объясняя нешуточный успех: — Исполнив врачебное предписание из Штутгарта, хорошенько подумав… мы полностью перекрыли Керчь, отрезав Кавказский берег. Было организовано карантинное патрулирование на воде, все транспорты и даже шлюпки разворачивались обратно. «Правило чистых рук» и до сегодня исполняется неукоснительно, его мы ввели еще до того, как получили инструкции из Петербурга. Рекомендованные лекции о чистоте, как залоге здоровья, командам зачитаны, мыло закуплено в необходимых количествах и роздано младшим чинам. Омовение рук перед приемом пищи выглядит сейчас уже, как некий ритуал… сможете потом наблюдать сами. Похоже вера наша в мудрость иностранную неистребима, — тихо смеялся Корнилов, — потребуй того же местные эскулапы, и уверен — были бы дружно посланы.

— Штутгарт… — цапнуло Константина название города, — не позволите ли ознакомиться с этой инструкцией? Она сохранилась?

— Отчего же? Письмо поступило в мой адрес, и я продолжаю его хранить… тем более, что некоторые тезисы из него были перенесены в приказ по флоту, а лекционное поучение о пользе чистоты и вовсе распечатано и широко обнародовано. Извольте… — протянул он взрезанный конверт Косте.

И тот замер, потрясенно уставившись на знакомый почерк. Рука дрогнула. Не особо веря глазам и кратким строкам конверта, развернул плотно исписанные листы и убедился окончательно — Таис…

Аккуратно положив на стол бумаги, он присел, потерянно уставившись перед собой.

— Не следовало вам спешить, — раздалось сбоку и Костя растерянно моргнул, поднимая взгляд.

— О чем вы сейчас? — прозвучало хрипло, и он осторожно откашлялся — все не получалось полностью прийти в себя.

— Рвение к службе похвально, но с дороги желательно бы отдохнуть. Ступайте и приходите уже завтра. Плохо выглядите… отчаянно бледны, Константин Николаевич, — поднялся Корнилов из-за стола, обеспокоенно интересуясь: — Вам совсем дурно?

— Благодарю, но я здоров, это всего лишь момент, — провел рукой по влажному лбу Костя, — скажите лучше… с каких это пор российский флот подчиняется предписаниям из Штутгарта?

— О чем вы? — удивился Корнилов, засовывая листы обратно в конверт: — То же самое, почти слово в слово, было потом в министерских указаниях, но так мы выиграли время — в Керчи только несколькими случаями и обошлось. А карантинное патрулирование, вспомните — еще до вашего отъезда обсуждалось, как обязательная мера, так что следовали мы исключительно гигиеническим рекомендациям, что себя оправдало.

— Простите… по-видимому, я действительно устал, — глубоко вдохнул и выдохнул Костя.

— Наши расстояния кого угодно измотают, так что ничего удивительного. А Виктор Арсеньевич, очевидно, отправился к вам с багажом? Вот и вы ступайте. Жду вас только завтра.

— Виктора Арсеньевича более нет с нами, — жестко потер Костя ладонями лицо, — упокоился на погосте Тихвинского монастыря. Как-то нужно сообщать об этом его невесте.

— Холера? Нет, не должна бы, раз Тихвин… — помолчав, заключил Корнилов, — иная хворь или же несчастливое стечение обстоятельств? Мои соболезнования, Константин Николаевич, помню каким замечательным службистом и человеком был ваш адъютант. Жаль его… и Царствие небесное, — перекрестился старательно.

— Случилось несчастье, вы правы, но об этом потом, — неохотно пообещал Константин, — с Михаилом Петровичем я столкнулся в дверях — он спешил, а потому и доложился совсем кратко, но был приглашен к ним вечером. Вы там будете, Владимир Алексеевич? Есть разговор, не хотелось бы повторяться.

— Буду, раз надо. Екатерина Тимофеевна всегда нам рада. Ступайте и отоспитесь, все остальное потом…

Уличная прохлада освежила голову. Взяв вначале курс в сторону гостевого дома, куда сразу с воды отправился с багажом и сейчас обустраивался Баташев… Костя резко развернулся и направился к дому, в котором жила с родителями невеста Ахтырцева.

Шагал, изредка отвечая на воинские приветствия и старался думать исключительно о тяжелой обязанности, которая сейчас предстоит. Тянуть с этим точно не стоило — о его приезде быстро узнают, влюбленная девица станет волноваться, ожидать жениха, наряжаться для него… Старался думать об этом, подбирал слова, глушил в себе…

Потому что думать о письме было невыносимо.

Вдруг разом к нему вернулось все то, что прочувствовал еще в тот раз. Тогда понадобилось время, чтобы разобраться в себе. Сейчас… возвращаться в это не хотелось, но поделать с собой он ничего не мог, понимая сестру — и он также совершенно не знал Таис. Она показывала в себе только то, что считала нужным, остальное таила, прятала, как от чужого… Доверия не было, открытости и душевной распахнутости в его сторону — также. Зато время от времени всплывало что-то непонятное, а потому неприятное и даже заставляющее опасаться — сейчас он отлично понимал Ольгу.

А он весь наизнанку перед ней… открыт, как парусник ветрам. Он же… видел только фасад, а что там — за ним? Тайны, странности и несоответствия… непонятное мельтешение теперь.

Константин вдруг замер посреди тротуара, будто наткнувшись на невидимую преграду. Ветер с моря рванул плащ-крылатку, заставил туже натянуть фуражку…

Делалось это самопроизвольно, мимо разума. На него вдруг лавиной понимания обрушилось все то, что давно должен был свести воедино. Так нет же — искал всему этому невинных объяснений, простых оправданий, а то и вовсе старался не замечать.

И то «шпионское» послание в том числе, спрятанное в бюро мама … невозможные рассуждения Таис, ее немыслимые изобретения. И даже то, что всё вокруг него вдруг так или иначе оказывалось связано с ней. Пускай косвенно и неопределенно, как то же испытание эфира в ее прежнем жилище, в Кавалерском домике… как способ спасения от холеры…

Было во всем этом что-то воистину противоестественное! То, чего быть не просто не должно, но и не могло. Сейчас он потребовал бы прямых внятных объяснений, но опять меж ними легли расстояния. Опять она… защищена ими и это раздражало, расстраивало, выбешивало!

Но он помнил тот раз, а значит и теперь спешить не стоило. Ни с чем не стоило спешить, следовало переждать и разобраться. Пускай и больно сейчас… пускай невыносимо обидно чувствовать себя недостойным доверия или же совсем чужим ей. Пускай лезет в голову совсем уж… что возможно его как-то использовали или же намерение такое есть в будущем — будь проклято его положение в обществе! Но спешить с выводами он не собирался, хотелось верить в лучшее.

Разговор с Наденькой получился тяжелым. Она ожидаемо сомлела и хорошо, что перед этим он предложил присесть. Одно успокоило — прошло довольно много времени, но примет того, что она ждет ребенка от Ахтырцева, не было. А именно так он понял предсмертные слова друга и его обеспокоенность — эти двое были близки. И он не осуждал их, ни в коем разе! Оказалось, что плотское способно напрочь отбить мозги, полностью затмевая разум. Ему ли не знать! Так что… похоже сложностей с беременностью удалось избежать, хотя и это он решил бы, организовав запись о церковном браке задним числом и обеспечив в будущем всяческое благополучие ребенку. Будто все и к лучшему… но было и что-то схожее с сожалениями — все же, оставь после себя кого-то Ахтырцев…

Когда девица пришла в себя, он поспешил оставить ее с родными — тягостно было видеть все это и переживать. Мать тихо плакала, обняв и баюкая бессмысленно глядящую в никуда дочь, отец застыл рядом молчаливым изваянием, младшие браться стояли в дверях…

— Отец и матушка капитан-лейтенанта Ахтырцева обеспечены за него достойной пенсией, о них не волнуйтесь. В вашем случае, Надежда Осиповна, также буду полезен, чем смогу, так что обращайтесь без стеснения — мне будет только в радость помочь вам или вашей семье. Могилу Виктора Арсеньевича легко найти на погосте Тихвинского монастыря, за ней там смотрят. Найдите в себе силы и живите дальше. Я вот нашел, — кивнув всем, он быстро покинул дом и направился к Графской пристани. Сбежав по ее ступеням, окликнул дежурную шлюпку:

— Братец, давай курс на сухой док, хочу взглянуть…

Взглянул.

По всему, все силы и средства, остававшиеся в распоряжении Лазарева, были брошены сюда — постройка самого дока была практически завершена, как и насосной станции. Сбоку на склоне, в противоположной от новых казарм стороне, возводились крытые склады — ровно, чисто, под линейку, как любил Лазарев. Корабельный лес, пиловка, снасти… хватило бы только места.

Стоя на возвышении, Константин прошелся взглядом по Малаховому холму и башне на нем — ответов по ней так и не было, но отец что-то подразумевал, изъясняясь в эту сторону неоднозначно. Скорее всего, уже проводились физические изыскания, в будущем способные объяснить и это тоже.

Ахтиарская бухта ближе к выходу в море сейчас волновалась — Константин мысленно обозначил место, где ляжет мол, защищая акваторию от ветровых волн, течений и наносов. А вот если перенести его чуть мористее… не дугой, а с прямоугольным изломом, то сооружение это можно будет использовать еще и для размещения временных причалов и перегрузочных устройств. Места в самой бухте достаточно, но, если рассуждать в отношении карантина… Костя мысленно сделал зарубку в памяти — следовало обсудить это с Лазаревым.

Предлагать ему сегодня должность Морского министра он не собирался. Вначале следовало обсудить такую возможность с Екатериной Тимофеевной, она лучше разбирается в настроениях и состоянии здоровья мужа. Хотя, сколько ни отмерь судьба, завершить карьеру на столь значимом посту приятно было бы любому. Тем более, если пост этот честно выслужен. Но решать только семье Лазаревых. Он помнил состояние адмирала, как правило, обостряемое нервами, а их в Петербурге понадобится немеряно.

Перехватив пряной ухи в портовом кабаке, откуда пахнуло вдруг умопомрачительно вкусно и оказалось довольно чисто, он неспеша направился к гостевому дому. Новшество — массивный рукомойник в зале с мылом и чистой салфеткой, которые ему поднесли, навеяло опять…

Багаж внесли в его комнаты, чемоданы стояли нетронутыми, и Костя быстро разобрал их, развесив и разложив одежду и обувь. Сев за письменный стол, оглядел его, разложил письменные принадлежности и задумался…

Вызвав знакомого уже полового, занимающегося обслуживанием его нумера, отдал ему одежду в стирку и, пока готовилась ванна, сел писать письмо князю Воронцову, главнокомандующему кавказскими войсками. Кроме обстановки с холерой, интересовался судьбой князя Александра Барятинского и просил известить того о своем интересе. Письмо вышло кратким, только по делу.

Искать Баташева в гостевом доме не стал. Они заранее договорились, что представление того, как личного адъютанта, состоится на следующий день. На сегодня же он был совершенно свободен, как и Костя до вечера. Поспать до этого времени вряд ли получилось бы — упаднические мысли не давали покоя, так что он прилег в кровать с книгой. Из Петербурга привез несколько новинок, которые втиснула ему Ольга.

— Не гнушайся женскими романами, порой оно того стоит. В этом году читателю преподнесена целая россыпь шедевров… удачный год для литературы, но я рекомендую тебе лишь действительно достойные единицы. Удели им как-нибудь внимание… когда ненастным вечером затоскуешь там один. Вспомнишь обо мне тогда и не забудь поблагодарить потом, слышишь? — совала она в его чемодан стопку книг.

«Сорок пять» Дюма — роман, завершающий трилогию о гугенотских войнах, он принялся читать еще во время кишечной болезни Баташева, когда они застряли в подмосковном Клину. Даже читал тому вслух, но сам остался, в общем и целом, разочарован, потому что, как и все мужчины, любил определенность. Дюма же оставил финал открытым, предлагая читателям домыслить его, полагаясь на собственное знание истории.

Женские романы, от которых были без ума сестра, мама и все придворные дамы… и которые, вследствие небольшого тиража в Британии, были специально привезены в нескольких экземплярах для дома Романовых («Джейн Эйр» Каррела Белла и «Грозовой перевал» Эмили Бронте) он также оставил на потом — эмоций на сегодня и так было предостаточно. Так что для чтения была выбрана «Ярмарка тщеславия» Уильяма Теккерея — Ольга описала ее, как вещь уникальную, где писатель не симпатизирует ни одному из своих персонажей, что редкое явление в литературе такого жанра.

Но не успел он осилить и пары страниц, как в запертую дверь постучали… и так знакомо. Волнуясь, он распахнул ее и с улыбкой уставился на Максимилиана — не ожидал. С бутылкой очередного французского винодельческого шедевра в руке тот сразу же прошел в комнату и, оставив вино на столе, развернулся к шурину.

— Дай обниму… порядком соскучился по тебе, Кости!

— Ты ведь давно должен быть в дороге… или даже прибыть в Петербург — я говорил накануне отъезда с Мэри, — отстранился наконец Костя.

— Выпьем, — не спрашивал, но утверждал зять: — Ты полагаешь меня лентяем и бездельником, верно? Но это далеко не так. Я списался с инженером Обуховым и выписал его к Рождеству из Вены. Он заинтересован и, если прежде собирался подвизаться на уральских заводах, что раньше было оправдано… то сейчас согласился, что на своем предприятии у нас будут полностью развязаны руки. Место у меня есть, будем строиться и лить русскую сталь. Кроме того, веду переписку с Аносовым — заметь! Кости, он уже предпринял попытки производства стальных орудий… но, кажется, я уже говорил тебе об этом. Мы с ним мыслим в одном направлении! — поперхнувшись, зашелся он вдруг кашлем, прикрывая рот платком: — Прости…

— О чем ты… — загрустил Костя, внимательно всматриваясь в лицо зятя: — Не помогли черные пески? Выглядишь неплохо… загорелым. Но еще похудел.

— Не сравнивай до них и сейчас. Чувствую я себя значительно лучше… а поставим завод — и жду к себе Аносова, может и вовсе переманю его. Двигаясь наощупь, как он, легко плодить и множить ошибки, мы же станем действовать совместно с физическими лабораториями, недавно созданными твоим отцом. Я уверен в успехе! — поднял он бокал с рубиновым напитком, — за него! Не смотри так — пока не поставлю тебе на форты стальные дальнобойные пушки, уйти не посмею. Кстати… Александра Федоровна писала мне и просила приезжать как раз в связи с вопросом моего здоровья. Тебе больно вспоминать, но… принц Фридрих Вильгельм Гессен-Кассельский?

— Бывший муж Адини… помню ли я его? Память в порядке, Максимилиан… особенно я помню их счастье, когда однажды он приехал тайно от сестры. Она ворвалась в зал вместе с Низи и Мишей, а принц стоит под дворцовой елкой эдаким… большим подарком для нее и широко улыбается, — и себе грустно улыбнувшись, сделал глоток из бокала Константин: — Тогда я хотел такой же любви… так что с ним? Что там принц?

— Через год после смерти жены Гессен-Кассельский построил в Петербурге больницу для чахоточных больных.

— Да, помню — отец передал туда церковную утварь из приданного Адини, — кивнул Костя.

— Женское императорское патриотическое общество использует эту больницу, как место для испытания нового средства от чахотки. Может у меня и не совсем она… Мандт великолепный диагност — это все признают, пускай и не умеет лечить. Он утверждает, что у меня поражены легкие, а это сродни чахотке… или очень похоже. Не знаю! — резко поставил он бокал на стол, — но говорят, там уже есть успехи. Лечение тяжелое, едва ли не сквозь муки, но есть многие случаи исцеления — какой-то мох… настой из него.

— Так почему ты еще здесь? — оживился Костя, — да ты присядь.

— Налью еще вот… а тебе? — опять наполнил он свой бокал.

— Мне сегодня к Лазаревым, серьезный разговор… так ты поэтому едешь сейчас, а не к Рождеству?

— Еще Мэри написала, — криво улыбнулся Максимилиан, а потом и горько рассмеялся. Закашлялся опять.

— Говори уже. Что? — сел Костя напротив него и, взяв за руку, крепко сжал ее.

— Ты также ничего хорошего от этого не ждешь и прав — мне необходимо ехать, чтобы соблюсти приличия… Мэри ждет ребенка. Не от меня, как сам понимаешь. Я нужен, как оправдание сему факту.

— Прости, Макс! — еще раз крепко сжав руку зятя, Костя вскочил и подошел к окну, — Прости… Ты смирился, спокоен вижу? Ну, почти что… Намерен признать его своим? Так не может продолжаться, но я не знаю, что тебе советовать. Развенчание, развод…

— Признаю своим, а как иначе? — действительно удивился герцог, — развенчание, развод… они допустимы, но решиться на подобный скандал невозможно — последствия уничтожат не только репутацию и разрушат семейные связи, но и поставят меня в положение изгоя. Но и это не главное — есть условности, нарушить которые нельзя — мой мужской позор, кроме всего, станет еще и позором Дома Романовых, а это уже иное. В конце концов, мы вместе уничтожаем свою семью, только Мэри женщина и последствия к ней более беспощадны. Не сомневайся — свой долг я исполню.

— Но ты расстроен.

— Само собой. Это последняя черта, дальше уже ничего для нас невозможно. Но есть в этом и хорошее — теперь у моей совести полностью развязаны руки, — усмехнулся Максимилиан.

— За цинизмом не укрыться, — вздохнул Константин, — когда выезжаешь? Или тянешь время назло ей? Но Мэри… ты же ее знаешь.

Макс знал, конечно… и он тоже знал свою сестру. Невысокая и хрупкая на вид, она никогда не скрывала свою силу. Как духовную, так и телесную — легко гнула пальцами не только серебряные ложки, но и железные пруты. Очередным таким сейчас был ее муж. Но и без него она бы справилась и нашла выход, просто Макс — самый короткий, наиболее удобный. И его, похоже, совсем не жаль.

— Жаль… с тобой я видел Мэри счастливой. Но… Олли не досталось любви, Адини — долгой жизни, а Мэри, похоже — ума, — вздохнул Костя.

— Императрица счастлива на всех троих, Кости… нужно уметь быть счастливым. Не знать только того, чего не желаешь знать, не ведать того, что помешало бы быть счастливым. А я, Бог даст, вылечусь и продолжу строить вполне степенную карьеру, — салютовал герцог бокалом.

— Тогда еще каплю… а не желаешь ли новых книг? — вспомнил Костя, — Ольга навязала мне несколько новинок этого года.

— Она еще там, я застану ее? — заинтересовался зять, — А ты как… говорил с ней?

— Уже не застанешь. И — нет, я не посмел говорить, Макс. Возможно, она как раз по примеру мама старается уметь… пытается быть счастливой. Пока справляется. Я вмешаюсь только если она сама попросит об этом.

— Ах ты ж… моя прелесть! — зачарованно вырвалось, пока я разглядывала синий бархат тента, художественного плетения корзину, ручку с деревянной накладкой и колеса со спицами наподобие велосипедных.

Не то, чтобы бархат — практично, но… хотелось пищать от радости и прыгать до потолка!

— Александр Михайлович, дорогой! Как, откуда это у вас?! — быстро подошла я к Горчакову, замершему в дверях гостиной: — Простите… и здравствуйте! Очень рада видеть вас… безумно рада вам, — протянула я мужчине обе руки, подавив порыв кинуться к нему на шею.

Мягко пожав их, он пожал плечами, улыбаясь: — Полагал, это вы мне расскажете — откуда. Внутри имеется пакет документов, думаю, что и объяснения все там. Знаю лишь, что посылка из Пруссии и для вас, Таисия Алексеевна.

— Из Пруссии… я патентовала изготовление детского экипажа. И, кажется, догадываюсь...

Костя... Костя, Костенька... улыбалась я, как дура.

— Изготовление патентовать невозможно, патентовали вы идею, изобразив ее пример, теперь же следует патентовать сам предмет в том виде, как он есть.

— То есть, если в патентном бюро кто-то оказался бы нечист помыслами… — додумывала я.

— Он мог бы воспользоваться вашими чертежами, чтобы патентовать совершенствования. Надумаете сделать изменения, следует взять патент и на них.

— Понимаю. А я ведь еще кое-какие чертежи необдуманно… впрочем, благодарю вас! — крепко пожав, потрясла я его руку, — Отобедаете со мной? У нас сегодня свинина, тушеная на немецкий манер с кислой белокочанной капустой.

— С удовольствием. И на крестника взглянул бы.

Дальше я дала распоряжение Эльзе и пригласила гостя прогуляться в саду, пока накрывают стол.

— Будем мешать здесь.

— Простите за этот вопрос, но почему такая… почти аскеза, Таисия Алексеевна? — когда мы вышли, указал князь взглядом на дом.

— Зимой здесь тепло — почти и не топим, разве от сырости. Наверное, маменькина немецкая практичность все-таки во мне есть, да и… простой дом не вызовет зависти и агрессии толпы в случае чего. Как вы полагаете обстановку в Вюртемберге? Есть ли зачатки революционных настроений?

Горчаков помолчал, глядя на меня с нечитаемым выражением... но потом кивнул с улыбкой:

— Простите, что редко навещаю, почти и забыл уже, как неожиданны ваши мысли. Некоторое напряжение существует, Таисия Алексеевна, но оно всегда возникает во время государственных трудностей. Либералы под началом некоего Фридриха Ремера и сейчас используют его, как аргумент против консервативной, по сути своей, политики короля, — медленно шли мы по дорожке к каретному сараю, в котором громко возился сейчас Ганс — ворошил под крышей сено.

Настороженно замерев вначале, но определив потом природу звука, Горчаков опять расслабился и, предложив руку, повел меня обратно — теперь уже в сторону дома.

— А из Франции не было вестей? Муж пишет кратко и, боюсь, приукрашивает… я всерьез боюсь очередной революции, — призналась я.

— И зря, ничего ее не предполагает.

— Напрасно вы так думаете, — стал мой голос напряженным. Бесило, что приходится снова действовать вот так — намеками, догадками. Когда-нибудь он поймет, что я была права, да что толку-то? Хотя... толку, если даже поймет сейчас? От нас ничего не зависит.

— Уже развивается финансовый кризис, за которым всегда следует некая… депрессия с целым набором неприятных последствий, Александр Михайлович. Особенно сильно это ударит как раз по большим государствам, в том числе Франции, где революция у людей в крови. Хорошо, что наш король предпринял меры, чтобы сгладить причины для нее в своей стране, — расстроенно заключила я, понимая, что — бесполезно. Всегда убедительны только начальство и факты.

— Вы о прошлой угрозе голода? — кивнул с пониманием мужчина, — но у Его величества был опыт по этой части и значительный. В апреле 16 года, в год его коронации произошло извержение вулкана в Голландской Вест-Индии, что привело к тому, что весной и летом в Европах не было ни одного места, где не бушевали бы штормы, не шли дожди или град. Этот год называют «год без лета», первый снег в Вюртемберге выпал в октябре и лежал всю зиму, что удивительно для этих мест — согласитесь… Вследствие этого везде случился неурожай, а зимой ожидаемо разразился голод. Чтобы облегчить его, королем был установлен предел цен на продукты, запрещен их вывоз и ввезено большое количество зерна… введена общая бережливость. Голод удалось преодолеть благодаря королю и королеве, их политика была направлена на улучшение положения всех слоев общества. Ничего удивительного, если те же меры он повторил прошлой осенью. Странно другое — что его примеру последовали не все.

Я остановилась, потрясенно глядя на него… твою ж мать!

— Что такое, Таисия Алексеевна? — стал обеспокоенным мужской голос. С вопросом всматриваясь в мои глаза, Горчаков поправил указательным пальцем круглые очки, делающие его трогательным и почти беспомощным на вид. Обманчивое впечатление… А я — дура.

— Я-а… полагала, что это к моим советам король прислушался, — крушило меня разочарованием, — дело в том, что я-а… — отчаянно мотнула я головой, — и еще в разговоре с ним я как-то обозначила свое отношение к объединению Германий, как категорически отрицательное.

— Имеете право на свое мнение, но, видите ли… В октябре 20 года в Лондоне была опубликована «Рукопись из Южной Германии». Она содержала обзор исторического развития и призыв к дальнейшему объединению малых стран Германии в пользу четырех центральных государств — Баварии, Саксонии, Ганновера и Вюртемберга, которые вместе должны были стать противовесом Пруссии и Австрии. Предполагалось, что Вюртемберг получит Баден, княжества Гогенцоллерн-Хехинген и Гогенцоллерн-Зигмаринен, а также Эльзас. Король всегда был за то, чтобы сжать Германию в кулак… пока только таким вот образом, но потом, полагаю, мог бы пойти и дальше.

— Разве это была его рукопись, его заявление?

— Потом стало известно и довольно быстро, что имя автора и редактора книги было вымышленным. Настоящий автор Фридрих Линднер и тогда он был кем-то вроде личного помощника Вильгельма.

— Он уже тогда готовил почву… мнение, — заключила я разочарованно.

— И заинтересован в создании «Третьей Германии» из небольших государств, неподконтрольных Вене и Берлину, — согласился Горчаков, — и он вполне способен справиться с этим… за годы его правления из условно объединенных мелких княжеств и разнородной сельскохозяйственной страны королевство превратилось в конституционное государство с хорошо организованным управлением.

— Рада за него, — отстраненно кивнула я, — полагаю, обед уже ждет нас…

Все то время, что мы обедали… потом я снесла вниз Димку, чтобы показать его крестному уже подросшим и, к сожалению, капризным — слюнки текли изо рта постоянно, он пихал в него кулачки и ныл… я чувствовала себя не в своей тарелке.

Не обидно было и не смешно от самой себя — я чувствовала себя дурочкой, в который раз возомнившей черт те что. И которую с любопытством наблюдали, потешаясь.

Накинув теплую шаль, вышла проводить князя. Экипаж ожидал его на улице. На каретной дверке тускло бликовал, отражая неяркий свет дня, гордый двуглаво-орлиный герб Российской империи.

— Вижу, вы расстроены, Таисия Алексеевна. Не представляю себе, чем именно, но, определенно, виной тому мой визит, — пристально смотрел на меня сквозь очки посол.

— Ваш визит опустил меня с небес на землю и спасибо за это… — чуть замешкалась я, но потом решила ответить честно: — Я полагала, что причиной особого отношения ко мне как раз услуга, оказанная королю, но теперь не знаю, что и думать.

— Мужской интерес? — просто поинтересовался Горчаков. Отеческий возраст давал ему такое право.

— Точно нет. Он не ухаживал и не добр ко мне, скорее снисходителен. Многое прощает, даже странно… многое позволяет и, я бы сказала — всячески отмечает меня, Александр Михайлович. И будто бы я напоминаю ему Екатерину Павловну, но это же не так? С ее портретом у меня ничего общего.

— Вы непохожи. Но образ мыслей… возможно король видит в вас себя и это кажется ему странным. Да и для каждого из нас это странно, Таисия Алексеевна, потому что круг ваших интересов… чрезвычайно широк, скажем так. Но разве это плохо? Не расстраивайтесь, пользуйтесь монаршим благоволением пока это возможно — как правило, оно капризно. Ну и… не хотелось бы выручать вас как-нибудь потом. Постарайтесь больше не привлекать к себе излишнего внимания… с этим у вас и так хорошо, — пошутил Горчаков.

— Ох, если вы еще не заметили, Александр Михайлович — юмор не моя стезя, — я проводила его до самой кареты и там тепло распрощалась.

Она уехала, улица осталась пустынной — окраина, частная застройка. Дождавшись, когда экипаж скроется с глаз далеко внизу холма и тяжело вздохнув, я вернулась в дом, положила на дверь засов…

Разговор с Горчаковым оказался полезным.

Им и закончилась, надеюсь, моя лихорадочная, почти истеричная активность с целью повлиять на политические течения, устройства и настроения местного монарха. В который раз я понимала, что знать что-то не означает быть умнее всех. И сколько еще раз мне дадут это понять? Хватит уже!

Нет, я не совсем опустила руки, но, скажем так, успокоилась. Спокойно написала мадам Нессельроде, спокойно же анализируя обстановку в Европе и, в частности, во Франции, чему поспособствовали якобы письма мужа оттуда. Предположила там сильнейшие народные волнения в середине зимы и даже возможность очередной революции — пускай ее! Авторитет мне пригодится.

Детская коляска была испытана уже на следующий день. Я сшила матрасик и набила его мягким сеном. В одеяло под малыша подложила клеенку, пеленку, низкую подушечку — все, как положено.

И это было спасение.

Сидя в туманном саду рядом с сыном, почти сразу уснувшим на свежем воздухе, я соображала… что может еще и то, что с похолоданием мы лишили его прогулок, а не только зубы виноваты в том, что он закатывал концерты.

Сидела, дышала влажным осенним воздухом, поглядывая на ребро ладони, искусанное детскими зубками. Не до крови понятно, но грыз он настырно и даже яростно, сильно слюнявя при этом… и таки немного болезненно. Ничего другого, кроме чистой, вымытой с мылом руки, для прорезывания зубов я так и не придумала.

В следующие дни я выбралась в город и «освежила» патент на коляску, как советовал Горчаков, предупредив там заодно, что скоро приду с готовой мясорубкой (на всякий пожарный).

Пруссия, провинция Саксония… Из всего выходило, что Костя встречался с Бисмарком для разговора о кризисе и заодно попросил того помочь. Содержимое пакета документов дало понять, что Константину Николаевичу, как и мне, мало свойственна немецкая практичность, даже если процент немецкой крови в нем зашкаливал. Потому что за работу он не заплатил. Не пожадничал — не верю, просто не подумал… или его убедили, что вначале нужно ее обсчитать.

Письмо ко мне было от владельца фабрики по производству конных экипажей, где и сделали коляску — Альберта Нетерра из города Цайтц. Мой патент предлагали выкупить за полторы тысячи серебром (в переводе на русские) и это были очень хорошие деньги — содержание фрейлины Российского двора за год, но…

Но продавать я не спешила, помня, что в будущем рождение почти каждого человека в Европе капнет денежкой в карман производителя колясок. Нужно было думать… хотя в отдельном письме Отто настоятельно советовал предложение принять. Мол, я опередила Нетерра с патентованием идеи буквально на дни. Тот еще с сорок пятого года хотел заняться производством детских экипажей. Но вот же ж гадство… да?

Странное чувство… здесь уже не как с песнями, здесь я обворовала, получается, конкретного человека, которому придется взглянуть в глаза. Который идею выносил и выстрадал, вот только родить не успел.

Неловко хихикнув, я решила как-нибудь еще раз посетить патентное бюро или юриста и уточнить — реально ли уступить патент за процент от будущей выручки? Пусть бы мне капало, к примеру, процентов двадцать, но железно. Выручка с каждым годом будет расти. И непонятно было, как и кто будет отслеживать справедливость отчислений, когда я уеду. А когда-нибудь я уеду…

Но вначале я села записать замечания — техническая сторона сильна у немцев, так пускай подумают, как сделать, чтобы коляска складывалась. Пружинную подвеску для хорошей амортизации я запатентовала, а вот то, что коляску иногда нужно будет перевозить, как багаж, забыла.

Художественное плетение из прутьев на корзине можно заменить рамой с тканью от Макинтоша — как более дешевый вариант. А к более роскошной версии… как та, что у меня, можно сделать съемный непромокаемый чехол на случай непогоды. Я старательно вырисовывала для Нетерра вариант коляски-сидушки — как подарок от дизайнера, жест доброй воли.

И помнила, что реклама двигатель торговли.

Дочь Вильгельма от Катрин — также Екатерина, сейчас ждала ребенка. Насколько я помнила, должен был родиться Вильгельм II, будущий преемник бездетного Карла — очень демократичный, простой в общении король, часто прогуливающийся в центре Штутгарта с двумя собачками. Подданные обращались к нему просто — «герр король» и это он потом спонсировал создание «цеппелинов». Для него и не жаль… хотя моя коляска обошлась в кругленькую сумму в 35 российских рублей серебром.

Отослав деньги через банк, я просила фабриканта прибыть в Штутгарт для заключения договора, а до этого собиралась решить вопрос процентов, чтобы не продешевить.

С тех пор, как клиникой Земмельвейса заинтересовалась Даша, туда я не показывалась. Так совпало — уже не требовалось расхаживаться и отвлекаться, усилием воли подавляя в себе токсикоз — он ушел, оставив после себя только быструю утомляемость и тяжесть во всем теле к вечеру. К тому же шли зубы у Димы, и он давал нам жару… и оставить его на Анну я не могла, еще не доверяла ей настолько. А потому просто интересовалась иногда у Даши — как в клинике дела, как она сработалась с доктором? Ответы были разными:

— Лаемся помалу, — или: — Да что с них взять?.. — а то и молчаливое пожимание плечами.

До этого я не знала человека более закрытого, чем она — приходилось это признать. В попытках разговорить ее мои психологические приемчики разного плана неизменно терпели неудачу. Я чувствовала, что раздражаю ее своими расспросами, но показывать это «барыне» не положено, поэтому она или отмалчивалась, или отвечала односложно.

И я перестала задавать вопросы, давая ей отдохнуть и выспаться в ее комнатке. Каждое утро Ганс или Михель по очереди отвозили ее в клинику. Кроватка Димы опять перекочевала ко мне — вскакивать и бежать к нему на каждый вопль не было сил. И заставлять бегать Анну тоже казалось мне неправильным — ее молоко было для нас на вес золота. Кровать позволяла, и теперь мы с ней делили ее на двоих. Пожалуй — да… это было не совсем нормально, и моя «аскеза» больше не воспринималась нормой, скорее вынужденной мерой.

Я старалась не замечать усталости и даже подавленности Даши, ее ежедневного стояния на коленях перед иконой — своего хватало. Я ждала Ольгу, чтобы вместе провести уже настоящую инспекцию клиники.

По части санитарии с докторами все было оговорено, в уши вложено, оплачено и доставлено. В родовспоможении я не смыслила — процесс естественный и идет сам по себе, но, если вдруг осложнения, ничем помочь я все равно не смогла бы.

Не всегда могла, похоже и Даша с докторами и стопроцентной положительной статистики там не получалось. Впрочем, как и в наше время. Может просто судьба такая у какой-то несчастной, роды в любое время — риск. Просто возможности у каждого времени разные.

Ольга Николаевна с Окуловой прибыли ближе к Новогодним праздникам, начинающимся в начале декабря с Николаем зимним и на следующий же день без предупреждения явились к нам с визитом.

А с ними будто свежий ветер ворвался в наш дом…

У Ольги изменилась прическа — волосы по-прежнему были разделены на прямой пробор и височные пряди оставались гладкими, но пучок на затылке переместился выше и стал более широким, из него выпускались локоны, спадающие на обнаженные по моде этого времени плечи — пускай и почти зима на дворе. Кроме того, в моду опять вошли средневековые фероньерки — прическу Ее королевского высочества украшали бусы, а кулон из крупной продолговатой жемчужины опускался на лоб.

Фасон платья тоже изменился, став более пышным. Юбки обеих женщин с трудом прошли в стандартную дверь и дело не в количестве нижних — верхние слоились подобно лепесткам розы.

Теплая накидка с бриллиантовой застежкой и объемным опушенным мехом капюшоном, дорогая кожа ботиночек и нежные цветочные духи — роскошь, богатство. На миг внутри шевельнулось подобие зависти или жалости к себе — измотанной ребенком и новой беременностью. Но жадный Ольгин взгляд на Димку… то, как старательно она мыла руки перед тем, как взять его к себе на колени, как спешила вытереть их, постоянная улыбка на лице… Нет, завидовать ей точно не стоило, как и жалеть себя.

— Надо же! А он ведь помнит вас, Ольга Николаевна, — удивилась я, — сразу пошел на руки… берегите прическу!

— Ах… какие мелочи! — смеялась она, снимая одной рукой фероньерку: — Анна Алексеевна, будьте добры предоставить князю Шонурову-Козельскому документ на титул. И не новоиспеченный, а восстановленный, замечу, — радостно смеялась она, не отводя взгляда от детского личика.

В руки мне лег тонкий свиток, перевязанный лентой и опечатанный с оттиском императорского герба.

Увесистый Димка, дотянувшись наконец, уверенно потянул в рот бусы. Я дернулась было, но Ольга заботливо вложила в детские ручки яркую погремушку, вовремя подсунутую Окуловой:

— Вымыта заранее… А вы, Таис, примите фероньерку, как гостинец из России, от ювелирного дома «Боли н». Для Димитрия Фредериковича же у меня целая сума подарков. И я видела здесь корзину на колесах — что это? Боже мой! Оказывается, я так соскучилась по вам, Таис, — неожиданно расплакалась она. Тут же громко заголосил Димка. И я к ним присоединилась, только тихо… молча.

Тоже соскучилась. И Ольга традиционно уже ассоциировалась для меня с Костей. Я гнала мысли, старалась не думать о нем — получил письмо, нет… Сейчас «не думать» не получалось.

В общем, у нас было «весело».

Но этот сумрачный туманный день капитально встряхнул меня, заставив вынырнуть из серости и обыденности прошлых дней. За порогом существовала другая жизнь и я вполне могла жить ею, почему нет?

Через пару дней я посетила родной банк — других надежных источников информации здесь я не знала. Вспомнился разговор с Костей о посреднических талантах евреев — от их услуг я сейчас не отказалась бы, но… Немного задержалась из-за трудных переговоров с прусским фабрикантом, но потом все равно пришлось опять же — самой ехать в литейные мастерские некоего Даниэля Штрауба.

Это было предгорье и пригород Вюртемберга. И, кажется, место это я знала, только смотрела сейчас на окружающие пейзажи с противоположной стороны. А вдали сквозь жидкий туман проступали очертания холма и белоснежной усыпальницы на нем — места упокоения Екатерины Павловны. Катрин…

Тогда я видела и этот завод, и его дымящиеся трубы, но и представить себе не могла, что когда-нибудь меня сюда занесет. Не мистика — слабенько для нее, так может хотя бы знак?.. Хотелось надеяться на лучшее — размышляла я, принимая руку Михеля и выходя из кареты. Представляясь и запоминая имена встречающих меня мужчин.

А может и правда знак, потому что здесь я попала в струю, что называется — строительство железной дороги на этот момент замерло по известной причине и постройку завода для производства деталей для нее тоже тормознули. Заказов было мало и идею с мясорубкой приняли, что называется, на ура.

Главное — Штраубы умели лить сталь.

Какого она качества, я не могла знать, так мне и не требовалась турбинная. Нож, шнек, решетка. Корпус мог быть и просто железным, но лучше бы…

— Герр Штрауб, а вы не пробовали создать сталь, имеющую сопротивление к коррозии? Добавление в нее хрома и никеля может способствовать этому, — осторожно закинула я крючок.

— Если вы об изысканиях Фарадея, то процентное соотношение добавок так и не было им выявлено, — рыжий чуть полноватый молодой человек и такой же солидный мужчина с пышными усами уставились на меня с интересом.

Дворцовое платье с бриллиантовым фрейлинским шифром… голые плечи, как и длинные перчатки снежной белизны, смотрелись в простой обстановке заводского кабинета нагло и вызывающе, как и было задумано. Но, на удивление, впечатлило мужиков не это все, а неожиданные мои познания.

Об опытах Фарадея со сталью я слыхом не слыхала. О процентном содержании дополнений для нержавеющей стали тем более, на слуху были только хром и никель, как ее составляющие. Случайность. Мимолетная, не нужная в той жизни информация. Как и многое и многое (я надеялась) что вдруг да всплывет еще в памяти.

— Это громадные деньги в случае успеха, господа — сами понимаете. Сейчас, когда в промышленности наблюдается некий застой, самое время для экспериментов — так флаг вам в руки! — заметила я, как переглянулись мужчины.

— А мне нужна только моя мясорубка и как можно скорее. Это также вопрос денег, а не благое желание упростить жизнь хозяйкам. Если вы сомневаетесь в моей способности вести дела и надежности слова, как женщины… На днях я заключила договор с прусскими мастерскими герра Альберта Нетерра из Цайтца. Он специально приезжал за этим в Штутгарт, — протянула я молодому мужчине бумаги — похоже, именно он был здесь главным: — Там делают теперь детские экипажи по моему патенту… полученному, кстати, с одобрения мужа. Вам я также уступлю его за долю от будущих продаж… в десять процентов.

— Пять и не более, фрау Гогенлоэ-Ингельфинген, — мягко возразил старший из мужчин.

— Десять, — мило улыбалась ему я, — мы не на восточном базаре. Мы с вами немцы, господа, и деловые надеюсь люди. Идеи, обещающие хороший доход, стоят дорого. Попытки сделать подобное устройство уже предпринимались, но вы сами видите — это небо и земля. Этим приспособлением будут пользоваться века. Я намеренно озвучила свое условие как окончательное. Не хотелось бы опять осчастливить своими озарениями Пруссию, я патриотка Вюртемберга, — вспомнился мне яростно торгующийся Нетерр.

Там я вначале требовала двадцать процентов, но он сумел грамотно доказать завышенность моих претензий и нецелесообразность подобных трат для производителя. Я уступила — свою роль сыграла вина, которую я чувствовала. Уступил и он в конце концов, согласившись на десять процентов вместо пяти. Может потому, что я подсказала ему способ рекламы и подходящий слоган?

— Мать и дитя, это прекрасно! И картинка счастливой нарядной матери с ажурным зонтом в одной руке, как показатель того, что руки ее не заняты… улыбчивый младенец в кружевах коляски… Всего-то нужно заплатить за объявление с картинкой.

Тяжело вздохнув, Нетерр вытер платком влажную лысину и согласился. Вот и здесь тоже… почему не повторить того же с мясорубкой? Газетные объявления читают очень многие. Прусский фунт, это где-то около полу-кило… соображала я.

— Можно так — десять фунтов мяса будут перемолоты в кашу за пять минут. И вот у вас уже есть время на мужа!

— Детей? — деловито предположил молодой Штрауб.

— На детей время у женщины есть всегда, — отрезала я, — согласна — звучит простенько, но если поразмыслить хорошенько… то и не герцогини станут покупать наши мясорубки.

— По рукам! — встал молодой мужчина, поправляя шейный бант: — Пригласите юристов, отец.

— Приготовьте пока договор и если до завтра все останется в силе, то заключим мы его в ратуше, у тамошнего законника, — встала и я тоже, — и это не знак недоверия к вам, господа, просто там мне будет привычнее. Встретимся в полдень…

Нужна была передышка. Я взмокла подмышками и, казалось, уже чуяла этот запах — ядреный аромат интеллектуального пота.

А еще я спешила домой.

Михель привез меня сюда, Даша работала в клинике и причем уже официально, за плату. Дома оставались Анна и Эльза.

Последней я запретила сегодня готовить и велела не отходить от Анны и ребенка ни на шаг. Не то, чтобы доверия кормилице не было… я наводила справки — все, как положено. Ее муж работал в кузнечной мастерской, детей больше не было, да и психологическая травма была не совсем та… к детской смертности в это время было немного другое отношение. Анна получала хорошие деньги за свое молоко и уход за Димой и по уму — должна бы держаться за эту работу. Тем более, что она временна. Но сердце было не на месте… я спешила к сыну.

Быстро приближался декабрь.

Ольга наезжала к нам частенько. Пару раз в неделю точно. И в один из дней огласила мне пока еще неофициальное приглашение на Рождественский бал.

— У вас есть еще время приготовить наряд, Таис… желательно что-то в шоколадных и палевых тонах — сейчас они в моде.

Бал говорите?.. Нет, вмешиваться я не собиралась, но, Боже ж мой! Думать же надо!

Судя по газетной информации, до сих пор относительно удовлетворённое настроение населения ухудшилось, либеральные и демократические требования выражались более решительно. И широкий размах торжеств, особенно после громкого примера французов неприятно аукнется потом местной власти. Люди проведут аналогию… хорошие дела быстро забываются, а вот такие примеры роскошной жизни, щедро приправленные завистью… либералы с демократами обязательно этим воспользуются — а как иначе? И зачем дразнить гусей? Кому нужен этот пир во время чумы? Так-то на дворе кризис.

Все это я доходчиво объяснила Ольге, будто бы делясь почерпнутым из прессы, а отсюда и своими сомнениями.

— Король должен бы делить трудности с народом, пусть это и будет только условно. И лучше бы деньги, выделенные на бал, пошли на подарки в школах и приютах, но решать, конечно, Его величеству. Фредерик вон настаивает, что во Франции дела плохи — недовольство, усиливаются протестные народные выступления… Швабы умнее, но всегда найдется тот, кто использует ситуацию в свою пользу. Эльза вон моя жалуется — продукты вздорожали…

Через пару дней приглашение на бал было отменено. В краткой записке Ольга отметила, что говорила с королем и вместо бала будет только прием. Небольшой праздник для семьи, придворных и руководителей посольств. Приглашение для меня она подтвердила, как и намерение сразу после праздника посетить клинику с подарками и проверкой.

Я задумалась…

Фрейлинские покои в Новом замке оставались за мной. Ребенок может спать в коляске, Анна присмотрит за ним пару часов… Наряд? Король знает о моей беременности, так что пора снять корсет и облачиться в одно из прошлых своих «ампирных» платьев, слегка его доработав. И потом — там будет Горчаков, стану держаться рядом.

До приема я еще успела побывать во дворце пару раз, и оба раза это была праздничная церковная служба. Перед Николаевским праздником я исповедовалась отцу Иоанну, не затрагивая наших с ним тайн, и причастилась. Даша ходила на службу в Российское посольство.

В тот вечер мы с ней осторожно отпаривали изумрудное платье с новыми кружевами, когда Эльза доложила о посетителе:

— Брат прибыли к вашему сиятельству, — и добавила восторженным шепотом: — Красавец!

Тупой я будто бы не была, но все то время, что шла и спускалась по лестнице… может беременность опять влияла или сказалась неожиданность, но в ситуацию я врубилась (иначе не скажешь) только когда увидела его — Сашу Барятинского.

Нет — Александра Ивановича уже, потому как он состриг на фиг свои щегольские блондинистые кудри, а к усам отпустил еще и пышные чудаковатые бакенбарды, которые если и шли кому, то только старикам. И тогда в Петергофе он хотя и был страшно расстроен, но выглядел молодым, целеустремленным, эмоционально наполненным. Сейчас вместе с легким любопытством на мужском лице ясно читалась вселенская усталость.

Теплый плащ с меховым воротником был небрежно распахнут, под ним виднелся не парадный мундир, как тогда, а гражданский костюм — черная пара, белый жилет и белая же рубашка с высоким воротом, повязанным атласной черной лентой. На удивление, высокие дорожные сапоги смотрелись с костюмом вполне гармонично.

И этот человек больше не выглядел юношей. На серьезном и даже суровом лице уже наметились первые морщины. К стене прихожей он прислонил трость с гнутой костяной ручкой. На полу возле него стоял объемный чемодан... куда ж без него в это время?

Мозг мой отмер наконец и оценил ситуацию в целом — Эльзу и Дашу, спускающихся вслед за мной, приоткрытую дверь под лестницей, в которой маячил Михель — непойми кто на самом деле в этом доме...

Психоанализ вводных мигом дал понять куда и как двигаться дальше.

— Саша, — шагнула я с лестницы к гостю, на ходу снимая с себя цепочку с крестиком. Несколько шагов… и я замерла, подняв лицо и глядя в глаза мужчине, молча повторявшего мое действие. Склонившись ко мне, он дал надеть на себя крест, мне на грудь опустился его — тяжеленный, размером в пол моей ладони.

— Братец, Саша, — крепко обняла я его и троекратно расцеловала в прохладные с улицы и чуть колючие щеки там, где они были свободны от живенько пушащихся бакенбардов.

— Ох-х-х… сестрица, — раздался в ответ болезненный стон, — дай разогнусь — подагра, чтоб ее!

— Тебе сколько лет? — растерялась я, испуганно шагнув назад.

— Тридцать три, Бог даст, в мае исполнится, — с трудом распрямился мужчина, пытаясь убрать с лица страдальческое выражение, но бесполезно — улыбка получилась вымученной.

Я оглянулась…

— Герр Минних, попрошу вас... за отдельную плату само собой, временно принять на себя роль камердинера князя Александра Ивановича Барятинского — моего брата. Названного, хотя и родство по крови также имеется… положения дел это в любом случае не меняет — мы брат и сестра уже пред Богом. Помогите ему с одеждой и обувью, и будьте добры уступить на время свою комнату — князь неспособен ныне взойти по лестнице.

— Принцесса… — куртуазно взмахнул рукой Михель, еще более укрепляя меня в сомнениях — получилось у него не просто вежливо, но и элегантно, гадство.

— Даша, — перешла я на русский, — сделай нашему гостю горячую ванну. Эльза, — опять дойче, — перестели постель для князя и займись ужином — у нас праздник, я помогу тебе. Саша?.. — повернулась я к гостю, — у нас здесь все просто, но, полагаю, в войсках приходилось жить и в более скромных условиях. Разуют тебя и проходи пока в гостиную — там удобное кресло. Домашних туфель твоего размера нет, но Даша вязала моему мужу теплые носки… попробуешь натянуть, сейчас я найду их… Пожалуй, это и все, — оглядела я всех, — выполняйте.

— Будет исполнено, госпожа фельдмаршал, — отозвался с тихим смешком Барятинский, — дай завершу обряд, Тая… — взял он мое лицо в ладони и так же, как я до этого, троекратно расцеловал в щеки: —Уже рад такой сестре. И присяду, пожалуй… а туфли домашние в багаже, не трудись, — светлые глаза ощутимо потемнели, зрачки расширились от боли.

В замешательстве я отвела взгляд. Что, как дальше... в голову не приходило ничего путного.

Но, не желая смущать ни одного из мужчин и смотреть, как щеголеватый Михель стаскивает с князя сапоги и портянки, я поднялась к Анне, проверила Димку — тот спал, наевшись. Сухой, тепленький, довольный — мой. Мой якорь, моя константа, а все остальное вторично — повторяла я себе, спускаясь в гостиную.

В кресле возле нарядно убранной к Рождеству ёлки, вытянув длинные ноги в замшевых туфлях, уже сидел мой гость. Спокойно улыбнулся мне навстречу, окинув взглядом простой домашний наряд — свободное платье из голубой шерсти.

Ёлку поставили недавно и сейчас в гостиной ярко пахло свежей хвоей, а еще свежеиспеченным хлебом — им вообще, казалось, пропах весь дом до самой крыши. Раз в неделю Эльза оставалась ночевать — ставила вечером опару, подбивала ее несколько раз за ночь и с утра начинала печь хлебы. Сегодня как раз был тот самый день.

И странное дело…

Как и более близкое знакомство с Сережей Загорянским, наше с названным братом тоже случилось очень естественно и непринужденно. Чувства такого — век знакомы, не было, но и натужная неловкость отсутствовала, хотя ситуация была далека от стандартной. Скорее всего, так давал знать о себе четко обозначенный статус наших отношений. Вот я дура — пришло с опозданием в голову… нет же, чтобы побрататься с Фредериком! В самом начале он еще согласился бы и дурных мыслей не возникло бы в принципе. Но что уж теперь…

— Ты болен. И как раз той болезнью, с которой только и путешествовать, — села я так, чтобы хорошо видеть гостя: — Расскажи о себе хотя бы кратенько… знаю, что служишь на Кавказе под начальством Воронцова, а подробности? Что привело тебя сюда в таком состоянии?

— Служу, делаю карьеру… Тая, — мягко усмехнулся мужчина, медленно скользя взглядом по моему лицу: — Вначале этого года был назначен командиром Кабардинского полка и одновременно произведен во флигель-адъютанты.

— Теперь ты в милости… — кивнула я с пониманием.

— У цесаревича, — согласился он, — одно время даже был его адъютантом, путешествовали вместе в Европах. Но тут я заскучал… — сделал князь отстраненное выражение лица.

Красивого, надо признать — не зря одно время его считали первым сердцеедом столицы. Светлый блондин, классически правильные черты, почти девичьи когда-то... но уже не сейчас.

— Ага-ага, — согласно покивала я, принимая версию того, как он в очередной раз сорвался на Кавказ — заскучал: — Ты стал совсем другим, Саша — помню тебя на свадьбе Ольги Николаевны.

И что-то мелькнуло, изменилось в его лице… миг всего. Неприятно, больно? Но все равно же вопрос их отношений придется поднять?

— Изрядно изменился… содрал с себя коросту столичного пустозвонства и баловства? — сумрачно усмехнулся мужчина, — в отряде генерала Вельяминова не забалуешь. А далее случился уже свой полк. Во время захвата Андийских высот приступом брали укрепления горцев, и я был ранен в очередной раз — пуля пробила голень правой ноги. Выздоравливал тяжело.

— Проявил чудеса доблести… впереди на лихом коне? — вспомнился разговор Василия Ивановича и Петьки. И картофель на столе, как наглядное пособие по правильному участию командира в наступлении.

— Только так и возможно — увлекая за собой и воодушевляя примером, — осторожно заметил… Саша. Называть его по имени вслух было куда легче — будто игра такая, правила которой оба приняли безусловно. А вот мысленно… Саша, брат — к этому еще надо было привыкнуть.

— Прости. Я и правда далека от этого. А что — подагра?

— Поплакаться тебе по-родственному… сестрица? — похоже привыкал и он тоже, — ну, пускай… вначале были легкие, но затем все усиливающиеся вспышки боли. Ночные особенно жестоки, — с улыбкой покачал он головой, — как мог, тянул с этим, но рано или поздно все равно был бы вынужден ходатайствовать об отпуске — иногда передвигаюсь, только опираясь на палку. Предполагал прибегнуть к помощи лечебных вод Бадена — через полгода или год… пока станет сил терпеть. Но тут князь Воронцов известил меня о настойчивом интересе к моей персоне со стороны Его высочества Константина Николаевича.

И тут я почувствовала, что ужасно быстро и отчаянно краснею. Рыжая... эта генетическая особенность будто бы влияет не только на внешность, но и на характер, здоровье. На последнее, кстати — не самым лучшим образом. В том числе сосуды слабые, кожа у рыжих тонкая и всегда отзывается таким вот образом — предательским. Но сейчас мне краснелось как-то особенно сильно, будто кипятком изнутри ошпарили.

— А… как же тогда — холера? Как тебя выпустили за карантинный кордон? — кусала я пылающие губы.

— С осенним похолоданием все почти и утихло, — задумчиво кивнул Барятинский, отводя взгляд и печально усмехаясь. Не обидно… но будто окончательно утверждаясь в чем-то только сейчас. Я вскинула подбородок и расправила плечи. Если и есть мне чего стыдиться, то точно — не связи с Костей.

А гость мой продолжал как ни в чем ни бывало:

— Возвращения холеры ожидают будущей весной, с теплом — так уже бывало. Но теперь, слава Богу, мы во всеоружии.

— Баден, говоришь?.. — задумалась я, — не знаю, что такое подагра, Саша. Но, кажется, не при всех болезнях показаны воды и грязи. Дай осмотреть себя Даше, поговори с ней, как с лекарем. Доверься, она…

Тихий стук в дверь, а затем и просунувшаяся в дверную щель голова Даши со словами «извольте ужо, готово все, барыня» прервали наш диалог.

— Это и есть моя Даша, она замечательная лекарка и травница — мужа моего вытащила с того света после ранения. Еще будет время, и мы поговорим, а сейчас иди, Саша. Я велю Михелю разобрать твои вещи и подать чистую одежду… там нет ничего, что следует прятать от чужих глаз?

— Подорожная, паспортная книжка, вид на жительство на Кавказе… нет, пожалуй. Секрета в этом нет, — взглянул он на меня внимательнее, — и иных… писем с собой также нет.

— Вот и замечательно тогда, — пробормотала я, чувствуя, как садится голос. Прокашлялась…

— Даша! Поди к нам… осмотри князя, как разденется — будто бы у него подагра.

— Сразу надобно о таком сказывать, — проворчала она, — разбавлю тогда, нельзя его в вар пихать. Пожалте, барин, помогу вам што ли…

Князь тяжело встал. А я старательно копалась в памяти. И — почти ничего о подагре, кроме того, что ее, как и чахотку, называли болезнью аристократов или даже королей.

— Саша, а кто ставил тебе диагноз? Войсковой лекарь? Всё-всё-всё… уже ухожу, — поняла я по его лицу, что обсуждать свою болячку ему таки не особо приятно: — Опроси его подробно, Даша, может там что другое…

Париться подагрикам, получается, нельзя. Так что вымылся с дороги мой гость довольно быстро. Затем они с Михелем удалились в новую пристройку, а мы с Эльзой принялись готовить ужин с поправками на рекомендации Даши.

Поре картофельное, речная рыба, тушенная с морковью и луком, салат из зелени, яйца пашот в сложном соусе из томатов, болгарского перца, чеснока и еще кучи всего. Дольше всего мы готовили как раз его.

К столу Барятинский вышел в белых перчатках. Тихо вздохнув, я также натянула митенки.

Извинившись за скромный стол, решила огласить Дашин приговор сразу: — У тебя и правда подагра. Если хочешь когда-нибудь свободно ходить и не страдать от болей, то лечение одно — строжайшая диета. А это значит — хмельного тебе совсем нельзя, даже легкого сидра, Саша… как и жареного, печеного и просто жирного мяса. Только птица, кролик и то отварные, и рыба тоже вареная и нежирная. Завтра Эльза закупит все необходимое.

Я, кажется, понимала теперь почему болезнь считается королевской — изобилие спиртного и мясной еды, а малоподвижный образ жизни, скорее всего, заменили собой неустроенность бивачного быта с его вечной сыростью, холодом и сквозняками. Даша утверждала, что, если появились боли в спине, значит болезнь уже порядком запущена. Как правило все начинается с большого пальца ноги и аукается только коленным суставам.

О болезнях за столом больше не говорили, новость о пищевых ограничениях брат воспринял спокойно, а может даже слишком спокойно, как на мой взгляд. Как правило, мужчины не терпят ограничений.

Я развлекала его рассказами о Штутгарте, Бад- Урахе, празднествах, обычаях и особенностях швабов, к которым давно уже чувствовала настоящее уважение. Далеко не Гай Юлий Цезарь, который мог делать несколько дел одновременно… вместе с тем я успевала еще и соображать.

А именно — анальгетиков сейчас еще нет, кроме разве «парегорика», которым пользуется Вильгельм и половина Европы. Но это по сути своей наркотик. Такие вещи если уж принимать, то в самом что ни на есть крайнем случае.

— Саша, насколько сильны ночные боли? Есть одно средство, но это настойка опия, которая может вызвать привыкание — зависит от крепости духа и силы воли. Ты сможешь принимать ее только в самом крайнем случае, когда от боли буквально на стенку лезешь… когда нельзя уже не орать? У тебя так бывает? — спросила я, когда мы уже пересели от стола в кресла, а Эльза убирала остатки ужина.

— Ты и на самом деле изъясняешься странно, Тая, но вместе с тем понятно разумению, кратко и, пожалуй, да — очень мило. Константин Николаевич прав.

— Прекрати провоцировать меня, Саша, — с укоризной покачала я головой, — сейчас мы говорим о вещах серьезных. Ответь на вопрос.

— Что до крепости духа? — усмехнулся он, стягивая с левой руки перчатку и показывая страшно обезображенную ожоговыми шрамами ладонь: — Мишель Лермонтов как-то утверждал, что человек неспособен подавлять свои физические страдания.

— И ты-ы-ы… — ужаснулась я зрелищу, мысленно прикидывая сроки — Лермонтов стрелялся в сорок первом.

Боже мой! Он знал его — Лермонтова. Говорил с ним, спорил о жизни, водку вместе пил. А скорее — шампанское ведрами. Твою ж мать!

— Я доказал ему обратное, молча сняв с горящей керосиновой лампы колпак и, взяв раскаленное стекло рукой. Медленно прошел через всю комнату и поставил ее на стол. Как видишь, — шевельнул он кистью, — ладонь была сожжена почти до кости и еще долго потом я страдал сильной лихорадкой и носил руку на перевязи. Левую. Правой способен был рубиться и стрелять из пистолета. Но это было давно, еще в прошлую мою кавказскую кампанию. Сейчас уже не стал бы… все это глупости и пустое. И никогда я не стану… орать, как ты говоришь, даже если боль станет совершенно невыносимой.

— Хорошо. Тогда… еще одно необходимо выяснить — завтра по случаю Рождества королевский прием в Новом замке. И пускай я лишь почетная фрейлина Ольги Николаевны, но игнорировать ее приглашение никак не смогу — оно сделано на бумаге, официально. Все письменные приглашения сдаются и отслеживаются на входе, далее следует доклад… Я могу написать ей завтра с утра и просить составить приглашение на твое имя. Уверена — она не откажет, — всматривалась я в застывшее, как маска, лицо мужчины.

— С некоторых пор мне совершенно неинтересны светские приемы, — прозвучало… нет — будто пахнуло на меня могильным холодом.

— Объяснись будь добр, — тихо попросила я, — и прости, я нарушаю все мыслимые законы гостеприимства — опять вывожу тебя на трудный разговор, когда мы едва знакомы. Но мне необходимо понять.

— Так и не стоит выводить... — прозвучало донельзя спокойно, — лучше познакомь меня с сыном.

Я согласно кивнула, изо всех сил демонстрируя уверенность и такое же высочайшее спокойствие. Пожалуй, что да — достаточно, дальше точно — перебор…

Ночью, уже лежа в постели, я анализировала свои чувства и впечатления.

Разочарование? Нет, его не было. Впечатление от личности Барятинского было только самое лучшее. А вот то, что его любовь к Ольге не отвечала моим понятиям… Он должен бы использовать каждую возможность, каждое мгновение, чтобы насладиться ее видом, голосом… в который раз попробовать убедить ее в своих чувствах.

То ли смеяться, то ли плакать хотелось и я выбрала второе.

Чувствовала себя сейчас Варей или даже Аней — наивной ромашкой, юной фрейлиной Высочайшего двора с устойчивым понятием о незыблемости чувств и торжестве вечной любви. Нет ее, получается? А моя? Тоже неважно, так же пройдет со временем?

Зачем тогда все это — гормоны… идентичность чувств, торжество и восторг тел? Готовность горы свернуть и за горизонт с ним… патроны ему подавать? У них так же было? А то и в разы сильнее, раз сквозь века дошло… Любили, точно любили. А теперь что, получается — все в топку?

Душевная боль и раны всегда страшнее телесных, те хотя бы видны. Внутренний же мир штука настолько хрупкая и тонкая… впервые, пожалуй, я настолько держала себя «в узде», боясь нарушить тот хрупкий баланс, который эти двое построили и удерживали в себе, идя по жизни уже врозь.

Какими силами, какой ценой? Я видела Барятинского на той свадьбе и сейчас — он справился и дальше намерен справляться со своими чувствами. И может для него хуже раскаленного стекла в руке — отказаться ее видеть. Или время все-таки лечит и от любви в том числе?

Насколько хватит моей выдержки и благих намерений, я и сама не знала, поскольку явно же я человек настроения. А сейчас и тем более.

Я могла бы рассказать ему о фиктивности брака Ольги и причине, по которой она пошла на союз с Карлом. Скорее всего, это польстило бы и даже толкнуло на поступок… но какой? И потом, тогда мне пришлось бы выдать тайну Карла — никто в здравом уме не поверит, что красивые и здоровые молодые люди не делают вещей естественных и даже необходимых для продолжения рода.

Но имела ли я такое право?..

Возле Нового замка не наблюдалось того столпотворения карет, что в прошлый раз. Экипажи спокойно подъезжали к парадному входу и, оставив там пассажиров, неспешно отъезжали, давая место следующим. Очередь похоже иссякала — я подъехала в числе последних гостей, так что и ждала недолго.

Воспользовавшись помощью молодого лакея, с каретной ступеньки я сразу шагнула на ступень парадного и остановилась, словив странное ощущение — что-то здесь было не так. Знакомый шум отъезжающего экипажа, лошадиное фырканье, тихий цокот копыт… Отдав свое приглашение пожилому, солидного вида мужчине в дворцовой ливрее, я внимательно огляделась, не спеша войти во дворец и стараясь понять…

Величественный дворцовый комплекс в стиле позднего барокко все так же обнимал собой дворцовую площадь, светились окна Мраморного зала, бросая световые блики на влажную от тумана брусчатку… слишком яркие, пожалуй, блики. И световые пятна фонарей… в туманной свете сумерек они выглядели неестественно яркими для этого времени суток. А свет их отдавал голубым неоном.

Твою же…

Скользнув в прорезь теплой накидки, рука потянулась к горлу, наткнулась на меховую опушку… дышалось трудно, бросило в жар. Я скинула с головы опушенный лисой капюшон и дернула застежку. К декольте прихлынул холод, а заодно и мозг включился.

Первые электрические фонари были установлены в Париже в ознаменование открытия Всемирной выставки. И случится это в 78 году. А в семьдесят девятом Эдисон представит миру первую электрическую лампочку. И свет ее будет теплым, желтоватым. Тогда что за гадство здесь творится?!

— Прошу вас, фрау Гогенлоэ-Ингельфинген? — слегка склонился передо мной мужик в ливрее.

— А… да, благодарю вас. Простите, а это что — новые газовые фонари? — сделала я удивленные глаза.

— О нет… но об этом будет объявлено королем — сюрприз.

Господи! Ну неужели правда — эфир?

— Где я могу освежиться перед приемом? — чувствовала я, как резко повлажнели подмышки.

— Вас проводят, — кивнул мужчина девушке в крохотном белом переднике на форменном ливрейном платье и отвернулся к следующим гостям.

Обтерев себя влажной теплой салфеткой, сильно пахнущей лимоном, я еще постояла с голым торсом. Высыхала, пока девочка, извернувшись, подшивала мне новые подмышники… Потом еще плеснула в лицо ледяной водой, чувствуя, что понемногу прихожу в себя. Не совсем понимая уже — с чего такая экспрессия, почти ментальный удар?

Прошел год… почти полтора. Задание ученым было поставлено — конкретное, четкое. Еще при герре Людвиге, Царствие ему небесное, был тот разговор — с упоминанием эфира и аккумуляторов. Ученые работали все это время — с Вильгельмом особо не забалуешь. А у нас тогда что, в России?

Бело-бежевый мраморный зал был наполнен гостями, но прошлой толчеи и близко не наблюдалось — сейчас здесь находилось человек сто, может сто пятьдесят, но не больше. Помещение традиционно украсили высокими елями и пальмами в кадках. Перед большим парадным камином гости оживленно общались, собравшись группками. Порхали веера, слышался деликатный женский смех и тихий гул низких мужских голосов. Вторую половину зала занимали изысканно убранные столы, оставляющие широкий проход от входной двери.

Как и принято, еды подано еще не было и, кроме скатертей в пол и салфеток, обнимающих крохотные еловые веточки, их украшали только хрустальные емкости со спиртным, цветы в вазах, фруктовницы, хлебницы и персональный столовый фарфор. Градация его по цвету присутствовала согласно табличкам с именами приглашенных.

Соседний зал в этот раз не был задействован — освещение в нем оставалось тусклым, три широких остекленных двери туда были закрыты. Тяжелые люстры по-прежнему стекали с потолка, бликуя хрусталем, но свечи зажжены не были. На всем протяжении балкона, опоясывающего бальный зал, с него свисали небольшие шары и от них шел как раз-таки теплый желтоватый, но достаточно яркий свет. Скорее всего, стекло светильников было чем-то окрашено.

Руки подрагивали, и я раскрыла веер — хоть какая-то им работа.

Поискав взглядом и найдя Горчакова, направилась к нему, вежливо здороваясь с немногими знакомыми или молча, с приклеенной на лице улыбкой, огибая незнакомых гостей.

— Александр Михайлович, вы нужны мне, — прозвучало излишне напряженно, а потому и слишком громко. На нас оглянулись.

— Есть известия из России, — широко улыбнулась я в ответ на взгляды и заработала веером. Он замельтешил перед глазами любопытных... и стало неинтересно? А я увлекла посла к мраморной колонне и требовательно уставилась на него. Но теперь говорила тихо, почти шепотом:

— Фонари. И лампы здесь — вы это заметили? Эфир, Александр Михайлович, Вильгельм нашел способ его применения. А мы? Что слышно об этом из России?

— С праздником вас! А почему вы знаете обо всем этом, Таисия Алексеевна? — оглядев светильники, наконец заговорил Горчаков.

— Простите… и здравствуйте! С праздником вас, очень рада видеть, — быстро пробормотала я нужные слова и отчаянно заглянула мужчине в глаза: — Откуда знаю? Да потому что сама выдала эту идею еще в Петербурге, в разговоре с Его императорским величеством. Идеи, мысли… только на них я и способна. Не особо и рассчитывала, кстати, на успех, но вы только посмотрите! — плыли в глаза злые слезы, — они сделали это! Швабы сделали это, а мы тогда что? У вас есть что-то об этом из России?

— Полагаю, что раз так, — указал он взглядом на светильники, — все и приурочено к приему, чтобы мы известили об этом Россию. Раз вы так уверены… я-то полагал, что светильники имеют газовую природу.

— Да какой там! — опять зачастила я с веером.

— Подайте фрау воды, — велел мужчина проплывающему мимо лакею.

Выпив воды и вернув бокал, я печально улыбнулась: — Что-то несет меня… но как же за державу обидно, Александр Михайлович! Что за инерция такая… тяжелая, что же мы всё тормозим — так явно и последовательно? Ведь задача была поставлена одновременно… тогда что так?

Горчаков поправил очки и оглянулся вокруг, заодно раскланявшись с кем-то в толпе. Вздохнув, подумал еще…

— Не совсем владею ситуацией по данному вопросу, но в целом… извольте сравнить масштабы держав, Таисия Алексеевна, а отсюда происходит и количество задач в них. Есть первостатейные и самые неотложные. По-видимому, данный вопрос не самый больной. Не берите в голову, — отразили его очки эфирные блики, — отдыхайте. Сегодня вы прекрасны, и наряд ваш также выше всяких похвал.

— Да какой там… сегодня я зла, как собака, — прошипела я, — начинаю гордиться тем, что во мне немецкая кровь. И обожать Вильгельма — он гениален, Александр Михайлович! Как правитель, король просто гениален!

Тишина упала на зал бетонной плитой — буквально удар по ушам. Мы с Горчаковым оглянулись — по проходу мимо столов уже шел король, а за ним и свита. И он смотрел на меня. Улыбнулся краем рта и слегка так… поклонился, будто благодаря за признание своих заслуг. Он услышал. Конечно же, как и все здесь — он слышал… будь проклят мой голос!

Пусть и с опозданием следуя примеру остальных дам, я буквально рухнула в низкий книксен, прикрывая пылающее лицо веером. Рядом тихо смеялся Горчаков:

— Подобное признание дорогого стоит… король неважно изъясняется, но неплохо понимает русскую речь. Воистину, этот вечер он запомнит надолго. Как один из лучших — не сомневайтесь, Таисия Алексеевна, — подрагивал от смеха его голос.

Дальнейшее происходило под знаком последующего заявления короля и четкого понимания мною поражения России — Вюртемберг запатентовал использование эфира для освещения улиц и помещений.

Разочарование просто убивало. И еще одно я понимала…

В Россию возвращаться уже нельзя — там меня четвертуют. Такой способ казни существовал и поныне, назначен был декабристам, но потом Николай смилостивился — заменил его повешением. Меня же расчленят, не жалея… За каким хреном я вылезла со своей инициативой при немцах? Мадам Нессельроде умнее в разы… опыт столетий значения не имеет, если дан он идиотке и дуре.

А потом случился еще и разговор с Ольгой.

Я была не совсем в порядке, как и почти все последнее время. Эмоциональная нестабильность контролируется, если есть ее понимание и сила воли, и в основном я справлялась — с той же Дашей, хотя иногда хотелось ее прибить. А я даже голос не повышала. Но сейчас негатива резко прибавилось, сейчас меня топило разочарованием, я давила в себе злость. Особенно лютую — на себя, еще на тормоза-императора и короля с его ехидными взглядами, жизнь такую… растакую! А потому и не особо фильтровала базар, как говорится.

Собираясь на прием, я окончательно отказалась от корсета, во всяком случае, до родов. В этом платье с рукавами-фонариками и небольшим шлейфом меня уже видели во дворце, но мы с Дашей слегка освежили его, приукрасив золотыми кружевами, подаренными мне Фредериком. Прическу украшала фероньерка, а глубокое декольте — внушительный Сашин крест, вполне отвечающий ей относительно эпохи употребления.

Ольга выхватила его взглядом моментально.

— Вы уже освятили крест, Таис? Но, скорее всего, я зря об этом спрашиваю. Конечно же — да.

— Отчего же — зря? Это подлинник, Ольга Николаевна. Крестами мы с братом обменялись вот только намедни. Нынче он гостит у меня проездом на воды в Баден.

— Александр Иванович… и он гостит у вас, я понимаю, — медленно кивнула она, отворачивая лицо и будто кого-то там рассматривая, на что-то отвлекаясь: — Так отчего же вы не сделали и ему приглашение на прием?

— Болен он, Ольга Николаевна, не до приемов ему, — устало пожалела я не так о своих словах, как о тоне, которым было сказано — будто и она в чем-то виновата.

Окулова смотрела на меня, как на вошь, над которой уже занесен гребешок.

— И что же случилось с князем, отчего он так болен? — похоже решила Ольга больше не играть в безразличие.

— Неустроенность полевых лагерей и возлияния, как и положено у мужчин — чтобы снять напряжение после боя. Жирная и часто исключительно мясная пища... подагра у него, Ольга Николаевна — болезнь королей. Ходит с трудом, с палочкой, — набежали вдруг слезы в глаза, и я трудно сглотнула, отчаянно взглянув на Ольгу: — Ранен в ногу. Постарел сильно… Даша подтвердила подагру, назначила диету. Угрозы для жизни нет — все не так страшно, не так плохо… но, как же я ненавижу эти войны, бунты, революции! Простите — нервы проклятые, — достала я платочек, промокая глаза.

Она сделала то же самое. И ничего — переживет… продолжала я злиться на все на свете.

— Дорогая, — почти неслышно подошел Карл, — мы должны быть рядом с Его величеством. Сейчас пригласят к застолью…

Дальше было оно — застолье. Скромное, нужно признать — перемен блюд было не так много. Я тоже что-то ела, сидя почти в самом конце зала — на время отъезда мужа исключена из свиты? Ожидаемо. Ну, мы люди не гордые…

Возле ёлки, сидя у разожженного камина, меня ожидал Саша, спать не ложился. Умиротворенное выражение лица, спокойная улыбка мне навстречу, плед на коленях… Приятно, когда тебя ждут.

Здесь был мой дом, его тишина и знакомый запах. Сейчас я жила совсем другими чувствами и эмоциями — сочувствие, благодарность, уважение к способности держать себя в руках, когда так плохо… Порыв, наверное? Эмоциональный всплеск опять? Но я подошла и коротко обняла его со спины, быстро чмокнула потом в макушку. Он легко пожал мою руку, не оборачиваясь.

— Сочельник…

— Некрасиво получилось, пришлось уйти и оставить тебя. А сочельник уже закончился, Саша, — взглянула я на часы, — с праздником тебя! С Рождеством! Ты не голоден, поел?

— И весьма недурно. Посидели с твоей Дашей у елки, просил составить мне компанию и объяснить кое-что, — улыбался князь, — суетная она и заботливая. Даже слишком, пожалуй.

— Она вольный человек, лекарка. Там, в больнице… но не будем сейчас о грустном. Сегодня я видела Ольгу и смолчать о том, что ты здесь, не смогла — не простит потом. Не спеши сбегать, — усмехнулась, заметив, как он напрягся: — Сюда она точно не явится. Не сказала бы — могло и случиться. А так — нет.

— Как она?

— Ровно... она. Высокое рождение настоящее проклятие, — заметила грустно, — хорошо — я сама себе хозяйка.

— Отчего же ты, а муж тогда? — улыбался брат.

— А муж у меня хороший, Саша. Несчастный, жизнью битый, родными недолюбленный, но человек неплохой. Умный, заботливый, красив опять же… боюсь за него — сейчас во Франции, а там неспокойно.

Он слушал меня внимательно, выглядел чуть лучше и зрачки-предатели говорили о том, что сильных болей сейчас нет. Кивнул задумчиво...

— Я уеду завтра, в Бадене уже должна ждать партия двуствольных штуцеров, закупил их как раз во Франции и за свой кошт, хочу вооружить охотников полка.

— Охотников… это — стрелков?

— Стрелков, пластунов.

— Расскажи… там очень страшно? — попросила я, — горцы жестоки.

— Жестокость? — задумался он, — горцы люди чести, Тая… своеобразной, но воюют они по строгим правилам, защищая свой жизненный уклад. Он враждебен и чужд нашему, но так уж сложилось — набеги и грабежи важная часть их культуры и обычаев. Это задевает имперские интересы, но для них только так и возможно — набеги способ показать свою удаль и молодечество.

— А еще способ увеличить достаток, — присела я рядом, неотрывно глядя на каминный огонь — и правда на пламя можно смотреть бесконечно.

Переодеваться в домашнее было лень, да и разговор не хотелось прерывать. Но перчатки я сняла — неспеша, палец за пальцем. Нарушаю, не нарушаю... Он-то, скорее всего, просто прятал так свои шрамы, а я у себя дома. Дома можно.

— Верно. Джигит, проявивший удаль в удачных угонах скота и захвате невольников у соседних народов, в глазах своих считается авторитетным человеком. Они проводят жизнь на коне в постоянном риске, и вне набегов и походов уже не считают себя полноценными мужчинами. Но есть там люди, почитающие некий кодекс чести — «къонахалла», особенно в высоких, дворянских родах. И нет для тех, кто ему следует, ничего важнее этого. В чем честь для настоящего къонаха? Соблюдение норм дворянского этикета, кровная месть каждому, кто покусится на жизнь и честь членов рода… А еще люди чести не имеют права совершать набеги с целью наживы, им разрешается только защищать свою землю и народ.

— И они защищают ее от нас? Немного странно, знаешь ли… вместо того, чтобы всех привлечь к этому учению. Хотя чем они будут жить, если придется прекратить набеги? Похоже на лицемерие, тебе не кажется? Нет, Саша... в моем понимании смелость еще не есть честь, — прошептала я.

— Горцев смелостью не удивить, но къонахом ты станешь лишь тогда, когда в спорной ситуации в сердце побеждает милосердие. Человек чести никогда не причинит боли и страдания детям, бережно относится ко всему живому… Я знал там людей, которые, прежде чем срубить дерево, гладили его ствол и винились перед ним, как перед мыслящим существом, объясняли ему для какого полезного дела его потом используют — так их учили отцы… И закон гостеприимства для къонаха священен. Не сумевший защитить своего гостя обречен на позор и презрение. Поэтому жизнь и свобода гостя для него дороже собственной жизни. Нет, Тая — горцы не страшны, во многом они понятны, а в чем-то и достойны уважения, достойны быть друзьями, только нужно суметь убедить их, что ты друг. Или что ты сильнее по воле Аллаха.

— Ты обязательно сумеешь, — отвела я взгляд от каминного пламени, взглянув на будущего наместника на Кавказе, сумевшего в будущем пленить Шамиля и замирить горцев.

Он невесело кивнул.

— Плоха не жестокость — она может быть оправдана… плоха подлость. Я едва успел тогда из Польши к свадьбе Ольги Николаевны. Так случилось — был в Варшаве проездом и внял просьбе о помощи — там случилось очередное восстание, и я возглавил отряд в пятьсот казаков. И разбил их, Тая, отбросив в прусские границы — они заслужили эту кару и жестокость также. Там всегда ждешь нож в спину, там за честь почитают свой гонор. Когда-то они вырезали почти три тысячи русских душ… — сжал он пальцы в кулак, — подгадав время, когда шла пасхальная служба. Безоружных, женщин, детей — резали всех подряд. Суворов ответил подобным же образом. Никто не считал потом их жертв. Не только горцы — все мы жестоки. Война жестока, жизнь неласкова…

Откровенный, пускай и тяжелый разговор, надежный уют своего дома, почти семейный вечер. И очарование прирученного огня... скорее всего, оно еще с тех времен, когда наши косматые предки спасались возле него в пещерах. Вспомнилось вдруг прошлое Рождество — с Дашей и Фредериком. Как он там… защемило сердце. Наверное, я расслабилась, расчувствовалась и вдруг потянуло сломать молчаливый запрет, нарушить границы. Личные. Жестко очерченные для меня вчера.

— Почему ты не хочешь видеть ее, Саша?

— Сестрица… — выпрямил он ноги. Осторожно, скованно. Нахмурился недовольно, тяжело вздохнул.

— Хорошо, отвечу... Я и сам не отдал бы дочь тому человеку, которым тогда был. Отец не хотел для меня военной карьеры и будь он жив, ее бы не случилось. Вот его слова, Таис — у нас и так много куртизанов и декорированных хвастунов… Он мечтал видеть меня агрономом или финансистом и оказался прав — лейб-гвардия сделала из меня того самого куртизана, — ухмыльнулся невесело, — я оказался не готов служить, но слишком нравился женщинам. Романические похождения превзошли интерес к учебным занятиям. Постепенно небрежность в учении переросла в небрежность на службе. В дисциплинарной полковой книге множились записи о взысканиях за многочисленные «шалости». Я заработал репутацию неисправимого повесы и кутилы. В конце концов, рассказы о кутежах и романических похождениях докатились до слуха самого императора, и он выразил большое недовольство столь легкомысленным поведением, что и было немедленно мне передано. Пришлось крепко задуматься над исправлением пошатнувшейся репутации. Тогда я впервые испросил разрешения — на Кавказ.

— Вовремя осознал. Но Ольга? — напомнила я.

— Одна из жертв чертовского обаяния князя Барятинского, — горько усмехнулся он, — уже потом, хлебнув войны и крови, получив почти смертельное ранение в бок… узнав настоящую цену жизни и тому, что есть главное в ней, я со всей полнотой оценил и свои чувства, и всю свою глупость, и немилосердие в отношении Ольги. Если и был у нас с ней мизерный шанс, что навряд ли, то и его сгубил я сам. Богатство, достоинство рода, высокий титул… все это было перечеркнуто моей репутацией.

— Но сейчас, Саша… — потерялась я в этом потоке самобичевания.

— Сейчас же я достаточно умен, чтобы не испортить ей жизнь. А теперь дай и мне покопаться в твоих ранах... Таисия, дочь Алексеева, урожденная дворянка Шонурова, — взял он меня за руку и крепко сжал ее: — То же самое я советовал и Константину Николаевичу — оставить тебя и не портить тебе жизнь. Не знаю, как далеко у вас зашло — о его чувствах к тебе я понял не из откровений, но во многом их наблюдая. И мне также знакомо подобное смятение чувств, я еще помню себя таким же, да только общего будущего у вас нет и быть не может. И спроси я, уверен — он не смог бы внятно нарисовать его, потому что такой возможности нет в принципе! Ни единой… ни шанса!

— Я знаю… знаю, Саша, — поежилась я от его тона, — и он ничего не просил мне передать?

— Просил навестить тебя проездом и узнать благополучна ли ты, — осторожно освободил он мою руку, — на водах Бадена я буду месяц-полтора — более время не позволяет, но затем опять с ним увижусь. Полагаю, он будет подробно расспрашивать о тебе — обо всем, о каждой мелочи.

— Скажи — вполне благополучна, хожу на приемы. Все у меня хорошо, все просто замечательно, — сухо подтвердила я.

— Он сын императора и многое сможет. Полон сил и планов, и он… увлекает за собой, Тая, у него блестящее, большое будущее! Так не режь ему крылья. Что же до тебя… выберешь чувствами, а не разумом и тогда впереди лишь позор. Будь благоразумна, сестрица. Я хорошо понимаю вас — тебя, его... но будь благоразумна, — погладил он меня по голове, нечаянно задев фероньерку.

Я потянулась к нему, склонив голову: — Сними, там сложно закреплено, не хочу будить Дашу.

Аккуратно сняв со шпилек, Саша протянул украшение на ладони.

— Подарок Ольги, — заметила я.

— Прости… явился совсем без подарков — не уверен был, что все же хватит духу. Людей своих оставил в гостевом доме, велел и мне снять комнату. Но ты и твой дом… Димитрий и Даша — я рад, что сделал это. Независимо от того, служишь ли ты Ольге, Тая. Если смогу заехать… или же с Бадена, но обязательно сделаю вам подарочек.

— Если считаешь это обязательным… — оживилась я, вспомнив рассказ Кости: — Моя просьба может показаться странной, но подари тогда револьвер Кольта с боезапасом, Саша. Время сейчас неспокойное. И себе такой же найди обязательно… чему ты радуешься?

— Забавно… сие оружие вскоре обяжут носить каждого русского офицера — слухи уже ходят. Я постараюсь, обязательно, — улыбался князь.

Князь. Саша Барятинский, наместник и покоритель Кавказа. Судьба щедра для меня на личности, нужно признать это и перестать роптать уже, что ли? А проще — выделываться.

— Благодарю. И за заботу, и за щедрость, братец, — встав, чмокнула я его в висок:

— Еще несколько минут и пойдем спать. Хочу спеть тебе… говорят, что у меня хороший голос, но сейчас не о нем — прислушайся к словам. Здесь скорее аллегория, но ты поймешь... обязательно поймешь.

Взяв в руки гитару, ласково провела пальцами по струнам… Зажимая лады, испробовала несколько аккордов — для самых простых, состоящих из трех нот, достаточно трех пальцев. Но дело не в простоте или сложности исполнения — я подбирала схему, мысленно настраиваясь на мелодию. Мне по-прежнему было проще подобрать ее на слух, чем читать по нотам. Привычно прикрыв веки, вступила тихо, почти шепотом:

— Ночь и тишина, данная навек,

Дождь, а может быть, падает снег…

Всё равно, бесконечно надеждой согрет,

Я вдали вижу город, которого нет…

Где легко найти-и… страннику прию-ут,

Где, наверняка, помнят и ждут.

День за днём, то теряя, то путая след,

Я иду в этот город, которого нет...

Открыв глаза, взглянула на брата, встретив прямой блестящий взгляд.

— Там для меня горит оча-аг,

Как вечный зна-ак забытых и-истин.

Мне до него последний шаг,

И этот шаг… длиннее жи-изни! — прикрыла я рот рукой, пережидая эмоции.

— Еще, далее…

— Кто ответит мне, что судьбой дано?

Пусть об этом знать не суждено

Может быть за порогом растраченных лет

Я найду этот город, которого нет.

Там для меня горит оча-аг… — оборвала я аккорд. Нет, это уже слишком на сегодня.

— Мой очаг, где бы он ни был, всегда будет гореть для тебя, Саша. Не думала никогда, что может вот так… и очень странно все это, согласись? Но мой очаг, Саша… а лучше зажги ты свой, наконец! Так много прекрасных женщин, будут дети… прости! Пойдем уже, спать пора. И хотя бы из-за меня ты не беспокойся — я и сама всегда знала...

— Я рад этому. Рад, Тая, хотя и нерадостен — хотелось бы тебе счастья. Но ищи его где-нибудь ближе, где-то рядом.

Уедет завтра. Костя, Фредерик, Саша — все уезжают. А мне держаться, ждать их, беспокоиться, рожать... Новость об эфире, предчувствие одиночества, что вскоре ждало меня опять — знакомое уже, постоянное, почти привычное. Песня, всколыхнувшая тоску по тому времени... там было и плохое, но хорошего больше, гораздо... мама.

— Все горазды советы давать, — тоскливо огрызнулась я, — прислушайся лучше к моему.

Саша задержался еще на сутки.

Я не смогла отпустить его вот так просто — почти сразу. И все-таки проводила, распрощалась. Пришлось.

Еще несколько дней после этого мой маленький дом казался пустым, чего-то в нем не хватало, куда-то тянуло, чего-то хотелось... Интересных разговоров, когда глаза горят или уютного чувства внутренней расслабленности под защитой сильного мужчины? Того и другого, наверное.

Но и это прошло… я умела с таким справляться, опыт был и большой.

Через пару дней мы с Ольгой нагрянули к Земмельвейсу и вначале в процессе «экскурсии» по кардинально преобразившейся клинике разговор наш в основном шел по существу — как, почему, зачем?

— В больницах по определению должно быть чище, чем в храме, Ольга Николаевна, — объясняла я настолько резкие перемены, — смерти рожениц все еще случаются, но уже не по вине врачей. Это называется индивидуальность, вам понятен этот термин. Каждый индивид по-своему принимает трудности, болезни и испытания. Это относится и к женщинам в родах. В гибели младенца из-за обвития пуповиной в утробе или неспособности матери разродиться врач не виновен. Но здесь мы полностью исключили смерти от родильной горячки. Полностью! И это мировое достижение, пускай и недостаточно еще подтвержденное — требуется значительно больше, нежели пара месяцев, чтобы убедить тех скептиков и завистников, каждого из которых я назвала бы Фомой Неверующим. И все-таки статистика к нимуже беспощадна. Я настолько уверена в победе учения герра Земмельвейса… — слегка склонилась я перед смущенным доктором, — о пользе стерильности, назовем это так, что готова свидетельствовать под каждой статьей или же любой публикацией, на которую он решится. Дорогой доктор, своим самоотверженным трудом вы заслужили эту сатисфакцию — пускай едут, смотрят и сами уверятся. И устыдятся своей безграмотности! — митинговала я, изучив накануне отчетность клиники.

Доктора встретили нас в белых халатах, при входе нам предложили шлепанцы, а себе на лицо я принципиально нацепила маску — холодный период предполагал болезни, из некоторых палат доносился кашель. Я не могла позволить себе заболеть.

Я давно уже не идеализировала Ольгу, как никто другой понимая ее желание противостоять женским слабостям и возможность вдруг оказаться бессильной перед ними. Великая княжна, будущая королева... а в итоге просто живой человек, просто женщина. Вот и сейчас… похоже гораздо больше клиники ее интересовало совсем другое: уехал ли князь, каким на тот момент было его самочувствие, куда именно направил свои стопы Александр Иванович, насколько долго намерен находиться на водах и планирует ли прощальный визит?

Эти вопросы как бы невзначай всплывали в нашем разговоре опять и опять, заставляя Окулову нервно дергаться. Ее взгляды на меня напоминали прицельные перед выстрелом.

— Ольга Николаевна… — решилась я, — вы вот считаете, что моя связь с вашим братом едва ли не преступна…

— Не продолжайте! — вздернула она подбородок, — во что, вы говорите, обошлись непромокаемые пеленки от Макинтоша?..

И бог с тобой, золотая рыбка… решила я.

А через неделю узнала, что Ее королевское высочество вместе с Его королевским высочеством убыли на воды в Баден.

Я поразмышляла над этим… и выбросила лишнее из головы — своего хватало! Еще стоило бы переживать, пустись Ольга во все тяжкие одна, но там с ней Карл… родовое достоинство, правильное воспитание и чувство долга.

Мысли об эфире я тоже гнала. В конце концов, уже случалось так, что открытия дублировались, сделанные почти в одно время, но разными людьми. Права первооткрывателя, заявившего об открытии первым, а значит и положенных ему плюшек, это не отменяло, но… известно, что, к примеру, закон Бойля-Мариотта или кислород были открыты дважды. И не только они. Вряд ли у Вильгельма получится узурпировать право на весь мировой эфир, так что… дальше видно будет.

Сейчас мне было уже не до того. Сейчас я пачками скупала периодику и жадно глотала любую информацию касаемо Франции, читая и между строк тоже.

Как и в прошлой истории, сейчас там продолжались так называемые «банкеты реформистов». Дело в том, что любые выступления и митинги против короны были запрещены, поэтому некоторые хитро-сделанные товарищи решили проводить банкеты, превратив их в еще одну форму выступлений против правительства. Единомышленники собирались, пили и ели… подогретые алкоголем умы в итоге выдавали особенно экстремистские и требовательные идеи, вдохновляя на них незрелые умы. Вначале в верхах не увидели в этом серьезной угрозы, но в феврале опомнились и запретили, уже понимая, как далеко все зашло. Что и послужило потом поводом для взрыва.

Там все было понятно.

Сюрпризом для меня стало другое — в январе протест в Штутгарте потребовал создания общегерманского федерального парламента, свободы прессы, свободы ассоциаций и собраний, введения суда присяжных и вооружения народа. И вот тут я слегка прифигела, если честно.

Но потом поняла…

Дело не в силе экспрессии и серьезности повода — того же голода, к примеру, которого в Вюртемберге не случилось. Все дело в том, что были люди, окрыленные конкретной идеей и уже настроенные на результат. А уж поводы, даже не случись их, ими все равно были бы найдены, даже если их пришлось бы высосать из пальца. Но не пришлось — цены на продукты пошли вверх и этой малости оказалось достаточно.

Подобные прецеденты хранились в моей памяти, только подтверждая то, что история повторяется, а еще — ничему не учит. Уже не помню, что там вменяли Каддафи, выстроившему в своей стране почти коммунизм, но… кому-то чего-то, по-видимому, не хватило.

Король тянул с решением, на него давили… но все решила французская февральская революция. Бикфордов шнур был подожжен и уже тлел. Или даже не так — искрил, растянутый на всю Европу!

Все и всегда имеет свои причины. Ничего и никогда не возникает из ниоткуда. Взять того же Лермонтова…

Я выпытала, раз уж Саша сам о нем упомянул. Пили они и полемизировали на философские темы вместе, так значит и отношения были достаточно близкими?

— К пуле на Машуке его привёл собственный характер, который Мишель так и не смог, да и не захотел обуздать, Тая, — признал князь, — друзьями ли мы были — хочешь ты знать? Возможно, так оно и выглядело со стороны, но нет… просто на тот момент во мне более не существовало слабостей. Мишель был замечательно талантлив — нельзя этого отрицать, но успел нажить себе множество врагов… Он унижал, высмеивал, колол словами так точно и прицельно, что обиды эти не забывались годами. Для него это было почти спортом… ты знаешь значение этого слова?

— Смысл его, но не происхождение, — удивилась я. Не знала, что этот термин уже употребляем. Оказалось, что не совсем в том смысле…

— Сокращенное от старофранцузского desроrt — игра, развлечение. Он развлекался тем, чтобы вначале расположить к себе человека, выведать его слабости, а затем ударить туда, где больнее всего. Ирония, сарказм и издёвка, остро отточенные творческим талантом, были его оружием. И пользовался он им без разбора, не щадя ни сослуживцев, ни стариков, ни дам… — заключил брат с сожалением.

Ну, а я вспомнила слова, якобы приписываемые императору, получившему известие о гибели поэта: «собаке собачья смерть» или же «туда ему и дорога» — варианты в воспоминаниях современников разнились. И только словив укоризненный взгляд императрицы, он будто бы отметил, что ушел тот, кто мог бы заменить Пушкина. Но я слишком уважала Николая, чтобы этому верить… взять хотя бы его отзыв о стихотворении «На смерть Пушкина»: «Стихи прекрасны и правдивы, за них одних можно простить ему все его безумства».

То есть… безумства таки имели место.

Но опять же — злым Лермонтов не родился и на то, чтобы обозлиться, у него имелись свои причины, что только подтверждало мою теорию о "Законе всеобщей причинности". И Луи-Филипп тоже ожидаемо пожинал то, что посеял.

А теперь что — очередь за Вюртембергом?

Но я не знала за Вильгельмом настоящего греха, во всяком случае, перед своим народом. Случатся беспорядки, нет ли… было еще не ясно. Но на всякий случай еще в январе мы с Эльзой закупили крупы, бобы, вяленое мясо, топленое масло, сушеные яблоки, муку, сыры, соленый шпик и ячмень для лошади. Стоило все это уже достаточно дорого, но не дороже жизни.

Ольга с мужем вернулись с вод спустя месяц. И тогда же, в начале февраля я получила посылку от Саши, из чего заключила, что на обратном пути заезжать к нам он не намерен. Нежелание не было тому причиной — уверена. Остальное меня не касалось.

К пуховому детскому одеялу, выложенному узорами из бархата в стиле печворк… паре серег и кулона с крупными изумрудами, а еще пуховой шали для Даши, прилагался револьвер «кольт» в смазке. К нему — схема и рукописная инструкция по заряжанию. Мы с Михелем кое-как разобрались с ней и даже пару раз ездили в горы поупражняться в стрельбе.

«Четырнадцатое февраля» состоялось вовремя, ничего не изменилось, да и не могло, собственно — во Франции жахнуло!

Аннушка пролила свое масло.

Я плохо спала и с трудом заставляла себя полноценно питаться. Старалась не думать о муже, но получалось это плохо. Просыпалась среди ночи, будто от толчка и долго смотрела куда-то в потолок или темное окно, слушала детское дыхание рядом…

Анна давно уже уходила ночевать к себе домой — с прикормом постоянная надобность в ней отпала. Свободно раскинувшись на широкой кровати, я однако же не спала по полночи… твердила, успокаивая себя — он предупрежден, он знал, он был готов ко всему этому. Но писем из Франции больше не было, что будто и объяснимо… полное мое спокойствие похоже скончалось в муках. Постоянная тревожность и ожидание плохих вестей изматывали. Даша заваривала успокоительные сборы и только выпив их на ночь, я могла уснуть. Ближе к утру просыпалась…

Каждое воскресенье я посещала службы, но серьезных разговоров с отцом Иоанном больше не вела — еще и на это не было сил. И каждый раз, проходя по притихшим коридорам, поражалась тому, как сильно изменилась сама атмосфера дворца, ощутимо потяжелев и став крайне напряженной.

С расспросами я ни к кому не приставала. Успокаивала себя тем, что известия из Парижского посольства если и были, то не трагичные… в этом случае меня обязательно известили бы.

Ольга навещала нас четко пару раз в неделю, и вначале я к ней внимательно присматривалась…

Как правило, если что-то скрываешь, признаки этого хорошо знающие тебя люди всегда найдут. Я знала ее достаточно хорошо надеюсь… и с облегчением выдохнула в конце концов. Даже если они с Сашей там виделись или хотя бы со стороны посмотрели друг на друга… что полагаю и было главной целью поездки, психологических травм не наблюдалось.

Ей вопросов я не задавала… как и она мне, впрочем, обнаружив в какой-то из дней пятимесячный животик, в котором уже периодически случались танцы моей принцессы. Даша твердо обещала девочку — в этот раз я раздалась в бока, а с Димкой живот торчал пистолетом.

Причина визитов к нам Ее высочества была все та же. Не только для меня… похоже и для нее сейчас Димка оставался единственным светлым лучиком, хорошенькой толстенькой отдушиной в тревожности этого времени. Сбегая от суровой реальности этой зимы, все время у нас она проводила с ним. Эти двое хохотали, учились говорить, проговаривая слоги, гремели погремушками… Сидя у окна в гостиной, Окулова в это время читала женский роман или томик стихов, которые приносила с собой.

И я тоже цеплялась за своего ребенка, как за спасение — развлекая, гуляя с ним на свежем воздухе, приучая к горшку и нормальной человеческой еде — овощным пюре, супам и молочным кашкам. Он давно уже свободно сидел, а когда начал вставать на ножки, держась за прутья кроватки, через Михеля я нашла плотника и часть моей комнаты у входа отгородили, соорудив подобие манежа.

Второй этаж был теплым, но длинные носочки и такая же рубашечка, пусть и тепленькая, все-таки не байковые ползуны — сопле-течение пару раз случалось. Чуть подмерз или Даша принесла что с больницы… но она отнеслась к этому спокойно, а значит и я тоже — иммунитет и правда нужно нарабатывать.

Я ждала писем и известий — любых, и боялась их уже в процессе ожидания. От стука входной двери замирала, со страхом ловила выражение лица вошедшей Ольги… И не Костя… за него я была спокойна. Всегда помнила о нем, но память не согреет ночью… пора бы и забывать? Не получалось… Он не писал после того моего послания, или же Окулова не передавала писем. Ко мне она сильно охладела, это было заметно. Но сейчас я не считала все это важным — с французскими событиями любовные переживания как-то незаметно отошли на второй план. Сейчас я нервничала из-за мужа и ужасно боялась революции за порогом.

А потом в какой-то момент то ли настал предел… но в голове прояснилось. В конце концов, уже умерев один раз, я ведь живу? Живу. Хотя и совершенно сумасшедшей, но настоящей, наполненной событиями жизнью. Разными событиями… но живу же? На какое-то время попустило и к концу февраля я даже заметно поправилась, как и положено в моем положении. Действовали Дашины отвары или устала психовать, но я слегка успокоилась.

Ненадолго.

Пресса гласила, что сейчас демократы требуют всеобщего, равного и прямого избирательного права для всех совершеннолетних мужчин. Что на мой взгляд выглядело вполне нормально — я и женщинам его дала бы.

Но на короля давили не только этим и, в конце концов, он попытался остановить революцию путем уступок. 1 марта был восстановлен либеральный закон о печати 17 года — в 19-м его отменили и правильно на мой взгляд — я всегда была за разумную цензуру. Затем Вильгельм будто бы согласился сформировать либеральное правительство под руководством Фридриха Ремера… я вспомнила — его имя когда-то озвучил для меня Горчаков. За всю зиму, кстати, он навестил нас всего пару раз, что в общем-то и понятно — в воздухе столицы повисло ощутимое напряжение.

Король всеми силами пытался снять его.

Но и его согласия разделить власть… конституционной, кстати, а не абсолютной монархии, оборзевшим товарищам оказалось мало — теперь от Вильгельма требовали, чтобы армия Вюртемберга была приведена к присяге не королю, а Конституции. В общем, требования все росли, а мятежники все наглели.

В городе становилось неспокойно и теперь Эльза выбиралась за продуктами и ходила по рынку только с одним из мужчин.

В один из дней ближе к середине марта за мной прислали карету из дворца, к ней прилагался незнакомый мне до этого мужчина в штатском. Бескомпромиссным тоном, в котором я без труда узнала королевский, мне велено было собрать ребенка, документы и самое ценное и необходимое из вещей. Мы с Дашей быстро собрались, покормили Димку, поели сами и накормили посланника — не пропадать же добру, раз Эльза сготовила обед?

Ее и мужчин я отпустила по домам, Анны в доме как раз не было — отпросилась на полдня. Дом я заперла. На задок кареты мужики привязали коляску, полную пеленок и остальных детских вещей — с ней я не готова была расстаться. Лошадь Ганс обещал оставить в конюшнях виллы Берг, которую так и не достроили до сих пор.

Пройдя к выходу с участка на улицу, я растерянно оглянулась на свой дом и сад, уже готовый раскрыть цветочные почки… не совсем, кажется, понимая зачем ухожу отсюда — явно же во дворце должно быть опаснее. Но мужчина уверенно торопил нас.

Проезжая по городу, я уверилась сама — здесь неспокойно. Пока еще затишье, но приближение бури уже чувствовалось.

С улиц почти совсем исчезли женщины и совсем пропали торговцы, богато одетых людей также не наблюдалось. Были и в Штутгарте бедные окраины, и сейчас их обитатели обживали центральные улицы и площади. Я знала, что временно, но… Внутренний карман платья оттягивал заряженный «кольт». В сумочку, кроме дорогих украшений и документов, я положила боезапас.

Боялась, как потом оказалось, зря — доехали мирно. Во дворце мы с Дашей и сыном заняли мои прежние покои. За остаток дня я выбегала все службы, выяснив, где здесь можно постирать, посушить и сготовить ребенку еду.

Следующий день был немного спокойнее. Мы неплохо устроились, всех нас кормили, только вот Димка ожидаемо капризничал. И мы с ним пошли в гости к Ольге Николаевне — по ее приглашению и чтобы немного отвлечься и развеяться. Получилось. Она возилась с крестником, я играла им и пела детские песенки. «От улыбки станет всем светлей…», «Облака — белогривые лошадки…» и песню мамонтенка, само собой, заставившую Ольгу замереть, прижимая к себе притихшего, как всегда во время моего пения, ребенка.

Я не жалела ее, меня саму бы кто пожалел. Но гадство же какое! Да выбрала бы нормального мужика, родила бы от него, а дальше и на фиг их всех! Запросто и без них можно прожить. Не так легко, не так сладко, но можно же?!

А на следующий день началось…

Оставив сына с Дашей в комнате — он все нервничал, потому как от Аниной сиськи его отлучили слишком резко… я пошла на шум.

Устройство внутренних помещений дворца было незамысловатым, принятым почти повсеместно. В том числе устройство парадной лестницы — ее широкий пролет поднимался от вестибюля первого этажа к промежуточной площадке, где она делилась на два меньших марша, расходившихся в противоположных направлениях. На втором этаже обе лестницы выходили на более широкую площадку, которая делила этаж надвое. По праву руку разместились помещения, выделенные королем для Их королевских высочеств, которые они грамотно поделили между собой — Ольгины были дальними… По леву руку шел ряд гостевых покоев, в которой помещался ближний круг Малого двора. Там сейчас обитали в том числе Окулова и я.

То есть… чтобы узнать новости и понять источник шума, мне нужно было пройти ту самую промежуточную площадку, но сейчас она не была пуста и не являлась больше просто проходом. Сейчас здесь разместился командный пункт и не меньше. В принципе и понятно — достаточно высоко, чтобы безопасно и обзор лучше некуда — окна здесь заменяли остекленные двери, выходящие на балкон, образовавшийся на крыше парадного козырька.

Я замерла в дверях, нервно кутая придворное декольте в кашмирскую шаль.

В полу-кресле перед самыми окнами устроился король, положив ноги на тяжеленький пуфик. Тяжелый не потому, что вырезан из куска бревна, а потому, что не скользил при этом по мрамору пола — отметила я мимоходом, как и то, что Вильгельм по всей видимости также подвержен подагре…

Короля окружало еще несколько человек, в основном военные. По лестнице вниз и обратно носились опять же мужики — в форме и штатском тоже. У противоположного входа на площадку, возле высокой двери на половину Их высочеств стояли Ольга и Карл. Стояли молча, рядом… так близко, что выглядело это как будто Ольга искала в муже защиту.

По приказу короля дверь на балкон чуть приоткрыли и теперь я все поняла, пускай и с опозданием — внизу шумела возбужденная толпа. Выкрикивая лозунги и требования, улюлюкая и даже непотребно ругаясь.

Я не могла слышать всего этого раньше — окна гостевых покоев выходили в сторону дворцового сквера. Того самого, где мы с Фредериком любовались когда-то звездопадом.

— Прикрой! — велел король и дверь на балкон прикрыли.

— Могут начать швырять камни, лучше бы вам сесть в стороне, Ваше величество, — посоветовал кто-то.

Удивительно, но монарх прислушался к совету. Я стояла тихо и молча, меня не замечали.

И тут, будто подхватив мысль, на балкон упал первый камень… второй, прилетевший следом за ним, был брошен более сильной рукой. Мы все дернулись, а Карл чуть сдвинулся, прикрывая собой жену — булыжник вынес стекло на двери. Той, что была ближе к Карлу и Ольге. По полу вокруг булыжника рассыпались стеклянные осколки. Какие-то секунды все смотрели на них, будто зачарованные.

— Выводите на площадь войска, — устало заключил Вильгельм.

— Велеть зарядить ружья или мера показательная, с целью устрашения? — так же ровно поинтересовался человек в мундире.

— И предупреждения… ружья держать заряженными.

— Нельзя войска… — давно уже потряхивало меня на нервах.

— О! И вы здесь, фрау Таис, — отстраненно заметил король.

И эта отстраненность казалась мне страшнее всего. Похоже он готов был пойти до конца… Я не помнила — в той истории штурмовали дворец или нет? Но отлично помнила историю украинского майдана, где, чтобы развернуть ситуацию в нужную сторону, в толпу стреляли специально нанятые для этого люди.

— Нельзя войска. Нужно выйти к ним и говорить. Нужно убедить их в глупости происходящего. Нельзя войска… кто-то может взорвать ситуацию, выстрелив со стороны, как только заметят оружие в руках армии, подчиненной королю, — подрагивал мой голос.

Знобило, трясло… Вот же сука! На хрена ты приволок меня с ребенком сюда, если неспособен защитить? Казалось, весь Вюртемберг бесновался сейчас на площади… разве их остановят выстрелы? Только вызовут ярость, убедят в правильности мятежа. А мы не в замке в прямом смысле этого слова — с неприступными стенами, захабом и рвом с водой. Мы во дворце, мать его! Окна первого этажа будто приглашение войти…

— Выйдите немедленно, вернитесь в свои покои, фрау Гогенлоэ-Ингельфинген! — велел Вильгельм.

— Вот именно — Гогенлоэ-Ингельфинген! — быстро прошла я мимо него и дернула на себя дверные створки.

— Убрать ее отсюда! — а дальше последовал лингвистический ад. И ладно бы только scheiße (дерьмо) — король немецких ругательств…

Мой голос перекрыл этот адов поток, заставив замереть и бросившихся ко мне военных, и толпу перед дворцом тоже:

— Achtung, Achtung, Achtung! Hört mir zu, ihr Schwaben!!!

Шум внизу стих на миг, и я этим воспользовалась:

— Во Франции революция! И главное требование народа — узаконить право каждого на труд. Луи-Филипп позволил банкирам обворовать буржуа, вложивших деньги в железнодорожные акции, но воевать за себя сами они не стали, подняв и подставив под пули простой народ… Швабы! Но разве есть в Вюртемберге нищие, просящие милостыню на площадях? Разве нет у вас работы, пускай в связи с мировым кризисом доходы всех слоев общества сейчас упали?! Работа есть и ее будет много — король тратит ваши налоги не на придворные развлечения, он строит на них железные дороги! Целая сеть их опутает собой Вюртемберг, сделав передвижение в любой конец страны безопасным и быстрым!

— Видели мы развлечения! Было… увеселения… дворец весь светился… — донеслось снизу разноголосо.

— Неправда и я докажу это! Вы видите новые фонари, вот эти, у стен дворца? Это ваше будущее, которое поставит нашу страну на голову выше всего мира! Наш король вкладывает ваши налоги в дело, и сейчас наши ученые открыли способ бесплатного освещения улиц и домов. Скоро вам не нужны будут свечи! Ваши дома станет освещать, а может и греть эфир. Вечно, всегда, в каждом доме, бесплатно! Дворец светился в Рождество?! Это наш король через послов представлял всему миру новое достижение швабов, и оно не единственное! — выдохнула я, положив руку на горло — оно побаливало от усилия.

Секунды, чтобы отдышаться, у меня были — люди заинтересовались. Они слушали, ждали… а я вдруг поняла, что это возможность… за которую мне могут открутить голову, но оно того стоило.

— Беспокоясь о вашем здоровье, наш король готовит новую медицинскую реформу и начало ей уже положено — он выписал к нам лучшего из докторов Германии и… в родильной клинике доктора Земмельвейса роженицы не умирают от родильной горячки! Ваши женщины больше не будут умирать при родах только потому, что прочие гордецы от медицины не признают его методов…

И это еще не все — ваши налоги работают в университетах и Тюбинген скоро станет известен на весь мир! Там нашли причину, по которой возникают почти все болезни. Чахотка, холера, брюшной тиф, оспа, коклюш… читайте «Медицинский вестник» Тюбингена — среди швабов нет неграмотных, я горжусь вами!

Узнав причину болезней, наши ученые уже ищут лекарство от них… пока еще это секрет, наша тайна, но оно на подходе! Скоро тиф и чахотка будут лечиться, как простая простуда!.. Благодаря последним достижениям Вюртемберг очень скоро станет одним из самых богатых государств.

Вы требуете создания общегерманского федерального парламента, а в дальнейшем и объединения Германий?! Но это означает — делиться, господа! Вы готовы делиться своим благополучием с упадочными княжествами? Благополучием, созданным вашим умом и трудом?

Вы требуете, чтобы король разделил власть с правительством, вам нужен разгул демократии?! При которой каждый из членов правительства станет тянуть общее одеяло на себя? Это будут разные люди с разными интересами, а разве может быть мир и благополучие в семье, где власть хозяина оспаривают? Но главное — их голоса можно будет купить! Это уже подтверждено американской демократией. Перед заседаниями парламента его члены договариваются, как им выгоднее голосовать и за что! И кто лучше, по-вашему, присмотрит за своим домом, если не его хозяин, кто больше всех побеспокоится о своей семье, если не он? Король ввел конституцию и амнистии, принял меры, чтобы сельское хозяйство, торговля и ремёсла процветали, а долги и налоги снизились. Стало возможным судоходство по Неккару, а сеть дорог при нем расширилась… Вы десятилетия уже не голодаете и что? Предлагаете Вильгельму разделить власть? С кем?!

Вы не французы, рушащие свои города и убивающие друг друга, вы швабы, господа! Никто не способен так много и честно трудиться, как вы… никто не способен так бережно относиться к своему жилищу, городу и государству! Неужели вы разрушите все то, что делалось годами, что еще предстоит нам с вами сделать? Король верит в ваше благоразумие и не вывел войска — вы видите это?! Его веру в вас, его любовь к вам!

И тут я закашлялась — горло жгло огнем…

— Что за эфир такой? А болезни… что там за…

Я почувствовала движение за спиной и сбоку… Рядом со мной встали Вильгельм и Карл. Король заговорил:

— Завтра-послезавтра выйдут газеты, где будут ответы на все ваши вопросы. Пока же к вашим услугам «Медицинский вестник»… Далее каждый день "Schwaben- Sprachrohr "будет публиковать ответы на любые заданные вамив письменном порядке вопросы.

Толпа шатнулась ближе — не все слышали короля.

— Почему к нам вышла фрау, Вильгельм? — раздалось из толпы, — сам струсил?

Я дернулась вперед:

— Из-за моего голоса, будь он неладен! Такой луженой глотки нет больше во дворце, считайте меня рупором короля, — держалась я за горло. А внизу постепенно нарастал хохот. Там тоже уходило напряжение, снижая градус агрессии — люди тоже не выдерживали, им тоже надо было…

Вильгельм больно стиснул мою руку: — А теперь — пошла вон.

Я послушно развернулась и вышла. Нервное состояние ушло, сейчас меня переполняла усталость. И болело сорванное похоже горло. Не глядя по сторонам, я поплелась к себе. Войдя в комнату, прохрипела Даше: — Горло… голос сорвала.

Она не успела ответить, дверь распахнулась и в комнату буквально ворвался Вильгельм. Его трясло от ярости, он был взбешен. Прошипел, сдерживаясь похоже из последних сил:

— Я не желаю больше видеть вас в моем государстве! Даю вам месяц на все… и — вон!

— Но — Фредерик? — просипела я, — я жду его.

Качнувшись с носка на пятку, король отвернул лицо, но потом решительно развернулся ко мне опять. Процедил, глядя прямо в глаза:

— Приказываю вам носить траур. Вашего мужа нет более с нами. Еще десять дней назад я получил известие о его гибели, но проявил к вам милосердие, учитывая ваше положение… чего делать похоже не стоило — сам черт вас не возьмет!

— Тело… Фредерика? — осела я на постель.

— Не найдено. Но потом видели на ком-то его сюртук с дырой от пули на спине. А перед этим — как он упал под выстрелами… мои соболезнования!

— Примите… и вы мои…

Это были единственные слова, сказанные мною в следующие пару недель — отек горла сделал речь невозможной. Я и поплакать толком не могла… как правило, в слезах горло передавливает, а это еще усугубляло ситуацию.

Ромашковое полоскание не помогло — очевидно, голосовые связки были ему недоступны. Чуть теплое питье немного смягчало боль, но я не особо переживала о голосе — отек спадет и когда-нибудь он восстановится, даже если и не в полном объеме… сейчас дело было не в этом!

Пулевое ранение чище, чем от ножа или штыка, так что многое зависело от того, куда вошла пуля и сквозное ли оно. Я знала сейчас одно — ранение в грудь не обязательно смертельно, Господь милостив, а Фредерик не заслужил такой подставы.

Просто ранен… мой муж где-то там обязательно жив, его выхаживают и лечат — опять поднялась ментальная заслонка или щит, что всегда прикрывал мою психику от особенно сильных потрясений. Я больше не могла воспринимать ситуацию трезво и в полном объеме — способность эта притупилась. Я тупила, да…

Умом понимала, но прочувствовать потерю была уже неспособна, запретив себе верить в плохое. К черту все пошли! Он жив.

Всякое у нас с ним было, но друг для друга мы сделали все возможное и расстались на время вполне себе мирно. Значит, буду сидеть на ровной попе и ждать его. Месяц, два… Я была против его смерти. Баба Яга — против!

Даша велела мне оставаться в постели — тянуло живот. Собственно, если существовала угроза моей беременности, то все, что я могла здесь, это спокойно отлежаться, попивая успокоительные отвары. Слова короля о гибели Фредерика доводить до Даши я не стала — не знала, как воспримет. Во всей этой ситуации хотя бы она должна была оставаться адекватной.

Вечером третьего дня после того митинга, во фрейлинские покои, где я отлеживалась, быстро вошла раскрасневшаяся Ольга, и я испуганно поднялась на локте. Но не о Фредерике, не подтверждение его гибели… она принесла другие новости:

— Я отказалась повиноваться королю во всем касаемо Малого двора. Вы моя фрейлина и только мне решать вашу судьбу. Не трудитесь отвечать, Таис… я знаю, что вы лишились голоса — прекрасного вашего голоса, — присела она на стул рядом с моей кроватью и сказала уже тише, будто размышляя:

— Уехать придется — он никогда не простит вам... Вы превзошли его, и все это понимают. Газеты пишут о вас, называя новой Брунгильдой, — хмыкнула она, — либо черной принцессой… а это уже о вашем вдовстве, Таис. Примите мои искренние соболезнования, мне действительно очень жаль, что так случилось, — осторожно пожала она мою руку.

А я только радовалась, что Даша сейчас таскает коляску по внутреннему скверу замка — привычная уже прогулка Димки перед сном.

Ольга продолжала:

— Однако же, сей факт явился лишним аргументом против французов — выстрел в спину их рук дело. И теперь ваша обида становится обидой всей Швабии, а ваша уверенность в короле — всеобщей уверенностью. Всё это будто и объяснимо, если хорошо подумать… всё логично вытекает одно из другого, но в то же время крайне трудно поддается пониманию, — потерла она лоб, как тер его в минуты раздумий Костя, — но так уже есть!

Я покачала головой, прикрывая глаза. На самом деле манипулировать людьми очень просто, если ты этому обучен. У меня же всё проскочило на страхе и эмоциях, просто повезло.

— Для вас ничего во всем этом хорошего — согласна. Я принесла газетные листки… не хотела тревожить ранее, Даша говорит — тянуло живот. А что — сейчас?

Я благодарно кивнула.

— И слава Богу! Но если вы уже способны, Таис… вынуждена буду просить вас участвовать в составлении идей к будущей медицинской реформе, раз уж от нее теперь никуда не деться.

Я улыбнулась и вытерла слезы.

— Сожалею… — тихо повторила Ольга, пряча глаза: — И жалею, что сама не вышла вот так! Но пускай даже хватило бы смелости… во мне нет нужных знаний, начитанности и вашей образованности, Таис. Отныне я займусь этим и займусь всерьез. Сейчас же… мы с Его величеством посетили клинику доктора Земмельвейса. Она, как и Тюбингенский университет, взята под охрану — журналисты и прочие любопытные будто с ума посходили. Дать ответы на вопросы о будущей медицинской реформе мы теперь просто обязаны. Что именно вы полагаете необходимым сделать в первую очередь? Вот перо, бумага и чернила… приступим?

Я делала наброски, а она просматривала их, соглашаясь со мной или споря. В конце пришли к единому мнению, но оно не было решающим, как я понимала… впереди дебаты в медицинском сообществе — до хрипа, сорванных голосов, а то и мордобоя. Но скромный донельзя Земмельвейс теперь вынужден будет отстаивать свои достижения! За его спиной теперь вся Швабия, жаждущая, чтобы о ее здоровье позаботились. За его спиной Ольга и король тоже, пускай и вынужденно.

Так-то мы не сильно и жестили — непреодолимых сложностей и запредельных трат реформа не предполагала. Основной упор делался на чистоту.

Предлагались строго регламентированные санитарные нормы для всех без исключения лечебниц. Вводилось обязательное хлорирование и прочая дезинфекция. А еще стерилизация — кипячение инструментов, перевязочного материала и обязательно чистота рук врачей… Приведение условий в больницах к уже имеющемуся образцу в определенные (божеские) сроки… периодические проверки после этого специально созданной комиссией… внушительные штрафы за прямые нарушения. Морги — вотчина специальных врачей-экспертов, лечащие — лечат живых. Анатомические театры — исключительно в учебных заведениях. Право на решающие манипуляции с пациентом и на лечение дает только диплом. Студенческая практика — под наблюдением наставника. Новые предметы на медицинской кафедре — курс микробиологии и антисептики (от латинского anti — против, и septicus — гниение). Школы медицинских сестер-помощниц… собственные прачечные и младший обслуживающий персонал при больницах — это все рабочие места в будущем. Затем — разумное содержание хлора при хлорировании помещений… приемлемое кормление больных и раздельные палаты для мужчин и женщин, специальные детские больничные учреждения и отдельно — инфекционные… специализация отделений — хирургия, к примеру, отдельно от терапии…

Я не настаивала — просто набросала тезисы. Что-то пройдет последующий отбор, что-то сочтут невместным. Что-то я забыла, а о чем-то просто не знала.

Ольга ушла, еще раз пообещав свою защиту, а я много думала потом. Рядом сопела во сне Даша.

С чего-то Мурка вдруг вспомнилась… Ее забрала Эльза, но строптивая тварина сто процентов удерет и опять прибьется к пустому дому. Что-то с ней было не так — еще ни разу она не принесла нам котят. Было жаль ее. И короля тоже жаль.

Я его подставила — не подумав, нечаянно, и сейчас чувствовала себя виноватой. Все-таки неплохой он, по сути, дядька, хотя и нервный. Так и не доведи Господь сидеть на такой должности — мало кто сможет. Жаль его… но случись еще раз, и я поступила бы так же.

В конце концов, наш Николай шагнул в самую гущу ревущей толпы во время холерного бунта — сам, один, без охраны. Кто мешал Вильгельму выйти на балкон, как сделала это в свое время Ольга? И пускай это было в той, другой истории, ну и что теперь? Не случилось и холерного бунта в Петербурге… ну и что? Никто не давал им волшебного пинка, это было решением личности. Может их пример подспудно и повлиял... и привел меня в итоге на этот балкон. А, скорее всего, так и было.

Я держала руки на животе и поглаживала его, успокаивая свою принцессу. Вот в чем действительно моя вина — за нее я испугалась с большим опозданием, вначале только за Димку с Дашей. Но всё я сделала правильно. Как там?.. Делай, что должен и будь что будет.

О Фредерике я старалась не думать. Получалось. Он точно жив, его где-то там лечат, а я буду ждать. Июнь, июль?.. мне нужно было это время. Чтобы родить и дождаться возвращения мужа. Всяко за это время что-то прояснится.

Когда Штутгарт уже значительно подуспокоился, мы вышли с черного хода, погрузились в закрытый экипаж и вернулись к себе домой.

Буйно цвели яблони, обещая богатый урожай и свежо зеленела трава в саду. А еще самостоятельно пошел на своих двух наш барчук... вернее, сразу побежал. Пришлось опять нанимать Анну — Даше было трудно гоняться за поверившим в себя Димкой, и с меня тоже догоняльщица сейчас была та еще.

К концу апреля нас навестил Горчаков. Радостно спеша к нему из сада, я натягивала на руки митенки, которые сразу вынесла мне Даша. И ничего подобного тому, что он озвучил, не предполагала:

— Таисия Алексеевна… король говорил со мной, и он полагает, что пора сопроводить вас в Россию. Что прикажете делать с этим? А я ведь предупреждал вас, — с укоризной смотрел на меня будущий канцлер Российской империи.

Я слабо улыбнулась.

— Не знаю, что будете делать вы, Александр Михайлович… я же в июне собираюсь рожать. А до этого ожидать здесь мужа — не верю в его гибель, — огладила я рукой складки светлого платья, — а король может говорить что угодно, но моему ребенку нужно имя и пока он не получит его, я с места не сдвинусь. Если же Вильгельм станет настаивать…

— Полагаю, что не станет, — покачал головой Горчаков, — я буду говорить с ним, попрошу для вас отсрочку. Но к июлю будьте готовы покинуть Вюртемберг.

— Я могу поговорить с журналистами…

— Это ведь разные вещи, Таисия Алексеевна. Кроме того, что вы невольно… я уверен в этом — невольно представили сомнению личные мужские качества Вильгельма, вы еще и вынудили его к неким мерам… Он явно имеет слабость к вам — не примите мое замечание за неприличное. Никому другому не было бы спущено с рук то, что сделали вы.

— Предотвратила революцию в Вюртемберге? — предположила я ровно.

— Это непростительно, поймите же вы! Вы посягнули на королевскую власть, противопоставили себя ей! — встав, закружил Горчаков по гостиной.

— Да понимаю я… — пришлось признать, — по всей видимости, Его королевское величество предпочел бы как раз революцию и свое противостояние ей, нежели чувствовать себя обязанным мне.

— Чувствовать вас разумнее и сильнее себя, Таисия Алексеевна… Ваш голос — он стал на октаву ниже, — резко сменил тему Горчаков.

— Он просто стал хриплым, Александр Михайлович. Я сорвала его, — отстраненно отметила я.

Это была потеря, но далеко не смертельная. Пару октав я потеряла, связки требовалось обучать пению с нуля, но я подозревала, что легкая хрипотца останется со мной навсегда. И не было у меня сейчас желания петь — я ждала Фредерика, беспокоилась и молилась о нем. Не знаю, что это было! Запоздалое осознание любви к нему — вряд ли… Но носить траур, смирившись с тем, что его больше нет, я не могла себя заставить. И сказать Даше не могла.

Еще 5 февраля родился будущий король Вильгельм II Вюртембергский. Празднование его рождения проходило не на должном уровне — никто еще не был уверен в бесплодности союза Карла и Ольги. А у меня все еще не было подарка для будущего короля-демократа. Но вот в конце апреля поступил первый скромный перевод из Пруссии на мой счет. А вместе с ним почти равный ему счет на оплату давно уже заказанной мною детской коляски в эксклюзивном исполнении. Она немедленно была отправлена по адресу проживания Фридриха и Екатерины Вюртембергских.

«Желаю вам прекрасных семейных прогулок. Таис Гогенлоэ-Ингельфинген» — гласила сопроводительная записка. Ответная с благодарностями порадовала — все-таки еще один голос за меня в королевском окружении.

Незаметно пришло лето.

Мне давно пора было начать носить траур. Смысла ожидать Фредерика не было изначально, но это было слишком больно — смириться, что его больше не будет… признать, что тело его, скорее всего, погребено в общей могиле безо всякого почтения… принять то, что некого теперь будет ставить в пример своим детям. Не с кем больше быть полностью откровенной и не на кого больше рассчитывать в трудностях.

Даже портрета его у меня не было!

В конце июня стремительными родами на свет появилась Анастасия, принцесса Гогенлоэ-Ингельфинген. Ее рождение было подтверждено и зарегистрировано.

Молоко пришло быстро, в тот же день и я опять кормила грудью, вспоминая, как ревновала когда-то Анну, кормилицу сына. Весь мой негатив к ней был основан на ревности и зависти — сейчас я это понимала.

Крохотная… может потому, что девочка или так сказались мои переживания, дочка быстро стала очень хорошенькой. Светленькая, голубоглазая, милая и очень спокойная девочка. Плоть от плоти и кровь от крови Константина Николаевича Романова, писем от которого я так больше и не получала.

Горько, больно? Нет — ожидаемо. Предсказуемо, логично и закономерно. Только и правильно. Но как же горько и больно гадство!..

Накануне моего отъезда из Вюртемберга Ольга вдруг привезла приглашение во дворец на прием — там меня ожидал Вильгельм.

Чего ожидать мне в этом случае, я не представляла. Зовут тупо пожрать — не вариант… а больше ничего в голову не шло.

Вместе с приглашением Ольга Николаевна вручила мне большую коробку с богатым траурным платьем.

— Примите, Таис, — кивнула на него крестная моей дочери, — здесь не подарок, но мои сожаления в связи с вашим отъездом.

Я приняла.

Оказалось — Вильгельм отдавал таким образом дань Закону о печати, который вынужден был принять под давлением.

Все остальные происки либерал-демократов и потуги повлиять на него и протолкнуть свои требования накрылись медным тазом после моего отчаянного выступления. Злясь на меня, однако же король нашел теперь силы послать всех слишком уверенных в себе товарищей куда подальше — правительство Фридриха Ремера так и не было сформировано.

А вот свобода печати уже имела место быть, и журналисты хотели знать — а что там новая Брунгильда? Как там поживает наша черная принцесса?

— Фрау Гогенлоэ-Ингельфинген и ее дети всегда будут оставаться членами королевской семьи Вюртемберга, — вещал Его величество, — к нашему великому горю наш племянник Фредерик цу Гогенлоэ-Ингельфинген погиб во Франции… Примите еще раз наши соболезнования, — напоказ целовал он мне руку.

А может и не напоказ. Может перегорело уже в одном месте и самцовое самосознание уступило наконец место здравому смыслу. Но упоминать моего мужа в своих целях точно не стоило. И теперь пришла моя очередь обидеться и взять от ситуации все возможное. Пусть помнит меня долго… еще дольше, и еще… вечно пускай помнит!

— А я, в свою очередь, прошу прощения у Вашего королевского величества за неподобающие аристократке горячность и непродуманность. Но в том моем положении — в прекрасное и даже волшебное время, когда в женщине растет маленькая жизнь… в годину бурную и опасную, я вдруг поняла несравнимую ценность для страны себя и вас и поспешила опередить… Еще и вас я просто не могла позволить себе потерять, — делала е Вильгельму прощальный подарок. Но и не только ему:

— Сейчас понимаю, что страхи мои во многом были надуманы. Я давно уже пришла в себя и ясно чувствую поддержку королевской семьи. Она и в том также, что доходы с предприятия, в котором я приняла живое участие, долго еще будут служить финансовой опорой мне и моим детям, — промокнула я глаза тем самым платочком в золотых кружевах, врученным мне когда-то Вильгельмом.

На закономерный в этой ситуации вопрос журналиста — о каком именно предприятии идет речь, я сделала краткую, но емкую рекламу литейным мастерским герра Штрауба и новому изобретению — мясорубке.

— Ваши жены станут гораздо меньше времени тратить на готовку и отдавать его мужьям. Это маленькое, но бесценное приспособление вскоре будет в каждом доме, на каждой кухне!..

— Не смею больше задерживать, фрау Таис, — поспешил распрощаться со мной Величество уже после, когда прием подошел к концу.

— Спасибо за все! — наконец проснулась во мне совесть, а еще — сожаления, — вы прекрасно относились ко мне, несмотря на мой несносный характер. Ваш подарок — браслет… глядя на него, я всегда буду с благодарностью вспоминать вас и ту нашу поездку к Катрин. Вспоминать вас, как хорошего человека и правителя, способного на понимание и снисхождение к женщине в прекрасном, но и безумно тяжелом положении. Не держите зла, Ваше величество… а я помню о вас только хорошее, только оно для меня и было.

— Ступайте, — отвернулся Вильгельм, но потом еще окликнул меня, уже вдогонку: — Ваш дом, фрау Таис… он уже продан?

— Пускай… а пускай он будет ждать Фредерика, Ваше величество? — подрагивал мой голос, — за ним… там за ним будут присматривать.

— Ступайте… — сквозило в его взгляде уже не раздражение, но понимание вдруг. И еще… жалость?

А я давилась слезами, сидя одна в карете и мысленно прощаясь с периодом жизни почти в два года. Пускай я недостаточно высоко ценила мужа, но и кроме него… в Вюртемберге я встретила и узнала воистину незаурядных людей! И Вильгельм в их числе — я не знала современного правителя, достойного встать с ним в один ряд.

Николай? Ему еще разгребать и разгребать в России. Масштабы страны много значат, согласна… но и тем не менее — долго еще мы неспособны будем сравниться по общему уровню жизни с нынешним Вюртембергом. А когда наконец сможем, то и швабы ведь не станут стоять на месте? Нигде не было сделано столько открытий, выросло столько умнейших ученых… разве что в Англии?

А мы все еще владеем рабами.

Нет, несмотря на неоднозначное отношение к королю, все-таки я чувствовала к нему огромное уважение. И благодарность за то, что позволил сделать рекламу в своих интересах. Он же сразу все понял. И все-таки позволил…

Отчетливое понимание того, что вся моя так называемая хитрость и мстительность есть не что иное, как выступление в рамках дозволенного и на остатках королевской снисходительности ко мне, заставило разреветься уже по-настоящему.

Дома меня встретила почерневшая от горя Даша, которая наконец все поняла, увидев меня в трауре. Незнание ею немецкого языка позволяло мне долго молчать о Фредерике, но уже не теперь. Теперь не просто могла — я обязана была рассказать. И рассказала.

И плакать я уже могла — горло позволяло. Вот и выли обе…

Багаж мне помогли собрать и отправлен он был отдельно, с охраной, которую предоставил Вильгельм. Меня, Дашу и детей должен был сопровождать служащий российского посольства, убывающий в отпуск. Но и еще два товарища — король доподлинно хотел быть уверен, что я таки убыла? Буквально — под белы рученьки…

Так все и было — следуя, где на карете, где посредством железной дороги, наше семейство доставили в балтийский порт Пиллау, где устроили на торговый корабль, идущий прямиком в Лугу. В трюмах он вез стальные бруски, какие-то станки и еще пиво в бочках. Просторные каюты были отданы пассажирам.

Устроившись в одной из них, мы распрощались наконец с сопровождающими лицами и получили небольшую передышку.

Все это проходило будто мимо меня… будто не по-настоящему. Я мало что видела в дороге — все внимание забирали дети и желание устроить их удобнее и безопаснее. Я так устала от всего этого — эмоций, сборов, пересадок, дороги, общения с чужими людьми… что мало осознавала себя. Двигалась и действовала будто в строгих рамках заданной кем-то программы, не позволяя себе лишнего. Только необходимое.

Когда обстоятельства позволяли наконец, я обводила усталым взглядом устроенное на отдых семейство и буквально падала рядом, засыпая почти мгновенно. От Даши многого не ожидала.

Вряд ли я стану вспоминать это короткое по сравнению с тем, прошлым, путешествие, как более легкое. Вышла я из него вымотанной в ноль — под конец, уже в Луге затемпературил Димка…

До маменькиного имения добрались светлым днем. Кучер нанятого экипажа позвал меня, чуть притормозив карету:

— Барыня, а вот и оно, знацца — ваша Новгородка. Господское имение получается…

Я выглянула — на холме, который нам предстояло обогнуть, за высокими деревьями виднелся краешек типичного дворянского особняка. Небольшого.

— Удивительная у вас способность — выбирать себе помощников, Константин Николаевич, — заметил Корнилов, проводив взглядом тихо прикрывшего за собой дверь сверкающего, как новый рубль, Баташева.

Оправившись от тягот водного пути, тот быстро пришел в свое привычное состояние — безукоризненное. Первое время Константин с любопытством наблюдал воздействие внешнего облика своего нового адъютанта на окружающих. Не дам, с ними все было ожидаемо, но — офицеров.

Через месяц пребывания Баташева в новой должности Корнилов глубокомысленно заметил:

— Стал ловить себя на том, что невольно стремлюсь соответствовать столичному лоску Петра Денисовича.

— И не вы один, Владимир Алексеевич — весь штаб ныне идеально причесан, начищен и подчеркнуто манерен. Со временем пройдет, — усмехнулся Константин.

— Согласен. Вытянут не все, но стремление похвально, изрядно дисциплинирует.

Поражала не только способность всегда выглядеть безупречно, но и колоссальная работоспособность этого человека. Трудно сочетаемые вещи — знал по себе, потому что, когда буквально утонул в службе, оставшись в Севастополе один, забывал рубашки менять ежедневно. Брился, только придя со службы — выгадывал утром лишние минуты для сна. И к следующему вечеру понятно — выглядел не так, чтобы совсем идеально.

Уставал немилосердно. Засыпал, едва коснувшись щекой подушки.

А все дело в том, что, приняв предложение занять пост Морского министра, Лазарев ускоренно передавал Корнилову командование над Императорским черноморским флотом, его стараниями считавшемся на данный момент лучшим парусным флотом мира.

Но «ускоренно» вовсе не означало «небрежно» или «в спешке». Поэтому Корнилов, ожидающий к декабрю адмиральское звание, и Лазарев практически постоянно отсутствовали, вначале инспектируя черноморские порты — спешили управиться до осенних штормов. Далее все ожидали инспекцию собственно самого флота, состоявшего из двух дивизий — 14 парусных линейных кораблей, 6 фрегатов, 4 корвета, 12 бригов, 6 пароходофрегатов и нескольких других, вспомогательных судов. Лазарев напоследок нещадно драконил всех и вся, не давая никому малейшего спуску. Люди не спали сутками, полируя выучку экипажей и приводя состояние кораблей в близкое к идеальному.

В некотором роде Константин и рад был заботам, отвлекающим от дурных мыслей. Время шло, давая увидеть ситуацию с Таис будто уже с некоего расстояния. Спустя месяц она уже перестала казаться такой странной — он искал и обязательно находил всем ее действиям объяснения. И пускай не всегда они створились между собой, все равно он радовался каждой своей «догадке», «озарению», каждому предположению, которое говорило в пользу Таис.

Той Таис, которая вылечила его душу всего за несколько дней. Той единственной, которая только и могла это сделать.

Теперь уже он мог вспоминать Ахтырцева не в агонии или гробу, а совместную службу с ним, его глубокомысленные замечания, манеру держаться… Не мог не вспоминать, потому что скучал по нему. Только делал это уже без пожирающего чувства вины и боли — неделя с Таис показала, что жизнь идет, нет — она всегда торжествует над смертью. Что помнить надо, но жить потерями не стоит — не получится долго. И ничего особенного для такого осознания его женщина не делала, только смотрела на него, смеялась, говорила с ним, любила его…

Каким угодно, но неблагодарным он не был. И любить ее не переставал. Однако ответы были необходимы, ему нужна была ясность и определенность, чтобы строить планы на будущее.

Но для того, чтобы писать к ней, задав свои вопросы, но не дай Бог не обидев Таис, нужна была передышка. Вся эта будто и упорядоченная, но жутко утомительная суета должна будет завершиться с передачей флота. И только тогда он способен будет сосредоточиться на чем-то кроме службы и спокойно обдумать текст письма… а вначале просто отоспаться.

В начале ноября Лазарев с семьей убыл в Санкт-Петербург. Перед этим в новом здании Морского Севастопольского собрания им был дан бал для города и накрыт праздничный ужин.

Сверкали до блеска натертые душистой восковой мастикой паркетные полы, отражались в зеркалах многие свечи… Парами и группками входили гости нового Морского министра — сверкая улыбками предвкушения и камнями в дорогих украшениях… начищенными ботинками и золотыми на черном морскими эполетами и аксельбантами. Деликатный шум, шаги, легкая музыка…

Константин тоже выглядел безупречно, благоухая к тому же новыми мужскими духами от Альфонсо Ролле со свежим цитрусовым ароматом.

Парфюмы быстро возвращались в моду — и густые цветочные мыла и духи с одеколонами. И сейчас, кроме воска и букетов из местной оранжереи, зал быстро наполнялся иными запахами.

— Все цветете… и чудно благоухаете, Екатерина Тимофеевна, — заметил Константин, склоняясь в свою очередь к руке мадам Лазаревой.

— Ах, это зимние «парфюм де фурор», — кокетливо заиграл во второй женской руке веер, — Михаил Петрович выписал их для меня по совету вашего Петра Денисовича. При попадании на кожу он раскрывается хрустальными нотками… вы согласны с этим?

— Разбираюсь в этом гораздо хуже Петра Денисовича и сам пользуюсь его советами, но вам этот аромат идет необыкновенно. Будем все ужасно скучать по вам… и уютным вечерам вашего дома, Екатерина Тимофеевна. От всего сердца благодарю за них… за всегдашнее ваше гостеприимство, — склонился Константин в легком поклоне, понимая, что эта женщина еще и умна.

Ее готовность в любое время устроить мужчинам отдых и вкусно накормить их, составить компанию легким разговором... это ведь отнимало ее время, силы, да и просто денег стоило. Но вот вся ее забота и готовность поддержать таким образом мужа окупились и окупились сторицей... воистину, мужчину делает его женщина!

И, скорее всего, Лазарев принял должность, чтобы в том числе порадовать молодую жену — кто же из дам не мечтает блистать на столичных балах и в высоком обществе? А Екатерина Тимофеевна моложе Лазарева на двадцать четыре года — жива, весела… и без ума любима мужем.

— Зато отдохнете наконец от господина вице-адмирала, — радостно шутила женщина, поглаживая рукав супруга: — Напоследок дал он всем вам жару, господа?

— Искренне желаю того же Морскому министерству, — признался со смешком Великий князь.

Лазарев хитро усмехнулся куда-то в сторону — непременно, мол…

— Отдыхайте… кстати — у нас сегодня замечательное игристое вино. И хотя бы сегодня сделайте уже кому-нибудь ангажемент, Константин Николаевич, — отвернулась пара Лазаревых к другим гостям, ожидающим своей очереди представиться и приветствовать хозяев бала.

Костя отошел в сторону и, оглядевшись, искренне улыбнулся — рад был видеть крымского губернатора с супругой. А еще Мишу Дубельта, вдруг огорошившим его заявлением, что вскоре станет женат.

— Только не отговаривай меня. Владимир Иванович уже ох как старался, — предупредил он, с улыбкой наблюдая бальную круговерть: — Ставить в известность родных я и вовсе не намерен — однажды уже была попытка. Лишь заикнулся… даже имени девицы назвать не дали. Едва за холку не оттаскали, как нагадившего щенка! — зло оскалился он и хрипло выдохнул, с трудом успокаиваясь:

— Айбану восхитительна… «девушка, словно месяц» — с именем не ошиблись. Тиха, скромна, но глупо покорна, полагаю, не будет — взгляд хитроват. Дочь одного из Ширинских беев. Крымско-ногайский тюркский род, один из четырех сильнейших родов бывших Крымского и Казанского ханства. Будто бы кровь их от Чингизидов и корни ее уходят в Золотую орду. Эта будет достаточно знатна для них, полагаю… — зло усмехнулся, — впрочем, значения не имеет — возвращаться в Петербург я не намерен. Построю ей дом здесь — у моря…

— Но — вера, Миша, — тихо напомнил Константин.

— И с этим все просто — Ширины не отрицают возможности перехода в православие. Таковые зовутся потом Ширинскими — случаи были. Мою невесту уже обучает православный священник.

— Даже так, — задумался Константин, — не пожалеть бы тебе потом. И я не о женщине…

— О явной моей симпатии к татарам? — согласно кивнул Дубельт, — тут ты не прав — она существует в разумных пределах. И я говорил уже — хочу сделать все возможное, чтобы эти люди стали для нас не просто соседями, но и друзьями. Разумные люди. Вспомни… — блестели глаза друга, — везде случались восстания и мятежи низов — того же Халила в Османской империи или Пугачева у нас. И только в Крыму простой народ не был подвержен недовольству. В своей власти беи всегда опирались на него и были с ним солидарны. Здесь власть аристократии зиждется не на притеснениях, но на взаимном уважении. И я также уважаю их обычаи и образ мыслей. К примеру, то, что мы всегда считали якобы «долгом чести»… здесь же дуэли считаются самой позорной вещью. Вместо того, чтобы проливать свою кровь в единственном и странном сражении, они сохраняют ее, чтобы иметь возможность пролить ее во славу родины и за честь своего имени.

— И когда свадьба? — поинтересовался Константин, улыбаясь и слегка кланяясь проплывающей мимо в танце Амалии Петровне Пестель.

— Об этом извещу отдельно. Буду рад тебе и еще многих своих приглашу. Присутствие Великого князя станет там великой честью, первый гость будешь. Когда, спрашиваешь?.. Полагаю, что уже этой весной. Еще калым следует собрать, но это я уже решаю, — улыбнулся, как кот на сало…

— Кроме того, полагаю приурочить свадьбу к окончательному принятию одного решения и огласить его на пиру — это создание татарских боевых отрядов по подобию того, что уже есть в Севастополе. Но не только конных — им следует ставить более широкие задачи, нежели только штурмовые: патрулирование береговой линии и моря, устройство легких укреплений в слабых местах, а также защита их — на случай высадки с моря вражеского десанта. Чужие войска это, либо пираты — суть одна… Все игра та нейдет с ума! Только я не Севастополь — весь Крым защитить хочу, — хохотнул весело друг, блеснув глазами: — Уже решаю этот вопрос с беями и Пестелем… он ведь изрядно понимает во всем этом — настоящий вояка! С французами воевал, будучи зеленым корнетом, в 31-м в Польше во многих стычках участвовал…

Музыка смолкла и легкий шум отвлек друзей — вперед выступил Лазарев, представляя своего преемника:

— «Контр-адмиралов у нас много, но легко ли избрать такого, который соединил в себе и познания морского дела и просвещение настоящего времени… которому без опасения можно в критических обстоятельствах доверить и честь флага, и честь нации?..» Владимир Алексеевич как раз таков!

В возгласах и рукоплесканиях ответ Корнилова потерялся.

Затем последовал ужин, накрытый в соседней зале, а за ним опять танцевали… молодежь почти до утра. Бал удался.

С отъездом бывшего командующего флот на некоторое время получил передышку. К осенним штормам вернулась из испытательного крейсирования третья эскадра, в составе которой ходил паро-фрегат «Богатырь». Его посредством были проведены испытания новых морских снарядов со взрывателем ударного действия. Об успехе этих испытаний Корнилову докладывал сам изобретатель и артиллерист генерал-лейтенант Лехнер. Константин также при этом присутствовал, слушал внимательно… живо радовался, глаза горели.

Флот жил, учился, совершенствовался…

Весной планировали совсем завершить постройку минного заводика и начать отсыпку мола. А еще ожидали приезда Глазырина с чертежами винтового фрегата. Теперь сухой док и строительство парового флота было исключительно заботой Константина. Существовала такая практика — принимать капитану новый корабль с момента его закладки на верфи. Первый винтовой фрегат и наблюдение его постройки с нуля Костя хотел поручить Сергею Загорянскому, выписав того к весне из Николаева и поторопив потом в звании. Практика на паровике у него уже была, пускай и только колесном.

Костя уже несколько раз садился писать к Таис…

Но все не строились фразы, все не получалось так, чтобы и откровенно, и гладко. Ведь было уже об этом — что будто бы она использует его, лоббируя интересы евреев. Тогда Таис ответила резко и непримиримо, была обижена. И сейчас что — опять лить из пустого в порожнее?

Комкал листы, сжигал потом в каминном огне — ну не ложилось на бумагу, как надо! Откладывал на потом… вскакивал среди ночи, когда приснится вдруг нужная фраза… утром опять комкал — все было не то!

А потом нагрянул вдруг князь Барятинский — Барятинский Саша, в которого долго была влюблена Олли. Стараясь не выказать потрясения от того, каким сейчас видит его, Константин устроил ему комнаты рядом с собой — те, которые занимал когда-то Максимилиан. Дождавшись, когда освежится с дороги, накормил у себя. Расспрашивал об эпидемии, о стычках с горцами, здоровье…

А когда в разговоре всплыл вдруг Баден, куда тот собрался на лечение, сразу обрадовался и решился…

Не делился их с Таис историей, но дал понять свой к ней интерес… просто живой, человеческий, попросив заехать и узнать — благополучна ли? В подробности вначале не вдавался, делал отстраненное лицо… и видимо перестарался с этим — слишком сильно хотелось говорить о ней. И вот эта возможность вдруг представилась, еще и Саша подстегивал его расспросами. И он говорил — о фрейлине сестры. Что дивно поет и талантлива безмерно… умна и легка в разговоре… исключительно хороша собой. Увлекся.

А Барятинский ответил вдруг резкой отповедью.

Не о святости церковного брака говорил, но о мужской ответственности. И опять же — не перед кем-то еще, а перед самой женщиной. Кратко воззвал к совести и ушел к себе спать. Вернее похромал, опираясь на трость.

Это и еще давняя симпатия к нему не дали ответить в свою очередь и в равной степени… да и что он мог? Похоже Барятинский всерьез считал себя братом Таис, а это уже несколько иное… Костя чувствовал себя необъяснимо виноватым. В чем — не смог бы ответить даже себе. Что любит, что сложности у них — разные и много их? Что неспособен устоять перед ней и с ума сходит, только увидев?

В итоге так и не решился передать с князем подарок для Таис. Те самые волшебные духи — зимние, с нотками хрустальной чистоты. Решил приурочить подарок к Рождеству. Как раз должна была вернуться в Вюртемберг Олли, а с ней и ее статс-дама.

Баташев со временем стал тенью молодого контр-адмирала. Ненавязчивой, изысканной и даже блистательной тенью, на фоне которой, однако же, тот не терялся. Дело в том, что его адъютант умел делать «служебное лицо».

Объяснить это, опять же, Константин затруднился бы, но так оно и было — на службе Баташев умел выглядеть просто инструментом. Всегда при писчих принадлежностях — с остро заточенными карандашами в аксельбантах и планшетом с листами бумаги, он готов был моментально записать распоряжение и сделать все для того, чтобы оно было выполнено. Постепенно взял на себя обязанность следить за гардеробом начальства и регулярностью употребления им пищи. Это все было удобно и, в принципе, будто бы даже нормально…

Но тут случайно выяснилось еще одно — адъютант каждый раз дегустировал его еду на предмет яда.

Однажды Костя был так голоден, что, влекомый запахами еды, не стал заказывать ее в нумер, но прямо от входной двери свернул в ресторанный зал гостевого дома.

— Никак нельзя… простите, но подобное нежелательно, Константин Николаевич…

Еще через минуты уже в своих комнатах Константин тихо орал на Баташева, едва сдерживая голос:

— Не смейте более заниматься этой… чушью! Вздор, нелепица, чепуха всё! Вы не имеете подобного права, Петр Денисович! Я не давал вам такого права!

— Я сам взял его, Ваше высочество и уступать никому не намерен, — тихо отвечал мужчина, — можете устранить меня с должности, но и тогда заниматься этим будут, но кто-то другой. А это уже зря — полностью доверяю я только себе.

— Уйдите, — тихо попросил Костя.

На глаза наворачивались слезы — от бессилия, от глупости всего происходящего. И что ему делать с этим вот… с такой глупой, нелепой преданностью? Зачем, почему, откуда вообще это все?!

Ближе к декабрю случилось еще кое-что...

В один из дней он собрался на Малахов холм. Взобравшись по утлой лестнице на крышу башни, долго сидел там, устроившись меж зубьев парапета. Смотрел вдаль, изучал взглядом полностью готовый к работе сухой док… Постепенно воображение нарисовало ему стремительный абрис стройного парусника… но разум исправил прекрасную иллюзию и вот перед глазами уже окованный медью корпус парового фрегата, вооруженного стальными дальнобойными пушками… Максимилиан писал, что уже запущено строительство литейного завода, пока еще только стен. На закладку плавильных печей с Урала прибудет сам Аносов, принявший предложение возглавить будущее производство российской стали.

Еще Косте ясно виделся каменный мол, защищающий гавань. И разросшийся многократно, уже взобравшийся на холмы снежно-белый красавец-город, прикрытый от моря стенами могучих фортов, вооруженных стальными пушками…

Это его будущее, то, ради чего все задумано и затеяно.

Реальность же… верный Баташев сидел внизу, устроившийся у подножия башни и терпеливо ожидал его. А карман жгло письмо из Штутгарта от мужа Таис.

И все сказанное в нем было сказано правильно. Наверное, он всегда это знал, но смел надеяться… понимал умом, но совсем терял его рядом с ней. Кто-то сказал ему когда-то… память подводила — что больнее всего ударит по женщине. Пока это были просто слова, он мог позволить себе игнорировать их. Сейчас это стало реальностью — репутация Таис могла серьезно пострадать из-за него.

Имей он сейчас что-то предложить ей… но все будто один к одному — складывалось против них. Король, нелепая слежка, муж ее, взывающий к совести буквально по следам Барятинского… — то ли плакать хотелось, то ли горько посмеяться надо всем этим.

Неужели судьба существует? Иначе откуда все эти препоны… Но тогда она воистину немилосердна к нему.

Коляска, которую наняли от Графской пристани, вынырнула из-за сплетения бульварных ветвей и подъехала к гостевому дому. Вначале, как всегда, из нее вышел Константин, за ним шагнул Баташев…

Резкий толчок в спину совпал с грохотом выстрелов! Полуоткрытая им дверь опять захлопнулась, а сам Костя рухнул на камни мостовой, придавленный к ним тяжелым телом адъютанта.

Секунды было тихо… страшная, удушающая тишина, прерванная тяжелым хрипом над ухом. На шею хлынуло горячее, обжигающее — кровь?

Слышался топот, еще выстрелы, крики… Он пытался подняться, но Баташев вцепился в его одежду и не отпускал, продолжая держать. Хотя смысла в этом уже не было.

— Господин контр-адмирал, позвольте помочь… — его вызволили наконец и помогли встать.

— На вас кровь, вы ранены?!

— Не моя… благодарю — сам я в порядке, — шевельнул плечами Константин, тронул шею ладонью и взглянул на нее — кровь. Темная, начинающая густеть прямо на глазах. Склонившись к адъютанту, он осторожно перевернул его на спину, вызвав этим болезненный стон… жив!

— Держитесь, Петр Денисович, сейчас будет доктор, — быстро осматривал он тело Баташева на характер повреждений. Предплечье, локоть, и еще одна пуля вошла в плечо выше лопатки — все с левой стороны.

— Не смертельно… не должно быть смертельно, — бормотал он, зажимая особо кровящее попадание рукой, обернутой носовым платком.

— Я рад, — и Баташев обмяк, сомлев.

Подошедшие люди внесли его в вестибюль и уложили на банкетку. Длинные ноги свешивались с нее, высокий мужчина не умещался.

— Вместе с банкеткой несите к нему… кладите на кровать.

Доктор, осмотревший и перевязавший раненого, честно признался: — Ничего не могу обещать… но сразу скажу — руку придется отнять, локоть полностью раздроблен пулей. В остальном же… сделаю все возможное.

Теперь уже Костя не отходил от Баташева — до и после операции. Забыв о времени, работал сиделкой, санитаром — кем угодно… Делал холодные компрессы на лоб, когда поднялся жар, обтирал торс водой с уксусом, сквозь зубы посылая вдаль навязчивых помощников. Когда понял, что жар не спадает, отругал доктора… и велел хоть из-под земли достать местного травника, слухи о котором давно ходили в городе. Того привез через день Миша Дубельт — слава Богу и телеграфной связи между Севастополем и Симферополем, проложенной не так давно. Низенький седой дедок что-то бубнил на татарском, чем-то обкладывал культю и что-то вливал в рот больного.

Костя молился рядом, обещая все кары небесные и людские… уже понимая кому обязан очередным покушением, хотя стрелка и не взяли живым, подстрелив насмерть.

В этот раз это была просто месть и ничего более. Хорошо же — и он теперь будет просто мстить. Хотя нет... не только.

Когда Баташев пришел в себя и первый раз за несколько дней, с трудом подняв веки, слабо улыбнулся, Костя спрятал лицо в ладони и молча заплакал — просто устал. Устал бояться, что может потерять еще и этого человека.

Слабость эта была краткой — секунды, минуты? Встав, он оправил на себе одежду.

— Петр Денисович, угрозы вашей жизни более не существует. Теперь у вас нет левой руки до локтя и это прискорбно, но уверен — и без нее вы будете выглядеть блестяще. А еще… — улыбнулся ободряюще, — теперь дамы будут особенно к вам расположены. И еще одно — полагаю, что ранение не помешает вам оставаться полезным мне. Ожидаю вас на должности моего адъютанта. Сейчас мне уже пора, а вы слушайтесь во всем Галим-табиба… — низко поклонился Костя сидящему на коврике дедку, — Ислам осуждает магию как великий грех, но видимо вера в справедливость Аллаха прочно переплелось в мировоззрении этих людей с верой в духов и шаманов… Здесь был мой друг — Дубельт Михаил Леонтьевич, это он помог найти лекаря для вас и заодно просветил меня в том, что колдовство у татар, это не просто набор магических ритуалов… Магия сихров будто бы где-то на грани добра и зла, они могут быть одновременно и злыми, и добрыми, спасая людей. Галим-табиб из последних… или же это я сделал все, чтобы так случилось — как и вы сделали все для меня, прикрыв собой. Выздоравливайте. И помните — я жду вас.

Дав себе сутки на отдых, оделся в мундир, поел и отправился на службу. Постучавшись к Корнилову, попросил разрешения войти. Присел и улыбнулся, спокойно доложив:

— Владимир Алексеевич, сейчас затишье меж осенними и зимними штормами. Все еще затишье, которое вскоре завершится. До того мне нужно успеть… полагаю двух транспортов под охраной «Богатыря» будет достаточно. Транспорты следует грузить вооруженными под завязку абордажными и штурмовыми командами… до безопасного упора. «Богатырь» снарядить полным боекомплектом новых снарядом. Я иду на Одессу…

*** Справка: на самом деле изобретатель русской стали Аносов погиб в Омске в 1851 году, замерз под перевернувшимися санями, не оставив никому рецепта ее изготовления. Обухов продолжил его дело (методом тыка) и первая сталь была вылита только в 1864 году.

"Иду на Одессу?!"

Корнилов молчал, пытаясь прочесть ответы на спокойном лице человека, сидящего напротив.

Что он знал о нем? Казалось бы, уже достаточно. В том числе, что единственный недостаток этого юноши — его молодость. А чем она опасна, еще помнил по себе — когда сильно переоцениваешь свои возможности, увлекаешься, торопишься в суждениях и действиях. Взрослых людей даже в новых ситуациях выручает привычка, наличие похожих жизненных примеров. У молодых людей этой привычки часто ещё нет.

Кого другого он просто не стал бы дальше слушать, настолько нелепо прозвучало то, что услышал.

Но Романов пользовался сейчас преимуществом рождения, а он вынужден был считаться с этим. И его явно же провоцировали — такой… нагло-показательной безмятежностью при всей абсурдности сказанного. Терпеть подобное виделось уже настоящим издевательством, и мужчина терпеть не стал:

— Извольте объясниться, господин контр-адмирал! Не намерен строить предположения и угадывать по лицу. Что за… ересь я сейчас услыхал?

— Вы поверили и возмущены, — кивнул Константин, — а теперь предыстория моего решения… моего решения, Владимир Алексеевич, которое надеюсь станет и вашим, поскольку иного выхода я просто не вижу, хотя старательно строил под него фундамент — не сработало!

— Итак… — скрипнул зубами командующий флотом.

И Константин, как на духу, выложил всю эпопею с мышьяком. Об отравлении Ахтырцева и последующем… по факту собственноручном убийстве Юлии Михайловны Грейг, женщины. И рассказывал он об этом слишком ровно и безэмоционально, что скорее говорило об обратном. И вот тут Корнилов потерялся… Похоже, он совсем не зналэтого Романова. Собственное мироощущение не позволяло однозначно оценить подобный поступок. У него не просто слов — мыслей на этот счет не было!

Мужчина перевел взгляд на окно, за которым продолжался тихий пасмурный день. Тишина, почти штиль… затишье перед бурей.

— А сейчас — собственно… — продолжал Константин, — мой дед был убит, дядя убит, отца сумели прогнуть под себя. Будем здесь откровенны — разговор, предполагающий такой вывод, меж нами уже был. Ничего не могу сказать о цесаревиче… отец стал нуждаться в более серьезном отдыхе и будто бы даже оставляет Александра Николаевича по нескольку дней «на троне», скажем так — доверяет принимать решения, пускай они и не масштабны. Как Саша справляется, понятия не имею, но его слабые стороны хорошо всем известны, не так ли?

— Допустим, — насторожено согласился Корнилов, — но к чему вся эта преамбула?

— К тому, что ломать принялись уже меня, Владимир Алексеевич и яуже нахожу в себе последствия… Недостатки свои хорошо знаю, но ко всему последнее время стал слезлив и чрезвычайно подвержен лишним эмоциям: гневу, подозрительности. А еще в обстоятельствах, когда контроль над собой особенно необходим, я частично теряю его, становясь неспособным довериться кому-либо, что недопустимо для человека военного, — не выдержав напряжения разговора, Константин встал и отошел к окну. Стоя спиной к собеседнику, продолжил, и голос его звучал теперь тише и глуше:

— Вот вам пример: я не мог заставить себя отойти от Баташева ни на миг. Но самое страшное — получил только подтверждение тому, что полагаться следует лишь на себя. Если бы не услыхал когда-то краем уха… то никто и не стал бы искать этого... табиба и Петра Денисовича уже не стало бы. Кроме того, я более не могу позволить себе обычной человеческой потребности — стать счастливым. И не потому, что обязательства перед родом — это так или иначе преодолимо, но потому, что ужасно боюсь выявить эту свою слабость!

— Но они есть у всех… вы сейчас о женщине?

— Я изъясняюсь сумбурно — простите, — волнуясь, сильно потер Константин лоб: — Не всё могу… но скажу главное — незаметно, но неотвратимо я превращаюсь в отца. Теперь я очень хорошо понимаю его, просто отлично! Он так же никому не доверяет и сам… всё старается делать сам. И — не успевает! Теряет время, здоровье, возможности… что только на руку тем, на кого у него просто нет времени, чтобы с ними разобраться.

— Но — Одесса? — напомнил командующий.

— Независимо от того, кто стоит за покушениями — доподлинно знать этого я не могу, хотя и предполагаю… но это, скорее всего, все же не месть за мадам Грейг. Я много думал об этом в последние дни. Личная месть — слишком опасно и слишком мелко, когда на кону фигура моего масштаба… простите такую нескромность.

— Да что уж... — отмахнулся Корнилов.

— Видите ли… последнее время отец «отбился от рук», — хмыкнул Константин, — позволил себе «непослушание», скажем так. Это Указ об ужесточении наказания за растрату казенных денег. Я не особо жестил в нем, Владимир Алексеевич, даже смертная казнь там не предусмотрена, о чем уже сожалею. Высшей мерой только конфискация капиталов да лишение дворянской чести. Но и это вопиющий жест неповиновения — император позволил его себе, вдруг почувствовав поддержку. И это я, Владимир Алексеевич — в их глазах это я. Хотя все обстоит совсем не так — я поставил отца в условия выбора и выбрал он меня. А потому и устранить нужно меня, верно? Чтобы указать ему место.

Корнилов сделал несогласный жест — сомнительно мол... но поинтересовался:

— «Их» вы говорите… это кто-то уже известный?

— Нет. Нельзя сказать, что это происки одного злого гения, так как все длится гораздо дольше человеческой жизни. Не замысел это, но общая идея, Владимир Алексеевич — в который раз убеждаюсь! Единственная цель которой — внушить самодержцу понимание того, что единовластия не существует. И он всегда должен руководствоваться не столько интересами державы, столько интересами некой группки людей, смеющей ему диктовать. Не понял Павел Петрович, не внял этому внушению Александр Павлович, но понял и в итоге сломался отец, — прозвучало горько и слишком просто, наверное, для такого заявления:

— Не смею винить его в этом! Но нельзя человеку с настолько великой ответственностью иметь личные слабости. Его слабость, это мы — семья. Как тогда вообще длится до сих пор царский род — спросите вы? Да просто — там было мало любви или же ее глубоко прятали. Император Павел, к примеру, был равнодушен к жене и жесток к своим детям, как были жестоки и с ним. И до него также… уже как некая закономерность. Но вот отец безумно любит нас и всем это известно.

Корнилов согласно молчал. Что согласно, Константин, оглянувшись, понял по выражению лица и взгляду… продолжил уже спокойнее:

— Одесса ли это, либо давно уже Санкт-Петербург — не столь и важно. Но с Одессы все началось. И сейчас это, по сути своей, государство в государстве, чего быть никак не должно. России нужны деньги. Мне нужны деньги. Вы не представляете — сколько срочных прожектов! И везде нужен капитал, но его миллионами ворует Одесса… уже вполне легально по общему умолчанию.

— Но не вся ведь Одесса, Константин Николаевич?

— Я не собираюсь расстреливать или брать ее штурмом, если вы об этом, — усмехнулся Константин, — представьте только реакцию общества и заграницы в подобном случае. Даже сойди я с ума и то… вы бы не позволили! Но ведь поверили вначале — что я способен? После второго покушения, на взвинченных нервах, крайних эмоциях и пользуясь своим рождением.

— И каков тогда настоящий план?

— А план мой таков…

Через два дня в то время, как три колесных паро-фрегата окончательно проверялись на укомплектование всем необходимым для похода: углем, продовольствием, водой и боезапасом, в штабе Черноморского флота шло совещание.

— Приказом по флоту начальником экспедиции назначаю контр-адмирала Романова, — вещал Корнилов, — поход к Одессе агрессивной цели не имеет, но готовыми следует быть ко всему. В том числе применить при необходимости оружие. Принимать такое решение станет опять же контр-адмирал Романов. Прошу, Константин Николаевич — передаю вам все полномочия, — вручив приказ, пригласил он Константина и еще восьмерых присутствующих здесь офицеров к столу. Прижатая по краям пепельницей и парой книжных томов, там разместилась карта северной части Черного моря.

Константин обратился к офицерам:

— Цель похода — демонстрация русского флага, — усмехнулся он на удивленные взгляды, — Борис Федорович, я иду с вами, стало быть, уравнителем походного ордера станет «Варшава». Состояние моря позволяет использование паровой машины. Самым разумным полагаю составить в походе кильватерную колонну. Связь, как обычно — посредством сигнальных флагов и флажного семафора. В условиях плохой видимости посредством колокола, хотя переход не должен составить трудностей. Курс проложен, предлагаю ознакомиться… Замечания, вопросы?.. Тогда попрошу карту Одессы — будем смотреть порт и город.

Карту на столе быстро сменил, скатав в рулон и разложив следующую, адъютант Корнилова.

— Владимир Сергеевич, Даниил Аристархович… вы знаете Одессу сызмальства и часто бывали там в последние годы. Мы с вами продолжим в походе, после чего я должен знать ее не хуже вашего. Господа… — обратился он к остальным присутствующим, — в ориентировании по городу командиры штурмовых отрядов... — кивнул он двум офицерам, — обязаны будут прислушиваться к лейтенанту Иванчуку и капитану второго ранга Забеле. Но только в этом — в остальном решаю я. Предварительная задача по прибытию — встав на якорь, ожидать моих распоряжений, машины держать под парами. Последнее совещание, если сочту его необходимым, состоится на одесском рейде.

— Позвольте вопрос? — вызвался один из офицеров.

— Слушаю вас, господин капитан-лейтенант, — всем телом развернулся к нему Константин.

Невольно зябко поведя плечами, тот все же продолжил: — Генерал-губернатор Новороссии, граф Воронцов извещен о походе к Одессе?

— Нет. По попущению графа Воронцова как раз и случились причины, послужившие поводом к экспедиции. Михаил Семенович оказался не в состоянии совместить полноценное управление Новороссийским краем, Крымом и Бессарабией. Хотя сразу следовало предположить, что это невозможно в принципе. И хотя им сделано изрядно для процветания Одессы, процветание это во многом произошло за счет остальной России. Не умаляю прочих, многих заслуг графа, но и не считаю сейчас возможным инужным … отвлекать Михаила Семеновича в разгар его противостояния с Шамилем. Мы с вами будем иметь дело с военным губернатором Одессы Александром Ивановичем Казначеевым. Я достаточно полно ответил на ваш вопрос?

— Вполне достаточно. Полагаю… Одессу в будущем ждет отдельное управление? — предположил офицер.

— Решать не мне, но действительно — Бессарабии хотелось бы отдельного внимания. А теперь, собственно — о действиях штурмовых команд на суше... — после краткого разбора этих действий, ответив на некоторые вопросы, Константин коротко выдохнул и широко перекрестился: — Раз все прояснили… с Богом, господа?

— С Богом! — согласились, дружно крестясь, все остальные.

— Обед нижних чинов завершен, — взглянул контр-адмирал на показания брегета, — начинайте амбаркацию (*посадка войск на корабли с целью перевезти и выгрузить их в районе новой дислокации).

Вскоре, густо дымя углем, паро-фрегаты тихо прочапали на движителях к выходу из бухты и в достаточном удалении от берега выстроились в кильватерный строй. При неизменном состоянии моря переход должен был занять около двух суток.

Почти все это время, только с перерывами на еду и сон, в кают-кампании или продолжалось обсуждение сухопутной операции, или же сам Константин изучал карту города. Подставляя лицо легкому бризу, часто стоял на палубе, прикрыв глаза и просчитывая раз за разом свои действия, предварительно оговоренные с Корниловым. Обдумывал манеру поведения, строил фразы…

Странное состояние. Стоит человек вот так, не двигается, а внутри него — постепенно набирающий силу шторм… решительная и собранная готовность ко всему — даже к смерти. Полная отстраненность от всего, что не относится к нынешней цели — понял он себя наконец.

И подумалось вдруг — а что сказал бы обо всем этом Ахтырцев? Точно не смолчал бы, если не согласен. Однажды, в очередной раз услыхав слово «паровик» из уст начальства, заметил:

— В обиход давно уже введено слово «пароход» — русским офицером Рикордом, участником первого рейса первого российского парохода, построенного на базе баржи еще в пятнадцатом году. Так отчего тогда всегда так пренебрежительно — «паровик», Константин Николаевич?

Да потому, что привычка была — пренебрегать! Потому что влюблен был в белые паруса, а не угольные дымы. Не понимал неотвратимости прогресса и внутренне сопротивлялся ему.

Кто знает, что происходит там, за чертой?.. — наблюдал Костя низкое серое небо. Может смотрит он сейчас вон с той тучи... глядит разочаровано, молча осуждает. Баташев напротив — одобрял его во всем без исключения…

Одесса предстала взглядам моряков ровно через двое суток. Высокий обрыв к морю с кубиками зданий на нем, широкая подобно бульвару лестница, устремившаяся вниз к морю; молы, обнимающие собой морскую зону порто-франко; множество «купцов» на рейде…

— Свистать всех наверх! Из бухты — вон! (*Команда в момент отдачи якоря во избежание случайной травмы от сложенного кругами (бухтой) троса).

— Кормовой якорь отдать! — и глухо ударилось, рассекая воду, тяжелое кованное железо.

— Травить кормовой канат!.. — после недолгой паузы прозвучало следующее: — Отдать носовой якорь! Выбрать кормовой канат для постановки на два якоря! — звучало привычно уже, почти по-домашнему.

— Вывалить штормтрап и шпюпбалки за борт! Задействовать грузовые сейтали!.. — шла обычная работа по спуску шлюпок.

Когда первая отвалила от борта, в ней, кроме вооруженных матросов штурмовой команды, присутствовал ее командир и Константин. Как положено, при сабле, которая полагалась к парадному мундиру и с револьвером в поясной кобуре.

Дальше, когда на берегу собрался весь состав команд, действовали, как было задумано ранее — походным строем, безо всякой помпы поднялись в город по Потемкинской лестнице. Достигнув Екатерининской площади, свернули в конец Николаевского бульвара, куда указывала бронзовая рука герцога Ришелье. Только в этом году назначенный по протекции Воронцова на пост градоначальника Одессы Казначеев еще не успел обзавестись своей резиденцией и пользовался для этого с согласия отсутствующего хозяина Воронцовским дворцом.

Костя знал этого человека. Недолго и не коротко — участник сражения при Бородино и бывший полковник, до своего назначения в Одессу Александр Иванович успел побывать Таврическим губернатором и не только…. Великому князю был в свое время представлен в качестве предводителя дворянства Таврической губернии. Мелькал потом иногда на балах и прочих городских мероприятиях.

Особо интересен Константину он стал только недавно и вот что он уже знал об этом человеке — тайный советник Казначеев никогда не страдал страстью личного обогащения. К шестидесяти годам располагал крохотными родовыми имениями в Тверской и Рязанской губерниях, где имелось всего 150 душ крестьян, в Крыму вместе с женой княгиней Волконской владел виноградниками — в Судакской долине и Ялтинском уезде. Кроме того, обожал детей и становился крестным всем, за кого только просили.

Всё это вместе давало надежду найти в Казначееве союзника.

Воронцовский дворец представлял собой целую барскую усадьбу и был построен на самом северном краю приморского холма, где когда-то стояла татарская крепость Хаджибей. Здание Константину понравилось, поскольку было полностью в стиле ампирного Петербурга. Особо впечатлили оранжерея, окруженная вверху оббегающей галереей, вся завитая плющами и… еще чем-то зеленым. И фонтан, и красочная чугунная решетка…

Огороженный ею, перед дворцом раскинулся сад, спускающийся с обрыва к морю. Здесь адмирал и приказал расположиться отрядам — временно, до особого распоряжения.

Сопровождаемый хозяином к библиотеке (она же кабинет), не особо трудился рассматривать интерьеры парадных комнат первого этажа — все было знакомо: вычурно, богато, помпезно.

Уже на месте мужчины наскоро обновили знакомство, в том числе бокалами шампанского.

Затем по просьбе гостя градоначальник отправил посыльных к самым влиятельным коммерсантам Одессы еврейского происхождения. Приглашение было устным из-за срочности. Эти люди приглашались во дворец к шести часам, то есть — через два часа, что давало время Константину полностью ввести в курс дела самого Казначеева. Его миссия уже почти и не составляла тайны — все и так должно было открыться вот-вот, а мнение опытного, пожившего уже человека могло оказаться полезным.

Тот не отказался оказать всяческую поддержку, усомнившись в единственном:

— А стоит ли рушить? Режим порто-франко показал себя действительно выгодным — беспошлинная торговля привлекает заморских купцов ценами и тем, что здесь не существует таможенных задержек.

Отодвинув легкий тюль, Константин выглянул в окно... сняв шинельные скатки — все еще стояли довольно теплые погоды, команды расположились на садовой траве. Но об этом после — сейчас требовалось не упустить мысль... сравнить разные мнения о таможенном режиме, введенном в Одессе еще в девятнадцатом году.

— Уже вижу здесь противоречие… но продолжайте — кроме беспошлинного ввоза и вывоза товаров, что еще дает порто-франко?

— Разрешается беспрепятственно выгружать и хранить товары, переупаковывать и перерабатывать их без пошлины, пока они не вывозятся внутрь России… таким образом в Одессе хорошо развита мелкая промышленность.

Константин усмехнулся — все так… но разговор продолжил:

— То есть, мы добровольно лишились колоссального дохода от пошлин и налогов. Кроме того, не существует гарантий, что товары не являются контрабандой — ввоз ведь почти нелегален. Далее… промышленность Одессы сама легко избегает налогов, поскольку существует неучтенность товаров.

— Отчего же сразу — неучтенность? — Казначеев протер носовым платком залысины, растерянно глядя на гостя.

Константину вдруг стало жаль его — даже не месяцы, только недели человек в должности. Вполне мог и не знать всего этого, но предположить-то мог? Всё ведь на виду! Хотя — возраст… градоначальник выглядел гораздо старше своих шестидесяти.

Раздражение в себе адмирал подавил, постаравшись смягчить тон и голос.

— Скорость досмотра и его качество вещи несовместимые в принципе, Александр Иванович. А раз вы утверждаете, что поток товаров плотен… это означает только одно — чрезвычайную перегруженность таможни. Полагаю, что многие товары идут и вовсе без досмотра… и какое же раздолье здесь для нечестных таможенников!

— Но существует установленная отчетность!

— И кто именно проверяет ее подлинность? Как часто? Выборочно или это принятый порядок? Не трудитесь — я понимаю, что всё знать вы еще не можете — попросту не успели.

— Верно, но в ваших устах звучит как-то… слишком уж удручающе, — вздохнул мужчина.

— Боюсь, что так все оно и есть. Кроме того, полагаю... — задумался Константин, — такое послабление для одесских промышленников создает неравные условия для остальных, подрывая таким образом честную конкуренцию.

— А вот здесь примите мое самое глубокое уважение — быстро схватили: попросту не хватает земли, и коммерсанты Одессы разделились на две большие группы — те, чьи конторы, производства и склады находятся в черте порто-франко, и те, кто вынуждены работать вне этой черты, а значит закладывать в расходы уплату пошлины. За землю ведутся кровавые войны, каждый аршин здесь «золотой».

— Пожалуй, и достаточно об этом… Позвольте расстегнуть мундир, Александр Иванович — душновато у вас. Попрошу вас выделить место для встречи с коммерсантами где-нибудь так, чтобы из окон не заметны были мои люди… вернее — последующие их действия. И еще попрошу вас поручить кому-то озаботиться их нуждами на ближайший час. Еда не нужна, но вода не помешает, а еще пускай обозначат место под гальюн, — отставил Костя недопитый хрустальный бокал.

Шампанское осело на его стенках мелкими пузырьками…

— Оставлю вас на некоторое время. Будьте, как дома, — градоначальник вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Константин снял поясной ремень, отложил его вместе с саблей на читальный столик и отстегнул портупею — ношение стрелкового оружия совместно с парадной формой не предусматривалось. Сейчас он должен выглядеть безукоризненно и крайне официально.

Быть при сабле и при кортике — вещи разные. Даже официальное предложение, сделанное избраннице «при кортике», еще имело обратный ход. Случись оно «при сабле», и «отступление» было уже невозможно. Вся разница в том, что сабля связана с официальным церемониалом, а кортик — с повседневной жизнью офицера.

Расстегнув мундир и распахнув его на груди, мужчина с облегчением выдохнул и почти равнодушно огляделся.

Взгляд скользнул по украшенным резьбой стеллажам, от пола до потолка уставленным фолиантами… В любое другое время он обязательно поинтересовался бы — библиотека графа Воронцова считалась одной из лучших частных коллекций в России, насчитывая более 25 тысяч томов на разных языках, включая редкие издания и рукописи.

Сейчас было не до того, следовало сосредоточиться на главном. Константин вернулся к удобному креслу и присел в него, прикрывая глаза.

Перед этим он постарался узнать о евреях как можно больше и не преуспел в этом. Узнавать людей следовало через них самих, чужие же помнили только видимые особенности, да еще занимательные странности.

Еще киевский градоначальник рассказывал ему, что эти люди ведут исключительно скромный образ жизни — бытовая роскошь у них под запретом, а одежды занашиваются до дыр. Что они исключительно трудолюбивы и любую работу всегда делают дотошно и старательно — идеально. Странности же… будто бы иудейки, вступив в брак, потом постоянно бреют головы, скрывая их под платками или короткими париками. Как и нестриженные бороды, пейсы у мужчин-иудеев и узнаваемый национальный костюм, это было связано то ли с верой, то ли с обычаями. Что никогда не подвергалось гонениям в России. До евреев, до его отца…

Тонкая кипенно белая рубашка на мужской груди выдавала вначале взволнованное дыхание, но постепенно оно выравнялось. Великий князь внутренне собирался — всей своей волей и нервами.

Предстояла пускай и тихая, но все-таки битва.

Противостоять восьмерым умным людям, которые станут отстаивать свои интересы, будет невероятно трудно… наверное. Подобного опыта — словесного противостояния с противником — у него еще не было, а свои недостатки он прекрасно знал. В том числе — мог вспыхнуть вдруг спичкой! Всю жизнь учился выдержке и будто бы преуспел в этом, но сейчас, учитывая то, столько времени внутри копилось, кипело… вспылить, взорваться мог запросто. И это станет его поражением.

Самыми влиятельными в Одессе коммерсантами (которых и просил пригласить он сам) ожидаемо оказались те, кто обосновался в границах порто-франко. И случилось это далеко не волею случая. Такое положение вещей еще возможно было в 19 году. Сейчас же самые лакомые территории находились в руках тех, кто сумел удержать или даже завоевать их, раз уж — кровавые войны… Это уже не просто торговцы, но крупные дельцы, сильные игроки, способные действовать жестко и даже жестоко. Теперь умел, но главное — готов был и он. А вот в суетных денежных делах понимал мало. Стало быть, и показывать свою неподготовленность, углубляясь в это, не стоило. Собственно, выказать ее сейчас нельзя было ни в чем.

Это ведь их отцы… или даже они сами дергали за ниточки свою марионетку Грейга, диктуя через него условия высшей державной власти. Это их решением было устранить императора Александра. Имея за спиной их поддержку, так привольно чувствовала себя мадам Грейг.

И понятно, что здесь уже знали, как она закончила.

Подобные вещи не утаить, пусть хоть как там пыжился, доказывая свою влиятельность, Орлов. Сам же Константин был как раз за такой расклад. По сути своей — казнь, о которой стало известно в узких кругах, при этом уже не выглядела просто местью, а скорее предостережением или назиданием на будущее.

Понятно, что престол это совсем не красило, но вот условия противостояния несколько уравнивало. Насколько? Скоро и выяснится...

Войдя вместе с градоначальником в столовую — светлый продолговатый зал с двумя каминами и обширной открытой террасой, дающей прекрасный вид на Одесский залив, он сразу увидел у дальнего очага группку одетых в черное мужчин. Двое из них были молоды, остальные в возрасте, трое — сильно в возрасте.

— Великий князь Константин Николаевич Романов! — последовал возглас Казначеева, — позвольте представить вам присутствующих здесь лиц, Ваше высочество, — и Казначеев развернулся к пожилому мужчине с седой аккуратно подстриженной бородой и в сюртуке, непривычно застегнутом справа налево: — Основатель банкирского и торгового дома Иоахим Эфрусси.

Это имя было на слуху, было знакомо.

Эфрусси коротко поклонился… чуть странно — только телом, будто бы безвольно опустив руки. Константин вежливо кивнул в ответ, переводя взгляд на следующего человека.

— Адам Рафалович, бывший австрийский подданный. С 35 года учредитель торгового дома «Рафалович и К», впоследствии и банкирского дома. Граф Воронцов ходатайствовал о присвоении господину Рафаловичу и его семье почетного одесского гражданства — за проявление острой честности, точности и исправности, что весьма содействует развитию коммерции в крае.

Так же одетый в черное, но уже на западный манер — с шейным бантом на белой рубашке… единственный здесь гладко выбритый, но с усами, пожилой мужчина коротко поклонился.

— И что ходатайство? — поинтересовался Константин.

— Отклонено, — без улыбки ответил Рафалович.

— Азария Исакович — торговый дом «Исакович и К» с капиталом 100 000 рублей…

— Гершом Гуревич, капитал банкирского дома в 90 000…

— Давид… — торговый дом…

— Исаак…

— Александр…

Константин старался запомнить фамилии, отмечая для себя даты учреждения торговых домов.

— Прошу присаживаться, — первым сел он за стол, придерживая саблю.

Следом за ним молча расселись остальные мужчины.

— Рад вашим успехам, господа, но приглашены вы не как главы торговых и банковских домов, которых на это время в Одессе насчитывается… кажется, более двухсот?

— Двести двадцать один, Ваше высочество, — подсказал Казначеев.

Равнодушно кивнув на это, Великий князь продолжил:

— Я собрал вас здесь, как самых влиятельных представителей одесской еврейской общины, чтобы сделать уведомление, — стал его голос громче и жестче, — Его императорским величеством… уполномочен заявить, что срок действия порто-франко истекает. В ближайшее время режим благоприятствования беспошлинной торговле будет отменен, как изживший себя и более невыгодный России.

— Невозможно… как так?.. нельзя… — и даже потрясенное, сказанное едва слышным шепотом сквозь зубы «ха ра…» (*дерьмо) было ему ответом. И почти сразу же за этим упала настороженная тишина, которую, кашлянув, прервал наконец Иоахим Эфрусси:

— Подобные слухи уже ходили, но господин Воронцов ходатайствовал перед императором, и вот уже года… три года после того порто-франко существует.

— Мог существовать и далее, — согласился Константин, — но его отмена встала в череду предыдущих мер, принятых Государем в ответ на недружественные действия представителей вашего народа.

— И таки напрасно, прощения прошу, — покачал головой самый старый из мужчин — Гершом Гуревич, — но Бог с ним… Тогда давайте сразу к делу — что нам нужно сделать, чтобы осталось, как было?

— Боюсь, что уже ничего. И вот вам причины… — задумался на миг и стал размеренно перечислять Константин: — Еще Александром Павловичем было принято положение, позволяющее иудеям получать казенные земли в бессрочное пользование, оно также освобождало новых поселенцев от рекрутской повинности и налогового бремени в первые 5 лет. Таковых поселений-колоний существует уже достаточно… и в Малороссии, и в той же Бессарабии. Кроме того, иудеи были равны в правах с прочими народами империи. Не существовало притеснений в вере и привычках...

— Но все уже давно не так, Ваше высочество, — позволил себе замечание Александр Янкелевич — еще совсем молодой человек с аккуратно расчесанной, но не стриженной, похоже, ни разу бородой. Так их носили особо верующие евреи — иудеи. Как и пейсы, которые отец приказал обреза ть… за непослушанием следовали огромные штрафы.

Вздохнув, Константин согласно кивнул:

— Исключительно благодаря стараниям вашей же братии, — и обратился уже к другому человеку: — Юлия Михайловна была вашей родственницей, господин Рафалович. Это она гарантировала вам права на строительство кораблей для русского флота?

— Шлема Рафалович… строил корабли не я, — встал Абрам Рафалович.

— Неплохо строил, следует признать, вот только расценки за работы были завышены в шесть раз. А кто с подачи мадам Грейг занимался поставками интендантских припасов для Черноморского флота? Да вы присаживайтесь!.. Далее пояснять, надеюсь, не требуется — все здесь в курсе тех дел. Всех дел! Отстаивая свое право на завышенную прибыль, вы позволили себе слишком многое… слишком.

— Если речь лично обо мне… — начал Рафалович.

— Речь о тех, кто принимал недальновидные решения, наказание за которые пало, к сожалению, на весь ваш народ. Согласитесь — нынешняя нерасположенность Его императорского величества к евреям имеет весомые причины.

— Что именно имеется в виду, Ваше…? — медленно заговорил молодой Янкелевич.

— Но прямо сейчас мы говорили о порто-франко! — перебив его, замял скользкую тему старик Гуревич.

— Я подхожу к этому… Так получилось, что наказание за преступления, совершенные малой, но влиятельной группой евреев, пало исключительно на простых представителей общины. Это неравный с прочими рекрутский призыв; кантоны, где их детей склоняют к смене веры, после всего почитая это за благо… штрафы за явные признаки иудаизма в одежде и облике… запрет на учебу в университетах и зачисление на государственную службу, а также ограничение мест проживания. Я полагаю… и время показало это как недостаточно действенную меру — наказание должно воздаваться непосредственно виновникам. Так ушла от нас мадам Грейг, не перенеся мук совести…

— Лия допрыгалась-таки, а отдувайся теперь всем нам, — проворчал Гуревич.

— Мадам Грейг ушла, — повторил с нажимом Константин, — но покушения на членов императорского дома продолжаются. На днях едва не погиб мой адъютант, прикрыв меня от выстрелов.

— И мало ли… — тихо мекнул старик.

— Результатом такой недальновидности и стала отмена порто-франко.

— И мало ли кто мог стрелять в вас? Дело молодое…

— Помолчи, реб Гершом! — дрогнул яростью голос Рафаловича, — хотя в чем-то уважаемый реб прав, Ваше высочество — зачем это нам и где доказательства, что к покушению на вас причастны евреи?

— Где доказательства, что они причастны к внезапной смерти императора Александра, — подхватил Константин, — к отравлению мышьяком флигель-адъютанта Казарского, к неожиданным смертям морского министра и главного интенданта, так и не доехавших с инспекцией до Николаева… к расхищению флота и таможенным махинациям… к отравлению уже моего адъютанта… Неоднократно подпорченная репутация, господа, позволяет власти иметь свои подозрения.

— Лия была выкрестом! — выплюнул Рафалович.

— Что не мешало вам пользоваться ее влиянием на Грейга! Ах, так вы полагаете — это все она одна? — деланно поразился Константин.

— И еще раз… для начала — все вышеперечисленное недоказуемо.

— В случае мадам Грейг доказательства и не понадобились, — понимал Константин, что разговор пошел уже открытым текстом: — Но здесь не суд, вы всего лишь представительствуете. Ваша задача — донести до общины факт скорого прекращения порто-франко. Но случись в будущем нечто подобное «вышеперечисленному» — и тогда, ко всему прочему, будет отозвано разрешение на частные поставки зерна заграницу. Подобно тому, как существует строгая государственная монополия на производство водки и ее оптовую продажу, так и торговля зерном может стать делом государственным.

Тишину в зале, казалось, можно было резать ножом — люди не двигались и будто даже не дышали. Только старательно протирал платком свои залысины взмокший Казначеев. Чувствуя и сам что-то подобное, Константин еще уточнил:

— Как работа винокурен производится по контрактам, когда всю свою продукцию они сдают лишь в казенные магазины, так и закупки зерна, а также продажа его заграницу может со временем стать исключительно государственной монополией.

— Но тогда же падет спрос…

— Отчего же? Если вовсе убрать вывозные пошлины, регламентирующие сейчас объемы торговли зерном, это только поспособствует спросу.

— Это грабеж… при таком раскладе банки не смогут кредитовать империю, — тихо заключил Эфрусси.

— Полагаю, получая честный доход с продажи зерна и таможенные сборы полной мерой, империя перестанет настолько нуждаться в кредитах. И зачем нам тогда такие банки? Лицензии на них вполне могут быть отозваны, — пожал плечами Великий князь.

— Но — вкладчики… — вкрадчиво заметил Рафалович, — это уже революция, Ваше высочество! Подобные действия правительства приведут к обнищанию многих людей. Замечу — людей денежных и влиятельных.

— Россия сильное государство и, без сомнения, оно способно подавить войсками незначительные выступления. Да и предпосылок для революции должно быть значительно больше, господин Рафалович, нежели вы тут представили. Но доводить до крайности… до открытого противостояния меж нами, действительно, не хотелось бы, — нейтрально заметил Константин.

— Но — уже!.. — потер тот грудь в области сердца, — с отменой порто-франко вы уже ставите под вопрос состоятельность основных российских банковских домов — мы потеряем прибыль, а с ней и возможность проведения некоторых банковских операций.

Константин сумрачно усмехнулся, откинувшись на спинку стула. Помолчав, заметил:

— С подобным уже когда-то приходил к императору адмирал Грейг — мол, кредитов не получите, а на вооруженный захват Южного края банкирские европейские дома ответят не самым лучшим образом. От подобного, мол, финансового удара России придется долго оправляться и не лучше ли найти компромисс?.. В этот раз решений в вашу пользу не будет, господа — время и опыт показали, что подобное воспринимается, как слабость власти.

— Так и что тогда — война, Ваше высочество? Вы же вот только что объявили нам войну? — понуро, но решительно уточнил Эфрусси.

— Как вам будет угодно, решение за вами. Но полагаете — силы равны? В прошлый раз за проделки немногих попутавших берега ответила вся иудейская община, что лично я считал и считаю несправедливым. И собирался сделать все, чтобы вернуться к предыдущим условиям, признав евреев равными прочим народам империи. С чего так — спросите вы? — вдруг широко улыбнулся Великий князь, сразу отчаянно помолодев — сейчас все видели перед собой совсем еще юношу. Но воспринимать его слова не всерьез уже не могли: — Да потому, что мне сказали однажды… и сейчас я полностью согласен с тем, что главное богатство каждой страны, это ее люди — их таланты и умения. Умения и таланты евреев, в том числе.

— Но сейчас вы грабите нас!

— Ну не все же вам это делать! К тому же, обратите внимание — я предлагаю блага всему вашему народу, а вы здесь ратуете лишь за собственное благополучие, — раздраженно дернул плечом Константин, резко возвращая лицу серьезное выражение: — Взамен порто-франко я собирался предложить иной, но также весьма долгосрочный способ получения прибыли.

Мужчины зашевелились и переглянулись между собой.

— И что же это… за способ?

— Концессия на строительство железных дорог на Юге России.

Эфрусси, как и все, задумчиво помолчал некоторое время, заметив потом первым:

— Не время… в свете того, что происходит в Европах — сейчас не время. Продвигать на иностранных биржах облигации российских железнодорожных обществ в ближайшее время не выйдет.

— Как вам будет угодно… опять же. На зарубежные займы я и не рассчитывал, понимая, как и вы, что — не время. Полагал, обойдемся личными капиталами концессионеров с выгодными для них в будущем условиями концессионного соглашения... Когда, вкладываясь только своими капиталами в создание железной дороги, каждый вкладчик получит взамен (относительно вложенного) долгосрочное право на какую-то часть дохода от их пользования. Объемы этих доходов в будущем вы должны себе ясно представлять — от тех же пассажирских перевозок. Вашему вниманию, кстати… Александр Иванович, будьте добры — те бумаги…

И Казначеев подал ему папку с набросками вагонов, сделанных когда-то Максимилианом — их размеров, наружного вида и роскошного внутреннего убранства.

— Пользуйтесь. Это мелочи, но все же… Кстати, через генерал-губернатора Киева Дмитрия Гавриловича Бибикова я сделал подобное же предложение еврейской общине Житомира. Четкого ответа так до сих пор и не получил — там все еще думают.

— Так им и не подгорает, как нам сейчас, — заключил Гершом Гуревич, — а где-таки можно будет обсудить условия такой концессии?

— Полагаю, уже следующей весной в Петербурге. И не со мной, а с людьми, разбирающимися в тонкостях подобных договоров.

— Таки хотелось бы, чтобы и с вами тоже, Ваше высочество, — почесал старик нос, — и вы же понимаете, что пока не обсудим все — сроки, обязанности сторон, распределение рисков… окончательно решение мы не примем.

— К весне, полагаю, у вас уже появятся конкуренты, и не только из Житомира. Подобное же предложение я собирался сделать сибирским промышленникам.

— Даже и к лучшему, что у нас будет это время, — задумчиво заключил молодой Янкелевич, — судя по всему, предоставляя только землю для строительства, государство ждет от нас всего прочего… Проектирование, финансы, строительство самой дороги и движимого состава также будут на нас? Вложиться придется по полной, а это огромные риски.

— Решайтесь… под мое слово и мои личные гарантии честного отношения — насколько высоки риски и стоят ли они высочайшего прощения и будущего ваших детей? Но и я также… без вашего решения не осмелюсь просить государя отменить хотя бы призыв детей в кантоны… с чего, собственно, и полагал начать, демонстрируя так благие намерения и добрую волю. Свое предложение вам я представил, — встал Константин, придержав саблю. За ним следом поднялись все остальные.

— Полагаю, Александр Иванович, оцепление с домов этих господ уже можно снять? Вынужденная мера, учитывая покушения, — разведя руками, кивнул он застывшим, как статуи, мужчинам: — Скорее показательная, нежели предварительная — демонстрация крайних намерений, в случае чего. Мирного разговора не ожидал, но рад увериться в вашей разумности… Тогда еще одно — состав служащих таможни полностью изменится, как и порядок ее работы. Полагаю, в связи с отменой порто-франко поток товаров временно схлынет, что даст возможность спокойно провести все изменения. Служебные злоупотребления в будущем станут караться самым жестоким образом. В случае же честно выполненной работы служащим таможни будет выплачиваться значительный процент от стоимости перехваченной контрабанды… — задумался Константин.

Охватить разумом все тонкости и нюансы будущих перемен не представлялось возможным. Поэтому дальше он просто кивнул:

— Более не задерживаю. Возникнут вопросы, предложения… я в Севастополе. Пишите, обязательно отвечу.

Снявшись с якорей, в море вышли в ночь. Ставшее вдруг ясным небо не радовало, обещая скорый перелом погоды — следовало спешить. Зато легко было строить курс по звездам.

В какой-то момент почувствовав себя совсем разбитым, Константин испросил разрешения и прощения заодно у капитана «Варшавы» и проспал затем в его каюте почти сутки. Но и после вышел оттуда не совсем здоровым — все еще болела голова, а в теле чувствовался легкий жар, который, впрочем, совсем прошел ко времени прибытия в Севастополь. Нервное, скорее всего...

Душевное состояние оставалось подавленным — сам не понимал почему. Хотя… судить, удачно или же наоборот — ужасно прошли переговоры, было еще очень рано. В любом случае все это предполагало в будущем такие сложности, что при одной только мысли обо всем этом виски начинало ломить с новой силой.

Отчет, который он держал перед Корниловым, был кратким:

— Брать штурмовые команды на борт необходимости не было, но пускай это будут манёвры… Докладываю — десантная и шлюпочная выучка отменные. А если по чести... то толком и не знаю — как именно и что там надо было, Владимир Алексеевич. Мог бы явиться и беседовать сам-один, результат был бы тем же — никаким пока. Или же напоили бы кофе с мышьяком. Или, может, напоят еще — пока еще не ясно, — усмехнулся невесело.

— Это вы зря — уже не посмеют. Но вот согласятся ли с вашим предложением?

— К этой весне точно нет. Будут разгребать последствия отмены порто-франко… злиться, оценивать все «за» и «против», ссориться, мириться, создавать союзы и договариваться между собой — предстоит конкуренция. Бибиков обещал подтолкнуть Жмеринку. А мне еще согласовывать это все с отцом. Но, как оказалось, намерение отменить порто-франко у него уже было, вот только Воронцов отговорил… Простите, Владимир Алексеевич, но нынче я что-то не в настроении. Не постыжусь признаться — порядком там понервничал, — потер Костя бледный лоб.

— Отдохните, сколько требуется, Константин Николаевич, а дальше видно будет, — отпустил его командующий.

Из штаба Костя отправился к себе. Только переодевшись с дороги, сразу зашел проведать Баташева.

Тот выглядел молодцом… уже чуть порозовел и говорил свободно. Правда, еще не вставал — был слаб, от большой потери крови шла кругом голова. Старик-колдун… или же просто хороший травник-врачеватель, уже убыл, и за больным теперь присматривал матросик-первогодок, помогая тому добраться до гальюна, не убившись по дороге.

После ужина Костя привычно уже уселся за стол. Приготовил бумагу, макнул в чернила перо… и отложил его, бездумно глядя в никуда. Все еще чувствовал себя жутко уставшим и почему-то растерянным. Хорошо подумав, понял — просто не тянет… еще и это. Пора уже что-то решать? Хотя что здесь… и так все понятно. Максимилиан, Барятинский, муж Таис… будто сговорились все. И ее молчание, и угрозы, нависшие над ним — они теперь будут всегда.

Проведывая адъютанта в следующий раз, он уже решился рвать сразу и окончательно, не оставив себе путей отступления. Глядя куда-то в сторону, спросил, делая максимально безразличный вид:

— Петр Денисович, у вас на примете нет подходящей «жизели»?

—... Отчего же, — отмерев, осторожно ответил тот: — Как не быть? Вам требуется, Константин Николаевич?

— А Наденька? — теперь болезненно всматривался в его глаза Костя.

— Влюбленность, действительно… красиво туманит разум, — печально улыбнулся мужчина, не отводя взгляда: — Близость с женщиной обеспечивает душевное равновесие.

— А Наденька ваша тогда что же, Петр Денисович? Совсем отпустили ее? — настаивал Константин.

— А Наденька все там же — глубоко в сердце. Только со штыком в штанине долго не выходишь… прошу прощения за низменные подробности. Так что «жизель»? Не беспокойтесь — вызову будто к себе. И не усложняйте вы так — все в этой жизни просто, сложности себе создаем мы сами.

Глядя на дом на холме, я уже предчувствовала скорый отдых, помывку наконец, но главным желанием было скинуть с себя хотя бы часть ответственности. Хоть на день, два, три… отоспаться, будучи уже в полной безопасности. С энергичностью и решительностью маменьки, как я ее помнила, это было реально — ни о чем несбыточном я не мечтала и ожидания мои выглядели вполне разумно.

А вот чего не ждала, так это того, что почти с порога окунусь в несколько самых страшных дней своей жизни — этой и прошлой тоже.

Димка заболел всерьез. Не инфекция — контакта с явно больными — кашляющими и чихающими людьми у нас не было. Да я вообще старалась не слишком приближаться даже к здоровым, но в пути мы были неделю… где-то не уследили, и ребенок настыл или сквозняком протянуло.

К вечеру температура сильно поднялась.

Он уже умел говорить — всего несколько слов, но осознанно, к месту. Среди них понятно — «мама». Жаркий, как уголек, мой ребенок не плакал, только скулил тихонько, как больной потерявшийся щенок и тянул ручки к моему лицу — мама, мама… А мама ни хрена не могла! Ничего не могла мама… только протирать тельце уксусной водой, чтобы сбить жар.

Это было страшно. Запредельно страшно. Лучше бы он орал.

Ходила, укачивала — с рук наш барчук уходить не желал. Когда начинал засыпать, я осторожно садилась, что-то мычала протяжно — баюкала голосом. Под утро он совсем устал и согласился уснуть в кровати, под тонкой простынкой. Кутать его я не давала, на Дашу огрызалась и рычала — она блин ни хрена не делала! Твердила только — «ждать надобно, барышня».

Вот так! В доме настоящей барыни меня мигом низвели до предыдущего статуса. А мне уже и по хрен было на все, кроме одного — как волчица, я никого не подпускала к своему детенышу. Разве, когда отходила кормить дочку — тогда к нему садилась Даша.

Забитый носик не дышал, и даже глотал он из-за этого с трудом. Маленький беспомощный человечек не понимал — почему так плохо сейчас? И маму опять звал — единственную помощь и надежду. Неосознанно, на инстинктах. Утром жар спал и как-то все это было связано с сосудами, которые будто бы к ночи расширяются, а потом сужаются до дневной нормы. Я прекрасно знала, что все дети болеют, что все в нас взаимосвязано… что у всякой болезни есть свой пик и этот кризис нужно пережить, переждать. Делала все возможное, не давая температуре взлететь до небес — но и только. Это все, на что была способна я и что могло дать это время.

Я ненавидела его… Моментами от бессилия накатывало что-то похожее на истерическое удушье. Потребность хоть как-то действовать толкала на «подвиги» — изнутри рвалось желание рушить все вокруг, идти орать, крушить!..

Копить в себе яд вредно и мне точно стало бы легче, сделай я хоть что-то из этого. Но я всю ту ночь кружила по комнате или сидела, лежала рядом с ребенком и тихонько мычала, пела… только под мое пение он ненадолго засыпал. Нежные веки вздрагивали во сне, длинные ресницы отбрасывали опасные тени на похудевшее личико…

Это был какой-то ад. Мой личный безнадежный, беспомощный ад!

Покормив утром Настеньку, свалилась уже я. Даже не помня толком — как именно и отчего собственно. Простудой это не было, а чем было — хрен вообще знает.

Три дня, как потом выяснилось, я металась в жару, в бессознательном состоянии. Картинки, нечаянно попавшие на сетчатку сквозь приоткрытые в бреду веки… отдельные слова… голоса возле моей постели мозг никак не связывал с действительностью. Эти дни тупо выпали из моей жизни, хотя потом мне говорили — я будто бы смотрела и что-то говорила.

Когда уже смогла соображать, поняла как-то сразу — молоко ушло, перегорело. Моя грудь была жестко перетянута. Вздрагивая от боли, я в замешательстве щупала ее, со страхом глядя на Елизавету Якобовну, а она, склонившись ко мне, повторяла по нескольку раз, как идиотке, чтобы дошло:

— У Анастасии есть кормилица… кормилица. Ты слышишь? Ее кормят, я взяла ей кормилицу, молока достаточно, — отдирала она руки, которыми я пыталась сорвать повязку.

— Димка…

— Хорош уже он, хорош — даже смеялся. Тебя зовет, поправляйся, спи. Спи! Все хорошо будет, не плачь…

А я плакала. Какое там — хорошо? Невыносимо!

Опять кто-то чужой кормил моего ребенка, лишая меня этого счастья. Безусловного, настоящего, когда я понимала, что вот сейчас делаю все возможное, что делаю все очень правильно… буквально плавясь от нежности к сути своей, к своему творению. В этом мире кормление грудью — это все, что, родив, я могла дать им безусловно, что зависело только от меня. Почему это стало так важно, я понятия не имела… да и знать не хотела.

Насте всего чуть больше месяца… как вообще пережить такое? И я выла по тому, чего больше не будет. Когда крохотный ротик выпускает мой сосок, сыто зевает…

Чем-то меня поили и тогда я засыпала, спала.

Только через неделю выползла из комнаты, уже будучи уверенной, что обошлось… в этот раз обошлось.

И точно зная, чем нужно заняться в ближайшем будущем и в самом срочном порядке, на кого спустить всех собак. Потому что не то делала… не тем была занята. Вернуть силы, набраться их и сразу заняться… займусь, сделаю — обещала я себе. Больше не переживу такого — нужны гарантии.

Маменька Елизавета Якобовна почти не изменилась за два прошлых года, разве еще больше похорошела — свежая, энергичная, совсем молодая еще женщина тридцати восьми лет. Ей очень шли легкая домашняя одежда и образ хозяйки поместья и дома.

Придерживая длинный подол и опираясь на ее руку, я первый раз со времени приезда вышла из дома и аккуратно спустилась по ступеням в сад к детям.

Еще раньше — этим утром впервые за две недели я приняла полноценную горячую ванну. Стонала от кайфа, пока меня намыливали и ополаскивали водой, настоянной на травах. Промывали и расчесывали волосы, красиво укладывали их потом — у маменьки была обученная горничная. Кто бы сомневался? В этих реалиях и с определенным достатком такие вещи были нормой, вот только это были не мои реалии. Я не сумела наладить свой быт, сделав его не просто удобным, но и комфортным.

На толстом ковре, раскинутом на траве под высоким деревом, под присмотром Даши возился с игрушками и что-то лопотал на своем языке Дима. Засмеялся, увидев нас. Смешно встав на ножки — с четырех конечностей, подошел, переваливаясь, как медвежонок… потянулся ко мне:

— Мама, на!

— Ну, давай…

С ним на руках я рухнула в плетеное кресло. В такое же рядом, расправив складки платья, легко опустилась Елизавета Якобовна. Раскрыла веер и, неторопливо обмахиваясь им, зорко огляделась вокруг, привычно уже выискивая хозяйским оком возможные недоделки или нарушения. Мы помолчали… Уютно прислонившись ко мне, слабенький еще сын быстро притих и засопел. Носик свободно дышал.

Счастье… Господи, настоящее счастье — придерживая его, пустила я слезу. Много мне надо? Были бы живы-здоровы!

В летнем саду было тихо и чуть душно, как бывает перед дождем. Пахло какими-то цветами и примятой травой. Хорошо здесь было, спокойно.

В коляске спала Настенька. Покачивая ее, по дорожке степенно прогуливалась Груша — новая кормилица и нянька заодно. Ее ребенка — полугодовалого уже, спешно перевели где-то там на каши или же классически вскармливали из рожка… я не знала. Внутренне смирилась уже. Главное, грудь кормилицы своими размерами мало уступала коровьему вымени, и мой ребенок не голодал.

— Ее оторвали от собственного дитя… ты в ней уверена? — уточнила я у маменьки.

— Ее оторвали… — зависла та, почти вслух хлопнув длиннющими ресницами: — да она рыдала от счастья — милость-то какая! Одевают, кормят и работа смешная — за младенцем смотреть… да копейка еще какая, да презенты к праздникам — а как? При барском дворе ведь. И я настращала ее — не сомневайся. Пуще глаза будет хранить, да и Даша за ней присматривает. Ну, а Димитрию дядьку поискать надо бы — к мужскому обращению должен быть приучен сызмальства. Зацелуем да забалуем по-бабьи — испортим князя.

— Есть у меня на примете дядька. Ты должна помнить — золотой ему вручала… маменька? Илья Ильич, из воды меня спас, — напомнила я.

— Страшен больно, помню, — вздохнула она, — но испытан уже и надежен — выписывай, так и быть.

— Твердо встану на ноги — сама съезжу, — решила я, — и вид на жительство выправлю, и в Императорский банк надо. Заодно навещу мадам Нессельроде, есть у нас общие дела, — прозвучало почти угрожающе, — вот только отпишусь к ней вначале — чтобы не как снег на голову.

— А вот это верно, — не уловила маменька, — не следует дать ей забыть себя — знакомство с Марией Дмитриевной весьма полезно. До сих пор ведь она первая статс-дама у Александры Федоровны и великосветский салон держит. Сидя здесь, мужа тебе мы не найдем. Никого у меня на примете. И даже по прошествии траура — ближайшие годы также не будет, не помню здесь подходящих. Поручик Бурыкин хорош собой и на военном довольствии окромя доходов с небольшого имения, но тебе он уже не ровня. Разве сын уездного предводителя? Но ему пришлось бы рвать помолвку, — внимательно вгляделась она в мое лицо, — ради тебя — возможно… но дело недостойное, проклинать еще потом станут — заразы какой нашлют на нас либо имение.

Если до сих пор мне думалось лениво и расслабленно… Сейчас я внутренне встрепенулась и насторожилась — пора признать, что я сильно завишу от этой женщины. И ладно бы только я — дети. Хорошо… допустим, это нормально, когда мать заботиться о будущем дочери и видит его с приятным обеспеченным мужчиной, годным по статусу. Причем она не выпихивает замуж силком, а ищет нормальный вариант, еще и принимая во внимание сроки траура. Насколько я помнила, длиться он мог и до трех лет.

В любом случае, вопрос хотелось решить мирно.

— Э-э-э… маменька, а что — Веснин? Андрей Сергеевич, — вспомнился вдруг представительный мужчина, просто сияющий от любви к ней. Хороший предлог узнать почему у них не сошлось.

— Ты о чем? — вскинулась она, — мало того, что повел себя скандально и высокомерно… кому — дворянке Шонуровой отказал! Сейчас даже имя его забудь — рядом с принцессой Гогенлоэ-Ингельфинген ему дышать не позволено, не то, что… — возмущенно захлебнулась она эмоциями.

— Прекрати порочить его, — прошипела я, всей душой обидевшись за Веснина: — этот мужчина повел себя в высшей мере достойно, мама. Недостойный человек как раз женился бы на девице безо всяких чувств к ней, страдая по ее матери. Он без ума был влюблен в тебя! Зачем ты оттолкнула его?

— После всего… когда вся свита слышала, как ты была им отвергнута… после этого ты еще посмела быть сводней в своих письмах! — тихо рыкнула Елизавета Якобовна.

Сонный Димка шевельнулся у меня на коленях.

— Пожалуйста тише! — возмутилась я шепотом, — ты видишь все это как-то… извращенно. Умный достойный человек вовремя понял свои чувства и пресек нездоровый брак ценой немилости императрицы. Принял на себя всю силу гнева той, которой пригорало спихнуть меня подальше от своего сына… — поперхнулась я последними словами.

Выматерилась про себя.

Руки суетливо наглаживали детскую спинку. Разговор шел полушепотом и будто об отвлеченном, но умудрилась же! Хотя…

Взглянув на Дашу, я срочно перешла на немецкий:

— Mutter… Его высочество Константин Николаевич оказывал мне знаки внимания — безобидные, но заметные со стороны. Императрица решила убрать соблазн в моем лице с его глаз. Веснин был прекрасным способом, уже решенным — и тут такое… Как ты думаешь — через что он прошел?

— Действительно? — плевала она на Веснина, — это так — Константин Николаевич был тобой увлечен? — первый раз я видела маменьку растерянной.

— Да. Но только вальс на том балу, прогулка по Александрии и катание на лодке вдвоем… но в людном месте.

— Этого вполне достаточно для беспокойства, — стал голос маменьки деловым и холодным, а взгляд на меня внимательным и изучающим, — ты стала самым первым предметом его интереса… устояла бы вряд ли. Чувственные порывы в этом возрасте разуму почти не подвластны… «любовь не может остановиться на полпути», — задумчиво признала она, — а этот сын, насколько я помню, отличался особым — наивно-властным очарованием царственной юности. К тому же безо всякой надменности.

— Именно! — поспешила я перевести тему на Веснина — щемило сердце, я гнала воспоминания о полном отсутствии наивности в Косте на это время: — И тут это… ты представляешь себе силу гнева Ее величества, когда Веснин, ко всему, честно признался в огромной любви к тебе?

— Глупости! — ходил ходуном веер в женской руке.

— Да какое — глупости?! — тихо шипела я, чтобы не разбудить ребенка: — Он светился весь, признаваясь мне в своих чувствах к тебе… а какие дифирамбы пел — я слушать устала! Там любовь неземная, а ты!..

— А зачем он мне? — прозвучало рядом спокойно и очень… трезво, что ли?

— В смысле — зачем? — потерялась я, затруднившись на самом деле сразу ответить на вопрос. Но вспомнила, что уже имею право на подобную откровенность:

— Затем, чтобы согреть в постели. И надежное мужское плечо рядом… твердая опора в жизни. В конце концов, для красивой молодой женщины быть замужем — состояние естественное и нормальное, в отличие от… противоположного.

— Прекрасно, что ты понимаешь это, — мягко согласилась маменька и погладила меня по предплечью: — Стало быть противиться новому браку не станешь. Я не гоню тебя в него — не подумай. Кроме того… «чтоб мудро жизнь прожить, знать надобно немало, два важных правила запомни для начала: ты лучше голодай, чем что попало есть. И лучше будь один, чем вместе с кем попало». Кто попало теперь не годится… и выбор всегда будет за тобой, об этом не беспокойся. Но если бы дело только в этом… ты еще и слишком похожа на меня.

— Скажи еще — это плохо… и при чем здесь — я похожа?

— Характерность, строптивость и даже властность, Таисия. Ты уже жила своим домом, ты привыкла распоряжаться в нем и беспрекословно подчиняться мне не станешь — просто не сможешь. Сейчас уже перечишь… пускай не моей воле, но мнению. А ведь оно останется неизменным… как бы не стать со временем врагами. Я люблю тебя и внуков — не хотелось бы такого.

— У меня есть средства купить квартиру, — сухо отметила я, сильно сомневаясь в этом — цен питерских не знала, но столица же.

— Жилье в Санкт-Петербурге потребуется на зимний сезон. Летом полностью рассчитывай на имение. Мне надобно знать размер твоих капиталов, отсюда и станем плясать. Пригласим моего поверенного и прикинем вместе… Пока же станешь снимать жилье — на покупку достойных апартаментов у тебя не может быть достаточно денег. Хотя… возможно ты вняла моим советам и не стала ими сорить в Штутгарте. Нисколько не претендуя на них и даже готовая помочь со своей стороны, возможности твои знать я должна. Потому и не против того, чтобы отпустить тебя вскорости в Петербург… дам с собой наперсницу — соседка Юлия Олеговна у меня как раз для таких целей. Бедна, как церковная мышь, но всегда готова услужить за определенную плату. Справлю ей новое платье. Чуть окрепнешь, тогда и… как жары спадут — в такие путешествовать мука.

Я слушала ее и понимала, что сильно обманулась — спокойная идиллия продлилась недолго. До смешного недолго. Выезжая в растрепанном состоянии из Штутгарта, я тешила себя мечтами, рассчитывая не совсем другое — жить здесь в тишине и спокойствии вместе с маменькой... как оказалось, свободно цитирующей Омара Хаяма, и которую я глубоко уважала. А еще с братом, пусть и дальним — Мишей. Но…

Накануне моего приезда он убыл на учебу в Императорский Царскосельский лицей. Это учебное заведение готовило воспитанников для гражданской службы во всех ведомствах. В этом году его устав обновили и теперь лицей давал высшее юридическое образование, а благодаря дополнительному военному обучению выпускники получали права окончивших Пажеский корпус. Раньше маменька не имела надежд, да и учеников набирали там с 12 лет, а Миша был уже старше. Но в этом году набор в лицее расширили и открыли больше учебных и платных, в том числе, мест. Отлично сдав экзамены за первые три года, мой брат был зачислен на третий курс платного отделения. В конце обучения Михель фон дер Тромменау, последний из рода «дворян меча», должен был стать юристом с дипломом высшей российской школы.

Все это прекрасно и, казалось бы, могло сделать наше с детьми пребывание здесь еще более свободным. Ну… как известно, бабы дуры не потому, что дуры, а потому, что бабы.

Ничего по сути своей не изменилось… то мое время и нынешнее мало отличались — и там, и здесь, чтобы чувствовать себя уверенно, нужна была настоящая опора во все времена — деньги. И желательно, чтобы много их.

Обижаться на маменьку было глупо. Кроме понимания нынешних реалий, еще и немецкий менталитет в ней сказывался — я достаточно взрослая, чтобы не рассчитывать на нее полностью.

В этом она права, а я с ней согласна.

Да и свой мир здесь я правда чувствовала, как порядок вокруг меня, выстроенным только моей волей. В обстоятельствах высшей степени сложности позволить себе много я не могла, да и не особо хотела. Сейчас уже хочу. И хочу очень много — личной свободы. Статус вдовы дает мне такое право, но не дает возможностей. Их дадут только деньги.

Замуж? Исключено. Мое сердце занято и боюсь, что это навсегда. И если уж по Хаяму — «только то чувство, которое неподвластно человеку, и есть любовь» — гениально сказано! «Любовь невозможно вызвать в себе силой разума и невозможно силой разума изгнать ее» — тоже мой случай.

Зачем изгонять? Хранить в себе, как драгоценность… как хранит свою Ольга Николаевна. Я испачкала свою сомнениями, но даже останься Фредерик жив, за что я легко отдала бы годы своей жизни… ничего у нас не получилось бы. Ольга мудрее, а я ошиблась.

Даша забрала у меня с рук спящего ребенка и унесла в дом, а я рассмотрела наконец дом.

Подобные типовые шедевры архитектуры до нашего времени не сохранились, так как строились не из камня. Дом дворян Шонуровых был глинобитным, что широко применялось вплоть до изобретения бетона.

При таком строительстве каркас из толстых досок с двух сторон обшивался крупной дранкой, которую забивали смесью глины, соломы и конского навоза. Специфический запах навоза полностью исчезал уже через неделю, оставляя лишь едва уловимый аромат сухой травы и чистого поля.

И навоз здесь не просто так… в нем содержатся ферменты и казеин — природный клей. При смешивании с жирной глиной и соломенной сечкой происходит сложная реакция. Навоз выступает, как пластификатор и антисептик. Когда такая смесь высыхает и полимеризируется, она превращается в монолитную плиту, которая по прочности может спорить со среднего качества бетоном, оставаясь при этом эластичной и практически не размокая под дождями.

С внутренней стороны навоз не применяли, а еще гладко штукатурили, покрывая потом краской или обоями. Да, собственно, почти тот же фахверк, только смотрится иначе.

В доме Шонуровых детально прослеживались все присущие этому времени веяния. Большой балкон или скорее терраса второго этажа поддерживалась колоннадой из толстых окрашенных бревен. Крыша была покрыта длинным тесом. Во внутренней отделке предпочтение отдавалось модному в это время сочетанию цветов: бело-голубого с цветом дерева. Какого именно — обычно зависело от достатка. Здесь козетки, кресла и столы парадных столовой и залы были из красного дерева… или же грамотно мореные под него — я не рассматривала дотошно. Тканевые обои в спальнях, картины в золоченых рамах, подсвечники, зеркала, вычурные портьеры, напольные ковры — далеко не самый бедный интерьер. А моя бывшая детская выглядела так просто очаровательно!

И все-таки… все-таки взгляд уже отмечал некий упадок или его начало — в линии верхней террасы просматривался едва заметный излом — просела одна из «колонн? Что-то еще по мелочи…

Через неделю, уже в конце июля, я таки собралась в поездку. Присмотревшись и с легкой душой оставляя детей с маменькой, Дашей и Грушей… и еще кучей народу, который, казалось, только и стремился — услужить.

Разумнее было ехать вначале в Петербург и решить все дела там, что я и сделала. Сила духа, сила воли… тянуло, как на аркане — Нижний, Верхний парк, Ольгин пруд с островами… но в Петергофе из дорожной кареты мы с Юлией Олеговной вышли к вокзалу и стали дожидаться поезда в столицу.

На маленькой платформе было суетно, но только в Петербурге потом я поняла, что и не особо…

Огромный черный паровоз пыхтел, изрыгая из высокой трубы клубы черного дыма и искр. Пахнуло горячим ветром с запахом мазута и угля, заставившим придержать юбки. Послышался свисток.

Мы взяли в кассах «первый класс», как потом его стали звать. Внутри вагон выглядел солидно — латунные ручки, мягкие диваны на четыре-шесть человек, обитые сукном, белый потолок, полки и крючки для багажа.

Уложив небольшой саквояж на полку и присев на диван, я огляделась вокруг и наткнулась взглядом на заинтересованный встречный — господин лет сорока приподнял шляпу… я чопорно кивнула в ответ, раскрывая томик Хаяма. Что впечатлило этого мужчину — внешность или красивое траурное платье, позаимствованное из гардероба маменьки, кто знает… но я еще долго чувствовала на себе его пронзительный внимательный взгляд.

Сразу понимала, что читать вряд ли получится, но и разговаривать… еще в карете я исчерпала все общие с Юлией Олеговной темы. Дама лет пятидесяти — светловолосая, румяная и полная… не толстая, а то самое — как сдобная булочка, она знала много рецептов солений и всё о соседях. Я внимательным образом выслушала последние сплетни, но о себе подробно рассказывать не стала. Теперь мы обе были заняты чтением… или делали вид.

Постепенно вагон заполнился, и тогда колеса заскрежетали, вагон вздрогнул и качнулся, стронулся с места…

Перрон в Петербурге и опять суета — мельтешение юбок, зонтов, лиц, лошадиное ржание и зазывные крики извозчиков:

— Барыня, со всем уважением отвезу! Куда изволите?!

— Пара — это дороже, — глубокомысленно заметила Юлия Олеговна, — однако же, если подъедете на паре, то и ручку подадут, и двери распахнут, придержав.

И я изволила ехать в Императорский банк на паре.

Обоз из Штутгарта с вещами шел где-то там… еще даже не по русским просторам — расстояния, чтоб их! За сохранность я не беспокоилась — охрану обеспечил Вильгельм. Но деньги из тамошнего банка были переведены мною заранее, хотя свой личный счет я закрывать не стала — на него в будущем должны будут приходить деньги с продаж колясок и мясорубок.

Счет Фредерика я не трогала. Именно оттуда поступали деньги из его жалования на мое содержание — ежемесячно. Вполне хватало на еду и прислугу. А попроси я, и муж охотно оплатил бы прочие покупки — просто записывай я на него в магазинах… Но я предпочитала расплачиваться наличкой и своими. Не так и часто что-то требовалось.

Так что сумму, которая должна была поступить на мой счет в России, я знала точно… но в итоге она превысила искомую ровно на стоимость Пряничного домика. Это было сторонним поступлением и мне указали от кого — Королевский дом Вюртемберга. Плюс — траты на клинику Земмельвейса восполнила Ольга Николаевна.

И мне бы радоваться, да?..

Я никогда не вернусь в тот дом. И никогда не вернется туда Фредерик, вышли все сроки. Хотя я продолжала глупо надеяться — где-то глубоко-глубоко в душе. И все равно домик было жаль до слез. Я не оставила в нем ничего своего — подспудно знала, понимала, что не для кого уже оставлять… и все равно — гад же какой! Он полностью отрезал мне путь назад. Вильгельм больше не желал видеть меня на своей земле. Да и пошел… куда подальше пошел!

Из банка я вышла злой.

Предприимчивый извозчик с парой рыжих лошадей, впряженных в карету, ждал. И мы поехали в еще одно место — Адресную Экспедицию при Санкт-Петербургской Управе Благочиния. Там ознакомились с документами, и я получила разрешение на проживание в России. Указать адрес и зарегистрироваться по месту проживания следовало в Конторе адресов при городской полиции.

Именно там мне пришло кое-что в голову…

Пока решалось с моей пропиской, я наблюдала работу младшего клерка, который подшивал бумаги. Он отмерял расстояние линейкой, делал широким шилом прокол в двух местах на каждом листе и протаскивал в дырочки бечевочку. Работа была до крайности нудной и время-затратной. А если учесть, насколько раздут в Империи чиновничий штат, а значит и крючкотворство… можно легко представить себе масштаб проблемы.

Взглянув на часики и на свою попутчицу, я решила вначале перекусить. Заодно пора было посетить дамскую комнату. Так что место для перекуса хотелось бы видеть в высшей мере комфортным. Выбор я предоставила Юлии Олеговне.

— Вы сорите деньгами, милая, — заметила она.

— Вынужденно, единоразово. Назовите место, вы ведь тоже умираете с голоду, — настояла я.

— Во время траура не следует посещать увеселительные заведения, выходить в свет, наряжаться и предаваться развлечениям. Ресторация нам не подходит, раз уж мы без мужского сопровождения… — задумалась женщина, — лихач! Где здесь можно найти трактир, достойный нашего внимания?

— Трактир? — удивилась я.

— В Санкт-Петербурге есть трактиры весьма престижного уровня. Положитесь на меня… вы, как я уже поняла, во многом не разбираетесь, Таисия Алексеевна. Но Елизавета Якобовна доверяет мне, — похлопала она меня по руке ладонью в перчатке.

Это был небольшой зал со свободно стоящими столиками. Белые скатерти, рельефная отделка стен «с резьбой под мрамор», приличная посуда и столовые приборы, официанты в белых передниках почти до пола, пальмы в горшках, идеально чистый пол…

Дамская комната была удобной, еда потом — вкусной.

Следующим пунктом следования стало Министерство внутренних дел, где находилось патентное ведомство. Мне пока нужна была только справка. Условия патентования в Вюртемберге и России, скорее всего, разнились. Здесь даже процедура называлась иначе — выдача привилегии на изобретение. Выяснив условия подачи заявки и попросив записать их кратко на бумаге — боялась забыть, мы все на том же извозчике ринулись на вокзал…

Можно было взять комнаты в гостином доме и переночевать в столице, но, как и собиралась, я написала некоторое время назад мадам Нессельроде. В письме просила об аудиенции именно сегодня вечером — кто же знал, что озарит… Да и не было у меня надежды на скорое решение патентного вопроса, скорее следовало готовиться преодолевать препоны, что было уже почти привычно. Но идея классная! Несмотря на сильную усталость, я чувствовала настоящий душевный подъем.

Даже скупо улыбнулась тому самому господину в шляпе и тонких усах — совпало время нашего возвращения в Петергоф?

Взяв на вокзале коляску, вместе с Юлией Олеговной мы вышли у знакомого по прошлому визиту летнему дому четы Нессельроде. Свою спутницу я попросила подождать на скамейке в садике.

Меня здесь ждали. Наверное. Потому что сразу проводили к тому самому кабинету.

— Мария Дмитриевна! Безумно рада видеть вас! — вырвалось, казалось, из самой души: — Благодарю, что согласились принять… возможно для вас это было не совсем удобно, пришлось что-то отложить ради меня…

— О чем вы? Я получила приказ, — подойдя ко мне, приподняла она мой подбородок пальцами, заставив так выйти из глубокого книксена.

— Приказ? — не поняла я, — письмо… я писала к вам с просьбой об аудиенции.

— Я поделилась этой новостью с Карлом Васильевичем. А вскоре получила высочайшее распоряжение оставить вас у себя и предоставить завтра поутру для встречи с Его императорским величеством, — нервно поправила она кружева, спадающие откуда-то с прически.

— Поутру, — бледно улыбнулась я, — а-а-а — поутру? Знакомо, знаете. И… чем я обязана этому… распоряжению?

— У нас с вами целая ночь, чтобы это выяснить, — проворчала женщина.

В 47 году Двор убыл из Петергофа в Санкт-Петербург ранее обычного по причине непогоды. Сырость в помещениях стала доставлять существенное неудобство, камины не справлялись, создавая влажную духоту, да и печальный пейзаж на истекающими дождем окнами поднадоел и уже не радовал.

Петергоф всегда воспринимался императором, как место отдыха. Лето в нем невольно настраивало на лодырничание и послабление жесткого расписания. Здесь он позволял себе лишние часы сна. Никто не будил его и не тревожил, разве только совесть потом? Сколько могло быть сделано за это время…

Пора было возвращаться.

Зимний всегда мобилизовал, а еще там была его спальня — место, которое принадлежало только ему. Где можно было отдохнуть от всего лишнего, где имелось только самое необходимое. Это и было настоящей роскошью, которую он, слава Богу, мог себе позволить — каждую ночь быть собой. Уставшим человеком, падающим без сил, обычным человеком.

Отдавая распоряжение о переезде, он надеялся, что привычная ритмичность расписания и полная загруженность дня позволят быстро вернуться к прежней жизни. Той — еще до истории с мадам Грейг. Она оставила после себя не сожаление, но внутреннее неудобство… точила изнутри, как червяк яблоко. Император даже забросил парадный кабинет, где все случилось, и работал теперь исключительно в малом.

Не предчувствие. И без него было понятно — это только начало.

Тревожное состояние не отпускало и по прошествии сентября, октября… в полной мере не радовало даже то, что остановили наконец холеру. Победили ли окончательно, покажет следующая весна, но тех размеров бедствия, что ожидали со страхом, уже не должно было случиться.

По всей стране прошли благодарственные молебны, а императором было предпринято все возможное, чтобы повторения не случилось.

Было издано новое «Положение по харчевням, буфетам, трактирам и ресторанным заведениям», где оговаривались не только обновленные нормы устройства, посещения заведений отдельными категориями лиц, продажи блюд и напитков, но и строжайшие нормы содержания в чистоте.

Проводились проверки. В результате у многих владельцев были или вовсе изъяты лицензии, если нарушения выглядели вопиюще… Или же трактирные и питейные заведения, где обнаружились несвежесть продуктов, неопрятность прислуги, грязь на кухне и в обеденном зале, немытые столовые приборы и нестиранные скатерти — закрывались временно, до устранения нарушений.

Установлением также велено было облагородить и содержать в чистоте землю вокруг заведений и теперь все отдельно стоящие здания срочно мостились вокруг камнем и обсаживались… почему-то все больше сиренями.

Дав на все это время, в конце октября Николай Павлович сам провел несколько инспекционных поездок. По их результатам были изданы дополнительные указы, в которых чистота в гастрономических и лечебных заведениях принималась за законодательную норму. В том, что касалось чистоты лечебниц, особенно лютовало Императорское Патриотическое женское общество. Мадам Нессельроде была категорична и лично предъявила императору список необходимых мер, которые показались ему разумными и были внесены в обязательный перечень.

Все это было сложно и суетно, но после затухания эпидемии воспринималось только правильным. История с Грейг тоже уходила в прошлое. При встречах Александр Штиглиц не подавал виду… более того — испросил разрешения на концессию и плотно взялся за подготовку строительства железной дороги Санкт-Петербург — Петергоф. Что выглядело, как ничем не омраченное продолжение сотрудничества и заявка на доверие в будущем.

Но тот червяк… беспокойство это проклятое, все не отпускало. Каждый день заканчивался одинаково.

Снимая перед сном парик, император рассматривал себя в зеркале — сильно поседевшие виски, новые морщины… а мысли всё возвращались к разительным переменам, случившимся в последнее время со вторым сыном. Оторванность от дома, взросление, вызванное новыми обязанностями и впечатлениями?.. Гадать бессмысленно — неблагодарное занятие.

Спасала работа, но и здесь тоже… возраст уже не тот?

Вздохнув, император тяжело встал из-за стола и сделал несколько простых гимнастических упражнений — затекла шея, болела спина. Мандт предложил носить корсет весь день, но и это не то, чтобы помогало…

Стук в дверь заставил со стоном выпрямиться.

— Ваше императорское величество, граф Нессельроде, — вышколено, вполголоса доложил адъютант.

— Просите, — чуть оживился мужчина.

Живой разговор обещал разнообразить скучное бумажное утро.

— Карл Васильевич. Нет, давайте в кресла, в кресла… — усадил император канцлера и, сев напротив, поинтересовался: — С чем вы ко мне?

— С чем я? Да с покаянием, — решительно произнес канцлер, привычно поправляя очки. Покивал невесело головой, развел руками…

Он был привычно аккуратен: пушились бакенбарды, красиво спадали на высокий лысеющий лоб подзавитые пряди… а вот всегдашней улыбчивости и живости в лице нет — отметил император.

— Кайтесь тогда, — милостиво разрешил.

— Начну издалека… — виновато скривился канцлер, тяжко вздохнув: — Моя Мария Дмитриевна… как вы знаете, женщина очень деятельная и ранее проводила много времени за пределами России — во Франции, в частности, Бадене… Последняя ее поездка правда случилась… года четыре назад? Но привычка иметь информацию, как меру устранения неопределенности, в ней осталась. Бывая в окружении самых влиятельных людей Европы, она владела ею и делилась со мной… потому я и не против такого порядка вещей — не подумайте… это только полезно. Также и сейчас она ведет живейшую переписку со своими агентами, которых скрупулезно отбирает и которым доверяет.

— Преамбула затянулась, Карл Васильевич — Марию Дмитриевну я прекрасно знаю, — кивнул Николай, — к делу! Так что — агенты?

— Не в том смысле, что — лицо, официально уполномоченное правительством для политических сношений или наблюдений. Скорее, посланное с секретным политическим поручением, — промокнул Нессельроде лоб, — в нашем случае это дама, и моя жена воспользовалась ее замужеством в Вюртемберг.

Император насторожился: — Продолжайте.

— Оттуда исправно шли письма. Следует признать, что толковые — и среди женщин есть умы, хотя это и большая редкость. Так вот… я не принял всерьез очередное письмо из Штутгарта. В нем говорилось об угрозе финансового… а, стало быть, и всех вытекающих из него кризисов — промышленного, власти… Датой обтекаемо определялся конец этого года. И вот заканчивается ноябрь.

— И все случилось, — задумчиво отметил император, — но о чем-то подобном предупреждали и посольства во Франции, Пруссии… Горчаков также. Не настаивая, впрочем?

— Не настаивая, а дама была категорична. Сейчас уже поздно что-либо предпринимать и боюсь, что заем у Ротшильда обойдется нам в хорошую часть железной дороги. В случае особенной ситуации он имеет право истребовать долг акциями и, как вы понимаете, спасая банковский дом Штиглицев, отдуваться предстоит государству.

— Финансовые риски были всегда, это неприятно, — осторожно удивился император, — но все уже случилось — что-то придется уступить, не без этого… по какой тогда причине запоздалая паника, Карл Васильевич?

— Мария Дмитриевна получила еще одно известие из Штутгарта, — обреченно доложил тот, — муж той особы служит в дипломатическом корпусе и будто бы… в середине февраля грянет очередная революция во Франции, что повлечет за собой череду революционных бунтов в Европе.

Император хмыкнул… и от души расхохотался, запрокинув голову. Отсмеявшись, кивнул канцлеру:

— А, случаем, не указан день недели и сакральный час?

— Полагаете, — тоже улыбался Нессельроде, — это сообщение так же не стоит принимать во внимание?

— Так же? — посерьезнел его собеседник, — вы проводите аналогию с финансовым кризисом. Но даже если допустить подобную возможность, что мы можем предпринять? Сейчас ничего… поскольку полагаться на просто предположение было бы глупо. А вот по поводу кризиса были схожие предостережения. Сейчас их?.. Нет. Вот видите, — улыбался император, — Что мы могли бы сделать, если вдруг — действительно?.. Сюрприз стал бы весьма и весьма неприятным, здесь соглашусь. Тогда… вероятно последуют жесткие меры по недопущению смуты в России. В первую очередь это Польша… возможна мобилизация армии. Далее жесткая цензура всех изданий, выходящих из печати, и запрет на ввоз любой литературы и газетных листков из заграницы.

— Политические дискуссии на тему крепостничества ограничить не получится. Вы правы — понадобятся жесткие меры, — подтвердил Нессельроде.

— Здесь у нас всегда были разногласия, Карл Васильевич — я защищаю крепостной строй вынужденно, не находя пока достойного выхода из него. Вы — в силу неприятия любого вольнодумства. Крамольные речи бездельников, всегда на одну и ту же тему, согласен — утомительны, но и я полагаю рабство явлением позорным… даже опасным, случись во Франции действительно… Но нет — не думаю! Имя дамы-агента под секретом?

— Да какой секрет, Ваше величество?! Бывшая фрейлина Шонурова, ныне принцесса Гогенлоэ-Ингельфинген.

— Та-ак… — протянул император, — ну что? Пускай пишет — беды в этом нет. На этом все, Карл Васильевич?

— Есть еще одно — в мое ведомство поступила просьба на посещение Санкт-Петербурга неким юнкером Отто Бисмарком, членом прусского ландтага. Также он претендует на внимание с вашей стороны. За него…

— Аудиенция? — прервав его, уточнил император: — Отказать! Частным порядком сколь ему будет угодно. Достаточно с нас маркиза — получили ушат грязи, вылитый на империю.

Нессельроде покачал головой.

— А ведь я был против… Кюстин ревностный католик, и до приезда в Санкт-Петербург имел знакомства с людьми, которые, мягко говоря, не испытывали любви к России после 31-го года. Ко всему — воспылал к красивейшему монарху Европы.

— Глупости, — брезгливо поморщился император.

— Нет, похоже на правду. Маркиза не везде принимали даже на его родине, ходил упорный слух о том, что интерес он испытывает не только к дамам… жаль, до нас он дошел с опозданием. «Друг» бросил его вскоре по возвращению из России, и что оставалось «несчастному»? Описывать красоту русского царя и хаять его страну.

— Отказать, — ровно повторил Николай Павлович.

— Вы не дали сказать — за Отто Бисмарка просил Константин Николаевич. За него и жену — Иоганну Бисмарк, — заметил Нессельроде, протягивая царю послание.

— Костя? — потянулся тот за листом.

Прочтя записку, заметил задумчиво:

— Как он может знать этого юнкера?

— Полагаю, выяснится в процессе аудиенции.

— Вы правы. Разрешить, сопроводить, устроить, сообщить потом мне.

— Сделаю распоряжения. На этом всё. Позвольте удалиться, Ваше величество, — склонился Нессельроде в поклоне, собираясь уходить.

— Карл Васильевич… Мария Дмитриевна излишне подвержена чужому влиянию, раз полагает нужным доносить вам ту переписку. Передайте ей, что это лишнее.

— Я-то скажу, Ваше величество, но ее чувства к этой особе едва ли не дружественны. А дружба моей жены неизменно заботлива и охранительна… иногда даже до ослепления и пристрастия. Боюсь, здесь тот самый случай. Не смогу объяснить подобное — наоборот! На той помолвке сам наблюдал неодобрительное отношение Марии Дмитриевны к девице, но потом что-то изменилось.

— Что ж? — недовольно хмыкнул император, — пускай тогда ее разочарует середина февраля.

Еще раз поклонившись, Нессельроде тихо вышел. А Николай Павлович сел за стол, раздраженно уставившись в потолок.

Жену канцлера он знал слишком давно, и действительно — та умела дружить так же пылко, как и враждовать. Совершенный же мужчина по характеру и вкусам! А частично — и занятиям… да почти и в наружности. Мадам Нессельроде грубовата, решительна и не утомляет себя манерами. Но будто бы умна?.. Ну что тогда — жизнь учит, пускай возьмет у нее еще урок.

С Отто Бисмарком в конце ноября случился очень интересный предметный разговор. Даже не один — была целая череда встреч. На прогулке, в кабинете, на балах...

А сразу за этим и письмо от Кости… и радостное узнавание правильного пути, наконец. Способ прекратить крепостничество не единым указом, действительно способным если не вызвать революцию, то создать предпосылки для нее в будущем… но разумными мерами, делающими переустройство общества не таким болезненным.

Потом, уже в конце февраля, был издан Императорский указ, гласивший, что рекрутская повинность сокращается с двадцати пяти до десяти лет, не отменяя перехода рекрута в свободное сословие. И еще один, как итог бесед с Бисмарком и Костиного письма — впредь запрещалось перезакладывать имения. Неспособность в срок отдать государственному банку долг грозила изъятием заложеной собственности и передачей под государственное управление недвижимости и бывших крепостных.

Такая вяло текущая на первый взгляд «крепостная реформа» по подсчетам финансистов лет за десять бескровно вывела бы подавляющее большинство крепостных душ под руку государства. Новую же законодательную и хозяйственную практику в связи с этим предстояло постигнуть со временем и опытом.

Кроме того, Константин обратил внимание отца на еще один путь оттока денег из казны — так называемые просьбы о помощи, когда пишется прошение на имя государя, и деньги даются им как бы «в долг», а на самом деле просто жертвуются. И не всегда разборчиво.

«Отец, вспомни хотя бы один случай, когда этот якобы «долг» возвращался. Уверен — случись такое, и верни кто деньги, твои чиновники голову сломают — как занести эту сумму в документы» — писал ему сын.

А Бисмарк поблагодарил тогда императора за предложение служить в Министерстве внутренних дел по направлению «городское и земское хозяйство», но отказался от него:

— Таис Гогенлоэ-Ингельфинген как-то прочила мне даже кресло Министра развития, но я уже тогда имел иные планы.

И опять это имя…

Чуть отойдя от впечатления, император спокойно?.. поинтересовался:

— Я недослышал, о чем речь — Таис?..

— Доверенное лицо короля Вильгельма Таис Гогенлоэ-Ингельфинген прочила мне в будущем кресло Министра развития Вюртемберга, — пояснил молодой человек, — но она же подала мысль устроить в Бад-Урахе курорт, как в Бадене. Но только с атмосферой спокойствия и даже вальяжности, исключительно для поправки здоровья. Спокойное тихое место… уютное — без шума рестораций и казино, безо всего того, от чего порой хочется отдохнуть каждому из нас. Там уже хорошо, к тому же фрау Таис вместе с министром внутренних дел обещала вскорости железную дорогу до самого Бад-Ураха. Я крайне заинтересован, но, если дело не выгорит — весь к вашим услугам, почему нет? Люблю трудные задачи. Но только не министерство — для начала я мог бы возглавить школу, где обучают грамотному управлению. Правда, Константин Николаевич… — старательно выговорил Бисмарк на русский манер, — полагал, что вначале следует изучить местные реалии — они могут не отвечать моему представлению.

В декабре пришли вести из Крыма — очередное покушение на Великого князя. На Костю. На сына. Сорваться, поспешить к нему было первым порывом, но император не стал этого делать. Знал уже, что человек Орлова прикрыл собой, защитил. Сам искалечен, но остался жив. Следовало подумать, как наградить этого человека — имением или же графским титулом.

К концу декабря из собственного посольства в Вюртемберге пришло известие об эфирном освещении в Рождество Нового замка и уличных фонарях на Дворцовой площади. Николай помнил ее — мощеную брусчаткой и сравнимой по размеру с той, что перед Зимним. Хорошо помнил сам дворец. И легко представил его залитым эфирными огнями внутри и снаружи — Горчаков был точен и красочен в своих описаниях.

А еще он помнил то «слово и дело»… слава Богу — расстояние сделало его милостивым к «фрау Таис».

Стараясь не думать о ней, жестко поторопил свои университеты, сделав личную инспекцию и затребовав результаты. Мало чего понял из объяснений и оправданий. Только то, что, как и в истории с «лекарством ото всех болезней», Российская медицина и ученые заходили «с другого конца».

С одной стороны, плохо — их опередили. С другой… это был совсем иной подход, что позволяло претендовать на свой способ пользования эфиром и… лечения «синим мхом».

К поступающей с такой частотой и требующей особенно пристального внимания информации он не был готов. Как и к должному ее осмыслению — не хватало чего-то еще, чтобы понять… вернее — главного.

И он терпеливо ожидал следующих известий, занимаясь делами империи. Их прибавилось в связи с отменой порто-франко в Одессе — нужно было решать юридические моменты, устройство новой таможни… новые люди, войска для их защиты…

Костя рекомендовал на таможенные должности обученных русской грамоте молодых людей из татарских мурз, связав их присягой государству и личным словом чести. И будто бы этим людям можно было верить, так как попрание чести рода они видели чем-то немыслимым. Особенно в свете оказанного им высокого доверия.

Конные татарские отряды должны были расквартироваться в Одессе, подчиняясь непосредственно военному губернатору и осуществляя защиту государственных чиновников в период становления новой законности.

На его взгляд причин так безусловно верить этим людям не было, но… сыну на месте виднее, а там будет видно — решил он.

Середина февраля не разочаровала мадам Нессельроде.

Что почувствовал, получив известие, император?

Это было краткое состояние панического неверия — будто враз и с головой ушел в темную воду глубокого колодца. Почти привычный уже отголосок сумеречного страха… то, что, не подавая виду, он чувствовал всегда, когда всплывали слухи о призраке отца в Инженерном замке. Николай Павлович верил в Бога и не знал ничего страшнее, чем быть им отвергнутым, поэтому с трудом терпел все, что отсылало бы к сверхъестественному. Принимая, однако же, тот факт, что оно существует.

Принял и это… предсказание. Раз уж оно сбылось.

Прежде всего он вызвал к себе Орлова. Шеф жандармов был незаменим, когда требовалось обсудить дела мутные. Сейчас Николай Павлович хотел разобраться и понять. Сам, без чужих мнений, только на основе сухих фактов.

— Я хочу знать все о нынешней жизни бывшей фрейлины Ольги Николаевны — некой Таисии Шонуровой, ныне жены двоюродного племянника короля Вильгельма — принца Фредерика Августа цу Гогенлоэ-Ингельфинген. Это должны быть разносторонние сведения, не из одних уст. Не сплетни, они вызывают во мне лишь отвращение. Нужна истина.

— Установить за ней постоянное наблюдение, Ваше величество? — поинтересовался Орлов, записав данные.

— Нет, только то, о чем я сказал.

Череда революционных вспышек, накрывшая в феврале-марте Европу, опять заставила вспомнить об этой женщине. И Николай стребовал у Нессельроде то самое письмо. Хорошо изучив его, сделал вывод, заставивший внутренне поежиться — фрейлина его дочери не испытывала сомнений, делая прогноз французской революции.

В конце февраля усилиями III отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии удалось выяснить — к новому способу борьбы с холерой немецкие университеты не имели никакого отношения. Никак не прокомментировав это, император подшил себе еще одно письмо Таис Гогенлоэ-Ингельфинген к мадам Нессельроде — с тем самым списком предупредительных санитарных мер.

Следующее было изъято им у супруги — о снадобье ото всех болезней, о котором в Тюбингене опять же — ни сном, ни духом… Так — зачатки чего-то там, чего в силу своей отдаленности от медицины император понять не мог, но обращаться за пояснениями к своим врачам пока не решился.

Орлов молчаливо взирал, ожидая новых распоряжений. Вопросы копились.

Отто Бисмарк оказался знаком с Костей лично, и случилось это в сентябре прошлого года… не в Крым, оказывается, он так спешил тогда, а в Пруссию. И, скорее всего, не только туда.

Что-то начинало складываться в уме.

И нельзя сказать, что все это время его ум занимала только «фрау Таис». Управляя государством, он продолжал жить свою жизнь — обедал с семьей, совершал обязательные прогулки по парку, усыпанному кленовой и рябиновой листвой. Золотом горели на солнце пирамиды лиственниц, тихо осыпались в зиму липы и ясени. Терпко и свежо пахло палой листвой, а потом и снегом — эта зима была щедрой на него.

В парке дышалось так, что хотелось жить…

Он и жил — полной привычной жизнью. Стараясь успеть. Что-то успевал и делал, где-то не получалось так, как хотелось... Настоящий отдых давал тот самый — его угол, где он спал на походной кровати с тюфяком из соломы, прикрывая ноги старой военной шинелью. Его любимой домашней одеждой был военный мундир без эполет, протертый на локтях от работы за письменным столом. При этом император был щепетильно чистоплотен и менял белье всякий раз, как переодевался. Единственная роскошь, которую позволял себе, были шелковые носки, к которым привык с детства. И военная форма, военная служба — любимое дело.

Жил, работал, но всегда помнил…

Люди Орлова в Вюртемберге тоже работали.

Со временем там становилось все тревожнее. Гонцы не поспевали, и это выводило из себя! Он не успевал за временем, опаздывал, терял! В результате все «лишние» деньги Российской империи шли сейчас на устройство телеграфных линий. Связь тянули днем и ночью, били в мерзлой земле ямы, вытягивали в жарких недрах заводов провода, свивая их в кабели, защищали оболочкой…

Связь нужна была, как воздух.

К концу февраля появились еще вести.

Выяснилось, что муж фрау Таис погиб… или вернее сказать — пропал без вести в ходе баррикадных стычек в Париже, как и еще один человек, сопровождавший его в вылазке в революционный город.

Николай помнил его — слишком красивого, как на его взгляд, для мужчины, но, в общем и целом, вполне приятного человека. С его женитьбой на Шонуровой он связывал самые смелые свои ожидания — что так же благополучно сложится и у Ольги. И кто знает… но пока известий, подтверждающих это, не было. Зато были о Шонуровой — фрау ожидала второго ребенка. Сроки будто бы совпадали со временем отъезда принца к службе… и со временем пребывания Кости в Германиях.

Не хотелось бы… но приходилось принимать во внимание и такую возможность. Чувства к этой женщине у сына были — первые, сильные, а им, как известно, никто не указ. Вон у Саши безо всякой любви — лишь от очередной влюбленности родился уже шестой внебрачный ребенок. И император с сожалением отмечал, что, возможно, это далеко не предел. Внушения, угрозы, требования… ничего здесь не работало. Он не оправдывал своего старшего, хотя где-то и понимал — сам был молод. Этот период просто следовало пережить.

И Косте уже двадцать, и странно думать, что он святой…

Что-то там было. Или нет. Отец ждал новых известий. Странное дело… чувствовал, что глубоко копать не стоит — раскопаешь такое, с чем потом не поймешь, что делать. Особенно неприятен подобный порядок вещей, когда ты уже опоздал предотвратить, когда ничего от тебя больше не зависит.

Здесь, похоже, был тот самый случай.

И поделиться своими мыслями, опасениями, предположениями, возможными решениями было не с кем.

Орлов не годился. Могло статься, что вскоре откроется то, что лучше держать в глубокой тайне даже от себя самого. Каждый поверенный в нее это риск.

В середине марта из Германий пришло новое известие. Из разных источников — собственных посольств в Пруссии и Вюртемберге, агентов Орлова и газетных листков — всех без исключения, издаваемых в Германиях.

В Россию чужая пресса не поступала уже как месяц. И сейчас император благодарил Бога за то, что принял решение о жесткой цензуре и запрете на ввоз регулярных изданий. Потому что там везде фигурировало имя фрау Таис. Хмм… новой Брунгильды? Черной принцессы?

Вначале, получив список ее речи и прочтя его, он смеялся до слез, испугав дежурившего в приемной флигель-адъютанта графа Закревского. Толкового, кстати, малого, и весьма. Назначение его следующим московским военным генерал-губернатором было уже делом решенным.

— Ваше величество! — рывком распахнул Закревский дверь кабинета и, неловко улыбнувшись, сразу шагнул из помещения обратно: — Прошу прощения, виноват.

— Прощаю… — успокаивался Николай, — ступайте, Александр Алексеевич, все у меня в порядке. Нынче я просто… немного весел.

Успокоившись, уже с высоты опыта главы государства осмысливал последствия подобного выступления. Опять же, не хватало информации — сколько в этом было участия самого Вильгельма? Непонятно…

Но уже в начале июля тот провожал «черную принцессу» в Россию со всеми почестями, пообещав, что и сама женщина, и ее дети всегда останутся членами Королевского Дома Вюртемберга. Обещая ей таким образом свое покровительство и защиту.

Это заставило задуматься и значительно переосмыслить ситуацию.

Скорее всего, Шонурова читала заранее заготовленную речь, одобренную королем. И тем более! Даже если акция с ее выходом на тот балкон была продуманным действом…

Император вспоминал и не мог вспомнить людей — женщин, кто смог бы вот так… ради него, ради спокойствия его государства. Возможно, просто не знал их, а те, которых знал, явно были неспособны… разве Олли? Ее он еще мог представить, но не хотел бы — слишком опасно.

В июле Орлов доложил, что его человек доставил Шонурову с прислугой и детьми в Лугу. Там усадил в надежный экипаж и проследил, чтобы они благополучно добрались до имения матери. На этом его работа была завершена.

Июль 48 года близился к концу.

Император готовился к поездке в западные губернии, в том числе в Польшу. До приезда Шонуровой план был таков — после инспекции он хотел дождаться в Киеве Костю и вместе с ним ехать в Санкт-Петербург — предстояли переговоры с одесскими торговыми и банковскими домами о строительстве железной дороги в Малороссии.

В успех этих переговоров он верил мало — мировой кризис докатился наконец до России, большинство планов на этот год не было воплощено в жизнь. Теперь же, когда здесь, буквально рядом, находилась пресловутая «фрау Таис», в отношении которой он до сих пор не знал, что думать… император всерьез склонялся к мысли провести переговоры в Севастополе.

Правда, пришлось бы брать в поездку многих лишних людей. Решение еще не было им принято.

В один из приятных дней самого конца июля, когда немного спала многодневная жара (уже чувствовалось приближение августа — предвестника осени?), прогуливаясь в Верхнем парке и чуть отставая от идущих впереди женщин, император разговорился с Нессельроде…

Результатом и стало распоряжение предоставить фрейлину для разговора. Как доложил когда-то Орлов, Таисия Гогенлоэ-Ингельфинген, в знак особого расположения к ней Ее королевского высочества, продолжала оставаться почетной фрейлиной Малого двора королевства Вюртемберг.

Я мало знала об этой женщине, разве что факты общеизвестные, как-то: что у них с мужем счастливый брак и во многом это ее заслуга, что он стал имперским канцлером. И что якобы это она — Мария Нессельроде так жестоко расправилась с Пушкиным в ответ на его оскорбительные эпиграммы. Что ее влияние в высшем обществе и до получения должности статс-дамы было огромно. Что всерьез увлекается кулинарией…

И ничего из того, чем можно манипулировать с целью получить ее расположение и защиту. То есть… проф. деформация в чистом виде — изучая это время, я не углублялась в подробности жизни высших сановников: дети, здоровье, маленькие, но тщательно скрываемые и ставшие известными со временем тайны и слабости — куда без них? Зато гадство прекрасно помнила предмет мебельной коллекции Эрмитажа — консоль из будуара мадам Нессельроде на ножках в виде сфинксов с мозаичной столешницей под названием «Морское дно», выполненную из лазурита, перламутра и прочих полудрагоценных камней.

— Готова буду ответить на все ваши вопросы, Мария Дмитриевна... хотела говорить с вами об очень важном деле, но это долгий разговор, а я здесь не одна — с наперсницей Юлией Олеговной Полибиной, помещицей из Псковской губернии. Она ожидает меня на скамье у ваших… у вашей калитки, — нервничала я.

— Там высажена «ночная красавица», ее нежный запах поможет вашей наперснице приятно провести время. Далее я приму решение, — развернувшись, внушительно продефилировала женщина к своему месту за письменным столом, кивнув мне: — Присаживайтесь. Так в чем состоит то важное дело, Таисия Алексеевна?

Присев в кресло, я расправила на коленях складки платья… Шелковый атлас не был особо дорогой тканью — плотный, он был очень носким, а практичные вещи никогда не считались престижными. Но строгие наряды из него, в частности — траурные, в общем-то смотрелись весьма достойно. Дело ведь и в том, как блестит ткань, как ложатся складки, что за расцветка, что за модель у наряда, что за отделка… и еще куча деталей, доступных только опытному глазу.

Но сейчас мне было откровенно плевать — достаточно ли статусно я выгляжу, потому что теперь здесь ко мне обращались на «вы» и по имени-отчеству.

Есть много нюансов и частностей… но «вы» от мадам Нессельроде дорогого стоило.

— Недавно я пережила тяжелое время, едва не потеряв полуторагодовалого сына. Простуда — недоглядели в дороге, — признавалась я, честно глядя ей в глаза: — Но при этом я знаю точно — если бы уже имелось то самое средство из голубой плесени… Лечить простуду липовым цветом и малиновым листом правильно, конечно, если она не тяжелая, если речь не об угрозе жизни. Ивовая кора снимает жар и боль, только горька она — дитя принимает, как еще одну муку.

Я смотрела на нее почти с мольбой:

— Мария Дмитриевна, вы же приняли всерьез то мое письмо? Клянусь вам — дело именно так и обстоит, это средство от множества болезней! Немцы тянут с этим, профессор Вундерлих и рад бы… но косность мышления, Мария Дмитриевна! Ему приходится поэтапно доводить свою точку зрения, вступая в дебаты и прения, бороться за каждое свое слово… они просто тупые! Завистники и злопыхатели! Ученый… опытный врач на пальцах буквально доказывает гениальное по своей простоте открытие: многие, да почти все болезни происходят от враждебных микроорганизмов, которые он обнаружил. И что существуют так же — враждебные им! Причина многих болезней — крохотные вредоносные существа, на которые пагубно влияет эта плесень…

Я подробно изложила теорию, буквально требуя потом практический результат — очищенную вытяжку (свежеприготовленную) из голубой плесени или же замороженный ее вариант, раз сублимационная сушка и таблетирование еще невозможны.

Нессельроде выслушала, не перебивая, что яуже посчитала своей победой.

— Кажется, вы честны со мной, — вздохнула она, когда я замолчала, переводя дух: — Постарайтесь быть такой же и с Его императорским величеством завтра. Не скажу, что я безоговорочно поверила вашему письму, Таисия Алексеевна… том — о голубой плесени. Все это странно, согласитесь, — печально покачала головой, отводя взгляд: — Но когда-то я потеряла сына двух лет… как вы говорите — от простуды. Вы правы в том, что существует эта косность мышления… мужская косность. И причиной ей их извечное соперничество, желание утвердиться, что-то доказать себе и всем вокруг… Женское Императорское общество пошло иным путем — мы выращиваем плесень и делаем ее настойку на воде. Вы говорите — многие болезни? Возможно. Но в первую очередь мы принялись за чахотку. И уже существует то, что я назвала бы успехом, пускай лечение и проходит болезненно и сложно.

— Есть огромная необходимость привлечь к работе химиков, Мария Дмитриевна! — сжимала я свои пальцы до боли, — вытяжку из плесени нужно бы очистить от лишнего… того, что и вызывает эти самые болезненность и сложность. Заморозка это или фильтрация, разные растворители… выпаривание — вам не обойтись без помощи ученых-химиков. Заставьте их, вы сможете! Уговорите, купите… неужели же спасение миллионов жизней, в том числе детских не стоит каких-то усилий?! Достойно вознагражденных в конце концов! И порции! Нужно изучить и рассчитать разумные доли — излишки лекарства могут и навредить.

— Понимаю вас! — встав из-за стола, подошла она и положила руку мне на плечо. Тихонько похлопала по нему: — Ну же, ну же… успокаивайтесь.

Мы плакали обе. Она — кусая губы и глядя в темное окно, я — пришибленно сидя на стуле.

Господи… имели право!

Она оплакивала сына, скорее всего. Меня трясло от страха за будущее, за детей и просто от наплыва эмоций.

А дальше нас с Юлией Олеговной вкусно накормили и выделили место для ночлега — общую комнату. Одну на двоих, но вполне удобную. Мы смогли помыться с дороги и вполне могли бы выспаться — июльская ночь за окном была тихой и глубокой. Моя спутница уснула быстро и крепко спала, легонько похрапывая, а я вот не могла, не получалось — слишком устала за день. И с нервами перебор… что ему вообще от меня нужно?!

Господи… мне бы короткую передышку. Пару недель, а лучше месяцев, чтобы совсем прийти в себя. От всего, что было раньше. От потерь, страхов и… просто — дайте жить спокойно! Я смогу, я все сделаю сама, только не мешайте, оставьте в покое Бога ради!..

Платье свое я попросила привести в порядок к утру — измялось в дороге, да и подмышки следовало застирать. Сделали.

Подъем был ранним. Позавтракать я не смогла — в глотку не лезло, подташнивало от волнения. Чай и кусок хлеба — все, что получилось в себя втолкнуть.

Пока ехала в карете, пыталась понять — что именно послужило причиной требовать меня пред высочайшие очи? Революции в Европах? Но реальных оснований для подобных опасений не было — Россия третий десяток лет пребывала в полудремотном состоянии николаевского царствования, и будто никакая смута ей не грозила.

Попытавшись что-то выведать у мадам Нессельроде, услышала лишь, что супруг не имеет обыкновения распространяться с ней на политические темы.

Ага, как же…

Наверное, она уже жалела о вчерашней своей слабости, потому и помогать не стала. Или полагала мою встречу с императором очередным, последним испытанием? Вытяну — прекрасно, буду использована и далее, не вытяну — в утиль.

Нессельроде была феминисткой из самых первых, в лучшем смысле этого слова. Хотя в начале этого века в высшем свете были и другие дамы, протестующие против мужской авторитарности. Это был протест на свой манер и в том, что было им доступно. К примеру, брили головы налысо, или просто коротко стриглись. Уверена — ей шла в молодости короткая стрижка. Кому, если не ей?

Но вот хрен всем вам… несмотря на доброе мое отношение — решила я, принимая руку лакея и выходя из экипажа у Коттеджа. Будь я одна и сыграла бы в ваши игры, теперь же буду бороться за свое, а если потребуется, то и драться до победного.

Плохо было то, что нормально — это драться с врагом. Николая же я уважала. Как императора и как человека тоже. Мне важны были и существовали такие маленькие нюансы… психологические росчерки, если угодно. Взять того же Сталина, к примеру и Николая тоже — оба отличались крайней непритязательностью в быту. То есть… там не существовало тяги к излишествам, не было такой потребности. Пустить пыль в глаза — да. Но это как раз понятно — в силу своего положения представительствовать следовало с размахом. Чтобы даже крохи сомнения не возникло, что мы в чем-то ниже кого-то там, что мы на что-то неспособны или чего-то не умеем.

Они наделали кучу ошибок — оба. Но в чем не упрекнуть этих двух, так это в отсутствии патриотизма — что грузина, что немца в принципе… там предполагалось всего-то процентов 12 русской крови. Но дело не в этом же гадство! Вот совсем не в происхождении, а в отношении. И я в свою очередь не могла относиться к нему плохо — уважала.

— Ваше императорское величество… — присела я в глубоком книксене.

— Фрау… Таис, — стоял он, заложив руки за спину и внимательно меня разглядывал.

Я не обманывалась — уже знала цену мужским взглядам. Здесь не было мужского интереса, сейчас меня рассматривали, как тот же микроб под микроскопом.

Высокий, очень высокий мужчина. Карликом я себя не чувствовала, но ростом была разве ему до подбородка. Простой темный мундир, аккуратные усы... и залысины. Сегодня без парика? Или в принципе уже отказался от него? И правильно — высокий лоб его не поритил. Ох ты — фрау Таис?.. — дошло с опозданием. И как реагировать — как на скрытую издевку или просто... обращение?

— Разрешаю вам так обращаться ко мне — для краткости, — выдавила я из себя слабую улыбку.

— Даже так, — развернувшись, взмахнул он рукой в сторону выхода: — Вы в шали — прекрасно, сегодня прохладно. Побеседуем на прогулке.

— С огромным удовольствием, Ваше величество! — чуть повеселела я — не на скорую расправу вызвали. Все, как обычно — император решал деловые вопросы в том числе и на прогулках.

Мы прошли чуть влево и стали спускаться к заливу и Адмиральскому домику. Специально меня сюда завел?

Еще при въезде на территорию… а коляска подъезжала к воротам Александрии по будущей улице Аврова, я искала в себе то самое настроение, когда искренне радуешься любимым местам — узнаешь, вспоминаешь, наслаждаешься… Не нашла. Любопытно было взглянуть на широко развернувшееся строительство Больших императорских конюшен, но и только. Радостного душевного подъема не наблюдалось — я знала, что Кости здесь нет и это странным образом влияло…

Без него все было не так.

Знай я, что он здесь и сердце колотилось бы сейчас где-то в горле, дыхание сбивалось… от радости, а не ожидания непонятно чего.

Отведя от Адмиральского домика повлажневший взгляд, я встретила императорский — в упор. Хлопнула ресницами, отворачиваясь. Черт… соберись, дура!

— У меня все ваши письма, фрау Таис, адресованные в свое время мадам Нессельроде, — заговорил наконец император.

— Мы с ней переписывались, да. Мария Дмитриевна любезно жертвует за меня взносы в Женском Императорском патриотическом обществе, и я полагала себя обязанной ей… и России также, — спокойно признала я.

— Я приказал проверить все, о чем вы писали. На это понадобилось время, но в итоге выяснилось — немецкая медицина не занималась исследованиями и не делала рекомендаций по борьбе с холерой… это касается и того снадобья сомнительного происхождения. В Германиях ничего не известно об этом. Объяснитесь!

Криво улыбнувшись, я пожала плечами…

— Странно было бы — пиши я об общеизвестном. С профессором Вундерлихом знакома уже два года. Мы с мужем нанесли ему визит еще в то время, когда идея только проснулась и он ожидал возможности подтвердить ее… ждал самый чувствительный микроскоп от Карла Цейса. Открытие, по сути, было им уже сделано, пусть и пребывало в стадии предположения — мы его обсуждали. Сейчас он поэтапно доказывает свою правоту — маститое медицинское сообщество всячески сопротивляется тому, что кто-то оказался умнее всех. Добившись признания в одном, профессор заявит следующий этап исследований… и опять его будут клевать, он станет доказывать и отбиваться. Всё, как всегда — прогрессу мешает человеческая зависть. Но там — в Вюртемберге, все будет… раз король уже в курсе новейших научных разработок.

— Вы изъясняетесь странно и путано, — раздраженно отметил мужчина, — но если кратко… вы утверждаете, что все описанное в ваших письмах носило шпионский характер?

— Шпионы у врагов, свои — разведчики, Ваше величество, — опять пожала я опять плечами… Вильгельм ненавидел этот жест! Осторожно взглянула на Николая…

— Я не считаю свои действия бесчестными. Речь не о личных тайнах — о человеческих жизнях. Подобные знания не могут принадлежать одному государству… как и эфир, впрочем. Простите меня — Мария Дмитриевна была права и о подобном не следовало говорить при посторонних. Но ведь тогда это было только предположением! Да и вера моя в дружбу государств, буквально на днях «породнившихся» тогда была безусловной.

— А что же сейчас? Что-то изменилось? — сквозило от императора злым сарказмом.

Ну да — толкнулась где-то там вина… и я бы не простила за простое «извините». Так и шевелились бы сами!

— Только там я узнала, что Вюртемберг был союзником Наполеона и участвовал в боевых действиях войны 12 года против России.

— И это как-то повлияло на ваше отношение к нынешним… швабам, — подсказал он.

— Я прекрасно к ним отношусь — талантливый трудолюбивый народ. Но утвердилась во мнении, что у России нет и не может быть друзей, только временные союзники.

— Ваша речь — та… она ведь была одобрена королем?

Я вытаращила на него глаза… ну да!

— Само собой, разве я посмела бы?!

— Что еще вы знаете об эфире… там?

Кутаясь в шаль — пасмурно и прохладно от большой воды, которая совсем рядом... я собиралась с мыслями.

— Все держалось в строжайшей тайне, как я могу знать что-то еще? Расстроилась тогда ужасно. Это был Рождественский прием и Александр Михайлович успокаивал меня.

— Горчаков крестил вашего сына?

— И дочь. Крестные мать и отец обоих моих детей Ольга Николаевна и посол Горчаков.

Тем временем мы уже дошли до Колодца, и мужчина кивнул мне на скамью: — Садитесь. Сейчас вы ответите мне только правду — вы виделись в Вюртемберге с Великим князем Константином?

— Да! — с готовностью покивала я, — два года назад он успел к праздничному обеду в честь своего тезоименитства, который устроила Ольга Николаевна. Рассказывал нам о новом месте службы.

— Год назад, почти год… он опять был в Германиях. Пруссия… возможно и Штутгарт — конец лета, — смотрел он на меня в упор.

— Конец лета… всей семьей мы отдыхали в Бад-Урахе, ничего не могу сказать о том, был ли Великий князь в Штутгарте.

— Добровольно не признаетесь, — задумался император.

— Если вам угодно — признаюсь, скажите только в чем.

Покачав головой, он принял похоже какое-то решение. Во всяком случае, лицо его уже было спокойно.

— Имение вашей матери является родовым или благоприобретенным?

— Насколько я знаю, папа купил его… приобрел уже после женитьбы.

— Стало быть, оно перешло к вашей матери по его завещанию, и теперь вы всецело зависите от ее воли, — удовлетворенно заключил император, — я намерен устроить ваше будущее и будущее ваших детей — выдать вас замуж, фрейлина Гогенлоэ-Ингельфинген. Конечно, это случится по окончанию траура.

— Я фрейлина Малого двора королевства Вюртемберг, Ваше величество. А Его величество Вильгельм велел носить траур три года, — уточнила я слабым голосом, леденея внутри.

Так-то нормальная практика в это время — брак по высочайшему повелению. Мужик еще мог потрепыхаться… да тот же Саша Барятинский категорически отказался от предложенной царем невесты — всплыло, кстати, в памяти. Уже отказался или еще предстоит… этого я не знала.

Тянуть время — единственный выход.

Вот пройдет три года, тогда и поговорим… если будет еще до меня.

— Год! Он истекает в следующем феврале и этого достаточно. Сейчас вы моя подданая согласно рождению и виду на жительство, — встал император со скамьи, — не стоит бояться этого брака, мужа для вас я выберу самого лучшего — во всех отношениях. В приданое получите земли — имение в Рязанской губернии. Пожаловано оно будет с помолвкой. Для меня сложилась прекрасная традиция, не находите — устраивать ваш брак?

— Три года — столько будет длиться мой траур, Ваше величество. Так велел король.

— А сейчас вам велит император! И вы не ослушаетесь, вы исправитесь в своем вольнодумстве и покорно примете мою волю.

— Говорят, исправлять женщину — только ее портить, — протянула я. Глубоко вздохнула, глядя куда-то в небо. Вот чувствовала же, что ничего хорошего…

А еще — что начинает потихоньку поднакрывать. Похоже так и просыпается осознание.

Ты же всегда была за политическое единоначалие, Валерия? Против демагогии и демократии, которые только мешают целенаправленному управлению… ты же убежденная монархистка и всегда ею была? Вот такая жизненная позиция — против дум, рад, парламентов и конгрессов. Или если уж без них никак, то, чтобы, как у Батьки — рявкнул и все вокруг дрожат обоссавшись, делают, как велит. То же единовластие в принципе… грамотная диктатура если угодно. Так вот же она во всей красе перед тобой — ешьте не обляпайтесь, как говорится. Твою ж мать… а что, собственно, он мне сделает, если рогом упрусь — на Рязанщину отправит? Так и не самые плохие места…

Сейчас я смотрела на этого человека совсем другими глазами. Я что... я дурой была столько лет?

— Я ношу траур вынужденно — по приказу, в гибель мужа не верю. Его ждут нетронутый мною счет в нашем банке в Штутгарте и наш с ним дом… я тоже его жду. Умершим его никто не видел, и я надеюсь, что он вернется ко мне — может больной, искалеченный, но живой, — громко втянув в себя воздух, пожала я плечами: — В Рязань?.. Да хоть и в Кемь, но под чужого мужика при живом муже я не лягу, — доходчиво и размеренно доносила я свою позицию.

Он молча смотрел на меня. С каким выражением было без разницы, сейчас я не способна была анализировать — глаза застил белый туман бешенства. Сбиться с мысли нельзя было, и я развивала тему:

— Настаивая на подобном извращении, вы бесконечно разочаруете меня, Николай Павлович. Позвольте и дальше уважать в вас человека и правителя.

— Молчать! — тихо рыкнул он.

— Да собственно… — зло оскалилась я… улыбнулась то есть: — Я уже все сказала.

— Вы знали, уверены были в том, что революция во Франции будет… состоится в феврале! — рычал на меня мужик, — не смейте отрицать — тон вашего письма не оставляет в том сомнений.

Пристально глядя на него, я вспоминала… и не только то письмо. Я многое помнила, вот только последствия… Но дети в любом случае не пострадают — слишком малы. Маменька? Да что ей сделают? Поместье не отнимут, по закону не положено, а у нее только это и есть. Мишу разве отчислят? Так и не смертельно! Мальчик умный, пробьется в жизни. С-сука… как же все это!..

Правление Николая I началось с выступления декабристов и стоило признать, что он не был «тряпкой», разобравшись с ними жестко. Потом было Польское восстание, с которым он тоже не церемонился… ввяжется сейчас и в австро-венгерскую войну — ничуть не сомневаясь, с полной уверенностью в своей правоте. Потому что причин сделать это — куча. А в долгосрочном итоге проиграет. Так стоит попробовать?.. О моем замужестве точно забудет.

— Знала, Ваше величество! — обреченно решилась я, — и о грядущем голоде в Германиях, о чем и предупредила короля… и способ борьбы с холерой — моя заслуга. О французской революции тоже знала. Мне бывают видения… очень скоро вы едете в инспекционную поездку, не так ли? И в Польше к вам поступит просьба от Франца Иосифа о военной помощи — смотрела я в глаза императору, — в марте этого года взбунтовалась Венгрия, а уже в этом сентябре бунтовщики возьмутся за оружие, — прикрыла я веки — так лучше вспоминалось:

— Вначале вы откажете ему… но уже сейчас российская армия приведена в готовность — вы разумно опасаетесь, что революционные настроения перекинутся из Европы в наше приграничье, а это Польша. Она уже достала своими гоноровыми заскоками и понятно, что для вас важно задушить польское национальное движение в любом виде и в любой стране. А на стороне венгров будут сражаться два польских легиона…

Я уже боялась открыть глаза.

— Кроме того, в отношении Австрии на вас союзнические обязательства по постановлениям Венского конгресса. Россия всегда до последнего придерживалась соглашений… чего не скажешь о Европах. Прагматизм в политике присущ им гораздо более, нежели Петербургу.

Мы потратим на Венгерский поход больше 47 миллионов рублей, ополовинив свой золотой запас, влезем в долги… Но ни эту жертву, ни жертву двенадцати тысяч русских воинов Австрия не оценит. Более того — спасённый вами Габсбург займет враждебную России позицию в Крымской войне 53 года, которую мы проиграем. Во многом потому, что лишимся поддержки любой из Германий… Австрии, Пруссии и Вюртемберга в том числе. Наоборот — они встанут на наших границах, ожидая удобного момента, чтобы урвать и себе русский кусок. Он молод — Франц Иосиф и намного переживет вас, в августе 1914 года объявив России войну. Тогда Германия уже объединится в мощный кулак. «Железом и кровью» ее объединит Отто фон Бисмарк…

— Просто — Бисмарк, — донеслось, как сквозь вату.

— Фон! С должностью канцлера Германского рейха он получит и свой титул. В ваших силах предотвратить или хотя бы отсрочить это, нейтрализовав его. Я пыталась отвлечь его строительством курорта... это большая выгода, но не знаю — получится ли? Да — первая мировая… поражение в ней России приведет к революции, самодержавную власть свергнут. Но и это не всё… будет вторая мировая — Россия против напавшей без объявления войны Германии. В ней мы потеряем погибшими почти тридцать миллионов.

Я открыла глаза. Подождала, когда смогу видеть его лицо отчетливо… давление поднялось, упало? Перед глазами будто плыло зеркало. Но нужно же закончить.

— Легко выигранная нами Венгерская война не прибавила ни славы русской армии, ни каких-либо благ — России. Но после венгры всегда будут воевать против нас, так и не получив в Венгерскую ответ на вопрос — «За что вы деретесь с нами, что мы вам сделали?.. Среди расстрелявших семью последнего русского императора — вашего правнука, будут и добровольцы-венгры.

Император молчал, глядя на меня в упор.

— Само собой, — дышала я прерывисто, почти с трудом, — эта война подорвет и без того не слишком благополучную российскую экономику, но материальные потери станут не самой большой неприятностью. Уже сейчас очевидно, что для успеха военно-политических планов России на Балканах и в Юго-Восточной Европе непременным условием является устранение Австрии с линии дунайских коммуникаций. Эту работу сейчас готовы выполнить за Россию Гёргеи и Кошут — предводители венгров. Вам же достаточно просто ничего не делать! Получив при этом не только свободу рук на Балканах и безопасную юго-западную границу, но и солидные территориальные приращения — Галицию, Буковину, а в ближайшей перспективе — Словакию, Богемию, Молдавию и Валахию… практически безо всякой войны! Вместо этого штыками русских солдат Австрия — старый недруг России будет избавлена от верной и вполне заслуженной гибели.

— С чьих слов вы сейчас говорите? — звучал император ровно и безэмоционально.

— С ваших, Ваше императорское величество! — опять дернула я плечами… да что за гадство?! — умирая, вы скажете… «самый глупый польский король был Ян Собесский, потому что он освободил Вену от турок. А самый глупый из русских государей — я, потому что я помог австрийцам подавить венгерский мятеж».

— И случится это…

— В феврале 55-го, не пережив позора поражения в Крымской войне… битва за Севастополь.

— И здесь — вы… опять вы, — прозвучало почти задумчиво, — полагаю, есть и советы, как избежать исполнения договора?

— Пятнадцатого года? Такие соглашения лучше периодически пересматривать — со временем ситуация на мировой арене склонна меняться, и они теряют силу. С победой Венгрии мы получим опасную ситуацию в Польше, но ее легко разрешить, заранее введя туда войска — года на два.

— За мной! — тихо скомандовал Николай, вставая со скамьи.

— Не-а, — покачала я головой, прикрывая опять глаза: — Мне дурно… пускай пройдет.

— Выполните за меня эту работу, как Гёргеи и Кошут? Мне просто нужно ничего не делать — посидеть и подождать?

— Пока я сдохну? Как вам угодно… тогда просьба — Ольга… Ольга Николаевна безумно любит моих детей, особенно сына. Своих у нее не будет, но не отдавайте ей моих… она станет прекрасной матерью, но я не доверяю будущему королю. Димитрий подрастет и может понравиться ему — я боюсь… — завершила я шепотом.

— И кого вы видите их опекуном?

— Мужа, если он… маму и брата. Мой брат Александр Иванович Барятинский. Мы дальние родичи по Рюрику и прилюдно обменялись нательными крестами — он брат.

— Вам уже лучше? Следуйте за мной.

Кое-как я доплелась до Готической капеллы. Храмовые врата были открыты настежь.

— Дальше не пойду, сил нет. Только переболела, — понуро заявила я и, пройдя ко входу, присела на ступени, закрывая опять глаза.

Допрыгалась мать твою?

Четкие грузные шаги удалялись от меня. Что со мной — инсульт на подходе? Так нет… голова не болит, разве чуть-чуть. Но усталость колоссальная, даже не так — разбитость. Или убитость? Сразу и снялась бы проблема — вот так...

— Дитя, что ты здесь делаешь? — протопал кто-то из храма, садясь потом рядом. Не тот старик, духовник царской семьи — Василий как там его по отчеству?.. У этого голос моложе.

— Просто не трогайте меня. Посижу, — уронила я лицо на колени, обнимая их руками.

— Смотри ты… солнце вышло!

Я промолчала…

Низкое давление, низкое… это при нем тотальная слабость и темнеет в глазах — у мамы так было. Гипотоник, с возрастом она превратилась в гипертоника — нормальное явление, частое.

— Мне бы попить… малокровие, слабость. Вы местный священник? — медленно подняла я голову и только тогда открыла глаза, взглянула — господи, прелесть какая! Будто святой с иконы — лет шестидесяти, лысина, стопроцентная седина, борода и глаза добрые.

— Настоятель к службе будут, а я здешний протодиакон. Отец Тихон. Вставай дитя… есть и вода, а как же? Давай помогу пройти в храм, негоже в шелках да на ступенях. Шаль только на голову подыми.

Придержав под локоть и усадив меня на лавку, священнослужитель отошел куда-то вглубь помещения. Я огляделась, узнавая все вокруг… подняла взгляд на купол — это он звенел когда-то моей молитвой. Интересно… прижилась аранжировка на манер славянских песнопений? Или же на мое венчание была разовая акция — своего рода подарок от настоятеля?

Славянская тема так-то опасна для церкви, ее истоки в язычестве. Но в то — мое время народ особо и не стремился… ни в церковь, ни к национальной самоидентичности. В понимании нашей молодежи славянская идентичность — атрибут культуры и истории, не являющийся значимым для реальной жизни.

Мужчина протянул мне глиняную кружку с чем-то густо-розовым в ней.

— Держи… я водицей развел вино. Не пресуществлённое в Кровь Христову — попей, — и в ответ на мой непонимающий взгляд пояснил: — Не освящали еще ее отец Николай для причастия. Можно, пей смело. Сил тебе придаст, а там поешь хорошо — Господь и управит твое малокровие, — перекрестился он куда-то на купол.

— А вдруг опьянею? — вдохнула я пряный винный аромат.

— Да с чего? Здесь стопочка всего, да и слабенькое оно.

Я выпила все, что было в кружке, посидела еще какое-то время, чувствуя, как теплеет в животе. Звон в ушах уходил, голова становилась легкой. Посидели, помолчали… опасное для меня место — столько воспоминаний.

— В чем беда-то твоя? — скучал похоже без собеседников протодиакон, — по кому облачилась в скорбное?

— Заставили и облачилась, — кивнула я, запрокинув голову и глядя куда-то вверх, а по большому счету — в никуда: — Беда моя?.. в том, что прежде всего людей в них вижу и неплохих — король, император... И даже герр Людвиг — в нем хорошего много было, но жизнь так мужика исковеркала! Он любил сына — я знаю, точно. Но условности же, приличия все эти! Любил… но даже умирая, ничего ему не оставил, а я вот оставила, — вытерла я глаза и щеки ладонями, глубоко вздохнув:

— Беда моя в том, что чинопочитания и подобострастия во мне нет, отец Тихон — не приучена-с, — горько хмыкнула я, — я к ним, как к людям! Ну и страха получается нет, — встрепенулась я, шмыгнув носом и вспомнив: — Кстати, и перед Богом у меня страха нет — из тех же соображений.

— И каких же таких?.. — с любопытством уставился на меня протодиакон круглыми, как у совы, глазами. Интересно так сложив ладони, будто умоляя… и покачивая ими, кивая еще… Забавный.

Я засмеялась, чувствуя, как мысли мои обретают немыслимую глубину, а изнутри просто распирает огромное желание делиться ими:

— Ну как же? Я верю, надеюсь на Него, отношусь прекрасно… Бояться — лишнее, как излишне и славословие. Господь умен, а разве умному человеку может быть приятен этот приторный елей в ушах? Он и так выше любых похвал, мужчина опять же — обращаться следует кратко и по существу, ценить время свое и других. Он один, а нас вон сколько, — покивала я себе — да, так и есть.

— Любопытно, — задумался протодиакон, — а как тогда быть с установленными молитвами?

— Молитесь, как привыкли, — разрешила я, — прежде всего вы для себя это делаете, а там уж… Сто ите того — захочет Он услышать и вышелушит смысл из словоблудия. Дело же не в словах, а в помыслах... А я же могла помирить их — Фредерика и Людвига! — текли по щекам слезы. Мешали и я быстро стерла их ладонью — промокшими уже перчатками. И продолжила:

— Но главная беда — здесь я хорошо вижу вдаль и ничего — под носом. Будто слепая, я не вижу… и вдруг люди уходят, умирают… И получается — поздно уже, слишком поздно! А я ничего не сделала… или сделала — обидела. Нет, вы же скажете сейчас — кайся. Нельзя! Мне даже думать нельзя… я стараюсь не думать — сожру себя, а потому и не верю. Мне проще не верить, знаете… это меня заставили носить траур — приличия же. А я не верю! Да и поздно уже каяться, — смотрела я в открытые двери.

По склону вниз спускались двое мужчин — один весь в черном, второй в темно-синем мундире с голубым воротником и обшлагами, с красной выпушкой и серебряными, кажущимися издалека белыми, эполетами и аксельбантами. Повернули к храму… Жандарм — уж в мундирах этого времени я разбиралась.

— Поздно, — прошептала, — молитесь что ли за меня, отец Тихон?

Последний раз окинув взглядом храм и глубоко так вспомнила — всеобъемлюще. Сколько всего вспомнила… и возмутилась!

— Не оскверню, не переживайте, — решительно протопала я к клиросу. На вход больше не смотрела.

Мысли метались от глубочайшего отчаяния к злости — яростной, до скрежета зубовного!

Я сорвала голос тогда. И столько времени — месяцы наверное?.. старалась говорить тихо, не напрягая связки. Если и пела детям, то шепотом. Сейчас было фиолетово на все — да будет проба голоса! Похоже, я опьянела-таки, но и это фигня. Помирать, так с музыкой!

И я взмахнула рукой, прикрывая глаза… прости «Алиса», но здесь мне Даша Волосевич ближе. Собралась вся, вдохнула глубоко…

— Звездопад да рокот зарниц,

Грозы седлают коней,

Но над землей тихо льется покой… монастырей.

А поверх седых облаков

Синь соколиная вы-ысь!

Здесь! Под покровом небес… мы родились.

Голос взлетел под церковный купол уже знакомой ему птицей и был встречен здесь, был принят.

— След оленя лижет мороз,

Гонит добычу весь де-ень,

Но-о! Стужу держит в узде дым дереве-ень.

Намела сугробов пурга,

Дочь белозубой зимы-ы!

Здесь! В окоеме снегов… выросли мы.

Я больше не боялась сорвать голос, не боялась уже ничего. Только вытянулась струной туда — к Нему. К небу.

— Нас… точит семя орды, нас… гнет ярмо басурман. Но-о! В наших венах кипит… небо славя-а-ан!

И-и от Чудских берегов до-о ледяной Колымы — всё это наша Земля! Все это мы-ы-ы!

Отразившись от купола, подзвонным колоколом ударил по ушам собственный голос и сразу зазвучал ниже — угрозой, протестом и предсказанием тоже:

— За бугром куют топоры,

Буйные головы сечь,

Но инородцам кольчугой звенит… ру-усская ре-ечь!

И от перелеска до звезд

Высится Белая ра-ать!

Здесь! На родной стороне-е нам помира-ать, — оборвала я песню, открывая глаза, распрямляя плечи и разворачиваясь ко входу.

Слишком резко развернулась, шагнула…

— Ох, да что ж ты! — придержал меня отец Тихон.

Шагнув раз… и два навстречу судьбе, я улыбнулась… постаралась во всяком случае.

— Здравствуйте, господа!

И сознание я не теряла, все слышала, видела, но как-то… смазано, что ли? Суета, голоса, топот… Меня подхватили на руки, я трепыхнулась кажется. Потянули потом куда-то в сторону, встряхнули…

— Алексей Федорович, — прозвучал прямо над ухом сдавленный мужской голос, — прошу прощения, но вы женаты! Коль дело станет, по крайней мере я смогу решить вопрос приличий, так как в браке не состою!

— Полагаете — компрометируем. А перед кем? Отец Тихон подтвердит — помощь в рамках приличий, — насмешливо пророкотал второй мужской голос: — А вы никак жениться сразу вздумали?

— По крайней мере, не стал сразу хватать… могли дать даме отсидеться, — несли меня куда-то.

Похоже, что к карете — взглянула я, разодрав мокрые ресницы. Запряженная одной лошадкой, небольшая, покрытая темным лаком и безо всяких украшений, она стояла за решеткой церковной ограды.

— Куда… куда вы меня везете? — запаниковала я, взлетев в воздух и плюхнувшись на каретную подушку. Огляделась — простая, однако же тюремным транспортом карета не выглядела.

Мужчины остались снаружи.

Того, что постарше — с густым голосом, кудрями и хитрым круглым лицом я уже видела на нашей с Фредериком помолвке, но представлены мы не были, а это важно… А еще мужчине и женщине не полагалось ездить в закрытом экипаже, если они не объединены узами родства. Я вот не знала этого раньше — с королем прокатилась… Но кавалер такого ранга скорее возвысит в общественном мнении, чем скомпрометирует. А здесь… Так может цель императора — как раз это? Раз добром замуж не желаю.

— Государь приказал — к мадам Нессельроде, — коротко поклонился мне человек в черной гражданской одежде, который похоже и нес меня. Этот был моложе — лет сорока. Тот — из вагона… узнала я его:

— Вы!

— Я, — последовал четкий кивок, — позвольте представиться — майор третьего отделения Собственной Его императорского величества канцелярии Тушин Аркадий Архипович. Таисия Алексеевна, вы в состоянии перенести эту поездку — займет не более получаса?

— В состоянии, — дрогнул голос, — только оставьте меня одну.

— Безусловно! Я сяду на козлы к кучеру. Прошу разрешения… — щелкнул он каблуками в сторону того — хитрого.

— Выполняйте, — разрешил хитрый, развернулся и зашагал к храму, где в дверях стоял протодиакон, наблюдая все это безобразие.

Перед тем, как дверка кареты закрылась, я еще успела спросить:

— Постойте! А — Его императорское величество?

— Изъявил желание убыть на прогулку верхами. Не волнуйтесь, все прекрасно, — хлопнула дверка и вскоре карета тронулась.

Я откинулась на подушки, не зная, что и думать — к Нессельроде значит?.. И что — вопросов больше не будет? Ла-адно…

Опять накатила слабость, но уже не больная, а просто усталая. Я пыталась вспомнить — не наговорила ли лишнего там, в храме, но мысли путались. Нельзя мне пить, совсем нельзя. Кажется, есть люди со слабым геном… то ли склонные к пьянству, то ли слабые перед ним — Тая из таких.

Так что — обошлось выходит?

Но — жандармы? Хотя-а… в это время к ним относились со всем уважением. Офицеры Отдельного жандармского корпуса переводились из строевых частей и попробуй еще пробейся… Требования предъявлялись неслабые: окончание военного училища по 1-му разряду, не менее трех лет безукоризненной службы в строю, кроме этого, еще требовалось успешно пройти особые испытания при штабе корпуса. Отбор был жестким, что подчеркивало элитный статус жандармской службы.

Кроме этого что еще я знала? Что разделение жандармерии на политический сыск и исполнительную часть случилось при Николае I. И кажется, Третье отделение как раз и есть высший орган политической полиции, а сам Корпус жандармов скорее придавался ему для силовой поддержки. Точных обязанностей этих подразделений я не знала — как-то не интересовалась в свое время. Но, раз Третье отделение, то мною занимается не уличная полиция, а политический сыск…

По приезду к даче Нессельроде меня учтиво выпустили из кареты, предоставив руку в белоснежной перчатке и проследив потом, чтобы благополучно добралась до входной двери.

— Был рад знакомству… до следующей встречи, Таисия Алексеевна.

Ну да…

— Отчего вы в таком состоянии, что произошло меж вами с Его величеством? — набросилась на меня мадам Нессельроде.

— Склока, свара? — подбирала я определение, — разругались вдрызг. Полагала — в крепость уже везут, в застенки. Позвольте чуть полежу, Мария Дмитриевна — плохо стою на ногах.

— Непременно. Проводите! — прозвучало резко и сухо.

Ожидаемо.

С чудовищной слабостью во всем теле я провалялась почти сутки. Что это было — просто апатия или происки психосоматики? Или я не долечилась толком, а может слишком перенервничала — какая-то причина была же? При мне все это время оставалась Юлия Олеговна — помогала во всем, что требовалось. Я много спала и неплохо ела — на аппетит мое состояние никак не влияло.

Между сном думала, куда без этого? Но старалась все больше о постороннем — например, об изменениях в собственном голосе. Фундаментально его тип — лирическое сопрано, не изменился, да и не мог — здесь влияет не только состояние голосовых связок. Но изменения в тембре точно были. Как неспециалист, я затруднялась описать их, так же, как и понять — временно это или уже постоянно. Затруднение в управлении голосом также чувствовалось, и я не рискнула сегодня взять самые высокие ноты — запросто могла сорваться в визг. Вспомнился Львов с его советом взять уроки пения у Воротникова… кажется…

Но есть ли теперь в этом смысл?

Когда мне резко — не побоюсь этого слова, похорошело, я решила прощаться с мадам Нессельроде. Поблагодарила за радушие, извинилась за беспокойство, которое доставила, понимая, что на этом — все. Я в опале и это еще мягко сказано, а она в ближнем круге. В дальнейшем наше общение, опять же мягко говоря — было невместно.

Но в ответ получила решительную отповедь:

— Останетесь у меня еще на день и приглашаю вас на ужин. Карл Васильевич будет рад новому знакомству — вы заинтересовали его.

— Вы уверены, Мария Дмитриевна? Боюсь, что теперь я поднадзорна Третьему управлению.

Женщина вздернула бровь, весело хмыкнув:

— Вы предостерегаете меня? Меня, Таисия Алексеевна?.. Позвольте уж самой как-нибудь решать — кого казнить, а кого миловать. Ваша компаньонка также приглашена, мне она показалась достойной женщиной.

Я запомнила этот ужин надолго. Понятно, что все было очень вкусно и даже изысканно вкусно. Кроме этого, мы обсудили строительство Императорских конюшен и — о чудо! Оказалось, что параллельно им начинали строить еще и Фрейлинские дома — строительство началось раньше на целых семь лет. И что подвигло?

— Случился пожар в одном из Кавалерских домиков, а государь не терпит беспорядка и некрасивостей в ближайшем окружении. Бенуа срочным порядком делает проект…

Говорили о музыке, и я хвасталась знакомством с фрау Шлиман… Карл Васильевич оказался не только ценителем вкусной еды, но и музыки. Они говорили — я слушала. Даже Юлия Олеговна в состоянии была поддержать разговор, а я нет. И отмазка будто была — выпала из реалий российской жизни за два года, но все равно неловко.

На следующий день я нашла Илью Ильича. Фрейлин на время строительства поселили в левом крыле Большого Петергофского дворца. Прислуга ютилась в двух домиках, которые еще не снесли. В одном из них и жил будущий дядька Димки. Я ужасно соскучилась по сыну, просто ужасно! И по Настеньке, по ее беззубой улыбке. Но дела нужно доделать.

— Илья Ильич, — тронула я мужчину за руку.

Он резко оглянулся, присмотрелся… рассеченную бровь закрывала повязка, но не та, что шила я — другая.

— Помните меня? Таисия Алексеевна… сыну моему уже больше года и на чужбину ехать не нужно — вспомнили?

— Я и не забывал вас, барышня, — улыбнулся кривовато, рассматривая мой траурный наряд: — Родился стало быть… здоров ли, послушен? А назвали как?

— Димитрий, князь Шонуров-Козельский. Здоров, слава Богу, а послушен еще долго не будет думаю. Очень вы нужны мне, Илья Ильич, пойдете дядькой к князю? Вот только убегаете ли за ним? — радовалась я выражению его лица — согласится!

— Жалование ваше обсудим, не обижу, даже увеличу против нынешнего — у вас интерес должен быть. Хозяйка у нас маменька, хоть и строга она, но неплоха — свои люди и то не обижаются на нее, а вы человек вольный. Не сложится — отпущу.

— Здесь распутаться мне время тогда надобно, барышня. Куда подъехать-то? К завтрашнему дню управлюсь думаю, — мне нравилось, как он смотрит — по-отечески, хорошо смотрит.

— Прекрасно! Ждите здесь, заеду за вами завтра ближе к полудню.

Так и договорились. Я еще постояла на разрытом косогоре — внизу расстилался Нижний парк. Я помнила его в густом тумане и преддождевым, когда комары и мыши летучие…

Идти вниз не стала, совсем уж погружаться в воспоминания и расстраиваться точно не стоило. Мне даже Илью Ильича нанимать было неловко — шаткое у меня сейчас положение. Но он нужен Димке, он надежный.

Еще ночь ночевала у Марии Дмитриевны, но спали обе от силы часа два. Вначале из-за моего нового «изобретения» — папки-скоросшивателя и дырокола заодно. Там не было ничего сложного, я отлично помнила эту до примитива простую штуку:

— Вот смотрите, — чертила я на листе, — простая папка, но уже и не так проста — здесь имеется необычный механизм. Видите? Так и так… скобы из толстой проволоки, на которые надеваются листы бумаги. И сходятся они верхним и нижним краями, поэтому страницы можно будет перекидывать одну за другой…

— Но ведь каждую бумагу понадобится продырявить в двух местах, причем точно соблюдая это расстояние меж отверстиями, — заметила Нессельроде.

— А это уже другой механизм — дырокол. Вот так… два пробойника с режущей кромкой крепятся на подвижной верхней его части, — рисуя, от большого старания я даже высунула кончик языка: — Сама эта часть увеличена по сравнению с нижней, чтобы при нажатии на нее получался большой рычаг… А чтобы пробойники выскакивали из уже проткнутых листов, между верхней и нижней частями… здесь вот — пружина… Размер отверстий думаю…

Чертеж был закончен к полуночи, подать заявку на изобретение она собиралась поручить своему стряпчему — на мое имя понятно. А еще часа три я записывала для мадам Нессельроде интересные рецепты маринования мяса для шашлыка.

Забавное было зрелище, наверное — она в платье тяжелого шелка цвета жемчуга. И сама вся в жемчугах, я в атласах… рассуждали о приготовлении банального шашлыка. Дверь однажды приоткрылась, мы оглянулись… молча смотрели на Карла Васильевича. Он тихо прикрыл дверь обратно.

— Кавказ маринует в простокваше, добавляя травы и это вкусно — не спорю. Но опять же — барашек, не всем он нравится. Я — за свиную шею, — доказывала я, — но простокваша это уже… без изюминки как бы, согласитесь? А вот в красном вине к примеру… при тепловой обработке крепость его полностью уходит, поэтому и опасаться не стоит. Для свиной шеи идеально подходят сухие вина, а для вырезки можно взять молодое гранатовое полусладкое вино. Лук, чеснок, кориандр, свежемолотый перец… Будь у меня время и средства, обязательно открыла бы презентабельную шашлычную… со столиками и белоснежными скатертями в саду. С мангалом, где прямо на глазах гостей повар весь в белом готовит на углях. В шашлыке половина успеха — его запах… А этот — с персиками: лимон, мед, сладкая горчица в заправке… или — с томатами? Классический в луке… а в яблочном уксусе? В гранатовом соке с острым перцем… Сколько всего? Всего семь? Боже мой, Мария Дмитриевна… есть еще десяток — самое малое, дайте только вспомнить…

По легенде, Фредерик тесно общался с восточными товарищами из посольств.

Ближе к полудню, очманевшая от недосыпа, я выползала к карете — время поджимало. Юлия Олеговна уже собрала наши вещи, мы быстро позавтракали прямо в комнате и не прощаясь — Мария Дмитриевна просила не будить ее и сделали мы это еще ночью. И сейчас просто вышли из дому к заказанной заранее карете. Лакей прикрыл за нами дверь.

А возле кареты нас терпеливо ожидал майор Тушин Аркадий Архипович. На сей раз в светлой паре и с небольшим саквояжем.

— Доброго утра, Таисия Алексеевна! Намерен сопроводить вас в имение вашей маманьки, позвольте помочь с вещами, … — обратился он к моей наперснице.

— Юлия Олеговна, компаньонка и наперсница Таисии Алексеевны, — присела та, с удовольствием разглядывая симпатичное мужское лицо: — Надолго вы в нашу глушь?

— Э-э… Аркадий Архипович, разрешите вас на пару слов? — отошла я достаточно, чтобы нас не было слышно.

— Объяснитесь пожалуйста, — попросила вежливо и сдержанно.

— Так, а что непонятного, Таисия Алексеевна? — вы моя поднадзорная. В подобном случае в обязанность вменяется сбор сведений о лице, находящемся под надзором и обеспечение размещения лиц, считающихся подозрительными или вредными.

— А я в таком случае — подозрительная или вредная?

— Это мне и предстоит выяснить, — улыбался Тушин, но посерьезнел, увидев, что я опять мнусь, не находя слов.

Блин… собой хорош — и даже усики эти ему идут. И короткая офицерская стрижка… пусть и старше, но вполне себе кавалер. И статусы наши, наверное, особой разницы не имеют. И должность в элитном подразделении…

— Простите… вопрос может показаться вам некорректным — в вашем возрасте майор, это успешное продвижение карьеры?

— Отчего же некорректно? — веселился мужчина, — в моем возрасте давно пора быть начальником какого-нибудь округа, а это звание генерал-майора либо хотя бы полковника. Но я в постоянной словесной схватке с господином Орловым — это всем известно. Не смолчу никогда, если считаю нужным сказать… а иногда промолчать надо бы. Вот и не двигает меня по службе, при себе держит. То ли наказывает так, то ли развлекаю я его своей строптивостью.

— Так это был граф Орлов? — прошептала я, — тогда спрошу прямо — государь решил выдать меня замуж и обещал самого лучшего жениха… во всех отношениях. Это вы? Скажите прямо! Скажите честно!

— Скажу, Таисия Алексеевна… — стал Тушин крайне серьезным, — жениться на детях не в моих принципах, а вы в дочери мне годитесь — что может быть меж нами общего? Я вдов уже семь лет и о повторном браке даже не задумывался. Но за «самого лучшего во всех отношениях» — сердечно благодарю. Только карьера, говорите, подкачала? — смеялись его глаза.

Гос-споди…

Я выдохнула с облегчением, засмеялась и себе. Было неловко, но и легко теперь, свободно… Поднадзорная? Да и ладно!

— Взгляну, где и как вы живете, познакомлюсь с домочадцами — мне необходимо составить полное мнение о вас. Если не затруднит, помогите мне в этом?

Мы выехали в полдень — полчаса опоздания большой роли не играли. Юлия Олеговна внимательно слушала нас:

— А какие еще обязанности вменяются вашей службе? — восполняла я недостаток знаний о жандармерии.

— Сбор сведений о сектах и раскольниках, поднадзорных лицах, статистические данные обо всех происшествиях, контроль за иностранцами, прибывшими в Россию, обеспечение высылки, а когда и задержание отдельных лиц…

— Серьезная работа…

Наше ФСБ? Похоже.

Илья Ильич ожидал нас со своими пожитками — довольно увесистым баулом. Но, если подумать… это и все, что он нажил за всю свою жизнь, служа Отечеству.

Я хотела выйти к нему, но Тушин опередил меня. О чем-то они говорили, и Илья Ильич вытянулся при этом «во фрунт», что-то четко рапортовал, потом предъявил свои бумаги. Багаж был быстро привязан к задку кареты и мужчины разошлись. Один сел обратно в карету, второй заскочил на облучок к кучеру.

— Илья Ильич свободный человек, Аркадий Архипович, — поджала я губы.

— Я прежде всего о его удобстве и пекся, Таисия Алексеевна — там общие темы, живой разговор. А здесь всем нам было бы неловко с незнакомым человеком.

— Вы правы, господин майор, — согласилась Юлия Олеговна, — да и что не говори — он прислуга. Учитесь держать расстояние, Таисия Алексеевна. В разумных пределах это необходимо.

Какое-то время мы молчали, глядя в окна на проплывающий мимо Петергоф. Потом Тушин тихо спросил:

— Та песня… это вы сочинительствуете или у нее есть иной автор? Хотелось бы знакомства с ним. Я, видите ли, славянофил ярый, как и Его величество.

Мы много говорили… интересно говорили — несколько часов в дороге пролетели незаметно. Я и Юлию Олеговну узнала лучше, с самой хорошей стороны — незаметно Тушин выведал всю ее подноготную. Видимо и это мое окружение требовалось изучить.

В имение въехали почти затемно. У меня все дрожало внутри об предвкушения, в разговоре стала невнимательна, смеялась без причины, в окно глазела… Соскучилась ужасно! Никогда еще не оставляла детей так надолго.

Юлию Олеговну сразу увезли в ее имение — совсем рядом, а нас встречала на террасе маменька. Вниз не спускалась. Стояла и смотрела, как мы выходим, достаем вещи, поднимаемся по лестнице к дому…

Поддерживающий меня под локоть Тушин внезапно будто споткнулся на последней ступеньке. Перевел внимательный взгляд на меня… потом обратно. И теперь я назвала бы его… соколиным? Или прицельным. Маменька неловко поежилась, кутаясь в шаль — в домашнем платье, чуть растрепанная… только от детей?

— Майор от жандармерии Тушин Аркадий Архипович, — со значением произнес мужчина и склонился к руке маменьки, которую она протянула по привычке… и сразу испуганно отдернула ее, пряча за спину — без перчатки. Сузив глаза, мужчина распрямился, пристально глядя на нее.

— Елизавета Як-кобовна, — чуть запнувшись, представилась она и сразу засуетилась: — Прошу в дом, мы всегда рады гостям. Прикажу готовить вам комнату и прочие… удобства. Ужин, как только устроитесь.

Уходя ко входу в дом, она оглянулась. Но смотрела не на меня…

Это было любопытно и даже где-то забавно — наблюдать, как просыпается и проявляет себя пресловутая химия. Я чувствовала себя умудренной жизнью пенсионеркой на лавочке, наблюдая за этими двумя.

Скорее всего, я понравилась Тушину — его готовность прикрыть собой ситуацию говорила за это. Вся мизансцена тогда… я не теряла сознания. До этого все происходило на сумасшедшем адреналине, потом — спад… эффект адреналина обычно длится несколько минут. После того, как опасность миновала, следует откат.

Не самые приятные воспоминания из той жизни, но опыт у меня был. А еще интернет, с готовностью отвечающий на любые вопросы.

В ответ на стрессовую опасную или эмоциональную ситуацию следует резкий выброс — адреналин запускает реакцию «бей или беги», мобилизуя организм для быстрой реакции на угрозу.

Я и била… чего уж? Песней, эмоциями била, вызов бросала и отчаянно, нагло нарывалась. Потому что ужасно испугалась... где логика?

Славянский мотив моего возмущенного послания всем без исключения сатрапам, внешность ли чахлая… Или состояние потом трогательно беспомощное, взывающее к мужественности… Но струну какую-то в господине жандарме я затронула, без сомнения. Не претендуя, и тем не менее невольно напоровшись на его внутренние ограничения — возраст избранницы. Маменька же была моей копией… или я ее — в более раннем возрасте. И мне бы молиться на нее, что оттянула на себя нежелательное внимание...

Но, опять же — мне было фиолетово. Любопытно наблюдать — это да… эти обстоятельства непреодолимой силы. Единственно не хотелось ложных надежд для Тушина — маменьке он на один зуб — придет вот только в себя, переспит эту ситуацию. Решать только ей, смотри ты хоть соколом, хоть имперским двуглавым орлом.

А у меня дети. Господи, у меня здесь дети!

Они уже спали, а я сдирала в спешке перчатки, руки тряслись. Осторожно коснулась пальцами дочкиной бархатной щечки… задержав дыхание, тронула губами висок сына. Прижать к себе, обнять, зацеловать! Пальцы зудели, а я тихо сидела рядом, улыбаясь и почти умирая от счастья — мне дали время. Я здесь, с ними.

Может только пока.

А может все не так и страшно.

Я стрессонула тогда. Не с императором, а когда увидела жандарма — четко осознав недопустимость своего поведения (в который уже раз?) и уяснив возможные последствия. Вспомнились кадры из «Сегуна», когда Марико готовилась к сеппуку. Сейчас я понимала то ее состояние — на краю. Прощания и готовности проститься с жизнью. Как и ее, меня не держали потом ноги. Но потрясение это что-то изменило во мне, расставив приоритеты окончательно. И это были мои дети, а еще — я сама. Катись все остальное! Хотелось жить и чтобы на свободе. Для них и себя тоже.

А еще пережитый стресс похоже открыл во мне дар эмпатии — то, что до этого было почти недоступно, чего психика моя опасливо сторонилась.

Вежливый приличный разговор за ужином и их взгляды — быстрые и медленные, будто с трудом, когда смотреть сложно… Как пахнет в столовой, как трепещет занавеска и кружева на груди у маменьки, вкрадчивый бархат токующего мужского голоса, звуки ночного сада за затянутым вуалью окном и слабый треск свечей — все это складывалось в картину, рисовало настроение и общее ощущение себя во всем этом.

Я элегантно орудовала вилкой и ножом, понимая — вот мой рубеж. И мне точно теперь здесь не место. Они создают сейчас свою личную историю — это уже понятно. И мне тоже пора, а для этого нужно с чистого листа… Не грубый набросок в спешке, как до этого, а завершенная и по возможности шедевральная в итоге картина — нежной акварелью… чтобы свое и только свое — без чужого присутствия, указаний и принуждения.

И не знаю — то ли правда Божий промысел и за мной присматривали оттуда, то ли совпадение, что не исключено, но…

Утром во время завтрака поступила «корреспонденция». Именно так огласил это событие конный посыльный из местного почтового отделения, прокричав с улицы:

— Корреспонденция!

— Прими! — велела маменька прислуге.

Корреспонденция в виде опечатанного сургучной печатью пухлого конверта была подана ей на подносе и с поклоном. Изучив надпись, маменька вскользь взглянула на Тушина, сидящего напротив, потом быстро на меня… Как пребывающий в смертельной опасности настороженный зверь, я подмечала теперь малейшие нюансы.

— Потом. Отнеси в кабинет, — велела мама, но…

— Прошу вас предъявить, — прозвучало вежливо, но настоятельно. Маменька вскинула бровь, пораженно взмахнула ресницами.

Хэх, а вот это он зря — наблюдала я с интересом. Прям совершенно напрасно! Теперь даже и не знаю…

— Это ваша обязанность — перлюстрировать письма? Такая вот… служба? — сочился презрением женский голос.

— В ваших же интересах, Елизавета Якобовна, иметь во мне союзника, — настаивал мужской… в свою очередь перестав быть бархатным.

А может ей такой и нужен — чтоб не по одной половице ходил… наблюдала я это представление.

— Таисия, к тебе пишет князь Барятинский, — протянула мне маменька письмо, с вызовом глядя в мужские глаза напротив.

— О, Саша? — обрадовалась я, тут же передав письмо Тушину и попросив прислуживающую за столом девочку: — Принеси, милая, канцелярский нож.

— Брат пишет. Не удивляйтесь так, Аркадий Архипович, опасности для меня в этом послании нет — мы побратались с князем Барятинским еще в Штутгарте. Он далекий наш родич — родство по Рюрику в двадцатом колене у обоих, — объясняла я так подробно еще и для маменьки, которая сидела с непроницаемым лицом:

— Саша не смог быть на моей свадьбе — убыл тогда на Кавказ, но, следуя на воды Бадена со своей подагрой, счел необходимым навестить, зная мой адрес — мы состояли в переписке. Родство дальнее, но зато общность душ полнейшая — мы решили закрепить родство обрядом, поменявшись при свидетелях нательными крестами. Таким образом я уже могла предложить брату проживание в своем доме — передвигался он с трудом, с палочкой. Еще вопросы имеются?

— Пожалуй, что и нет, — уже разреза л Тушин письмо специальным ножом.

Быстро пробежавшись взглядом по его строкам, взглянул на меня все-таки с вопросом:

— Вы просили князя об убежище для себя?

— Что-о?.. — протянула севшим голосом маменька.

— Да с чего? — почти выдернула я письмо из рук жандарма, быстро выхватив его суть — почерк у Саши был четким и разборчивым, с существенным наклоном вправо.

— А-а-а… нет — я писала ему еще из Вюртемберга, до рождения Анастасии. Что намереваюсь вернуться в Россию, на родину, раз уж… там тяжелые воспоминания. Здесь он не убежище предлагает — с чего вы взяли? Предлагает погостить в своем имении в Марьино. Да — столько, сколько мне захочется и чувствуя себя хозяйкой. Но имение родовое, Аркадий Архипович, хозяйкой там я могу быть только распоряжаясь меню на день. Да и то, если иных Барятинских на этот момент там не будет. В хозяйствовании не смыслю, да и прав таких не имею. Смотри те на все это с позиции реальности, а вы вдруг — фантазировать… Зачем мне убежище, когда есть маменька? Но посетить Марьино я бы не отказалась, это в Курской губернии, не так ли?

— Слишком далеко… на носу уборочная страда — я не смогу составить тебе компанию, — волновалась мама, — и надолго оставить имение не могу. Не стоит, Таисия.

— Не волнуйся, не собираюсь сбегать туда без твоего одобрения, да и не свободна я в перемещении, не так ли, господин майор? — жаль, кажется, я вбивала гвоздь… хоронила эти отношения. Хотя была бы совсем не против — нравился мне этот Тушин. И то, что происходило на моих глазах до этого, тоже нравилось. Пускай бы у них сложилось, но теперь уж… все будет сложнее, это точно.

— Кхм... вы ведь не ссыльная, Таисия Алексеевна, — осторожно кашлянул жандарм, быстро взглянув на маменьку — тоже все понимал: — И надзор мой за вами скорее имеет охранную функцию.

— В таком случае — решено! — взялась я опять за вилку и нож, — дайте мне кого-нибудь из своих подчиненных в охрану — не откажусь. Сами же вы нужны подле графа Орлова, как близкий и чрезвычайно просто… необходимый ему человек.

Ага — развлекать того своей строптивостью — не отказала я себе пройтись может и по больному. Ну не станет же целый майор, в самом деле, таскаться за мной по стране? Когда главный предмет его интереса здесь и сейчас внимательно вникает в ситуацию.

— Я хотела бы погостить в Марьино, маменька. Взяла бы с собой Дашу, Грушу и Илью Ильича понятно — благодарю, что разместила ты его достойно, подле князя. Погоды стоят прекрасные, для путешествия годные. А об Марьино слухи ходят самые ошеломительные, будто там истинно рай земной.

— Странно все это, Таисия, — прошептала мама, — только приехав, два года не видавшись…

— Хочу одна побыть, мама, — отложила я приборы, — мне пережить надо, смириться, осознать. Молча, в тишине — без любого общества, прости, — сглотнула я тяжело — пережало горло.

Все правда. Мне нужно было пространство, нужно было время. Права она — я хотела бы быть сама себе хозяйкой. Как-то организовать свое будущее и успеть сделать это до окончания траура — не дай Бог император настроен серьезно и правда собирается обезвредить меня таким образом.

Я сильно сомневалась, что он в курсе наших с Костей отношений — все было бы иначе. Скорее только подозрения на основании тех еще наблюдений… и свадьба моя скоропалительная из тех же соображений — печально улыбнулась я. А раз вышло тогда, то почему бы и сейчас не запихнуть меня в брак, устранив пускай и предположительную, но угрозу? Что там у него для сына — очередная невеста или еще какие планы? Родительская забота, желание предотвратить опасность неправильных отношений?

Я понимала его. А, пожалуй, и причину вот этой ситуации с надзором тоже. Как и любому мужчине, ему нужна была определенность и конкретика. Как тому же отцу Иоанну, духовнику Ольги. В отношении срочных мер по борьбе с холерой он поддержал меня сразу — выглядело разумно. Но что касаемо предсказаний на будущее, ему требовалось подтверждение. Хоть какое-то, хоть что-то. И теперь он ждал — найдут золото на Аляске или нет.

Соберись я тогда и назови французскую революцию, как пример своей правды... Но психи, нервы, гормоны. На что сподобилась, на то и сподобилась.

Так что император, скорее всего, тоже ждет подтверждения моим словам и это Польша. Не так и долго ждать, вполне себе терпимо — подойдет там к нему австро-венгерский император с просьбой о помощи или нет? А оттуда и плясать станем… тогда и решение обо мне будет принято окончательно. А пока — вот так. Граф Орлов из ближайшего своего окружения выделил… и да — скорее всего, все-таки охрану. Подтвердится все — и я ценный веник.

Рассказывать Орлову он ничего не стал — элементарно не успел бы. Значит просто велел присмотреть, взять под надзор то есть. Истерила я получается зря. Много чего я здесь делала зря...

— Благодарю за вкусный завтрак, маменька, — встала я из-за стола, — Аркадий Архипович, не составите мне компанию для прогулки в саду? Есть разговор, — небрежно поправила я складки летнего платья с юбкой из полосатого черно-белого шелка. Корсаж был черным — я отчаянно искала компромиссы, не желая полного траура. Убивало это, будто накликать боялась… носила его вынужденно, через силу. Свечки в церкви о здравии ставила.

— С радостью, — быстро встал мужчина из-за стола, — если Елизавета Якобовна не против.

— Отчего же я могу быть против? — мрачно усмехнулась маменька, — Таисия свободна в своих делах и желаниях. Но в последствия разговора, надеюсь, буду посвящена.

— Непременно, — поцеловала я ее в щеку.

Этим утром я познакомила Диму и Илью Ильича. Постаралась сделать это грамотно — мужчина присел на корточки, улыбался, говорил тихо — все по инструкции. В результате ребенок весело показал ему уже имеющиеся зубы и полез смотреть что там под повязкой. Сейчас, уже накормленный, он гулял в саду под присмотром Даши и дядьки. Груша степенно прогуливала в коляске Настеньку.

— Удивительный экипаж, впервые вижу такой, — остановился Тушин, изучая коляску.

— Собран в Пруссии — город Цайтц, в мастерских Альберта Нетерра. Аркадий Архипович, я вижу ваш интерес к моей матушке — мужской интерес, — не стала я затягивать.

— Кхмм… — быстро взглянул он на меня, — пожалуй, что… отрицать и не стану, Таисия Алексеевна.

— Вы мне нравитесь, я могла бы посодействовать. Видите ли… маменька не настроена на брак. За ней ухаживал и настойчиво очень хороший человек, также вдовец, врач и мужчина весьма видный, но…

— Причины, по которым Елизавета Якобовна отказала ему? — сразу прозвучал вопрос по существу.

— Ее самодостаточность, если угодно… если вы понимаете о чем я. Зачем ей брак? Мужчина, это дополнительные хлопоты и сложности, а ей их и так хватает с хозяйством. Вы видели село? Ах, да — мы проезжали его уже вечером… Ну так посмотрите потом — это не те русские селения. Сказался прусский опыт и еще ностальгия полагаю. Везде здесь порядок — дороги отсыпаны, изгороди аккуратны, крыши не дырявы, люди не ходят в отрепьях. Она даже строит дома для крестьян, отличившихся особенно усердным трудом… К примеру, дочь Даши — нашей травницы выдали замуж по любви и за человека достойного — пасечника, а в подарок молодым был выстроен дом. Вы удивитесь, но это фахверк. Маменька скучает по родине, пусть и никогда не признается в этом.

— Отчего же… вполне понимаю ее — с возрастом подобное только усугубляется. Но вы сейчас не о том, — гарцевал в нетерпении кавалер.

— Нет, я как раз о том самом — в ней не воспитано отношение к крепостным, как к скоту. В Германиях труд любого человека оплачен и качество его напрямую зависит от личной заинтересованности. Маменька это понимает и имение ее процветает. Насколько я знаю, как и везде в Псковской губернии, предпочтение отдается выращиванию льна. Его, как правило, продают закупщикам, только убрав с поля — во Пскове есть льнопрядильная фабрика. Но выгоднее производить ткань самим. Всегда выгоднее быть не сырьевым придатком, а производителем и продавать готовый продукт самому, без посредников. Так он дешевле и более конкурентоспособен. Маменька так и делает. Как и везде, уборка льна, мятьё, трепание и чесание производятся вручную, но дальше ею закуплены механические устройства — самопрялка и ткацкие станки. Я к чему? Она умна, предприимчива…

— Вы пошли в нее. Но она одинока! — припечатал мужчина.

— Отчего же? С ней был Миша… Михель фон Тромменау. Маменька знатного прусского рода — вы знаете это? Сейчас она учит племянника за свой счет в престижном учебном заведении. То есть, и денег вполне хватает. И не одинока она — с чего? Женщины не настолько нуждаются в мужском обществе. Миша убыл, прибыли мы. Зачем ей мужчина, который станет претендовать на ее власть, время и деньги, чего доброго?

— Время — безусловно, власть она и сама отдаст, — цедил сквозь зубы жандарм, — что касаемо денег, я легко прикуплю рядом еще парочку таких же имений, случись в том необходимость. Не стоит подозревать меня в меркантильности, Таисия Алексеевна.

— Я просто объясняю. Все это может перевесить — налаженная благополучная жизнь против того, что еще под большим вопросом — пускай даже влюбленности… маменька сильная женщина, она просто запретит себе вас.

Как запретила себе я. Забавно… откуда такое сходство, такая внутренняя похожесть без кровного родства и родительского воспитания соответственно? Та моя мама нуждалась во мне больше, чем я в ней. Да и нуждалась ли я? Отдавала долг, любила, но нуждалась вряд ли. Вот уж действительно — там была полная самодостаточность.

— К чему тогда разговор, Таисия Алексеевна? У вас есть какие-то соображения, раз вы желаете помочь мне?

— Не вам, вы никто мне… простите уж, Аркадий Архипович.

— Но вы сказали, что нравлюсь вам? — не уловил моего настроения собеседник. Улыбаться в ответ я не собиралась.

— Преувеличила, простите — производите хорошее впечатление. Для остального нужно время и возможность узнать вас лучше. Я хочу дать все это маменьке, пускай у нее будет время и возможность разобраться в себе, узнав вас лучше. Нет — значит нет. Переть нахрапом и диктовать ей свои желания не получится, а в остальном… посмотрим, на что вы окажетесь способны. Я уеду в Марьино, предоставив вам стратегический простор для ухаживаний. Отпусти те меня туда — мне это нужно. Сбегать мне некуда — в Европах неспокойно, а скоро будет и вовсе плохо. Марьино нужно мне, — повторила я, — маменька так же, как и император, настаивает на моем замужестве. Мне нужно время — отдохнуть от чужих требований, влияния… подумать, как именно я хочу и могу устроить дальнейшую свою жизнь.

— Когда вы планируете поездку?

— Как можно скорее. Пробыть там планирую месяца два — до конца сентября, — задумалась я, — но это не окончательно. Дайте надежного человека в сопровождение, я буду только рада. Но желательно, чтобы он был солидным и в возрасте.

— Понимаю. Еще одно — Юлия Олеговна… — задумчиво предположил Тушин, — предложите ей эту поездку. Очевидно же, что о компаньонке вы не подумали.

— Дороговато станет, — закусила я губу, — не то, чтобы я сильно ограничена в средствах, но новых поступлений еще ждать и ждать.

— Я сам оплачу ей услуги компаньонки! — решительно развернулся ко мне мужчина всем телом.

— Я-то соглашусь — почему нет? — пожала я плечами, — а вот с маменькой подобный командный тон недопустим, только оттолкнете ее этим.

— Простите, вы правы…

Этот день выдался утомительным и хлопотным. Тушин попросил показать имение, возможно рассчитывая остаться с дамой наедине, но фиг вам! Я тоже хотела посмотреть — лучше один раз самой увидеть и желательно в подробностях, а не мельком, проездом.

Оказалось, что выращивали здесь не только лен, но и озимую рожь — больше половины всей посевной площади. Немного пшеницы — для себя, яровая культура овса, кормовой ячмень…

— Отчего же — кормовой, Елизавета Якобовна? — интересовался Тушин.

— Пиво варить не обучена, — отрезала та, — а здесь у меня гречиха. Сею ее на самых худших землях… глушит сорняки, рыхлит землю…

Поездка оказалась полезной — я четко поняла, что чего точно не хочу, так это заниматься земледелием. Выращивать коз и коров тоже. В принципе, я понимала, что такое промывать шерсть, чесать ее, красить луковой шелухой, ореховой скорлупой, зверобоем… Но дальше не особо вслушивалась, уже определившись, что сельское хозяйство — не мое.

А вот рассмотреть деревню было интересно.

Старую русскую деревню я помнила такой, какой она была на ранних фотографиях — с потемневшими от времени бревнами подслеповатых «черных» изб, покосившимися заборами… но что показалось действительно удручающим — ни кустика, ни деревца рядом с домом или на общей улице. В чем дело — непонятно, но факт.

Но то ли фотографии врали… здесь, кроме любимых похоже местным людом рябин и черемух, росли кусты калины и черной смородины. Виднелись и плодовые деревья. Избы крыли соломой, но это не о бедности — частенько и дворянские усадьбы крыли ею же. А избы — да, они были темными, но убитыми не выглядели. Глинобитных же со скромной расшивкой в технике фахверк я насчитала одиннадцать штук — целая улица. Похоже отмечать так добросовестный труд стали еще при папеньке.

Вечером после ужина, уложив детей, я зашла в хозяйскую спальню. Маменька готовилась ко сну — в капоте на ночную сорочку сидела перед зеркалом. Ее горничная — средних лет, полненькая женщина, расчесывала барыне волосы на ночь.

— Выйди, Алена, можешь быть свободна, — велела я, — я сама здесь...

— К чему это, Тая? — насторожилась родительница, не протестуя, впрочем.

— Хочу без лишних ушей, — уже водила я щеткой по ее волосам.

— Ты о поездке? Я спокойна, только когда вы на глазах. Странность какая! Пока ты там была, как-то даже в голову не приходило. Привычна уже — когда ты в Смольном… А здесь будто с ума сошла, — прикрыла она глаза.

— Заскучаешь без нас? Тошно тебе тут одной?

— Вот-вот! Скажи еще — по-хо-ро-ни-ла себя для общества и света, — хмыкнула она.

— Не скажу. Но к господину жандарму все-таки присмотрись.

— Жандарму, Тая! — дернулась она.

— Осторожно, полголовы выдеру!.. Да, мама — к жандарму. Отчего такое предубеждение? Ты не революционерка, а сотрудники ведомства графа Орлова не столько «карают и не допущают», сколько работают над совершенствованием чиновничьего аппарата, чтобы тот в полной мере служил интересам государства.

— Не сватай меня, Тая, — тоскливо вздохнула маменька, разглядывая себя, впрочем, в зеркале и поправляя волосы надо лбом.

— Ни в коем разе! — отмахнулась я, — еще и вечером — ты что? Принимать серьезные решения ночью нельзя, ночь плохой советчик.

Прозвучало, наверное, слишком печально, потому что она отобрала щетку, встала и обняла меня.

— Я знаю как это — терять… — и сразу заговорила живее, будто затирая тему: — А Димитрий-то, Димитрий наш!

— Что, мама? — улыбалась я.

— Бабенькой меня назвал! Бабенька… это же такая прелесть, не находишь?

— Нахожу. Я поеду в Марьино, мама.

— Езжай, — расстроено взмахнула она рукой, — иди — поспи… день был суетным. Завтра договорим, дай мне примириться со всем этим.

Поцеловав ее на ночь, я ушла.

А через неделю мы уже выезжали — поездом из трех экипажей. Две обычных кареты и одна большая дорожная — похожая на ту, в которой я ехала когда-то в Вюртемберг.

Поездка в Польшу действительно планировалась. Причин было много, в том числе волна революционных выступлений в Европе и мартовский императорский манифест в связи с этим — он получился немного… слишком. Непререкаемый и даже ультимативный тон вызвал недоумение в Европах и опасения в самой России.

Предназначено же обращение было в первую очередь полякам. Все случилось очень некстати… совпало крайне неудачно: в начале 48 года император решил лично заняться польскими дворянами и проверить их отношение к государственной службе. Приказал составить списки поляков в возрасте от 18 до 30 лет, которые прошли проверку дворянского достоинства, но нигде не служили. На основе этого списка запретил этим людям занимать какие-либо посты в Польше или Западных губерниях.

И не было здесь сложного умысла — он всего лишь стремился приблизить управление Царством Польским к общеимперскому порядку.

Конечно, последовала волна недовольства, а революционная ситуация в Европе только подстегнула его. Плюсом к таким неприятностям шла засуха этого лета. Неурожай угрожал многим губерниям, в том числе Малороссии и Польше. Пожары настигали город за городом, а с началом лета проснулась холера. Вспыхивала отдельными очагами и, хотя и не продвигалась в глубь страны, однако же требовала средств и усилий. В стране отчаянно не хватало денег и опять Штиглиц шел с протянутой рукой к Ротшильду…

Трудное время.

К «предсказаниям» Шонуровой всерьез император не отнесся. Она ошибалась даже в ближайших: «очень скоро» в Польшу он уже не собирался в связи со всеми этими сложностями — теперь только к концу следующей зимы. Прозвучало правда еще одно — в сентябре вспыхнет венгерское вооруженное восстание? Это уже была бы причина прислушаться, что случится вряд ли. Ее заявка на личную победу над холерой опять же — давала повод сомневаться и во всем остальном.

Это было даже не смешно. Возмутительно!

Победа эта случилась благодаря усилиям огромного числа людей. Но главное — многолетним наблюдениям, которые похоже все-таки именно у немцев получилось сложить воедино. Далее последовал вывод, но и его сделали бы раньше или позже… не они, так кто-то еще. Что чистота неотделима от здоровья, можно было предположить еще в 1778 году — французы собрали тогда в Тулоне мощнейший флот, чтобы раздавить британцев. Преимущество при этом имели такое, что предстояла не война, а избиение младенцев.

Британские корабли всегда сверкали чистотой — матросы каждый день скребли палубы морской водой с песком. А у французов — грязь, влага, гниющие объедки меж досками. Через пару недель по кораблям пополз тиф… Британцы готовились к последнему бою, а французы даже не вышли из порта — экипажи слегли. В итоге — шестьдесят шесть грязных кораблей проиграли тридцати чистым, даже не встретившись в бою.

Каждому открытию есть предпосылки, но привести к нему должны определенные обстоятельства. Вполне возможно, что и внезапное озарение, как в этом случае. Но отнюдь не Шонуровой — оказалось, что этим летом в клиниках Вюртемберга законодательным порядком были введены нормы чистоты, и приняты единым днем они не могли быть — явно же к подобному шагу долго и кропотливо готовились.

Но пускай будет так — он дождется осени, все будет зависеть от сентября. Возможно, и от весенней поездки в Польшу. Если венгры действительно возьмутся за оружие… но загодя об этом он предпочитал не думать — чертовщину не любил и даже побаивался ее, в чем никогда не признался бы, разве что себе самому.

Но Шонурова позволила себе слишком многое. Слишком… сдержался тогда он ценой невероятного усилия. Не потому, что поверил бреду, что услышал от нее, а скорее вопреки ему… ограничился надзором. Пока — надзором.

Только из-за Кости.

Прошло много времени, у него уже случилось после этой девицы крымское увлечение… глубокие чувства к фрейлине позади. Но они были — самые первые, а значит сильные. Получи сейчас Шонурова по заслугам за свою дерзость и, вполне возможно, Костя не простит этого отцу — и так имел обиды по этому поводу, только-только у них наладились отношения.

Поэтому и устранить эту особу следовало мягко, но неотвратимо.

В один из дней еще в начале лета Орловы давали прием в своей загородной усадьбе в Стрельне, куда была приглашена и царственная чета. Государь любил бывать в этом поместье, где шеф жандармов вместе с женой Ольгой Александровной принимал весь Двор и избранную часть петербургского общества.

Николаю Павловичу нравилась эта семья, а Костя, кстати, всегда был в прекрасных отношениях со своим одногодком сыном Орлова Николаем… В самом конце приема, когда завершился последний танец, а император и императрица должны были удалиться в выделенные каждому из них покои, Орлов, отводя взгляд, попросил о разговоре.

В отдельном кабинете пригласил императора присесть.

— Не тяните, Алексей Федорович! Уже понимаю, что ничего хорошего не услышу, — сел в кресло император так резко, что скрипнули о паркет его ножки.

— Возможно, что и яйца выеденного не стоит… но Константин Николаевич зачастил в Балаклавский Свято-Георгиевский монастырь.

— С целью? Это ведь где-то там, совсем рядом?

— В том и дело… цели, кроме очевидных, неизвестны. Сам монастырь находится на мысе Фиолент и ранее считался «флотским», как место пребывания флотского духовенства. Сейчас он обновлен… — все тянул Орлов.

— К делу!

— Великий князь интересовался условиями пострига — глупость же… не находите?

— Пострига… для себя? — подался к нему император, — глупость полагаете?!

— Возможно просто любопытство. И глупость, конечно, так думать — для него это невозможно, да и не в духе это Великого князя… с чего? Постриг для мужчин возможен лишь после тридцатилетия и решение принимается не настоятелем, а епархиальным архиереем, который в свою очередь отправляет…

— С какой стати… — выдохнул Николай, — Великий князь набожен и очевидно же — нуждается в духовном окормлении. Отец Василий позволил ему искать в Крыму временного духовника, — держал себя в руках император, только пальцы до боли сжимали деревянные перильца кресла.

— И я думаю так же, государь, — и себе натужно выдохнул Орлов, — кроме того, без вашего дозволения подобное и невозможно.

— О чем вы? Слышать не желаю! — встал император.

Абсурдность подобного предположения была насколько явной, такой неуместной…

— Как часто? — уточнил он уже в дверях.

— Шесть раз с прошлой осени… по нескольку дней.

Покачав головой, Николай вышел из кабинета. Глупость, конечно, подобное предположение, но странность во всем этом была. И должны быть причины.

Отмена поездки в Польшу этой осенью ставила под вопрос переговоры с еврейским купечеством, но не беда — чем дальше от Одессы, тем сговорчивее будет эта братия. Заодно выяснится и с этими странностями… — напряженно соображал он.

Фельдъегерской почтой было отправлено распоряжение о месте для обсуждения соглашения, а может и подписания договора по строительству железной дороги в Западных губерниях, если договориться удастся. И вести переговоры будет Великий князь. Конец августа император полагал достаточным сроком, чтобы участники переговоров успели получить распоряжение, подготовились и прибыли в столицу.

Когда во время очередного доклада Орлов вдруг доложил, что Таисия Гогенлоэ-Ингельфинген изъявила желание убыть на несколько месяцев в Марьино Курской губернии, Николай пораженно замер, вперив бешенный взгляд в шефа жандармов.

— Удивительно… вы станете докладывать мне не то, что… а об каждом желании этой особы?! — набирал силу его голос.

— Прошу прощения, — сконфуженно пробормотал Орлов.

— Не возражаю! Пускай едет, но более монаршее внимание подобными мелочами не отвлекать. Что далее по списку?..

Костя прибыл в середине августа. Двор готовился к переезду в столицу, но еще находился в Петергофе. Радостная суета встречи, разговоры потом — серьезные мужские и легкие в дамском обществе… бал в честь прощания с летом — небольшой, почти семейный…

Вместе с Великим князем прибыл его адъютант — красавчик Баташев, даже с одной рукой умудрившийся оставаться в безукоризненном образе. Пользовался популярностью у дам, не сидел ни единого танца, хотя один рукав мундира и был заправлен на ремень.

Император наблюдал — Костя тоже танцевал, приглашая фрейлин, Мэри, статс-дам. Говорил что-то, улыбался, но не веселился… Озабоченность свою объяснил пожарами, которые видел в пути. Полагал необходимым законодательно внедрить херсонский опыт Пестеля по борьбе с ними. Отец соглашался, кивал, любуясь сыном — адмиральские эполеты шли ему необыкновенно... и одновременно тревожась — что-то царапало, что-то здесь было не так.

В этом сентябре Константину должен был исполниться двадцать один год. Он заметно возмужал и раздался в плечах. Гладко выбритое лицо будто слегка вытянулось, исхудав. Как всегда, был сдержан и ровен. Слишком, пожалуй, ровен и сдержан. Нежен с матерью и приветлив с братьями, но…

В тот раз император постепенно успокоился по поводу флотского монастыря. В конце концов паломничества в Тихвинский монастырь, монастырь преподобного Саввы Сторожевского и не только… царской семьей предпринимались и ранее. Но ровность эта в собственном ребенке настораживала… чувство такое, будто при прекрасном отношении к семье, Костя держал теперь меж ними и собой некое расстояние. Существовал некий барьер или недосказанность… о себе в таком возрасте император подобного не помнил.

Хотя… каждый мужает по-своему? В любом случае разговор был нужен.

Вызвав сына из душного зала на прогулку в Верхний парк, получил немедленное согласие. Гомон голосов, запах духов, перестук каблучков и шелест шелков остались позади вместе с внимательными взглядами. Сейчас они были лишними. Широкие дорожки Верхнего были почти пустынны, от Большого дворца доносилась музыка — играли мазурку…

Степенно вышагивая по дорожке, император зашел издалека:

— Я просил Святой Синод назначить отца Василия и ко мне духовником… к декабрю полагаю вопрос решится. Ты постишься время от времени в Балаклавском монастыре, паломничеством подобное не назвать… стало быть нашел наставника и духовно окормляешься там?

— А тебе уже и доложили? — усмехнулся сын, — но не Петр Денисович — он предан мне. Стало быть, опять Орлов?

— Так безопаснее — после всего, — согласился отец, — к чему ты интересовался монашеством?

Костя покачал головой… долго думал, разглядывая фигуру морского бога в короне и с обязательным трезубцем в руке, струи фонтана, тревожащие гладь большого центрального бассейна… Отец не торопил, и в конце концов дождался ответа:

— Искал там духовных сил. Разочарован в себе, — жестко прозвучало вначале, — возможно, или даже скорее всего, ты скажешь — глупость все… — остановился Константин, заглядевшись в красиво подернутое облачками предзакатное небо: — Когда-то я поклялся хранить себя в чистоте, соблюдая своего рода… духовную гигиену — для себя, для будущей жены. И все испортил. Не этого я хотел… и хочу не этого, а единственного человека, свою женщину! — прозвучало отчаянно, пускай и почти шепотом.

— Это… все та же фрейлина Шонурова? — осторожно уточнил отец.

— Не Шонурова… — усмехнулся, прямо взглянув на него сын.

— Она благополучна, насколько я знаю… Прекрасно! Тогда я понимаю тебя, — вздохнул Николай, — стремление не запачкать себя сторонними связями только похвально, но случаи могут быть разными. Себя винить не стоит, а женщине своей будешь верен… как захочешь и сколько захочешь. Ты ведь о браке или есть кто-то… сейчас? Костя?

— Буду верен, обязательно, — кивнул тот, — но так всепоглощающе, слепо, абсолютно — так больше не будет. Я еще мало пожил, но понимаю, что чувства настолько большой силы… не обязательно любовь — любые… Есть их вершина, и есть потом то, что всегда будешь сравнивать — подобное, но уже не совсем то, — звучал его голос так, будто сказанное сейчас не просто обдумано и не раз, но и выстрадано:

— Не волнуйся обо мне, — хмыкнул отстраненно, — хотя мысль о монашестве, признаюсь, была… в отчаянии. Настоятель объяснил, что постриг мало того, что невозможен, а будь и возможен — не выход. Гостить к себе звал, вот и гощу... Та моя слабость позади и была мимолетной — не волнуйся, — повторил уверенно, — все прошло. Радости только нет.

Теперь молчал отец.

Такой откровенности он не ожидал, и она была бы приятна, не горчи так. Другое дело, когда ребенок делится своей радостью… Он и сам собирался быть откровенным — куда уж откровеннее. И, кажется, это будет к месту именно сегодня — лучше времени просто не выбрать.

— Нельзя строить свою жизнь на таком хлипком фундаменте, как отношения с женщинами, пускай даже одной — особенно одной. Меттерних…

— Смещен с должности канцлера Австрийской империи в марте этого года… сейчас ты хочешь говорить о нем? — отвернулся Костя.

— Об одной роковой даме, — усмехнулся император, — герцогиня Саган, дочь Петра Бирона. Есть и прочие титулы… но ее уже нет среди нас, к счастью. Так вот… это было явление необыкновенное. Умна, как мужчина, прекрасна, как ангел, и опасна, как сам дьявол. «Когда она говорит, слушаешь, забывая дышать. Когда молчит — хочется говорить, лишь бы услышать ее ответ». Знаешь, как еще о ней говорили? «Берегитесь ее, такие женщины не проходят бесследно». Меттерних с ума по ней сходил, хотя она ему изменяла, ни во что не ставя. Бросала, возвращалась… вертела им. Меняла европейскую политику, даже не касаясь бумаг. Великий человек, он до сих пор считает великой ее — шлюху по сути своей… прости за грубость. Она изменила его, заставив наделать ошибок. Дарила себя, говорят, ничего не прося взамен — из любви к искусству. Сравни теперь ее и свою мать — кого из них выбрал бы ты? Ты женишься когда-нибудь на женщине достойной, родишь с ней законных детей… и сядешь на трон, Константин, — даже не повысил он голос.

Костя молча посмотрел на него, вздохнул.

— Ты не ослышался. С Сашей я уже говорил.

— И — что? — прозвучало словно через силу, хрипло.

— Как и его дядя когда-то, он готов отказаться от правления, но только под благовидным предлогом — это следует продумать. Саша испуган тяжестью ответственности, не уверен в своих силах, а попросту — боится власти. Не спеши, — остановил он сына, — когда-то я был на твоем месте и отбивался от короны всеми силами. Не был готов и не хотел ее, но смог.

— Но — закон? — ровно уточнил сын.

— На твоей стороне, он предполагает варианты.

— Всегда наследует старший сын — так сказал дед.

— Да, но есть всемирная практика законности, где ты имеешь особый статус, который дает преимущество перед Сашей, родившемся до восшествия отца на престол. Дети-порфирогениты обладают несомненным правом на императорский престол, даже вопреки принципу первородства — примогенитуры. Это объясняется тем, что рождение их несомненно — рождение наследников помазанника божия и имеет сакральный смысл. Ты дан державе Богом, нужен России и мне. Надеюсь, что еще не скоро уйду и объявлять о тебе, как о цесаревиче, мы также пока не стали бы. Живи, как жил… женись не по моей указке, выбери сам, но условия ты знаешь… Не великая, пускай бы и во всех отношениях, но правильная и надежная женщина рядом позволит отдавать все силы правлению и державе, как отдаю их я.

— Но ты любишь мать, — отстраненно заметил Константин.

— Полюбишь и ты, только выбери правильно. Любить можно не раз и даже не два. Ты прав — это будет иное, ты станешь сравнивать, но не обязательно сравнение будет в пользу первого чувства.

— Я могу отказаться?

— Да. Но в любом случае, я хотел бы видеть тебя здесь и как можно скорее. Лазарев болен… Мандт будто бы подобрал ему лечение, и это то, чем последнее время он увлекается особенно сильно — диета. И будто она даже работает — бульоны из чудского ерша, пустые жидкие каши… Михаил Петрович в строю, но и ему ты нужен — у Лазарева полно прожектов относительно флота.

— У меня их не меньше! Но — Севастополь? — сел Константин на скамью, вцепившись в ее край обеими руками, будто найдя для себя еще одну опору.

Император присел рядом.

— Допустим… сейчас мы просто допустим, что нападение на него случится. Но будучи на стороне нападающих, неужели ты ограничился бы только им? Если можно безнаказанно обстреливать с моря ту же неукрепленную Одессу… а войска того же Шамиля безусловно окажут поддержку при высадке десанта на Кавказское побережье. Выиграть войну нельзя, укрепив один город, Костя. Лучше бы ее предотвратить, и мы сделаем это вдвоем… попытаемся, раз ты так в нее веришь.

Нервничая, император поправлял перчатки — палец за пальцем…

— И ведь не так сам Севастополь всегда был твоей целью, как замена парусного флота паровым и броненосным. И вооружение… кстати, Костя — Шкурятин… твой друг испытал свое изобретение, оно уже здесь. Завтра мы с тобой увидимся с ним, увидим, что там получилось — скорострельность будто и вправду запредельная. Жалую его тогда графским достоинством, как и твоего Баташева… И пушки, Костя — я артиллерист, не моряк и прекрасно вижу их несовершенство… Максимилиан убедителен. Еще Главный комитет по устройству сельского состояния полагаю создать и возглавит его Бисмарк…

— А он об этом знает? И отчего именно он? — засмеялся Константин, покачав головой.

— Посмотрим… оттого, что нам так нужно? — улыбнувшись в ответ, стал отец опять серьезным: — Ты можешь отказаться — принуждать не стану. Власть следует принимать осознанно, если не будучи готовым к ней, то хотя бы понимая всю тяжесть ответственности. Но согласись ты, и далее последует по сути своей соправление — я буду готовить тебя, прислушиваться к тебе…

— Я согласен, — ровно произнес Константин, — но пока без огласки. Дай мне еще время — определиться окончательно.

— Слава Богу! — перекрестившись, побледнел отец, — дай отдышусь…

— Плохо? Воды?

— Вон ее сколько. Просто еще немного посидим. Вечер хороший, — запрокинул он лицо, подставляя его ветерку.

— Да уж… — взглянул Костя на закат — спокойный и тихий, розовый с золотом. Без кровавых красок.

Пускай бы это был знак.

В Марьино мне надо было попасть вот просто «кровь из носу». С какого такого... чтобы кратко и внятно — объяснить я не смогла бы и самой себе. Любые оправдания такой импульсивности и порывистости при грамотной анализе не выдерживали никакой критики. Поэтому в дороге тревожность моя только усилилась — мучала совесть и зашкаливала ответственность. Все эти люди — пять человек взрослых и двое детей пустились в не самый близкий путь и переносили определенные тяготы путешествия по моей прихоти. Если бы кто-то из них заболел в дороге, я, наверное, не пережила бы — настолько себя накрутила.

Но все обошлось.

В Марьино добрались в один из теплых августовских дней ближе к вечеру. Распоряжения о приезде фрау Гогенлоэ-Ингельфинген со свитой… с юмором или нет, но в письме-инструкции управляющему имением так назвал меня Саша — я склонялась к тому, что все-таки с юмором… для краткости местные именовали меня потом «фрау». Но главное — распоряжения эти были отданы. Нас не то, чтобы ожидали с нетерпением — с чего? Но во дворце приняли и разместили со всеми удобствами.

Я плохо запомнила тот вечер — как выгружались, знакомились с местным управляющим, обустраивались, что-то ели… думаю, ожидаемо последовал откат. Так, наверное, приходят к финишу марафонцы — философия восприятия мира меняется. Понятно, что всё зависит от поражения или победы — я победила. Кого или что — неважно, но мы были на месте.

Полностью приняла этот факт я только ранним утром, когда уже могла воспринимать действительность более-менее адекватно.

Дети еще спали — их я проверила первым делом. Дом, а скорее все-таки дворец был очень большим и мне, Юлии Олеговне, Диме с дядькой, Настеньке с Грушей и Дашей и пожилому жандарму Ивану Егоровичу достались каждому отдельное помещение. Детские комнаты примыкали к моим покоям с разных сторон. Проснувшись и накинув на ночную сорочку халат, я сразу прошла туда.

Было уже достаточно светло, хотя солнце еще только всходило — самое раннее утро.

Настенька спала в коляске — кроватку для нее только должны были поставить. Небольшой письменный стол няньки уже использовали, как пеленальный — на нем расстелено было одеяльце и стояли склянки с кипяченным маслом и крахмалом. Даша и Груша спали, разместившись на одной кровати. Здесь все было прекрасно, и я тихо прикрыла дверь.

В комнате Димитрия дело обстояло хуже — ребенок занимал кровать, а Илья Ильич почему-то спал на полу, бросив на ковер только подушку. Вечером я не вникала в подробности обустройства каждого из нас — виновата, но и сейчас будить его не стала. Возможно, на службе мужику приходилось спать и просто на земле. Но о детской кроватке и здесь нужно было договариваться.

Во дворце было тихо, предрассветно тихо… я бы сказала — очаровательно тихо. Или даже волшебно.

Я толком не выспалась, но что-то не давало вернуться в постель. Может, как раз эта тишина и одиночество — пускай и временное, но позволяющее осмотреться и что-то понять об этом месте. А может и о себе.

Еще вечером в разговоре с управляющим выяснилось, что Барятинские в имение не наезжали уже давно. Саша понятно — нес службу на Кавказе. Об остальных неясно... но Владимир год назад получил назначение состоять при наследнике, то есть — цесаревиче Александре Николаевиче. Женившись пару лет назад, он провел в Марьино медовый месяц и с тех пор никого из четверых братьев Барятинских здесь не видели. Скорее всего, сказывалось расстояние — мы провели в дороге сюда почти целую неделю, а поместий поближе к столице у семьи хватало.

А еще Саша Барятинский год назад отказался от майоратного владения всем причитающимся ему наследуемым имуществом в пользу брата Владимира, в том числе это было Марьино. Я надеялась, что все-таки формально, а иначе и не пригласил бы меня сюда.

Глядя со второго этажа на раннее утро, занимающееся над регулярным парком, раскинувшимся между дворцом и водоемом, я дышала всей грудью, и сама себе не верила — я здесь, а вокруг такая красота! Предвкушение изумительных ближайший дней будоражило кровь — у меня будет это время и уже было огромное желание досконально изучить и парковый ансамбль, и окрестности, и сам дворец проектакурского архитектора?.. Карла Гофмана.

Юлия Олеговна еще спала и указать на допустимость или недопустимость моего вида в халате, пускай и запахнутом под самое горло, было некому.

С балкона двойная лестница вела на террасу. Тихо ступая в мягких туфлях, я спустилась по правому ее крылу, опасливо оглянувшись вокруг — никого… Вдоль балюстрад были расположены статуи и группы, копирующие произведения древней скульптуры. Я узнала лошадей Monte Cavallo — копии находящихся в Риме на площади против Квиринальского дворца.

От лестницы шла широкая дорога, обсаженная низкими кустиками, между которыми на равном расстоянии стояли на цоколях бюсты римских императоров.

Выходить за пределы дворца я не стала — далеко внизу вдоль воды носились собаки. Скорее всего, на ночь выпускали сторожевых, охраняющих поместье. Да и видно было, что вся дорога заканчивается у озера. Пожалуй, что слишком аккуратного и слишком большого для просто запруды на реке — явно его вырыли и объемы такой работы трудно было представить, учитывая, что экскаваторов в это время не было.

Дорога выходила к пристани, где стояла на якоре целая флотилия — довольно большая прогулочная барка и еще несколько лодок, пара даже с мачтами наподобие яхт.

Чем-то похоже было на Ольгин пруд в Петергофе — здесь тоже были устроены на воде два отдельных острова. На одном расположилась церковь готического вида с колокольней, второй украшал собой монументальный павильон с белыми колоннами и зеленой крышей. Обе эти постройки были частично скрыты густой зеленью.

С неба тихо уходили ночные облака, двигаясь ровным фронтом — планета вращалась, а над самой водой плыл жиденький туман.

Парк продолжался и вокруг озера — уже не регулярный, но очень живописный — с группами и отдельными деревьями, с выкошенным лугом. Что именно там высажено, от дома не было видно, только зеленое буйство.

От местных красот дух буквально захватывало! Я взволнованно выдохнула, разглядывая ближайшие — влажные мраморные ступени, густую росу на траве… Но тут, наконец учуяв меня, зазвенели и полезли в лицо комары, пробрало утренним холодком. Счастливо зевнув, я отправилась досыпать. Сон — защита от стресса, истерзанный им мозг рационально мыслить неспособен. Я все еще нуждалась в продолжительном отдыхе, но самое главное впечатление от Марьино уже состоялось — я навсегда полюбила это место.

Выспаться мне дали и проспала я почти до полудня.

Счастье есть, и оно в моменте — радостно соглашаясь с этим высказыванием, сладко потянулась в постели…

Полностью одевшись, затянув с помощью Даши шнуровку любимого полосатого платья и уложив волосы по-простому — в узел на затылке, я собралась осмотреть дворец. Завтракать на удивление не хотелось, а вот внимательно рассмотреть акварельные интерьеры — да.

Карл Гофман определенно был в моем вкусе. Здесь не было традиционно любимых русскими дворянами сочетаний синего или зеленого с красным. Интерьеры и краски Марьино скорее отсылали к легкой, воздушной классике — нежно и изысканно роскошно. Идеально для этого времени.

Что заставило Сашу отказаться в пользу брата от этой прелести — вопрос. Я не смогла бы, и дело даже не в жабе… просто не уехала бы отсюда никогда, будь оно мое.

В одном из коридоров меня окликнул управляющий:

— Фрау Таис, позвольте уточнить.

— Слушаю вас внимательно, Федор Иванович? — отвлеклась я от изумительной работы консольного столика. Невероятная детализация, которой славились вещи предыдущего века… столешницу украшала деревянная мозаика маркетри: в камышах на одной ноге стояла белая цапля. Как живая, даже один глаз полуприкрыт.

— Обед будет подан к трем часам.

— Прекрасно! Думаю — всех это время устроит. И сейчас, и на будущее, — радовалась я.

Хотелось, чтобы всем было так же радостно или хотя бы просто хорошо. Несмотря на то, что оторвала людей от семей и потащила сюда за собой — лечите мол меня все вместе, мне без вас никак! Помогайте, потому что мне плохо и страшно. Потому что новыми впечатлениями надеюсь прикрыть старые раны и решила, что лучше всего сделать это здесь и одной — только так и справлюсь. А по факту я ни разу не одна — мне готовят еду, а кто-то стелет постель… помогают с моими детьми, кормят их из ложечки и грудью… выспаться мне дают. И Саша красотой всей этой окружил.

Обед в русских дворянских домах, как правило, не просто прием пищи, а центральное событие дня — это обильная и продолжительная трапеза, которая могла длиться и по нескольку часов.

Я хотела бы собрать всех за одним столом — одной теплой компанией, извиниться, поблагодарить каждого, но… уже немного вжилась в это время, принимая здешние реалии.

Понимала уже, что в первую очередь неловко будет той же Даше — вряд ли она умеет пользоваться всеми столовыми приборами, а учить этому принудительно казалось мне оскорбительным. Ложку-вилку знает — и прекрасно! Илья Ильич все так же стеснялся своего ранения — демонстрировать боевые шрамы за столом я могла бы его, конечно, принудить, но… Представительный седой старик Федор Иванович, прекрасно изъясняющийся на немецком и французском языках, вполне достоен был раскатать партию в «пулечку» с заслуженным жандармом, который, согласно табели о рангах, числился 8 классом, что давало право на потомственное дворянство.

Но прислуге, пускай это даже заслуженный управляющий огромного имения, не место за господским столом — пригласив его, я поставила бы в неловкое положение всех здесь присутствующих. Не пренебрежение и не принижение — правило. Так здесь было принято.

Кстати, Табель о рангах, принятая в Российской империи, полностью отвечала моему понятию о справедливости. Главный принцип — продвижение по личным заслугам и выслуге, а не по знатности рода. Занять каждый следующий ранг можно было, только пройдя все предыдущие.

Чваниться при этом, требуя незаслуженного чина, почестей по богатству или знатности рода строго запрещалось и больше того — каралось серьезными штрафами.

Компаньонка моя была кладезем информации во всем, что касалось этикета и приличий. Выйдя из-за обеденного стола, я уже всерьез беспокоилась, потому что кормили здесь просто роскошно. Без черной икры и лобстеров понятно… и все-таки я впервые пробовала раковые клешни и хвостики, отваренные с укропом. Да и кроме них стол ломился от вкусностей.

— Юлия Олеговна, как вы знаете, из Смольного я почти сразу — в Европы… а порядки там и здесь сильно разнятся, — подошла я на прогулке за пояснениями.

— И что же вас беспокоит? — играла она веером. Полное белое лицо после сытной трапезы порозовело, она прикрывала его зонтом — в это время считалось, что солнечные лучи вредны. В любых количествах вредны.

— Кто за все это платит? И должна ли я буду потом возместить траты хозяевам?

— О чем вы, дорогая? — удивилась она, — князь не оговорил количество ваших людей, обозначив их для управляющего просто, как свиту. Все расходы по нашему содержанию, стало быть, на поместье.

— В таком случае… скорее всего, это заставит меня поспешить с отъездом? — сделала я неутешительный вывод.

— Германии и вправду повлияли на вас пагубно, — смеялась она, — не опасайтесь разорить обедами третье состояние Российской империи! Пригласили вас, не оговорив сроки, так что живите хоть и год — князь будет только рад. Имея прекрасную возможность быть гостеприимным, кто же от такого откажется? Особенно когда гость дорог, что уж без сомнений…

И потекли наши дни в Марьино.

Прогулки и игры с детьми, чтение книг из местной библиотеки… спокойные разговоры перед сном на террасе, густо обсаженной мятой, лавандой и белой полынью, отпугивающими комаров.

Иногда под настроение я играла на гитаре. Юлия Олеговна, приоткрыв дверь с музыкального салона на террасу — на рояле. Петь не хотелось… разве детям, в остальном у меня уже сложилось отношение к собственному пению — под настроение, и чтобы тексты подстать ему.

Были лодочные прогулки и воскресные службы в островной церкви, к которым нас зазывал мягкий колокольный перезвон. Каждый раз я обязательно заказывала священнику молебен о здравии. Со свечой в руке отстаивала его после службы, упоминая среди прочих дорогих мне имен в том числе и Фредерика. Рядом молилась о том же и каждый раз тихо плакала Даша.

В поместье, кроме рабочих, держали и верховых лошадей, и я решила научиться конной езде. Понимала, что лихо гонять в мужском седле, красуясь в гусарском костюме, как Ольга, стану вряд ли. Но неспешно проехаться верхом по окрестностям показалось мне одним из безусловных удовольствий, а я не собиралась отказываться ни от одного из тех, что предлагало это место. Лошадь для моего обучения выделили самую спокойную, управляться с ней учил Илья Ильич. На прогулках потом меня сопровождал, как правило, наш жандарм. Его фамилия — Загородний, напоминала ту мою — Загородская.

Кроме конюшни, здесь были еще и скотный двор, и псарня, где содержались несколько ирландских волкодавов. Звучало грозно, да и сами собаки оказались настоящими великанами: ростом сантиметров под восемьдесят, весом навскидку — килограмм семьдесят, а то и больше. Ужасно косматые и не особо красивые на мой взгляд, эти существа отличались незаурядным умом и самым миролюбивым характером. Оказалось, что обычно ирландских волкодавов содержат прямо в домах, им требуется постоянное общение с человеком, а детей эти громадины просто обожают.

— Порода весьма популярна у многих знатных особ, — рассказывал управляющий, сидя с нами вечером на террасе: — К примеру её держали Юлий Цезарь, Ричард III, Анна Болейн и наш Пётр I… Ранее мы держали еще и мастифов — прекрасно работают по медведю, но Александр Иванович продали их — медвежьей охотой больше не увлекаются.

Одна из этих собак, вернее — один, стал нашим спасением в некотором роде.

Как и положено для общего детского развития, я водила Димку смотреть коров и курочек, заодно показала и собачек в вольере. И ребенок мой радостно затанцевал на месте… была у него такая особенность — танцевать от радости. И делал он это, как цыганенок, быстро-быстро перебирая ногами и смеясь.

Компаньонка моя поджимала губы, а я легко отмахивалась:

— Вальсы и мазурки у него впереди, Юлия Олеговна, пускай радуется детству, как оно ему это диктует.

— Но воспитывать манеры следует с колыбели.

— Всё успеется — манеры, учеба, войсковая муштра… — радовалась я вместе с сыном и хлопала в ладоши, пританцовывая и себе тоже.

Пса звали Цезарь и он стал Димкиным поводырем — научил ходить. До этого наш князь исключительно бегал. Причем бег этот начинался со второго шага — поднял ножку, оттолкнулся ею и понесся. Куда — в полтора года особо не задумываются и хлопот с тем, чтобы ребенок не врезался во что-нибудь с разгона, хватало. Мне в широкой и пышной юбке угнаться за ним было просто нереально. Даша и Ильич будто бы справлялись с этой задачей, но были уже не так резвы и молоды.

Сейчас же наш князь крепко цеплялся за косматую шкуру… пес шел по дорожке, а рядом степенно, как и положено высоко-титульному товарищу, вышагивал мой ребенок. Не бегом, вытаращив глаза, а уже видя маршрут, включая понемногу ум и глаза.

Еще мы с Дашей ходили собирать травы. Я знала многие еще по Штутгарту и действительно помогала, а не просто прогуливалась. Нам выделили сушильню, а в перспективе была комната-мастерская, если задержимся здесь дольше.

Именно собирая лечебные травы — укладывая очередной «букет» в большую корзину, я вдруг вспомнила…

Может этому воспоминанию позволило всплыть такое же умиротворенное настроение — рядом с Сережей Загорянским мне тоже было тогда необъяснимо спокойно и комфортно… Вот и вспомнила его.

А еще будто бы он сказал тогда, во время иллюминаций — что намерен навестить родителей в Курской губернии. Будто вспышка в памяти… и я обрадовалась!

А еще подумала — почему нет? Просто навестить проездом помещиков Загорянских, расспросив их о сыне… раз уж я оказалась рядом. Как он, что он, благополучен ли? Получил ли под свое командование пароход, как мечтал? Его служба, здоровье, семейный статус — меня интересовало все. Вряд ли я еще раз попаду сюда, а значит и человек этот постепенно забудется, уйдет в прошлое безвозвратно.

— Без сомнений — вы можете навестить имение, не предупредив хозяев об этом заранее, но только в том случае, если не намереваетесь остановиться в нем на проживание, — разрешила Юлия Олеговна, — мы с господином Загородним сопроводим вас. Подарки от вас при этом будут неуместны — они обязывают. От хозяев в благодарность за внимание возможно принять что-то недорогое… банку домашнего варенья, к примеру.

— Имение Загорицы не так и далеко — в санной тройке да при хорошей погоде часа два в один конец — я и был в тех краях зимой. На коляске же, а не по снегу должно выйдет подольше, — сообщил управляющий.

Но разве меня остановить, если что задумала?..

Имение оказалось совсем небольшим, дом под свежей соломенной крышей тоже, но видно было, что недавно подновили не только крышу. Сергей похоже родился поздним ребенком — родители его оказались людьми достаточно пожилыми. Об отце я мало поняла — усатый молчаливый мужчина, скорее всего бывший военный, как и многие дворяне.

Сергей не был на него похож, впрочем как и на маму. Или просто я успела позабыть его., что и неудивительно. Узнать узнаю, а вот в точности вспомнить, как выглядит...

Мама оказалась полной приятной женщиной. Седые волосы полуприкрыты кружевной наколкой, а синее шелковое платье, в которое она успела переодеться… скорее всего — после доклада о нас, похоже видело когда-то и лучшие времена. Понятно было, что живут здесь небогато, но и особого запустения я не заметила.

Представившись, от «чая» мы отказались, пояснив, что спешим. Кратко расспросив родителей о сыне, я почти сразу извинилась и «приказала» собираться. То, что интересовало меня, я уже знала.

Если то, что Загорянский писал родителям, правда, то все у него сложилось неплохо. Правда служба отнимала много сил и особенно сейчас, когда ему поручено было принять новый боевой фрегат еще на стапеле. Чтобы будущий капитан отслеживал и наблюдал постройку корабля с нуля? Я впервые слышала о такой практике. Но хорошо уже то, что за два года из лейтенанта Сергей вырос до капитан-лейтенанта… карьера быстро шла в гору.

— При случае передавайте Сергею Фаддеевичу мои самые искренние поздравления с таким… достойным уважения назначением. Весьма рада такому прекрасному, не побоюсь этого слова, взлету его карьеры… — уже тяготилась я разговором, понимая, что напрягаю собой людей.

Обратная дорога прошла, на удивление, гораздо интереснее — наш жандарм рассказывал истории из своей службы. Понятно — те, что не имели секретной отметки.

Получив к концу сентября письмо от Саши (а писала ему, скорее всего, не только я, но и управляющий) и хорошенько подумав, я приняла решение остаться на зиму в Марьино — слишком хорошо всем нам здесь было.

Брат писал, что если не успеет к Рождеству, то к концу года все равно соберется сюда же — кавказская военная кампания с началом зимы, как правило, затихала. Горы становились труднопроходимы, а то и опасны из-за лавин и обвалов, а отряды Шамиля скрывались, зимуя как раз в труднодоступных горных аулах.

Само собой, принимая решение остаться, я его согласовала.

Юлия Олеговна была не против гостить на Курщине сколько угодно — оставила в небольшом имении надежного управляющего.

Иван Егорович же, как ни крути, осуществлял надо мной надзор, но и он, доложив по вертикали, оказался не против пожить в Марьино до весны. Человек одинокий, имений он не имел, взрослый сын пошел по его стопам, дочь уже была замужем, жена ушла в мир иной не так давно — родные стены только давили.

— К «апартаментам» своим я не особо и привычен, а зимовать там и вовсе тошно — одному, — делился он с нами как-то вечером, — всю жизнь мотался по сыскной части, почитай всю страну исколесил, дети и то — без меня выросли.

Как и что он писал своему начальству, какими словами… но разрешение остаться здесь на зиму мне дали. Исполненная благодарности, обниматься и сердечно благодарить я не полезла. Но одиночество, сквозившее в его рассказе, было так пронзительно… тем вечером я пела для него. Был ли этот человек счастлив своей работой и семьей, я не знала. Как надолго и далеко его командировали в свое время — тоже, но пение мое настроению после его рассказа отвечало:

— … и носило меня, как осенний листок.

Я менял имена, я менял города.

Надышался я пылью далеких дорог,

Где не пахнут цветы и не светит луна… — перебирала я струны.

Неотрывно глядя на меня и внимательно слушая, мужчина пыхтел ароматной сигарой…

— Зачеркнуть бы всю жизнь да с начала начать,

Полететь к ненаглядной певунье своей…

— Благодарю, Таисия Алексеевна. Знатный вышел подарок и как раз ко Дню рождения. Мог бы — прослезился, — дослушав до конца, запыхтел мужчина куревом особенно сильно.

— Рада, что с ним угадала... с Рождением вас тогда?

Саша успел прибыть к Рождеству.

У нас была поставлена и наряжена елка, по моей просьбе не слишком большая. Рождество Христово встретили, как положено — торжественная церковная служба, праздничное застолье, где кроме привычных уже лиц присутствовали Саша и священник с женой… Разговелись. На следующий день — конные катания на санях и корытах-ледянках с горки, опять совместный обед и вечерние посиделки потом в зимнем саду… Разговоры о кавказской кампании и настроениях Европы, спонтанные концерты — рояль, гитара, скрипка. Стихи — свои и лучшие из лучших… Саша читал наизусть «Мцыри», жандарм наш — из Пушкина. А я — ворованное, как, впрочем, и всегда:

— Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, чёрной молнии подобный. То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит… и тучи слышат радость в смелом крике птицы… — с выражением читала я Горького, сосредоточенно прикрыв глаза и совсем не чувствуя угрызений совести — привыкла.

И не знала тогда, да и странно бы… что простой факт прочтения мною этого произведения решит потом мою судьбу.

Замечательные дни конца декабря и января пролетели незаметно. Для всех, кроме Даши — она занималась врачебной практикой. К сожалению, в селе Ивановском люди простывали в морозы и даже иногда калечились. И к счастью — рожали.

Провожая Сашу на Кавказ, я уже знала почему он отдал все свое наследство брату.

В один из морозных январских дней, тепло одевшись, мы вдвоем выбрались на конную прогулку.

Барятинский не форсил, бравируя закалкой — голова и шея его были прикрыты башлыком, только-только входившим в «военную моду» с подачи Северного Кавказа. Сам башлык надевался на любой головной убор, его длинные концы-лопасти надежно прикрывали от холода мужскую шею.

Меня поверх меховой шапочки Даша повязала огромным пуховым платком, завязав его крест на крест на спине, как ребенку. Я не возражала — было тепло и комфортно.

Именно тогда, когда лошади уже двигались неспешным аллюром, я и задала свой вопрос:

— Как получилось, Саша, что ты отказался от Марьино?

— Таким образом купил себе свободу? — весело взглянул он на меня.

— Объясни? — потребовала я, выдохнув клубы пара.

— Я убежденный холостяк, Тая, но императорская чета решила непременно женить меня… — крутил брат в пальцах толстую незажженную сигару, изредка поднося ее к носу — вместе с выпивкой Даша запретила ему и курение.

В принципе, я сделала бы то же самое, даже ничего не зная о подагре — нужно было исключить все группы риска. Прошедший год показал, что здоровый образ жизни таки влияет на ее качество — болезнь не усугубилась. Полного выздоровления еще не было и будет ли, я не знала, но передвигался Саша без палочки, а это уже прогресс.

— … и подобрали невесту согласно моему титулу и состоянию. Ну и не без того, что при дворе меня недолюбливают. Мария Столыпина знакома мне, как и цесаревичуочень тесно еще со времен моего разгульного адъютанства. Так вот — недавно флигель-адъютант Алексей Столыпин помер, и Мария выбрала меня следующим мужем. Жениться на вдове и прошлой своей, как и Его императорского высочества… кхм… близкой знакомой, мне было никак невместно. Маменька умоляла не гневить императора, плакала… тот грозил опалой. Отказаться от этого брака я не мог, зато смог отказаться от шестнадцати тысяч крестьянских душ и всех своих поместий. Год назад на елку в доме Владимира было повешено письмо, как подарок — я все отписал ему.

— Но ты же беден условно? — беспокоилась я.

— Если ранее я отчислял братьям из доходов, то теперь нам отчисляет Володя. Условно — ты права. Столыпину привлекал не так мой титул, как состояние — его больше нет, все принадлежит женатому брату.

— И меня собираются выдать замуж… — поделилась я этой неприятностью и частично подробностями разговора с Николаем Павловичем.

— Тебе придется сделать это, ослушаться невозможно, — прозвучало, как приговор, — никуда не деться, Тая… я не смогу защитить тебя, как не сможет и твоя мать. Доказательств, что муж твой жив, нет, зато есть свидетельства против этого.

— Но нельзя же так просто — приказать… это человеческая жизнь, не игрушки, — не укладывалось в моей голове.

— Можно. Император владеет державными землями и их насельниками, своими подданными — всеми нами. Единственное, что ты можешь — успей выбрать себе мужа вперед него. Я догадываюсь о причинах такого решения Николая Павловича и всей этой спешки, да ты и сама знаешь. Возможно, Константину Николаевичу нашли очередную невесту... скорее всего. Так что замуж ты уйдешь. За кого вот только…

— Понимаю! И достаточно об этом, Саша, у меня еще есть время до весны. Думаю, даже до ее окончания сильно давить на меня не станут. А дальше может случиться так, что у меня появятся заслуги… в политике, к примеру.

Еще раз втянув в себя аромат сигары, брат убрал ее в карман бекеши и задумчиво произнес:

— Политика не перевесит беспокойство о сыне. Не тешь себя лишними надеждами. Но и... достойной кандидатуры в мужья для тебя у меня нет к сожалению. Нет вокруг меня того, кому смело бы тебя доверил.

— Придумаю что-нибудь — не впервой, — прекратила я неприятный разговор. Не хотелось терять этот день… вечер — Саша скоро уезжал.

После его отъезда развлечения себе пришлось искать, придумывая их — новизна этого места ушла, или просто оно много потеряло без хозяина. Но скучать не пришлось — теперь меня сильно занимали дети, особенно Настенька — шли зубы, а голос она похоже унаследовала мой.

— Вот уж кто певунья будет, — после очередной бессонной ночи подытожила Даша.

— Доживем до того времени — послушаем, — устало согласилась я.

Пришло время уезжать из Марьино — снег стаял, дороги установились. На дворе стоял май 1849 года. Этим летом мне должен был исполниться 21 год. Косте осенью — 22 и втой истории он участвовал в Венгерской войне.

Сейчас же… кусала я кончик ручки, выведя на бумаге «Пункт 1 — мои заслуги перед отечеством».

Если все повторяется в точности, то с просьбой о помощи к Николаю I австрийский Франц Иосиф уже должен был подойти, поскольку вооруженное восстание венгров таки состоялось. Русский поход в той истории начался в июне 49-го.

Выждать? — соображала я.

Нет… сидеть здесь и прятаться от судьбы бессмысленно. В любом случае, решение «воевать-не воевать» на это время уже принято, каким бы оно ни было.

Я категорически не хотела этой войны, но случись она и царю еще долго было бы не до меня… вот такая нестыковка интересов.

И такой парадокс — даже не случись войны, в заслуги мне это вряд будет засчитано. Все преференции еще только предстояли в отдаленном будущем. В ближайшем же, в случае отказа от бойни, Николаю предстоит разгребать невыполнение договора и «не помощь» братьям-славянам. А в это время еще случалось, что морально-этические аспекты превалировали в политике над материальными, потому и было принято в прошлом настолько невыгодное России решение…

Славяне Австрии — сербы Воеводины, хорваты и русины Галиции, действительно были против того, чтобы оказаться гражданами независимой Венгрии, так как венгры относились к ним с пренебрежением. Дело, скорее всего, в разнице вероисповеданий. В результате славяне сражались против восставших вместе с имперскими войсками. Получается, Россия оставит их без обязательной помощи? Как можно? Мы же завсегда — болгар спасаем от турок, грузин от персов, армян от курдских банд…

Но все это лирика… какое решение ни примет царь, в каждом из них будут свои плюсы и минусы — где больше, где меньше. Но в негативных последствиях винить он станет только меня.

Холера, антибиотики, санитария, тот же пулемет… настаивать на своем участии во всем этом я не собиралась — пришлось бы ввернуть заодно и о переселении душ. Был уже опыт — и отец Иоанн, и Фредерик сразу отдалились, делая вид, что ничего такого…

А вот способность к пророчеству выглядела уже не так дико. На это время пророки в России уже случались — монах Авель предсказал убийство императора Павла и войну 12 года, вологодский епископ Онисифор видел картины будущего на своих ладонях… к примеру греческое восстание 21 года. Были архимандрит Фотий и Серафим Саровский, предсказавший конец династии Романовых. Плохо то, что в первой четверти XIX века монополия православного клира на пророчества была подорвана — начали плодиться ориентированные на это дело секты. Но к середине века мода на предсказания практически ушла — вслед за Александром I. Николай Павлович всю ту чертовщину, что еще оставалась, не преследовал, но и не поощрял, как предыдущий правитель.

То есть… пункт «мои заслуги перед отечеством» можно было вычеркнуть.

Пункт 2 — вина перед российским престолом.

Для начала — посмела привлечь внимание Великого князя, потом ляпнула об эфире при посторонних. В чем окажусь виновата в случае отказа от Венгерского похода — вообще лучше не знать.

Дальше я ручку отложила. Понятно уже, что строить сейчас планы на будущее по меньшей мере бессмысленно.

Заработать денег, как собиралась до этого?

Это оставалось в планах, но Саше богатства не помогли. А мне он не мог помочь и честно признался в этом.

Обычно люди врут, приукрашивая себя или оправдываясь. Брат же в свете того нашего разговора, как мужик и все такое… выглядел неважно — слабым и неспособным защитить. Пускай и не так сильно привязан к названной сестре… но и родной он, полагаю, в подобной ситуации сказал бы то же самое. К Саше претензий и обид у меня не было.

На правду не обижаются, а еще я понимала, что человек делился собственным опытом и не самым приятным — когда бессилие, возмущение, нежелание! А вот — никак…

Приказы сверху — настолько сверху, не обсуждаются. Чтобы обойти их, пришлось отказаться от наследства.

Так что…. сказали тебе — «люминь», значит он «люминь», а не алюминий, иначе будешь грузить «чугунь», дорогая.

И вот же какая неприятность — поражалась я неоспоримому факту: никаких преференций лично для себя после того, как в самых благих целях покопалась в здешней истории, я не получила. Ни репутационных, ни материальных. Из Вюртемберга вежливо выперли, здесь встретили под белы рученьки… раз слежка за мной была еще до встречи с императором. Ничего хорошего такое внимание уже не сулило, так я еще и добавила градуса…

Собираясь в дорогу, я была рассеяна. По пути тоже все обдумывала — что же гадство делать?

Когда-то я нашла выход, будучи не замужем и беременной. Да просто выжила как-то во всей этой ситуации, а потом и в чужой стране. Сейчас же чувствовала себя так, будто приговор не просто вынесен, но и получил отмашку к исполнению — над головой уже занесен меч...

Не видела я выхода.

И будто не казнь — замужество, еще и не самое плохое обещали. Но воротило. Вариант покорно подчиниться не рассматривался — я себе не враг. Менталитет не тот, характер дрянь, психика на сломе…

В мое время одна женщина — известный психотерапевт, говорила — очень небольшой процент людей психологически здоровы и с крепкой нервной системой, а между тем только такие люди и могут создать здоровый брак. У большинства же из нас свои проблемы и травмы…

У меня их было даже слишком много, чтобы продолжить плюсовать.

Маменька встретила нас нервно и как-то слишком радостно. Причина выяснилась чуть позже — когда я освободилась, уложив детей спать. Приняла уже ванну, неожиданно — с ароматной кокосовой пеной, как в той еще жизни. Посушила полотенцем волосы и уже готовилась ко сну, расчесывая их перед зеркалом.

Постучавшись в дверь, Елизавета Якобовна вошла и сразу села… почти рухнула в кресло. Веер при этом привычно помогал как-то нивелировать нервное состояние.

— Мама… — решила я помочь ей, — у вас с господином жандармом все сложилось. Возникли чувства, и ты собралась замуж. Нужно мое благословение или просто ставишь в известность? — отложила я расческу, — так я не против — венчайтесь. Мужчина интересный, обеспеченный, надежный похоже и влюблен в тебя с первого взгляда — это было заметно. Только нарисуй перспективу для меня пожалуйста… да мне-то — ладно! Моим детям, — дрогнул голос.

Маменька с треском захлопнула веер и отвернулась.

Ничего хорошего и здесь похоже — внутренне поникла я.

— Мама?

— Тебе нашли мужа, Тая. Государево повеление.

— И кто же у нас — муж? — сразу вспыхнула я спичкой, — не господин ли Веснин опять? А то я бы не удивилась! А может и не отказалась.

— Прими, как данность — уже этой осенью ты будешь замужем, — с королевским достоинством поднялась маменька с кресла, — а понимания неотвратимости этого тебе добавит тот факт, что нет разницы — кто муж. Есть высочайшее повеление, так что хоть и за черта выдадут… а ты пойдешь! — дрожали в ее голосе слезы.

— Совсем что ли ж… же плохо, да? — вовремя спохватилась я, чтобы не выдать крепкое слово, четко характеризующее ситуацию.

— Не знаю я — кто? Вот те крест! — всхлипнула она, — тогда ведь еще предлагала тебе — чтобы сама… И что теперь — я стара уже, но счастлива, а ты?! Какая несправедливость, Тая! Какая несправедливость… — рыдали вскоре обе, крепко обнявшись.

Пили воду потом, ужинали ночью повторно, заедая стресс, говорили, спорили, плакали опять… Дворня давно разошлась по домам, дети с няньками спали, а у нас — совет прямо на кухне. С растрепанными прическами, красными отекшими глазами и сиплыми голосами. Так и эдак вертели…

— Я буду говорить с Аркадием Архиповичем предметно, он ведь хотел, чтобы мы видели в нем союзника? Поставлю условием в конце концов! — ярилась маменька.

— Поговори, но только без условий — диктовать состоявшемуся мужику бесполезно, нужно мирно договариваться. Поговори… может и правда посоветует что путное, — согласилась я, — а мы посмотрим заодно — союзник он или мимо проходил. Не боишься, что расторгнет помолвку? И как далеко вообще у вас зашло?

— Помолвки не было, милая, как это возможно? — мигом вспыхнула алым маменька. Я что — так же ярко краснею?.. — разве смогла бы я праздновать без тебя и Миши? Ты уже здесь, у него летом вакации. А откажется… и пускай! Это и станет испытанием его чувств, — скривившись, уткнулась она опять в платочек.

— Нет слов, кроме неприличных, — подытожила я, не понимая: — А почему там — наверху так таинственно молчат? Сказали бы уже — кто жертва. Или есть желание нервы потрепать лишний раз?

— Ты возбуждена, переволновалась… по рюмочке вишневой наливки на сон грядущий? — бросилась маменька в крайности.

— Плохо переношу хмельные напитки. К сожалению, — мрачно донесла я неприятный факт — выпить хотелось.

Она проводила меня в спальню, уложила в постель и укрыла. Присела на край кровати и прислушалась…

За открытым, затянутым вуалью окном выводил рулады соловей — свистел, щелкал, старался… И тут к птичьему пению присоединился тихий женский голос:

— Пчела за данью полевой

Летит из кельи восковой.

Долины сохнут и пестреют,

Стада шумят, и соловей

Уж пел в безмолвии ночей.

— Ты видела его? Пушкина, — мигом прониклась я.

— Видела. Человек, просто человек, а внутри — такое... Спи, Тая, соловей всегда к счастью.

— Тогда в мае все стали бы счастливы, — не согласилась я.

— А мы и будем… что-нибудь обязательно придумаем. Смотри, как у меня — не ждала, не гадала… И ты надейся, может там вполне достойный кандидат. «Сердце человека всегда ждет любви, даже после многих ошибок, мук и страданий», — рвался на волю под соловьиный свист Омар Хаям.

Она ушла, а я еще долго не могла уснуть.

Какое — к счастью, если трели эти заливистые выводит самец? Призывает самку и оповещает соперников, что место занято. Оценит дама, останется с ним и еще какое-то время соловьиное пение будет радовать округу. А нет… улетит певец в поисках другой подруги — мужчины нетерпеливы и, как правило, нацелены на скорый результат. И где тут счастье?

Разговор с жандармом состоялся. Вначале говорила маменька и говорила похоже грамотно — после их общения мужик не был «на взводе». Волновался — да, это заметно было по тому, насколько невозмутимую мину он держал.

Мы опять прогуливались по дорожкам сада. Пышно цвели яблони, роились и гудели над ними пчелы… В легком платье было чуточку прохладно, и я выбирала открытые солнцу дорожки. Тушин расстегнул короткий сюртук… во внимательном взгляде мужчины я видела сочувствие и это грело лучше солнца. Я все еще на что-то надеялась.

— Таисия Алексеевна, до этого дня я полагал, что государь благодетельствует вас прекрасным приданым и браком. С кем? Вы должны понимать, что со мной подобные вещи не обсуждают.

— Дело не так в кандидатуре, Аркадий Архипович, как в возможности совсем избежать повторного замужества. Я туда вообще больше не хочу и особенно вот так, приказным порядком. У меня есть дети и этого достаточно… есть средства, чтобы купить себе небольшой дом в Петербурге или в Москве. И поступления еще будут.

— Попытаюсь вызнать у графа, — честно смотрел мне в глаза будущий отчим, — но обещать ничего не могу.

И этот честен… напрягало уже.

После его отъезда я не успокоилась обещаниями, наоборот. Состояние было, как перед надвигающейся бурей… или, как если бы давно занесенный меч уже начал движение и падал на мою шею. А все потому, что к походу на венгров русская армия не готовилась. Венгерской войны не будет.

И радоваться бы, а я места себе не находила. К худу или к добру вмешалась? Не получится ли хуже в сотни раз, так ли правы были наши политологи? Куда я влезла — хваталась я за голову… она болела, и, чтобы не казнить себя и отвлечься от панических мыслей, я уходила к детям и занималась ими целыми днями. Учила песенки и считалочки с Димой — он в свои два говорил чисто, выговаривая все буквы. И даже строил фразы, предложения, пускай и самые простые.

Хорошенький до невозможности, крепенький блондин с темными бровями и глазами, он потемнеет, взрослея… я уже сейчас находила в нем черты красавца-отца и опасалась, что с возрастом сходство станет абсолютным — так бывает.

Но, хорошенько подумав… пересечься по жизни у отца и сына вряд ли получится — Дубельты, это высший свет, куда доступ мне будет стопроцентно заказан — это понятно. И будущий муж мой не из графьев, разве совсем захудалых. Но точно не блестящий службист и успешный карьерист с выходом в перспективу. В интересах Николая запихнуть меня в глушь и подальше, чтобы ни слуху оттуда, ни духу. Мой максимум — уездная тусовка, что и не приговор в принципе. Хуже, если то же самое уготовано моим детям.

В середине июля приехал на каникулы Миша — Михель фон дер Тромменау. Темно-рыжий, как и мы с маменькой, сероглазый шестнадцатилетний красавец с пушистыми ресницами, будущий юрист.

— Рад настоящему, а не мимолетному знакомству, сестрица, — элегантно склонившись, целовал он мою перчатку.

— А дай я тебя расцалую, как положено на Руси, братец, — смеялась я, притянув парня за голову и трижды целуя в щеки: — Будем тогда знакомы, а еще и дружны, надеюсь. Пойдем представлю тебе племянников. Анастасия, кстати, обрадовала нас на днях — сама пошла… — дочка в длинной пышной рубашечке, вытянув вперед ручки, осторожно ковыляла нам навстречу по травке. Не носилась, вытаращив глаза — барышня…

На середину июня назначили помолвку, были официально приглашены гости.

Тушин не приезжал с того нашего разговора и все переговоры велись письменно. Маменька получала отдельные записки и подарки: флаконы с разными запахами для пенистой ванны, удивительное пупырчатое мыло «Огурец» — новинку, полагаю… прекрасные духи под названием «Орхидоръ», а еще коробки конфет и пирожных из «Кондитерской Вольфа и Беранже». Розовела, читая любовные послания и заметно нервничала — скучала?

А я жрала, как не в себя и худела от переживаний. И тосковала… Странно, но не по Косте — знала, что он в порядке и всегда там будет. О нем есть кому позаботиться — вон как папенька старается… Я опять страдала по Фредерику, грызла себя виной и думала — а что было бы, если?.. И даже стихи чиркала, пыталась во всяком случае — под затихающие уже соловьиные трели. Покаянные стихи. Чиркала, переписывала… прятала потом, залитые слезами.

Так жаль... я сама не знала — о чем именно жалею. Ни о чем конкретно и сразу обо всем? Мы всегда думаем, что еще успеем, что впереди много всего и времени тоже... Успеем сказать, успеем сделать.

Шляпа от солнца, карандаш, очередной лист бумаги в книге якобы для чтения... вместе со спящей в коляске дочкой я забиралась в самые садовые дебри или на луг, садилась в траву и опять мучала рифму, пока ребенок спал. Тревоги такой внезапный поэтический надрыв не вызывал — надо так надо. Пройдет и это.

За неделю до празднества прошли дожди. Благословенные, они упали на восходящие посевы, им здесь все радовались. Дети скучали правда в доме и пришлось выдать им новые игрушки, чтобы отвлечь. А мы с маменькой и братом каждый день подолгу чаевничали, сидя на крытой террасе и слушая неспешный шум дождя. Именно такой, чтобы не ливень, а тихий, но долгий… такой считался самым лучшим — к урожаю.

После дождей еще пару дней было сыро, потом просто влажно. Все цвело — с ума сходило! Сирени и пионы — пик цветения, ароматы просто сумасшедшие… Набрали бутоны и готовы были раскрыться розы, сладко пахли липы и жасмин. На клумбах — лилейники, ирисы, люпины, колокольчики…

— Самая красота здесь на Купала, когда луговые пурпурные люпины везде… в деревне также есть своя прелесть, Тая, — вздыхала маменька, похоже подозревая то же, что и я — что сошлют меня в тую даль.

— Костры на берегу, русалочьи хороводы… — поддакивала я — что зря портить человеку настроение?

А вечерами на все это великолепие падали туманы, становясь к ночи густыми, как молоко. Я забросила печальные стихи и бродила по полночи, нарезая круги по дорожкам и отмахиваясь от комаров букетиком серебристой полыни.

Вид с холма на утопающий в густом тумане сад был просто убойным. Глядя вниз, в долину меж высоких холмов, я чувствовала себя сразу и в Петергофе — том еще и который сейчас, и в Штутгарте, и здесь. Воспоминания создавали настроение, и оно менялось подобно узорам в калейдоскопе.

И однажды ранним вечером, стоя над обрывом и глядя, как туман переваливает, наполнив чашу долины и ползет к моим ногам… То ли ностальгия, то ли озорство, то ли романтика цветущего лета и ожидания счастья, которым буквально лучилась маменька… но, сложив руки рупором я позвала, крикнув куда-то в туман:

— Ёо-жи-и-ик!..

Вернувшись тогда в дом, я застала маменьку в слезах. Сидя в моей комнате, она держала в дрожащей руке лист бумаги. Быстро взглянув на бюро, я мигом осознала свою промашку — скорее всего, в книге, оставленной там, она увидела край бумажного листа. Указывать на нарушение личного пространства было бессмысленно — родительница, она всегда будет стремиться к опеке и контролю… да и не было в прочитанном ею криминала.

— Держи, возьми… прости меня, — вернула она лист.

Я приняла его, быстро пробежавшись по строкам. Коряво, зато полностью передано настроение момента:

«Ни креста, ни цветов, ни плиты на могиле...

Не приходят с поклоном, не уходят в слезах,

Только каркает ворон да проклятие в силе

Нелюбви и презренья в безразличных глазах.

Доказать не сумел, что чего-нибудь стоил -

Не успел, не добился признанья родных.

Счастья в браке искал — хоть его-то достоин?

В нем отказано также — одном на двоих.

Я мечтаю вернуть то прекрасное время,

Когда в силах людских вроде Господа быть.

Позабыв о себе, ни о чем не жалея,

Журавля позабыть и синицу любить.»

Отложив лист, я смотрела с вопросом…

— Я упаду императрице в ноги, Тая. Это бесчеловечно… каждое горе требует своего времени. Мне понадобились многие годы… и ты также еще не готова. Я прямо сейчас иду собираться, — решительно встала она, — выеду поутру рано, к ночи надеюсь вернуться. Александра Федоровна никогда не отказывала мне в аудиенции.

— Я не против, попробуй — а вдруг?.. — надеялась, но и очень сильно сомневалась я. Вот уж кто выпихнет меня замуж с радостью, так это Костина мама: — Но только после помолвки, а она через два дня, — остановила я ее, — гости, жених… а вдруг задержишься? Сама я здесь не справлюсь.

— Девочка моя… как же ты любила! — плакала она, обнимая меня.

А я стояла и тупила — уже выплакалась, пока писала эти строки и сейчас уже не находила в себе причин для подобной экспрессии. Я хотела, чтобы Фредерик жил и многое отдала бы за это. Любила ли? Если можно любить без чувственного влечения, то да — любила. Что-то со мной явно не так…

Господин Тушин прибыл поздно вечером перед самой помолвкой, а с ним трое гостей-мужчин — все гораздо моложе жениха и все приятного вида. Я наблюдала за ними из окна, но к ужину с гостями не вышла — уже поела и готовилась ко сну. Очевидно, маменька была в курсе предстоящего жандармского нашествия, потому что перед этим был приведен в порядок гостевой домик в саду. Мужчин разместили там.

Правда то, что гости жениха его сослуживцы, я поняла только на следующий день, когда все они вышли к обряду в синих мундирах. При саблях, эполетах и в блестящих касках с двуглавым орлом — очень красиво и очень волнительно, как, впрочем, и сам повод к празднику.

Завтрак тоже получился раздельным. Вообще день намечался суетный, так что я держала себя в руках и Тушина не искала, хотя вся издергалась — узнал он что у Орлова, нет?

К двенадцати часам прибыли остальные маменькины гости — уездное начальство и соседи-помещики. Всего человек двадцать, да и то ведь — помолвка не свадьба.

Я решила спасти детей от всей этой суеты, особенно Настеньку — она очень ярко и громко реагировала на любые раздражители. Малыши оставались в доме, за ними присматривали Даша, Илья Ильич и Груша — она до сих пор прикармливала дочку грудью. Я решила, что до года дотянем и достаточно — недельку еще. Продукты здесь экологически чистые, за это дело я не боялась, и барышня наша уже вовсю лопала супы, пюрешки и кашки. Да и пора было отпустить Грушу в семью, хотя, кстати, она туда и в ткацкий цех не особо и рвалась.

Наконец пришло время выходить к гостям. Взглянула еще раз в зеркало, перекрестилась на иконы — помоги, Господи, не опозориться.

С холма открылся непривычный вид на сад.

Он был полон новыми красками, разговорами, игривым смехом — присутствие новых мужских лиц ожидаемо вызвало женское оживление. Особенно бросались в глаза чрезмерно пышные по последней моде наряды дам — сказывалась близость столицы. Их оттеняли строгие мужские пары и мундиры. Из Европ навеяло — быстро входили в моду шляпки, хотя увлекались ими исключительно дамы замужние, не девицы. Гости прогуливались по дорожкам, трепетали веера, вились девичьи локоны…

На специальный столик ложились запечатанные открытки с поздравительными ответами на отправленные нами заранее розовые билеты-извещения о помолвке. Рядом со столиком выстроился во фрунт мальчишка в опрятной чистой одежде и подпоясанный красным кушаком.

Мама уговорила меня снять траур — обязательный год для него давно истек, приличия соблюдены, а дальше — по желанию. Желания такого у меня не было никогда и сейчас я вырядилась в одно из тех еще придворных платьев — не слишком пышное, золотисто-бежевое и с небольшим треном. Шею, уши и руки украшали жемчуга из дареных когда-то на свадьбу. Фрейлинский шифр? Чтобы видно, что не просто вдова, а вдова с привилегиями — хмыкнула я печально, но брошь приколола — это плюс к реноме, в том числе маменькиному.

Мои волосы ее горничная уложила в высокую прическу, оголив шею и, по ощущениям, сделав низкое придворное декольте еще более беззащитным. Сожрут к чертям к вечеру — подумалось и, спускаясь по лестнице в сад, я поискала взглядом комаров. А наткнулась на внимательные мужские взгляды. Хорошо — держалась за перила, а потому и не дрогнула, не оступилась.

От подобного внимания я успела отвыкнуть, но ничего, как-нибудь… неспеша спустилась с холма в сад, подошла к маме, поцеловала ее в душистую щеку. В этикете общения до этих пор ориентировалась больше по интуиции… но первыми всегда представляются мужчины? Вот и пусть.

Всех нас отвлек шум — подъехала карета, из нее вышел нарядный священник. Гости оживились — дело ощутимо сдвинулось в сторону будущего застолья.

А мне было ужасно любопытно…

Русская обрядность имеет языческие истоки — всё оттуда. Потом на Русь пришло христианство, какое-то время сохранялось двоеверие. Христианским священникам пришлось подстраиваться, чтобы не отпугнуть паству и в христианские обряды вошли языческие ритуалы: погребения, культ огня — возжигание свечей и лампад, культ воды — ритуалы водосвятия и паломничества к святым источникам. Дни популярных языческих праздников приурочили к датам христианства. Тот же день поминовения Иоанна Крестителя совпал с ритуалом очищения огня в честь солнечного божества Даждьбога — получился Ивана Купала, а празднования в честь громового Перуна преобразились в день святого Ильи Пророка.

У помолвки, сговора, обручения… также старославянские корни. Но, как и все языческое, с укреплением христианства дотошность и кропотливость исполнения старинных обрядов постепенно ушла в прошлое. Всплывают вдруг между православными молитвами отдельные элементы, штрихи… будто полустертые росчерки на старом пергаменте древнерусской истории.

В мое время помолвки были уже совсем забыты. Здесь в высшем свете они по большому счету простая формальность — так было у нас с Фредериком. А в глубинке? Мне было любопытно до крайности.

Наверное, все шло согласно обряду, как-то согласованному с тем, что брак для обоих повторный, что оба вдовы. В том числе, еще раньше маменька обмолвилась, что росписи приданого не будет. Уточнив, я выяснила, что по обычаю имущество невесты описывают в день помолвки, но Тушин на приданое не претендовал.

Он встретил священника, проводил его к столику на лужайке и там тот, осенив всех присутствующих широким крестом, провозгласил:

— Ну, помолясь Богу! Со чтением святых молитв и благословения Господа… приступим!

Дальше следовали молитвы. Все мы слушали их, склонив головы и дружно крестясь, когда положено. Потом священник благословил жениха и невесту, и они обменялись помолвочными кольцами. Синий мундир и нежно-мятное платье… собранные лица, сдержанные выверенные жесты, этикет. Все официально, правильно, так, как положено.

И не сказать, чтобы разочарование…

Но тут, надев невесте на палец кольцо червонного золота, Тушин вдруг притянул ее ладонь и прижал к своей щеке, улыбаясь и неотрывно глядя в глаза. А она замерла, глядя в ответ. Сказать, что замерла, как мышь под веником… нет — маменька моя буквально светилась от счастья!

— Слава Богу, — тихо выдохнула я.

И тут все заговорили, стали поздравлять. Вынесли шампанское. Звенели бокалы, шумели гости, приветливо отвечали им хозяева праздника. Под шум поздравлений жених и невеста степенно прошлись за руку, сделав круг… бессмысленное на первый взгляд действо, скорее всего, и было одним из отголосков обрядового язычества.

Священник вручил невесте благословенную икону.

А дальше Тушин прошел к ряду дворни, выстроившейся в линейку, и стал одаривать каждого денежкой. Потом гостей пригласили к застолью и объявили небольшой бал после. А если попросту и без лишнего пафоса — местные танцы.

Из подъехавшей коляски выгружались музыканты, тащили инструменты.

Мама представила меня своим гостям, Тушин познакомил с офицерами. Наибольшую симпатию вызвал невысокий, едва ли не ниже меня ростом молодой человек с круглым светлым лицом. Открытым и приятным лицом, глядя на него, хотелось улыбаться. Два остальных точно были представителями высокого общества — это чувствовалось во всем. Уставное выражение красивых лиц, сдержанность, выправка, выверенность движений — такое в крови, дано с рождения.

За праздничным столом жандармов посадили напротив меня, чуть наискосок. Когда все немного насытились, пошли разговоры… негромкая музыка, доносившаяся со стороны террасы, им не мешала. Какая-то дама восторженно воспевала красоту аксельбантов… я особо не прислушивалась и помалкивала — могла не попасть в тему.

— А вы, Таисия Алексеевна? — тихо поинтересовался один из мужчин — Басов.

— А я, Анатолий Владимирович?.. Простите, прослушала сам вопрос? — вежливо уточнила я.

— Это вы меня простите, но к разговору об аксельбантах — как вы относитесь к военному мундиру?

— К военным отношусь прекрасно, — кивнула я, — и странно, если бы иначе — вы наши защитники. Что касаемо военной формы… она красива, но годится лишь для выхода в свет и парадов. Те же аксельбанты…

— Так вы не поклонница аксельбантов, Таисия Алексеевна? — поднял удивленно брови второй аристократ — Доломанов.

— Я — за безопасность, Антон Иванович. Полагаю, аксельбанты вскоре останутся лишь на парадном мундире.

— Любопытно, — отозвался Тушин, — объясните подробнее, Таисия Алексеевна.

— Легко, — пожала я плечами, — широкие плечи, блестящий мундир, высокий воротник, заставляющий держать голову высоко и даже надменно... все это работает на образ власти и дисциплины. Армия все еще строится не столько на боевой эффективности, как на внешнем впечатлении — военный должен выглядеть так, чтобы внушать уважение уже одним своим видом. В эпоху линейной тактики, парадов и строевого боя эполеты были вполне себе… логичной частью военной формы. Они подходили к тому времени, когда армия должна была быть заметной и грозно красивой.

— Подходи… ли? Вы ведь о прошлом времени, или?.. — вкрадчиво уточнил Басов.

— Прогресс не стоит на месте и люди выдумывают все новые способы убивать друг друга — войска уже получили более точное и дальнобойное оружие, а значит, слишком заметный офицер на поле боя превращается в удобную мишень. Эполеты делают командира слишком заметным, — разжевывала я истину, только что в рот не клала: — В старой армии это считалось достоинством: офицера должны были видеть солдаты — он вел их за собой. В новой войне это станет существенным недостатком — его слишком хорошо будет видеть противник-стрелок. Яркий и нарядный мундир, получается, не честь, а риск.

— Полагаете, прятаться в общей массе достойное офицера занятие и даже честь? — вскинулся Доломанов.

— Позвольте, я промолчу, — взялась я за вилку. Ну — дурак же! Объяснила же на пальцах.

— А я согласен… кроме того, эполеты просто неудобны, — серьезно заметил невысокий жандарм. Барон из немцев, как оказалось — Корф: — Согласись, Анатоль — в походной жизни они скорее лишняя деталь — цепляются за ремни, мешают снаряжению, совершенно не сочетаются с шинелью…

— Помнится, Таисия Алексеевна рассуждала еще и о боевой эффективности, — тихо заметил Басов. Он вообще говорил тихо, заставляя невольно прислушиваться к себе.

— Это долгий разговор, — попыталась я закрыть тему — уже жалела, что влезла во все это. В конце концов, эполеты, это действительно красиво. И очень жаль, что уйдут.

— Но мы не спешим, а ваши рассуждения любопытны, — настаивал Корф, — что вы полагаете более подходящим полевому мундиру нежели эполеты?

— Основными требованиями для создания полевой формы будущего станут удобство, простота и маскировка. Форма будет менее броской, цвета ее более тусклыми — грязно-зеленым, к примеру. Декоративные элементы со временем и вовсе исчезнут.

— А как же знаки отличия? — не отставал Корф.

— Возможно, это будут погоны, как тот, что на вашем левом плече, но без аксельбанта. Погоны на оба плеча, более жесткие и со знаками отличия — просветами, звездочками… своим расположением и количеством отвечающими званию. Цвет погон может отличаться согласно роду войск… или просвет на них. Но не в декоре же дело! — откинулась я на спинку стула, — холодное оружие стремительно уходит и армиямуже не до красоты. Гораздо важнее, чтобы одежда не мешала двигаться, не выделяла офицера и подходила повседневной службе. Соглашусь с предыдущим мнением, — взглянула я на притихшую восторженную даму, — в эполетах красота и романтика профессии. Там, где форма должна производить впечатление, где важен церемониальный элемент — на приемах, балах, парадах… старая эстетика продолжит работать, как историческая преемственность, как часть старой военной культуры.

— Вы слишком категоричны, — заметил Доломанов.

— Только устоявшееся, твердое мнение и следует высказывать. Я уверена в своей правоте.

— И все же хотелось бы услышать о недостаточной эффективности нынешней армии — в чем именно вы полагаете этот недостаток, Таисия Алексеевна? — докапывался Басов.

— Речи не было — конкретно о нынешней… но согласитесь, что от линейной наступательной тактики уже практически ушли, потому как — неэффективно. Я мало разбираюсь в стратегии и тактике, а боевая эффективность так и вовсе зависит от многих факторов. Но на нее точно влияет способ ведения боя. От этого зависит величина нанесенного противнику ущерба и уровень потери наших войск… а потеряв в числе первых командира, согласитесь, войска станут действовать менее эффективно. Времена Бородино, когда он шел впереди со знаменем, ушли и слава Богу, — перекрестилась я, — но мы слишком увлеклись военным вопросом, господа…

— Возможно, тогда вы откроете нам правду и о политике… Таисия Алексеевна? — все нудил вполголоса Басов.

— В политике нет правды. Есть только интересы, — ровно отрезала я и занялась своей тарелкой.

Заговорила мама, отвлекая на себя внимание, ее поддержал жених. Вскользь взглянув на Басова, я увидела пристальный взгляд на себя — в упор. Мило улыбнулась и хлопнула ресницами… что с меня взять? Баба же.

Обед был накрыт в столовой и здесь оказалось тесновато, в основном из-за этой дурацкой моды на сверхпышные платья (а скоро вообще вернутся кринолины). Двойные двери в гостиную были распахнуты, она продолжалась просторной прихожей, а дальше шла большая дощатая терраса, с которой следовал спуск, как с крыльца. Небольшой оркестр расположился на лужайке возле террасы, давая место танцам.

Скоро уже должны были их объявить, но тут Тушин, преследуя непонятные мне цели, вдруг попросил:

— Таисия Алексеевна, могу я просить для себя и невесты… да и для всех здесь присутствующих подарок — ту песню... песню славян?

Я помолчала, глядя на него.

— Песню? Извольте. Но только ту, что соответствует нашему собранию. Простите… — встала я из-за стола и прошла к выходу из комнаты — знала уже, что буду исполнять.

Встав в дверном проеме, сделала книксен, сложив потом руки на животе.

— Это песня-признание. Нот нет, к сожалению, исполнение будет акапельным.

Настраиваясь на пение, я с улыбкой смотрела на маму. Вот за кого спасибо тебе, Господи! Каким бы ни было это «целевое назначение» с отсылом меня в другое время, но ты дал мне родного человека. Не зря каждый день молилась?

Вдохнула вечерний воздух. прикрывая глаза…

— Скажите, девушки, подружке ва-ашей,

Что я ночей не сплю, о ней мечтая

Что всех красавиц она милей и краше…

Я с трудом удерживалась от широкой улыбки, глядя потом на лицо жениха.

— … Что нежной страстью я, как цепью к ней прикован,

Что без неё в душе моей тревоги не унять…

Я угадала движение — под столом Тушин взял невесту за руку.

— Когда б я только смелости набрался

Я б ей сказал: "Напрасно ты скрываешь…

Что нежной страстью сама ко мне пылаешь!

Расстанься с глупой маскою

И сердце мне открой!"

Сквозь аплодисменты и шепотки типа «чрезвычайно смело» и тому подобное, я услыхала, как в дальней комнате на мое пение отозвалась Настенька — громко попеть и она любила.

— Простите, вынуждена удалится — дети, — благодарно присев, ушла я из залы. И на танцы… ой — бал, не вернулась. Танцевать не хотелось, да и выглядело бы странно — едва дождалась мол окончания траура. И настроение мне подпортили товарищи жандармы своей инертностью мышления, а может сама виновата, что опять вышла из привычного этому времени образа — не суть!

Я с нетерпением ждала завтрашнего дня и возможности говорить с Тушиным. Что-то в его поведении было не так, что-то не соответствовало. Или я недостаточно хорошо его знала… но скребло же гадство!

Успокоилась я возле Настеньки. Она у нас была «троечницей» — все повторяла трижды:

— Ма-ма-ма, та-та-та, ба-ба-ба.

Мы отвечали ей: Нась-Нась-Нась.

Так и уснула рядом с ней — в парадном платье. Аккуратно прилегла, обнимая свое сокровище, не будучи уверенной, что вдруг не выдернут обратно. Даша растолкала уже ночью и отправила досыпать.

Психовала я не зря. Все-таки что-то такое есть — предчувствие, интуиция, та же эмпатия…

Мы говорили на следующий день с Тушиным — перед его отъездом.

— Отчего вы не задержитесь хотя бы еще на день, Аркадий Архипович? Маменька ужасно скучала без вас, жаль было видеть ее такой — расстроенной, потерянной. Разве трудно раз в неделю нанести визит?

— Вы взрослая женщина, Таисия Алексеевна, поэтому должны понять — мне трудно находиться рядом с Елизаветой Якобовной, слишком притягательна она для меня, а посему… давайте поговорим о вас. Вероятно, вы уже поняли, что гости мои — возможные претенденты на вашу руку.

— О как, — присела я на скамейку.

Благо, готовясь к вчерашнему мероприятию, наставили их в саду достаточно.

— А они об этом знают? И как — клюнул кто на мои достоинства? А я же говорила вам — замуж не стремлюсь, проживу как-нибудь и здесь. По душе мне, знаете, соловьино-комариная романтика уездного дворянства: стога, луга, поляны цветущего кипрея...

— Не дерзите, — ровно осадил меня мужчина, — особа вы умная и разговор серьезнее некуда, так что… Нет, они даже не подозревали о вашем существовании, но я не сомневался... Басов Анатолий Владимирович заинтересован вами и просит разрешения ухаживать. Старинный дворянский род, но главное — там достаток и весьма. Выбор вы делаете сами, с открытыми глазами. К тому же он перспективен в службе.

— Потому как зануден, дотошен, педантичен и меланхоличен вне службы, раз уж даже ради дамы голос оттянуть ему лень, — ровно отчеканила я, — я его за неделю изведу... или он прибьет меня. Мой дурной нрав выдержит только человек беззаветно любящий.

— Хорош собой, — заметил Тушин, не отрицая впрочем остального.

— С красавцами у меня как-то не задалось в жизни, — отметила я.

— И я знаю этому причины, — выдал Тушин, заставив меня вслушаться: — Что же вы затихли, Таисия Алексеевна? Где ваш острый язычок? Вы просили разузнать все возможное, дабы определиться в перспективе и я сделал это — разузнал всё возможное, о вас в том числе. Я знаю обособенности вашего брака.

— Давайте прямым текстом, Аркадий Архипович, раз уж говорим по существу — что именно вы имеете в виду?

— Цвет — зеленый, — ровно отметил он.

— А что это не приговор и бывает исправимо, вам известно? — шипела я гадюкой, — что — обстоятельства! А потом человек меняет взгляды на жизнь, меняется сам. Под влиянием обстоятельств, опять же, и возможно — другого человека рядом?

Тушин покачал головой, пристально глядя на меня.

— Ничего не имею против такой возможности. Но, чтобы измениться под влиянием обстоятельств или человека рядом, каждому из нас необходимо время. Ваш сын — чей он, Таисия? Кто отец?

Внутри гитарной струной звенел злой и веселый азарт. Больше злой понятно, а еще огромная уверенность в себе. Я смотрела на него... а потом картинно всплеснула руками:

— Уже и не припомню! Да и темно было в казарме…

Помолчала… а Тушин легко и весело смеялся. Слишком счастлив гад. А это уже диагноз. Как у меня — психопатия.

— Простите, Аркадий Архипович, но вы не первый… и это крайне нервирует. Великий князь не является отцом моего сына. Не понимаю — отчего пара прогулок, да еще и в людном месте, дает право каждому, кто их видел, строить подобные домыслы?

— Простите и вы меня, но именно крайний интерес к вам Константина Николаевича является причиной того, чтозамуж вас выдадут. Орлов уверен, что вы до сих пор являетесь угрозой… а заметьте — личная жизнь Великого князя не его забота. Значит, в этом уверен император.

Я устало вздохнула, в который раз пытаясь донести:

— Не исключаю того, что и сама когда-нибудь захочу замуж, только дайте мне время. Маменьке понадобилось его восемь лет при том, что у отца есть могила. А я все еще надеюсь, что Фредерик жив. Мы не были с ним слишком близки, но достаточно… чтобы якобы смерть его воспринималась мною совершенным абсурдом, вещью категорически невозможной. Я даже не горевала по нему, я сожалела! Не чувствую его мертвым, — поднялась я со скамейки.

— Не спешите, — остановил меня Тушин, — прошлой осенью состоялся ваш разговор с императором. И сразу же люди Орлова в посольствах Вюртемберга и Франции получили задание найти всё, что возможно… всё касаемо гибели вашего супруга. Он действительно жив, Таисия Алексеевна.

Я сидела, смотрела прямо перед собой и молчала. Ожидала продолжения, чувствуя, как быстро мое лицо становится мокрым. Скоро я уже ничего не видела и не было сил это исправить — достать платок или утереться перчаткой. Я замерла, боясь спугнуть, и только слезы…

— Письма на адрес вашего дома стали приходить ближе к прошлой осени. Вы уже жили здесь и их попросту оставляли на крыльце.

Я мотнула головой: — За домом должны были смотреть.

— Однако же… размокшие под дождями письма были найдены там в нечитаемом виде. Пришлось ожидать очередного.

— Гос-споди, да не тяните вы уже! Где он сейчас? Помощь, наверное, нужна… может — выкуп? — сжала я пальцы в кулаки, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не заорать.

— В долине Луары находится множество прекрасных замков, Таисия, один из них — Валенсе. В начале этого века его приобрел герцог Талейран… вам говорит что-нибудь это имя?

Я попыталась сосредоточиться, шмыгнула носом, достала носовой платок и высморкалась, соображая…

— Глава французской дипломатии при Наполеоне?

— Прекрасно, — уважительно качнул головой мой будущий отчим, — боюсь, вы обречены на Басова — прежде всего он ценит в женщине интеллект.

Я тихо фыркнула, поторопив его жестом.

— Да — к нашему предмету: после смерти знаменитого дипломата замком и титулом владеет его брат. Двое его сыновей погибли в уличных стычках последней революции — случайность, несчастливое стечение обстоятельств. Революция застала их в Париже, и они попросту хотели из него выбраться. Старик-герцог силами многих людей искал их тела — на улицах, в незакрытых еще братских могилах...

— Нашел?.. Фредерика? — вытерла я теперь уже лоб — бросило в пот на нервах, — А я же знала, я же где-то так и думала.

— Вы не знали, просто хотели, чтобы так было — единственная возможность... Призрачная, подобная чуду, она случилась. Ваш муж был тяжело ранен в грудь и только через полгода нашел в себе силы писать к вам.

— Слава тебе, Господи! Как же мне хорошо… — перекрестилась я, — вопрос с замужеством, я полагаю, теперь снят? Фредерику нужно помочь, и я обязательно найду — как, — понеслись хороводом мысли.

— Я плохой вестник, к сожалению, Таисия. Замуж вы пойдете, так как на данный момент с принцем вы в разводе по лютеранскому обычаю. В этом случае необязательно ваше присутствие, достаточно желания мужчины.

— Значит… случились обстоятельства непреодолимой силы. Значит, он был вынужден. Знал, что над нами все еще существует… в силе православный обряд. Развенчания не было, обряда развенчания не было, мы женаты, Аркадий Архипович, — убеждала я его и себя тоже.

— Обряда развенчания не существует, Таисия.

— Да как же?! — вспоминала я слова Кости, — он точно существует — я знаю!

— Развенчание случается, когда один из супругов вступает в повторный брак, одобренный церковью. Есть ряд условий и только для невиновного в разводе. Ваш муж никогда более не сможет сочетаться православным браком. Вы же, вступив под венец повторно, окажетесь развенчанной с Фредериком Гогенлоэ-Ингельфинген и сразу обвенчанной с новым мужем.

— Так, ну… он жив и это главное! — вскочила я, — ну так… допустим. То есть, я не виновата и мне можно, а ему, вы говорите — нельзя. Значит вина на нем, а в чем она?

Тушин молчал. Я психовала.

— Слушайте… у меня желание сейчас — ударить вас и побольнее. Говорите или подите к черту… со своимзагадошным молчанием!

— Боюсь ранить вас, Лиза говорила — вы любите его… любите до сих пор, — участливо поникли жандармские усы.

— И что — это повод трепать нервы? Я слушаю вас внимательнейшим образом. Вот, — села я, сложив на коленях руки: — Жду. Итак…

— Фредерик Гогенлоэ-Ингельфинген развелся с вами и сочетался браком с племянницей герцога Талейрана — дочерью младшего покойного брата Марианной-Луизой-Антонией Талейран и, полагаю… по срокам — она уже разродилась на это время.

— Боже! — сцепила я руки на груди, — правда, что ли? Фредерик женился… по любви? И ребенок… Аркадий Архипович! — схватила я жандарма за лацканы сюртука и трижды крепко расцеловала в щеки: — Будьте счастливы с маменькой! Она удивительная, она… Господи, ты есть! — спрятала я лицо в ладони и разрыдалась.

Плакала некрасиво. С соплями, воем и заложенным красным носом. С отекшими веками. Ошалевший мужик только подсовывал мне носовой платок и осторожно гладил по предплечью. Потом рядом вдруг оказалась маменька и увела меня в дом. Хотелось верить, что никто этой истерики не видел. Радостной, бесконечно счастливой истерики.

Камень с души и бетонная плита с плеч! Мне казалось — разорвет изнутри… и взлечу сразу воздушным шариком — насколько легко мне было и насколько хорошо. Совесть моя наконец успокоилась. Проклятое чувство вины ушло. На повестке дня оставался вопрос замужества, но сейчас это казалось такой мелочью… полной ерундой!

Потому что Господь есть и он обязательно управит… на благо и пользу, пускай и по своему усмотрению. История выжившего Фредерика выглядела еще удивительнее моего попадания сюда, так что однозначно… я уверена — за нами присматривают оттуда. А я на особом счету.

Большого труда стоило успокоить маму при том, что всей подноготной, как говорится, изложить ей я не могла.

— Мама… он жив и счастлив, а это главное для меня. Остальное суета сует и всяческая суета, — успокаивала уже я ее, а не наоборот.

— Ты — святая! — утверждала она.

Я не отрицала — приблизительно так все и выглядело.

И, наверное, все-таки можно было немного пострадать для достоверности.

Во все времена существовал этот культ женских страданий, что очень наглядно показал мне в свое время знакомый фрейлинский круг — «страдали» все поголовно. Оставаясь голодными и старательно изображая. То есть, это даже не внутренняя потребность лить слезы по кому-то конкретному, а целая мода на страдания.

Можно было, конечно, но не хотелось.

Это были счастливые дни. Я чувствовала себя свободной, как птица… я смеялась, как говорится — только палец покажи… играла на гитаре и пела под Мишин рояль, танцевала вместе с Димкой дикарские танцы… ела, как не в себя и даже поправилась, посвежела… выщипала заново брови — кончики их опять стали лохматыми, слишком широкими. Сшила вместе с маминой швеей красивенное батистовое платьице Настеньке на ее первый День рождения — жила полной жизнью, стопроцентно используя все, что было доступно для этого на данный момент.

Через неделю после помолвки, пряча взгляд, маменька отдала мне пакет. Безо всяких надписей, явно не почтовое отправление.

— Ты будто бы уже отошла ото всего этого, успокоилась.

Ага! Рубим, значит, хвост по частям — очень гуманно… в нетерпении рвала я бумагу.

Развернула первый лист и сразу узнала почерк мужа. Бывшего мужа.

«Таис, я ужасно виноват перед вами!

Но письма к вам не доходили, или вы не желали мне отвечать — теперь я понимаю причины и как же мне жаль, что невольно заставил вас пройти через переживания. Вы горевали обо мне — уверен. Но я выжил, вначале совсем этому не радуясь, а дальше случилась Мари.

Я должен... нет — обязан был объясниться и хотел доброго вашего согласия на развод, но сроки не позволили тянуть далее. У меня будет сын или дочь, Таис! Порадуйтесь вместе со мной — вы обрели желанную свободу от меня, а я — любовь, в которой, по вашим словам, так нуждался.

Я виноват перед вами. Лежа без сил, вырываясь из горячечного бреда и опять впадая в него, я все думал… думал о нас с вами. Мне нужно было сразу объяснить вам свои чувства, но я старался показать их через заботу — заботиться о вас было особым видом удовольствия для меня… как и для каждого любящего мужчины, наверное. Когда с благодарностью принимают такую заботу, это лучшая награда и признание. Но вы воспринимали, как должное, как бы вскользь, почти не замечая... Я мало понимаю в отношениях — возможно, так и должно быть. И заботиться о вас следовало совершенно бескорыстно. Но все-таки слова звучали бы убедительнее. Я действовал в корне неверно, возможно в этом дело.

Но любви хотелось, я ожидал ее от вас и неожиданно нашел, почти умирая. Не помню уже, когда благодарность превратилась в восхищение и страсть, да это и неважно.

Не думаю, что оскорбил вас разводом, скорее причинил неудобства. Род Талейран богат, а Марианна желает устранить любую угрозу нашему с ней счастью, исходящую от вас. Бесполезно говорить ей, что вы не будете стремиться удержать меня и не станете как-то мстить через Вильгельма — вы его слабость, а я родич и подданый… или взывая к закону.

Но она права — мои дети не должны нуждаться, пусть даже нужда эта в выборе «меж парчой и бархатом». Отступные от рода Талейран — я не стал отказываться и принял их для вас. Будучи переведены в наш с вами банк в Штутгарте, они могут быть востребованы вами в любое время.

В заключение признаюсь — я сжег то ваше письмо к Нему, взамен отправив свое, взывающее к совести. Я писал, что в законном браке меж нами все было бы возможно и только Он препятствие… что ваша репутация висит на паутинной ниточке и только из-за Него… что, кроме позорного содержания, Он никогда не сможет предложить вам ничего более. И сейчас не откажусь ни от одного из слов того письма, до сих пор убежден — не будь Его и у нас все могло бы быть.

Таис, у меня будет дочь или сын. Во втором случае, мой ребенок наследует герцогский титул Талейранов — иных наследников нет. Меня любит прекрасная женщина, любит так, что заставила полюбить в ответ. К чему это я?

Забудьте Его — это путь в никуда. Любить возможно не один раз, и я тому пример. Вы навсегда останетесь дороги мне, всегда я буду помнить о вас с огромным уважением и восхищением и, будучи на Его месте, имея вашу любовь, боролся бы за вас до последнего. Но, скорее всего, Он, как и я, поймет свой промах, когда будет уже слишком поздно.

Когда-то вы желали мне любви, теперь я искренне желаю ее вам — любви равной, любви безо всяких препятствий. Я никогда не откажусь от наших с вами детей — даже под пытками, в этом будьте спокойны. Мы с женой будем по-родственному рады видеть всех вас в Валенсе, пускай только в Европах окончательно успокоится.

Простите за все, чего я не смог или не сумел. И за то, что позволил себе, посмел, но ни разу не сожалею об этом. И примите благодарность за нынешнее мое счастье — оно состоялось лишь благодаря вам, вашей вере в меня без обвинений и упреков. Впервые за все время, что прошло с раннего детства, когда меня разлучили с матерью… только рядом с вами я почувствовал себя наполненным жизнью и продолжаю жить.

Всегда ваш. Фредерик Август цу Гогенлоэ-Ингельфинген».

Хотелось верить, что так плакала я последний раз. И будто видела это все — там… и верила в ее любовь. Страдающий, нуждающийся в ней замечательно красивый мужчина… да он права не имеет принадлежать одной бабе! Такой генофонд… Но будет верен своей Мари — уверена, слишком долго ждал и искал ее.

Отдельным листом прилагалось их брачное свидетельство, заверенное лютеранской церковью и свидетельство о разводе оттуда же. Копии понятно. Пригодится когда-нибудь — отложила я документы.

Странноватый Басов, впечатленный заученными когда-то выдержками из экскурсионного монолога, уехал тогда, так и не поговорив со мной — возможности такой ему не предоставилось. Беспокоил меня правда один момент… но мама заверила, что той моей истерики никто не слышал — они ее предусмотрели и приняли все меры.

Я помнила правила приличия, подходящие случаю. И, получив в один из дней осторожное и предельно вежливое письмо — природа, погода… а с ним и шикарную коробку конфет размером в полстола, возвращать ее отправителю не стала. Это было бы близко к хамству или оскорблению — человек выбирал, старался, тратился опять же. И он запросто мог быть неплохим мужиком — спокойным. Откровенную каку Тушин никогда не подсунул бы — уверена. Потому в ответном письме я искренне благодарила, но и объясняла — польщена чрезмерно, но к повторному браку не готова. А уважаемому Анатолию Владимировичу желаю счастья в будущей обоюдной любви. И блестящих успехов в карьере понятно, которых он безусловно заслуживает.

2 июля уютно отметили в семейном кругу День моего рождения. Когда-то он странным образом совпал со днем смерти Таи и виноват был в этом господин Дубельт. Счастья, любви, праздника наивной девочке хотелось, но было слишком резко и категорично в них отказано. Ну, так-то… лучшая месть, как известно — забвение, она хоронит врага в прахе его ничтожества.

Взял себя в руки и нашел силы находиться в этот день рядом с маменькой наш жандарм. По напряжению меж ними я поняла, что дальше голодных взглядов и целования перчатки у них не зашло. Будто правильно все и логично для этого времени, но мужика было жаль.

Хотелось верить, что «жизелями», как называли в это время дам для непотребных утех, до свадьбы, которую и так назначили слишком быстро — на середину июля, он не пробавляется. В 43-м, кажется, году, этот род деятельности был взят на врачебный список и стал вполне официальным занятием для бесприданниц, сирот и прочих, кто упорно не желал умирать от голода, совсем не имея средств к существованию. И, наверное, грех осуждать их за это.

Незаметно отпели соловьи и подключились к музыкальному оформлению лета кукушки.

Меня наполняло ощущение спокойного счастья, и трудно объяснить это состояние только радостью за Фредерика. Было что-то еще… в том числе я вдруг почувствовала себя женщиной — очень молодой еще, а может и красивой женщиной. Знаки мужского внимания (пускай и от Басова) неожиданно понравились. Может потому, что конфеты оказались вкусными?

Костя… теперь я знала причину его молчания, вернее причину того, как он меня бросил. Или правильнее — разумно расстался? Плохо только, что совсем без прощальных слов. Чего я ждала — сожалений, признаний в вечной любви, оправданий? Да, Боже упаси! Я и сама пришла к тому же, но хотя бы пыталась как-то смягчить для него, объяснить… он просто промолчал.

Не обида! Человека нельзя обидеть, если он не чувствует себя обиженным. Только он сам выбирает — обижаться или нет, а я в принципе неспособна была обижаться на Костю. У нас было слишком много хорошего и даже волшебного… но я рассталась с ним, по сути, только встретившись — всегда знала, чем все закончится. Может он чувствовал это — внутренний кордон, который я старательно охраняла, боясь той самой боли, без которой-таки не обошлось. Может решил, что люблю недостаточно, раз не верю в нас. Но должен же был он знать, что я родила дочку и сроки совпадают… не мог не знать тогда, что овдовела — они держали связь с Ольгой.

И все-таки не обида. Щемящая грусть, когда я вспоминала его, а еще огромная благодарность за Настеньку и за желание ко мне — такое сильное, такое яркое! За то, какой он удивительный и замечательный. Все-таки наша история получилась сказочно красивой, даже если она больше о страсти, чем о любви.

Я надолго запомню 5 июля. В имении и селе шли приготовления к Ивана Купала, вслед за этим через неделю должна была состояться свадьба. Никто не бегал, выпучив глаза и подобрав юбки, но напряженность и нервность приготовлений чувствовалась. Я хотела помочь, но как? И все-таки с предложением об этом подошла.

В кабинете маменька и Миша делали расчеты расходов и строили планы.

— Я мало понимаю во всем этом, как и в сельском хозяйствовании, — заглянула я в росписи и цифры на листе, — но как-то помочь готова.

— В хозяйствовании нет ничего сложного. Нужно следить за погодами и выполнять ряд известных действий… — задумалась маменька, — пожалуй, еще и в отношении дело, потому я так успешна по сравнению с прочими.

— Отношении к чему?

— К кому, Тая… вспомни пасеку.

Я вспоминала — долбленые из колод ульи, дед в просторной холщовой рубахе, аромат воска, цветов, сладости и тихий умиротворяющий гул…

— Я люблю там бывать, хотя и была как-то укушена пчелой. А старик замечательный пасечник — влюблен в своих пчел, и они его любят. Так полагаю все и строится… Запомни — таких работников необходимо всячески анкуражировать.

Зависнув на миг, я кивнула — поощрять то есть.

— И как же ты анкуражировала пасечника?

— Ну как же? Я ведь рассказывала тебе — выстроила дом его сыну и отдала за него дочь Даши, когда та испросила дозволения. Муж ее также занимается пчелами. Я не продаю людей, Тая, и не лезу в их семьи — это, ко всему, еще и нервно, и хлопотно. Так зачем? Разрешаю свободно собирать хворост и пилить сушины в лесу, брать грибы и ягоды, ловить рыбу в ручье…

Я слушала, кивала…

Горько было и тошно.

Я так и не нашла в себе смелости пойти в село и войти в крестьянскую избу — страшно было. Страшно, что люди владеют людьми, считая, что имеют право. Пускай и «анкуражируя» их, пускай и не продавая, как скот — хотя это, мать его, действительно громадное достижение! Маменька не то, чтобы жирует на чужой крови — она управленец и довольно-таки грамотный, учитывая, что северо-запад зона рискованного земледелия. А я тунеядка, по сути, дармоед, паразит, трутень… и, как тот страус, не желаю видеть очевидного. Чувствовать бессилие, вину — не желаю. Стараюсь не думать и не вспоминать тот же Вюртемберг, где грамотность норма, где успешно развивается наука и промышленность. Я так долго старалась понять Его… и нельзя было слишком глубоко вникать во все это, потому что начну ненавидеть. Он ищет способ уйти от крепостничества, никого при этом не обидев. Работает комиссия… но не десятки же лет? Господи, какое лицемерие!

Ровно звучал женский голос, маменька педантично перечисляла:

— Раз в две недели обоз с рыбаками уходит к Чудскому озеру. И рыбу оттуда я раздаю, а также складываю в рыбный ледник, сушу, вялю, копчу. И раздаю все это опять. Человек много не наработает, питаясь травой и черным хлебом. Когда мы купили имение, такой и была их еда. К апрелю закончилось зерно, соленые грибы и капуста — так случается каждый год. Я смотрела, как дети пихают в рот только проклюнувшуюся из земли сныть… Теперь мои люди не голодают и полагаю благодарны мне за это. Кузнец у нас хорош, травница, повариха знатная, швея… и еще есть одна — зову ее готовить варенья. Кто-то приболевшую скотину лучше всех выхаживает…

— Барыня! — выкрикнул дворовый мальчишка, — просют вас там — мушчина. Принять изволите?!

— Не ори так — в ушах звенит! — встала маменька, — кто бы это, раз Тимохе незнаком?

Я обрадовалась возможности отвлечься от самокопания, подошла к окну… и сердце замерло, а потом дернулось где-то в горле и понеслось вскачь! Развернулась — юбки взметнулись. В груди сдавило — трудно стало дышать. Не ожидала.

— Мама, это ко мне — Сергей Загорянский, — отмирала я, начиная дышать и понимать.

— Ты куда? Корсет, Таисия… Таисия — корсет! — повторила она с нажимом.

— Да блин! Мама… это друг Константина Николаевича.

— Кор-сет!

— Твою ж мать же… — шептала я уже про себя, судорожно выпутываясь из домашнего сарафана и глядя потом через плечо в зеркало на то, как спешно и ловко шнурует меня мамина Алена. Лицо горело и руки тряслись, пока натягивала перчатки.

— Прическу соберем, барышня?

— Нет, оставь крендель как есть, — оглядела я себя в зеркале последний раз, покусала губы…

Загорянский уже был принят маменькой в гостиной и сидел в кресле. Увидев меня, быстро встал, оправляя руками форму.

— Таисия Алексеевна! — смотрел жадно. Как и я — сто лет не виделись. Он повзрослел, стал еще выше, плечи — шире… а вихры те же. Не красавец — нет… но приятный, такой приятный. Как и раньше был.

— Сергей Фадеевич… как же я рада видеть вас! — оставаться на месте чувствовалось чем-то противоестественным. И я быстро подошла к нему, протягивая обе руки.

Мы чуть постояли так, улыбаясь и вглядываясь в лица друг друга. Он первым осторожно отпустил мои ладони.

— Понимаю, как вы здесь оказались, — радовалась я, — родные рассказали о моем визите в ваше имение. А потом вы уточнили в Марьино мой здешний адрес.

— Именно так! — радостно согласился он.

— И решили заехать к нам так же — по случаю.

— Кхм… не совсем так.

А я фыркнула и рассмеялась, узнавая эту его манеру — подкашливать. Было дело — заразилась ею сама.

— Господи… да садитесь, что вы вскочили? А что так — не совсем? — вспомнила.

— Не совсем проездом, Таисия Алексеевна. Я целенаправленно и с поручением к вам… кхм… от управляющего Марьиным — Федора Ивановича Резникова, помните такого?

— Конечно помню! — покивала я, — приятнейший человек. И что он хотел?

— Сейчас… нужно выйти, но я сразу вернусь. Прошу прощения, — по-военному четко вышагивая, двинулся он к выходу.

— Таисия… — вполголоса, но сурово произнесла маменька, — так радоваться постороннему мужчине неприлично.

— Ты просто не понимаешь — это Сергей Загорянский. Мы с ним еще на иллюминациях в Петергофе… что-то вроде свидания, но не всерьез, не в этом смысле. Сложно объяснять и долго. Просто общие воспоминания — почти сказочные. Он может остановиться у нас в гостевом домике? — пришло в голову. Отпустить Загорянского сразу я не была готова, даже если поручение от Федора Ивановича будет выполнено им вот прямо сейчас. В конце концов — русское гостеприимство…

— Сможет, — задумчиво кивнула маменька, — морской офицер? А служит где?

— Мама…

— Имение родительское… сколько душ? Женат?

— Ма-ама… — сразу просекла я направление ее мыслей и сказала на ушко: — Он просто хороший знакомый, не выдумывай и не переживай.

— Посмотрим… тогда я предлагаю ужин и ночлег?

— Да, спасибо тебе, это будет правильно, — развернулась я ко входу, откуда уже доносились звуки мужских шагов.

И широко распахнула глаза…

Загорянский вошел, ведя на поводке того самого ирландского волкодава. Или нет… не того, этот был скорее подростком, чем взрослым псом.

— Знакомьтесь — Марс. Говорят, князь был дружен с его отцом Цезарем. И мы решили, что Марс также может стать хорошим другом.

— Вы правильно решили, Сергей Фадеевич. Но порода больших денег стоит… ирландский волкодав, верно? — подошла маменька и решительно потрепала пса по холке. Тот тонко и радостно заскулил, переступив на месте и виляя хвостом.

Боже… в нее и собаки влюбляются с первого взгляда.

— И еще одно, — развернулся Сергей к Тимоше, взяв из его рук продолговатую коробку: — Вашей дочери, Таисия Алексеевна, уже должен был исполниться год. Пускай и с опозданием, разрешите вручить для нее подарок. От меня и…

— И Федора Ивановича, разумеется, — кивнула маменька.

— Так точно, Елизавета Якобовна! — вручил мне коробку Загорянцев, — правда Софи без «приданого» — его следовало заказывать дополнительно, а я был стеснен во времени.

В коробке была кукла. Настоящая кукла ростом в пол Настеньки. Ужасно дорогая вещь в это время, почти бесценная, потому что заграничная — из Германии. В России таких фарфоровых кукол станут делать только лет через десять.

С ума сойти… растерянно смотрела я на мужчину — истратил кучу денег! Головка и руки — фарфор, платье из оливкового сатина, кружева, натуральные волосы… такие куклы использовались для обучения детей знати этикету и готовили девочек к роли хозяйки дома, развивали вкус и навыки ведения хозяйства.

— Мама... — не знала я прилично ли принять настолько дорогую вещь.

— Красиво, — залюбовалась маменька, — Анастасия будет рада такому подарку... со временем.

— А это дамам... позвольте — новинка от Георга Ландрина, здесь так называемое «монпансье». Виноват — сам не пробовал, но весьма хвалят, хотя выпуск и налажен только в прошлом году, — раскраснелся Загорянский. Нервничал?

— А вот за шоколад головой ручаюсь. Также новое имя, но полагаю вскоре станет достаточно громким.

— Жорж Борман... — задумчиво отметила маменька, доставая из коробки крупную конфету в обертке.

Обязательно станет громким — улыбалась я. Только Борман потом имел право изображать на этикетках государственный герб и стал поставщиком императорского двора. На международных выставках его продукция брала «золото». Я помнила коллекцию фантиков конфетной фабрики Жоржа Бормана. Дорогая, элитная продукция.

Сережа нашел клад?

Избавившись от подарков, он нервно причесал пальцами вихры и оправил ремень с кортиком.

— Присаживайтесь, Сергей Фадеевич, — повела рукой маменька, — позвольте благодарить вас за прекрасные подарки и полюбопытствовать на счет дальнейших ваших планов.

— В ближайшие дни… я в отпуске и хотел просить разрешения ежедневно бывать к вам с визитом.

— Насколько я знаю, поблизости не имеется гостиных домов… позвольте тогда предложить вам проживание в гостевом домике у нас в саду. Если, конечно, это не пойдет вразрез с прочими вашими делами, — держалась маменька королевой.

Загорянский смотрел на нее, как верноподданный — преданно. Вскочил, четко кивнув:

— На ближайшее будущее иных дел у меня нет. Рад вашему предложению и искренне благодарен за заботу и гостеприимство, — отрапортовав, присел обратно.

— В таком случае… Тимофей, пусть багаж господина капитан-лейтенанта отнесут в гостевой дом и передай, чтобы там все приготовили для гостя. Сергей Фадеевич, расскажите о своей службе, благополучны ли родители…

Я закусила губу… изнывала уже под эти реверансы. Нет, понятно, что так принято, а значит нужно. Но сколько можно? Выслушав вежливые формальные ответы, маменька продолжала:

— Может — чаю с вареньями? Самовар мигом вскипит. Или дождетесь ужина, он у нас в семь часов?

— Благодарю, лучше дождусь. Но прежде… Таисия Алексеевна, позвольте выразить соболезнование в связи с вашим вдовством. Маменька моя писала — у них вы были уже в трауре. Еще в прошлую осень писала ко мне, но вырваться я смог лишь теперь и то ненадолго.

— Ненадолго — это сколько? — расстроенно уточнила я.

— Не более десяти дней здесь. Расстояния… дорога слишком длинна.

— За сочувствие спасибо. И я также должна сказать… та игра — это ведь вы. Я знаю, что вы! Примите мою благодарность, Сергей. Это было… гениально, — трудно находила я слова.

— Кхм… — кашляла теперь родительница.

— Маменька, мы давно перешли на более краткое обращение… три года уже как? — уточнила я для порядка.

— Три, Таис, — грустно улыбался Загорянский, внимательно рассматривая мое лицо: — И вы стали еще прекраснее, нежели я вас помню. Ваш сын, дочь — могу я надеяться на знакомство с ними?

— Да запросто, Сергей! — розовела я от удовольствия — прекрасна… такой я и чувствовала себя под его взглядом: — Пойдемте тогда, они где-то в саду. Полчаса назад их там оставила.

— Вы позволите, Елизавета Якобовна? — взял мужчина в руки фуражку.

— Ничего не имею против, — кивнула маменька, — Тимофей, приведи пса. Вы едва не забыли о причине своего приезда к нам, Сергей Фадеевич. Князь будет рад новому другу. И еще — пес будто бы безопасен…

— Не беспокойтесь, Марс умеет быть с детьми, но о безопасности я позабочусь.

— Надеюсь на это.

Возле лестницы в сад Сергей предложил мне руку:

— Позвольте… обопритесь, Таис.

Я медленно подала руку, задержав взгляд на наших белых перчатках.

— Как вы жили эти годы? — тихо спросил он.

— Как жила… — вздохнула я, поднимая взгляд.

Пожала плечами — а хрен его?.. знает. Как-то.

— Сейчас кажется — как во сне, Сережа…

Серьезный разговор назревал. Я понимала это, но старательно уходила от него. Самой казалось, что делаю это незаметно и грамотно, а оказалось — она просто не спешила. Присматривалась и делала выводы.

Наступил праздник Ивана Купала — уже повернуло к вечеру, и мы готовились идти на берег пруда. Там скоро должны были начаться традиционные гуляния с хороводами, кострами, песнями и опусканием на воду венков.

Давно, еще до покупки родителями имения, запрудили ручей, и долинка между холмами превратилась в проточное озеро. С покатым лугом со стороны усадьбы и густым лесом на той стороне — там начинался большой лесной массив.

Место живописное, погода прекрасная, настроение лучше некуда... праздник уже почти удался.

Поправив вышитые рукава, я крутнулась перед зеркалом и синий сарафан вздулся пузырем. Короткая коса хлестнула по лицу и упала на плечо. Сегодня все мы будем в образе, хотя принять живое участие в народных гуляних в планах не было. Прыгать через костер так точно. А вот новых впечатлений и эмоций хотелось — незаметно я подсела на это дело и буквально упивалась ими последние дни. Их хотелось все больше и больше — будто зависимость такая. Прекрасно осознавая это, я все равно... повышала и повышала градус.

— Хороша, — ровно раздалось от двери, — поди, Алена и дверь крепко прикрой. Дальше мы сами, — присела на креслице у входа маменька, запирая меня таким образом, как в пыточной. Обреченно сев на кровать, я послушно сложила руки на коленях.

Все я отлично понимала.

— Зачем ты делаешь это, Таисия? — тихо спросила она.

Я пожала плечами — а хрен его?.. опять же. Делаю и делаю.

— Живу?

— Будто с ума сошла… и его свести хочешь. Еще только явился, жрал тебя взглядом… пальцы в кулаках, желваки играют... Он мужчина, Таисия, зачем ты с ним это делаешь? Ты знаешь очарование своего пения. И разговоры эти умные… грудь вздохами вздымаешь, взгляды из-под ресниц…

Я пораженно уставилась на нее — да какая на хрен немка? Русская она до мозга костей! Даже акцента нет. Но претензии? Даже если они обоснованы...

— Ту же картину наблюдаю у вас с Тушиным! — отвернулась я.

— У нас все решено, а ты?.. Он не понимает твоей игры, влюблен, вдруг станет просить руки — что мне отвечать?

— Откажешь, да и все, дел-то... — тихо признавала я свою неправоту.

— Ты творишь, а отдуваться мне?! — сжала она перильца кресла, — я понимаю тебя — не сомневайся. Бросил любимый муж и ты испытываешь свои чары, желая увериться, что они не утеряны. Неужели тебе не жаль его? Но как скажешь… откажу. Имение там никакое, а боевые офицеры нищи все… разве же я не помню? На последние небось подарки брал, а то и заимствовать пришлось. Но, если хочешь, Тая, то иди за него. Новгородка также на мое приданое куплена и счастлива я здесь была. Но ты ведь не даешь ему надежд, взглядом на расстоянии держишь! Как это понимать?

— Мама, два дня всего прошло. О чем тут можно вообще... — блеяла я.

— Не надо! — рыкнула она, — разговор этот назрел. Я хочу ответов, Таисия — нравится он тебе, влюблена ты в Сергея Фадеевича? Объяснись.

Блин… растерянно смотрела я на нее.

— Ладно, попробую, — помолчала, глядя в сторону и медленно заговорила: — Мне, мама… хорошо мне и легко рядом с ним. Еще тогда я будто век его знала. Веселый, умный, понимающий, деликатный... Рядом с ним я настоящая и никакая это не проба чар. Грудь вздымаю? Волнуюсь я под его взглядом и живой себя чувствую, мама… и сама смотрю, потому что видеть его приятно — будто в то еще время вернулась и все у меня прекрасно. Я хочу отпустить все эти годы... и рядом с ним у меня получается. И я не играю, я просто живу — с удовольствием, свободно и легко. Не вспоминая, ни о ком и ни о чем не жалея, не чувствуя своей вины. Это так здорово — быть собой, отпустить себя на свободу. Хохот и беготня с детьми… и что нос вспотел, что лицо горит — я не боюсь, что нарушу, что осудят — ему все это нравится, мама. Он радуется мне — что бы не учудила, что б ни… — запнулась и покачала головой.

И правда — далеко зашло.

— Мне также Сергей Фадеевич приятен, иначе бы духу его здесь не было, — кивала маменька, настойчиво глядя на меня — ждала продолжения.

Все рассказать я не могла. Севастополь, где сразу и Костя и Сергей… без понятия, что это было бы. В принципе невозможная ситуация, непредсказуемая, а мне покой нужен, а не рваные нервы. Я уже, что называется, вкусила его — в Марьино и здесь тоже. Втянулась и дальше хочу жить спокойно. А если вдруг что случится, то преодолеть и забыть... понятно же, что жизни совсем без встрясок не бывает. Но сознательно подписываться на голые нервы, выживать опять психологически — спасибо, больше не надо!

Влюблена ли я в Загорянского? Нет, еще нет.

Но разреши я себе и, наверное — да… могло бы. Но уже иначе: спокойнее, увереннее, рассудочнее и надежнее. А сейчас я люблю себя рядом с ним. Привычно уже подняла латы, соорудила кордон и вовсю наслаждаюсь тем, что могу себе позволить здесь и сейчас.

Я жива, здорова и мне приятно мужское внимание. Помню, как хорошо бывает душе и телу… но запросто могла бы прожить сама, только с детьми. Так не дадут же! И Загорянский вполне себе вариант уйти с арены достойно, не насилуя и не ломая себя, выполнив заодно условие это дурацкое — с замужеством. Любовь, это прекрасно… но к ней должны прилагаться возможности, тогда и счастье станет возможно. С Сергеем у меня могло бы сложиться. Как в свое время и с Фредериком могло — он прав, но не срослось.

И сейчас не срастется, потому что — Севастополь!

А жалеть его не стоит, он тоже играет свою игру. Предсказуемую, продуманную, рассчитанную мужскую игру. И планы его для меня не секрет — он приехал за мной, дураку понятно. Рассказывал, как растет его корабль, как влюблен он в город у моря, что этой весной снял просторный дом... И тут вдруг стало обидно, я мигом надумала себе — так уверен, видит во мне легкую добычу? Так я ею быть не собираюсь!

Но я вижу — ему так же хорошо рядом со мной, и он нашел общий язык с детьми. За два дня всего нашел. Настенька легко идет к нему на руки, доверчиво обнимает за шею и ложится мордашкой на плечо... Дима тянется беседовать с ним — он уже начал задавать вопросы об этом мире, много вопросов. Я ревнивая мать и сторожила, присматривалась, но видно, что это не тактический ход — мои дети, лучшие на свете дети, ему и правда интересны.

И не объяснишь маме, что вопрос не в том — надо оно мне или не надо. Все проще и категоричнее — мне просто нельзя туда. И я подняла эти чертовы латы! И просто наслаждаюсь этим временем, пока оно еще есть. И не чувствую я за собой вины! Переживет, заслужил — ушел тогда, не оглянувшись. А я стояла, как дура, в спину ему глядела!

И если бы сама не создала нечаянно эту ситуацию, заглянув к его родителям, фиг бы он и сейчас здесь был.

И не месть это — зачем? Просто.

— Таисия, я старше и могу дать тебе совет, могу помочь принять решение. Давай все степенно обсудим, время у нас еще есть.

И, опять же — все правильно она говорит. Кто знает, что за новость привезет в этот раз Тушин? Может распоряжение «на ковер», а может сразу — под венец неизвестно с кем.

— Сергей служит в Севастополе, а мне нельзя туда, даже если бы решилась. Там Константин Николаевич, а он когда-то имел чувства ко мне и как поведет себя… как я поведу — один Бог знает. Или черт скорее… а еще один заход мне уже не простят. Я сама себе не прощу. Сергей не заслужил всего этого — прошлого моего, тайн этих… даже то, что я не вдова, хотя вины моей тут нет. Дай мне жить эти дни, мама, как я хочу! Мне хорошо, сейчас я почти счастлива… куцо, неправильно счастлива — для себя. Но чуточку еще, капельку — давай я побуду?

— Хорошо, — встала маменька, поправляя на себе русский наряд с шелковой душегреей: — Пускай само все идет… тогда и думать станем.

— А вот это правильно, это уже… — бодрая фраза застряла у меня в глотке, так она взглянула — пригвоздила.

Ну как так — улыбалась я растерянно, глядя на уже прикрытую за ней дверь. Я младше всего на шесть лет, а стою тут по стойке «смирно». И роли наши «мама-дочь», ну вот прям — железно! Ума у меня меньше или опыта?

Что, в принципе одно и то же, если речь о жизни, а не о понтах.

Сергей не запасся русским костюмом и был одет в темные штаны и рубашку — белую, форменную. Образ неофициальный, проще некуда, а чувство вдруг такое... неожиданно с сексуальным подтекстом — верх уже сня-ял… Я больная? Теперьтуда стану смотреть? Вежливо улыбнувшись ему, я отвернулась. И правда лучше придержать коней.

В начале июля ночи на Псковщине уже достаточно тёмные, хотя это период летнего солнцестояния, когда продолжительность светового дня максимальна — почти восемнадцать часов. Остальные шесть — все-таки ночь. Короткая, она падает резко, сумерки коротки, но очень красивы. С закатами в облаках и синим бархатом неба потом.

Мама дала отмашку зажигать купальские костры, а сама просто отошла на край луга и села там на огромное бревно. На мягкую подушечку, что подложил ей Тимоша. Мы — Миша, Сергей и я сделали то же самое следом за ней. Тимошка появился на барском дворе этой зимой — мать умерла, а с мачехой ему не повезло. И в один из дней отчаянный шустрый мальчишка кинулся за защитой к барыне. Та решила вопрос проще некуда — взяла пацана к себе.

Чем темнее становилось, тем ярче горели костры. Вначале трещали, потом пламя мощно загудело. До нас доносились веселые выкрики, смех. И если на той стороне — в лесу какая-нибудь пронырливая и наглая зверина типа лисы, ласки или хорька смотрела сейчас на шумных людей, то она видела и световые дорожки от костров на темной воде. Как плыли к озерному истоку девичьи венки с зажженными свечами. Как стихло на время на берегу — наблюдали за ними все, а сами хозяйки — затаив дыхание. Потом замельтешили в зоне сумрака белые пятна мужских и рукава светлых женских рубах… пары стали прыгать через чуть опустившийся к этому времени огонь. И прыгали по траве длинные тени, далеко разносились девичьи визги.

И песни само собой.

Я не фанат старинного русского фольклора — мелодии в основном монотонны и однообразны. Гармонь добавила потом драйва, но на это время в широкие массы гармошки еще не пошли. И сейчас на берегу свистела флейта, трещала балалайка и тихо ухал бубен. Но в основном просто пели — выводили старательно и тягуче.

А еще маменька выставила емкости с квасом и какое-то угощение в корзинах. И народ ел, пил, а может и не только квас, потому как смех становился все громче, прыжки через огонь все рискованнее — с визжащими девицами на руках.

Скоро совсем стемнело. Рубашка Сергея белела рядом — мы сидели на том же бревне, что и маменька. Он что-то понял по моему отстраненному поведению и не заводил разговор, не проявлял инициативу. Как и мы, слушал и смотрел на пятна костров, хороводы под заунывное пение, звезды, воду темнее неба... Забеспокоился, скорее всего, потому и молчал, соображая и пытаясь понять настолько резкую смену курса.

— Тая... а есть у тебя на уме что-нибудь «соответственно нашему собранию»? — хмыкнула маменька, ввернув ту мою фразу с помолвки.

— Собранию сейчас? — задумалась я. Не знала я ничего под старину, хотя… была одна вещь. И начинается она как раз a capella — без сопровождения, в народных традициях, когда первым вступает запевала.

Мама преувеличивала, как все мамы, наверное — не существовало очарованиямоего пения. Не так оно и очаровательно. Главный мой талант — умение попасть в момент настроения словами текста. А значит, правильно выбрать его и достаточно эмоционально передать, чтобы в душе отозвалось. А выбор репертуара у меня огромен. Сказочно богатый, можно сказать, у меня выбор.

— Сколько помню, ты всегда писала стихи, но не музыку к ним, — прошептала вдруг маменька.

Сердце дернулось и заколотило где-то под горлом. И жалость сразу — острая, горячая, как кипяток...

— Я и сейчас не пишу ее, мама… просто пою стихи, — вздохнула я глубоко, задышала — не хватало еще расплакаться.

И чтобы не думать о несчастной Тае и всей этой… несправедливости, я выпрямилась и сразу активировала режим forte, привлекая внимание всех без исключения на этом берегу. Народ замер, движение в темноте совсем прекратилось.

— Выйду ночью в поле с конём,

Ночкой тёмной тихо пойдём!

Мы пойдём с конём по полю вдвоём…

Выпевала бережно и старательно, сосредоточившись на модуляциях:

— …Сяду я верхом на коня

Ты неси по полю меня!

По бескрайнему… полю моему,

По бескрайнему полю моему…

Шевельнулось рядом белое пятно мужской рубашки и тихий горячий шепот коснулся уха: — Я люблю вас, Таисия Алексеевна.

Крепко зажмурившись, я вцепилась пальцами в бревно! До слез обидно! Да что за гадство… злой рок какой-то!

— Дай-ка я еще посмотрю

Где рождает поле зарю!

Ай, брусничный цвет, алый да рассвет

Али есть то место, али его нет… — упорно держалась я за действительность.

Но сидеть рядом с ним становилось невыносимо. Вскочила и голос мой заполонил всю округу. Плотно накрыл собой луг, пронесся над ним и увяз в густом лесу, родив слабое эхо. Испугал, наверное, сонных зверушек.

— Будет добрым год хлебород,

Было всяко — всяко пройдёт! Пой, златая рожь... пой, кудрявый клен...

Завершив, я расстроенно помолчала, глядя, как потихоньку оживает луг, и взяла маменьку за руку.

— Не поря нам домой? Устала я, мерещится разное.

— Да и то — поздно уже, — встала она, — а то досидимся… до русалочьих хороводов? — улыбалась, — хороший вечер вышел, жаль только господин Тушин не с нами.

Ага — ночью, в темноте, рядышком. И чтобы нашептывал… Понятно — жаль, однозначно.

— Потерпи, всего ничего осталось, — шепнула я ей на ухо. А она счастливо фыркнула.

Сергей молча шел за нами. Миша тихо бубнил слова песни, которые успел запомнить.

Я не подала виду, что что-то расслышала. Не хотела потому что слышать. Пришлось бы что-то ответить, а в нашем случае категорично и однозначно ответить. Нет уж! Пускай будут эти несколько дней впереди — прекрасные и горькие сразу. С чего вдруг я должна от них отказываться? Пускай отрабатывает... как положено.

И все продолжилось. Пускай и не так весело, как раньше, но очень... значимо, что ли? С длинными взглядами... пытался понять, наверное — и правда может мадама туговата на ухо и слов любви не расслышала? Со сдержанным дыханием, порывами сказать опять, повторить... на всякий случай — вдруг действительно проблемы со слухом. Я это дело красиво и непринужденно пресекала. От конной прогулки под благовидным предлогом отказалась, на качели с ним не пошла, любого уединения избегала.

Я твердо решила выжать из присутствия Загорянского все возможное. Все эмоции, всё настроение, всё то, о чем я может и сама не догадывалась, но в чем остро нуждалась.

Накануне свадьбы явился наконец жених.

В подготовке мероприятия он принимал исключительно финансовое участие. На мой взгляд, неправильно это, но раз невеста воспринимала, как норму…

Венчание было назначено после воскресной службы и логично, что с женихом прибыли в субботу его гости. С веселым изумлением я узнала среди них барона Корфа, того самого — круглолицего и приятного.

Это просто восторг был — такое шоу на постоянной практически основе! И что — отвалился Басов, отвалится Корф и следующим рейсом Доломанов явится? Но шутки шутками… я забеспокоилась, потому что выглядело это как-то отчаянно — как последний шанс, предоставленный мне Тушиным. Мол хватай, дура, иначе поздно будет.

И не спросишь же... как раз ему сейчас до меня.

Я ждала.

Знакомилась с гостями, развлекала их умными разговорами, водила плечиком, щебеча с Корфом — «творила» по маменьке… и искала взглядом Загорянского. Но он как-то быстро нашел общий язык с нашим жандармом и не особо реагировал. И вот это уже было обидно.

Перед сном я закрывала окно и увидела, как эти двое возвращаются с пруда. В распахнутых на груди рубахах, с мокрыми волосами. Поджарые оба, Тушин чуть выше. Что-то сосредоточено обсуждают почти безо всякого выражения на лицах… вообще не угадать, о чем речь. А за ними трусит по тропинке мокрый Марс.

Сзади подошла мама, молча встала рядом.

— Смотрю, мам... и завидую — сама искупалась бы.

— Я говорила с Аркадием о Загорянском, — заявила она.

— А Тушин здесь при чем? — удивилась я, — ну хорошо — говорила и ладно, потом расскажешь. Тебе вставать завтра… трудный день.

— И ты ложись, не страдай здесь.

— А я похожа на страдающую? — поразилась я, — глупости, все у меня прекрасно.

— И я рада этому, — легонько похлопала она меня по плечу.

Мы разошлись спать.

Сельская церковь была сложена из потемневших от времени бревен и крыта тесом, но выглядела еще крепкой. И убранство внутри — оклады икон и резьба иконостаса мягко отливали золотом, покровицы, воздухи и пелены — золотное шитье по шелку и бархату… облачение священника, розовая парча, на которую ступили брачующиеся, завесы царских врат, хоругви и сверкающий крест на церковной маковке — все это выглядело новым, свежим и праздничным.

Венчание вдовцов, как оказалось, имеет свои особенности. Венцы, например, возлагались не на головы, а держались на плечах. Произносились немного другие молитвы и песнопения. У меня, как человека не особо в теме, впечатление сложилось… если таинство нашего с Фредериком брака носило торжественный характер, то повторный брак представлял собой скорее просьбу или даже мольбу о разрешении свыше на еще одну попытку стать счастливыми.

А еще сегодня я увидела огромную разницу между заключением брака по любви и просто официальной церемонией. И странно было не заметить то, что так бросалось в глаза — отношение мамы и Тушина друг к другу.

Может дело еще в том, что все время до свадьбы он не терся рядом с невестой, наоборот — максимально отдалился. Мера, как я поняла, вынужденная — от греха, но в итоге решение это выглядело очень правильным.

Теперь короткая разлука уже позади, годы одиночества тоже… я радовалась за них.

Плотный, горячий воздух в «бальной» зале окутывал гостей смолистым ароматом свечей и нагретого воска. К нему примешивались запахи еды из столовой, свежесть живых цветов, резковатый, бодрящий дух берёзового дёгтя, а также сложный, пряный шлейф духов дам и одеколона кавалеров. И да, среди всего этого великолепия, конечно же, чувствовался запах разгорячённых танцами тел, который не мог до конца перебить даже парфюм. Даже ядреная, мать ее, «Персидская сирень», в которой кто-то похоже искупался.

Побаливала голова, и я не представляла себе — что там за брачная ночь получится, когда невесте похоже даже улыбаться уже трудно?

Я тоже устала, и все бы ничего — суетный день клонился к вечеру, в окнах потихоньку темнело и скоро можно будет отдохнуть. И тут я услышала разговор Загорянского и сухопарой волоокой девицы, строящей ему глазки. Мужчина подробно отвечал на вежливый формальный вопрос о расстояниях, которые он преодолел от Севастополя до этих мест. И он рассказывал — подробно и глядя при этом на меня:

— Безусловно — расстояния значимые. Но я сопровождал в Санкт-Петербург Его высочество Константина Николаевича, а значит к нашим услугам были услуги фельдъегерской почты — лучший экипаж и самые быстрые лошади.

— Ах-ах… — млела девица, — а правда ли, что Великий князь всегда так мрачен и сердце его закрыто?

— Константин Николаевич прекрасный командир и сердце свое напоказ не выставляет, — смазал тему Загорянский.

— Ах-ах… как же он прав! И как правы вы в своей прямоте, — изо всех сил старалась девица, для приличия прикрывая зубы веером.

— Теперь он станет занимать пост в Морском министерстве под началом Лазарева Михаила Петровича… а, скорее всего, и возглавит Российский флот в недалеком времени — пост военного губернатора Севастополя им уже сдан, — было доведено до меня целиком и полностью.

Он замолчал, девица что-то еще щебетала, а я отвела взгляд, понимая — это мама. Рассказала Тушину о моих метаниях, а тот — Загорянскому.

Я не злилась. Странно было бы, пусти она все на самотек — можно было сразу сообразить. Человек она деятельный — чего я ждала? С Тушиным они уже одно — две души, два уха… нет у нее от него секретов и так только правильно. К кому еще ей обратиться за советом и помощью раз сама не справляется? И я не справляюсь.

Но уже немного зная нашего жандарма, как человека… все-таки не посмел бы он лезть в чужие по сути отношения — не принято здесь так. По-родственному сколько угодно, но вызывать постороннего мужчину на разговор о личном? А он вызвал Сергея на разговор — ни в коем случае не наоборот… может как раз вчера вечером на пруду и поговорили.

Значит, не совсем корректное вмешательство похоже было вынужденным… Тушин уже что-то знает? Ну не на каторгу ж меня погонят в самом деле! А Загорянский значит принял решение говорить со мной. И говорить с ним придется.

Не зря с утра мне тревожно. Думала — просто волнительно, а оно вона как.

Я поискала взглядом барона, который Корф… зачем он вообще здесь? Знаки внимания оказывает, но как-то робко. Не умеет или не старается? Найдя Мишку, кивнула ему на выход — нужно выйти на воздух и подумать. И тут без сопровождения никак.

Мы с братом прошли на террасу, где курили и общались мужчины, потом осторожно спустились по ступеням в сад.

— Комары уже вышли на охоту, — прервал молчание Миша и вытянул из кармана флакон: — У меня здесь гвоздичный настой.

— Давай… — стянула я перчатки и сунула их брату в карман. Осторожно спросила: — Ничего, что выдернула? Танцевал бы еще. Дай щеки и шею тебе натру…

— Вернусь. Ты хотела говорить или помолчим?

— Хороший ты, Мишка…

Комары звенели вокруг, но не трогали. Звуки музыки медленно стихали, скрытые садовыми зарослями и расстоянием. Дорожка, посыпанная обновленной перед свадебным торжеством каменной крошкой, белела под луной и ровно ложилась под ноги.

Нам встретились две пары — пожилые супруги похоже и двое мужчин, что-то бурно обсуждающих. Мы вежливо раскланялись с теми и другими.

— А пошли куда подальше? На тот же пруд, — предложила я.

— Давай. Светло как…

Луна пошла на убыль, но еще оставалась полной. Я шла и думала. Все следовало осмыслить заново, но информации категорически не хватало.

Костя в Петербурге — здесь, рядом. И что? Все равно мы, как две планеты движемся по своим орбитам. Все, как раньше, а его молчанию я сейчас только рада — избавил от метаний и необходимости что-то решать. Мы с ним — позади, теперь только я, дети… и Загорянский?

Сейчас я уже не боялась, что встречу в Севастополе Костю. Боялась теперь другого — что получится, как с Фредериком. Когда чувства к другому человеку еще живы и ты не способен дать то, чего от тебя ждут. А сейчас от меня таки ждут. И крестами обменяться не вариант, да я и сама этого не хочу.

— Как ты пишешь стихи, сестренка? Можно научиться... научишь?

И Мишка отвернулся, застеснялся.

— Девиц очаровывать собрался? — грустно улыбнулась я. Эх, молодость!

— Нет, просто... ожидал, что и сегодня ты что-то исполнишь. Не хочешь, устала?

— Сядем, Миш? — присела я на то самое бревно у пруда.

Здесь было тихо, а если бы дом не возвышался над долинкой, то тишина была бы совсем полной — только комариный звон и цикады.

— Слушай тогда. Только я тихонечко, ладно? — запрокинула я голову к небу, привычно уже прикрывая веки…

— Когда вода всемирного потопа вернулась вновь в границы берегов,

Из пены уходящего потока на берег тихо выбралась… любовь.

И растворилась в воздухе до срока, а срока было сорок… сороков…

И чудаки — еще такие есть! Вдыхают полной грудью эту смесь

И ни наград не ждут, ни наказанья. И, думая, что дышат просто так,

Они внезапно… попадают в такт… такого же неровного дыханья…

Только чувству, словно кораблю, долго оставаться на плаву,

Прежде чем узнать, что "я люблю" — то же, что дышу или живу… — сглотнула я комок, вставший в горле.

— Тая… — прошептал брат, — продолжай, прошу!

— И вдоволь будет странствий и скитаний, страна Любви — великая страна!

И с рыцарей своих для испытаний все строже станет спрашивать она.

Потребует разлук и расстояний, лишит покоя, отдыха и сна…

Я чувствовала, как текут по щекам слезы.

— Я поля влюбленным постелю, пусть поют во сне и наяву!

Я дышу — и значит, я люблю! Я люблю — и, значит, я живу...

— Михаил Рихардович, прошу вас, — раздался из темноты за спиной взволнованно, но решительно, — оставьте нас с Таисией Алексеевной для разговора. Будьте где-нибудь поблизости, не уходите.

— В мыслях не было! — сердито вскинулся Мишка, — вы помешали нам, Сергей Фадеевич. Таисия, мне отойти?

— Да, Миша, как раз хорошо, что так получилось, — повернулась я к темной фигуре и похлопала по бревну рукой: — Садитесь здесь, рядом.

Он сел, мы помолчали. А потом я решила, что говорить сразу и по существу будет и короче, и честнее.

— У меня дети, Сережа.

— Прекрасные дети, — шевельнулся он рядом, — для меня они неотделимы от вас.

— Дети, Сережа… они не от мужа. С Фредериком у нас был договорный… нет, не так — фиктивный брак. Если вы поняли, о чем я.

— Отчего же? Французское fictif, то есть мнимый, вымышленный или условный. Понятие, не оставляющее вопросов.

— Так уж и не оставляющее, — скептически пожевала я губами, — а чьи они спросить не желаете?

— Все настолько прозрачно, Таисия Алексеевна, что спрашивать я не стану. Хотя признаюсь — только сейчас все и сложилось для меня… все моменты, фразы, нежелание говорить о вас. А я все лез с расспросами, мне нужно было знать о вас хоть что-нибудь. Просто упоминание вашего имени вслух, возможность говорить о вас… Тот вечер в аллее-берсо, наши перепалки до этого… согласитесь — прекрасное было время. Уже тогда я все понял о себе.

— И просто ушли, — кивнула я.

— Не просто… Я и сейчас небогат, но тогда был откровенно нищ. В отпуске отправился в столицу, чтобы решить вопрос о выплате надбавок к жалованию. На месте не добиться — только откладывают и обещают. Это так называемые «дровяные» и «угольные», Таисия Алексеевна. Просить вашей руки, а по сути вовлечь в проблему своей нищеты… согласитесь — было бы не по-рыцарски. Я не был уверен, что смогу достойно содержать фрейлину императорского двора.

— Видели бы вы мои «дворцовые покои». Сильно же вы сглупили тогда, Сергей Фадеевич, — отметила я, — я согласилась бы, сделай вы предложение. И средства имелись… хотя вы могли и не знать о приданом, которым императрица обеспечивает фрейлин.

— Рассчитывать в этом на вас?! — поразился он.

Опа… тихо изумилась я.

— А вы смотрю — за махровый патриархат? Чтобы мочь не только с позиции силы, но и с помощью финансов диктовать своей женщине? А я вот за равенство в браке! В разумных пределах понятно, но кошелек только общий и неважно откуда на него упало. Вы лишили себя, а может и меня счастья только потому, что я женщина? И где здесь логика? Та самая, которая железная, мужская?

— Тогда вы, кажется, назвали железной женскую? — слышно было, что улыбался Загорянский.

— А получается, так и есть. И чего вы добились? Для мужчин важно чувствовать свое превосходство, я понимаю, но не настолько же?

— Все вы говорите верно, но…

— Не пойди в рост ваша карьера, и вы поступили бы так же.

— Скорее всего, — согласился он, — но я верю в судьбу. Или пускай даже чудо. Зачем вы навестили моих родных? Я воспринял это, как знак. Как разрешение видеть вас, Таисия Алексеевна.

— Да просто хотела узнать о вас, раз оказалась рядом. Я тоже не забыла вас, вы понравились мне тогда.

— Простите меня, — вздохнул он, — не осмелился — боялся разочаровать, не мог и вас сделать причастной к той нищете, в которой существовал сам.

— Да чего уж теперь — вздохнула я, — вы совсем меня не знали. Может там и не о чувствах было, а на контрасте с «ах-ах»… наличие мозга в женской голове, я уже заметила — впечатляет.

— Жаль, нет времени добиваться вашего внимания и расположения, как положено… я смог бы доказать.

— Не нужно вам времени, — качнула я головой, — я сама боюсь вас разочаровать. Не уверена ни в чем.

Загорянский осторожно коснулся моей руки.

— Вам не надо забывать его, Таис, я прекрасно понимаю, что не получится. Может потом, через время. Этим нельзя управлять — знаю по себе. Но давайте просто жить дальше. Вместе, стараясь друг для друга.

— Давайте просто пойдем спать, — встала я с бревна, — Миша, ты где?! Пойдемте к дому, Сергей Фадеевич.

— Утро вечера мудренее? — усмехнулся мужчина, — вы правы. Но время имеет значение.

— Вы что-то знаете? — насторожилась я, — Тушин вчера говорил с вами. По мне уже принято решение? И кто там… кем решил осчастливить меня Николай Павлович?

— Неизвестно. Но вы правы — похоже решение принято.

— Я сама спрошу, хорошо, — взяла я брата под руку, только сейчас вспомнив, что мои перчатки у него в кармане.

Загорянский шел рядом и помалкивал.

А я понимала, что вряд ли сегодня усну. Буду вспоминать каждое наше слово, анализировать и соображать. Вспоминать пальцы на моей руке и его запах, тепло чужого тела рядом. Надо ж… как втянулась в реалии! Без перчатки кожа чувствительнее в разы.

Главное, нужно завтра отловить Тушина и прижать его к стенке. Что-то он обязательно знает.

Промучившись почти до рассвета, я все-таки уснула.

Второй день свадьбы отмечали скромнее. Среди гостей уже не было людей в возрасте — или устали вчера, или порядки здесь такие. Теперь стол был накрыт в саду и получилось что-то вроде пикника. Или непринужденного фуршета. Старше сорока здесь, кажется, никого и не было.

Не знаю, планировались ли потом танцы, но среди прочих развлечений было упомянуто и буриме. Вообще все эти шарады, живые картины, фанты, «чепуха» — иногда к буриме относили и эту игру: участники записывали несколько строк или строф и передавали листок партнёру для продолжения, оставив видимыми только последние из них. Или можно было начать рисунок какого-либо существа, подвернув листок так, чтобы партнёр видел только часть изображения (ту же голову), и дорисовать остальное.

Такие игры требовали от участников умения импровизировать, рифмовать, но главное — шалить и дурачиться, а иначе и смысла нет начинать. Буриме я не хотела пропустить — помнила тот раз… и после мы несколько раз играли в эту игру — в Штутгарте.

Но сначала я отозвала в сторонку Тушина, потому как выдержка Загорянского похоже летела к чертям! Видеть мужика, измотанного ожиданием «утра, которое мудренее» или такой же бессонной ночью, как у меня, было даже больно. Потому что взгляды его говорили, а на лице было написано. Я не решалась присмотреться и понять — что на этот раз.

— Не могу сказать имени вашего будущего мужа — мне оно неизвестно. Но Орлов подходил узнать, когда вы освободитесь. Имеется в виду — после этих праздников, — не счел нужным юлить отчим.

— Я ценю ваше мнение, Аркадий Архипович… даже странно, что это случилось за столь короткое время. Николай Павлович намерен выдать меня замуж, чтобы «обезопасить» таким образом сына… с чего эти опасения — ума не приложу, но он вбил себе в голову и уже не успокоится. К чему я… выйдя замуж все равно за кого, я выполню это его условие?

— Уже не так уверен в этом, Таисия Алексеевна, — прищурился жандарм, — на это время, скорее всего, уже состоялся разговор с «претендентом».

— Который до этого — ни сном, ни духом? Давайте честно — с такой же жертвой, как и я.

— Вы приз для любого, но мы ведь не об этом.

Будто я на комплименты напрашивалась.

— Нет же — давайте говорить безо всего этого. Рискую я или мой муж, которого я выбрала бы сама?

— Да вы никак плаху либо гильотину уже нарисовали в своем воображении, Таисия Алексеевна, — хмыкнул мужчина. Стоял, заложив руки за спину и покачивался с пятки на носок. Нервничал понятно... но острил:

— Не придавайте себе лишнего значения.

— Да я и рада бы, знаете ли. То есть, если я и Сергей Фадеевич… — никак не решалась я озвучить.

— Он в курсе возможных рисков.

— И все-таки риски, — довольно кивнула я — дожала-таки: — И насколько они велики?

— Офицер обязан испросить у командования разрешения на брак. Не столь и велика провинность, но речь ведь не о подобных мелочах? Готовым нужно быть ко всему — как ему, так и мне. Ваша судьба и личность не так уже и важны, Таисия Алексеевна, здесь уже вопрос принципа. В случае неповиновения вы поставите под сомнение слово императора… даже если это только пожелание по поводу вашего замужества в разговоре с человеком, которого он для вас выбрал.

— И все-таки кто это? Не верю, что не знаете! — психовала я.

Он вздернул руку — жест такой… заткнись мол. Или — помолчите пожалуйста.

— Обязательно поделился бы с вами, будучи уверен полностью, но у меня лишь догадки. Ну... как вам угодно — недавно император имел долгий разговор с графом Григорием Строгановым. Он мог быть о чем угодно, но тот вышел от императора в гневе.

Твою ж мать… села я на скамейку.

— Вряд ли... граф и я? Брак неравный.

— Граф и принцесса Гогенлоэ-Ингельфинген, член королевской семьи Вюртемберга?

— Это не титул, вы должны знать — принадлежность к роду. И разве я еще Гогенлоэ-Ингельфинген? — только сейчас и пришло в голову, — кто я теперь вообще? Дворянка Шонурова опять?

— О том, что вы не вдова, никто не знает и не узнает, если это будет нужно.

— И все-таки — граф Строганов! Сильно похоже на правду, кстати — сразу двух зайцев... и пристрелить! Еще раз теперь скажите, что моя личность не имеет значения! — подстегнутый опасностью мозг работал, как часы, — хотя вы правы — я пыль под ногами. Но насколько же огромное значение тогда имеет личность Константина Николаевича… раз даже такая мелочь, как давнее его увлечение спровоцировалатакое? Вы — целый майор, в роли филёра…

— Не льстите себе, — усмехнулся жандарм, — мне «передали» вас лишь на время поездки, далее слежку подхватил лихач. Встреча на обратном пути простая случайность.

— Ну ладно… тогда — сам Орлов мечется, конфликт с любимой дочерью кое-кого не пугает. Если так, — распахнула я глаза, — а если все так, как я думаю… я и сама пошла бы на эту жертву, добровольно. Но уже не сейчас — сейчас у меня дети. Он же меня уроет, прикопает где-нибудь на Урале втихую, если встану меж ним и Марией Николаевной.

— Говорите тише, — сузил глаза жандарм, — не стану спрашивать — откуда вы можете знать…

— Ольга Николаевна?

— Возможно, — ощутимо расслабился он.

Блин… бывших фээсбэшников не бывает.

— А Максимилиан Евгеньевич? Как он чувствует себя сейчас?

— Значительно, значительно лучше… нежели еще год назад. Уверенно идет на поправку… можно сказать…

— Да не смотрите вы так — мы с ним представлены. Боже… — в ужасе смотрела я на отчима. Не Строганов прибьет, так Машка отравит за любовника, это даже скорее.

— А вы? Если и вы пострадаете?

— Уйду со службы и только. Страдать я уже просто неспособен, — разыскивал он взглядом жену, — разрешите и вы себе быть счастливой — часто дело лишь в этом.

— И все-таки вы рискуете, я не понимаю… — настаивала я.

— Без вашего счастья и Лиза не может быть счастлива — такой ответ вам понятен?

— Такой — да. Благодарю вас, да… Так это вы вчера послали ко мне Загорянского?

Собиравшийся уже уйти Тушин удивленно оглянулся.

— Нет. И к вам я не подошел бы сейчас сам — настолько важные решения человек должен принимать сам. Подталкивая его к конкретному решению, вы принимаете ответственность за его судьбу. К тому же, скажем так — Сергей Фадеевич не самый лучший кандидат. Жених не самого первого десятка.

— Как… как вы сейчас сказали? — онемели вдруг мои губы — шевелились с трудом, как при стоматологической заморозке.

Но отчим уже нашел взглядом жену и улыбался ей. Удивленно взглянув на меня, послушно повторил:

— Не первого десятка жених. Разве не так?

— Прекрасен собой… олицетворение офицерской чести и достоинства, но мало ли в России героев? К той чести, да еще бы денег побольше, — медленно повторила я уже почти забытое. Хорошая память.

— Сейчас вы пристыдили меня, — внимательно смотрел на меня Тушин, — вам плохо? Может — воды?

— Нет-нет, просто вспомнилось. Вы идите, я и так надолго вас заняла. Простите.

— И все же… я прикажу принести вам воды.

— Прикажите, — согласилась я и, когда он отошел, прикрыла глаза…

Ах, на гравюре полустертой в один великолепный миг я встретила, Тучков-четвертый, ваш нежный лик…

Монашеский убор, сухие черты изможденного постами и горем лица, огромные глаза, глядящие будто сквозь время или реальность… Так она вспоминала тогда или предсказывала? И сказала потом, уже внимательно вглядываясь в мои глаза:

— Дождался он меня, да.

Я нашла взглядом Сергея. Он стоял и смотрел, как я пью воду, которую притащил в бокале Тимошка. Пью маленькими глотками, стараясь успокоиться.

Я опять прикрыла глаза — что ж гадство такое? Что ж меня жизнь ничему не учит-то? И Фредерика я мысленно принижала, считала себя и умнее, и лучше, а на выходе… благодаря его благородству только и выжила.

И та волоокая, которая «ах-ах». Может добрейшей души человек, порядочный и честный. Мало ли — недалекий в силу возраста.

И Сергей… кого я вижу опять в человеке? Очередной спасательный круг, неравнодушного ко мне мужика? А у него на груди Святой Станислав с мечами — за проявленное мужество. И корабль где-то там строится.

— Сережа, а что — игры? Уже закончили? — подошла я к нему.

— Буриме грядет, Таис, — обрадовался он обращению по имени, — помните? Пойдемте сыграем?

— Да, но чур — начинаю я!

— Есть заготовка? — широко улыбался он.

Карандашом на листе я старательно вывела красивое, запомнившееся еще из той жизни:

«Тлел бархат красного вина в бокале»

Передала Загорянскому лист и карандаш. Он подумал, хмуря брови… написал. Я прочла:

«Шампанское искрилось в хрустале»

Красиво, да. А у меня давление, наверное, поднялось… или упало — я не слышала голосов и почти нимчего не видела — только этот лист, буквы.

Пришло в голову… я решалась сейчас. Решилась:

«Три слова вы тогдатайком сказали»

Загорянский быстро прочел и взглянул мне в глаза — глубоко, требовательно. Дописал кратко и быстро. Передал мне:

«А нужно было?»

Я похлопала ресницами — тупила. Потом поняла. Закусила губу и решительно вывела:

«В голос и с колен!»

Прочитав, Сергей чуть подался ко мне, а потом встал вдруг и ушел, забрав с собой стихи.

Я сидела и ждала. Улыбалась, как дура. Навсегда, наверное, запомню это состояние — отдавала себя замуж, а чувствовала удивительную легкость и свободу. Странно было и весело. И никаких тебе больше метаний.

Он вернулся очень быстро, с пристегнутой на поясе саблей.

Подошел, чуть запыхавшись, снял фуражку, держа ее в левой руке. Встал на одно колено, придерживая саблю. Напряженный голос чуть подрагивал:

— Таисия Алексеевна, я уже давно и очень сильно… люблю вас! Станьте моей женой, разрешите просить вашей руки.

— Просите, Сергей Фадеевич… — давилась и я тоже эмоциями, — для меня огромная честь — стать вашей женой. Маменька отдаст вам мою руку, мы с ней уже говорили об этом.

— Вы с Аркадием Архиповичем рассказываете мне не все, но видимо на то есть свои причины. Одно я знаю — брак ваш скоропалительный и если чувства и порывы Сергея Фадеевича на лице его написаны, то в тебе к нему лишь симпатия, — нервничала мама.

Ну, да… молча слушала я, глядя то на блестящий ободок на пальце, то на мужа — оба в парадный мундирах, они с Тушиным, как и все остальные, стояли у церковных ступеней, прощаясь со священником. Хотя все остальные — сильно, пожалуй, сказано. Венчание наше выглядело почти тайным. Только семья, Юлия Олеговна да ближайший наш сосед господин Смирнов — требовались свидетели. Венчали меня не как вдову — документы, присланные Фредериком, пришлись кстати. Теперь мы были развенчаны и ничем, кроме детей, больше не связаны.

Принимая таинство венчания с Загорянским, в своем решении я не сомневалась, но мандраж имел место, а причина тому супружеский долг. И дело даже не в Сергее, с ним будет хорошо, почему-то я это знала. Но вот тоскливая такая горчинка — вкус предательства по отношению к Косте… избавиться от нее не получалось. Сейчас я отказывалась от него уже добровольно, без принуждения. Правильное решение, но чувствовалось оно раной, которую нанесли то ли мне, то ли сама себе. Той, что уже заживает, но зудит почти нестерпимо. Времени бы побольше — адаптироваться к своему выбору и внутренне утвердиться в нем. Но кто ж его даст? — встретила я сияющий мужской взгляд и невольно улыбнулась навстречу — улыбка Загорянского, это вообще нечто.

— Я говорила с Сергеем Фадеевичем о вашей первой ночи, — продолжала маменька.

Я медленно перевела потрясенный взгляд с мужа на нее.

— Мама?..

— Аркадий Архипович сдержал свои порывы, дав мне время отдохнуть от свадебных торжеств. В ту ночь его приютил у себя Миша. Вам же следует узнать друг друга лучше… ты должна понимать, о чем я — женщине необходимо это время.

— И что — он согласен дать его? — смотрела я на сияющего опять же, как серебряный рубль, мужа.

— Согласен. Пускай все случится в Севастополе. Не мальчик уже… приемами соблазнения думаю владеет. А мы с тобой будем заняты все эти дни. Я хорошенько расспросила его о доме, который для вас снят и уже сделала список того, что придется брать с собой сразу. Остальное твое приданое выедет следом, — продолжала она.

Бедное приданое. Таскаю его…

Но от души отлегло. Придерживая трен золотисто-бежевого платья, больше всего подходящего к случаю, я подошла к мужу — обозначить, что уже в курсе их с маменькой договора.

— Спасибо за понимание, Сережа. Э-э… я ценю это и в свою очередь понимаю, что для мужчины подобное где-то… ну — возможно, что даже — тяготы и лишения? Подвиг? — чувствовала я, что стремительно краснею.

— Всегда помните об этом, — сделал он скорбную мину, но глаза смеялись.

— Ну да — буду… помнить, — не совсем поняла я какие выводы должна сделать, но на всякий случай согласилась.

Сроки поджимали и выехали мы через два дня рано утром. Сделано за это время было много. В том числе Тушин представил мне сведения о состоянии моего банковского счета. Деньги из Штутгарта я не требовала и что там с перечислениями за коляски и мясорубки, знать не могла. Сумму перевода от Фредерика тоже.

Прекрасно оказалось другое — за это время Мария Нессельроде нашла исполнителя и запустила производство папок-скоросшивателей и дыроколов. Отчисления для меня составили тридцать процентов, себе за посредничество она взяла десять. На долю собственно производителя пришлось остальное. И тут в голову пришло, что меня хорошо так в Германиях… как бы это помягче-то — обманули? Угрозами и шантажом еле-еле десять выбила.

Но Тушин успокоил:

— Здесь разные вещи, серьезное производство требует серьезных вложений. Металлическое литье, особый сплав, стали. В нашем же случае расходы минимальны, бесценна сама идея. Хорошие деньги, Таисия Алексеевна. Весьма и весьма… светлая у вас голова.

И это только начало — чуть меньше шестисот рублей серебром за полгода. Я все еще ориентировалась на годовое жалование младшей фрейлины, а это почти то же самое, не считая премий и бонусов типа кормежки и проживания.

Наконец три просторных дорожных экипажа были доверху загружены вещами и частично продуктами, места для детей удобно обустроены. Переезда я не боялась, к дорожному быту уже приспособилась. Знала, что самое трудное, это последние день-два, когда уже финишируешь. Тогда жизненные силы только и ждут сигнала — упади и сдохни, теперь можно.

С нами уезжали Илья Ильич и Даша.

— Я буду рада взять тебя с собой, но ты не обязана оставлять семью, никто тебя не принуждает, — говорила я и сразу боялась — вдруг уговорю? Но обошлось.

— Я уж лучше с вами, барышня… я уж с вами, так привычнее, — покивала она и засуетилась, отвернулась.

Я думала и раньше… могло быть так, что она любила Фредерика? Именно, что любила — по-женски. Это стало бы единственным внятным объяснением ее огромному горю, трауру по нему и не самому доброму отношению ко мне за то, что обижала мужа. А узнав, что он жив, Даша моя исчезла. Тогда мне было не до нее — я особо не вникала, а через время — полдня, день... она уже привычно занималась Настенькой. Но говорила живо, двигалась энергично и даже будто на мир смотрела иначе — добрее.

Разный возраст и общественное положение значения не имеют… не мог наш Фредерик оставить равнодушной ни одну женщину, у которой есть глаза. Даже я дрогнула в какой-то момент.

Перекрестив меня на дорожку и обнимая потом, мама шепнула:

— Не жалеешь? Успокой меня немедленно.

Я мотнула головой, глядя, как Сергей пихает в карету Димку. Тот дрыгал ногами, хохотал и цеплялся за мужскую шею — не хотел уходить с рук.

— Пора прививать манеры князю, — озабочено покачала головой родительница.

— Обязательно, мамочка, — расцеловала я ее.

— Ну, с Богом! — перекрестила она нас, а заодно кареты, поклажу и лошадей.

Принимая руку мужа и садясь в экипаж, я оглянулась — они стояли вдвоем с Тушиным, смотрели… я помахала рукой и перекрестила их в свою очередь.

Нет. Я не жалела…

До этого жила неправильно — фиктивный брак, любовник… и совесть не мучала. Но на ус она себе похоже мотала.

Сейчас же мои настройки постепенно приходили в норму, отсюда и легкость, с которой было принято решение, и внутренняя свобода, и приятное ощущение правильности происходящего. Как-то незаметно ко мне вернулась привычная ироничность и теперь на спорную ситуацию, к примеру, да и просто на жизнь я смотрела с легким юмором — попав в более-менее подходящие условия, разрешала себе быть собой. Стервозность бы только не вернулась.

Нет, все у меня прекрасно… было бы, вот только — Костя. Я запрещала себе думать, старалась забыть. Не получалось.

Целых два года прошло…

Но даже то, как резко закончилось у нас с ним… теперь я понимала, что и это к лучшему — он не оставил мне иллюзий, отпустил полностью и сразу. Не рубил хвост по частям, как собиралась делать я, а по-мужски решительно отсек. Принял волевое решение, хотя не думаю, что далось оно легко. А получи я тогда письмо с сожалениями и очередным заверением в верности? Представить страшно, а на фоне дурного водевиля с принудительным замужеством, так и вообще бы... А сейчас совесть моя чиста, я никому не должна. Особенно императору. А если должна — прощаю, как говорится.

Подорожную грамоту Тушин нам организовал, и теперь можно было останавливаться на почтовых станциях, здесь было чище и условия лучше, чем в придорожных гостевых домах.

Без понятия — о приемах соблазнения прозвучало только для меня или было озвучено и для зятя тоже? Но я была предупреждена, все видела и замечала, и в один из вечеров решила чуть снизить градус соблазнения. Самого действенного, как оказалось — через неустанную заботу.

— Пожалуйста, Сережа… вы имеете полное право на несовершенство — быть уставшим, занятым, замкнутым, не всегда в настроении. И уделять больше времени своему отдыху.

— В самом деле? — широко улыбался мой муж: — позволяете иногда отдохнуть от себя, Таисия Алексеевна? Когда… when I got struck by lightningя… когда я от души наслаждаюсь тем, о чем даже мечтать не смел? Заботиться о вас радость для меня. Но когда-нибудь… и никуда от этого не деться — я буду и уставшим, и замкнутым, и невеселым. Но, чтобы требовать такого? Cruel, Madame… — склонился он к моему лицу, обдавая щеку теплым дыханием.

— Да прямо-таки… "жестоко", — переждав мурашки, поползшие по шее, поддержала я треп. А чисто французское выражение — получить удар молнии, означало влюбиться внезапно. Может и правда у него сейчас такое состояние души, что открылось второе дыхание. Фредерик писал о том же.

К концу поездки мы перешли на «ты» и могли говорить о чем угодно. Я больше не стеснялась обратиться лишний раз и о чем-то просить. Он был всегда рядом, всегда в прекрасном настроении. И его веселость не была наигранной — я помнила того еще Загорянского. Просто человек такой — легкий, доброжелательный, приветливый, с чувством юмора… и любящий. Нельзя так хорошо и так долго притворяться.

Да и зачем бы ему тогда все это?

На мой взгляд, минусы для него пока перевешивали плюсы нашего брака.

На время исключив из отношений секс, я будто включила в себе тонкие настройки. И иногда, отсмеявшись над его шуткой или с благодарностью приняв очередную заботу о себе и детях, сама зависала взглядом в его глазах. Смотрели друг на друга — молча, серьезно. Знали оба, о чем думаем.

Или я вспоминала горячий шепот на ушко на Ивана Купала, касание к коже руки в темноте — будто легкий удар током. И троекратный поцелуй в губы после венчания — почти неощутимый, чуть щекотный… как движение воздуха под крылом бабочки. Он тогда смотрел на меня, а я прикрыла веки. Может поэтому так тонко чувствовала?

Зная, что секс в скором будущем неизбежен, я подбиралась к нему мелкими шажочками и это чувствовалось очень правильным — узнавая человека, я училась ему доверять и даже подвела философию под то, что с нами происходило.

Вот есть в человеке некие механизмы, созданные изначально. Они нужны, чтобы были дети, чтобы было выражение любви, чтобы люди соединились в одно не только душой, но и телом.

Но радость близости кратковременна, а когда-то станет совсем невозможна. Так что в первую очередь мы выбираем человека, с которым надо прожить всю жизнь. И уже не так плотское становится важным, как другие радости, доступные паре — уважение, забота, внимание, сочувствие, удовольствие общения…

Что такое вообще — любовь? Я не заморачивалась с определением, в свою очередь закладывая фундамент семейных отношений четы Загорянских. Хорошо, если получится построить на нем что-то стоящее, а плотский аспект станет одним из самых крепких кирпичиков в будущем сооружении. Философия философией, но того — особенного, мужского тепла хотелось, общая с мужем постель уже виделась естественным завершением путешествия и узнавания друг друга.

Ехали мы от Перекопа через Симферополь и заночевали там же, в большом и комфортном гостевом доме. Дальше была проложена удобная сухопутная дорога к Севастополю — выбитые в горах широкие уступы, скальные тоннели.

Уложив детей, мы вышли прогуляться перед сном, размять ноги, и я попросила рассказать о новой дороге подробнее. Надежна ли она — все-таки горы?

— Константин Николаевич ускорил строительство, настаивая на срочной необходимости сухопутного сообщения Симферополь-Севастополь. До этого в основном добирались водой через Ялту, — рассказывал Сергей.

Я отвернулась и замолчала. Зачем он так? Я ошиблась и Загорянский — совсем не о чуткости?

— Таис, за эти три года… Константин Николаевич в Севастополе везде. Дорога, сухой док и строящиеся фрегаты в нем. И насыпной мол, закрывший бухту от ветров. Идет строительство инвалидного поселка, построен минный завод и вскоре будет проложена железная дорога. Послушай, — бережно развернул он меня к себе, — мы с ним подружились на Балтике, разговорились случайно. Я старше на пять лет… он — первого ранга, Великий князь, я — лейтенант уже как три года. Странная дружба? И тем не менее. Далее я сам подал рапорт — к Черному морю, здесь была возможность, участвуя в боях с горцами, как-то выслужиться.

— И он не помог? Видел, что служба не задалась и никак не помог? Хороша дружба!

— Я бесконечно благодарен ему за это. Такое отношение — о том, что он верил в бескорыстие моей дружбы и в меня верил, как в офицера. Так и случилось — я показал себя наилучшим образом и получил в командование паровой буксир. Логично, что строительство парового фрегата предложили опекать и наблюдать мне, а далее и вступить в его командование. И это только мое личное достижение, пускай почти в двадцать девять я лишь капитан-лейтенант. Со следующей должностью, а это год-два, получу третьего ранга. Этот год в Севастополе мы с ним виделись почти каждый день. Я глубоко уважаю Константина Николаевича и даже люблю его — как человека, как брата. Мы с ним на «ты» и по имени наедине. Зачем мне или тебе делать вид, что не знаем такого человека, если он дорог нам обоим? Забыть все равно не сможем, да и грех его забывать, Таис — у меня не будет друга лучше. И его больше не будет. Мы потеряли оба, так зачем лицемерить, делая вид, что его у нас не было, что нам все равно? Однако же… если тебе настолько тяжело его вспоминать, то я готов молчать о нем.

— Я такая дура, Сережа! — качнулась я к нему, а он притянул меня и прислонил к себе, крепко обвив руками.

Тихий душный вечер скрывал нас от чужих глаз, журчала речка в неглубоком овраге. Где-то зазвучали голоса, потом донеслась пьяная песня... крик неизвестной птицы издалека. И спать бы пора, завтра последний рывок, дальше уже Севастополь. Устали все от долгой дороги, я точно устала — помнила, как заболел в дороге Димка и теперь все силы были брошены на то, чтобы не допустить повторения. Зимой проще в дороге — укутал их и все, да и санная езда быстрее, а тут… может отсюда и нервы?

— Не тяжело вспоминать, Сережа, только немного обидно. И будто все правильно, к тому все и шло, но… сама не знаю, — бормотала я куда-то в эполет.

— Обидно… — глубоко вздохнул муж, и я качнулась синхронно с его вздохом: — Уверен, что-то здесь не так. Костя неспособен так поступать со своими людьми. Наоборот — всегда встанет за них. Со временем все выяснится, верь в него. Не плачь… прости, что завел этот разговор, — вытирал он мои щеки свежим платком. Долго, очень аккуратно вытирал, а я смотрела на него и ждала, когда вытрет. И поцелует.

И он сделал это, совсем не разочаровав. Такое… единение вдруг в общем горе? Я засмеялась и покачала головой. И Сергей тоже улыбался, глядя на меня. Обнял опять за плечи, повел отдыхать.

А в Севастополе случилось неожиданное… такого я не ждала точно.

Дом оказался симпатичным. Но, сложенный из местного камня, он был ненамного просторнее моего Пряничного в Штутгарте. Но дело не в доме… или все-таки в нем?

Я сразу пробежалась, определяясь с помещениями.

Наша с мужем комната, детская для Димы, комната Насти... В целом приличный дом, даже с изюминкой — выстроен на каменном уступе и получается, что в один этаж, но в двух уровнях. Переход на второй уровень из залы — сразу столовой и гостиной. Вход с открытой террасы. Из нее дверь в кухню, в гостиную — арочный проход. Была еще кладовая при кухне и комната для прислуги, но только одна.

Я села и задумалась, держа на коленях дочку.

Суета, сутолока с вещами… а я соображала — можно совместить детскую, но дети будут шуметь и мешать друг другу — не привыкли. Тогда куда селить Дашу? Или Илью Ильича? Кто-то из них оставался бездомным.

Чужие люди ушли и осталась только женщина, которая и раньше помогала Сергею по дому, а сейчас грела всем нам воду для мытья. Я позвала всех своих, усадила Настеньку в собранную уже коляску и пояснила обстановку.

Помолчали. Я ждала предложений, и они последовали — та самая неожиданность:

— Сегодня как-нибудь, — ровно и будто даже спокойно начал Ильич, только подозрительно косил глаз на Дашу: — А завтра договорюсь в церкви, да и обвенчаемся. Одной горенки нам и хватит, там просторно — я поглядел уж. Разрешения вашего, стало быть, просим… Дарья, ты согласна? — чуть прикрикнул по-мужицки.

Даша молча подошла к нему и встала рядом. Взявшись за руки, они поклонились нам.

— Ты не против, Таис? — склонился ко мне Сергей.

Я качнула головой — да они вообще люди вольные!

— Рада… Даша, я правда рада… ты сама этого хочешь?

— Хочу, барышня.

— Ну и… договаривайтесь тогда. В церкви. Остальное завтра обсудим, — смотрела я большими глазами на мужа, — ужин, наверное?.. Что-то надо сготовить, а я еще не совсем… втянулась. Сережа? — позвала шепотом.

— Следовало телеграфировать из Симферополя, — взъерошил он вихры, виновато улыбаясь: — Тоже еще не совсем… втянулся.

— Мы все ужасно устали, — не согласилась я, — а можно купить что-то готовое?

— Тогда на ужин будут пироги и молоко, — подмигнув мне, встал он с улыбкой.

А потом они с Дашей ушли. Рано утром ему нужно было на службу, и он хотел показать ей, как я поняла, основные локации. Я занималась детьми, кормила их и пыталась уложить спать, но какой там? Илья Ильич был занят по обустройству, Дима еще не все исследовал в доме, Настенька испытывала акустику. Голосила и прислушивалась... помолчав, голосила опять — чуть громче или тише. Я давно уже не мешала в таких случаях — певица растет, не иначе. Наконец, вымотав меня до предела, детский сад успокоился.

Я вышла в гостиную, прихожую… заглянула на кухню. Все здесь было ужасно непривычно, а еще жарко — Даша готовила кашу детям и всем нам наутро. Я было открыла рот… но поднимать тему их женитьбы не стала, спросила о другом:

— А где Сергей Фадеевич? Вы вместе пришли?

— Барина на службу вызвали, только на булошную и успел указать. А за молоком к соседям зашла — детям маленько взяла, договоримся потом и станут нам тоже из пригорода носить. А пока к пирогам с рыбой настояла взварец. Душица, малина да смородиновый лист только и остались — все за дорогу извели, копорского тож больше нет… где доставать тут буду — ума не приложу, — щебетала Даша.

А я беспокоилась.

— Даш… а надолго ушел, не сказал?

— Сам видать не знал? — пожала она плечами.

Я взглянула в окно — почти темно. Часа два уже прошло? Из детской видно было, как зажигаются уличные фонари — те комнаты выше по склону и виден город, его центральные улицы. Окна кухни выходили — одно на террасу, со второго виден был краешек воды — то ли море, то ли бухта. А сама терраса, насколько я помнила, смотрела на сопки. Это о них рассказывал Костя…

Что всё здесь бело-розовое весной, цветет буйным цветом. И что в конце прошлого века в окрестностях еще только строящейся центральной части Севастополя по распоряжению адмирала Ушакова были высажены первые ряды тополей и акаций. Сейчас это большой сквер, своего рода ветрозащитная полоса, прикрывающая более нежные культуры от морских ветров. И будто акации здесь — отдельная история, цветут белыми и розовыми кистями. Начинается цветение в мае, но оно очень долгое, отдельные цветущие деревья можно увидеть даже в начале августа. Я хотела бы.

Было грустно. И даже очень грустно, но я больше не запрещала себе думать о Косте. И даже наслаждалась бы этой грустью — тихой, спокойной, светлой, но беспокоилась о муже — долго он что-то.

А потом послышались негромкие шаги на террасе и заскрипело плетеное кресло, накрытое пледом.

— Это ты, — вышла я к нему и увидела лицо… свет из кухонного окна давал увидеть — он улыбался, но… улыбался не так.

— Сережа, что?

— Присядь, — оперся он локтями в колени и сильно потер ладонями лицо: — Кое-что случилось. Мы шли обозом, так что фельдъегерская почта успела вперед нас. Уже неделю как в штабе лежит высочайшее распоряжение о моем разжаловании в матросы, — привычно уже причесав пальцами вихры, он откинулся на спинку кресла. Хлипкое сооружение натужно заскрипело.

— Моя вина. Ты... точно не заслужил такого, — потерянно смотрела я на него.

— Я готов был, но здесь... уже несколько перебор. Но все не так плохо, не тревожься так, ну... что ты? Не все так плохо, — улыбался он, взяв меня за руку.

Я была неправа — финал для меня наступил не за день до окончания поездки, а только сейчас — накрыло.

Вина, жалость, отчаяние, страх за него, раскаяние… быстро уходили. Я почти физически ощущала, как психика моя поднимает защиту. Звякнули латы, упало забрало… Чувства стали размытыми — только отголоски. Зато мозг работал и первое, что выдал — нужно заказать что-нибудь добротнее этого кресла. Да и вообще… дом свой строить. И чтобы с видом на море. Была в этой идее перспектива, а значит и будущее.

Что я знала о наказании разжалованием, кроме того, что до издания «Устава о наказаниях» при Александре II оно имело довольно широкое применение? Ничего. Может еще то, что степень наказания разнилась. Чаще всего срывали погоны... в это время эполеты, и нет для офицера оскорбления чувствительнее.

— Тебе выдали копию распоряжения? Правовые документы бы посмотреть… всё о правомочности подобных демаршей. Знание законов, знаешь, освобождает от ответственности, потому как в них всегда есть лазейки. Можно оспорить.

— Не военному человеку и не прямое распоряжение императора, Таис. А распоряжение выдадут после разжалования.

— Сережа, — придвинула я стул ближе, — насколько все плохо для тебя… физически? Угрожает здоровью, тяжким трудом, ссылкой? Я мало знаю…

— Мне так жаль, — улыбался он и гладил мою руку: — Я хотел показать тебе город и форты, удобно устроить тебя и детей, любить.

— А сейчас уже разлюбил? — пересела я к нему на руки и обняла за шею.

— Жалеешь меня — грустно констатировал муж.

— Что же так трудно-то, а?! Говори, Сережа, рассказывай — я должна знать все.

— Разжалование перед строем без лишения выслуги, с сохранением прав дворянства и чести, без лишения наград за участие в войнах и походах.

— А как лишают чести? — гладила и расчесывала я пальцами его вихры — жесткие, густые.

— Ломают над головой саблю. Мою только отберут, — подставлял он голову, прикрывая глаза.

— А как все будет? — прислонилась я щекой к щеке.

— Сорвут эполеты перед строем, — стал напряженным его голос, — возможность в будущем получить офицерский чин только по Высочайшему соизволению… за исключением случаев отличного военного подвига. Представление о восстановлении в звании разрешается подать не ранее чем через три года после разжалования.

— Не казнили, но отхлестали знатно… а формулировка, причины такого решения?

— «По причинам, и вызвавшим таковое высочайшее повеление».

— То есть, без объяснения оных. Слов нет, — подытожила я. Нет, подходящие слова у меня были, но человеку и так сегодня досталось.

— Ты не сказал — тебя сошлют отсюда?

— Нет, продолжу строить «Превосходный», только выполняя черный матросский труд.

— Каждый труд почетен, если честен. Ты сможешь жить дома, с нами?

— Да, но у тебя есть хорошая возможность и предложил ее Владимир Алексеевич… Корнилов — в Симферополе у него дом. Семья там почти не бывает, и вы с детьми могли бы жить у них. Я должен был это…

— … озвучить. Ты озвучил — молодец!

— Таис... Это не все — жалование мне положено 3 рубля в месяц.

Я задумчиво гладила его затылок и пережидала бурю внутри. Прошептала:

— Удивительно, как можно ошибаться в человеке. Я всегда была высокого мнения об императоре, не ожидала такого… жаль.

Загорянский покачал головой, обнял меня крепче и грустно хмыкнул:

— Я вот шел сюда и думал…

— Неправильные мысли, — отрезала я, по тону понимая, что ничего хорошего он не думал: — Три года — ерунда, и мне все равно как ты одет. Страшно другое — что пожалеешь о нашем браке, разлюбишь. Я могу быть завтра с тобой, поддержать своим присутствием?

— Нет, — напрягся Сергей, — об этом не беспокойся.

— То, что предложил Корнилов… где-то я прочла — люди думают, что будут счастливы, когда переедут в другое место, а потом оказывается — куда бы ты не ехал, ты всегда берешь с собой себя. Там буду та же я, но не будет тебя. Так чем там лучше?

— Люди разные. Могут судачить, возможны даже оскорбления в спину, да так что не предъявишь. Но и это еще не все — офицерское собрание Севастополя устраивает торжественный прием в честь нашей с тобой свадьбы. Будет накрыт стол, будет бал…

Меня закоротило на время. Потом все-таки поняла:

— Тихий бунт? Но если произвол этот здесь не одобряют, то можно и где-нибудь в кабинете… лишить? Раз уж совсем проигнорировать — никак.

— Здесь все еще императорский флигель-адъютант. Привез распоряжение и проследит за его исполнением.

Терраса была небольшой — десять шагов в длину. Десять туда… десять обратно. Я соображала, пыталась понять: — Этот прием практически бунт, щелчок по носу императора. Его адъютанта показательно игнорируют. Это отношение, Сережа… показатель отношения к тебе. Так чего ты боишься с этим балом?

— Полагаю — в итоге щелчок по нашему носу. Я обязан буду явиться в матросской форме.

— Мы подгоним ее по тебе, отпарим — успеем. Все зависит от того, насколько тяжело ты все это воспримешь, а воспримешь ты тяжело…

— Я не знаю, как быть, вот что плохо, — прошептал Загорянский, — впервые так потерян, Таис, и не знаю, как лучше поступить. Это «отношение», как ты сказала, худшее, что можно придумать. Мы будем, как две цирковые обезьяны... прости — на потеху недалеким… здесь такие есть.

— Как и везде. Как и везде есть. Нет, Сережа, я поняла, о чем речь и думаю мы с благодарностью примем этот жест поддержки. И ты тоже… тебе будет чем занять свою голову — завтра после бала мы подтвердим наш брак. И это не акт отчаяния с моей стороны, жалости или вины. Тс-с, не спорь, послушай меня — я доверюсь тебе завтра, потому что доверяю, а еще я этого хочу. И ты хочешь. Тс-с… все! — прикрыла я его рот рукой.

— Я просто хотел спросить… почему не сегодня? — поцеловал он мою ладонь.

— Я так и не приняла ванну. Детей вымыла, сама наскоро… и замоталась с ними потом — Настенька пела опять. Но спим мы сегодня вместе.

— И как это будет... по-твоему? — наконец увидела я знакомую улыбку — широкую, лукаво-озорную.

— Нагуливай аппетит, милый, — вспомнила я анекдот. Прошлась очередной раз, поскрипывая досками пола… и резко оглянулась — Загорянский то ли рыдал, то ли смеялся, прикрыв лицо руками. Я подскочила и схватила его за руки, заглянула в глаза.

— Ах-ха-ха, — не сдержался и рассмеялся он в голос.

— Ну, ты… — смеялась и я тоже, усевшись опять к нему на колени и обнимая за шею. Наверное, нас слышали соседи — те, что рядом. И вниз по склону тоже… тихую летнюю ночь растревожил постепенно стихающий веселый женский и мужской смех.

Я не тешила себя иллюзиями — такое потрясение не пройдет просто так. Незаслуженная обида штука страшная, я не могла даже представить, что он чувствует… эмпатия приказала долго жить, а мозгу фантазии не хватало.

Стресс... дико болела голова. Как раз в таких случаях психика моя поднимает щиты, и я почти перестаю чувствовать то, что должна бы.

Но мозг работает.

У меня уже был план.

Выбирая между козеткой — она же оттоманка или топчан с фигурной спинкой, я выбрала бы кресло. Скорее всего, он так и сделал, а может и совсем не спал. Настаивать на более удобных вариантах я не стала — зачем оспаривать решения мужчины в таких мелочах?

Провожая утром, шепнула:

— Жду тебя. Теплая ванна и массаж тоже.

В отстраненном взгляде уже настроившегося на экзекуцию мужа мелькнуло что-то живое.

— Мас-саж… — прозвучало задумчиво.

— Один из способов соблазнения, в том числе… восточные сказки, — радостно закивала я, — вначале затылок… — провела я кончиками ногтей по коже головы, взъерошив его волосы, — затем я разомну тебе плечи — тут самое приятное, затем спина.

— Восточные сказки… — отмер он, — я ночь не спал, усилием воли приковав себя к креслу. Подвиг — кажется, так ты это назвала? — усмехнулся, — и не волнуйся так обо мне… от мас-сажа отказываться не стану.

Коротко поцеловав меня в губы, муж ушел — мыслями уже где-то там… высокий, с идеальной строевой выправкой, в черной парадной форме с золотыми эполетами и при сабле, которую у него отнимут. Я перекрестила его спину и встала перед иконой Богоматери, прося о заступничестве.

После этого с полчаса еще пыталась что-то делать по дому, что-то говорила… болело сердце. Двадцать один год — рановато? Наверное, таким же усилием воли, как и он, усадила себя в кресло и попыталась успокоиться.

Пыталась понять, что делать. И вообще — понять…

Да, император наказал человека, посмевшего нарушить его планы. Военного, давшего присягу трону. И не так важно, насколько нарушены при этом державные интересы, формально Сергей виноват, потому что знал — нарушает. И я это знала, понимала риски, но видела единственным выходом для себя. Предположительно — небольшие риски, вот в чем дело.

Выбирая наказание, Николай действительно — выбрал не самое жестокое, но унизительное — не по проступку, на мой взгляд. Здесь явно личная неприязнь и направлена она на меня. Такого ее накала я не предполагала и не учла.

И только вчера…

Я так и не научилась оценивать ситуации и последствия своих действий согласно реалиям и менталитету этого времени. Для этого нужно вырасти здесь, понимать местное мышление, психологию иерархических отношений, до последней запятой знать свои и чужие права. Как рыба в воде, ориентироваться в условностях и приличиях, часто подсознательно, буквально на нюх… потому что многие из них по умолчанию — в который раз признавала я.

Но я, это я и другой меня здесь нет и не будет.

Значит, будем работать с тем, что есть. Все-таки я здесь зачем-то. Опять же, еще Сент-Экзюпери замечательно сказал — «человек замечает в мире лишь то, что несет в себе». Не в бровь, а в глаз! И в первую очередь я несла в себе ответственность и реализовала ее, как могла. И еще одно, раз уж всплыло в памяти имя — из «Маленького принца»: «быть человеком — значит чувствовать, что ты в ответе за всех людей». Всех людей…

Не хотела бы я быть на месте Николая Павловича. Мои и его ошибки — две большие разницы, хотя стремимся мы к одному.

Я страшно испугалась вчера — за мужа, за себя, за детей и слава Богу, что обошлось малым — без ссылки и наказания физического, чего доброго. Но это для меня так — он жив, здоров и рядом, а ему каково? Одна надежда на Корнилова — организатора и мозг той обороны Севастополя, как, любя, называли его подчиненные… Нахимов был — душа. Не знаю, чего я ждала от этого человека, но я ждала.

На этом приеме нельзя было допустить ни единой ошибки. За время, что нахожусь здесь, я наделала их столько! Да тот же Вильгельм... обязательно надо будет написать ему теплое благодарственное письмо за доброе отношение ко мне и терпение тоже. По какой-то причине или ряду их он и правда питал ко мне непонятную слабость — в этом соглашусь с Фредериком. На контрасте с теми моими и этими прегрешениями и реакцией на них, это было особенно заметно.

С Николаем же нашим Павловичем все гораздо сложнее.

В отличие от выборных политиков моей современности, многим из которых ставили диагноз эндорфинной зависимости, он не был фанатом власти и ею не наслаждался, но свято верил, что находится на троне в результате божественного произвола. И его потрясающая работоспособность, отчаянный трудоголизм не что иное, как необходимость доказать себе и Господу, что ошибки нет и он занимает истинно свое место. Имеет на него право. Не наркотик в крови, затмевающий разум… не одурев же от власти он поступил так с Сергеем?

Я не хотела ненавидеть его, пыталась понять.

В монархических семьях мужчину с малых лет готовят, как профессионального политика, воспитывая в нем политическое самосознание. И власть для него в первую очередь работа, работа и снова она… Но время идет. Человек много работает и хочет видеть плоды своего труда. Он видит их или его вводит в заблуждение окружение, зависящее от его милостей. Восхваляют, превозносят… с годами возрастает осознание и ощущение собственного могущества — и постепенно человек утрачивает возможность трезво оценивать себя и свои действия.

Замполита бы ему хорошего, да откуда ж?.. Раньше совестью царя были церковнослужители — тот же митрополит Филлип при Иване Грозном. Но к этому времени дело обстоит так, что, вступая в высший сан, священнослужитель присягает царю, становясь его подчиненным. А дальше уже все понятно.

Неглупый человек, Николай должен понимать необходимость перемен, вот только правильные пути к ним найти тяжело. Я взяла лист и ручку — ожидание Сергея становилось невыносимым.

«Здравствуйте, Николай Павлович!

Здесь мои наблюдения и рассуждения. Быть может, вы увидите в них разумность и логику.

Военная служба — не так профессия, как призвание и так было во все времена. Но, как ни крути, патриотизм желудок не насытит, а любовь к Отечеству не заменит собой овёс в кормушке боевого коня. Конь — не офицерская жена, он терпеть не станет.

Простите мне столь красочную аллегорию, но так и есть — ваше офицерство сетует на бедность. А порой и откровенно нищенствует, с горечью признавая это вслух.

Огромная разница в окладах чинов порождает в армии, где должно царить войсковое братство, откровенное социальное неравенство. Поместья, если они есть, дающие дополнительный доход, постепенно дробятся между наследниками и нищают из-за отсутствия грамотного управления — хозяин служит далеко от дома. Выбить дополнительные рубли на относительно приличную жизнь удается за счёт прогонных, столовых, квартирных, фуражных, дровяных и прочих надбавок, которые составляют более половины жалования, а то и вовсе превышают его.

Это в том случае, если надбавки повезет «выбить», что не всегда получается, хотя они положены Законом.

Фраза или обобщенная мысль, которую приписывают то ли Карлу фон Клаузевицу, то ли Наполеону Бонапарту, как известно, гласит: народ (правитель в нашем случае), который не хочет кормить свою армию, рискует вскорости кормить чужую.

На мой взгляд, «кормить» здесь даже не так о заботе, как об уважительном отношении, что особенно важно для русского человека.

Ваши войска и Ваши люди… История показывает, что в России не было и нет звания выше звания защитника Родины. Но фактически отношение к ним на данный момент (я не о церемониальных подразделениях) — не об уважении и даже не о дальновидности, хотя именно армия всегда прикрывала спину российского самодержавия. И будет. До определенного предела, пока недовольство неуважением к заслугам и роли защитников Родины не достигнет чрезвычайной степени.

Вы помните тот наш разговор. Так взгляните на свою армию не как на орудие власти, а как на людей, из которых она состоит. В Ваших возможностях прикрыть спину самодержавия надежнее, Николай Павлович.

Таисия Загорянская.»

Отправлю ли я это письмо? Решение будет принято на приеме, все зависело от него… если все пойдет так, как я поняла, как планирую.

Я ответственна за человека, который считает, что ответственен за меня и рисковал он собой для меня. Но здесь он не участник. Здесь, очень надеюсь, предстоит разговор двух людей с общей тайной, раз уж я частично открылась Николаю в том разговоре.

Правильно я рассчитала, верно ли все продумала?

Хотелось в это верить. Но оставить все, как есть с Сергеем, я просто не могла. «Никогда ничего не просите… особенно у тех, кто сильнее вас». Я и не просила — еще раз давала шанс и возможность. Хотела их себе.

Услыхав шаги мужа, бросилась встречать. Быстро обежала взглядом всего — поясного ремня с саблей не было, эполет тоже. Заглянула в глаза… сжалось сердце, дышалось трудно.

— Все хорошо, Таис, — спокойно доложил он и даже улыбнулся: — Распоряжение было зачитано, и Владимир Алексеевич лично попросил меня сдать эполеты на хранение, подчеркнув, что надеется вскоре вернуть их. Мне приходилось видеть подобное наказание и тогда эполеты были содраны вместе с рукавом. Мою честь щадили, не волнуйся. А ввиду того, что мы только с дороги, Корнилов разрешил быть на приеме в штатском платье, — потер он воспаленные глаза и замер.

Я молча расстегивала мундир… пробралась под него и обняла мужа за пояс, прислонившись щекой к рубашке. Тихо выдохнула ему в грудь:

— Сейчас ванна, еда и сон. Или сам выбери нужный порядок.

— Сон, Таис… пускай тогда будет сон, — обнимал и он меня, уткнувшись носом в волосы.

— Иди ложись, я разбужу... и одежду мы подготовим. Спи, мы постараемся тихо тут…

Я должна была выглядеть идеально — Сережу не должны жалеть, лучше пусть завидуют… но ни в коем разе не вызывающе. Синее бархатное платье — в нем я чувствовала себя привычно и удобно, что тоже важно... простая прическа с узлом на затылке. Из украшений только длинные жемчужные серьги и фрейлинский шифр, да и то он скорее являлся знаком отличия. Белые перчатки и перламутровый веер из страусиных перьев — предсвадебный подарок Фредерика. Образ без претензий и все-таки если и не charmant, то mignon точно. В кои-то-веки я наконец сама себе нравилась.

Темно-серое штатское платье Сергея удачно дополнялось синим жилетом.

Немного отдохнувший за пять часов сна, посвежевший после ароматной ванны и поевший, мой муж выглядел уже значительно лучше.

Я не услышала комплиментов, явившись его взгляду уже при параде, но в нем читалась спокойная уверенная радость — я видела это так.

А мне нужно было прояснить еще одно… все-таки человек испытал огромный стресс, а в русских традициях его заливать, к сожалению. И вряд ли эти веяния родом из двадцать первого века.

— Ты перенервничал сегодня.

— Пере-нервничал, — кажется, смаковал он это слово.

— Да. И поэтому громадная просьба — обойдись без возлияний… того плана, что «всё пропьем, но флот не опозорим». Потом… завтра уже я составлю тебе компанию, если захочешь. Но только глоток-два, больше мне нельзя — дурею… — замолчала я, понимая, что что-то не совсем так.

— Таисия Алексеевна, — с невозмутимым лицом целовал мужчина мои пальцы, — греху винопития не подвержен, не извольте беспокоиться на этот счет.

— Ну, я должна была уточнить… а мы опять на «вы»? — не поняла я.

— Так я буду иногда выражать свое восхищение. Не меняйся никогда, — вел он меня к экипажу и нес гитару, которую я брала с собой: — Оставайся такой же удивительной, странной, чудесной, необыкновенной.

Уже сев на подушки напротив меня, взял за руки...

— Послушай меня… это игра случая, не иначе, что я успел вперед других. Поймал за хвост птицу удачи, выиграл в карты у судьбы? Не знаю, где ты скрывалась, кто прятал тебя ото всех. Не знаю, чем заслужил тебя, но это случилось, — выдохнул, — и я прошу — будь осторожна. Ты не осознаешь своего очарования, но оно слишком очевидно для всех остальных. Будь крайне осторожна, а иначе с одной из дуэлей я просто не вернусь.

Я распахнула глаза… и покачала головой. Если кому и повезло, то это мне. Даже если сейчас молодой муж просто старается, очаровывая меня. Понятно же, что так идеально и безоблачно будет не всегда.

— Ты видишь меня влюбленными глазами, или речь опять о мозге? Ну хорошо, даже если правды в твоих словах хотя бы десятая часть... я тебя услышала. И не пугай так больше. А дуэли запрещены.

— Запрещены, — согласился он.

Величественное здание Морского собрания мягко светилось в южных сумерках светлыми стенами, вздымались к портику свечи колонн. Оно не переживет штурм Севастополя и после Крымской войны восстановлено не будет.

— Сережа, — резко тормознулась я, вспомнив: — Я должна знать — здесь будут женщины, с которыми ты... имел дело? Просто должна быть готова.

— Нет, Таис, — честно смотрел он мне в глаза, — здесь женщин у меня не было. Весь этот год держал целибат из солидарности с Константином Николаевичем.

— Дураки… Боже! — потерянно прошептала я и шагнула на мраморные ступени. В голове не укладывалось. И я просто постаралась не думать.

Гитару мою Сергей оставил на хранение матросу, стоявшему по стойке «смирно» в вестибюле.

Бальный зал встретил нас почти привычными уже запахами, видом и шумом. Но почти сразу, как мы вошли, он стих.

Сергей весь этот день был напряжен, это улавливалось во всем: речь чуть оживленнее, взгляд более острый и внимательный, чем обычно... или наоборот — отчужденный, задумчивый. И его улыбка… она умела говорить! Стресс продолжался и сейчас его локоть, который я обнимала, буквально окаменел под моими пальцами.

— Как здесь красиво, — шепнула я ему, — и странно совсем никого не знать. Не отходи от меня, хорошо? Рядом с тобой мне спокойно.

— Непременно, — тихо выдохнул он.

Навстречу нам из толпы шагнул моложавый красивый мужчина в адмиральской форме. Слишком похож на своего родственника-поэта — я сразу узнала Корнилова и просияла ему навстречу, благодарна была за мужа.

— Таисия Алексеевна, Сергей Фадеевич… от всего нашего собрания позвольте поздравить вас с вступлением в освященный Святой церковью брак. Таисия Алексеевна… — с улыбкой обратился он непосредственно ко мне.

— Владимир Алексеевич… — постаралась я присесть как можно элегантнее, чуть отставив в сторону руку, свободную от веера.

— Приятное знакомство, — констатировал мужчина, — позвольте полюбопытствовать — после королевских дворцов Европы не кажется ли вам простоватым наше пристанище? — самым очевидным образом обозначал он мой прежний, довольно высокий статус.

— В основном я несла службу при Ольге Николаевне, так что хорошо знаю только Новый замок — резиденцию Малого двора Вюртембергов. И лучше всего я изучила там королевскую библиотеку. Если здесь также есть собрание книг и мне разрешено будет пользоваться им, буду весьма благодарна. Что касается здания… мне по сердцу и ваше «пристанище» и ваше гостеприимство, господа, — присела я в сторону толпы, — мы с мужем… — взглянула на Сергея.

— … благодарны за неожиданный подарок и приятно удивлены им, — вежливо продолжил он.

— Если позволите, у меня есть ответный… но это чуть позже. Так что, Владимир Алексеевич — позволено мне будет брать под расписку книги по истории черноморского флота и города?

— Почему нет? Стремление к знаниям в таком юном возрасте понятно и похвально. А теперь позвольте представить вам…

Вежливый разговор, обмен любезностями. Формальности, по сути, кроме первых фраз с Командующим флотом. Вежливая суета, исполненная приличий — необходимый минимум, который нужно пройти. Но эти люди собрались ради нас. Кто поддержать, кто просто посмотреть.

Я не пыталась запомнить всех, чьи имена прозвучали. Благодарила за внимание, отвечала на вопросы, если они были — чаще просто дань вежливости. Но первым был представлен флигель-адъютант Его величества — капитан генштаба барон Леонтий Павлович Николаи. Таких помощников-порученцев, отмеченных монаршим благоволением за хорошую службу или подвиги в боях, у императора, как правило, было сразу несколько.

Вот и этот здесь с конкретным поручением — темноволосый, с гладко уложенными волосами и слишком пышными на мой взгляд усами. Его острый внимательный взгляд, казалось, преследовал меня все то время, что продолжалась необходимая «официальная» часть. Или это паранойя.

Наконец заиграла музыка и распорядитель собрания объявил танец:

— Вальс! Предоставим паркет молодым супругам, господа?!

Вежливые аплодисменты заставили нас с Сергеем развернуться друг к другу. И то, что началась наконец какая-то движуха… слава Богу, потому что и все остальные в этом зале, казалось, не совсем понимали, как следует вести себя в подобной ситуации. Вежливо — да, но что еще?

Тревожно вступили скрипки… и сразу зазвучали, как сама нежность — «вальс-фантазия» Глинки, оркестровая версия.

— Ты и я? — положила я руку на плечо мужа.

— Только ты и я, — согласился он, кладя ладонь на мою талию и не оводя взгляда от моих глаз.

Вальс в три па — летящие скрипки… смена их звучания с вступлением фортепиано чувствовалась почти как физическое прикосновения к нервам… по коже забегали мурашки. Простор натертого воском паркетного пола — только для нас, только ради нас. Теплые свечи, идеальная музыка, настроение…

И я забыла обо всем и обо всех вокруг, сделала шаг навстречу ему… шаг назад, опять шаг навстречу… шаг назад. Синхронно, не отрывая взгляда. Будто чувственный маятник... и только потом неспешное кружение. Глаза в глаза. Его — темные, встревоженные, ищущие… и музыка.

— Я тоже люблю тебя, Сережа, — прикрыла я веки, полностью доверяясь ему.

Услышала резкий вздох и почувствовала еще более уверенный захват мужской руки на своей талии.

— Дай... руку, — шепнул прерывисто.

И мы закружились более широко, свободно, почти взлетая над паркетом. Круговерть лиц, цвета, света… рядом появились другие пары, закружились, подхваченные вальсом. Мы танцевали и не было сейчас на земле ничего прекраснее этого вальса, этого момента, этих глаз…

И завершающие скрипичные аккорды наконец, потому что опьяненная эмоциями голова кружилась — будто прерывистые чувственные вздохи.

— Ты сказала?..

— Правду и ничего, кроме правды, — улыбалась я сквозь счастливые слезы.

Может быть, и даже наверняка мы с ним нарушили… приличия? Вальс отзвучал, но еще миг, два?.. он крепко обнимал меня, прижав к себе и дыша в волосы.

— Принеси мою гитару, Сережа? — первой очнулась я и обратилась к залу:- Господа! Позвольте ответить на ваше внимание подарком, в свою очередь. Ваша преданность морской службе, ее романтика и сложность достойны самого высокого признания. А ваш прекрасный город — песни, посвященной ему и морякам, — нашла я взглядом Корнилова.

— Просим… просим, Таисия Алексеевна! — поаплодировал тот, приглашая.

— Благодарю вас, — присела я на предоставленный мне стул, удобно устраивая на коленях гитару. Извинившись, аккуратно сняла перчатки и передала их мужу. В некоторых случаях такое позволялось, я надеялась — сейчас как раз такой. Вскинулась, вспомнив: — Только мне понадобится ваша помощь. Помощь зала, господа — нужно будет подпевать… всего три слова. Вы поймете, когда…

Прости меня, город-герой Одесса! Прости.

Вступление, несложный перебор… я привычно уже прикрыла веки и вдохнула всей грудью…

— Есть город, который я вижу во сне.

О, если б вы знали, как дорог!

У Чёрного моря явившийся мне,

В цветущих акациях город!

В цветущих акациях город … у Чёрного моря-а, — взмахнула я указательным пальцем.

— Есть море, в котором я плыл и тонул;

И на берег выброшен к счастью.

Есть воздух, который я в детстве вдохнул,

И вдоволь не мог надышаться!

И вдоволь не мог надышаться… у Чёрного моря, — еще не совсем уверенно подхватили несколько мужских голосов. Я улыбнулась, кивнув — все так, все верно.

— Вовек не забуду бульвар и маяк,

Огни пароходов живые,

Скамейку, где мы, дорогая моя,

В глаза посмотрели впервые!

В глаза посмотрели впервые… у Черного моря, — звучал уже целый хор мужских голосов, отдаваясь почти громовым раскатом под высокими сводами зала.

Сердце мое билось где-то в горле, по голым плечам опять стадами понеслись колючие мурашки!

— А жизнь остаётся прекрасной всегда,

Хоть старишься ты или молод.

Но с каждой весною так тянет меня

В мой солнечный, радостный город!

Прекрасный мой солнечный город… у Чёрного моря.

У Чёрного моря… — старательно подпевал морякам флигель-адъютант барон Николаи.

А дальше были разговоры, еще танцы… более обширные и личные знакомства, вопросы о впечатлении от моря, города. Более приземленные и практичные от женщин, когда Сергей оставил меня на короткое время — о бытовом устройстве.

— Дом, где мы устроились, хорош, но будто слегка маловат — дети же, — делилась я планами, надеясь на дельный совет: — Если муж не будет против, хотелось бы построить свой и побольше. Я еще не поднимала этот вопрос, но уже задумалась.

— У вас дети?

— От первого брака с принцем цу Гогенлоэ-Ингельфинген — Димитрий и Анастасия, — проясняла я ситуацию во избежание домыслов и сплетен.

— Так вы были вдова, Таисия Алексеевна? — увлеченно допытывалась колоритная дама, усиленно обмахиваясь веером.

— Долго думала, что да, — счастливо улыбалась я, — но к счастью, первый мой муж оказался жив, хотя и был тяжело ранен в Париже. А дальше там с ним случилась любовь — настоящая и сильная, от которой нет спасения и лекарства.

— И вы так спокойны на этот счет?

— Я рада за него — наш брак с принцем носил скорее договорной и дружеский характер, а еще благодаря нашему расставанию я встретила Сергея Фадеевича и теперь могу быть с ним.

— Вы говорили о доме… но строительство требует серьезных вложений, — то ли намекала на нашу финансовую несостоятельность ввиду последних событий, то ли сочувствовала будущим тратам дама. Судя по всему, местная кумушка и важная шестеренка в механизме местного сарафанного радио.

— О, с этим все в порядке! — мило улыбалась я, — даже не подозревая того, Сергей Фадеевич влюбился очень удачно. Проблем с затратами на строительство не предвидится. Они в другом — где строить, из чего, местные способы… в Вюртемберге мне принадлежал фахверковый дом, но в приморских условиях полагаю, это не лучший вариант?

Это был еще и полезный разговор.

Мы разговорились с очень яркой женщиной в осеннем возрасте — Софией Самуиловной, женой капитана 2 ранга в отставке Андрея Христофоровича Кокораки, потомка греческого дворянства. Три года назад они выкупили земли между поселением Дуванко й и рекой Бельбек.

— Уже выстроен дом и высажен сад, почти обустроен рыбный бассейн и виноградник — мы хотим заняться виноделием. А также Андрей Христофорович намерен начать строительство церкви в честь Преображения Господня.

— Удивительно, — смотрела я на нее с уважением, — но сады и виноградник? Пока я мечтаю только о доме у моря.

— Вместо земли галька или золото песка? Нет, определенно — вы должны побывать у нас и оценить преимущества более… материкового местоположения.

Так я получила первое приглашение «в гости». Благодарила, уже всерьез задумавшись о своем доме.

Крымская война, случись она, не оставит здесь камня на камне. Я помнила те фотографии. Но строительством дома, пускай и держа его пока только в уме, я уже отрицала такой вариант. И утверждалась в решениине допустить — любыми способами.

Решено — светлый и просторный, он встанет над морем, как подтверждение моей уверенности в своих силах. Наперекор желанию некоторых товарищей нагадить нам и вопреки трем рублям положенного мужу жалования я собиралась создать прекрасные условия для проживания своей семьи. Удачно жениться в это время совсем не означало быть альфонсом, наоборот — характеризовало мужчину, как практичного, разумного, грамотного и удачливого человека. А уж если к увесистому приданому прилагалась любовь!

Слушая уже вместе со мной о знатном качестве изделий кирпичных дел мастера Шталя, завод которого находился в устье реки Бальбек… о прекрасном камне инкерманских каменоломен и мраморе из окрестностей Балаклавы, Сергей улыбался уже почти расслабленно.

— Лучше других в России известны, конечно же, пестрые мраморы Урала, — увлеченно рассказывала Кокораки, — но и мраморы Крыма… как нежно и гармонично переплетаются в них желтые, красные и бурые тона и как неожиданно выплывают на этом теплом фоне отдельные раковинки и кораллы! Вы должны видеть это, Таисия Алексеевна, Сергей Фадеевич…

Сергей больше не отходил от меня. Смотрел, касался, улыбался и его внимание, улыбка… наверное, еще тогда… а сейчас так точно — в нее первую я и влюбилась.

Но у меня был план.

Еще раньше я решила быть осторожной, а сейчас только убедилась, что письмо подождет своего часа. Отвечая на вопросы о песне и своем творчестве в целом, я всем своим видом выражала готовность… И просьба спеть еще что-нибудь последовала ожидаемо.

О, у меня было что!

О тихом бунте флотского офицерства, сразу после наглядной экзекуции устроившего прием в честь бывшего капитан-лейтенанта и крайне деликатном лишении его офицерского звания, Николай обязательно узнает от своего флигель-адъютанта. Но я хотела еще и передать ему свое отношение, поставить оценку его действиям. Так, чтобы все понял, но повторные телодвижения в нашу сторону остались для него невозможными. То самое — на подсознании и почти по умолчанию, но — чтобы понял! Он обязательно поймет, так как барон не промолчит — от него будут требовать самого полного отчета.

— Пожалуй, есть у меня одн а вещь… тонко чувствующим и понимающим людям она будет интересна, — согласилась я исполнить еще что-нибудь.

На этот раз настороженность отсутствовала, моего выступления ждали. И села я так, чтобы видеть Николаи, смотреть ему в глаза. Этот человек просто выполнял поручение, но так или иначе был сопричастен всему тому, что сделали с моим мужем. И только совесть людей, успевших узнать его, только их порядочность как-то сгладила то, что могло стать для человека настоящей трагедией.

— Стояла очередь за радостью, — тихо перебирала я струны, — там продавались чудеса...

Там торговали даже жадностью -

Товар ушёл за полчаса.

Купить любовь могли влюблённые,

Коль деньги есть — любой каприз!

Свободу купят разведённые,

За лавры платит вокалист…

В тишине, упавшей на зал, слышалось, казалось даже дыхание многих людей, собравшихся здесь.

— А на рынке душ, на ярмарке судеб, — привычно прикрыла я глаза под звон струн, — всё на продажу — выбирай!

Кто-то счастье здесь себе добудет,

Кто-то здесь отыщет рай.

А на рынке душ, где шум и давка,

Ценники на всё висят.

Только совесть пылью на прилавке -

И даром ее не хотят.

Тишина стала абсолютной, а я открыла глаза и в упор смотрела на императорского флигель-адъютанта:

— Стояли женщины за нежностью,

Да что стояли?! Напролом!

Большая очередь за внешностью,

Намного меньше — за умом.

Там продают высокомерие,

Мужчины тоже хороши –

Они за женское доверие

Платили жалкие гроши…

Мужчина не отводил взгляд. А я исключила из текста спорную, неподходящую этому времени часть:

— За славой бездари гоняются,

Талант сегодня нипочём.

Там злые хищно улыбаются

За чьим-то преданным плечом.

Там шум и гам, там покупается

Все, что угодно и ничто.

За лицемерием толкаются...

И лишь за совестью... никто.

Никто...

Лишь за совестью — никто.

Тишину в зале, казалось, можно было резать ножом. И многие, многие взгляды, я уверена — были направлены туда же, что и мой. Николаи упорно не отводил взгляда.

— А на рынке душ, на ярмарке судеб... — смотрела я на него, — ценники на всё висят.

Только совесть пылью на прилавке…

Её и даром не хотят, — закончила я почти шепотом и отвела наконец взгляд от несчастного мужика.

Вряд ли исполнением этой песни я испортила аппетит у большинства находящихся здесь мужчин. Вскоре разговоры возобновились, но никто не обозначил своего отношения к услышанному — аплодисменты и так указали на него со всей определенностью. Для приличия мы с Сергеем еще оставались некоторое время на подобии фуршета, но быстро откланялись, указав будто бы уважительную причину — ждут дети.

Они давно спали.

Открытая коляска, которой мы воспользовались, чтобы добраться до дома, давала увидеть белый город, купающийся в темноте летней южной ночи. Пахло морем. Деревья высились таинственными глыбами. Темное, как чернила, небо было усыпано миллиардами звезд.

Млечный путь здесь не шел ни в какое сравнение с тем — только слегка видимым на севере. Яркой широкой полосой он расчертил небосвод надвое. Где-то там рождались и умирали миры и звезды, алчно разевали рты черные дыры, мчались в бесконечность кометы и падали, сгорая в атмосфере, метеоры…

Мы молчали и держались на расстоянии друг от друга.

Сунув монету извозчику, Сергей первым пошел к дому. Я — за ним, прекрасно понимая и чувствуя его состояние. Ни о какой ванне дополнительно речь понятно уже не шла… В гостиной он молча развернулся и подхватил меня на руки, понес в нашу комнату. Быстро и со знанием дела расшнуровал корсет платья. Сцепив зубы так, что они скрипнули, осторожным движением спустил его с моих плеч, обнажая грудь…

Только одно я услышала до того, как меня бережно опустили на кровать:

— Дождался…

И прозрачные старческие глаза вспомнились, голос, как шепот сухих листьев:

— Он дождался меня. Да…

*** "Стояла очередь за радостью" — Аленка.

В какой-то момент стало очевидно — Шонурову следовало устранить еще тогда, после первого упоминания ею эфира.

Но виноват — по-человечески пожалел: сообразительная, любознательная девица… жаль только, что дура. Но она уезжала и, казалось бы — на этом все. Как-то обозначить свою реакцию на ее слова он должен был… вот и сделал, чтобы не привлекать лишнего внимания. Да и опытные физические и механические мастерские при университетах не самое плохое решение. И даже идею с освещением посредством эфира он признал неплохой, поручив правда это дело пресловутому Дучиньскому. Тот благополучно сжег фрейлинский домик и на этом, казалось бы, все и заглохло.

Так нет же!

В Вюртемберге, очевидно, Шонурова пела об эфире еще вдохновеннее и сподвигла-таки… Знал бы чем обернется — взял бы грех на душу, но теперь время упущено.

Теперь уже нельзя было делать вид, что девица несла бред, пришлось и себе подтолкнуть исследования на тему эфира. И куда все заведет, одному Господу ведомо — перекрестился император и прошелся по малому кабинету.

Это раньше, когда еще не существовало периодической печати, его предшественникам легко и просто было прятать тайны. Всего-то замолчать их… или вон — свозили возами с церквей и скитов все документы, что нашлись, вплоть до церковно-приходских книг. Грузили все рукописное и печатное — свитки, книги, пергаменты... Исполнителям даже запрещено было любопытствовать, отвечают ли бумаги требованию об уничтожении. Горело все.

Попробовали бы сейчас провернуть то же самое — когда газетные листы уже, обзоры, бюллетени… проныры репортеры и когда-то успевшие стать известными публицисты. Цензура в России и так свирепствует — пускай бы и продолжали думать, что исключительно из политических соображений. И рукописи тоже будто бы жгли, чтобы исключить сомнения на право Романовых на царствование — бредово звучит, но опять же — пускай бы! Хотя процедура избрания новой династии Земским Собором была соблюдена в точности и являлась следствием предыдущих смутных лет — стране требовалась, наконец, законная власть.

Каждый из российских самодержцев, взойдя на престол, знакомился с ранее недоступными для него секретными документами — тайнами российского трона.

О Пугачевском восстании, к примеру. И о том единственным, что объясняло отсутствие старых лесов начиная с Урала и до самой Аляски, а также появление там круглых провалов в земле и таких же идеально круглых озер. А еще становились понятны причины страшного голода 1600–1603 годов. Того самого, когда три года не было солнца и лета.

Благо, позже этому нашли хорошее объяснение — якобы где-то извергся очередной вулкан. Только самое мощное извержение, известное на этот день человечеству, случилось в 1815 году и это был вулкан Тамбора, пепел которого на год затмил собой солнце. И затруднения с урожаем продолжались только год. А вот в 1600–1601 горела Сибирь и дым пожаров на три года закрыл собой солнце. А причиной тому тот самый эфир, называемый в те времена конечно же как-то иначе. Вернее — оружие из него, которое то ли изобрели местные умники, то ли это наследие совсем далеких предков. Сейчас уже не узнать — пожгли и вправду все, до чего дотянулись.

Сказки о якобы великой стране Тартарии, погибшей в огне пожаров, не выдерживали никакой критики — уж ему ли, российскому самодержцу не знать, существовал ли на самом деле могучий восточный сосед? Люди в Сибири жили, заселена, где больше, а где меньше, она тогда была — где оседлыми, где кочевыми племенами, где своими — русскими, что не приняли христианство или же, приняв его, крестились двумя перстами. Пугачевцы были из них и не государственности требовали, а жечь, грабить и истреблять дворян, да чтобы цари на немках не женились.

Эти истории о сибирских пожарах со временем уже не так и страшили вновь принявших престол самодержцев. Ну, было и было — давно. Забылось бы все, уже забывалось — леса молодые в Сибири поднимались, но… видимо какой-то отбор документов перед их сожжением все же был, потому как рецепт либо схема изготовления того оружия всплыла и следующий раз полыхнуло не так давно — в 1812 году в Москве.

Со старинными документами император ознакомился, как и положено — только вступив на царствование. Сопоставил то, что внимательно изучил... что запомнил и о чем случайно знал… и вот тут волосы встали дыбом. Вот это действительно было страшно, так как сильно походило на правду.

Очевидно, кровавый кошмар Аустерлицкой катастрофы навсегда поселил в душе брата страх и уверил в непобедимости Буонапарте. В том смысле, что победить корсиканское чудовище обычными средствами будто бы невозможно. Что и подтолкнуло брата к поиску необычных способов, гарантирующих победу.

Незачем было французам поджигать Москву. Впереди зима, а от Москвы до Парижа шестьсот шестьдесят шесть лье по разграбленной уже дороге. Помимо прочего, Москва была нужна Наполеону в качестве разменной монеты на предстоящих переговорах о мире. Но в первую же ночь оккупации с 14-го на 15-е сентября большой огненный шар спустился над дворцом князя Трубецкого и поджёг это строение. Вспыхнувшие затем пожары был объяснены поджогами, хотя и русским они были не просто ни к чему — в Москве оставались десятки тысяч раненых. Все они погибли в огне.

Но то ли русская месть оккупантам, то ли пьяный французский разбой — к этому и подвели в итоге. Вот только над воспоминаниями бригадного генерала графа Филиппа де Сегюра русская цензура оказалась не властна. Отсюда и «необычайный свет», «огненный шар», «пламя, обрушивающее дворцы».

Француз в панике, пьяный бред возможно…

Но, в связи с этим молодому императору вспомнилось еще одно... 5 апреля 1813 года брат Александр прибыл проститься с Кутузовым, который лежал при смерти. За ширмами около постели светлейшего князя находился состоявший при нём чиновник Крупенников. Он и сохранил для потомков последнюю беседу Кутузова с Александром I:

— Прости меня, Михаил Илларионович! — сказал тот.

— Я прощаю, государь, но Россия вам этого никогда не простит, — ответил фельдмаршал.

Вот так.

Сам Николай Павлович отличался чрезвычайной дотошностью и маниакальной любовью к порядку. В том числе — в своей голове, а потому и знать хотел. Искал это знание на всем протяжении своего царствования. Хотя доподлинно узнать было уже неоткуда. Но если сопоставить известные события и факты, напрашивалось предположение — то оружие, что спалило в свое время Сибирь и вызвало мировой голод, похоже и было не чем иным, как эфиром. И огненные шары, оставившие когда-то дыры в сибирской земле (возможно уничтожая так поселения или укрепления) — возрожденное каким-то образом наследие то ли предков, то ли соседей.

Им и воспользовался брат.

Ужаснувшись содеянному, все бумаги с рецептом употребления эфира, как оружия, Александр, скорее всего, уничтожил — их не найдено. И даже с наследующим ему по закону братом Константином Павловичем, скорее всего, промолчал об этом. Но что-то осталось. Может только слухи, куски, части… потому как иллюминации пошли из Польши, а это уже говорило о многом. Но красочные увеселения было уже не запретить — слишком быстро разошлись они по Европе.

А дальше открыла свой рот фрейлина.

И кроме этого за ней водились грехи — тот же интерес Кости, пусть он и ненаказуем. Но вот она вернулась в Россию и опять несла бред и что неприятно — бред этот имел смысл. Решение "устранить" было принято им сразу же после их разговора в Александрии. Пускай еще один грех на душу, но она якобы... предсказывала, а он отрицал всю эту мистику. А с ней вместе и Шонурову.

Или, скорее всего, и не было никаких видений, только живой ум и необыкновенно развитое логическое мышление, способность грамотно прогнозировать будущие события на основании общеизвестных фактов.

Тогда зачем цитировать будто бы его же предсмертные слова?

Не в состоянии принять окончательное решение, император оттягивал приведение приговора в исполнение. И так недавняя казнь мадам Грейг оставила тяжкий след на душе. Так что о Шонуровой он просто постарался позабыть, в Марьино ее под надзором отпустил — вдруг угомонится наконец?

И только столкнувшись с последствиями своего отказа в помощи молодому Францу-Иосифу, взорвался в молчаливой ярости очередной раз. Плюсы такого решения фрейлина обрисовала четко и кратко — почти по-мужски и подтолкнула его таким образом к принятию решения — теперь и он все это видел, но! Преференции еще где-то там — в будущем. Сейчас же, наблюдая, как по его вине рушится Австрийская империя, слушая упреки европейского сообщества в неблагонадежности России, как политического и военного партнера…

Правильно ли он поступил в итоге?

Император вызвал к себе Орлова и человека из его ведомства, под чьим надзором пребывала Шонурова в Марьино. Следовало определиться окончательно, решение давалось ему слишком тяжело.

— Чрезвычайно приятная и приветливая особа. Прекрасная мать. Но и это еще не все… — решался некий Иван Загородний — человек опытный и отлично понимающий, что надзор и этот отчетсамому не просто так: — Ваше императорское величество, мы уже потеряли Пушкина и Лермонова, но вы только послушайте: "Над седой равниной моря ветер тучи собирает… между тучами и морем гордо реет буревестник, черной молнии подобный..."

Они с Орловым слушали. Молча. Загородний вскоре был отпущен, а начальнику III отделения император велел:

— Останьтесь. Давайте решать, мне требуется ваш совет, как человека опытного. Шонурова непотопляема похоже… как цветок в проруби. Если стихи принадлежат действительно ей… Впервые я теряюсь, зная уже, что выход лишь один. Ваши мысли на этот счет?

— Насколько велики прегрешения сей особы, вам виднее, но раз выход один… предлагаю обходной путь. Кажется, вы ратовали о ее замужестве… обмолвились во всяком случае?

— Боюсь, этого будет недостаточно, — потер мужчина висок — болела голова, — один раз я уже пытался.

— Действительно, — задумался главный жандарм, — тогда… замужество замужеству рознь, не так ли? Я предлагаю вот что… Мария Николаевна, как известно, опять на сносях.

— К чему вы это?! — вскинулся император.

— Вы крайне плохо относитесь к ее выбору, хотя это кажется выбор сердца?

— Какой к чертям... давайте прямо к делу — что вы предлагаете?

Выслушав Орлова, император решил, что вполне... Следует поставить потом условием Григорию Строганову строгую изоляцию жены от общества где-нибудь в их владениях на Урале. И грех на душу не придется брать.

Все было уже решено, и даже любовник дочери подчинился монаршему повелению, но в результате… Он уже сам готов был удушить эту..! И только сын, только его первые чувства останавливали.

Наказание пало на того, кто посмел нарушить его планы. А на что еще способна эта женщина, никто не знает! Возможно, даже речь идет о безопасности государства. Эфир уже освещает Штутгарт. Когда он станет выжигать мир — может только вопрос времени. Пускай и бытует мнение, что прогресс не остановить, а значит о практическом использовании эфира мог догадаться и кто-то другой, однако же…

Догадалась Шонурова.

Он даже написал к Вильгельму. Хотел понять все о фрейлине дочери. Написание далось нелегко — обтекаемые фразы, легкий будто бы интерес… а потерян в итоге целый день! Результат — пространные ответы на вопросы о королевском здоровье и благополучии, а по сути письма только одно: «Фрау Таис находится под защитой и опекой короны — обещание, однажды данное королями Вюртемберга, свято. Однако же пребывание ее в Нашем королевстве нежелательно».

И как же хорошо он понимал это нежелание!

Теперь оставалось ожидать возвращения флигель-адъютанта Николаи. Тот был выбран порученцем, так как одно время проходил службу на Черноморском флоте под началом адмирала Лазарева. Кроме того, был известен, как идеально бескорыстный и честный человек. Вызвав капитана из Вологодской губернии, где тот наблюдал за рекрутским набором, император отослал его в Севастополь.

И вот он вернулся.

Приняв доклад о критическом отношении флота к разжалованию всеобщего любимца капитан-лейтенанта Загорянского и демарше флотского сообщества, в связи с этим, Николай скрипнул зубами… с этим ничего поделать он не мог.

— Расскажите о жене Загорянского, ведь она была на том приеме?

— Таисия Алексеевна? — чуть замешкался с ответом Николаи, — она весьма… прелестна.

— В самом деле? — поинтересовался с иронией Николай, — так уж и?..

— И опасна, — выдохнул мужчина.

Николай прищурился, взглянул внимательнее. Сейчас он видел перед собой молодого, всего двадцати восьми лет и чрезвычайно приятного, симпатичного мужчину.

— Чем же опасна на ваш взгляд Таисия Алексеевна? — поинтересовался по-отечески мягко.

— Если желаете знать мое мнение, то оно таково — талант ее в ряду великих. Ее песни не оставляют равнодушным, они взывают… в частности та, что я слышал — к совести! — вытянулся капитан во фрунт, — я принял это на свой счет. К вам, полагаю, это относилось также. Простите, и рад бы повторить, но песенный текст не запомнил.

— Вот как. Благодарю за честность. Стало быть, Таисия Алексеевна не только стихи слагает… о буревестниках, — усмехнулся император, — беда. И прелестна говорите? Отчего тогда я этого не заметил?

— Ваше сердце занято. Вероятно, именно это и есть причиной, — твердо смотрел ему в глаза порученец.

— Уж не влюблены ли вы, Леонтий Павлович? — опять же мягко поинтересовался император.

— Не имею прав быть влюбленным в замужнюю женщину. Но симпатию к ней испытываю. Полагаю, как и все, кто ее слышал… имел честь.

— Неужели я проглядел очередную герцогиню Саган? — задумчиво изучал император лицо Николаи, — говорят, Вильгельмина также была опасна.

— Герцогиня употребляла свои красоту и ум в нечистых целях — будила в мужчинах блудную страсть, делая их рабами взбунтовавшейся плоти и отторгая от Бога. Таисия Алексеевна скорее ангел, взывающий…

— … к совести, — сухо подытожил Николай, — я вас услышал.

— И к любви также. К Богу через таинство человеческой любви — Загорянские прекрасная любящая пара, Ваше величество.

— Когда только успели — вот вопрос. Полагаю, что опасна тогда Таисия Алексеевна исключительно для бессовестных грешников? — и не дожидаясь ответа, заявил: — Благодарю вас, господин капитан! Вы прекрасно справились с поручением, можете быть свободны.

Честен… почти до оскомины, но этот не предаст. И вспомнился отчего-то Костя и его набеги в Свято-Георгиевский монастырь. Здесь наблюдалась прямая аналогия — сын так же истово верил в Бога и справедливость. И беспокойство такое опять… непонятной тяжестью в груди. Ничем будто и не оправданное, а только предчувствие чего-то нехорошего на пару дней поселилось в душе и покоя не давало.

Через два дня к нему без стука вошел Константин. Не здороваясь, молча прошел и сел напротив.

Если в двух словах — он постарел. Странно так думать, глядя на своего ребенка, совсем юного еще, но впечатление было именно таким — взгляд и выражение лица, как у поживших уже и разочарованных жизнью людей. Обеспокоено вздохнув, отец поторопил:

— Я слушаю тебя, Костя, говори. Всегда выслушаю — ты знаешь.

Сын кивнул, внимательно изучая лицо отца. Отвел взгляд, будто так и не найдя на нем искомого. Заговорил и голос его звучал устало и тускло. И стало понятно — вот оно… пришла пора отвечать.

— Лазарев просил разобраться с письмом от Командующего Черноморским флотом. Сам Михаил Петрович приказ о разжаловании капитан-лейтенанта Загорянского подписал без вопросов — мало ли в чем тот провинился? Но вот Корнилова интересуют причины, в ином случае подобное наказание справедливым он не видит. Или видит… мне поручено разобраться. Лазарев не знает, что Загорянский мой друг.

— Он провинился.

— Я так и подумал, — согласился сын, — все мы люди, все способны оступиться хотя бы однажды.

— И что?

— И задал вопросы Орлову.

— Почему не мне?

— Ты знал, что мы дружны, но со мной о его проступке смолчал. Полагаю, правды я бы не услышал. Орлов не посмел солгать, и теперь я знаю все. Мне нужен отпуск, я должен подумать, — встал сын и пошел к двери.

Почти опрокинув стул, отец резко встал:

— Костя, вернись… вернись, я приказываю!

Сын замер уже у двери. Постоял так несколько мгновений и развернулся, подошел обратно к столу и, опершись о него, подался к отцу. Боль в глазах своего ребенка заставила и себе... больно сжалось сердце.

— Не хотел, но… скажу тогда — никогда я не упрекал тебя в том, что держишь подле матери Нелидову и делаешь ей детей. А сейчас вижу такое же скотство в себе — так же поступал с любимой женщиной. Я использовал ее и только, но ты хотя бы как-то, чем-то восполняешь матери свое…

— Константин! — глухо предупредил отец, чувствуя, как накрывает паника — не помнил прошлого раза. Или его и не было?

— Скотство по отношению к ней, — продолжал, прикрыв веки сын, но слезы пробивались сквозь них и беспрепятственно ползли по гладко бритым щекам: — Теперь понимаю — насколько я любил Таис, настолько был небрежен к ней, думая лишь о себе. Даже заботу о ней я не мог себе позволить в страхе скомпрометировать ее, даже письмо в ее адрес или небольшой подарок… только книгу один раз. Ты, отец, убеждал меня, и Максимилиан также… — прерывисто вздохнул он, — и князь Барятинский, и муж ее писал ко мне… последним — своим влечением к Таис я скомпрометировал ее. Узнал король… нет, не мое имя. Муж ее прикрыл нас… ее, будто бы прощая, и король прислушался к племяннику. О чем я? Я два раза просил руки Таис, и оба раза она отказала мне, хотя любила.

— Она замужем... и оба раза выбирала мужей сама! — сдавленно заметил отец.

— Сергей единственный, кому только и доверил бы я ее и своих детей! — взглянул ему в глаза Константин.

Николая качнул головой, прошептал: — Быть не может.

— Дети Нелидовой обеспечены и титулованы, не так ли? А моим ты положил на еду три рубля?! — хрипел Костя, — ты ведь не только император, но человек… как же так?! И все-таки тебя я хотя бы понять могу — через планы на меня. Ты не знал о нас — что она, по сути, жена мне, что брак ее не настоящий. Мы с ней выдержали все ваши проклятые приличия! Все было так, как требуют ваши проклятые условности — кромешная тайна!

— Костик, сын, — шагнул к нему отец.

— Тебя… я хотя бы понять могу, но не простить такую ненависть к ней… Действительно — Таис и Строганов? — вскинул он руку, останавливая. Влажные волосы прилипли к вискам, нос покраснел, ресницы слиплись...

Острое желание, страшная потребность... крепко обнять и жалеть. Глядя по голове, по мягким волосам, как когда-то в детстве маленького — в рубашечке с кружевом, забирая боль от обиды или ушиба на себя... она накрыла с головой. Руки тряслись. Чтобы не видно, он крепко сжал их в кулаки.

— Я знаю, что предложил это Орлов! Но ты?! — продолжал Костя, — и все же тебя я понять могу, хотя сам никогда не поступил бы так… но сестры у меня больше нет, имя Ольги прошу при мне не упоминать! Я не знал, что Таис ждет и родила мою дочь, что уже вдова, что изгнана из Вюртемберга… а я ведь спрашивал каждый раз! Я так часто писал к ней — родному человеку, хотел знать, что жертва моя не напрасна, что любимая счастлива в правде и мире… и что в ответ? Ложь! Годами! Что это, скажи? Зависть, подлость? Мерзость… — выдохнув, отошел он от стола.

— Костя? Постой... Прости, я не знал, — осел в кресло император, — куда ты собрался? Я должен знать.

— Вифлеем, может, Афон — не решил еще. Не отговаривай. Мне нужно понять, зачем все это… если правды нет. Если любовь грех. А блуд — принятый обществом порядок. Только следует прилежно прикрыть его фиговым листом. Что-то не так в нашем с тобой мире, не находишь?

Император смотрел на него, молчал. Открыл рот… собравшись с силами, постарался принять ровный тон:

— Как пойдешь — морем? Через Крым?

— Мне нельзя туда — к ней… больше нельзя. Через Кавказ, инкогнито, с Баташевым. А там… посмотрим. Исправь то, что сделал, отец, или стану исправлять я. И тогда уже не я — ты мне не простишь, поверь.

— Не знаю, что сказать… я ведь спрашивал ее, — потерянно покачал головой мужчина, — но Таисия Алексеевна не призналась. Это и правда твои дети?

— Мои дети. И может, уже сейчас они голодны.

— В этом будь спокоен. Костя, ты вернешься? Обещай, сын… прошу, — сорвался вдруг голос.

— Потому и спокоен — относительно. Надеяться на друзей могу. Не на родных, — прикрыл за собой дверь Константин.

— Чертова сука! — простонал император, запрокинув лицо: — Чертов я дурак…

Если ранее Шонурова только раздражала и мешала, являясь мелкой неприятностью на фоне проблем действительно важных, то сейчас император понял вдруг, что чувствует к ней что-то болезненно знакомое. Отсюда и бранные слова, которые считал непозволительным употреблять даже наедине с самим собой. Но только не сейчас… когда понял, что ненавидит. Той самой бессильной ненавистью, что и семью Грейг когда-то.

Понял и внутренне поежился, вспоминая и сравнивая — тогда это было трудно чрезвычайно, изматывало душу и терзало нервы. Принимать ненавистного человека у себя… говорить с ним, глядя в глаза и понимая, что о ненависти твоей знают и возможно забавляются ею… крестить детей своих врагов…

Но вот адмирал ушел — сам, жена его умерла мучительной смертью, таким образом будучи наказана за двоих. Дети частично поражены в правах, капиталы конфискованы. Но стало ли от этого легче? Нет. Навалилось другое — вина перед Богом за вверенное ему отечество, перед сыном за то, что нечаянно допустил его пройти через все это. Дал в свою очередь вкусить от страшного, уродующего душу чувства.

Прожить такое еще раз, расходуя себя на ненависть к Шонуровой, Николай точно не хотел.

С прошлого года его духовником, как и всех мужчин царской семьи, стал некий Бажанов. В разговоре император обращался к нему по имени-отчеству — Василий Борисович. И только на исповеди по правилу:

— Отец Василий, я опять болен ненавистью, хотя понимаю — не так женщина, как виноваты обстоятельства. И все-таки из-за нее мой сын несчастен, а этого простить ей я не могу.

Известный богослов и толкователь книжно-религиозных премудростей, Бажанов наизусть знал сотни изречений, которыми и осыпал кающегося императора. Запало в память одно: попытайся понять сына.

Будто он не пытался.

Костя вместе с Баташевым и его помощником нижним чином выехали на Кавказ. Само собой, негласно их сопровождали люди Орлова — до самого Новороссийска, бывшего Суджук-Кале, когда-то центра турецкой работорговли на Кавказе. В городе паломники встретились с капитаном I ранга Истоминым Владимиром Ивановичем. Николай хорошо знал этого человека. Когда-то именно он командовал пароходом «Северная звезда», на котором император с женой совершили ознакомительное плавание по портам Черного моря. Тогда карьера Истомина и получила взлет.

Орлов докладывал далее…

Между мужчинами случился разговор в местной ресторации, и Константин Николаевич что-то офицеру передал. Еда на столе была постной, как и в течение всего пути до Новороссийска. А вот дальше наблюдение за Великим князем стало невозможно — переночевав в гостевом доме, утром он и Баташев взяли дорожное благословение у священника в местном храме, исповедовались, очищая душу перед дорогой. Затем сделали закупку продовольствия, приобрели простую темную одежду. Еще через день оставили нижнего чина в распоряжении Истомина, получили от того на руки подорожную, судя по всему… затем сели на испанское торговое судно. Скорее всего, места на нем они получили при посредничестве того же Истомина, так как сами в порту не были, ни с кем там не виделись и не разговаривали. И всё на этом.

— Нельзя же так! — злился император, — следовало найти и себе место на том судне!

— Не вышло. Да и что бы это дало, Ваше величество? — расстроенно сокрушался и себе Орлов, — все одно донесения от филёра стали бы невозможны. Константин Николаевич разумен, с местным офицером явно же советовался.

— Что тот говорит?

— Филёру? — удивился Орлов, — с вопросами даже не подходили. Разглашать дела Великого князя посторонним лицам Истомин не посмел бы.

А дальше отец просто ждал.

Вздрагивал… а когда немного обвык, просто настораживался, услышав в приемной громкий разговор или спешные шаги. Сердце замирало, потом неслось вскачь, разбивая изнутри грудину… успокаивалось, как только он считывал выражение лица очередного посетителя — не то, не о том… Пытка ожиданием продолжалась. Самое страшное — он не знал сроков возвращения Константина.

Зарылся с головой в дела, стараясь отвлечься. Благо их, как всегда, хватало. Часто бывал в Петергофе, но долго там не задерживался, а в сентябре уже и Двор, как и всегда, вернулся в Зимний. Он больше не посещал Нелидову. Не из-за слов сына — тут было другое. Сейчас все, что не являлось работой, чувствовалось преступным по отношению к Косте. Тот вершил где-то там духовный труд, может подвергаясь опасностям… отец трудился вместе с ним здесь. Развлечения, увеселения, телесные радости… даже семейных ужинов Николай избегал — где-то там сын держал строгий пост.

Из Севастополя также приходили вести. Загорянский в матросском чине трудился на верфи, на строительстве парохода, который по готовности планировали раньше сдать под его командование. Жена каждый день носила ему обеды на верфь.

— Так принято? — сухо поинтересовался он у Орлова.

— Да, Ваше величество — матроскам разрешено приносить в обеденный час еду мужьям, затем они…

— Дальше!

— Первые дни Загорянская добиралась водой на шлюпке с брига «Меркурий», предоставленной ей неким младшим флагманом 2-й практической эскадры Павлом Нахимовым. Затем к дому Загорянских прибыл обоз… с ее приданым по всей видимости. В том числе там был большой пес и жеребец с кобылой, оба вороной масти. Жеребец в белых чулках. Английские полукровки — гунтеры… подарок отчима Загорянской. Содержатся за плату в конюшне татарского эскадрона. К половине второго дня оседланного жеребца доставляют к дому, что снимают Загорянские и она добирается к сухому доку верхами.

— А что же — шлюпка? — усмехнулся Николай. Очевидно же, что история все та же — всяческая поддержка флотскими опальной семьи.

— Эскадра в свою очередь занялась патрулированием против пиратов, а также подвозом припасов войскам Воронцова.

— Что еще?

Орлов чуть замялся…

— Загорянская оформила патент на флот — пользование без выплат подателю патента. Речь идет об… — заглянул он в текст донесения, — «рабочие перчатки для нижних чинов, предназначенные для защиты рук при строительных работах». Изготавливаются из парусины особым кроем — в виде рукавицы с отдельно вшитым указательным пальцем. Полагаю… супруг Загорянской, руки коего были непривычны к тяжелым работам…

— Такой вывод напрашивается, — встал и стал ходить по кабинету император, — разве ранее такого рода дополнительная рабочая одежда была востребована? Хотя те, кто часто ходят шлюпочным ходом, должно быть, руки натирают изрядно.

— Шлюпочная команда ладонью забивает гвозди, Ваше величество. Речь видимо именно о строительных работах. В пригороде Севастополя уже шьют такие перчатки вручную и стоимость их ничтожна. Десять работниц получают жалование напрямую от флота.

Николай звякнул колокольчиком, вызывая адъютанта. Когда тот вошел, придерживая планшет и держа в пальцах остро заточенный карандаш на аксельбанте, скомандовал:

— Высочайшим приказом на основании мнения… пускай будет — Адмиралтейств-Совета, ввести дополнительную рабочую одежду для нижних чинов, комплектующих строительные подразделения, «ведущие землечерпальные машины Морского ведомства и мусорные при них лодки», а именно — специальные перчатки образца… предоставьте вид с описанием, Алексей Федорович. Перчатки могут выдаваться со складов в начале кампании, а по ее окончании — возвращаться на хранение. Ступайте, готовьте приказ.

Сумрачно взглянув на Орлова, император вернулся за стол, поискал в бумагах.

— Так называемый «tetanus» — последующее после пореза либо укола остолбенение тела с жестокими судорогами. Смертельный исход. Здесь статистический доклад — в основном всё последствия травмирования рук при грязных работах, — с досадой потер мужчина ранние залысины. Стесняясь их, он долго носил парик. Но как-то, получив известие о рождении внучки, прямо перед строем кадетов сорвал его с головы и, поддав ногой, крикнул:

— Прочь его, теперь я дед!

Тогда он так чувствовал — разудало, что ли? Сейчас же будто чего-то не хватало… может уверенности в своей правоте, а не чужих волос на голове?

— Так что там еще с Шонуровой?

— С согласия адмирала Корнилова ею организовано Женское патриотическое общество Севастополя. Жены офицеров руководят переустройством местного госпиталя, а также родильного дома, приводя их состояние к нормам, принятым в Европах. И еще общий матросский котел… готовятся предложения по совершенствованию его содержимого без удорожания оного.

— И что там за нормы в Европах?

— Прикажу доложить следующий раз все в точности.

— Это все? Ступай тогда, Алексей Федорович, — отпустил император Орлова.

Взял было лист и перо, даже макнул его в чернила… и оставил, как есть, решив с мыслью переспать.

Следующим утром из Департамента герольдии правительствующего Сената к императору был вызван герольдмейстер Булычев. Геральдикой и сам император увлекался и работу этого человека отмечал. На этот департамент были в том числе возложены задачи по учёту дворянского сословия, его сословных прав и привилегий.

— Иван Демидович, вспоминайте — княжеский род Шонуровых-Козельских.

— Насколько позволяет память, Ваше императорское величество… он не так давно возвращен фамилии Шонуровых через женскую линию?

— Прекрасно. Род древний, со многими заслугами перед Россией. Полагаю, все дети той, что осталась единственной носительницей крови, должны этот титул носить, дабы не затерялся он снова в веках, — выдал император непререкаемым тоном.

— Девицы также, — понял герольдмейстер, — во времена правления Павла Петровича уже получила распространение такая практика — передачи угасших в мужском колене дворянских фамилий другому роду по женской линии. Но в случае замужества к фамилии Шонуровых-Козельских должна быть прибавлена фамилия мужа, а это уже иная ветвь. К примеру, в 1801 году фамилия генерал-фельдмаршала князя Репнина была передана его внуку — сыну дочери, вышедшей замуж за одного из князей Волконских и…

— Прекрасный пример. Действуйте, Иван Демидович. Только составьте документ со вкусом и знанием дела, к работе Герольдии у меня есть претензии. Ступайте, а ко мне, уходя, позовите адъютанта, — отпустил император Булычева.

Тот учтиво поклонился и прикрыл за собой дверь…

Какие-то минуты мужчина смотрел на адъютанта, то ли раздумывая, то ли все же решаясь… Волков ждал. Он всегда и всячески демонстрировал свою готовность служить и действовать, одним только своим сосредоточенным видом создавая рабочую обстановку. Вот и сейчас готов был записывать, смотрел внимательно и цепко.

Что делалось в собственной душе, Николай прекрасно понимал — там крепко прижилась тревога за Костю. Это она не давала покоя, лишая аппетита и сна. Всегда он был авторитетом для сына, высшим эталоном правителя и отца также. Все изменилось с появлением Шонуровой и простить ей такое было крайне трудно. Пускай вина ее лишь косвенна, но ребенок его изменился разительно и ведь не сказать, что в худшую сторону, но он несчастен. И с ней счастливым полностью не был бы — вот в чем дело.

Будь его отношение к этой женщине более легким, замешанным только на страсти — и пускай бы… но, зная Костю, все завершилось бы венчанием. А такого допустить было нельзя, европейские законы этого времени строго регламентировали условия вступления монархов и членов их семей в браки.

И не так сама чистота крови играла здесь роль, как все те же проклятые условности и приличия — усмехнулся император.

Существовала вероятность того, что сам он Романовым не является. Только смутные свидетельства, но… как известно, неопределенности Николай не терпел, потому и постарался выяснить истину. И похоже было на правду — узнав, что отец ей изменяет, мать сама пустилась во все тяжкие. Потом, выяснив, что отношения отца и его фаворитки носили платонический характер и даже сдружившись с последней, изменять отцу она не перестала. И не хотелось бы верить… но говорят — уже с младенчества он сильно отличался от старших братьев и голосом, и быстрым ростом. Кроме того, существовала копия письма якобы отца к Федору Растопчину, где Павел писал, что давно «покончил все общее в жизни» с императрицей и признаёт своими лишь троих старших детей — Александра, Константина и дочь Александру. Отцом же остальных детей, включая Николая и Михаила, он, по его словам, считает камер-фурьера Даниила Бабкина — ничем кстати не примечательную, незначимую личность. Павел утверждал, что даже составил манифест о признании этих сыновей незаконнорождёнными, но Безбородко уговорил его не предавать документ огласке. Подобное поставило бы под сомнение законность происхождения всех их детей. Так что упорные слухи о его происхождении ходили и продолжают ходить, пускай копия письма и признана фальшивкой.

Но вот, когда отца убили, мать долго отказывалась приносить присягу сыну Александру и требовала власти себе. В дальнейшем же приложила все силы к тому, чтобы отстранить от царствования второго сына — Константина, несомненного сына Павла, и доставить престол ему — Николаю.

И, казалось бы — пускай говорят. Об отце также говорили, что тот рожден якобы от Сергея Салтыкова. И пускай бы… если бы не собственное портретное сходство с Бабкиным и непохожесть на законного отца, в то время как старшим детям свои черты тот передал.

Для Николая это ничего не значило — условности соблюдены, на бумаге он и дети его Романовы, а возможно так и есть. Но только изучив эту… пускай будет — легенду, трудиться он стал еще яростнее, доказывая себе в первую очередь, что находится на своем месте. Не так важна кровь, как понимание, что ты рожден в семье, где нет ничего личного — все, каждый твой шаг является частью державной политики, и вся жизнь твоя должна быть сложена на алтарь державы.

Но юности свойственны порывы, с опытом Костя обязательно поймет, что прав был отец, сейчас же он еще живет чувствами, а до недавних пор и надеждами. Люди вообще склонны обманывать себя. И чаще всего самообман, это способ избежать боли.

Сын изменился. В том числе стал жесток сам не понимая того. Об его отъезде не знал никто из семьи, только он — отец. И он сейчас выживал, не жил. Среди работы замирал вдруг, стараясь представить, где сейчас Костя, как он там? Здоров ли, сыт, в безопасности? Хотя какой там… В какой ад нечаянно, а скорее наказывая так, погрузил отца, Костя узнает только сам став отцом. Настоящим, который дал имя и принял на руки после повитухи. Смотрел, любовался, растил, учил жить…

А содеянное все-таки пришлось исправлять.

— Петр Николаевич, готовьте приказ по Черноморскому флоту, — диктовал он в полный голос адъютанту, — запустить через Морское министерство и впредь, в начале каждого месяца назначать новый. А именно — матрос 1 статьи Загорянский Сергей Фадеевич поднимается в звании до унтер-офицера... пускай — строевого направления. Согласно следующему званию и оклад. И так далее — звание повышать вплоть до разжалованного, но поэтапно. Таким образом со временем восстановить и в занимаемой ранее должности.

Прикинув в уме, Волков доложил:

— Если поэтапно, то полное восстановление займет полгода.

— Пускай так и будет.

Отпустив адъютанта, Николай присел за стол и замер, пытаясь понять, что чувствует.

Идти на уступки даже сыну было ужасно трудно.

Давно уже привык считать свой авторитет непререкаемым и даже в шутку… в коей, как известно, есть лишь доля шутки — однажды он вышел на плац с одной не застегнутой пуговицей. Адъютант деликатно доложил о недосмотре. А он ответил громко, чтобы слышал весь полк:

— Я одет по форме. Это полк одет не по форме.

И весь полк расстегнул одну пуговицу. Юмор с готовностью поддержали и приняли, что свидетельствовало об одобрении и авторитетности. Но дело в том, что признать себя виновным он просто не мог. Не умел, вот и схохмил. И сейчас было нелегко, но он делал это для сына.

Вместе с такими шагами, казалось бы, должными только усугубить отношение к Шонуровой, странное дело — ненависть к ней уходила. Воспринималась, как что-то не столь и важное уже. Важным стало ожидание, и вот оно было тяжким.

В октябре доложился о возвращении из Вологды барон Николаи. Рекрутский набор был закончен. В связи с сокращением срока службы с двадцати пяти до десяти лет, причем поэтапного относительно разных возрастов, он был усложнен. Но, как и планировал Константин, такой подход только за год уже вывел из крепостной зависимости более пятидесяти тысяч мужчин.

Выслушав доклад о сложностях, впрочем, уже преодоленных, император вдруг спросил — почти неожиданно даже для себя:

— Леонтий Павлович, так чем же необычна Таисия Загорянская?

— Необычна? — потерялся вначале, но потом ответил флигель-адъютант со всей искренностью, пусть и слегка порозовев:

— Возможно — ресницы? Она имеет привычку прикрывать глаза, когда сильно чувствует… чтобы лучше осознать ощущения? Это… трогательно и чрезвычайно… мило? И, казалось бы, легко представить ее — такую, на своей подушке, но нет. И поведение, и личность ее не предполагают к такому, но вызывают уважение. В ней совершенно нет игривости или желания обольстить. Лишь искренность. Да — искренность, прямота и открытость личности — это и есть ее особенность. Отсюда и настолько огромное влияние… той ночью — после ее пения, пожалуй, было зачато немало детей в Севастополе, — светло улыбался барон, — и зачаты они были в нежности, поскольку именно к ней взывала она в своей песне от имени всех, казалось бы, женщин мира. Таисия Алексеевна прежде всего хороший человек.

— Благодарю вас, господин капитан, можете быть свободны. Вы помогли мне, — задумчиво заключил император.

И сел за письмо. Хотя ненависть будто и ушла, но оставалось внутреннее неприятие этой женщины. И, наверное, оно навсегда — слишком много неприятностей на нее завязано. Но узнать ее лучше, чтобы понять сына… а возможно и окончательно примириться в душе, наверное, следовало. Вот только тон он сразу принял ироничный, не в состоянии уважительно вывести на бумаге женское имя-отчество:

«Фрау Таис! Ваши старания принести пользу флоту замечены и только створятся с Нашими желаниями сделать ему лучше. Но то, что на прямой вопрос вы не ответили правдиво, не дает Нам полностью примириться с вашим поведением. Постарайтесь впредь помнить Нашу милость к вашей семье, как она есть»

Не поставив подписи, письмо он отправил.

К слову, теперь новости на юго-запад и юг империи доходили значительно быстрее — от столицы до Киева и не только уже протянуто было телеграфное сообщение. Почтовое также обещало ускориться — ускоренно строилась железная дорога от Одессы и Симферополя, но пока только до города Балты — с Киевом трудности состояли в отсутствии надежного моста через Днепр. Пока же приходилось ждать… и почему-то ожидание ответа от «фрау Таис», было едва ли не таким же сильным, как от сына. Но что-то подсказывало ему, что таким образом Костя даже не наказывает его — не давая о себе знать. Скорее, просто не способен заставить себя писать, испытав острое разочарование в отце.

Ответ от фрау Таис пришел ближе к Рождеству.

Император едва дождался окончания совещания и когда вскрыл наконец пакет и вчитался в строки, написанные не самым каллиграфичным почерком… не поверил вначале своим глазам:

«Николай Павлович… ваше офицерство сетует на бедность, а порой и откровенно нищенствует, с горечью признавая это вслух…»

Письмо было написано против всяких правил и протокола, без выражения должного уважения, но вспомнилось вдруг — «настаивая на подобном извращении, вы бесконечно разочаруете меня, Николай Павлович, позвольте и дальше уважать в вас человека и правителя». Он не позволил, так что уж? — усмехнулся.

И что теперь с ней делать?

Опять наказать? Но еще одно вспомнилось — «исправлять женщину, только ее портить», что странным образом опять вызвало улыбку, пускай и кривую. Шонурова была донельзя странной, можно сказать — странной необъяснимо. Настолько странной, что возникали вопросы.

Чтобы не наворотить дел опять, император снова говорил со своим духовником.

— … и утверждала, что якобы это она, а не медицинское сообщество Вюртемберга и наша Церковь, нашла рецепт борьбы с холерой.

Бажанов молчал, глядя куда-то в сторону. Вздохнул и прямо взглянул в глаза духовному сыну, не привлекая более к разговору всевозможные изречения и говоря уже только по делу. Густые брови его хмурились и кустились, бородка шевелилась синхронно с речью.

— Базаров Иван Иванович, духовник Ольги Николаевны… это он привез рецепт борьбы с холерой и утверждал, что она есть продукт изысканий тамошних медиков — как вы и утверждаете, Николай Павлович. Но мы ведь проверили — как иначе… пускай и потом, по прошествии времени. И отец Иоанн вынужден был открыться, а именно — Таисия Гогенлоэ-Ингельфинген своим умом пришла к искомому результату. Ждем сейчас возвращения экспедиции Невельского с Аляски. Будто бы там золотые залежи, а ей в том были видения.

— И вы так просто говорите о таком? — поразился Николай.

— Отчего же — просто? С радостью ждем. Первое озарение этой женщины принесло плоды, бесценные для России и остального люда. Стало быть, не от лукавого оно? Такое бывало, что свидетельствуют люди, отдаленные от церкви. Даже дети. Важно отделить зерна от плевел и если на выходе имеем откровенную пользу, то отчего — нет? Озарения могут прекратиться в любой момент. Или же нет. Мы наблюдаем за Таисией Загорянской… приглядываем, скажу так.

— С целью?

— Сохранить — а как иначе? То, что семья их преодолевает сейчас испытания, очевидно также промысел божий. Будьте спокойны, Святая церковь имеет намерение хранить жизнь пророчицы, видимо на нее не влияя.

— А все ли пророчества ее следует знать Святой церкви? Настоящее гласит о необходимости улучшить обеспечение флота и российской армии.

— Светское дело, не наша епархия, как говорится, — усмехнулся священник, — решайте государственно, как и прочее, что возможно последует. Главное, чтобы пророчества не стали губительны православному духу и жизням человеческим. Ну и интересам трона, само собой.

Прошли Рождественские праздники, стояла зима — особенно холодная в этом году. К январю император уже знал обходными путями, что Костя жив и здоров, сейчас на Афоне, намерений принять постриг не имеет. В душе слегка улеглось.

А еще он сделал приблизительные расчеты. И действительно — прими он решение помочь Австрии и траты вылились бы как раз в те самые почти пятьдесят миллионов золотых рублей.

Вызвав к себе для разговора Штиглица, приказал накрыть в кабинете поздний обед. Даже отошел от собственных привычек, указав, что стол должен быть пускай и не изобильным, но достаточно изысканным.

Штиглиц явился вовремя — молод, серьезен, красив собой.

Во время обеда разговоры велись незначительные, оба с аппетитом поели отварной морской рыбы под ароматным соусом с гарниром из запеченного картофеля, выпили по бокалу белого вина и отведали сладкого пирога с копорским чаем.

Дождавшись, когда гость насытится, император отложил наконец салфетку. Мужчины перешли в кресла и устроились в них, обсуждая суровости погоды, пока ливрейный лакей быстро убирал стол. Склонившись в поклоне, он наконец удалился совсем, и собеседники взглянули друг на друга.

Когда-то, похоронив отца, наследник деловой империи первым делом хотел отказаться от звания придворного банкира. Но ему передали «милостивое настояние императора, с сожалением представлявшего себе возможное прекращение дел столь знаменитого дома». И ни разу после того Николай не пожалел о своем решении.

За окнами медленно опускались сумерки… как и положено, уютно окрашивая все в комнате в вечерние тона. Хозяин сам разжег в камине огонь еще до прихода гостя и сейчас пламя ровно гудело, уходя в дымоход.

— В каком состоянии находятся твои отношения с семьей, Александр Людвигович? — негромко поинтересовался он.

— В самых мирных, раз я их содержу, Николай Павлович, — Штиглиц, как и всегда, перешел наедине на обращение по имени-отчеству.

— Ты являешься председателем Биржевого комитета и руководишь банком, вашими с отцом стараниями превратившегося в один из ключевых финансовых институтов империи. Но у меня имеются планы… сам знаешь — из Вронченко министр финансов никакой. Намереваюсь дать ему утешительный титул и с должности удалить. Что скажешь?

— Видите ли, у меня планы, — сразу понял тот посыл, — а именно — хотел бы участвовать в финансировании железной дороги между столицей и Москвой. Есть и еще ряд прожектов, которые потребуют неотложного внимания.

— Вы всегда инвестировали лишь в российские активы. Отчего так?

— «Отец мой и я нажили все состояние в России. Если она окажется несостоятельной, то и я готов потерять с ней вместе всё своё состояние», — просто объяснил свою позицию банкир.

— Благодарю и опять же — с сожалением представляю кого-то еще, кроме тебя на посту Министра финансов Российской империи. Подумай… до завтра хотя бы, а сейчас мне нужен совет…

Выслушав императора, Штиглиц задумался, но потом ответил прямо:

— Полагаю, следует предварительно изучить финансовую суть вопроса, но что касаемо политической его стороны — всегда был и буду за укрепление интересов России, а значит и ее боевой способности.

— Решено, — протянул ему руку император, — надеюсь, такие обеды хотя бы раз в неделю станут нашей общей привычкой. Или нет? — улыбнулся, — а то вчера адмирал Лазарев отказался от предложения остаться на обед, сославшись на срочные дела. Меня только и стало сказать Орлову — есть оказывается в России человек, который не захотел со мной отобедать.

— Михаил Петрович, он таков, — смеялся Штиглиц.

Костя в порядке, Штиглиц согласится, конечно — тянуть на себе, кроме прочего, еще и Министерство финансов император устал. А этому человеку верил безоговорочно, чему немало поспособствовала ситуация с мадам Грейг. Оказалось, и подобное сближает.

В хорошем настроении он пригласил на морозную прогулку Александру Федоровну, немало ее этим удивив. Оставив разрумянившуюся отдыхать в покоях, сам продолжил работать…

Костя вернулся в середине марта, когда на пороге столицы уже стояла весна — звонкая, с веселой капелью и ручьями вдоль мостовых.

Похудевший и совсем утративший юношеский облик, перед отцом стоял взрослый мужчина. В глазах и на лице его не было тоски — как ни искал ее отец, опасаясь увидеть — только радость встречи. Когда первая суета улеглась и сумбурные разговоры стали упорядоченнее, отец увлек его туда, где услышать их не могли. Разговора о Загорянском он не опасался — к этому времени тот был полностью восстановлен в звании и должности, пускай и ушло на это полгода. Но совсем спустить ему проступок, значило потерять лицо.

— Что ты решил, Костя?

— Оставить тебя не смог, вернулся — видишь сам.

— С кем у тебя был разговор на Афоне? Что тебе сказали? — все допытывался отец.

— Там нам дали покой, — качнул сын головой, — все, к чему пришел, я пришел сам. Политика внешняя дело такое… но здесь, у себя я хотел бы честности, насколько это возможно — Саша напишет отречение. Если только вы с ним не передумали.

— Нет, я подготовлю указ. Что еще? Это ведь не все, я вижу.

Сняв перчатки, сын протянул к отцу покрытые мозолями ладони.

— Жили мы там просто и неплохо жили. В какой-то миг я даже решил, что горная тишина и море, леса эти глухие вокруг только и ждали меня. И дождались. Я почти решился. И возвращаться далеко… невыносимо было возвращаться. Только ночью однажды проснулся — шел дождь… и понял, что не могу разочаровать ее. Она ведь будет разочарована. Уверена, что опасность крымской войны существует, а я струсил. Да и столько планов… Только мне нужна женщина, отец, а значит жена, — прозвучало неожиданно, заставив отца замереть и вглядеться в лицо сына, разыскивая там отчаяние… или безысходность? Но нет — не было…

— Ни с кем я не говорил, только краткие наставления после исповеди — все, как обычно. Но «блудная страсть — темная безлунная ночь, она давит своей тяжестью душу, погружает в беспросветный мрак нечистоты. В освященном браке же плоть следует за душой» — это из проповеди, — спокойно доносил отцу сын, — только девица должна быть умна… остальное желательно, но не так важно. Подбери, я потом взгляну. Решим вместе.

— Сын, не так давно Ольга…

— А вот в прощении я духовных высот не достиг, прости, — скрипнул тот зубами, — Ольга что?.. желает приехать? Значит на это время удалюсь я… да хотя бы инспектировать архангельский порт.

— Тогда еще одно, только не знаю — стоило ли? Есть художник, Костя… — тяжело давались отцу слова, — у него плохое здоровье и прошлой осенью он убыл на Мадейру. По моей просьбе ехал через Крым и написал там несколько портретов, в основном детских. Но только наброски, так как спешил. И вот спустя почти полгода они здесь. Мальчик и девочка. Твои. Я сделал это зря?

Константин выпрямился в кресле, жадно блеснув глазами.

— Я не собирался забывать их или упускать из виду.

— А заботиться, как ты хотел?

— Не явно. Возможно позже, в карьере или по необходимости. Сейчас это было бы оскорбительно для Сергея. Ты ведь все исправил?

— Да. Портреты здесь, — подошел он к легкому покрывалу, прикрывшему полотна.

— Ну же — открывай, — кивнул с нетерпеливой улыбкой Константин.

Коротко выдохнув, отец сдернул покрывало…

В 2019 году в британском Музее моды в Бате открылась выставка, которая прослеживала историю особенного аксессуара — перчаток.

Предметом я не слишком интересовалась, разве ознакомительно. Для общей эрудиции, так сказать, просмотрела материалы. И понятно, что даже в этом отношении прежде всего интересовал меня XIX век.

В это время мужской костюм уже растерял свою вычурную декоративность и стал более лаконичным по дизайну и цвету. И, как всегда в таких случаях, чем скромнее фасон, тем выше становилось качество изделия. Положение мужчины в обществе теперь выдавал не так его костюм, как аксессуары, в том числе перчатки: то, как они сидят, из какой кожи сшиты, насколько безупречны по чистоте.

В мое время по этим критериям оценивали мужскую обувь.

Мужские перчатки шили из тончайшей кожи — лайки и делали очень узкими. Не зря сохранилась присказка — обтянуло, как перчатка… Хранили перчатки в специальных ящичках, вместе с распялкой, которая помогала их надеть. Распялкой расправляли «пальчики» перчаток, а потом уже аккуратно, чтобы не порвать, надевали на руку…

Распялка стала для меня действительно новостью.

Основными материалами для изготовления перчаток была кожа различной выделки, а

крой был важнейшей частью, потому как для перчаток нужны были точные мерки руки владельца. Если женские — из кружева и тканей еще можно было купить в специальной лавке, то кожаные изготавливались исключительно на заказ. Обеспеченные люди заказывали их пошив сразу десятками, а то и сотнями.

Еще одно вспомнилось — в начале века были очень популярны перчатки «лимерик». Шили их из кожи, настолько тонкой, что пару складывали и размещали внутри скорлупы грецкого ореха. Еще их называли «перчатками из куриной кожи», чтобы скрыть тот неприятный факт, что на самом деле их шили из шкур нерожденных телят. И были они настолько деликатными, что надевали их один только раз.

В общем… ясно стало главное — к этому аксессуару мужчины относились трепетно.

Как и употребление любого из них — того же веера, ношение перчаток имело свои условия. В том числе они должны были быть безупречно чистыми и свежими. Пятнышко на перчатках считалось вопиюще недопустимым. Существовал целый этикет, регламентирующий правила ношения. В каких-то ситуациях их можно было снять… за столом во время еды не носить, в отличие от женщин — кожа женских рук, целомудренно спрятанная от чужих глаз, была в это время одним из мужских фетишей.

Но это все занимательная лирика… для офицеров ношение перчаток было обязательным, как одной из частей мундира. И это были белые перчатки из тонко выделанной лайки.

Сережины руки были нежными во всех отношениях, и кожа на них в том числе. Лопнувшие волдыри на его ладонях я заметила в первый же день, когда Даша подсказала, что нужно бы отнести мужику обед.

— А разве он не на довольствии? — ляпнула я и тут поняла, дошло… лицо загорелось.

— Даша, я такая дура… собери, конечно, собери — я отнесу… отвезу. В общем…

В общем, я не придумала ничего лучше, как добраться до сухого дока морем, раз он стоит у самой воды. Графская пристань заставила сердце восторженно замереть, разглядывая не сохранившиеся до нашего времени статуи, а потом я увидела лодку внизу и помчалась, пока она не ушла — в нее садился офицер.

— Здравствуйте! Простите… не подскажете ли, как я могу попасть в сухой док? Мой муж, Сергей Загорянский… для него у меня здесь обед, — запыхавшись, успела я таки к отплытию.

Офицер лет пятидесяти вежливо вышел на сушу и приветствовал меня кратким поклоном:

— Нахимов Павел Степанович.

— Простите, что задерживаю, — привычно присела я в дворцовом книксене, вызвав скупую улыбку на мужском лице. Голубые глаза смотрели мягко и внимательно.

Нахимов?.. Нахимов!!!

— Нахимов… Павел Степанович? Приятно, весьма… наслышана о вас. От мужа, — уточнила я, — Загорянская Таисия Алексеевна. Мне повторить свою просьбу?

— Отчего же? Я еще достаточно хорошо слышу. Прошу вас в шлюпку.

Уже сидя на «банке» (из голландского, означающее скамью), я с трудом заставила себя отвести взгляд от мужского лица и, поддерживая легкий разговор, в основном старалась рассматривать город. Да и было на что посмотреть.

Прижизненных портретов Нахимова не существовало. Он отказывался позировать и внешность его была известна только благодаря единственной зарисовке, тайком сделанной художником Тиммом на службе в церкви. Остальное — приукрашенная картинка и сильно приукрашенная. У Нахимова были неправильные черты лица. Но — спокойный внимательный взгляд, деликатные манеры; учтивая по отношению к даме, вежливая речь — был он очень приятным, а значит и симпатичным человеком. Более чем.

Мне помогли выйти из шлюпки и даже выделили матроса, чтобы указал дорогу.

— Таисия Алексеевна, время, выделенное для принятия пищи, уже начинается, — взглянул мужчина на показания брегета, вытащив тот из нагрудного кармана: — Не как сегодня, но на полчаса раньше вас каждый день будет ждать у Графской пристани шлюпка. Когда это станет невозможно, вас предупредят. Приветствуйте от моего лица своего мужа. Всего вам доброго… Хомяков, найди извозчика на обратный путь, проводи даму и затем следуй в расположение экипажа.

Лодка отчалила. Мужчина еще какое-то время смотрел на меня, затем отвернулся…

Размеры дока впечатляли. Грандиозное сооружение на самом деле, на стапелях которого уже ясно обрисовались три корабельных корпуса… оно выглядело мощно, потрясающе. Но человеческого муравейника, как бывает на стройках, не наблюдалось — и правда уже началось время обеда.

Я сразу нашла взглядом место, где обедали нижние чины — буквально не отходя от рабочего места. Еду доставили на тележке в котле, и кок раздавал ее большим черпаком. Десятка два человек сидели на отшибе, рядом с ними присели женщины в простой одежде — жены, а может дочери. Там шел разговор, слышались женские голоса, грубые мужские…

В самом котловане, куда был оборудован удобный и все-таки трудный спуск (пришлось осторожно придерживать платье), было удушающе жарко, меня сразу бросило в пот, несмотря на летний наряд еще из девичьих. С одной только нижней юбкой из батиста и удобной длины — по щиколотки, оно было легким и будто давало телу дышать. Но вот корсет, чтоб его!..

Я осторожно спускалась по деревянным ступеням. Чуть кружилась голова — не выспалась этой ночью, мы вместе не спали — некогда было.

Сережа сидел в тени строящегося корабля, рядом котелок с едой… судя по всему, он к ней так и не притронулся — спал сидя, раскинув руки, будто проветривая ладони. Волдыри на них лопнули и сочились сукровицей.

С моим приближением разговоры стихли, за мной наблюдали, и я просто кивнула, прислонив палец к губам — чшшшш….

Разговоры возобновились, но уже тише — теперь обсуждали похоже меня.

Присев рядом с мужем, я вгляделась в измученное лицо, руки… Он уже умылся похоже, и ладони тоже обмыл — большая бочка с водой здесь имелась, но насколько она была чистой?

Отвернувшись, я аккуратно оторвала ленту от нижней юбки… потом еще одну и еще. Звук рвущейся ткани разбудил его, взгляд из невнятного прямо на глазах становился осознаным и недовольным.

— Зачем ты тут? Таис, зачем⁈ — ни разу не радовался он моему появлению.

— Может быть, Сережа… может я и не должна была. Но как же хорошо, что я это сделала! А сейчас ты отойдешь в сторонку и помочишься себе на ладони. Иначе может быть все, что угодно… вплоть до ампутации, а это смерть, Сережа. Ты не посмеешь из-за своей гордости или глупых условностей вот так оставить меня. Не посмеешь! Иди, а то я…

— Что, Таис, ну что? — злился он.

— Да не знаю, что я сделаю, — прошептала я, — но так этого не оставлю. Иди омой раны — моча очищает, и я перевяжу тебя, а потом покормлю… не спорь, Христа ради! — прикрыла я глаза рукой, чувствуя приближающуюся истерику — столбняк же!

Встав, Сергей притянул меня к себе — не кистями рук, а запястьями. Обнял, целуя мои волосы.

— Прости.

— Прощу, если дашь себя лечить, — давилась я слезами, — время, Сереж… зараза может попасть в кровь. Давай… сделай то, что я прошу.

Я понимала, что испытываю наши отношения на крепость.

Что есть вещи невозможные для этого времени, чтобы произносить их вслух. Что наш чувственно-романтичный период еще толком не перерос в безусловно-доверительный. Одна ночь не могла сделать меня настолько близким ему человеком, когда уже нет моральных запретов, когда условности остаются не просто за дверью спальни — их совсем не существует между двумя. На все это нужно время, но его не было. Сейчас я теряла в его глазах… поющая ромашка по определению не может знать слова «моча» — из нее самой мочу носят мыши. А если вдруг узнала в силу обстоятельств — должна молчать о неприличном, как партизан.

Но сейчас не это было в приоритете. А потому и… несколько по хрен.

Наверное, это выражение было у меня на лице, потому что он сделал, как я просила. Перебинтовав мужские ладони белоснежным батистом, я улыбнулась с облегчением.

— Всего-то. Здесь я не найду для тебя перчаток, но к завтрашнему дню сошью такие… специальные, очень удобные и полностью защищающие ладонь. Даша полечит руку. Сережка… взгляни на меня, — заставила его смотреть мне в глаза, — а если бы со мной что случилось? Ты не оставил бы меня без помощи, уверена. Любой помощи.

— Что ты принесла? Пахнет вкусно, — соскочил он с темы, уже улыбаясь: — Нет, вполне могу сам… благодарю.

— На здоровье. Ешь тогда, а мне нужно отойти на минуту, кое-что узнать.

Он молча смотрел, как я отхожу. Не останавливая, но глядя неотрывно.

А я подошла к группе отдыхающих в тени корабля мужчин.

— Здравствуйте! Отдыхайте-отдыхайте… товарищи матросы. Я только хотела взглянуть на ваши ладони. Понимаю, что со временем появляется защита — мозоли, но каждый, скорее всего, сталкивался с проблемой волдырей и потертостей. Травмы, порезы — такое было? Ответьте честно, как врачу… как лекарю.

— А то как же, ваше высокоблагородие? Матрос 1 статьи Зареницин! — подхватился один из мужчин, а за ним спешно встали и все остальные, вытянувшись во фрунт. Тот, который ответил мне, был брит совсем наголо, но с усами. Здесь почти все были усатыми.

— Мы уж старались поберечь господина капитан-лейтенанта, да он сам в полную силу взялся. Непривычны руки-то… господа все больше головой — мозгами, то есть, работают.

— Понятное дело… а то ж… а как иначе-то? — загудели мужики.

Все они были одеты в застиранные матросские робы — свободные и довольно удобные на первый взгляд. Сережина матросская форма была еще новой, необмятой, отчетливо синей. Я оглянулась — он ел, держа ложку перебинтованными руками и глядя на нас.

— А руки что жа, — показал мужчина ладони, больше похожие на ороговевшие ступни: — Бывает всяко — гвоздем либо заусенцем стальным изорвет. Либо смолой брызнет да круто оварит. По костяшкам доской не струганной пройдется…

Поговорили и о лечении, и о случавшихся последствиях.

И уже вслед мне донеслось несмело:

— За что ж наказали-то так его высокоблагородие? Слухи разные ходют… заслужил поди? Да только верится в это мало.

— Не нашего ума дело! — шикнул на говорившего Зареницын.

— Почему же? — обернулась я, — просто наша женитьба с Сергеем Фадеевичем испортила планы Его императорского величества. Вот и всё его «прегрешение», — устранила я ненужные слухи, даже не представляя, как виртуозно могут быть извращены понятные будто бы слова.

Уходила из дока к ожидающей меня коляске, уже зная, что стану делать дальше.

А еще будучи очень расстроенной.

Понимала уже, что что-то неисправимо изменила меж нами. И надо ли это исправлять, или исправлять уже нечего — Бог его знает? Мне опять не хватило выдержки — можно было как-то деликатнее, что ли? И приходить сюда не стоило, явно же он чувствует свое положение унизительным и меньше всего хотел демонстрировать его как раз мне. Наверняка ведь сравнивал в уме возможности свои и Кости, себя с ним… я же ничего толком не рассказывала.

Все так — мужская гордость и достоинство вещи хрупкие и деликатные, а я прошлась по ним.

Но как же хорошо, что Даша дернула меня пойти!

За следующие полдня я успела раскроить и сшить из парусного брезента самые примитивные рукавицы-трехпалки. Выкройку отложила — следующую пару намеревалась демонстрировать Корнилову. А заодно уточнить, существует ли на флоте такая должность — специалист по технике безопасности? Элементарно же — собрать статистику производственных травм, определить основные причины и назначить меры, предотвращающие впредь подобные эксцессы. Принять их в ранг закона, инструктировать рабочих и следить за исполнением мер техники безопасности.

Вечером Сергея ждал горячий ужин, теплая ванна, обещанный массаж, грамотная перевязка… и мой потерянный вид, виноватые глаза.

— Прости меня, — шептал он в постели, обнимая меня: — Все складывается слишком стремительно и настолько не так!.. Ошеломляюще не так. Вероятно, требуется какое-то время, чтобы принять это и смириться. Похоже я просто не успеваю… и так виноват перед тобой! — горячо дышал он мне в шею, — ты заботилась, а я повел себя недостойно. Рукам легче, Таис, намного… благодарю тебя. Я должен был догадаться и сделать повязку еще вначале, но сглупил, а сорвался на тебя — везде виноват.

— А я испугалась, что разочаровала тебя. Не так? — перебирала я в темноте его волосы, пахнущие ромашкой — Даша сделала ванну с ромашкой.

— О чем ты? Я до сих пор не верю своему счастью.

— И ты меня прости — все я понимаю, но ты для меня важнее… и даже твоей гордости, Сережа.

Хорошенько покаявшись и утешив друг друга, мы спокойно уснули.

На следующий день я опять отнесла ему обед. И можно бы взять коляску, но мне обещали шлюпку и не абы кто. Поэтому в назначенное время я была на ступенях Графской пристани. На этот раз старшим в лодке был нижний чин, не офицер. Меня обещали подождать в течении получаса, так что времени хватило только оставить Сергею судки, скажем так… осмотреть повязки, посидеть минут десять рядом, выслушать благодарность за перчатки и мчаться обратно.

К Корнилову я попала только на следующий день. Получилось это довольно просто или мне просто повезло, что он с утра оказался на месте, в штабе.

— Акцент ныне сосредоточен на иных аспектах: совершенствовании кораблестроения, навигации, вооружения, подготовке кадров для различных корабельных специальностей, — хорошенько подумав, отвечал мне мужчина. А я сидела, прилежно сложив руки на коленях и внимательно слушала.

— Вопросыбезопасности мореплавания входят в компетенцию Учёного и Морского комитетов и это вопросы навигации, мореходной астрономии и безопасности собственно мореплавания. Таким образом, вопрос безопасности труда не выводился в отдельное производство. Но…

— Но?.. — стиснула я руки в ожидании.

— Сразу с этим в Морское министерство нельзя. Вначале следует убедиться в необходимости подобного совершенствования — собрать статистику, как вы говорите. Здесь, на месте. И уже с цифрами на руках и готовыми предложениями, если они окажутся необходимы… В любом случае, благодарю вас за заботу об личном составе, Таисия Алексеевна. И еще одно, — лукаво улыбался мужчина, — уверен, что подобная интерпретация удивит и вас, но…

— Но?.. — уже удивлялась я — о чем он?

— Сергею Фадеевичу лестно будет узнать, что вы предпочти его государю. Как мужчину.

— О, Господи… — выдохнула я, чувствуя, как на носу выступают бисеринки пота: — Мне задали вопрос и, чтобы пресечь слухи, я объяснила… но не так же⁈

— Не сомневаюсь. Уверен, что туда — поднял он очи вверх, — не дойдет, а иначе Его величество будет расстроен — кому такое приятно? Не переживайте, — улыбались мы друг другу.

Он весело.

Я растерянно. Твою ж…

Сергею рассказывать не стала.

Его руки быстро зажили и к тяжелому физическому труду он тоже постепенно привык, втянулся. Я искренне восхищалась растущими бицепсами, разминая их каждый вечер, по-прежнему отвозила обеды — он ожидал и каждый раз целовал руку, отпуская к ожидающему меня экипажу. Не запретил приезжать. Может понимал, что в первую очередь это нужно мне — как искупление, пускай и несоизмеримо, конечно. Но я считала себя виноватой за все, что случилось. А поцелуй руки на глазах у всех был приятен… изживший себя в принципе обычай — как обязательный атрибут вежливости. Но вполне доживший до тех далеких лет, как символический жест, выражающий уважение, восхищение, благодарность.

В конце августа прибыл обоз с моим приданым. Дети страшно обрадовались Марсу, я тоже, но вопрос содержания большого пса, а еще и двух лошадей пришлось решать срочно. Мы и решали. Сергей договорился с татарами — местный эскадрон был конным, как и положено эскадрону. А значит в пригороде имелись конюшни.

Все наши вопросы решил бы дом с прилегающей территорией, где можно поставить и конюшню, и домик выстроить для Ильи Ильича и Даши — они уже обвенчались, а приданое за Дашей я как раз и обещала дать отдельным жильем. Но как-то так сложилось, что мне катастрофически не хватало времени даже поискать место для строительства, а Сергей служил матросскую службу от темна до темна.

Я старалась разнообразить считанные минуты его досуга, да и наш тоже. Пока стояло тепло, мы жгли вечерами костер и жарили замаринованные мною шашлыки, пекли в песке картошку. Заодно делились новостями и объясняли Димке почему глаза у Марса так странно отблескивают в свете костра… почему — звезды… зачем дым… а ночь зачем? Настенька пела у меня на руках — выводила свое а-а-а… то громче, то тише и только на руках у Сергея затихала, прислонившись щечкой к широкой мужской груди — женщина. И тогда уже я напевала что придет в голову, подменяя неподходящие времени слова, а то и пропуская целые куплеты — «ах, эти тучи в голубом… напоминают море…» Представляла, как расскажу когда-нибудь подросшей дочке историю Ассоль и алых парусов. И спою еще много раз — обязательно, но только спокойно, не уходя в ультразвук:

— Засыпает синий Зурбаган… а за горизонтом ураган… с грохотом и гомоном, и гамом путь свой начинает к Зурбагану!.. — сама млела я, выпевая легенду.

Даже негромкое пение широко разносилось в ночи и было у меня одно предположение… его подтвердил муж:

— У соседей каждый вечер собираются — ради тебя. Пишут, наверное, и стихи, и ноты. Песни принадлежат тебе, не жаль их?

— Песни в принципе не могут принадлежать кому-то одному. Пускай себе поют.

Он слушал меня, прикрыв глаза… или улыбался, глядя на костер осоловевшими от усталости глазами и тихо и разборчиво объясняя детям, как устроен мир. Любил меня ночью или я ссылалась на усталость, чтобы он выспался.

А потом Костя передал нам деньги, большую сумму.

Сергея тогда не было дома и пакет с как бы долгом мне в руки отдал некий Истомин. Тот ли это Истомин — один из героев обороны Севастополя, я не знала — этот служил на Кавказе, в Новороссийске. Но похоже было на то. Ко всему привыкаешь и я уже привыкла, что где-то рядом живут и ходят по земле Корнилов и Нахимов… да чего уж — Его величество вдруг написал ко мне — хреновенько, но написал. А я вот с ответом тянула. Неприятие было слишком сильным, да и боялась еще больше навредить Сергею. Так что запросто это мог быть тот самый Истомин…

— Сережа, здесь долг Константина Николаевича тебе. Я не могла не принять, хотя, наверное, все понимаю.

— Верно, ничего он мне не должен, — кивнул муж. Смотрел на меня… и не знаю о чем думал.

Я помотала головой. Сама не знала, что чувствую и думаю тоже. Попыталась сформулировать:

— Сереж… ты спрашивал тогда — почему слезы? Мне так хорошо было тогда: ты после ванны, поел, отдыхаешь и смеешься, дети на руках, костер такой… и Марс такой… все прекрасно, момент абсолютного счастья, и — слезы вдруг? — глотала я их опять, — в такие минуты, а их много с тобой, я думаю… иногда — а счастлив ли сейчас он? Виноватой себя чувствую — необъяснимо. За то, что смогла быть счастлива без него. И как бы я хотела… хотела бы узнать, как о Фредерике — что все у него прекрасно, что… ты понимаешь меня? И еще одно… ты обязательно справишься со всем этим, даже не сомневаюсь, но я подумала сегодня — если он уже знает о случившейся несправедливости…

— Сложно тебе, — шептал он и целовал опять мои пальцы.

— Любить тебя легко, но мне больно за тебя — что теряешь время, оно уходит. Этот Зельницкий… он намеренно ставит тебя на один уровень с нижними чинами, кропотливо это дело отслеживая. Когда все это закончится, не прощай ему. Формально он прав, а вот по-человечески…

— Формально прав. И мы обязательно справимся — здесь права уже ты.

Я жалась к нему и плакала. На столе лежали деньги и лучше бы их не было.

— Я тоже люблю его… говорил уже об этом — не переживай так. Все будет хорошо… и у него тоже, не переживай…

— Сережа, — смеялась я сквозь слезы — ты неверно все понимаешь. Да и я не так давно поняла, с опытом — любовь бывает настолько разной! Настолько, что, не умирая совсем, не исключает следующее, не менее сильное чувство. Там я с головой окунулась… безо всякой уверенности в общем будущем — его просто не могло быть. И та любовь была прекрасной, но и горькой тоже. С тобой же я получаю так много! Надеюсь, что и даю… с тобой я дома, и дом этот там, где ты. Не сравнивай — ты совсем другой и замечательный, ты — весь мой! А я только твоя.

Когда его вдруг повысили в звании, мы с пониманием улыбнулись друг другу — Костя.

А следующий месяц принес очередное звание, которое звучало очень забавно — из унтер-офицерского звания «боцман» Сергей перешел в следующую категорию — боцманмат. Ну… пускай и боцманмат — Бог с ним! Главное, наметилась тенденция и я решилась отослать свое письмо в Санкт-Петербург. Теперь можно, теперь Костя не даст в обиду.

Император же…

Близился 1850 год, времени оставалось в обрез. Следовало наладить диалог, и именно так — в переписке и почти на равных. Ну не мог он не заинтересоваться моими «предсказаниями» — ни один человек не смог бы остаться к такому равнодушным. И даже если делает вид, что снисходит… да и Бог с тобой, золотая рыбка! Только желания исполняй.

Казалось бы, мне пора уже было перестать удивляться, но на излете лета произошло одно немного странное событие — ни много ни мало, но записку с просьбой о визите написал господин Брюллов. Тот самый Карл Павлович. Из-за проблем со здоровьем он уезжал лечиться на теплые моря, что было не самым лучшим решением, на мой взгляд — не стоило так резко менять климат с больным сердцем. Выглядел мужчина при этом действительно неважно, а причиной визита было якобы желание написать портреты наших детей.

— У меня уже есть несколько карандашных набросков, — показал он рисунки с лицами чужих малышей, — но мне советовали в натурщицы вашу дочь, — вперился он взглядом в Настино личико.

— Отчего же, я совсем не против, — потерялась я в связи с таким знакомством, — прошу вас на террасу.

— Я пишу быстро, не волнуйтесь — надолго не займу… полный портрет Львова Александра Николаевича в красках был написан мною за три часа. Карандашный набросок займет и вовсе минуты.

Так и получилось. О сроках готовности речи не шло, раз стоял вопрос здоровья. Одежду также художник обещал сочинить сам. И портрет Настеньки собирался писать сам.

— Ваш сын будет хорош в костюме английского матроса, но его я поручу, скорее всего, ученику…

Мы распрощались. Он спешил и выпил только прохладного чая, а я так и не поняла толком — кто советовал нас, когда? Допрос показался неуместным. Еще ждала бы портреты… но рассчитывала на это дело не особо.

С новым званием свободного времени у мужа стало не то чтобы сильно больше, и даже не в том дело, что теперь физически он не так выматывался. Здесь другое, наверное, что-то из подсознательного — возвращалась вера в лучшее, появилась уверенность в будущем? Без понятия. Но вылилось все это в огромный душевный подъем, странным образом реализованный им через секс — пусть и с опозданием, но для нас наступил настоящий медовый месяц. Теперь близости было много. Экспертом в этом деле я не была, но каждой ночи ждала, как откровения — у мужа не существовало стиля или вернее сказать — особенности поведения в постели. Бывало по-разному, но… хороший получался кирпичик в здание семейного союза.

Тогда же как-то утром я написала первые свои стихи. Почему о зиме — неясно, но похоже было на вальс:

Песня острого зимнего ветра, хрустящего синего льда,

Скрип пушистого снега, ползущей поземки слюда.

Гулко лопнет, не вынеся стужи, деревьев кора

И затянет морозным узором все окна с утра.

Бывали у нас и непонимания, размолвки. Я уверенно топила за равноправие в семье. В основном, чтобы взять на себя хотя бы домашние сложности. И, наверное, слегка передавливала в этом, а ему трудно было спорить со мной, сложно отказать даже в мелочи. Называл меня «мой адмирал» и целовал пальцы. Держался, выглядел уверенным и сильным… Боялся увидеть жалость в моих глазах или действительно принял ситуацию? Жалость будто бы оскорбительна для мужчин, а для женщин естественна — как дышать. Почти святое чувство, но разве им понять?

Еще будучи боцманом, Сергей как-то принес деньги, выложил их на стол и сказал, что завтра к нам будет гость — французский купец, с которым он знаком давно, через Костю. Очень интересный будто бы человек.

— Пошли купить красного вина и самого лучшего… пускай из Массандровских подвалов. И обязательно шашлык, Таис, тот — нежнейший. Что-то еще надо, но я не знаю… виноград, сыры? Раньше встречались лишь в ресторациях.

Я смотрела на монеты… жалование не слишком увеличилось и не предполагало такой суммы. Занял, скорее всего. И где-то я его понимала — первый «прием» в нашей семье, представление ее человеку, важному для него. Хотел, чтобы все было на высоте — я понимала, но…

— Что ты? Что такое, Таис?! — испуганно дернулся он ко мне — утирать слезы.

— Я, Сережа… по легенде я чуть беднее Рокфеллера — заявила об этом на балу, а ты в долг берешь. Сережа…

— Это мой гость, Таис, ты его не знаешь. Кроме того, что хлопоты…

— Наш гость, Сережа! Француз? Передам с ним письмо Фредерику. Наш это гость.

Я взяла с него слово не делать так больше. Деньги у нас были, и не Костины. Те мы отложили на случай непредвиденных обстоятельств. Но были еще и мои, и их было много. Многим здесь такие и не снились.

А владельцем Массандровских подвалов был граф Воронцов.

Настоящий расцвет крымского виноделия и начался-то с его приездом в Алупку, где до недавних пор велось строительство летней резиденции — диабазового дворца. А виноград рос в Крыму и при татарах, но не совсем тот. Воронцов закупил за границей саженцы элитных сортов и разбил огромные плантации на южном берегу. Больше того — недорого продавал их всем желающим заняться виноделием.

Дворец же… о, это отдельная история! В той жизни чудеса архитектуры были едва ли не в приоритете моих интересов, а значит, я знала об уникальном сооружении все, что только можно.

Диабаз — магматическая горная порода вулканического происхождения, близкая к базальту, и это необыкновенно прочный материал. Твёрдость по шкале Мооса составляет 6–7 единиц, что делает его даже более прочным, чем гранит и мрамор, прочнее, чем сталь. Диабазом, к примеру, выложена Красная площадь в Москве. Там это подходящий материал, а вот строить замки гораздо проще из гранита. Настолько проще, что из диабаза во всем мире построен лишь один — Воронцовский.

Михаил Семенович был масоном, владел крупным собранием книг, и среди редких экземпляров были в том числе древние рукописи — отнюдь не художественного содержания, надо полагать. Воронцов был мистиком чистейшей воды! А о диабазе в плане эзотерического и магического аспектов написаны целые тома. Каждый камень дворца и парка нес свое, тайное значение. Воронцов не просто изучал тайные знания — он претворял их в жизнь. Не забавы ради двадцать лет строили этот дворец якобы в точке пересечения энергии священных мест.

Строительство было закончено в 48 году, и как же я хотела увидеть это чудо! В той жизни не успела, не добралась.

Вино для гостя было куплено, да и вообще я постаралась.

Стол был накрыт на террасе, застеленной золотистого цвета циновкой и украшенной цветами в высоких вазах и легкими кисейными занавесями. К этому времени уже были куплены новые надежные кресла. Роскошная посуда — из моего приданого, как и серебряные приборы, скатерть и салфетки. Резные бокалы, выдержавшие долгое путешествие в Германию и обратно, сверкали хрустальной чистотой.

И я постаралась выглядеть просто, но изысканно — французы всегда были чуть более демократичны, чем прочие европейцы. А еще я понимала, что для Сережи этот гость очень важен. Почему — вопрос второй...

Жюстин Дюссюмье оказался очень обходительным и внимательным худым мужчиной с походкой человека, только сошедшего на берег после долгого пребывания на шаткой палубе. Лет так пятьдесяти, с роскошной шевелюрой и идеально-французским крючковатым носом. Сергею был подарен красиво украшенный «дерринджер» — похожий на бульдожка небольшой пистолетик, служащий будто бы исключительно для самообороны… Мне купец преподнес духи, а потом долго сокрушался и извинялся, понимая, что не угадал — запах был слишком сильным и резким. А я смеялась и хвалила подарок, хотя резеда била в нос не хуже нашатыря. Я тоже приготовила сюрприз, и во французском стиле — «Собор Парижской богоматери» уже был написан Дюма, и история эта ожидаемо пользовалась большой популярностью. Так почему бы не «Belle»?

Письмо к Фредерику было написано и опечатано. Оставалось лишь договориться.

— Ничего сложного, мадам — долина Луары? О, Франция так мала на самом деле! Я с радостью отвезу письмо сам, возможно, сразу получу ответ… — беседа за столом велась на французском — дань уважения гостю.

В России в связи со всеми этими революциями продолжала лютовать цензура, и было интересно узнать европейские новости.

Промышленный кризис, как следствие грянувшего два года назад финансового, продолжался теперь уже больше из-за политической нестабильности, но все-таки шел на спад. Пруссия в свою очередь не стала помогать вечному сопернику. Венгры побеждали и, скорее всего, даже если Австрия сохранит государственность под рукой Габсбургов, то все равно десятилетия еще не оправится от настолько ошеломительного поражения. Вюртемберг же не стал выжидать, как выжидала Пруссия — Вильгельм принялся за старое и уверенно собирал под себя карликовые графства и герцогства. Почему-то я была спокойна — король был скорее собирателем земель, чем агрессором. И ни в какое сравнение не шел с Бисмарком, который действовал бы «железом и кровью».

Я написала Вильгельму прекрасное письмо, как и Ольге с Горчаковым — не хотела терять этих людей. Дала свой новый адрес и, кратко расписав распрекрасную жизнь здесь, благодарила за поддержку в прошлом. Сработает ли почта в такой обстановке — Бог знает.

Хотелось верить.

И все у нас будто бы прошло «на ура», и вечер удался. Но…

Русская версия «Notre-Dam de Рaris» на мой взгляд была сильнее, а француз — купец не в одном поколении и, работая с Россией, язык наш знал. Когда с ужином было покончено, и мы пересели в кресла… я с гитарой, а мужчины с бокалами вина, не особо им, кстати, увлекаясь, под густо высыпавшими на небо и особенно яркими осенью звездами зазвучала «Belle»:

— Свет… озарил мою больную душу…

Впервые здесь я не сдерживала голос, и пусть простят меня те, кто устал за день и уже успел уснуть. Да и не так поздно было — осенние ночи ранние.

И то ли хрустальная чистота осеннего вечернего воздуха… но звучала я, как никогда раньше — голос летел вместе с гитарным перебором то горестно падая, будто в бездну, то возносясь в восторге к ночному небу:

— … Сон, светлый счастья сон мой — Эсмеральда,

Стон, грешной страсти стон мой — Эсмеральда!..

Француз встал… а ночь вдруг взорвалась аплодисментами. И доносились они с террасы соседнего дома — рассекретились мои молчаливые поклонники.

— … Стой, не покидай меня, безумная мечта!

В раба мужчину превращает красота.

И после смерти мне не обрести покой

Я душу дьяволу продам за ночь с тобой!

— Скрипок… как же не хватает здесь скрипок! — отложив инструмент, выдохнула я.

Аплодисменты все продолжались, и француз крикнул туда: — À nous, à nous!

Твою ж… какой — к нам?! Я растерянно оглянулась на Сергея — он с улыбкой пожал плечами, протягивая ко мне руки.

— Франция… в любом случае, это совсем ненадолго, не переживай, — шепнул на ухо.

Двери были закрыты, окна детских выходили на противоположную сторону. Я прислушалась — в доме тишина… и немного успокоилась. А компания в составе девятерых человек — мужчин и дам тоже, действительно нагрянула к нам. Ужинать отказались, но вино мужчины дегустировали. Юноша восточной наружности, совсем молодой еще и в форме татарского эскадрона, преподнес мне несколько поздних роз, похоже, сорванных где-то здесь же. Они поранили его руки шипами, но парень держал лицо.

— Хасбулат Мансур-оглу, — представился, а я покачала головой, жертвуя салфетку из набора — проколы затронули сосуды, и на светлую циновку блестящими темными каплями падала кровь.

Дурдом. Такого я этим вечером точно не планировала. Гости просили спеть еще — повторить, но настрой ушел, да и нельзя так чувствовать постоянно — сердце не выдержит.

— Разве что в утешение получившему ранение, — ломаться было неловко, и я спела. А лучше бы язык себе откусила.

— Хасбулат удалой, бедна сакля твоя…

Восторги постепенно улеглись, новые гости ушли почти сразу, а за ними и Дюссюмье.

Настолько бурный успех был неожиданен, но, если подумать… «Belle» вещь необыкновенно красивая и чувственная. И что с того, что основную музыкальную тему я выпевала голосом? Все равно же прелесть.

Дальше жизнь наша пошла, казалось бы, по накатанной. Но я зареклась устраивать концерты на террасе, да оно и само… неважно, что Крым — осень в октябре чувствовалась уже и здесь.

Казалось бы, эмоциональная встряска осталась в прошлом и постепенно забылась бы, но…

Даша собралась по осенние травы. Те самые, которые засыпающие, а значит самые сильные. Я уже немного разбиралась в них и решила составить ей компанию. Да и была задумка — в Севастополе, как лечебное заведение, устроен был только флотский лазарет с карантинным отделением.

После того, как были приняты противохолерные меры, в России были введены должности санитарного врача (подозреваю, что лет так на сорок раньшетого срока), что положило начало общей санитарной организации. Но вот что именно входило в его должностные обязанности — неизвестно, так что обстановка в лечебном заведении оставалась для меня неясной. А так хотелось привести ее в соответствие с клиникой Земмельвейса в том виде, как я ее оставила! Я знала, что следует делать и как, но опять же — кто мне даст сделать там хоть что-то?

И я придумала — мы с Дашей сделаем несколько образцов мазей… в частности ту, которой лечили Сережины руки, и я пойду с ней к тому же Корнилову. То есть — демонстрация возможностей как предлог завести разговор на медицинские темы и разрекламировать свою компетентность в этом деле. Дальше можно будет привлечь офицерских жен, возможно, даже создать филиал Патриотического женского общества. Чего доброго, и первый институт сестер милосердия открыть. Планов у меня было громадье — та же высшая школа, куда будут переводиться дети матросов, подающие особые надежды. Я даже с радостью пошла бы работать учителем.

Мы говорили накануне с Сергеем, и он был не против похода в холмы, только просил не уходить далеко, оставаясь в пределах видимости города.

— Больше всего волков в ущельях Чатыр-Дага, там множество пещер, где они устраивают свои логова. Это далеко отсюда, но, когда в преддверии зимы овец угоняют с высокогорных яйлы, в поисках легкой добычи волки разбредаются по всему полуострову. Видели их и вблизи моря. Далеко не ходите, и возьми оружие, а лучше бы с вами пошел мужчина. Марс — обязательно.

— Ни один мужчина не выдержит… а револьвер слишком тяжелый, Сережа. Лучше я обольюсь духами, что подарил Жюстин — они, как химическое оружие.

— Есть и такое? — весело удивился муж.

— Ну, ты сам сказал, что это ужасно, — пожала я плечами.

— Возьми дерринджер, — предложил муж.

В результате я отправилась в поход за травами с Дашей, «бульдожком» в кармане и Марсом.

Но дело в том, что ирландский волкодав — он волкодав и есть. Его генетика и характер не предполагают агрессии к людям. Порода эта вообще отличается миролюбивым отношением к человеку. А потому и к мужчине, быстро свернувшему с каменистой тропы и поскакавшему к нам на коне… подхватившему меня подмышки и бросившему животом на конскую холку, отнесся спокойно и даже приветливо. Попрыгал вокруг нас и бросился к истошно визжавшей Даше, чтобы поиграть и с ней тоже.

Крепкие мужские руки прижали меня к конскому телу, в ребра слева больно уперлось седло. Я не успела даже испугаться — растерялась… насколько нелепым было то, что случилось. Конь скакал, меня трясло, мужчина что-то приговаривал на татарском. В шоке я даже пыталась что-то понять, различая отдельные слова — может, это ко мне:

— Курыкма сабыр ит... бернинди… рус түгел...

Что привело меня в себя, так это то, что по бедру тяжело хлопал тот самый дерринджер. А еще зверски болел передавленный собственным весом живот. Корсет, давно уже ощущавшийся частью тела, сейчас врезался во все, во что только мог врезаться. Сунуть руку в карман не получилось бы — кто ж даст? Извернувшись, как гадюка, я нащупала курок через ткань, прижала оружие к крупу коня для устойчивости и курок дернула, всеми пальцами нажав где-то внизу рукояти… Все это за какое-то мгновение, не особо надеясь на результат — просто от отчаяния.

Грохот выстрела перекрыл набирающий силу раздраженный мужской голос. Конь громко заржал и сильно дернулся в сторону… нас спасло то, что двигались мы куда-то вверх по склону, а значит, не вскачь.

Сидя на земле, я успела достать из дырявого кармана оружие и нацелить его на Хасбулата.

— Ты думаешь, что творишь? Еще шаг, и стреляю в живот!

Он понял, услышал. И в себя уже, похоже, пришел. Поднял обе руки, будто успокаивая, сделал шаг назад, второй. Кожа на лице юная, шелковая, усы молодые… дурак какой, Господи — трясло меня.

Задержала дыхание, когда, подойдя к коню, он положил руку ему на холку, постоял так… Животное мелко дрожало, держа одну ногу на весу — я прострелила колено. Парень достал из ножен большой тесак… я крепко зажмурилась.

Глухое падение, тяжкий стон… повесив голову, дурной джигит уходил по склону. Даже седло не снял.

Понимая уже, что вся фигня в принципе закончилась, я стала думать… Спонтанное решение, оно же может восприниматься, как ошибка, аффект? Я не хотела огласки. Была даже против того, чтобы об этой глупости — иначе не назовешь, узнал муж. Но понимала, что есть Даша. А ей мои желания, в принципе, всегда были по боку. Она вообще не то чтобы слишком со мной считалась. А так-то оно вообще — посмеяться и забыть. Я отделалась синяками, пострадал только конь. Правда, это было совсем не смешно — животное было жаль.

Отходняк накрыл, только когда оказалась в безопасности рядом с мужем.

— С-сережа, я не должна больше петь? Я не буду… но я же ничего больше не умею! — плакала я, крепко прижимаясь к своей константе и якорю: — Ладушко, надежа, сокол мой ясный, — несло меня на эмоциях.

— Тая…

— Пожалуйста… только без дуэлей, Христа ради! Там просто мальчишка.

— Он мужчина, восемнадцати лет.

— Но он же все понял… внял он, Сережа. Жалеет страшно, что связался с суровой вооруженной теткой… божечки…

Я запомнила эту ночь, как апогей и перигей. Я замаливала грехи и топила свой страх, а он… что он, я не знаю. Но эта ночь… это было сильно. Когда глубоко пофиг — слышат нас или нет, думают плохо или наоборот. Мне было фиолетово, мне было страшно. А еще я поняла, как дорог мне этот человек, этот мужчина. Как боюсь я за него. И я уже готова была отказаться от пения и стихов в принципе, хотя считала своим долгом донести людям все, что помню — не уверена уже была, родится ли Алексей Пешков и станет ли Максимом Горьким, к примеру. А Высоцкий, Цветаева… а как звучал Боярский в «Собаке на сене»? "Сталь покоряется покорно..." А "Солнышко лесное", "Прощание славянки"? А тот же гимн, который Александрова? Чтобы при первых же звуках волоски на теле вставали по стойке смирно... не "Боже, царя храни", а гимн Свободной России! Вот только она должна стать свободной.

И еще куча гениальных произведений, куча талантливого народа — родятся ли они после того, что я здесь натворила? А если родятся, сформирует ли из них жизнь то, что вылепила тогда?

И только я гарантированно остаюсь прежней. Только я помню и знаю!

Сережа рано утром убыл на службу, а я места себе не находила. Теперь я добиралась к нему на верфь на Морионе — жеребце вороной масти в красивых белых чулках на передних ногах. Его подругу звали Леди — классическое имя, подчёркивающее элегантность и утончённость, но мне больше нравился жеребец.

Муж нашелся там, где и должен быть — не на дуэли. От сердца отлегло.

Возвращаясь домой, плакала от счастья, дороги перед собой не видела… а потом задумалась.

— Даша, я стала ужасно плаксивой. Даша?

— Дело наше такое — бабье, — спокойно кивнула она.

А я присела в кресло и рассмеялась. Нет, не факт, конечно…

Но имя Валерия означает — сильная, здоровая, крепкая. Таисия же — «принадлежащая Исиде». Богине, олицетворяющей материнство, женственность, супружескую верность ипло-до-ро-ди-е.

А если так, то что уж?..

Я затаилась и ждала. Не так месячных, как завершения вопроса с удалым Хасбулатом, чтоб его!

Но прошел день, второй… Сережа вел себя как обычно, и потихоньку стало отпускать. Похоже, обошлось таки? Хотелось в это верить.

На третий день закапризничал Дима. Не желал делать гимнастику под началом Ильи Ильича, плохо ел.

— Здравствуй, князь ты мой прекрасный! Что ты тих, как день ненастный, опечалился чему? — поинтересовалась я.

— Говорит она ему, — продолжил мой четырехлетка и полез на руки обниматься. И защемило так… почему-то опять стало страшно. За него, за себя, за все, что сейчас имею. Я так дорого заплатила за свое тихое счастье!

— А давай что-нибудь веселое споем? — предложила вредине.

— Давай! — обрадовался ребенок, — просто я устал.

— Ну-ну...

Он не говорил и не писал по-английски и по-французски. Знал пока только русские буквы и чиркал потихоньку их на бумаге. Во флотской типографии уже печатали пропись, образец которой я составляла добрых десять дней — разлинованные листы, косой наклон, образец написания вначале строки. А потом, чего доброго, сообразим и тетради в клеточку на двенадцать листов, а еще — в линейку. Насколько легче будет недорослям!

Я хлопала в ладоши и пела: — Тридцать три коровы, тридцать три коровы, тридцать три коровы — свежая строка... Тридцать три коровы — стих родился новый, как стакан парного молока!

Димка хохотал и приплясывал по-своему, по-цыгански — мелко перебирая ногами. Устал он! Я и себе встала напротив.

Ото входа на участок послышались шаги, а потом возглас:

— Прошу прощения... Таисия?! — замер на дорожке к дому Дубельт. Михаил Леонтьевич.

Я замерла, медленно опуская приподнятые было юбки. Откуда этот-то здесь?

Мужчина перевел потрясенный взгляд с меня на сына. А там его уменьшенная копия. И — понимание в глазах. Еще бы!

И взгляд сразу такой — обличающий.

Все переживания последних дней мигом истаяли перед опасностью сиюминутной.

Я решительно шагнула...

— Михаил Леонтьевич, своим видом вы компрометируете князя Шонурова-Козельского, принца Гогенлоэ-Ингельфинген. Прошу хотя бы сейчас исполнить свой долг и не появляться рядом с нимникогда. Ни при каких обстоятельствах!

— Таисия… Алексеевна, — трудно проталкивал он слова сквозь глотку, не отводя взгляда от Димки: — Обещаю. В свою… очередь, прошу передать Сергею Фадеевичу, что дуэль невозможна, так как Хасбулат Мансур-оглу сын Тимера выслан из Кырыма… Крыма то есть. Советом старейшин я уполномочен извиниться за него и узнать цену его проступку. Ваше слово?

— Мое, — задумалась я, — тогда это достаточно большой участок земли с видом на море, но на возвышении. У реки или ручья, недалеко от города. Собираюсь поставить там дом.

— Передам ваши пожелания, — скрипнул мужик зубами, — Таисия… Бога ради… простите, если это возможно!

— Ни малейшая тень не должна пасть на Димитрия Фредериковича.

— Не падет. Прощайте, — бросив последний взгляд на сына, мужчина четко, по-военному развернулся.

— Прощайте, господин Дубельт.

— Кто это... мама? — смотрел Димка в спину удаляющегося мужчины.

— Господин был ко мне по делу, — будто очнулась я и крепко сжала подергивающийся мизинец на правой руке. Обморок от излишка драматизма не грозил, но с нервами нужно бы полегче.

Дима называл Сергея папой — папа, подражая Настеньке. А уж откуда она это взяла?.. Я даже толком не успела задуматься, как мои дети должны называть отчима. Они решили этот вопрос сами, и я не собиралась ничего менять. Потом, когда подрастут, обязательно расскажу им о Фредерике. Возможно, а скорее — обязательно, мы с ним увидимся, и я представлю этого мужчину, как их родного отца. Так надо.

Сергею я объяснила, когда он вернулся: — Они откупились от дуэли, Сережа. Я сказала цену.

— Таис! — отрицательно качнул он головой.

— Сережа… я хотела передать Фредерику подарок — Настенькину коляску. Она выросла из нее, а у них маленький ребенок. Но потом подумала, что можно же выписать для них коляску из Пруссии — новую. Да и пора бы узнать, как там дела с бизнесом, что я, собственно, и сделала — написала и к ним, и в Вюртемберг тоже. И у нас с тобой тоже будут дети, значит, коляска еще понадобится. А дуэли ну никак в историю с детьми не вписываются. Дело мужское, конечно…

— Дети... будут дети? — шептал Загорянский, притягивая меня к себе и прижимая к сердцу. Уютно устроившись на его груди, я слышала, как быстро-быстро оно бьется.

— Обязательно будут. И я согласилась на участок земли под строительство дома. Все равно Хасбулата на полуострове уже нет — сослали куда-то там.

Мы с ним еще немного пообнимались и пошли ужинать — все было в порядке вещей. Есть мужчина и женщина в браке, будет со временем ребенок — это порядок, норма. Ничего… даже если он уже есть — правильное питание наше все, я справлюсь.

А дом…

Я будто уже видела его — роскошь, продуманную до мелочей. Не ту — с позолотой, драгоценным деревом паркетов и блеском бесценных тканей. А роскошь, приятную глазу, роскошь удобства и качества. Я млела когда-то от фахверка, сейчас же создавала в уме идеальный классический дом. Светлый, полный воздуха, в нежных идеально сочетающихся красках. С видом на море и огнем большого камина.

Дом супругов Кокораки я посетила одна и еще летом, Сергею тогда было совершенно некогда ходить по гостям.

Там было хитро сделано отопление — из подвала по системе дымоходов. Так устроены в китайских домах каны — когда печной огонь греет сам камень стен. А еще в дом подавалась вода, участвуя в канализации. В парке мне понравился небольшой идеально круглый пруд с родниковой водой и рыбой. А вот окна хотелось бы побольше, да и само строение попросторнее. Чтобы было где собрать гостей — того же Нахимова с женой. И петь с ней Хава Нагилу. И пускай бы София Кокораки с мужем прибыли с ответным визитом. С этой женщиной действительно приятно было иметь дело.

Женсовет у себя собирать… или ладно — пускай будет Патриотическое общество.

И чтобы детям простор, их друзьям. И Марсу, который валенок — добрейший валенок. И хорошенький домик для Даши и Ильи Ильича. И конюшня для Леди, Мориона и их детей. И мягкие качели. И мангал с крытой беседкой. Сад с моими любимыми яблонями, а еще персиками. И чтобы рояль для Настеньки. Сережа тоже с удовольствием играл бы — умеет, но говорит — подзабыл.

А освещение чтобы — эфиром.

Мечтать и планировать я всегда любила. Это держит в предвкушении и напряжении, настраивает на нужную волну и приятно будоражит.

Слишком много хочу? Да нет, не так уж и.

Деньги нужны? Я толком и не знаю-то — сколько их у меня. А если не хватит, то просто нужно поставить себе целью заработать — монетизировать можно любую идею. Те же наручные часы, офицерский планшет... да мало ли что еще вспомнится вдруг и по случаю.

Не так это все и сложно. Главное мое желание и задача по-прежнему не в этом.

20 лет спустя

Под эгидой Общества Красного Креста в сентябре 1869 года в Большом Каменном театре проводился благотворительный концерт в пользу открытия Отдельного женского медицинского университета.

Многие сестры милосердия, прекрасно показавшие себя в профессии, хотели бы продолжить образование и просили на это разрешения. И вот Министерство народного просвещения отправило на медицинские кафедры университетов запрос — возможно ли допускать женщин к посещению лекций и экзаменам? В пользу этого Женское императорское патриотическое общество приводило в пример Варвару Кашеварову, которая успешно училась в Медико-хирургической академии по договоренности с начальником башкирского казачьего войска, дабы лечить потом мусульманских женщин, которым религия не позволяет лечиться у врачей-мужчин.

И тем не менее, ответом стал категорический отказ — двадцать три голоса против двух.

Но патриотки не успокоились. Уже пару лет проводились благотворительные акции разного плана — концерты, балы, праздничные базары… и параллельно велось строительство университета в городе Севастополь — Черноморский флот готов был взять шефство над новым учебным заведением. И вот в 69 году последний аккорд — Большой Каменный театр предоставил свою сцену не для профессиональной театральной труппы, но для «самодеятельности». Термин вошел в обиход не так давно и означал непрофессиональное творческое выступление по личной инициативе. Известные люди должны были демонстрировать на сцене свои таланты, публика платила за право смотреть на это.

Императорская ложа также не пустовала — Семья поддерживала начинания патриоток.

Присутствовали император, великий князь Михаил и цесаревич Константин Николаевич с супругами.

Концерт продолжался уже некоторое время, но весь зал оставался в напряжении — ожидали коронный номер, заявленный в программках. Несколько песен должны были исполнять княжна Шонурова-Козельская принцесса Гогенлоэ-Ингельфинген и князь Александр Гедианов, подпоручик Преображенского лейб-гвардии полка.

— Говорят — князь влюблен… с первой репетиции, первого взгляда, — заговорила Ее императорское высочество.

— У него ни шанса, Катюша, — заметил с улыбкой Константин Николаевич, — весь Черноморский флот поддержал капитан-лейтенанта графа Васильева-Шиловского в его романтическом начинании — в абсолютной тайне шились алые паруса на «Нимфу». Княжна приняла его предложение, она невеста.

— А вот и они, чшшш.... — обернулась женщина к сцене. На ней стояли юноша в мундире лейб-гвардии и темноволосая девица в элегантном светлом наряде.

Константин чуть подался вперед, глядя остро и пристально. Зазвучали первые аккорды, и вступил бархатный оперный баритон:

— Оглянись, незнакомый прохожий,

Мне твой взгляд неподкупный знаком.

Может, я это, только моложе -

Не всегда мы себя узнаём…

— Ему бы в опере петь, — очарованно шептала Ее императорское высочество, — прекрасно! Не правда ли?

— Далее будто заявлена и ария, — едва слышно ответил муж.

Допев свою партию и делая шаг в сторону, мужчина будто уступил место и в песне также. И да — его взгляд на княжну говорил о многом. Девица же шагнула вперед, прикрыла ресницами глаза… чуть приподняла ладонями вверх руки в длинных театральных перчатках…

Константин замер — зазвучало лирико-драматическое сопрано, голос был поставлен идеально:

— Нас тогда без усмешек встречали

Все цветы на дорогах земли…

Далее два прекрасных голоса слились в одно:

— Ничто на земле не проходит бесследно, и юность ушедшая все же бессмертна...как молоды мы были...

Император Николай Павлович был молчалив и в ложе, и по дороге с концерта в Зимний. Выйдя из экипажа, вдруг пошатнулся… попросил сына, подхватившего под руку:

— Зови врачей — дышать трудно, что-то и рука… и в груди также… болит. Худо дело, Костя.

Молчал все то время, пока врач делал все возможное, чтобы облегчить его состояние — императора раздели и удобно уложили полусидя, дали выпить травяной сбор: пустырник, валериана, боярышник. На область сердца поставили горчичную примочку.

Но все усилия были тщетны — менее чем через час Николай Павлович скончался. Последними его словами было: — Не жалею… ни о чем. Костя, сын… Анастасия — Воскресшая… Адини!

Костя тихо плакал, держа в ладонях остывающую руку отца. Давилась рыданиями за его спиной Катя, гладя по спине и плечам.

— Ваше императорское величество… следует отдать распоряжения, — вернули к реальности слова кого-то из придворных.

После коронации, несколько дней спустя, Горчаков вручил императору ключ от скрытого сейфа:

— Не ведаю, как говорится, что там внутри, Константин Николаевич. В дальнейшем как пожелаете… но ключ принято хранить у канцлера.

— Непременно, Александр Михайлович, — кивнул Константин, — а теперь прошу оставить меня.

Присев за отцовский стол в большом императорском кабинете, мужчина задумался. Долго сидел так — впервые после суеты последнего времени один, в молчании и тишине. Не слышались рядом мужских голосов соратников и подчиненных, не ворковала, утешая, Катя. Не щебетали, пытаясь отвлечь, дочери.

Вздохнув, огляделся — когда-то давно здесь состоялась казнь мадам Грейг… вон в том кресле она сидела. Сейчас ничего не шевельнулось внутри, воспоминание не пробудило никаких чувств — двадцать лет прошло. Пройдя к камину, он выдвинул боковую панель и обнаружил там дверку сейфа. Ключом следовало произвести несколько манипуляций с равными промежутками времени… наконец, замок щелкнул, дверца распахнулась.

Разложив на столе несколько «дел», Константин пробежался взглядом по названиям: «Пугачев»? Ну… пускай будет он — открыл он папку и принялся за чтение.

Отложив изученные бумаги, покачал головой — засекреченность этих документов показалась неоправданной. Французский след… и что с того? В российской истории или они, или бритты гадили — больше просто некому. Турки, те всегда действовали открыто — нападали да грабили.

Следующее «дело» было с пометкой «Эфир». Предположив, что изложение близко к научному, а значит, займет слишком много времени, эти бумаги Константин на время отложил. Да и не так это было интересно — эфир был уже известен повсеместно, им пользовались и продолжали находить все новое применение. Существовал даже Институт эфира, а еще строгие международные договоренности, регламентирующие его применение — исключительно в мирных целях.

Открыв папку, не подписанную совсем никак, Костя вздрогнул…

Поднес ближе к глазам сшитые в одно при помощи скоросшивателя листы… отложил. Надел очки и какое-то время сидел с закрытыми глазами, не решаясь… Неужели — Таис? Это были письма, и их было много — довольно пухлая пачка.

Они не виделись больше двадцати лет, хотя он знал об этой женщине все — что счастлива с Сергеем, что они построили чудесный дом с видом на море, что по слухам в свои сорок она выглядела прекраснее, чем в молодости. Что многие мужчины влюбляются в нее с первого взгляда, но только не грешно, а преданно. Что умна, талантлива, успешна, семья их богата… Детьми также — четверо сыновей и дочь.

А вот им с Катей Господь сыновей не дал — только пять дочерей, которых он, впрочем, безумно любил. Утешая плачущую жену, в который раз родившую девочку, он шептал ей:

— Зато как удобно — не находишь? Еще неизвестно, что выросло бы из цесаревича… — жена фыркнула сквозь слезы, — да-да! А у меня когда-то будет возможность выбрать достойнейшего из племянников.

— Да кто же сомневается, Костя, что это будет только Александр Александрович? У тебя к нему огромная слабость.

— Ему донесли, представляешь — что дед наш будто бы некий гоф-курьер Бабкин? И он ответил — «Прекрасно! Мы русские», — тихо смеялся он тогда, — а когда сказали, что это, возможно, и не так… воскликнул — «Прекрасно! Мы законнорожденные!»

— Шутишь все, — расслабилась на подушках Катя.

— Отдыхай, у нас с тобой прекрасные девочки. Спасибо тебе за них, — поцеловал он тогда жену во вспотевший лоб.

Не то, чтобы красавица, но спокойна, мила и умна… эта девица, а потом и жена стала ему вначале приятельницей и любовницей, а со временем другом и любимым человеком. В чем-то отец был прав — надежный спокойный тыл без любых сюрпризов при его занятости и заботах дорогого стоил.

И только потому, что так высоко ценил свою Катю, он совсем запретил себе видеться с Таис. А она в свою очередь никогда не бывала в столице… по той же причине?

Или, может, — бывала? Помнится, она обожала когда-то Петергоф. Инкогнито, оставаясь неузнанной, могла и бывать там, когда навещала мать.

Не только в музыке — при совершенно спокойном отношении к нарядам одним только своим авторитетом она стала и законодательницей мод также. Теперь не только Париж, но и Севастополь, соревнуясь с ним, диктовал всей России — красиво, просто, элегантно, удобно... безупречно. И кто знает… каждая высокая стройная дама под шляпой с широкими полями и густой вуалеткой, встретившаяся ему в парках Петергофа, вполне могла оказаться ею. Но он никогда не подошел бы, даже улови знакомый поворот головы, поступь, жест… и даже услышь ее голос. Страдал, болел бы потом, но не подошел. Это было опасно, потому как непредсказуемо — первая любовь не ушла совсем, но затаилась где-то светлым, а то и жарким воспоминанием, увековечившись в их общей дочери и ее будущих детях.

Глубоко запрятанное чувство могло вдруг вернуться и вспыхнуть подобно сухой спичке. Или нет… но рисковать точно не стоило.

Анастасия действительно выросла точной копией Адини — это понимание и убило отца? Или потрясение от вида внучки просто стало последней каплей для издерганного заботами сердца? Он и сам рад был видеть ее наконец воочию — дагерротип впечатления не передавал. А Севастополь всегда оставался для него в приоритете — самый современный госпиталь, театр, Медицинский женский институт… и обязательно — изысканные драгоценности на каждый День тезоименитства дочери — пригодятся, когда вырастет.

Всё в его жизни со временем наладилось, больные воспоминания перестали быть острыми, приятные грели, стоило только вызвать их в памяти. Таис безусловно осталась в прошлом, продолжая оставаться частью него.

И теперь вдруг это… — открыл он опять папку и принялся за чтение.

«Николай Павлович! Ваше офицерство сетует на бедность… а порой и откровенно нищенствует, с горечью признавая это вслух…»

Прочтя до конца письмо, датированное рукой отца 49 годом, Костя откинулся на стуле, вспоминая…

В следующем году император с Александром Штиглицем изыскали капиталы, достаточные, чтобы повысить жалование всем чинам армии и флота в два раза, не исключив при этом надбавки, но разумно сократив и упорядочив их список и порядок выплат. Письмо это подвигло? Или триумфальное возвращение Невельского, обнаружившего золотые россыпи на Аляске?

Теперь и не спросишь — печально усмехнулся Константин, уже понимая, что ознакомление с содержимым «каминного» сейфа станет для него настоящим испытанием.

Но с дальнейшим чтением глаза его открывались все шире, понимание захлестывало!

«… так болезненно относитесь к венгерскому вопросу потому, что Вам, в том числе по-человечески, жаль молодого Франца Иосифа. Но война, в том числе холодная, не есть отношение человека к человеку, а лишь отношение государства к государству…»

«… предположительно самый страшный в нашем веке голод случится в 1891–92 годах в силу негодных погодных условий. Неурожай охватит семнадцать губерний. Официальный физиологический минимум выживания — девятнадцать пудов зерна на человека в год, это расчет специалистов. Всё, что ниже этой черты — голод. Понимаю, что сложнее всего не заложить необходимый запас, а сохранить его пригодным, и вот здесь у меня есть предложение — приблизительная схема устройства так называемого «элеватора», что позволит, перетряхивая, сохранить зерно от влажности и плесени, не давая ему залеживаться…»

Константин потрясенно разглядывал схему… действительно только приблизительную схему устройства привычного уже элеватора. Настолько же приблизительную, как когда-то нарисованная Таис схема пулемета.

Кстати, о ней — Шкурятин с уральскими механиками-оружейниками довел устройство до ума за два года. Сложнее всего оказалось организовать механизм выброса гильз. В конце концов, все решилось: при выстреле пороховые газы направляют ствол назад, приводя в движение механизм перезаряжания… Затвор, соединённый с коленчатой парой рычагов, продолжает движение назад, одновременно извлекая из матерчатой ленты новый патрон и стреляную гильзу из ствола… Стреляные гильзы подаются в выходной канал…

Он сам, лично присутствовал на окончательных испытаниях. Вместе с пьяным от счастья и опоздавшим с этим на два года, но до потери пульса влюбленным в тот момент в Таис Шкурятиным писал доклад императору о готовности и скорострельности — те самые 600 выстрелов в минуту, которые, может, и решили потом если и не все, то многое.

Владислав мучался виной, пытался отказаться от графского титула. Эти воспоминания… такие давние, но больные! И нет более златокудрого красавца и друга Шкурятина — в шестидесятом погиб самым нелепым образом, рухнув с коня и оставив после себя сына, который был и есть до сих пор под плотной императорской опекой.

Нет более и Лазарева Михаила Петровича, ушли Карл Васильевич Нессельроде и его жена... Но им на смену пришли его люди, которых называют сейчас "константиновцами" — Саша Головин, Оболенский Дмитрий, Врангель, Толстой, Рейтерн, Мансуров, Головин Николай... Люди, которым он верит, а они в свою очередь собирают вокруг себя тех, на кого также можно положиться.

Следующее письмо заставило сцепить зубы.

«… вот Вы уверены, как и мой Сергей Фадеевич, что дальность стрельбы будто бы ограничена длиной ствола орудия. Удлиняя, мы якобы подвергнем его деформации под тяжестью собственного веса, а еще будто бы внутренняя резьба станет изнашиваться от выстрелов. Но если уже существует практика рассверливания ствола под карабин, значит можно рассверливать и цельную отливку орудийного ствола? Сделать собственно ствол, по которому движется снаряд и укрепить его цилиндрами либо кольцами на всей длине, либо на отдельных участках, где напряжение особенно огромно — создать укрепляющий кожух. Со временем можно будет изъять нарезной ствол из этой оболочки, которая, мне кажется, должна состоять из стали разной вязкости и прочности… и поменять либо освежить резьбу…»

Кажется ей — пробрало морозом кожу. Боже мой...

«… ведь провокацией, могущей привести к началу войны, может стать что угодно. Все, что может быть воспринято, как факт оскорбления русского императора — та же передача турками ключей от Вифлеемского храма Рождества Христова в руки католического духовенства…»

«… но с полной отменой крепостной повинности возможно будет ввестиобщую воинскую повинность со службой, к примеру, в сухопутных частях в три года, а на флоте в четыре либо пять — со льготами для единственных сыновей или того же духовенства. Вы представляете себе мощь такого мобилизационного ресурса?..»

Уже сделано — нет более крепостничества, и сроки службы совпадают.

«… а вот и напрасно Вы так полагаете, Николай Павлович! Хотя правы в том, что возможностей для постройки флота у японцев нет — угля, металла, тех же верфей. Но Япония метит на наши территории — острова и даже дельту Амура. Великобритания даст ей первые корабли, как и своих флотских инструкторов. И далее закупки кораблей также будут продолжаться, но уже теневым образом. Великобритания станет поставлять их японцам в убыток себе не из альтруизма, а против нас. Что с этим делать и как предотвратить в будущем усиление Японии, я не знаю…»

«… и это всегда было — война идет за проливы, что бы мы не проводили в основание идеи — дружеская помощь братскому народу Болгарии, оскорбленные чувства верующих… все это не имеет права на жизнь, когда речь идет о жизненных интересах вверенного нам государства. А в 53 году, с объявлением нам войны, конфликт станет открытым. Турецкие корабли придут в Синопскую бухту с целью доставить порох и свинец горцам имама Шамиля, а также высадить десант и захватить Сухум-Кале. Павел Нахимов уничтожит их — такие действия оправданы и логичны. Но это и станет якобы поводом для вступления Великобритании и Франции в войну на стороне Турции — "синопская резня". И так, и эдак плохо — не так ли? Так вот… еще до того, как война ими будет объявлена нам, в Синопе будут присутствовать два английских паро-фрегата. Они уйдут оттуда безнаказанными, что только увеличит самомнение бриттов. Наши паруса не успеют за ними — штиль! Но вот если в походе будут участвовать наши паро-фрегаты! Отрицательная реакция налюбые наши действия уже запланирована, повод для начала войны в любом случае изыщут. Утопив же англичан, мы останемся в своем праве — агрессия без объявления войны с их стороны должна быть наказана, не находите? Хотя Вы считаете так же...»

Больше Константин вынести не мог! Убрав бумаги в сейф, он вышел из дворца пройтись, на пороге втянув в себя влажный туманный воздух. Все это требовало полного переосмысления. Почему молчал отец?! Почему он молчал об этом?!

«… экспедиционный корпус неприятеля составит 62000 человек. Это десант, который высадится подле Феодосии — там удобный пологий берег. 89 боевых кораблей, из которых 54 паровых. У нас 14 парусных линейных кораблей, из них паровых 11. И это будет, Николай Павлович, никуда от этого не деться. Есть точные сроки, есть исходные данные, есть понимание полного нашего отставания в промышленности по причине крепостничества, воровства и дурного руководства. Что мы можем противопоставить? Ничего! Мы не готовы побеждать, но мы и не можем быть побежденными!

Задайте штабную игру, как задал ее в свое время Сергей Фадеевич, и пусть умы Вашего уровня решают — что именно следует предпринять, чтобы не случилось осады и гибели Севастополя. Случись то, что случилось, и я не уйду отсюда — стану сестрой милосердия при раненных, отправив детей в тыл. Но! Что-то не так и с Вашим Генеральным штабом, раз после битвы при Альме российские войска, получив по морде… фигурально выражаясь, так и не смогли прорваться к Севастополю на выручку. В центре Крымского полуострова стояла 300-тысячная русская армия! И стоял Севастополь — год стоял! Так и не дождавшись помощи… правда, тогда это был еще Меншиков, который и не подумал двинуться к месту высадки вражеского десанта. Сейчас — Лазарев. Возможно, уже не те люди командуют Вашими войсками, и надежда теперь есть? Я знаю, как было, но не верю, что так будет… Как так случилось, Николай Павлович, что русская армия в миллион человек общим числом не смогла отразить агрессию семидесяти тысяч? А все потому, что в России всего три ружейных завода, стрелковая подготовка на примитивном уровне — мало патронов. Офицеров не учат командованию прицельным огнем. Какая тут война на равных? Вы довели Россию до ручки, господа!..»

Константину казалось, что он уже седеет... прямо во время чтения. Страх дикий — за нее! И восторг сумасшедший — за нее! Он и дышал-то сейчас с трудом.

Все дело в том, что отец поверил ей. И он сейчас верил.

А она верила в них, в победу.

У отца оставалось всего несколько лет. Он помнил эти сумасшедшие годы, когда все военное руководство охватила буквально горячка. Штабные игры, совещания, движение во всем — аксельбанты летели с генералов, как осенние листья! А в эпицентре — женщина. Его женщина когда-то… Совершенно без страха и чувства самосохранения.

Отец понял, услышал… слава тебе, Господи — истово перекрестился император Константин.

Стоя в сквере у Зимнего, хрипло смеялся — горло пережало... подняв лицо к пасмурному Петербургскому небу и подставляя его освежающей осенней мороси. Боже мой! Боже мой...

Проливы так и не открыты, Россия все еще заперта в Черном море, но и Крымской не случилось. Только потому, что отец поверил Таис. Он ей поверил! А Нессельроде решил провести обманную дипломатическую тактику. Грамотно организованная якобы утечка информации — и Великобритания в 53-м узнаёт вдруг о новом скорострельном оружии русских. О том, что мелководное балтийское побережье на подходах к Санкт-Петербургу защищено управляемыми минами и более непригодно для высадки десанта. О новых оружейных заводах узнает, о пушечной стали и вооруженных ею русских паро-фрегатах. О минных полях, якобы!.. установленных на крымском глубоководье. Хотя куда там? Мины в Черном море годились только для земляных заграждений — о чем сразу и объявил ему Артемий Заверюгин. Нет еще способов использовать их в черноморских глубинах — лишь на мелководье.

Но грамотно довели куда надо еще и то, что готовыи ждем. И что все!.. абсолютно все удобные для высадки десанта места в Крыму оборудованы огневыми точками с теми же пулеметами (600 выстрелов в минуту) и прикрыты татарскими эскадронами, честью рода присягнувшими российской короне.

И Нахимов пошел в экспедицию к Синопу — отцу хватило выдержки никак не регламентировать его действия. Единственно — было велено ему, сыну, ввести в состав действующей эскадры паровые фрегаты с экспериментальными образцами пушек. Необстрелянных и неопробованных толком на кораблях — времени не хватило. Но капитан 3 ранга, а ныне контр-адмирал Загорянский смог — не было больше английских пароходов. Как и не было больше турецких кораблей возле Синопа.

«… на полную следует использовать то, что еще нет международного средства связи — телеграфа. Использовать, как неоспоримое преимущество…»

Использовали — исчезли пароходы, и все тут. И англичане не трусы — отнюдь. Просто они разумны и осторожны.

Татарские же отряды…

Не особо Константин в них верил, к этому призывал и Миша Дубельт — скользкие личности. И дело не в конкретных людях — здесь поколения, века… Не привыкли работать сами, не привыкли служить — служили им. Требовалось время, а еще — Михаил Дубельт как еще одно секретное оружие. С его удивительной способностью убеждать, находить аргументы, взывать к мужской чести и национальной гордости. Говорить долго и красиво, уметь так же красиво слушать и дарить нужные подарки…

Друг, в свою очередь, сделал все, чтобы добиться благонадежности или хотя бы нейтральности со стороны татар. Нашел рычаги давления на каждый из правящих родов, поманил честной выгодой, объяснил итоги, исходя из противного содействию империи.

Великобритания не решилась.

Сейчас Костя видел всю картину, понимал все последствия того, что… если бы не Таис! И не знал, как сейчас к ней относится. К той, что однажды вошла и сказала ему:

— Просто я безумно хочу вас, — и сбросила капот, оставшись в тех сумасшедших панталончиках с вышивкой и кружевами.

Сейчас хотелось кричать в низкое Петербургское небо — как?! Как я мог потерять ее? Что бы она ни была — дьявол, Бог? Зачем потерял ее, как мог?

«… Николай Павлович, это всегда было и будет — стоит только России приподняться (мы ведь победили Наполеона), и Великобритания сделает все… абсолютно все, чтобы опустить нас обратно на землю, лишив международного влияния, а с ним и торговой выгоды. Перепишут историю, сделают наших родственников нашими же врагами, черное назовут белым... Не сомневайтесь — наш первейший враг всегда был и будет — не турки и не французы, а бритты. Потому как хитры, беспринципны, умны и видят в нас угрозу, а мы слабы на самом деле при невообразимых просторах и природных богатствах, не сплочены. Но самое страшное — когда на врагов работают будто бы свои же люди, когда в своем Отечестве имеет влияние и диктует власти пятая колонна.

Простите Вы меня, Николай Павлович — дуру грешную… горько, горько осознавать, что только и можешь — говорить без гарантии быть услышанной. Но знаете что? Я вижу в своем появлении здесь руку Божию. Земля — наша планета… просто она смертельно устала. Устала от постоянных войн, от отсутствия морали, от грязи в виде огромных мусорных гор и пятен нефти в океане. Когда рак уже как простуда — повсеместно, когда нет никаких гарантий, что кормишь своих детей чистой едой. Дожди с неба — и те кислотные. Удобное, но и плохое время предстоит человечеству, когда не то что трудиться физически — думать лень, и машины считают за нас, думают за нас… но самое страшное — вполне возможно, что смогут и решать за нас.

Вы боялись эфира? Да Бог с вами! У зверей только зубы и когти, человек же вооружен умом, а это гораздо страшнее. Не будет эфира, и появится атом и атомные бомбы, которые сносят одним ударом миллионные города, а потом еще десятилетия люди умирают от последствий заражения.

Я не просто так здесь, Николай Павлович. И Вы здесь не просто так. Надо выжить, предотвратить, предупредить, спасти… и для начала Россию. Как ни крути — владычица морей сейчас Великобритания. Мировое господство принадлежит ей. А мы где-то там — далеко в хвосте. Если Господь управит, и Крымской войны, в которой России победить просто невозможно, не случится… то знайте — это только отсрочка. Мы им, как кость в горле, и всегда будем…»

— Ваше императорское величество, простите, но… вам не нужна помощь?

— Нет, братец, нет… — очнулся от мыслей Константин, взглянув в глаза кавалергарду и будто вернувшись в реальность из иного времени.

Отчего молчал отец? Как вынес все это… и только сходство Анастасии с Адини подломило его. Насколько сильно зависит сильная личность от личного? Почему так важно нам — людям… и даже обличенным самой высокой властью, все это... да те же воспоминания? О женщине, которая однажды пришла и подарила себя… а потом спасла и не просит ничего взамен. Рожает, растит сыновей, пишет песни, преподает в школе и продолжает любить яблоки.

«… все меняется, а порой уже настолько изменилось, что я не рискну больше давать Вам советы, тем более с претензией и в ультимативном тоне. Но я так надеюсь на Вас, мужчин! Николай Павлович, Константин Николаевич, а также муж и сын мой… сыновья. Надеюсь и верю в Вас.»

Осенние тучи прорвались, наконец, густым дождем — уже не тихой моросью.

Вспомнилось время, когда вот так же мок — на Финском заливе и в полном отчаянии.

Сейчас его не было. Он больше не станет прятаться от прошлого. И не за любовью — ее достаточно в его жизни, а по дружбе и с огромным уважением может когда-нибудь напишет:

— Таисия Алексеевна, возможно, не совет, но ваши соображения в связи с..?

Волосы стали совсем влажными, по щекам стекали дождевые капли. Император вздохнул и направился под крышу, домой — в Зимний. Там волновались о нем и ждали. И ожидали в сейфе еще десятки непрочитанных писем Таис.

А в ушах звучало то — из благотворительного концерта. Внушало надежду на лучшее будущее и давало силы жить, решать, преодолевать:

— И проснусь я в мире невозможном

Где-то между будущим и прошлым… — звенел в ушах девичий голос.

Костя усмехнулся, качнув головой — что ты такое, Таис? Кто же ты есть, любимая?

Два часа на часах, день ненастный не нашего века,

Смотрит девушка с пристани вслед кораблю.

И плечами поводит, озябнув от ветра.

Я люблю это время, безнадежно люблю!..